Артур Конан Дойл

Ритуал Масгрейвов

В характере моего друга Шерлока Холмса меня постоянно поражало одно противоречие: хотя в мышлении он был аккуратнейшим и методичнейшим человеком на всем белом свете, и хотя в одежде он соблюдал определенную чинность, личные привычки превращали его в одного из самых неряшливых людей, которые когда-либо доводили до исступления тех, кто делил с ним кров. Не то чтобы в этом отношении я сам был уж таким великим аккуратистом. Тяготы работы в Афганистане вдобавок к природной богемности характера сделали меня более безалаберным, чем подобает врачу. Но и у меня есть свой предел, и, когда я встречаю человека, который хранит свои сигары в угольном совке, свой табак в носке персидской туфли, а ждущую ответа корреспонденцию пришпиливает складным ножом к деревянной каминной полке, я начинаю принимать добродетельный вид. Кроме того, я всегда считал, что упражнениями в пистолетной стрельбе следует заниматься сугубо под открытым небом, и когда Холмс в одном из странных своих настроений располагался в кресле с пистолетом, стрелявшим при легчайшем нажатии на спусковой крючок, с сотней патронов и принимался украшать противоположную стену патриотическим «V R»[1] из пулевых отверстий, я болезненно ощущал, что это не способствует ни улучшению атмосферы, ни внешнему виду нашей гостиной.

Наша квартира всегда была полна химикатами и сувенирами на память о преступниках, и они вечно умудрялись проникать куда не следует, оказываясь в масленке или даже в еще более неподходящих местах. Однако величайшим моим крестом были его бумаги. Он питал ужас к уничтожению старых документов, особенно имевших отношение к его прошлым делам. Тем не менее раз в год или около того он собирался с силами, чтобы пометить и рассортировать их; ведь, как я уже упоминал в этих беспорядочных воспоминаниях, взрывы яростной энергии, когда он добивался триумфов, с которыми ассоциируется его имя, затем сменялись приступами летаргии, когда он лежал на диване со своей скрипкой и книгами, почти не вставая, разве только чтобы перейти к столу. И тогда месяц за месяцем его бумаги вновь накапливались, пока все углы его комнаты не оказывались завалены сотнями рукописей, которые без разрешения владельца не то чтобы сжечь, но даже и тронуть не смел никто. Как-то в зимний вечер, когда мы вместе сидели у камина, я осмелился намекнуть, что поскольку он завершил наклейку вырезок в свою тетрадь, то мог бы потратить ближайшие два часа на то, чтобы привести комнату в более жилой вид. Законность моей просьбы он отрицать не мог, а потому с довольно-таки огорченным лицом пошел в свою спальню, откуда появился, волоча за собой жестяной сундук. Он поставил сундук посреди гостиной, примостился перед ним на табурете, откинул крышку, и я увидел, что сундук уже на треть полон пачками бумаг, перевязанных красным шнуром.

– Тут дел с избытком, Ватсон, – сказал он, глядя на меня с мягкой насмешкой. – Думаю, знай вы обо всем, что у меня тут уложено, вы попросили бы вытащить кое-какие наружу, а не укладывать новые внутрь.

– Значит, это записи ваших первых дел? – спросил я. – Мне часто хотелось иметь заметки об этих делах.

– Да, мой мальчик, все тут завершилось преждевременно, до того как появился мой биограф, дабы прославить меня. – Он приподнимал пачку за пачкой с нежной бережливостью. – Не все они завершались успешно, Ватсон, – сказал он. – Но среди них несколько недурных проблем. Вот запись о Тарлетонских убийствах; и дело Вамберри, виноторговца; и приключение русской старухи; уникальное дело с алюминиевым костылем, а также полный отчет о колченогом Риколетти и его отвратительной жене. А вот… да-да! Это и правда кое-что recherché[2].

Он погрузил руку на самое дно сундука и вынул деревянную шкатулку с выдвижной крышкой, такую, в каких хранятся детские игрушки. Из нее он извлек смятый листок бумаги, старинный медный ключ, колышек с намотанной на нем бечевкой и три заржавелых металлических диска.

– Ну, мой мальчик, и что вам говорит этот набор? – спросил он, улыбаясь моему изумлению.

– Любопытная коллекция.

– Очень любопытная, а связанная с ней история покажется вам еще любопытнее.

– Так у этих сувениров есть еще и история?

– В такой мере, что они сами – история.

– Что вы подразумеваете под этим?

Шерлок Холмс перебрал эти предметы и один за другим разложил вдоль края стола. Затем вновь сел в свое кресло и оглядел их удовлетворенным взглядом.

– Это, – сказал он, – все, что у меня осталось на память об эпизоде с Ритуалом Масгрейвов.

Я не раз слышал, как он упоминал это дело, но прежде так и не сумел выяснить никаких подробностей.

– Я был бы так рад, если бы вы рассказали мне о нем, – сказал я.

– И оставил бы мусор валяться, как он валяется? – воскликнул он с той же мягкой насмешкой. – Ваша аккуратность, Ватсон, на поверку оказывается довольно легковесной. Но я был бы рад, если бы вы добавили это дело к вашим анналам, так как в нем есть детали, придающие ему уникальность в криминальных архивах и нашей страны, и любой другой, как мне кажется. Сборник моих пустячных успехов, несомненно, останется неполным без рассказа об этом необычном деле.

Возможно, вы помните, как дело «Глории Скотт» и моя беседа со злополучным человеком, о чьей судьбе я вам рассказал, впервые заставили меня задуматься о профессии, которой затем я посвятил мою жизнь. Вы знаете меня теперь, когда мое имя стало известно повсюду, когда и широкая публика, и силы поддержания закона и порядка видят во мне последнюю инстанцию для нераскрытых дел. Даже когда вы только познакомились со мной во время дела, которое затем увековечили в «Этюде в багровых тонах», я уже тогда обзавелся обширной, хотя и не слишком доходной, практикой. Вы тогда не были в состоянии понять, как трудно мне доставалось вначале и как долго мне пришлось ждать, прежде чем я сумел продвинуться.

Когда я только приехал в Лондон, то снял комнаты на Монтегю-стрит прямо за углом от Британского музея, и там я ждал, заполняя свой обширный досуг изучением всех ветвей науки, которые могли оказаться мне полезными. Порой мне выпадали дела, главным образом благодаря рекомендациям товарищей моих студенческих лет, так как в мои последние годы в университете там ходило много разговоров про меня и мои методы. Третье из этих дел и было связано с Ритуалом Масгрейвов. И к интересу, вызванному этой уникальной цепью событий, а также к открывшимся благодаря им важнейшим обстоятельствам я и возвожу мой первый шаг к моему нынешнему положению.

Реджинальд Масгрейв учился в одном колледже со мной, и я был шапочно знаком с ним. Среди сокурсников он особой популярностью не пользовался, хотя мне всегда казалось, что приписываемая ему гордость на самом деле была попыткой маскировать крайнюю природную застенчивость. Внешность его была предельно аристократической: худощавость, орлиный нос, большие глаза, сдержанные, но изысканно вежливые манеры. Он и правда был отпрыском одного из древнейших родов в королевстве, хотя его ветвь была младшей и отделилась от северных Масгрейвов где-то в шестнадцатом веке, обосновавшись в Западном Сассексе, и Хэрлстоун, их родовой дом, где продолжают жить его владельцы, пожалуй, старейший в графстве. Что-то от его родного дома словно пристало к нему. И при взгляде на его бледное острое лицо, на посадку его головы у меня всегда возникали ассоциации с серыми арками, окнами с каменными столбиками между стекол и всеми прочими овеянными стариной руинами феодальных замков. Иногда между нами завязывался разговор, и я помню, что он не раз выражал горячий интерес к моим методам наблюдения и выводам из него.

Четыре года я ничего о нем не слышал, а затем как-то утром он вошел в мою комнату на Могтегю-стрит. Он почти не изменился, был одет франтовато – он всегда был немного денди – и сохранил ту же спокойную, элегантную манеру держаться, которая его всегда отличала.

«Как вы, Масгрейв?» – спросил я после теплого рукопожатия.

«Возможно, – сказал он, – вы слышали о кончине моего бедного отца. Он умер примерно два года назад. С тех пор, разумеется, я занимаюсь управлением Хэрлстоунским поместьем, а так как я член Парламента от моего округа, то все время крайне занят, но, насколько я понимаю, Холмс, вы нашли практическое применение талантам, которыми так изумляли нас».

«Да, именно так, – сказал я. – Пробавляюсь своим умом».

«Я в восторге слышать это, потому что ваш совет сейчас будет для меня крайне ценен. У нас в Хэрлстоуне творится нечто странное, и полиция не сумела пролить на случившееся никакого света. Это, право же, нечто чрезвычайно странное и необъяснимое».

Вы легко можете себе представить, Ватсон, с какой жадностью я его слушал, ведь, казалось, наконец мне представился именно тот самый шанс, которого я с таким нетерпением ждал все эти месяцы безделья.

В глубине души я всегда был убежден, что способен преуспеть, где другие потерпели неудачу, и вот мне представился случай проверить себя.

«Прошу, расскажите поподробнее!» – вскричал я.

Реджинальд Масгрейв сел напротив меня и закурил сигарету, которую я пододвинул ему.

«Вам следует знать, – сказал он, – что я хотя и холост, но держу в Хэрлстоуне порядочный штат прислуги, ведь дом старинный, очень обширный и требует много забот. Кроме того, в моем лесу я развожу фазанов и в сезон охоты на них приглашаю гостей, так что маленьким штатом мне никак не обойтись. Короче говоря, состоит он из восьми горничных, кухарки, дворецкого, двух лакеев и мальчика на побегушках. При садах и конюшне, разумеется, есть свой штат.

Из всех слуг дольше всех пробыл у нас Брантон, дворецкий. Когда его нанял мой отец, он был молодым школьным учителем, оставшимся без места. Человек редкой энергии и волевого характер, а он вскоре стал незаменим. Он хорошо сложен, красив, с великолепным лбом, и, хотя он прослужил у нас двадцать лет, ему сейчас не может быть более сорока. С его личными достоинствами и необычайными дарованиями – он говорит на нескольких языках и умеет играть чуть ли не на всех музыкальных инструментах – просто удивительно, что он так долго довольствовался столь скромным положением, но, думаю, оно его удовлетворяло, а искать перемен ему не доставало предприимчивости. Дворецкого Хэрлстоуна помнят все, кто нас навещал.

Но у этого брильянта имеется один недостаток. Он немного донжуан, и вы понимаете, что человеку вроде него совсем нетрудно играть эту роль в тихом сельском захолустье. Пока он был женат, все было в полном порядке, но с тех пор, как он овдовел, у нас начали возникать из-за него нескончаемые неприятности. Несколько месяцев назад мы было успокоились, решив, что он образумился, так как обручился с Рейчел Хоуэллс, нашей второй горничной. Однако затем он ее бросил и связался с Дженнет Треджеллис, дочерью старшего лесничего. Рейчел, очень хорошая девушка, но с несдержанным уэльским темпераментом, перенесла припадок мозговой горячки и теперь ходит по дому – во всяком случае, ходила до вчерашнего дня, – будто черноглазая тень самой себя. Такой была наша первая драма в Хэрлстоуне, но вторая вытеснила ее из наших мыслей и была предварена непростительным проступком дворецкого Брантона.

Произошло это так. Я упомянул, что он очень умен, и вот ум-то и погубил его, так как, видимо, сочетался с ненасытным любопытством касательно того, что его совершенно не касалось. Я понятия не имел, на что он способен осмелиться, пока глаза мне не открыл нежданный случай.

Я упомянул, что дом очень обширен. Ночью на прошлой неделе – в четверг, чтобы быть точнее, – я никак не мог уснуть, по глупости после обеда выпив чашку крепкого café noir[3]. Промучившись до двух часов пополуночи, я понял, что пытаться уснуть бесполезно, а потому поднялся с постели и зажег свечу с намерением взять роман, который читал. Однако вспомнил, что оставил его в бильярдной. А потому надел халат и отправился за ним. Чтобы добраться до бильярдной, я должен был спуститься по лестнице, а затем пройти по началу коридора, ведущего к библиотеке и оружейной комнате. Вообразите мое изумление, когда, взглянув в конец коридора, я заметил в открытой двери библиотеки чуть брезжущий свет. Перед отходом ко сну я сам погасил там лампу и закрыл за собой дверь. Естественно, я тотчас подумал о грабителях. Стены коридоров в Хэрлстоуне украшены старинным трофейным оружием. Я снял со стены секиру, а затем, оставив свечу на полу, подкрался на цыпочках по коридору и заглянул в открытую дверь.

В библиотеке оказался Брантон, дворецкий. Полностью одетый, он сидел в кресле с похожим на карту листом бумаги на коленях, подпирая лоб рукой и погруженный в глубокое размышление. Я стоял, онемев в изумлении, и наблюдал за ним из темноты. Сальная свечка на краю стола светила слабо, но все же позволила мне рассмотреть, что одет он полностью. Внезапно я увидел, как он встал из кресла, прошел к одному из бюро сбоку, отпер его и выдвинул ящичек. Из него он вынул документ, вернулся в кресло и, разостлав его на столе рядом со свечкой с краю, начал изучать его с сосредоточенным вниманием. Подобное хладнокровное обращение с нашими фамильными документами вызвало у меня такое негодование, что я шагнул вперед, и Брантон, подняв голову, увидел меня в проеме двери. Он вскочил на ноги – лицо его побелело от страха – и сунул во внутренний карман похожий на карту лист, которым занимался вначале.

«Так! – воскликнул я. – Вот каким образом вы отплачиваете за наше доверие! С завтрашнего дня вы больше у меня не служите!»

Он поклонился с видом полностью сокрушенного человека и, не сказав ни слова, проскользнул мимо меня. Свечка осталась на столе, и я наклонился взглянуть, какой документ Брантон взял из бюро. К моему удивлению, никакой важности он не имел, просто копия вопросов и ответов в особой старинной церемонии, носящей название «Ритуал Масгрейвов». Что-то вроде фамильного обряда, который уже несколько веков исполнял каждый Масгрейв по достижении совершеннолетия – нечто сугубо частное и интересное разве что для историка, как и наш герб с его деталями, но никакой практической ценности не имеющее.

«Лучше вернемся к этому документу позднее», – сказал я.

«Если вы считаете это необходимым», – ответил он с некоторым колебанием. Но продолжу свой рассказ: я запер бюро ключом, который оставил Брантон, и повернулся, чтобы уйти, когда с удивлением обнаружил, что дворецкий возвратился и стоит передо мной.

«Мистер Масгрейв, сэр! – вскричал он голосом, хриплым от волнения. – Я не снесу позора, сэр. Моя гордость всегда была выше моего положения, и позор меня убьет. Моя кровь будет на вашей совести, сэр, – да-да, если вы ввергнете меня в отчаяние. Если вы не можете оставить меня на своей службе после случившегося, то, Бога ради, позвольте мне самому уволиться и уйти через месяц, будто по собственной воле. Это я смогу вынести, мистер Масгрейв, но не быть прогнанным на глазах у всех, кого я знаю близко».

«Вы не заслуживаете снисхождения, Брантон, – ответил я. – Ваше поведение омерзительно. Однако вы долгое время служили нашей семье. У меня нет желания обречь вас на публичное унижение. И все же месяц – это слишком долго. Убирайтесь через неделю, а причину своего отъезда можете сочинить какую угодно».

«Всего неделя, сэр! – вскричал он в отчаянии. – Две недели, дайте мне по крайней мере две недели!»

«Неделя, – повторил я. – И считайте, что с вами обошлись очень мягко».

Он брел по коридору, понурив голову, совсем сломленный, когда я задул свечку и вернулся к себе в спальню.

Два дня затем Брантон с величайшим усердием выполнял свои обязанности. Я никак не упоминал о происшедшем и не без любопытства прикидывал, как он скроет свой позор. Однако на третье утро он, против обыкновения, не явился после завтрака выслушать мои распоряжения на этот день. Выходя из столовой, я повстречал Рейчел Хоуэллс, горничную. Я сказал вам, что она только-только оправилась после болезни, и выглядела такой землисто-бледной и изнуренной, что я попенял ей за то, что она слишком рано взялась за работу.

«Вам не следует вставать с постели, – сказал я. – Вернетесь к своим обязанностям, когда окрепнете».

Она посмотрела на меня столь странно, что у меня возникло опасение, не повредилась ли она в уме.

«Я достаточно окрепла, мистер Масгрейв», – сказала она.

«Посмотрим, что скажет доктор, – ответил я. – Вы сейчас же прекратите работать, а когда спуститесь вниз, просто скажите, что я хочу видеть Брантона».

«Дворецкого нет», – сказала она.

«Нет? Как так – нет?»

«Его нет. Его никто не видел. Он не у себя в комнате. О да, его нет, его нет!» – Она прижалась к стене, взвизгивая и вздрагивая от смеха. Я же, испуганный этой внезапной истерикой, бросился к звонку, чтобы позвать на помощь слуг. Девушку увели в ее комнату, а я осведомился о Брантоне. Вне всяких сомнений, он исчез. Его кровать осталась застеленной, никто не видел его после того, как накануне вечером он ушел к себе. Его верхняя одежда, его часы и даже его деньги остались у него в комнате. Не хватало только черного костюма, который он обычно носил. Не было и его домашних туфель, но его сапоги оказались там. Так куда мог дворецкий Брантон отправиться ночью и что произошло с ним теперь?

Разумеется, мы обыскали дом и службы, но не нашли никаких его следов. Дом, как я уже говорил, – подлинный лабиринт, особенно старинное крыло, теперь пустующее, но мы обыскали каждую комнату и погреб, однако не нашли ничего, что могло бы объяснить его исчезновение. Мне представлялось невероятным, что он мог уехать, бросив все свое имущество, но, с другой стороны, где он мог быть? Я обратился в местную полицию, однако без малейшего толка. Ночью шел дождь, и мы исследовали газоны и дорожки вокруг дома, но тщетно. И вот тут новое событие отвлекло наше внимание от исходной тайны.

Два дня Рейчел Хоуэллс была совершенно больна: бред и истерики сменяли друг друга, так что пришлось нанять сиделку, чтобы она присматривала за ней ночью. На третью ночь после исчезновения Брантона сиделка, убедившись, что ее подопечная тихо спит, задремала в кресле, а когда рано утром пробудилась, постель оказалась пустой, окно открытым, и никаких следов больной. Меня тотчас разбудили, и с двумя лакеями я приступил к поискам пропавшей девушки. Установить, в каком направлении она ушла, оказалось просто: от окна ее следы повели нас через газон к озеру, где они исчезли почти рядом с мощенной гравием дорогой, которая ведет за пределы поместья. Глубина озера там примерно восемь футов, и вы можете вообразить, что мы почувствовали, когда следы помешавшейся бедняжки оборвались на его берегу.

Разумеется, мы немедленно послали за баграми и занялись поисками ее останков, но ее тело нам найти не удалось. Однако мы извлекли на берег совсем неожиданный предмет. Парусиновый мешок с грудой старого, покрытого ржавчиной и патиной металла и несколькими тусклыми осколками гальки или стекла. Ничего, кроме этой странной находки, озеро нам не выдало, и хотя вчера весь день ушел на поиски и расспросы, мы так ничего и не узнали о судьбе Рейчел Хоуэллс или Ричарда Брантона. Полиция графства в полном тупике, и вы – моя последняя надежда».

Вы легко вообразите, Ватсон, с какой жадностью я слушал рассказ об этой необычайной цепи происшествий, пытаясь сопоставить их и определить общую нить, которой они могли быть связаны. Дворецкий исчез. Горничная исчезла. Горничная любила дворецкого, но затем у нее появилась причина возненавидеть его. У нее в жилах текла уэльская кровь, она была пламенной и страстной. Сразу после его исчезновения она пребывала в страшном волнении. Она выбросила в озеро мешок с крайне непонятным содержимым. Все эти факты следовало учесть, однако ни единый не касался самой сути дела. Что послужило толчком к этой цепи происшествий? Вот где следовало искать кончик этого спутанного клубка.

«Мне необходимо посмотреть документ, Масгрейв, – сказал я, – с которым этот ваш дворецкий счел нужным ознакомиться, даже рискуя потерей своей должности».

«Он довольно-таки нелеп, этот наш «Ритуал», – ответил он, – хотя древность и служит ему некоторым извинением. Я захватил с собой копию вопросов и ответов, если они вас интересуют».

Он протянул мне тот самый лист, который я храню тут, Ватсон, этот странный катехизис, который должен был повторять каждый Масгрейв, когда достигал совершеннолетия. Я прочту вам вопросы и ответы по порядку:

«Чьим это было?»

«Того, кого нет».

«Кто должен это получить?»

«Тот, кто придет».

«Какой был месяц?»

«Шестой от первого».

«Где было солнце?»

«Над дубом».

«Где была тень?»

«Под вязом».

«Как было отшагано?»

«Север – десять и десять, восток – пять и пять, юг – два и два, запад – один и один, и вниз».

«Что мы отдадим за это?»

«Все, что наше».

«Почему мы должны отдать это?»

«Во имя доверия».

«Оригинал не датирован, но орфография примерно середины семнадцатого века, – пояснил Масгрейв. – Однако боюсь, что в разгадке тайны он вам мало поможет».

«Но он предлагает еще одну тайну, и даже более интересную, чем первая. И не исключено, что разгадка одной может оказаться разгадкой другой. Вы извините меня, Масгрейв, если я скажу, что ваш дворецкий был умнейшим человеком и обладал большей проницательностью, чем десять поколений его господ».

«Я что-то не понимаю, – сказал Масгрейв. – Документ, на мой взгляд, ни малейшей практической ценности не имеет».

«А мне он кажется в высшей степени практичным, и, думается, Брантон разделял эту точку зрения. Вероятно, он доставал его и до того, как попался вам».

«Вполне возможно. Мы «Ритуал» специально не прятали».

«Думаю, он просто хотел напоследок освежить память. У него, насколько я понял, было что-то вроде карты или плана, который он сверял с документом и который спрятал в карман при вашем появлении».

«Совершенно верно. Но какое это может иметь отношение к нашему фамильному обычаю и что означает эта абракадабра?»

«Не думаю, что нам будет так сложно установить это, – сказал я. – С вашего разрешения мы на первом же поезде отправимся в Сассекс и на месте покопаем поглубже».

Еще до вечера мы были уже в Хэрлстоуне. Возможно, вы видели фотографии и читали описания знаменитого старинного здания, а потому я скажу лишь, что построено оно в виде «L», причем длинная сторона более новой постройки, а короткая послужила тем древним семенем, из которого выросла длинная. Над тяжелой притолокой низкой двери в центре старинного крыла вырезана дата – 1607, но, по мнению экспертов, балки и каменная кладка много старше. Необычайно толстые стены и крохотные окна понудили семью в прошлом веке построить новое крыло, а старое теперь используется как склад и подвал, когда его вообще используют. Великолепный парк с чудесными старыми деревьями окружает дом, а озеро, упомянутое моим клиентом, находится вблизи от подъездной аллеи примерно в двухстах ярдах от здания.

Я уже был твердо убежден, Ватсон, что тайн было не три, а лишь одна, и что стоит мне верно прочесть «Ритуал Масгрейвов», как я получу улику, которая откроет мне правду о дворецком Брантоне и о горничной Хоуэллс. Этому я тогда и отдал всю свою энергию. Почему дворецкий так старался разобраться в этом старинном заклинании? Очевидно, потому, что обнаружил в нем нечто, непонятое всеми этими поколениями деревенских сквайров, и надеялся извлечь из этого личную выгоду. Так что же это было такое и каким образом воздействовало на его судьбу?

Прочитав «Ритуал», я не сомневался, что меры длины указывают место, которому посвящена остальная часть документа, и что если мы сумеем определить это место, то далеко продвинемся к раскрытию секрета, который Макгрейвы в старину сочли нужным погрести столь необычным способом. Для начала нам были даны две вехи: дуб и вяз. Что до дуба, тут все было ясно. Прямо перед домом по левую руку от подъездной аллеи высился патриарх всех дубов в окрестностях, чуть ли не самое изумительное дерево, какое мне только доводилось видеть.

«Этот великан рос тут, когда ваш «Ритуал» был записан?» – спросил я, когда мы проезжали мимо него.

«По всей вероятности, он рос тут и во времена Норманнского завоевания, – ответил он. – Ствол в обхвате равен двадцати трем футам».

Одна из моих вех получила подтверждение.

«А старые вязы у вас тут есть?» – осведомился я.

«Да, был один, вон там. Но десять лет назад в него ударила молния, и мы его спилили.

«Отсюда видно то место, где он рос?»

«О да».

«И других вязов не имелось?»

«Старых нет, зато имеются в изобилии буки».

«Мне бы хотелось посмотреть место, где именно рос вяз».

Мы слезли с двуколки, и мой клиент, не заходя в дом, немедленно повел меня к впадине на газоне, где прежде высился вяз. Она находилась примерно на полпути между дубом и домом. Мое расследование, казалось, прогрессировало.

«Полагаю, узнать высоту вяза теперь невозможно?» – спросил я.

«Я могу назвать вам ее сейчас же. Шестьдесят четыре фута».

«Откуда она вам известна?» – удивился я.

«Мой домашний учитель, давая мне упражнения в тригонометрии, всегда строил их на измерении высоты. Мальчиком я вычислил высоту каждого дерева, каждой постройки в поместье».

Такая нежданная удача! Данные накапливались у меня много быстрее, чем я мог надеяться.

«А ваш дворецкий, – спросил я, – не задавал вам такой вопрос?»

Реджинальд Масгрейв посмотрел на меня с изумлением.

«Вы мне напомнили, – ответил он, – что Брантон действительно несколько месяцев назад спросил у меня про высоту вяза, так как поспорил о нем с конюхом».

Превосходное сведение, Ватсон, подтвердившее, что я иду по правильному пути. Я посмотрел на солнце. Оно клонилось к горизонту, и я прикинул, что менее чем через час оно окажется прямо над верхними ветвями старого дуба. И осуществится одно условие из упомянутых в «Ритуале». А «тень вяза», разумеется, подразумевала дальний конец тени, иначе в качестве вехи был бы назван ствол. Следовательно, мне требовалось установить, куда упал бы дальний конец тени, когда солнце почти коснется дуба.

– Трудная задачка, Холмс, раз вяза там больше не было.

– Ну, во всяком случае, я знал, что раз Брантон сумел это установить, то и я сумею. Да к тому же ничего трудного тут и не было. Я прошел с Масгрейвом в его кабинет, вырезал колышек и привязал к нему длинную бечевку, пометив каждый ярд узлом. Затем я свинтил части удилища, составившие вместе ровно шесть футов, и вернулся с моим клиентом к месту, где рос вяз. Солнце как раз соприкасалось с вершиной дуба. Я поставил удилище вертикально, отметил направление тени и измерил ее. Длина составила девять футов.

Естественно, дальнейшие вычисления были очень просты. Если удилище высотой в шесть футов отбрасывало тень в девять футов, то дерево высотой в шестьдесят четыре фута отбросило бы тень в девяносто шесть футов, и тень падала бы вот в этом направлении. Я измерил расстояние, оказался почти у самой стены дома и вбил там колышек. Вы можете вообразить мой восторг, Ватсон, когда всего в двух дюймах от моего колышка я увидел в земле коническое углубленьице. Я понял, что Брантон, производя измерения, втыкал тут свой колышек и что я все еще иду по его следу.

От этого исходного пункта я начал отсчитывать шаги, предварительно определив страны света по моему карманному компасу. По десять шагов с каждой ноги параллельно стене дома, и вновь я отметил место колышком. Затем я тщательно отмерил по пять шагов на восток и по два на юг. Они привели меня прямо к порогу старой двери. Шаг и шаг на запад означали, что мне предстоит сделать два шага по вымощенному плитами коридору и оказаться на месте, подразумеваемому «Ритуалом».

Никогда еще, Ватсон, я не испытывал такого леденящего разочарования. Я даже было подумал, что в мои расчеты вкралась серьезная ошибка. Заходящее солнце освещало пол коридора, и я видел, что старинные серые, истертые подошвами его плиты были крепко сцементированы и, несомненно, в течение долгих лет их не передвигали. Брантон к ним не прикасался. Я простучал пол, но звук повсюду был одинаков, и не обнаружилось ни единой щелочки или трещины. Но, к счастью, Масгрейв, сообразивший, что кроется за моими маневрами, и взволнованный теперь не меньше меня, достал свою копию документа, чтобы проверить мои расчеты.

«И вниз! – вскричал он. – Вы упустили «и вниз»!»

Я полагал, что это подразумевало необходимость копать, но теперь мне, разумеется, стало ясно, что я ошибся. «Значит, тут есть подвал?» – воскликнул я.

«Да, и такой же старинный, как это крыло. Лестница вниз вон за той дверью!»

Мы спустились по каменной винтовой лестнице, и Масгрейв, чиркнув спичкой, зажег большой фонарь, стоявший на бочонке в углу. В мгновение ока стало ясно, что наконец-то мы добрались до подлинного места и были не единственными, кто спускался сюда совсем недавно.

Подвал использовался для хранения дров, но поленья, которые, видимо, загромождали весь пол, были теперь свалены у стен, освободив его середину и открыв в центре большую тяжелую плиту с ржавым кольцом, к которому был привязан толстый шерстяной шарф.

«Черт побери! – воскликнул мой клиент. – Это шарф Брантона. Я хоть присягну, что видел его на нем. Что этот негодяй делал здесь?»

По моему совету были позваны два полицейских, и в их присутствии я попытался поднять плиту, потянув за шарф. Мне удалось приподнять ее лишь самую чуточку. Сдвинуть ее в сторону я все-таки сумел только с помощью одного из полицейских. Под ней зиял темный провал, в который мы все заглянули, а Масгрейв, встав сбоку на колени, опустил туда фонарь.

Нам открылось маленькое помещение площадью четыре на четыре фута, а в высоту около семи. У стены виднелся деревянный, окованный медью сундук с поднятой вертикально крышкой, а в замке торчал вот этот старинный, столь необычный ключ. Снаружи сундук покрывал густой мохнатый слой пыли, а сырость и древоточцы проели дерево насквозь, так что внутри выросли желтушного цвета поганки. На дне были рассыпаны металлические диски – старинные монеты, видимо, – точно такие же, как те, что храню я, но больше в нем не было ничего.

Однако в ту секунду мы тут же забыли о старом сундуке, наши глаза были прикованы к скрюченной фигуре рядом с ним. Фигуре мужчины в черном костюме, скрючившейся на корточках, прижимая лоб к краю сундука и обхватив его обеими руками. От этой позы вся кровь прихлынула к голове, и никто не сумел бы узнать искаженное синюшное лицо, но его рост, костюм и волосы сразу убедили моего клиента, когда мы извлекли труп в подвал, что это был его исчезнувший дворецкий. Он был мертв уже несколько дней, но на теле не было ни ран, ни синяков, которые объяснили бы, как он встретил свой ужасный конец. Когда его тело было вынесено из подвала, перед нами встала загадка, почти столь же внушительная, как та, с которой мы начали.

Признаюсь, Ватсон, мои розыски меня разочаровали. Я рассчитывал прийти к окончательному выводу, когда отыщу место, указанное в «Ритуале». Однако теперь я находился там, но, по-видимому, ничуть не приблизился к тому, чтобы узнать, что именно прятали Масгрейвы со столькими предосторожностями. Правда, я пролил свет на судьбу Брантона, но теперь следовало установить, каким образом его постигла эта судьба и какую роль сыграла в случившемся исчезнувшая женщина. Я сел на бочонок в углу и заново тщательно обдумал все дело.

Вы знаете методы, Ватсон, которые я использую в таких случаях. Ставлю себя на место данного человека и, оценив его умственные способности, пытаюсь вообразить, как я сам действовал бы в подобных обстоятельствах. На этот раз все упрощал тот факт, что ум Брантона был первоклассным и не требовалось прибегать к поправкам на личность, как выражаются астрономы. Он знал, что спрятано нечто крайне ценное, он установил место. Он обнаружил, что плита, закрывающая тайник, слишком тяжела, чтобы ее мог сдвинуть один человек. Как он поступил затем? Он не мог прибегнуть к помощи извне, даже будь у него кто-то, кому он доверял: ведь пришлось бы отпереть ему входную дверь со значительным риском разоблачения. Лучше было бы найти помощника внутри дома. Но к кому он мог обратиться? В прошлом эта девушка была предана ему всем сердцем. А мужчине всегда трудно поверить, что он наконец утратил любовь женщины, как бы дурно он с ней ни обошелся. Он постарался бы помириться с этой девушкой, с Хоуэллс, оказав ей какие-то знаки внимания, и сделал бы ее своей сообщницей. Ночью они вместе спустились бы в подвал и общими усилиями смогли бы сдвинуть плиту. До этого момента я проследил их действия так, словно подглядывал за ними.

Но двоим, да еще когда помощницей была женщина, подъем плиты должен был оказаться тяжким трудом. Я и дюжий сассекский полицейский еле смогли ее сдвинуть. Что они использовали для облегчения своей задачи? Вероятно, тот же способ, к которому прибегнул бы и я сам. Я встал и тщательно осмотрел поленья и чурбаки, усеивавшие пол. Почти сразу же я обнаружил то, чего ждал. Полено длиной около трех футов было сильно сплющено у одного конца, а на некоторых других виднелись вдавленности, словно оставленные чем-то тяжелым. Очевидно, они, приподнимая плиту, всовывали в образующуюся щель поленья, пока не получилось отверстие, достаточно широкое, чтобы в него можно было пролезть. Тогда они подперли плиту поленом необходимой длины, и его нижний конец вполне мог сплющиться, поскольку всем своим весом плита прижимала его к краю соседней. Я все еще стоял на твердой почве.

А теперь мне предстояло восстановить разыгравшуюся тут полуночную драму. Совершенно очевидно, уместиться в тайнике мог лишь кто-то один, и этим кем-то был Брантон. Девушка должна была ждать наверху. Затем Брантон отпер сундук, передал его содержимое наверх – предположительно, поскольку сейчас сундук был пуст. И тогда… что же произошло тогда?

Какой тлевший огонь мести внезапно заполыхал в душе женщины, в чьих жилах текла кельтская кровь, когда она поняла, что человек, обошедшийся с ней так плохо – и, возможно, даже много хуже, чем мы предполагали, – оказался в ее власти? Случайно ли полено соскользнуло и плита заперла Брантона в каморке, ставшей его склепом? И она виновна лишь в том, что скрыла случившееся с ним? Или внезапный удар кулака выбил подпорку и обрушил плиту на место? Но так или не так, я словно увидел, как эта женщина, все еще крепко сжимая клад, стремительно поднимается по винтовой лестнице, а в ее ушах, быть может, отдаются приглушенные крики у нее за спиной и отчаянные удары кулаками по каменной плите, лишающей жизни ее неверного возлюбленного.

Вот чем объяснялась ее землистая бледность, ее нервное расстройство, ее припадки истерического смеха на следующее утро. Но содержимое сундука? Что она сделала с ним? Безусловно, речь тут могла идти только о старом металле и камешках, которые мой клиент выудил из озера. Она выкинула мешок с ними туда при первой возможности, чтобы замести последние следы своего преступления.

Двадцать минут я сидел неподвижно, обдумывая все это. Масгрейв, очень бледный, все еще стоял, покачивая фонарь и заглядывая в дыру.

«Это монеты Карла Первого, – сказал он, разглядывая горстку, извлеченную из сундука. – Видите, мы не ошиблись в дате «Ритуала».

«Возможно, мы найдем еще кое-что, относящееся к Карлу Первому! – вскричал я, когда внезапно меня осенило, как истолковать два первых вопроса. – Позвольте мне поглядеть содержимое мешка, который вытащили из озера».

Мы поднялись в его кабинет, и он разложил передо мной обломки. Посмотрев на них, я понял, почему он не придал им никакого значения, – металл совсем почернел, а камешки были тусклыми и бесцветными. Я потер один камешек о свой рукав, и он заискрился в темной ложбинке моей ладони. Металлический предмет когда-то имел форму двойного обруча, но был перекручен и искорежен.

«Не забывайте, – сказал я, – что роялисты продолжали успешную борьбу в Англии и после смерти короля, а когда наконец были вынуждены бежать, они, вероятно, спрятали многие свои ценности с намерением вернуться за ними в более мирное время».

«Мой предок, сэр Ральф Масгрейв, занимал видное место среди роялистов и был правой рукой Карла Второго в его скитаниях», – сказал мой друг.

«Ах, вот как! – отозвался я. – Ну, теперь, думается, это обеспечивает нас последним недостававшим звеном. Я должен поздравить вас с обретением, хотя и довольно трагичным образом, реликвии, помимо своей колоссальной ценности, являющейся вдобавок еще и историческим раритетом».

«Так что же это?» – изумленно ахнул он.

«Не что иное, как древняя корона английских королей».

«Корона?!»

«Вот именно. Вспомните, что говорится в «Ритуале»: «Чьим это было?» – «Того, кого нет». Ведь Карл был уже казнен. Затем: «Кто должен это получить?» – «Тот, кто придет». Это был Карл Второй, чье возвращение считалось предрешенным. По-моему, нет сомнения, что исковерканная, потерявшая форму диадема некогда венчала головы царственных Стюартов».

«Но как же она оказалась в озере?»

«Ну, ответ на этот вопрос потребует времени». – И я изложил ему всю длинную цепь предположений и доказательств, которую выковал. Когда мой рассказ завершился, сумерки давно сомкнулись и в небе ярко сияла луна.

«Так почему же Карл не получил свою корону, когда вернул себе престол?» – спросил Масгрейв, укладывая реликвию назад в парусиновый мешок.

«А! Тут вы коснулись той единственной подробности, которую нам, скорее всего, выяснить не удастся. Предположительно, Масгрейв, хранивший тайну, к этому времени умер, оставив своим потомкам эту подсказку, но по какому-то недосмотру не объяснил ее смысла. С того дня и по этот она передавалась от отца к сыну, пока не попала в руки человека, который сумел извлечь из нее смысл и поплатился за это жизнью».

Вот такова, Ватсон, история Ритуала Масгрейвов. Корона хранится у них в Хэрлстоуне, хотя они претерпели всякие юридические неприятности и уплатили солидную сумму, прежде чем им разрешили оставить ее у себя. Полагаю, если вы сошлетесь на меня, они будут рады показать ее вам. А женщина исчезла бесследно, и, скорее всего, она уехала из Англии и укрылась с воспоминаниями о своем преступлении за морем в каком-то неведомом краю.

Сноски

1

V R – «Victoria Regina» – Виктория Королева (лат.).

2

Зд.: оригинальное (фр.).

3

Черный кофе (фр.).

Content

Артур Конан Дойл
Ритуал Масгрейвов

Сноски