Георгий Бурцев

Махно. Том второй

© Георгий Бурцев, 2016

© Интернациональный Союз писателей, 2016

* * *

Георгий Бурцев

Бурцев Георгий Иванович. Родился в городе Холмск Сахалинской области в 1950 году. Отец русский. Мать белоруска. Её фамилию я обычно использую в журналистике, в случаях, если в газете помещено более одного моих материалов. Срочную службу закончил сержантом. Окончил строительный техникум, курсы военных журналистов, институт психологии, институт управления. Работал на стройке прорабом. На радио – репортёром и диктором. На телевидении – ведущим программы. В газете – журналистом и редактором. В школе – учителем.

Мною написано и опубликовано множество статей. Есть несколько статей и обо мне как о психологе и учителе. Написал много песен к различным театральным постановкам. Опубликовано много стихов как в России, так и за её пределами, в том числе и в Белоруссии. Снялся в нескольких телефильмах и телевизионных программах.

Предисловие

Не каждое произведение на историческую тему нуждается в предисловии. Но в данном конкретном случае я остро чувствую необходимость сделать это, потому что любая историческая фигура нуждается в беспристрастном и объективном освещении его бытия и деяний. И наш главный герой – не исключение. Особенно с учётом нынешних психологизмов, подвергающих революционное прошлое страны порой совершенно неоправданным нападкам. Во имя непредвзятости и объективности я даже вкратце приоткрою своё происхождение. Мои родители родились задолго до октябрьских событий 1917 года. Мама из рода Богдановичей. Её прадед стрелялся на дуэли со своим начальником – генералом. Дуэль для генерала оказалась последней. Все мамины старшие братья, родные, двоюродные и троюродные, были царскими офицерами. Один из них служил в штабе генерала Дутова. У отца история та же. Его старший брат, юнкер-портупей, ушёл на Запад с Деникиным. Тем не менее, я рос без всякой фанаберии. Более того, я даже согласен с определением революции по В. Гюго.

Как будущему писателю, мне, молодому человеку 70-х, несказанно повезло. Моим руководителем был ровесник моих родителей, в ранней юности служивший синеблузником в культпросветотделе Повстанческой армии. И был он сыном самого известного в ней человека после самого Главнокомандующего. Однако, не менее интересным было то, что под одной с нами крышей работал комендантом более старший по возрасту старик, служивший в годы гражданской войны у Фрунзе, при штабе Южного фронта. Правда, сами они не догадывались о прошлом друг друга, так как первый ещё в конце 30-х по известной причине принял фамилию матери, а фамилия второго была просто неизвестна первому по причине его малолетства в тот период.

«Белых бил до покраснения». Часть первая

Зиньковский писал письмо за столом, освещённым керосиновой лампой. Снаружи донёсся звук остановившегося автомобиля. Лев Николаевич прикрутил керосинку, встал, подошёл к окну и, чуть сдвинув штору, глянул на улицу. В сумерках лунной ночи от машины отделились две фигуры и направились к подъезду. Зиньковский метнулся к столу. Чиркнул спичкой. Поджёг скомканные листы и опустил их в пепельницу. От пламени писем попытался поджечь фотографию. Но она не загоралась. Тогда он поспешно отделил фото от толстой картонки и поджёг его. В пламени исчезли лица Махно, его жены и дочери.

В дверь постучали. Вытащив из кармана домашней куртки маленький наган, Лев Николаевич подошёл к двери.

– Кто там?

– Свои.

– Чего надо? – Лев Николаевич крутанул барабан пистолета.

– Гражданин Задов, – сдавленно произнёс кто-то за дверью и смолк.

– Товарищ Зиньковский, – бодро прервал того другой, – вас вызывают в управление.

Чуть помедлив, Лев Николаевич сунул пистолет в карман и отворил дверь.

– Сейчас оденусь.

Автомобиль промчался по тёмному городу и затормозил у парадного крыльца большого здания областного управления НКВД.

В сопровождении двух сотрудников, по длинной широкой и неосвещённой лестнице Зиньковский поднялся на второй этаж, свернул в тёмный коридор.

– Здесь, – услыхал он за спиной.

– Да, сюда, – сказал второй сопровождающий, и перед Зиньковским распахнулась высокая дверь кабинета.

Настольная лампа с непроницаемым абажуром освещала только стол и пол вокруг него. Из-за стола навстречу Зиньковскому выдвинулись галифе и начищенные сапоги. Лев Николаевич разглядел фигуру человека в форме.

– Здравствуйте, Лев Николаевич. Не обессудьте, что потревожил вас в неурочный час. Но я только что приехал в город, а дело неотложное, – заговорил тот.

– Здравия желаю. Я привыкший. Слушаю вас.

– Мне необходим ваш человек из штаба Южного фронта.

Зиньковский хмыкнул.

– Вы, наверное, шутите… Южный фронт… Когда это было… Почти двадцать лет прошло. Чую, плохи мои дела.

– Да будет вам сокрушаться. Дело-то пустяковое. Это ж не допрос, а так… беседа… вне протокола. Человека вы не отдаёте на заклание. Он нужен нам для выполнения особой миссии. И что вам-то… Отдаёте агента и идете домой.

– В данной ситуации мне было бы проще назвать фамилию от фонаря, наплести три короба, что он лежит где-нибудь под курганом, и уйти домой. Но из уважения к коллеге скажу правду: агента не было. Понимаете? Не было.

– Но вы же не станете отрицать, что к вам поступала информация, помогавшая Махно избежать многих неприятностей.

– Врать не буду. Кое-какие сведения попадали к нам. Но источник не был мне известен.

– Но как же это возможно? Ведь вы возглавляли контрразведку Махно?

– Что было, то было. Но человек в штабе Фрунзе оставался для меня загадкой. Похоже на то, что это был доброхот.

– И Махно это устраивало?

– Я делал вид, что это наш человек. Это поднимало мой авторитет, но я ничего не сделал, чтобы разрешить эту тайну. Просто некогда было. Сами знаете – бои… бои…

– Но кто бы это мог быть? Ну… мужчина или женщина?

– И юноша, и девушка, и бабушка, и дедушка.

– А мне известен факт, что в двадцатом году, в аккурат перед самым наступлением на Крым, из штаба фронта исчезла молодая сотрудница… Анастасия Варецкая, она же Аграновская, а с ней некто Карабань.

– Незнакомые фамилии.

– В Рябоконь?

– Ни Рябоконь, ни Карабань, ни Барабань, ни Тарабань. Дело не в фамилии. Для того, чтобы вытащить из кармана пять рублей, их надо туда как минимум однажды засунуть.

– Сильная метафора. А вот, посмотрите на эту фотографию. Может, она вам что-нибудь подскажет.

– Странное фото… Непонятно где и когда был сделан этот снимок, но… Нет, не знаю даже, что сказать.

– Ну, чего там – не знаю, не знаю… Кто-то на кого-то похож?

– Да вот эта девочка-подросток напоминает одного человека.

– Кого же?

– Жену Махно, Анастасию Васецкую.

– Ну, так это ж её дочь.

– Дочь? Забавно… Интересно, у Насти дочь… Здорово… Так… А, это стало быть сама Настя? А что, похожа, похожа; хотя изменилась очень сильно. И причёска тут… и цвет волос – тоже. И очки… Так что? Она работала в штабе Фрунзе? Невероятно. Как она могла туда попасть? А потом – за границу. Снимок-то сделан где-то там?

– В Париже.

– О-о-о! В Париже. Настя в Париже. Из Гуляй-то-Поля да на Елисейские поля. Сказка!

– Да, но она уже где-то здесь. И не просто в СССР, а у вас в городе.

– Ну, это совсем уже кино.

– А что вы о ней помните? – спросил следователь, вернувшись за стол.

– Да, что можно помнить через двадцать лет, если я даже не узнал её на фото.

– А как она стала женой Махно?

– Ну как… В семнадцатом, после Бутырки, Нестор воротился домой, в Гуляй-Поле и посватался. А тут ещё германская война была на дворе, а уже гражданской запахло. Мы тогда собрали ополчение и выступили против немцев. Они выбили нас. Мы отступили. Потом немного пошалили по буржуйским усадьбам. Потом пошли на воссоединение с Красной армией. Потом брали Екатеринослав, то бишь, Днепропетровск, потом отбили Александровск, который теперь Запорожье. Когда же через несколько месяцев мы, наконец, пробились в Гуляй-Поле, Насти там не оказалось.

– Куда же она могла деться?

– Вот с этого и начинается всё необъяснимое. Дело в том, что в наше отсутствие после австрийцев там побывали и петлюровцы, и деникинцы, и даже Пархоменко с красноармейцами. Так что, не знали на кого грешить.

– Неужели никаких следов?

– Никаких.

– Разве так бывает?

– А чего ж нет? Война… Короче, сгинула.

– А где её родственники?

– Поумирали. Мать – в гражданскую, а отец – так еще до революции…

– А дальние были?

– Не знал.

– А у самого Махно?

– У него был брат Савва. Но, когда сам Нестор ушёл за кордон, Михал Васильевич, извините, Фрунзе, Савву того пустил в расход, хотя тот был тыловым человеком. Вот так-то вот… А вроде все мы были против царя, против немцев, против генералов… А вы говорите: так не бывает. Ещё как бывает. И то ли ещё будет.

– Угу. М-м-м-да… Хорошо… Жаль, – следователь встал, энергично прошёлся по кабинету, возвратился за стол. Нажал на кнопку. Вошёл охранник. – Проводите товарища Зиньковского… в… камеру.

– А домой нельзя?

– Ну, вообще-то… тут вам будет безопаснее. Мало ли, что может случиться с вами там. А здешняя обстановка более всего способствует воспоминаниям.

Зиньковский переступил порог одиночной камеры. За его спиной со скрежетом затворилась дверь. Немного постояв, он приблизился к зарешёченному окну, за которым было слышно воркованье голубя. Затем обернулся к нарам. Шагнул к ним и опустился, растянувшись во весь рост на спине, закрыл глаза.

В просторном фойе управления фабрики Кернера играли новогодний утренник. Вокруг ёлки под руководством молодой барышни дети кружились в хороводе и пели:

Зелены твои иголки,

Ёлочка, ёлочка,

Мы танцуем вокруг ёлки

Полечку, полечку.

Раз, два, три, четыре,

Притопни ножками.

Держи круг пошире,

Хлопни ладошками.

Барышня остановила хоровод.

– Дети! А кого у нас нет на празднике?

– Деда Мороза! – влез в сценарий подвыпивший мужичок из толпы родителей.

– Снегурочки! – громко ответили малыши.

– Правильно! Так давайте позовём её хором! Сне-гу-ро-чка!

Дети дружно поддержали её. В зал въехал маленький возок, запряженный тремя мальчиками в лошадиных масках, с гривами и хвостами. В возке сидела маленькая Снегурочка с мальчуганом в красном гусарском доломане и шапке с красным верхом и белой опушкой, на которую были пришиты цифры из фольги «1898». Звеня бубенцами, тройка объехала ёлку. На следующем круге из-под ёлки выскочил Кот в сапогах, прицелился деревянным ружьецом, к которому была привязана хлопушка. С грохотом разлетелись конфетти. Гусар картинно вывалился из возка. Кот запрыгнул на его место. Набросил на Снегурочку черный бархатный мешок, крикнул:

– Н-н-н-н-о-о-о! – и угнал возок прочь.

– Дети! – напомнила о себе ведущая. – Кот маркиза Карабаса украл Снегурочку. Кто же спасёт наш праздник?

– Дед Мороз! – опять подал голос тот же мужичонка.

– Правильно, мальчик! – сказала барышня, и дети засмеялись. – Ребята, давайте все вместе позовём Дедушку Мороза. Дед Мороз, тебя мы ждём…

– С Новым годом и добром! – громко поддержали её дети.

– Иду! Иду! – появился Дед Мороз с песней под гармошку:

Я весёлый дед Мороз

И спешу к детишкам.

Им везу подарков воз

От зайчат и мишек!

Скрип, скрип… Ой-ёй-ёй,

Едут сами сани.

Ветры буйные со мной,

Вьюги и бураны!

– Здравствуйте, дети! А почему меня не встречает Снегурочка-внученька? Почему вы такие невесёлые? Что у вас стряслось?

– Кот-Васька украл Снегурку! – крикнул тот же пьяный мужичок.

Дети рассмеялись, но поправили:

– Кот маркиза Карабаса украл Снегурочку.

– Кот в сапогах украл Снегурочку? Эвон, каков разбойник! А ну-ка, вьюги и бураны, неситесь в лес и разыщите нашу Снегурочку с подарками.

Несколько девочек и мальчиков, расшитых блёстками и мишурой, образовали стайку и унеслись в распахнутую дверь. Тотчас послышался звон бубенцов. В зал въехала та же тройка со Снегурочкой, а за её спиной стоял мешок, из которого торчала голова кота в широкополой шляпе.

– Ага-а-а! Вот ты и попался, разбойник. А ну, поди, ко мне! – скомандовал Дед Мороз.

Кот вылез из мешка и подошёл к Деду Морозу.

– Ну, признавайся, – спросил Дед Мороз, – кто ты есть?

– Лёвка Задов! – опять влез пьяный мужичонка.

– А ты помалкивай, а то за родителями пойдёшь, – дети засмеялись, а Дед Мороз продолжил, – я спрашиваю по сказке, кто он? Дети, как мы его накажем?

– Пусть расскажет стишок! – хором ответили дети.

– Слыхал? Рассказывай! – приказал Дед Мороз.

Мальчишка глубоко вдохнул и выпалил:

Я кот маркиза Карабаса.

За ним хожу я – след во след.

Люблю сметану и колбасы,

Чего у нас на кухне нет.

– Ишь-ты! Настоящий кот-проныра. Ну, что простим его? – спросил Дед Мороз у детей.

– Простим! – ответили дети.

– Ну, конечно, простим. А скажи-ка мне, котик-воркотик, кем ты хочешь стать, когда вырастешь и станешь взрослым человеком? – обратился к нему Дед Мороз.

– Кучером, – ответил мальчуган.

– М-м-м. Кучером. Чужих невест увозить?

– Н-н-е-е-ет, – Лева понурил голову.

– Ну и ладно! Верю, верю всякому зверю, – Дед Мороз развязал мешок, запустил в него руку, порылся и извлёк из него варежки. – Вот тебе рукавички кучерские. Держи. А ты, Снегурочка-внученька, чем порадуешь деда?

Снегурочка запела:

Доченька, душенька, – мама поёт, —

Скоро в окно постучит Новый год.

Добрый и смелый, простой мальчуган

Будет в гусарский одет доломан.

Юноша станет и храбр, и велик.

Будет известен везде его лик.

А по прошествии множества зим

Он – генерал – будет мужем твоим.

– Ой, как хорошо поёт Снегурочка. А как тебя зовут, внученька?

– Настенька Васецкая.

– А, скажи-ка мне, Настёна, кем ты станешь?

– А-а-а-а! – Девочка махнула ладошкой, – ж-ж-жженой несчастной.

Взрослые рассмеялись. А Дед Мороз сказал:

– Ну, нет уж, нет уж. Ты, пожалуйста, будь счастливой, умненькой и здоровенькой. Хорошо?

– Хорошо.

– Обещаешь?

– Да.

– А что ты более всего любишь?

– Кошечек.

– Вот как… Ну, что ж, вот на-ка тебе… держи кошечку! – и Дед Мороз протянул ей мягкую игрушку. – С Новым годом тебя!

– Спасибо.

– На здоровье. А теперь пусть ко мне подойдёт гусар. Как тебя зовут?

– По-настоящему?

– Конечно, по-настоящему.

– Нестор Иванович Махно.

– Угу… А, петь умеет Нестор Иванович?

– Я стишок знаю. Здравствуй, Дедушка Мороз…

– Про меня? Хорошо! Давай, только погромче и с выражением.

– Шустрый, как мальчишка.

– Громче!

– Ты подарки нам принёс?

– Ещё громче!

– Пень и кочерыжка!!!

Все рассмеялись.

– М-м-м-да-а… Ловок. Очень смешно. Ладно, посмотрим, над кем сейчас народ смеяться будет. А ну-ка, ответь, кем ты будешь, когда вырастешь?

– Поваром.

– Что? Поваром? Ой! Держите меня! Повар должен быть во-о-о-о! И в-в-о-о-о! – Дед Мороз показал надутые щёки и выпятил живот. – А ты маленький, как прюнзик, и худой, как чепыжка.

– Прюнзик, – засмеялись дети. – Чепыжка.

– Ну ладно, ладно, – утешил его Дед Мороз. – Не унывай. Давай поступим так. Вот сейчас я вытащу что-то из мешка, то и будет предметом твоих занятий. Согласен?

– Да.

Дед Мороз запустил руку в мешок и вытащил сабельку.

– О! Сабелька! Значит, будешь атаманом. Пляши, атаман Махно, а я подыграю.

1909 год. В зале Александровского уездного суда под охраной жандармов на скамье подсудимых сидела группа молодых людей. В помещении было полно народу. Одни смотрели на парней злобно и злорадно, другие же с тревожным ожиданием решения суда. Наконец, в судейской стороне зала отворилась служебная дверь, вошёл юный секретарь суда и звонко объявил:

– Встать! Суд идёт!

В зал вошли трое заседателей. Они расположились, стоя за столом под портретом Николая II. Председательствующий открыл папку:

– Оглашается приговор! – произнёс он и, переведя дух, продолжил, – именем его Императорского Величества! За преступные антигосударственные планы, разбойное, бандитское нападение на полицейский участок, незаконное владение оружием и убийство урядника банда анархистов приговаривается к смертной казни через повешение!

В зале воцарилось оживление.

– Боже, царя храни! Слава Богу! Бог шельму метит! – восклицали одни, неистово крестились и аплодировали.

– Это неправедный суд! Урядник – сволочь и подох через месяц! Тираны! Сатрапы! Вам отольются чужие слёзы! – старались перекричать другие.

Матери рыдали и падали в обморок. Среди общего шума одна девчонка лет пятнадцати стояла, словно вкопанная, молча, устремив свой взор в сторону осуждённых.

– Бандиту место на виселице! – продолжали восклицать обыватели. – Урядник тоже человек! У него служба! Он – отец семейства!

– Собаке собачья смерть! Погодите, придёт правда на нашу землю! – в унисон им отвечали сторонники осуждённых.

Под общий шум в зал вошёл дополнительный наряд жандармов, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. За плотным окружением приговорённым надели кандалы и под усиленным конвоем вывели прочь.

Во внутреннем дворе их втолкнули в тюремную карету и под охраной казаков повезли на вокзал.

На привокзальном перроне уже стоял готовый к отправке поезд. Карета в окружении всадников развернулась, сдала назад. Дверь тюремного вагона отворилась. В ней показался жандармский чин. Он скомандовал:

– В шпалеры!

Конвоиры спешились и двумя шпалерами образовали коридор от вагона до кареты. Затем послышалась команда: «Отворяй!». После чего дверь кареты распахнулась, и из её чрева, гремя кандалами, стали выпрыгивать на белый снег осуждённые.

– Бегом к вагону, кандальники! – крикнул им старший конвоир.

– Нестор Иванович! – послышался девичий крик.

Нестор, бежавший вместе со всеми, резко остановился, придерживая кандалы.

– Не задёрживай! – окрикнул его конвоир и легко двинул прикладом.

– Давай, быстрей! Вперёд! У нас не забунтуешь! – поддержал другой, и конвоиры дружно засмеялись.

Через минуту вереница заключенных скрылась в вагоне. Паровоз дал длинный гудок, и состав, дёрнувшись, с трудом оторвавшись от перрона, медленно стал набирать ход и вскоре исчез из виду, оставив на перроне одиноко стоявшую, закутанную в шаль девочку-подростка.

Москва. Бутырская тюрьма. Все смертники прикованы к стене. Посреди камеры на полу стоит керосиновая лампа – «летучая мышь». Узники поют:

Солнце всходит и заходит,

А тюрьме моей темно,

Днём и ночью часовые

Стерегут моё окно.

Отворилась дверь. Вошёл пристав и следом за ним начальник тюрьмы с двумя надзирателями.

– Прекратить пение! Встать!

Заключённые умолкли, но не встали. Двое охранников подошли к Нестору Махно, подняли его на ноги и остались держать его.

Пристав открыл папку и зачитал указ:

– Именем его Императорского Величества! В связи с недостижением двадцати одного года в момент совершения преступления, Нестору Ивановичу Махно, приговорённому к повешению, смертную казнь заменить пожизненной каторгой!

Надзиратели тотчас отстегнули цепь Нестора от стены, приговаривая:

– Ну вот… Видишь, как оно обернулось? Царь-батюшка тебя милует, а ты бунтуешь. Пойдём-ка в другую камеру. Так положено. Порядок такой.

Махно вывели. Провели по коридору и завели в другую камеру, где оставили неприкованным. Когда надзиратели вышли, он увидел сидящего напротив себя интеллигентного, в окулярах, заключённого с книгой в руке. Тот встал. Сделал шаг вперёд.

– Ну, что будем знакомы? Аршинов, – представился он и протянул руку, – Владимир.

– Нестор Махно, – ответил новичок.

Март 1917-го.

Со скрежетом отворилась дверь. Вошёл человек в полувоенном френче. Следом за ним переступили порог узилища начальник тюрьмы и двое надзирателей.

– Господа анархисты! Рад сообщить вам, что в России произошла революция, царь отрёкся от престола. Я комиссар по делам тюрем и уполномочен донести до вас решение правительства о предоставлении амнистии всем заключённым. Вы свободны! Примите мои искренние поздравления!

На перроне Киевского вокзала встретились для прощания Махно и Аршинов. Махно был одет во всё солдатское, только без погон и кокарды на фуражке. Владимир Аршинов – в шинели и фуражке инженера-путейца.

– Ну и как тебе работа Учредительного Собрания? Может, расскажешь? – спросил Аршинов.

– Надо разгонять. Пустая говорильня, высокопарный трёп и болтовня. Ничего по делу. Всё как у Крылова – лебедь рвётся в облака, рак пятится назад, а щука тянет в воду. Армия Самсонова погибла. Фронт на Питер открыт. Экономика в упадке, а большинство в Учредиловке за войну до победного конца. Какая война? Зачем она? Во имя чего? И Германия, и Россия, обе державы, по сути, ведут войну на самоуничтожение. В выигрыше будет только Англия. Ну, ещё Франция с Америкой. Надо срочно замиряться с Германией.

– Ленина видел?

– Да, виделся.

– Какой он?

– Разговаривал с ним. Я ему прямо сказал: надо разгонять, иначе России крышка и хана.

– Ты пока ездил в Питер, здесь в Москве проходило заседание Госсовета, и я тут тоже кое-что узнал. Оказывается, когда в тринадцатом у нас в России случился скачок в агросекторе, и наши товары хлынули на западные рынки, это сильно всполошило Европу. Уже тогда в тринадцатом первые лица Англии и Франции решили во что бы то ни стало осадить Россию. Составили план. Предложили царю Николаю кредиты на выгодных условиях якобы на развитие промышленности, на закупку механизмов и станков. Царь на радостях взял восемнадцать миллиардов. И тут же его спровоцировали на войну с кузеном Вилли. Пока мы с тобой парились на бутырских нарах, первый год войны обошёлся в пять миллиардов. Второй – уже в одиннадцать. А третий уже стоил ровнёхонько восемнадцать миллиардов. То есть за три года Николай ухайдокал почти два внешних долга.

– Хорошенькое дело. Если бы министр финансов проиграл бы хотя бы половину этих денег в карты, его бы повесили.

– А Николашке англичане сказали: молодец, правильно действуешь. Да ещё присвоили ему звание фельдмаршала за то, что уложил в землю миллионы своих солдат и офицеров. Мало того. В прошлом году под ружьё поставили уже квалифицированных рабочих и ремесленников. И по заводам, по фабрикам и по мастерским прошёл упадок. Множество средних и мелких производителей разорились.

– В Питере множество нищих, фронтовых калек и попрошаек.

– В Москве не лучше куда ни глянь.

– Ну вот и в колокол ударили. Пора садиться в поезд, а то меня дома заждались.

– Ладно. Всё. Давай, езжай. Жди. Пока не приеду, не сватайся. Я скоро буду, – сказал Владимир, обнимая Нестора.

С тяжёлым протяжным гудком поезд отошёл от перрона.

– Прощай. Смотри, не задерживайся! – крикнул Махно, ступив на подножку. – Поспешай. А то свадьбу без тебя сыграем!

– Ты это брось! Без меня никаких свадеб! Я у тебя шафером буду! – Аршинов махнул фуражкой.

Попутчиком Нестора Махно оказался веселый матрос с гармошкой. Он лихо растягивал меха, ловко перебирал белыми кнопочками, и задиристо напевал:

Ой, не подамся, братцы, в олигархи я,

Мне батя не оставил ни хрена,

Анархия, анархия, анархия

Спасёт Россию только лишь одна.

– Так ты анархист? – спросил его Нестор.

– Был.

– Почему был?

– Да потому, братишка, что у меня мандат от самого товарища Ленина к орловской организации большевиков. А ты кто будешь-то, куда путь держишь?

– Анархист. Бутырский сиделец. Возвращаюсь домой, в Гуляй-Поле.

– А давай к нам.

– Куда это к вам?

– В Орёл.

– Не могу. Невеста ждёт.

– Иди ты? Правда, что ли?

– А то.

– А портрет имеется?

– А як же ж.

– А ну покажь.

Махно достал из вещмешка фотографию, протянул её матросу.

Тот поглядел и вернул.

– Серьёзная мамзеля. Не в моём вкусе, но спорить не буду – интересная. Однако это обстоятельство не мешает нам сделать совместную кратковременную остановку в Орле. Пойдём, не пожалеешь. Я ведь орловский, у меня там столько девочек знакомых – закачаешься.

– Не могу.

– Да будет тебе. Ну, идём просто так, моим гостем будешь. С родителями моими познакомлю. Молочка попьёшь. А то ведь ты вона бледный какой. Всё решено. Выходим. Пошли – пойдём. Давай-давай. Вперёд.

Они вышли на вокзале в Орле.

– А здесь революции, вроде, как и не было. Ты гля, и патруль у них офицерский. Давай-ка, мы и тебе погоны прапорские приладим.

– Зачем? Мне не надо, – попытался сопротивляться Махно.

– Ну не мне же на матросский бушлат. Сам подумай. Не боись. Выручай, браток, вроде как я у тебя под командой. А то ведь меня щас заметут как дезертира.

– Ну, тогда давай. А где это ты разжился этим товаром? Грохнул кого, чи шо, чи як? – спросил Махно.

– Не угадал. Матрос ребёнка не обидит. А достались они мне в тяжелом неравном бою.

– Да ты что? – С сочувствием спросил Махно.

– Да, братишка. Именно. В картишки выиграл у одного казацкого хорунжего. Он мне и гармошку просвистел. О! А тебе идёт. Как и родился в них. Попели. Если что, будут вязать, разбегаемся и рвём когти. Встречаемся у бани в кочегарке. Скажешь от Петра Копылова. Подскажут.

Не успели они пересечь привокзальную площадь, как их остановил патруль.

– Господа служивые, ваши аттестаты.

Не дожидаясь задержания, первым дал дёру матросик. Махно ничего не оставалось, как пуститься тоже наутёк. Через минуту понял, что очутился на перроне. Когда обернулся, увидел позади себя того же офицера. Тот что-то крикнул, но крик его заглушил паровозный гудок. Не теряя ни секунды, Нестор рванулся к поезду. Тот дёрнулся и медленно тронулся. Махно запрыгнул на подножку вагона. И обернувшись, вновь увидел офицера, бегущего следом, едва не касаясь рукой в белой перчатке вагонного поручня. Махно быстро вошёл в вагон и свернул в первое же открытое купе. Мгновенно закрыл за собой дверь и увидел перед собой пышнотелую даму.

– О, господин офицер. Я рада такому попутчику. Прошу вас к столу. Я уже заказала шесть стаканов чая.

– У вас большая семья?

– Нет, я пью одна. Первый стакан с бутербродом, второй – с ватрушкой, третий – с бубликом, четвёртый – с блинчиком. Потом – со сливками, а после уже – с печеньем и конфитюром. Надеюсь, вы любите чай с конфитюром?

– О, да, мадам, последние годы этот конфитюр просто преследует меня. В какую камеру не войду, а там уже конфитюр. На стенках.

– В какую камеру?

– Ну-у… оружейную, изометрическую… не тюремную же. Надеюсь, вы слышали про камеральные расчёты? Или как? Или чего? Или к примеру, потому как, а шо ж?

– А-а-ха-ха-ха… Ну да, конечно же, господин капитан.

– Прапорщик.

– А кто главнее?

– Главней полковник.

– Так вы полковник?

– Около того. Разрешите представиться: Махно Нестор Иванович. Однако не будем о чинах. Вообще, сейчас об этом небезопасно. Революция знаете ли. Лучше быть инкогнито. Вы согласны?

– Конечно. Я ведь тоже не из простых… Вы, наверное, поняли.

– Как хорошо мы поняли друг друга. А у меня особое задание. Сами понимаете – конфиденциальное положение. С вашего позволения, я сниму, – сказал он, и, отстегнув погоны, сунул их в карман галифе. – Так, где там ваш э-э-э… чай с… этим как его там?

В дверь постучали. Махно замер.

– Войдите! – певучим грудным голосом сказала хозяйка купе.

Распахнулась дверь, и на пороге показался проводник с подносом.

– Мадам, ваш заказ. Приятного чаепития.

– Через пять минут повторите, – вслед ему сказала она.

– Будет исполнено.

В Екатеринославе, выходя из вагона, в тамбуре асессорша поцеловала Нестора Ивановича в щёку и шепнула:

– А вы озорник. А вон и мой муж, коллежский асессор. Он еще в прошлом году должен был получить надворного советника. Но задержали производство. Хотите, я представлю вас?

– Я думаю, не надо.

– Ну, тогда прощайте.

Не выходя из тамбура, Махно легко и сдержанно махнул ей ладошкой.

На станции Зализничная Махно вышел из поезда. Неподалёку от маленького вокзального здания увидел двойкой запряжённый просторный шарабан и стоявшую возле него группу мужчин. Он остановился и всмотрелся. Те тоже расступились и откровенно оглядывали его.

– Он, – произнёс один из них.

– Точно он, – поддержал его другой.

– Почти не изменился, – продолжил третий.

– Мужчина! Мы ждём человека, смахивающего на известного нам Нестора, сына Ивана, из рода Махно. Если бы вы были одним из этих трёх, то мы могли бы вас подбросить до Гуляй-Поля, – сказал один из них, направляясь к нему, и Нестор узнал Зиньковского.

– Лёвка, ты? Лёвка! Витька! Петька! Савка! Брательники! – крикнул Нестор Иванович, узнав своих приятелей детства и юности.

Они бросились к нему навстречу и принялись тискать его. Подняли и усадили в экипаж.

– Н-н-н-но-о-о! – крикнул Лепетченко и стегнул коней.

– Ну, вы молодцы. С таким шиком разъезжаете. Стоп. А где мой рюкзачок? Где мой вещмешок? Сто-о-ой! Черти!

– Где его мешок!

– Нету никакого мешка. Да чёрт с ними с бутырскими пожитками.

– Нет! Давай назад! Там Настин портрет и письма её. Она же мне восемь лет писала.

– Петро! Возвращаемся на вокзал, саквояж забыли с полосатой пижамой и эпистолярным наследием в виде тюремных элегий!

На полном скаку экипаж влетел опять на пыльную привокзальную площадь. Тюремный вещмешок маленькой кочкой возвышался над ней. Пётр Лепетченко трижды объехал его. Наконец, Лёва Зиньковский изловчился и, не вылезая из экипажа, ухватил мешок, подбросил его и, вновь поймав, спросил:

– Бомбы московской там нет?

– Да, кроме Настиных писем и ее портрета – больше ничего.

– А чего ж тяжел мешочек?

– Сам не знаю, – ответил Махно и, развязав мешок, извлёк из него тяжёлую металлическую коробку.

– Что это? Новая разработка бомбы в виде Бутырского гостинца? – спросил Зиньковский.

– Сам не знаю. Давай откроем. Нож есть?

Лёва подал нож. Нестор поколдовал с ним и открыл банку. Поковырял содержимое ножом, попробовал на язык.

– Товарищи революционеры и анархисты, насколько я разбираюсь в диалектическом и историческом материализме, эта объективность, данная нам в ощущение, есть буржуйское изобретение в виде кондитерского продукта под названием конфитюр.

– Это тебя после Бутырки на сладенькое раскочевряжило?

– Да нет, это попутчица подсунула. На память.

– Хорошая попутчица. И ты, видно, память хорошую оставил. Кто она?

– Екатеринославская асессорша.

– Молодая?

– В аккурат, твоих лет.

– Адреса не оставила?

– Ещё чего. Я что ехал сюда, чтобы шашни канифолить? Нет, товарищи, не к лицу нам разводить флиртографии и прочие шмыловзации. Э-э-э, стоп! Товарищи, я хоть и давно не был дома, но вижу, что мы едем не туда. Мой дом, по-моему, в той стороне. И Настя моя вон там живёт.

– Охолонь, Нестор Иванович, переведи дух.

– Да вы чего. Какой дух? Надо сейчас же митинг скликать, ополчение собирать, оружие раздавать. Немцы в сорока верстах.

– Нестор Иванович, к чёрту политику! Какие митинги? Какое ополчение? Какие немцы? И не немцы то, а мадьяры и австрияки. Нестор, братишка. Старик! Едем в трактир! Горилка уже неделю томится.

С полного аллюра кони стали у трактира. Когда компания с шумом ввалилась в трактир, из полутёмного угла его навстречу им вышла мать Нестора Ивановича и совсем взрослая Анастасия Васецкая.

В Гуляй-Поле, на площади перед зданием управы шёл митинг. Авторитетный и хриплый Чубенко объявил:

– Граждане! Сегодня мы с вами должны избрать Председателя Совета. Слово имеет анархистка Ольга Таратута!

На трибуну вбежала уже не очень молодая блондинка, та самая барышня, которая некогда вела утренник.

– Дорогие подруги, матери и сёстры. Настал час в междуречье Днепра и Дона, у побережья Азовского моря возродить Великую Амазонию. Пробил час взять в руки власть. Только мы – женщины, дающие жизнь новым поколениям, способны, должны и обязаны взять на себя смелость разрушить общество, созданное мужчинами, творящими насилие, разврат и пьянство. Это они придумали брак и семью, чтобы сделать женщину собственностью. Но женщины всегда были и остаются умнее мужчин, уже потому, что они хоть и слабее, и нежнее их, но выносливее и живучее. И уже потому, что нас больше, мы и должны править миром. Мужчинам всегда и во всём проще, поэтому им ума не надо, потому они берут всё в жизни по праву силы. А сегодня мы должны сделать выбор умом. Предлагаю избрать Марию Никифорову!

– Кончай бодягу, Чубенко!

– Гони её!

– Тихо! Тихо, граждане! Слово предоставляется анархистке Марии Никифоровой! – прохрипел Чубенко, и рядом с ним появилась красивая брюнетка.

– Мы женщины, угнетённые и униженные мужчинами, требуем. Сегодня уже поздно говорить о равноправии. По праву гетерного большинства мы не только требуем гетерного участия во всех собраниях, но и гетерного принципа правления. Только мы женщины способны перекроить общество в пользу лучшей и большей её гетерной половины. Только мы женщины способны покончить с нищетой, бесправием и безотцовщиной. Мы женщины более красивые в сравнении с мужчинами, значит, мир должен быть у наших ног. Только мы, женщины, способны стать точкой опоры и рычагом, перевернувшим мир, чтобы положить его к нашим ногам. Виват, товарищи!

Раздался свист.

– Кого ты привёл, Петро?

– Где ты их нашёл?

– Гони их, Чубенко!

Раздался выстрел. И на трибуне все увидели Нестора Махно с наганом в руке.

– Товарищи! То, что вы сейчас услыхали из уст этих очень уважаемых и необыкновенно красивых дам, ничего общего с анархизмом и с революцией не имеет. Суфражистки и феминистки – это женщины, не состоявшиеся по разным причинам ни дома, ни в обществе, поэтому и встали на путь политической борьбы. Но, если революционеры и политики пытаются сделать что-то для общества в целом, то феминистки увлечены только эмансипацией и матриархатом, забывая о том, что это пройденный и худший опыт человечества. В недавней российской истории мы уже имели ярчайшие примеры эмансипации. Достаточно вспомнить череду русских цариц. И особенно Екатерину-вторую. Убила мужа. Перечеркнула все понятия о браке и семье. Сыном не занималась. Развела свору фаворитов. Сегодня в России великое множество приютов. Ровно столько же в России и лечебниц постыдных болезней. Это ли не плоды эмансипации и феминизма? В отличие от этих дам я не считаю их дурнее себя. И не нам судить кому на свете лучше, мужчине или женщине. Природа распорядилась так, как ей видней. И, несмотря на то, что большинство научных, исторических и технических подвигов совершили мужчины, я не считаю женщин неспособными к этому. Дело в том, что история, как и природа, не лелеет мужчин или женщин. Скорее она не щадит мужчин, поэтому их и меньше. А история выдвигает личности. И сегодня у нас с вами беда одна на всех мужчин и женщин. В пяти верстах отсюда австрийцы. Поэтому я обращаюсь ко всем, кто может держать оружие. Давайте отложим выборы и составим ополчение. Все на борьбу с оккупантами! – сказал Махно и, ударив рукояткой пистолета по барьеру трибуны, спустился с неё вниз.

– Нестора Иваныча!

– Махно в батьки!

– Тихо! Тихо, граждане! – захрипел над толпой Чубенко. – Кто за то, чтобы головой, председателем и батькой избрать Нестора Ивановича Махно, прошу поднять руки!

Над толпой поднялся частокол рук.

– Единогласно! – объявил вердикт Пётр Чубенко, одетый, как и все бывшие фронтовики в военную форму без погон.

В этот момент послышался далёкий залп, над головами собравшихся просвистел снаряд, и на соседней улице раздался взрыв. Запылала хата. Тотчас послышался крик. Все увидели приближающуюся тачанку.

– Это кто там? Бурбыга? – спросил Ермократьев у Чубенко.

– Нет. Это Чередняк, – сказал стоящий рядом Лепетченко.

– Чередняк на том краю, – поправил его Каретников, – а это скорее Белаш.

– Да, это Белаш скачет, – подтвердил Петр Лепетченко.

К Махно на тачанке подъехал Виктор Белаш.

– Батько, надо уходить. Мы уже окружены. В село входят немцы. Уходим через поле в лес. Садись рядом!

– Быстро в тачанку! – скомандовал Махно обеим анархисткам. Запрыгнул на подводу, и стоя в ней, объявил. – Всем, у кого есть оружие, встречаемся в лесу!

– Н-н-н-н-о-о-о-о! – крикнул Белаш и стегнул пару коней.

Над маленьким хутором в ночном небе висел узкий месяц. Послышался конский топот. Возле хутора спешилась группа всадников. Злобно залаяли собаки. В доме заметно пригасили огонь. На крыльцо вышел хозяин.

– Тихо. Скаженные. Кто там?

– Свои.

– Цэ ты, батько?

– Эгэ ж.

– А кто с тобой?

– Да всё наши, оба Каретника, Лютый, Семенюта и Щусь, сегодня вот нашего товарища с московского поезда встретили. Все в сборе?

– Вроде, все. Заходите.

Вошли. Засветили ярче огонь. Расселись. На большом длинном столе появилась картошка, мясо, рыба, самогонка, огурцы, лук и хлеб.

– Давайте вечерять, – предложил хозяин.

– Так уже ж ничь.

– Перекусыты николы не поздно. Тем паче шо один из вас прямо с поезда, та ще из Москвы. Семен Буряк, – хозяин протянул руку.

– Аршинов. Владимир, – назвался вновь прибывший.

– Белаш. Виктор, – представился присутствующий.

– Лепетченко. Пётр.

– Сергей Ермократьев.

– Волин. Евгений Андреевич.

– Рассказывали про вас.

– Чередняк. Михаил.

– Бурбыга. Степан.

– Энгард. Георгий.

– Юголюбов Леонид.

– Очень приятно.

– Чубенко. Пётр.

– Рад видеть.

– Мария Никифорова.

– Наслышан.

– Ольга Таратута.

– Андрей Озеров.

– Васыль Кириенко.

– Михаил Васильев.

– Степан Михалёв-Павленко.

– Алексей Марченко.

Расселись. Разламывая хлеб, первым заговорил Зиньковский-Задов.

– Значит, докладываю, батько. Ситуация следующая. В селе Тёплый Стан расположилась петлюровская варта. На хуторе Миргородского штаб австрийской части. В Черниговке располагается петлюровская варта под командованием свояка помещика Миргородского штабс-капитана Мазухина. Он завтра должен быть на именинах самого Миргородского.

– Что думаешь, брат Белаш? – Махно повернулся к своему штабисту.

– Есть пропозиция…

К селу Тёплый Стан подъехал обоз из нескольких подвод со свадебной компанией и с попом.

– Стой, кто идёт?! – остановил их дозорный.

– Служивый, милок, поздравь молодых, выпей чарку горилки и съешь сала шматок.

Дозорный закинул за спину винтовку и опрокинул в рот чарку. Тут его и скрутили. Раздев до исподнего, с кляпом во рту бросили у дороги. А компания под заливистые трели гармошки и с песней въехала в село.

Ехали казаки от Дона до дому,

Увидали Галю, повезли с собою.

Ой, ты Галя, Галя молодая,

Тебе лучше будет, чем у родной мамы!

Ой, ты Галя, Галя молодая,

Едем, Галя, с нами,

С нами – казаками!

Подъехали к зданию управы, где расположился штаб варты. Окружили, напоили и разоружили часового.

Так же под гармошку вошли в штаб.

– Господа офицеры, поздравьте наших молодых! Благословите их! Приглашаемо вас на висилля! – паясничал переодетый в женское платье Махно. Он налил чарку самогонки из большой бутылки и поднёс её старшему петлюровскому офицеру.

– Ваше превосходительство, вы нас простите, мы люди простые, тёмные и не такие благородные как вы. Поздравьте нас и благословите!

Офицер выпил и закусил огурчиком.

– Ну что, батюшка, ещё хошь? – спросил Махно.

– Угу. Давай!

– Ну, держи! – Нестор выхватил револьвер и выстрелил в упор.

Поднялась стрельба. Через минуту были перебиты все офицеры. Переодевшись в петлюровскую форму и довооружившись, отряд Махно направился в Черниговку.

Преодолев кордоны, вошли в деревню. Появление прибывшего подразделения не смутил штабс-капитана Мазухина.

– Откуда, куда и зачем? – спросил он у Махно.

– Да только что были проездом у помещика Миргородского. Так он просил напомнить вам, чтобы вы прибыли к нему без опоздания. Кстати, к нему уже приехали генерал и три полковника.

– Знаю, знаю. Спасибо. У меня к вам просьба. Тут, говорят, поблизости шерамыжничает банда Махно. Побудьте за меня здесь. В долгу не останусь.

– Так я же и есть Махно.

– Как?

– Каком вниз! Пред тобою анархист!

Офицеров вывели на площадь, раздели и расстреляли. К солдатам Махно обратился с речью:

– Солдаты! Вы свободны! Можете идти куда хотите. Хоть на все четыре стороны. А кто пожелает, идите к нам. Будете приняты на все двадцать четыре удовольствия.

Смеркалось, когда, избежав перестрелки, успешно пройдя посты и дозоры, махновцы въехали в усадьбу, где бал был в самом разгаре. Из распахнутых окон лилась музыка. Крутили граммофон. Были слышны громкие голоса подвыпивших людей.

Окружённый своим штабом Нестор Иванович вошёл в зал и представился вышедшему навстречу хозяину:

– Командир варты полевого управления прокуратуры войск Украинской Директории штабс-капитан Григорий Цепура.

– Вы намерены нас экзаменовать на знание Украинского Судебника, штабс-капитан? – спросил присутствующий пожилой генерал.

– Увы, нет, Ваше превосходительство. На нас возложены задачи ревизии там, где в свою пользу трактуют понятия проскрипций и контрибуций. Но мы знаем, что сегодня день рождения хозяина этого дома, намерены поздравить его, и вместе с вами и с его позволения произвести серию дегустаций и апробаций.

– Ну, тогда вы лучший и желанный гость. Знакомьтесь. Мой тесть, генерал Гонта Сергей Валентинович. Полковник Турчин Вадим Никодимович. Оберет Отто Штёкенвурст. Мой кузен из Екатеринослава, асессор Павел Цегла. Его жена Аделаида.

– Здравствуйте, я вас узнала. Господа, месяц назад мы вместе с господином капитаном ехали в одном поезде. Он ехал конфиденциально с инспекцией в нашу губернию. Вы помните меня, господин капитан? Мы с вами пили чай с конфитюром. Давайте, я вас представлю остальным нашим гостям. Это моя кузина Эльвира Сергеевна, дочь генерала и жена именинника. Присаживайтесь тут. Так… Микола, Гриц, Василь, приборы на стол для господ офицеров.

Когда, наконец, застолье приобрело продолжение после непродолжительного перерыва, генерал Гонта, легко постучав серебряным ножом по хрустальному бокалу, взял рюмку и встал.

– Господа. Сегодня мы переживаем сложное время, время смуты и смятенья, и сейчас, как никогда очень дорого рыцарское единение. Две недели назад в нашем уезде объявилась банда какого-то Жахно, Бахно или Вахно, беглого каторжанина и убийцы с рваными ноздрями. Так за победу над тёмными силами, господа!

Все выпили. Чинно закусили. Поднялся Махно.

– Господа! Следуя исключительно заданному курсу и действуя только в свете возложенных на меня задач, я отнюдь не склонен поэтизировать образ упомянутого Жахно, Бахно или Вахно, так как я – председатель Гуляй-Польской Управы Нестор Иванович Махно, а вы все сами бандиты, сволочи и хари буржуйские! – с этими словами он выхватил гранату и бросил её прямо в сторону генерала и помещика Миргородского. Оба отшатнулись. Пролетев между генералом и хозяином, граната взорвалась за их спинами.

Оставшихся в живых, вывели во двор. Усадьбу обыскали. На подводы погрузили продукты и оружие.

– Что будем делать с пленными? – спросил Зиньковский.

– Асессоршу отпусти. Остальных к стенке. А на усадьбу красного петуха из-под ветра.

– Немца не нашли. Убёг, сволочь.

– Да чёрт с ним. Если он притаился где-нибудь на чердаке, то он перехитрил самого себя. Поджигай.

Когда пламя охватило все строения, Белаш спросил у Махно.

– Ну, что уходим на Гуляй-Поле?

– Да, – ответил Махно и тронул коня.

– Добре горит, – сказал Ермократьев.

– Фаино пылает буржуйское майно, – поддержал его Щусь.

Уже по пути в Гуляй-Поле Махно спросил Зиньковского:

– Какие-то сведения есть из Гуляй-Поля?

– Около полудня в трёх верстах от Гуляй-Поля нас будет ждать верный человек.

– Предлагаешь сделать привал?

– Войны без сна и подкрепления не бывает, – ответил помощник.

Отряд свернул с просёлочной дороги и остановился на опушке леса. Все попадали в траву.

Махно очнулся, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом.

– Ну и что, Лёва, долго мы ещё будем здесь прохлаждаться? Где твой человек?

– Да вон идёт, – ответил Зиньковский, опуская бинокль.

– И кто же это? – Нестор поднял свой бинокль и навёл резкость, тотчас сурово спросил. – Так это ж Настя Васецкая. Ты что уже её шпионом сделал?

– Почему шпионом? Она твоя подруга или невеста. Впрочем, я ещё точно не знаю, как её называть.

– А я вот прикажу тебя расстрелять, тогда будешь знать.

– Ладно, больше не буду.

– Нет уж, не отвертишься теперь. Завтра идём свататься.

– Слухаю.

Босая, в косынке, с корзинкой в руке подошла Настя Васецкая. Махновцы окружили её.

– Немцы ушли вчера на Мариуполь, а утром пришли петлюровцы, – доложила Настя.

– Что думаешь, Виктор? – обратился Махно к Белашу.

– Надо чемодан и мину, – ответил главный военный советник.

– Зачем?

– Взрывать ихний штаб.

– Если мы каждый раз будем что-нибудь взрывать у себя в Гуляй-Поле, там ни одного приличного здания не останется, где можно будет свадьбу сыграть.

– Какую свадьбу? Это мы Черниговку брали со свадьбой, – возразил Белаш.

– Я говорю о настоящей свадьбе, – ответил Махно.

– А кто будет жениться? – непонимающе переспросил тот.

– Я! – ответил Махно.

– А кто невеста?

– Да вот же. – Махно показал на Настю. – Ты согласна? Отвечай быстро, а то постепенно отопрёшься.

– Не командуйте, Нестор Иванович. Вот возьмёте Гуляй-Поле, тогда и засылайте сватов.

– Ура-а-а-а! – прокричали махновцы так, что над лесом взлетели вороны.

При входе в Гуляй-Поле отряд был остановлен петлюровским дозором.

– Хто такие? И дэ ваш атаман?

– Атамана нэмаэ. У нас гетьман. Ось пакэт командыру варты и чамойдан з грошами из казначейства Директории Украины, – ответил Махно дозору.

Их проводили до управы, где расположился штаб варты. Самого Махно с чемоданом в руке пропустили в здание.

– Распишитесь вот здесь в получении, – сказал Махно, протягивая командиру варты вместе с чемоданом лист бумаги.

– Я с начала проверю, – возразил тот.

– А мне сказали, что вы должны будете уплатить мне пять процентов от всей суммы за доставку.

– Не много ли?

– Так ведь не двадцать, а пять.

– Ладно, я пересчитаю. Иди, погуляй.

– Может помочь?

– Сами с усами. Я позову.

– Понял. Иду.

Махно вышел на крыльцо. Присел на ступеньки. За его спиной грянул взрыв. Со звоном из окон вылетели стёкла.

– Ну вот. Значит, всё сошлось.

По улице промчались три тачанки, в которых сидели Зиньковский, Лепетченко, Марченко, Белаш, Чубенко и Махно. Остановились у дома Васецких. Постучались. На крыльцо вышла мать.

– Маманя, у нас дело государственной важности.

– Что стряслось?

– В дом пустишь?

– Да уж заходите. А что за дело то?

– Мы вырастили знатного юношу. Жених – лучше не бывает. Богатый и уважаемый человек. Денег у нас хватит, чтобы купить вагон пулемётов. Но нам нужна невеста.

– Вам или ему?

– Ему, конечно. Так… Сваты, быстренько подарки мамане и невесте.

Марченко и Лепетченко надели той и той дорогие бусы, перстни и серьги.

– А кто жених – то? – спросила мать невесты.

– Да вот, рекомендуем. Нестор Иванович Махно. Смирный, степенный, уважаемый человек. Глава управления Гуляй-Поля. Революционер. Командующий ополчением.

– Может, невесту спросим? Она – то согласна? А вдруг нет? – обратилась мать к сватам.

– А чего ж не спросить, спросим, – сказал Марченко.

– Невеста, ты согласна? – спросил Настю Чубенко.

– Согласна, – ответила Настя.

– Сговорились, завтра свадьба.

На следующий день в просторном фойе заводоуправления фабрики Кернера, где когда-то играли детский новогодний утренник, всей деревней играли свадьбу.

Несли все и всё кто, что мог. Каждый норовил крикнуть заветное «горько».

– За молодых! – кричали сподвижники Махно.

Более всего и сильнее всех напилась Ольга Таратута. Она тормошила всех, поднимая то на вальс, то на мазурку. В конце концов, уснула за столом, уронив лицо в салат. Оркестранты-пожарники тоже напились и играли, кто в лес, кто по дрова. Всех удивил трубач геликона. Он уже не в силах был дуть. Поставил на пол трубу. В раструб поместил миску и мирно кушал, заедая самогонку.

Наутро после свадьбы к Нестору постучался Зиньковский.

– Батько. Суровые законы военного времени и мировой экономики требуют неустанного внимания к армии. А она нуждается в регулярном пополнении финансами. В то же время на станции Зализничной можно взять сберкассу.

– Хорошая идея. Давайте вернёмся к ней через неделю. Отдохните.

– Батько, деньги могут уплыть. Вокруг петлюровцы, немцы и прочая нечисть.

– Никуда они не уплывут. А может, ещё и подрастут. Лёва, ну сам посуди, как я могу от молодой-то жены, да на грабёж.

– Да не грабёж это, а экспроприация.

– Давай, через неделю.

– Лады. Уговорил.

Нестор с женой под ручку прогуливались по Гуляй-Полю. Прохожие кланялись молодым, а те отвечали им такими же поклонами.

А в доме Виктора Белаша собрался весь штаб ополчения. Выступал Пётр Лепетченко.

– Надо что-то делать. Сберкассу на Зализничной мы прошляпили. В Черниговке опять петлюровцы. В Мелитополе немцы. А батько с женой милуется. Ещё день-два и нас из нашего же дома выбьет какая-нибудь банда. Нам расслабляться ну никак нельзя. Вон Григорьев объявился в нашей округе. Этот быстро приберёт всё к рукам.

– Что ты предлагаешь? – спросил его Василий Каретников.

– Не знаю. Надо или батьку тормошить, или… другого гоношить.

– Как, другого батьку? – спросил младший Каретников. – опять выборы?

– Ну, а что делать? Сидеть и ждать, когда тебе скажут: пошел вон? Не забывайте, батько не здоровый человек. Восемь лет Бутырки это вам не Баден-Баден. Одно лёгкое потерял в тамошнем лазарете. Читать без очков не может. Человек просто устал от жизни. А тут молодая жена, глоток свободы, кусочек рая. Он будет хорошим председателем управы. На всю жизнь останется уважаемым человеком. А если мы ещё освободим его от военных обязанностей, он, может быть, себе и людям на радость лишние десять лет проживёт.

– Говоришь ты хорошо и дельно. Но кого же тогда на его место? – поворошил свои седые кудри старший из Каретниковых.

– Давайте Петра Лепетченко, – предложила Мария Никифорова.

– Меня не надо. Я унтер. А вот Федосий Щусь – хорунжий!

– А может быть Марию? – предложила Ольга Таратута. – Жанна д'Арк тоже армией командовала. А можно и меня. Я моложе на целый год.

– Меня не надо и тебя – тоже. Не тот случай. И дело не в званиях. Здесь нужен человек отчаянный, храбрый, уважаемый, тактически грамотный и способный мыслить комбинационно. И здесь на это есть три человека: товарищ Зиньковский, товарищ Белаш и товарищ Чубенко.

– Лёва человек умный, но у него нет опыта штабной службы. – возразил Озеров. – А вот Белаш всё ж таки подъесаул. Это поболе хорунжего.

– А я предлагаю товарища Чубенко, как самого старшего из нас. Кстати, он тоже подъесаул, – сказал Белаш.

– Точно! Чубенко! – громко провозгласил Лепетченко.

– Годится! Чубенко! – поддержал его Васильев.

– Чубенко! – подняв руку, сказал Марченко.

– Чубенко! – стараясь перекричать всех, произнёс Степан Бурбыга.

– Товарищи! – поднялся с места Чубенко.

– Давай, Чубенко!

– Веди нас, Чубенко!

– Товарищи! – Чубенко стоял с поднятой рукой. – Разрешите сказать! Я благодарю вас за высокое доверие. Мне это очень дорого. Вы тронули сердце старого казака. Но! У товарища Нестора Махно непререкаемый авторитет, как среди повстанцев, так и в народе. Его имя на слуху во всей округе. Оно уже наводит ужас на наших врагов.

– Да, никто не спорит, всё правильно, товарищ Чубенко. Но батько остепенился. Ему и быть на управе.

А нам нужен атаман! – поспешил возразить ему Лепетченко.

– Петро прав. Мы потому и не женимся, чтобы не спутать себе ноги и руки. Революция и семья несовместимы, – поддержал Петра Лепетченко Алексей Марченко.

– Скрупулёзно подмечено, брат Алексеюшка, – сказал Семён Лютый, протянув ему руку, – держи корягу.

– Товарищи, я не до-го-во-рил! – опять поднял руку Чубенко. – Разрешите, я закончу свою мысль. Я абсолютно с вами согласен, что революция и семья несовместимы. Потому и моё соображение будет очень созвучно этому постулату. Надо срочно выводить батьку из-под влияния Насти Васецкой, то есть, скорее, из-под её женских чар.

– Что, пригрозить ей: но-но-но, не охмуряй нам батьку? – спросил Бурбыга.

– Не разлучать же их. Как-то не по-христиански получается, – сказал Василий Семенюта.

– Ну, вообще-то, сравнение с христианской моралью здесь не совсем уместно. Начнём с того, что мы атеисты. А они не венчаны. Живут в гражданском браке. По сути, во грехе, – внесла поправку Ольга Таратута.

– Ну не убивать же её, – сказала Мария Никифорова.

Чубенко, не успевший сесть, опять поднял руку.

– Товарищи! Она жена нашего соратника. Она жена нашего батьки. Она наша матушка. И никто не собирается её убивать. Она этого не заслужила. Более того, она заслужила лучшей доли. Мы должны её сберечь для будущего. Ещё более того. Не исключено, что она уже понесла. И мы в любом случае должны и обязаны подумать не только о продолжении рода Махно, но и его сохранении. Поэтому моё предложение будет таковым. В ближайшее время. Во время очередного наступления на Гуляй-Поля, под шумок, её надо вывезти. Подальше. Ну, например, в Орёл, к моим родственникам. Чтобы она ни при каких обстоятельствах не попала в плен и не стала бы заложницей. А это самый худший вариант. Батько не будет знать об этом. Но будет уверен, что её похитили не знамо кто. И этот фактор сыграет положительную роль. Он будет агрессивен и беспощаден ко всем нашим врагам. А мы ему поможем.

– А вдруг, в конце концов, он узнает обо всём? – спросил Василий Семенюта.

– К тому времени мы сделаем революцию, а он будет рад и благодарен, что мы сохранили ему семью. А ещё мы с вами сейчас вот здесь поклянёмся, что будем хранить эту тайну до победы революции, – ответил Чубенко.

– Хорошая мысль, – сказал Михалёв-Павленко, – но мы же не можем обрекать её на нужду и лишения?

– Не можем, – согласился Чубенко. – Поэтому неслучайно я попросил вас всех принести с собой деньжат и золотишка. Что есть у меня я кладу на кон. – И он выложил на стол содержимое своих карманов.

Его примеру безропотно последовали все остальные.

Когда на столе образовалась горка драгоценностей, Озеров спросил:

– Кому поручим это дело?

– Я думаю, лучше Льва Николаевича никто этого не сможет сделать, – ответил Чубенко.

– Согласен, – подтвердил Васильев.

– И я, – поддержал его Лютый.

– Никто не возражает? – спросил Чубенко.

– Возражений нет, – подняла руку Мария Никифорова.

Следом за ней подняли руки все остальные.

Следующее утро началось с канонады. Повстанцы заняли позиции. Немцы вели методический оружейный обстрел околицы села, там, где и располагались прорытые заранее махновскими ополченцами траншеи. В перерывах между артобстрелами немцы выводили в атаку пехоту, чтобы проверить состояние обороняющихся. Уже после второй атаки к очередному третьему артобстрелу на позиции, где был сам Нестор, поубивало всех. Он остался один с пулемётом.

В этот момент возле дома Нестора и Насти остановилась тачанка. С неё спрыгнул Лев Николаевич Зиньковский-Задов и постучал рукояткой плети в дверь. Высунулась Настя.

– Ты чего?

– Настя, быстро собирайся. Нас окружают. Батька поручил мне вывезти тебя подальше, чтобы ты не оказалась в плену и не стала бы заложницей. Возьми с собой только самое необходимое. Осень на дворе. Скоро зима. Только быстро.

– Щас. Я мигом.

Через минуту Настя выскочила на крыльцо с двумя котомками.

– Бумаги взяла?

– Да. Взяла.

– Стрибай в тачанку и укройся с головой. Н-н-н-н-о-о-о-о!!!

Махно лежал за пулемётом, когда в его траншее появился повстанец.

– Батько, меня послал товарищ Чубенко. Много убитых и раненых. Уже лежат Белаш и Задов. Он просил узнать, может, отойдём? – только успел сказать боец и медленно осел на дно траншеи.

Махно припал к пулемёту и продолжал строчить в идущих цепью немцев. Неожиданно пулемёт смолк. Махно лихорадочно заметался.

– Патроны! – крикнул он, но, поняв, что никого живых поблизости нет, продолжил свирепо бубнить, – где патроны. Патроны где?! Нет. Кончились!

Какое-то время он с ненавистью смотрел на приближающихся немцев. Потом услышал курлыканье отлетающих журавлей. Глянул на серое осеннее небо. Увидел клин.

– Ну, вот и знак мне с неба. Всё! Хана всему и мне кранты! – он вытащил наган, крутанул барабан и поставил дуло к виску. И вдруг услыхал крик:

– Батько! Батько!

Он оглянулся и увидел ординарца Щуся в тачанке.

– Феодосий, ты?! Жив!?

– Жив, батько. И ты жив. Это уже хорошо. Сидай. Уходим. Немцы уже входят в деревню с южной стороны. Может, ещё и прорвёмся.

– Там жена моя!!!.

– Не боись, Гуляй-Поле не выдаст матушку. А немцы о ней и не знают. Вперёд!

Утро в лесу. На полянке, окружённой деревьями, возле костра лежал Махно в окружении своих сподвижников.

– Почти все атаманы живы, только Лёвы Задова не видно. Кто-то видел его раненным или контуженным. Один из Каретниковых убит. У нас тут три тысячи бойцов, – доложил Белаш с бинтами на голове и плече.

– Кормить есть чем?

– Кое-какие припасы есть. Боезапас – тоже. Но надо пробиваться, брать хутор с припасами. Иначе ноги протянем.

– Что дальше делать будем, брат Белаш?

– Сейчас идём на Чаплино.

– Кричи, по коням.

Отряд вышел из леса и потянулся к дороге. Вскоре заметили идущую по тракту колонну. У кого были бинокли, припали к окулярам.

– Похоже на обоз, – высказал предположение Чубенко.

– Удача. Берём! За мной!!! – сказал Махно и первым направил коня в сторону тракта.

Боя не было. Колонна была окружена.

– Кто старший? – спросил Махно у иностранного бойца, оказавшегося перед ним.

– Нэм тудом, – ответил тот.

– Мадьяры, – сказал Белаш. – Обозники. Самый старший из них вон тот оберфенрих. Он у них и бухгалтер, и завхоз, эконом и завпрод. Тут и расстрелять некого.

– Пошли их подальше, – сказал Махно.

– Geen In zum teufel! – скомандовал им Белаш, и группа венгров пошла по дороге в сторону, откуда шли.

– Бурбыга! – крикнул Махно.

– Тут я! – отозвался тыловик.

– Налетай. Доложишь, чего там есть, а чего нет.

– Слухаю.

– Эй! Мирон, Иван, Семён, – окликнул Бурбыга своих помощников. – Давай проверим!

Те спешились и принялись ворошить кладь на подводах.

– О, батько, живём!!! Одёжа есть! Венгерская, – доложил один.

– Сало есть. Крупы. Мука. Сахар! – крикнул другой.

– А туто зброя! Пулемёты льюисы и патроны к ним!

– Карты ищите! Нам карты нужны! – крикнул Махно.

– Есть карты, батько!

– Тащи сюда! – приказал Махно.

– Ось, батько, дывысь, яки фаиные, – сказал подошедший боец и протянул коробку.

– Махно взял коробку, раскрыл её и высыпал в грязь игральные карты.

– Тьфу-ты… Карты он нашёл. Нужны географические карты, понимаешь?

– Есть, батько, агрофическая! Вот, – подал другой боец.

– Вот это другое дело. Теперь видно хоть, где мы находимся. Ну, что, брат Белаш, куда направим стопы свои. Глянь-ка… С запада немцы и румыны прут, с севера – петлюровцы. Директория – то бишь… А на Дону – неизвестно кто.

– Давай, пойдём на Юзовку, может, кого из революции и встретим, – предложил Виктор Белаш.

– Идём. По коням! – скомандовал Махно. – За мной!

Лев долго плутал по улочкам в поисках своих родственников. Наконец, уже в полных сумерках остановил тачанку перед одноэтажным домом с большими деревянными воротами и калиткой. Окна, выходящие на улицу, были укрыты ставнями, сквозь щели которых пробивался слабый свет.

– Где это мы? – спросила Настя.

– Под Харьковом, в Чугуеве, – ответил Лев и постучал кнутовищем по ставне.

Через минуту из-за калитки послышался мужской голос.

– Кто?

– Яков Нахимович проживает?

– Проживает, но бедно, и болеет.

– Вам привет из Гуляй-Поля от Зиньковских и Задовых.

– А-а-а… Есть такие, – послышался перезвон железных запоров. Открылась калитка.

– Заходите.

– Мы с тачанкой.

– Сейчас, – сказал старик и отворил ворота.

Зиньковский развернул тачанку и задом загнал её во двор. Следом за ним закрылись ворота.

Лев с помощью хозяина распряг лошадь, завёл её в стойло.

– Нахама, сделай свет и накрой стол, – распорядился хозяин, когда следом за ним в дом вошли и гости. – Раздевайтесь. Разувайтесь. Проходите сюда. Садитесь за стол. У нас ничего кашерного сегодня нет, одно трефное. Надолго?

– Пробираемся в Орёл. Надо бы завтра коня перековать, починить сбрую и выправить вот этот паспорт, – с этими словами Лев подал хозяину бумаги Анастасии и пару золотых червонцев.

– О-о! Так я схожу в шинок, возьму чего кашерного и горилки? – спросил хозяин, увидев щедрую плату.

Пока пожилая хозяйка собирала на стол, старый Яков сбегал к шинкарке и воротился с корзиной продуктов и бутылкой.

– Я пока ходил, думал, что можно сделать с паспортом. Легче всего в фамилии букву «сы» переправить на «ры». Получится Варецкая. Но есть и другой вариант. У соседей намедни утонула невестка, тоже Анастасия, только Аграновская. По возрасту подходит. Думаю, что это будет стоить не более одного червонца.

– Сговорились.

– Коня я свожу к ковалю, он и сбрую посмотрит. Но ехать вы сможете уже завтра утром. Я дам своего коня и сбрую. А через неделю, когда ты будешь ворочаться из Орла, всё заберёшь, как новое.

– Дело. Спасибо.

– Тогда, будьмо! – сказал хозяин, поднимая лафитник.

– Будьмо! – повторил за ним Зиньковский, и они чокнулись.

Ночью Махно разбудили.

– Батько, привели лазутчиков.

– Кто такие? Давай их сюда.

К костру подвели двух бойцов без погон.

– Чьи вы будете, хлопцы? – спросил Махно.

– А вы – то, сами кто? – переспросил пленный.

– Здесь я спрашиваю. Командующий Повстанческой армией Нестор Иванович Махно. Итак, прошу назваться.

– Красноармейцы мы. Дозорные.

– Кто ваш командарм?

– Наш командующий Южным фронтом Владимир Александрович Антонов-Овсеенко.

– С кем воюете?

– Со всеми, кто против рабочих и крестьян.

– Вот вы нам и нужны.

– А что мы вам сделали.

– Не сделали, так сделаете.

– Мы по своим стрелять не будем.

– А это и не понадобится. Поведёте нас к ним.

– А вы нас грохнете, как Сусанина?

– Такой задачи нет. Я должен встретиться с… этим… вашим… Коневым.

– Овсовым, – поправил его Белаш.

– Антоновым-Овсеенко, – уточнил пленный.

– Bo-во… К нему, – сказал Махно. – Давай-ка, брат Белаш, играть зорю.

На подходе к Юзовке отряд Махно остановился. Командующий подозвал к себе пленных дозорных.

– Ну, что… Вот мы и пришли… Скачите оба. Доложите о себе и о нас. Ступайте. Мы ждём.

Те умчались. А через полчаса Главнокомандующий Антонов-Овсеенко принимал у себя Нестора Ивановича.

– Сколько у вас штыков или сабель?

– Вышли из Гуляй-Поля, было три тысячи. В пути прибилось ещё две.

– Значит, пять. Приличное соединение, но недостаточное для взятия и удержания большого города. Свяжитесь с командиром отдельной дивизии Никифором Афанасьевичем Григорьевым. Талантливый военный, в союзе с ним вы приобретёте боевой и командный опыт. Сегодня получите вооружение, провиант и кое-какую амуницию. Сегодня отдыхаете. Завтра на заре выступаете на Мелитополь. Врываетесь в город и удерживаете его до подхода наших основных частей.

– А можно сначала на Гуляй-Поле?

– Нет.

– Почему?

– А почему не на Берлин?

– У меня жена осталась в Гуляй-Поле.

– Скверно. Сочувствую. Но приготовьтесь к тому, что вы её более не увидите.

– Почему?

– Да потому, что как только кто-то оккупирует ваше Гуляй-Поле, первое, что он сделает – начнёт искать родственников, а найдя их, будет шантажировать вас. Второе. Если сейчас на пути к Мариуполю вы возьмёте Гуляй-Поле, то дальше его вы не продвинетесь. Завязнете. А через неделю сдадите. Закон тактики. Третье. Давайте воевать, а не морды бить каждый за свой огород. Желаю успеха, – сказал Командующий Южным фронтом, встал и протянул руку.

– Просыпайтесь, боярыня. Приехали. Орёл, – сказал Зиньковский, приподнимая край тулупа.

Анастасия спрыгнула с тачанки и огляделась. Они стояли перед большим двухэтажным домом с вывеской «Постоялый двор и трактир «Веселов».

– Идём знакомиться с хозяином, – сказал Лев, забирая все вещи из тачанки.

Они поднялись на крыльцо. Вошли в помещение, из которого на второй этаж вела деревянная лестница, устланная ковровой дорожкой. На промежуточной площадке стояли кадки с огромными цветочными кустами. Небольшие вазы с домашними цветами стояли и на перилах. Под лестницей и промежуточной площадкой был устроен гардероб. Дверь слева вела в трактир. Анастасия и Лев сдали верхнюю одежду и вошли в зал.

Подошёл официант.

– Есть уха, гуляш, котлеты и жареная рыба. На гарнир – картошка пареная, жареная и пюре, капуста тушёная с мясом, грибы маринованные, арбузы и яблоки мочёные, капуста квашеная, и винегрет. Если пожелаете, можем сварить пельмешки.

– Неси всё и пельмени ставь на огонь.

– Водочки, хереса, мадёрцы?

– Не надо. Хозяина покличь. Разговор есть.

– Якши.

Подошёл хозяин.

– Откуда гости?

– Вам привет из Чугуева от Пантуховых. Надо их родственницу устроить на два месяца. Всё будет оплачено. Желательно с полным пансионом. Сколько это может стоить?

– Надо посчитать.

– Давайте посчитаем.

Подошёл официант с подносом и принялся выставлять блюда.

– Принеси бумагу, счёты и ручку, – сказал ему хозяин.

– Какой номер намерены занять? – спросил он у Льва.

– Недорогой, но тёплый.

– Сообразил. Значит, не угловой, а средний, с прихожкой и спальной. Если с пансионом, то по двадцати целковых за месяц. Стало быть, восемьдесят. Такая цена устраивает?

– Годится.

– Как платить будете?

– На всякий случай, давай за четыре месяца. Ассигнациями.

– Время тревожное и ненадёжное. За обед я и ассигнацией возьму. А с перспективой лучше серебром или царскими.

– Хорошо. А, если случится, раньше заберём?

– Возврат гарантируем.

– Пишем договор.

– Паспорт имеется?

– Натюрлихь. И ещё. Сейчас надо бы её устроить на курсы ремингтонисток, а после – медсестёр.

– У нас в городе можно и на профессора выучиться. Были бы деньги. Вы сами это сделаете или мне её сводить?

– Мне бы провожатого по городу.

– подошлю помощника.

Лев гнал по городу тачанку, в которой сидел молодой помощник хозяина, а рядом с Зиньковским – Анастасия.

– Лёва, – спросила она, – а зачем на курсы мне идти?

– А ты что, умеешь печатать на машинке?

– Нет.

– Ну, вот и научишься. Чтоб не мучилась бездельем. А то у вас, у баб, от нечего делать дурь в голове поселяется. Ну и вообще, надо же тебе расти. Батько-то, всё ж таки, как ни говори, а голова. Вот и тебе надо соответствовать.

– Это он так решил?

– Ну не я же. Сама ты как думаешь? Нужно что-то постигать? Или как?

– А курсы медсестёр тоже он придумал?

– Анастасия, кто бы это ни придумал, это должно стать твоим. Ты где-нибудь училась?

– Да. Воскресную закончила.

– А гимназию?

– Дорого и поздно.

– Ну вот, видишь. И дорого, и поздно. Поэтому и решено тебя отдать в учение. Через полгода будешь грамотной дамочкой. Будешь ходить с редикюлем и парасолькой.

– Ну, вот и всё. Приехали, – сказал он, остановив тачанку вновь у того же постоялого двора. – Слазьте. Я поеду к батьке. Не знаю, увидимся ли. Ты, главное, учись, чтобы Нестор гордился тобой. А выучишься, сама гордиться будешь. И никому не сболтни, чья ты жена. Будь осторожна и осмотрительна, чтоб не бросить на себя саму тень. А главное – блюди себя. Прощай.

К зиме Настя успела окончить курсы ремингтонисток и поступила в госпиталь. Она уже вполне освоилась в городской жизни. Одевалась не хуже подруг, с которыми училась там, и тех, с которыми уже успела познакомиться здесь. Однажды, когда возвращалась с занятий к себе, она вдруг заметила идущего за ней молодого человека.

Она забежала в свой номер и выглянула в окно. Он стоял неподалёку от крыльца и курил. Когда из трактира вышел один из постояльцев, он окликнул его и о чем-то спросил. Тот повернулся к зданию и показал рукой на её окна. Настя отшатнулась от окна.

На следующий день с первым снегом в Орёл вошли деникинцы. Утром Анастасия уходила в госпиталь и опять увидела того молодого человека. Почти бегом она проследовала до госпиталя, но всю дорогу чувствовала преследование. Освободилась от него только, когда скрылась за воротами госпиталя. Когда же вечером она покидала занятия и работу, то вновь увидела того молодого человека.

– Разрешите проводить вас?

– Пожалуйста. Только не пытайтесь ухаживать.

– А я и не пытаюсь. Ведь вы жена моего приятеля. Мы с ним сидели в Бутырках.

У Насти кровь отступила от лица.

– Вы знаете Нестора Ивановича Махно? Но он сидел в одной камере с Аршиновым, а про вас ничего не рассказывал. Как вас зовут?

– Копылов Пётр. Вам не стоит меня опасаться. Я хоть не анархист, но был среди них до семнадцатого года.

– Извините, но я все равно вас не знаю и не могу пригласить к себе.

– А этого и не надо. Тем более, что на вашем постоялом дворе сегодня случилось ограбление, были обворованы несколько номеров.

– Что? – у неё подкосились ноги. Но он успел подхватить её. – Не беспокойтесь, ваш баул не был вынесен. Его обнаружили перед открытой дверью. На месте ограбления работала контрразведка. Вот, видите это здание? Вам сюда. Извините. Я не смогу туда с вами. Да и вам лучше подумать надо ли туда идти. Может, лучше вернуться в госпиталь. Контрразведка – это не пансион. Впрочем, если у вас там были документы, то тогда…

– У меня там оставались документы. Да и не только…

– Тогда смотрите сами.

Настя взошла на крыльцо, потянула на себя тяжёлую дверь и скрылась за нею.

За дверями её остановил часовой.

– Вам куда, барышня?

– У меня где-то здесь баул. Я жила в номерах, а там сегодня случилось ограбление.

– Тогда вам к штабс-капитану Карабаню. Постойте здесь. – Часовой повернулся к напарнику. – Фёдор, вызывай штабс-капитана Карабаня.

Второй часовой помчался по коридору и вернулся с офицером.

Тот остановился в трёх шагах от неё и внимательно оглядел её с головы до ног.

– Штабс-капитан Карабань Яков Филиппович. А ваше имя и фамилия?

– Анастасия… Вас… Аг… Аграновская… Анастасия… Валерьяновна.

– Ступайте за мной.

Они проследовали по коридору и вошли в кабинет.

– Который чемодан ваш?

– Жёлтый.

– Этот?

– Да.

– Что в нём?

– Деньги, вещи и документы.

– Точнее, пожалуйста. Какие деньги, какие вещи и какие документы?

– Паспорт.

– Так, паспорт. Вы у нас Аграновская?

– Да.

– А это что за паспорт? Кто такая Анастасия Варецкая?

– Это я до замужества.

– Поверим. Идём дальше. Что ещё было у вас в чемодане?

– У меня были кое-какие драгоценности. Из вещей: туфли, блузки, бельё… Документы и фотографии.

– Проверяем. – Он открыл чемодан. И выложил шкатулку. – Это что? Драгоценности? Деньги?

– Да. И то, и другое…

– Сколько?

– Много.

Офицер открыл шкатулку и показал ей.

– Пусто.

– Пусто.

– Что в этом редикюле?

– Тоже деньги. Серебро и золото.

– Пусто.

– Пусто.

– Есть на что жить?

– Нет. Это всё, что было.

– Какой у вас договор с хозяином?

– Четырёхмесячный пансион.

– Когда заканчивается?

– Уже закончился. Завтра-послезавтра надо платить.

– Ну, что ж, если найдём похитителя, считайте, что вам повезло. А нет, так… На нет и суда нет. Но вот документы ваши… Кто на этой фотографии?

– Мой муж.

– Кто такой?

– Он председатель управы в Гуляй-Поле Александровского уезда Екатеринославской губернии.

– Фамилия мужа?

– Он председатель управы.

– Фамилия его?

– Махно Нестор Иванович.

– Какой партии или организации принадлежит?

– Я не знаю. Он председатель управы.

– Где венчались?

Настя опустила голову.

– Я повторяю свой вопрос. Где вы венчались со своим председателем управы?

– Мы не успели.

– Он большевик?

– Нет.

– Октябрист? Кадет?

– Нет.

– Анархист?

Настя заплакала.

– Можете не отвечать. В России давно не венчаются большевики и анархисты. Как вы сказали вас по отчеству?

– Анастасия Валерьяновна Аграновская.

– А кто же тогда Варецкая, если мужа фамилия Махно?

Настя пустилась в рёв.

– Ну, если вы вознамерились меня разжалобить, то считайте, что это вам удалось. Родом вы откуда?

– Из Чугуева, Харьковской губернии.

– Как случилось, что муж на юге, а вы здесь?

– Муж отправил учиться подальше от войны.

– И чему вы учились?

– Окончила курсы ремингтонисток. А сейчас учусь на медсестру.

– Садитесь за машинку.

Настя послушно села за стол, на котором стоял затасканный «Ундервуд».

– Готовьте машинку.

Настя взяла бумагу, переложила её копиркой и заправила в машинку.

– Пишите. Командующему Добровольческой армией генералу Деникину А. И. от сестры милосердия Орловского губернского военного госпиталя Анастасии Валерьяновны Аграновской. Заявление. Прошу Вас принять меня на службу в контрразведку на должность технического секретаря. Обязуюсь хранить военные секреты, а также беру на себя обязательство не разглашать никому, что касается моей новой службы. Автобиографию, фотокарточку и резюме прилагаю. Число и подпись.

– Я могу идти?

– Подпись поставьте.

– Здесь?

– Да, здесь.

– А теперь я могу идти?

– Конечно, нет.

– Почему?

– Потому, что вы приняты на службу в состав Добровольческой армии под командованием генерала Деникина.

– А как быть с госпиталем?

– Сейчас поедем. Я всё улажу.

Они вышли на крыльцо. Спустились с него. Сели в коляску и поехали. Копылов достал махорку. Закурил и зашагал в ту же сторону.

Армия Деникина оставила Орёл и закрепилась в Харькове. Вечером в контрразведке зазвонил телефон.

– Штабс-капитан Карабань.

– Адъютант командующего поручик Лактионов. Господин штабс-капитан, с вами хочет побеседовать генерал Деникин. Вам необходимо прибыть сей же час в штаб командования.

Карабань взбежал на крыльцо. Открыл дверь и скрылся за нею. По широкой лестнице поднялся на второй этаж. Вошёл в приёмную и сказал адъютанту:

– Поручик, доложите командующему, что прибыл штабс-капитан Карабань.

– Прошу вас. Антон Иванович ждёт вас. – И поручик открыл перед Карабанем дверь, ведущую в кабинет генерала Деникина.

Офицер вошёл в кабинет.

– Господин главнокомандующий, штабс-капитан Карабань по вашему приказанию.

– Заходите, Яков Филиппович. Присаживайтесь.

– Спасибо.

– Ситуация такая, Яков Филиппович. Не исключено, что через неделю-другую мы сдадим Харьков. Но, разумеется, не ради просто сдачи, а во имя стратегической цели. Поэтому нам будут нужны люди, регулярно снабжающие нас информацией, со стороны противника. Кого бы вы порекомендовали для выполнения этой нелёгкой миссии?

– Себя.

– Похвально. Но вы нужны здесь. У вас есть хороший заместитель, капитан…

– Шубников. И всё же я настаиваю на кандидатуре, в которой у меня уверенности более всего.

– Звучит резонно. Ну, хорошо. Что для этого понадобится?

– Немного денег для покупки помещения под фотостудию. Ну и какой-то запас на первое время.

– Сколько это может быть?

– Приличная резидентура стоит немало. Но хотя бы двести золотых. Химикалии надо прикупить. Интерьер устроить. Цивильную одежду. Лошадь для разъездов, сбрую.

– Давайте позовём нашего тыловика. – Деникин позвонил в колокольчик. Вошёл адъютант.

– Серж, позовите Григория Афанасьевича.

Через минуту вошёл пожилой полковник.

– Григорий Афанасьевич. Выдайте нам, пожалуйста, двести золотых червонцев.

– Можно в другом эквиваленте?

– Можно. Но только в твёрдом.

– Акции и ассигнации возможны?

– Нет, нет, Григорий Афанасьевич, никаких бумаг. Давайте так. Сколько есть золотом. А остальное – серебром. В крайнем случае, – драгоценностями.

– Слушаюсь, – ответил полковник и вышел.

– Что еще, Яков Филиппович? Давайте, решайте, чтобы потом не было поздно.

– Если можно с десяток штабных фотографий для оформления интерьера и витрины.

– Нет проблем. Выберите всё, что может вам пригодится.

– Тогда, я готов.

– С богом, Яков Филиппович.

– До свиданья, Антон Иванович.

Штаб Махно.

– Товарищи командиры, штаб Южного фронта поставил перед нами задачу овладения Мариуполем. Какие будут соображения и предложения?

– Снарядить обоз с капустой, – предложил Каретников.

– Где же это мы столько капусты возьмём? – с улыбкой возразил ему Озеров.

– Тогда свадебный обоз, – внёс предложение Лепетченко.

– Ну, это то же не новее, – сказал Белаш.

– А если захватить в плен петлюровский полк, переодеться и войти в город? – предложил Семён Бурбыга.

– Товарищи, это всё годится для взятия хутора, но только не для города, – поддержал штабистов Махно. – Масштаб задачи несоизмерим с теми, что мы ставили перед собой прежде. Под стать ей должен быть и подход к решению. Командующий Южным фронтом Антонов-Овсеенко приказал соединиться с неким Никифором Григорьевым. Есть у нас на него какие-нибудь сведения?

Поднялся Белаш. Поставил перед собой портфель, открыл его, достал тетрадку, полистал её и зачитал:

– Никифор Григорьев, штабс-капитан, фронтовик, полуграмотный, но талантливый военный, хороший организатор, крепкий рубака. Но…

– Что? – насторожился Махно.

– Беспринципный человек.

– Как же он попал в революцию без царя в голове?

– Да он попал в революцию, потому что она случилась, – ответил Белаш.

– Но он же анархист? – не унимался батько.

– Да, не знает он таких слов, – сказал Озеров.

– Не может быть такого, – возразил Махно, – какие-то же мотивы двигают им.

– Батько, – терпеливо продолжал информировать Белаш, – Он, как бы это сказать точнее… Понимаешь, он просто воюет за себя и свою бригаду, точнее банду. В плен не берёт – расстреливает, кто бы ни попал.

– Ну, делать нечего. В революции родственников не выбирают. Мы вынуждены пойти на союз с ним, коль сам Овсеенко рекомендует. Организуй нам встречу, брат Белаш.

– Добре. Это надо ординарца твоего спытать, – ответил начальник разведки, – Федосий Щусь знает его с пятнадцатого года. Служили где-то рядом.

На опушке леса встретились два небольших конных отряда. Навстречу друг другу рысью сошлись два всадника. Поздоровались. Разъехались. Потом, так же навстречу друг другу поскакали Н. Махно и Н. Григорьев. Осадили коней. Поздоровались за руку и поехали рядом от леса к хутору.

Разговор продолжился в избе за столом с закусками и выпивкой. На стене, за спинами обоих атаманов, висела карта Украины.

– Дорогой брат Никифор. Ты наверняка знаешь, что нам с тобой поручено брать Мариуполь. У тебя есть соображения?

– Прежде давай решим, кому командовать соединением, – предложил Григорьев.

– Давай тогда сделаем так, – сказал Махно. – Каждый из наших штабистов напишет на бумажке число штыков и сабель. У кого больше, тот и командир. Идёт?

– По рукам.

Тотчас штабисты подали обрывки бумаги.

– Ну вот, – сказал Махно, – значит я и командующий группировкой. Тогда план таков. Мы объединяем артиллерию в отдельный артдивизион. Располагаем его на северо-западе от Мариуполя. Одна половина вашей бригады стоит и ждёт вторжения вдоль северной дороги. Вторая – с востока. Мы одной половиной делаем глубокий обходной манёвр с запада. А вторая под командованием комполка Марченко совершает прямое вторжение по железной дороге с востока сразу после продолжительного артобстрела и взятия на себя внимания командования гарнизона.

– План хорош, но есть вопрос: у вас все анархисты или есть ещё какие пристрастия?

– У меня сброд святой. В основном, конечно, большинство из нас анархисты. Но вот комполка Марченко, к примеру, коммунист. Есть иудеи. Православные. Немец-штунда. Татары, стало быть, мусульмане. Один француз не знамо какой веры. Ну, гугеноты они, вообще, безбожники. Но, в основном, конечно, русские и хохлы. А большинство командиров, как я уже сказал, конечно, анархисты. Сам факт, что они все под моим знаменем, говорит за то, что все они, как и я – революционеры.

– Ну, тогда предлагаю первый тост. За революцию! – сказал атаман Григорьев и поднял рюмку.

Штаб мариупольского гарнизона генерала Шкуро. В кабинет вошёл начальник штаба соединения полковник Шифмер-Маркевич.

– Андрей Григорьевич, наша разведка донесла: по нашим позициям ведёт огонь неизвестное артсоединение, расположенное южнее Нечаевского. На обход его с запада необходимо послать отдельную конную группу. Но с полковником Пухановым у нас нет связи.

Вошёл офицер с телеграфной лентой в руках.

– Господин генерал, конезаводчик из Юзово гонит эшелон с тысячью голов элитных пород лошадей, просит обеспечить охранение.

– Откуда поступило сообщение?

– Телеграмма отправлена с разъезда на пятидесятой версте от Мариуполя.

– А почему он просит обеспечить охранение. У них какие-то сложности?

– Сообщает, что его преследует какая-то банда.

– Банда – это нехорошо. Но тысяча голов – это хорошая кавалерийская бригада. Давайте пошлём дрезину или маневровый паровоз с двумя платформами и двумя ротами солдат с пулемётами, чтобы встретить эшелон и остановить преследователей. Тысяча коней стоит этого. Звоните.

– Слушаюсь, Андрей Григорьевич.

– Если они прибудут через час-полтора, то пошлите полковника Венцова на встречу с конезаводчиком. Пусть договорится с ним, чтобы он одолжил нам коней или продал недорого, с тем, чтобы кавбригада не позднее завтрашнего утра уже выступила на ликвидацию неприятельского артдивизиона.

Через час дрезина с двумя платформами прошла двадцатую версту. Её машинист увидел идущий навстречу паровоз, остановил дрезину, и, подавая сигналы, начал отрабатывать задний ход. Крикнул офицеру:

– Быстро сгружайтесь, а то, как бы чего не вышло!

– Первая рота прыгает на насыпь и занимает позицию слева. Вторая рота занимает позицию справа. Марш! Быстро! Бегом!

Солдаты спрыгнули с платформ и развернули оборону. Паровоз с двумя десятками теплушек проследовал дальше, толкая впереди себя дрезину. Через пару вёрст он остановился. Из теплушек выскочили бойцы с пулемётами Льюиса и Максима. Они взгромоздились на платформы, и поезд тронулся дальше.

В штабе Шкуро зазвонил телефон. Полковник Шифмер-Маркевич протянул руку к трубке:

– Разрешите, Андрей Григорьевич?

Шкуро кивнул.

– Слушаю. Маркевич у аппарата. Да. Хорошо. Этих пропустить, а тех уничтожить.

Вошёл адъютант.

– Господин генерал. Господин полковник. В город под видом товарного поезда, груженного породистыми лошадьми, ворвались махновцы. Полковник Венцов убит.

– Уходим! – Скомандовал Шкуро.

По дороге, идущей из Мариуполя, в беспорядке уходил гарнизон генерала Шкуро. А в городе кричали «ура» махновцы и григорьевцы.

На станцию прибыл поезд. На привокзальной площади выстроились батальоны. На самом перроне вдоль здания вокзала в одну шеренгу была выстроена штабная рота григорьевцев. Из вагона вышли Антонов-Овсеенко, Лев Каменев и группа штабистов. К ним подошли щеголеватый, подтянутый, с офицерской выправкой Никифор Григорьев и неказистый, малорослый, в венгерском мундире без знаков отличия и в студенческой фуражке Нестор Махно. Никифор Григорьев щелкнул каблуком, коротко козырнул и назвался:

– Комбриг Григорьев.

– Комбриг Махно, – назвался батько.

Вся группа военных прошла сквозь здание вокзала и вышла на высокое крыльцо с балюстрадой. От крыльца простиралась привокзальная площадь, над которой тотчас прокатилась команда:

– Сми-и-р-р-р-рна-а-а!

Грянул марш. И под музыку к крыльцу, как к трибуне, на которой остановились высокие гости во главе с Командующим фронтом, чеканя шаг, направился григорьевский начальник штаба. Как только он остановился перед Антоновым-Овсеенко, оркестр смолк.

– Товарищ, Командующий Южным фронтом, отдельная объединённая группировка под командованием Григорьева по случаю взятия Мариуполя построена. Потерь нет. В плен взяты два батальона из числа неприятеля. Начальник штаба бригады Градов.

– Здравствуйте, товарищи!!! – громко сказал Антонов-Овсеенко.

– Здра… жла…, товарищ ком-юж-фронт!!! – гаркнули бойцы.

– Товарищи бойцы! Поздравляю вас с революционной победой! – крикнул Командующий.

– Ура-а-а-а!!! Ура-а-а-а! Ура-а-а-а-а-а!!! – прокатилось над площадью.

Затем на первый план выдвинулся член Военного Совета Южного фронта Лев Каменев.

– Товарищи красноармейцы! Центральный комитет РКПб, Всероссийский центральный исполнительный комитет и Реввоенсовет республики постановили учредить награду для бойцов и командиров за выдающиеся заслуги перед революцией, за проявленную отвагу, за успешно проведённые операции по разгрому врагов – орден Боевого Красного Знамени. Этой высокой награды уже удостоился командарм Василий Иванович Блюхер. Ему вручён нагрудный знак под номером один. А сегодня мы с вами будем свидетелями знаменательного события!

Он раскрыл папку и продолжил.

– Товарищи бойцы, за успешно проведённую операцию по овладению Мариуполем орденом Боевого Красного знамени номер два награждается командир отдельной революционной ударной бригады Никифор Афанасьевич Григорьев! – Грянул туш. Каменев вручил Григорьеву орден и продолжил чтение.

– За проявленное рвение и отвагу, проявленные при взятии Мариуполя, орденом Боевого Красного знамени под номером три награждается командир отдельной Повстанческой бригады Нестор Иванович Махно!

Грянул туш, и под раскатистое «ура» Лев Николаевич Каменев прицепил на френч Нестору Ивановичу сверкающий золотом и рубиновой эмалью новенький орден.

– Товарищи бойцы! – продолжил Антонов-Овсеенко. – Командование фронтом из своих запасов прислало вам три вагона с оружием и боеприпасами, амуницией и продовольствием. Назрела острая необходимость бригаде Нестора Ивановича Махно выступить на Екатеринослав, а бригаде Никифора Афанасьевича Григорьева направиться на румынский фронт, который сейчас проходит районе Плетёного Ташлыка. Желаю успехов и побед!

– Ура-а-а-а-а!

– Смир-р-р-рно! – скомандовал начштаба Градов. – Для прохождения торжественного марша! Поротно! Одного линейного дистанция! Первая рота прямо, остальные нале-е-е-во! Шагом марш!!!

Орёл. Во дворе бывшего кадетского корпуса проходило формирование красного кавалерийского полка «Орловский пролетарий». На невысокой трибуне с флагштоком стояли несколько человек в полувоенной одежде, в кожаных куртках, в фуражках и картузах без кокард. Один из них, держа в руках список, зачитывал его:

– Командиром полка назначается Михаил Леонтьевич Полонский, начальником штаба пойдет Падалка Фёдор Никанорович. Комиссаром полка будет Леонтий Васильевич Феоктистов. Принимайте командование, товарищ Полонский, и выступайте на Харьков.

Полонский спустился с трибуны, вскочил на коня, выхватил шашку и скомандовал:

– По-о-олк! За свободу и счастье рабочих и крестьян, на битву с врагами революции, шагом марш!

Грянул оркестр, и полк направился со двора на улицу.

Через три дня в фотоателье «Аркадия» вошёл первый посетитель. Им был адъютант командующего поручик Лактионов с молодой барышней.

– Милейший, – сказал он, – запечатлейте нас с дамой.

– Пожалуйста, господин офицер, – сказал Карабань, – раздеваться будете? Или пожелаете в шинели? У нас тепло. Пожалуйста, вот вешалка. Зеркало. Как бы вы хотели? На чистом фоне или на фоне пейзажа?

– Давайте как угодно, только побыстрее. Когда будут готовы снимки? Мы через неделю выступаем на Екатеринослав.

– Не извольте беспокоиться. Когда воротитесь, тогда и рассчитаемся.

– Сговорились. Прощу прощения, кстати, мы нигде с вами не пересекались?

– Вполне возможно. Мир тесен, а дороги войны извилисты и узки.

– Вы философ, но поразительно похожи на кого-то из наших штабных.

– Усреднённый русский типаж.

– Нет, вы, положительно, не простой фотограф.

– Да, полно вам, я говорю на профессиональном сленге. Прошу вас. Займите позицию.

Поручик сел на стул. Дама встала за его спиной.

Вспыхнул магний.

Карабань закрыл за посетителем дверь и вошёл в подсобное помещение, освещённое красным светом.

– Анастасия Валерьяновна. Есть первый снимок для проявки.

Послышалась канонада и пулемётная очередь.

Карабань выглянул в окно.

– Ну вот, и красные входят.

На следующий день в фотоателье вошёл красноармеец. Анастасия сидела за барьером в прихожей салона, а Яков Михайлович колдовал со светом в студии, куда вела открытая дверь. Красноармеец внимательно просмотрел все фотографии.

– Я смотрю, у вас тут часто фотографировались деникинцы?

– Было.

– А на этой фотографии вы?

– Да это я.

– А вы не помните меня?

Она пожала плечами.

– Вы же в Орле жили?

– Да, было. Ну, я… Я училась там… На медсестру.

– В госпитале.

– Да. Верно.

– Я лежал там на излечении после германского фронта.

– Да там было много раненых. Всех не упомнишь.

Вышел Карабань.

– Желаете сфотографироваться?

– Нет, спасибо.

– Да, чего ж спасибо. Заходите, садитесь. Всё готово.

– Ну, это же дорого.

– Да будет вам. Считайте, что я вам дарю фотографию. Садитесь.

Красноармеец сел.

– А, вы на каком фронте были ранены?

– В Восточной Пруссии попал под газовую атаку.

Вспыхнул магний.

– Ну, вот и готово. Приходите завтра.

– Спасибо, – сказал красноармеец и вышел.

Но не успела закрыться дверь, как вошла целая группа военных. Они тоже долго присматривались к фотографиям, пока, наконец, Карабань не предложил им сфотографироваться так же бесплатно.

Вскоре после их посещения вошли двое красноармейцев с винтовками. Один из них, ничего не спрашивая, приказал:

– Собирайтесь.

– Куда?

– На кудыкину гору.

Их усадили на подводу и повезли по улицам Харькова. Вскоре высадили возле того самого здания, где располагался штаб командования деникинцев. Вслед за провожатым Яков и Настя взошли на крыльцо, скрылись за высокими тяжёлыми дверями. Поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Их впустили в приёмную.

А за закрытыми дверями кабинета шёл разговор командарма Лазаревича со штабом Южного фронта.

Антонов-Овсеенко:

– Вениамин Валентинович. На взятие Екатеринослава я направил Повстанческое соединение Махно. Но у них нет артиллерии. Вы не могли бы для помощи этому соединению послать полк, имеющий артиллерию? Желательно, конечно, чтобы это был коммунистический полк.

Лазаревич: Я всё понял Владимир Александрович. Здесь, в Харькове, в мою армию влились несколько полков. Один из них «Орловский Пролетарий» под командованием Михаила Полонского и Фёдора Падалки. Так я и направлю этот полк на Екатеринослав.

Антонов-Овсеенко: Решено. Желаю удачи.

Командарм опустил трубку. Вошёл порученец.

– Товарищ командующий, в приёмной фотографы.

– Пусть войдут.

Перед Яковом Филипповичем и Анастасией открылась дверь. Оба оказались в том же кабинете, где несколько дней назад сидел Деникин. Сегодня на месте его был другой военный, но без погон. Он поднялся и вышел из-за стола им навстречу.

– Здравствуйте. Присаживайтесь. Вас зовут…

– Яков Филиппович Рябоконь.

– А вашу жену?

– Анастасия, – робко ответила сама Настя.

– А по батюшке?

– Анастасия Валерьяновна.

– Очень приятно. Командующий армией Вениамин Валентинович Лазаревич. Мы нигде с вами не встречались на военных дорогах?

– Я служил у Самсонова и у Юденича. Дошёл до капитана. Был ранен на немецком фронте. Уволен в шестнадцатом по ранению. Мобилизации не подлежу, – ответил Карабань и выложил документы.

Лазаревич взял бумаги. Полистал и вернул Карабаню.

– Очень хорошо. Но, я уверяю вас: Вам не придётся ходить в строю. Дело в следующем. Хочу предложить вам службу в нашем штабе.

– В качестве кого?

– Штабного фотографа.

– Теоретически это возможно… Но несколько неожиданно.

– Я всё понимаю и не требую немедленного ответа. Кстати, Анастасия Валерьяновна что-то ещё умеет делать?

– Знаю ремингтон. Училась на сестру милосердия.

– Где учились на медсестру?

– В орловском губернском военном госпитале.

– Замечательно. А в травах разбираетесь?

– Бабушка научила кое-чему. Да и мама – тоже.

– Значит, зверобой отличаете от лютика?

– Конечно. И чистотел от лопуха. Хотя и он – небесполезное растение.

– Ну, вот и здорово. Соглашайтесь. Обещаю все виды довольствия, как работникам штаба.

– Можно подумать?

– До завтра, – сказал командарм и протянул руку.

– Так быстро?

– Вы же бывший.

– Тогда, до завтра.

Лазаревич проводил их до лестницы. Прошёл по коридору. Постучал в одну из дверей.

– Войдите, – послышалось из-за дверей.

– Это я, Лазаревич. Как вы себя чувствуете Михаил Васильевич! – спросил командарм, входя в комнату.

– Если утром будет хотя бы неплохо, то завтра продолжу путь.

– Торопиться не следует. Лев Давидович Троцкий, да и сам Владимир Ильич Ленин вряд ли одобрят, если вы примете дела у Антонова-Овсеенко в плохом состоянии. Вам надо серьёзно подлечиться. Да и негоже вам пробираться в родной штаб чужими тылами. Вот возьмём Екатеринослав и Луганск, тогда и примете фронт. А сегодня у меня тут были два интересных человека… Муж и жена Рябоконь. Держат в городе фотографический салон. Он бывший военный, уволенный из армии два года назад по ранению. А она – ремингтонистка, медсестра и немного знахарка. Знает разные травы. Если хотите, я подошлю её к вам.

– А как вы на них вышли?

– Их салон был оформлен оригинальнее всех. Похоже на то, что деникинцы их привлекали для фотографирования. У них на стенках много групповых и одиночных фотографий из штаба Деникина.

– Интересно. Пусть придут. Мы им устроим проверку. Вдруг шпионы.

– Ну, если б были шпионы, не стали бы афишировать свои шашни с Деникиным. И потом, не они к нам пришли, а мы их вызвали. Да и к сотрудничеству с нами они не рвутся. Хотя какая-то проверка не будет лишней. Но вы в данном конкретном случае не рискуете ничем. Вам не вредно попить отвары. А ни она, ни он вас не знают, и любые происки здесь просто исключены.

– Ладно. Хорошо. Спасибо, Вениамин Валентинович. Пришлите их.

Поздно вечером у костра собрался весь штаб Махно.

– Брат Белаш, сообщи-ка нам данные, полученные из Екатеринослава? – попросил Нестор.

– В городе засел генерал Шкуро. Гарнизон его достаточный, чтобы держать круговую оборону не одну неделю, даже в случае полной блокады.

– Ты предлагаешь блокаду? – Махно придвинул к себе карту.

– Даже не осаду. Бесполезно.

– Почему?

– Мы не сможем обеспечить плотность окружения.

– Штурм? С саблями на пулемёты? – Махно снял фуражку и пригладил длинные волосы.

– Не более чем на двух участках, – ответил Виктор Белаш.

– А на остальных?

– В город ведут три дороги. По ним и направить конницу.

– А как лазутчик проникнет в город? – спросил Махно.

– На паровозе.

– Вот и мы основные силы давайте направим по железной дороге. А это две ветки.

– Когда выдвигаемся? – спросил Лепетченко.

– Выступаем завтра на заре, – ответил Махно.

– Может, для разминки возьмём Павлоград? – предложил Чубенко.

– Ни в коем случае, – поспешил с ответом батько. – Если мы даже и возьмём его, то Екатеринослава нам уже не видать.

– Это почему же, батько? – удивился Белаш. – Нешто мы такие бестолковые?

– Витя, Леша, Петро, Михайло, братцы. Вы умнейшие мужики. Но! Взяв Павлоград, мы обнаружим себя и тотчас привлечём к себе внимание противника. Это заставит его немедленно принять контрмеры и выстроить оборону. Закон тактики. Мы же оставим Павлоград в тылу и подойдём к Екатеринославу неожиданно. А вот Гуляй-Поле мы попытаемся отбить одним штабным батальоном. Семён, – Махно обратился к тыловику, – выдай каждому бойцу по полтиннику, чтобы они могли оплатить проезд пригородным рабочим поездом.

– Стоит ли, батько, это ж, какие деньги? – возразил Бурбыга.

– Возьмём Екатеринослав, сразу же воротим. Только проследите, чтобы не пропил никто. Нам не след обнаруживать себя ни на перроне при посадке, ни в вагоне. Да, и ещё… Винтовки укоротить. Всем обрезать стволы и приклады, чтобы ни у какого патруля или дозора не возникло подозрения, что едут лазутчики.

– А скажи-ка мне, брат Белаш, какие у тебя сведения по Гуляй-Полю?

– Пехотный полк, пулемётная рота, конный эскадрон. Всё это под командованием полковника Маркелова. Подразделение не маленькое, не тыловое, но расположено в тылу. На коротком отдыхе. Спокойны за себя. Уверены, что ты в Мариуполе, красные – на Дону, а Григорьев – на румынском фронте, – доложил начальник разведки Виктор Белаш.

– Но лобовой атакой мы их не возьмём.

– Да и мне не хочется вести людей на пулемёты.

– Но и подвергать артобстрелу будущую столицу мира тоже не дело. К тому же местный гарнизон может вызвать подмогу, и тогда нам не избежать затяжных боёв.

– Тогда, давай возьмём для начала хутор с небольшим гарнизоном, а потом, переодевшись в беляков, пойдем на Гуляй-Поле.

– Нет, сделаем так.

Хутор был окружён со всех сторон. Рота, засевшая там, разоружена. Офицера поставили к стенке и расстреляли.

– Кто денщик вашего офицера? – спросил Махно.

Рота молчала.

– Батько, вот ротный список я нашёл. Сейчас высчитаем.

– До утра высчитывать будем. Я же всё равно рядовых солдат не расстреливаю. А они по дури своей не хотят говорить. Тогда я сейчас точно расстреляю самого курносого из них или самого рыжего. А ну-ка, вот ты, поди ко мне.

И тут из толпы вышел бравый, красивый и высокий солдат.

– Я денщик.

– Не врёшь? Фамилия?

– А чего мне врать, ты же меня всё равно халвой не угостишь и Георгия не дашь. Рядовой Копытин я.

– Балагур… Верно, говоришь, не дам ни халвы, ни Георгия. Догадливый. А хочу я, чтобы твой командир полка из Гуляй-Поля выкупил у меня вот этих солдатиков за сотню винтовок, пару пулемётов да пяток ящиков патронов. А то у меня на две сотни бойцов всего сто винтовок да один пулемёт. Бери коня и скачи. Да чтоб к утру был тут как штык. А то ко мне к утру ещё рота подойдёт, и тогда мы сами пойдём брать вас в плен, а этих расстреляю. Дайте ему коня! Скачи.

– Не поскачу.

– Это почему же?

– Полковник Маркелов меня сейчас же к стенке поставит.

– Так ты ж не говори, что я тебе дал коня. Наплети, что ты сам украл у меня коня и сбежал. Скачи!!! – крикнул Махно и стегнул коня плетью.

Конь взвился и помчался галопом в сторону Гуляй-Поля.

На подходе Копытина остановил дозор.

– Беда! Беда! На Никитском хуторе махновцы. Быстрей веди меня к полковнику Маркелову.

Денщика ввели в избу, где среди офицеров он увидел генерала Шкуро.

– Ваше превосходительство, денщик поручика Хлынова, рядовой Копытин. На хуторе Никитском хозяйничает какая-то банда. Поручика Хлынова расстреляли. Грозятся утром пострелять всю роту.

– Что за банда. Большая? Кто у них командир?

– Не знаю. За старшего какой-то малец. Они его батькой кличут. Бойцов у них сотни две. Но к утру должна ещё рота подойти.

– Это кто ж тебе всё так складно рассказал, солдат Копытин? – спросил генерал.

– Подслушал.

– Почему же они тебя с поручиком к стенке не поставили?

– А я спрятался. И слышал, как он говорил, дескать вернёт пленных за выкуп. А после-то я коня тихонько отвязал и галопом сюда.

– Больше ничего? – спросил генерал.

– Да вроде всё.

– Правда ли?

– Да как на духу, Ваше превосходительство.

– Ладно, ступай, солдат. Ну, что Сергей Александрович. По-моему, вы уже всё поняли. Это сам Махно со штабом. И не две сотни их. Батальон – не менее. К утру, возможно, еще батальон придёт. Выводи полк. Окружай. Атамана ко мне. На допрос. Командуйте. Убеждён, что ваш подвиг будет оценен по заслугам. Я отбываю на станцию Зализничную. Телеграфируйте в Екатеринослав. До встречи, – сказал генерал Шкуро и, попрощавшись с каждым за руку, вышел на крыльцо, взгромоздился в коляску и под охраной роты отбыл.

Полковник Маркелов повернулся к своему заместителю:

– Давай, Валерий Иванович, поднимай полк. Надо к ночи всё закончить.

– Здесь оставим кого-нибудь?

– Оставь взвод для охраны и пулемёт.

На станции генерал Шкуро вошёл в поезд. Снял шинель с башлыком и фуражку.

– Можно давать отправление? – спросил его адъютант.

– Да. Спёкся батько Махно. Ха-ха-ха-ха. Мужлан. Возомнил себя генералом, – сказал Шкуро полковнику Шифмер-Маркевичу.

– Ходят слухи, что он внебрачный сын князя Ладислава Иримова или крымского хана, – сказал полковник.

– В общем-то, ничего невероятного в этих легендах нет. К тому же все бастарды пожизненно были оригиналами во все века и в разных странах.

– Смешение кровей всегда давало взрывоопасные результаты, – генерал достал часы. – Шестнадцать ноль-ноль. Смеркается. Наверное, полковник Маркелов уже на подходе к тому хутору.

– Темнеет, – сказал Маркелов.

– Ничего, – сказал капитан, гарцевавший рядом, – это нам на руку.

В это время сзади прозвучал артиллерийский залп, и снаряд разорвался в арьергарде.

– Не понял, – сказал капитан.

– Я тоже. Там же наша артиллерия осталась, – ответил полковник, и в этот момент с обеих сторон дороги застрочили пулеметы.

– Ну вот. Заработали кресты на могилы. Но меня так не возьмёшь! – сказал со злобой капитан. – Где этот сука, Иван Сусанин. Зарублю!!!

Среди пулемётной трескотни испуганно ржали кони, кричали раненые и падали убитые. Вдруг пулемёты резко замолчали, и в наступившей тишине раздался крик:

– Бросай оружие!!! Руки до неба!!! Сдавайся!!!

Ночью махновцы вошли в Гуляй-Поле. Как только конный отряд остановился возле здания управы, Махно приказал:

– Слушай меня внимательно! По домам расходятся только местные. Через час всем вернутся с едой на троих. Всем разузнать про мою жену. Только после этого разойдётесь до утра. Остальные, что не местные, остаются со мной. Пленных от унтеров до офицеров ко мне на допрос. Рядовых отпустить безо всяких условий на все четыре стороны. Кто захочет служить у меня, зачислить на довольствие.

Махно слез с коня, поднялся на крыльцо, через плечо крикнул:

– Феодосии!

– Здесь я, батько.

– Прикажи на стол собрать. Полковника пленного ко мне.

– Слухаю.

Махно, а следом Белаш, Аршинов и Федосий Щусь прошли в кабинет, который некогда занимал Нестор Иванович.

Ординарцы накрыли стол зелёной скатертью. Поставили на неё бутыль самогона, горшок с варёной картошкой. Нарезали хлеб и сало. Появились солёные огурцы, квашеная капуста, мочёные яблоки и арбузы, головки лука и чеснока, квас, рассол и компот. Расставили лафитники. Разлили самогон.

– Давайте, братья, выпьем за нашу викторию. А кто погиб, тому вечная глория.

– Виват!

– Хэйя!

Выпили. Ввели пленного полковника.

– Доложись! – приказал ему Махно.

– Полковник Маркелов.

– Зовут как? Выкладывай всё, чтобы я не позвал тебе на помощь хлопцев из моей охраны.

– Сергей Александрович.

– Что можешь сообщить о пребывании моей жены?

– Не знал, что у вас есть жена. Да и не наш это профиль. Я командир армейского подразделения.

– Жаль. Сколько лет?

– Если мне, то тридцать семь.

– Из какой семьи?

– Отец заводчик.

– Буржуй. Увести.

Махно взял в руку налитый самогоном лафитник. Выпил. Закусил огурцом.

Ввели поручика.

– Слушаю тебя.

– Вы что-то хотите узнать или спросить о чём?

– Доложись.

– Подпоручик Елютин Валерий Алексеевич.

– У кого вы отбили Гуляй-Поле? – спросил Белаш.

– Здесь был красный комдив Пархоменко.

– Что вы слышали о моей жене? – опять взял на себя инициативу Махно.

– Ничего. Но слышал, что вы недавно играли свадьбу.

– Откуда такой интерес?

– Чисто человеческое любопытство.

– Тебе бы в контрразведке служить.

– Не предлагали.

– А пошёл бы?

– Не думал об этом.

– Сколько лет служишь?

– С пятнадцатого.

– Тебе двадцать два – двадцать три?

– Двадцать один.

– Из вольноопределяющихся?

– Да.

– Из какой семьи?

– Отец – инженер. Мать – учительница.

– Пойдёшь ко мне?

– А можно?

– Иди.

Махно опять взял налитый лафитник. Выпил. Закусил.

– Давай следующего.

Ввели поручика.

– Слушаю тебя.

– Спрашивайте.

– Я командарм Махно.

– Караулов Леонид Максимович. Подпоручик.

– Где моя жена?

– Я так понял, что вы бывший глава управы.

– Да. Бывший.

– Насколько я знаю, после вас тут побывали немцы, петлюровцы, Пархоменко и мы.

– Из команды Пархоменко были пленные?

– Вроде были. Ими занималась контрразведка. Всех расстреляли.

– Увести.

– Я военный врач. Фельдшер.

– Докладывать не умеешь, фельдшер. Я чуть было не поставил тебя к стенке.

Мне будешь служить?

– Буду.

– Хороню. А ветеринары у вас есть?

– Есть. Прапорщик Страшной.

– Где солдат Копытин?

– Там капитан Елистратов саблей размахивал…

– Убили балагура.

Махно опять выпил и закусил. Повернулся к Белашу и сказал:

– Капитана с полковником в расход. Чтоб к утру от них и следа не осталось. Впрочем, приведите этого героя-капитана.

Махно схватил бутыль, налил себе самогону, выпил и захрустел огурцом.

Ввели капитана. Махно молча глянул на него и продолжал грызть огурец.

– Ну, чего молчишь, капитан? Сказать нечего? Или как? Или чего? Или вообще?

– Хочу сделать заявление, – наконец выдавил из себя капитан.

– Да? И какое же? – удивился Махно.

– Возьмите меня на службу.

– Годов-то сколько тебе?

– Двадцать семь. Из них служу пять лет. С осени четырнадцатого.

– Кто твои родители?

– Отец из крестьян. А мать, хоть и из заводчиков, но те тоже бывшие крестьяне.

– У тебя такое благородное происхождение. Почему ты не в революции?

– Не знаю. Не получилось. Так как? Берёте?

– Возьму. Если ответишь на один вопрос.

– Пожалуйста.

– Зачем зарубил ты солдата Копытина?

Капитан опустил голову.

– Белаш, дай ему саблю.

– Зачем, батько.

– Дай, дай. Желаю с ним сразиться.

– Не выдумывай. Хочешь кокнуть его, давай мы его во двор выведем.

– Нет, я хочу с ним сойтись на шашках.

– Ладно. На. Держи, – сказал Белаш и протянул капитану свою саблю.

– Защищайся! – сказал Махно и вынул из ножен свою шашку.

– Не буду, – сказал капитан. – Вы сейчас меня тут покромсаете, а потом ещё и к стенке поставите.

– Если ранишь меня, отпущу. Защищайся! – ответил Махно и лёгким ударом разрубил капитану ремень на поясе. У того повисла портупея.

По волчьи блеснули глаза капитана. Он поднял шашку, но следующим лёгким ударом Махно перерубил ему ремень портупеи. Та свалилась на пол.

Капитан отскочил назад. Зазвенела сталь. Белаш, Озеров и Щусь вышли из-за стола и встали кругом. Вскоре Махно стал теснить капитана в угол. И уже ранил, было, его в руку. Но капитан перекинул шашку в левую руку и продолжал бой, а вскоре стал теснить Махно. Оба разгорячились. Махи были угрожающими, а удары обещали если не смерть, то увечье. В какой-то момент Махно намеревался сделать шаг назад. Но капитан, толи нарочно, толи случайно сделал резкий выпад и наступил Нестору на носок сапога. И подвыпивший Махно споткнулся и упал на спину. Всё произошло так быстро, что не все смогли мгновенно отреагировать. А капитан уже замахнулся, чтобы нанести удар. Но что-то мелькнуло в воздухе, и его шашка вместе с кистью руки рухнула на пол. А следом прогремел выстрел, и капитан рухнул на пол. Щусь левой рукой опустил наган в кобуру, а свою саблю сунул в ножны. Затем он поднял Махно с пола. Отряхнул его. И спросил:

– Ты в порядке, батько?

– Да всё в порядке. Только я ничего не понял.

– Ты ему руку отрубил. А я, чтобы он не мучился, пристрелил его, – ответил Щусь, открыл дверь и крикнул, – Степан. Позови-ка там ещё двоих.

Вошли бойцы и вынесли труп капитана из кабинета.

Присутствующие возвратились за стол. Выпили.

– Но где же моя Настя – горе и несчастье? – опять загрустил Махно. – Неужели у Пархоменко?

– Всё может быть. Могли и немцы взять. Да и петлюровцы – тоже.

– Всех поубиваю и штабелями уложу!!! – заорал захмелевший Махно.

– Я думаю, батько: кто начнёт с нами торг, у того и Настя, – сказал Белаш.

– Долго ждать буду. Может послать письма всем, кто побывал здесь, да спросить, чего хотят?

– Думаю, не стоит обнаруживать столь горячую заинтересованность. Ведь каждый из них может разыгрывать блеф. Но лучше всего тебе следует сделать вид, что она для тебя всего лишь одна из любовниц. А за тебя любая пойдёт.

– Тебе легко говорить, а она восемь лет мне писала письма! Да она же у меня вот здесь!!! – Махно ударил себя в грудь и маханул ещё один лафитник. Потом взял гармошку и пьяно запел:

По Муромской дороге

Стояли две сосны.

Прощался со мной милый

До будущей весны.

На маленькой платформе тридцатой версты стояла огромная толпа в ожидании пригородного поезда. Не менее того народу толпилось и у билетной кассы. По перрону прогуливался военный патруль.

В помещении станции пожилой кассир, принимая деньги и выдавая билеты, говорил начальнику станции:

– Сегодня необычайно большой наплыв пассажиров. Причём, в основном-то, мужики.

– Видать, что-то в городе назревает, – высказал начальник станции.

– Ну, если в городе, то ладно, лишь бы не у нас.

– А ну-ка я проверю документы у пары-тройки пассажиров, – высказал предложение молодой офицер, бывший в помещении.

– Будьте осторожны, голубчик. Как бы чего не вышло.

Подпоручик вышел на платформу и тотчас обратился к первому попавшему мужчине.

– Билет есть?

– А як же ж.

– А паспорт?

– Не ношу с собой, Ваше благородие.

– А надо бы. А что у тебя под бушлатом?

– Да ничего, вашбродь, – пререкался боец.

– Распахни-ка, – продолжал настаивать офицер.

– Братцы. Чего это ён предстал, как банный лист. В вагон его, – скомандовал один из бойцов.

– А ну, не смейте! Отпустите немедля!! Я буду стрелять! Вы не смеете! Я офицер!

– Тише, тише, вашбродь. Не шуми.

– Верните, пистолет!

– Да, тихо, тебе ж говорят!

Офицера взяли под руки, зажали рот и внесли в вагон подошедшего рабочего поезда.

Когда поезд оторвался от платформы. Раздался крик солдата.

– Убили!!! Подпоручика убили!!!

Все бывшие на станции сбежались на платформу и увидели лежащего за линией офицера. Спрыгнув с платформы, начальник станции, два солдата с унтер-офицером, кассир и осмотрщик пересекли рельсы и подбежали к лежащему офицеру.

– Задушен, – констатировал начальник станции и приказал патрулю. – Отнесите его в помещение.

Возвратившись в помещение, он снял трубку и, покрутив ручку, крикнул:

– На тридцатой версте в четвёртом вагоне рабочего поезда убит офицер!

По крышам вагонов в сторону паровоза промчался пассажир. Он перепрыгнул с крыши вагона на загруженный углём тендер и спустился в кабину машинистов с наганом в руке.

– Здорово, мужики! Значит так, через цементный завод идём без тормозов! Всё равно местов нету!

– Эх, деловой. Это где ж ты такой закон прочитал, чтобы без остановок ехать. Так и до беды недалёко, – воспротивился машинист, но, увидев направленный на него ствол, сменил тон. – Понял! Так бы сразу и сказал. Куда поворачивать?

– Я тебе сверну, хрен копчёный. Топи прямыми дровами, Черепанов.

На станции «Цементный Завод» офицер кричал в телефонную трубку:

– Срочно роту с пулемётом и винтовками на станцию!

Когда из-за поворота показался пыхающий паром и дымом паровоз, на платформу выбежала рота солдат и встала с винтовками наперевес вдоль платформы.

Поезд подошёл к платформе, замедлив ход, но в конце платформы, где висела табличка «Остановка локомотива», паровоз вдруг пыхнул паром и дымом, рванул и, не остановившись, пошёл дальше, набирая ход.

Офицер рванулся в помещение к телефону и прокричал:

– Какой-то бандой захвачен рабочий поезд! Станцию «Цем. завод» проскочил без остановки! Там совершено убийство офицера!

Екатеринославский вокзал был оцеплен пехотным батальоном. Офицер громко и чётко скомандовал.

– Стрелку в тупик! Башмаки на рельсы. Задержать пригородный рабочий поезд. Пулемёты на перрон! Первая шеренга марш на рельсы! Занять позицию на оцепление первого пути! Винтовки наперевес!

Показался паровоз. Сбавляя ход, он пробуксовал на выставленных башмаках и остановился.

Вдоль перрона и по ту сторону железнодорожного полотна стояли солдаты с винтовками и пулемётами.

– Выходи на перрон для проверки документов и досмотра багажа! – скомандовал капитан, вынимая пистолет из кобуры.

Но поезд ответил молчанием.

– Приказываю всем пассажирам выйти на перрон с документами и багажом! – повторил требование офицер.

И тут раздался голос машиниста:

– Ваше благородие, они все выпели версту назад. В поезде никого. Пусто!

Послышались частая винтовочная стрельба и пулемётные очереди. Под цокот копыт и грохот тачанок по булыжной мостовой в город вошли махновцы.

Сам батько ехал верхом. За ним следовал автомобиль, запряжённый парой лошадей. Рядом гарцевал щеголеватый ординарец Федосий Щусь.

Проезжая мимо гостиницы «Европейская», над входом которой висел плакат «Бей жидов – спасай Россию!», всадники остановились. С крыльца навстречу им скатилась гостиничная челядь.

– Кто написал это? – Батько простёр свою командирскую длань в сторону плаката.

– Я велел, – неуверенно ответил хозяин.

– Сымай. – сказал Махно.

– Зачем? – переспросил хозяин, – генералу Шкуро понравилось.

– Сымай, тебе говорят! Кнур бакенбардский!!! – заорал батько, видимо, намекая на его бакенбарды поверх розовых поросячьих щёк.

– Не волнуйся, батько. Щас я улажу конфликт, – сказал Федосий Щусь, спрыгивая с лошади.

Держа хозяина под руку, он взошёл с ним на крыльцо. Придерживая дверь, помог ему взобраться на неё.

С ворчанием тот рванул плакат и спрыгнул с двери.

– Вам не угодишь, – сказал он, бросая под ноги скомканное полотно.

– Не ворчи, – сказал Федосий и выстрелил ему в лоб из нагана. Затем обернулся к челяди и приказал. – Уберите.

Двое мужиков из тех сотрудников подхватили тело хозяина и унесли с глаз. После этого ординарец распахнул обе створки дверей и сказал:

– Заходи, батько!

Нестор Иванович развернул коня и, не слезая, направил его на крыльцо. Взойдя на него и чуть пригнувшись в седле, прошёл сквозь дверь. На мгновенье придержав коня в прохладном холле, он направил его на устланную ковровой дорожкой лестницу, и так же не слезая с коня, взошёл на второй этаж, где спрыгнул с него, привязав к огромному фикусу.

Конь тотчас запустил морду в стоящий рядом вазон с цветком.

– Какая милая лошадка! Кушает цветочек, – сказал оставшийся за хозяина помощник и распорядился, обернувшись к сотрудникам. – Принесите ему ведро борща с кашей; и купите пару мешков овса. А вам, Нестор Иванович, я предлагаю поселиться вместе со своим штабом у нас. Обещаю хороший обед. Милости прошу.

В полдень в гостиничном ресторане был устроен обед для махновского штаба. Все отдельные столики были сдвинуты на середину зала в один большой стол, которые были накрыты по высшему разряду.

– Батько, – докладывал начальник разведки Виктор Белаш, – город мы контролируем, но если к нам не поспеет помощь от Антонова-Овсеенко, то нам придётся оставить город.

– Какова обстановка вокруг нас?

– На севере и на востоке от нас закрепились петлюровцы. На востоке и на юге – деникинцы, – отрапортовал начальник штаба Иван Озеров.

– Где сейчас генерал Шкуро? – спросил его Махно.

– Окопался в Александровске. И вряд ли он в ближайшее время предпримет вылазку против нас.

– Так-то оно так, но у нас вооружения маловато. Амуниции не хватает. Каждый десятый боец не имеет обуви. А дело идёт к Новому году.

– Батько, а мы ещё за взятие города не выпили.

– Через час у нас встреча с местными купцами и банкирами. Так что сейчас пить не будем. Вечером другое дело, – сказал Махно и добавил, – такие вопросы надо решать на трезвую голову.

Батько вышел на авансцену, пройдя между кулисами. В зале театра не было свободных мест.

– Господа буржуи, фабриканты и спекулянты! Вы можете обливаться ведёрными слезами и мочиться кипятком в попытке разжалобить меня, но ни одному из вас я не поверю, что в вашем доме последнюю корочку унесла мышка, а в вашем кармане вошь на аркане. Здесь до нашего прихода стояли шкуровцы и петлюровцы. Они были одеты и обуты, вооружены и накормлены. Тем не менее, они сдали город. Прошу открыть занавес. Вот, по правую руку от меня те самые вояки. А теперь я попрошу выйти на сцену тех, кто выбил их из города. Поглядите на этих героев, проливавших кровь за счастье простого народа. Они оборваны, разуты и полуголодны. Это представители тех, кого вы объедаете и недоплачиваете, кто влачит нищенское существование. Это за их счёт вы жрёте от пуза, одеваетесь в тройки, в меха и носите украшения. А теперь переведите взгляды на этих. Это те, кого вы одели, вооружили, накормили за счёт вот этих и против них же направили этих. Мало того, вы ещё позвали на помощь всяческую импортную сволочь. И всё это на головы этих. Вы способны оценить степень моего возмущения? Надеюсь. Тогда прошу подняться на сцену банкира Шмиккельтюля с женой и дочкой.

На сцену поднялись разодетые родители с дочерью курсисткой.

– Господин Шмиккельтюль, ваши активы составляют шесть миллионов. Вы театр любите? Конечно. А рестораны? Ещё бы. В борделях бываете? Слышали, что там творится? Девки голые бегают, на коленки садятся клиентам. Сами становятся на коленки перед клиентами. Не бойтесь. Мы в бордель не пойдём. Мы разыграем сцены из борделя при помощи вашей жены и дочери, ну и с этими молодцами в красивой форме. Не хотите? Пошло? Да, пошло. Гнусно. Ужасно.

– Сколько вы хотите, господин Махно?

– Я не господин, а товарищ, и не просто Махно, а Нестор Иванович. Впрочем, для всех я батько.

– Хорошо, что вы хотите, батько?

– Что я хочу? Да это не я хочу, а вы хотите откупиться от меня за пять минут позора тремя миллионами.

– Вы, наверное, шутите, гос… Нес… Батько… У нас нет таких денег. У нас всей наличности чуть более трёхсот тысяч.

– Вы растранжирили деньги вкладчиков? Вы слышали, господа? Плакали ваши денежки. И на что же вы их употребили? Если вы скажете, что раздали деньги с паперти, я не возьму у вас и последние триста тысяч. Нет? Не раздавали? Может, вы их вернули им? – Махно махнул рукой на зал.

– Нет.

– Тоже нет.

– Вы переправили их в Цюрих?

Шмиккельтюль склонил голову.

– Так ты ограбил нас? – прокричал купец из зала.

– Сволочь! Я дал тебе на сохранение сто тысяч!

– А я вложил сто двадцать!

– А мне, что прикажете делать? Я ведь дал ему шестьсот! Он меня по миру пустил. Ведь у меня теперь долгу полмиллиона!

Купцы и фабриканты рванулись на сцену. Началась свалка. Махно несколько раз выстрелил из маузера.

– Все в зал! По местам!!!

Толпа схлынула, оставив на сцене Шмиккельтюля в подштанниках, в манишке с бабочкой и в шляпе, его жену – в рейтузах и чулках, в блузке, в шляпке и сапожках, и их дочку – в панталончиках с кружевами и рюшками, чулках, шляпке, лифчике и ботиночках.

– Тише, граждане, давайте соблюдать организованность. Объявляю конкурс на самый справедливый приговор.

– Имущество пустить с молотка. Деньги вернуть вкладчикам. Хозяина к стенке. Жену в кухарки. Дочку в бордель, – крикнул один купец.

– Всё поделить в соответствии с долей вклада. Хозяина утопить в нужнике. Жену в бордель. Дочку в люди, – предложил другой.

– Всю выручку отдать армии батьки. Хозяина – в извозчики. Женщин отпустить.

– Кто сказал? – спросил Махно.

В зале воцарилась тишина. Наконец, в третьем ряду встал фабрикант.

– Это я, Нестор Иванович.

– Господин Кернер? Вы уже не в Гуляй-Поле?

– Да, перебрался сюда.

– Не хотите к нам? Нам нужен грамотный тыловик.

– Какой из меня маркитант, я – инженер.

– Ясно. Объявляю окончательный приговор. Банкира к стенке. Банк в казну армии. Женщин в мою армию. Всем остальным оставаться на своих местах. Всем выписать поручения своим приказчикам, чтобы наш человек мог получить товар или деньги для армии. Только после этого все будут отпущены по домам. А сейчас на сцене нашего собрания выступят синеблузники. Так что ваши пожертвования будут платой за их артистические таланты. Тотчас на сцене появились балалаечники, гармонисты, трубачи, скрипач, барабанщик и хор.

Скрипач махнул смычком, и музыканты грянули «Атамана».

Полк под командованием Михаила Полонского и Фёдора Падалки, ночью выйдя с боем из окружения, продвигался на Екатеринослав.

– Знаешь что, Михаил, – сказал командиру начальник штаба, – может случиться всякое. Мало ли что… Вдруг меня убьют… Теперь мы с тобой уже знаем, что мы должны были с тобой соединиться с Повстанческим соединением до взятия Екатеринослава. Но не успели. Не наша с тобой вина. На войне, как на войне. Но ещё в Орле мой свояк, ты знаешь его, Петро Копылов, моряк-балтиец, рассказывал мне презабавную историю, связанную с именем комдива этих самых повстанцев.

– Командарм Лазаревич назвал его Махно. Нестор Махно.

– Да, я помню. Так вот, Пётр Копылов был с ним знаком.

– Это интересно.

– Да, но не самое интересное.

– Вот как? И что же тогда?

– А дело в том, что в Орле жила и училась жена этого самого Махно. И я видел её. Он её показывал мне.

– Так он наш, орловский?

– Нет. Он здешний. А жену свою отправлял в Орёл на курсы.

– Странно.

– Это ещё что… А интересное заключается в том, что в Орле она была обворована. По этой причине попала в оборот деникинской контрразведки. А на тот момент она служила в том военном госпитале, где мы с тобой лежали вместе.

– Это которая? Напомни. Какая она из себя?

– Ты её должен помнить. Маленькая, худенькая. Черноглазая. Тёмно-русая. Анастасией звали. Так вот, когда белые ушли из Орла, она тоже исчезла.

– Её мобилизовали?

– Непонятно.

– А ты ничего не путаешь?

– Не путаю. Я видел её в Харькове.

– В госпитале?

– В фотографическом салоне.

– Фотографировалась?

– Портрет её висел на стенке.

– Ничего не понимаю. Ты часом не обознался?

– Последний раз держал в руках стакан на Пасху. А в том салоне, на стенках сплошь одни деникинцы.

– Ну, портрет… Это не считается. Мало ли что. А, может, похожа.

– Да, она это, она. Я видел её с мужиком-фотографистом или хозяином. Уж не знаю, кем он ей приходится…

– Если это так, то очень странно. Тем не менее, мы не знаем его. Да и её тоже. Может, они разошлись. А может, и не были мужем и женой. Поэтому, пока не выясним никому ни слова. Согласен?

– Батько, подъём, – тормошил Нестора Ивановича ординарец.

– Что стряслось? – спросил Махно.

– По городу с трёх сторон лупит артиллерия, – доложил Феодосии Щусь.

– Жалко, что помощь не пришла, – сказал Махно, – самим нам город не удержать, придётся сдать.

– Помощь пришла, батько, но с опозданием, – сказал Щусь.

– Ты о чём? – спросил батько.

– Да пришёл к нам ночью полк «Орловский Пролетарий» с артиллерией. Но он уже не успеет закрепиться ни на одном из направлений.

– Пиши телеграмму в Юзово. Командующему Южным фронтом Антонову-Овсеенко: «Во имя сохранения живой силы и ради спасения Отечества сдаю город, как Кутузов Москву. Главком революции батько Махно». И покличь этих новичков.

– Слухаю.

Махно расправлял портупею, когда вошёл Полонский и Падалка.

– Разрешите? – спросил Полонский, переступая порог гостиничного номера.

– Заходи. Это ты от Лазаревича?

– Точно так, но не совсем.

– Это как же так, чтоб не совсем, но точно. Может быть, тогда и вовсе ни к чему, потому как напрасно, а то ведь чуть чего, так сразу. Но не приведи, господь. Ежели, конечно. Кто вы? Откуда? Куда и зачем?

– Мы орловцы. Нас послали к Лазаревичу, в Харьков. А там нас настиг приказ командюжа идти к вам.

– И чего?

– Вот, пришли.

– Ну, тогда пошли.

– Куда.

– Доить верблюда. Сдаём Екатеринослав. Поздно пришли. Нас окружают. Уже вон лупят с трёх сторон. Я понимаю, что сдача завоёванного это, увы, не признак воинской доблести. Но я не вижу исторической необходимости в удержании этого рассадника спекуляции. И потом… Здесь нет моей жены.

– А где она у вас? Извините.

– В Гуляй-Поле… Была. А теперь и не знаю.

– Давно не виделись?

– Давно. Я ведь когда сидел в Бутырке, она восемь лет ждала меня.

Махно вытащил фотографию и показал Полонскому. Тот взял и, едва глянув, тотчас передал Падалке.

– Так вы орловские? Это ж надо… Я ведь бывал в Орле. Проездом. Даже знаю одного вашего земляка, – сказал батько. – Щас вспомню. Матрос. Копылов. Петром кличут. Может, знаете?

– Фамилия знакомая… – ответил Фёдор Падалка, возвращая фотографию жены Махно.

Вошёл Белаш.

– Батько, в город входят белые. Уходим.

– Всё, по коням.

Махно и Белаш ехали верхом рядом.

– Жаль, конечно, терять город. Но остался опыт овладевания. При случае применим его при взятии Александровска. Но, где же Настю искать? Может, опять в Гуляй-Поле сходить? – говорил Махно.

– Соскучился?

– Не то слово. Просто закрою глаза и вижу её.

– Подарки приготовил?

– Откуда у меня подарки? Это вы подарки возите.

– Батько, но у тебя казна.

– У нас, брат Белаш. У нас.

– Батько, во-первых, женщины любят подарки и золото. Баба, есть баба. Так что, никто слова не скажет, если ты возьмёшь из казны что-нибудь и подаришь ей.

– А во-вторых и в-третьих?

– Что, в-третьих? Почему?

– Ну, что почему? Бог троицу любит.

– Ну не знаю, батько.

– А я знаю.

– Что, батько?

– А то, брат Белаш, что кто-то спешит к нам навстречу. Глянь-ка, кого-то нелёгкая несёт. Нешто ключи везут?

Навстречу всаднику помчался дозорный. Через минуту он возвратился на вздыбленном коне.

– Батько, Лев Николаевич нашёлся.

– Что? Могила? – переспросил Махно.

– Нет, батько, сам.

– Живой, что ли? – переспросил Белаш.

– Живой, на коне, – ответил дозорный.

– Вот этот что ли?

– Да, вот он, подъезжает.

В окружении дозорных к Махно, верхом на коне подъехал Лёва Задов.

– Лёвка? Ты?

– Батько!

– Братан! – Махно с нежностью прижал к себе Льва, потом резко отпихнул от себя. – Где был? Куда тебя носило? Расстреляю. Повещу! Волкам отдам на съеденье.

– Да, что ты, батько. Я же контужен был тогда, в том бою с немцами. Я несколько дней без сознанья был. Месяц говорить не мог. Ещё два месяца был глухой. Еле отлежался. А потом тебя искал, уже не помню сколько.

– Ну, вот и нашёл. Кто сейчас в Гуляй-Поле?

– После немцев там были петлюровцы, сейчас деникинцы. Лютуют, сволочи, ищут следы твои. Все начинали с поисков Насти. Мне говорили… Но…

– Что, но? Что слышно? Говори! Где она? У кого?

– Не знаю, батько, не ведаю ни сном, ни духом! Сам я не видел её с того самого боя с немцами. Да тебе нечего бояться. Матушку никто не выдаст.

– Ладно. Успокоил. Привал! Ставим шатры! Командиры полков, ко мне на совет! – скомандовал Махно и обернулся к другу детства. – Слушай, Лёва. Место начальника разведки уже занимает Белаш. Будешь контрразведчиком?

– Буду.

– Решено. Идём на совещание.

Подошли командиры полков и вместе с Махно вошли в штабной шатёр. Расселись за большим столом.

– Товарищи командиры. Идём на Александровск, чтобы не только выбить оттуда Шкуро и всякую беляцкую сволочь, но и учредить в уезде автономию. А из неё – начнём строить нашу вольную республику. Далее следующее. Из всех имеющихся коней формируем конную дивизию под командованием Алексея Марченко. Он завтра же выступает через Гайчур правым берегом на Камыш-Зарю. Не заходя в Гуляй-Поле! Не надо себя раньше времени обнаруживать. Далее. Каретник пешим маршем идёт в Черниговку. Оттуда – до Молочанска. А с Молочанска – к Александровску, где входит в город с южной стороны. Тем временем, ты, Марченко, из Камыш-Зари через Конские-Раздоры идёшь до Пологов. Там загружаешься в поезд и едешь в Александровск, куда входишь с восточной стороны. Полонский!

– Я, товарищ Махно.

– Располагаешь артиллерию к западу от железнодорожной ветки и ведёшь методический обстрел с севера-запада. Таким образом, осаждаем город, привлекаем к себе внимание основных сил гарнизона генерала Шкуро. Он стягивает на северном участке силы, оголяет южные и восточные подходы для нашего неожиданного вторжения с тыла. Всё! Действуйте! – скомандовал Махно и обернулся к ординарцу. – Феодосий, позови ко мне из культполитпросвета Галину Кузьменко.

– Слухаю.

Штаб Александровского гарнизона. Генерал Шкуро пил чай. К нему для доклада вошёл начальник штаба полковник Шифмер-Маркевич.

– Доброе утро, Андрей Григорьевич.

– Здравствуйте. Чем порадуете? Чаю не желаете? Прикажите, пусть подадут.

– Спасибо, Андрей Григорьевич. Тут вот к нам поступило Admonitio cevera.

– Это ещё что? Откуда?

– Секретное послание. Махно сподобился. Разрешите зачитать?

– Открывайте.

Полковник вскрыл письмо. Вынул из него лист. Развернул его. Осмотрел. Перевернул его.

– Хм… Не понял.

– Что там?

– Да тут всего два слова и оба на латыни.

– Читайте.

– Parra bellum.

– Готовься к войне. Вот бандёныш. Помпей хренов.

Оба рассмеялись. Но в тот же момент от разрыва снаряда перед зданием вылетели стёкла из окон.

– Это он остановился на том берегу Днепра, – доложил начштаба.

– Батарею на это направление. Срочно!

– Слушаюсь!

Шкуро и Шифмер-Маркевич глядели в бинокли из укрытия.

– Готовятся к наступлению и проводят классическую артподготовку. Что у нас на юго-востоке?

– Ничего. Тихо. Я уже обзвонил Гуляй-Поле, Пологи и Молочанск, Мелитополь, Мариуполь, Бердянск. Всё спокойно.

– Не рекомендую расслабляться, но организуйте дополнительно две батареи. Если к утру не поступит информация с юга и востока, перенесите сюда всю имеющуюся артиллерию.

– Слушаюсь.

– Это не всё. Установите здесь пулемёты.

– Слушаюсь, Андрей Григорьевич. А может, пошлём конницу в рейд и попробуем с тыла по ним ударить?

– Если завтра до полудня от тех гарнизонов не поступит плохих вестей, то снимаем Кушугумскую конную бригаду и отправляем её в рейд на окружение артдивизиона Махно.

Москва. Кремль. Штаб РВСР.

– Это не война, Владимир Ильич, а чёрт знает что. Нас не спасут ни совпадение революционных целей, ни стратегических задач, ни единство тактических планов. Ну посмотрите, что творят: каждый воюет, как бог на душу положит, – говорил Троцкий Ленину, – поручили анархисту Махно взять Екатеринослав, так он ворвался в город, ограбил его и ушёл на юг, наверное, направился грабить Александровск.

– Наведите порядок, Лев Давидович, в подчинённых вам частях и соединениях. ЦК доверяет вам всецело.

– Ну не расстреливать же, Владимир Ильич, каждого второго.

– Не можете расстреливать – воспитывайте. Надо на более высокий уровень поставить политико-воспитательную работу не только в солдатских массах, но и отдельно среди командиров. Яне знаю, впрочем, но может быть, у Махно были причины для оставления Екатеринослава? Я прекрасно помню этого молодого человека. Он оставил у меня благоприятное впечатление. По-моему, очень толковый и талантливый человек.

– Вы встречались с ним?

– Да было, еще в семнадцатом.

– Бежит время. Меняются люди. Меняются характеры. Власть портит многих. Это мы с вами остались теми же. Но не все прошли испытание властью и огнём. Ему на помощь из Харькова послали полк «Орловский пролетарий», так он даже не попытался противостоять Петлюре. Ровно сутки продержался.

– Скверно, батенька, архискверно. Пошлите телеграмму Антонову-Овсеенко, чтобы сделал ему внушение от моего имени.

– Хорошо, Владимир Ильич, я сейчас же телеграфирую в штаб Южного фронта, – ответил Троцкий и, войдя в помещение телеграфа, принялся диктовать оператору:

– Командующему Южным фронтом Антонову-Овсеенко. Архискверно, что сдали без боя Екатеринослав. Примените к анархисту Махно самые строгие меры. Москва. Кремль. Ленин.

Юзово. Штаб Южного фронта. Антонов-Овсеенко читал ленту, протягивая её через ладони. Нахмурился и тут же принялся диктовать: «Кремль. Реввоенсовет Республики. Ленину. Считаю любые санкции в отношении Махно преждевременными. Он в сложном положении. У него не вполне коммунистическое окружение. Но я убеждён, что он ещё покажет себя. Намерен нацелить его на дальнейшую борьбу с врагами революции. Юзово. Антонов-Овсеенко».

Штаб Махно. В шатёр вошла взятая в культполитпросвет падчерица банкира Шмиккельтюля Галина Кузьменко, одетая в длинную голубую гимнастерку поверх синей юбки.

– Вызывали, Нестор Иванович?

– Вызывали, – сказал Махно и впился глазами в ладную фигуру девушки. Оглядел её с ног до головы, задержав жадный взгляд на её высокой груди. – Что такое Дед Мороз, надеюсь, знаешь?

– Конечно, батько.

– Так вот. Осень на дворе, не успеем оглянуться, как Новый год наступит. Надо бы заранее сделать костюм, бороду и всё остальное.

– А размер?

– На меня.

– На вас?

– Ты сомневаешься, что у меня получится? Обижаешь. Спроси старика Назария Зуйченко. Я у него в драматическом кружке состоял ещё до тюрьмы. Так что? Сделаешь или поручить другой? Это можно. Но тогда тебе придётся со мной спать. Мне не нужны бесполезные люди. Так что?

– Сделаю в срок. Можно идти?

– Иди. Нет, постой! Задержись.

– Что, батько? – Галина обернулась. Голос её дрожал. В глазах был страх.

– Только сделать надо всё в строжайшей тайне. Чтоб ни-ни. Сама понимаешь. Сюрпризный фактор.

– Будет сделано, Нестор Иванович.

– Ступай.

Штаб Шкуро.

– Андрей Григорьевич. Только что позвонил полковник Пуханов. Его конная бригада уже побывала в Тупаловке и на месте предполагаемого артдивизиона.

– И что?

– Их там уже нет.

– Но откуда же они бьют?

– Совершенно очевидно, что они переместились на остров Хортицу и приблизились к нам ещё на полверсты. Видимо, они переправились туда ночью.

– Мне от этого не легче.

Пологи. Железнодорожный вокзал. За телефоном сидел дежурный по станции. Раздался звонок. Дежурный подскочил и протянул руку к трубке. Но сидящий на столе махновец отвёл его ладонь и сам поднял трубку.

– Алле. Да, це Пологи. А це я. Здеся. А ён тама. Понял. Повторяю: сниматься на подмогу. Уже идем. Ждитя.

Молочанский железнодорожный вокзал. Перед телефоном сидит офицер в окружении махновцев. Стволы их пистолетов направлены на него. Звонок. Он поднимает трубку.

– Молочанск. Капитан Макеев. Слушаю, господин полковник. Понял, конечно. Уже идём. До встречи, – сказал он и опустил трубку.

Махно стоял рядом с орудием и смотрел в бинокль. К нему подлетел на коне Лев Зиньковский.

– Батько, есть хорошие новости.

– Неужели нашёл? – Махно опустил бинокль.

– Кого?

– Ну, ты же про Настю? – переспросил Махно.

– Нет, батько, как в воду канула.

– Так в чём же твоя новость?

– Наши вошли в город с юга.

– По коням, – негромко сказал Махно.

– По коням!!! – повторили громко во весь голос все ординарцы.

Махно влез на коня, выхватил шашку и крикнул:

– За мной!

Конный батальон под личным командованием Нестора Махно и артиллерийский полк Михаила Полонского двинулись на Александровск.

В штабе Шкуро полковник Шифмер-Маркевич докладывал генералу:

– Андрей Григорьевич, с севера, с востока и с юга нас обложили. Никакой подмоги нет. Вместо наших в город рвутся махновцы.

– Соедините меня с Каховкой.

– Слушаюсь.

Вошёл офицер.

– Господин генерал, в город входят махновцы.

На столе зазвонил телефон.

– Генерал Шкуро.

– Врангель. Что у вас, Андрей Григорьевич?

– Плохи дела, Пётр Николаевич. Резко ухудшилась обстановка. С севера, с востока и с юга в город рвутся махновцы. Кавалерию свою мы вчера отправили на обнаружение и ликвидацию артдивизиона Махно. Но они не выполнили своего предназначения и сейчас где-то на марше. И сейчас мы не имеем помощи ни с одного из направлений, оголены и едва сдерживаем натиск неприятеля. Наши гарнизоны в Пологах и Молочанске разбиты. Что прикажете?

– Снимайтесь и идите в Каховку.

– Слушаюсь, Петр Николаевич.

На том конце провода Врангель опустил трубку, откинулся на спинку стула и повернулся к сидящему поодаль генералу Слащёву.

– Ну, вот мы и потеряли Александровский уезд. Сейчас к Екатеринославу подходит Лазаревич. По сути, губернию мы почти проиграли. Плохо работаем. У большевиков лучше налажен контакт с населением. Они лучше влияют на него. Они смогли привлечь Махно на свою сторону. А мы – нет.

– Вы считаете, что с Махно можно было договориться?

– А вы считаете, что этого не следует делать?

– Но с кем тогда строить будущую Россию?

– Вы не ответили на мой вопрос, Яков Александрович. А для того, чтобы думать о строительстве будущей России, её надо как минимум удержать, а мы вынуждены обороняться и терять. У нас остался последний оплот – Крым. Мы со всех сторон осаждены и прижаты к Чёрному морю.

– Больше красные от нас не получат подарков.

– Яков Александрович, вашими бы устами да лекции читать в кадетском корпусе. Вы не задумывались о переходе на преподавательскую работу? Военным студентам было бы чрезвычайно интересно узнать о том, как вы сдали Николаев и Херсон, Каховку, Чаплинку и Каланчак. Назовите мне аванпост, который бы вы смогли удержать?

– Давайте оставим Андрея Григорьевича Шкуро в арьергарде и отведём войска за Перекоп. И начнём готовить укрепление.

– Это вы уже пытаетесь думать за меня, вместо того, чтобы думать за себя. А сами-то вы не хотите остаться в арьергарде?

– Я не против. Приказывайте. Но вы же знаете, что я специалист по возведению фортификационных укреплений.

– О, да вы ещё не все таланты проявили. Ладно. Дождитесь генерала Шкуро. Передайте ему позиции и уходите за Сиваш. Телеграфируйте в Симферополь о готовности укрепрайона, генерал Слащёв.

– Слушаюсь.

Махно уже ехал по улицам Александровска в автомобиле, запряжённом в четвёрку серых лошадей. Вокруг него верхом на вороных ехали восемь девушек, одетых в амазонки. У каждой из них на боку висел маузер в жёлтой кобуре. На полном скаку подъехал всадник.

– Батько, с западной окраины в Александровск вошёл атаман Григорьев и уже грабит город.

Махно обернулся к Задову, сидящему на заднем сидении.

– Слыхал?

– Слыхал.

– Надо снимать Никифора. Он портит революцию. И ещё, Лёва. Если ты не найдёшь мне Настю, то я сделаю тебя евнухом в этом прекрасном гареме, – сказал Махно и показал на охранявших его амазонок. Те рассмеялись.

– Хорошо, батько.

– Ты уже согласен?

– Расшибусь, но найду.

– Да, уж расшибись. Только не насмерть. Ты нужен революции и мне живым.

– Хорошо, батько. Разреши я побеседую с новыми командирами.

– Кто тебя интересует? Орловцы?

– Да.

– Хорошие мужики. Не обижай их.

– И не собираюсь.

Штаб Махно расположился в гостинице. Лев Зиньковский постарался, чтобы его номер был через стенку с номером Полонского. Тотчас, прихватив бутылку самогона и закуску, он постучал в дверь командира артиллерийского полка.

– Войдите! – отозвался из-за двери хозяин.

– Принимай сосед соседа!

– А, Лев Николаевич! Прошу. Заходите. Милости прошу. Присаживайтесь. Что это у вас? Горилка? Ну, что ж, наш батько, надеюсь, не будет против того, чтобы мы немного попраздновали.

– Давай пару кружек.

– Наливай.

– За победу.

– Твоё здоровье.

– Так ты из самого Орла, Михаил Алексеевич?

– Не совсем. Я мценский. Но в Орле лежал в госпитале после фронта. Кстати, вместе со своим штабистом.

– Ну и как, хорошо подлатали?

– Не жалуюсь. Наливай.

– Чувствуется, крепкий русский человек. Будь здоров.

– И ты будь здоров. А ты, Лев Николаевич, батьку-то давно знаешь?

– С детства.

– А что с женой у него?

– Пропала.

– Пропала? Так они не разводились?

– Нет, не разводились. У них любовь.

– А как пропала. Если не секрет?

– В Гуляй-Поле вошли немцы. С тех пор её никто не видел. Правда, после немцев, там побывали и Петлюра, и Пархоменко.

– А кто этот Пархоменко?

– Краском дивизии.

– Наливай.

– За революцию.

– За победу.

– Закусывай.

– А что бы ты сказал, Лев Николаевич, если бы жену его видели в Орле?

– Да ты что? Неужто такое возможно?

– Более того. Она служила в нашем госпитале.

– Ты ничего не путаешь?

– Проверено.

– Ну и как она служила?

– Да нормально служила, хорошо. Настоящая сестра милосердия.

– Ну, ежели хорошая, тады она. Хотя может, и нет.

– А чего ж она там оказалась, Лев Николаевич? Извини за любопытство.

– Если честно, даже не догадываюсь.

– А я и подавно. Тем более, что дальше ещё интереснее.

– Да, что ты? Ну и…

– Не торопи. Давай сделаем так: ты мне откроешь маленький секрет, а я – тебе.

– Согласен. Только какой секрет?

– Скажи-ка мне, пожалуйста. Я слышал о том, что командир наш сидел в тюрьме, и что ему в начале был вынесен смертный приговор, заменённый пожизненной каторгой. Как это случилось? Почему?

– Да ничего невероятного. Он родился на хуторе, где его батя служил на конюшне у помещика Миргородского. Там не было попа. А через год, когда они перебрались в Гуляй-Поле, там и окрестили. Когда Нестору Ивановичу вынесли приговор, его вполне могли повесить. Но он был небольшого роста и щуплый. Матушка его пошла к попу, упала ему в ноги, и тот дату крещения выдал за дату рождения.

– Год убавил.

– Да.

– Всё ясно. Хорошая мамка у нашего батьки.

– Да. Ну, а что же с Настей?

– Её видели в обществе с офицером. Когда деникинцы ушли в Харьков, она ушла с ними. Потом мы их видели вместе в Харькове. Только уже в качестве хозяев фотографического салона. А салон весь обклеен белогвардейскими фотографиями. И она среди них.

– Давай за дружбу.

– Давай.

– И за молчание.

– Может, следует открыть батьке глаза?

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Не надо батьку резать заживо. А вдруг ошибка?

– Исключено.

– Я прошу тебя, об этом никому. Пока не проверю.

– А как ты проверишь?

– Пока не знаю.

– То-то. Наливай.

– Твоё здоровье.

– И ты будь здоров.

В большом зале купеческого собрания начал работу съезд. На стены были развешены плакаты: «Вся власть на местах – Советам», «Власть порождает паразитов. Да здравствует Анархия!», «Освобождение рабочих – дело рук самих рабочих», «С угнетёнными против угнетателей – всегда!». На сцене стоял длинный стол, застеленный красным сукном. Над авансценой свисал плакат: «Мир хижинам – война дворцам!» Позади стола стояло наклонённое знамя с девизом: «Анархия – мать порядка».

Свободных мест в зале не было. Народ сидел в напряжении, ожидая начала действа.

Наконец, с двух сторон одновременно на сцену вышли соратники Махно: Чубенко, Таратута, Аршинов, Волин, Веретенников, Полонский, атаман Григорьев, Марченко, Каретников, и Падалка. Они расселись за столом. Махно остался стоять. Когда в зале стих гул, он объявил:

– Дорогие товарищи, граждане Александровского уезда, земляки и народные депутаты. Сегодня мы открываем наш первый съезд. Председателем съезда предлагаю избрать коммуниста, командира полка Михаила Леонтьевича Полонского.

Полонский поднялся и начал речь:

– Уважаемые товарищи депутаты. Гражданская война почти закончилась. Врангель заперт в Крыму. Центральная часть России отвоёвана и освобождена. Начинается новая, мирная жизнь. Уже сейчас мы поставлены перед необходимостью хозяйствовать, управлять завоёванной территорией и строить новое государство. Поэтому сегодня здесь мы должны обсудить основные формы хозяйствования, наметить пути преодоления разрухи и сформировать советские органы управления уезда: органы надзора за порядком, банки, промышленность, землеустройства, суды и многое, многое другое.

К Махно подошёл Щусь.

– Батько, тебя к прямому проводу.

– Кто?

– Каменев.

В штабе Южного фронта Михаил Васильевич Фрунзе, Климент Ефремович Ворошилов, Иосиф Виссарионович Сталин и Лев Борисович Каменев.

– Товарищ Махно? Это Каменев. Здравствуйте. Нам стало известно, что атаман Григорьев предал фронт. Не исполнил приказа о наступлении на румынскую бригаду. Вы должны отмежеваться от бандита Григорьева и выпустить воззвание против него. Сообщите нам в Харьков, в штаб фронта о принятых мерах. Поздравляем с взятием Александровска.

– Хорошо. Спасибо. Вечером ждите сообщения. Кстати, у нас сегодня первый съезд народных депутатов. Уже начинаем мирную советскую жизнь.

– Не рано ли?

– Я понимаю, что война ещё не закончилась, и мы продолжаем укреплять и наращивать армию и даже хотим просить Михаила Васильевича Фрунзе преобразовать нашу бригаду хотя бы в дивизию.

– Да? А сколько вас?

– Сорок тысяч.

– Хорошо, Нестор Иванович, я передам, и вы не сомневайтесь. Но будьте готовы, – а я знаю это заранее, – что Лев Давидович Троцкий будет категорически возражать на том основании, что он не терпит анархизма и партизанщины. Чтобы вам стать частью рабоче-крестьянской Красной армии вам следует поступиться анархистскими убеждениями, как ошибочными, наносящими вред строительству армии и принципу единоначалия, необходимого для успешного, скоординированного и согласованного ведения военных операций.

– Ладно, мы ещё поговорим на темы анархизма и коммунизма. Я должен идти, меня ждёт народ. Ждите сообщений. До свидания.

– До свидания, Нестор Иванович, – Каменев опустил трубку и обернулся к присутствующим. – Просит преобразовать его банду в дивизию. Сорок тысяч набрал.

Сталин: Оружие будет просить.

Ворошилов: И не только. Амуниции ему нужно не меньше.

Фрунзе: Сложная ситуация. Не изменив его статуса, мы оставляем его за нашими пределами и сами даём ему простор для самодеятельности.

Приняв же его условия, мы вынуждены будем регулярно снабжать и поддерживать его.

Каменев: Я обязан соблюсти линию Председателя РВС на единое партийное, а точнее коммунистическое мировоззрение наших вооружённых сил, и буду настаивать на том, чтобы прежде включения его формирования в состав РККА, он отрёкся от анархизма.

Сталин: Давайте сделаем так. Отпихнуть его, значило бы дать ему полную автономию и свободу действия. Принять его мы не можем и не будем. Предлагаю соломоново решение. Пошлём ему вагон трофейной амуниции, пять тысяч итальянских винтовок с вагоном патронов к ним. Таким образом, привяжем его к нашим складам.

Ворошилов: Коба, ты сам Соломон. Тифлисская бурса не прошла для тебя даром.

Махно вернулся в президиум и шепнул Аршинову и Чубенко:

– Из штаба Южного фронта звонил Каменев. Требует отмежеваться от Григорьева. Я бы с удовольствием повесил бы рядом с Григорьевым и самого Каменева. Но он далеко. Придётся сделать это с атаманом. Давай, Чубенко, бери слово и обрисуй народу контрреволюционный образ Григорьева. А я тебя поддержу. Будем его кончать.

На авансцене железнодорожник держал речь:

– Товарищи! Я хочу обратить внимание Командующего освободительной армии батьки Махно Нестора Ивановича на тяжёлое положение рабочих паровозного депо.

В зале раздались аплодисменты. Железнодорожник сошёл со сцены. На его место вышел Чубенко, на ходу одёргивая гимнастёрку.

– Товарищи повстанцы, рабочие, крестьяне. Уважаемые народные депутаты! Назрела необходимость откровенно поговорить с атаманом Григорьевым. Мы, анархисты, делаем революцию и хотим построить новую жизнь без буржуев. А ты, атаман Никифор Андреевич, поощряешь буржуев. Нам стало известно, что ты оставил помещику Шабельскому пулемёт Льюиса с двумя ящиками патронов и винтовки. К тому же шестьдесят пар суконных штанов. Ты – тайный союзник Деникина и не желаешь воевать со шкуровцами. Водишь с ними тайные шашни. Открыл румынам дорогу на нас, и сам продолжаешь грабить.

Григорьев вскочил.

– Ты чего несёшь?

А Чубенко продолжал:

– Недавно Деникин посылал к тебе связников. А они по ошибке пришли к нам, когда мы стояли под Александровском. Они просили встречу с тобой. Но батько их расстрелял.

Григорьев выхватил пистолет, но Щусь, незаметно сидевший за ним, выбил наган из его руки.

Атаман вырвался из рук махновца и выбежал на авансцену. На ходу он распахнул свой казакин, из-под которого выхватил другой пистолет. Но Чубенко опередил его и выстрелил первым. Григорьев не упал, только пригнулся и простонал:

– Ой, батько, батько!

Затем он неожиданно выпрямился, и, спрыгнув со сцены, побежал по проходу.

Махно выбежал на авансцену и крикнул:

– Бей, атамана!

Григорьев обернулся к нему и направил на него пистолет, но его опередил Федосий Щусь. Раненный Григорьев, шатаясь, выбежал во двор. За ним выбежали Чубенко, Щусь, Махно, Волин, Марченко и Каретников.

Во дворе Григорьев упал на колено. С трудом поднялся и огляделся вокруг себя с пистолетом в руке. Увидев Махно, навёл на него пистолет, но его вновь опередил Щусь, выстрелив из своего маузера. Григорьев рухнул на спину. Его добили, после чего все вернулись в президиум.

– Надо немедленно ехать в Плетёный Ташлык конной бригадой в штаб атамана и принимать его банду под своё знамя. Там же приватирствовать его золотой запас, пока не растащили. Так что, мужики, давайте закругляться. Феодосий! – Махно обернулся к ординарцу, – скажи Белашу, пусть снаряжает конницу. Надо засветло успеть.

На авансцену вышел Волин.

– Наша Украина вступила в очередной этап третьей российской революции, и потому жизнь выдвинула практическую задачу организации вольного советского строя…

– Товарищ! – с места встал рабочий железнодорожник. – Наши семьи голодают. Мы ходим на работу, мы трудимся, мы ремонтируем пути, паровозы и вагоны; и нам бы хотелось получить какие-то деньги за труд.

Махно поднялся.

– Сегодня я отдал распоряжение о выпуске наших денег, которые будут иметь хождение в нашей вольной республике. Это вызвано нехваткой денег в нашей армейской казне. Но! У меня нет ни одного бронепоезда, которые есть у белых. Так сколько вам уплатил Деникин?

– Нисколько.

– Что вы получили от Киевской Директории?

– Ничего не получили.

– Так почему же Махно должен платить вам за ремонт деникинского бронепоезда? Если вы подсыпали песок ему в буксы или развинтили хоть одну рельсу, я оплачу хоть сейчас. Было? Не было. Никто не сделал этого. Значит, вы сработали против нашей армии. Но сейчас хотите стащить с нас последние штаны.

Поднялся Полонский.

– Батько, рабочие – подневольные люди, деникинцы гоняли их на работу под винтовками. Я думаю, нам не следует уподобляться всякой сволочи, а для привлечения на нашу сторону рабочих может стоит всё-таки пойти на выплату жалования рабочим.

– Михаил Леонтьевич, мы не должны уподобляться всякой сволочи, но и не можем идти на поводу у шкурников и вымогателей, пытающихся на крови и героизме наших бойцов строить своё благополучие. Эти самые подневольные рабочие могли бы стать нашими нелегальными бойцами, но не пожелали встать в наши ряды ни тайно, ни явно. Но… Нам вместе строить новую жизнь и вместе в ней жить. Поэтому деньги мы всё-таки дадим. Но не золотом, а махновскими ассигнациями. Однако, далее мы не потерпим иждивенчества, и вам, в целях скорейшего восстановления железнодорожного движения, всем рабочим и служащим следует сорганизоваться и наладить самим движение, установив за свой труд вознаграждение и плату с пассажиров, грузов, военных, организовав кассу на справедливых, товарищеских началах…

Подошёл Белаш.

– Батько, отряд готов. Можем выступать.

– Хорошо, – Махно вынул из нагрудного кармана часы, глянул на них, поднялся и обратился к залу. – Товарищи депутаты. В район Плетёного Ташлыка румынами совершён прорыв. Не удаётся пока вплотную заняться мирным строительством республики. Я должен срочно отбыть на фронт. Но прежде чем откланяться, хочу донести до вас некоторые первоочередные решения военного руководства. На всей территории уезда и республики, в городах, на станциях назначаются коменданты. А также объявляется добровольная, уравнительная мобилизация граждан мужского пола от девятнадцати до тридцати девяти лет, чтобы превратить нашу Повстанческую дивизию во всенародную, регулярную, рабоче-крестьянскую армию. Всё. До встречи.

Махно скрылся за кулисами.

Вышел из здания чёрным ходом. Сел в автомобиль, запряжённый четырьмя лошадьми, с фонарями по углам и пулемётом на корме. Возле автомобиля остался стоять Зиньковский.

– Садись рядом, контрразведка. Ответь мне: кто в Москве возглавляет железную дорогу?

– Дзержинский.

– Ага, значит тоже контрразведка. Ну, что ж, тогда вот и поручаю тебе заняться этим делом вплотную. Да, и поговори с Полонским, чтобы не лез поперед батьки в пекло.

– Понял.

– У тебя такой вид, словно ты что-то важное сообщить хочешь. Настю нашёл что ли?

– Есть кое-какая информация.

– Ага. Ну кое-какая, значит, не вполне определённая. Тогда, давай-ка, сделаем так. Сейчас я отбываю в атаманскую бригаду принимать присягу. Завтра вернусь, а ты ко мне с подробным докладом. Идёт? Всё договорились. До завтра, – сказал Махно и крикнул, – Трогай!

Постояв, пока Махно не скроется из виду, Зиньковский возвратился в зал, где продолжалось собрание.

На сцене стоял рабочий-железнодорожник и зачитывал постановление:

– Батьку мы назначаем Президентом нашей вольной республики, а председателем нашей Рады избираем нашего защитника и благодетеля Михаила Леонтьевича Полонского.

В зале раздались долгие и продолжительные аплодисменты. Затем рабочий продолжил чтение:

– Председателем Совета министров – товарища Чубенко. Председателем Верховного суда – товарища Озерова. Военным министром – товарища Марченко.

Лев Николаевич Зиньковский поднялся на сцену. Подошёл к Полонскому и шепнул ему:

– Михаил Леонтьевич, нам надо срочно поговорить.

– Здесь?

– Нет, нам надо пройти в штаб.

Полонский вышел из-за стола. Прошёл по сцене до вешалки, стоящей за кулисой, взял папаху и шинель.

– Идём.

Они вышли из собрания. Прошагали через улицу. Скрылись за дверями штаба. Проходя мимо часового, Зиньковский сказал:

– Проводи нас в подвал.

Часовой направился в подвал. Включил лампочки.

Зиньковский проследовал за часовым. За ними шёл Полонский.

Зиньковский остановился возле одной из дверей. Достал из кармана кожаной куртки ключи. Отворил дверь. Переступил порог. Пошарил по стене. Включил свет.

– Заходи, Михаил Леонтьевич. Садись за стол.

– Зачем мы здесь? – спросил Полонский.

– Ты арестован, Михаил Леонтьевич. Временно. До утра.

– За что?

– За твои контакты с белыми.

– О чём ты говоришь, Лев Николаевич? Какие контакты? Ты же знаешь, у меня не может быть никаких контактов.

– Разберёмся, Михаил Леонтьевич. Не переживай, – сказал Зиньковский. Вышел. Закрыл дверь и приказал часовому:

– Займи пост.

Зиньковский поднялся на свой этаж. Прошёл в кабинет. Включил свет. Сел за стол. Поднял трубку телефона. Покрутил ручку.

– Лютый? Это я, Лёва. Скликай особое совещание. Давайте все соберёмся у меня. Ну, все, все. И Белаш, и Чубенко, и Каретник, и Ольга, короче все, кто решал тогда за Настю Васецкую. А потом решим, что делать дальше. Да, они почти все в президиуме собрания депутатов. Там начштаба Полонского Фёдор Падалка. Оставьте его там. Пусть заканчивает собрание. Пишет протоколы и так далее. А все гуляй-польские пусть идут сюда. Я сейчас тоже продублирую своему ординарцу.

Зиньковский опустил трубку. Вышел из кабинета в приёмную. Сказал своему помощнику.

– Оповести Каретника, Семенюту, Озерова, Бурбыгу, Никифорову, Таратуту, Михалева-Павленко, Лепетченко, Аршинова и Волина. Щусь и Марченко отбыли с батькой в атаманскую бригаду. Сбор у меня.

Бригада под личным командованием Махно на закате солнца ворвалась на местную товарную железнодорожную станцию в Плетёном Ташлыке. Быстро нашли три вагона на запасном пути с паровозом на парах и окружили.

Часовые, неотлучно жившие в двух вагончиках, сменяли друг друга каждые два часа, окружая неплотным, но бдительным кольцом весь этот маленький состав.

Охрана сразу узнала Махно и тотчас повесила винтовки на плечи.

– Кто старший? Ко мне! – скомандовал Махно.

Из вагона выпрыгнул пожилой военный без знаков отличия.

– Замначальника тыла бригады, бухгалтер Кудрин.

– Слушай команду. Ты остаёшься на месте. Охрану меняем по указу Правительства Вольной Советской Республики! Феодосии!

– Здесь я, батько.

– Бери любой эскадрон и командуй сменой караула!

– Слухаю!

– А Указ есть, Нестор Иванович? – спросил тыловик.

– А я тебе на что? Будешь артачиться, запрягу в дышла, будешь впереди паровоза туман разгонять.

– Понял. Вопросов нет. Пересчитывать будете?

– Дома пересчитаем.

– А где Никифор Афанасьевич?

– Слишком много вопросов задаёшь.

– Всё, не буду.

– Пиши присягу. Через час, чтобы поезд уже шёл в Александровск. Остальные, за мной! – скомандовал Махно и направил коня к селению, где находился штаб.

Скоро нашёл штабную избу. Начальник штаба Пётр Градов выбежал навстречу.

– Начштаба Градов. Что случилось, Нестор Иванович?

– Посылай за командирами полков и эскадронов. А сам сейчас же садись, пиши присягу и принимай командование бригадой.

– Слушаюсь.

Градов и Махно в плотном окружении командиров и ординарцев поднялись на крыльцо и вошли в штаб. Градов тотчас сел к столу, взял бумагу и принялся писать.

В избу начали входить командиры.

– Так, товарищи командиры. Ваш начальник штаба назначается командиром бригады вместо Никифора Афанасьевича.

– А где сам Никифор Афанасьевич? – спросил один из командиров.

– Пошёл на повышение. Ещё вопросы будут?

– Нет.

– Подписывайтесь все под присягой и утром выступайте на румынский фронт.

Через полчаса короткий состав катился в сторону Александровска в окружении кавалерийской бригады.

А в кабинете Льва Зиньковского собрались Лепетченко, Аршинов, Таратута, Михалёв-Павленко, Семенюта, Волин, Каретников, Лютый, Озеров и Бурбыга.

– Товарищи. Собрались все, кроме двоих. Щусь и Марченко отбыли с командармом в Плетёный Ташлык. Согласно вашему постановлению осенью семнадцатого я отвёз Анастасию Васецкую в Орёл и поселил её в гостинице. Она успела окончить курсы ремингтонисток и сестёр милосердия. Зимой её обворовали. Расследование вела тамошняя контрразведка. Так случилось, что она невольно попала в оборот деникинцев. Её мобилизовали.

– Откуда сведения? – спросила Ольга Таратута.

– Кто сообщил? – поставил вопрос Озеров.

– Верно ли? – усомнился Каретников.

– А, не провокация ли это? – поддержал его Белаш.

– А может это и есть шантаж? – насторожился Аршинов.

– Источник надёжный? – спросил Каретников.

– Надёжней некуда. Михаил Полонский. Командир полка «Орловский пролетарий», – ответил Зиньковский.

В комнате повисла тишина.

– Надо расстрелять, – решительно разорвала тягостное молчание Ольга Таратута.

– Жалко. Хороший мужик, – осторожно возразил Каретников, – толковый командир. Прекрасный артиллерист.

– Это не имеет отношения к сохранению тайн, – возразила Ольга Таратута, – где гарантия, что он не поделился информацией со своим начальником штаба? Кстати, они оба орловские. Информация, вредная для авторитета Нестора Ивановича. Очень вредная и опасная.

– Да, это не похоже на шантаж, – сказал Волин, – информация взрывоопасная, нельзя допустить её расползания.

– Надо расстрелять Михаила Леонтьевича. Причём, немедленно. Без долгой канители. До возвращения командарма. Чтобы даже не портить ему настроение. Давайте голосовать, – продолжала давить синеблузница Таратута и подняла руку.

– Мне тоже его жаль. Но он влез не туда, – поднял руку Лепетченко.

– Возражений нет. К стенке! – сказал Волин, подняв руку.

– К стенке, без лишних мантифолий и прочих юридических выкрутасов, – проголосовал Михалёв-Павленко.

– Я тоже за пулю, – сказал Аршинов.

Следом проголосовали все остальные.

– Теперь я предлагаю всем спуститься в подвал и сейчас же, сообща, привести приговор в исполнение, – сказал Зиньковский.

– А я думаю, что пули достаточно одной, чтобы выдать за самоубийство, – сказала Ольга Таратута.

– Тогда, может быть, предоставим право выполнить эту деликатную миссию нашей коллеге? – спросил Лев.

Дверь распахнулась. На пороге появилась синеблузница Таратута с маузером в руке. Всё произошло мгновенно.

Федосий Щусь тормошил Махно.

– Батько. Подъём.

– Изыди! – процедил Махно.

– Батько. Вставай. Ты же велел разбудить тебя сразу же, как только Лёва придёт. Так он в приёмной уже битый час.

– Дай воды, рожу ополоснуть.

– Подставляй ладони.

Махно вскочил. Быстро надел сапоги и склонился над белой гостиничной раковиной.

Щусь держа в руке ведро, ударил кружкой по льду, раскрошил его и зачерпнул воду.

– Как же я буду тебе поливать, батько? Давай ладони.

– Лей прямо на шею из ведра, – сказал Махно.

– Ой, хорошо-то как, Феодосий. Как здорово, что мы приватырили атаманский золотой запас. Теперь выпустим наши махновки. Никакая собака не скажет, что наши деньги не обеспечены. Всем заплатим. И дворникам. И деповщикам. И извозчикам, чтоб мусор из города вывозили. И кузнецам за подковку, и мастерам за новые тачанки, да за новые колёса, – говорил Махно, умываясь. – Давай полотенце. Прикажи, чтобы обед подали, и позови Лёву.

Когда Зиньковский вошёл, Махно уже успел причесаться, надел френч и застёгивал на нём пуговицы.

– Ну, Лёва, у нас праздник. Забрали мы атаманов золотой запас. Приняли присягу от командиров. Отправили бригаду в район Каланчака, чтобы Врангель не вылез бы из Крыма, да не ударил бы красным с тыла, пока они на Варшаву пошли. Теперь самое время и о хорошем подумать. Какие у тебя новости про Настю?

– Настя у белых.

– Да ты что? Тихо. Тихо. Тихо. Не говори громко. Это точно?

– Точнее не бывает.

– Не может быть. Ты проверил? Кто тебе сказал?

– Полонский.

– А он откуда её знает? Он-то здесь причём? Каким боком или припеком?

– Батько, ты в Орле бывал?

– Ну, бывал.

– Петра Копылова, матросика, знал?

– Был такой. Помню.

– Фотографию её показывал ему?

– Было.

– Ну вот. Короче, минуя всяческие подробности, её видели в тамошнем госпитале медсестрой. После него её видели в контрразведке. Потом – в Харькове хозяйкой фотосалона. Её фотографию видели среди белогвардейцев. Мы подробно опросили Михаила.

– Кто это мы?

– Твой гуляй-польский штаб. Мы же печёмся о чистоте твоего имени.

– Ну да… Ай, Михаил, Михаил. Ай, как нехорошо всё это. Позови его.

– Поздно.

– Почему?

– Да мы за час до твоего возвращения покончили с ним.

– Оперативно работаешь.

– Война, батько. В наши дни оперативность – залог победы.

Вошёл ординарец с подносом, на котором стояла бутылка самогонки с закуской.

– А что за шум за дверью? – спросил Махно.

– Ходоки, батько. Деповские.

– Надо идти к народу, – сказал Махно, надел фуражку, накинул на плечи казакин и вышел в вестибюль гостиницы.

– Что стряслось, станичники? – спросил он подошедших солдата и рабочего.

– Батько, арестован товарищ Полонский. Мы ходим узнать, за что? – спросил солдат.

– Я не вмешиваюсь в ход расследования. Мне известно только, что по данным нашей контрразведки, он через голову руководства штаба армии имел какие-то контакты с деникинской контрразведкой. А это против правил.

– Мы сможем побывать на суде? – спросил рабочий.

– Вряд ли. Его судьба будет решена по законам военного времени. И не вздумайте бузить. Будем стрелять. Бунта не потерплю.

– Батько, – в гостиницу вбежал Щусь, – там бунтует Фёдор Падалка. Привёл весь полк.

– Идём, – сказал Махно и вышел на крыльцо, перед которым вышагивал начальник штаба артполка.

Увидев Махно, он остановился, подтянулся и шагнул к ступенькам.

– Батько, где Полонский? Народ просит разъяснений.

– Ты или народ?

– Народ – это я.

– Но ты же не французский король?

– Дело в сути, а не в словах. Не значит ли, что следующим после Полонского буду я?

– Служи и не задавайся лишними вопросами.

– Я не могу отстраниться от мнения людей.

– Ты мог бы прийти сам. Зачем привёл полк? Для чего баламутишь людей?

– Ты расстрелял уважаемого человека из-за какой-то суки! – Падалка выхватил маузер, но Щусь опередил его.

– Кого ты называешь сукой? – спросил Махно.

Но Падалка уже падал замертво на землю.

– Разойдись! Комиссар полка Феоктистов, ко мне! – крикнул Махно.

– Я здесь, батько!

– Принимай полк! Назначь сам себе начальника штаба из своих.

– Слушаюсь. А комиссара можно? – спросил Феоктистов.

– Твоё дело. И схорони этого по чести, – приказал Махно и, уже открывая дверь гостиницы, обернулся к ординарцу. – Феодосий. Покличь коменданта города.

– Слухаю.

Махно уже вернулся к двери своего номера, когда его окликнул Иван Рыбалка.

– Вызывал, батько?

– Да. Поедем со мной в моей тачанке по городу. Поглядим на порядок. Щас оценю твои старания и страсть к чистоте на улицах, – ответил Махно, навешивая на себя портупею и маузер в жёлтой кобуре.

Они вышли из гостиницы, перед которой уже стоял автомобиль, запряжённый четвёркой серых лошадей в окружении амазонок и телохранителей. Махно и Рыбалко сели в ландо, и процессия двинулась по городу.

– Чистоту, однако, не успели навести. Разберись, – сказал Махно коменданту.

– Метут, но кучи мусора нечем вывозить. Тачанок не хватает, – ответил Рыбалко.

– Борта надо наращивать. Тебя, что учить надо, как это делается?

– Понял, батько.

Выехали на площадь. Там, стоя на ящике, ораторствовал матрос.

– Братва! Мой помощник сегодня производил обыск у одного контрика и присвоил себе золотой портсигар. Что ему за это?

– Расстрелять!!! – гаркнула толпа.

Матрос спрыгнул с ящика, вытянул из жёлтого футляра маузер и выстрелил в связанного, с кляпом во рту помощника. Тот упал. Матрос обшарил его, забрал золотой портсигар и скрылся за дверью гостиницы.

– Ишь, сволочи, не поделили безделицу, – сказал один горожанин.

Подъехала свита.

– Что за шум, а драки нет? – спросил Махно.

– Да вон матросик шлёпнул своего помощника.

– А тот утаил портсигарчик на обыске.

– Позовите матроса! – приказал Махно.

Из конторы выскочил матрос и подбежал к сидящему в ландо Махно.

– Вот, батька, я отобрал у мародёра.

– А как ты его оформил? Почему он у тебя в кармане, а не в сейфе или в столе? – спросил Махно.

– Решил ждать случая, чтобы отдать его в казну.

– Так может, помощник твой того же хотел? – спросил комендант города Иван Рыбалко.

– Он так не говорил, – ответил матрос.

– И ты доказать не можешь того же, – тяжело вздохнув, сказал Махно и, чуть помедлив, закончил – расстрелять.

Махновские телохранители схватили матроса и тут же расстреляли.

Нестор поднялся с сиденья и произнёс короткую речь:

– Самосуд есть живой, свободный, творческий акт общежития, справедливости и развития процесса нашего правосудия. Но мы никому не позволим чернить высокое звание анархиста и революционера.

– Батько!!! Там за углом поп агитирует против расстрелов! – крикнул подбежавший патрульный.

– Где? – переспросил Махно.

– Там, – показал рукой патрульный.

Махно нашёл глазами Щуся и мотнул головой.

– Всыпь ему.

– Слухаю! – козырнул Щусь и скомандовал двум конникам из охраны, – за мной!

Они поскакали в прилегающую улицу и вскоре врезались в толпу. Оттеснили людей от попа, связали и повели между двух коней на привязи к железнодорожной станции. Щусь привёл конвой к паровозу с казной.

– А ну, лезь на паровоз! Давай. Давай! Живей, мохнорылый. А ну-ка ты, кочегар, давай-ка, подкинь угля в топку. А сверху на огонь бросай вот эту поповскую орясину!

– Да, разве ж можно так? Это ж батюшка! – воспротивился машинист.

– Поговори мне ещё! – прикрикнул на него Щусь и распахнул топку. – Батько приказал сжечь его. Полезай в топку, чёрт патлатый. Ишь разъелся, паразит! Работаешь на врагов наших, народ пугаешь адом кромешным на том свете, так полезай в него на этом свете! Водолаз хренов!

С этими словами он выстрелил священнику в живот. Тот скрючился, а Щусь силой затолкал попа в топку и захлопнул её.

Когда Махно возвратился в гостиницу, к нему вошёл Волин.

– Нестор Иванович. Мне донесли, что ординарец Щусь полчаса назад сжёг в паровозной топке попа. Конечно, поп нам не союзник, но очень уж мрачно и кроваво. Народ нас не поймёт и адекватно не оценит.

– Знаю. Всё знаю, Евгений Андреевич. Но поп тоже хорош. Сам виноват. Сидел бы себе тихо, и никто бы его не тронул. А сейчас у меня к вам просьба, продумайте ответ в штаб Южного фронта по поводу Григорьева, его бригады и золотого запаса. Совершенно очевидно, что возникнут вопросы, связанные с гибелью Полонского и Падалки. Там наверняка уже знают об этом.

– Хорошо, – ответил Волин и вышел.

Вместо него появился Щусь.

– Всё! Каюк попу! Уже на небесах, в райских кущах, с ангелами беседы разговаривает и причины выясняет! – он хохотнул, хватил со стола стакан воды, утёр усы рукавом, но увидел устремлённый на него командирский взгляд, поперхнулся.

– Может чего принести или позвать кого? – спросил Щусь.

– Пойди в культполитпросветотдел и пришли ко мне Галину Кузьменко. Пусть захватит то, что она знает. И объяви построение на площади перед гостиницей.

– Ага, слухаю.

Штаб Крымской Армии. В кабинете Врангеля сидел генерал Слащёв.

– Яков Александрович, я пригласил вас для серьёзного разговора. Вы же понимаете, что мы не можем сидеть нога на ногу, как вы, и ждать, когда красные нанесут удар первыми. Я сторонник упреждающего удара, так как лучшая защита – это нападение. В мае мы потерпели афронт, так как не учли настроений Махно. Когда красные попели на Варшаву, мы, рассчитывая на противоречия Махно и Фрунзе, совершили вылазку. Но кто бы мог подумать тогда, что Махно сначала пропустит нас, а потом ударит в спину. Вырубил целую бригаду, сплошь состоящую из офицеров. Это чудовищная потеря целиком на вашей совести, Яков Александрович. За месяц до того вы повесили его эмиссаршу Марию Никифорову.

– Она отъявленная анархистка, Пётр Николаевич, и я бы не стал умалять её роль, – ответил генерал Слащёв.

– Ах, Яков Александрович, Яков Александрович, какая там она анархистка. Да судя по набору тезисов, произносимых ею в женской среде, она заурядная салонная суфражистка, ничуть не опаснее мадам Рекамье, возомнившей себя интеллектуалкой.

– Она смущала женщин призывами к созданию Крымской Амазонии, – не унимался Слащёв.

– Ну не стоило это того, чтобы вешать эту жалкую феминистку. Амазония. Несчастная в личной жизни, уставшая от одиночества, далеко не юная дама. Да в нашей с вами генеральской и офицерской среде жёны и взрослые дочери грезят и бредят феминизмом и суфражизмом не менее. Только наши болтают об этом из кокетства и безделья, а она и ей подобные – оттого, что не состоялась, как женщина, жена и мать. А вы её в тюрьму и на виселицу. Да её надо было в лечебницу поместить и держать на случай задержки парламентёров для обмена. Вы бы хоть с нашими дамами посоветовались, что ли. А ведь успехи Македонского напрямую были связаны с его умением работы с местным населением. У вас же какая-то мания вешать и стрелять. Помниться и в Николаеве вы пустили в расход шестьдесят пять комиссаров или коммунаров, которым достаточно было штрафа в виде общественных работ.

– То были шестьдесят три уголовника, – жестко возразил Слащёв.

– Да если бы это были уголовники, с ними надо было сотрудничать. Из них надо было сколотить подполье и оставить при отступлении в тылу, чтобы держали в страхе местное население. Нет, Яков Александрович, с вами положительно невозможно работать.

– Пётр Николаевич, я не спекулянт, пекущийся о сиюминутной выгоде, а русский генерал, прошедший большую школу войны, У меня на плечах символы военной власти, у меня сформировалась некая личностная система принципов, поступиться которыми я уже не могу. Да и не желаю.

– У всего, о чём вы говорите, есть синонимы: жандармерия и солдафония, тирания и деспотия, не приносящие ничего, кроме нескончаемых потерь. Я не желаю продолжать бесплодную перепалку и сегодня же подписываю приказ о лишении вас всех должностей и увольнении из армии.

– Честь имею, – буркнул Слащёв, поднимаясь со стула.

– Перестаньте ломать комедию. Если вы грамотно и внятно расшифруете мне данный парафраз, я до гробовой доски обязуюсь подавать вам в постель кофе со сливками.

В штабе Южного фронта. В вагон-салоне стояли над столом с картой Фрунзе, Сталин, Ворошилов и Будённый. Вошёл Каменев.

– Только что разговаривал со штабом Махно. Сам атаман якобы в делах. Видимо пьёт. Говорил его анарх-комиссар Волин. Подтвердил то, что атаман Григорьев убит, его золотой запас у Махно. Бригада присягнула батьке и отбыла на охрану Западной части Крымского перешейка. Полонский и Падалка покончили собой, так как были уличены в сношениях с разведкой Деникина. Я сразу же доложил в ЦК и в РВС. Говорил лично с Львом Давидовичем. Он велел вызвать Махно к нам в штаб для совместного празднования очередной годовщины революции, для участия в разработке совместных планов операций, долгосрочных соглашений, а возможно награждения и повышения в связи с реорганизацией его группировки в дивизию. Хорошо угостить, напоить. И той же ночью расстрелять. Или развесить весь его штаб на фонарных столбах.

Фрунзе: Что ж… Это неплохой способ повысить в звании.

Каменев: Иного он и не заслуживает за убийство двух наших товарищей. Может, отзовём из его штаба Алексея Марченко?

Будённый: Если отзывать так полштаба. У него немало хороших толковых командиров: Белаш, Озеров, Чубенко, я их помню по германскому фронту. Остальные, если не анархисты, то – заурядные бандиты.

Ворошилов: Я бы и Лёвку Зиньковского отозвал бы.

Сталин: Зачем отзывать Марченко, если проще убрать Махно, а на его место поставить Марченко.

Ворошилов: Хорошая мысль, ликвидируем атамана, оставшиеся сговорчивее будут.

Сталин: Всё хорошо, только Лев Давидович как всегда не учёл того, что война не закончилась, и неизвестно, когда закончится.

Фрунзе: Да, тем более, что есть информация об активизации белых на наших рубежах с ними. Врангель готовит очередную рейдовую операцию.

Сталин: Поэтому все повышения, смещения и перемещения перенесём на более позднее время, тем более, что Махно успешно противостоит Врангелю, так как тот непосредственно граничит с его республикой.

Ворошилов: Но весной, когда мы пошли на Варшаву, он пропустил Врангеля через свою территорию.

Сталин: Пропустил. Но окружил и вырубил несколько офицерских полков. Поэтому приглашение его к нам на переговоры уместно.

Будённый: Хорошо бы пообещать ему пополнение в виде амуниции и дополнительного вооружения.

Сталин: Не только пообещать, а вместе с приглашением на переговоры сразу ему вручить маленький состав из нескольких вагонов.

В кабинет Махно вошла Галина Кузьменко с мешком.

– Вызывали, Нестор Иванович?

– Помнится, я что-то поручал тебе.

– Я всё сделала, батько.

– Да? Жа-а-а-аль. Ну, что ж, ладно, давай обряжаться… Только дверь приткни, чтоб ни-ни. А там ключ, ну поверни.

Галина вытряхнула содержимое мешка и принялась обряжать Командующего Дедом Морозом.

– Нестор Иванович, я что-то никак не возьму в толк. До Рождества ещё два месяца, а вы уже в наряды наряжаетесь.

– Никак ты не поймёшь, а ведь мы начинаем новую жизнь. Эта новая, можно сказать, эпоха, а может быть, и эра. А сегодня, в аккурат, день осеннего равноденствия. Попробуем Новым годом его обозвать. Так, всё? А ну-ка дай в зерцало поглядеться? Ну-у-у-у, вылитый Дед Мороз.

– Правда, худощавый.

– Ну ничего, не всем же быть при теле, кому-то быть и в худобе. А ну, подставь-ка стул к столу. Я влезу на него. Давай сюда стул. Есть. О! Кто-то стучит. Открывай.

Вошёл Щусь.

– Батько! Ой, Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя грешного! – он попятился, крестясь, споткнулся и упал, вывалившись в коридор. Там вскочил и понёсся с криком, – Чудотворец! Николай-угодник. Чудотворец!!!

Все обитатели гостиницы высыпали коридор, а оттуда – во двор.

– Захожу к нему. Говорю: батько, войска построены. А там святой Николай – Угодник Чудотворец. Вот те крест! – рассказывал Щусь стоящим на крыльце.

Дверь гостиницы треском отворилась, и на крыльцо вышел Дед Мороз. Некоторые попадали на колени. А другие остались стоять с улыбками. Дед Мороз держал в руках посох. Отбросив его в руки ординарцу, он вынул из мешка гармошку, заиграл и запел:

Ой, хватил лишка,

Да трещит башка.

Неча делати

Мне в шинок идти.

Ой, ядрёна вошь,

Дай скорее грош.

Не жалей рубля

Организма для!

Ой, Семён, Семён,

На живот силён.

Да слабак на лоб —

В нужнике утоп!

Ой, Иван, Иван,

Ты плесни в стакан

Вина белого

Помянуть его!

Ой, Егор, Егор,

Да ты куды попер?

А попер – то ты,

Да не в те кусты.

– Во даёт! А кто это? – спросил один воин.

– Гармонь-то батькина, – ответил другой.

– Да нешто батька? – спросил другой.

– Да, точно ён.

– Да, батько, точно.

– Повстанцы! Бойцы непобедимой армии вольной республики! С Новым вас годом! Ура!!!

– Ура-а-а-а-а-а!!! – подхватили солдаты. – Ура-а-а-а-а-а!!!

– Ну и балакает, индо голова вкруг, – сказал один воин.

– Сегодня мы начинаем новую жизнь, открывая новую эру. Эру любви, труда и советского порядка, – продолжал Махно.

– Вот и я намедни заслушался его на площади. А уже мороз-то вдарил. И палец на ноге замерзат. А я стою и слухаю. Батько, стало быть, своё. А мороз – своё.

– Да, что ни говори, а батько не простой человек.

– Не простой.

– Ура, товарищи!!!

– Ура-а-а-а-а!!!

Штаб Крымской армии.

Вошёл адъютант.

– Пётр Николаевич, там генерал Шкуро Андрей Григорьевич.

– Просите.

– Разрешите? Здравия желаю, Пётр Николаевич. Доброе утро.

– Утро доброе, Андрей Григорьевич. Присаживайтесь, – Врангель вышел из-за стола и поприветствовал коллегу крепким пожатием руки. За стол не вернулся, а сел на рядом стоящий стул. – Андрей Григорьевич, начну без преамбул. Я вынашиваю план наступления и выхода за пределы Крыма. Давайте глянем на карту. Вот слева у нас Каланчак, Чаплинка, Алёшки, Каховка и Херсон. Справа – Джанкой. Пройти, не миновав эти посты, не удастся. Поэтому, для успешного развития операции, необходимо заручиться поддержкой Махно. Тем более, что у него напряжённые отношения с Реввоенсоветом и лично с Фрунзе.

– И вы, Пётр Николаевич, надеетесь после повешения генералом Слащёвым здесь его сподвижницы и анархистки Марии Никифоровой найти с ним общий язык?

– Да, грубо работаем, недальновидно. Этому всему нам надо учиться у Александра Македонского. Кстати, за многие грубые просчёты сегодня я отстранил от командования Якова Александровича.

– Решение своевременное. Но, честно признаюсь, ваше предложение несколько гипотетично.

– Давайте без политесов и деликатесов. Понимаю, что моё предложение не только фантастично, но и парадоксально. Но вспомните Клаузевица. На войне только невозможное действительно возможно.

– Вы меня почти убедили, и ваша идея уже не кажется мне абсурдной.

– Спасибо.

– Но согласитесь, козырей маловато. Если б у нас в руках была бы его жена или дочь, это совсем другое дело.

– Андрей Григорьевич, дорогу осилит идущий. Давайте начнём с того, что напишем ему письмо. Лучше, если это письмо будет исходить от вас. Вы же понимаете, что у этих революционеров идиосинкразия на титулы и эполеты.

– Я понял ваш намёк. Да, мои деды и бабки были крестьянами. Но это ещё не лейтмотив.

– Да, это косвенный мотив. А вы польстите ему. Назовите его звездой на военно-политическом небосклоне. А может, даже самой яркой. Ну, в общем, Андрей Григорьевич, вы найдёте, что сказать и написать главнокомандующему революции батьке Махно. Так он себя величает.

А пьяный главком революции мусолил Галину Кузьменко. Она стояла у стены, раскинув руки. На ней был только белый, шитый бисером кокошник и белая кружевная блузка, распахнутая на пышной розовой груди и едва прикрывающая голые бёдра.

Он был в галифе, босиком и в белой исподней рубахе.

– Настенька, ты рукодельница, костюм получился на славу.

– Батько, я не Настенька.

– Почему?

– Я Галина, батько.

– Дуришь мальчонку?

– Я честно говорю. Меня зовут Галей.

– Правда? А что, тебе не нравится твоё имя?

– Нравится.

– Ага, нравится. Настенька. Душечка.

– Батько, да не Настя я.

– А хто?

– Галя я, Галя.

– Ой, ты Галя! Галя молоденька! Что ж ты не сказилась, як була маленька!

В тёмном купе вагона с видом окна на осенний закат сидели двое.

– Командование Крымской Армии поставило перед нами задачу по расколу возможного союза Махно и Фрунзе, – сказал мужчина.

– Сегодня я была свидетельницей разговора Фрунзе с Троцким. Лев Давидович приказал Михаилу Васильевичу взорвать вагон, где будет спать Махно, – сказала женщина.

– Если мы оставим это без внимания, то выполним задание без усилий с нашей стороны. Но, если сообщить Махно, то до союза дело не дойдёт. Напротив, это может подтолкнуть Махно к диалогу с Врангелем. Но даже, если он не пойдёт и на это, то его нейтралитет тоже будет не меньшей победой.

– Как же вы собираетесь ему сообщить?

– Через час я отбываю в Ставку Махно со специальным эшелоном.

– Удачи вам. И будьте осторожны.

– Спасибо.

Штаб Шкуро. В кабинет вошёл начштаба полковник Шифмер-Маркевич.

– Добрый вечер, Андрей Григорьевич.

– Заходите, Игорь Алексеевич. Главком поручил нам вступить в переговоры с Махно. Подготовьте письмо. Хорошее. Вежливое. Достойное. Не пожалейте добрых слов. Дайте ему ощутить себя звездой, крупной личностью. А в действительности это именно так. Не будем лукавить.

– А почему Пётр Николаевич поручил это именно нам?

– Ну, я же не столбовой дворянин.

– Ясно. Попробуем сыграть на близости происхождения?

В постели в обнимку лежали Махно и Галина. В дверь постучали. Оба встрепенулись. Она тотчас укрылась с головой толстым пуховым одеялом.

– Кто там? – отозвался Махно.

– Батько, на проводе Каменев! – крикнул из-за двери Щусь.

– Неси аппарат. Заходи. Давай трубку. Слушаю. Махно.

– Нестор Иванович, это Каменев. Есть необходимость личной встречи. Вы не могли бы прибыть в расположение штаба фронта?

– А что за дела?

– Ну, во-первых, третья годовщина революции; во-вторых, надо бы заключить долгосрочное соглашение о взаимодействии; ну, и в-третьих, ваше воинское формирование требует реорганизации. Вы же сами говорили. Или забыл?

– Помню. Говорил. Но не в чем по гостям разъезжать. Обносились. Ни сапог, ни штанов.

– Какие проблемы. Мы послали вам амуницию, муки, винтовок итальянских.

– А патронов к ним?

– И патронов к ним. А как же.

– Так они ещё в пути?

– Сопровождающий мне только что сообщил, что он прибыл на станцию Александровск.

– Да? Одну минуту, – Махно зажал трубку ладонью и обратился к ординарцу, – прибыл эшелон из штаба Южного фронта?

– Да, ночью. Продовольствие, амуниция и вооружение.

– Ясно. Хорошо, – а в трубку спросил у Каменева, – когда явиться?

– Ну, давайте через три дня. Хватит вам времени?

– Вполне.

– Вот и хорошо. Только просьба небольшая. Часа за два до похода на Екатеринослав позвоните с какого-нибудь полустанка в штаб фронта. Чтобы мы могли встретить вас достойно. С оркестром. Как положено. Ну, сами понимаете, не война же.

– Договорились, – закончил разговор Махно и отдал трубку ординарцу со словами: передай всему штабу, чтоб готовили великое посольство всего штаба и синеблузников в сопровождении кавалерийского полка. Всем переодеться в новую красноармейскую форму.

Щусь вышел, а Махно опять нырнул под одеяло. Но вновь раздался стук в дверь.

– Нэма жизни! – простонал Махно и крикнул из-под одеяла, – ну, хто там!

– Батько! К тебе нарочный из Крыма!

– Что у него?

– Личное послание из Ставки Врангеля.

– Прими!

– Он просит срочного ответа.

– Там что, ультиматум?

– Не читал, не знаю.

– Ладно, щас выйду!

– А мне что делать, батько? – спросила Галина, высунувшись из-под одеяла, – идти в обоз?

– Какой обоз? Я что тебе хан Мамай или Батый? Ты теперя мне жена, а я твойный муж.

– Но мы же не венчаны.

– У революционеров браки гражданские. Мы атеисты. Отвыкай от старого режима, привыкай к новой жизни.

Махно вошел в приёмную. На ходу одёрнул потрёпанный венгерский френч, поправил портупею, хлопнул ладонью по желтому футляру маузера.

– Где нарочный?

– Вот он, – Щусь показал на молодого военного с погонами портупей-юнкера.

Тот вытянулся, щелкнул каблуком и протянул пакет.

Махно взял со стола нож, вскрыл пакет, пробежал глазами.

– Феодосий!

– Да, батько?

– Передай Озерову, чтобы собрал расширенное заседание штаба с участием командиров полков. Там и зачитаешь письмо при всех.

– Слухаю. Там ещё один посланец дожидается.

– Кто? От кого?

– Какой-то красноармеец. Похоже из штаба фронта.

– Зови.

Вошёл боец в шинели и будёновке. Из-за обшлага достал записку и протянул Махно.

Тот развернул лист и увидел короткую фразу: «Прошу принять меня один на один».

– Прошу, – Махно распахнул дверь кабинета и, обернувшись к вошедшему следом военному, спросил, – у вас секретный устный приказ?

Тот переступил порог и, закрыв за собой дверь, сказал:

– Я был свидетелем телефонного разговора Фрунзе и Троцкого. Михаил Васильевич получил приказ на вашу ликвидацию.

– А каким образом?

– Переговоры с вами будут вестись в поезде. Вы со штабом будете поселены в отдельно стоящий спальный вагон. Значит, ночью, надо полагать…

– Тогда мне придётся поселиться в гостиницу.

– Не обольщайтесь, Нестор Иванович. Когда задача поставлена, то метод роли не играет.

– От кого вы действуете?

– Зачем задаваться риторическим вопросом? Я здесь и делаю вам вполне логическое сообщение. Будем считать, от себя лично.

– А если я сообщу о вас Фрунзе?

– Естественно, что меня расстреляют, причем вместе с женой. Но задача не будет снята.

– Почему с женой?

– Мы оба штабные работники.

– Что же мне теперь отказаться от поездки? Ведь я отдал приказ о сборе и не привык менять решений.

– Тут я вам не советчик. Но, даже если вы закроете границы и перестанете общаться с соседями, в вашем окружении будут искать слабое место. И его найдут. Будьте уверены.

– Что я могу сделать для вас?

– Я должен возвратиться как можно скорее. Дайте мне хорошего коня и овса на сутки.

Махно позвонил в колокольчик. Вошёл ординарец.

– Проводи красноармейца к тыловику. Скажи, чтоб дал доброго коня, мешок овса и еды на сутки. Будьте здоровы. Спасибо.

Когда красноармеец вышел, Махно поднял трубку, покрутил рукоятку и сказал:

– Алексей, великое конное посольство отменяем. Едем поездом. Штабной вагон. Спальный вагон. Вагон с охраной. Теплушку с кухней и теплушку с лошадьми.

В просторном штабном кабинете вокруг стола сидели Белаш, Озеров, Марченко, Аршинов, Волин, Лепетченко, Чубенко, Каретников, Юголюбов, Бурбыга, Михалёв-Павленко и Таратута. Вдоль стен стояли Костин, Олейников, Полунин, Колин, Забудько, Кириленко, Калашников, Коробков, Буйнов, Дерменжи и Кочергин.

Открылась дверь. Вошёл Махно и следом за ним Федосий Щусь.

Нестор Иванович прошёл к своему столу, опустился в кресло.

– Начальник штаба здесь?

– Да, Нестор Иванович? – с места поднялся Озеров.

– Поезд готов?

– Так точно. Все командиры переодеты и переобуты. Как быть с синеблузниками?

– Не будем брать. Едем ограниченным составом. Со мной Щусь, Озеров, Коробко, Бурбыга, Колин, Михалёв-Павленко, Костин, Полунин, Кириленко, Забудько, Олейников, Юголюбов и Кочергин. С нами поедет рота охраны штабного батальона. С собой возьмём полторы сотни коней. Пару пулемётов. Сотню винтовок. Продовольствия на две недели. Так и ещё. Что у нас там поступило из Крыма? Феодосий, зачитай-ка нам вслух и с выражением.

Ординарец, стоя рядом с Махно, открыл пакет, вынул из него письмо и принялся читать:

«Главнокомандующему революции батьке Махно. Уважаемый Нестор Иванович! Будучи, как и вы, простым русским человеком, быстро продвинувшимся из неизвестности, я внимательно слежу и за вашим быстрым возвышением, рекомендующим вас, как незаурядного русского самородка. Но, к сожалению, вы пошли по ложному пути, будучи вовлечены в компанию с советским движением, губящим Россию. Ради какого-то несбыточного интернационализма. Мы предлагаем вам войти в переговоры, объявить войну жидам, комиссарам и коммунистам. Гарантируем вам защиту от всяческих репрессий.

Генерал Шкуро. Начальник штаба Шифмер-Маркевич».

– Буржуи ни перед чем не останавливаются, и меня, бывшего каторжанина, хотят произвести в генералы. Нет! Этого не будет никогда! Я имею информацию, что на меня объявлена охота, и, видимо, она будет усилена. Так как мы не можем отстраниться от войны с белыми и от союзничества с красными. Всё! Идём на посадку. А остающимся не терять бдительности и ожидать нас в полной боевой готовности. Белаш и Лёва, задержитесь.

Все вышли, кроме начальника разведки и главного контрразведчика.

– А чего ж это вы, друзья, не предупреждаете, что у вас есть агент в штабе Фрунзе?

Виктор Белаш чуть порозовел и с едва заметной улыбкой глянул на Задова.

– Это Лёву надо спросить.

– Зачем хвастать, батько? Работа есть работа, – ответил Зиньковский.

– Ладно, хрен с вами. Какие будут советы?

– Ни при каких условиях охране не покидать вагон. На остановках выходить на перрон для кругового обзора. А там, на стоянке, не отдаляться далее десяти метров от вагона.

Поезд прибыл на харьковский вокзал. Первым из вагона вышел Нестор Иванович. Тотчас грянул оркестр. Следом за Махно на перрон ступил весь его штаб. К Махно подошли два командарма, члены Военного Совета Южного фронта Семён Михайлович Будённый и Климент Ефремович Ворошилов, и следом за ними присоединился Военный Комиссар фронта Лев Борисович Каменев. Поздоровались, пожав руки.

– Мы ожидали вас верхом в окружении полка, а вы прибыли поездом. Мы и не ожидали, что у вас есть свой вагон-салон. Солидно. Очень солидно. Однако, давайте для начала обсудим программу. Предлагаю пройти в наш вагон, – сказал Каменев.

Вчетвером вошли в штабной вагон. Расселись за столом.

– Нестор Иванович, вкратце программа такая. Сейчас на привокзальной площади состоится небольшой парад с участием гарнизона. Мы приглашаем и вас с вашими бойцами. Потом мы планировали ужин в штабном вагоне у Михал Васильевича Фрунзе. Параллельно с ужином мы проводим маленький концерт наших синеблузников. А завтра переговоры, большой концерт и большой обед.

– Но мы не захватили с собой даже батальона, – ответил Махно.

– Напрасно. Сейчас на параде будет объявлено о преобразовании вашей бригады в дивизию. Соответственно, вам будет присвоено звание комдива. Было бы замечательно, чтобы при этом присутствовали как можно больше ваших бойцов. Можно было прибыть не только с полком, но и целой бригадой. Люди ваши были бы рады. Ну что ж, выводите тех, что прибыли. Только оставьте охрану. Впрочем, можете закрыть все вагоны на замки, да и всё. Здесь никто не заберётся, и ничего не похитят. Построение через полчаса на площади. Но.

– Что ещё? – спросил Махно.

– Есть предложение провести сегодняшний ужин у вас. Как вы на это смотрите?

– Можно, только у нас кухня крестьянская – картошка да каша. А со светом у нас ещё проще: свечи да лампы керосиновые.

– Это не беда. Мы поставим корабельные аккумуляторы и электрические лампочки. У нас есть запас. Будет всё на хорошем техническом уровне. Вы не будете возражать, если наши повара совместно с вашими займутся всеми необходимыми приготовлениями?

– Никаких возражений.

Повстанческая кавалерийская рота со штабом во главе заняла своё место в огромном армейском военном строю. На трибуне, сколоченной накануне, стояли Фрунзе, Махно, Сталин, Каменев и Ворошилов. Рядом с трибуной, окружая её плотным кольцом, сгрудились командармы, комбриги и комдивы.

Наконец над площадью разнеслась зычная команда:

– Равняйсь! Смирно! Равнение на трибуну!!!

К трибуне подскочил всадник.

– Товарищ, Командующий Южным фронтом! В ознаменование очередной третьей годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции войска харьковского гарнизона для парада построены! Командующий парадом командир дивизии Пархоменко!

– Вольно! – крикнул Фрунзе.

– Вольно! – повторил Пархоменко.

– Дорогие товарищи по оружию и соратники по борьбе! – начал торжественную речь Михаил Васильевич Фрунзе.

Для охраны махновского эшелона были оставлены три бойца во главе с помощником взвода. Один боец стоял перед паровозом, другой с хвоста, и двое по бокам. К стоящему на перроне бойцу, подошли деповские рабочие. Один из них достал папироски.

– Угощайся, служивый.

Помкомвзвода закурил.

– Хорошо живёте, барские папироски курите. Можно я своих дневальных угощу? – спросил он, закуривая – Ух, ты, а добрый табачок. Знатный.

– Ну, ещё бы… Персидский. Да возьми всю коробку, – ответил рабочий. – Можем ещё дать в обмен на горилку. Если есть, конечно.

– Найдём. Эй, Гриц! Принеси горилки шкалик.

– Ротный запретил выпивать.

– А мы и не будем. Вот рабочие принесли курево. Угощайся. И Петру с Васылём передай.

– Давай. Щас поднесу.

– Тут такое дело… Нам надо связь провести от вашего поезда к нашему, – сказал железнодорожник.

– А зачем?

– Михал Васильевич вместе со штабом фронта будет праздновать с вашим комдивом в вашем штабном вагон-салоне.

– Я знаю. Давай проводи. Вот и Петро с горилкой подоспел. Пей на здоровье.

– Выпьешь с нами?

– Не, нам нельзя. Я лучше закурю.

– Кури.

Рабочие принесли какие-то ящики и установили их под днище вагонов.

Охрана ходила за ними, ничего не понимая. Помкомзвода спросил рабочих:

– А это что за ящики?

– Аккумуляторы для освещения. Щас увидишь. Гляди. Видишь, как от этих ящиков лампочки горят?

– Чудно. Чудно.

– Вот, сейчас у батьки в салоне будет светло как днём.

Над площадью вновь пронеслась зычная команда:

– Смирно!!! К торжественному маршу! Одного линейного дистанция. Шагом марш!!!

Воинские подразделения проходили парадным маршем мимо трибуны.

Махновская рота возвратилась на перрон, где рядом с вагонами были поставлены столы, накрытые соответственно торжественному дню. Члены Военного Совета Южного фронта Фрунзе, Каменев, Будённый, Ворошилов, Махно и его штабисты вошли в махновский штабной вагон-салон, где был накрыт большой стол. За окнами уже смеркалось, а в вагоне было светло, тепло, уютно и празднично. Грянул маленький оркестр из балалаек и гармошек, и трое певцов запели:

Красная армия, марш, марш вперёд!

Реввоенсовет нас в бой зовёт!

Ведь от Москвы до Британских морей

Красная армия всех сильней!

Как только командиры расселись, позади оркестра появился фотограф с треногой и фотоаппаратом, лицо которого показалось Нестору Ивановичу знакомым. А ещё Махно увидел миниатюрную стройную женщину с белой причёской, в очках, черной юбке и белой блузке с коротким черным галстуком. Яркая вспышка на мгновенье ослепила Махно, а когда он опять всмотрелся туда, где была женщина, то увидел только закрывающуюся дверь, ведущую в другой штабной вагон, прицепленный час назад.

Вошли красноармейцы в красных галифе и белых гимнастёрках. Они раскупорили бутылки и налили бокалы.

Михаил Васильевич Фрунзе поднялся. Оркестр смолк.

– Товарищи командиры! Дорогие друзья! Коллеги! Товарищи по оружию и революционной борьбе! Вообще-то, до празднования третьей годовщины нашей революции ещё неделя. Но мы решили отметить её заранее.

– Почему, извините, если не секрет? – спросил Махно.

– Какие секреты между своими, Нестор Иванович. На седьмое ноября планируем наступление на Врангеля. Для него это будет полной неожиданностью. Поэтому, пока есть возможность, мы и решили попраздновать. А самое главное, – появилась блестящая возможность познакомиться лично с вами, Нестор Иванович. Сегодня у нас состоялся парад. Тоже хорошая возможность осмотреть готовность к предстоящим боям. В какой-то момент порыв ветра сорвал с деревьев и пронёс по площади облако золотых осенних листьев. Осень. Пора золотого увядания природы. А в обществе, в государстве это очередная третья годовщина рождения, обновления и преобразования России. Я поднимаю этот бокал золотого шампанского за то, чтобы золото осени и золото вина слились в золото наших побед. За революцию!

Все встали и выпили. Оркестр грянул «Интернационал». Все сели. Официанты вновь наполнили бокалы. Оркестр тихо заиграл «Степь, да степь кругом».

Поднялся Махно. Оркестр смолк.

– Уважаемые товарищи и революционеры! Мне трудно тягаться в красноречии с Михаилом Васильевичем. Но в царских застенках мне тоже довелось прикоснуться к литературе, почитать Пушкина. Так вот, где-то он сказал, что хороший экспромт тот, который написан за две недели до события. Но я, извините, не Пушкин, да и двух недель для написания у меня не было, поэтому хочу предложить вам, действительно, экспромт:

Товарищи! Шановни друзи!

Мы знаемо о вас давно.

Шановный комюжфронтом Фрунзе,

Витае вас комдив Махно!

Махно и Фрунзе, стоя, чокнулись. Их примеру последовали остальные. Так же стоя, выпили. Опускаясь на стул, Махно ощутил на себе взгляд. Глянул в ту сторону, но вновь увидел закрывающуюся дверь, ведущую в тамбур.

Оркестр заиграл «Любо, братцы, любо». Официанты внесли горячие блюда. Опять наполнились бокалы. Все выпили.

– А батько, поэт, поэт. Помнится, лет десять назад, по-моему, в самарской или в нижегородской газете, прочитал я стихотворение, подписанное псевдонимом Скромный. Не ваше ли, Нестор Иванович? – спросил Каменев.

– Было, Лев Борисович. Грешен, – ответил Махно и добавил. – Ну, да с кем не бывает.

– Ну, действительно, – поддержал его Фрунзе и предложил, – тогда за поэзию и романтику в революции!

– С удовольствием, – ответил Махно, и они опять чокнулись. Выпили. За столом стало оживлённее.

– А как вы, Нестор Иванович, относитесь к такому утверждению, что анархизм – это, так скажем, отрочество в революции? – спросил Фрунзе.

– Такое утверждение могло возникнуть только потому, что анархизм ещё никогда не был реализован практически, – ответил Махно.

– И вряд ли будет реализован.

– Почему? – спросил Махно.

– Во-первых, по причине противоречий, заложенных в самой идее.

– Каких противоречий?

– Нестор Иванович, осуществляя единоличное военное руководство на своей территории, вы уже противоречите своей идее.

– Вы хотите, чтобы я отошёл от командования?

– Дело не в личности, а в принципе. Вы проповедуете безвластие, которое не-воз-мо-жно. У природы надо учиться, Нестор Иванович. Загляните в неё. Там нет анархии, и всё подчинено силе. А теперь гляньте на небо. И там никакого анархизма. Полный порядок и подчинение малых космических тел большим звёздам. Вы, Нестор Иванович, без всякого сомнения, звезда на военно-политическом небосклоне Украины. Где звёзды, там свет. Где нет звёзды, там тьма. Так зачем проповедовать тьму, да ещё звезде?

– Вы логик, Михаил Васильевич.

– Я большевик, Нестор Иванович, но предложу выпить за эту самую логику. Ваше здоровье.

– И ваше, Михаил Васильевич.

Они чокнулись и выпили.

Нестор Иванович взял салфетку, промокнул губы, и, возвращая салфетку на место, увидел записку. Незаметно для всех он взял бумажку и сунул её в карман кителя. Опять глянул в сторону тамбура и вновь увидел только просвет закрывающейся двери.

– О-о-о-о!.. Уже скоро полночь. Пора заканчивать это замечательное бесчинство. А то придётся передвигать утреннее заседание. Всё, спасибо за гостеприимство. Я пошёл. До завтра. Встречаемся в десять ноль-ноль, – сказал Фрунзе и, простившись со всеми, покинул застолье.

Гости один за другим простились и тоже покинули вагон.

Махно вышел на перрон, подышал свежим воздухом и направился в спальный вагон. Вошёл в своё купе. Расстегнул френч. Снял его и повесил на крючок. Разулся. Лёг, растянувшись на спине.

Вошёл Щусь и, не раздеваясь, завалился на соседнюю полку.

Махно закрыл глаза, но вспомнил по записку и поднялся. Включил свет. Пошарил по карманам, достал записку.

– Феодосий! – окликнул он ординарца.

– Что, батько?

– Где мои очки?

– Загляни в несессер. А что ты хочешь? Зачем тебе очки? Спи. Отдыхай.

– Я записку получил. Прочти.

Тот взял бумажку и прочитал:

– В полночь взрыв.

Он достал часы.

– Двадцать три пятьдесят.

– Буди штаб, – Махно схватил сапоги, принялся обуваться, – быстро.

Щусь выскочил из купе и помчался по коридору вагона.

Махно надел китель, казакин, фуражку, нацепил шашку и маузер. Вышел. Быстрым шагом подошёл к теплушке с лошадьми. Сдвинул тяжелую дверь. Вывел своего коня. Подбежал ординарец.

– Батько все спят. Напоздравлялись. Охрана дрыхнет. Видать напоили. Штабисты неподъемные. Берём коней и срываемся, пока нас не хватились.

Галопом они помчались по спящему городу, увлекая за собой весь табун коней.

– Куда уходим, батько? На Александровск?

– Сейчас надо поскорее из города вырваться. А пойдут взрывы, нас могут по тревоге остановить на любой заставе. А за городом определимся, – сказал Махно, пригибаясь к конской голове.

– Так зачем надо было табун за собой тянуть? Двоим-то было бы проще прорваться.

– Эх ты, Феодосий! А ещё подхорунжий. С табуном больше надежды, что пропустят, остерегутся тормозить целый отряд. В темноте не видно табун или эскадрон. А если и увидят, что не отряд, и вовсе не станут шуметь, только поведут плечами.

Они выбрались за город и двинулись на юг.

– Феодосий, ты не слышишь погони?

– Вроде бы нет, батько?

– Вот и я не слышу, – сказал Махно и потянул за уздечку, осаживая коня и переводя его с галопа на мелкую рысь. – Впрочем, погони может и не быть. Если операция по нашей ликвидации планировалась заранее, то на случай нашего побега были предупреждены все гарнизоны. Так что нас могут просто ожидать везде. Уже светает. Вот и развилка, через пару вёрст Григорьевка. Заскочим? Нет. Давай свернём на Терновку. Всё ж таки там наш уезд. А дома нас и стены сберегут.

Они свернули с большака, проскакали через лес, потом пересекли большое поле и спустились в балку. Напоили коней. Затем по балке вдоль ручья промчались до небольшого ставка и вышли к перелеску, поодаль от которого, через поле виднелась деревня.

Спешились. Привязали табун.

– Оставайся здесь, а я схожу в деревню. Разузнаю, что и как. Попрошу еды, – сказал Махно ординарцу.

– Батько, может, я сам?

– Успокойся. Сиди и жди. Покорми коней. Хорошо, что мы их не распрягали, и каждого снабдили сумкой овса.

Батько влез на свежего коня и помчался к деревне.

Через минуту навстречу ему с лаем неслась свора собак. Так под лай собачий он остановился у крайней хаты. На крыльцо вышел хозяин.

– Никак батько?

– Я, я.

– А де ж вiiско?

– Вiдпочiвает.

– Ну, заходь. Сiдай снiдаты!

– Мне бы ординарца покормить.

– Покормим, а де вiн?

– Чекае в лиси.

– Зробымо. Сидай. Горилки дать?

– Нет. Спасибо не буду. Сейчас надо быть трезвым.

За столом, поглощая варёную картошку с хлебом, салом и луком, Махно спросил хозяина:

– Ты, наверное, слыхал, что пока я воевал, у меня жена пропала?

– Чул.

– И что думаешь?

– Ну, батько, це таке дiло… Краще спытай Дiда Мороза. Biн майстер по загадкам.

– Это кто же такой?

– Да всё той же.

– Да брось ты свои загадки. Давай, говори.

– А нешто Назария не помнишь?

– Ну… Назарий у меня в жизни был один – Зуйченко. Но причём здесь он?

– А при том, что он был Дедом Морозом. Помнишь первую свою новогоднюю ёлку?

– Смутно. И никакой аналогии. Я после того уже сам бывал Дедом Морозом.

– А коли так, то сам тоди и думай.

– Ладно. Будем думать. Спасибо. Бувайте здоровы.

– Приезжай погостевать.

Махно вскочил на коня. Хозяин подал ему холщёвую сумку.

– Что-то больно торба тяжела.

– Я положил на двоих, чтоб на три дня хватило. Ну и горилки на двоих для сугреву. Не май месяц. Холодает.

– Ладно. Дякую. До свиданья, – Нестор Иванович тронул коня и через полминуты был уже у перелеска.

От него всадники вместе с табуном лошадей проскакали вдоль опушки леса. Обогнули деревню и взяли курс на родное село.

После полудня показалось Гуляй-Поле. Так же, спрятав табун в лесу и оставив с ним ординарца, Махно поскакал к деревне. Промчался по знакомым с детства улицам, бегло оглядывая окна. На мгновенье задержал коня у своего родного дома, заглянув в слепую темноту окон. У дома соседа спрыгнул с коня. Постучал нагайкой в окно.

– Эй, Лёва! Открой.

В окне показалось лицо. Потом скрипнула дверь.

– Заходи, батько.

– Здорово!

– А где ж армия?

– В александровских казармах.

– А ты что в разведку ходил?

– Да. В штаб Южного фронта. У Фрунзе гостевал.

– И чем же потчевал тебя Фрунзин?

– Вечером напитками, ночью – динамитками. Что в деревне? Подозрительного ничего?

– Утром был какой-то красноармейский отряд. Непонятно от кого, откуда и зачем. Отобедаешь?

– Давай.

– Идём к столу. Роза накрой нам. Ты заночуешь?

– Нет. Надо поспешать. Врангель с юга сбирается.

– С войной?

– Ну не с варениками же.

– Роза, подай нам ещё вареников. Я же знаю, ты любишь вареники и с сыром, и с вишнями.

Уминая вареники со сметаной, Махно спросил хозяина:

– Лёва, вот ты постарше меня… Может, я что-то не понимаю, или не знаю чего…

– Ты к чему это? О чём?

– Ты же знаешь, что у меня жена пропала. Все знают. Ну, куда моя Настя могла деться?

– История, оно, конечно, странная. Если б немцы забрали, наверное, чего-нибудь потребовали. Если б белые или петлюровцы, те тоже торговались бы с тобой. Да и красные объявили бы тебе о своём интересе. А коли, никто не объявил о ней, тогда в причине сердечный интерес.

– Неужели, кто-то из своих? Но куда ж её дели?

– Ой, не знаю, Нестор Иванович, не знаю. Пока ты сидел на каторге, у многих глаз на неё чесался. Девка хоть и не из богатых, но достойная.

– Но он же мог на ней жениться? Почему же так получилось? Я из тюрьмы пришёл в двадцать девять, ей было – двадцать пять. Двадцать пять! Это же девка-перестарок! Не понимаю. И вдруг такое. Горилка в доме есть?

– Ну, а чего ж ей не быть? Есть родёмая.

– А что бабы наши, гуляйполские, об этом гутарят?

– Ничего не гутарят. Твоё здоровье. Полный мрак. Тайна для всех. Ты носом клюёшь. Наверное, не спал давно. Может, приляжешь?

– Не, не… Я сейчас поеду. Твоё здоровье. Вареники у тебя знатные.

– Закусывай. Да, так ты не тужи о бабе. Женись на другой.

– Да есть у меня другая… и честно скажу тебе, не одна. Но Настя засела в голове и сердце. Хотелось бы знать, куда и к кому она ушла.

– Это ты у своего главного стрекулиста спроси, у Назария, который Зуйченко. Этот наперёд много знал.

В окно постучали. Хозяйка глянула в окно.

– Красные.

– Опаньки! Это мне совсем ни к чему. Есть у тебя укромное место?

– Куда ж тебя заховать? – они заметались. – Стоп! Идея! Гроб у меня под кроватью новый. Полезай! Роза, иди, открывай.

Махно лёг в гроб. Хозяин накрыл его крышкой, задвинул под кровать и вернулся к столу.

В сенях послышались голоса. Открылась дверь. В горницу вошли красноармейцы.

– Куда Махно спрятали?

– Да я его с весны не видел.

– А чей конь в яслях не распряжённый?

– Мой.

– А почему не распряг?

– Да, хотел на могилки к отцу и к матери съездить, да передумал.

– Подпол открывай!

– Зачем?

– Обыск.

– Зачем тебе подпол? Горилка на столе. Садись.

– А с кем это ты скоромишься в постный-то день?

– Да вон с Розой моей, супружней женой, родителей поминаем.

– Отворяй подпол!

– Да на что тебе подпол? Садись, угощайся! А в подполе темно и лестница там плохая. Упадёшь, не ровён час, расшибёшься, побьешься. А мне отвечать.

Между тем один из красноармейцев сдвинул дорожки на полу, откинул крышку погреба и начал спуск. Вдруг раздался грохот и солдатский мат.

– Ну, вот я же говорил, – сказал хозяин.

– Дай свечку! – приказал старший красноармеец.

Хозяин вытащил свечку, зажёг её и подал командиру. Тот склонился над погребом.

– Ну, что там Петро? Ты живой?

Из подпола послышался мат.

– Ну, стало быть, живой!

Общими усилиями вытащили Петра.

Вошёл красноармеец и доложил:

– В нужнике и на чердаке никого.

– Что у тебя под кроватью?

– Смотри, – хозяин поднял кружевной подзорник, – новый гроб.

– Кому это ты его приготовил? – спросил командир.

– Себе. Но могу и тебе уступить.

– Дурак. Оставь себе. Мне ещё рано. Дай попить.

– Это, пожалуйста. Для хорошего человека не жалко, – хозяин налил лафитники.

– Закусывайте, гости дорогие. Заходите почаще. Будем рады, – поддержала его жена.

– Ладно. Пойдём, Петро, – командир встал из-за стола.

– Идём, Василий.

– Так чего ж не допиваете? Возьмите с собой? А то ведь подмораживает.

– Мы на службе, нам нельзя.

– На службе и не надо. А после службы, с устатку в самый раз. Бери. Бери. И сала возьми, и огурца.

– Ладно, ладно. Мёртвого уговоришь. Давай. Уговорил. Прощай.

– Бывайте здоровы.

Красноармейцы ушли.

– Фу. Наконец-то. Ушли. Роза быстро ко мне! Давай гроб из-под кровати вытащим! – громким шёпотом сказал хозяин.

Роза подбежала. Вдвоём они выдвинули гроб и сняли крышку.

– Батько! Они уже ушли!

Но Махно лежал без движения.

Хозяин потормошил его.

– Батько! Вставай! Уже вечерять пора! Роза собирай ужин! Неси ещё горилки!

Но Махно не подавал признаков жизни.

– Роза! Что с ним? Нешто задохнулся? Роза, это беда. Что же делать? Такое горе. В нашем доме сосед помер. Зови Ефима и Нахима. Надо что-то делать.

Роза выскочила из дому и побежала по соседям.

Семён налил себе рюмку горилки и поднёс её к губам.

– А мне, почему не налил? – спросил Махно из-за спины.

– А! Батько это ты?! Фу ты, ей богу, напугал. Ну, это и славно! Значит, жить будешь долго. Давай за это самое и выпьемо.

Вечером, в сумерках Махно и Щусь въехали в Александровск. Их остановил патруль.

– Кто такие? Пароль.

– На горшке сидит король, – ответил небрежно Щусь.

– Ты не шуткуй богато. Был у нас один рассказник – проглотил дерьма на праздник.

– А такой как ты дозорный петухом запел позорным.

– Был такой как ты прибауточник, так его отымел косой будочник. Мужики, а ну давай их обоих в караулку. Что-то они сильно много говорят без умолку.

– Тихо, тихо, мужики, давайте без паники. Тихо. Я ординарец батьки Федосий Щусь. А это сам батько.

– Ну, нахал! Ну ладно бы, егерем назваться, так нет же ж самим батькой. Ну, люди! Ну, совести ни граммочки. Да батько поехал в Харьков на военный совет. У Фрунзева чаи распиват. Во народ! Хоть бы людей поспрошал. Так нет же, сразу врать.

– Да вот мы и вернулись, – пытался объяснить Щусь.

– Ну, врать горазд. Да батько на паровозе поехал! Понимаешь? Со штабом! Да чего с ним разводить свинусинции и шмыловзации. Василий, скачи в контрразведку. Скажи товарищу Задову, что поймали шпигунов беляцких. Да пусть поспешат, а не то у нас самих разговор трибунальный и как выстрел короткий. Вон к оврагу отведём, и делу конец. Эй, Василий, ты ещё здесь? Там по пути заскочи к Петру Лепёшкину, пусть горилки пришлёт да огурца.

Василий ускакал. Махно и Щуся ссадили с коней и завели в караулку.

– Мужики, не дурите, нам скорее надо в штаб, – продолжал терпеливо увещевать дозорных ординарец.

– Федосий, это бесполезно. Не мешай им службу править.

– Батько, ты же знаешь, заставь дурака богу молиться, он себе весь лоб расшибёт. А эти нам по дырке в головах норовят сделать.

– Ладно, сейчас Лёва приедет, всё станет на свои места, – спокойно ответил Махно.

– А вдруг Лев Николаевич куда поехал? Я так считаю, начальство надо знать в лицо. Иначе так ведь можно вместо тебя и Врангеля пропустить. А эти видать из новобранцев. Они тебя вблизи не видели. Э-э! Да, вот и газета наша «Повстанец» с портретом батьки. Смотри в оба глаза, боец! Видишь портрет? А теперь смотри на батьку. Кумекаешь?

– Ты мне тута не разводи бранипанство. Сиди смирно и пантретами мне в морду не тычь! – одёрнул ординарца патрульный и сказал молодому бойцу. – А осмотри-ка их коней. Нет ли там вражеской буфатории или ещё какой непотребной примузии, або отравы.

– А ну-ка дай газету, – сказал старший. – Чего он там про личность говорил? Та-а-ак. А что, похож. Гляньте-ка, мужики. Можа и правда, батько?

– Дай мне, я точнее скажу. Похож-то, похож, да нас не проведёшь.

– Верно! Подобрали пшигуна. Нас не проведёшь!

– Щас мы вас выведем на чистую воду. А то ведь нашли, когда объявиться. Батько только до Фрунзева поехал, а тут тебе уже пшигуны шастают. Вот морды.

– Только ваш Врангелев, генерал беляцкий, маху дал. Наш батько человек видный, вона как зычно смотрит с портрета, а пшигуна подобрали не очень. Вот, тут мы вас и раскусили. Хе-хе-хе-хе!

Вернулся молодой боец с сумкой в руке.

– Вот у них тут в сумке и сало, и горилка. Цельная бутылка.

– Ну, и фаино! Зараз выпьемо и закусимо.

– Не гони гусей. А вдруг оно всё отравлено.

– Так давай им дадим для пробы. И их проверим и горилку.

– О! Точно. Ежели выпьет, значит наш. А ежели скривится – к стенке поставим.

– Точно. Наливай.

– По полному?

– Ни, не треба. Полный я и сам могу выпить. Давай по половинке.

– А ну, пшигуны проклятые, колтайте вашу горилку.

Махно взял стакан, поднёс его к приоткрытому рту, но остановился и передал стакан ординарцу.

– Феодосий. Мне сегодня нельзя. У нас ещё военный совет. А ты хлобыстни за меня.

– Слухаю, батько, – ответил Щусь и одним махом опорожнил стакан.

– Ага-а-а-а! Шпигун беляцкий! Вывели одного! – заверещал один караульный.

– Заткнись! – крикнул ему Щусь. – Я за него и за себя буду пить.

– За него? Э, нет. Нема такого закону!

– Да нехай пье. Наливай! Повный. Колтай!

Щусь взял стакан двумя пальцами с оттопыренным мизинцем. Все присутствующие впились в него взглядами.

Распахнулась дверь. На пороге появился начальник контрразведки.

– Так, что за полк? Кто в дозоре? Патрульные, ко мне!

– Молочанский батальон, товарищ Зиньковский.

– Где ваши шпионы?

– Да вот они! Связанные сидят! – дозорные расступились.

– Э-з-э-э-э. Дураки вы молочанские. Это же наши. Здравствуй, батько.

В штабе Революционной повстанческой армии шло совещание. За столом сидели командиры соединений и начальники служб.

– Ну, что, Лёва, – говорил Махно, обращаясь к начальнику контрразведки. – Твой человек был прав. Даже там, за столом у Фрунзе, я получил записку о взрыве. Мы с Феодосием едва успели выскочить.

– Батько, прямой провод. Фрунзе, – доложил ординарец.

Махно взял трубку.

– У аппарата.

– Нестор Иванович? Рад слышать вас. Как вам… Как вы… Куда вы подевались? Почему вас не было на совещании?

– Что с моими людьми?

– С людьми? А что с ними могло быть? Все попросились на службу. Никому не отказал. Нам нужны опытные командиры.

– Но это же невозможно. У многих из них здесь семьи, родственники, дома…

– Обретут всё здесь у нас. Это ли проблема?

– Я могу поговорить с кем-нибудь из них?

– Да… Конечно… Но, нет. Во-первых, я говорю из Павлограда; во-вторых, все они получили… назначения и отбыли в войска. Жаль, что мы с вами не посовещались о предстоящей операции. Вопрос о вашем участии открытый, и мы ждём ваши предложения.

– Хорошо. Мы посовещаемся, примем решение, и тотчас я сообщу вам о нём.

– Договорились. Жду. До свидания.

Махно опустил трубку.

– Врёт, как сивый мерин. Ясно, что погибли все, а кто выжил, того постреляли.

– Да, ясно. Фрунзе пуль не экономит. Что будем делать? – спросил Белаш. – Какую линию поведём?

– Строить автономию в жёстком недружественном окружении – дело бесперспективное, – заявил Аршинов. – У нас и с Врангелем нет дружбы. И Фрунзе тоже не шибко-то любвеобилен.

– Да, нам не избежать перманентного военного противостояния, – поддержал его Волин. – Если не достигнем согласия с красными, наша республика останется военным полисом. Тем более что, покончив с Врангелем, они тотчас примутся за нас.

– Вот поэтому мы и должны держать с ними союз. И если весной мы посмели отказаться от участия в походе на Варшаву, то отказаться от участия в Крымской кампании мы не сможем никак. Тем боле, что нам по любому придётся пропустить через свою территорию несколько крупных соединений красных, – сказал Махно и, повернувшись к ординарцу, закончил. – Телеграфируй в Павлоград.

Железнодорожная станция Павлоград Екатеринославской губернии. Штабной вагон-салон штаба Южного фронта. Вошёл военный комиссар фронта Л. Б. Каменев.

– Телеграмма. От Махно.

– Читайте, Лев Борисович, – сказал М. В. Фрунзе.

– Павлоград. Штаб Южного фронта. Фрунзе. Лично участвовать не могу. Сосредоточен на государственном советском строительстве республики. В ваше распоряжение поступает конная бригада под командованием комбрига Алексея Марченко. Нежнейший и пламенный привет товарищам Каменеву, Ворошилову, Сталину, Будённому. Командарм батько Махно.

Фрунзе: Хитрый бестия. Чувствует всё. Ладно. Бригада эта сильная. Пустим её в лобовую атаку на Джанкой отвлекающим манёвром.

Сталин: А кто пойдёт на Сиваш?

Фрунзе: Лазаревич.

Сталин: Миха, а ты уверен, что Врангель не раскусит твой замысел?

Фрунзе: Не думаю, что такое возможно.

Сталин: Кстати, о возможном. Махно ушёл. И это почему-то стало возможным?

Фрунзе: Ну и какую ты просматриваешь связь между Махно и Врангелем? Даже, если и нашёлся кто-то, кто предупредил его о взрыве, скорее всего это произошло на уровне личных симпатий. У него агентов нет. А что касается Врангеля, то Саркис говорил о какой-то А. Варецкой. Но у нас в штабе такой нет. Есть одна «А», так это Анастасия Рябоконь. Жена завхоза Якова Филипповича.

Ворошилов: И ты не допускаешь, что завхоз может быть врангелевцем? Глянь на его выправку. Чистый офицер.

Фрунзе: Да, он и есть бывший офицер. Он и не скрывал этого. Да, бывший капитан. Кстати, нам его Лазаревич рекомендовал. Рябоконь к нам не собирался и не рвался. Мы сами его мобилизовали.

Сталин: Но он где-то был накануне приезда Махно. Ты спросил его? Нет. А я бы спросил.

Фрунзе: А, чего мне спрашивать, если я сам его всюду посылаю. Да, если бы не его травы, я бы загнулся давно. И Махно для Врангеля такой же враг, как и для нас.

Ворошилов: А чего мы заклинились на чете Рябоконь? Что разве агентом не может быть Недодирова Ирина? Вот уж мымра бесхвостая. Кстати, Ирина это, может быть, Арина. И по отчеству она Васильевна.

Каменев: Но у неё никаких связей. Она даже поезда не покидает.

Будённый: Покидает. Покидает. Я видел. Она собирала осенние листья. Как раз за три дня до приезда Махно. И разговаривала с одним моим комполка, кстати, бывшим анархистом.

Каменев: Ну, вот уже и доверять некому. Кстати, А. Варецкой может быть и Варвара Андреева, с которой ты, Коба, шептался.

Сталин: Я обсуждал с ней национальный вопрос. А ты неизвестно, о чем разговаривал сегодня с Недодировой.

Ворошилов: Не спорьте. Давайте всё-таки проведём расследование. Прежде всего, откуда появилась информация о какой-то Варецкой?

Сталин: От Саркиса.

Каменев: А у него?

Фрунзе: Он связывался с Орловской ЧК. Ему ответил Копылов, что ту самую Варецкую должны были знать Михаил Полонский и Фёдор Падалка. Но там, у Махно, что-то случилось, и эти оба погибли или были убиты.

Будённый: Короче, надо вызывать сюда этого самого орловского чекиста Копылова.

Каменев: Давайте вызовем. Надо выводить казачка на чистую воду.

Сталин: До приезда Копылова этот казачок может все секреты передать Врангелю, а сам уйти к Махно.

Ворошилов: Что ты предлагаешь, Коба?

Сталин: Надо телеграфировать Копылову, пусть он опишет её по прямому проводу. Немедленно. Я сейчас же скажу об этом Саркису.

Москва. Кремль. Реввоенсовет республики.

– Какой план взятия Крыма, Лев Давыдович? – задал вопрос Ленин Троцкому.

– Вторжение делаем по двум направлениям. Одна армия идёт по восточной стороне перешейка через Джанкой. Другая – по западной стороне, через Каланчак.

– Жаль, что Махно погиб. Талантливый был военачальник.

– У вас неверные сведения, Владимир Ильич.

– Ну, как это неверные, если его поезд был взорван в Екатеринославе.

– А я вам говорю, что никто его не взрывал. Он жив и здоров. Сидит у себя в Александровске безвылазно уже больше года, с тех пор как Врангель заперся в Крыму.

– у, коль жив, то хорошо. А, что здоров, то это большое преувеличение. С одним лёгким не может человек быть здоровым. Вон Феликс Эдмундович с двумя, а про него не скажешь, что здоров. А Махно лишился одного лёгкого в тюремном лазарете ещё в десятом году.

– Всем в ЦК известна ваша корпоративность со всеми сидельцами.

– Ничего плохого не вижу в этом, Лев Давыдович. Жаль, что вы не сидели, вы относились бы к людям по-другому. Так, если Махно жив, какова же его роль в крымской кампании?

– Не хотел участвовать. Вновь, как и весной двадцатого, хотел отсидеться. Но мы ему не дали.

– Ну, не будем ставить ему в вину неучастие в Варшавском походе. В конце концов, южные рубежи кто-то должен был защищать.

– Плохо защищал. Пропустил две бригады, которые могли ударить по нашим тылам.

– Но не ударили же. Помнится, он их замечательно уничтожил.

– Мог бы и вообще не пропускать.

– Но тогда он бы их и не вырубил. Вообще, он показывает себя очень талантливым военачальником и мудрым политиком. И это в тридцать-то два года.

– Не преувеличивайте, Владимир Ильич.

– И не пытаюсь, батенька, и не пытаюсь.

– И, вообще, он даже внешне не соответствует облику представителя военной элиты.

– Лев Давыдович, вы витаете в эмпириях, а сейчас мы ещё не отвоевали революцию. А её делают не отборные красавцы, а личности. Я не говорю про себя. Хотя, обо мне тоже, что только не пишут. Да вот извольте. Это же лондонская «Times»? Нарисовали лысого карлу с глупой и свирепой рожей, приделали к нему усы и бороду и назвали Лениным. Ну не сволочи? – Ленин рассмеялся. – Чистой воды мерзавцы!

– Владимир Ильич, ну не можем же мы каждого анархиста тянуть в Реввоенсовет.

– Каждого не надо. Он не каждый. Но с людьми, Лев Давыдович, надо работать, а не отпихивать за то, что у него ни кожи, ни рожи. Талантливый человек, это как алмаз. Прежде чем вставить его в оправу, он подвергается огранке. И если каждого умного мужика взрывать, с кем социализм будем строить? А революцию защищать? Любая революция только тогда чего-то стоит, если она умеет себя защищать.

Саркис говорил по телефону с Орловской ЧК.

– Послушай, товарищ, найди немедленно Петра Копылова. Пусть срочно телеграфирует в Павлодар Фрунзе о внешности Варецкой.

– Да я же тебе русским языком говорю, товарищ: его нет! Понимаешь? Не-е-ет! Он то ли в Туркестане у Тухачевского, то ли на восточном фронте у Блюхера.

– Давно?

– Больше недели.

– Как же с ним связаться?

– Не знаю. Попытайся через ВЧК и товарища Дзержинского. Всё, бывай здоров.

Саркис опустил трубку и принялся вновь крутить рукоятку аппарата.

– Эй? Алё? Москву надо. ВЧК.

– Кого тебе, товарищ?

– Кого-кого? Дзержинского.

– Ну, ты загнул. Может тебе сразу самого товарища Ленина.

– Зачем Ленин?

– Тебе чего, собственно, нужно, товарищ?

– Я ищу товарища Копылова из Орловского ЧК.

– А чего в Москву звонишь?

– Его направили в Туркестан или в Блюхер.

– Не пошёл бы ты сам в этот самый Блюхер.

В Москве кто-то подошёл и взял трубку.

– Вам чего, товарищ? Вы откуда?

– Я из-под штаба ставки Фрунзе. Я ищу товарища Копылова из Орловского ЧК.

– Как зовут?

– Саркис.

– Копылова.

– А, Копылов? Петром.

– По какому поводу розыск?

– Надо, чтобы он приехал срочно в Павлоград или немедленно передал по телеграфу Варецкую. То есть лицо. Понимаешь? Нужно лицо Варецкой? Понимаешь? Лицо. Брать надо. Быстро.

– Понимаю. Понимаю. Брать за лицо. Всё понял. Хорошо. Ждите звонка.

Саркис опустил трубку.

– Вот бестолковый белый тарантул. Какой лицо? Зачем лицо? Сам бери свой лицо.

Саркис вышел из аппаратной. Прошёл по вагонному коридору. Открыл дверь и скрылся за ней.

В соседнем купе темно. Еле слышно беседуют мужчина и женщина.

Она: Когда же мы, наконец, поедем в Севастополь? Я так боюсь за дочку. Наверное, забыла меня. Может быть, уже произносит слово мама, а говорит это вашей сестре или вашей тёте.

Он: Через три дня начинается наступление. Послезавтра я отпрошусь в Мелитополь. Оттуда мы попробуем с махновцами прорваться в Крым.

Он взял кружку и прильнул с ней к перегородке. О-о-о! У нашей мымры Недодировой завёлся не просто мужчина, а сам Саркис. Как он фигурно выражается, ну прямо как заправский русский извозчик.

Она: Как вам не стыдно слушать всякие мерзости?

Он: У нас такая профессия, Анастасия Васильевна, поменьше говорить и побольше слушать.

Она: Это вы у нас шпион. А я так, жена несчастная и такая же ученица.

Он: Но ты оказалась талантливой ученицей. И вообще, шпионом надо родиться.

В купе Ирины Недодировой сидел Саркис. Сама Ирина лежала на нижней полке голой, прикрывшись простынёй. Саркис в белом исподнем с кружкой в руке, прикладывал её к перегородке и припадал к ней ухом.

– Товарищ Саркис, ложитесь уже. Я вся из себя изнемогаю.

– Молчи, дура. Тихо!

В дверь тихо постучали. Недодирова укрылась с головой. Саркис открыл дверь. За порогом стоял Каменев.

– Что, Лев Борисович, хотель?

– Э-э-э-э… Я… Э-э-э-э. Пардон. А-а-а-а… Ирина… Которая работает… Алексеевна.

– Она болеет. У неё эта, – Саркис помотал перед ширинкой. – Не работает.

– А-а-га. Да-да. Я понял, – Каменев кивнул и пошёл по коридору, провожаемый косоглазым взглядом Саркиса, потом резко развернулся и метнулся назад. Саркис отшатнулся и закрыл дверь. Каменев дернул ручку, но она не поддалась. – Ах-ты, нахал! Ах-ты, индюк тегеранский!

Из соседнего купе вышла Анастасия Карабань и прошла в аппаратную на смену Варваре Андреевой.

Они оформили прием и сдачу смены. Андреева вышла. Анастасия расположилась за телеграфом. Он затрещал. От него на пол поползла лента. Анастасия взяла её в руки и принялась читать: «Павлоград тчк Штаб Фрунзе тчк Анастасия Варецкая зпт она же Аграновская зпт жена Махно зпт двадцать шесть двадцать семь лет зпт маленького роста зпт кареглазая зпт темно-русая тчк родинка над левой бровью на левой щеке тчк Туркестан. Копылов».

Настя схватила ленту, метнулась к двери. Остановилась. Вернулась к столу. Села. Сдвинула занавеску на окне. Темно. Она глянула на часы. Прошептала: «Уже полночь». Послышался стук в дверь. Она скомкала ленту. Сунула её в карман юбки. Достала наган. Подошла к двери. Спросила:

– Кто?

Это я. Открой.

Она отворила дверь и упала ему на грудь.

– Что случилось?

– Надо уходить, – выдохнула она и протянула ему ленту. – Немедленно.

Он прочитал. Отдал ей. Они вышли из вагона. Прошлись вдоль перрона. Вокруг стояла охрана.

– Сейчас уйти невозможно. На любом посту нас возьмут. Надо дождаться утра.

Она огляделась и, скомкав телеграфную ленту, бросила её под колёса вагона.

– Идём в вагон. Не будем обращать на себя внимание. Утра вечера мудренее. Дождёмся утра. Войду к Фрунзе и возьму увольнение на три дня до наступления.

Порыв ветра схватил комок ленты, забил его под колесо, распушил и растянул по обе стороны вагонного колеса.

Утром Яков Филиппович зашёл в кабинет Командующего Южным фронтом Фрунзе.

– Михаил Васильевич, разрешите нам с женой до наступления на три дня съездить в Мелитополь.

– Зачем? Что за дела?

– Михаил Васильевич, там у моей тётки двухлетняя дочка. Ну, я-то, ладно, мужик, а для жены, сами понимаете, материнское чувство.

– Почему скрывал?

– Да не скрывал, просто не афишировал. Вы же знаете, махновский край. Эта информация могла просочиться к махновцам. Да и у нас вечно подозрительный Саркис мог наломать дров. Ситуация не лучшая, но в условиях войны, наверно, повсеместная.

– М… Да… Это точно. Три дня хватит?

– Я думаю, да.

– Поезжай. Привези заодно зверобоя, ромашки, тысячелистника, чистотела и подорожника.

– Естественно. Непременно привезу.

– Ладно. Давай. Не задерживайся.

– Спасибо.

На выходе из кабинета Яков Филиппович столкнулся с Саркисом.

– О. Здравствуй, Саркис.

– Здравствуй, дорогой Яков.

– Разрешите? – спросил Саркис, входя в кабинет Фрунзе.

– Заходи.

– Михаил Васильевич. Рябоконь – враг.

– Почему?

– У него дочка в Севастополе.

– Я знаю. В Мелитополе.

– Откуда вы знаете?

– Он только что отпросился туда на три дня.

– Значит он махновец.

– Саркис. Даже если он махновец, то чёрт с ним. Главное, ясно: он не белогвардеец.

– Может быть, дать им сопровождающего?

– Для чего?

– Чтобы он не отклонился от маршрута.

Фрунзе рассмеялся.

– Ох, не любишь ты его, Саркис.

– У меня такая служба.

– А если он откажется от сопровождения?

– А я и спрашивать не буду, скажу, что мне тоже надо в Мелитополь.

– У него там родственники – сестра и тётка. А у тебя?

– Отец родной.

Фрунзе расхохотался.

– Ой, ладно, ладно. Поезжай.

Когда Саркис вышел, присутствующие при разговоре Сталин, Ворошилов и Каменев рассмеялись.

– Вот клещ персидский! – сказал Каменев.

– Настоящий контрразведчик! – ответил Сталин.

– Быстро собираемся. Ничего не брать с собой, кроме документов, денег и еды, – сказал Карабань жене. – Я пойду, оседлаю двух коней.

В дверь постучали. Оба замерли.

– Войдите, – сказал Карабань.

– Это я, – в двери показался нос Саркиса. – Я хотел в Мелитополь поехать туда-сюда, оказывается, вы тоже едете в Мелитополь. Так давайте вместе, а то время лихое.

Карабань переглянулся с женой.

– Хорошо, Саркис. Решено. Едем вместе. Встречаемся через полчаса у конюшни.

– Зачем конюшня? Через час будет военный эшелон прямо в Мелитополь. К нему прицепят ещё обозный вагон с гражданской обслугой и пару пассажирских вагонов.

– Ах, вот как. Ну, что ж ещё лучше. Тогда через полчаса встречаемся на перроне.

Саркис исчез. Яков Филиппович, оставаясь сидеть на противоположной полке купе, взял Настины ладони в свои, и, глядя в её глаза, сказал:

– Слушай и запоминай.

На перроне было шумно от множества гражданских и военных. Среди них стояли Яков Филиппович, Анастасия и Саркис. На первый путь подали состав из нескольких солдатских теплушек, платформ с артиллерией и несколькими пассажирскими вагонами.

– Товарищи военные и гражданские лица, объявляется посадка сборного эшелона на Мелитополь! – произнёс в рупор начальник станции. – Прошу организованно погрузиться в вагоны!

Ударил колокол.

– Идемте в вагон, – сказал Яков Филиппович. – Входите, входите.

Они вошли в вагон. Заняли места. На перроне во второй раз прозвенел колокол.

– Ну, всё. До свидания, – Карабань поцеловал жену и протянул Саркису руку.

– А куда вы, Яков Филиппович?

– Я не еду. Остаюсь готовиться к наступлению. Мы посоветовались. Раз вы едете, то мне незачем. С вами, я уверен, моя жена доедет и возвратится. Помогите ей, пожалуйста. До свидания.

У Саркиса от неожиданного поворота событий глаза свело к носу, а лицо перекосило.

Станционный колокол ударил в третий раз.

Карабань направился к выходу. Поезд дёрнулся и медленно тронулся. Яков Филиппович спрыгнул на перрон. Обернулся и, увидев в окне Настю, с широкой улыбкой на лице помахал рукой.

Сам вернулся к конюшне. Показал солдату увольнительную записку, подписанную Командующим фронтом. Отвязал пару коней. Сел на одного из них. Второго за уздечку пристегнул к своему седлу и тронул коня рысью. Выехал за город. Вскоре заметил полосу дыма от паровоза, а через пару минут поодаль от просёлочной дороги увидел бегущий железнодорожный состав.

Саркис со злостью смотрел на пробегающие вдоль пути деревья и поля. Изредка бросал косой взгляд на Анастасию. Паровоз замедлил ход. Показалась станция. Анастасия схватила чайник.

– Сбегаю за кипятком.

– Сидите. Я сам, – Саркис схватил чайник и побежал на станцию.

Через минуту поезд тронулся, а они оба принялись за чаепитие. По ходу чаепития Саркис закурил.

Показался разъезд.

– Пойду, подышу. Вы меня обкурили.

– Простите. Виноват. Учту и тоже прогуляюсь.

Они спрыгнули на дощатый перрон. Анастасия побежала к туалету. Саркис рванулся было за ней. Но остановился, когда она скрылась за дверью. Он нервно закурил. Паровоз дал гудок. На станции прозвенел колокол. Саркис занервничал. Паровоз выпустил огромное облако пара. Опять ударил колокол. Паровоз издал гудок. Саркис чуть не подскочил от радости, когда увидел Настю, бежавшую к вагону. В этот момент на просёлочной дороге показался всадник со второй лошадью на поводке.

Настя и Саркис вошли в вагон, и поезд тронулся.

Карабань видел, как поезд, оторвавшись от разъезда, скрылся за поворотом.

Мимо вагонных окон мелькали деревья с пожелтевшей листвой, столбы и поля. Настя пила чай вприкуску с сахаром. Саркис достал из кармана кисет с табаком, развязал его. Но, глянув на попутчицу, понюхал табак и вновь завязал кисет. Настя заметила его нервозность и сказала ему:

– Да вы пойдите в тамбур и покурите.

– Хочу бросить. Не пойду. Буду умирать – не закурю.

– Да что вы? Из-за меня? Да, вы настоящий мужчина. А Яков Филиппович не может бросить курить.

Поезд опять сбросил скорость. За окном показались дома, и состав остановился у железнодорожной станции.

– Ой, мне не надо бы так много пить чаю. Побегу. Вы меня покараулите? – Настя выбежала из вагона и скрылась за дверью туалета.

Саркис остановился неподалёку, бросая косые взгляды. Паровоз с шумом выпустил облако пара и дал длинный гудок. Настя, наблюдая в щель за Саркисом, пяткой вышибла доску из задней стенки и быстро выскользнула из будочки. Оббежала здание вокзала. Вошла в вагон. Поезд тронулся. С подножки вагона Настя крикнула:

– Саркис!

Тот с ужасом рванулся к поезду и запрыгнул в другой вагон. А в этот самый момент она спрыгнула с подножки.

Саркис быстро пошёл по вагону. Перешёл в другой вагон. Так же быстро прошёл по нему. Найдя своё место, он с ужасом обнаружил исчезновение попутчицы. Он поспешно двинулся дальше. Прошёл следующий тамбур и сцепку, прошёл в очередной вагон. Почти бегом пронёсся через него, открыл дверь, ведущую на сцепку, и увидел закопченный тендер паровоза. В замешательстве он обернулся назад. Вновь поглядел на чёрный зад локомотива и зло процедил:

– А-а-а-а… Дощ маймуна!.. Сволщ… Белый тарантул!

Возвращаясь в вагон, он столкнулся с проводником.

– Вам чего, товарищ? – спросил тот.

– Уйди, а то как дам звезду!!! – в сердцах сказал Саркис, оттолкнув железнодорожника.

Когда Карабань верхом выскочил из перелеска на дорогу, сначала увидел хвост удаляющегося поезда, а потом женскую фигурку, движущуюся ему навстречу по обочине дороги. Он подстегнул коня, остановился возле Анастасии и сошёл с коня. Обнял жену, помог ей взобраться на лошадь, отвязал уздечку от своего седла, отдал ей, влез на коня, развернул его и пустил в сторону перелеска.

Вскоре показался верстовый столб с указателем «Каховка». Карабань остановил коня, достал карту. Всмотрелся в неё.

– В Каховку заходить не будем. Обойдём стороной. За мной!

Но на обходе они наткнулись на махновский дозор.

– Стоять! Ваши документы. Куда держите путь?

– Представители штаба Южного фронта и его Командующего.

– Фрунзе, что ли?

– Так точно.

– Откуда, куда и зачем?

– Пробираемся в Николаевскую губернию, в Херсонский штаб Лазаревича. У командования договорённость с вашим батькой о совместных действиях против Врангеля.

– Знаем. Но надо было договориться и о документах для проезда по нашей территории. Тем более, что вы, пробираясь из штаба Фрунзе к Лазаревичу, совершили целый рейд по чужим тылам. Как это вам удалось совершить такую ошибку?

– Да бешеной собаке семь вёрст не крюк. А, если честно, то у нас ребёнок в Мелитополе у тётки.

– Земляк. А почему не у нас?

– Так получилось. Видать не судьба. И потом какая разница, главное, что против буржуев за пролетариат.

– И то верно. Ладно, езжайте, – сказал старший дозора, возвращая документы Карабаню.

– Спасибо, – Яков Филиппович спрятал бумаги и тронул коня.

– Чёрт бы их побрал. Еле отвязался, – буркнул Карабань, когда они оторвались от махновцев на значительное расстояние. – Так, давай-ка, ещё раз сверимся по карте. Каланчак от нас на юго-западе. Вперёд.

В районе Алёшков они вновь чуть не столкнулись с дозором. Завидев кавалькаду всадников, путники свернули в лес. Ночью вышли из леса и помчались в сторону Каланчака. Минуя его по перешейку, они углубились в сторону Крыма.

Рано утром в районе Перекопа в предрассветных сумерках Карабань заметил всадников и, не сворачивая, продолжил бег. Через минуту их остановил белогвардейский патруль.

– Стоять! Кто такие? Документы!

– Документы вот. Но мы свои, подпоручик. Нам надо срочно в штаб генерала Врангеля Петра Николаевича. Или сообщите о нас генералу Деникину.

– И не ниже, товарищ Рябоконь? – спросил молодой подпоручик.

– Подпоручик. Перед вами штабс-капитан разведки Карабань с сотрудником и женой.

– Очень смело. А, может, мне проще, не теряя времени, поставить вас к стенке?

– Тогда не забудьте о ямке для себя самого.

– Ладно. Не будем ёрничать. Сейчас увидим, кто тут штабс-капитан, а кто не очень. Следуйте за мной.

Они остановились у невысокого здания, окруженного высоким глинобитным забором и калиткой. Спешились. Завели коней во двор. Привязали их. Поднялись на невысокое крыльцо и скрылись за дверями.

Подпоручик провёл задержанных в пустое помещение с зарешеченным окном и прибитой к стене и полу скамейкой.

– Я прошу сдать оружие.

– Пожалуйста, – ответил Карабань и протянул маузер. Настя тоже отдала маленький наган.

Подпоручик забрал их пистолеты и вышел.

– Кого вы там поймали, подпоручик? – спросил его начальник заставы капитан Дитлов.

– Перебежчики из штаба Фрунзе. Рекомендуется штабс-капитаном разведки Карабанем. Требует, чтобы его передали в штаб армии.

– А женщина?

– Я так понял – жена и сотрудница.

– Документы какие при них?

– Да, у него мандат на имя уполномоченного штаба Южного фронта, подписанный самим Фрунзе.

Капитан снял трубку и принялся крутить рукоятку.

– Третий? Восьмой на связи. У нас штабс-капитан разведки Карабань. Сообщите по команде. Они у нас на восьмой заставе, – он опустил трубку. Повернулся к подпоручику. – Распорядитесь, чтобы покормили людей. Пойду, гляну на него, а то сегодня он капитан, а завтра полковник. Разведка, это не чулан с картошкой в архиерейской консистории.

Он вошёл в комнату временно задержанных.

– Здравствуйте. Капитан Дитлов Юрий Никитович.

– Здравия желаем. Штабс-капитан Карабань Яков Филиппович.

– Закуривайте, – капитан протянул папиросы. – Я приказал, чтобы вас покормили.

– Благодарю. Вы уже сообщили о нас?

– Не извольте беспокоиться. Всё, как и положено, по команде. Не пройдёт и недели кто-нибудь отзовётся.

– Юрий Никитович! – на пороге появился подпоручик в сопровождении солдата с подносом. – На связь!

– Извините.

Капитан возвратился в свой кабинет и взял трубу.

– Восьмой на связи!

Яков и Анастасия принялись за завтрак. Вдруг за окном во дворе послышалась многоголосая суета, стук колёс и лошадиное ржанье. За дверью раздался частый грохот от множества кованых каблуков о дощатый пол. Распахнулась дверь. На пороге стоял генерал Деникин в окружении офицеров.

– Яков Филиппович, ты?

– Я, Антон Иванович, – Карабань вскочил и вытянулся, – здравия желаю.

– Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой, – Деникин обнял штабс-капитана, протянул ему погоны подполковника. – Поздравляю. Здравствуйте, Анастасия Васильевна. Ваша дочка в полном порядке. Ребёнок – сказка. Прошу в мой экипаж. Нас ждут в штабе армии.

А в это же утро Климент Ефремович Ворошилов, проходя по перрону, заметил на стальном вагонном колесе телеграфную ленту. Он подозвал охранника.

– Видишь лента? Достань.

– Есть, – боец нырнул под вагон, снял с колеса ленту, вылез и отдал её командарму.

Климент Ефремович прочитал содержимое послания, оторвал по куску в начале и конце, скомкал их и забросил под вагон. Остаток сунул в карман казакина, и по-молодецки, в один прыжок, взбежал по ступенькам в штабной вагон. Там уже были Фрунзе, Каменев и Сталин.

– С кем поспорим на сорок шелобанов, что Анастасия Рябоконь с мужем своим Яковом – махновцы?

– Я согласен, Клим, – отозвался Михаил Васильевич Фрунзе. – Давай поспорим. Но, если, в конце концов, окажется, что они не агенты Врангеля, я тебе верну четыреста. Только привести приговор в исполнение попрошу Будённого. Я думаю, он с удовольствием поможет мне. Как ты думаешь, Коба? Семён поможет мне?

– Я думаю, Семён с радостью согласится. А то могу и я, – откликнулся со смехом Сталин.

– Ну, что? Согласен? – Фрунзе взял Ворошилова за предплечье. – А теперь рассказывай, что ты там нарыл по своим каналам? Сейчас проверим, чья разведка лучше.

Ворошилов скинул казакин, повесил его вместе с фуражкой на вешалку и бросил на стол телеграфную ленту.

– Читай, кто смелей.

Каменев развернул ленту, перевернул её и зачитал:

«…Анастасия Варецкая, она же Аграновская, жена Махно, двадцати шести двадцати семи лет, малого роста, кареглазая, темно-русая, родинка над левой бровью на левой щеке».

– Кто тебе сообщил? – Спросил Сталин.

– Кто сообщил… Ну, кто ещё может мне сообщить?

Моя разведка и донесла.

Вошёл Саркис. Чёрный, небритый, измождённый.

– Разрешите доложить?

– Докладывай, – сказал Фрунзе.

– Товарищ Командующий. Рябоконь, точно враг. Он не поехал со мной. Он остался здесь. Я сопровождал его жену. Но она пропала в пути. Сбежала. Значит, они не поехали в Мелитополь. Я уже проверил. Его здесь нет. Он исчез вчера.

– Ладно. Ступай. Отдохни и приведи себя в порядок. Готовься к следующему заданию, – Фрунзе почесал щёки, покрытые щетиной. – Та-а-а-к! Это уже криминальная история. Какие будут соображения и предположения?

– Да беляк он, – сказал Сталин, – нам его очень ловко подсунули. Ясно, что Деникин, оставляя Харьков, назначил Рябоконя резидентом. И фотосалон оформили фотографиями деникинцев, чтобы выделить его из всех харьковских салонов, и чтобы мы обратили внимание именно на это обстоятельство. Всё продумал этот лис Деникин. Предполагать здесь больше нечего. Надо предлагать. И я предлагаю сдвинуть наступление с послезавтра на сегодня. В ночь на завтра.

– Дело говоришь, Коба. Дело, – сказал Фрунзе. – Завтра седьмое ноября. В самый раз отметить годовщину революции наступлением. Правда, мы ещё не всё выполнили к началу. И не ровён час, объявится Рябоконь, а мы уже подняли сыр-бор. Впрочем, надежд на это никаких.

Фрунзе подошёл к двери, открыл её и сказал:

– Вера Андреевна! Зайдите!

Вошла секретарь-машинистка.

– Я здесь, товарищ Фрунзе.

– Подготовьте приказ о немедленном наступлении. И передайте Саркису, чтобы подготовился к поездке к Будённому и Лазаревичу. И соедините меня с Мелитополем.

Заглянул Саркис с телефонной трубкой в руке.

– Товарищ Фрунзе. Мелитополь. Марченко на проводе.

– Товарищ Марченко? Начало операции передвигается на сорок восемь часов.

– Значит, сейчас?

– Да, дорогой. Давай. Вперёд. Успеха тебе!

Севастополь. Бухта. Памятник затонувшим кораблям. Графская пристань. В открытом кафе за столом сидят подполковники Шубников и Карабань. С ними Анастасия в форме прапорщика с девочкой на руках.

Шубников раскупорил бутылку шампанского и разлил по бокалам.

– Яков и Анастасия Васильевна, вы сделали невероятное. Почти два года в самом логове Южного фронта. С начала Антонов-Овсеенко, потом Фрунзе. Вы видели всех, кто бывал в ставке. Что это за люди?

– Фёдор, в писании сказано: по делам их судите. Проще и соблазнительнее всего говорить в презрительном тоне об их образованности, манерах, выправке и лексиконе. Но главным в сухом остатке остаётся результат. И он неутешителен. У них вся Россия. У нас же – один только Крым. Конечно, это не повод для посыпания голов пеплом, но информация для размышления, а возможно и к пересмотру канонов в области политики, экономики, армии, образования и ещё бог весть чего. Я не столь высок, чтобы обсуждать и пророчествовать на столь высокие темы. Одно знаю точно. Я есьмь. Я здесь. Всё мрачное гоню я прочь. В моей руке моя судьба. Со мной сознание и честь. Моя жена, любовь и дочь.

– О-о-о-о! Старик, ты стал поэтом! Время, проведённое за линией огня, не только не пропало даром, но и вздыбило тебя до эмпирий. За тебя, за вас, дорогие мои. За вашу крошку Дарью.

Они чокнулись. Выпили. К столу подошёл подпоручик.

– Господа, извините, пожалуйста.

– Что-то случилось? – спросил Карабань.

– Случилось. Генерал Деникин приказал найти вас и передать. Красные прорвали фронт по двум направлениям. Опрокинули позиции в районе Джанкоя. Форсировали Сиваш и сейчас стремительно продвигаются на юг.

– Ха! Великолепно, – воскликнул Шубников. – Получается, что наши генералы даже не воспользовались твоей информацией.

– Ну, видишь ли… Красные планировали наступление завтра, а совершили сегодня, – сказал Карабань.

– Да уж… Чрезвычайно существенная деталь, – продолжал иронизировать Шубников. – Стратегия! Ну, что ж, значит, завтра следует ждать эвакуации.

Конец первой части.

«Красных бил до повеления». Часть вторая

На пристани стояли Фрунзе, Каменев, Сталин, Будённый и Ворошилов. Они смотрели в бинокли на поспешно отчалившие от пристани корабли.

– Семён, глянь-ка, не наш ли Рябоконь стоит на корме? – Спросил Фрунзе, обернувшись к Будённому, – Вроде, как подполковник.

– Похож. А рядом с ним как будто сама Анастасия.

– Точно. Они. Яков и Настя. Достанем? – спросил Командующий, опуская бинокль.

– Из пушек? А что, давай, попробуем наказать, – ответил командарм и крикнул, – артиллерию на причал!

А на корме корабля стояли Карабань и Шубников с биноклями, нацеленными на пристань.

– Это кто такой, с биноклем, в длиннополой шинели? – спросил Шубников.

– Это, который помахивает рукой? Сам Командующий Южным фронтом, Михаил Васильевич Фрунзе, – ответил Карабань, опустил бинокль и отвернулся. – Чёрт. Он, кажется, узнал меня.

– Да будет вам, Яков Филиппович. Не нервничайте, голубчик. Между нами две сотни ярдов уже не морского, а исторического пространства, а оно для снарядов непроницаемо. И я очень хочу запомнить эти лица на всю оставшуюся жизнь. Скажи-ка мне, Яков, кто этот усатый, в казакине, справа от Фрунзе?

– Командарм Будённый Семён Михайлович. Кстати, полный кавалер Георгия. Легенда первой мировой. Его портрет висел даже в Зимнем.

– А тот в папахе? Чубатый?

– Ворошилов Клим. Тоже командарм. Надо уходить. Глянь-ка вон направо. Видишь, выкатывают орудия?

– Вижу. А это кто у них в кожанке?

– Комиссар Каменев. Уходим. Уже наводят.

– Им нас уже не достать. Мы отдаляемся от них с каждой секундой на четыре метра. За нами тактическое преимущество, – бравировал Шубников.

– Не надо с ними шутить, Фёдор. Война не закончилась, – сказал Яков и повернулся к жене, – Настя, уноси ребёнка, здесь опасно.

Настя подхватила девочку на руки и поспешно покинула опасную зону левым бортом.

В этот момент раздался первый залп. Снаряд разорвался неподалёку от кормы в воде, обдав брызгами стоящих на юте.

– Стреляют ниже ватерлинии, – констатировал Шубников. – Бьют на потопление.

В следующее мгновенье очередной снаряд взорвался справа, сбив с ног обоих офицеров. Карабаня отшвырнуло к левому борту, едва не сбросив с палубы. Шубникова ударило по касательной о кормовую надстройку. Он упал в ногах у Карабаня. Яков поднялся, поправил на себе мундир. Размял ушибленную ногу и подошёл к товарищу. Подполковник Шубников лежал с открытыми глазами, из левого виска текла кровь.

Но корабли неминуемо удалялись от берега и вскоре стали недосягаемыми для снарядов.

– Ладно! Всё! Заканчиваем, – сказал Фрунзе. – Побережём снаряды для учебных целей. Война закончилась. Каковы трофеи?

– Трофеев много. Но пленных больше, чем нужно, – ответил Будённый.

– Много это сколько? Посчитать можно?

– Я уже приказал произвести инвентаризацию. Идём в штаб. Должен прийти главный военный врач Крымской группировки и доложить.

Когда члены Военного совета подошли к зданию, отведённому под штаб, у крыльца его их ожидал серым столбом высокий, пожилой, худощавый военный в офицерской шинели без погон. Он вытянулся и козырнул.

– Разрешите доложить?

– Главврач Врангеля? – спросил Фрунзе.

– Главный военный лекарь и начальник санитарного управления Крымской армии полковник Урлов-Агнятов эвакуировался. А я всего лишь начальник военного госпиталя Севастополя военврач Безуглов, – доложил военный и протянул тетрадь. – Мне поручили подготовить перепись оставшегося контингента. Здесь полный перечень воинских подразделений и их дислокация.

– И какова же общая численность?

– Без одной роты двадцать тысяч.

Фрунзе еле слышно присвистнул и помрачнел.

– Значит, так. Давайте поступим следующим образом. Сейчас вы найдёте нашего специалиста по тылу. Передайте ему моё распоряжение о зачислении вас вместе со своим персоналом в распоряжение тыла нашей армии.

– Слушаюсь. Разрешите идти?

– Да. И ещё секундочку… Скажите, наш ультиматум с требованием сдачи и с гарантией сохранения жизни был доведён до личного состава?

– Нет. Оповещения не было. Но слух такой прошёл, что генерал Врангель отверг ультиматум, будучи уверенным, что прорыв обороны невозможен.

– Ясно. Ступайте.

Фрунзе, а следом за ним все члены Военного совета Южного фронта, поднялись на крыльцо и скрылись за высокими дверями. Они вошли в вестибюль. Их встретил штабист и указал на широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Сам побежал впереди. На втором этаже открыл дверь, ведущую в просторный кабинет.

Фрунзе: Крым наш. Но в плен взято двадцать тысяч солдат и офицеров. Что с ними делать?

Сталин: Двадцать тысяч, это не три и даже не десять. Офицеров мы, конечно, постреляем. А рядовых мобилизуем.

Каменев: Я думаю, решение этого вопроса уже есть в реввоенсовете. Надо звонить в Москву.

Фрунзе: Оттягивать не будем.

Михаил Васильевич придвинул к себе аппарат, покрутил рукоятку и поднял трубку.

– Соедините с Москвой. Реввоенсовет. Лев Давидович? Фрунзе.

Троцкий: Поздравляю, Михаил Васильевич, с победой и третьей годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции. Какие потери?

Фрунзе: Потери минимальные. Но трофеи уж больно небывалые.

Троцкий: Это как?

Фрунзе: В плен взято двадцать тысяч.

Троцкий: Да уж.

Фрунзе: Как поступим с ними? Есть предложение офицеров пострелять, а солдат мобилизовать.

Троцкий: А, зачем они нам нужны? Война закончена. Своих демобилизуем, а чужих будем брать на службу? Нелогично.

Фрунзе: А, как насчёт трудармии?

Троцкий: Чтобы они нам жгли зерно и взрывали стройки?

Фрунзе: Но везде и всюду использовался труд пленных.

Троцкий: Не путай, Михаил Васильевич, военнопленных с разгромленными недобитками и врагами революции. Им предъявляли ультиматум?

Фрунзе: Что же делать с ними?

Троцкий: Кормить нельзя в расход.

Лев Давидович опустил трубку. У Фрунзе порозовели щёки. Он осторожно и медленно возвратил свою трубку на аппарат. Молча упёрся лбом в ладонь.

Каменев: И что?

Фрунзе: Двадцать тысяч.

Сталин: Ну, что, Миха? Чего ты задумался?

Фрунзе: Двадцать тысяч!

Ворошилов: Так что он сказал?

Фрунзе: Он сказал: кормить нельзя в расход. А где поставить запятую не уточнил.

Каменев: Ну, поскольку кормить их нечем, стало быть, всех в расход.

Фрунзе: А что двадцать тысяч расстрелять легче?

Будённый: Это же целая войсковая операция. На них потребуется сто тысяч патронов! А где стрелять? Нужен огромный ров.

Ворошилов: Давайте возложим эту почётную миссию на Семёна Михайловича.

Будённый: Ну, спасибо, Клим, удружил. У меня Конная армия, а не карательный отряд.

Каменев: Давайте образуем несколько военных училищ: кавалерийское, пехотное, артиллерийское, пулемётное, военно-инженерное. Отберём туда молодых добровольцев. Вот и поручим им провести эту акцию. Если захотят стать красными командирами, пусть пройдут через это горнило. И потом это же живая настоящая практика. Где мы им приготовим столько учебных мишеней? А тут стреляй, тренируйся, совершенствуйся.

Сталин: Лев Борисович – гений. Немедленно формируем несколько военных учебных заведений. Есть три бывших полковника, их и поставим начальниками. Комбрига Мартынова – начальником сводного учебного соединения. Семёнова – главным инспектором.

Каменев: Верно. А комиссаром – Дгебуадзе. И пусть тренируются.

Сталин: А почему Дгебуадзе?

Каменев: Нет комиссаров, лучше грузин.

Сталин: Ты думаешь?

Каменев: Определённо.

Сталин: Ладно.

Ворошилов: Есть ещё и такой вариант. Из этой двадцатитысячной массы отобрать пятьсот человек из нижних чинов. То есть мобилизовать. Поручить им отконвоировать эту массу в какое-нибудь ущелье, и пусть перестреляют своих. И сами реабилитируются, и нас избавят от лишних хлопот. А пока, прямо сейчас, поручить пленных для охраны махновскому комбригу Марченко. А военные училища образовать, чтобы в нужный момент, вслед за деникинцами туда же отправить и бригаду махновцев.

Сталин: Ну, Клим. Ну, молодец. Всегда знал – не голова, а дом советов.

Фрунзе: Блестящая идея. Не придётся окунать в дерьмо наших красноармейцев. Поставим его перед выбором. Или пострелять беляков, или таскаться с ними как с писаной торбой. А с учётом того, что они уже сутки не кормлены, значит, завтра они начнут есть, всё что под руку попадётся. А это в свою очередь неизбежно приведёт к возникновению эпидемий.

Каменев: Ну, вот и решили две задачи. И пленных уничтожим, и махновцев. Выведем из строя самое боеспособное соединение, легче будет разделаться с самим Махно.

Фрунзе: Саркис:

Саркис: Я здесь!

Фрунзе: Передай Недодировой, пусть подготовит приказ о передаче группировки пленных под охрану и на содержание комбригу Марченко. А следующий приказ – об образовании в Крыму нескольких военных училищ.

Штаб бригады Марченко.

Каретников: Что делать с этими пленными? Из двадцати тысяч более пяти тысяч – офицеры. Это же огромная воинская масса. Если их пострелять, сколько трупов! А остальные пятнадцать тысяч? Куда их девать?

Бурбыга: Своих кормить нечем, а тут такая орава.

Нач. мед.: Среди них началась эпидемия. У одних дизентерия, у других – подозрение на холеру, у третьих – уже брюшной тиф. Положение катастрофическое. Лечить нечем. Болезни уже перекинулись на наших бойцов.

Ветеринар: Кони дохнут. Их тоже лечить нечем. Бойцам не хватает лекарств. Где уж нам лечить коней.

Бурбыга: Надо срочно решать вопрос с командованием фронта.

Штаб Южного фронта.

Фрунзе: Марченко жалуется: пленные мрут, эпидемия разрастается и перекинулась на бойцов.

Каменев: Чего жаловаться? Пусть кончает с пленными и уходит к себе в свой Александровский уезд.

Ворошилов: Причём, немедля. Но без приказа он на это не пойдёт. Надо помочь ему.

Каменев: Пусть поднимается и вместе с пленными продвигается на Джанкой.

Фрунзе: Саркис! Пиши приказ: в связи с массовой эпидемией в пленённой группировке, приказываю комбригу Марченко приступить к выводу с территории Крыма пленных и уничтожению этой группировки в пути.

Вошёл начальник тыла Южного фронта.

– Михаил Васильевич, куда определить этого бывшего белогвардейского военврача?

– Срочно командируй его в Москву или уволь с полным содержанием, с немедленным выездом за пределы Крыма.

Штаб бригады Марченко.

Марченко: Ничего себе приказик. Хорошо тому, кто их отдаёт. Втянули в кампанию – ни провианта, ни боеприпасов, ни медикаментов. Хорошо, ещё холодный ноябрь. Но выходить надо. Что думаешь, Каретник?

Каретников: Я не ожидал такого поворота в войне. Мы взяли Крым почти без потерь. Не хватало нам ещё передохнуть на выходе отсюда.

Нач. мед.: Сегодня умерло шестьдесят. А триста заразились. Уже наших бойцов.

Марченко: Но мы же не можем перестрелять пленных. Мы не каратели. Мы даже офицеров расстреливали только старших.

Каретников: Командир, надо бросать пленных и уходить к себе. Если мы этого не сделаем, то все поляжем здесь от холеры и тифа.

Штаб ЮФ.

Фрунзе: От Марченко поступила записка: «В пленённой группировке повальная эпидемия дизентерии, холеры и тифа. Болезни перекинулись на бойцов повстанческой бригады. Положение катастрофическое. Мы сотнями хороним наших бойцов. Поэтому принимаем решение: пленных оставить, а бригаду вывести».

Каменев: Ну, вот они и нарвались. Сами предъявим ультиматум с требованием уничтожить группировку или будем звонить в реввоенсовет?

Фрунзе: Сами с усами! Саркис! Зови Недодирову!

Вошла секретарь-машинистка.

Фрунзе: Пишите! Комбригу Марченко. «Приказываю в течение 24-х часов ликвидировать очаг эпидемии и только после этого приступить к выводу бригады за пределы Крыма. Фрунзе. 24 ноября 1920 года». А теперь Мартынова, Семёнова и Дгебуадзе, ко мне! А ты, Семён, сейчас же иди через Каланчак и Херсон на Александровск. Занимай позиции подковой западнее Александровска. Готовься. Будем кончать с махновской автономией.

Штаб Повстанческой армии. 7 декабря 1920 года.

В кабинет Махно вошёл Федосий Щусь.

– Батько, в город входит отряд из остатков бригады Марченко.

Махно вскочил и выбежал на крыльцо.

На площадь из прилегающей улицы со скрипом, цокотом подков и стонами выходила колонна из разбитых тачанок и израненных бойцов. Перед Махно остановился и сполз с коня израненный и больной комбриг Марченко. Держась за сбрую, он доложил:

– Батько, мы выполнили задачу без потерь. Но Фрунзе поручил расстрелять двадцатитысячную группировку из пленных. Мы отказались. Тогда нас подвергли артобстрелу на всём пути следования. Погибли не только пленные, но и многие наши. Те, что выжили, поумирали в пути. Нас преследовали до хутора Левуцкого. Там сейчас их штаб учебной бригады. Командует ими бывший полковник Мартынов, комиссаром у них Дгебуадзе, а начальником учебной части и главным инспектором – военспец Семёнов. Батько, мне хреново.

– Здравствуй, Лёшка. Здравствуй. Санитаров сюда! Помогите ему! – крикнул Махно, отвернулся, скрипнул зубами, направился обратно к двери и злобно процедил. – Белых бил пока не покраснею, а красных буду бить, пока не побелею.

Поднявшись на крыльцо, он развернулся и крикнул:

– По коням!!!

Лавиной вытекла конница из города и устремилась на восток. Вечером был блокирован хутор Левуцкий. Махно сидел на барабане за походным столиком. Он выпил стакан самогона и закусывал огурцом. При свете факелов к нему подвели связанных пленённых командиров.

– Кто таков? – спросил Махно.

– Комбриг Мартынов.

– Знаешь, кто пред тобой?

– Нет.

– Командарм Махно, в звании комдива. Развяжите его! Дайте ему фуражку! Доложись, как положено!

Мартынову надели фуражку. Он одернул гимнастёрку, поправил портупею. Строевой поступью шагнул к Махно. Щелкнул каблуком. Козырнул.

– Товарищ комдив, разрешите представиться, начальник сводной учебной бригады комбриг Мартынов.

– А ты кто? – спросил захмелевший Махно, устремив палец на очередного задержанного.

– Комиссар Дгебуадзе, товарищ Командующий.

– Ну?! А ты, кто таков? – Махно перевёл внимание на очередную жертву.

– Старший инспектор военных училищ военспец Семёнов, товарищ комдив.

– Вы расстреляли безоружных и беспомощных пленных, затем подвергли вероломному уничтожению бригаду, которая вместе с вами била Врангеля и брала Крым. Как вы могли?

– Нам приказали уничтожить очаг эпидемии, – ответил Мартынов.

Махно вскочил, хватил ещё стакан самогона и заорал:

– Сами вы, сволочи, очаг эпидемии! Повесить!! Всех троих!!!

Утром Нестор Махно появился на крыльце. Следом вышел Щусь с ведром воды. Он полил из ковша своему патрону и спросил:

– Батько, какие будут приказания?

– Возвращаемся к себе.

Но на подходе к Александровску дивизия была встречена пулемётами и артиллерией.

К Махно подскочил верхом на коне Лев Зиньковский.

– Батько, Александровск занят красными, и с двух сторон на нас идут две бригады. Мы рискуем оказаться в котле.

К Махно подскочил Белаш.

– Батько, нас окружают, надо срочно отступать. Идём на восток.

Через час дивизия Махно оторвалась от преследователей, прошла через мост и устремилась дальше. К Махно подлетел верховой.

– Батько, на нас движется какая-то бригада с красными знамёнами.

– Давай обдурим их. Прячь наши флаги, поднимай красные! Берём их в клещи и рубим.

Через час кровавого боя к Махно подъехал на коне Федосий Щусь.

– Батько, хочешь, расскажу про эту дивизию?

– Это была дивизия? А кто командир? Где он?

– Да, это была дивизия. Потому, что ими командовал комдив. Он погиб. Вот его командирская сумка. Тут его документы. – Шусь протянул своему командиру документы.

Махно развернул бумаги.

– Александр Пархоменко? – Махно качнул головой. – Ну, вот и встретились. Женщины у него были?

– Да, вон они. Три поварихи, три сестры милосердия и одна ремингтонистка.

– Насти моей среди них нет?

– Нет, батько. Но можно допросить их. Может, чего и расскажут.

– Берём их с собой на Юзово. В дороге я допрошу эту штабную. Она должна знать. Дай ей коня. Пусть едет со мною рядом. Вперёд.

Дивизия двинулась в сторону Дона.

– Как зовут тебя? – спросил Махно пленницу.

– Евдокия.

– Давно служишь?

– С девятнадцатого.

– Не было ли в дивизии Анастасии Васецкой? В девятнадцатом ей было двадцать четыре.

– Не было.

– А где ты постигала ремесло?

– На курсах. В Орле.

– Долго училась?

– Три месяца.

– В восемнадцатом у меня пропала жена из Гуляй-Поля Александровского уезда. Конечно, она могла попасть и к немцам, и к румынам, и к венграм. В ту пору кого только не было на Украине. А могли её взять и петлюровцы. Вот её фотопортрет, – Махно протянул Евдокии фотокарточку жены.

– Нет. Не знакома.

– Ну, это она совсем ещё молодая. Тут ей шестнадцать лет. Это она мне в тюрьму прислала.

Я тогда в Бутырке сидел.

– Дайте, ещё раз гляну, – попросила Евдокия.

Махно опять отдал ей фотографию. Та опять принялась разглядывать.

– Понимаете, что-то в ней, конечно, есть такое, что может показаться знакомым. Например, она похожа на одну девушку, соседку из Воронежа. Но ведь ваша Настя не воронежская. Тем более, что ту звали Шурочкой. Немного ваша Настя похожа на другую девушку, с которой я училась на курсах. Но… Впрочем, её, кажется, звали Анастасией. Да точно, Анастасией. Но фамилия её не… Как вы сказали?

– Васецкая.

– А ту… Сейчас я вспомню. У неё фамилия была такая. С огородом связанная. Сейчас вспомню. На букву А. Аграр… Нет. Огран… Агранова… Да, точно, Аграновская. Но опять же, где ваш уезд и где Орёл. Явно не она. Знаете, что… В дивизии с восемнадцатого года служила сестрой милосердия Глафира. Поспрошайте её.

– Позови.

Вскоре верхом на коне подъехала медсестра Глафира.

– Вы что-то хотели, товарищ командир?

– Я ищу жену свою Анастасию Васецкую. Вот её портрет.

Та взяла портрет и принялась его разглядывать.

– Здесь ей шестнадцать лет. А сейчас двадцать шесть, – сделал пояснение Махно.

– А как она пропала?

– В восемнадцатом году. Мы тогда отступили из Гуляй-Поля, это под Александровском, и всё. Пропала. То ли немцы её взяли, то ли петлюровцы, то ли ещё кто. Не знаю. Но пропала, как провалилась.

– Не ушла с кем-нибудь? Нет? Извините.

– Всё, конечно, могло быть. Но всему должно быть объяснение. Мы с ней знакомы с детства. Меня посадили в девятом. В семнадцатом освободили. Она меня ждала. Мы поженились. А вскоре, когда мы отступили, она осталась там. А когда мы воротились, её не было.

– Странно. А у неё родственников в Орле не было?

– Нет. Не было.

– Тогда не знаю. Похожа она немного на одну нашу. Мы вместе учились на сестёр милосердия. А потом она пропала. Кстати звали её Анастасией. Точно. Да. Анастасией. Но это же Орёл. Госпиталь. А фамилия её была другой. Сейчас вспомню. Необычная. Что-то связано то ли с медициной, то ли с алмазами, то ли с музыкой. Морганова или Органова. Или Огранова.

– Аграновская?

– Точно. Откуда вы знаете?

– Евдокия называла такую фамилию.

– Да, Аграновская. Не она?

– Нет.

– Жалко. Тогда не знаю. А вы спросите поварих. Может, они чего подскажут. Мария та многих знала. Она у Будённого служила, у Лазаревича.

– Позови.

Вскоре рядом с Махно появилась повариха Мария.

– Я разыскиваю вот эту девушку. Как зовут, не знаю. Кто она – тоже. Может, где-нибудь на войне ты встречала её? – Махно подал ей фотографию.

– Ой, так это же Анастасия.

– Фамилию не помнишь?

– Не знаю. Она у Фрунзе служила. В штабе. Меня потом перевели к Будённому, а потом к Пархоменко. Но я слышала, что она то ли к белым попала, то ли умерла от тифа. Мне это говорила Катерина.

– Позови её.

– Да, нет её, батюшка. Она сама недавно, осенью, померла от сыпного. Схоронили мы её под Херсоном.

– Значит, померла. Померла. Ладно. Ступай.

Рядом появился Щусь.

– Ну и что, батько?

– А ничего. Всё сходится на том, что померла моя Настя. От тифа.

– Ну, что ж, царство ей небесное. А что с этими делать?

– Да, ничего. Отпусти. А хотят, пусть остаются.

В сумерках ворвались в Макеевку. Махновцы врывались в местные учреждения, подвергали аресту всех начальников и комиссаров. Грабили магазины и лавки. Выгребли все ценности в местном отделении банка. Махно со штабом остановился на постоялом дворе. Со своими приближёнными он расположился в зале за накрытым столом. Принялся за ужин с самогоном. Входили младшие командиры с докладами.

– Батько, я арестовал главу местной управы и всех продкомиссаров.

– Куда ты их поместил?

– Да вон они во дворе.

– Молодых отпусти, а взрослых – в расход.

– Слухаю.

Другой командир доложил:

– Батько, мы взяли местное отделение банка. Вся казна вот в мешке.

Вошёл хозяин и сообщил:

– Батько, тут пришёл мужичок. Жалуется, что к ним в деревню нагрянул продотряд. Всё выгребли подчистую. Баб снахальничали, а мужиков – кого высекли, а кого к стенке поставили.

– Феодосий. Передай Ермократьеву, пусть разберётся.

– Слухаю.

Отряд Ермократьева тотчас снялся и ускакал с проводником на далёкий хутор.

Утром Махно вышел на крыльцо в сопровождении ординарца с ведром воды. По улице шел отряд.

– Это что за гвардия?

– Так это же Ермократьев возвращается из ночного рейда.

Махно умылся, взял полотенце из рук ординарца. К нему подошёл Ермократьев.

– Здравия желаем, батько.

– Здорово. Ну и кого там выловил?

– Да, вот, батько. Красный продотряд обобрал всю деревню. Вывернули наизнанку все сусеки и сундуки. Всех девок – как всегда, а мужиков – как водится.

– Эх, мерзавцы и дураки. Что же делают с простым народом? А это что за малец? А ну, поди сюда. Ты, ты! Подойди ко мне. Ты кто? – спросил Махно, надевая китель.

– Боец.

– Ишь, ты. Боец. Ты видал такого, Белаш? Говорит, боец. И кто же ты? Как зовут? – продолжал допрос Махно, принимая из рук ординарца казакин.

– Шолохов Мишка.

– Годков-то сколько, Мишка?

– Пятнадцать.

– Э-э-э-э… Хе-хе-хе. Щисёнок, – посмеялся Белаш.

– Мобилизованный или доброволец? – спросил Махно, надевая папаху.

– Доброволец.

– Да, ты смотри на него, он ещё и доброволец, – улыбнулся Белаш.

– И за какую же такую идею ты воюешь? – спросил Махно, расправляя портупею.

Тот пожал плечами.

– Ясно. Можешь дальше не рассказывать, голодуха дома.

– Батько, но ты в пятнадцать уже был убеждённым анархистом, – напомнил комдиву Белаш.

– Ну, убеждённым анархистом я стал значительно позже. Ну и что? Он мог стать и убеждённым коммунистом. Что ж мне его за это казнить что ли? Меня в 1909 приговорили к повешению, но лишь потому, что на момент совершения преступления мне не было двадцати одного года, так вместо верёвки вручили кандалы. Отпустите его, – сказал Махно и влез на коня.

– Батько, он стрелял в нашего. Может, хоть дать ему поджопник? – спросил Ермократьев.

– Ладно, дай пенделя и отпусти! По коням!

– Куда идём, батько? – спросил Белаш.

– Идём на Александровск. Надо вертать в зад наш золотой запас.

– Батько, но там красные, – сказал Ермократьев.

– Я знаю, что белых уже нет. По коням!

Москва. Кремль. Реввоенсовет Республики.

– Поздравляю вас, Лев Давыдович с успешным окончанием Крымской кампании. Вы уже сделали список представляемых к наградам?

– Да, Владимир Ильич, вот, пожалуйста, посмотрите.

Ленин просмотрел список и возвратил его Троцкому.

– А почему здесь нет Махно?

– Не заслужил.

– Я знаю, он посылал кого-то вместо себя.

– Посылал. Но тот не оставил махновских замашек.

– А что случилось?

– Там в Крыму к нам в плен сдалась двадцатитысячная группировка. Её передали этому самому махновскому комбригу Марченко. Он отнёсся к этому непрофессионально, без должной ответственности. Пленных несколько дней не кормил. Голодные, они стали есть, что попало. Естественно, вспыхнула эпидемия. Он ничего не предпринял, даже вовремя не доложил. Хуже того, бросил этих людей на произвол судьбы и ушёл к себе в Александровский уезд. Когда мы обо всём этом узнали, было слишком поздно. Вся группировка полегла от холеры и тифа. Часть этой махновской бригады тоже заразилась и осталась лежать там. Так Махно теперь предъявляет претензии к нам. Поднял бунт. На его локализацию была направлена учебная бригада Мартынова. Махно кровожадно вырубил всю эту бригаду, а её командный состав перевешал. Представляете? Мы по крохам собрали людей, чтобы образовать на территории Крыма несколько военных училищ, чтобы подготовить командный состав, там были мальчишки, многие уже были членами партии, а эта банда безжалостно уничтожила всех. Как прикажете поступить с врагами революции?

– Вы председатель Реввоенсовета, вам и решать.

– Нет, Владимир Ильич, я не хочу, чтобы из меня делали крокодила. Если вы будете настаивать на том, что анархисты – наши соратники, то мы сейчас же остановим локализацию махновщины. Я же считал и считаю анархизм синонимом своеволия и бандитизма и буду бороться за единство формы и содержания, как в революции, так и в коммунизме.

– Никаких возражений, Лев Давыдович.

На подходе к Александровску отряд Махно вновь попал под артобстрел. Уже весь израненный, в бинтах, отдал приказ:

– Отходим. Идём на Харьков.

Но под Харьковом напоролся на засаду. Опять бой был тяжёлым. Вновь пришлось отдавать приказ об отступлении.

– Идём в Александрию. Оттуда в Немиров.

– А оттуда? – осторожно задал вопрос Зиньковский.

– С Немирова на Одессу.

– Будем брать Одессу? – переспросил Белаш.

– Думаю, входить в неё не будем. Обойдём с севера.

– А дальше что, батько? – спросил Виктор Белаш, сидя на табуретке у постели раненного Махно.

– Всё будет зависеть от того, что ты сегодня доложишь.

– Ничего хорошего для доклада не осталось. Этой ночью нас покинули ещё пятьсот человек.

– Почему? Есть соображения?

– Я понял, в чём дело. Правительство Советов заменило продразвёрстку продналогом. Везде листовки с обещанием амнистии.

– Вот оно что! Тогда пиши приказ: «В данное время, при известных боевых операциях Красной Армии, наша революционная Повстанческая армия Украины для сохранения боевой силы, кроме самостоятельных команд товарищей Кожина, Лысенко, Забудько и штабного батальона, распускаются и переходят на нелегальное положение. Скрытно формируют новые воинские части и готовятся к новой революции. Общая задача такова: разрушать органы советской власти!»

– …советской власти! – повторил Виктор Белаш, – записано. Дальше? Я записал, батько. Что ещё? Нестор Иванович. Ты как? Ты в порядке?

– Уснул, – промолвил Щусь.

– Вроде спит, – подтвердил Зиньковский.

Соратники отошли от кровати командира и сели за стол. Разлили по кружкам самогон.

– Давайте выпьем за здоровье атамана, – предложил Белаш.

– А теперь спать, – услышали соратники. – На запад… На запад… На запад…

Утром двинулись в путь. Вскоре заметили погоню.

– Давайте в галоп! Надо оторваться! – крикнул Махно и залёг за пулемёт.

По пыльной просёлочной дороге в автомобиле, в окружении всадников ехали Фрунзе и Будённый.

– Сколько мы ещё будем гоняться за ним? Надоел он мне хуже горькой редьки, – ворчал Семён Михайлович.

– Мне самому всё это порядком насточертело. Уже почти год, как мы покончили с генералами. А тут банда из сотни таких же сумасшедших как сам Нестор Махно, а мы ничего не можем с ним поделать, – отозвался Фрунзе, почёсывая небритые щёки.

– Последние дни, либо мы его так выдавливаем, либо у него наметилось чёткое направление. Но он неуклонно продвигается к румынской границе, – сказал Будённый.

– К сожалению, нам трудно опередить его. Но есть надежда на успех погони.

Подскакал дозорный.

– Товарищ Фрунзе, впереди Махно с бандой. Миновал наши дозоры и продвигается в сторону румынской границы.

– Опять проворонили!? Когда я научу вас Родину любить? А теперь опять погоня и опять с опозданием. Не останавливаться! Отрезать ему отход! Москва приказала не допустить его ухода за кордон!

Погоня. Махно весь в бинтах, измождённый, небритый, сидит в тачанке за пулемётом с биноклем у глаз.

– Погляди-ка, Лева, а в машине-то похоже Фрунзе с Будённым. Надо же какой чести мы с тобой удостоились, сам нарком обороны Украины командует погоней. Что ж, поглядим кто кого. Сколько до границы, Белаш?

– Судя по карте, не более десяти вёрст.

– Гони, галопом.

– Хоть бы кони выдержали.

Фрунзе тоже с биноклем у глаз.

– Вон они наши субчики-голубчики.

Вдруг машина остановилась.

– Чего встали? – закричал Фрунзе на водителя.

– Спирт закончился, товарищ Фрунзе, – сказал водитель. – Дайте-ка, я из-за вашей спины баклажку возьму и залью бак.

– Давай быстрее. Вот ведь придумали машину, а она капризней коня, – проворчал Будённый.

– Давай, дорогой, давай! Не затягивай. Жарко, уже полдень. Припекает сегодня. Искупаться бы, – нетерпеливо ходил кругами Фрунзе.

– Скоро Днестр. Через час возьмём бандюка и совершим торжественное омовение, – ответил Будённый.

– Слушай, а наш берег пологий или обрывистый? Не помнишь?

– Наш пологий, – ответил уверенно Будённый.

– Точно?

– Точнее не бывает. Я его четырежды форсировал.

Водитель покрутил рукоятку. Машина заурчала.

– Есть, товарищ Фрунзе. Садитесь, – доложил водитель.

Нарком с командармом запрыгнули в ландо.

– Жми! – крикнул Фрунзе.

Махно глядит в бинокль.

– Ты глянь, а ведь приближаются. Неужели у них кони лучше?

– Корма сытнее, батько. И потом, они ведь коней меняют, а наши полгода бессменно под нами, – ответил Белаш.

– Патронов хватит?

– Осталось на сотню бывших соратников и пять гранат.

– Никогда ещё не чувствовал себя в роли загнанного волка.

– А ты представь себе, что тянешь вола за кольцо в носу, а он ещё упирается.

– Ты хорошо сказал, но понимаешь, Россия кончается, от того и жарко вроде бы, Витюша, а на душе холодно, как будто что-то из груди уходит.

Будённый ткнул пальцем в карту.

– До границы три версты.

Фрунзе опять поднёс к глазам бинокль.

– Напылили черти. Но расстояние сокращается. Вот он Махно. Тоже с биноклем. Рядом Белаш. А это Лёвка Задов. О чём-то говорят. Впрочем, уже и бинокль не нужен. Давай гони! – крикнул Михаил Васильевич и нажал несколько раз на клаксон.

– Дундят. Салютуют! – сказал Махно и крикнул. – Чего дундишь?!

– Наверное, просят остановиться, – сказал Белаш. – Ты смотри, а ведь настигают.

– Обходят. Пытаются охватить.

– Не успеют. Уже мост показался. Стегни коней!

– Стреляй!

Белаш припал к пулемёту и дал очередь.

– Гранаты, гранаты бросай.

За тачанкой последовали взрывы с поднятыми тучами пыли, из которой неудержимо выскакивали красноармейцы.

– Всё, кончились патроны! – констатировал безысходность положения Белаш, – обходят.

– Где наша казна? – спросил Махно. – Деньги где, я спрашиваю? Вы что оглохли? Дайте мне казну!

– Да здесь она, батько, всё тут, – успокоил Нестора Зиньковский.

– Дай сюда! – Махно схватил мешок и принялся его развязывать.

– Ты что задумал? – спросил его Белаш.

– Щас я их испытаю на революционное самосознание.

– Как? – опять спросил Зиньковский.

– Молча, – ответил Махно и принялся швырять горстями деньги и драгоценности. Всадники смешались и заметно отстали.

– Смотри! Смотри! Отстают! – радовался Махно, вытряхивая мешок.

– Батько, наш конник ранен, упал с лошади, – доложил Белаш.

– Подобрать! Никого не бросать! – приказал Махно.

Тачанка сделала круг. Преследователи приблизились до опасного расстояния. Поднялась стрельба. Упавшего конника спешно закинули в тачанку, и она вновь рванулась к мосту.

– Держи его! Окружай! Руби! Стреляй!!!

Но маленький отряд Махно прогремел по мосту через Днестр и скрылся на румынской стороне.

Красноармейцы завертелись на месте перед мостом, стреляя одиночными выстрелами в беглецов.

Подъехал Фрунзе.

– Ну и что? Ушёл? Упустили?! Семён, они же упустили его! – кричал Фрунзе и бил кулаком по рулю, по клаксону и по панели в салоне. – Ушёл гад! Век себе не прошу! Упустили!

Париж.

Маленькая квартира на окраине города. Анастасия стирала в корыте бельё и выговаривала Якову Филипповичу.

– Даше шестнадцать лет. А мы не можем сдать её в обучение. У нас нет приличной одежды. Мы все трое носим обноски. Наше будущее туманно. Большевики ещё более окрепли, а наше возвращение стало ещё более призрачным. Может, ты скажешь мне, Яков Филиппович, когда мы вернёмся в Россию?

– В советскую Россию, Настя. А это не одно и то же.

– Да будет тебе, советская, социалистическая… Многие, несмотря на эти слова уже уехали туда. Даже генералы. Там образование бесплатное, все дети ходят в школы. А Дашу учить надо. Да и для нас найдётся дело.

– Какое дело? Настя? Не забывай, что мы с тобой служили Врангелю! Против Фрунзе.

– Да Фрунзе уже давно нет.

– Ничего, зато живы Ворошилов, Сталин и Будённый. Но, даже если для этих мы были маленькими людишками, то для Саркиса мы остались личными врагами. Он, наверное, до сих пор по ночам скрипит зубами, вспоминая, как ты ушла из-под его кривого носа.

– Ой, Яша. Слащёв тоже был врангелевцем. А уехал и преподает в Красной военной академии.

– Преподавал.

– Ну да, погиб, умер. Но ведь преподавал! И потом… – Настя осеклась.

– Что, потом?

– Я ведь служила Врангелю не совсем добровольно. Моя дочь ребёнком оставалась заложницей в Крыму.

– Настя, не забывай, что ты ещё и бывшая жена Махно. Его брата Савву расстреляли только за то, что он был просто его братом.

– Да о том, что я была его женой, никто не знает. Даже здесь. А там и подавно.

– Как знать, как знать… Белаш и Задов давно в России. Аршинов уехал недавно. Неизвестно, чем они там занимаются. Вряд ли им там безоглядно дали должности, ничего не спросив. Что бы ты ответила на вопрос советского посла: «Как вы попали в Париж, если служили у Фрунзе?» Не надо думать, что их разведка и контрразведка дурнее нас. Париж наводнён их агентами.

– Помоги мне вылить воду из корыта в ведро. Давай попробуем, поторгуемся с ними.

– Попытка не пытка, – сказал Яков, помогая жене. – Согласен, что так жить нельзя. Мы оба зарабатываем жалкие гроши.

– Давай сделаем так. Я схожу к послу и выясню, что они захотят в качестве платы за наше возвращение.

– Ну, тут я могу тебе сразу сказать. Тебя попросят посодействовать возвращению Махно или ещё кого-нибудь из генералов. Но, если не веришь, сходи. А лучше, напиши письмо послу. Отправь его по почте. Это безопаснее. Но будь готова к длинному перечню вопросов. А любой ответ они трижды перепроверят. Запомни: там дураков нет.

– Хорошо. Договорились. Остановимся на письме.

– Нет никакого просвета. Хоть бы одно хорошее слово. Нападают, тявкают, норовят укусить все, кому не лень, – сказал Махно, переворачивая газету. – Сколько можно трындеть об одном и том же. В Варшаве удалось выиграть процесс по всем статьям. Уже сколько было говорено и переговорено, что у нас не было еврейских погромов. У меня даже была еврейская рота. Первым помощником у меня был еврей Лёва Задов. Так нет же, какой-нибудь дурак опять ляпнет своим гнусным вонючим помелом. Денег нет, а Леночку надо в школу отдавать.

– У меня есть три новости, – сказала Галя.

– Какие? – спросил Махно.

– Одна получше, другая похуже. Третья совсем плохая, зато одна приятная. С какой начать?

– Давай с самой худой.

– Аршинов выступил в Москве с дурными статьями. Отрёкся от анархизма.

– Худо. Это удар. У нас нет ничего выпить?

– Нет. Деньги закончились, а гонорары не поступают. Книгу не берут.

– Ещё хуже.

– Прусский банк в Кёнигсберге отказал мне в наследовании вкладов отчима. У нас разные фамилии, а других фактов нет.

– Мерзавцы и гады. А большевистские газеты пишут в России, будто я ранен при попытке ограбления банка. Ах, сволочи, ах негодяи. Ну, и что же ты называешь хорошей новостью? Может в Кремле кто подох?

– Нет, в Кремле все живы и здоровы. А вот анархисты Испании и Франции собрали огромную сумму и открыли нам счёт в банке. Теперь мы богаты. Ты великий человек, Нестор Иванович! Ты же знаешь, я всегда в это верила! Разве не так?

– Я знаю, я помню, Галя. Разве я тебя не любил? Так я схожу к соседям и попрошу взаймы. Теперь они уж точно не отвертятся и дадут в долг.

Квартира Якова и Анастасии. Звонок. Яков отворил дверь.

– Здравствуйте, я курьер советского посольства. Здесь проживает мадам Анастасия Карабань?

– Это я, – Настя выглянула из-за спины Якова.

– Вам письмо из секретариата полпредства. Вот, пожалуйста, распишитесь.

– Спасибо.

Курьер исчез.

Анастасия, держа в руке кухонный нож, вскрыла конверт и зачитала:

– Уважаемая Анастасия Васильевна! Приглашаем Вас в ближайшее воскресенье на ипподром, где мы сможем встретиться со всей вашей семьёй и обсудить интересующие Вас вопросы. Вы увидите меня слева от касс, в 12–00. По поручению полпреда СССР секретарь советского полпредства Панкратов Георгий Фёдорович.

– Здравствуйте. Панкратов. Очень приятно, Панкратов. Моя жена. Дочь Катя. У вас тоже большая дочь.

– Даша.

– Прекрасно. Замечательная девушка. Прямо русская красавица.

– Катя. Очень приятно. Мерси.

– Знаете, что. Давайте поступим так. Пусть моя жена с вашей Дашенькой идут туда. А мы посидим в кафе. Поговорим. Не возражаете?

– Нет.

– Ну и прекрасно.

Они вошли в ближайшее кафе. Расположились за столиком.

– Что вам заказать? – спросил Панкратов. – Кофе, коньяк, пиво? Не стесняйтесь. Мы же свои русские люди.

К ним подошёл официант.

– Три кофе с коньяком и даме мороженое.

– Спасибо.

– Да, так мы с послом говорили о вас. Процесс вашего возвращения может затянуться, и могут возникнуть непреодолимые препятствия. Однако, это не повод для уныния. Сразу оговорюсь, что мы могли бы вступить с вами в торг. Вы же понимаете, что, естественно, нам хотелось получить от вас какие-либо доказательства вашей лояльности. Но, посоветовавшись, решили не гнать лошадей, и вне зависимости от исхода переговоров мы можем помочь вашей дочке в получении школьного образования. Ребёнок все равно не несёт ответственности за родителей. Она говорит на русском языке?

– Да, свободно.

– А на французском?

– Так же.

– Читает?

– Читает, пишет. Знает основы арифметики.

– Ну вот, а вы писали, что она неграмотная. Не все советские дети, её сверстники говорят на французском. У нас есть спецшколы для детей, владеющих иностранными языками. У нас здесь, при полпредстве работает школа для наших детей. Можете её записать к нам. А можем в конце лета послать её за наш счёт в Москву, где она будет хорошо устроена до того, как вы решите все вопросы, связанные с вашим намерением. Основное условие для желающих вернуться – это неучастие в кровавых операциях.

– У нас этого нет.

– Я верю. В общем, обдумайте всё, что я сказал, и сообщите любым способом. Можете написать. Позвонить. Вот моя визитка. Можно прийти, когда и как вам будет удобно. Кстати, у нашей Кати через три дна день рождения. Соберутся все наши посольские дети. Пусть приходит и ваша Даша. Да и сами приходите.

– Хорошо. Спасибо. Мы приведём её.

– К полудню.

– Да, да. Спасибо.

– Ну, вот и славно. Вот и наши пришли. Тебе было интересно, Даша?

– Да. Спасибо. Я люблю лошадей.

– Ну, вот видите, как всё хорошо складывается. До свидания.

– До встречи.

Парижский железнодорожный вокзал. На перроне стоял Махно. Он был одет с иголочки. Новое пальто. Шляпа. Модные ботинки. Зонт. У перрона стоял поезд, отправлявшийся на восток. Прогремел колокол. Диктор объявил отправление, и поезд тронулся. Махно проследил, пока он не скроется из виду. Чуть прихрамывая, вошёл в здание вокзала и переступил порог бара. Заказал рюмку коньяка. Выпил и вышел на привокзальную площадь. Полил дождь. Он раскрыл зонт. Подошёл к стоянке такси. Сел в машину и уехал.

В советском посольстве прощались гости.

– Анастасия Васильевна и Яков Филиппович, ваша дочка понравилась нашим детям. Дашенька, а тебе понравилось у нас?

– Да, спасибо. Я познакомилась с девочками. Мама они все говорят по-русски.

– Папа, а можно, чтобы Даша училась в нашей посольской школе?

– Конечно, можно. А что, вы уже подружились?

– Да, папочка.

– Ну вот, видите, как дети уже опережают нас в наших намерениях. Детские просьбы звучат порой сильнее военных ультиматумов. Не правда ли, Яков Филиппович?

– Да уж. Не могу не согласиться с вами.

– Ну вот и славно. Главное в нашей жизни – дети. Ради них мы готовы значительно на большее, чем думаем. Что ж бывайте у нас почаще. Давайте дружить домами.

– Спасибо. До свидания.

– До встречи. Приходите завтра. Мы дадим вам анкеты. Возьмёте их домой. Не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой заполните, принесёте, передадите. Будем продвигаться вперёд.

– Спасибо, до свидания.

– Даша, приходи завтра, – сказала Катя.

– Хорошо, Катя. Чао.

– Оревуар.

Парижский железнодорожный вокзал. На перроне Махно. На нём новый модный макинтош. В тон ему шляпа. Белый шарф. Белая рубашка с галстуком. Модные туфли. В руке Махно тросточка. Он прохаживался по платформе. Прозвенел колокол. Дикторша объявила об отходе восточного экспресса. Паровоз дал протяжный гудок. Поезд тронулся. Махно двинулся вдоль состава по его ходу. Он с любопытством вглядывался в лица отъезжающих. Наконец, поезд исчез. Махно ещё долго стоял, вглядываясь вдаль. Потом развернулся и покинул перрон. Вошёл в зал ожидания. В баре заказал рюмку коньяка. Выпил. Вышел на площадь, взял такси и уехал.

В сопровождении родителей Даша пришла в гости к подружке Кате. У ворот миссии они встретились с Панкратовыми.

– Здравствуйте.

– Добрый день.

– Доброго здоровья.

– Здравствуй, Катя.

– Здравствуй, Даша.

– Пойдемте, прогуляемся по Парижу.

– С удовольствием.

– Вот вам анкеты. Заполните их. Вот и заявление с просьбой предоставления советского гражданства. Вообще-то, вы в любой, даже в самый последний момент можете передумать и отказаться. Но написать лучше сейчас, чтобы дело уже сдвинулось и завертелось.

Девочки шли впереди родителей.

– А я скоро уезжаю, – сказала Катя.

– Куда? – спросила Даша.

– В Москву.

– Совсем?

– Нет. На лето. Я всегда на лето уезжаю в Москву. У меня там бабушка.

– Как жалко. Я опять останусь одна.

– Да, ничего, лето пролетит быстро. А хочешь, я поговорю с папой, чтобы он разрешил и тебе поехать с нами.

– А разве такое возможно?

– Ну, не знаю. Но для папы ничего невозможного нет. Ты, главное, поговори со своими родителями, чтобы они согласились.

– Хорошо. Я думаю, они не будут против.

Махно прохаживался по перрону. Начался дождь. Он вошёл в здание вокзала. Прибыл поезд с востока. Махно встал неподалёку от выхода на перрон. Пассажиры пересекали расстояние от вагонов и, войдя в зал ожидания, проходили мимо Махно. А он жадно всматривался в их лица в надежде встретить знакомых. Вереница прибывших схлынула. Махно опять вошёл в буфет. Выпил рюмку коньяка и уехал.

В посольстве Анастасия и Яков Карабань беседовали с Панкратовым.

– Значит, вы не возражаете, чтобы Даша съездила в Москву?

– Да, только я беспокоюсь, как без сопровождающего…

– Они сами не поедут. С ними будет моя супруга Людмила Леонтьевна.

– Ну, тогда мы будем спокойны.

– Да, только вам надо будет написать расписку о согласии, чтобы её сопровождала моя жена. Вы же знаете, немцы – они большие педанты. Любят бумаги. Вот листик, так и пишите: «Мы родители Дарьи Карабань не возражаем против того, чтобы нашу дочь в поездке в Москву сопровождала работница полпредства СССР Людмила Леонтьевна Панкратова. Мать Анастасия Васильевна Карабань, отец, соответственно, и подписи. Ну, вот и всё. Сейчас поставим печати, и можете собирать чемоданчик с нарядами. Пусть съездит. Развеется. Побывает в Москве, привезёт впечатления. И у вас будет меньше сложностей. Вы уже сможете в заявлении вписать мотив, что ваша несовершеннолетняя дочь живёт в Москве. Шансы возрастают. Прямо так и пишите: не гостит, а живёт. А я обещаю прислать оттуда справку и заявление дочери с просьбой пропустить в страну родителей.

– Большое вам спасибо.

– А-а-а! Полно вам. Не за что. Мы русские люди и должны помогать друг другу. А ты, – Панкратов повернулся к Дарье, – пиши чаще, не ленись, чтобы родители зря не волновались за тебя.

– Хорошо.

– Ну, вот и договорились. До свидания.

– До свидания, Георгий Фёдорович.

– До свидания. До завтра. Встречаемся на железнодорожном вокзале. Не опаздывайте.

Махно прогуливался вдоль восточного экспресса. Увидел группу отъезжающих и провожающих из двух мужчин, двух женщин и двух девочек. Они поразили его какой-то необъяснимой похожестью на своих русских людей. Не приближаясь к ним ближе, чем на пять шагов, он ходил вокруг них, бросая косые, любопытные взгляды. Иногда он замечал на себе взгляд кого-нибудь из них, тотчас отворачивался и переходил на новое место.

А Панкратов говорил Якову и Анастасии.

– Обратите внимание на этого человека.

– Кто это? – спросила Анастасия.

– Нестор Иванович Махно.

– Он жив?

– Да, он живёт в Париже в центре города, в приличной квартире. Прежде работал на киностудии плотником и сапожником. Перебивался с хлеба на квас. Нищенствовал. Но недавно анархисты всей Европы собрали ему пенсию. Сейчас пишет мемуары.

Все обернулись и посмотрели ему вслед. Анастасия крепко вцепилась в руку Якова. Он тоже сжал её ладонь.

Махно заметил на себе их взгляды и тотчас покинул перрон через буфет. После чего взял такси и уехал.

Возле дома вышел из машины, расплатился. Поднялся на свой этаж по широкой мраморной лестнице. Остановился перед своей дверью. Позвонил. Ему открыла Галина. Он поставил трость. Снял шляпу и макинтош. Повесил их на вешалку. Прошёл в зал.

– Садись к столу. Пора обедать, – сказала жена.

– Дай мне рюмку коньяка.

Галина налила рюмку и поставила перед ним.

– Ты опять был на вокзале?

– Да.

– Кого сегодня видел?

– Видел людей примерно моего возраста, женщин и мужчин с детьми. По тому, как они посмотрели на меня и по их внешности, у меня возникло ощущение, что я их где-то видел. Они явно русские.

– Я тебя прошу, будь осторожен. А то, как бы ни случилось как со Скоропадским. Подлецов немало. Ты же знаешь, сколько всяких гадостей пишут про тебя. Один дурак напишет, а десять повторяют, как попугаи. Хоть не знают и десятой доли правды.

– Спасибо тебе, Галя. Ты одна меня понимаешь, – сказал Махно и осушил рюмку.

Звонок в дверь. Настя открыла. Курьер полпредства.

– Вам письмо. Распишитесь, пожалуйста.

– Спасибо, – ответила Настя, расписываясь в тетради.

Она открыла конверт.

– Яша, это письмо от нашей Даши из Варшавы. Она вчера уже проехала Германию. Значит, сегодня уже должна въехать на территорию России. Наверное, завтра или послезавтра будет уже в Москве. Сходим, поблагодарим?

– Конечно, сходим.

Советское полпредство в Париже.

– Здравствуйте, Анастасия Васильевна. Здравия желаем, Яков Филиппович. Получили весточку от дочки? Ну, как здорово и славно, значит сегодня они уже в России. А через два дня Москва. Вам нечего переживать. Ваша дочка Даша в хороших, надёжных руках. Так что, не будем терять время и начнём писать заявления о согласии сотрудничать с советской разведкой.

– Мы? – удивлённо прохрипела Анастасия.

– А почему нет? – спросил Георгий Федорович. – Ведь вы работали в разведке Врангеля? Самое время поработать на разведку Родины.

– Но… – замялся Яков Карабань.

– Да вы не беспокойтесь. Мы уже обдумали всё. Ничего, что у вас большой перерыв. Зато у вас замечательный опыт работы в данной сфере. И, кстати, осмелюсь заметить, что существенно, – без провала. Почему бы вам не продолжить и не развить его. Деньги вам не помешают. Надо же вам письмо Даше написать. В ресторан сходить. Одежду сменить. Переобуться. Кстати, Анастасия Васильевна, вы же из Гуляй-Поля?

– Да.

– Наверное, знали или слышали о Махно?

– Да…

– Ну вот и хорошо. Нам бы хотелось, чтобы вы поработали над тем, чтобы вернуть Родине её славного сына, легендарного героя гражданской войны, командарма Нестора Ивановича Махно. Подпишитесь вот здесь. И вы тоже, Яков Филиппович.

– Может быть вы, Анастасия Васильевна, знали свою односельчанку, первую жену Нестора Махно Анастасию Васецкую?

– Нет, не знала, – прокашлявшись, едва ответила Настя.

– Да вы не волнуйтесь. Вот выпейте водички. Вот и хорошо. Ну и ладно. В двух кварталах отсюда есть маленькое ателье. Модистка там русская. Анастасия Махно. Врёт, конечно, никакая она не Махно. Но шьёт отменно. Можете что-нибудь заказать у неё. Сейчас мы выдадим вам денег, – Панкратов поднял трубку и сказал в неё, – слушай, Миша! Зайди ко мне и принеси пять тысяч франков.

Вошёл Саркис.

– О-о-о-о-! Яша и Настя? Это вы? А я всю жизнь считал вас шпионами. Прости меня, дорогой Яша! И ты прости меня, Настя.

– Так вы знакомы? – спросил Панкратов. – Мир тесен. Так ты принёс?

– Да, вот, Георгий Фёдорович. Как сказали, пять тысяч франков.

– Хорошо. Ты свободен, – сказал Панкратов, и Саркис ушёл. – Вот здесь распишитесь. Вам же надо ездить на трамвае, а не пешком ходить. А то купите себе велосипеды. Сейчас модно. Многие супружеские пары ездят на тандемах. Познакомьтесь с Махно. Представьтесь подполковником армии Николая Николаевича Юденича. Мы обеспечим вам необходимую информационную поддержку. Постарайтесь подружиться с ним. Пригласите его в Ригу на собственную мызу, поохотиться, порыбачить.

– Но у меня нет собственной мызы.

– Неважно. Мы обеспечим легенду.

– Я ничего не боюсь, Георгий Фёдорович. Давайте сделаем так, сейчас отпустим Анастасию Васильевну и поговорим с вами, как мужчины и профессионалы.

– Хорошо. Анастасия Васильевна, подождите Якова Филипповича в кафе, что напротив полпредства. Мы недолго.

Карабань вывел жену, дал ей немного денег и вернулся в кабинет.

– Георгий Федорович, у меня предложение или просьба. Давайте не будем втягивать в эту операцию мою жену. Я всё сделаю сам. Жена не профессионалка в этом деле и довольно слабая помощница. Более того, даже в старании она может испортить всё дело. Тем более, что сейчас в её голове доминирует одна мысль: дочь. Сами знаете, не мне вас учить, вы же тоже профессионал, у неё, как и у всякой женщины на первом плане женское начало и материнское чувство. А это серьёзный фактор для ограничения женщин в участии в разведоперациях. Поэтому, есть предложение: давайте отправим её в совдепию… извините, в Советский Союз. Она может не выдержать разлуки с дочерью. Тогда, в гражданскую, она поседела в первый же год, что мы работали у Фрунзе, а ребёнок был в Крыму. Ей нельзя быть более без дочки. У неё и так несчастливая судьба. А тут ещё такая окрошка.

Панкратов поднялся, подошёл к серванту. Открыл его. Взял две рюмки и бутылку коньяка. Поставил на стол. Налил рюмки.

– Хорошо, Яков Филиппович. Мне нравится мужество ваших рассуждений. Вы меня убедили. Решено. Мы её отправляем в Москву. Завтра же. За успех. За вашу удачу.

– Огромное вам спасибо за понимание, – ответил Карабань.

На перроне прощались Яков Карабань и Анастасия.

– Найдёшь в Москве Дашу, немедленно уезжай подальше от ГПУ и НКВД. В Одесском областном управлении НКВД служит известный тебе Лев Зиньковский. Найди его. Попроси, чтобы он тебя устроил так, чтоб свои не нашли. Иди в вагон. Уже объявили. Ты меня поняла?

– Хорошо, Яша, я сделаю все, так как ты говоришь.

– Если вдруг, находясь там, ощутишь сожаление по поводу возвращения, пробирайся во Владивосток.

– Зачем?

– Нанимайся на судно, идущее в Америку, и не возвращайся.

– Как? Остаться в Америке?

– Да.

– А, кто меня возьмёт на судно?

– Наймёшься фельдшером, поварихой, буфетчицей или дневальной.

Прозвучал вокзальный колокол. Паровоз дал гудок. Состав дёрнулся и медленно двинулся.

Яков подсадил Анастасию и пошёл рядом с вагоном, держась за поручень.

– И ещё. У меня к тебе просьба. Как только встретишься с Дашей, сфотографируйтесь вместе и пришли мне фото. Обещаешь? Это не мне. Ему. Хотя и мне тоже. Не забудешь?

– Не забуду.

– Ну, прощай! И прости меня! – уже на бегу крикнул Карабань и отпустил поручень.

– Хорошо, Яша! Прощай. И ты прости меня. Прощай.

– Прощай.

Перрон закончился. Яков Филиппович ещё долго стоял и махал новой шляпой. Затем он обеими руками надел шляпу, глубоко надвинув её на лоб. Ссутулившись, сунул руки в карманы нового макинтоша. Развернулся через левое плечо и столкнулся с человеком. Поднял с глаз шляпу и увидел перед собой Махно.

– Здравствуйте.

– О! Здравствуйте. Рад слышать русскую речь. Но как вы узнали, кто я?

– Кто же вас не знает, Нестор Иванович?

– Не знаю, не знаю. Впрочем, ваше лицо мне тоже показалось знакомым.

– Показалось. Мы никогда не встречались на дорогах войны. Тем более, что я подполковник русской армии.

– Да? У-у… А мне показалось… Значит, это вас мы лупили на Украине?

– Нет, не нас.

– То есть как это не вас? Вы же не из красных?

– Я служил в армии генерала Юденича. Это северный фронт. Подполковник Карабань. Яков Филиппович.

– Махно. Нестор Иванович. Как вам будет угодно.

– Очень приятно. Вы человек-легенда. Такие как вы – единицы. Вы – фигура на политической доске, а мы – статисты.

– Ну, ну, будет вам льстить. Не прибедняйтесь. А то ведь я могу подумать, что вам от меня что-то надо. А я живу только с гонораров и ренты. Развейте мои подозрения. Впрочем, вы как-то не очень похожи на русского таксиста или официанта. Располагаете личным временем?

– Да, Нестор Иванович. Временем располагаю. Подозрения развеивать не буду. Очень рад познакомиться с вами с тем, чтобы получить блестящую возможность в будущем сделать о вас и о нашей встрече интервью. Могу вас заверить, что врать не буду, о еврейских погромах тоже спрашивать не буду.

– Ну, если так, то приглашаю домой на рюмку коньяку.

– Сочту за честь. Буду рад засвидетельствовать глубокое почтение.

Они сели в такси.

– Так вы корреспондент. Уж лучше бы вы оставались для меня подполковником. Но, что-то я не припомню вашей фамилии на страницах парижских газет?

– Моя газета далеко отсюда.

– Да неужто вы из Москвы?

– Нет. Моя газета в Риге. Пишу здесь и посылаю туда репортажи.

– Вот мы и приехали.

Они вышли. Махно расплатился. Они вошли в дом.

– Вот здесь я и живу со своим семейством.

Они поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж.

– Мы перебрались сюда полгода назад, когда анархисты Европы назначили мне пенсию.

Дверь открыла Галина.

– Галя, познакомься. Подполковник Карабань. Галя, моя радость. Жена, стало быть. А это дочка Лена. Наша общая радость. Ученица лицея.

– Карабань Яков Филиппович. Бывший подполковник, а нынче журналист.

– Галя, приготовь нам.

– Заходите сюда, Яков Филиппович. Присаживайтесь.

Махно поставил рюмки, наполнил их.

– Давайте за знакомство, Яков Филиппович. Хотя меня не оставляет чувство, что мы где-то встречались. И не абы где, а на…

– Мир тесен, Нестор Иванович, а в последние десять-пятнадцать лет он сузился до Елисейских полей и перрона железнодорожного вокзала.

– Совершенно верно, я прежде видел вас на вокзале. Ещё по рюмочке? Кстати, прошу заметить. Вы первый белогвардейский офицер в качестве гостя в моём доме.

– А вы первый из русских знакомых такого ранга.

– Я русский. Моя родина Гуляй-Поле Александровского уезда. Недавно большевики выделили этот уезд в отдельную область и назвали Запорожьем. А вы?

– Вообще-то, отец из крымских татар. Но я родился уже в Риге. Мать – латышка. Учился и служил в Петербурге. В германскую служил в армии Райнкампфа. После ранения в восточной Пруссии продолжил службу у генерала Юденича. Но, видимо… Наверное…

– Да, да и видимо, и наверно… Совершенно верно. Вы напомнили мне нарочного из штаба Фрунзе. Поразительное сходство. Напрасно вы не признаётесь. Впрочем, как знаете. Если хотите, чтобы я считал вас белогвардейцем – пожалуйста. Наверное, у вас на то есть причины. Тем не менее, ваше здоровье.

– И ваше, Нестор Иванович. Я и вправду тот самый нарочный. Только служил я тыловиком при штабе Южного фронта. Но я, действительно, бывший офицер царской армии.

– Значит, вы разведчик Деникина.

– Было, Нестор Иванович. Было.

– Ну, с кем не бывает. Во всяком случае тогда, в девятнадцатом или в двадцатом, вы были у меня с полезной информацией. Я налью вам ещё.

– Спасибо, Нестор Иванович. Разрешите, прежде всего пригласить вас вместе с вашим семейством в Ригу, поохотиться, порыбачить?

– Спасибо, не обещаю, но подумаю.

– А теперь, журналистский вопрос. Разрешите?

– Пожалуйста.

– Вы, наверное, в курсе дела, происходящего сейчас в Германии?

– В общих чертах.

– Значит, знаете, что там к власти пришёл новый перспективный политик.

– Гитлер что ли?

– Да.

– Вы находите его близким по идее и по духу?

– А что вас настораживает в нём?

– Помилуйте. Но ведь национал-социализм, это не анархизм и даже не коммунизм. Бьюсь об заклад, что этот фюллер…

– Вы имеете в виду фюрер?

– Какая разница, всё равно шулер, потому что этот самый перспективный политик начнёт с еврейских погромов. С чего ни одна нормальная революция не начинается. Если Карл Маркс бросил клич: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», то этот ваш фюрлер хочет построить хорошую жизнь только для немцев, а это значит за счёт других наций. Улавливаете разницу?

– Улавливаю. Спасибо, Нестор Иванович, за гостеприимство! Разрешите откланяться?

– Что так? Нешто мой коньяк так плох?

– Всё замечательно, Нестор Иванович, но пора и честь знать. Засиделся. Да и негоже напиваться в гостях.

– Ну, как знаете. Давайте на посошок. Хотел и я задать вам пару вопросов. Но, коль вы спешите… Впрочем, приходите в любой день. Гостем будете. А вообще-то, я часто бываю на вокзале, встречаю и провожаю все поезда на восток и обратно. Так что, ежели что, найдёте меня там.

– Благодарю вас. Спасибо за угощенье. Ваше здоровье.

– За дружбу. Очень рад нашей встрече.

Посольство.

– Напрасно вы, Вы Георгий Фёдорович, так упростили его. Он очень и очень непрост. Узнал меня с первого взгляда.

– Так вы познакомились?

– Да. Я был у него дома. Мы выпивали за дружбу. Договорились о встрече.

– Где?

– Он часто бывает на железнодорожном вокзале. Провожает и встречает все поезда, идущие в Россию и обратно.

– Ностальгирует?

– Похоже на то.

– Это хорошо для нас. Используйте. Только не пережимайте.

– Нет ли у вас коньяка российского или советского производства?

– Я понял вас и прикажу выдавать вам для встреч с ним. У меня есть одна бутылочка здесь.

Панкратов поднялся, подошёл к серванту. Взял из него бутылку и отдал её Карабаню.

– Пожалуйста.

– Спасибо. Вопрос можно, Георгий Фёдорович?

– Валяйте.

– Георгий Фёдорович. Я привык всё в этой жизни делать осмысленно и хотел бы понять, для чего он нам нужен? Нездоровый человек. Не принадлежит ни к одной из эмигрантских группировок. Белогвардейская среда вообще его не принимает за то, что он проливал их кровь.

– Дорогой, Яков Филиппович. Похвально, что вы любите всё делать осмысленно. Но у нас, военных людей, ещё существует понятие дисциплины. Махно – бандит, проливший немало крови наших с вами соотечественников, с которыми вы должны себя идентифицировать во сне и наяву. И потом, нам нужен ни сколько он физически, сколько его имя. Имя человека, пришедшего к необходимости возвращения на родину. Это многого стоит. А поскольку вы хотите вернуться на Родину и увидеть свою жену и замечательную дочку, то должны уяснить себе, что ваше возвращение напрямую связано с ним, то есть в одном с ним купе. Кстати, вам письмо, – Панкратов протянул конверт Карабаню.

– Спасибо. Я всё понял. Вопросов нет.

– Желаю удачи.

Карабань вошёл в просторный зал ожидания парижского железнодорожного вокзала. Внимательно прочитал расписание поездов. Выписал себе дни и время прибытия и отправления поездов, идущих на восток. Затем глянул на часы. Встал неподалёку от входа в здание вокзала. Видел, как подъехал на такси Махно. Незаметно Карабань проследовал за ним. Видел Махно, занявшего позицию рядом с выходом на перрон.

Вскоре к платформе подошёл восточный экспресс. Пассажиры, прибывшие в Париж, длинной вереницей прошли мимо Махно через зал ожидания. Когда поток пассажиров схлынул, Махно вышел на перрон. Туда же вышел и Карабань. Сделав вид, что не замечает Махно, принялся расхаживать вдоль платформы. На ходу прочитал письмо, долго рассматривал фотографию Анастасии и Даши, пока не заметил, что остановился перед Махно с протянутой в его сторону рукой. Спрятав фотографию в карман, Карабань протянул руку. Они поздоровались.

– Здравствуйте, Яков Филиппович. Вы получили письмо из Риги?

– Здравствуйте, Нестор Иванович. Это письмо из России. Только что получил из рук человека, прибывшего из Москвы.

– Из России? Во как. Завидую. Это здорово. А что, у вас там кто-то есть? Впрочем, что это я, ведь я уже дважды видел вас тут. Значит, уже дважды вы провожали кого-то. Сегодня тоже кто-то из ваших знакомых отъезжает?

– Нет, никого не ожидаю. Просто хочется посмотреть на тех, кто будет отъезжать на восток. Вдруг увижу знакомое лицо.

– Вот и я тоже заимел эту привычку. Кстати, недавно я заметил, что у нас с вами немало единомышленников. Давайте зайдём в буфет. Угощаю.

Дам хороший вам совет:

Здесь имеется буфет,

Где дадут вам на предмет

К коньяку пяток конфет.

И прекрасней места нет

Там, где стойка и буфет.

Кто-то спросит, слушай дед,

Ты уже и стар, и сед,

Не откроешь ли секрет:

Где ты вышел в этот свет?

На вопрос даю ответ:

Моя родина – буфет!

– Я с удовольствием приму ваше предложение, но у меня есть и контрпредложение.

– Какое?

Карабань извлёк из кармана макинтоша бутылку армянского коньяка.

– Ого! Что это? Коньяк? Кавказский?

– Армянский.

– Это вам сегодня вместе с письмом передали?

– Да.

– Тогда не открывайте. Здесь выпьем по рюмочке французского. Пойдём в приличное бистро и там выпьем этого, советского, и закусим. Идёт?

– Идёт.

Они вышли на площадь и попели пешком по Парижу.

– Я слышал и знал, что вы поэт, но вы ещё и поэт-юморист. Прямо-таки, наш русский Беранже.

– Это просто маленькая шутка. Но ближе всего мне революционная патетика.

Я в бой бросался с головой,

Пощады не прося у смерти,

И не виновен, что живой

Остался в этой круговерти.

Мы проливали кровь и пот,

С народом откровенны были.

Нас победили, только вот

Идею нашу не убили.

Пускай схоронят нас сейчас,

Но наша Суть не канет в Лету,

Она воспрянет в нужный час

И победит. Я верю в это!

Они вышли на набережную Сены и увидели речной трамвай, с которого доносилась музыка.

– Яков Филиппович, а ведь это речной кабак, – сказал Махно и принялся кричать. – Э-э-эй! Хозяин! Возьми нас на борт!

К удивлению Карабаня, тот причалил, забрал обоих гуляк и вновь отошёл. Хозяин провёл их к столику на палубе.

– Мы отобедаем. Помоги нам, голубчик, – сказал хозяину Махно.

– Сию минуту, Нестор Иванович.

Хозяин ушёл. Карабань налил коньяк в стоящие на столе рюмки.

– Ну что, вкусим аромат далёкой родины?

– С удовольствием. За Родину.

– За Родину.

Они выпили.

– Яков Филиппович, вы сегодня какой-то торжественный. Даже молчите как-то наполнено. Кто вам положил печать на уста? О! Вы слышите! Хозяин решил сделать мне сюрприз! Его певица поёт мой романс.

Над Сеной полилась музыка, под которую певица запела:

Страсти яркие

Зрятся мне во сне,

В белой бурке я

На лихом коне.

Не поделаю

Ничего с собой,

В поле белом том

Был последний бой.

Не напрасно, да-с,

Рвался жаркий дух,

Кровью красною

Белый снег набух.

Только принял нас

Под ажуры крыш,

Дав последний шанс,

Mon ami – Париж!

– Нестор Иванович. Я всё думаю, кто же у вас остался там, в России? И пришёл к убеждению, что раскрыл тайну ваших душевных метаний.

– Вы меня интригуете и тревожите, Яков Филиппович. Что ж, колитесь.

– Хорошо. Только пообещайте, что не броситесь на вокзал за билетом.

– А что, вы уже созрели?

– Ещё нет. То, что мы зовём разумом, твердит не делать этого. Но сердце, будь оно неладно, стучит сильнее разума.

– А вы думаете, что есть сила, способная склонить меня к возвращению?

– Есть. Ведь вы же не забыли Анастасию Васецкую?

– Дорогой Яков Филиппович. Нет в мире спецслужбы, способной отыскать её след на Земле.

– Службы, может, и нет. Но организация есть.

– Кто вы, Яков Филиппович?

– Иногда мне кажется, что я осенний лист с русской берёзы, сорванный ураганом.

– Мне бы опасаться вас, да не могу.

– И не стоит, Нестор Иванович.

Пришёл официант поставил на стол закуски и графинчик спиртного.

– Дорогой, Яков Филиппович, у меня есть информация, что моя Настя померла ещё в девятнадцатом. И вряд ли стоит бередить мои раны. А их так много, и снаружи, и внутри. Давайте помянем её.

– А я и не пытаюсь, Нестор Иванович. Душевное и физическое здоровье ваше для меня не пустой звук. Вот посмотрите на это, – Карабань положил перед собеседником фотографию.

Махно схватил фотографию, вернул её на стол. Принялся шарить по карманам. Вытащил футляр, достал очки и, надев их, опять взял фотографию.

– У меня тоже есть фотография, где ей шестнадцать лет. Но я не видел её на фотографии с матерью. Да и одежда совсем не та.

– Вы немного путаете, Нестор Иванович. Эта девушка, дочь Насти. А сама она рядом.

– Что? Это дочка? А это Настя? А сколько лет дочке?

– Шестнадцать. Зовут её Дашей.

– Так я же их видел здесь. На вокзале.

– Совершенно верно. Сначала мы проводили в Россию Дашу. А недавно я отправил туда и Настю.

– Они были здесь. Как же я не понял, что это была Настя. Я ведь помню девочку, и отметил, что она похожа на Настю. Так, значит, правда, что вы служили в штабе Фрунзе?

– Было.

– Вы её муж?

– Да, Нестор Иванович.

– Извините, Яков Филиппович. Но когда, же родилась Даша?

– В восемнадцатом.

– И чья же она дочь?

– И ваша, и моя.

– Давайте по рюмашке, Яков Филиппович.

– Ваше здоровье.

– И что же, вы хотите, чтобы я вернулся туда?

– Нет, я как раз этого не хочу, как не хочу этого и я сам. Но у меня иного пути нет. А у вас уже другая семья.

– И все эти четырнадцать лет с двадцатого года вы жили здесь?

– С двадцать первого.

– Тринадцать лет. Почему же я не знал. Тринадцать лет. Не может быть. Не может быть. Ах, ты… Ай-яй-яй. Как же я оплошал. Ах, Настя, Настя. Ой, как у меня болит грудь. Кто бы знал.

– Может отвезти вас домой? Нестор Иванович. Вы в порядке?

Но Махно не отвечал. Он упал лицом на стол.

Карабань помчался к хозяину судна. Нашёл его. Тот причалил судно к набережной Орфэвр. Яков Филиппович помчался на поиски такси. Возвратился с машиной. С помощью официантов он погрузил Махно в машину.

– Куда едем?

– В ближайший госпиталь.

Возле госпиталя он вышел. Поднялся на крыльцо и вошёл в здание.

Через минуту во двор госпиталя высыпали люди в белых халатах. Они уложили Махно на носилки и унесли в палату. Затем Карабань поехал домой к Махно. Он позвонил в дверь с табличкой «N. j. Machno».

Открыла Галина Андреевна.

– Яков Филиппович? Здравствуйте. А Нестор Иванович уехал давно на железнодорожный вокзал.

– Я видел его. Мы встретились. Ему стало плохо, и я отвез его в госпиталь.

– В него стреляли?

– Нет. Ему просто стало очень плохо. Наверное, это сердце. Я сейчас еду туда. Вы поедете со мной?

– Да я сейчас. Я быстро.

– Хорошо. Я пойду ловить машину.

Карабань расхаживал по двору госпиталя. Вскоре на крыльцо вышла Галина Андреевна.

– Ну, что там, Галина Андреевна. Как он там? – Карабань подал руку и помог ей сойти с крыльца.

– Никак, Яков Филиппович. Всё.

– Что всё? Что случилось?

– Нет больше Махно. Умер, – Галина Андреевна заплакала, уткнувшись в грудь Карабаню.

Уже сидя в такси, она, утирая глаза, сказала:

– Оказывается, у него было одно лёгкое и то плохое.

– Я слышал об этом ещё в двадцатом.

– Так вы встречались в те годы?

– Да, однажды. Я был у него с сообщением, что на него готовилось покушение в штабе фронта.

– Да, да… Он что-то говорил об этом. А про лёгкие никогда ни слова.

– Он потерял одно лёгкое в Бутырском лазарете.

– А я об этом ничего не знала. Ведь он никогда не жаловался. Вы поможете мне схоронить его? У него ведь, кроме вас и меня, никого не было.

Яков Филиппович и Галина Андреевна стояли у стены колумбария, где среди парижских коммунаров была замурована урна с прахом батьки Махно.

– Как страшно, Яков Филиппович, у нас и так ни друзей, ни родных, ни знакомых, а теперь и вовсе мы с Леночкой одни остались в целом свете. Приходите к нам с женой. Непременно приходите. Обещаете?

– Даже не обещаю, – ответил Карабань.

– Почему?

– Жена уехала в Россию.

– Так вы тоже один? Ну, что ж, хоть один приходите.

– Я, наверное, тоже скоро уеду. Может быть.

– Туда?

– Да.

– Не страшно?

– Жена с дочкой уже там. Живут. Ждут меня. Поеду. Делать нечего. Здесь всё опостылело. Ни дела, ни денег, ни славы. Ничего. Надо ехать. Я без них не смогу. Не смогу. Поеду.

– Я вам по-доброму завидую. Это хорошо. Но я не смогу. Никак. У меня там не осталось никого, кроме могилы мамы. Она в девятнадцатом умерла от тифа. Отчима Нестор Иванович к стенке поставил. Он банкиром был. Так что, мне туда никак нельзя. А тут у меня Леночка и Нестор Иванович. Леночку надо поднимать. Но вы хоть пишите. Хорошо? И мы будем писать вам. Нам тоже интересно, что там, на нашей родине. Когда поедете, сообщите. Мы с Леночкой придём провожать. Вы не будете против?

– Конечно, нет. Какие возражения?

На перроне парижского железнодорожного вокзала Карабаня провожали Галина Андреевна Кузьменко с дочкой Леной и Георгий Фёдорович Панкратов. Прозвенели три удара станционного колокола. Голос диктора объявил отправление. Паровоз дал длинный гудок и тронулся с места. Карабань простился со всеми провожатыми и вошёл в вагон.

За дверью загремели ключи. Дверь отворилась.

– Задов! На выход с вещами!

Во дворе было много заключённых. Последовала команда.

– Становись! Слушай перекличку!

Зиньковский-Задов встал в строй арестантов. Огляделся и увидел рядом с собой того самого следователя в форме, но уже без ремня, небритого и помятого.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Разговорчики в строю! Слушай перекличку!

– Андреев!

– Есть!

– Аршинов-Меринов!

– Здесь.

– Агранов!

– Есть!

– Белаш!

– Есть!

– Бурбыга!

– Я!

– Вьюнов!

– Здесь!

– Гузенко!

– Есть!

– Дерменжи!

– Есть!

– Ермократьев!

– Есть!

– Зиньковский-Задов!

– Я!

– Изюмов!

– Карабань!

– Есть! – ответил следователь.

Зиньковский резко обернулся к нему.

– Так это вы? Что же вы не признались?

– Не успел.

– Разговорчики!

– Каретников!

– Есть!

– Колин!

– Есть!

– Логинов.

– Есть!

– Марченко!

– Есть!

– Носенко!

Зиньковский наклонился к уху Карабаня и вполголоса продолжил разговор:

– Какого чёрта надо было тянуть. Ведь Настя и Даша с моим Борькой одни остались дома. Вы бы могли хотя бы повидать их.

– Я же вам говорю, что я просто не успел.

– А нахрена надо было меня отправлять в камеру? Ведь мы могли бы вместе пойти домой.

– Мне надо было удостовериться в вашей порядочности.

– Удостоверились?

– Вполне.

– Поздравляю.

– Есть!

– Наливайко.

– Я!

– Остапенко!

– Есть!

– Пинчук!

– Есть!

– Рябошапко!

– Я!

– Спивак!

– Есть!

– Таратута!

– Я!

– Убивайло!

– Я!

– Угрюмов!

– Здесь!

– Фалько!

– Есть!

– Хвиля!

– Я!

– Царимный!

– Есть!

– Чумаченко!

– Я!

– Шахрай!

– Есть!

– Щусь!

– Я!

– Эрлих!

– Есть!

– Юголюбов!

– Есть!

– Что же теперь с ними будет?

– Я посоветовал Насте, в случае чего пробираться во Владивосток.

– А там?

– Наймётся на судно, идущее в Америку.

– Кем?

– Фельдшером. Или поваром.

– А Даша.

– Официанткой или помощницей повара.

– Ясно. Буфетчицей или дневальной.

– Что-то в этом роде.

– Юхименко.

– Я!

– Якименко.

– Есть!

– Направо! По машинам, бегом, марш!

Порт Ванино. На причале строем стояли арестанты. Шла погрузка заключённых на судно. Они вереницей поднимались на борт, проходили к металлической двери, ведущей в твиндек и скрывались там.

Карабань вполголоса говорил Зиньковскому.

– Я размышляю о парадоксах истории, Лев Николаевич, и пришёл к неожиданному выводу. Гражданская война разнесла нас по разные стороны. А ванинский порт собрал нас в один строй.

– Я думаю о большем и дальнейшем, Яков Филиппович, и прихожу к тому, что солнечный Магадан объединит нас до равенства и братства.

А на палубе рядом стоящего парохода стояли Анастасия с Дарьей. Вдруг Даша разглядела в строю арестантов на причале Зиньковского и крикнула:

– Дядя Лёва!

Лев увидел Дашу и толкнул в бок Якова.

– Смотри, по-моему, на палубе соседнего парохода наши.

– Неужели это Даша и Настя?

– Да, гражданин Карабань это ваша семья, – ответил Зиньковский.

– Настя-а-а-а-а! – крикнул Карабань, махнул рукой и ощутил удар прикладом в плечо.

– Вперёд!

На пароходе верхом на кнехте сидел матрос с гитарой. Он повёл большим пальцем по струнам и запел:

Я помню тот ванинский порт,

И вид пароходов угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт

В холодные мрачные трюмы.

От качки стонали зэка,

Обнявшись как кровные братья,

И только порой с языка

Срывались лихие проклятья.

Над морем сгущался туман,

Ревела стихия морская,

Стоял на пути Магадан —

Столица Колымского края.

Будь проклята ты Колыма,

Что названа райской планетой,

Придёшь поневоле сюда,

Отсюда возврата уж нету.

Пятьсот километров тайга,

Где воют, как волки, метели,

Машины не ходят сюда,

Бегут, спотыкаясь, олени.

Я знаю, меня ты не ждёшь,

И письма мои не читаешь.

Встречать ты меня не придёшь,

А если придёшь, не узнаешь.

Нужен Емельян

Накануне произошедшего в городе сошёл последний снег. Вечером был первый дождь. Утро выдалось ясное и радостное. Во всём ощущалось приближение лета и конец учебного года. В скором времени предстояла практика. Коллективная поездка в западную столицу. Копирование самых выдающихся полотен.

Парадная дверь в академию живописи не успевала закрываться. Пройдя фейс-контроль, студенты и сотрудники шли к лифту. Поднимались на нужный каждому этаж и растекались по кабинетам и аудиториям. Шумно переговариваясь, студенты входили в свою творческую мастерскую и располагались за мольбертами.

Вместе с ними вошёл натурщик Леонтий Луков. На ходу он скинул на вешалку пиджак и рубашку, с голым торсом поднялся на подиум и уселся на стул.

– Доброго всем утра!

– Здравствуйте, Леонтий Иванович, – нестройно ответили студенты.

– Ну, и чего вы дожидаетесь? – послышался с порога голос вошедшего руководителя группы профессора живописи Строгова.

– Дык, вас ждём, Иван Артурович, – ответил ему староста группы студент Федя Герасимов, – у нас же сегодня новая постановка.

– Новая… Да, новая… Ну, так что? У самих фантазии не хватает? Когда я вас научу к самостоятельному поиску?

– Не, ну мы, конечно, можем, но… Вы же знаете…

– Да знаю, знаю, что все вы сачки и беспредельщики. И ты, Федя, первый.

– Здравствуйте, Леонтий Иванович! – Строгов за руку поздоровался с Луковым.

– Здравствуйте, Иван Артурович, – ответил тот.

– Так, ну что ж, начнём-с. Костюмерша приходила? – Он открыл костюмерный ящик. – Ага. Вижу. Приходила. Кумачовая рубашенция. Шикарная рубаха. Здорово.

– А что, будем разбойника рисовать? – как-то без особого оптимизма в голосе спросил Герасимов.

– А ты можешь предложить что-то другое? – обернулся к нему Строгов.

– Не, ну, можно, конечно, и разбойника, – протянул Федя.

– А собственно, почему непременно разбойник? Что, раз красная рубаха, значит, уже разбойник? Мятежная личность. И чем это вообще они тебе не угодили? – распалялся Строгов.

– Да все они разбойники и бунтовщики, – сказала Галина Серебрякова.

– Стереотипно мыслите, девушка. И вообще, вам не угодишь. – Строгов сердито швырнул красную рубаху обратно в ящик. – Ладно, мятежные личности вам не нравятся. А кого же вы хотите рисовать?

– Иван Артурович, а давайте какого-нибудь царя изобразим, – робко предложила Катя Яхонтова.

– Царя? Какого? Их много было, аж восемнадцать, – с некоторым раздражением в голосе продолжал говорить профессор Строгов. Он обернулся к старосте группы. – Федя, подойди к Авдотье Семёновне. Пусть она выдаст, что-нибудь с намёком на царя.

Староста тотчас вышел.

– Ну, давайте пофантазируем по поводу царей. Кто из них вас более всего привлекает?

– Пётр-первый, – сказала Галина Серебрякова.

– Пётр-первый? И чем же, Галя, если это не женский секрет?

– Ну, он первый из царей стал ходить без бороды, – ответила девушка.

– Стал ходить без бороды. М-да… Характеристика. А чего это он вдруг стал ходить без бороды? – спросил её Иван Артурович.

– Был очень уверенным в себе, – на помощь подруге пришла Зина Мухина.

– А причем здесь уверенность или неуверенность? Какая здесь связь с бородой? Что разве Александр Невский, Дмитрий Донской или Иван Грозный были неуверенными людьми? Что это вы такое говорите? – распалялся Строгов, – откуда это вы почерпнули такие псевдопсихологические постулаты?

– Да, я где-то читала, что бородатые мужчины менее уверены в себе, – робко сказала Галина Серебрякова.

– Значит, по-вашему, большинство мужчин бреют по утрам бороды для уверенности? А находясь в походе в тайге, обрастают бородами и теряют уверенность? Прелестная девичья чушь. Девочки, милые, вы, наверное, не знаете, что борода – это естественный атрибут мужского лица. Естественный, повторяю. И Пётр – первый ненавидел бородатых бояр потому, что у него самого борода просто-напросто не росла.

– Как это не росла? Разве такое бывает? – удивилась Катя Яхонтова.

– Бывает, и нередко, – продолжил Строгов, – и это заметно по его усам. Обратите внимание на его усы. Только смотрите не отечественные портреты, а зарубежные.

– А какая разница? – спросила Мухина.

– Один е…, пардон, пьёт, а другой дразнится, – рубанул Иван Артурович. – Зарубежные портреты более объективные, без верноподданнических комплиментов. И на тех портретах вы увидите, что усы у Петра были никудышные. Редкие. И бороденка его была не царской. Она у него росла только на подбородке, очень жидко, как у одного известного современного церковного деятеля. Ну, если для протоиерея это еще ладно, куда ни шло, то для царя, это как-то не очень. Но в ту пору некоторые европейские монархи брились по-актёрски. Вот и решил царь Пётр ввести моду на голое лицо. И ввёл её силой, пользуясь неограниченной властью. Из собственного чувства неполноценности. Прямо не царь, а революционер какой-то.

– А, да, кстати, на земле есть несколько народностей, у которых все мужчины гололицые, – подкинул информацию Илья Ефимов.

– Ты прав. Точно. А какие народности? Не помнишь? – обернулся к нему Строгов.

– Ну, индейцы там, и ещё некоторые, – сказал Илья.

– Правильно. Совершенно верно. И по рассуждениям Зины и Галины, они должны были быть чрезвычайно уверенными. Однако, индейцы проиграли войну пришедшим бородатым конкистадорам, а потом и белым американцам, и почти исчезли. Так что, Галя, не стоит увлекаться импортной околопсихологической литературой. Она написана не учёными, а бизнесменами. А вот и Федя. Наконец-то. Ты вовремя. А то Мухина и Серебрякова чуть не убили меня. Ну и что нам прислала Авдотья? О, целый мешок. И что там? – Строгов заглянул в мешок, – что это? Чекмень или камзол? Камзол. Леонтий Иванович, ну, давайте, облачайтесь. Ну, сначала, конечно, рубаху. У-у-у-у, какая рубаха… Нормально? Отлично. Теперь камзол… Ну-у-у-у, прекрасно. Та-а-а-ак-с, а чего-то не хватает. Ага, парика нет. А есть. Вот он. И вот этот паричок, Леонтий Иваныч, тоже, пожалуйста… Ну-у-у-с… А что? Хорош, хорош. Слушайте, а ведь опять чего-то не хватает. Чего – же не хватает?

Он повернулся к группе.

– Ну, кто подскажет, чего не хватает?

– Да, вроде как шпага просится, – подкинула идею студентка Зинаида Мухина.

– А может ему лучше фузею? На плечо, – предложил Борис Рокотов.

– Да ну, на плечо не надо. Только не на плечо. А вот перед собой, просто в опущенных руках, это будет интересно, – подсказал Федя.

– Или пистолет, – сказал Алексей Коровин.

– Это всё очень тривиально. Шпагу, фузею… Ну, нет у нас ни шпаги, ни фузеи. А что есть? – Строгов опять заглянул в мешок, – что нам тут подбросила Авдотья? Что это? Канделябр что ли? А подбросила она нам… А подбросила нам она… Не могу вытащить. Федя, придержи мешок. Спасибо. Ну, вот тебе… Скрипку. Странно, однако… Чёрт-те что. Причём здесь скрипка? – буркнул Строгов. – ну и выдумала. Надо же такое придумать. Мундир и скрипку. Э-э-х, Дуня, ты Дуня!

За его спиной пошёл смешок.

Вдруг Строгов резко обернулся и распрямился.

– Ха! Ха-ха! А ничего смешного. Авдотья-то права. Молодец! Всё правильно. Кто из наших царей владел скрипкой? – обратился он к аудитории.

– А этот, как его… Ну, которого канделябром… – сказал тот же Илья.

– Молодец, Илья, – только не канделябром. Это же Петр…? – начал вопрос профессор, ожидая продолжение.

– Пётр… этот… третий! – вспомнил окончательно Илья.

– Совершенно верно. Пётр-третий, он же Пётр Фёдорович… Его ещё называли гольштинцем.

– А кто это? Что за Пётр Фёдорович? Какой гольштинец-марштинец? Почему не знаю? – спросил Ашот Налбандян.

– Ну, вы, Ашотик, даёте! – восхитился Строгов. – впрочем, вам простительно. А вот им, увы… Царь Пётр Фёдорович – это же внук Петра первого и внучатый племянник Карла двенадцатого. Муж Екатерины – второй. Он любил скрипку. Владел ею довольно виртуозно. И поигрывал на ней Баха. Очень любил, понимаешь, баховскую «Дорожную». Пар-рам-ба-рам-паррай-ра-пум-барай-ра… Леонтий Иванович. Дорогой! Вы же вылитый, вы слышите, вылитый Пётр-третий! Леонтий Иванович, берите скрипку и смычок и садитесь. Садитесь, дорогой! – Строгов похлопал в ладоши. – Так, всё! Отставить разговорчики! Всё, хватит, поговорили. Распределились! Приступаем! Пишем гольштинца. Мужа Екатерины Великой! Исторический сюжет! Курсовая работа. Кто не сделает, тому зачёта не видать. Чтобы к концу сегодняшнего занятия у всех на холсте был гольштинец. Кто не успел, тот опоздал. А все опоздавшие – за проходную.

– Нет, Иван Артурович, лучше – за МКАД, – предложил Федя.

– Правильно, все пойдут за проходную, а ты, как самый одарённый, – за МКАД. Так всё. Шутки в сторону. Начали. Я пошёл. Через два часа зайду. Проверю.

Строгов решительно покинул аудиторию. Но дверь вновь резко открылась. На пороге появилась инспектор учебной части Альбина Ангальтская с журналом и авторучкой в руках.

– Та-а-ак… Кого у нас сегодня нет? – Она прошла по аудитории, делая пометки в журнале. – Не забудьте, сегодня у вас зачёт по истории костюмов. Чтобы все были как один. Я проверю. Всё. Работайте, – она вышла столь же стремительно, как и вошла.

– Ф-ф-ф-у-у-у… Наконец-то ушла! – облегчённо вздохнул Стасик Иогансон, – вот уж персонаж. Настоящая самозванка.

– За что ты её так не любишь? – с улыбкой спросил Леонтий Иванович.

– Да, натуральная самозванка. Ни образования, ни ума, ни фантазии, а командует, словно академик.

– Слушай, Галина. А чем тебе не нравятся разбойники и бунтовщики? – обернулся к Серебряковой Вася Бурлюк, – яркие персонажи. Рисовать одно удовольствие.

– Не люблю бунты и революции, – ответила Серебрякова.

– Вот-те… Да ты же сама первая революционерка! – сказал с улыбкой Коля Дейнека.

– Здр-а-а-а-асте. С каких это дел? Ххо! Я и революционерка? – возмутилась Галина.

– А то нет? Ты же за два года пятерых любовников поменяла, – подкинул информацию Сашка Куприянов и рассмеялся.

– А это не твоё дело. Нечего подсчитывать. И хватит лыбиться! – возмутилась Галина.

– Да причём здесь я, если это заметили даже первокурсники! – не унимался Куприянов. – Кстати, твой любимый Пётр-первый с его реформами и методами был настоящим экстремистом и революционером.

– Да и по характеру, если бы не был царём, то, наверное, стал бы разбойником, – высказал предположение Илья.

– Ну, это не факт! – возразил ему Федор, – просто он получил аристократическое воспитание. Привык, чтобы ему во всём потакали. Не терпел возражений. А разбойником он не стал бы, так как здоровье у него было не шибко крепкое.

– Как это не крепкое? – с возмущением в голосе спросила Серебрякова.

– Да вот так… Его слабым звеном была собственная опорная система.

– То есть? Что бы это могло значить? – удивилась Мухина, – расшифруй.

– Его стопа не соответствовала росту, – продолжил Фёдор, – поэтому он и ходил с посохом. Но, что касается тебя, Галюсик, то ты сама себе противоречишь. Своей влюблённостью в Петра ты точно стопроцентная революционерка.

– Да, прям уж там! Как же. Уже и ярлык навесили, – не сдавалась Серебрякова. – Я, между прочим, не увлекаюсь, как некоторые, композиторами – сочинителями революционных песен.

– Поэтому ты увлекаешься Чайковским, и думаешь, что твой Чайковский не революционер? – спросил Костя Сомов.

– Костян, думай, что говоришь, – подала голос Мухина, – Чайковский не писал «Марсельез» и «Варшавянок».

– А кто как ни он ввёл в музыкальную практику принцип расходящихся октав? А это уже революционный шаг, – сказал Мишка Малевич.

– Ну, ты прогнал, – возмутилась Катя Яхонтова. – Тебя послушаешь, так и изобретатель стиральной машинки тоже революционер?

– А то, нет! Да любое изобретение есть революционный акт. Если бы мы развивались только эволюционно, мы бы до сих пор не вылезли из пещер, – произнёс Илья Ефимов. – Революции нас окружают. И очень точно по этому поводу сказал Виктор Гюго в своём «девяносто третьем годе»: «революция есть имманентная сила, которая теснит нас со всех сторон, и которую мы называем необходимостью». Человек вообще рождается уже революционером.

– С какого перепугу ты это вывел? – спросила Мухина.

– А с такого, что он преодолевает одно состояние, входит в другое, причем с кровью, – продолжал Илья.

– Ты, конечно, вместе со своим Гюго, сказанул, как будто кило мыла отвесил. Но может, хватит языком трепать? Революция, революция… Треполюция! Надоело! – зло сказал Федя Герасимов.

– А ты, что хочешь сказать, что ты эволюционист? – смеясь, повернулся к нему Витя Крылов. – Ну, если так, тогда отдай мне свой мотоцикл. И не звони по десять раз на дню по телефону. Не любишь разбойников. А на одном из твоих пейзажей, я заметил, очень уж так душевно выписан вулкан.

– Ну, уже до моих пейзажей добрались! Рисовать надо хорошо! – рубанул Федя.

– Ты же сам любишь повторять: учитесь у природы. А вулканы и есть природные возмутители. Настоящие революционеры! – напомнил ему Сеня Баженов.

– Леонтий Иванович, а вы чего-то сегодня молчите? Прям какой-то не такой… Скажите, что-нибудь, – обратилась к натурщику Катя Яхонтова.

– Да, вы говорите, говорите. Мне очень интересно вас послушать. Я потом… Впрочем, если уж до меня дошёл черёд, то я скажу так. От дождя и вулканического пепла можно укрыться. А от революции не укроешься и не спрячешься. Она же это, как ты сказал, Илья? Импо… Пардон…

– Имманентная сила, – напомнил ему Илья Ефимов.

– Во-во, имманентная сила. А это вам не какое-то бессилие.

– Леонтий Иванович, а за кого были ваши родственники в революцию и в гражданскую войну? – спросила его Зина Мухина.

– Да, по-разному… Кто где. Одни у белых, другие у красных.

– А, вы сами-то, если случись революция, за кого были бы? – спросила молчавшая до этого Тамара Нестеренко.

– Не знаю, Тома. Но, уж точно не за тех, кто её спровоцировал, – ответил Леонтий Иванович.

– А кто виноват в революциях? Ну, то есть, кто их провоцирует? Как вы думаете? – спросила Серебрякова.

– Да, кто, кто? – Натурщик вскинул плечами. – Вон Илья же сказал: имманентная сила. Значит, сами цари и виноваты. А вместе с ними все помещики и дворяне. Кстати, и своими дворцовыми переворотами они подавали своим подданным прекрасные примеры. По сути, учили народ, как надо поступать с царями, если те не очень-то соблюдают их интересы. Хотя для публичного пользования запустили в народ библейскую мульку, что любая власть от Бога.

– Так, это, Леонтий Иваныч, а всё-таки, ваши-то родители были кто? – поинтересовался Федя.

– Да, вот как раз получилось так, что… – Леонтий Иванович прокашлялся. – Мама была… из… э-э-э… графской семьи, а отец из… извините… из помещичьей.

– Ну, тогда вы точно были бы на стороне своих, – резюмировал Витя Крылов.

– Ты думаешь? – повернулся к нему Луков.

– Сто пудов! – уверенно провозгласил Крылов.

– А я вот, как-то не уверен. Кто его знает? Невозможно сказать определённо. Не знаю, не знаю… – пробормотал натурщик. – Да и родился я, не то что после революции, а после войны. И потом, не забывайте, что на стороне революции были многие дворяне, учёные, офицеры и даже генералы. Всё, как и во французской революции.

– Не, ну после всего увиденного, прочитанного, лично пережитого, у вас, наверное, появились другие симпатии? – не отставал Герасимов.

– Да… Как вам сказать… Вы знаете… Как-то вот не появились… Всё очень противоречиво. В общем, ничего определённого сказать не могу.

– И ничего, Леонтий Иваныч, ничего. Мы сейчас всё узнаем, – как-то очень уж покладисто предложила Катя Яхонтова.

– Что узнаем? Как узнаем? – засмеялся Сеня Баженов.

– Как это, вообще, можно узнать? – пробурчала Тома Нестеренко.

– Да всё до обидного просто, – продолжила Катя Яхонтова, – сейчас мы все вместе проведём небольшой спиритический сеанс с кратковременным переходом в прошлое. Наподобие машины времени. Закрываем плотно окна. Давайте все шторы закроем. Становимся вокруг подиума. Все поворачиваемся направо, то есть стоим левым плечом к центру. Портреты поднимаем выше головы, как бы закрываем ими Леонтия Ивановича. Идём вокруг него против часовой стрелки. Совершаем двадцать пять кругов вокруг нашего Леонтия Ивановича.

– А почему двадцать пять? Часов-то двадцать четыре? – спросила Мухина.

– Зина, помолчи. Потому, что прошло два с половиной века, двадцать пять десятилетий. Так, ну всё! Все замолчали. Три раза глубоко вздохнули. Идём против часовой стрелки, приговаривая: Леонтий Иваныч царём станет на ночь. А лютый Емеля придёт в это время.

– Катерина, хорош, пургу гнать. Давайте рисовать! – рассердился староста группы.

– Федя, закрой рот. Успеешь нарисовать. Уже перерыв подоспел, – отрезала Катя.

– Погоди, Катя. А свет? Надо же выключить, – осторожно подала голос Серебрякова.

– Не отвлекайтесь. Сам потухнет, – почти скомандовала Катя и продолжила утробным голосом. – Повторяйте за мной, только не орите: Леонтий Иваныч царём станет на ночь. А лютый Емеля придёт в это время.

– Ой, ну, труба. Дурдом. – простонал Федя, присоединяясь ко всем.

Все двинулись вокруг подиума, бормоча заклинанье. Лучше всех, очень удачно басил Федя. Но иногда он из чувства противоречия пытался переходить на шутовской фальцет. Это же самое проделывал и Семён Баженов. Но после третьего круга все участники поддались общему настроению, и хор выровнялся в одну тональность.

На пятом круге случилось невероятное – на потолке сначала очень ярко вспыхнули, а потом вдруг перегорели все лампочки. Аудитория погрузилась во тьму.

– Ой, мамочка, – тихо простонала Мухина.

– Леонтий Иваныч царём станет на ночь, а лютый Емеля придёт в это время, – продолжили все остальные.

Голоса становились всё тише и тише.

Вскоре на фоне полного мрака появилось желтоватое светлое пятно. Это высветился парик. Затем из тьмы проступила голова, плечи и вся фигура. Свет нарастал. Светлее становилось и от свечей в настенных канделябрах. И когда в помещении стало совсем светло, Пётр Фёдорович поднялся из кресла. Сделал пару шагов вперёд. Затем поводил по струнам скрипки смычком, издав мрачный, нестройный и очень противный скрип. А потом, сделав фуэте на одной ноге, как-то очень ловко, картинно, взмахнул смычком и заиграл «Дорожную» Баха.

В дверь постучали.

– Заходи, Лизок! Заходи, любовь моя!

Вошла Елизавета Воронцова.

– Ну, что? Продолжим?

– Да, продолжим. Ты всё переписала начисто?

– Да, дорогой.

– Отлично. И что у нас получилось? Прочитай, пожалуйста.

– В самое ближайшее время следует: первое – гвардейский полк, выписанный из Шлезвиг-Гольштейна разместить при дворе.

– А почему, Петя?

– Катенька, русские гвардейцы, хоть и красавцы, как на подбор, но служить совершенно не умеют. Исправно и регулярно они выполняют только пьянство, буйство и распутство. Не царский двор, а вертеп какой-то. Но, что самое неприятное, они склонны интриговать против неугодных им правителей. Поэтому, завтра же русских гвардейцев отправить в полевые лагеря для повышения военного ремесла, сдачи зачёта на знание устава дворцовой караульной службы и репетиции принесения присяги. Распустились при дворе. Не охрана, а сброд. Я заметил такое отличие от той армии, что видел я у дядьки своего в Гольштинии, русские офицеры любят щеголять регалиями, но служить не любят. Сплошь гуляки, хвастуны и фанфароны. Читай дальше.

– Второе. Тоже по армии. Мундиры укоротить, чтобы они стали более удобны в полевых условиях. Третье – по образованию: создать воспитательные дома для детей военных инвалидов из нижних чинов, открыть воспитательное общество для девиц, устроить музыкальный театр. Четвёртое – учредить музыкальную школу для талантливых детей из малоимущих семей. Пятое – образовать вместо нынешних двадцати трёх сорок пять губерний. Сами губернии поделить на уезды вокруг городов и крупных сел, где есть церкви. В губернских центрах открыть народные училища, чтобы местная молодёжь училась на местах. А в уездах открыть местные училища, а при церквах – школы. Организовать экспедиции по изучению восточных земель. В России нужен департамент картографии. Сибирь нуждается в управлении на местах. Её поделить на три губернии Тобольскую, Иркутскую и Колыванскую.

– Есть. Записано.

– Пиши дальше, Лизок. Освободить русских крестьян от крепостного позора. Над нами Европа смеётся. Стыдно. Своими же православными торгуем. Это худший из позоров. Далее. Пора установить государственную судебную систему. Ввести суды для дворян и учинить наказание помещикам за убийство крестьян, как за тираническое мучение, в виде пожизненной высылки. Для горожан установить суды – магистраты. А для крестьян – расправы. А ещё ввести объединенные совестные суды – мировые, для разрешения имущественных и других споров, не требующих наказания. Напомни мне, о чем мы с тобой говорили давеча.

– О староверах.

– Вот, вот… Прекратить всякое преследование старообрядцев. Далее. Войну в Пруссии прекратить, так как она заела казну. Не нужна нам эта война. Скоро нечем будет платить жалованье. А для усиления финансов необходимо учредить государственный банк, и выпустить ассигнации. Ввести вольности в торговлю, как внутри страны, так и за рубежом. Образовать экономическую коллегию. Открыть коммерческое училище. Ввести монополию на государственное содержание монастырей и монахов.

– Петенька, с юга доносят, гарнизоны турецких крепостей совершают набеги. Крадут детей, юниц и отроков.

– Это дерзко с их стороны. Пиши. Сразу же по окончании прусской кампании направить войска на юг и очистить Причерноморье от турок. Вот эта война нам нужна. Нам необходим покой на юге. А в Европу лезть нам совсем не надо. Нам бы экономику у себя наладить и культуру. А посему, нам до зарезу нужен флот на юге, чтобы обеспечить покой на южных рубежах, и с выходом на Босфор и Дарданеллы. Написала?

– Да. Петенька, сегодня Катя Дашкова мне сообщила, что Кирилла Розумовский в обиде на тебя за то, что ты отдалил его от двора.

– Скажите, пожалуйста. Обиделся. Их сиятельство, граф Кирилла Розумовский обиделись на нас. На обиженных воду возят! Читал бы побольше. Не люблю красивых бездарей. Его брат хоть пел отменно. А этот бестолочь. Ни знаний, ни фантазии. Полный нуль. А ещё поучает Ломоносова. Стыд и позор! Президент академии наук не то, что не академик, а вовсе полуграмотный красавчик. Да ещё и недавний свинопас.

– Петенька, ну, когда это было? Свинопасом он был двадцать лет назад. Точнее, он пас телят, – осторожно возразила фаворитка.

– Лизонька, не защищай его. Извини, дело, разумеется не в свиньях или телятах. Но ты сама произнесла: прошло двадцать лет. За это время, общаясь с академиками, можно было бы набраться от них разума и самому написать какой-нибудь трактат. А он только важничает и губы надувает. Хоть бы какой-нибудь наукой сам заинтересовался.

– Ну, что поделаешь – превратности судьбы. Брат оказался фаворитом. Да и сам Кирилла Григорьевич тоже ведь породнился с императрицей Елизаветой Петровной.

– Да, ясно. Всё понимаю. Случается. С кем не бывает. Ну, повезло, выпала счастливая карта, так и сам не будь промах – расти. Я кажется, распалился? Прости. Но ты, на всякий случай, будь осторожна с Дашковой. Конечно, понимаю, сестра. Родная кровь. Но вы с ней совершенно разные. Прошу тебя, заклинаю, будь осторожна. Не доверяйся ей. Мне думается, от неё можно ожидать всего, что угодно.

– Но это она сообщила мне, что жена твоя Екатерина уже родила от Григория Орлова. Мальчика назвали Алексеем.

– Ну, то, что сестра сообщает тебе, знает вся дворня. И служит она и вашим, и нашим. Самая беспроигрышная позиция. Однако то, что творит моя Екатерина, это дурно. Ох, гадина. Она ставит под удар нашего с ней Павлушу.

Он вскочил. Прошёлся по кабинету. Наконец, остановился поодаль.

– Пиши. Немедленно… – он замолчал, плотно сжав губы и насупив брови. Потом опять принялся ходить по кабинету, сцепив ладони. Вновь встал, как вкопанный. Затем рубанул воздух кулаком. – Да. Немедленно! Так и пиши. Немедленно. Утром. Арестовать её. Всё. Дальше это продолжаться не может. Иди ко мне, любовь моя.

Они приглушили свет и упали в кровать. В полутьме чуть слышно скрипнула дверь. В комнату прокралась женщина. Она сгребла со стола бумаги и тотчас выскользнула прочь.

В покоях Екатерины шло совещание. Присутствовали офицеры-гвардейцы братья Орловы, Рославлёв, Ласунский, Пассек, Бредихин, граф Панин, князь Вяземский брат елизаветинского фаворита Кирилл Разумовский.

– Матушка. Ты наша царица. На тебя возлагаем надежды, – тихо говорил князь Михаил.

В дверь постучали.

– Кто там? – Встревожилась Екатерина, – Алёша, посмотри.

Алексей Орлов подошёл к двери.

– Кто? – спросил он.

– Это я, – тихо ответил женский голос.

Алексей отворил дверь.

– Заходи. Какие новости?

Вошла Екатерина Дашкова.

– Вот, прямо от них. – Она протянула бумаги. – Украла со стола из его кабинета.

– Что там, Алёша. Читай, – поторопила Екатерина фаворита.

– Читаю. Ага… Гольштинских гвардейцев разместить во дворце. Русских гвардейцев отправить в летние лагеря на манёвры. Ну, да, а как же… Нас хочет отстранить, а своих, стало быть, расставить. Да это же форменная измена. О! А вот ещё краше. Слушайте шедевры гольштинской мысли. Мундиры укоротить. Ну да, а как же, в поддергайчиках мы ещё не ходили. То-то смеху будет. Как же. Картографию хочет учредить. А то мы свою землю не знаем. Учить нас вздумал. Мы вроде бы и сами с усами. Та-а-а-к… Это тоже полная чепуха… Это вообще полная дурь… О! Крестьян освободить, а помещиков наказывать. Совсем с ума сошёл. Скоро холопов помещиками поставит.

– Дальше что? – спросил Григорий.

– Староверов оставить в покое. Экий либерал, однако. Дальше… Войну прекратить. Учредить банк и выпустить ассигнации. Ну да, бумажками начнём рассчитываться в карточной игре. – Алексей захохотал. – Очень умно, ничего не скажешь.

Его настроение поддержали все присутствующие.

– Что дальше? – первой перестав смеяться, и с нетерпением спросила Екатерина.

– Ага… А, дальше… Войска перебросить на Причерноморский театр против турецких крепостей.

– Что ещё?

– Да, понаписывал премножество сущих глупостей, просто порвал бы всё, плюнул и размазал Та-а-а-ак… Это тоже дуристика. А вот это уже не очень…

– Что? Что там? – опять вскинулась Екатерина.

– Что, что? – приложил к уху ладошку Вяземский.

– Да, вот… Немедленно арестовать бывшую жену мою Екатерину, так как она, родив бастарда от гвардейца, поставила под удар сложившуюся традицию престолонаследия. Вот это новость, – медленно протянул Алексей. Это стоит всего остального. Не ожидал я от него такого. Это уже слишком.

– Вот паразит, – негромко возмутился Рославлёв. – Надо завтра с ним основательно поговорить.

– Завтра… Завтра будет уже поздно, – сказал Бредихин. – Этим указам он уже устанавливает свой порядок. Это уже переворот.

– Тут надо не разбираться, а действовать на опережение! – напористо произнёс Григорий.

– Да, на утро откладывать нельзя. Всё упустим. – Алексей сжал кулаки. – Утра ждать нельзя.

– Англичане говорят: никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. А промедление смерти подобно. Я убеждался в этом много раз, – изрёк граф Панин.

– Какие предложения? – спросил Пасек. – Я предлагаю пшату.

– Нет. Тут уже надо фузею, – предложил Рославлёв. – Бах, и мозги на подушке. Я сейчас сбегаю в оружейную.

– Не надо никуда бежать, у меня есть пистолет, – сказал Бредихин.

– Шума много. Краше канделябром по темени и аминь, – прохрипел Алексей Орлов.

– Кровопролитие нежелательно, его потом скрыть будет невозможно, – осторожно сказал князь Михаил.

– Да, это лишнее, – поддержал его граф Панин.

– Я тоже думаю, что следы крови могут вызвать ненужные пересуды, – сказал Разумовский.

– Дык, я могу руками, просто, голову на бок… Делов-то… – сказал Алексей.

– Алёшка, давай-ка лучше шарфом. Надёжнее. И тихо, и следов не останется, – предложил Григорий.

– Да, да, Гришенька, ты прав. Остановимся на шарфе, – сказала Екатерина. Она встала, подошла к Дашковой. Обняла её. – Ты героиня, Катюша. Я обязана тебе. Если виктория будет наша, проси, что хочешь. Но как мы выдадим всё это двору и свету? – она обернулась к Алексею.

– Нажмём на обоих лейб-медиков. И на Кондоиди, и на Санчеса. Они грамотные лекари и напишут всё, что нам надо, – ответил Григорий. – А не напишут, так…

– Да, напишут, напишут, это по их части. Никто из них ерепениться не станет, – поспешил князь Михаил. – А в народ запустим слух, что император злоупотреблял вином, нередко доводил себя до полного изнеможения. В горячке творил престранные, а то и вовсе непотребные вещи. Вешал пойманных крыс за хвост. Завёл фаворитку. Прелюбодействовал.

– Государственными делами не занимался. Предавался плотским утехам, да на виоле поскрипывал, – поспешил добавить граф Панин.

– Указы странные издавал, – потряс бумагой Орлов, – дело вёл к преданию государственных интересов.

– Ну, что тогда по бокалу вина и вперёд? – заторопил всех Пасек.

– Разливай, – сказал Бредихин. – А то уже полночь.

Пасек разлил вино по бокалам. Все встали. Выпили молча.

– Пора, – сказала Екатерина. – Ступайте, гвардейцы. С Богом. Мы будем ждать вас с Викторией. И пришлите сюда обоих лекарей, и Кондоиди, и Санчеса. А вы, князь Михаил, останьтесь. Мне с вами надо обсудить манифест. Присаживайтесь. Берите бумагу и перо. Пишите. Волей Божьей Император Пётр Фёдорович скончался от… от… Что бы такое придумать? Где те лекари? Вечно их не дозовёшься. Хоть умри. Ну, давайте для начала напишем от…

– Ну, пусть будет от апоплексического удара, – подсказал Вяземский.

В этот момент тишину дворца разорвал короткий истошный крик. И снова повисла тишина. Екатерина резко поднялась, метнулась к иконе, опустилась перед нею на колени, замерла в низком поклоне и принялась неистово молиться. Князь Вяземский тоже вскочил и перекрестился.

– Всяка власть от Бога, – тихо произнёс он. – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного.

В гаштете на левом берегу Прегеля за столом сидели четыре казака. Один из них писал письмо, а другой диктовал:

– Пиши. Царь Пётр Фёдорович даровал нам короткий мир. Но он помре от каких-то там колик. А новая царица, матушка Екатерина, отдала указ опять воевать немцев и Мазуров. Хоть сами оне тоже все немцы. Но кто их там разберёт, кто из них правильнее. Завтра опять идём в наступление. Молитесь за меня, как я за вас. Прощайте.

Ну, спасибо, земеля. За мной кружка вина. Эй, кельнер. Ком цу мир.

– Нет, нет! – воспротивился тот, который писал. – Я сегодня из рук Ильи Фёдоровича Денисова получил вахмистра. Мне и проставляться. Кельнер! Ком цу мир! Тащи вина и гармошку!

– Землячок, а как же это наш командир полка так расщедрился? Он ить только неделю назад отходил тебя плетью за потерянного коня. А нынче сам же дал тебе урядника. Ну, и чудны дела твои, Господи.

– Ну чего там, чудны. Я же не виноват, что этот породистый тракенен был такой норовистый, вот и потерялся. Разве ж можно одному человеку в бою удержать целый табун, когда вокруг пули и ядра свищут. Кони, они же боятся дыма и огня. Конечно, тогда после того боя он поднял на меня руку. Да всё сгоряча. Но опосля-то скумекал: нельзя ему без меня. Я его первый помощник по конному делу. Я на него зла не держу.

Подошёл кельнер с гармошкой. Вахмистр накинул на плечи ремни гармошки, заиграл баховскую «Дорожную» и ёристо запел:

Налей вина любезный, старый Хаим.

Мы мирно, по-солдатски отдыхаем.

Должны обмыть мы новый чин

Компанией своих мужчин.

Хлобыстнем винища,

Будь здравым, дружище!

В дверях кабачка появились два офицера. Они остановились, наблюдая казацкое застолье. К столу казаков подошли два официанта. Они выставили на стол вино и закуски. Один из них разлил по кружкам содержимое одной бутылки. Но казаки продолжили пение. Гармонист сделал залихватский проигрыш и продолжил:

Я за твою удачу пью, земеля,

Чтобы спросонья не болел похмельем.

Чтоб не свалился ты в бурьян

Сражённый пулей, али пьян.

Хлобыстнем винища,

Будь здравым, дружище!

– Э-э-э-эх! Молодец, – похвалил гармониста один из казаков.

– Эй, погоди, – окликнул гармонист кельнера и протянул гармошку. – Забери. Ну, дорогие мои землячки, с богом. Ваше здоровье, да за мои новые регалии.

– Главное, твоё здоровье, земеля. Сегодня мы пьём за тебя. Я за то, чтоб ты стал генералом, то есть по-нашему, атаманом. Будем здравы, не помрём.

Офицеры направились к свободному столику. Старший из них сказал другому:

– Гляди-ка, Мишель, на того урядника с гармошкой. До чего, каналья, похож на гольштинца. Это ж надо. А покличь-ка его к нашему столу. Где это мы ещё с тобой увидим эдакую фантазию.

Старший офицер занял столик, подозвал кельнера и сделал заказ. А юный офицер подошёл к бражникам. Представился.

– Поручик Астраханского полка Михайло Кутузов. – Казаки притихли. – Неугодно ли вам, урядник, подойти к нашему столу. Вас приглашает подполковник Александр Васильевич Суворов, сын коменданта Кенигсберга.

– А что я такого сделал? – вахмистр покраснел, вспотел и выпучил глаза.

– Ничего страшного. Просто, господин подполковник находит странным ваше личное сходство с покойным императором.

Казаки рассмеялись.

– Ну, земеля, тебе и тут повезло, всюду ты в отличии, не понос тебе, так золотуха.

Урядник поднялся. Одёрнул мундир. Подошёл к соседнему столу. Представился.

– Вахмистр Донского казачьего полка Емельян Пугачев.

– Слушай, вахмистр, не догадываешься, чего это я тебя позвал? – спросил подполковник.

– Никак нет, господин подполковник! Скажете, узнаю.

– Ну, меня-то ты знаешь?

– Так точно, господин подполковник. Господин поручик сказал, что Вы сын генерал-аншефа Василия Ивановича. Так это, стало быть, про Вас сказывают… э-э-э-э…

– Что сказывают?

– Да, пустое.

– Ну, говори, раз уж заикнулся.

– Не осерчаете?

– Обещаю.

– Ну, так это… Суворову идёт успех, он взял его не просто. А любит Сашка только тех, кто ниже его ростом.

– Вот сволочи. Ты слыхал, Мишок? И кто же этот ёра, что сочиняет такое? Уж не ты ли, часом?

– Никак нет, Ваше высокоблагородие. Мне не положено, я чином не вышел. Я на такое неспособный.

– Ишь, ты. Неспособный. Агнец божий. А наяривать на немецкой гармошке и горланить скабрёзные песни, значит, способный? Сам, небось, сочинил? Только не отпирайся.

– Так точно, господин подполковник! Сам. Простите… Ну, это ж так, с куража, да в шутку.

– Ты видал такого шутника, поручик? Ну, так слушай, шутник Емеля. Ты царя видел?

– Видал. Но издали. А что?

– А вот то-то и оно, что издали. Похож ты шибко на него. Личностью, то бишь.

– Да, что Вы, господин подполковник, разве ж можно мне, в моём-то звании, да с моёй-то мордой быть похожим на батюшку царя-императора.

– Ну, ты не строй из себя божью коровку. Физика, то бишь, природа, она ведь не разбирает кто какого роду-племени, а даёт обличье по своему усмотрению. Вот ты казак донской. А он – гольштинец. Но похожи вы оба с ним, как две фиги-дули, даром, что на разных кулаках. Плесни ему, Мишель, винца нашего. Ох, фантазия! Ты откель будешь-то, казак?

– Дык, это… Зимовейские мы.

– Эвон как? Ты слыхал, Мишель? Зимовейский? Разинское, бунтовщицкое гнездо. Фантазия. Ну, будь здоров, вахмистр, только смотри, сам не забалуй. Будем здравы, урядник.

Они чокнулись. Емельян маханул кружку и обмакнул бритые губы обшлагом.

– Слушай, Емельян, – обратился к нему Суворов. – Ты ведь грамотный?

– Ну, так… Немного… Читать да писать умею…

– А не пошёл бы ты ко мне в полк? Перевод я беру на себя. Всё оформлю, как положено. Мой батюшка поможет. Тебе самому и делать ничего не придётся. Только согласиться. А? Подумай. Обещаю через полгода прапорщика.

– Благодарствую, господин подполковник. Но как же мне без моих-то друзей? Да и командир мой полковой, Илья Фёдорович Денисов будет серчать. Ему без меня никак. Я у него правая рука по конной части.

– Ишь ты какой, однако. Ну да ладно. Это дело вольное. Но ты молодец. Будь здоров. Прощай.

Екатерина спустилась с возвышения, на котором стоял трон. Игриво бросила в разные стороны державу и скипетр. Их тотчас поймали фавориты.

– Бал-полонез! – объявила она, и музыканты грянули полонез Огинского. Величаво пройдясь по кругу, она опустилась на софу.

В зал с нижайшим поклоном вошёл граф Панин. Он подошёл к сидящей на софе царице. Чмокнул протянутую ручку.

– Добрый вечер, матушка. – Я могу пригласить вас на танец-полонез?

– Здравствуй, любезный Пётр Иванович. Отчего же нет. А какие новости?

– Виктория. Полная Виктория. Матушка, Польша наша. Наш друг Станислав Понятовский уже на троне. А граф Огинский уже пришёл к нему с поклоном. Ты угадала с полонезом. Войска будем отзывать или пускай пока там квартируют?

– Ни то и ни другое, дорогой. Зря переводить провиант и фураж не стоит. Готовьте указ о посылке армии на юг. Пора нам взяться за турок, а то расшалились. Настал час подумать о расширении границ империи и о выходе на Босфор и Дарданеллы.

– Гениально. Слушаюсь, матушка. Осмелюсь доложить. Вон доносят из разных мест. Появились самозванцы. Уже изловили Антошку Асланбекова, разорившегося армянского купца. Сеял в народе слух, что он не более и не менее, как сам царь Пётр Фёдорович.

– Экий нахал.

– Да, матушка. Чистый нахал, истинное дело. Смуглолиц, почти черномаз, чернобров, а поди-ж ты, осмелился.

– Ну, так поймали?

– Изловили, матушка. Сделали ему правку рёбер плетьми и отправили в Нерчинск.

– Ну, и славно.

– Ан не даёт покоя некоторым имя друга Вашего бывшего. Беглый рекрут Ивашка Евдокимов пошёл дальше. Поднял было бунт в нижегородской губернии.

– Много имений пожёг? – спросила царица.

– Не успел.

– Изловили?

– Вовремя. Не дали шибко разгуляться. Поймали. Всыпали ему плетей. Отправили туда же.

– Вот и преславно.

В дверях появился князь Вяземский. Он согнулся пополам. Едва разогнувшись, подошёл к руке царицы.

– Нижайше припадаю к ручке Вашей сахарной, матушка. – Он глянул с улыбкой на Панина. – Разрешите, граф, отнять у вас матушку нашу благодетельницу?

– Извольте, сударь.

– С чем пожаловал, князь Михаил?

– Матушка, заступница. Час от часу не легче. Не успели с одним самозванцем сладить, так на его место ещё три объявились. Ну, прямо, гидра какая-то. В Воронежской губернии беглый солдат Орловского полка Гаврила Кремнёв объявил себя капитаном императорской службы. Так пособники подзудили его взять имя императора Петра-третьего. Людишек простых в уездах он смутил немало. Они встречали его с хлебом – солью и даже с колокольным звоном. Но ватагу свою разбойничью обучить не успел. Наш полк выступил против него. И как только дали по их порядкам несколько залпов, они и в россыпь.

– Взяли смутьяна? – спросила Екатерина.

– Взяли, матушка, как не взять. Пленили. Как прикажете с ним поступить? Может вздёрнуть, для острастки? – предложил князь Вяземский.

– Не надо. В Нерчинском остроге ему место, – царица вздохнула сокрушённо, – что делать с ними холопами, не знаю. Ведь хочу их освободить. Хочу! Но как? Если они сейчас бунтуют, то, что будут творить, когда свободу почуют?

– Рано им давать волю. Несмышленые они ещё. Помните беглого солдата Брянского полка Чернышёва Петьку? Его пленили. Били. И в Нерчу отправили. Так он и там стал воровать. Смутил охрану и местное население. Ему привели коня с провиантом.

– Да, вы что?

– Да, вот те крест! – князь перекрестился. – Просто, поразительно. Какой силы смутьян. Бежал на коне из острога. Добро, что недолго бегал. Поймали. Отправили в Мангазею.

Вошёл фаворит Григорий Потемкин.

– Здравствуй, душа моя, владычица. Разреши ручку твою поцеловать. Добрый всем вечер.

– Здравствуйте, князь, – ответили присутствующие. – Позвольте, князь Михаил, отнять у вас красавицу нашу всероссийскую.

– Здравствуй, Гришенька. Может, хоть ты меня порадуешь.

– Порадую, матушка, непременно порадую. Ещё одного бунтовщика изловили.

– Это ещё кого?

– Да, Федота Богомолова, что дерзнул объявить себя царём. Сначала-то он остерегался это делать, но людишкам он уж больно смышленым показался. Не поверили, что он бывший крепостной. Сами предложили ему сознаться, что он де царь. Он и согласился. Вот только, только получил я весть, что взяли его. Но до царского указа не дотянул.

– Нешто сбежал? – Екатерина подняла на фаворита глаза.

– Отдал Богу душу по дороге в острог.

– Так, ну довольно вам потчевать меня горькими новостями. Что у нас на юге?

– А на юге у нас, матушка, виктория. Вот от фельдмаршала Румянцева как раз и донесение поспело. Туртукаем овладел генерал-майор Суворов, который и сообщил ему так: «Слава Богу, слава вам; Туртукай взят и мы там!»

– Каков балагур этот Суворов. Хорошая новость. Не тот ли это Суворов, что сын генерал-аншефа Василия Ивановича?

– Да, государыня. Это он, тот самый Александр Суворов. Тот, что отличился в Восточной Пруссии под мазурским городом Кольбергом, по – ихнему, Колобжегом.

– А как он собой? Хорош ли?

– Умён зело. Талантлив. Чистый военный. Но собой не очень-то. Ростом невелик, тщедушен, негромогласен, да ещё и сутул.

– Ну, тогда пошлите Суворову Александру Васильевичу «Георгия второй степени» и звание генерал-поручика.

– Всенепременно, душа моя.

– Гришенька, а скажи мне, любезный мой дружок, как у нас обстоит дело с государственной казной?

– Матушка. Как ты сказала, так мы и поступили. Создали государственный банк.

– А бумажные ассигнации не забыли отпечатать?

– Да, как же это можно? Мы ничего не смеем забыть из того, что начертала твоя монаршая рука. Отпечатали ассигнации, и теперь у нас казна трещит от поступлений. Ты гений, матушка. Такое ни один русский царь не придумал.

– Молодец, Гришенька. Что-то подустала я сегодня. Проводи меня, дружок, в опочивальню.

В придорожном трактире за кружкой вина сидел казачий хорунжий. Поодаль, за соседним столом негромко вели разговор местные мужики.

– Так взяли его вместе со всей компанией, – полушёпотом докладывал один другому.

– Мой свояк говорит, что всех их пытали, – негромко сказал другой.

– Уже запытали. Насмерть, – безнадёжно махнул рукой третий. – Не знаю, как все остальные, а сам-то казак, сказывают, помер.

– Да ты, что? – первый перекрестился. – Вот ведь душегубы.

– Да, отдал Богу душу, – повторил второй и тоже перекрестился.

– Нету с ними, супостатами, никакого сладу, – перекрестился третий.

– Слушай, а может ошибочка вышла? Ведь ён, крепкий был мужик. Вон, глянь-ка за соседним столом сидит служивый. Не ён? Давай, поспрошаем. Эй, служивый? Иди к нам. Бери с собой кружку. Сидай. Потолкуем.

– Здоровы будем, мужички-казачки. Как поживаете? – присоединился к ним военный.

– Да, живём, как можем.

– Точнее, как дают.

– Ты сам-то, кто?

– Откуда будешь?

– Хорунжий Емельян Пугачёв. На побывке по случаю ранения. Но тоскливо мне тут. Вот завтра уже пойду обратно турок воевать. А то ить засудят. В войсках не до шуток.

– Ишь, ты… Фронтовик, стало быть.

– Фронтовик.

– Из какой станицы?

– Зимовейский.

– О! Зимовейский. Хорунжий, говоришь?

– Да, хорунжий. Отличился в Бессарабии при взятии турецкой крепости Бендеры, – доложил Емельян. – До этого воевал в Восточной Пруссии. Там тоже одолели мы немало немецких крепостей.

– Семья есть?

– Есть. И жена, Софья Недюжина, и детишки малые.

– Слушай, казак, а не брешешь ты?

– Кто? Я? Да, где ж ты видел, чтобы хорунжий брехал? Да, я тебе щас, как двину в харю. Чтоб я брехал. Я у командира нашего полка Ильи Фёдоровича Денисова правая рука по конной части.

– Да, погоди ты, не серчай, казак. Я ведь не к тому. Ты шибко на царя похож.

– Какого царя? У нас же царица.

– Да на того царя, которого царица того… Убрала, чтобы самой сподручней с другими стало быть шуры-муры водить.

– А ты вон об чём… Это я знаю. Мне говорили, что похож. Ну и что из этого? Физика, то бишь природа, она ведь не спрашивает какого ты роду-племени, а даёт обличье не спрося, согласен ты, али нет. Он – гольштинец, а я казак-Донской. Но похожи мы с ним, как две фиги-дули, даром, что на разных кулаках.

Мужики рассмеялись.

– Ну, ты и вправду складно по-учёному говоришь. Нет… Не казак ты.

– Тьфу ты! Ну, а кто же я? Вот те крест! – Емельян перекрестился.

– Да, как бы ты не клялся, и что бы ты не говорил, а так учёно, как по книге, может гутарить только сам царь-батюшка. Али я брешу, мужички?

– Правильно.

– Верно.

– Хорошо говоришь, дорогой. Зело складно. Да только просто так похожими люди не бывают. Я что-то не видел, чтобы у нас в округе был кто-нибудь похож на нашего старшину. А ты вылитый царь Пётр Фёдорович.

– А ты видел его, Петра-то Фёдоровича? – спросил Емельян.

– Да, кто ж его не видел? Евонна парсуна даже туточки висела, в ентом трактире. Так что, не сумлевайся. Ты винца-то выпей. Выпей. Эй, хозяин! Принеси нам ещё винца. Ты вот что, иди к нам. Мы тут вокруг тебя такую ватагу соберём, что Москва с Петербургом так вздрогнут, ажно маковки попадают.

– У-в-о-о-о-о-от!

– Ой, мужики, рискованное это дело. Прямо скажу – дыбное. Засекут, – принялся отговаривать мужиков Емельян.

– Даты нас не пужай. Мы ведь, не смотри, что не были с тобой там. Но мы тоже пуганые и битые, и плетьми, и батогами. Ну, так как? Пойдёшь к нам? Или дрейфишь?

– Кто? Я? Ну, ты это брось. Ты, видать, сам-то не служил.

– Ну, не служил, а тоже не робкого десятка. Так что? Идёшь к нам?

– А я ведь могу и согласиться.

– Так, соглашайся. Ну? Да или нет?

– А ежели, да?

– Вот и молодец! По рукам?

– А по рукам.

– Ох, молодец. Идём, идём… Не пожалеешь.

– А мы тебя ещё и женим.

– Это ещё зачем? У меня есть жена и дети.

– Да, это мы знаем, что у тебя есть бывшая жена царица Екатерина. И сын у тебя есть Павел Петрович. А мы тебя женим на красавице-казачке.

– Да, есть у меня! – опять воспротивился Емельян.

– Да, и это всё мы знаем! Понимаешь, это у хорунжего Емельяна Пугачёва есть жена Софья. А ты царь. Понимаешь? Ты волен жениться, сколько душа желает. А Катьку свою, бывшую супружницу, отправишь в монастырь. Або на плаху. Кумекаешь?

– Соображаю. А венчание?

– Мы и венчание проведём. Всё чин по чину. У нас и поп уже есть на примете.

– Расстрига, небось?

– Обижаешь, государь. С расстригами дело не имеем. – Казак перекрестился.

– Ну, тогда лады, – сказал Емельян.

– У-в-о-о-о-от… То-то и оно! Давно бы так… Только свадьбу будем играть по-казацки.

– Так я ить…

– Э-э-э-э-… Ты, может, и понял, но видать не всё.

– А что ещё?

– А то, что с ентого дня щёки более не скобли, аки царь Пётр Фёдорович. Ты хоть и царь, но уже не дворянский, а наш – казацкий! Мы тебя нашли. Значит, ты наш. Кумекаешь?

– А-а-а-а… Ага. Нуда, кумекаю.

– Вот и добре. Ладно, это дело не самое хитрое. И не главное. И не завтра это будет. И даже не через неделю. Сейчас мы соберём отряд. Окружим, осадим и возьмём измором Илецкую крепость. Разживёмся порохом, пушками, саблями. Опосля – Оренбург. Потом – Казань. Вот в Казани и совершим венчание на царство. И сыграем свадебку, как положено. А оттуда и на Москву двинем уже царским венчанным обозом. В окружении нашей армии. Согласен?

– Согласен.

– Вот и сговорились. Будем здравы.

В зал вошла царица.

– Сегодня бал-мазурка!

Оркестр грянул мазурку. Тотчас в зал с низким поклоном вошёл граф Панин.

– Разреши, матушка. Приложиться к ручке твоей.

Царица протянула руку.

– Разве я могу, Пётр Иванович, тебе отказать? Какие новости? Открыли городские училища?

– Открыли, матушка.

– А музыкальное открыли?

– И музыкальное открыли. Всё как ты велела.

На полусогнутых ногах Панин подобострастно семенил вокруг Екатерины.

– А для ведения черноморской кампании выпустили ассигнации?

– А как же, владычица наша, выпустили. Опять пополнили казну.

– А в державе спокойно ли? Худых новостей нет?

– Матушка, царица, благодетельница, ты же знаешь, мы и дурную весть переворачиваем на хорошую.

– И что же тогда? Как же это?

– Ну, как… Вот к примеру, объявился опять бунтовщик.

– Опять солдат или крепостной?

– У нас, матушка, уже и капитан бывал в бунтовщиках. Да мы его быстренько в бараний рог согнули. А этот казацкий хорунжий.

– Ну, надо же… Имя прознали?

– Прознали, Екатерина Алексеевна. Емельяном его кличут. По фамилии Пугачёв. Чином не самым высоким, всего-то младший офицер, грамотный, имеет боевой опыт. Был однажды схвачен. Помещён в Казанскую тюрьму. Его пытали.

– И что? Не признаётся?

– Не успел.

– Это как же?

– Умер.

– Ну вот…

– Да… Ну, так его это… Похоронили.

– Догадываюсь.

– Да. Но…

– Что ещё?

– А потом…

– Что, потом-то? Не тяни!

– Да, вот… Пошли странности.

– Какие же могут быть странности после похорон?

– Сам не верю, матушка. Но документы об этом говорят.

– Ну, так, что же было дальше?

– Матушка. Это странно и страшно.

– Говорите, граф.

Панин прокашлялся, перекрестился и ответил:

– Получается, что воскрес.

Царица тоже принялась креститься.

На пороге зала появился князь Вяземский.

– Присоединяйтесь к нам, князь Михаил! – позвала его царица. И когда он приблизился, протянула ему для поцелуя руку.

– Знаешь ли ты, князь Михаил, что в нашем царстве-государстве появился бунтовщик Емелька Пугачёв?

– Конечно, знаю, матушка.

– А чего ж не докладаешь?

– Доложу, когда поймаем.

– А не поздно ли будет?

– Если будет задержка, непременно доложу.

– А как ты думаешь, князь Михаил, где же это он успел набраться военного опыта?

– Дэк, в Пруссии он дослужился до вахмистра. А в Бессарабии отличился при взятии крепости Бендеры. Получил хорунжего.

– Стар? Молод?

– Тридцать три года. Но, по некоторым сведениям, лицом похож на Петра Фёдоровича.

– Нечто такое возможно.

– Да, чего ж невозможно, это не в диковинку. Доносят. Что очень похож. Правда есть и отличия.

– Какие же?

– Ростом не шибко велик и темно-рус. Почти брюнет. Правда есть несуразности.

– Какие? – удивилась царица.

– Если он Иванович, значит отец его Иван. Если ему тридцать три. Значит он с сорок второго года рождения. Но отец его Иван был зарублен турками в тридцать пятом.

– Час от часу не легче. С кем же мы воюем? За кем же мы гоняемся? И кого хотим поймать?

– Вот поймаем, надеюсь, всё прояснится.

– И что, он действительно объявил себя царём?

– Объявил. Или его объявили. Впрочем, не важно. Уже овладел военной пограничной крепостью Илецкая защита.

– Это где?

– Это в семидесяти пяти верстах от Оренбурга. Южнее Яика. Неподалёку от речки Илек, что протекает по границе с кочевниками-степняками.

– Раньше ты мне докладывал, когда уже делу был конец. А что сейчас? Почему такая задержка с поимкой?

– Мы и не хотели докладывать. Но дело обернулось уж больно худо. У него собралось несколько тысяч сабель. Много оружия. Есть пушки. Он уже осадил Оренбург.

Дверь в зал открылась, и в проёме появилась фигура Григория Потёмкина.

– Ах, Гришенька! Ну, где же ты пропадаешь? Неужели тебе неизвестно, что бунтовщик Емеля Пугачёв уже осадил Оренбург? – Екатерина перешла в объятия фаворита. – Как ты думаешь, мы можем собрать значительное войско, не снимая с южного театра полки, чтобы выставить их против мятежников?

– Можем, царица. Обойдёмся полками, квартирующими в тылу, и прибывшими на ремонт.

– Бери всё, что нужно, и не медли.

– Слушаюсь и повинуюсь, душа моя.

В шатёр вошёл премьер-майор Кутузов.

– Разрешите, Александр Васильевич?

– Михаил, дорогой. Заходи. Какие новости? – Суворов привстал, подавая руку своему любимцу.

– Я письмо получил от родственника. Смутно в державе. Пока мы воевали там, на севере Европы, и здесь по России, оказывается, бунты прокатились. То в одной губернии, то в другой. Уже после армянского купца Асланбекова, и беглого рекрута Ивашки Евдокимова был Гаврила Кремнёв. Потом объявился Чернышёв Пётр, который осмелился назваться Петром Фёдоровичем.

– Да слыхал я краем уха, но как-то не придавал все тому значения. Наше дело война. А бунты это по части царского двора. Там граф Панин – мастер подковёрных сражений.

– А про Федота Богомолова слыхали?

– И про этого холопа было известие. Я помню даже один оренбургский тыловой капитан Николай Кретов тоже было заблажил.

– Но последнюю новость вы наверняка не слыхали. Известие пришло зело престранное.

– Свежее? Не запоздалое? По этому году? – переспросил Александр Васильевич.

– Да. Один донец смутил целую ватагу. Стали шалить, прикрываясь именем Петра Фёдоровича. Их изловили. Как водится, учинили допрос. И на допросе этот главарь возьми да помри.

– Помёр, стало быть. Ну что ж, помёр, так помёр. Зарыли?

– Закопали.

– Что-то ты сегодня какой-то не такой. Смотришь как-то зычно? Или спал плохо? Ну, закопали и закопали. Нам-то что?

– М-да… Закопали… Как здесь в Малороссии говорят: поховали. А прошла неделя или другая после этой хованщины, и он вновь объявился. То ли воскрес, то ли… Непонятно. Как в сказке.

– Да, нешто такое возможно, Михаил? Может, не зарыли, как следует?

– Ну, как… Если уже хованщина произошла фактом. То… Непонятно. Но самое гнусное в другом…

– В чём?

– Да имя этого воскресшего известно в казаках.

– Ну, слава Богу, что он не войсковой.

– Александр Васильевич, а вы часом не помните имя того подхорунжего или вахмистра из Кенигсберга? Помните в дни перемирия. В еврейском гаштете.

– А тот балагур? Дак, это… тьфу ты, подзабыл… Еремей, кажись?

– Не Емельян?

– А может и Емельян. Да, да, да… Пожалуй, Емельян. Стрельцов, кажись. Нет. Постой. Страшнов!

– Пугачёв.

– Точно. Молодец, Михаил. Да, да вспомнил, точно! Емельян Пугачёв! На царя был похож лицом. Ёристый такой, вахмистр с немецкой гармошкой. Давно не видел его. Командир-то их здесь. Этот… Илья Фёдорович Денисов.

– Да, верно, он и служил у него. У этого самого казачьего атамана Денисова Ильи Фёдоровича. Под Бендерами тот Емельян отличился. Был ранен. Контужен. Получил хорунжего. Его отпустили домой подлечиться.

– Так, что? Помер?

– Да, нет. Вот он-то и есть тот самый битый и воскресший.

– Да ты что? Вот те на! Ничего себе! Вот это фантазия! И кто принёс тебе сию новость? Верный человек?

– Да вернее быть не может. Один из моих офицеров получил из Оренбурга известие. Город осаждён отрядом под командованием забитого и воскресшего Емельяна Пугачёва. Сподвижники называют его государем Петром Фёдоровичем.

– Прескверная новость. Ты давно ходишь в премьер-майорах?

– Да… Больше года. И получается, что этот Емельян собрал вокруг себя приличную ватагу. У него уже несколько тысяч сабель, ружья, пушки. Он там лютует. Рубит направо и налево головы. Вешает именитых горожан, помещиков и других знатных людей.

– Ну, так против него, наверное, уже выставили несколько регулярных полков?

– Выставить-то выставили. Уже воюют против него. Пытаются его изловить. Но, пока безуспешно. Но… Александр Васильевич…

– Знаю, знаю, Мишель. Чую, дело пахнет скверно. Если его поймают, и под пытками он расскажет о нашем знакомстве. И могут неверно истолковать мои слова относительно его сходства с Петром Фёдоровичем.

– Да в том-то и дело.

– Чёрт бы его побрал, этого Емелю. Как это всё не вовремя.

– А что такое?

– Да тут столько всего набирается. И воевать надо. И наступать надо. И турок надо держать в постоянном напряжении. Иначе они привыкают к подобным условиям войны и довольно скоро восстанавливают свою боеспособность. А из дому главный мой староста доносит неприятности всякие. И жена… одна… зараза… И папенька хворает. Стар уже. И в деревнях моих тоже холопы шалят. А теперь ещё и этот Емеля. Ах, как всё это некстати. Ах, как некстати. Ну, совсем ни к чему! Ведь могут и погоны снять. А с ними и штаны. Запросто! Миша. Дорогой. И в деревню могут отправить в опалу. Тоска. Я там издохну, аки барбос подворотный. А попрут со службы, потом не то, что не поднимешься, вовек не отмоешься! Вон вчера был я на совещании у фельдмаршала Румянцева. Ему пакет из Петербурга пришёл с приказом – сделать перестановки в командном составе.

– С чем это может быть связано?

– Вот, слушай. Генерал-поручика Каменского ты сам знаешь. Помнишь? Твой тёзка. Не тем будь, помянут. Поехал в свою деревню отдохнуть, молочка попить парного, да девок дворовых потискать. Так не вернулся более на войну.

– На повышение пошёл?

– Ты хорошо сказал про повышение. Был убит пятнадцатилетним братом или воздыхателем дворовой девки, которую бравый генерал затащил к себе в постель. Представляешь? Дворовый отрок! Топором! Боевому генералу башку снёс! А ведь отрок тот ему внебрачным дворовым сыном приходился. Вот и вышло рабу божьему Михаилу Каменскому повышение. Туда, – Александр Васильевич ткнул пальцем в небо и перекрестился.

– М-да-а-а… История. Не дай бог, на ночь, – премьер-майор тоже перекрестился. Призадумался. Потом встрепенулся. – Александр Васильевич, а может мне напроситься на поимку бунтаря?

– Да тебе-то зачем, Миша? Подполковника ты и здесь получишь. Реляцию я сейчас напишу. Нет ничего сквернее, чем схлопотать пулю от своих подданных. Неблагородное это дело со своими мужиками воевать. Но, если уж напрашиваться так мне. Тебя-то Емеля вряд ли помнит. А вот обо мне забыть не мог. И на дыбе сболтнёт. Всё расскажет. Ведь это я ему про сходство с Петром Фёдоровичем приплёл. Ох, язык мой – вражья сила. Так я ж его ещё и в свой полк сватал. Хорошо, что ты зашёл сегодня. Молодец. Я сейчас же напишу на тебя реляцию. Пора тебе подполковником стать. Тебе уже двадцать восемь?

– Да.

– Пора. Я, правда, подполковника получил в тридцать. Но здесь другая война. Турок не сравнить с мазурами или с немцами.

– А может поехать к Емельяну с письмом. Объяснить ему. Так мол, и так. Не трепи языком лишнего.

– Не годится, Миша, такая акция. Шибко рискованно и неоправданно. Не надо. Выбрось это из головы. Служи здесь. Вот тебе реляция, попели гонца к Румянцеву.

В пустой зал вошла Екатерина:

– Ой, хорошо-то как в Москве. Как славно дышится. – И объявила: сегодня бал-менуэт!

Грянула музыка. Тотчас в зал шагнул граф Панин. Он согнулся и просеменил к протянутой ручке.

– Какая обстановка у нас там, за Волгой? – спросила царица.

– На момент прибытия к нам последнего посыльного ситуация такова. В руках Пугачёва и его сподвижников практически вся территория южнее Уральского хребта, включая Башкирию и Татарию. Более точной картиной располагают сами участники. У нас только общее представление.

На пороге появился генерал-аншеф Чернышёв.

– Пригласи-ка, Пётр Иванович, на танец фрейлину, а я послушаю, что скажет генерал-аншеф Чернышёв.

– Разрешите доложить, Ваше Величество? – приблизился к царице генерал.

Екатерина кивнула.

– На выручку осаждённому Оренбургу мы послали экспедицию под командованием премьер-майора Михельсона и генерал-майора Кара. Но пока им не удалось решить задачу, возложенную на них.

Открылась дверь, и в её проёме появился князь Вяземский.

– Танцуйте, генерал, с фрейлиной. Что нового, князь Михаил? – она протянула ему руку.

– К сожалению, ничего утешительного. Посланный генерал Кар пока что не смог снять осаду с Оренбурга. Пугачёв пользуется сильной поддержкой местного населения.

– Может быть, нам следует срочно заключить с Портой временное перемирие, и войска перебросить сюда? – оглядев присутствующих, спросила Екатерина.

– Думаю, Ваше Величество, это несколько преждевременно, пока в этом нужды нет. Не стоит ослаблять южные рубежи. Турки ведь тоже не лыком шиты. Они сообразят, что у нас ухудшилась обстановка и обложат нас непомерными условиями. У нас ещё достаточно большой резерв полков, расквартированных внутри страны. Там на месте находится и руководит всем фронтом генерал-аншеф и сенатор Александр Ильич Бибиков, – ответил Панин.

Вошёл генерал-аншеф Волконский с распечатанным письмом в руке:

– Разрешите пригласить Вас на тур менуэта, матушка?

– А что за новости у вас, генерал?

– Да вот, генерал-поручик Суворов Александр Васильевич предлагает свои услуги в качестве волонтёра.

Царица кивнула и жестом указала Волконскому на свободное кресло.

Вошёл адъютант и, положив письмо на ломберный столик у двери, вышел. Конверт взял в руки Вяземский. Он раскрыл его и, пробежав глазами, сказал:

– На место прибыли и включились в операцию отряды под командованием генералов Деколонга, Голицына, Дебалынена, Валленштерна и Мансурова.

– Ну вот, у нас уже образовался небольшой фронт против бунтовщиков – Панин потёр руками, – наши возможности и шансы на скорую победу возрастают. Александру Ильичу Бибикову было придано полторы тысячи кавалеристов и две тысячи пехотинцев. Ему подвезли десяток пушек.

Вновь приоткрылась дверь, просунулась рука, которая положила ещё один конверт на столик.

– Разрешите, Ваше Величество, – Волконский взял конверт.

– Да, да, вскройте. Что там? – спросила царица.

– Из Казани доносят.

– Читайте.

– Генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков сообщает: из казанских дворян удалось организовать милицию. Боеспособное казанское дворянство образовало конный корпус из трёх сотен всадников. Казанский магистрат экипировал и выставил эскадрон гусар. Объединённым корпусом под командованием генерала Ларионова вместе с отрядами генерала Мансурова, генерала князя Голицына и генерала Фрейшена была отбита у мятежников Татищевская крепость.

В дверях появился Григорий Потёмкин. Он показал исписанный лист бумаги.

– Письмо с бессарабского фронта. Прочитать?

– Читай, Гриша.

– Короче, тут знакомый мне генерал Суворов просится на подавление бунтовщиков.

– У нас пока есть непочатый резерв, – ответил Вяземский, – пусть воюет там.

– Но он согласен воевать с Пугачёвым даже полковником.

– Хорошо, хорошо, мы учтём его просьбу, но… пока в этом нет необходимости, – ответил Панин, – мы же договорились не оголять южный фронт.

В проёме двери появился адъютант. Он картинно показал конверт, положил письмо на столик и вышел. На входе появилась Дашкова.

– О, Катюша, прочти нам донесение, – сказала царица.

Дашкова распечатала конверт, развернула лист и прочитала:

– Михельсон сообщает. Освобождена Уфа. Мансуров отбил Яицкий городок.

Дверь открылась. Вошёл адъютант.

– Ваше Величество, из Бугульмы примчался помощник генерала Бибикова поручик Державин с важным сообщением.

– Пусть войдёт.

Адъютант толкнул дверь и подал знак. В кабинет вошёл молодой офицер.

Он скинул треуголку и опустился на одно колено.

– Ваше Величество. Нас постигло великое горе.

– Что стряслось? – Панин сделал знак музыкантам. Они умолкли.

– Умер славный генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков.

– Как? Умер? Когда? Мы только что читали его сообщение. Как это могло произойти? – удивилась царица, – он погиб? Наверное, от пули?

– Нет, матушка. Его сразила холера. Или что-то, похожее на неё. Может быть, и отравление. Наш лекарь был в большом затруднении, когда делал заключение. Это случилось в его временной штаб-квартире в Бугульме. Я везу покойного для захоронения в родовое костромское имение.

– Весьма горькая и неожиданная для нас потеря. Что ж, везите нашего героя. Предайте его земле и передайте его семье наши искренние соболезнования.

Поручик Державин вышел. В двери появилась рука адъютанта. Она положила на столик письмо и исчезла.

– Разрешите, Ваше Величество?

– Да, да, Катенька, читай.

Дашкова раскрыла конверт и прочитала:

– Сообщает премьер-майор Михельсон. Освобождены Челябинск, Екатеринбург и Оренбург. Господа, это Виктория. Пошлите Михельсону указ о присвоении ему звания полковника.

Вновь вошёл адъютант.

– Сообщение от генерала Рейнсдорпа.

– Давайте сюда, – Екатерина взяла письмо и, не глядя, протянула его влево от себя.

Конверт взял Вяземский. Он разорвал конверт, извлёк письмо и сделал сообщение:

– Мятежники овладели Казанью.

В зале воцарилась тишина. Екатерина поискала глазами графа Панина. Тот подошёл.

– Что вы думаете по этому поводу?

– Я думаю, что мы все единодушно сострадаем жителям Казани и не оставим их в беде. Объяви себя Казанской помещицей, – подсказал негромко граф Панин.

– Да, это я уже думала. Может, заодно ещё и Уральской.

– Зачем Уральской?

– Ну, чтоб весомей.

– Не надо Уральской. У нас Казань пала. А Урал уже свободен. А ещё надо штаб руководства фронтом перенести ближе к театру военных действий. А то обстановка меняется, а сообщения не успевают.

– Так куда перенесёмся? – спросила Екатерина, – в Казань?

– В Симбирск.

– Ладно, – царица развернулась. Прошла в глубину зала. Поднялась на трон. Села. Взяла в руки скипетр и державу. Затем вновь поднялась и сказала:

– Господа. Мы всей душой на стороне жителей города Казани. Мы не оставим в беде наших граждан, подвергшихся варварскому захвату. Поэтому я объявляю себя Казанской помещицей. Командование фронтом возложить на графа генерал-аншефа Панина Петра Ивановича. Штаб руководства перенести в Симбирск. Так как почтовая связь очень сильно отстаёт от происходящего в действительности.

В дверях появился адъютант. Он протянул ей конверт. Она вскрыла его и пробежала глазами.

– Генерал Суворов Александр Васильевич предлагает свои услуги по поимке бунтовщика в качестве капитана. Я думаю, нам не следует пренебрегать волонтёрами. Генералов у нас предостаточно. А вот толковых капитанов недостаёт. Надо этому поручику дать капитана.

– Какому, государыня? – спросил Панин.

– Да, вот этому, что Бибикова везёт хоронить.

– А этот? Э-э-э-э… Кто его запомнил? – растерянно обвёл присутствующих взглядом Панин, – покличьте адъютанта.

– Да, не надо адъютанта. Державин его фамилия. Поручик Державин, – пришёл на помощь генерал-аншеф граф Чернышёв.

– Да, да, Державин, – поддакнул Вяземский.

– А кличут Гаврилой. Романов сын, – завершил Чернышёв.

– Да, и после похорон пусть этого Гаврилу Державина призовут сюда. В гвардию. Во дворец, – повелела Екатерина.

– Хорошо, матушка, будет исполнено.

Пойманный Емельян Пугачёв сидел в деревянной клетке, расположенной в углу просторного помещения. Дверь открылась, и на пороге появился генерал-майор Голицын. Он шагнул и остановился на расстоянии вытянутой руки от клетки.

– Ну, здравствуй, маркиз, – сказал генерал и усмехнулся, – ведь так тебя величают сейчас во Франции? Слава твоя перешагнула кордоны России. Но ты меня-то, хоть узнаёшь?

Пленник поднялся и шагнул к решётке, отделяющей его от генерала.

– Узнаю. Чего ж не узнать. Чего хотел? Посмотреть на моё унижение? Вот смотри, если это тебе приносит удовольствие.

Генерал отвернулся. Постоял минуту и стремительно вышел. Узник отступил назад и опустился на скамью.

Вошёл полковник Михельсон. Он остановился посредине помещения, ловко скинул с себя плащ.

– Ну, и что, воитель хренов и душегуб? Доволен? Не ожидал, поди, такого конца?

Пленник не реагировал.

– Что молчишь? Может, меня не узнаёшь?

– Да, узнаю, узнаю. Как же мне тебя не узнать, коль восемнадцать раз видел тебя в подзорную трубу против своих позиций. Пришёл порадоваться? Радуйся. Я ведь теперь пленник. Ты, видать, что-то хочешь сообщить? Говори. А нет так, ступай.

– Повелевать научился, самозванец?

– Да, а что? Больше года был в шкуре правителя, был и генералом, и царём. А ты-то едва до полковника дорос? Не густо.

– Ну, эполеты генерала теперь меня не минут. А ты, похоже, ещё надеешься на благоприятный исход?

– Слушай, если ты такой благородный, не томи душу. Шёл бы ты мимо.

– Нахал! Быдло! Хам! – рассерженно буркнул Михельсон, схватил свой плащ и вышел.

В помещение ступил Суворов. Он вплотную подошёл к решётке и вгляделся в пленника.

– Ну, здорово, хорунжий? Представляешь, из самой Бессарабии мчался. Хотел тебя повидать. Да, пока добрался, а ты уже в клетке. На-ка вот, переоденься. Нарочно для тебя купил красную бессарабскую рубаху.

Пленник поднял на вошедшего глаза.

– А ты кто такой? Что-то я тебя не припомню.

– Не узнаёшь? Это странно, однако. Я Суворов.

– Ну, и что? Кто ты такой? Много вас тут бывало.

Суворов развязал плащ. Небрежно бросил его на стол.

– А Кенигсберг не помнишь? В дни перемирия? Еврейский гаштет на левом берегу Прегеля? Нешто забыл старого Хаима?

– Как вы мне все надоели, – только и сказал устало узник.

Суворов отступил от клетки.

– Странно, однако. Я ведь угощал тебя вином. Нешто не помнишь? Может ты и песню забыл, которую горланил там под гармошку. Тебе напомнить?

– Какую ещё песню? Я не пою и не играю на гармошках. Вино какое-то? Нужно мне твоё вино. Я не помню, когда последний раз пил. На гармошках я и подавно не играю.

– Очень странно, – Суворов отвернулся, – не узнаёт. Может из-за контузии? Да и я что-то сомневаюсь в его личности.

Он вновь метнулся к решётке и внимательно вгляделся в лицо заключённого. И опять отступил с недоумением.

– Странно. И он, и не он. Бородой шибко зарос. Неужели зря ехал? Стража! – крикнул он. Тотчас в помещение вбежали солдаты.

– Чего изволите, Ваше превосходительство?

– Помойте его. Постригите, побрейте и переоденьте в красную рубаху. Чтобы в случае побега, он был виден издалека.

– Будет исполнено, Ваше превосходительство.

– Поторопитесь. Завтра утром отправляемся в Симбирск. Нам предстоит неблизкий путь. Хоть бы до конца месяца добраться до места. А то днём дожди и грязь, а по ночам уже начались морозы.

– Ну что, Александр Васильевич? С поставленной задачей справился. Благодарю за службу, – сказал Панин.

– Рад стараться, Пётр Иванович, – ответил Суворов. – Я тут в рапорте указал всё. И подробности пленения, и этапирования.

– Хорошо, хорошо, генерал. Было бы ещё лучше, если бы Вы ещё включили бы сюда и мотивы своего рвения к участию в этой кампании.

– Да, чего там. Хотел быть полезным, вот и рвался.

– Хитрец вы пребольшой, Александр Васильевич. Но ни одному человеку из высшего совета по данному делу не кажется безобидным Ваше странное желание поучаствовать здесь. Непосредственный командир Пугачёва Илья Фёдорович Денисов тоже мог бы вызваться, однако не сделал этого. Даже ухом не повёл. Словно это не его хорунжий. И мы к нему никаких претензий не имеем. Хотя могли бы упрекнуть, вот, дескать, не воспитал должным образом своего подчинённого. Мало того, ещё и офицером сделал будущего бунтовщика. А генерал Суворов аж три письма прислал! Возьмите, да возьмите. Направьте, да направьте. Вы сами-то не находите странным своё поведение? Одна только Ваша настойчивость уже породила массу вопросов. А Вы ещё накануне постригли и побрили его. Словно борода мешала Вам узнать в нём старого знакомого. Или я не прав? Не молчите. Скажите что-нибудь в своё оправдание.

– Пётр Иванович. Право же, мне нечего сказать. Вызвался, потому что хотел временной смены обстановки. Но ещё более хотел изловить бунтовщика. Не терплю воров и разбойников. Я и со своими холопами строг. Спуску не даю и подчинённым. Что до его непосредственного командира, то не мне судить. У каждого, наверное, своё представление о порядке в державе. А помыл, постриг и побрил. Так сам люблю чистоту. А он мог запаршиветь, заболеть и окочуриться в дороге. А кому это выгодно. Мне? Мне – нет. Я как раз пёкся о соблюдении державных интересов.

– А зачем в красную рубаху переодел?

– Дак… э-э-э… Чтоб в случае побега за версту был виден.

– А почему вёз его не в клетке, а в своей карете?

– Дак… чтобы под рукой был. Ведь я привык своей головой ответствовать.

– Да уж, да уж… – пробормотал Панин. И вдруг крикнул. – Галахов!

– Чего изволите, Ваше сиятельство. – На пороге появился капитан Галахов.

– А ну, подай-ка сюда Долотина и Локоткова.

– Сию секунду, – тот отвернулся и гаркнул в раскрытую дверь, – Локоткова и Долотина, сюда! Немедля!

Вошли двое армейских казаков.

Панин вышел из-за стола. Шагнул навстречу им.

– Здорово, казачки. Как настроение?

– Здоровы будем, – ответил один из них.

– Благодарствуем, – сказал другой.

– Вас покормили? Вы отобедали? – по-отечески спросил генерал-аншеф, – не подать ли вам водки?

– Благодарствуем, Ваше сиятельство, – ответил Локотков.

– Вы же оба воевали и в Пруссии, и в Бессарабии?

– Так точно, Ваше высокопревосходительство! – браво отрапортовал Долотин.

– Чего изволите, Ваша светлость? – спросил Локотков.

– Вспомните, кто при вас говорил вашему сослуживцу Емельяну Пугачеву о том, что он имеет сходство с умершим императором Петром Фёдоровичем?

Долотин вскинул плечами, а Локотков только развёл руками.

– Может быть Апраксин? Нет? – осторожно задавал вопрос Панин.

Те молчали.

– А может, Аракчеев? А, если Анненский? Или Бутурлин? Ну, тогда может Бурцов? Тоже нет? А Вельяминов? А Галахов? Голенищев? Дохтуров? Долохов? Епанчин? Жеребцов? Ну, вспоминайте, казачки, вспоминайте? Галахов!

– Я здесь Ваше сиятельство.

– Подай им водки!

– Слушаюсь! Пахомов! Водки! Быстро! – крикнул в дверь Галахов.

Тотчас в помещение пошёл солдат с подносом, на котором стояли графинчик и рюмки.

– Налей казакам.

– Слушаюсь, – солдат тотчас исполнил приказание и подал казакам по рюмке.

– Выпейте, казачки.

Те выпили и степенно возвратили рюмки на поднос.

– Ну, так кто же подсказал Емельяну, что он похож на царя?

– Не могу знать Ваше сиятельство, – ответил Долотин.

– А ты, Локотков? Вспомнил?

– Никак нет, Ваше высокопревосходительство. Это ить надо выпить как там тадысь.

– Так налей им ещё, солдат.

Тот опять разлил водку. Казаки выпили и опять также аккуратно поставили лафитники на место.

– Ну-у? – обратился к ним опять Панин, – помните на какую букву была фамилия того офицера?

Казаки переглянулись. Оба пожали плечами.

– Галахов. Надо ведь, как там. Тадысь.

– И это как, Ваше сиятельство?

– Ну, прикажи подать сюда чарки. Как в немецком трактире.

– Слушаюсь. Пахомов! Чарки под водку! Немедля!

Тотчас вбежал солдат с двумя чарками в руках.

– Налей им ещё по чарке.

– Слушаюсь!

– Пейте, казачки. На здоровье.

Казаки выпили. Опять степенно возвратили чарки на поднос.

– Ну-у! Казачки. А теперь вспомнили?

Локотков развёл руками, а Долотин икнул.

– И чего? А может, это вы сами ему подсказали?

– Дык, а можа и так, – сказал Долотин.

– Нудысь, – поддержал его Локотков.

– Как это? – удивился граф Панин.

– А чего по пьянке не сморозишь? – ответил казак Локотков.

Панин вздохнул.

– Галахов, дай им по тарелке кислых огурцов. А завтра поутру отправить их обоих в Бессарабию.

– Слушаюсь.

Граф повернулся к Суворову.

– Вот так, Александр Васильевич, вот в таких условиях приходится добывать правду.

– Да, тяжело страною править, любезный Пётр Иванович. Нелегко Вам тут.

– А, Вы, сами-то не встречали этих орлов на военных дорогах Пруссии или Бессарабии?

– В моих полках их точно не бывало. И вообще, при особом желании, всё можно истолковать превратно. Но видит Бог, я ни в чём не виноват. Мне кажется, что я был логичен с самого начала и до конца и с честью выполнил задачу. Если я нужен здесь – готов остаться. А нет, так хоть сейчас немедленно готов отправиться на любой театр военных действий.

– Ах, Александр Васильевич, Александр Васильевич, не хотите Вы нам помочь. Хотел сегодня уничтожить Ваши письма в обмен на откровенность. Чтобы не забивать архив липшими бумагами. Я, к примеру, не боюсь быть с Вами откровенным. И готов поделиться с Вами сомнениями. Странностей много. Первая – генерал Бибиков неизвестно от чего помер. Генерал-майор Голицын намедни погиб при загадочных, невыясненных обстоятельствах. Тут ещё сам фигурант вызывает большие сомнения. Не совпадает этот Пугачёв с тем, который должен быть. Понимаете? Не совпадает! Мы даже нашли его однополчан. Так они оба, вот эти самые Долотин и Локотков, в один голос талдычат, что не похож этот на того. Очень хотелось бы, чтобы такой крупный свидетель, как Вы, сказали бы нам, что не тот он, за кого себя выдаёт. Не тот! Это обстоятельство сильно затрудняет следствие. Ведь под суровый приговор может попасть невиновный человек.

– Дорогой граф Пётр Иванович, я ведь что принял под роспись там, то и сдал здесь капитану Галахову. Я подмены не делал. Любого солдата моего допросите. Или прикажите тем людям из тех мест приехать сюда. Я верю Вам, что в этом деле, наверное, есть несуразности, но, к сожалению, я вряд ли могу чем-либо помочь следствию. Я в этом деле не силён.

– Жаль. Очень жаль, – сокрушённо сказал граф Панин, – не смею Вас задерживать, граф.

– Что вы, Пётр Иванович, я не граф.

– Извините, Александр Васильевич. Впрочем, мы здесь пустых оговорок не делаем. А если что-либо вспомните и пожелаете забрать Ваши письма, милости просим, приходите. До свидания.

Суворов вышел. А Панин крикнул:

– Галахов!

– Я здесь, Ваше сиятельство.

– Что нового сообщает нам подсудимый?

– Ничего, Ваше сиятельство. На вопрос, почему и за что казнил своего сподвижника, ответил, что за пьянство. А ещё продолжает настаивать на личном свидании с царицей. Якобы только ей готов сообщить что-то очень важное. А ещё я услышал от него в бреду… Может, мне уже померещилось. Пробормотал он, как-то так не громко…

– Ну! Что! Что пробормотал?

– Нотре пэр киэ то сьё…

– Да? Вот это номер. Казацкий хорунжий на французском заговорил? «Отче наш» вспомнил. Этого нам только не хватало.

Вошла Екатерина.

– Какие новости?

– Ничего нового, матушка. Преступник настаивает на личной встрече с тобой.

– Делать мне больше нечего. Слишком много чести для казацкого бунтовщика. Ему не терпится провести равенство между ним – самозванцем и мной – законной царицей, возведённой на царство гвардией. А кто его возвёл? Чернь?

– М-да… А он-то, как вскрылось, на французском говорит.

– Вот как? Любопытно? А на английском он не говорил?

– Нет, на английском ни гугу, а вот в бреду «Отче наш» на французском пробормотал.

– Учил французский? Или знал его?

Панин только вскинул брови. Вошёл адъютант и протянул письмо. Панин посмотрел на конверт и протянул его Екатерине.

– Это тебе, матушка.

Екатерина коротко глянула на письмо и вернула графу.

– Из Гатчины. От сына Павла. Прочти.

Панин небрежно вскрыл пакет, извлёк из него письмо.

– Матушка, царица Екатерина Алексеевна. Припадаю к стопам Вашим. Прошу Вас не казните брата моего. Помилуйте и передайте его мне.

– Ишь-ты, как оно забавно получается. Бунтовщика братом называет. Павлуша у себя в Гатчине от безделья с ума сходит. Очень интересно.

– Неужели были знакомы?

– Да, кто ж его знает. Всё может быть. Да ещё по-французски лопочет… Странно, конечно, всё это, очень странно.

– Может на личной аудиенции сказал бы?

– Ни в коем случае. И не уговаривай меня. Ещё я бунтовщика и самозванца не одаривала личным взглядом.

– Так, что же тогда прикажешь ответить наследнику?

– Ничего. Оставь без ответа. В случае чего, скажем, что письмо его опоздало. Или вообще не получали.

– Слушаюсь. А как поступим с преступником? В Нерчинский острог?

– Какой острог? Срочно. Немедля! Завтра же! Четвертовать на Болотной площади!

– Так и объявим его Емельяном Пугачёвым?

– И никак иначе. Всё! Больше я ничего и слышать о нём не желаю!

– А как поступим с материалами следствия? Может, всё сожжём и предадим забвению?

– Ни в коем случае. Наоборот. Чтоб неповадно было никому! В назидание всем, кто вздумает провозглашать себя царём! Самозванство – один из величайших грехов! Всякая власть от Бога! И мы никому не позволим играть с огнём! Поэтому, все сберечь. И хранить вечно!

За окном пропели петухи.

– Ой, уже утро, а я ещё и не ложилась. Всё. Мне пора в Петербург. В карете подремлю.

Раздался стук в дверь. Панин и царица обернулись к двери. Стук нарастал.

– Да, кто там? Войдите! – повелела Екатерина. Но свет погас.

– Ой! – только успела сказать царица, дверь с треском отворилась, в темноте кто-то шумно ввалился в дверь.

– Что здесь происходит? Почему в помещении темно? Кто-то может объяснить, что здесь вообще творится? Фёдор! Герасимов! Староста! Серебрякова!

Вспыхнул свет. Всё было на месте. И студенты, и подиум.

– Что у вас со светом? Так, ну, что? – обращаясь ко всем присутствующим, спросил профессор Строгов. – Давайте, показывайте, хвастайтесь, что вы тут нарисовали? У меня мало времени. Мне надо идти. Та-а-ак. Не понял. А кого вы нарисовали? Кто это у вас? Где царь? Почему у вас у всех на картине Пугачёв? И где же сам Леонтий Иванович? Федя, я тебя спрашиваю. Где Леонтий Иванович?

– Да, откуда же я знаю, Иван Артурович? Был только-что здесь. Наверное, попал в историю.

– В какую ещё историю? Что значит, попал?

– Не, ну, Иван Артурович, откуда я знаю, и что ж вы хотите, – оправдывался староста группы, – его же два раза убили. Сначала как царя, а после – как самозванца. Какой человек такое переживёт?

– Феденька, голубчик, ты мне пургу не гони. Мне завтра на утро нужен натурщик для третьего курса. Ты это понимаешь? Я что им буду твои бредни рассказывать?

– Не знаю, Иван Артурович. Но за такие деньги ни один безработный не хочет сидеть по шесть часов кряду. При царе, то есть при капитализме, натурщику платили 300 рублей в год, на которые можно было купить сотню овец. Это же целую отару! А сейчас?

– На что ты намекаешь?

– Да ни на что. Просто говорю, что нужен натурщик.

– Так, я ничего не знаю, ничего не слышал, но, чтобы завтра утром натурщик был. Пиши объявление.

– А я уже написал.

– Ну, так вывешивай.

– Вот. Готово. Пожалуйста.

Фёдор прикрепил на мольберте лист, на котором было написано: «Нужен Емельян на роль натурщика».

– И что ты написал? Не, ну я не могу. Когда я вас научу думать. Я сейчас занесу это объявление в отдел кадров. И что мне скажет кадровичка? Как ты думаешь?

– Понял. Вот, – Фёдор перевернул объявление, где было написано: «Требуется натурщик на роль Емельяна».

– Неплохо. Но… длинно. Надо бы покороче.

– Да куда ж короче? Может, вот так? – он перевернул объявление, где было написано: «Нужен Емельян».

– Ну, вот это совсем другое дело. Коротко и ясно. Молодец! Отлично. Ведь можешь, когда захочешь. Так, ну, все свободны. Можете идти.

– Куда? – с улыбкой спросила Серебрякова, – за проходную? Или за МКАД?

– Ну, не знаю, не знаю, – ответил профессор. – Кто хочет, милости прошу, за проходную. А кому надо, пожалуйста, может и за МКАД, и за Можай!

За спиной профессора раскрылась дверь. Из-за спины Строгова выглянула инспектор учебной части Альбина Ангальтская с неизменным журналом в руках.

– Так. Какая проходная? Какая ещё МКАД с Можаем! Не расхолаживайтесь. Все на философию. Все как один – думать. Думать! Я зайду и проверю. Кого не будет – за проходную. А кому не нравится – и за МКАД, и за Можай! И включите вы полный свет! И окна откройте! Фёдор, вот ключ. Закроешь помещение. Ключ – на вахту!

Операция «с Новым годом!»

Авантюрная история, произошедшая в ночь под Новый год, но с продолжением под Старый.

Действующие лица:

Григорий Дронов, пятидесятилетний безработный.

Наталья его жена, тоже безработная.

Сергей Баглашов, директор фирмы.

Иван Сошкин, главный инженер.

Вера, главбух.

Женя, экономист.

Вика, секретарь и кадровик.

Вадим Крепыш, главарь бригады.

Саня, Толя, Паша – бандиты.

Боря, бармен.

Тома, Люся, Ира, Света – девушки, участницы банды.

Вася и Костя, милиционеры.

Неизвестный чиновник.

Петровна, соседка Дроновых.

Глеб Янович.

Перов, судья.

Пётр Макеевич Котов, прокурор.

Клавдий Гурьевич Леевский, следователь.

Лина Львовна Бокова, секретарь суда.

Пётр Леонидович Катушев, адвокат.

Фёдор Сергеевич Марусев, свидетель, таксист.

Олег Николаевич Капустин, майор, начальник отделения милиции.

Действие первое

Картина-1

Наталья: В этом доме ничего не найдёшь на месте. Кто-нибудь видел мой халат?

Григорий: Ничего с твоим халатом не случилось.

Наталья: Э-э-э? Так он у тебя? А что ты делаешь? Ты распотрошил мой халат? Зачем?

Григорий: Что не видишь? Использую детали твоего халата, как лекала.

Наталья: И что это будет? Ты что, хочешь сделать мне подарок?

Григорий: Ну, как сверхзадача – да. Но включи фантазию! Что тебе подсказывает интуиция?

Наталья: Что это? Зимний халат?

Григорий: Тепло.

Наталья: Ты подался в самодеятельность?

Григорий: Тепло.

Наталья: Царя гороха играть?

Григорий: Холодно.

Наталья: А кого? Ну, не Деда же Мороза.

Григорий: Ну тепло, тепло! Почти угадала. Деда Мороза! Ну кого же ещё, кроме Деда Мороза. Конечно, его родимого!

Наталья: А для чего тебе это?

Григорий: Риторический вопрос. А для чего, вообще, на свете существует Дед Мороз? Естественно, для того, чтобы поздравлять с Новым Годом. А ещё это возможность подзаработать.

Наталья: Свежо питание, да… верится с трудом. Пока я вижу, что на сегодня я осталась без халата.

Григорий: Чего ж так пессимистично? Запчасти от своего халата ты можешь забрать. Они мне уже не нужны. Я заканчиваю. Осталась последняя строчка. Вот и всё. Садись за машинку. Сшивай свой халат. А я пойду переодеваться.

Он сгрёб в охапку всё, что сшил и скрылся за дверью. Жена села за машинку и принялась шить. Вошёл Григорий в костюме Деда Мороза.

Григорий: Ну, как? Похож?

Наталья: Похож-то, похож… Но этого мало. Это же надо ещё сыграть.

Григорий: Обижаешь. Нет ничего на свете, чего бы не смог отставной советский сержант.

Наталья: В пятьдесят лет пора забыть о том, что ты когда-то в молодости был сержантом. Сегодня ты высокообразованный российский безработный. А где и как ты думаешь реализоваться? Ты хоть знаешь о том, что нужны потребители или заказчики на твою услугу?

Григорий: Это направление я отработал ещё в ноябре. Так что сегодня у меня дебют. Первое поздравление у Баглашова.

Наталья: У Баглашова? Ты с ума сошёл. Это после того, как он тебя уволил? А на твоё место посадил Ваньку Сошкина?

Григорий: Для Деда Мороза, как и для врача, нет ни наших, ни ваших.

Наталья: Вот такие как ты, с такой философией и оказываются за бортом. Неудачник.

Григорий: Жена, не зуди. От того, что я тебе не доложил, не значит, что я не действую. Я подал заявление в суд о незаконном увольнении с требованием о восстановлении меня в прежней должности.

Наталья: Ой, не будь столь наивным. Баглашову наплевать на все это. Ты его совсем не знаешь. У него всё схвачено. Даже, если допустить, что суд станет на твою сторону и вынесет постановление в твою пользу, он будет упираться ногами и руками, чтобы оттянуть выполнение этого решения. Впрочем, делай, что хочешь. Я молчу. Но, если уж на то пошло, передай привет Верке-главбухше. Она тоже удачно подсидела меня.

Григорий: Передам. Чего ж не передать.

Наталья: Только не говори, что я сижу без работы. Скажи, что я получила приглашение из «Росжелдорбанка».

Григорий: Чего ж так мелко? Давай скажем, что позвали в управление делами Президента.

Наталья: Слишком круто. Не поверит. И даже скривится.

Григорий: Ну, тогда – в мэрию.

Наталья: Ни в коем случае, у неё там родственники. Проверит, будет сволочь хохотать. А в банке в самый раз. Это же их банк. Там у них все счета.

Григорий глянул на часы: Так. Ну. всё. Мне уже пора выдвигаться.

Наталья: А чего же ты без Снегурочки?

Григорий: Ну, ты же не отставной советский сержант. Обойдусь без Снегурочки. И потом, с ней надо делиться. А в нашем положении это ни к чему.

Наталья: А подарки? Как же без подарков?

Григорий: Мы всё предусмотрели.

Наталья: Ну, ну… Где? Что?

Григорий: Где, где… В мешке.

Наталья: Покажи.

Григорий: Не покажу.

Наталья: Так… Если не покажешь, не дам тебе ценного совета.

Григорий: Обойдусь.

Наталья: Не обойдёшься.

Григорий: Ладно. Вот, смотри.

Григорий вытащил из-под стола красный в белый горошек мешок, пошитый из старого платья жены.

Наталья: И-и-и! Паразит! Ты же изнахратил моё девичье платье! А там что?

Григорий: Да так, накупил всякой всячины.

Наталья: Покажи. Ух, ты! Что-то ты мне не покупал такую всячину. Где деньги взял?

Григорий: Не кощунствуй. Эту мелочь я накупил за сданную кровь. Давай по делу.

Наталья: Ладно. Значит, так. Говори торжественно, нараспев. Опасайся бытового тона. Узнают. Выгонят. И приветы, наверное, не надо передавать. Не стоит провоцировать скандал.

Григорий: Как скажете. Впрочем, я эту ситуацию просчитывал, потому и приветы не планировал.

Наталья: Кто бы сомневался. Ладно, ближе к делу. Тебе нужен грим. Тебя ведь и под бородой могут узнать. Надо щеки и нос закрасить, а брови и усы забелить. Возьми мою старую помаду.

Григорий: Я всё достал.

Наталья: А брови и усы?

Григорий: Всё предусмотрено. Вот и помада. А вот и белый грим. Сам сделал.

Наталья: Из чего наколбасил?

Григорий: Мел, воск и вазелин.

Наталья: Давай я наведу тебе грим. Мама родная не узнает. Так… Так. Так. Ну, вот. Готово. Ну, хорош!

Григорий: Вот и ладненько-шоколадненько. Всё. Пора. Так, рюкзак! Где рюкзак? А он должен быть здесь. – Он заглянул под стол, выволок оттуда рюкзак. – Вот он. Здесь родимый.

Наталья: А там что у тебя?

Григорий: Гармонь.

Наталья: Ты хоть играешь?

Григорий: Эх, жена. Не знаешь, с кем спишь. – Он достал из рюкзака гармонь, и не снимая рукавиц, заиграл «Ой, голубка моя». – Ну, как?

Наталья: Душевно.

Григорий: С вас пятьсот рублей.

Наталья: Хорошо. Отдам. Когда вернёшься с деньгами. Давай. С богом. Если что, я у соседки буду. У Петровны. К ней звони.

Григорий: Хорошо. Пока. С наступающим. Не захворай.

Наталья: И тебя тоже с наступающим. Береги себя, не перетрудись и не перегружайся. И позвони, чтоб я знала, что ты жив и здоров.

Григорий: Ну, это уж как получится. Только ты сама не звони, а то во время действа, сама понимаешь… Но я постараюсь. Ближе к полуночи или сразу после… Всё, покеда.

Григорий скрылся за дверью. Он вышел из портала на авансцену перед закрытым занавесом, так же играя «Голубку». И так же, продолжая играть, ушёл.

Картина-2

Просторный кабинет директора с большим столом. У сейфа стоит директор Сергей Баглашов. В кабинет со своими стульями вошли сотрудники – главный инженер Иван Сошкин, главбух Вера Левитина, экономист Женя Круглова и кадровик Вика Милютина. Поставив стулья, они вышли и вновь вернулись с посудой и с блюдами. Затем мужчины поставили на стол несколько бутылок шампанского, коньяка и водки. Потом откупорили бутылки и разлили напитки по бокалам. Наконец, все расселись. Женщины тихо переговариваются.

Вера: Женя, дай мне вилку.

Женя: Держи.

Вика: Ваня, у тебя всё есть?

Иван: Да. Передай мне хлебушка.

Женя: Вот, держи.

Иван: Так… Я сразу себе селёдки накидаю.

Вика: А я – салата.

Иван: Фигуру бережёшь?

Вика: Как ты догадался?

Иван: Догадостный.

Баглашов постучал вилкой по бокалу: Коллеги, я прошу минуту тишины и внимания. Дорогие мои. Вот и ещё один год, пролетев, как пуля у виска, приблизил нас…

Вера: К смерти.

Баглашов: Нет, смерти не бывать.

Вика: К старости.

Баглашов: И ей не праздновать победы.

Женя: К вечной жизни.

Баглашов: Вечная жизнь только на том свете. А вот к благополучию на этом свете мы с вами реально приблизились. Всех же, кого этот год приблизил к старости, то есть за сорок пять, мы уволили. О них пусть заботится государство. Так что претендентов на бонус сократилось со ста пятидесяти до узкого круга лиц, то есть до пяти человек. Сегодня мне пришлось совершить большую пробежку по всем инстанциям, – и Ваня тому свидетель, – чтобы получить наличку, которую мы сегодня поровну поделим на пятерых.

Женщины захлопали в ладоши. – Ура-а-а-а! А сколько?

Баглашов: Сколько? Пусть это будет сюрпризом. Прилично. Но! Только в самом, самом, самом начале нового года.

Женщины сморщили носы. – У-y-y-y-y! Сергей Васильевич. Нет, нет, нет, нет, мы хотим сегодня, нет, нет, нет, нет – мы хотим сейчас.

Баглашов: Потерпите. Осталось два часа. Сразу после полуночи. С последним ударом курантов. Вас всех настигнет счастье.

Женщины: Ура, ура, ура-а-а-а!

Баглашов: А пока, давайте выпьем за успешно пройденный уходящий год.

Все подняли бокалы, с лёгким звоном чокнулись и выпили. И тут из-за двери послышалась музыка.

Баглашов: А вот и Дед Мороз подоспел.

Вошёл Дед Мороз. Он заиграл и запел:

В шифоньере, обнаружив кучку

Из бутылок после круглой даты.

Если вы профукали получку,

Никакая это не зарплата.

Если вы профукали получку,

Никакая это не зарплата.

Не пытайтесь отыскать ответа

И мотива в том поступке буйном,

Что жена вас треснула газетой,

Завернув в него утюг чугунный.

Женщины стали подпевать:

Что жена вас треснула газетой,

Завернув в него утюг чугунный.

Если же без боли и без стона

Вы очнулись от поющей меди,

Значит после стольких закидонов

Вы, дружочек, не на этом свете.

Значит после стольких закидонов

Вы, дружочек, не на этом свете!

Григорий: Дети мои, вы так дружно подпевали, из чего я понял, что попал в дружный коллектив. И поэтому хочу каждому из вас сделать маленький подарок. – Он достал из мешка маленькую плоскую бутылочку коньяка. – Это вашему любимому шефу. – Затем он извлёк из мешка блестящий пистолетик и, сделав холостой выстрел, протянул его главному инженеру. – Это мы подарим его заместителю. – Он опять запустил руку в мешок и каждой даме подарил по маленькому набору шоколадных конфет. – А это нашим девушкам-красавицам.

Вика: Дедушка Мороз, а можно сфотографироваться с тобой?

Григорий: Это возможно, дети мои.

Вся компания окружила Деда Мороза. Сошкин установил фотокамеру на сейфе, потом присоединился к сотрудникам. Сработала вспышка.

Вера: Ура!!!

Сошкин: Погодите, сейчас глянем что получилось. – Он подошёл к сейфу, взял камеру и посмотрел на дисплей сам и показал всем остальным. – Нормальный кадр. Все вошли ровненько. Спасибо, Дедушка Мороз.

Баглашов: Вот и отлично. Дед Мороз, но мы не отпустим тебя без подарка. А для начала мы попросим тебя сесть за наш стол, отведать наши хлеб-соль, разделить с нами трапезу, выпить и закусить. Как говориться, что бог послал. Сто грамм за тех, кто в море и в дозоре.

Григорий: Премного благодарствую, но я на работе не пью. Большое вам спасибо. Простите великодушно, но никак нельзя. У меня график. Впереди ещё четыре поздравления. Ежели я везде буду присаживаться за стол, то я на четвёртое поздравление на бровях приползу, а домой к своей старухе и вовсе не попаду.

Баглашов: Ну, сто граммов Деду Морозу никак не повредит. Ты же русский человек?

Григорий: Конечно, русский.

Сошкин: В армии служил?

Григорий: А как же. Сержантом закончил службу.

Баглашов: Где?

Григорий: В погранвойсках.

Сошкин: Ну вот, значит сам бог велел, за своих пацанов потянуть сто грамм.

Григорий: Но у меня, ребятки, трудовое соглашение. Я приучен к дисциплине, так что исполнение договорных обязательств для меня свято и важно, как и у вас. Наверно.

Баглашов: Конечно, конечно. Знаем мы эти соглашения, Дедушка Мороз. Поэтому и просим тебя не читать нам лекции по трудовому законодательству, а лучше по-доброму, по русскому обычаю выпить с нами. А иначе мы оставим твой труд без благодарности. Пожалуйста. – Он протянул ему рюмку.

Григорий: Нет, нет, нет, спасибо, спасибо. Всё я пошёл. Простите. Мне не надо от вас ничего. Вы уже оплатили агентству, заказав Деда Мороза. Извините, до свидания.

Сошкин: А мы тебя не отпустим, Дед Мороз. – Он вышел из-за стола и перегородил выход. – И, если ты не выпьешь с нами, мы заберём у тебя бороду и мундир. А ну, кто у нас там? – Сошкин приподнял бороду и заглянул под неё.

Баглашов: Да, да, Дедушка Мороз. У нас жарко. Присаживайся. Сними шапку, бороду. Посиди с нами хоть пять минут. Выпей, закуси. Сколько той жизни. Уважь сирых деток своих.

Вера: Дедушка Мороз, выпей с нами, не побрезгуй.

Женя: И спой с нами. Мы песни хорошие знаем. «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих».

Вика: «Близится эра светлых годов».

Вера: «Клич пионера – всегда будь готов». Ты готов, дедушка Мороз?

Женя: Конечно, готов. Давай, давай, милый Дедушка, ну пожалуйста. – Она поднесла ему бокал с водкой. – Бери в ручку. Вот так.

Григорий взял в руку бокал: Ну, что ж, друзья мои, уговорили старика. Уболтали. Ваше здоровье. Удачи вам. На всех направлениях.

Он маханул полбокала водки и вытер губы рукавом.

Вика: Вот и молодец Дедушка, вот бутерброд, закуси.

Баглашов: А теперь Дедушка Мороз просим посидеть с нами и выпить за наших детей.

Григорий: Друзья мои. Простите, не могу. Меня на улице ждёт сопровождающий меня менеджер агентства. Я шлю вашим деткам горячий, пламенный новогодний привет и поклон с самыми лучшими пожеланиями, но пробил последний час, должен я покинуть вас, ждут меня в других лесах, детских садиках, яслях. Праздник ваш пройдёт не зря, до свидания, друзья!

Сказав это, он резко развернулся, шагнул к двери и скрылся за нею.

Баглашов: Ну ты, посмотри, вот ведь какой упертый. Ни в какую. Слушайте, ну надо же ему что-то дать. Кто знает, что это стоит?

Сошкин: Пять тысяч.

Баглашов: Ого. Пятишник. Кучеряво. Не много ли?

Сошкин: В этом году такая такса. И это ещё по-божески.

Баглашов достал бумажник и отсчитал деньги: Ладно, Ваня, догони его и отдай. Нет, постой. Давайте дадим ему маленькую бутылочку водочки, ну и маленький батончик вот этой колбаски. Давай, Ваня, чеши, только не задерживайся. А то что-то мы давно уже ничего не пьём и не едим. Вера, разливай.

Вика: Нет что ни говори, а мне Дед Мороз понравился. Спасибо, Сергей Петрович.

Баглашов: Нормальный Дед Мороз. Упёртый, правда.

Женя: Ну, что делать, у него график. Зато дисциплинированный и обязательный.

Вера: Да. Он даже мне кого-то напомнил.

Баглашов: Кого?

Занавес

Картина-3

Дед Мороз на фоне закрытого занавеса:

– Так, та-а-а-ак… Ну, что ж, можно считать, что дебют состоялся и был успешным. Признали и вроде бы даже не узнали. Но обольщаться рано. Везёт только дуракам и пьяницам.

Он достал из кармана записную книжку.

– Что у нас дальше? Не перепутать бы. Ага… Дальше у нас кафе «Под Луной».

Он заиграл на гармошке «Здравствуйте, дачники! здравствуйте, дачницы! Летние манёвры уж давно начались». И под эту музыку скрылся в портале сцены.

Открылся занавес. На сцене интерьер кафе. Горят огни. Справа стойка, за ней на фоне множества бутылок бармен размешивает коктейли. Посредине стол, за которым четыре пары.

Вадим: Мальчишки и девчонки! Наедайте щёки, чтобы были круче шеи и поширше жопы. Пить разрешается только девочкам, кроме Люси. Ей придётся быть дублёром водителя.

Саня: Вадик, а там точно деньги? Ошибки не будет? А то…

Вадим: А то, что?

Саня: Сам знаешь, из-за трёх тысяч рублей шум поднимать стрёмно.

Вадим: Согласен с тобой, Санёк, но информация достоверная. Там не деньги. Там бабки. Баглаш получил наличку и намерен раздать пять лимонов в качестве бонусов своим шестёркам.

Паша: Так может пора выдвигаться? А то ведь можно и опоздать.

Вадим: Раньше полуночи они не разойдутся. А к этому моменту они должны дойти до нужной кондиции. А во-вторых, сейчас должен притащиться Дед Мороз.

Саня: Дед Мороз? Ты что в натуре?

Вадим: В натуре, в натуре… Как волчий хрен в бараньей шкуре.

Саня: Ничего себе. А кто?

Вадим: Ну, откуда я знаю, кто? Дед Мороз и всё! Я связался с фирмой…

Саня: Ты сделал заказ?

Вадик: Да, официально. Оплатил, как положено. Во-первых, он должен прийти, поздравить нас, пожелать удачи. Это очень важно, мужики. Это часть моего плана. Чтобы кто-то, не зная нас, пожелал бы нам удачи. Такое бывает раз в году, и упускать такого шанса нельзя. Это – два. А в-третьих, мы позаимствуем у него костюм.

Паша: Ничего себе. Это гениально, Вадик. Это же класс. Ты что. Это круто. Натуральный Дед Мороз. Прикольно. Нуты стратег, Вадик.

Толян: А, может, возьмём его с собой? Самого Деда Мороза, а?

Вадим: Да ну, ты чо. Это ты плохо придумал, Толян. Это неудачная рацуха. Ни в коем случае. Зачем нам такой свидетель? Мы не знаем его. А вдруг он там примет их сторону и доставит нам лишние хлопоты? Нет, нет. Оставим его здесь.

Саня: Так мы ж его грохнем на обратном пути и делу конец.

Толян: Нет, лучше здесь сразу после завершения операции.

Вадим: Здесь нельзя. Опасно. Мы же официально заказывали его. Вдруг обнаружится, что после нас он не дошёл до следующего пункта, наша малина автоматически попадёт под подозрение. Поэтому, после нас мы его отвезём на очередной заказ. А как только он выйдет оттуда, тут мы его и замочим. Таким образом мы обеспечим себе алиби.

Саня: Нет, ты не какой-то стратег, а конкретный Суворов.

Послышалась игра гармошки.

Вадим: Тихо! Кажется, идёт. Лёгок на помине.

Открылась дверь. На пороге показался Дед Мороз:

Под улыбчивой Луною

Воздух чист и серебрист.

Кто с подругой, кто с женою

Здесь на праздник собрались.

Чтобы тут, за винной бочкой,

Позабыв отчёт-зачет,

Этой самой звёздной ночкой

Дружно встретить Новый Год!

Если за год, хоть фиктивно,

Вы не пропили завод,

Есть возможность эффективно

Сделать здесь, под Новый Год!

Вас я помню, всех вас знаю,

Как облупленных, и вот

С Новым годом поздравляю,

К вам придя под Новый Год!

– Здравствуйте, дети! Поклон вам сердешный. Елка, надеюсь, понравилась вам? Сам я за нею ходил по лесам. Лучшую выбрал. А зайцы на санках к вам притащили её спозаранку. Становитесь-ка, ребятки, поскорее в хоровод. С песней, пляской и весельем дружно встретим Новый Год!

Все встали из-за стола, образовали хоровод, и запели: «Маленькой елочке холодно зимой, из лесу ёлочку взяли мы домой».

Григорий: Молодцы! Хорошо поёте! Дружно. Сразу видно и чувствуется, что здесь коллектив единомышленников. Спетый, спаянный и спитый. Вам бы деньги печатать. Или банки брать. А почему у вас бутылки закупорены? Это нехорошо и неправильно. Может, вы меня ожидали? Это, конечно, хорошо. Но я здесь и приказываю: Сейчас же открыть все бутылки! Разлить и выпить!

Вадим: Дедушка Мороз, ты прав, мы действительно ждали тебя. И непременно выпьем. Но только вместе с тобой.

Григорий: Нет, нет, что вы, мне нельзя. Дорогие ребятишки! Грамотеи-шалунишки. Я признаться очень рад, что попал на маскарад. Но пришёл прощанья час. Должен я покинуть вас. Ждут меня в других лесах, детских садиках, яслях. Праздник ваш пройдёт не зря. До свидания, друзья.

Вадим: Э-э-э, нет, Дед Мороз, так дело не пойдёт. Мы ещё не расплатились. Но прежде всего ты должен посидеть с нами, выпить, закусить. А ещё мы должны убедиться, что ты не мент.

Григорий: Я?! Мент?! Да вы что, ребята! Во-первых, у меня сегодня по плану ещё две компании. В разных ресторанах. А потом ещё пять семей. Всё это я должен отработать и воротиться домой с деньгами. Иначе жена меня на порог не пустит. А во-вторых, какой же я мент, если я обычный пятидесятилетний безработный.

Вадим: Дед Мороз, пока ты не выполнишь наши требования, мы с тобой не рассчитаемся.

Григорий: Ребята, у меня же график. Его нельзя срывать. А если я в каждом доме буду стограммиться, то я и до утра не доживу.

Вадим: Доживёшь, Дед Мороз, доживешь. Никуда ты не денешься. Раздевайся, не парься, садись.

Григорий: Дети мои, у меня же семья!

Саня: Дед, не испытывай наше терпенье, кончай ломать комедию! Тебе же сказали, не выпьешь с нами, не получишь на варежку. Толян, скажи ему.

Толян: Да, Дед Мороз, никаких объяснений. Не заплатим. Шпрэхен зи руссиш? Держи, держи. Давай, пей. Будь мужиком. О! Ну вот, а ты боялась. Молодец. Видно, что мужик. А теперь раздевайся. А то, давай, мы тебе поможем выпасть не только из этого красного кафтана, но и из штанов.

Григорий: Ладно. Я сам.

Он снял с себя кафтан, шапку и бороду. Достал из кармана салфетку. Вытер пот и грим.

Вадим: Ну, вот, теперь мы видим человека. Но причёска у тебя короткая, похожая на ментовскую. Документик у тебя имеется?

Григорий: Да, что же это я ментовское удостоверение должен с собой таскать? Я же говорю, я – без-ра-бот-ный!

Вадим: А где работал?

Григорий: В «ОСКОЛЕ», сначала механиком, затем – главным инженером. За что и выгнали.

Вадим: Во-как? М-м-м… А! Стоп, стоп. Вспомнил! Дронов твоя фамилия?

Григорий: Да, Дронов.

Вадим: Всё верно. Ну, надо же, какие коллизии. Это забавно. И символично.

Григорий: А ты откуда меня знаешь? Работал у нас что ли?

Вадим: Было. Сварщиком.

Григорий: Не помню. Хотя… Стоп, стоп… Припоминаю. В отделе главного механика? Не так ли?

Вадим: Верно. У того же Баглашова… Спасибо, что помнишь.

Григорий: А чего же ушёл?

Вадим: Ушли.

Григорий: За что?

Вадим: Попросил прибавку к жалованию. Не поняли. Не оценили. Отказали и… Вот я тут.

Григорий: Ясно.

Вадим: Что тебе ясно, Дронов? Вы же начальники, только о себе думаете. И цените только свой труд. На других вам плевать. Ладно, давай замнём эту тему. Тебя лично я не виню. Тем более, что сегодня у меня на уме другая тема…

Григорий: Какая?

Вадим: Взаимовыгодная. Я тебе сейчас оплачу все твои возможные из-за меня потери за сегодняшний вечер. А ты даёшь мне на час весь этот свой новогодний прикид.

Григорий: А зачем он тебе?

Вадим: А на фига он тебе? Естественно, кое-кого поздравить. Короче, если у меня всё задуманное пройдёт гладко, то я тебе бонус выпишу. Идёт?

Григорий: Неудобно как-то. Меня ведь ещё в другом ресторане ждут. У меня же расписание…

Вадим: Но, я же сказал, что всё компенсирую.

Григорий: Ну, тут же дело не только в деньгах. Я же должен людей вовремя поздравить. Договор дороже денег.

Вадим: Чем быстрее мы договоримся, тем лучше для тебя. Вот держи пятнадцать штук и садись, кушай, пей. А я постараюсь по-быстрому, чтобы не очень сильно сбить тебе график.

Григорий: Ладно. Бери.

Вадим: Вот и славно. А мы через час тут как тут! Да, и займи мне на час свой мобильник. Пожалуйста. Держи ещё пятишник в залог.

Григорий: Боитесь, что сдам вас? Я же не знаю, на какое дело вы идёте. Впрочем, пожалуйста, бери. Отключить? Или не надо?

Вадим: Молодец. Догадливый. Отключай. Давай сюда. Спасибо. По коням!!!

Вся компания, кроме бармена, поднялась и вышла. Бармен врубил музыку:

Мы везде, во всех районах,

И, конечно, в городах.

В гаражах, аэропортах,

На курортах и складах

Светофоры – не помеха!

Все с дороги кувырком!

Мчи меня, родная «бэха»,

Вдоль по жизни с ветерком.

Не постигнет нас несчастье,

Но врага охватит жуть.

Мы не думаем считаться

И делиться с кем-нибудь!

Словно птица или эхо,

Неминуемо, как месть.

Ты домчи, родная «бэха»,

Нас туда, где деньги есть!

Картина – 4

А в кабинете Баглашова веселье было в разгаре. Женщины танцевали и пели:

Пронеслись с горы денёчки школьные

С шарфиком поверх воротника.

И уроки, вечно подневольные,

С радостными трелями звонка.

Вера: Ой, слушайте. А никому не показалось, что Дед Мороз похож на Григория Ивановича?

Сошкин: На Гришу? С чего ты решила?

Вера: А, что нет? Сергей Петрович, а вы не находите?

Баглашов: Да меня тоже не оставляет такое ощущение. А ещё, Ваня, я думаю, ты забываешь о празднике.

Сошкин: Понял. Наливаю.

Баглашов: Наливай.

Сошкин: Всё налито и отлито.

Вика:

Ёлочки зелёные, пушистые,

Ощущенье счастья через край,

Снегурки-коньки, как ветер, быстрые,

Юность краснощёкая, прощай.

Баглашов: Коллеги, давайте-ка выпьем за то, чтобы в новом году к нам никто не предъявлял претензий.

Всё чокнулись и выпили.

Женя: А, может, позовём Наталью Леонтьевну? Пусть посидит с нами. Столько лет вместе проработали.

Вика: Как специалист она уже давно перестала существовать.

Баглашов: Почему?

Вика: У неё заметно было профессиональное выгорание.

Баглашов: Хорошая фраза. И в чём это выражалось? И чем это грозило делу?

Вика: В её иерархии ценностей мотивация к результату доминировала над увлечённостью процессом.

Баглашов: То есть, если подвергнуть инверсии сказанное тобой и транспонировать на саму тебя, то ты работаешь исключительно ради удовольствия, и деньги тебе не нужны?

Вика: Ну, как… Нужны, конечно. Но я действительно от работы получаю удовольствие. А вообще, в бизнесе, не должно быть места сантиментам.

Баглашов: Тут ты угодила в десятку. А уволил я её вместе с мужем за то, что они старше оба меня на целый год. Но при этом я вынужден был их обоих называть по имени и отчеству. А я этого не люблю. Когда я пришёл после института, они оба уже сидели здесь в управлении. А я долго, ещё целых восемь лет, ходил в мастерах, пока тогдашний директор Ершов не перевёл меня в производственно-технический отдел. Ваня, ты чего сидишь?

Сошкин: Наливаю.

Баглашов: Давайте, девчонки, выпьем за успешное продвижение к вершинам благополучия. Кстати, чуть не забыл. На Старый Новый год собираемся здесь. Будет важное объявление.

Они чокнулись и выпили.

Баглашов: Вика, а ты пой. Это у тебя лучше получается. Женя. Женечка. Понимаешь, позвать Наталью, значит сделать её участником дележа со всеми вытекающими… А я хочу, чтобы больше перепало тебе. Я логичен?

Женя: Да, Сергей Петрович.

Иван: Она всё правильно поняла и больше не будет.

Женя: Кстати, моя соседка Лина, она работает секретарём суда, сообщила мне, что в суд поступило заявление от Григория Ивановича о незаконном увольнении и просьбой восстановить его в прежней должности. Завтра-послезавтра, видимо, бумага придёт и сюда.

Баглашов: Ну, тем хуже для них обоих. Им никогда не выиграть дело. Потому что после Старого Нового года у нас произойдёт очередная реорганизация. Так что всех милости прошу на Старый Новый Год опять сюда. Вас всех ожидает сюрприз. Ваня опять заслушался. Ваня, не засиживайся. Наливай. Вика, пой.

Вика:

Многое становится незначимым,

Бывшее значительным для нас.

То, что мне казалось прежде праздничным,

Будничным мне видится сейчас.

Женя:

Ёлочки зелёные, пушистые,

Ощущенье счастья через край.

Снегурки-коньки, как ветер, быстрые,

Юность краснощёкая, прощай!

С треском распахнулась дверь. В кабинет ввалилась компания ряженых. Они плясали, стреляли в потолок и пели:

Мы везде, во всех районах,

И, конечно, в городах,

В гаражах, в аэропортах,

На курортах и складах.

Светофоры – не помеха!

Все с дороги кувырком!

Нас домчи, родная «бэха»,

До хранилища с боблом!

Не постигнет нас несчастье,

А врага охватит жуть.

Мы не думаем считаться

И делиться с кем-нибудь!

Словно птица или эхо,

Неминуемо, как месть,

Ты домчи, родная «бэха»,

Нас туда, где деньги есть!

Вадим: С Новым годом, коллеги!!! С Новым счастьем!!! Телефоны на стол!!! Быстро, быстро. На стол. Вот так. Раз, два, три, четыре, пять. Хорошо. А теперь ключи от сейфа – на стол!!! Быстро!!! Всем на пол!!! Не двигаться!!! Кто самый послушный, тому ничего не будет!!!

Они схватили Баглашова, выволокли его на середину и бросили лицом в пол. Обыскали. Достали из кармана ключи от сейфа.

Вадим: Тебе же человеческим языком сказали – ключи на стол! Ну, почему ты такой непослушный? Почему, тебя спрашивают?!! Ведь ты же тут главнюк из главнюков!!! А такой бестолковый!?!! Мы для вас песню хорошую исполнили, станцевали… Потратили бензин, килокалории. Кто платить будет? Пушкин? Не-е-ет! За все полученные удовольствия заплатишь нам ты!!! И не думай, что мы бандиты. Бандит – это ты!!! А я – экспроприатор!!!

Пришельцы вскрыли сейф, выгребли содержимое в мешок Деда Мороза.

Вадим: Всё, братва! Уходим! Паша, сделай, пожалуйста, политуру.

Паша прошёл по кругу, пристрелив каждого сотрудника. Бандиты покинули помещение.

Картина-5

В тёмном кабинете за столом, освещенным настольной лампой, в кресле развалился пожилой человек и диктовал в трубку:

– Слушай меня внимательно. Я получил сигнал. Компания Крепыша уже побывала у Баглашова. С минуты на минуту они появятся на своей базе «Под Луной». Как только они войдут в помещение, ты должен блокировать их там и нейтрализовать. Всех! Мне нужна синяя папка с документами. Ты всё понял? Молодец. Тебя ожидает щедрый бонус. Жду тебя с докладом!

Картина-6

В кафе за столом с храпом спал Григорий. За стойкой загремел бутылками бармен. Дронов проснулся: Ой, кажется я всё проспал?

Бармен: Невозможно проспать то, чего не случилось. Похмелиться?

Григорий: Ой, нет, мне ещё работать.

Бармен: Какая работа? Уже второй час ночи. Похмеляйся и отдыхай. За всё заплачено. Тебе водочки налить или коньяку?

Григорий: Не, не хочу.

Бармен: А, может, ещё коктейля?

Григорий: Вот это я не против, только уже в туалет сильно хочется.

Бармен: По коридору прямо в конец и направо.

Григорий: Хорошо. Спасибо. Я сейчас. Наливай.

Он ушёл в туалет. В этот момент в помещение вошла бригада во главе с Вадимом.

Вадим: Боря, как обстановка?

Бармен: Всё в порядке, никто не звонил.

Вадим: Дед Мороз где?

Бармен: В сортире.

Вадим: Давно?

Бармен: Да, только что ушёл. Проснулся и попросился. Там всё перекрыто. Никуда не денется. Да и чего бы ему бежать? Как прошла операция? Можно поздравить?

Вадим: Можно, Боря. Можно. Ты же знаешь, у меня все операции проходят на отлично. Гуляем, братва!

Раздался звон разбитого стекла, и полумрак зала с трёх окон разрезали автоматные очереди. Так же неожиданно стрельба стихла. В наступившей тишине в помещение вошли люди в черных кожаных куртках и в масках. Они неспешно обыскали помещение. Наконец, один из них наткнулся на мешок Деда Мороза. Он развязал его и достал из него синюю папку.

– Есть! Вот она родимая. Океюшки. Уходим!

Банда покинула помещение. В зал возвратился Григорий. Он спешно облачился в костюм Деда Мороза. Набросил рюкзак. Взял мешок и направился к выходу. В этот момент он услыхал звонок мобильного телефона. Он выхватил телефон из руки убитого Вадима:

Григорий: Алло!.. Да, да, это я… Не получилось… Ну, почему, почему… Дома расскажу… Ну, это я выходил, а телефон забыл на столе… Да, вроде бы живой… Да, живой, живой… Все в порядке… Успокойся. Никого не нужно вызывать… Всё в порядке. С Новым Годом! Я иду дальше.

Он отключил телефон, бросил его в мешок и покинул помещение.

Картина-7

Григорий побрёл по тёмной улице.

– Что-то мешок тяжеловат. Или я совсем ослаб.

Он остановился. Развязал мешок. Достаёт из него посторонний пакет. Заглянул в него.

– Бумаги, бумаги. На хрен они мне сдались.

Он сложил все бумаги в один пакет и швырнул его подальше.

Навстречу ему шла группа молодёжи.

Юноша: О! Пацаны! Глянь! Прикол! Дед Мороз! Настоящий! Класс! Давайте сфоткаемся с Дедом Морозом! Дед Мороз, а ну, поздравь нас!

Григорий: Здравствуйте, детки! Поклон вам сердечный! Видеть вас всех я рад. Ну, конечно! Всех я вас помню! Всех я вас знаю! Всех с Новым годом друзья поздравляю!!!

Юноша: О! Классно! Натурально поздравляет! Душевно! Дед Мороз, мы тебя тоже поздравляем и угощаем! А ну, налейте ему! Ага! Дед Мороз, давай-ка за Новый Год! Тяни, по полной!

Григорий: Нет, нет, спасибо, ребята, мне не надо. Спасибо! С Новым годом вас! Празднуйте, веселитесь. Удач вам и здоровья! А мне надо идти, у меня и так уже сорвался график. Я хоть что-то должен успеть наверстать.

2-й: Кончай, Дед Мороз, рассказывать! Давай, тяни!

Ему протянули полный фужер водки.

Григорий: Ребята, пощадите, спасибо вам, но мне никак нельзя. Не могу, не имею права. Я же на работе.

3-й: Да знаем мы твою работу. Давай, Дед Мороз, не микрофонь. Пока не выпьешь, не отпустим. Не теряй своё драгоценное время. А то мешок заберём с наваром.

Григорий: Мальчишки, ну, так же нельзя. Вы же мне вред наносите. Мне же не заплатят, ещё и оштрафуют. У меня договор. Я должен выполнить работу.

3-й: У всех работа и все пьют. И с тобой ничего не станет. Веселей будешь. Мы ещё хотим с тобой сфотографироваться.

Григорий: Ну, ладно. Господи, пронеси!

Он выпил полный фужер водки, запустил руку в мешок, достал конфету и закусил.

Девушка: И мне, Дед Мороз, дай конфетку.

2-я: И мне.

3-я: И мне, дедушка Мороз, дай конфетку.

4-я: И я хочу.

Григорий: Берите, берите… Закусывайте. Без закуски нельзя. Никак нельзя.

Юноша: Всё, давайте фотографироваться. Саня! Давай снимай нас с Дедом.

Они обступили Деда Мороза, принялись фотографироваться, поочерёдно передавая друг другу фотокамеру. Наконец, они оставили его. Он некоторое время стоял. Затем тяжело в изнеможении опустился в сугроб.

– Ой-ёй-ёй! А идти-то я не могу! Труба! Пьян, как фортепьян. Труба-а-а-а… Что делать? Ой! Люди! Дорогие! Охо-хо. Никого. – Он опрокинулся на рюкзак с гармошкой и прикрыл глаза.

– Надо немножко протрезвиться. В таком виде никакой работы не может быть.

Подъехала машина. К нему подошли два милиционера.

1-й: Ого! Я думал это куча хлама, а это Дед Мороз.

2-й: Живой?

1-й: Да, живой. Живой. Только готовый. Напоздравлялся.

2-й: Вот свинья. Его люди ждут, и дети на него надеются. А он рюмки сшибает. И пьяным валяется. Что делать будем?

1-й: Ну, чо-чо. Наш клиент. Везти надо. Нет же такого закона, чтоб валяться где попало. Волокём его в машину.

Они взяли его подмышки.

Григорий: Э-э-э! Вы чего. Дайте мне отдохнуть малость. У меня ещё два визита.

2-й: Нельзя валяться в общественных местах. – Они подтащили его к машине. Запихнули в кузов и увезли.

Григорий: Вы бы лучше поехали в кафешку «Под Луной», там была перестрелка.

1-й: По пьянке не только перестрелка мерещится. Шевели копытами.

Картина-8

В квартире соседки за столом сидели две женщины и пели:

Заметают снежинки

В перелеске тропинки.

А на окнах узоры в мороз.

Но коварные вьюги,

Словно злые подруги

Не увидят в глазах моих слёз.

Наталья: Давай, Петровна, допивай, да я схожу, принесу ещё. У меня в холодильнике стоит такая же. Что-то моего Григория долго нет. Уже ночь на дворе. И времени второй час. Надо заодно выйти посмотреть. Может, под дверью или во дворе валяется.

Она скрылась за дверью. Петровна убрала пустую посуду. Открыла холодильник. Взяла из него блюдо с холодцом. Ножом нарезала студень. Достала салат. Выложила его на тарелку и полила растительным маслом. Возвратилась Наталья.

Наталья: Никого. Наверное, налакался где-то в ресторане и дрыхнет в подсобке.

Петровна: Дык, позвони.

Наталья: Бесполезно. Он просил не звонить. Хотя уже второй час. Сейчас.

Она взяла мобильник: Алле! Ой. А-а-а-а… Кто это? А-а-а… Мне Григория… Гришу. Ой!

Она опустилась на стул, со страхом закрывая рот.

Петровна: Что там?

Наталья: Да трубку взял чужой человек, а потом какая-то пальба.

Петровна: Какая пальба? Стрельба, что ли? Ну, пиротехника, поди. Новый год же?

Наталья: Ой, что-то не похоже. Стрельба. Ей-богу.

Петровна: Дык, может по телевизору что идёт. Мало ли.

Наталья: Ой, Петровна, не знаю. Боюсь я что-то.

Петровна: Позвони ещё.

Наталья опять попыталась позвонить. Но тщетно.

Петровна: Ну и что?

Наталья: Не отзывается.

Петровна: Ну, час назад поговорила и то хорошо. Терпи.

Наталья: Ой, Петровна, хотела бы, да не получается. Времена уж больно лихие.

Петровна: Ну, что ж ты хочешь? Он же не где-то, а тут, через две – три улицы от нас. Добытчик. Мой тоже всю жизнь мотался. Да всё больше по командировкам. То в пустыне, то в тайге.

Она наливает в рюмки вино.

– Давай, Наташа, за твоё здоровье. За удачу. Чтоб муженёк утром с наваром воротился.

Наталья: Ради такого дела не грех и напиться. Ваше здоровье.

Они чокнулись, выпили и опять запели:

Гаснут тонкие свечи,

Только в памяти встречи

В одинокой, тревожной судьбе.

Ни таёжные ветры,

И в пути километры,

Не дают позабыть о тебе.

Наталья: Что-то я, Петровна, давно не вижу твоего Степана Фёдоровича. Уж больше года, наверно?

Петровна: Да уж третий год как сгинул. Поехал в очередной раз на заработки, да так и пропал. Я куда только не писала. И в розыск подавала. Один ответ: не был, не проживал, не работал, не значится. Нет и всё. Без следа. Никто не знает. Видать где-то голову сложил. Береги своего Гришу. Он хороший.

Наталья: Да уж. Не знаю, что от него можно ожидать. Скрытный. Только сегодня вдруг узнала, что он может быть Дедом Морозом, да ещё и на гармошке играет. Вот уж не думала. Двадцать пять лет прожили, а я не знала, что за ним такое водится.

Петровна: Видать, не было случая, к слову сказать об этом. А может, оно и было сказано, да вскользь, а ты не придала этому значения. Или подумала, что заливает. Поэтому и удивилась лишь нынче. Я ведь тоже со своим Степаном сорок лет прожила, а только через много лет узнала, что он говорил на персидском языке. Случайно услыхала, как он на улице с нацменом разговаривал.

Наталья: Наверное, служил где-то там?

Петровна: Всю войну прослужил в Тегеране. Мне и невдомёк было, что мой муж мог по ихнему говорить. Я после того как он пропал всё чаще стала задумываться о том, кто я такая, что я знаю, что умею, какая я? И чем больше думала, тем больше вспоминала о нём. Он-то сам не ахти какой видный был. А когда его не стало, поняла, кем он был для меня. А ведь, я помню, мне ещё бабушка моя говорила: Танюшка, будь скромной. Ты хорошенькая. Но помни, это не твоя заслуга. Это так природа распорядилась. И мужа выбирай не по росту и внешности. А чтобы любил тебя. Чтоб жил с тобой всю жизнь. А красивый то, что – поматросит и бросит.

Наталья: Ну, Петровна… Хочется же, чтобы и дети были красивыми.

Петровна: А, что, разве мои дети некрасивые?

Наталья: А, они от него?

Петровна: А, от кого же? От него. Да ты посмотри фотографии. Две копии. И старшенькая, и младшенькая. Немножко обидно, конечно, ни одна не пошла в меня. Обе в него. Но у них лица получились тонкими. Аккуратненькими. И все выходки отцовы.

Наталья: Ну, может, ты и права. По-своему. Но, если так себя оценивать, ничего не добьёшься в жизни.

Петровна: Ой, знаешь… Это намедни, одна артистка выступала с поздравлением новогодним, а в конце сказала: повышайте себе самооценку. Я очень изумилась. И что же это будет, если все мы начнём повышать свою самооценку. До каких краёв? Ты будешь думать, что ты умнее меня, а я начну думать, что я умнее всех. Может для вашей карьеры это и хорошо. Да только, что толку-то. Вон у мэра, куда в какой кабинет не зайди, у всех пальцы веером. А как воровали, так и воруют. То одного возьмут с поличным, то другого под штыки. О скромности забыли. Вон от высокой-то самооценки, куда ни глянь все бабы курят, пьют и обкалываются татуировками страшнее мужиков. Забыли о скромности. Забыли.

Наталья: Ой, Петровна. Будешь скромной, ничего в жизни не добьёшься.

Петровна: А, чего ж ты добилась-то. Нешто чего изобрела? Или открыла что-то?

Наталья: Да… Нет. Ничего не изобрела и не открыла.

Петровна: Ну, тогда может большим человеком была?

Наталья: Ну, как… Больше десяти лет проработала главбухом на заводе.

Петровна: Ну, не велико достижение. Слушай, Наташа, мы уж лет десять в соседях. А я всё не решусь спросить про твоих детей.

Наталья: Да, не было у меня их никогда… А теперь уже и не будет. Поздно.

Петровна: Что ж так. Вы оба на вид здоровые. Али с ним, что не так?

Наталья: Да всё так…

Петровна: А, что ж тогда?

Наталья: Да, так вот…

Петровна: Не ну, если не хочешь говорить, то и не надо. Я же не буду тебя за язык тянуть.

Наталья: Да был у меня роман с сокурсником. В студенчестве. У нас на курсе все девки на него западали. Вот и решила я, что на мне-то он точно женится. А когда я ему сказала, что залетела, он даже ухом не повёл. Мне тогда врачи говорили, что другого ребёнка у меня не будет. Я не поверила. Да и институт хотелось закончить вовремя.

Петровна: Ну и как? Закончила?

Наталья: Да, со своей группой. Но… больше я не залетала. То есть могу. Но… будет дауном. А зачем он мне? Ни богу свечка, ни чёрту кочерга. А мы с Гришей не вечны. Состаримся. Уйдём в мир иной. Кому наш ребёнок будет нужен?

Петровна: Никому. Это верно. Без присмотра его ещё и на органы могут разобрать. А ты не думала, что Гриша может на стороне завести шашни?

Наталья: Не заведёт.

Петровна: Ты уверена?

Наталья: Да. Я это предусмотрела. Ещё в самом начале нашего совместного проживания нашла его медицинскую карточку и упросила знакомую врачиху записать ему в карточку, что он в детстве перенёс паротит.

Петровна: Это свинку, что ли?

Наталья: Да, свинку.

Петровна: И он знает об этом?

Наталья: Да, чтобы он не дёргался, я ему сказала.

Петровна: И он смирился?

Наталья: А куда ж ему деваться?

Петровна: Ты хоть любишь его?

Наталья: Если б не любила, не прожила бы с ним двадцать пять лет.

Петровна: Ну, хорошо, хоть так. Давай, как выпьем и споём.

Завывают метели,

Стонут сосны и ели.

И от воя волков стынет кровь.

Но лихие бураны,

Наговоры-обманы

Не убьют в моём сердце любовь.

Картина-9

Григорий проснулся за решёткой: О! И где я?

Старшина: Какая идея?

Григорий: Не идея, а где я? Ну, в смысле, где я нахожусь? Куда я попал?

Ефрейтор: По сравнению с тем, где мы тебя подобрали, то ты в раю. Догадываешься?

Григорий: А, что случилось?

Сержант: Ещё спрашивает. Что, что… Спал бухой в сугробе. Тебя привезли. Ты ещё буянил. Матерился. Мы вынуждены были оформить административное задержание. Если бы при тебе был паспорт, отвезли бы домой. Но у тебя даже квитанции из химчистки не оказалось.

Григорий: А где мои вещи?

Ефрейтор: Наконец, вспомнил. Вот твои вещи. Все здесь. Вот рюкзак с баяном. Вот красный мешок в белый горошек. Твоё?

Григорий: Моё!

Старшина: Хочешь забрать?

Григорий: Да. Хочу забрать.

Старшина открыл клетку, выпустил его: Выходи, забирай. Распишись. Вот здесь. Получил всё, претензий не имею. Вот так. Забирай и свободен.

Григорий взял в одну руку рюкзак, в другую – мешок. Запустил в него руку. Порылся в нём. Потом вывернул его наизнанку и вытряхнул содержимое на пол. Но на пол упал только фантик от шоколадной конфеты.

Старшина: Что-то не так?

Григорий: Деньги. Тут было четыре по пять и пять по одной. То есть в сумме двадцать пять тысяч рублей.

Сержант: Ты ничего не путаешь?

Григорий: А чего мне путать.

Старшина: Не знаю, не знаю. Чего не видел, того не видел. Подумай сам, вспомни, что пил, с чем закусывал и где спал.

Григорий: Да я и не пил. У меня тут ещё был батончик колбасы и чекушка водки, которую я даже не распечатал.

Старшина: Ничего подобного и близко не было. Что было, то записано. Вот. Баян в рюкзаке. Красный мешок в белый горошек. Всё. Больше ничего. А ты говоришь не пил. А чего ж мы тебя из сугроба вытаскивали, как репку? Нам что, больше делать нечего? Потому что пьян был вдрызг. Матерился, как сапожник. Так что, по всем прикидкам корячится тебе пятнадцать суток за сопротивление и оскорбление представителя власти. Если не против, можем оставить. А нет – иди!

Григорий: Ну, вы сами подумайте. Как это иди? Я всю ночь работал, заработал деньги на месяц вперёд. А теперь – иди. Что мне жена скажет?

Ефрейтор: Товарищ не понял. Так ты что, хочешь оформиться на пятнарик? Этого ты хочешь?

Сержант: Да чего с ним толковать? Давай отвезём его туда, где мы его подобрали. А ну, пошли! Давай, вставай!

Ефрейтор: Пошли. пошли. А то дуришь народ и детей. Обдираешь, зашибаешь дурные деньги. Кстати, нетрудовые доходы. Налоги не платишь. Или платишь? Конечно, нет.

Сержант: Вот именно, а пьёшь, как свинья, валяешься, где попало, и ещё предъявляешь необоснованные претензии к людям при исполнении, которые спасли тебя от замерзания. Пошли.

Ефрейтор: Давай, давай, бери свои бэбехи. Поехали. Ты нам здесь не нужен. Праздник закончился. Наступили трудовые будни.

Они вывели Дронова, впихнули в машину.

Картина-10

Ефрейтор: Давай, выгружайся. Приехали. Вот в аккурат, то самое место. Вот здесь и ищи свои деньги, колбасу и водяру.

Они хлопнули дверьми и уехали. Дронов сел на сугроб. Зачерпнул снег ладонью. Обтёр лицо.

– Ох-хо-хо-хо… Ну вот тебе… Заработал. И домой не с чем идти. И шесть тысяч потратил на изготовление костюма. Ничего не отбил. Полное разорение. Опозорился хуже некуда. Неудачную акцию предпринял. Ну вот, ещё и снег пошёл.

Он тяжело поднялся и побрёл по дороге.

– Опять этот долбанный пакет. – Он пнул его. Потом подобрал. Разодрал его. Бросил на снег бумаги. – На хрен мне всё это надо. О! А тут ещё какой-то свёрток. Что они сюда накрутили? Сволочи гнусные.

Он взял за край обёрточной бумаги и выпустил свёрток из другой руки. Обёрточная бумага осталась у него в руке, а на снег посыпались пачки денег.

– Э-э-э-э-… А, это что такое? Баксы? Ни фига себе. А ну быстро их в мешок. Чтоб никто не видел. Это же сколько? В пачке сто на сто, десять тысяч. Помножить на пятнадцать пачек. Я таких бабок отродясь в руках не держал. И бумаги тоже сюда. Следы оставлять не надо. А вдруг бумаги тоже ценные. Это же спасение. Странно. Откуда же эти бабки оказались в моём мешке? Надо по-быстрому линять отсюда. Эй, такси!!!

Взвизгнув тормозами, возле него остановилась машина.

Таксист: Куда едем, Дедушка Мороз?

Григорий: Домой! На хаузен казармен! С Новым Годом!

Таксист: Взаимно, Дед Мороз! Взаимно! Едем! Ну, удалось хоть немного заработать?

Григорий: Ну, не так как планировалось, но есть надежда, что жена не выгонит.

Таксист: Ну и отлично. Всех денег не заберёшь. Главное – здоровье. Сердце рвать не надо. Нам направо или налево?

Григорий: На Толстого.

Таксист: Тогда направо.

Григорий: Вот сюда. Во двор. Вот и мой подъезд. Это вам. Сдачи не надо.

Таксист: Это много.

Григорий: Пусть это новогодним сюрпризом от Деда Мороза. До свиданья.

Таксист: Спасибо. До свиданья, Дед Мороз!

Действие второе

Эту историю мы могли бы и закончить на хорошей, оптимистической и вроде бы справедливой ноте. И даже, наверное, могли бы поставить на этом точку. Но жизнь частенько по-своему расставляет знаки препинания. Поэтому истории на этом не заканчиваются и порой имеют самые неожиданные продолжения.

Картина-11

В больничной палате, в постели, в бинтах и с трубочками, идущими к аппарату искусственной вентиляции лёгких, лежала Вика. У её постели сидел мужчина в халате.

Леевский: Меня зовут Клавдий Гурьевич Леевский. Я следователь. Мне поручено расследовать дело о расстреле сотрудников ОАО «ОСКОЛ». Так ведь называлась ваша фирма? Вы можете полностью назвать себя?

Вика: Виктория Викторовна Артюкова. Кадровик. Начальник отдела кадров.

Леевский: Что вы можете сообщить по данному делу. Вы одна осталась живой. Хорошо, что все родственники сотрудников всполошились, и все стали звонить в милицию. Но часа два было потеряно. Если бы скорую вызвали вовремя, то возможно спасти удалось бы ещё кого-нибудь. Расскажите, пожалуйста, как всё начиналось?

Вика: Ну, мы собрались узким кругом, чтобы встретить Новый год. Выпивали. Пели. Танцевали. Ну, в общем, всё, как водится. Такой вполне обычный себе корпоративчик. Даже Дед Мороз приходил. Поздравил нас. Всё достойно. Хотя есть одна странность.

Леевский: Какая?

Вика: Шеф наш, директор Сергей Петрович Баглашов официально через специализированное агентство заказал Деда Мороза.

Леевский: И что же здесь необычного?

Вика: Да вот в том то и дело, что Дедом Морозом оказался бывший наш сотрудник, которого уволили за месяц до того.

Леевский: И кто он?

Вика: Бывший главный инженер Григорий Иванович Дронов.

Леевский: Вы уверены? Как вы это определили?

Вика: Полной уверенности нет, но когда он ушёл, то некоторые сотрудники высказали предположение, что это был он.

Леевский: Ну, поскольку их никого не осталось в живых, то и не стоит опираться на их мнение. Сами-то вы что думаете по этому поводу? Вы уверены, что это был именно он?

Вика: Нет, такой уверенности у меня нет. Но должен существовать снимок.

Леевский: Какой снимок? Не этот?

Вика: Ой. Точно. Это же мы все фотографировались всей компанией с этим Дедом Морозом. Но… Только… Дед Мороз-то оказывается косоглазый. Значит всё-таки не Дронов.

Леевский: Виктория Викторовна. Я уже прошёлся по всем агентствам, занимавшихся данной услугой. Поздравлял вас всё-таки Дронов.

Вика: Но Дронов не косоглазый…

Леевский: Ну, это не проблема для артистичного человека. И ничего странного здесь нет. Вы же сказали, что он уволенный?

Вика: Да. Два месяца назад.

Леевский: Ну вот, видите, Два месяца. Человек без работы. Кусать же что-то надо. Вот и подрабатывал он, как может. Так, э-э-э-э… Что же было дальше?

Вика: Мы продолжили застолье. А примерно через час ворвалась банда.

Леевский: Сколько их было?

Вика: Да… Много.

Леевский: Много, это сколько? Три, пять, десять?

Вика: Да, человек десять. А, может, и больше. Посчитать было трудно.

Леевский: Почему?

Вика: Помещение небольшое. Нас было пятеро. А их целая бригада. Они все плясали, горланили и стреляли в потолок.

Леевский: Описать можете?

Вика: Ой, нет. Они все были ряженые и размалёванные. А с ними ещё и Дед Мороз.

Леевский: Опять? Но на этот раз вы, наверное, уже повнимательнее присмотрелись к нему и более определённо можете сказать, что это был тот же самый, этот ваш бывший Дрынов?

Вика: Вы думаете – Дронов? Нет. Вот то-то и странно, что нет. Не тот же самый. Не он.

Леевский: Точно не он?

Вика: Нет. Не он. Точно. И голос не его. И рост. Не его. И это… Как это правильно сказать… Жесты…

Леевский: Моторика?

Вика: Да, моторика. Не его. Но… Правда…

Леевский: Что такое?

Вика: Одежда была в точности, как у того. И это ещё более странно.

Леевский: А, вот это ещё более интересно. Хотя, у него могла быть такой же одежда. Как и у всех городских Дедов Морозов. Ведь они могли шиться в одном пошивочном ателье и даже по одному образцу.

Вика: Нет. Вот сейчас, вспоминая тот вечер, меня не покидает ощущение, что костюм был сделан дома. И мешок…

Леевский: А что с мешком?

Вика: У всех Дедов Морозов они просто красные.

Леевский: А этот что? Был синий? Или зелёный?

Вика: Нет, этот тоже был красный, но в белый горошек. А ещё на нём были белые кружевные оборки. Такое ощущение, что он был сделан из женского платья.

Леевский: Это очень интересное наблюдение. И когда же вы успели к нему присмотреться?

Вика: Когда они ворвались, то сначала пели и горланили свою бандитскую песню, а потом их главарь приказал всем нам лечь на пол. И я видела тот мешок в полуметре от моей головы. На полу.

Леевский: Вы можете указать на этой схеме место, где лежал мешок?

Вика: Конечно, могу.

Леевский привстал и протянул ей листок бумаги с нарисованной на нём схемой расположения всех предметов и деталей.

Вика: Вот здесь. Вот тут лежала я. Почти под столом. А вот тут валялся мешок.

Леевский: Хорошо. Что же было дальше?

Вика: А дальше, они взяли ключи из кармана Сергея Петровича.

Леевский: То есть у директора.

Вика: Да. У Сергея Петровича Баглашова. Вскрыли сейф. Выгребли из него содержимое и направились к выходу. А главарь сказал: «Паша, сделай политуру».

Леевский: Так и сказал? Политуру. А может поллитру?

Вика: Нет, не поллитру, а именно политуру.

Леевский: Забавно. Политуру. Политуру. Итальянское слово.

Вика: Итальянское?

Леевский: Да. Означает очистка или зачистка.

Вика: И зачем он это сказал?

Леевский: Зачистить место преступления, означает замести следы. Убрать всех присутствующих. И что же было дальше?

Вика: А, дальше я слышала, как этот бандит прошёл вокруг стола и выстрелил в каждого из нас.

Леевский: А, дальше?

Вика: А, дальше я уже не знаю. Я очнулась здесь.

Леевский: А сколько денег было там, в сейфе? И для чего они предназначались?

Вика: Сколько там было денег, для чего они были предназначены мне не известно, знаю одно, что Сергей Владимирович собирался дать нам премию по результатам года.

Леевский: По сколько?

Вика: Не могу сказать, не знаю. Он говорил, что по много. А сколько конкретно мы не услышали от него. Ну, знаете, тысяча рублей – это тоже вроде бы много. Звучит хорошо. Тысяча. Только что на неё купишь. Да, так он, то есть Сергей Петрович, сказал, что как только часы пробьют полночь, он выдаст деньги. К сожалению, услышать куранты нам было не суждено.

Леевский: Деньги должны быть большие. Ведь ваша фирма распродала оборудование от прежнего производства.

Вика: К сожалению, эти вопросы не входят в круг моих обязанностей. Меня не посвящали во многие вещи. Я, конечно, подозревала кое о чем. Не исключено, что вы правы. Но вы же понимаете, домыслы к делу не пришьёшь. И потом, я работаю недавно. В технике не сильна. Названий агрегатов не знаю. Посвященным наверняка был главный инженер Иван Викторович. Могла знать бухгалтер Вероника Николаевна. В курсе дела наверняка была экономист Евгения Георгиевна. Без участия этих людей не могло произойти то, о чём вы сказали. Но мои обязанности не связаны с этим. К сожалению.

Леевский: М-да… Если бы, если бы…

Вика: Да, ещё вспомнила.

Леевский: Так, так… Что же?

Вика: Сергей Петрович, сказал такую фразу: «На Старый Новый год опять встретимся. Тут же. Будет важное объявление. По реорганизации».

Леевский: Интересно. Ну, спасибо большое. Вы можете ознакомиться с протоколом и подписать его?

Вика: Давайте.

Леевский протянул ей папку с протоколом. Она подписала.

Леевский: До свидания. Выздоравливайте.

Вика: Спасибо. До свидания.

Картина-12

Прокурор: Что ты намерен предпринять?

Леевский: Допросить бывшего главного инженера, а ныне безработного Григория Дронова.

Прокурор: Судя по всему, его не было в банде, расстрелявшей сотрудников «ОСКОЛ». Что же ты ожидаешь от него услышать?

Леевский: Кто-то воспользовался его амуницией. Он должен знать, кому он давал костюм Деда Мороза.

Прокурор: Его могли напоить, усыпить.

Леевский: Допускаю. Все равно он должен помнить, где, в каком месте это могло произойти.

Прокурор: Проверь сначала, законно ли он вообще действовал? Будет чем его поприжать.

Леевский: Уже проверил. Действовал официально. У него был договор с фирмой «Праус».

Прокурор: Что это такое?

Леевский: Расшифровывается, как «праздничные услуги».

Прокурор: А, ну да, Праус, драус, микки-маус. Да, а все ли условия договора он выполнил? Не было ли сбоя графика?

Леевский: График был сорван в кафе «Под Луной».

Прокурор: То есть?

Леевский: То есть, по наряду он должен был побывать с поздравлением в кафе «Под Луной». И оттуда отправиться в ресторан «Флагман». Но до «Флагмана» он так и не дошёл.

Прокурор: Значит, график был сорван в кафе «Под Луной»? Это там, где той же ночью расстреляли банду Крепыша? Тогда придётся объединять оба дела в одно.

Леевский: Да. Я давал объявление в газету о желании купить костюм Деда Мороза. Мало того, отпечатал десяток объявлений и развесил их в районе проживания Григория Дронова. Но никто не пришёл, не позвонил.

Прокурор: Надо было одно повесить или приклеить прямо на дверь подъезда.

Леевский: Именно так я и поступил. Неделя прошла. Никто не отозвался.

Прокурор: Может, выбросил?

Леевский: Я уже ездил на свалку. Спрашивал у тамошних обитателей, не попадался ли им костюм Деда Мороза.

Прокурор: Что говорят?

Леевский: Не находили.

Прокурор: Не находили. Что думаешь делать дальше?

Леевский: Остаётся идти с обыском к Дронову. Заодно допросить его.

Прокурор подписал бумагу и подал Леевскому:

– Вот. Держи санкцию на обыск. Попробуй надавить на него тем, что он не выполнил условия договора по «Флагману». Кстати, директор «Флагмана», может быть, готовит иск о взыскании с него неустойки за срыв заказа. Побывай прежде у них. Или позвони сейчас.

Леевский: Дело. – Он снял трубку с аппарата и набрал номер. – Это ресторан «Флагман»?

Голос: Да.

Леевский: Это следователь прокуратуры Леевский.

Голос: Слушаю вас. Чем могу?

Леевский: Как у вас прошли ночные новогодние праздники? Не случилось ли чего экстраординарного? Вы, наверное, слышали о событиях в кафе «Под Луной»?

Голос: Да, мы знаем, слышали. Но нас бог миловал. Всё прошло штатно.

Леевский: А, что с Дедом Морозом?

Голос: А, ну первый Дед Мороз не пришёл. Но мы вышли из положения. Позвонили в фирму, и там для нас нашли замену. Такое бывает почти каждый год. Мы к этому относимся с пониманием. И гибко реагируем.

Леевский: То есть?

Голос: Ну, вы же понимаете, работа Деда Мороза такова, что везде наливают рюмку. Поэтому Дед Мороз иногда, выйдя из пункта «А», не всегда доходит до пункта «Б».

Леевский: То есть вы претензий не имеете?

Голос: Да что вы, какие претензии. Это ж дело житейское.

Леевский: Ну, хорошо. Спасибо за информацию. До свидания.

Голос: До свидания.

Прокурор: Значит, там ажур. Дронову повезло. Хотя он, может быть, об этом не знает. Так что, ты всё равно можешь начать разговор с этого.

Леевский: Хорошо. Спасибо. Тогда я пойду?

Прокурор: Давай, дорогой. Действуй.

Картина-13

В квартире Дроновых раздался звонок. Григорий подошёл к двери.

– Кто там?

Леевский: Следователь прокуратуры Леевский.

Григорий отворил замок.

– Входите.

Леевский: Григорий Иванович?

Григорий: Так точно. Чем обязан?

Леевский: У нас к вам накопилось несколько вопросов. Ну, во-первых, вы не выполнили условия договора в «Праусе».

Григорий: Ошибаетесь. Неделю назад я у них получал расчёт за выполненную работу. Был ко мне вопрос, почему и как? Я объяснил. Что в кафе «Под Луной» я два часа просидел заложником. И чудом не был расстрелян вместе со всей бандой.

Леевский: Вы не станете отрицать, что первыми вы были в ОАО «ОСКОЛ»?

Григорий: А чего мне отрицать. Я там был официально.

Леевский: А почему вы им не признались?

Григорий: Я ни от кого не прятался, как и не хвалился. Я был Дедом Морозом и отыграл задачу. А вы считаете, что я должен был действовать иначе? Подскажите как.

Леевский: Ну, хорошо. После «ОСКОЛ» вы направились в кафе «Под Луной»?

Григорий: Да. И там я был официально. В соответствии с заказом. Вы бы побывали в «Праусе» и заглянули в расписание.

Леевский: Ну, хорошо, хорошо. Что произошло дальше?

Григорий: Дальше. Они забрали у меня костюм и уехали куда-то.

Леевский: Куда?

Григорий: Не могу знать. Вернулись они где-то часа через полтора или два. Только вошли в помещение, и их расстреляли.

Леевский: Как случилось, что вы не получили ни малейшего ранения?

Григорий: А вы считаете, что было бы лучше, если бы меня тоже грохнули?

Леевский: Вы не ответили на мой вопрос.

Григорий: А, я сидел в туалете. Слышу стрельба. Ну я притаился там. Минут через пять или десять, когда всё стихло, я осторожно выбрался из укрытия. Подкрался к портьере. Из-за неё видел, как они взяли синюю папку и покинули помещение.

Леевский: Описать налётчиков сможете?

Григорий: Вы считаете, что я должен был выйти из укрытия и попросить их снять маски.

Леевский: Ну хоть что-то же их отличает от ваших знакомых? Хоть что-то бросилось вам в глаза – одежда, обувь, голоса, имена?

Григорий: Да, нечего там описывать. Четыре человека. В масках. Порылись в вещах, взяли эту папку и покинули помещение. Она, кстати, находилась в моём красном мешке. Сверху. Как только они вышли, я быстро оделся и выскочил на улицу. А когда выходил, зазвонил мой телефон. Он был у главаря в руке. Он его изъял у меня, перед тем как поехать на дело.

Леевский: Для чего?

Григорий: Ну, видимо, чтобы я не звякнул куда. Хорошо, что он зазвонил. А то я мог и забыть его там. Короче, я забрал его. Это звонила жена. Поговорили и я вышел.

Леевский: А почему о происшедшем не позвонили в милицию?

Григорий: Во-первых, я ни одного номера вашего не знаю. Во-вторых, состояние было такое, что не до этого было. А в-третьих, подумаешь, банда банду расстреляла. Это что, потеря для общества? И потом, а вдруг их расстреляла переодетая милиция?

Леевский: М-м-да… Ну, так что по их описаниям. Хоть что-нибудь вспомнили? Куртка, брюки, ботинки, голос. Манера говорить. Вы же музыкант. У вас память на звуки и на голоса должна быть особенная. Главарь или кто-нибудь из налётчиков что-нибудь произносили?

Григорий: Да… Он только и сказал: «Вот она, родимая. Уходим!»

Леевский: Это о чём?

Григорий: Ну, про папку. Хотя, стоп. У главаря ботинки были, знаете такие… Их называют «прощай, молодость». А ещё мне показалось, что на левой руке у него недоставало мизинца. А на правой… был перстень с черным квадратом.

Леевский: Костюм свой сохранили?

Григорий: Костюм? Да, вот он в мешке. А вот и гармошка в рюкзаке.

Леевский: Играть где учились?

Григорий: В детстве сам научился. Наяриваю аж гай шумит. По нотам, аки чёрт по болотам.

Леевский: Костюм где шили?

Григорий: Сам. Полностью. Всё. И бороду, и парик, и шапку, и халат, и рукавицы с кушаком. Покупал только материалы.

Леевский: Я видел объявление о желании купить костюм Деда Мороза. Не знаете, кому это надо было?

Григорий: Не знаю. Я не собираюсь продавать. Он меня выручил в этом году, не исключено, что на следующий год пригодится. Наверняка придётся ещё морозить. Я даже подумываю об открытии своего специализированного агентства. Опыт есть.

Леевский: Нужен стартовый капитал.

Григорий: Да, никакого капитала не надо. Надо просто обзвонить все учреждения и предприятия на предмет заказа услуги Деда Мороза. Дать объявление о привлечении к сотрудничеству умельцев. Чтоб команду набрать. Вот и всё. Никогда не пробовали?

Леевский: Нет. Даже в голову не приходило. У меня есть работа.

Григорий: Ну, как говорится: от сумы и тюрьмы не зарекайся. Дело ваше. А то подумайте. Всякое бывает. А вдруг вас тоже попрут? Ведь вы мой ровесник.

Леевский: Нет, нет, спасибо. Да и на гармошке я не умею рыпать.

Григорий: Ну, Дед Мороз с гармошкой, это уже высший пилотаж. Эксклюзив, так сказать. Но можно и без неё. Я должен подписать протокол? Давайте. Кстати, у меня через неделю суд.

Леевский: Суд? Какой суд?

Григорий: Да я ещё три недели назад подал заявление с просьбой восстановить меня в прежней должности. Не хотите поприсутствовать или поучаствовать?

Леевский: В суде? Нет, спасибо. Мне ещё надо искать, кто же осуществил вендетту. Вот подпишите. Кстати, как ни крути, а вам была выгодна вендетта.

Григорий: Я допускаю логику в ваших словах. Однако, в данной истории слишком много заинтересованных сторон. И поведение одних не согласуется с интересами и поведением других. Погибли люди, в том числе мои бывшие сотрудники. Вы могли бы сказать своё слово.

Леевский: Могу. Если только обяжут.

Григорий: А вы подумайте. Ведь я могу ещё кое-что сообщить.

Леевский: Да? И что же?

Григорий: Пообещайте, что придёте на суд.

Леевский: За утайку информации – статья.

Григорий: Во-первых, я имею право забыть. А во-вторых, я и не собираюсь что-то утаивать. В-третьих, по-моему, это не ключевая информация, способная оказать влияние на ход следствия.

Леевский: Если представится возможность, непременно приду. Так что?

Григорий: Там тогда в моём мешке обнаружилась ещё куча бумаг. Уже потом я изучил их. И понял, что они из офиса, то есть из сейфа Баглашова. Вот они.

Леевский: Хорошо. Спасибо. Тогда у меня к вам контрпредложение.

Григорий: Какое?

Леевский: Вы можете посидеть со мной в засаде?

Григорий: В засаде? Какой ещё засаде? Где? В овраге или в лесу?

Леевский: Ну, зачем же в овраге. В офисе «ОСКОЛ» Ведь туда должен заявиться тот, кому нужна была синяя папка. А возможно и эти самые бумаги.

Григорий: И чем присутствие моё поможет вам?

Леевский: Ну вы всё-таки, единственный, кто помнит приметы главаря. Он, конечно, может быть в другой одежде и обуви, но быть может, вы узнаете его по голосу. Так как?

Григорий: Ну, если так надо… Ладно. Согласен. Готов.

Леевский: Надо, надо. Вот и договорились? Баш, на баш. Я вам позвоню. Может, завтра, а может, и сегодня. Всего доброго.

Григорий: До свидания.

Картина-14

В полутёмном кабинете за столом с настольной лампой сидели двое.

Хозяин: Какие новости?

Сообщник: Там порядок. Всё тихо. На звонки никто не отвечает. По вечерам и по утрам свет в помещении не зафиксирован. Можно действовать.

Хозяин: У тебя неполная информация. Там засада. Но вся надежда на то, что ближе к полуночи они снимутся и пойдут по домам праздновать Старый Новый год.

Сообщник: Откуда вы знаете?

Хозяин: У меня там своя дополнительная прослушка. Жучки.

Сообщник: Чего ж не сказали. Не доверяете?

Хозяин: Дополнительный альтернативный источник информации ещё никогда никому не помешал.

Сообщник: Значит, едем. Каким составом?

Хозяин: Классическим. Двумя машинами. Орлы твои готовы?

Сообщник: Они у меня, как юные пионеры, всегда готовы.

Хозяин: Тогда выдвигаемся.

Картина-15

В тёмном кабинете через зашторенные окна пробивался слабый лунный свет. Зазвонил телефон. К нему потянулась рука.

Леевский: Куда? Не трогать.

Григорий: Да, я так, поправить.

Леевский: Не надо ничего поправлять.

Григорий: Приедут ли?

Леевский: Должны. Документы хорошие.

Григорий: Чего же они тогда забрали только одну синюю папку?

Леевский: Точно пока ничего сказать не могу. Может, там был компромат на заказчика. Может, какие-то долговые обязательства. Секретные соглашения. Документы на владение. Имущественные или финансовые обязательства. Сейчас дождёмся ноля часов и пойдём по домам. Отпразднуем. И через три часа сюда. Завтра они точно должны заявиться. Без этих бумаг им никак не обойтись как в песне: «И ни туды и не сюды».

В этот момент в кабинете срабатывают часы-ходики. Кукушка кукует двенадцать.

Леевский: Так, ну что, идём праздновать.

Григорий: Может, к нам?

Леевский: Не, не, вы празднуйте. Это дело семейное. А я схожу в ресторан. У меня там столик заказан. Значит, договорились. Прошу без опоздания.

Оба встали. Включили свет. Оделись. Выключили свет. Леевский прогремел ключами. Открыл замок. Выключил свет. Вновь закрыл замок.

Через минуту за окном послышались звуки подъезжающих машин. По окнам медленно проползли блики от света фар. Моторы заглохли. Тишина. Послышался звон упавших ключей. Негромкий мат. Затем звук открывающегося замка. Неожиданно вспыхивает свет.

Леевский: Руки вверх! Лечь на пол! Ноги раскинуть!

Прогремели несколько встречных выстрелов. Леевский упал. В этот момент в кабинет ворвались два сотрудника. Они скрутили ночных посетителей. Леевский поднялся, сбросил куртку и стянул с себя бронежилет. Его примеру последовал и Дронов.

Леевский: Ну, вот. Операция «Старый Новый год» закончена. Григорий Иванович, посмотрите повнимательней на того задержанного. Он опять в отцовых ботинках под названием «прощай, молодость». И особое внимание обратите на его пальцы.

Григорий: Точно он.

Леевский: Тогда всех с праздником. Задержанных в отделение.

Григорий: Завтра у меня суд. Будете?

Леевский: Непременно.

Картина-16

В клетке для подсудимого в зале заседаний суда сидел Дронов. В зрительских местах для публики было всего несколько человек.

Судья: Уважаемые участники процесса! Неделю назад через адвоката Петра Леонидовича Катушева поступила кассационная жалоба от осуждённого на десять лет за участие в ограблении фирмы «ОСКОЛ» бывшего уволенного главного инженера гражданина Дронова Григория Ивановича, действовавшего в составе банды Крепыша Вадима. Пётр Леонидович, вы нашли свидетеля, который мог бы дать показания в защиту осуждённого?

Катушев: Да, Ваша честь.

Судья: Хорошо. Но прокурор нашёл другого свидетеля, таксиста. Давайте заслушаем его. Прокурор, вы обеспечили явку свидетеля?

Прокурор: Так точно, Ваша честь. Он уже здесь и готов выступить.

Судья: Пожалуйста.

К трибуне подошёл таксист.

Судья: Свидетель, назовитесь.

Таксист: Фёдор Сергеевич Марусев. Первого января в восемь часов утра я действительно подобрал этого человека неподалёку от кафе «Под Луной» и подвёз его домой. Точно не помню, но, по-моему, на Толстого.

Судья: Осуждённый, ответьте, что вы делали в восемь часов утра неподалёку от кафе, где той ночью произошла трагедия?

Григорий: Меня туда доставили милиционеры.

Судья: Откуда они вас доставили?

Григорий: Из милиции.

Судья: А как вы попали в милицию?

Григорий: Они меня сначала подобрали здесь, отвезли меня в милицию. Там я просидел до утра. А утром они меня опять отвезли туда же.

Судья: Не стыкуется логическая цепь. Когда, во сколько, в какое время они вас взяли с этого места?

Григорий: Где-то около двух часов ночи.

Судья: Та-а-а-ак. Здесь присутствует начальник отделения майор Капустин. Товарищ майор, вы можете подтвердить слова подсудимого?

Капустин: Никак нет, Ваша честь. Ни днём раньше, ни в ту ночь, ни днём позже данный гражданин среди задержанных в документах не значится.

Судья: Вы слышали, гражданин Дронов? Факт вашего пребывания в милиции с двух часов ночи и до утра не подтверждается.

Григорий: Да как же это так. Я же их помню. Пусть придут сюда те люди, я их тотчас опознаю.

Судья: Это не соответствует правилам судопроизводства. Вот и получается, что в начале вы участвовали в ограблении своей родной фирмы в составе банды Крепыша. А часом позже участвовали в расстреле этой банды в составе уже другой преступной группировки. Вы чрезвычайно ловкий и страшный человек. Да к тому же ещё хороший Дед Мороз и прекрасный актёр.

Адвокат: Ваша честь, разрешите пригласить свидетеля защиты?

Прокурор: Ваша честь, я протестую. Не может быть уже никакого свидетеля.

Судья: Да, действительно, какой смысл? Что он нам докажет или опровергнет?

Адвокат: Ну он хотя бы докажет неучастие нашего Дронова в ограблении.

Судья: Я не вижу смысла. Ведь подсудимый, по сути, клевещет на органы внутренних дел. запутывает дело. Я вынужден прервать прения и вынести окончательный приговор, который уже ни какому обжалованию подлежать не сможет.

Адвокат: Ваша честь, я протестую, настаиваю на своём праве и прошу Вас разрешить выслушать важного свидетеля. Это наш последний шанс.

Судья: Ну откуда ему взяться вашему свидетелю? Абсурд какой-то.

Адвокат: Ваша честь. Это действительно очень ценный и важный свидетель. Он агент разведки МВД. Был внедрён в банду Крепыша и служил у них барменом.

Судья: Разве там не все погибли? Как ему удалось выжить?

Адвокат: Он был тяжело ранен. Но выкарабкался.

Судья: Прокурор, возражения будут?

Прокурор: Нет, Ваша честь. В данном случае я не против.

Судья: Ну, ладно. Введите вашего свидетеля. Пристав, пригласите.

В зал заседания въехала коляска, в которой сидел Борис-бармен.

Судья: Свидетель, вы можете назваться?

Борис: Да, Ваша честь. Капитан милиции Вяткин Борис Ильич.

Судья: Ну, что ж, Борис Ильич, оглядитесь, пожалуйста. Нет ли среди присутствующих в зале знакомых вам лиц?

Борис: Да, вот в клетке подсудимый, этот человек тот самый Дед Мороз. Насколько я помню, его зовут Григорий.

Судья: Что вы можете сообщить суду по этому делу.

Борис: Он пришёл в кафе «Под Луной» согласно официальному заказу, сделанному покойным Вадимом Крепышом.

Судья: В каком часу это было?

Борис: Где-то за час до полуночи.

Судья: То есть, в двадцать три часа?

Борис: Так точно.

Судья: Хорошо, и что же было дальше?

Борис: А дальше, вся банда во главе с Крепышом выехала в «ОСКОЛ».

Судья: Прихватив с собой подсудимого?

Борис: Никак нет. Крепыш взял у него костюм, облачился в него. А самого Деда Мороза оставили со мной в кафе. Где он и просидел до возвращения банды. Он проснулся, попросился в туалет. Ушёл туда. Через полминуты возвратилась банда, а ещё через полминуты посыпались стёкла, и пошла стрельба.

Судья: А в отсутствие банды куда звонил наш подсудимый?

Борис: Никуда.

Судья: Точно?

Борис: Точно, Ваша честь.

Судья: Ну вы же не могли слышать, как он это сделал из туалета.

Борис: А, нет, Ваша честь. Я вспомнил. Крепыш отобрал у него телефон перед отъездом на акцию.

Судья: Вы ничего не путаете?

Борис: Нет, не путаю. Я помню. Он, то есть подсудимый, ещё спросил: может выключить его?

Судья: Значит, выключил и положил в карман?

Борис: Выключил. Отдал Крепышу. А тот положил себе в карман.

Судья: А с вашего или со служебного телефона он куда-нибудь звонил?

Борис: Нет. Он выпил. Поужинал. Посмотрел телевизор и уснул.

Судья: Ну, спасибо, свидетель. Можете быть свободны, или, если хотите, можете остаться в зале. Господин прокурор, как мы видим, картина происшедшего кардинально меняется. У вас будет что-либо сказать?

Прокурор: Спасибо, Ваша честь. Но в данном случае, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами я снимаю обвинение, прошу перевести подсудимого в свидетели и оправдать его.

Судья: Адвокат, вы что хотите сказать?

Адвокат: Я благодарен прокурору за мужественное решение и с нетерпением жду Вашего решения.

Судья: Ну, тогда мы не будем томить участников процесса. Я готов немедленно объявить вердикт.

Судья поднялся. Секретарь суда сделала объявление: Прошу всех встать.

Все присутствующие поднялись со своих мест.

Судья: Оглашается постановление. Все обвинения с Дронова Григория Ивановича снять и освободить в зале суда из-под стражи. Далее. Признать иск Дронова Григория Ивановича к руководству ООО «ОСКОЛ» о незаконном увольнении обоснованным. Далее суд постановляет: обязать руководство ООО «ОСКОЛ» восстановить Дронова Григория Ивановича в прежней должности главного инженера. Выплатить ему компенсацию за моральный и материальный ущерб в размере ста тысяч рублей. А также ему полагается компенсация в размере двух окладов за два месяца вынужденной безработицы. Заседание закончено. Всем спасибо за участие. До свидания. Всех с Новым старым Годом!

Наталья захлопала в ладоши.

– Ура-а-а! Гриша, а ты меня возьмёшь на работу?

Григорий: Ладно уж, возьму.

Content

Георгий Бурцев
Махно. Том второй

Предисловие

«Белых бил до покраснения». Часть первая

«Красных бил до повеления». Часть вторая

Нужен Емельян

Операция «с Новым годом!»

Действие первое

Действие второе