Артур Конан Дойл

Проблема моста Тора

Где-то в подвалах банка «Кокс и Ко» на Чаринг-Кроссе покоится видавшая виды помятая жестянка вализа с моим именем «Джон Х. Ватсон Д.М., служ. в Индийской армии» черной краской на крышке. Она набита бумагами, и почти все они – записи, посвященные примечательным проблемам, которыми мистеру Шерлоку Холмсу приходилось заниматься в то или иное время. Некоторые, и отнюдь не наименее интересные, завершились полной неудачей, а потому о них вряд ли стоит рассказывать, поскольку заключительное объяснение отсутствует. Проблема без разгадки может заинтересовать специалиста, но только раздосадует просто читателя. К таким незавершенным случаям относится судьба мистера Джеймса Филлимора, который было вернулся в собственный дом, чтобы взять зонтик, и которого в этом мире больше никто не видел. Не менее примечателен и случай с парусником «Алисия», который в весеннее утро заплыл в небольшую пелену тумана, но не выплыл из нее, и что произошло с ним и с его командой, покрыто мраком неизвестности. Третий примечательный случай, достойный упоминания, связан с Изадором Персано, известным журналистом и дуэлянтом, который был найден в состоянии полного помешательства со спичечным коробком перед ним, в котором находился удивительный, неизвестный науке червяк. Кроме этих неразгаданных дел, есть еще и связанные с частными семейными тайнами, и мысль, что они могут быть разглашены печатно, вызвала бы большую озабоченность в разных высоких кругах. Мне нет нужды говорить, что подобное нарушение конфиденциальности немыслимо и что эти записи будут отобраны и уничтожены теперь, когда у моего друга есть досуг заняться этим. Остается немало дел большего или меньшего интереса, которые я мог бы изложить раньше, если бы не опасался, что избыток их может приесться публике и это скажется на репутации человека, почитаемого мной более кого бы то ни было. В некоторых я сам участвовал и могу говорить как очевидец, в других я либо никакой роли не играл, либо столь малую, что рассказывать о них можно лишь в третьем лице. Нижеследующий рассказ почерпнут из моего личного опыта.

Было ненастное октябрьское утро, и, одеваясь, я следил, как ветер срывает и закручивает последние листья, еще сохранявшиеся на одиноком платане, украшающем двор позади нашего дома. Я спустился к завтраку, готовый найти моего товарища в угнетенном настроении, ибо, подобно всем великим художникам, он легко поддавался воздействию окружающей обстановки. Оказалось же, наоборот, что он уже почти кончил есть в настроении прямо-таки радужном и полном той зловещей бодрости, столь характерной для моментов его наилучшего расположения духа.

– У вас есть новое дело, Холмс? – заметил я будто между прочим.

– Способность к дедукции, видимо, заразительна, Ватсон, – отозвался он. – Она помогла вам нащупать мой секрет. Да, у меня есть новое дело. После месяца тривиальностей и застоя колеса вновь завертелись.

– Не поделитесь ли?

– Делиться, собственно, почти нечем, но мы можем обсудить и то немногое, что имеется, когда вы съедите два яйца вкрутую, которыми наша новая кухарка облагодетельствовала нас. Возможно, их состояние имеет кое-какое отношение к экземпляру «Семейного геральда», который вчера я заметил на столике в прихожей. Даже такой заурядный пустяк, как варка яиц, требует внимания к течению времени и несовместим с любовной историей в этой превосходной газете.

Четверть часа спустя со стола было убрано, и мы сели друг против друга. Он вытащил из кармана письмо.

– Вы, конечно, слышали про Нийла Гибсона, Короля Золота? – сказал он.

– Вы имеете в виду американского сенатора?

– Ну, он когда-то побывал сенатором от какого-то западного штата, но известен он как величайший в мире магнат по добыче золота.

– Да, я о нем слышал. И ведь он уже некоторое время живет в Англии. Его фамилия постоянно упоминается.

– Ну, он купил большое имение в Гемпшире лет пять назад. Возможно, вы также слышали о трагическом конце его жены?

– Разумеется. Теперь я вспомнил. Вот почему эта фамилия настолько на слуху. Но никаких подробностей я не знаю.

Холмс махнул рукой в сторону стула с газетами на нем.

– Я понятия не имел, что это дело может попасть ко мне, не то вырезки были бы у меня уже готовы, – сказал он. – По сути, проблема, хотя и крайне сенсационная, казалось, никаких трудностей не представляла. Необычная личность обвиняемого не затемняет ясность улик. Именно такой была точка зрения присяжных суда коронера, а также разбирательство в полицейском суде. Теперь дело будет рассматриваться судом графства в Винчестере. Боюсь, задача неблагодарная. Я способен найти факты, Ватсон, но не изменить их. Если на свет не появятся совершенно новые и неожиданные данные, не вижу, на что может надеяться мой клиент.

– Ваш клиент?

– А! Я же забыл вам сказать! Начинаю заражаться вашей запутанной привычкой, Ватсон, рассказывать историю задом наперед. Лучше сперва прочтите вот это.

Письмо, которое он протянул мне, было написано твердым властным почерком и гласило следующее:

«ОТЕЛЬ «КЛАРИДЖ»

3 октября.

ДОРОГОЙ МИСТЕР ШЕРЛОК ХОЛМС!

Не могу смотреть, как лучшая из женщин, когда-либо сотворенных Богом, обрекается на смерть, и не сделать все, что в моих силах, для ее спасения, но я не могу объяснить случившееся… не могу объяснить его, но я знаю вне всяких сомнений – мисс Данбер невиновна. Вы знаете факты, кто же их не знает? Все графство сплетничало…

И ни единого голоса в ее защиту! Дьявольская несправедливость всего этого сводит меня с ума. Сердце этой женщины не позволило бы ей убить и муху. Ну, я приеду в одиннадцать завтра утром, и посмотрим, не сумеете ли вы бросить луч света в этот мрак. Может быть, у меня есть объяснение, но я об этом не догадываюсь. Как бы то ни было, все, что я знаю, и все, что я имею, и все, что я есть, – все в вашем распоряжении, только спасите ее. Если когда-либо в вашей жизни вы использовали всю меру ваших талантов, посвятите их теперь этому делу.

Искренне ваш

Д. НИЙЛ ГИБСОН».

– Ну вот, – сказал Шерлок Холмс, выбивая табачный пепел из трубки, традиционно выкуренной после завтрака, и медленно снова набивая ее. – Вот джентльмен, которого я жду. Что до истории, у вас вряд ли достанет времени пробежать все эти газеты, а потому я вынужден сообщить ее вам в двух словах, чтобы вы могли в полную меру разбираться в происходящем. Этот человек – крупнейший финансовый магнат в мире и, насколько понимаю, отличается бешеным и неукротимым нравом. О его жене, жертве трагедии, я знаю, что она была уже не первой молодости – обстоятельство тем более злополучное, что воспитанием двух их маленьких детей занималась очень привлекательная гувернантка. Вот три участника случившегося, а сцена – великолепный старинный господский дом, средоточие исторического английского величия. Теперь о трагедии. Жену нашли в парке почти в полумиле от дома поздно ночью, одетую в вечернее платье, с шалью на плечах и с револьверной пулей во лбу. Вблизи нее не обнаружили никакого оружия и никаких указаний на убийство. Никакого оружия вблизи нее, Ватсон, заметьте это. Преступление, видимо, было совершено поздно вечером, а тело нашел лесник примерно в одиннадцать часов, и тогда его осмотрели полиция и врач, прежде чем покойную унесли в дом. Слишком короткий пересказ или вам все достаточно ясно?

– Вполне ясно. Но почему заподозрили гувернантку?

– Ну, во-первых, некоторые прямые улики. Револьвер с одной пустой ячейкой и калибра, соответствующего пуле, был обнаружен на полу ее гардероба. – Его глаза прищурились, и он прерывисто повторил: – На… полу… ее… гардероба.

Затем он погрузился в молчание, и я понял, что его мысли заработали в каком-то направлении и было бы глупо отвлекать его. Внезапно он вновь толчком вернулся к реальности.

– Да, Ватсон, его нашли. Сокрушающее доказательство, э? Так решили две коллегии присяжных. Кроме того, у покойной нашли записку, назначавшую встречу на этом самом месте и подписанную гувернанткой. Как вам это? И, наконец, наличие мотива. Сенатор Гибсон личность привлекательная. В случае смерти его жены кто скорее всего занял бы ее место, как не молоденькая барышня, по всем сведениям – предмет настойчивого внимания ее нанимателя? Любовь, богатство, власть – и препятствие лишь одна немолодая жизнь. Мерзко, Ватсон, крайне мерзко.

– Да, Холмс, бесспорно.

– И у нее не оказалось алиби. Наоборот, ей пришлось признаться, что она находилась вблизи моста Тора – места трагедии – примерно тогда же. Отрицать этого она не могла, так как ее видел там проходивший мимо житель соседней деревни.

– Действительно, выглядит неопровержимым.

– И все же, Ватсон, и все же! Этот мост, широкая каменная арка с балюстрадами по сторонам, переброшен над сужением длинного глубокого водного пространства с берегами, заросшими камышом. Зовется оно «Болотом Тора». Убитая лежала у входа на мост. Таковы основные факты. Но вот, если не ошибаюсь, и наш клиент. Значительно раньше назначенного часа.

Билли открыл дверь, но назвал совершенно неожиданную фамилию. Мистер Марлоу Бейтс был абсолютно незнаком нам обоим. Худой, нервный фитюлька с испуганными глазами, с нерешительной дерганой манерой держаться – человек, на мой профессиональный взгляд, находящийся на грани полнейшего нервного срыва.

– Вы как будто взволнованы, мистер Бейтс, – сказал Холмс. – Прошу, садитесь. Боюсь, я смогу уделить вам лишь краткое время, так как в одиннадцать у меня назначена встреча.

– Я знаю, – еле выговорил наш посетитель, выстреливая короткие фразы, будто совсем запыхавшись. – С мистером Гибсоном. Мистер Гибсон – мой наниматель. Я управляющий его поместья, мистер Холмс. Он злодей, адский злодей.

– Сильное выражение, мистер Бейтс.

– Я вынужден говорить так, мистер Холмс, поскольку времени почти нет. Я ни за что на свете не хотел бы, чтобы он застал меня тут. А он вот-вот приедет. Но я никак не мог добраться до вас раньше. Его секретарь, мистер Фергюсон, только сегодня утром сказал мне про его встречу с вами.

– И вы его управляющий?

– Я уже предупредил его о моем уходе. Через пару недель я вырвусь из этого проклятого рабства. Безжалостный человек, мистер Холмс, безжалостный со всеми, кто его окружает. Благотворительность напоказ, прячущая его пороки и грехи. Но главной жертвой была его жена. С ней он был свиреп, да, сэр, свиреп! Как ее постигла смерть, я не знаю, но я уверен, что он превратил ее жизнь в нескончаемое страдание. Она была дочерью тропиков, бразильянкой по рождению, как вы, несомненно, знаете.

– Нет, это от меня ускользнуло.

– Тропической по рождению, с тропическим характером. Дитя солнца и страсти. Она любила его, как способны любить подобные женщины, но когда ее физическое обаяние утратило силу – мне говорили, что когда-то оно было неотразимо, – удерживать его ей стало нечем. Нам всем она нравилась, и мы сострадали ей и ненавидели его за такое обращение с ней. Но он – мастер притворства и коварства. Вот все, что я могу сказать вам. Не верьте его личине, она прячет совсем другое. А теперь я ухожу. Нет-нет, не задерживайте меня. Он вот-вот будет здесь.

С испуганным взглядом на часы наш странный посетитель буквально выскочил за дверь и исчез.

– Ну-ну! – сказал Холмс после некоторого молчания. – Мистера Гибсона словно бы окружают приятные преданные домочадцы. Но предостережение весьма полезное, а теперь нам остается только дождаться появления его самого.

Ровно в одиннадцать мы услышали поднимающиеся по лестнице тяжелые шаги, и в нашу комнату вошел знаменитый миллионер. Взглянув на него, я понял не только страх и неприязнь его управляющего, но и злейшие обвинения, которыми осыпали его столь многочисленные дельцы. Будь я скульптором и пожелай идеализировать образ преуспевающего предпринимателя с железными нервами и загрубелой совестью, я выбрал бы в натурщики мистера Нийла Гибсона. Его высокая, худая, но кряжистая фигура намекала на ненасытную жадность. Авраам Линкольн, снедаемый вместо высоких – низменными устремлениями, мог бы дать некоторое представление об этом человеке. Лицо будто высеченное из гранита, жестокое, рубленое, беспощадное, в глубоких морщинах – рубцах бесчисленных кризисов. Холодные серые глаза, пронзительно смотрящие из-под щетинистых бровей, по очереди оглядели нас. Он небрежно поклонился, когда Холмс назвал меня, а затем с властным видом хозяина придвинул кресло к моему товарищу и сел, почти прижав к нему костлявые колени.

– Позвольте мне сразу же сказать, мистер Холмс, – начал он, – что в этом деле деньги для меня ничто. Можете жечь их, если это поспособствует вам осветить правду. Эта женщина невиновна, и эта женщина должна быть полностью обелена, и сделать это надлежит вам. Назовите ваш гонорар.

– Мои профессиональные услуги оплачиваются по установленной таксе, – холодно сказал Холмс. – И я не отступаю от нее, кроме тех случаев, когда вообще отказываюсь от оплаты.

– Ну, если доллары не играют для вас роли, подумайте о славе. Если вы преуспеете, каждая газета в Англии и в Америке разрекламирует вас до небес.

– Благодарю вас, мистер Гибсон, но не думаю, что я нуждаюсь в этом. Возможно, вы удивитесь, узнав, что я предпочитаю работать анонимно и привлекает меня сама проблема. Но мы напрасно тратим время. Давайте перейдем к фактам.

– Думается, все существенные вы найдете в сообщениях прессы. Вряд ли я способен добавить что-то вам полезное. Но если вам требуется более подробное освещение чего-либо, то потому я и тут.

– Ну, требуется только одно дополнение.

– А имено?

– Каковы были подлинные отношения между вами и мисс Данбар?

Король Золота прямо-таки затрясся и привстал с кресла, но затем к нему вернулась его бронированная невозмутимость.

– Полагаю, вы в своем праве и, возможно, следуете своему долгу, задавая подобный вопрос, мистер Холмс.

– Согласимся, что это именно так, – сказал Холмс.

– В таком случае могу заверить вас, что наши отношения абсолютно и всегда оставались отношениями между нанимателем и молодой барышней, с которой он не разговаривал и которую попросту не видел, кроме как в обществе его детей.

Холмс поднялся с кресла.

– Я довольно занятой человек, мистер Гибсон, – сказал он, – и у меня нет ни времени, ни вкуса для пустопорожних разговоров. Желаю вам доброго утра.

Наш посетитель также встал, и его высокая нескладная фигура воздвиглась над Холмсом. Глаза под щетинистыми бровями гневно блеснули, а землистые щеки окрасил румянец.

– О чем вы, мистер Холмс, черт дери? Вы отказываетесь от моего дела?

– Ну, мистер Гибсон, во всяком случае, отказываю вам. Полагаю, мои слова были достаточно ясными.

– Ясными-то ясными, но что за ними кроется? Набиваете себе цену, или боитесь взяться за него, или что еще? У меня есть право на прямой ответ.

– Пожалуй, что так, – сказал Холмс, – и вы его получите. Это дело само по себе достаточно сложно и без усугубления его трудностей ложными сведениями.

– То есть я лгу!

– Ну, я пытался выразиться поделикатнее, насколько в моих силах, но если вы настаиваете на этом слове, возражать вам я не стану.

Я вскочил на ноги, так как лицо миллионера стало поистине дьявольским от ярости и он вскинул могучий кулак. Холмс лениво улыбнулся и протянул руку за трубкой.

– Нельзя ли потише, мистер Гибсон? После завтрака мне претит даже самый безобидный спор. Поверьте, прогулка на свежем воздухе и спокойное взвешивание положения пойдут весьма вам на пользу.

С огромным усилием Король Золота подавил бешенство. Я не мог не восхититься тому, как с неимоверным самообладанием за одну секунду жгучее пламя гнева сменилось ледяным и презрительным равнодушием.

– Ну, это ваш выбор. Полагаю, вы знаете, как вести свои профессиональные дела. Я не могу заставить вас согласиться против вашей воли. Нынче утром вы оказали себе плохую услугу, мистер Холмс. Я ломал людей и покрепче вас. Никому еще не удавалось пойти мне наперекор и извлечь из этого выгоду.

– Многие и многие люди говорили мне что-то в этом роде, а я, как видите, все еще тут, – сказал Холмс. – Ну, так доброго утра, мистер Гибсон. Вам надо научиться еще многому.

Наш посетитель вышел, хлопнув дверью, а Холмс покуривал в невозмутимом молчании, задумчиво устремив глаза в потолок.

– Какие-нибудь предположения, Ватсон? – спросил он наконец.

– Ну, Холмс, должен признаться, учитывая, что этот человек, несомненно, сметает со своего пути любые препятствия, а его жена вполне могла оказаться препятствием и объектом неприязни, как нам прямо сказал этот Бейтс, мне кажется…

– Вот именно. И мне тоже.

– Но какими были его отношения с гувернанткой и как вы их обнаружили?

– Блеф, Ватсон, чистейший блеф! Когда я взвесил страстную, попирающую всякие условности, неделовую тональность его письма и сопоставил ее со сдержанностью манер и внешности того же человека, стало совершенно ясно, что тут замешано какое-то сильное чувство, сосредоточенное на обвиняемой женщине, а не на жертве. Нам необходимо совершенно точно понять отношения внутри этой троицы, чтобы добраться до истины. Вы видели мою лобовую атаку на него и с какой невозмутимостью он ее встретил. Тогда я пошел на блеф, создав впечатление, будто абсолютно уверен, хотя на самом деле у меня не было ничего, кроме сильных подозрений.

– Может быть, он вернется?

– Он наверняка вернется. Должен вернуться. Он не может оставить все как есть. Ха! Не звонок ли это? Да, и его шаги. Ну-с, мистер Гибсон, я как раз говорил доктору Ватсону, что вы что-то задерживаетесь.

Король Золота вошел в комнату далеко не так воинственно, как покинул ее. Его раненая гордость все еще просвечивала в негодующем взгляде, но здравый смысл подсказал, что ему придется смириться, чтобы достичь своей цели.

– Я подумал, мистер Холмс, и чувствую, что слишком поторопился, неверно восприняв ваши слова. Вы вправе выискивать факты, какими бы они ни были, и мое уважение к вам только возрастает. Однако могу заверить вас, что мои отношения с мисс Данбар никак с этим делом не связаны.

– Решать тут мне, не так ли?

– Да, пожалуй. Вы как хирург, которому нужно узнать все симптомы, прежде чем поставить диагноз.

– Именно. Совершенно точное определение сути. И лишь пациент, у которого есть причина обмануть своего врача, будет скрывать от него факты.

– Быть может, но согласитесь, мистер Холмс, что мужчины в большинстве упрутся, если их напрямик спросят, каковы их отношения с данной женщиной, то есть в случае, если речь идет о серьезном чувстве. Думается, у большинства мужчин имеется в душе свой тайный уголок, куда они не допускают посторонних. А вы внезапно ворвались в него. Но ваша цель вас извиняет, поскольку это ради ее спасения. Ну, доступ открыт, и вы можете исследовать все, что сочтете нужным. Чего вы хотите?

– Правды.

Король Золота секунду помолчал, как человек, собирающийся с мыслями. Его угрюмое, иссеченное морщинами лицо стало даже еще печальнее и мрачнее.

– Я могу изложить ее вам в нескольких словах, мистер Холмс, – сказал он наконец. – Есть вещи, говорить о которых так же больно, как и трудно, а потому я не стану углубляться больше, чем необходимо. Я познакомился с моей женой, когда искал золото в Бразилии. Мария Пинто была дочерью высокопоставленного чиновника в Манаусе и настоящей красавицей. В те дни я был молодым и пылким, но даже теперь, когда я оглядываюсь на прошлое с кровью более холодной и взглядом более критичным, я только убеждаюсь, что ее красота была редким чудом. Ну, короче говоря, я полюбил ее и женился на ней. И только когда романтический пыл угас, а на это ушли годы и годы, я понял, что у нас с ней нет ничего общего, абсолютно ничего. Моя любовь сошла на нет. Если бы и ее любовь сошла на нет, было бы легче. Но вы знаете чудесное свойство женщин! Что бы я ни делал, ничто не могло оттолкнуть ее от меня. Если я бывал суров с ней, даже жесток, как утверждали некоторые, то потому лишь, что знал: если мне удастся убить ее любовь, если она превратится в ненависть, нам обоим станет легче жить. Но ничто ее не изменяло. В этих английских лесах она обожала меня точно так же, как двадцать лет назад на берегах Амазонки. Что бы я ни делал, она оставалась предана мне.

Затем появилась мисс Грейс Данбар. Она ответила на наше объявление и стала гувернанткой наших двух детей. Может быть, вы видели ее портрет в газетах. Весь мир объявил, что она очень красива. Ну, я не стану притворяться, будто нравственностью превосхожу моих ближних, и признаюсь вам, что не мог жить под одной кровлей с такой женщиной, ежедневно соприкасаться с ней и не проникнуться к ней страстным чувством. Вы осуждаете меня, мистер Холмс?

– Я осуждаю вас не за то, что вы чувствовали, но только если вы не сдерживались, ведь эта барышня в какой-то мере находилась под вашей защитой.

– Пожалуй, – сказал миллионер, хотя на мгновение этот упрек вызвал прежний гневный блеск в его глазах. – Я не претендую быть лучше, чем я есть. Пожалуй, всю свою жизнь я был человеком, который сразу протягивает руку за тем, чего хочет, а я никогда ничего не хотел так сильно, как любви и страсти этой женщины. И я ей это сказал.

– Ах, значит, так?

Когда Холмса что-то трогало, он выглядел очень грозным.

– Я сказал ей, что женился бы на ней, если бы мог, но что это не в моей власти. Я сказал, что за деньгами не постою и сделаю все, чтобы сделать ее счастливой и не нуждающейся ни в чем.

– Такая щедрость! – сказал Холмс с усмешкой.

– Послушайте, мистер Холмс, я пришел поговорить с вами об уликах, а не о морали. Я не нуждаюсь в вашей критике.

– Только ради юной барышни я вообще возьмусь за ваше дело, – жестко сказал Холмс. – В чем бы ее ни обвиняли, это не может быть хуже того, в чем вы сами признались, что вы пытались погубить беззащитную девушку, которая жила под вашей кровлей. Кое-кого из вас, богачей, следовало бы научить, что нельзя подкупить весь свет смотреть сквозь пальцы на ваши бесчинства.

К моему удивлению, Король Золота выслушал это обличение спокойно.

– Теперь я и сам смотрю на это именно так. И благодарю Бога, что мой план не сработал, как я задумал. Она отказала мне наотрез и хотела тут же покинуть мой дом.

– Так почему же не покинула?

– Ну, в первую очередь ей надо было подумать о тех, чье благополучие зависело от нее, и ей было нелегко обречь их невзгодам, отказавшись от заработка. Когда я поклялся – а я поклялся, – что она больше никогда ничему подобному не подвергнется, она согласилась остаться. Но была еще одна причина. Она знала, какое влияние имеет на меня и что оно сильнее чьего бы то ни было в мире. И она хотела использовать это влияние во имя добра.

– Каким образом?

– Ну, она кое-что знала о моих делах. Они огромны, мистер Холмс. Вне пределов воображения обычного человека. Я могу сделать кого-то или же сломать. И чаще ломаю. И речь не только об отдельных личностях. А об общинах, городах, даже нациях. Бизнес – игра жестокая, и слабые теряют все. Я играл в эту игру с полным размахом. Сам никогда не хныкал, и мне было все равно, если хныкали другие. Но она смотрела на все это иначе. И, думается, она была права. Она верила и утверждала, что богатство одного человека, превышающее его нужды, не должно строиться на десяти тысячах погубленных людей, оставшихся без средств к существованию. Вот как она это видела, и, думаю, она видела за долларами нечто более весомое. Она убедилась, что я ее слушаю, и верила, что служит миру, воздействуя на мои поступки. И она осталась… а затем случилось это.

Король Золота помолчал с минуту, если не больше, опустив голову на руки в глубокой задумчивости.

– Все выглядит очень черным против нее, не стану отрицать. Женщины ведут внутреннюю жизнь и способны на поступки, не доступные пониманию мужчин. Сперва я был так потрясен и растерян, что почти поверил, будто каким-то невообразимым образом она пошла наперекор собственной натуре. Мне в голову пришло одно объяснение. Я изложу его вам, мистер Холмс, для сведения. Нет сомнения, что моя жена жестоко ревновала. Существует ревность к душе, как и ревность телесная, и хотя у моей жены не было причины – и, думаю, она это понимала – для последней, она сознавала, что эта английская девушка имеет на мой ум и на мои поступки влияние, каким она не обладала никогда. Влияние доброе, но это ничего не меняло. Она обезумела от ревности, а в ее крови никогда не угасал жар амазонских тропиков. Она могла задумать убийство мисс Данбар или, скажем, пригрозить ей револьвером, чтобы заставить ее покинуть наш дом, затем могла произойти схватка, револьвер выстрелил и убил женщину, которая его держала.

– Я уже подумал о такой возможности, – сказал Холмс. – Собственно, это единственная альтернатива умышленному убийству.

– Но она абсолютно это отрицает.

– Ну, тут ведь до конца ей верить нельзя, не правда ли? Можно понять, что женщина, попавшая в столь ужасное положение, поспешит домой, в растерянности, все еще держа револьвер. Она даже может бросить его среди своих платьев, не сознавая, что делает. А когда его нашли, она может попытаться спастись ложью, полным отрицанием, поскольку никакого объяснения нет. Есть ли возражения против такой гипотезы?

– Сама мисс Данбар.

– Ну, может быть.

Холмс взглянул на свои часы.

– Не сомневаюсь, что мы можем получить необходимое разрешение сегодня же утром и вечерним поездом отправиться в Винчестер. Когда я повидаю эту молодую особу, не исключено, что я сумею оказаться вам более полезным в этом деле, хотя и не могу обещать, что мои выводы по необходимости окажутся именно такими, каких желаете вы.

С получением официального пропуска произошла некоторая задержка, и вместо того, чтобы в тот же день уехать в Винчестер, мы отправились в «Тор-Плейс», гемпширское поместье сэра Нийла Гибсона. Сам он нас не сопровождал, но снабдил адресом сержанта Ковентри, местного полицейского, который первым расследовал это дело. Худой тощий мужчина, с лицом, смахивавшим на череп, и склонный к таинственности, словно он знал или подозревал гораздо больше, чем рисковал сказать. И еще у него была манера внезапно переходить на шепот, будто он намеревался сообщить нечто критически важное, хотя факты оказывались самыми заурядными. Вопреки этому манерничанью он вскоре показал себя честным порядочным малым, без всякого чванства готовым признать, что дело ему не по зубам и он будет рад всякой помощи.

– Да и в любом случае, по мне лучше вы, чем Скотленд-Ярд, мистер Холмс. Если дело передадут Ярду, так местной полиции при успехе не достанется ничего, зато всю вину за неудачу свалят на нас. А вы играете честно, как я слышал.

– Мне вообще не требуется фигурировать в расследовании, – сказал Холмс, к видимому облегчению нашего меланхоличного собеседника. – Если я сумею прояснить случившееся, я не буду настаивать, чтобы мое имя упоминалось.

– Очень благородно с вашей стороны, это уж так. И на вашего друга, доктора Ватсона, положиться можно, я знаю. А теперь, мистер Холмс, пока мы идем на место, я хотел бы задать вам один вопрос. Я бы ни единой живой душе этого не сказал, только вам. – Он поглядел по сторонам, словно почти не осмеливался продолжать. – Вы не думаете, что тут может быть замешан сам мистер Нийл Гибсон?

– Я это взвешивал.

– Вы же не видели мисс Данбар. Она ведь такая удивительная женщина во всех отношениях. И он вполне мог захотеть разделаться с женой. А эти американцы куда легче за револьверы хватаются, чем наши тут. Револьвер-то его, знаете ли.

– Это точно установлено?

– Да, сэр. Один из пары, ему принадлежащей.

– Один из пары? А где второй?

– Ну, у этого джентльмена много огнестрельного оружия всякого вида. Точно такой же нам так и не удалось найти. Но шкатулка предназначалась для двух.

– Раз он один из пары, вы, конечно же, должны были определить второй.

– Ну, если вы хотите их осмотреть, так они все разложены там, в доме.

– Может быть, позднее. Думаю, сейчас нам лучше вместе сходить на место трагедии.

Разговор этот велся в маленькой гостиной скромного коттеджа сержанта Ковентри, служившего тамошним полицейским участком. Пройдя примерно полмили по продуваемой ветром пустоши, золотой и бронзовой от сменявших цвет папоротников, мы оказались перед калиткой поместья Тор-Плейс. По дорожке мы прошли через фазанью рощу и затем с опушки увидели на вершине холма длинный, наполовину бревенчатый дом в стиле отчасти тюдоровском, отчасти георгианском. Перед нами было длинное, заросшее камышом озерко, суженное на середине, где подъездная дорога вела на каменный мост, но образовывавшее широкие заводи справа и слева от него. Наш проводник остановился у входа на мост и указал на землю.

– Тело миссис Гибсон лежало вот тут. Я пометил место вот этим камнем.

– Насколько я понял, вы добрались сюда прежде, чем его унесли?

– Да. За мной послали немедленно.

– Кто послал?

– Сам мистер Гибсон. Едва была поднята тревога, он кинулся сюда из дома вместе с остальными и потребовал, чтобы до прибытия полиции все оставалось как есть.

– Очень разумно. Согласно газетным сообщениям, выстрел был произведен с близкого расстояния.

– Да, сэр, с очень близкого.

– В правый висок или около?

– Сразу позади, сэр.

– Как лежало тело?

– На спине, сэр. Никаких следов борьбы. Ни ссадин, ни царапин. Никакого оружия. В левой руке была зажата записка мисс Данбар.

– Зажата, вы сказали?

– Да, сэр. Мы еле разогнули пальцы.

– Это крайне важно. Отметает возможность того, что после ее смерти кто-то вложил записку ей в руку, чтобы сбить следствие с толку. Бог мой! Записка, насколько помню, была очень короткой. «Я буду на мосту Тора в девять часов. Г. Данбар». Так?

– Да, сэр.

– Мисс Данбар не отрицает, что записку написала она?

– Нет, сэр.

– Как она это объяснила?

– Ее защита отложена до суда, сэр. Она вообще ничего не говорит.

– Проблема, бесспорно, очень интересная. Смысл записки абсолютно не ясен, верно?

– Ну, сэр, – сказал наш проводник, – по-моему, осмелюсь сказать, только он и ясен во всем этом деле.

Холмс покачал головой.

– Если записка подлинная и действительно была прислана, то после ее получения миновало, скажем, час или два. Так почему же эта дама все еще зажимала ее в левой руке? Почему так бережно принесла с собой? Справляться с ней во время разговора не требовалось. Не выглядит ли это странным?

– Ну, сэр, как вы это представили, так пожалуй.

– Я бы хотел посидеть спокойно несколько минут и обдумать это.

Холмс сел на каменный парапет моста, и я видел, как его серые внимательные глаза бросают быстрые ищущие взгляды по всем направлениям. Внезапно он вскочил и метнулся к противоположному парапету, вытащил из кармана лупу и начал разглядывать что-то на камне.

– Любопытно, – сказал он.

– Да, сэр, мы эту щербину заметили. Предположительно, какой-нибудь прохожий стукнул перила.

Камень был серым, но в этом месте виднелось беловатое пятнышко, размером не больше шестипенсовика. При ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что это был след резкого удара.

– Тут потребовалась немалая сила, – произнес Холмс взвешивающе. Он несколько раз ударил тростью по парапету сверху. – Да, удар был мощным. И место к тому же странное. Он пришелся не сверху, а снизу, ведь, как видите, щербина оказалась под нижним краем перил.

– Но отсюда до тела по меньшей мере пятнадцать футов.

– Да, до тела пятнадцать футов. Возможно, к делу этот скол никакого отношения не имеет, но тем не менее он заслуживает внимания. Думаю, мы вряд ли можем узнать тут что-нибудь еще полезное. Вы сказали, что никаких следов не нашли?

– Земля тут потверже железа, сэр. Никаких отпечатков.

– Ну, так идемте. Сначала в дом осмотреть оружие, про которое вы говорили. А затем мы поедем в Винчестер, так как мне следует повидать мисс Данбар, прежде чем мы предпримем что-нибудь еще.

Мистер Нийл Гибсон не вернулся из города, но в доме нас встретил невротик мистер Бейтс, который побывал у нас утром. Со зловещим смаком он показал нам внушительный набор огнестрельного оружия разных размеров и формы, которое его наниматель накопил на протяжении жизни, полной риска и авантюр.

– У мистера Гибсона есть враги, как ясно всякому, кто знаком с ним и с его методами, – сказал Бейтс. – Он спит с заряженным револьвером в ящике тумбочки у его кровати. По характеру он склонен к насилию, сэр, и бывают моменты, когда мы все его боимся. Я уверен, несчастная скончавшаяся леди была просто терроризирована.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы он подвергал ее физической расправе?

– Нет, этого я сказать не могу. Однако я слышал слова, которые были немногим лучше побоев, – слова холодного презрительного пренебрежения даже в присутствии слуг.

– Наш миллионер словно бы далеко не идеал в семейной жизни, – заметил Холмс по пути на станцию. – Ну-с, Ватсон, мы набрали немало фактов, в том числе новых, и все-таки у меня словно бы нет достаточного материала для выводов. Вопреки более чем очевидной неприязни мистера Бейтса к своему нанимателю, из его слов я понял, что тот, когда поднялась тревога, бесспорно находился в библиотеке. Обед завершился в восемь тридцать, и затем все выглядело вполне обычным. Правда, тревогу подняли много позднее, но трагедия, несомненно, произошла около часа, названного в записке. Нет никаких данных, что мистер Гибсон выходил из дома после своего возвращения из города в час дня. С другой стороны, мисс Данбар, как я понял, признает, что назначила встречу с миссис Гибсон у моста. Что-нибудь добавить к этому она отказывается, поскольку ее адвокат посоветовал ей отложить все объяснения до суда. Есть несколько жизненно важных вопросов, которые необходимо задать этой молодой барышне, и я не буду спокоен, пока мы ее не увидим. Должен признаться, дело против нее выглядело бы крайне черным, если бы не одна деталь.

– И какая же, Холмс?

– То, что револьвер нашли у нее в гардеробе.

– Бог мой, Холмс! – вскричал я. – Мне это представлялось самой сокрушающей уликой из всех.

– А вот и нет, Ватсон. Мне даже при первом беглом чтении это показалось очень странным, а теперь, когда я вплотную занялся этой проблемой, именно тут я черпаю главную надежду. Мы должны искать твердую логику, Ватсон. Если же ее нет, разумно заподозрить обман.

– Я перестаю вас понимать.

– Ну, так предположим на минуту, Ватсон, что вы – женщина, которая хладнокровно и предумышленно готовится убрать соперницу. Вы все спланировали. Записка написана. Жертва пришла. Преступление совершено. Без сучка и задоринки. И вы хотите убедить меня, будто, завершив столь хитрое преступление, вы теперь погубите свою репутацию как преступника, забыв зашвырнуть свое оружие в камыши, которые навеки его скрыли бы, а зачем-то бережно отнесете его домой и положите в собственный гардероб, который, конечно, будет обыскан в первую очередь? Ваши ближайшие друзья никак не назовут вас искусным интриганом, Ватсон, и все же я не способен представить себе, что вы совершили бы подобную нелепость.

– Но в треволнениях минуты…

– Нет-нет, Ватсон, такого варианта я не допускаю. Когда преступление заранее обдумано и совершено хладнокровно, тогда и следы его заметаются по заранее составленному плану и хладнокровно. Поэтому надеюсь, что мы столкнулись с серьезнейшей нелогичностью.

– Однако столько остается необъяснимым…

– Ну, так примемся искать объяснения. Стоит измениться вашей точке зрения, как наиболее страшная улика оборачивается ключом к истине. Например, револьвер, о котором мисс Данбар, по ее словам, ничего не знала. В свете нашей новой теории, говоря так, она говорит правду. Следовательно, его подкинули в ее гардероб. Кто подкинул? Кто-то, кто хотел сосредоточить подозрения на ней. Так не этот ли некто и есть настоящий преступник? Вы видите, как мы незамедлительно нашли очень плодотворную линию расследования.

Мы были вынуждены переночевать в Винчестере, так как формальности все еще не завершились, однако на следующее утро в обществе мистера Джойса Каммингса, молодого адвоката, восходящей звезды, которому была поручена защита, мы смогли увидеть молодую барышню в ее камере. После всего, что мы слышали, я ожидал увидеть красавицу, но никогда не забуду впечатления, которое произвела на меня мисс Данбар. Неудивительно, что даже самовластный миллионер ощутил в ней нечто более могучее, чем он, нечто, способное подчинить его и руководить им. При взгляде на ее сильное, с правильными чертами, но такое чуткое лицо вы чувствовали, что будь она и способна на порывистые поступки под влиянием минуты, тем не менее врожденное благородство характера гарантировало благотворность ее влияния. Она была брюнеткой, высокой, с изящной фигурой, и излучала какое-то необъяснимое обаяние, но ее темные глаза таили мольбу, беспомощность затравленного зверька, который видит стягивающуюся вокруг него сеть, но не видит способа спасения из ловушки. Теперь, когда она поняла, что мой знаменитый друг пришел помочь ей, на ее запавших щеках появился легкий румянец, и свет надежды затеплился в обращенных на нас глазах.

– Может быть, мистер Нийл Гибсон сообщил вам что-то про отношения между нами? – негромко спросила она взволнованным голосом.

– Да, – ответил Холмс, – и вам нет нужды утруждаться пересказом этой части истории. Увидев вас, я готов принять заверение мистера Гибсона касательно и вашего влияния на него, и полной невинности ваших с ним отношений. Но почему истинное положение вещей не было разъяснено в суде коронера?

– Мне казалось немыслимым, что такое обвинение останется в силе. Я полагала, что надо подождать, и все уладится само собой, и мы не будем вынуждены касаться горьких подробностей частной жизни семьи. Однако, как я понимаю, дело не только не разъяснилось, но стало еще более серьезным.

– Моя милая барышня! – горячо воскликнул Холмс. – Прошу вас отбросить всякие иллюзии в этом отношении. Мистер Каммингс подтвердит, что сейчас все карты против нас и мы должны приложить максимальные усилия, если хотим одержать полную победу. Было бы жестоким обманом делать вид, будто вам не угрожает смертельная опасность. Так окажите мне всемерную помощь в установлении истины.

– Я ничего не скрою.

– Ну, так расскажите мне о ваших подлинных отношениях с супругой мистера Гибсона.

– Она меня ненавидела, мистер Холмс. Ненавидела со всем жаром своей тропической натуры. Она была женщиной, которая ничего не делала вполовину, и мера ее любви к мужу была также мерой ненависти ко мне. Вполне вероятно, что она неверно толковала наши отношения. Я не хотела бы представлять ее в дурном свете, но она любила с такой страстностью в физическом смысле, что вряд ли была способна понять интеллектуальные и даже духовные узы, привязывавшие ее мужа ко мне, или вообразить, что только мое желание обращать его власть на благие цели удерживало меня под его кровом. Теперь я понимаю, что была не права. Ничто не может служить оправданием тому, что я оставалась там, где причиняла горе, и все же горе осталось бы, даже если бы я покинула дом.

– Теперь, мисс Данбар, прошу вас рассказать нам совершенно точно, что произошло в тот вечер.

– Я могу рассказать вам правду, насколько она мне известна, мистер Холмс, но никаких доказательств у меня нет, и некоторые моменты, самые важные моменты, я не только не могу объяснить, но не способна найти им хоть какое-то истолкование.

– Если вы изложите факты, возможно, им найдется объяснение.

– Ну, что до моего присутствия на мосту Тора в тот вечер, так утром я получила записку от миссис Гибсон. Она лежала на столе в классной комнате, возможно, оставленная ею самой. В записке она просила меня встретиться с ней там после обеда, утверждала, что должна рассказать мне нечто важное, и просила ответ оставить на солнечных часах в саду, так как она не хочет, чтобы мы доверились кому-либо. Я не поняла причины такой секретности, но выполнила ее просьбу, согласившись на встречу. Она также просила меня уничтожить ее записку, которую я и сожгла в камине классной комнаты. Она очень боялась мужа, который обходился с ней столь сурово, что я часто ему пеняла. И я могла только предположить, что ее секретность объясняется страхом, как бы он не узнал о нашей встрече.

– Однако ваш ответ она сохранила со всем тщанием.

– Да. Я была удивлена, узнав, что она сжимала его в руке.

– Ну, так что произошло дальше?

– Я пошла туда, как обещала. Когда подошла к мосту, увидела, что она меня уже ждет. И только тут поняла, до какой степени бедняжка меня ненавидела. Она вела себя как сумасшедшая… да нет, полагаю, она и была сумасшедшей, не явно, но хитро пряча свое безумие, как умеют некоторые помешанные. Иначе как могла бы она ежедневно держаться со мной столь естественно, тая в сердце такую бешеную ненависть? Не стану повторять ее слова. Она излила свою дикую ярость в жгучих омерзительных выражениях. Я не отвечала… не могла. Смотреть на нее было ужасно. Я заткнула уши и кинулась прочь. Когда я убегала, она все еще стояла у входа на мост, осыпая меня проклятьями.

– Там, где ее потом нашли?

– В нескольких ярдах от того места.

– И все-таки, если предположить, что она встретила смерть, едва вы убежали, выстрела вы не слышали?

– Нет, я ничего не слышала. Но, право же, мистер Холмс, эта жуткая вспышка так ошеломила и напугала меня, что я торопилась добраться до моей тихой комнаты и была не способна воспринимать происходившее вокруг.

– Вы сказали, что вернулись в свою комнату. Вы ее не покидали до следующего утра?

– Да. Когда подняли тревогу, что бедняжка погибла, я выбежала наружу вместе с остальными.

– Вы видели мистера Гибсона?

– Да. Он только что вернулся с моста, когда я его увидела. Он послал за врачом и полицией.

– Показался ли он вам очень расстроенным?

– Мистер Гибсон очень сильный, всегда владеющий собой человек. Не думаю, что он когда-либо позволит эмоциям вырваться из-под контроля. Но я, хорошо его зная, видела, как глубоко взволнован он был.

– Теперь мы подошли к самому важному моменту. Револьвер, который нашли в вашей комнате. Вы когда-либо видели его раньше?

– Никогда, клянусь.

– Когда его нашли?

– На следующее утро, когда полиция производила обыск.

– Среди вашей одежды?

– Да, на полу моего гардероба под моими платьями.

– Вы не знаете, как долго он мог там лежать?

– Накануне утром его там не было.

– Откуда вы знаете?

– Я тогда прибрала в гардеробе.

– Бесспорное доказательство. Затем кто-то вошел в вашу комнату и оставил там револьвер, чтобы вас обвинили.

– Видимо, так.

– И когда?

– Либо во время завтрака, либо пока я занималась в классной с детьми.

– Когда там вы нашли записку?

– Да. С той минуты и до конца утра.

– Благодарю вас, мисс Данбар. Нет ли еще чего-нибудь, что могло бы помочь мне в расследовании?

– Мне ничего в голову не приходит.

– На парапете моста есть след сильного удара. Совершенно свежая щербина прямо напротив тела. Вы не могли бы предложить какое-либо объяснение этому?

– Но конечно же, это простое совпадение.

– Интересно, мисс Данбар, очень интересно. Почему щербина возникла как раз в момент трагедии и почему именно на этом самом месте?

– Но почему она возникла? Выщербить камень мог только очень сильный удар.

Холмс не ответил. Его бледное энергичное лицо внезапно приняло то напряженное отвлеченное выражение, которое для меня ассоциировалось с высшими проявлениями его гения. Настолько очевидной была происходившая в его мозгу трансформация, что никто из нас не осмелился заговорить, и мы сидели – адвокат, арестантка и я, – наблюдая за ним в сосредоточенном и почти благоговейном молчании. Внезапно он вскочил с кресла весь во власти нервической энергии и жажды действия.

– Идемте, Ватсон, идемте! – воскликнул он.

– Куда вы, мистер Холмс?

– Неважно, милая барышня. Я свяжусь с вами, мистер Каммингс. С помощью бога правосудия я обеспечу вас фактами, которые вызовут отклик во всей Англии. Вы узнаете новость завтра с утра, мисс Данбар, а пока положитесь на мое заверение, что тучи рассеиваются и я твердо уповаю, что из них прольется свет истины.

Поездка из Винчестера до Тор-Плейса была довольно короткой, но чрезвычайно долгой для меня, сгорающего от нетерпения, и нестерпимо долгой для Холмса. От нервного перенапряжения он даже не мог сидеть спокойно, а расхаживал по вагону или же барабанил пальцами по спинкам сидений, оказавшихся у него под рукой. Однако, когда мы уже приближались к станции, он внезапно сел напротив меня (мы ехали совершенно одни в вагоне первого класса) и, упершись ладонями в мои колени, поглядел мне в глаза тем особенным лукавым взглядом, характерным для наиболее шаловливых его настроений.

– Ватсон, – сказал он, – насколько помню, вы вооружаетесь, отправляясь в эти наши экскурсии.

И к лучшему для него, что я поступал так, поскольку он забывал о собственной безопасности, когда проблема поглощала все его внимание, и не раз мой револьвер оказывался добрым другом в нужную минуту. Я напомнил ему об этом.

– Да-да. Я в подобных делах немного рассеян. Но револьвер при вас?

Я достал его из кармана брюк – короткоствольное, удобное и очень надежное миниатюрное оружие. Холмс снял предохранитель, вытряхнул патроны и внимательно осмотрел револьвер.

– Тяжелый. Удивительно тяжелый, – сказал он.

– Да, весомая штучка.

Холмс продолжал разглядывать его еще минуту.

– А знаете, Ватсон, – сказал он, – сдается мне, вашему револьверу предстоит самое близкое знакомство с тайной, которую мы расследуем.

– Мой милый Холмс, вы шутите.

– Нет, Ватсон, я абсолютно серьезен. Нам предстоит эксперимент. Если он удастся, все станет ясно. А эксперимент зависит от поведения этого маленького оружия. Оставим один патрон, вернем остальные пять на прежние места и поставим предохранитель. Вот так. Это добавляет весу и превращает его в более похожий аналог.

Я понятия не имел, о чем он говорит, но он меня не просветил, а сидел, погруженный в свои мысли, пока поезд не подошел к платформе маленькой гемпширской станции. Мы наняли дряхлую двуколку и через четверть часа оказались возле дома нашего доверенного друга, сержанта.

– Улика, мистер Холмс, какая же?

– Все зависит от поведения револьвера доктора Ватсона, – ответил мой друг. – Вот он. А теперь вы не могли бы снабдить меня десятью ярдами бечевки?

Деревенская лавочка обеспечила его клубком крепкого шпагата.

– Думаю, это все, что нам потребуется, – сказал Холмс. – Теперь, с вашего разрешения, мы отправимся, как я надеюсь, завершить наше путешествие.

Солнце заходило, превращая холмистую гемпширскую пустошь в чудесную осеннюю панораму. Сержант неуклюже шагал рядом с нами и то и дело бросал критические и недоверчивые взгляды на моего друга, явно сомневаясь в здравости его рассудка. При приближении к месту преступления я заметил, что мой друг прячет под своим обычным хладнокровием глубокое волнение.

– Да, – сказал он в ответ на мое замечание о его настроении, – вам и прежде приходилось быть свидетелем моих промахов, Ватсон. У меня есть инстинкт для подобного рода вещей, и все же порой он меня обманывал. Когда это решение впервые осенило меня в камере в Винчестере, оно выглядело неуязвимым. Однако у активного ума есть тот недостаток, что он всегда может предположить альтернативную отгадку и она изобличит след, по которому вы пошли, как ложный. И все-таки… все-таки… Что же, Ватсон, мы можем только проверить.

На ходу Холмс крепко привязал конец шпагата к рукоятке револьвера. Теперь мы добрались до места преступления. С величайшим тщанием он по подсказке сержанта пометил точное место, где было распростерто тело. Затем порыскал среди вереска и папоротников, пока не нашел внушительный камень. Его он обвязал другим концом шпагата и свесил с парапета так, что он закачался над самой водой. Затем он встал на роковое место в некотором отдалении от конца моста с моим револьвером в руке. Шпагат, связывавший револьвер и камень, туго натянулся.

– Начинаем! – воскликнул Холмс.

При этих словах он поднес револьвер к голове, а затем разжал пальцы. В мгновение ока увлекаемый весом камня револьвер громко ударился о парапет и, перелетев через него, скрылся под водой. Плеск только-только раздался, как Холмс уже стоял на коленях возле парапета, и его радостное восклицание показало, что его ожидания сбылись.

– Была ли когда-либо более наглядная демонстрация? – вскричал он. – Смотрите, Ватсон, ваш револьвер решил проблему!

Говоря это, он указал на новую щербину совершенно таких же очертаний и размера, как первая, возникшую под нижним краем перил.

– Мы переночуем в гостинице, – сказал он, вставая на ноги и поворачиваясь к изумленному сержанту. – У вас, конечно, найдется багор, и вы без труда выловите револьвер моего друга. Кроме того, рядом с ним вы найдете револьвер, бечевку и груз, с помощью которых мстительная женщина пыталась замаскировать собственное преступление и навлечь обвинение в убийстве на свою невинную жертву. Можете сообщить мистеру Гибсону, что я увижусь с ним утром, когда можно будет предпринять шаги для полного оправдания мисс Данбар.

Поздно вечером, когда мы сидели, покуривая в номере деревенской гостиницы, Холмс коротко изложил мне, что, собственно, произошло.

– Боюсь, Ватсон, вы не украсите репутацию, которой я, возможно, пользуюсь, добавив к вашим анналам «Дело тайны моста Тора». Я мешкал с дедукцией и долго не обретал того сочетания воображения и реальности, которое составляет основу моего искусства. Должен признаться, щербина в парапете была достаточной уликой, чтобы подсказать верный вывод, и я виню себя, что не сделал его раньше.

Следует учесть, что ход мыслей этой несчастной женщины был сложным и хитрым и разобраться в ее коварном плане было не так уж просто. Не думаю, что в наших приключениях мы сталкивались со столь поразительным примером, до чего способна довести извращенная любовь. Была ли мисс Данбар соперницей ей в физическом или всего лишь в духовном смысле, в ее глазах это оставалось равно непростительным. Без сомнения, она винила эту ни в чем не повинную барышню за суровость ее мужа, за все его злые слова, которыми он пытался обуздать ее слишком демонстративную привязанность к нему. Первым ее решением было покончить с собой. Ее вторым решением было сделать это так, чтобы обречь ненавистную ей девушку на судьбу, худшую любой внезапной смерти.

Мы можем со всей точностью проследить ее шаги, и они доказывают исключительное коварство ума. Мисс Данбар ловко принуждается написать записку, которая создаст впечатление, будто место для преступления выбрала она. Беспокоясь, что записку могут не найти, она несколько переборщила, зажимая ее в кулаке до самого конца. Одно это должно было бы пробудить мои подозрения гораздо раньше.

Затем она взяла один из револьверов мужа – как вы видели, в доме есть целый арсенал – и спрятала его для собственного употребления. Похожий револьвер она в то утро спрятала в гардеробе мисс Данбар, предварительно выстрелив из него, что с легкостью могла сделать в лесу, не привлекая ничьего внимания. Затем она отправилась на мост, где с великой изобретательностью подготовила способ избавиться от своего оружия. А когда появилась мисс Данбар, она использовала свое последнее дыхание, чтобы излить на нее всю свою ненависть. Когда же та убежала и уже не могла услышать выстрела, привела в исполнение свой ужасный замысел. Теперь каждое звено на своем месте, и цепочка собрана воедино. Газеты могут задаться вопросом, почему озерко не было сразу же обыскано, однако легко быть умными задним числом, а проверить дно заросшего камышами водоема слишком сложно, если не иметь четкого представления, что искать и где. Ну-с, Ватсон, мы помогли замечательной женщине, а также и крайне внушительному мужчине. Если в будущем они объединят свои силы, что представляется не таким уж невероятным, финансовый мир может обнаружить, что мистер Нийл Гибсон кое-чему научился в классной комнате Страдания, где мы получаем наши земные уроки.

Content

Артур Конан Дойл
Проблема моста Тора