Артур Конан Дойл

Военно-морской договор

Июль, последовавший за моей свадьбой, стал достопамятным из-за трех интересных дел, благодаря которым мне выпала привилегия пребывать в обществе Шерлока Холмса и изучать его методы. В моих записях они помечены как «Приключение со вторым пятном», «Приключение с военно-морским договором» и «Приключение с усталым капитаном». К сожалению, первое затрагивает интересы такой важности и касается стольких важнейших фамилий королевства, что предать его гласности нельзя будет еще много лет. Однако ни одно из дел, которыми когда-либо занимался Холмс, не продемонстрировало с такой полнотой значимость его аналитического метода и не произвело столь глубокого впечатления на соприкоснувшихся с ним. Я все еще храню дословно записанную беседу, в которой он изложил истинные факты этого дела мсье Дюбюку из полиции Парижа и Фрицу фон Вальдбауму, именитому данцигскому специалисту, которые потратили свою энергию на обстоятельства, оказавшиеся всего лишь побочными. Однако должно наступить новое столетие, прежде чем эту историю можно будет рассказать без опасных последствий. А пока я перейду ко второму делу в моем списке, которое также одно время, казалось, обещало приобрести национальную важность и отмечено некоторыми эпизодами, придающими ему уникальнейший характер.

В мои школьные дни я близко сошелся с Перси Фелпсом, примерно моим ровесником, хотя в школе он был на два класса старше меня. Его отличали блестящие способности, и он завоевывал все призы, какие только предлагала школа, завершив свои подвиги получением стипендии, позволившей ему пожинать учебные лавры уже в Кембридже. У него, насколько я знал, имелись большие родственные связи, и еще когда все мы были маленькими мальчиками, нам было известно, что брат его матери – лорд Холдхерст – виднейший консервативный политик. В школе столь блистательное родство пользы ему не приносило. Напротив, нас оно только подстрекало изводить его на площадке для игр или хлопнуть крикетной битой под коленками. Но все обернулось иначе, едва годы ученичества остались позади. Краем уха я слышал, что его способности и влияние дяди обеспечили ему прекрасный пост в Министерстве иностранных дел, а затем он совершенно изгладился из моей памяти, пока нижеследующее письмо не напомнило мне о его существовании.

«Шиповник», Уокинг

«Дорогой Ватсон, не сомневаюсь, вы помните «Головастика» Фелпса из пятого класса, когда вы были в третьем. Возможно, вы даже слышали, что благодаря моему дяде я получил назначение в Министерство иностранных дел и занимал почетную и ответственную должность. Но теперь ужасное несчастье внезапно погубило мою карьеру.

Нет смысла излагать здесь подробности рокового случая. Если вы согласитесь на мою просьбу, мне, вероятно, придется изложить их вам. Я только сейчас оправляюсь после девяти недель мозговой лихорадки и все еще крайне слаб. Так не могли бы вы привезти ко мне вашего друга мистера Холмса? Я хотел бы узнать его мнение о случившемся, хотя меня заверили, что сделать больше ничего нельзя. Пожалуйста, уговорите его приехать, и как можно скорее. Пока я остаюсь в таком подвешенном состоянии, каждая минута кажется мне часом. Заверьте его, что я не обратился к нему раньше не потому, что не ценю его таланты, но потому лишь, что с момента этого удара ничего не соображал. Теперь ясность мысли ко мне вернулась, хотя я и страшусь поверить в это из опасения рецидива. Однако я еще настолько слаб, что, как видите, должен диктовать это письмо. Пожалуйста, привезите его.

Ваш старый школьный товарищ

Перси Фелпс».

Пока я читал это письмо, что-то в нем меня растрогало, что-то беспомощное в повторении просьбы привезти к нему Холмса. Я был настолько тронут, что попытался бы исполнить его просьбу, будь это даже сложно; но, разумеется, я прекрасно знал, как Холмс любит свое искусство и столь же рад предложить свою помощь, сколь его клиент заручиться ею. Жена согласилась со мной, что надо без промедления сообщить ему про письмо, и потому не прошло и часа после завтрака, как я вновь оказался в старых наших комнатах на Бейкер-стрит.

Холмс в халате сидел за своим рабочим столом у стены, занимаясь какими-то химическими опытами. Большая реторта бешено бурлила над голубоватым пламенем бунзеновской горелки, и в двухлитровом сосуде с делениями конденсировались дистиллированные капли влаги. Мой друг даже не оглянулся, когда я вошел, и я, понимая, насколько может быть важен этот опыт, сел в кресло и начал ждать. Он опускал стеклянную пипетку то в один флакон, то в другой, набирая по нескольку капель, и, наконец, взял пробирку с каким-то раствором. В правой руке он держал лакмусовую бумажку.

– Вы пришли в критическую минуту, Ватсон, – сказал он. – Если она останется синей – все в порядке, но если она покраснеет, это решит судьбу человека. – Он опустил бумажку в пробирку, и она тотчас тускло побагровела. – Хм! Как я и думал! – воскликнул он. – Минутку, Ватсон, и я в вашем распоряжении. Табак в персидской туфле.

Он сел за письменный стол и написал несколько телеграмм, которые тут же вручил рассыльному. Потом бросился в кресло напротив меня и поднял колени так, что его пальцы сплелись вокруг худых длинных голеней.

– Простейшее маленькое убийство, – сказал он. – Думается, у вас есть кое-что получше. Вы – сущий буревестник преступлений, Ватсон. Так в чем дело?

Я протянул ему письмо, и он сосредоточенно прочел его.

– Оно мало что говорит нам, верно? – сказал он, возвращая письмо мне.

– Практически ничего.

– А вот почерк интересен.

– Но это же не его почерк.

– Вот именно. Он женский.

– Да нет же, конечно, мужской, – возразил я.

– Женский. Причем женщины с редким характером. Как вы понимаете, в начале расследования не так уж плохо узнать, что ваш клиент находится в близких отношениях с кем-то, кто, к добру ли, к худу ли, обладает незаурядной натурой. Это дело меня уже заинтересовало. Если вы готовы, мы немедленно отправимся в Уокинг и повидаем дипломата, попавшего в такое скверное положение, а также даму, которой он диктует свои письма.

Мы удачно успели на вокзал Ватерлоо к раннему поезду и менее чем через час были уже среди ельников и вересков Уокинга. «Шиповник» оказался особняком в глубине большого участка и всего в нескольких минутах ходьбы от станции. Мы вручили свои карточки, и нас немедленно проводили в элегантно обставленную гостиную, а несколько минут спустя к нам там присоединился дородный мужчина, радушно нас приветствовавший. Лет ему было под сорок, но щеки у него были до того румяными, а глаза такими веселыми, что он все еще производил впечатление толстого мальчугана-проказника.

– Я так рад, что вы приехали, – сказал он, восторженно тряся наши руки. – Перси все утро справлялся о вас. Бедняга цепляется за малейшую соломинку. Его отец с матерью попросили меня поговорить с вами, так как им слишком тяжело касаться этой темы.

– Мы еще не знаем никаких подробностей, – заметил Холмс. – Насколько я понимаю, сам вы не член семьи.

Наш новый знакомец посмотрел на него с изумлением, а потом опустил взгляд и засмеялся.

– О, так вы увидели монограмму «Дж. Г.» на брелоке, – сказал он. – А я было подумал, что вы отчубучили что-то особенное. Джозеф Гарриссон к вашим услугам, а поскольку Перси помолвлен с моей сестрой Энни, то я стану членом семьи, пусть и через брак. Мою сестру вы найдете в его комнате, так как она его нянчит все эти два месяца. Пожалуй, нам следует пойти к ним немедленно, я ведь знаю, в каком он нетерпении.

Комната, куда нас проводили, находилась на том же этаже, что и гостиная. Меблирована она была отчасти как гостиная, а отчасти как спальня, и в каждом уголке ее украшали изящные цветочные букеты. Очень бледный и изможденный молодой человек лежал на диване вблизи открытого окна, через которое лился благотворный летний воздух, напоенный благоуханием сада. С дивана, когда мы вошли, поднялась молодая женщина, сидевшая рядом с больным.

– Мне уйти, Перси? – спросила она.

Он схватил ее за руку, чтобы удержать.

– Как вы, Ватсон? – сказал он сердечно. – С этими усами я бы никогда вас не узнал, и, думается, вы вряд ли узнали бы меня. Это, я полагаю, ваш знаменитый друг, Шерлок Холмс?

В нескольких словах я представил Холмса, и мы оба сели. Толстяк удалился, но его сестра осталась. Больной так и не отпустил ее руку. Она обладала незаурядной внешностью, хотя невысокий рост и некоторая полнота лишали ее фигуру идеального совершенства, но это искупалось прелестной смуглостью кожи, темными итальянскими глазами и пышностью черных волос. По контрасту землисто-бледное лицо Перси выглядело еще более измученным и осунувшимся.

– Не стану тратить напрасно ваше время, – сказал он, поднимаясь с дивана. – И прямо приступлю к изложению дела. Я был счастливым и преуспевающим человеком, мистер Холмс, когда накануне моей свадьбы внезапное ужасное несчастье погубило все мое будущее. Как, возможно, вам сказал Ватсон, я поступил в Министерство иностранных дел и благодаря влиянию моего дяди, лорда Холдхерста, быстро занял ответственный пост. Когда мой дядя стал министром иностранных дел в нынешнем кабинете, он возлагал на меня щекотливые миссии, и я всегда с успехом их завершал, так что в конце концов он начал всецело полагаться на мои способности и такт.

Почти два с половиной месяца назад, а точнее – двадцать третьего мая, он вызвал меня к себе и, после нескольких похвальных слов в адрес моей работы, сообщил мне, что у него есть для меня конфиденциальное поручение.

«Это, – сказал он, достав из бюро рулон серой бумаги, – оригинал того секретного договора между Англией и Италией, слухи о котором, к сожалению, уже просочились в прессу. Жизненно важно, чтобы слухи на этом оборвались. Французское или русское посольства заплатили бы колоссальную сумму, лишь бы узнать содержимое этого документа. Он вообще должен был бы оставаться запертым в моем бюро, если бы не абсолютная необходимость снять с него копию. У тебя в кабинете есть бюро?»

«Да, сэр».

«В таком случае возьми договор и запри его там. Я отдам распоряжение, что ты можешь задерживаться, когда остальные уйдут, и ты займешься переписыванием, не опасаясь, что тебя увидят. Когда кончишь, запри оригинал и копию в бюро, а завтра утром собственноручно передашь их мне».

– Я взял документы и…

– Извините, если я вас перебью, – сказал Холмс. – Во время этого разговора вы были одни?

– Абсолютно.

– В большом помещении?

– Тридцати футов в длину и в ширину.

– На середине?

– Да, примерно.

– И говорили тихо?

– Голос моего дяди всегда крайне негромок, а я не произнес почти ни слова.

– Благодарю вас, – сказал Холмс и закрыл глаза. – Прошу вас, продолжайте.

– Я точно выполнил его указания и выждал, пока все остальные не ушли. Правда, деливший со мной комнату Чарльз Гро задержался закончить работу, а потому я оставил его там, а сам пошел пообедать. Когда я вернулся, он уже ушел. Я торопился приступить к переписыванию, так как знал, что Джозеф, мистер Гаррисон, с которым вы только что познакомились, был в Лондоне и намеревался вернуться в Уокинг на одиннадцатичасовом поезде, и я хотел постараться успеть на него.

Едва я начал знакомиться с договором, как понял, что мой дядя не был повинен в преувеличении, когда объяснял его важность. Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что он формулирует позицию Великобритании в отношении Тройственного союза и предопределяет политику нашей страны в том случае, если французский флот в Средиземном море обретет полное превосходство над итальянским. Вопросы, рассматриваемые в нем, касаются исключительно военно-морских проблем. В конце стоят подписи высокопоставленных лиц, скрепляющие его. Я только бегло пробежал статьи и принялся за порученное мне копирование.

Документ, написанный по-французски, оказался очень длинным и содержал двадцать шесть отдельных статей. Я списывал как мог быстрее, но к девяти часам закончил только девять статей, и, казалось, успеть на мой поезд надежды не оставалось никакой. Меня одолевали дремота и отупение вследствие отчасти обеда, а отчасти долгого утомительного дня. Чашка кофе могла бы взбодрить мой мозг. Швейцар дежурит всю ночь в каморке у подножия лестницы и охотно готовит кофе на своей спиртовке для клерков, засидевшихся за работой допоздна. Поэтому я дернул сонетку, вызывая его.

К моему удивлению, вошла женщина в фартуке, крупная, с грубым лицом, в годах. Она объяснила, что она – жена швейцара, уборщица, и я заказал кофе.

Я переписал еще две статьи, а затем дремота совсем меня одолела, я встал и принялся расхаживать по комнате, разминая ноги. Кофе мне все не несли, и я начал прикидывать, в чем могла заключаться причина такой задержки. Открыв дверь, я направился по коридору выяснить. Этот прямой, тускло освещенный коридор – единственный выход из комнаты, где я работал, и завершается полукруглой лестницей, у подножия которой в вестибюле и расположена каморка швейцара. На середине лестницы находится площадка, где другой коридор смыкается с ней под прямым углом. Этот второй коридор завершается узкой лестницей, ведущей к боковой двери на улицу, которой пользуются слуги, а также клерки, чтобы сократить дорогу, когда возвращаются с Чарльз-стрит. Вот примерный план.

– Благодарю вас. По-моему, ваши объяснения мне ясны, – сказал Шерлок Холмс.

– Крайне важно, чтобы вы представляли себе этот момент. Я спустился по лестнице в вестибюль и увидел, что швейцар крепко спит в своей каморке, а на спиртовке яростно кипит чайник – во всяком случае, вода брызгала из носика на пол. Тут я протянул руку, готовясь потрясти за плечо все так же крепко спящего швейцара, как вдруг колокольчик у него над головой громко зазвенел, и он, вздрогнув, пробудился.

«Мистер Фелпс, сэр?» – сказал он, глядя на меня с недоумением.

«Я спустился посмотреть, готов ли мой кофе».

«Я поставил чайник греться и вдруг уснул, сэр». – Он посмотрел на меня, а затем вверх на все еще вибрирующий колокольчик, и недоумение на его лице возросло еще больше.

«Если вы были тут, сэр, так кто позвонил?»

«Колокольчик! – вскричал я. – Какой это колокольчик?»

«Колокольчик комнаты, где вы работаете».

Мое сердце словно стиснула ледяная рука. Значит, кто-то находился в комнате, где на столе лежал бесценный договор. Я вихрем промчался вверх по лестнице и по коридору. В коридорах никого не было, мистер Холмс. И в комнате никого не было. Все было абсолютно так, как когда я уходил, только вверенный мне документ был забран со стола, на котором лежал. Копия осталась на месте, но оригинал исчез.

Холмс выпрямился в кресле и потер руки. Я понял, что задача пришлась ему очень по душе.

– Что же вы сделали потом? – пробормотал он.

– В тот же миг я понял, что вор поднялся по лестнице, ведущей от боковой двери. Ведь будь это не так, я бы неминуемо столкнулся с ним.

– И вы убеждены, что он не мог все это время укрываться где-нибудь в самой комнате или в коридоре, который, по вашим словам, освещается тускло?

– Это никак невозможно. Даже крыса не могла бы притаиться ни в комнате, ни в коридоре. Там абсолютно негде укрыться.

– Благодарю вас. Прошу, продолжайте.

– Швейцар, напуганный моим побелевшим лицом, последовал за мной наверх. И теперь мы оба кинулись по коридору и вниз по крутой лестнице, которая ведет к Чарльз-стрит. Дверь внизу была закрыта, но не заперта. Мы распахнули ее и выскочили наружу. Я ясно помню, что часы на церкви поблизости отбили три раза. Без четверти десять.

– Это крайне важно, – сказал Холмс, делая пометку на манжете.

– Вечер был очень темным, накрапывал мелкий дождик. Чарльз-стрит была пуста, но, как обычно, на Уайтхолл в дальнем ее конце было большое движение. Мы побежали по тротуару, оба с непокрытыми головами, и у дальнего угла столкнулись с полицейским.

«Грабеж! – с трудом выговорил я. – Бесценный документ похищен из Министерства иностранных дел. Тут кто-нибудь проходил?»

«Я стою тут четверть часа, сэр, – сказал он, – и за это время тут никто не проходил, кроме женщины, высокой, пожилой, в пестрой шали».

«А, так это только моя жена! – воскликнул швейцар. – И больше никто не проходил?»

«Никто».

«Так, значит, вор побежал в ту сторону!» – воскликнул швейцар, дергая меня за рукав.

Но я так не думал, а его попытка увести меня оттуда увеличивала мои подозрения.

«В какую сторону пошла эта женщина?» – вскричал я.

«Не знаю, сэр. Я заметил, как она прошла мимо, но у меня не было причин следить за ней. Она вроде бы торопилась».

«Как давно вы ее видели?»

«Да не так чтобы очень».

«Минут пять назад?»

«Ну да, никак не больше пяти».

«Вы только время теряете, сэр, а сейчас каждая минута дорога, – твердил швейцар. – Уж поверьте, моя старуха тут ни при чем, и поторопимся в другой конец улицы. Ну, если вы не хотите, так я сам». И с этими словами он побежал назад. Но я тут же кинулся за ним и ухватил его за рукав.

«Где вы живете?» – спросил я.

«Номер шестнадцать, Айви-лейн, Брикстон, – ответил он. – Только не сбивайтесь на ложный след, мистер Фелпс. Пошли в тот конец улицы и, может, что-нибудь узнаем».

Никакого вреда от того, чтобы последовать его совету, быть не могло, и мы с полицейским поспешили туда, но на улице было большое движение, прохожие сновали туда и сюда, торопясь домой в такой дождливый вечер. Те, кто мог бы ответить на наши вопросы, давно уже скрылись из вида.

Тогда мы вернулись в министерство и безрезультатно обыскали лестницу и коридор. Он выстлан линолеумом кремового оттенка, на котором ясно видны любые отпечатки. Мы обследовали его со всем тщанием, но ни единого следа не обнаружили.

– А дождь шел весь вечер?

– С семи часов.

– Так каким же образом женщина, которая вошла в комнату около девяти, не оставила отпечатков своих грязных подошв?

– Я рад, что вы коснулись этого вопроса. Я задал его себе тогда же. Уборщицы снимают обувь в помещении швейцара и надевают тряпочные тапочки.

– Все понятно. Следовательно, никаких следов не было, хотя весь вечер шел дождь. Поразительно интересная цепь событий. Что вы предприняли потом?

– Кроме того, мы осмотрели комнату. О потайной двери не может быть и речи. А окна находятся в тридцати футах над землей. И оба были заперты изнутри. Ковер исключал возможность люка, а потолок – самый обычный, беленый. Клянусь жизнью, тот, кто украл мои бумаги, мог войти только через дверь.

– Ну, а камин?

– Его там нет. Имеется печь. Сонетка свисает с проволоки сразу справа от моего стола. Тот, кто дернул ее, должен был подойти прямо к столу. Но почему преступнику вздумалось звонить? Неразрешимая тайна.

– Бесспорно, незаурядный случай. Какие дальнейшие вы предприняли шаги? Полагаю, вы тщательно обследовали комнату на случай, если похититель что-то обронил – окурок сигары, или перчатку, или шпильку, или еще какой-нибудь пустячок?

– Ничего такого мы не нашли.

– Никакого запаха?

– Ну, об этом мы как-то не подумали…

– Запах табака значил бы очень много для нас в подобном расследовании.

– Сам я не курю, и, полагаю, я бы заметил даже слабый запах табака. Нет, там не было ни малейшего намека на что-либо подобное. Единственным безусловным фактом было то, что жена швейцара, миссис Танджи, ушла с такой торопливостью. Муж никак объяснить этого не мог, указал только, что она всегда уходила примерно в такое время. Мы с полицейским согласились, что разумнее всего будет перехватить ее прежде, чем она сбудет документ, если, конечно, он у нее.

К этому моменту Скотленд-Ярд был уже оповещен, мистер Форбс, сыщик, прибыл без промедления и энергично принялся за дело. Мы взяли извозчика и полчаса спустя уже прибыли по данному нам адресу. Дверь открыла молодая девушка, оказавшаяся старшей дочерью миссис Танджи. Ее мать еще не вернулась, и она проводила нас подождать в парадную комнату.

Минут через десять раздался стук в дверь, и тут мы допустили серьезнейшую ошибку, за которую я виню себя. Вместо того чтобы самим открыть дверь, мы позволили сделать это девушке. Мы услышали, как она сказала: «Маменька, тебя ждут два джентльмена», и мгновение спустя мы услышали топот бегущих по коридору ног. Форбс распахнул дверь, и мы оба вбежали в заднюю комнату, или кухню, но женщина оказалась там раньше. Она посмотрела на нас с вызовом, но, едва она меня узнала, вызов сменился абсолютным изумлением.

«Так это же мистер Фелпс из министерства!»

«Ну-ну! Так кем, по-вашему, мы были, раз вы пустились бежать?» – спросил мой спутник.

«Так я думала, вы пришли имущество описывать. Мы кое-что задолжали лавочникам».

«Придумали бы что-нибудь получше, – отрезал Форбс. – У нас есть основания полагать, что вы унесли важный документ из Министерства иностранных дел и сюда вбежали, чтобы от него избавиться. Вам придется отправиться с нами в Скотленд-Ярд и подвергнуться обыску».

Тщетно она возражала и сопротивлялась, мы взяли четырехколесный экипаж и все втроем отправились назад. Но прежде мы осмотрели кухню и, главное, очаг, на случай, если она попробовала отделаться от бумаг за те секунды, пока оставалась одна. Однако на решетке не было ни пепла, ни обгоревших клочков. Едва мы прибыли в Скотленд-Ярд, как ее обыскала надзирательница. Я в мучительном нетерпении ожидал, когда она войдет с рапортом.

Никаких признаков бумаг она не обнаружила.

И тут впервые меня сокрушил ужас моего положения. До этой минуты я действовал, и действия отвлекали мысли. И я был настолько уверен, что незамедлительно верну договор, что не осмеливался и помыслить о том, каковы будут последствия, если я потерплю неудачу. Но теперь больше я ничего предпринять не мог, и у меня было время оценить мое положение. Неописуемо ужасное! Ватсон подтвердит, что в школе я был нервным, впечатлительным мальчиком, такова уж моя природа. Я подумал о дяде, о его коллегах по кабинету, о позоре, который я навлек на него, на себя, на всех, так или иначе связанных со мной. Что из того, что я стал жертвой неслыханной случайности? Когда на карту поставлены дипломатические интересы, никаких скидок на непредвиденные случайности не делается. Я был погублен, постыдно, неисправимо погублен. Не знаю, что я делал потом. Кажется, устроил сцену. Смутно вспоминаю, как был окружен коллегами Форбса, пытавшимися меня успокоить. Кто-то из них отвез меня на вокзал Ватерлоо и посадил в поезд на Уокинг. Думаю, он поехал бы со мной туда, но в том же поезде ехал доктор Ферьер, мой сосед, и крайне любезно взялся позаботиться обо мне. И к лучшему, так как на станции со мной случился припадок, и мы еще не добрались домой, как я впал в буйное помешательство.

Можете вообразить, что началось тут, когда звонки доктора в дверь подняли их с постелей и они увидели меня в подобном состоянии! Бедняжка Энни и моя мать были совсем сокрушены. Доктор Ферьер узнал от сыщика достаточно, чтобы примерно понять, что произошло, и его рассказ отнюдь их не успокоил. Было очевидно, что я заболел надолго, а потому Джозефа выдворили из этой уютной спальни, сейчас же превращенной в больничную палату для меня. И тут, мистер Холмс, я и пролежал два с лишним месяца, без сознания, в горячечном бреду. Если бы не мисс Гаррисон и не заботы доктора, я бы сейчас с вами не разговаривал. Она ухаживала за мной все дни напролет, а приглашенная сиделка заботилась обо мне по ночам, так как в припадках безумия я мог натворить что угодно. Медленно мой рассудок прояснился, но полностью память вернулась ко мне только три дня назад. Порой я об этом жалею. В первую очередь я протелеграфировал мистеру Форбсу, который занимался этим делом. Он приехал и сообщил мне, что вопреки всем принятым мерам даже намека на какой-либо след все еще обнаружено не было. Швейцара и его жену проверили со всей дотошностью, но это ничего не дало. Подозрения полиции пали на молодого Горо, который, как вы помните, доканчивая срочную работу в тот вечер, задержался. Эта его задержка и его французская фамилия были, собственно, единственными основаниями для подозрений против него. Но ведь переписывать я начал, когда он уже ушел, а его семья хотя и ведет происхождение от гугенотов, но по симпатиям и образу жизни не менее истинно английская, чем мы с вами. В любом случае ничего компрометирующего в отношении его найдено не было, на чем все и кончилось. Я обращаюсь к вам, мистер Холмс, как к моей абсолютно последней надежде. Если вы мне не поможете, я должен буду распроститься не только с моей карьерой, но и с честью.

Больной откинулся на подушки, обессиленный длинным рассказом, а его заботливая сиделка немедля дала ему выпить подкрепляющую микстуру. Холмс сидел молча, откинув голову и закрыв глаза, в позе, которая могла бы показаться апатичной зрителю со стороны, но я-то знал, что она отражает верх сосредоточенности.

– Ваше описание было настолько исчерпывающим, – сказал он наконец, – что вы предвосхитили почти все мои вопросы. Однако остается один величайшей важности. Вы кому-нибудь упомянули, какое особое дело вам поручено?

– Никому.

– Для примера, присутствующей здесь мисс Гаррисон?

– Нет. Я же не возвращался в Уокинг в промежутке между тем, как получил это распоряжение и сел его выполнять.

– И никто из ваших близких знакомых к вам не заходил?

– Никто.

– А кто-нибудь из них знал, где именно находится ваш кабинет?

– О да! Они все побывали там.

– Впрочем, раз вы никому не упоминали про договор, эти расспросы бесцельны.

– Я никому о нем не говорил.

– Вам что-нибудь известно о швейцаре?

– Только что прежде он служил в армии.

– В каком полку?

– Я вроде бы слышал… В Колдскримском гвардейском.

– Благодарю вас. Не сомневаюсь, что дополнительные подробности я смогу узнать у Форбса. Официальная полиция великолепна, когда дело касается сбора фактов, хотя не всегда умеет использовать их с толком. Какой прелестный цветок роза!

Он прошел мимо дивана к окну и приподнял стебель вьющейся розы, глядя вниз на изысканное сочетание пунцовости и зелени. Для меня это явилось новой гранью его характера, поскольку прежде я не замечал у него ни малейшего интереса к природным красотам.

– Ничто не требует такой дедукции, как религия, – сказал он, прислоняясь к ставням. – Логик может построить ее как точную науку. И наивысшее знамение благости Провидения, мне кажется, заключено в цветах. Все прочее: наши таланты, наши желания, наша пища – бесспорно, необходимы для нашего существования в первую очередь. Но роза – это излишество. Ее запах и цвет служат украшению жизни, а не являются необходимым ее условием. Только благость дарит излишества, а потому, повторяю, цветы дарят нас надеждой.

Перси Флепс и его верная сиделка неотрывно смотрели на Холмса с розой. Их лица выражали изумление и заметное разочарование. А он впал в задумчивость, все еще держа в пальцах стебель розы с цветком. Это продолжалось несколько минут, пока мисс Гаррисон не прервала молчание.

– Видите ли вы какую-либо возможность разгадать эту тайну, мистер Холмс? – спросила она с некоторым раздражением в голосе.

– А, да, тайна! – отозвался он, словно неожиданно возвращаясь к реальности жизни. – Ну, было бы нелепо отрицать, что случай крайне темный и запутанный, но могу обещать вам, что я займусь им и сообщу вам о том, что найду значимым.

– Вы заметили хоть какой-то намек?

– От вас я получил семь подсказок, но, разумеется, мне надо будет проверить каждую, прежде чем оценить, насколько она значима.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Себя…

– Как так?

– В том, что сделал выводы слишком быстро.

– Так не поторопиться ли вам в Лондон проверить эти выводы?

– Превосходный совет, мисс Гаррисон, – сказал Холмс, выпрямляясь. – Думается, Ватсон, это самое лучшее, что мы можем сделать. Не поддавайтесь обманчивым надеждам, мистер Фелпс. Дело крайне запутанное.

– Меня будет снедать лихорадка ожидания, пока я не увижу вас снова! – вскричал дипломат.

– Ну, я приеду с тем же поездом завтра, хотя более чем вероятно, что выводы мои окажутся отрицательными.

– Господь да благословит вас за ваше обещание приехать! – воскликнул наш клиент. – Мысль о том, что хоть что-то предпринимается, вдыхает в меня новую жизнь. Кстати, я получил письмо от лорда Холдхерста.

– Ха! И что же он пишет?

– Тон его холоден, но не суров. Полагаю, что причина в моей тяжелой болезни. Он вновь указал, что дело чрезвычайной важности, и добавил, что никакие шаги относительно моего будущего предприниматься не будут – под чем, разумеется, он подразумевает мою отставку, – пока мое здоровье не восстановится и я не получу возможности исправить свой промах.

– Ну, это разумно и великодушно, – сказал Холмс. – Идемте, Ватсон, нас ждет в Лондоне очень трудовой день.

Мистер Джозеф Гаррисон отвез нас на станцию, и вскоре мы уже сидели в портсмутском поезде. Холмс погрузился в размышления и не открывал рта, пока мы не проехали Клэпемский железнодорожный узел.

– Очень приятно возвращаться в Лондон по высокой насыпи, так что можно смотреть вот так на дома сверху.

Мне показалось, что он шутит, потому что вид открывался самый отталкивающий, но он тут же пояснил свою мысль:

– Посмотрите на эти обособленные скопления огромных несуразных зданий, встающих над шифером, будто кирпичные острова в свинцовых морских волнах.

– Школы в ведении местных властей.

– Маяки, мой мальчик! Маяки будущего. Коробочки с сотнями крохотных многообещающих семечек в каждой, из которых вырастет Англия будущего, мудрее и лучше нынешней. Полагаю, ваш Фелпс не пьет?

– Вряд ли.

– Я тоже так думаю. Но мы обязаны учитывать каждую возможность. Бедняга, бесспорно, угодил в петлю, и вопрос в том, сумеем ли мы его из нее вызволить. Как вам мисс Гаррисон?

– Девушка с очень сильным характером.

– Да, но и хорошая по натуре, или я очень ошибаюсь. Она и ее брат единственные дети фабриканта железных изделий где-то в Нортумберленде. Фелпс обручился с ней, когда путешествовал там прошлой зимой, и она приехала в Уокинг в сопровождении брата представиться его родителям. Затем случилась эта беда, и она осталась ухаживать за женихом, и братец Джозеф, которому здешняя жизнь пришлась по вкусу, тоже остался. Как видите, я уже приступил к независимым розыскам, и нам предстоит заниматься ими до конца дня.

– Моя практика… – начал я.

– Ну, если недуги ваших пациентов вам интереснее, чем дела моих клиентов… – буркнул Холмс с некоторым неудовольствием.

– Я собирался сказать, что моя практика может обойтись без меня день-другой, так как это самое спокойное время года.

– Превосходно, – сказал он, вновь обретая хорошее расположение духа. – Итак, мы займемся этим делом вместе. Полагаю, что для начала нам следует поговорить с Форбсом. Вероятно, мы сможем узнать у него все подробности, какие нам потребуются, пока не установим, с какой стороны следует подойти к решению этой задачи.

– Вы сказали, что какие-то подсказки у вас есть.

– Их у нас несколько, но определить их значимость мы сможем, только продолжив расследование. Преступление наиболее трудно для раскрытия, если оно бесцельно. А это бесцельным никак не назовешь. Кому оно выгодно? Имеется французский посол, имеется русский посол, имеется тот, кто может продать документ одному из них, и еще есть лорд Холдхерст.

– Лорд Холдхерст!

– Ну, нельзя исключить, что государственный муж может оказаться в таком положении, что не станет особенно сожалеть, если подобный документ будет случайно уничтожен.

– Только не государственный муж с безупречной репутацией лорда Холдхерста!

– Возможность остается возможностью, и исключать ее мы не должны. Мы повидаем благородного лорда сегодня же и узнаем, сможет ли он нам что-нибудь сказать. Ну, а тем временем я успел предпринять кое-какие шаги.

– Уже?

– Да. С вокзала в Уокинге я отправил телеграммы во все вечерние газеты Лондона. Вот это объявление появится в каждой из них.

Он протянул мне листок из записной книжки. На нем карандашом было нацарапано:

«10 фунтов вознаграждения за номер кеба, который высадил пассажира у двери Министерства иностранных дел на Чарльз-стрит или неподалеку от нее вечером 23 мая. Обращаться 221-б, Бейкер-стрит».

– Вы уверены, что вор подъехал в кебе?

– Если и нет, то вреда объявление не принесет. Но если мистер Фелпс прав, утверждая, что ни в кабинете, ни в коридоре укрыться негде, значит, проникший туда вошел с улицы. А если он вошел с улицы в такой дождливый вечер и тем не менее не оставил никаких влажных следов на линолеуме, который осмотрели несколько минут спустя, то, вероятнее всего, он приехал в кебе. Да, я полагаю, что мы можем логически предположить кеб.

– Звучит правдоподобно.

– Это одна из подсказок, о которых я говорил. Ну, и, разумеется, звонок, наиболее примечательный момент в этом деле. Зачем было дергать сонетку? Позвонил ли вор из бравады? Или позвонил кто-то, кто был с вором и хотел воспрепятствовать краже? Или это была случайность? Или это… – Он вновь впал в безмолвную сосредоточенность, которая предшествовала этим рассуждениям, но я, хорошо знакомый со всеми его настроениями, предположил, что ему внезапно представилась еще какая-то возможность.

Было двадцать минут четвертого, когда мы вышли из поезда и, быстро перекусив в вокзальном буфете, поспешили в Скотленд-Ярд. Холмс уже протелеграфировал Форбсу, и он ждал нас: невысокий мужчина с проницательным, но отнюдь не любезным выражением на хитром лице. Держался он с нами крайне холодно и стал совсем ледяным, едва узнал, что привело нас к нему.

– Я про ваши методы наслышан, мистер Холмс, – сказал он ядовито. – Вы используете все сведения, какие полиция может предоставить в ваше распоряжение, а затем пытаетесь сами раскрыть дело, а ее дискредитировать.

– Напротив, – сказал Холмс, – среди последних моих пятидесяти трех дел моя фамилия фигурировала только в четырех, а вся честь за раскрытие сорока девяти пришлась на долю полиции. Я не виню вас за то, что вы этого не знали, вы ведь молоды и неопытны, но если вы хотите преуспеть в исполнении своих новых обязанностей, вы будете работать со мной, а не против меня.

– Я буду очень благодарен за пару-другую намеков, – ответил сыщик, сразу оттаивая. – Безусловно, дело это мне пока чести не принесло.

– Какие шаги вы предприняли?

– За Танджи, швейцаром, установлена слежка. Он уволился из гвардии с хорошей характеристикой, и ничего против него нам найти не удалось. Вот жена его – скверная баба. Думаю, она знает об этом деле больше, чем говорит.

– Вы установили за ней слежку?

– Поручили ее одной из наших женщин. Миссис Танджи попивает, и наша женщина дважды была с ней, когда она хватила лишнего, но ничего у нее выведать не смогла.

– Насколько я понял, к ним должны были наведаться оценщики?

– Да, но они им уплатили.

– Откуда взялись деньги?

– Тут все в порядке. Ему как раз выплатили пенсию. И нет никаких признаков, что теперь они при деньгах.

– А как она объяснила, что ответила на звонок, когда мистер Фелпс захотел кофе?

– Сказала, что ее муж очень устал и она решила его подменить.

– Ну, бесспорно, это согласуется с тем, что чуть позднее его нашли спящим в кресле. Следовательно, против них нет ничего, кроме нрава этой женщины. Вы ее спросили, почему она так спешила в тот вечер? Ее торопливость привлекла к ней внимание полицейского.

– Она задержалась позднее обычного и спешила домой.

– Вы указали ей, что вы с мистером Фелпсом, хотя последовали за ней минимум через двадцать минут, оказались у нее дома раньше, чем она?

– Объяснила, что кеб едет быстрее омнибуса.

– А она объяснила, почему, войдя в дом, сразу побежала на кухню?

– Потому что там лежали деньги для оплаты оценщикам.

– Во всяком случае, у нее имелись ответы на любой вопрос. А вы спросили ее, не встретила ли она, уходя, кого-либо, не заметила ли кого-то на Чарльз-стрит?

– Только полицейского.

– Ну, вы, видимо, допросили ее исчерпывающе. Что еще вы сделали?

– Все эти девять недель за клерком Горо велась слежка, но без каких-либо результатов. Ни в чем мы его обвинить не можем.

– Что-нибудь еще?

– Ну, больше у нас ничего нет, никакой зацепки.

– А у вас есть какая-нибудь теория, почему зазвонил колокольчик?

– Должен признаться, что тут я в полном тупике. Надо быть отпетым наглецом, чтобы самому поднять тревогу таким способом.

– Да, странный поступок. Крайне вам благодарен за все, что вы мне рассказали. Если я смогу передать виновника в ваши руки, я вас извещу. Идемте, Ватсон.

– Куда мы теперь? – осведомился я, когда мы вышли на улицу.

– Теперь мы собираемся побеседовать с лордом Холдхерстом, членом кабинета министров, будущим премьер-министром Англии.

Удача нам улыбнулась, лорд Холдхерст все еще был у себя на Даунинг-стрит, и, когда Холмс послал ему свою визитную карточку, нас немедленно проводили к нему. Государственный муж принял нас с той старомодной любезностью, которой славился, и усадил в два удобнейших кресла по сторонам камина. Сам он встал на коврике между нами, и его худощавая высокая фигура, его умное с чеканными чертами лицо и волнистые, подернутые сединой волосы слагались в не столь уж частый образ благородного аристократа, который подлинно благороден.

– Ваше имя мне хорошо знакомо, мистер Холмс, – сказал он с улыбкой. – И, разумеется, я не стану делать вид, будто не догадываюсь о причине вашего визита. Только одно происшествие в этом министерстве могло привлечь ваше внимание. Могу ли я спросить, в чьих интересах вы действуете?

– Мистера Перси Фелпса, – ответил Холмс.

– Мой злополучный племянник! Вы, конечно, понимаете, что наше родство делает для меня невозможным как-либо выгораживать его. Боюсь, случившееся непоправимо погубит его карьеру.

– Но если документ будет найден?

– Ну, естественно, это изменит дело.

– У меня есть два-три вопроса, которые я хотел бы задать вам, лорд Холдхерст.

– Я буду счастлив сообщить вам любые известные мне факты.

– Вы отдали распоряжение о копировании договора в этом кабинете?

– Да.

– Так что вас вряд ли могли подслушать?

– Об этом и речи быть не может.

– Вы кому-нибудь упомянули о своем намерении сделать копию документа?

– Нет.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– Ну, раз вы об этом не говорили, и мистер Фелпс никому об этом не говорил, и никто больше ничего об этом не знал, следовательно, появление вора в той комнате было чисто случайным. Он увидел свой шанс и воспользовался им.

Министр улыбнулся.

– Тут вы выходите за пределы моей компетенции.

Холмс слегка задумался.

– Есть еще один крайне важный момент, который я хотел бы обсудить с вами, – сказал он. – Насколько я понял, вы опасались крайне серьезных последствий, если бы статьи договора получили огласку?

По выразительному лицу министра скользнула тень.

– Да, самых серьезных.

– И они имели место?

– Пока еще нет.

– Если бы договор оказался, например, во французском или русском Министерстве иностранных дел, вы полагаете, что узнали бы об этом?

– Да, узнал бы, – сказал лорд Холдхерст, нахмурясь.

– Поскольку прошло почти два с половиной месяца и никаких последствий, логично предположить, что по какой-то причине договор к ним не попал?

Лорд Холдхерст пожал плечами.

– Мистер Холмс, вряд ли можно предположить, что вор забрал договор, чтобы повесить его в рамочке над камином.

– Возможно, он выжидает, кто предложит больше?

– Если он выждет еще немного, то не получит за него ничего. Два-три месяца, и договор перестанет быть тайной.

– Это крайне важно, – сказал Холмс. – Разумеется, можно предположить, что вору помешала внезапная болезнь…

– Мозговая лихорадка, например? – спросил министр, метнув в него быстрый взгляд.

– Я этого не говорил, – невозмутимо сказал Холмс. – А теперь, лорд Холдхерст, мы и так уже заняли слишком много вашего драгоценного времени, а потому разрешите нам откланяться.

– Всяческого успеха вашим расследованиям, кем бы ни оказался преступник, – ответил министр, провожая нас к двери.

– Прекрасный человек, – сказал Холмс, когда мы вышли на Даунинг-стрит. – Но ему непросто поддерживать свое положение. Он далеко не богат, и у него много расходов. Вы, конечно, заметили, что его штиблеты побывали в починке? А теперь, Ватсон, я не стану дольше отрывать вас от ваших пациентов. Сегодня я ничего больше делать не стану, если только не получу ответа на мое объявление о кебе. Но я буду чрезвычайно вам признателен, если вы поедете завтра со мной в Уокинг на том же поезде.

Так что на следующее утро мы встретились и вместе отправились в Уокинг. Ответа на свое объявление он не получил, сказал он, и никакого нового света на дело не пролилось. По желанию он умел придавать своему лицу полную неподвижность, точно краснокожий индеец, и я не мог решить, доволен он или нет ходом расследования. Говорил он, помнится, о бертильоновской системе измерений и выражал восхищение перед французским ученым.

Нашего клиента мы нашли по-прежнему в обществе его преданной сиделки, но выглядел он значительно лучше, чем накануне. Когда мы вошли, он без малейших усилий поднялся с дивана и поздоровался с нами.

– Что-то новое? – спросил он нетерпеливо.

– Как я и ожидал, мой ответ негативен, – сказал Холмс. – Я видел Форбса и видел вашего дядю и предпринял кое-какие действия, которые могут дать результаты.

– Значит, мы не отчаялись?

– Отнюдь.

– Да благословит вас Бог за это! – вскричала мисс Гаррисон. – Если мы сохраним мужество и терпение, правда откроется!

– Мы можем сообщить вам гораздо больше, чем услышали от вас, – сказал Фелпс, снова опустившись на диван.

– Я так и надеялся.

– Да, ночью у нас было приключение, причем оно могло оказаться очень серьезным. – При этих словах его лицо омрачилось, а в глазах появилось что-то связанное со страхом. – Знаете, – продолжал он, – я начинаю верить, что, сам того не зная, оказался в центре какого-то чудовищного заговора и что покушаются на мою жизнь, а не только честь.

– А! – воскликнул Холмс.

– Это звучит невероятно, поскольку, насколько мне известно, у меня нет ни единого врага. И все же, после пережитого прошлой ночью, ни к какому иному выводу я прийти не могу.

– Прошу, расскажите.

– Я должен объяснить, что вчерашняя ночь была самой первой, когда в моей комнате со мной не было никого. Мне стало настолько лучше, что я решил обойтись без сиделки, оставив гореть ночник. Так вот, около двух часов ночи меня от легкой дремоты внезапно пробудил какой-то шорох. Словно мышь грызла половицу, и некоторое время я полагал, что так оно и было. Затем звук стал громче, и внезапно от окна донеслось металлическое позвякивание. Я в изумлении приподнялся и сел. Уже не было сомнений, что означали эти звуки. Первый указывал, что кто-то просовывает какой-то инструмент между рамами. А второй издал отодвинутый шпингалет.

Наступила тишина, длившаяся минут десять, словно взломщик проверял, не проснулся ли я. Затем раздалось еле слышное поскрипывание, словно окно медленно открывалось. И я не выдержал, ведь нервы у меня далеко не такие, как прежде. Я соскочил с кровати и распахнул ставни. За окном скорчился какой-то мужчина. Но я не успел его сколько-нибудь рассмотреть, так как он исчез с молниеносной быстротой и был закутан в плащ, закрывавший нижнюю часть лица. Уверен я лишь в одном: в его руке было зажато какое-то оружие. Длинный нож, показалось мне. Когда он повернулся, чтобы бежать, я ясно увидел, как блеснуло лезвие.

– Весьма интересно, – сказал Холмс. – Так что же вы сделали тогда?

– Мне следовало бы броситься за ним через открытое окно, будь у меня силы. Но я дернул сонетку и разбудил весь дом. Это потребовало какого-то времени, так как колокольчик звенит на кухне, а все слуги спят наверху. Тогда я закричал, на мой крик прибежал Джозеф и разбудил остальных. Джозеф и грум нашли следы на клумбе под окном, но погода давно стоит сухая, и обнаружить следы дальше на газоне им не удалось. Однако верх деревянного забора вдоль дороги в одном месте, сказали они мне, поврежден, будто кто-то, перелезая там, надломил доску. В местную полицию я пока еще ничего не сообщил, так как подумал, что лучше сначала узнать ваше мнение.

Рассказ нашего клиента, казалось, произвел на Шерлока Холмса необычайное впечатление. Он встал и начал расхаживать по комнате в необоримом возбуждении.

– Беда никогда не приходит одна, – сказал Фелпс с улыбкой, но было заметно, что ночное происшествие сильно его потрясло.

– Да, свою долю вы получили сполна, – ответил Холмс. – По силам ли вам будет обойти дом вместе со мной?

– О да! Я не прочь погреться на солнце. Джозеф пойдет с нами.

– Как и я, – сказала мисс Гаррисон.

– Боюсь, что нет, – возразил Холмс, покачав головой. – Я хочу, чтобы вы остались сидеть, где сидите сейчас.

Барышня с недовольным видом снова села. Однако ее брат к нам присоединился, и мы вышли из дома вместе. Мы прошли по газону к клумбе под окном молодого дипломата. Как он и упомянул, на ней были следы, но безнадежно нечеткие. Холмс тотчас нагнулся над ними, а затем выпрямился, пожимая плечами.

– Не думаю, чтобы кто-нибудь мог извлечь из них хоть что-то полезное, – сказал он. – Давайте обойдем дом и поглядим, почему грабитель выбрал именно эту комнату. Я бы предположил, что ему больше по вкусу должны были бы прийтись окна гостиной или столовой, ведь они больше.

– Но они видны с дороги, – высказал мнение мистер Джозеф Гаррисон.

– А, да, конечно. Но вот дверь, которая могла его прельстить. Куда она ведет?

– Боковой вход для лавочников. На ночь она, конечно, запирается.

– Когда-либо раньше что-нибудь подобное случалось?

– Никогда, – сказал наш клиент.

– Вы храните в доме серебряные сервизы или еще что-нибудь столь же ценное, что могло бы соблазнить грабителя?

– Ничего сколько-нибудь дорогого.

Холмс неторопливо пошел вокруг дома, заложив руки в карманы с рассеянным видом, крайне для него необычным.

– Кстати, – спросил он у Джозефа Гаррисона, – насколько я понял, вы нашли место, где этот молодчик перелез через забор? Давайте поглядим.

Толстяк отвел нас к забору, где верхушка доски треснула. Небольшой обломок свисал вниз. Холмс отломил его и критически оглядел.

– Вы полагаете, он отломался в эту ночь? Выглядит он так, будто провисел тут давным-давно.

– Ну, может быть.

– И на той стороне нет никаких следов, которые свидетельствовали бы, что туда кто-то спрыгнул. Нет, думаю, ничего полезного мы здесь не почерпнем. Вернемся в спальню и обсудим положение.

Перси Фелпс шел очень медленно, опираясь на руку будущего шурина. Холмс быстро пересек газон, и мы оказались у открытого окна спальни много раньше, чем они.

– Мисс Гаррисон, – сказал Холмс с величайшей настойчивостью, – вы должны до конца дня оставаться там, где вы сейчас. Пусть ничто до конца дня не помешает вам оставаться там, где вы сейчас. Это крайне важно.

– Разумеется, если вы считаете это нужным, мистер Холмс, – удивленно сказала девушка.

– Когда вы пойдете спать, заприте дверь этой комнаты снаружи и держите ключ при себе. Обещаете?

– Но Перси?

– Поедет с нами в Лондон.

– А я должна оставаться здесь?

– Ради его же блага. Вы поможете его спасению. Быстрей! Обещайте!

Она быстро кивнула в знак согласия, как раз когда подошли остальные двое.

– Ну, почему ты сидишь тут и куксишься, Энни! – вскричал ее брат. – Лучше пойди погуляй на солнышке.

– Нет, благодарю тебя, Джозеф. У меня немного разболелась голова, а в этой комнате такая приятная прохлада!

– Что вы намерены предпринять теперь, мистер Холмс? – спросил наш клиент.

– Ну, занявшись этим побочным происшествием, мы не должны забывать о нашей главной цели. И расследованию бы очень помогло, если бы вы поехали с нами в Лондон.

– Немедленно?

– Ну, как будет удобно вам. Скажем, через час.

– Я чувствую себя достаточно сильным, если я действительно могу быть чем-то полезным.

– Очень и очень.

– Возможно, вы хотите, чтобы я и переночевал там?

– Именно это я и намеревался вам предложить.

– Значит, если мой ночной друг повторит свой визит, ему придется смириться с тем, что птичка упорхнула. Мы все в ваших руках, мистер Холмс, и вы должны точно указать нам, чего вы от нас хотите. Может быть, вы предпочтете, чтобы с нами поехал и Джозеф присматривать за мной?

– О нет! Мой друг Ватсон, как вам известно, врач, и он о вас позаботится. Мы перекусим тут, с вашего разрешения, а затем отправимся втроем в Лондон.

Все было устроено как он предложил, хотя мисс Гаррисон нашла предлог, чтобы не покинуть комнату, согласно с просьбой Холмса. В чем заключалась цель этого маневра моего друга, я не понимал, если только она не сводилась к тому, чтобы удалить барышню от Фелпса, который, радуясь вновь обретенному здоровью и возможности действовать, подкреплял с нами силы в столовой. Однако Холмс приготовил для нас совсем уж неожиданный сюрприз: дойдя с нами до вокзала и усадив нас в купе, он не моргнув глазом объявил, что вовсе не намерен уезжать из Уокинга.

– Прежде чем уехать, я хочу прояснить одну-две небольшие частности, – сказал он. – Ваше отсутствие, мистер Фелпс, в некоторых отношениях поможет мне. Ватсон, вы меня очень обяжете, если в Лондоне сразу отвезете нашего друга на Бейкер-стрит и останетесь с ним, пока я снова вас не увижу. К счастью, вы старые школьные друзья и вам будет о чем поговорить. Мистер Фелпс может воспользоваться комнатой для гостей, а я присоединюсь к вам перед завтраком, так как есть поезд, который доставит меня на Ватерлоо в восемь.

– Но как же наши расследования в Лондоне? – обескураженно спросил Фелпс.

– Мы займемся ими завтра. А пока, полагаю, я принесу больше пользы, оставшись здесь.

– Пожалуйста, передайте всем в «Шиповнике», что я надеюсь вернуться домой завтра вечером! – крикнул Фелпс, потому что поезд уже тронулся.

– Не думаю, что я загляну в «Шиповник», – ответил Холмс и ободряюще помахал рукой нам вслед.

Всю дорогу мы с Фелпсом обсуждали этот неожиданный поворот событий, но так и не нашли удовлетворительного объяснения.

– Полагаю, он рассчитывает отыскать что-нибудь, касающееся вчерашней попытки грабежа, если действительно это был грабитель. Что до меня, я не верю, что это был обычный взломщик.

– Так что думаете вы сами?

– Право, вы можете отнести это на счет моих расстроенных нервов, однако я думаю, что вокруг меня плетется какая-то сложная политическая интрига и по какой-то непостижимой для меня причине заговорщики покушаются на мою жизнь. Это смахивает на нелепую фантазию, но взвесьте факты! Зачем вор попытался бы залезть в спальню, где ему заведомо нечем было поживиться? И почему у него в руке был длинный нож?

– А вы уверены, что не ломик взломщика?

– Нет-нет, это был нож. Я совершенно ясно увидел, как блеснуло лезвие.

– Но почему вас преследуют с такой свирепостью? С какой стати?

– В том-то и вопрос.

– Ну, если Холмс разделяет вашу точку зрения, это объясняет его действия, не так ли? Предположим, ваша теория верна. В таком случае, если он сумеет схватить того, кто покушался на вашу жизнь вчера ночью, он далеко продвинется к разоблачению того, кто похитил военно-морской договор. Нелепо предположить, что у вас есть два врага: один похищает договор, за который вы несете ответственность, а другой угрожает вашей жизни.

– Но мистер Холмс сказал, что в «Шиповник» не вернется.

– Я знаком с ним порядочное время, – сказал я, – и пока еще ни разу не видел, чтобы он что-то делал без весомой причины.

Затем наш разговор перешел на другие темы.

Однако для меня день этот был тяжким. Фелпс, все еще слабый после долгой болезни и выпавших на его долю испытаний, был брюзглив и нервен. Тщетно я пытался заинтересовать его Афганистаном, Индией, общественными вопросами, ну, словом, чем угодно, лишь бы отвлечь от тягостных мыслей, он непременно возвращался к своему похищенному договору. Прикидывал, строил догадки, размышлял вслух о том, чем занялся Холмс, какие шаги предпринимает лорд Холдхерст, какие новости мы услышим утром. К концу вечера его возбуждение стало просто болезненным.

– Вы неколебимо верите в Холмса? – спросил он.

– Я был свидетелем его поразительных достижений.

– Но ему никогда еще не доводилось проливать свет на столь темное дело?

– Вовсе нет. Я видел, как он раскрывал дела, имея в распоряжении даже еще меньше каких-либо улик, чем сейчас.

– Но не тогда, когда речь шла о столь важных интересах.

– Не скажите. Мне твердо известно, что он действовал по поручению трех королевских домов Европы.

– Но вы его хорошо знаете, Ватсон? Он такой непроницаемый, что я просто не знаю, как его воспринимать. По-вашему, у него есть надежда? По-вашему, он рассчитывает на успех?

– Он ничего не говорил.

– Это дурной признак!

– Как раз наоборот. По моему опыту, когда он сбивается со следа, то обычно так и говорит. Вот когда у него есть улики, но он не до конца убежден в их достоверности, вот тогда он хранит молчание. Но, мой милый, давая волю нервам, мы делу не поможем, а потому ложитесь-ка спать, чтобы завтра на свежую голову услышать ожидающие нас новости.

В конце концов я убедил его внять моему совету, хотя и видел по его возбужденному поведению, что надежды уснуть у него маловато. Более того, его настроение оказалось заразительным, поскольку сам я полночи проворочался с боку на бок, ломая голову над этой необычной загадкой, сочиняя множество теорий, каждая невероятнее предыдущей.

Почему Холмс остался в Уокинге? Почему он попросил мисс Гаррисон весь день провести в комнате Фелпса? Почему он с таким тщанием позаботился, чтобы обитатели «Шиповника» не узнали, что он остается где-то поблизости? Я терзал мой мозг, пока не уснул в очередной попытке найти объяснение всем этим фактам вкупе.

Проснулся я в семь часов и немедля направился в комнату Фелпса, где нашел его совершенно измученного и обессилевшего после бессонной ночи. Он тут же спросил, приехал ли уже Холмс.

– Он будет здесь точно как обещал, – ответил я. – Ни минутой раньше или позже.

И мои слова полностью оправдались – вскоре после восьми к подъезду быстро подкатил кеб, и из него вышел наш друг. Стоя у окна, мы увидели, что его левая рука забинтована, а лицо очень бледно и мрачно. Он вошел в дом, но миновало время, прежде чем он поднялся наверх.

– У него вид человека, потерпевшего поражение! – вскричал Фелпс.

Мне пришлось признать, что он прав.

– Вероятнее всего, – сказал я, – ключ к загадке находится здесь, в Лондоне.

Фелпс застонал.

– Не знаю почему, – сказал он, – но я возлагал такие надежды на его возвращение. Однако вчера его рука не была перевязана? Что могло случиться?

– Вы ранены, Холмс? – спросил я, когда мой друг вошел в комнату.

– Вздор! Простая царапина по моей собственной небрежности, – ответил он, кивком здороваясь с нами. – Ваше дело, мистер Фелпс, безусловно, одно из самых темных, какие мне доводилось расследовать.

– Я опасался, что оно окажется вам не по силам.

– Весьма, весьма примечательное.

– Эта повязка свидетельствует о какой-то переделке. Вы не расскажете нам, что произошло?

– После завтрака, мой дорогой Ватсон. Вспомните, я тридцать миль дышал суррейским утренним воздухом. Полагаю, ответа на мое объявление о кебе не последовало? Ну, что поделать, нельзя же выигрывать всякий раз.

Стол был уже накрыт, и как раз когда я хотел позвонить, вошла миссис Хадсон с чаем и кофе. Через две-три минуты она принесла три блюда, накрытых крышками, и мы все трое сели за стол – Холмс, голодный как волк, я, полный любопытства, и Фелпс в глубочайшем унынии и депрессии.

– Миссис Хадсон не ударила в грязь лицом, – сказал Холмс, открыв блюдо с курицей в красном соусе. – Ее меню не слишком разнообразно, но ее понятие о завтраке достойно швейцарской кухарки. Что у вас там, Ватсон?

– Яичница с ветчиной, – ответил я.

– Отлично! А что выберете вы, мистер Фелпс? Курицу, яичницу или заглянете под последнюю крышку?

– Благодарю вас, но я не способен проглотить ни кусочка, – сказал Фелпс.

– Ну, послушайте! Попробуйте то, что стоит перед вами.

– Благодарю вас, но предпочту воздержаться.

– Ну так полагаю, – сказал Холмс с лукавыми искорками в глазах, – вы не откажете услужить мне?

Фелпс поднял крышку, издал вопль и застыл с лицом более белым, чем блюдо, на которое он уставился. На середине блюда лежал небольшой рулон серовато-голубой бумаги. Фелпс схватил его, пожирая глазами, а затем пустился в пляс, прижимая рулончик к груди и испуская восхищенные вопли. Затем рухнул в кресло, настолько ослабленный и парализованный бурей собственных чувств, что нам пришлось промочить ему горло коньяком, чтобы он не потерял сознания.

– Ну-ну! – сказал Холмс, ободряюще похлопывая его по плечу. – Конечно, нехорошо было преподнести его вам таким образом, но Ватсон объяснит вам, что я не в состоянии удержаться от возможности произвести эффект.

Фелпс схватил его руку и поцеловал.

– Да благословит вас Бог! – вскричал он. – Вы спасли мою честь!

– Ну, на карту, знаете ли, была поставлена и моя собственная, – сказал Холмс. – Уверяю вас, потерпеть неудачу с расследуемым делом не менее невыносимо, чем вам провалить возложенную на вас миссию.

Фелпс засунул бесценный документ в глубину внутреннего кармана своего сюртука.

– Мне неловко опять прервать ваш завтрак, но я прямо-таки умираю узнать, как вы его нашли и где он находился.

Шерлок Холмс выпил залпом чашку кофе и вновь занялся яичницей с ветчиной. Затем он закурил трубку и расположился в кресле поудобнее.

– Я расскажу вам, что я делал вначале и что сделал потом, – сказал он. – Посадив вас в поезд, я затем чудесно прогулялся среди чарующих суррейских пейзажей до очаровательной деревушки под названием Рипли, где выпил чаю в гостинице и также благоразумно наполнил фляжку и положил в карман пакет с сандвичами. Там я скоротал время до вечера, а тогда отправился снова в Уокинг и после заката был на дороге напротив «Шиповника».

Ну, я выждал минуту, когда дорога совершенно опустела – ею вообще мало пользуются, – а тогда перелез через забор.

– Но ведь калитка же, конечно, была открыта? – воскликнул Фелпс.

– Да, но у меня свои привычки в подобных ситуациях. Я выбрал место, где за забором росли три ели, и под их прикрытием перебрался через забор в полной уверенности, что из дома меня никто увидеть не может. Я пригнулся в кустах и переползал от одного к другому, о чем свидетельствует плачевное состояние моих брюк, пока не добрался до рододендронов как раз напротив окна вашей спальни. Там я притаился в ожидании дальнейшего.

Штора в вашей комнате опущена не была, и я видел мисс Гаррисон, читающую за столом. В четверть одиннадцатого она захлопнула книгу, заперла ставни и удалилась. Я услышал, как она закрыла дверь, и не сомневался, что она повернула ключ в замке.

– Ключ? – воскликнул Фелпс.

– Да. Я проинструктировал мисс Гаррисон, чтобы она, когда пойдет спать, заперла дверь спальни снаружи, а ключ взяла с собой. Она выполнила все мои указания с величайшей точностью, и, безусловно, без ее помощи у вас в кармане сейчас не было бы этого документа. Затем она ушла, все огни погасли, и я остался сидеть среди рододендронов.

Ночь была теплой, но все равно это было утомительное бдение. Разумеется, оно скрашивалось тем особым возбуждением, которое испытывает любитель охоты, когда прячется у водопоя в ожидании крупной дичи. Тем не менее оно было очень долгим, почти таким же долгим, Ватсон, как то, которое нам довелось испытать в смертоносной комнате, когда мы занимались небольшой проблемой «Пестрой ленты». Часы на колокольне в Уокинге отбивали четверти, и в промежутках у меня часто возникало ощущение, что они остановились. Наконец, около двух часов ночи, я все-таки услышал легкий скрип отодвигаемого засова и пощелкивание ключа. Мгновение спустя дверь для прислуги отворилась, и в лунном свете появился мистер Джозеф Гаррисон.

– Джозеф! – вскричал Фелпс.

– Он был с непокрытой головой, но переброшенный через плечо плащ позволил бы ему в случае необходимости мгновенно спрятать лицо. Он на цыпочках прошел в тени стены и, когда достиг окна, просунул длинное лезвие ножа под раму и отодвинул шпингалет. Затем открыл окно, просунул нож в щель ставень, поднял крючок и распахнул их.

Из моей засады мне были прекрасно видны вся внутренность комнаты и каждое его движение. Он зажег обе свечи на каминной полке, а затем отогнул угол ковра вблизи двери. После чего нагнулся и поднял квадрат паркета. Такие крышки служат обычно для того, чтобы слесари могли проверять соединения газовых труб. Точнее говоря, эта доска прятала тройник, от которого ответвляется труба, подающая газ в кухню внизу. Из этого тайника он вынул бумажный рулончик, положил доску на место, расстелил ковер, задул свечи и прыгнул прямо в мои объятия, так как я уже ждал его под окном.

Ну, он оказался более опасным, чем я предполагал, наш мистер Джозеф. Пытался пырнуть меня ножом, и мне пришлось дважды сбить его с ног и получить порез поперек пальцев, прежде чем я его скрутил. Когда мы разобрались, его единственный глаз, который еще не заплыл, так и горел обещанием «убью!». Однако он внял голосу рассудка и отдал документ. Забрав рулончик, Джозефа я отпустил, но протелеграфировал все подробности Форбсу сегодня утром. Если он успеет поймать пташку, очень хорошо, но если, как я подозреваю, найдет гнездышко пустым, для правительства это будет еще лучше. Думается, лорд Холдхерст, во-первых, и мистер Фелпс, во-вторых, предпочтут, чтобы дело не дошло до полицейского суда.

– Бог мой! – ахнул наш клиент. – Вы говорите, что все эти долгие десять недель нескончаемой агонии украденные бумаги находились в одной комнате со мной?

– Вот именно.

– И Джозеф! Джозеф – злодей и вор!

– Хм! Боюсь, характер Джозефа куда сложнее и опаснее, чем внушает его внешность. Из того, что я услышал от него нынче утром, следует, что он очень неудачно играл на бирже и готов на все, лишь бы поправить свои дела. Будучи абсолютным эгоистом, он, когда ему подвернулся шанс, не посчитался ни со счастьем сестры, ни с гибелью вашей репутации.

Перси Филпс поник в своем кресле.

– У меня голова идет кругом, – сказал он. – Ваши слова меня ошеломили.

– Главная трудность вашего дела, – начал Холмс в своей дидактической манере, – заключалась в изобилии улик. Существенное заслонялось и затемнялось совершенно посторонними моментами. Из всех предложенных нам фактов мы должны были отобрать те, которые представлялись нам существенными, а затем расположить их по порядку, чтобы воссоздать эту поразительную цепь событий. Джозефа я подозревал с самого начала из-за того факта, что вы намеревались в тот вечер вернуться в Уокинг вместе с ним, и поэтому он, хорошо зная Министерство иностранных дел, вполне вероятно, мог зайти за вами по пути на вокзал. Когда я услышал, что кто-то пытался залезть в спальню, в которой никто, кроме Джозефа, не мог ничего спрятать – вы же сами рассказали нам о том, что Джозефа выставили оттуда сразу же, как вы приехали с доктором, – мои подозрения превратились в уверенность, тем более что попытка была предпринята в ту ночь, когда сиделка отсутствовала, и, следовательно, взломщик хорошо знал распорядки в доме.

– Как же слеп я был!

– Факты, насколько я установил их, таковы. Джозеф Гаррисон вошел в здание с Чарльз-стрит и, зная дорогу, поднялся в вашу комнату, едва вы из нее ушли. Увидев, что комната пуста, он дернул сонетку, и тут же его взгляд упал на бумаги, лежавшие на столе. Он сразу понял, что судьба отдает ему в руки государственный документ чрезвычайной ценности, и, мгновенно сунув договор в карман, он ускользнул. Как вы помните, прошло несколько минут, прежде чем сонный швейцар обратил ваше внимание на звонок, а их вполне хватило, чтобы вор успел сбежать.

Он отправился в Уокинг с первым же поездом, изучил свою добычу, убедился в ее колоссальной ценности, припрятал ее, как он полагал, в надежнейшем тайнике с намерением достать день-другой спустя и предложить договор французскому посольству или другому щедрому покупателю. И вдруг – ваше внезапное возвращение. Его без малейшего предупреждения выдворили из его комнаты, и с этой минуты там все время находились минимум вы двое, преграждая ему доступ к его сокровищу. Такое положение вещей, конечно, сводило его с ума. Но, наконец, он увидел свой шанс. И попытался пробраться в комнату, но ему воспрепятствовала ваша бессонница. Возможно, вы помните, что в тот вечер вы не стали пить свою микстуру.

– Да, я помню.

– Думается, он принял меры, чтобы усилить действие этой усыпляющей микстуры, и был полностью уверен в вашем беспробудном сне. Разумеется, я понимал, что он повторит свою попытку, как только она представится ему безопасной. Ваш отъезд предоставил ему желанный шанс. Я продержал мисс Гаррисон там весь день, чтобы он не успел опередить нас. Затем, внушив ему мысль, что все в порядке, я устроил засаду, как только что рассказал вам. Я уже знал, что документ скорее всего спрятан в комнате, но у меня не было желания поднять весь паркет и ободрать стены, разыскивая тайник. Вот почему я позволил ему достать бумаги из этого тайника и тем избавил себя от множества хлопот. Есть ли еще вопросы, требующие объяснения?

– Почему в первый раз он пытался проникнуть туда через окно? – спросил я. – Хотя мог бы просто войти в дверь?

– Чтобы добраться до этой двери, ему пришлось бы пройти мимо семи спален. А пройти по газону он мог без риска. Что-нибудь еще?

– Вы же не думаете, – спросил Фелпс, – что он замышлял убийство? И нож он намеревался использовать только как инструмент для взлома.

– Может быть, и так, – ответил Холмс, пожимая плечами. – С уверенностью я могу сказать только одно: мистер Джозеф Гаррисон – это джентльмен, от чьего милосердия мне никак не хотелось бы зависеть.

Content

Артур Конан Дойл
Военно-морской договор