Архимандрит Эмилиан (Вафидис)

Трезвенная жизнь и аскетические правила

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

С большой радостью мы встречаем выход в свет книги старца Эмилиана «Трезвенная жизнь и аскетические правила» на русском языке. Эта книга составлена на основе бесед старца, в которых он толкует монашеские уставы преподобных отцов Антония, Августина и Макария.

Изучению монашеских правил старец Эмилиан придавал огромное значение, потому что именно из них мы можем почерпнуть основные знания о монашестве и воспринять опыт святых мужей. Преподобные отцы, чьи правила толкует в этой книге старец, описывают в своих уставах всю повседневную жизнь монахов, вплоть до мелочей. Не для того, чтобы ограничить человека узкими рамками запретов и ограничений, как может показаться на первый взгляд, но ради того, чтобы уберечь и защитить от падения его душу, склонную ко греху. Отцы хорошо знали, что от того, насколько монахи внимательны к мелочам, зависит их душевное состояние, их отношения между собой и с другими людьми, атмосфера в монастыре, живое чувство Божия присутствия.

Старец подготавливал человека к духовным подвигам, словно борца, которого натирают маслом перед боем, наставлял, передавал ему святоотеческий дух, учил по-монашески строить свою сокровенную жизнь и жизнь среди братий, — словом, готовил его к таинственной встрече с грядущим Господом.

Мы радуемся, что сестры святой Ново-Тихвинской обители города Екатеринбурга взяли на себя труд перевести и издать еще одну книгу старца Эмилиана. Теперь она стала достоянием и наших русских собратьев, находящихся в последние годы в усердном поиске незамутненных источников монашеского предания и стремящихся к жизни по тем правилам, которые установили основатели и столпы монашества.

Мы приветствуем доброе начинание преподобнейшей игумении Домники с сестрами, потрудившимися над книгой, и от души желаем, чтобы настоящее издание помогло русскому монашеству наилучшим образом усвоить и воплотить в жизнь дух общежительных уставов, а также постичь опытное учение великих отцов-подвижников и насладиться им во всей полноте.

Игумен священной обители Симонопетра Архимандрит Елисей

ПРЕДИСЛОВИЕ К ГРЕЧЕСКОМУ ИЗДАНИЮ

Огромная работа по изданию творений святых отцов, проведенная в недавнем прошлом, открывает для всех членов Церкви богатство святоотеческого богословия. Этот труд имеет колоссальное значение, в чем на сегодняшний день не усомнится ни один серьезный богослов. Слово святых отцов воплощает в себе опыт богообщения и раскрывает широкий простор для духовной свободы. Познаете истину, и истина сделает вас свободными. Познание божественных тайн и свобода взаимозависимы, одно порождает другое: Мы приняли и благодать на благодать. Это своего рода силовые линии, которые отводят ум от условностей человеческой логики и от рабства или, по апостолу Павлу, «клятвы» закона. А точнее сказать, законничества, чуждого вечной цели спасения.

Споры о соотношении закона и свободы, закона и благодати велись уже в апостольские времена и по большей части были вызваны столкновением иудейства и христианства. Входя в самую суть этого вопроса, апостол Павел во всей полноте раскрывает начала, определяющие место закона в новом богословии: Делами закона не оправдается пред ним никакая плоть; ибо законом познается грех. Но ныне, независимо от закона, явилась правда Божия. Человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, Который дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит.

Слово апостола с великой силой восстает против иудействующих христиан и через века звучит призывом к законотворцам Церкви. Совершенно очевидно, что если бы творцы священных правил ограничивались юридической терминологией, оставляя в стороне богословские обоснования, то каноническое церковное право по своему содержанию ничем не отличалось бы от права гражданского. Однако в своей основе священные правила — это не что иное, как богословские тексты, зиждущиеся на учении Церкви и имеющие целью спасение человека. Нередко в тексте правил можно увидеть указания на то, что они вводятся ради «врачевания страстей» и «исцеления душ». Вот почему толкование правил требует именно богословского подхода.

Итак, толкователь должен быть вооружен богословскими знаниями, чтобы проникать в богословскую мысль автора. Кроме того, ему нужно иметь представление об исторических событиях и духовных причинах, ставших поводом к составлению тех или иных предписаний. Тогда толкователь, наделенный богословской эрудицией и проницательностью ума — этими дарованиями Божиими, может за буквой правил распознать их дух и передать его всему православному миру. Следует заметить, что выдающиеся византийские канонисты XII века, такие как Иоанн Зонара, Феодор Вальсамон и Алексей Аристин, достигли высокого уровня в своем деле именно потому, что имели обширные познания в богословии и истории и, самое главное, правильный взгляд на сущность правил и их характер. Вместе с тем нельзя отрицать, что и у них есть некоторые недостатки и отчасти тенденциозность, особенно в толкованиях Вальсамона.

В византийскую эпоху священные правила отличались плюрализмом, который обуславливался тем принципом, что человек выше закона. Но, к сожалению, позднее, особенно с XVI века, во времена турецкого владычества, когда широко распространились известные номоканоны и эксомологитарии, былой дух византийцев начал заметно угасать, а само толкование правил замкнулось в юридических понятиях, что, в свою очередь, породило казуистику и морализм. Как тогда, так и сейчас можно встретить немало церковных деятелей, которые в прямом смысле слова закоснели и уже не способны различить, что есть дух правил, а что — буква. Отсюда закономерно прийти к выводу, что с возрождением святоотеческого богословия недопустимо судить о канонических текстах поверхностно, равно как и подходить к их объяснению, не имея широкого кругозора.

Настоящая книга представляет собой беседы старца Эмилиана, настоятеля монастыря Симонопетра, человека, исполненного святоотеческой мудрости. Автор возвращается к учению святых отцов и многовековому опыту Церкви византийского периода и с глубочайшей проницательностью богослова и духовника толкует уставы монашеской жизни или, как их еще называют, аскетические правила. С поразительной силой в эсхатологической перспективе старец отчетливо показывает, что правила, изложенные великими учителями монашества, закладывают истинные основы духовной жизни. Таким образом, аскетические правила можно сравнить с «Лествицей» преподобного Иоанна Синаита: постепенно они возводят монаха к Богу, только бы его внутренний взор был всегда устремлен к свету богопознания. Всякое отклонение от этой цели, будь то самолюбование, или удовлетворенность своей внешней исправностью, будет искажением того духа, который раскрывает в своих толкованиях старец Эмилиан. Это будет нарушением заповеди: Когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали то, что должны были сделать.

Если попытаться дать оценку настоящим комментариям, то без преувеличения можно утверждать, что они стоят в одном ряду с творениями святых отцов. На страницах этой книги явственно раскрывается богословское достоинство аскетических правил. Одновременно обнаруживается присущее отцу Эмилиану глубочайшее знание монашеских установлений. Занимаясь систематическим изучением святоотеческих трудов по устройству монашеской жизни, причем в такое время, когда они были в полном забвении, старец стал новатором в деле исследования и толкования этих текстов. Его огромную богословскую эрудицию иллюстрирует также устав монастыря Благовещения в Ормилии, явившийся точным воспроизведением духа византийских монашеских уставов.

Старца Эмилиана, как человека церковного сознания, не сковывают доводы, которыми наука на основании филологических анализов или исторических исследований пытается оспорить подлинность аскетических правил, комментируемых им. Он знаком с этими возражениями и обсуждает их с братией, но в то же время не делается пленником научных построений, так как в первую очередь заботится о том, чтобы раскрыть духовное и богословское содержание правил. Кроме того, из Священного Предания ему было хорошо известно, что Церковь без колебаний признавала различные тексты, несмотря на спорность их происхождения или недостоверность авторства, только если они не содержали в себе лжеучения. Яркий тому пример — так называемые Правила апостольские. Словом, Церковь принимала с большой свободой, без всякой предвзятости сочинения самых различных традиций, лишь бы они были верны священным догматам. Так же поступает и старец, выбирая тот или иной материал, ставший основой как для настоящей книги, так и для ряда других проповедей и бесед, изданных или еще ожидающих своей публикации.

Показательно, что для толкования отец Эмилиан брал правила не только восточных отцов, более близких нам, таких как преподобный Антоний Великий, авва Пахомий, но и отцов Северной Африки и других западных областей: блаженного Августина и связанных с монастырем Лерин аввы Макария и четырех отцов.

На протяжении многих веков блаженный Августин не был известен Восточной Церкви, и его имя даже не упоминалось в числе святых отцов. Старец Эмилиан, храня верность Преданию единой и нераздельной Церкви Христовой, подчеркивает самые важные аспекты богословской и канонической мысли этого великого отца Запада. Равным образом и в комментариях к правилам святого Макария показано, что творцами священных уставов движет один и тот же Дух. Здесь отец Эмилиан выступает как носитель духа вселенского единства, который воспринимался им как разумный отказ от бесцельной и бесплодной замкнутости в себе. Вместе с тем ознакомление с древним монашеским преданием Западной Церкви могло бы помочь западным христианам увидеть свои общие корни с Востоком.

Слово старца исполнено истины и внутренней силы. Он не стремится приукрасить действительность, уловить похвалу людей, утаить правду. В каждом случае он передает только то, чему его научил Дух Божий, и поэтому всех, следующих его духовным наставлениям, приводит к встрече с Богом. Ветхозаветные пророки, которых отец Эмилиан особенно почитал и поставлял себе за образец, возвещали волю Божию всему Израильскому народу. Так и игумен, каждый игумен, подобно некоему центру, сосредотачивает вокруг себя жизнь всего братства, духовно его созидая. Когда нет старца-игумена или когда ему не оказывают послушания, тогда происходит крушение духовного здания обители. Преуспеяние монахов зиждется на их отношениях с игуменом. Эту мысль отец Эмилиан неоднократно повторяет и подчеркивает в своих беседах. Сплоченность вокруг игумена и непрестанное служение Богу — вот два столпа, которые держат монаха на духовной высоте, всегда устремленным к Богу, и не позволяют его уму опуститься до земного. Таково учение святых отцов, чьи правила толкуются в этой книге. Неустанное славословие Бога, постоянное причащение Божественных Таин, глубокое изучение богословских сочинений, подвиги, проходимые с ревностью и в духе послушания, — это и есть аскетические правила, которые ведут человека к встрече с Богом.

Досточтимый старец Эмилиан на опыте познал чудо этой встречи и что видел, о том засвидетельствовал. Сей ученик, новый апостол, свидетельствует о Христе. А мы, его духовные чада, знаем, что истинно свидетельство его.

Феодор К. Янгу

Профессор Богословского факультета

Солунского Университета

ПРЕДИСЛОВИЕ ГРЕЧЕСКИХ ИЗДАТЕЛЕЙ

Предлагаемая вниманию читателей книга «Трезвенная жизнь и аскетические правила. Толкование правил преподобных отцов Антония, Августина и Макария» включает в себя беседы старца Эмилиана с монашествующими, проведенные им в период с 1981 по 1986 год. Некоторые из этих бесед проходили в афонском монастыре Симонопетра, а некоторые — на подворье этого монастыря, в священной обители Благовещения в Ормилии.

В своих беседах старец толкует некоторые правила преподобного Антония Великого, почти весь монастырский устав и правила блаженного Августина, а также правила аввы Макария.

Текст правил Антония Великого приводится по изданию: Δη μ. А. Πετρακάκου. 0ί μοναχικοί θεσμοί έν τη Όρθοδόξω Ανατολική Εκκλησία. Τό κείμενον των κανόνων του αγίου Αντωνίου. Σ. 39–42. Λειψία, 1907. Текст пра вил блаженного Августина — по изданию: Verheijen L. La Regie de saint Augustin. T. 1. Παρίσι, 1967. Σ. 148–152, 417–437· И наконец, текст правил аввы Макария — по изданию: Sources Chretiennes. Les Regies des saints Peres. T. 1. Regie de Macaire. T. 297. Les editions du Cerf. Paris, 1982. P. 372–388. Правила блаженного Августина и аввы Макария были переведены с латинского на греческий язык сестрами монастыря Ормилии.

Правила аввы Макария имеют непосредственное отношение к монастырю Лерин, который был основан на острове Лерин в начале V века. Его основателем стал святой Гонорат, галл благородного происхождения, впоследствии епископ Арелатский. Упомянутый остров, расположенный напротив Канн, был в то время необитаемым, потому что кишел ядовитыми пресмыкающимися. Несмотря на это ничто не могло поколебать решимости святого Гонората поселиться на этом острове ради строгого подвижничества. Основанный им монастырь со временем стал знаменитым центром монашеской жизни.

В приложении к книге помещены две беседы старца Эмилиана, произнесенные им в 1978 году. В этих беседах старец ясно излагает свой опыт организации общежительного монастыря, показывая, что правильные отношения между игуменом и монахом являются краеугольным камнем монастырской жизни и критерием истинности монашеского подвига. В самом конце книге приводится полный текст истолкованных старцем правил, чтобы читатель мог получить о них целостное представление.

Нам хотелось бы, чтобы данная книга оказалась полезной для всех: и для тех, кто ведет равноангельную монашескую жизнь, и для всякого читателя, поскольку «свет монахов суть ангелы, а свет для всех человеков — монашеское житие».

Священная обитель Благовещения в Ормилии

ТОЛКОВАНИЕ ПРАВИЛ СВЯТОГО АНТОНИЯ ВЕЛИКОГО

Глава первая

Правила преподобного Антония Великого пробуждают ревность в сердце человека, который желает последовать за воинством монашествующих. Вместе с тем они закладывают основы монашеской жизни и предначертывают будущность обители, будущность поистине вечную, потому что иноческое житие — это явление Царства Небесного, явление вневременного и бесконечного во времени и пространстве. Правила эти просты. В них отражается простота и святость преподобного Антония. Их стиль и язык, подобный языку мужей апостольских и отличающийся от языка позднейших отцов, передают дух древнего христианского времени.

Устав святого Антония состоит из восьмидесяти кратких правил. Преподобный Антоний Великий, несмотря на то что был безмолвником, пустынником и имел вокруг себя многих подобных ему безмолвников, стал начинателем общежительного образа жизни: еще на заре существования в Церкви общежительных монастырей он советовал молодым людям вступать в них. Преподобный Пахомий составил для таких монастырей подробный и совершенный устав, а во времена святителя Василия Великого уже начала формироваться система киновиального монашества, появились замечательные общежительные монастыри, большие и малые.

Святой Антоний не получил образования, в чем он и сам признавался. Был ли он совсем неграмотным, никто не может сказать с уверенностью, но таким он остался в памяти людей. Его правила — как призывные звуки трубы. Они дышат ароматом его учения, с которым мы встречаемся в житии преподобного Антония, написанном святителем Афанасием Великим. В этих правилах нет ничего такого, что было бы чуждо духу святого Антония, хотя они и не были написаны его собственной рукой.

Устав, по всей видимости, адресован не отшельникам, а общежительным монахам. Святой Антоний понимал, что с расцветом монашества все множество монахов не могло бы поместиться в скитах и отшельнических жилищах, но для них нужны были общежительные монастыри. Поэтому он предпринял первую попытку составления киновиального устава, который предназначался, быть может, для какого-нибудь конкретного братства, неизвестного нам. В нем речь идет не столько об устройстве общежития, сколько о повседневной монашеской жизни, о воспитании монахов. Это некий путеводитель для того, кто ведет монашескую жизнь.

Своими сугубо монашескими и очень трезвыми, рассудительными наставлениями святой Антоний закладывает основы подлинного и прочного монашества, далекого от крайностей, которые могли бы причинить вред душам подвизающихся. Он обращается и к игумену, и к братству, скорее всего небольшому.

Наставления, или правила, святейшего отца нашего аввы Антония Великого его духовным сынам — монахам.

Такое заглавие дал, должно быть, какой-нибудь переписчик рукописей или тот человек, который записал эти правила в первый раз. Заглавие показывает, что сам преподобный Антоний адресует правила людям, имевшим с ним духовную связь. Слово «монах» подтверждает, что перед нами текст, предназначенный для монастыря, а не для безмолвников.

Я записываю эти правила так, как произносит их Господь через мои уста, на пользу тем, кто желает взять на себя это нелегкое иго монашеской жизни.

Подлинный устав не может быть составлен коллегиально и отражать мнения многих людей. Он должен нести на себе отпечаток одной личности, потому что эта личность собирает вокруг себя других. Коллектив может судить о личности, но никогда не может ее подменить.

«Я записываю эти правила так, как произносит их Господь». Эти правила не есть некая часть слова Господня или дополнение к нему. Это изложение всего учения Господа. Никто не может сказать, что Евангелие говорит о чем-то ином, чем правила, и никто не может сослаться на Евангелие, чтобы отвергнуть какое-то правило, вызывающее у него затруднения. Поэтому святой Антоний и говорит: «…так, как произносит их Господь». Может быть, выражение «через мои уста» случайно, а может быть, оно должно во все века напоминать читателю этих правил о том, что они произнесены устами святого Антония. Или же выражение это является свидетельством того, что эти правила имеют непосредственное отношение к устным поучениям святого.

Итак, все таковые должны покориться этим заповедям, а «кто нарушит одну» из них, «тот малейшим наречется в Царстве Небесном».

Святой обращается к заповедям, которые Сам Бог преподал Моисею на дымящейся горе. Тот записал их и передал иудеям, а впоследствии их восприняли Иисус Навин, пророки, судьи, цари. Соединив эти заповеди с законом евангельским, святой Антоний воплотил в своем уставе все Священное Писание. Сам Господь сказал: Ни одна йота или ни одна черта не прейдет… пока не исполнится все. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих… тот наречется малейшим в Царстве Небесном. Монашеская жизнь — жизнь евангельская.

Святой беседовал со своими монахами: они задавали ему вопросы, а он отвечал. Следовательно, эти правила представляли собой устное слово. Но всетаки, говорит святой, эти правила не мои, они от Бога. Вы, мои монахи, желающие достичь совершенства, не должны допытываться, чего желает Бог. Вся воля Божия выражена в правилах, которые я вам даю.

Святой Антоний начинает с того, что успокаивает монаха или послушника и внушает ему чувство уверенности. Он показывает, насколько легко узнать волю Божию: четыре страницы устава вмещают в себя все слово Христово. Монашеские правила не есть нечто отличное от воли Божией. Поэтому тот, кто желает понести монашеское иго, должен «покориться этим заповедям,

а кто нарушит одну из них, тот малейшим наречется в Царстве Небесном». «Малейший» здесь значит «никчемный».

Я не смогу предстоять пред Богом, если нарушу, не исполню одну из этих заповедей, потому что вместе с ней низвергнутся и все прочие, как связанные с ней. Тогда все строение придет в негодность. Следовательно, я не могу выбрать для исполнения те или иные правила. Я принимаю их все как закон Божий, возвещенный устами святого Антония.

Прежде всего молись непрестанно и благодари Бога за все, что с тобою случается. (1)

Преподобный Антоний смотрит на вещи реалистично. Его правила — не отвлеченная формула, которую он где-то позаимствовал и нам предложил. Каждое его правило жизненно важно для монаха: если нарушается одно из них, перечеркивается весь устав. По словам святого Антония, мы должны непрестанно молиться и кроме того благодарить Бога за все, что с нами случается. Здесь он использует сочинительную связь, потому что одно от другого не отделяется, одно другому сопутствует. Мы благодарим Бога за все отрадное, но гораздо важнее благодарить за другое: в нашей жизни обстоятельства часто складываются не так, как хотим мы. Например, мы молимся, и нам кажется, что Бог нас не слышит. Просим выздоровления, а болезнь усиливается. Просим у Бога каких-то даров, а Бог не дает нам. Все происходит вопреки нашей воле. Человек, не научившийся благодарить Бога за все, особенно за превратности, не изменится ни на волос, останется таким, каким он родился. У него не будет никакого преуспеяния. Более того, когда его родила мать, он был невинным младенцем с естественной ему святостью, а взрослому косному человеку, обладающему знанием, нет оправдания.

Итак, мы должны научиться благодарить Бога. Например, когда нас одолевают дурные помыслы, когда брат сказал нам что-то и мы почувствовали неприязнь к нему, тотчас мы должны возблагодарить Бога и улыбнуться брату. Если мы не будем так поступать, то не сможем достичь ни малейшего преуспеяния, потому что все будет не по нам. Люди и обстоятельства всегда будут для нас источником затруднений, помыслов, искушений и страстей.

Непрестанная молитва и благодарение Бога за все случающееся позволяют нам жить как подобает. Если человек не благодарит Бога за все, то он не может ни молиться, ни вести монашескую жизнь. Монах должен быть доволен всем, что бы ни случилось с ним в монастыре и откуда бы ни пришли к нему искушения: или из его внутреннего мира, или от братьев, или от врагов, или от демонов. Скажем, какого-то монаха мучают помыслы. Он не должен огорчаться, но должен радоваться и благодарить Бога. Должен сказать демону: Отойди от меня, сатана, и прогнать его. Если же демон не удалится, нужно отнестись к нему с полным презрением, и он исчезнет с быстротой молнии.

Непрестанная молитва и благодарение за все непосредственно влияют на наше келейное правило. То есть монах может исполнять правило лишь в том случае, если он привык молиться непрестанно. И наоборот, непрестанную молитву может иметь лишь тот, кто исполняет свое правило. Если монах отдаст предпочтение непрестанной молитве и не станет исполнять правило, пропадет и то и другое. Это очень важно, мы должны об этом помнить. Попробуй не исполнять правило в течение двух дней — и ты увидишь, что в эти дни тебе ни разу не придет в голову сказать: «Слава Тебе, Боже». Это закон.

Вставая утром, посещайте больных, которые у вас есть. (2)

В древние времена подвижники имели обыкновение вставать около полуночи и совершать ночную службу. Затем утром, когда уже наступал рассвет, они служили Божественную литургию. И сейчас еще во многих монастырях Святой Горы утренняя служба, в особенности литургия, совершается не иначе, как на рассвете. В последней молитве на утрене священник благодарит Бога за то, что Он ниспослал нам солнечный свет. Ночная служба соединена у нас с утреней и Божественной литургией.

Как только встанете, говорит святой Антоний, первое, что вы должны сделать, — посетить больных. Больной человек, поскольку он находится в особом состоянии, легче склоняется ко греху, к искушению, огорчению, помыслам. Его естество более немощно, поэтому он ищет утешения, поддержки. Если же его навещают утром, он ободряется и по-другому встречает день. Однако святой отец, говоря: «Посещайте больных, которые у вас есть», не имеет в виду, что надо искать больных, но подразумевает тех, которые находятся рядом. Значит, он ограничивает правило определенными рамками, чтобы не наложить неудобоносимого бремени.

Святой Антоний адресует это правило не больным, чтобы они ждали, что рано поутру их будут навещать, но здоровым. Больному нужно помнить, что болезнь, которую ему даровал Бог, — это исключительная возможность усовершенствовать себя. Недуг заменяет собой молитву, если мы не в силах ее совершать, заменяет собой богослужение, если мы не можем в нем участвовать, заменяет собой подвиги веры, духовной борьбы, заменяет пост, если нам приходится его ослаблять. Когда мы больны, тогда этим нашим малым приношением, заменяющим дары добродетелей, мы погашаем все наши долги пред Богом.

Однако сатана все ставит с ног на голову и вызывает в нас уныние из-за болезни. Это неправильно. Для нас, желающих стать совершенными, бремя болезни, которое возлагает Бог, взвешивается с величайшей тщательностью. Невозможно нам стать совершенными без болезни, в особенности если она неожиданная, непредвиденная, унижающая нас перед другими тем, что мы в них нуждаемся и не можем жить самостоятельно.

Итак, когда мы болеем, будем знать, что это наш подвиг, средство перейти на небо и что нам необходимо пребывать в терпении, заставлять себя молчать и, насколько возможно, обходиться без помощи других. Будем уподобляться Господу и святым, которые не искали ни утешения, ни облегчения своей болезни. Кроме того, будем настоящими подвижниками в посте. Не станем по ничтожному поводу просить ослабления поста или необычной пищи, какой мы никогда в монастыре не ели. Нам нужно быть очень осторожными, чтобы вместо освящения не упасть в пропасть и не остаться без венца.

«Больных, которые у вас есть». Если мы прочтем житие преподобного Антония, то убедимся, что под словом «больные» он имеет в виду больных не только телесно, но и, прежде всего, душевно и духовно, таких, которые боятся подвига, страшась потерять здоровье. Духовная болезнь — это страсти, грехи, помыслы, фантазии… Кем владеют помыслы, у того душа не в порядке, он поражен душевными недугами. А тот, кто грешит на деле, заболевает и телесно. Поэтому больные — это обычно такие члены братства, которые требуют наибольшего сочувствия, страдают ли они какой-нибудь тяжкой болезнью, такой как рак, или терпят зубную боль. Больной имеет нужду в особой заботе, и мы не можем жить, отгородившись от него, потому что Бог дает нам один и тот же удел, одно и то же наследство.

Братство не может быть прочным, если в нем замечается безразличие, жестокосердие по отношению к больному. Потому что болен не тот или другой — в действительности больны все мы. Сегодня наша болезнь может не проявляться, но она проявится завтра или послезавтра, когда мы окажемся в затруднительном положении. Итак, все мы больны и имеем нужду во враче, как сказал Сам Господь. Поэтому прочитанное нами наставление: «Вставая утром, посещайте больных, которые у вас есть», — является древнейшим, прекраснейшим монашеским преданием, которое ценили и великие отцы.

Однако посещение больных не может совершаться без ведома и благословения игумена или особо назначенного лица — например, того, кто отвечает за больницу, потому что больной может утомляться или терпеть вред от наших многочисленных посещений. Единство монастыря, сохранение единого тела братства имеет большое значение. Все мы нуждаемся друг в друге, но при этом мы должны удерживать себя в рамках, а не становиться хуже. Если мы приучаем брата чувствовать потребность в наших посещениях, то низвергаем его в пропасть, а не помогаем поправиться.

Затем, для того чтобы дать каждому залог молитвенной жизни и здоровья, святой Антоний переходит к третьему правилу.

Поститесь каждый день до девятого часа, за исключением субботы и воскресенья. (3)

Церковь рассматривает пост как первоначальное условие телесного и душевного здоровья человека. Пост, а также телесное утруждение, утомление, голод, жажда — все это способствует здоровью организма. Человек, который обильно питается, несомненно, полон недугов. Даже если сейчас они неявны, то обнаружатся через некоторое время. Невозможно тому, кто много ест, быть здоровым. Поэтому отцы Церкви придают особое значение голоду и точному времени принятия пищи. Если вы ознакомитесь со взглядами современных диетологов, то увидите, что врачи говорят то же самое: никогда не ешь досыта, никогда не ешь в неустановленное время. Что изначально было принято Церковью, к тому же самому приходит и человеческая мудрость.

«До девятого часа». В девятый час человек чувствует, что происходящие в организме окислительные процессы истощили его и ему нужно подкрепить свои силы. Обычай вкушать пищу в девятом часу уходит корнями в Ветхий Завет, который содержит в себе образ Церкви. У этого обычая есть прообразы и в самом раю. Традиции поста сложились не сразу. Постепенно церковные правила, начиная с правил апостольских, узаконили для него определенные дни. Некоторые указания о посте существовали с апостольских времен, но это не означает, что правила изначально были установлены в том виде, в каком они существуют сейчас. С течением времени установили пост в среду и пятницу (а для монахов и в понедельник), пост Великой Четыредесятницы и пост Успенский, подобные по строгости посту среды и пятницы, а также несколько менее строгие посты — Петров и Рождественский.

У первых христиан было внутреннее расположение к ежедневному посту. Святитель Афанасий Великий, например, говорит, что дева должна поститься каждый день, но в пищу она может добавлять немного масла. Здесь, в настоящем правиле святого Антония, нашел свое отражение этот первоначальный обычай, но представлен он уже в свете церковных правил, которые тогда начинали оформляться. Антоний Великий предписывает вкушать пищу два раза в день по субботам и воскресеньям. Позднее вкушение пищи два раза в день было установлено также для вторника и четверга, что соблюдается до сих пор.

Почему святой Антоний предписывает разрешать пост в девятый час? Промежуток времени с утра до девятого часа включает в себя полунощницу, утреню с первым часом (который всегда был соединен с утреней), третий и шестой час. В это время мы ожидаем Господа, затем просим о ниспослании света, чаем пришествия Святого Духа и вспоминаем распятие Христа. Чреда этих богослужений не позволяет нам есть, потому что вкушение пищи полагает конец ожиданию, оно означает, что Христос уже пришел и я Его принял. Следовательно, поститься — значит ожидать Христа. Разрешение поста в девятый час напоминает нам о Великой Четыредесятнице. Те дни Четыредесятницы, когда соблюдается строгий пост, — это ожидание Христа. В эти дни не совершается литургия. И только в субботу и воскресенье, когда пост ослабляется в знак того, что пришел Христос, у нас бывает литургия.

В девятый час мы вспоминаем смерть и погребение Господа, ожидая Его воскресения. В это время Церковь дозволяет нам дать отдых телу, чтобы мы смогли пройти до конца этот последний этап ожидания.

Ожидание Господа — это первая причина, которая заставляет нас соблюдать пост до девятого часа. Вторая причина заключается в следующем. Когда кто-нибудь ест с самого утра, у него потом появляется склонность есть постоянно. В книге Екклезиаста говорится о тех, кто правит народами и городами: горе городу, когда князья его едят рано. В Ветхом Завете уже делаются намеки на пост до девятого часа, который окончательно установился и стал очевидной для всех заповедью в Новом Завете. Апостолы восприняли пост до девятого часа от евреев и передали его нам.

Если князья начинают есть рано, то потом они постоянно будут думать о еде. А кто только и думает, как бы ему поесть, тот, во-первых, занят заботой о самом себе; во-вторых, он отягощает свою плоть, его ум становится неспособным вникать в проблемы народа, и князь не может быть справедливым, благоразумным и мудрым. Он груб, жесток, немилостив, он уязвляет ближнего. Он ест и ест до девятого часа и тогда наедается уже до пресыщения, продолжая затем есть до ночи. В том, насколько полезно воздерживаться от еды до определенного часа, могли убедиться на опыте все, кто испытал, что такое пост.

Итак, предписание Церкви вкушать пищу в девятый час, в вечернее время, — предписание очень мудрое.

В некоторых монастырях вместо девятого часа трапезу устраивают в первой половине дня, чтобы создать равные условия для немощных и крепких и чтобы вечером, когда все рано разойдутся по кельям, ни у кого не был отягощен желудок. Трапезу с девятого часа по византийскому времени переносят на девять часов утра по времени, принятому в миру. Такая трапеза почти что приравнивается к обеду, и она становится единственной трапезой, потому что вечером почти все от пищи воздерживаются. Можно соблюдать и такой распорядок, но при этом мы должны приучиться, но крайней мере, не есть вне трапезы.

Когда же приблизится девятый час, отлучись к себе в келью и прежде вкушения пищи соверши молитву, а после того, как поешь, помолись снова и сразу займись чтением.

Прежде чем приступить к еде, монах должен сначала пойти к себе в келью помолиться. Должен оставить свою работу, помолиться немного и затем совершать вечерню — это делается для того, чтобы

не набрасываться на еду с жадностью. Объедение губительно для здоровья, из-за него нарушается пищеварение и возникают некоторые особые заболевания. Нужно есть спокойно, так, как подобает человеку, а не с жадностью. Но самое важное вот что: когда ты постишься, молитва идет легче.

«А после того, как поешь, помолись снова и сразу займись чтением». После трапезы бывает служба — повечерие, как сказали бы мы, — затем монах совершает вечернее правило, прежде чем отойти ко сну. Святой Антоний говорит: «Сразу займись чтением», потому что в вечерние часы трудно молиться — принятие пищи никогда не способствует ни молитве, ни собранности ума. Это значит, что после еды молитва бывает уже не так вдохновенна и сильна.

Исходя из этого аскетического опыта, монахам и советуют спать вечером, а в полночь вставать на молитву. Тогда молитва бывает сильной и живой. Тогда можно сосредоточиться, потому что организм уже очистился, в желудке и кишечнике прекратились процессы брожения. Очевидно, что тело очень сильно влияет надушу.

Остерегайся общаться с ребенком или юношей и остерегайся завязывать дружбу. (4)

Юношей называют обычно безбородого подростка, ребенком — маленького мальчика. Конечно, правило имеет целью предотвратить нравственные падения, которые так легко случаются. Насколько легко разговаривать, настолько легко и впасть в искушение нравственного характера, если мы общаемся с ребенком или юношей. Причем дело не только в грехе. Психология ребенка отличается от психологии взрослого, поэтому старшему, чтобы найти с ребенком общий язык, приходится ему уподобляться, опускаться до его уровня. Это губительно и для ребенка, потому что, как бы мал он ни был, его ум и сердце чисты и он нуждается в серьезном обращении со стороны старшего.

Ребенок может быть примером для мужчины, ибо понимает даже сложнейшие предметы, такие как догматы Церкви, и премудрость Святого Духа, которой не может постичь взрослый. Ребенок требует очень мудрого обращения со стороны взрослого. Но мы из-за своей внутренней пустоты, которая обнаруживается в отношениях с ближними, не имеем этой духовной мудрости, не знаем, как вступить в общение с ребенком или как его воспитывать, не знаем, как показать свою любовь, и показываем ее лишь внешне: лаской, шутками, поддразниванием или другими способами, которые превращают ребенка в евнуха, портят его и не дают постепенно становиться зрелым человеком, приучают его к ложной детской изнеженности, не дают стать юношей-старцем, чтобы он мог раскрыть свои способности.

В детях есть некое обаяние, природное благородство, сияние духовной красоты — все это привлекает взрослого. И если взрослый не взирает на ребенка с мыслью о Кресте Христовом, желая преподать ребенку целостное благодатное учение и благодатную мудрость, тогда наступает конец духовным отношениям и завязывается дружба, возникает привязанность, и прежде всего в сердце взрослого. Взрослый делает ребенка зависимым от себя и сам испытывает зависимость от него.

В монастырях всегда были дети. И в наше время мы можем принимать в обители детей, но они должны жить отдельно от монахов. Пусть ходят только в церковь, потому что там каждый пребывает наедине со всеми святыми. Богослужение — это не компания и не обыденное общение.

Итак, монах должен показывать свою зрелость, должен учить детей хранению ума начиная уже с трехлетнего возраста. Если ребенок не научится блюсти ум с трех лет, то он не научится по-настоящему хранению ума никогда, и более того, он не научится молиться. Но если он усвоит это себе с малолетства, то все пойдет быстро. В старшем возрасте понадобятся годы, чтобы приобрести способность делать то, чему очень легко научиться в три, пять или семь лет.

«И остерегайся завязывать дружбу». Эти слова относятся к любому монаху, у которого возникает связь с другим человеком. Когда двое ходят всегда вместе, это означает, что они отпали от ангельского образа и дошли до того, что стали игрушкой лукавого демона. Быть может, они возразят и скажут, что беседуют о Христе, молятся вместе, читают слово Божие. Но все это отговорки и оправдания. В общежительном монастыре мы видим собрание Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви. Двоим не место в Царстве Небесном. Мы должны пребывать только со всеми святыми.

Кроме того, из-за частной дружбы возникает некая смертоносная зависимость одного человека от другого, потому что один из двоих теряет способность властвовать над собой и власть над ним берет в свои руки другой. Тот, первый, не может принимать решения, не может иметь своего мнения: ему требуется авторитет второго. С этого момента он отрекается от свободы, которую даровал нам Христос, и порабощает себя человеку. Сам Бог распял ея ради этой души, а она распинает свою свободу, разрывает отношения со Христом и завязывает дружбу с каким-то одним братом. Это безрассудно и беззаконно, причем эти двое приобретают иное дыхание, отличное от дыхания братства. Создавая свой узкий круг, они чувствуют себя в безопасности, отчего приобретают особый образ мыслей и в конце концов отторгаются от братства. Хотя они живут вместе с братьями, вместе со всеми ходят в церковь, вместе едят, но все же они отделены от всех. Семья святых, сонм девственников — это не их семья, но каждый из них мыслит так: «Есть только я и тот, с кем я дружу». Обычно такие люди не достигают зрелости. Поэтому монашеские правила запрещают частную дружбу.

Святитель Василий Великий говорит, что, по крайней мере, один из этой пары или даже оба должны уйти из монастыря. Если они не сделают этого сразу, то причинят зло братству и когда-нибудь все равно уйдут. Невозможно, чтобы два брата, которые особо друг к другу привязаны, которые поддерживают или защищают друг друга, остались монахами. Они или сбросят рясы, или сделаются несчастными, или приобретут множество болезней, потому что из-за своей пристрастной дружбы будут заглушать в себе голос совести. И наконец, они могут стать тиранами всего братства.

И не принимай таких в монашество, чтобы не дать места диаволу.

Представьте: в монастырь приходит молодой человек, чтобы стать послушником. С первого же дня его постоянно видят с определенным братом. Везде он озирается по сторонам: не увидит ли где этого брата? Он болен, он испытывает потребность в брате. Такого изгони из монастыря, потому что это отверстый ров. Прежде всего нужно сразу обратить внимание послушника на его страсть, и если он ее не победит, то в монастыре обретет ад, а не рай. Связь между двоими позволительна и благословляется Богом только в браке. Вне брака двое сосуществовать не могут. Только один или многие. Может быть, кто-то сошлется на слово Господа: Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них. Но я вам говорю, что «двое» сказано о браке, а «трое» — о монахах. Иначе и быть не может!

Соблюдай предназначенные для молитвы часы и не опускай ничего, чтобы не подвергнуться за это наказанию. (6)

До сих пор святой Антоний говорил об основных принципах монашеской жизни, а теперь переходит к частным вопросам. В общежительных монастырях Африки, Египта, Палестины и Синая соблюдалось правило: в установленные часы все приходили в храм и совершалось богослужение. Святые Василий Великий и Пахомий Великий наставляют: когда вы исполняете послушание где-то далеко — в поле, на винограднике, в том месте, где стирают одежду, — тогда прерывайте работу и прямо там совершайте службу.

Есть, однако, отдельные люди, которые склонны опускать службу по нерадению. Кроме того, некоторые монахи могут уехать или в больницу, или по монастырским делам, или на поклонение святыням. Предназначенные для молитвы часы они должны соблюдать и там, каждое последование совершая по возможности в установленное для него время или же соединяя их все вместе. В крайнем случае можно помолиться по четкам и прочесть заключительные молитвы из каждого последования часа.

«Чтобы не подвергнуться за это наказанию». Смысл этого высказывания в том, что общий отец в монастыре, игумен, накажет тебя. Он не станет мириться с тем, что ты нарушаешь время молитвы, опаздываешь или не ходишь на службу по ничтожному поводу, пусть даже по причине нездоровья. Ты можешь не присутствовать на службе только в крайнем случае или при таких обстоятельствах, которые заранее оговорены.

Однако употребленный в словах правила глагол надо прежде всего понимать как возвратный: мы сами себя наказываем. Человек, который не совершает служб, обычно терпит некое самонаказание, осуждает самого себя. Если ты не ешь, то становишься больным, ни на что не способным. То же самое происходит, когда ты не совершаешь службу, не ешь духовную пищу,

отчего заболеваешь духовно, все твое существо делается ни на что не способным. Ты становишься вялым, расслабленным, твой ум рассеивается, не воспринимает и не усваивает преподаваемых Церковью уроков. Ты не ощущаешь живо ни «Света истинного», ни пришествия Святого Духа, не созерцаешь распятия Христова, не воспринимаешь ни откровений вечерни, ни красоты утрени. Ты пуст, лишен содержания и умираешь от голода. Твоя душа настолько истощается, что в тебе не остается ни огня ревности по Богу, ни любви к братству, ни сил для работы. Когда у тебя нет горячего желания приходить в церковь к началу службы и стоять в стасидии подобно огненному столпу, чтобы богослужение питало тебя, то ты всегда обессилен, чувствуешь потребность постоянно есть, нарушать пост, лежать. Братство несет тебя на себе, как некое немощное существо.

Не слишком принуждай больного к принятию пищи, но и не лишай его пищи совсем, чтобы душа его не пришла в расстройство от печали. (7)

Теперь святой Антоний обращается к вопросу о естественных болезнях, тогда как во втором правиле речь шла не столько о болезнях, сколько о единстве братства, в котором всегда есть преуспевающие и далекие от преуспеяния монахи. Недостаток ревности и преуспеяния часто проявляется в недугах, тщедушии и бессилии. Духовное же преуспеяние выражается в том числе и в способности преодолевать телесную немощь.

Человек может иметь множество болезней, но, когда у пего есть духовная крепость и сила, он превозмогает недуг, даже если не может подняться с постели.

«Не слишком принуждай больного к принятию пищи». Смысл таков: не пытайся изменить диету больного. Ее назначает игумен, потому что он, собственно, является в монастыре врачом, и брат, который отвечает за монастырскую больницу, все делает от его лица. У каждого больного своя личная диета. Могут быть определенные виды диеты, но в основном диета для каждого индивидуальна. Кто навязывает свои советы о том, какие лекарства больному принимать, какую пищу есть, как отдыхать, какой образ жизни вести, тот поступает глупо. Предоставим право давать указания больному лишь особо назначенным на это послушание лицам. Больной — это один из драгоценнейших членов братства, и никто не может распоряжаться его телом, а вместе с тем и душой, потому что тело влияет на душу и дух.

Больной обладает своего рода чутьем и сам понимает, сколько пищи ему нужно. А ты не вмешивайся в его распорядок, не вводи его в заблуждение и не делай его больным навсегда, говоря: «Ты болен, тебе надо есть хорошо». Кто приучается искать разрешения проблем, связанных со здоровьем, в еде, тот непременно оказывается больным, потому что забывает, что здоровье нам подают не хлеб и вино, но слово Божие.

Будем уважать больного и посещать его, как мы посещали бы Христа, не станем задавать ему вопросов и не будем давать советов, но принесем ему нашу улыбку, непорочность взора, чистоту уст, наше внимательное обращение. Будем вести себя с ним благороднейшим образом! Обидеть его очень легко. Ты обидел больного? Ты обидел Христа!

«Но и не лишай его пищи совсем, чтобы душа его не пришла в расстройство от печали». Если больной чего-то просит, следует дать ему это, но сначала спросить согласия игумена. Больной не всегда понимает, чего просит. Он испытывает некое ненормальное состояние, приобретает склонность к объедению, просит вещей странных или вредных, просит ослабления поста, хотя ему это не нужно. Но мы не должны его обижать. Брат, несущий послушание в больнице, пусть даст больному пищу, которую он требует, а руководить им пусть предоставит игумену. Тот научит его, какой образ мыслей он должен иметь. Ведь душа больного легко приходит в расстройство от печали.

Печаль смертоносна, она поглощает нашу личность, умерщвляет наши способности, нашу надежду, радость, улыбку, наши отношения с Богом. Она удаляет Бога из нашего сердца. Поэтому лучше нам грешить, чем предаваться печали. Однако бывает печаль, которая происходит от неприятного обращения с нами ближних. О ней-то и упоминает здесь святой Антоний.

Будем же очень стойкими, чтобы, с одной стороны, не огорчаться поведением ближних, а с другой — их не огорчать, потому что тогда мы лишаем их возможности молиться, любить, поститься.

Если какой-либо брат спустя долгое время придет к тебе, прими его с радостью, чтобы он благодарил Бога и тебя восхвалял. (8)

Давайте посмотрим, каков более глубокий смысл этого правила. Монашеский постриг — это брак, заключаемый между Богом и человеком, и расторгнуть его невозможно. Это не просто девство, но таинственный союз до самой смерти с игуменом (или игуменией, если речь идет о женском монастыре) и со всем братством, а также со всем монашеским жительством. Следовательно, никто не имеет права сказать: «Я ухожу от моего старца и иду к другому». И так же не может сказать: «Я ухожу из моего братства и вступаю в другое», или: «Я ухожу из этого места и иду в другое».

И что самое важное, я не могу изменить образ жизни, который избрал. Монашеский, созерцательный образ жизни, искание Бога — это единственное, что мне подходит отныне и впредь. Следовательно, пока жив игумен, я не имею права разлучаться с ним, а также и с братством. Поэтому в последовании пострига мы слышим требование хранить послушание не только игумену, но и «всей о Христе братии». На смену игумену, когда он скончается или когда случится что-то еще, придет другой, и жизнь в монастыре продолжится. В браке невозможно заменить супруга или супругу, остается только вдовство во Христе. Второй брак может быть благословлен Церковью, но лишь по крайнему ее снисхождению и долготерпению, в сущности же он рассматривается как благопристойное прелюбодеяние. В монастыре, поскольку в действительности мы обращены непосредственно к Богу, игумена может заменить другое лицо, в особенности, конечно, когда игумена не станет или когда он не сможет управлять братством из-за старости, болезни или иных обстоятельств.

Поэтому у монахов более сильна связь собственно с братством, чем с игуменом. Послушание нужно понимать более широко: оно выражается в подчинении не только игумену, но и братьям. Не нужно каждый день обращаться именно к игумену. В монастыре, который устроен правильно, игумену нет нужды быть на ногах день и ночь, так чтобы каждый монах мог приходить и спрашивать его о чем угодно. Братья обращаются к особо назначенным лицам: к эпитропам, или к старшей братии, составляющей Духовный собор, или к старшим на послушаниях. Им и подчиняются. В древних монастырях старшая братия, кроме того, подчинялась первенствующим. К ним обращались по духовным вопросам и за разрешением споров, а когда вопрос был важный, тогда только шли прямо к игумену.

Если монахи постоянно, по любому вопросу беспокоят игумена, это показывает, что жизнь в монастыре организована неправильно, монастырь не воспитывает своих насельников так, чтобы они возрастали в духовной жизни и угождали Богу. В таком монастыре нарушаются правила монашеского жительства, истощаются душевные и духовные силы братьев, устраняется свобода из внутреннего мира человека, и человек меняется в худшую сторону.

Итак, в монастыре существует некая пирамида, на вершине которой — игумен, ниже его — лица, занимающие административные должности, а затем и остальные члены братства. Младшие обращаются непосредственно к старшим и им подчиняются. Следовательно, монахи состоят в браке и со всем братством.

Наконец, наш брак — это связь на всю жизнь с определенным родом жительства. Приведем пример. Церковные каноны не позволяют использовать монастырское имущество для мирских нужд. Невозможно, к примеру, монастырское здание превратить в театр или даже в школу, потому что и это учреждение мирское. Монастырское здание всегда должно использоваться в духовных целях, должно быть посвящено Богу. Отчуждение позволяется лишь при чрезвычайных обстоятельствах.

Если непозволительно использовать в иных целях недвижимость монастыря, то тем более сердце монаха, посвященное Богу, не может служить чему-то иному. Со дня пострига монах уже не может жить по-мирски. Не в смысле «жить во грехе», но в том смысле, что монах не может быть мелким торговцем, предпринимателем, врачом, не может заниматься какой-либо профессиональной деятельностью в миру. В противном случае это приводит к перемене всего его существа, оставлению Божественного призвания, потому что он предается занятиям вполне мирским. Монах должен оставаться монахом и всегда предстоять пред лицом Господа, то есть молиться, поститься, пребывать в бдении, в безмолвии, заниматься всем тем, без чего монашество немыслимо, что составляет его основу и является его сутью.

Бывают случаи, когда монах более не находит себе покоя в своем монастыре. Причины этому могут быть разные.

Проносится, например, по монастырю буря: возникают ереси или раскол. Или сам монах не имеет душевного мира, малодушен, не может продолжать подвиг. Или демон затуманивает его разум, так что он впадает в состояние превратного ума и все представляется ему в искаженном виде.

Случается также, что монаху приходят на ум помыслы: «Старец нехорош, он меня не любит, я не выдержу здесь». И, хотя правило говорит, что монах должен терпеть до конца дней своих и никакая скорбь не может заставить его уйти из монастыря — об этом сказано в последованиях как малой, так и великой схимы, — все же сердце монаха поддается этим помыслам. И тогда он (или они, если таких монахов несколько) решает, что лучше уйти из монастыря, чем жить не по-христиански, безрадостной жизнью. Притом он питает надежду, что в другом месте найдет более человеческие условия и сможет жить спокойнее. Это, собственно, и есть противозаконное расторжение брака, Церковь не дает на него разрешения. Всю свою жизнь такой человек будет виновен пред Богом.

Бывает, впрочем, и так, что монах не находит себе покоя в монастыре по объективным причинам. Например, жизнь в монастыре такова, что абсолютно невозможно ни молиться, ни заниматься духовным чтением, ни совершать бдение. И душа монаха надламывается, не выдерживает такой жизни. Или монастырь становится туристическим центром, из-за чего монах непрестанно погружен в мирскую суету. Или в монастыре все работают двадцать четыре часа в сутки, и монах от усталости падает и засыпает, не успев произнести и одной молитвы. Для настоящего инока такой образ жизни — это тяжелое испытание, в таких условиях трудно вести подлинную монашескую жизнь. Некоторые иноки в этом случае просят о перемене монастыря. Если игумен, которому они изначально были подчинены, уже почил, тогда это сделать легче: обычно духовные отцы дают возможность монаху пойти в другое место.

В сплоченном братстве, с единым сердцем и образом мыслей, это может показаться невозможным. Когда на дворе лето, никто не думает о зиме. Зима, однако, приходит. Значит, подобные случаи могут происходить во все времена, в любом обществе и монастыре. Дьявол не покидает землю, и ходит он не в горах, а среди людей. К тому же есть еще и эгоизм, немощь человеческой природы, и потому легко может случиться, что кто-либо уйдет из монастыря.

Кроме того, есть определенные случаи, когда монаха изгоняют из обители: прежде всего если его намерения расходятся с образом мыслей всего братства. Братство, например, убеждено в необходимости послушания друг другу, но этот монах хочет слушаться только игумена или требует от других, чтобы они переменились, ропщет на игумена, досадует. Из монастыря изгоняют также тех монахов, которые, видя, как брат совершает какой-то серьезный проступок, что-то опасное для своей жизни, не рассказывают об этом игумену. Предположим, монах ворует, а брат, который это видит, ничего не говорит игумену. Мало-помалу душа вора будет приходить во все более тяжелое состояние, а ответственность за это должен будет взять на себя тот брат, который обо всем знал. Если же он не понесет ответственности и не согласится испросить прощения у всего братства, то непременно должен будет уйти из монастыря, потому что он — соучастник в духовном убийстве, он умерщвляет душу брата.

Когда после подобных случаев кто-либо из покинувших обитель возвращается, тогда игумен его принимает, но вернувшийся остается в стороне от жизни братства, потому что не перестает представлять опасность для его единства, если только он с великим смиренномудрием не покажет своего покаяния.

Возможен и случай, когда монастырь с большим состраданием принимает ушедших из него братьев, если те ушли, поддавшись безрассудному порыву, совершив ошибку. Такой случай произошел с монахами святого Симеона Нового Богослова. В то время как святой произносил слово о нетварном свете, монахи, поддавшиеся дурным помыслам и охваченные ненавистью, бросились на него и хотели убить. Но его спасли остальные братья, после чего напавшие, пылая яростью, убежали, разошлись по домам и начали жить мирской жизнью. Все это произошло в безрассудном порыве. Этот порыв назревал, конечно, в их сердцах, по они и сами не ожидали такой резкой развязки. Поэтому святой Симеон отправился в их дома, чтобы отнять монахов у женщин, с которыми они сожительствовали, или у родителей.

Но если речь идет о проступке сознательном, тогда принять возвратившихся мы не можем. Более того, мы удаляем их, чтобы не было соблазна для остальной паствы.

Впрочем, в большинстве случаев, как говорит преподобный Антоний Великий, если какой-либо брат уходит из монастыря и потом возвращается, мы принимаем его с любовью, даем ему вздохнуть свободно, чтобы «он благодарил Бога и восхвалял нас». Мы должны воздавать славу Богу, а слава Божия состоит в том, чтобы мы сами становились достойными благодарности других людей. Однако же потерпевшие неудачу в духовной жизни и в отношениях с людьми и испытывающие внутреннее смятение не имеют духовной радости, их сердце, ум и тело не обращены к Богу, поэтому они не могут возблагодарить ближнего. Они все делают в угоду самим себе, своим немощам, своему мнению, и потому другим с ними бывает трудно.

Итак, в настоящем правиле говорится о монахах, которые уходят из монастыря. Если обратиться к «Аскетическим правилам» святителя Василия Великого или к его житию, то можно заметить, что эта проблема занимала его в особенности, потому что некоторые монахи, отправляясь в Александрию или в иные места, покидали монастырь навсегда. Как видно из этих текстов, подобные случаи происходили во все времена, и потому понимание и предвидение этого отобразилось в последовании монашеского пострига. Священник спрашивает постригаемого: «Пребудеши ли в монастыри сем даже до последняго твоего издыхания?» Он спрашивает об этом потому, что при каждом монахе находится некий бес, который будет стараться увести его из монастыря под разными предлогами: якобы из желания более высокой духовной жизни или из тех соображений, что братство становится помехой в его жизни, потому что один брат грешит, другой не ходит в церковь, третий ругается, четвертый ни во что не верит.

Однако главная причина ухода из монастыря заключается в страстях. Уйти — это значит поддаться всем страстям. Монах чувствует, что не может смириться, что для него несносно послушание, которое на него возложили, чувствует, что его ожидает одно мучение, и потому решает: лучше уйти, чем мучиться. В своих действиях он руководствуется человеческой логикой, которая является крайним заблуждением. Нет для человека большего несчастья и более трагического самоубийства, чем такой уход из монастыря. В подобных случаях святитель Василий Великий поступал вопреки заведенному в общежительных монастырях порядку, который установился под влиянием преподобного Антония Великого. Обладая проницательностью, святитель Василий был сторонником того, чтобы более не открывать монастырских врат перед теми, кто ушел из монастыря. Это последнее, к чему может прибегнуть монастырь, чтобы уберечь от погибели и согрешающего брата, и остальных. Но святой Антоний, который был пустынником и жил в те времена, когда общежительное монашество еще только зарождалось, рассуждает иначе. Видя, как много демонов с их ловушками угрожает монаху и как легко они могут вы манить его из обители, он говорит: «Когда возвратится, прими его с радостью, как отец блудного сына, чтобы не пришла в смятение его душа и он не предался греху окончательно». Святой делает последнюю попытку вернуть монаха в духовный двор, куда он был введен руками игумена и словом преподобных отцов.

Совсем не общайся с мирянами, но и не подражай фарисею, который все делал напоказ. (9)

Первоначально общение с мирянами было делом одного только привратника. Со временем монастыри стали стараться оказывать посетителям особое гостеприимство, но при этом возникало множество недоразумений и трудностей, так как людей в монастыри приходило не меньше, чем сейчас. Мы знаем, что святой Феодосий в первую очередь построил гостиницу, а потом уже монастырь. К нему шли больные, бесноватые, слепые, глухонемые. Их было так много, что обитель не могла обслуживать их силами одного-двух человек, и даже сам святой Феодосий служил им. Однако монахи чувствовали, что, с одной стороны, они теряют своего игумена, а с другой — что сами впадают в суетность. В конце концов все же водворился мир: было устроено нечто вроде архондарика, где назначенные братья занимались приемом посетителей, будучи как бы заботливыми руками и сострадательным сердцем всего братства.

«Совсем не общайся с мирянами», потому что как вор опустошает твой дом, так и общение с ними опустошит твою душу, и ты наполнишься мирскими представлениями, в которых кроется причина всякого зла и греха.

Если, зная все это, мы чувствуем потребность в общении с мирянами, то почему бы нам не вступить в брак, не взять на себя общественные обязанности и не приобрести определенные права? Мы пришли в монастырь для того, чтобы стать ангелами! Ангел — это служитель, а не приятель. Когда мирянин приходит в монастырь, мы принимаем его и прислуживаем ему в архондарике. Но одно дело — служение, а другое — тесное дружеское общение. Служение принимает на себя соответствующий служитель. В общении же мы раскрываем свое сердце, что подрывает устои монашеской жизни. Мы не можем проводить время с мирскими людьми, если только нас не попросит об этом игумен или мы не возьмем на это благословение. Но не будем думать, что после такого общения мы возвратимся такими же, какими были. Невозможная вещь! Когда мимо проезжает машина и обдает тебя грязью, ты становишься весь черный. Так происходит и с душой, когда ты общаешься с миром. Поэтому необходимо, чтобы архондарик находился вне монастыря. Если это именно так и устроено, а мы все же вступаем в общение с мирскими людьми, то у нас нет никакого оправдания. Всякая попытка оправдаться означает, что мы не имеем расположения жить во Христе.

Связать себя пристрастными отношениями с кемлибо можно и мысленно, можно в сердце, по телефону, через переписку — однако все это чуждо истинному монаху. Если я хочу достичь святости, уподобиться святым отцам, то я не могу пренебречь этим правилом святого Антония Великого.

Если мы идем в архондарик несмотря на то, что никто из старших в монастыре нас туда не посылал, это равнозначно вкушению свиного мяса. Эти посетители, они твои друзья? Просто хорошие люди? Или плохие? Чужие они тебе? Или твои родственники? Родственников у нас нет, единственные наши родственники — это люди, близкие монастырю. Если кто-то сохраняет особое дружеское расположение к другому человеку и своем сердце, то он не может угождать Господу, ведь он обещал отречься от отца, матери, братьев, родственников — от всех. Монах не может испытывать к кому-то особую любовь, чувствовать себя кому-то обязанным или ответственным за того, кому когда-то помог. Все это мирские обычаи, которые не должны проникать в обитель. Свою любовь выражает монастырь, и он берет на себя все обязанности и ответственность перед кем бы то ни было. Другое дело, что монах может обратиться к соответствующему лицу в монастыре и получить разрешение пообщаться с посетителем, но при этом он должен следить за своим внутренним состоянием, испытывать свое сердце, потому что оценивать себя нужно не столько по внешним действиям, сколько по внутреннему состоянию.

Не позволяй женщине приблизиться к тебе и не допускай, чтобы нога ее ступила в твое жилище, потому что следом придет гнев. (10)

В тех краях, где жил преподобный Антоний Великий, не было таких мест, куда запрещалось входить противоположному полу. Там была пустыня, небольшие домики и монастыри, отчего и происходили столь часто случаи впадения монахов в блуд с мирскими женщинами или монахинь — с мужчинами, которые работали в окрестностях. Но женщина представляла собой большую опасность для мужчины, чем мужчина для женщины.

Если ты допустишь, чтобы женщина переступила порог твоей кельи, то «следом придет гнев» — за нею по пятам войдет страсть и приступит как к ней, так и к тебе. Гнев — это не кара Божия, но следствие отношений между мужчиной и женщиной. Девство — это не просто телесная чистота или чистота ума и сердца от помыслов, это также и чистота очей. Святой Антоний пытается помочь монаху понять, что нечистота может войти в его ум и сердце через зрение. Он имеет в виду не грех блуда, но само общение с женщиной, и говорит не столько о телесной чистоте, сколько о бесстрастии. Мы не должны допускать, чтобы ум наш скитался где-то, потому что так мы подвергаем себя опасности. Ведь женщине свойственна особенная эмоциональность, нежность и притягательность, отчего мужчина невольно испытывает к ней любовь и желание о ней заботиться. Тогда один становится пленником другого.

То же самое, но несколько в ином плане, происходит и с женщиной. Женщина чувствует потребность в любви и заботе. В мужчине преобладает рассудок, но и у него есть потребность выразить чувства своего сердца. Таким образом, он может стать игрушкой в руках женщины и впасть даже в самый великий грех. Грех, однако, заключается не только в совершении плотского греха на деле. Он состоит и в немощи разума, сердца или в расположении человека послужить женщине. Это великое зло, и здесь монаху необходимо внимание к себе. Именно поэтому Церковь никогда не предписывала мужчине управлять женским монастырем, встать во главе него могла только женщина. Мужчина был своего рода смотрителем, находился, так сказать, вне обители и над ней, чтобы наблюдать за отношениями между игуменией и монахинями, ведь, как правило, женщина с большим трудом подчиняется женщине: ее душа противится. Поэтому Церковь учредила должность смотрителей, духовников. Духовник был лишь совершителем исповеди, которая проходила в присутствии игумении или кого-то из старших. Все эти установления, конечно, устарели, но не может устареть их дух. Дух в Церкви един, он не изменяется.

То, к чему приводят отношения между женщиной и мужчиной, мы видим и на примере безбрачных клириков в миру. Едва только при них окажутся несколько девушек, которые проявят немного внимания, немного уважения, немного любви, как эти священнослужители становятся их жертвами. Они начинают думать об устроении монастыря, чтобы оградить своих чад от бед. Они трепещут, как бы их чад не забрал другой духовник. Когда мужчину, избравшего девственный образ жизни, покоряет ребенок или женщина, то он становится словно изъеденный червями. Его жизнь вращается вокруг них. Отношения с этими людьми влияют на все его решения и поступки. И даже если он и пытается жить по Евангелию, он уже не тот, кто свободно следует за Христом, куда бы Он ни пошел. Незаметно для себя самого он следует за женщиной или за детьми, занимаясь духовным попечением о них.

Не ходи повидаться со своими родственниками, не позволяй им приходить повидаться с тобой, не стремись часто бывать у них. (11)

Нужно остерегаться не только детей, женщин и мирян, но и прежде всего своих родственников. Ты вступил в монастырь? Не встречайся больше с родными. Величайшая радость для старца, если его послушники не поддерживают с родными никаких связей, не переписываются с ними, не созваниваются.

«Не позволяй им приходить повидаться с тобой». Ты сам не давай им права навещать тебя, звонить тебе, писать. Тем более не бывай часто у них. Большинство монахов, покинувших Святую Гору, ушли потому, что, бывая в миру, они приобретали духовных чад или начинали жалеть своих родных: дочь, незамужнюю сестру, мать, которая уже состарилась и не может жить одна, бабушку, которую родители монаха выбросили на улицу. Это правило точно передает слово Христа: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня. Если монах принял постриг, но ему все время звонят родители, чтобы узнать, как дела, тогда зачем он носит монашеское одеяние? Мы должны почтительно, с любовью и уважением поговорить с ними, чтобы они поняли: теперь мы принадлежим Христу и нас должен видеть только Христос. Мы же, стоит нам узнать, что заболел кто-то у нас дома, лишаемся покоя, и это показывает, что мы оставляем Крест Христов и берем на себя бремя родственников.

Может быть, кто-нибудь скажет в свое оправдание, что теперь у нас нет такого правила. Это ошибка. Правилами монастыря должны быть те самые правила, которые ввели великие отцы Церкви, и те слова, которые произнес Сам Христос. Другое дело, что монастырь не принуждает человека исполнять слово Божие, потому что Христос никогда никого не принуждает. Христос говорит: Кто хочет следовать за Мною, отвергнисъ себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Я взял на себя крест вчера, поэтому должен иметь желание нести его и сегодня. Христос не будет напоминать мне, чтобы я продолжал нести свой крест. Нужно, чтобы я сам этого желал. Любое монастырское правило призывает нас исполнять заповеди Христа, но исполнять так, как хочет этого Господь, — то есть свободно, не по принуждению.

Поэтому всякий должен направлять свое шествие благоразумно и мудро. Не видеться больше с родственниками не означает, что, если мне позвонит моя мать, я начну ее ругать или скажу, что родителям запрещается приходить в монастырь. Лучше мне пойти домой и

пожить там немного, чем обращаться так со своей матерью и говорить ей нелепицу. Конечно, у нас могут быть какието связи с родными, но эти связи не должны занимать наше сердце, не должны приводить в смятение нашу душу, вызывая боль, страх, тревогу.

Когда мысль о родственниках задевает монаха за живое, то он согрешает пред Господом. Если мы можем не согрешать, тогда можем видеться с близкими, но все-таки даже и тогда мы не останемся без ущерба.

Итак, монастырь не ограничивает монахов, он оставляет их свободными, потому что принимает во внимание и немощь человеческого естества. Однако монахи должны каждый раз испытывать себя пред Богом.

Святой Антоний, зная немощь человеческую, добавляет: «Не стремись часто бывать у них». Если не можешь исполнить закон Божий, по крайней мере, не ходи к близким часто.

Когда ваши родные приезжают к нам в монастырь (а это происходит на 99,99 процентов по вашей вине), мы дозволяем вам увидеться с ними. Но то, что вы встречаетесь с ними по благословению, не означает, что вас не в чем упрекнуть. Вы несете большую ответственность перед Богом, потому что сердце не может быть предано матери, отцу, деду, брату или сестре и

вместе с тем быть преданным Господу. Решитесь на что-то одно! Две любви не вмещаются в одном сердце. Хотите — верьте в то, что говорит Бог, хотите — не верьте. Но слово Господне, по крайней мере, должно быть оглашено.

Матери трудно исполнить этот Божий закон, потому что в ней действует материнская привязанность. Если и у нас есть привязанность, то и мы уже состоим в браке. Мы должны быть свободны, чтобы сказать: «Тебя я люблю, Христе мой».

Приветливо поговорим с близкими о величии монашеского жительства, о высоте совершенства, на которую возводится монах. Дадим им почувствовать, что они могут гордиться своим чадом, раскроем перед ними истину с тончайшим благородством.

Но проблема заключается не в них, она всегда заключена в нас. Конечно, есть такие родители, которые приезжают в монастырь ради братства, а не ради своих детей. Их принимает в свои объятия все братство. Это родители всего братства. Они принесли в жертву одного ребенка, а приобрели множество детей. Они достойны всякого уважения.

Одна мать спросила сына, думает ли он еще о ней, и он ей ответил: «Да, время от времени о вас вспоминаю. А вы обо мне думаете?» «Зачем мне о тебе думать, — ответила мать, — тебе так хорошо там!» Она была вполне спокойна. Успокоим своих родителей, чтобы они чувствовали ту радость, которую мы имеем в своих сердцах. Посмотрите: святой Антоний запрещает монаху зависеть даже от брата, а мы ставим себя в зависимость от родителей! Разве это не нелепо? Иноку, который еще переживает за своих родителей или духовного отца, исповедовавшего его в миру, или имеет с ними какую-то связь, невозможно достичь той высоты, что требует от него Бог. Он — как птица, запертая в клетку или привязанная за лапку: она пытается полететь, но не может. Такой человек останется земным существом и будет оправдывать привязанности своего сердца, приводя сколько угодно доводов. Он будет вполне уверен, что так и должно быть, по той простой причине, что он не может жить в монастыре иначе. Он будет оправдывать себя, чтобы не чувствовать себя виноватым.

Принести своих детей Богу — это спасение для родителей, потому что дети — плод родителей. Сначала родители противятся, но потом мало-помалу понимают это и отдают своих детей — и Бог вменяет их приношение в жертву живую и благоугодную.

* * *

Спасают ли монахи своих родителей молитвой?

Когда молится Богородица, то благодать Божия изливается на весь мир и весь род человеческий; Ее молитвы привлекают к нам спасение и преклоняют Бога на милость к нам. Так и монах из сердца воздевает духовные руки и низводит благодать Божию. А благодать Божия нисходит прежде всего на родителей и внутренне их изменяет. Поэтому нам необходимо быть настоящими монахами, чтобы показать родителям радость нашего сердца, величие ангельского чина. Если мы будем настоящими монахами, то сможем, воздев руки к небу, исторгнуть своих родителей даже из ада.

В особенности монахини имеют одно исключительное преимущество: они подражают примеру Богородицы и молитвы Ее всегда их поддерживают. Они подражают также пророкам Илии и Иоанну Предтече, но эти святые более близки мужчинам. Но кем бы мы

ни были, монахами или монахинями, будем воздевать руки к Богу, устремлять ввысь сердце! Всегда будем помнить, что Господь один пострадал и пролил Свою кровь, благодаря чему весь человеческий род освятился. И когда мы освящаем самих себя духовной кровью, потом и слезами, тогда смываем множество грехов.

Почему Церковь относится к нам со столь великим почтением и почему мы встаем ночью и молимся? Эти вопли в ночи, с полуночи до рассвета, имеют великую силу и духовную глубину. Их видят ангелы, соединяют их со своими молитвами и переносят на небо.

* * *

В уставе преподобного Антония Великого нет ни одного лишнего слова. Все продумано настолько, что в кратчайших правилах заключается все необходимое для монашеской жизни.

Не держи у себя ничего более того, в чем имеешь нужду, и не отдавай больше, чем можешь, но, что можешь, отдавай немощным в монастыре. (12)

Монахи, живущие в одиночку, обычно имеют небольшое имущество: оно состоит только из того, что им необходимо, потому что иначе они не были бы нестяжательными. Но в общежитии монах не может иметь тех или иных вещей на случай, если они ему пригодятся. Он может иметь только самое необходимое. Это очень важно, потому что это позволяет монаху не развивать разные виды деятельности, не умножать свои труды. Круг его личных интересов и деятельности должен быть как можно уже.

«Что можешь, отдавай немощным в монастыре». Но никогда нельзя отдавать, даже с благословения игумена, что-то такое, что тебе самому будет нужно. Тогда монашество с его правилами о нестяжании еще только складывалось, поэтому святой Антоний говорит о возможности подавать что-либо немощным. Впрочем, все монастыри не могли быть одинаковыми. Существовало много разных обителей, по-разному устроенных.

Почему же нам нельзя отдавать нужные вещи? Приведем пример. Кто-то хочет быть монахом и, воодушевленный этим желанием, отдает свою теплую одежду. Наступает зима — и теперь ему, естественно, приходится замерзать и коченеть, раз он все отдал. Или наступает весна, монах больше не мерзнет и отдает свои одеяла эконому или ответственному за рухольную. Зимой ему снова становится холодно, и он требует, чтобы ему дали другие. Но почему ему должны их дать? То, что ему необходимо, он должен держать у себя и не просить у игумена благословения отдать кому-то нужную ему вещь. Человек серьезный, скромный, достойно себя ведущий держит все необходимое у себя. А тот, кто требует себе чего-то, — человек невоспитанный, беспорядочный. Он думает, что мир вращается вокруг него, что он центр жизни, и не считается с другими. Но и тот, кто отдает нужное, не уважает ни самого себя, ни даже Бога, потому что не понимает: все вещи, которые у него есть, ему вверил Бог для удовлетворения его нужд. Кроме того, в какой-то момент он может огорчиться, если ближний испортит его вещь или потеряет. Тогда он внутренне укорит этого человека и станет на путь греха.

Значит, тому, кто попросит у вас что-то, без лишних слов скажите, что у вас этого нет, и улыбнитесь, так чтобы он понял, что у вас эта вещь есть, но она вам нужна. Подражайте пяти мудрым девам, которые сказали: Чтобы не случилось недостатка и у нас, и у вас. Только так создается настоящая семья. Иначе тот, кто просит сегодня, попросит и завтра, а когда окажется в затруднительном положении, украдет, солжет, совершит любые грехи. Кто тогда будет виноват? Все те, кто ему услуживал. Они дадут ответ Богу.

То же самое происходит и в том случае, когда мы, видя какой-то беспорядок, пытаемся все уладить. Какой-то монах, скажем, не содержит в должном порядке свою мастерскую, отчего часто возникают проблемы. Находится, однако, тот, кто сегодня помогает ему навести порядок, завтра показывает ему, как найти выход из положения, послезавтра помогает какимто иным образом. Так этот небрежный монах никогда не научится порядку и когда-нибудь впадет в великое искушение из-за своей неорганизованности. Искушение ввергнет его в великие грехи, и под епитимьей, которую Бог наложит на него за грехи, окажется и тот монах, который думал, что услуживает ему из любви. Такая услужливость никогда не бывает христианской. Она показывает, что человек не имеет рассуждения и не видит вреда, который может нанести брату.

Правила преподобного Антония Великого практичны. Святой излагает их для нас просто и ясно. Он предостерегает нас от всякого зла, которое может постичь нас в будущем, и сеет в нас семена всякого добра, способные принести нам пользу. В следующем правиле он возвращается к теме молитвы.

Совершай молитву ночью, прежде чем пойти в церковь. (13)

Такую молитву мы называем правилом и совершаем ее либо вечером, как только придем к себе в келью после повечерия, либо ночью — около полуночи или чуть раньше полуночи — вплоть до времени богослужения. Из двух этих видов правила предпочтительнее, утверждает святой, утреннее, ночное. При таком правиле Бог скорее нас благословляет. В полночь весь мир находится в состоянии тревоги, в борьбе, в схватке с бесовскими силами. Эти часы менее всего подходят для сна и более всего — для того, чтобы вступать в общение с Богом и воспринимать благословение Божие.

Если ты, встав с кровати, сразу же пойдешь в церковь, то и службы не поймешь, и молитва твоя не поднимется выше уст, Бог не заметит твоего присутствия в церкви. Человеку требуется по крайней мере два часа, чтобы вполне пробудиться, чтобы согрелось его сердце и чтобы потом он мог выйти из кельи и пойти в храм как на небо. К этому должны привыкнуть все мы. Будем вставать утром как можно раньше — и тогда у нашего сердца появятся крылья для богослужения и участие в нем будет полноценным. Иначе нас еще и повлекут вслед за собой демоны, потому что будут знать, что служба пройдет для нас даром.

Те монахи, которые спят до последней минуты и затем приходят в церковь, представляют собой жалкое зрелище. Они этого не понимают, но от них исходит запах постели, душной комнаты, сна. И конечно, неприятно не столько естественное зловоние организма, сколько зловоние духа. Их глаза, рот, руки — все тебя отталкивает. Впрочем, ты этого не показываешь, потому что это твои братья.

Прекраснейший обычай — вставать ночью. Совершим повечерие раньше, чтобы пораньше прийти в келью. Отдохнем, сколько необходимо, и затем встанем на правило, а после утренней службы, если хотим, поспим еще, чтобы дополнить отдых.

Во время правила, если мы по человеческой немощи не можем долго молиться, мы читаем Ветхий и Новый Завет, книги святых отцов или Псалтирь. Однако в действительности эти часы предназначены для молитвы, как и говорит святой Антоний. В любом случае, мы читаем не просто какие угодно книги — но такие, которые возделывают почву нашего сердца, ума, умиряют душу, делают нашу молитву живоносной. Ведь дело не просто в том, чтобы молиться, но чтобы молитва была богоносным, велегласным воззванием, которое достигнет неба и покачнет его. Следовательно, мы соединяем молитву с чтением потому, что оно подготавливает нас к молитве. Впрочем, чем больше душа преуспевает, тем больше сокращается чтение и увеличивается продолжительность молитвы.

Давайте полюбим ночное правило, потому что оно подготавливает ум и сердце к службе. Служба требует напряжения со стороны человека, чтобы он осознал ее как наиболее полное выражение присутствия Бога в Церкви. А мы не успеваем ни пробудиться как следует, в особенности когда утренняя служба непродолжительна, ни понять службу, ни насытиться ею, если заранее не приобрели необходимой для этого теплоты.

То же самое относится и к вечерне. Прежде чем пойти в храм, хорошо ненадолго зайти в свою келью, помолиться, подготовиться. Очень помогает, если мы заканчиваем работу на послушании пораньше: это дает нам возможность и время немного успокоиться, узнать, память какого святого совершается, заранее просмотреть богослужебные тексты, чтобы понимать смысл стихир и тропарей на вечерне.

Преподобный Антоний Великий этим правилом пытается помочь монаху совершать молитву ночью, прежде чем пойти в церковь. Великая радость для игумена, когда большая часть монахов в течение, по крайней мере, пяти часов совершает ночное правило. Однако чтобы у монаха были на это силы, ему нужно освободить свое сердце от всякой привязанности к земному, в особенности от пристрастия к родственникам. Трудно оставить своих родственников, близких, прекратить входы и выходы из монастыря, но иначе мы не сможем молиться. Совершать правило очень легко, стоит только попробовать. Если ты попробуешь и вкусишь немного радости, немного духовного веселия, то никогда не перестанешь исполнять правило, подобно тому как человек, познавший грех, не может его оставить.

Правду сказать, трех часов правила мало для того, чтобы достичь молитвенного состояния и затем пойти в церковь. Очень верно поступают в тех многочисленных монастырях, в которых на молитву перед церковной службой отводят четыре часа. Но монастырским уставом не оговаривается, сколько нужно молиться: четыре, пять часов или полчаса, это оставляется на произволение каждого и на усмотрение игумена, потому что составители устава не хотят ни принуждать, ни запрещать. Каждому дают то, чего он ищет с сильнейшей любовью и сильнейшим желанием, выражая это желание самой своей жизнью. Однако в любом случае для того, чтобы ощутить величие богослужения, ощутить, что в храме присутствует собор святых и Сам Бог, необходимо вставать ночью.

* * *

Если во время келейного бдения у меня нет расположения читать, можно ли заняться рукоделием?

Это можно допустить в одном-единственном случае: когда человек не может исполнять большое правило и хочет заняться каким-нибудь рукоделием, чтобы иметь возможность при этом молиться и пребывать в душевном мире. Тогда это соответствует преданию. Он может так делать по мере необходимости. В древние времена отцы-пустынники занимались рукоделием и ночью. Так они достигали сосредоточенности, и молитва их восходила к Богу, а глаза наполнялись слезами. Это возможно, но на это нужно благословение игумена.

Глава вторая

Правила преподобного Антония иногда относятся к келиям, а иногда к монастырю. Есть в этих правилах некоторые несовершенства, но это естественно, потому что они записаны непосредственно со слов святого или извлечены из его жития. Это не научный трактат, в котором не было бы длиннот, повторов и противоречий.

В предыдущем правиле святой рассуждал о ночной молитве. Никогда, говорит он нам, не иди в церковь, не помолившись. Кроме того, не приходи в храм рассеянным из-за напряженной работы, помыслов, попечений о мирских и земных предметах. Прежде чем пойти в церковь, возведи ум и сердце к Богу, чтобы там ты мог пребывать в Нем. Теперь святой Антоний продолжает:

Не ешь с тем, кто ради тебя несет большие расходы. (14)

Если кто-либо, мирянин или монах, устраивает для тебя богатую трапезу, никогда не ходи и не ешь вместе с ним. Не нарушай свое правило воздержания. Если ты нарушишь его сегодня, то нарушишь его и завтра. Твоя пища должна быть простой, естественной и скудной, тогда ты легко сможешь ее найти и она ничего не будет тебе стоить.

Здесь святой Антоний имеет в виду келии в пустыне. Там монахи жили поодиночке. Трудно и безотрадно жить одному — хочется куда-нибудь пойти, с кемто поговорить. Поэтому по праздникам, а также по воскресеньям и при совершении всенощных бдений, как до сих пор делают и подвижники на Святой Горе, монахи-пустынники посещали другие келии, где предлагалась трапеза.

Если возникнет какой-либо соблазн из-за юноши, который еще не облечен в монашеский образ, то после этого не одевай его, но изгони из монастыря. (15)

Несмотря на то что святой Антоний с трудом решался изгонять кого-либо, уже ставшего монахом (обычно в монастырях проявляют долготерпение и доброту), он позволял игумену удалять из монастыря того послушника, который становился всеобщим соблазном и западней. По этой причине он настойчиво призывает проявлять особую осмотрительность, пока брат еще послушник.

Итак, если молодой человек, пришедший в обитель ради монашества, становится причиной соблазнов, то есть если он заводит особые дружеские связи, если из-за него возникают нравственные затруднения или любые другие проблемы, то изгони его. Он пришел со всей горячностью, полный вдохновения, со всей решимостью и любовью, чтобы стать монахом, но несмотря па все это оказался причиной искушений, соблазнов. Значит, это человек ненадежный. Если позднее он станет монахом, соблазны умножатся. Поэтому нужно удалить его из монастыря, чтобы сохранить мир среди братии и духовную атмосферу в обители. В этом правиле сокрыта великая мудрость.

Действительно, если послушник создает проблемы уже в первые месяцы своего пребывания в монастыре, то нет сомнений, что это будет продолжаться всю его жизнь. Впрочем, если он поддается исправлению, то может преуспеть. Но исправление должно последовать в первые полгода. Если же его невозможно исправить, если, скажем, проблема заключается в самой волевой установке этого человека и если какая-нибудь дурная наклонность стала его второй природой, то нет надежды, что он когда-нибудь исцелится. И никто не может этому послушнику помочь, потому что он привык жить со своей проблемой. Если он ропотлив, то, куда его ни посади, хоть на царский трон или на перину, он будет роптать. Ты должен решить, как поступить с ропотником. Можешь ты исправить его строгим обличением так, чтобы он перестал возмущаться? Тогда сделай его монахом! Но если ты видишь, что его ропот невозможно обуздать, не делай его монахом. Ведь, куда бы он ни пошел, у него нигде и никогда не будет настоящей монашеской жизни. И, как говорит святитель Василий Великий, ропотник должен удалиться из монастыря, потому что он омрачит и жизнь других: погубит красоту духовной атмосферы, погасит ревность в сердцах ближних.

Кроме того, когда поведение человека в разных жизненных обстоятельствах или его грех связаны с его взглядами на жизнь, когда он убежден, что другие обязаны его признавать, его слушать, тогда он должен уйти из монастыря на следующий же день. Исправиться он не может, если не понимает, что монастырь — это место, где никогда не должно быть «по-моему», но всегда по воле ближнего.

Итак, если человек имеет собственный взгляд на вещи и образ мыслей, проистекающий от неисправимости его воли, или если в нем с самого начала проявляются определенные состояния, которые он не в силах контролировать, то он не может стать монахом. Впрочем, когда у него есть расположение победить свою немощь, тогда из бессильного он становится сильным, но тому, кто этого не хочет, или не понимает, или не может, монахом стать невозможно. Если же он им станет, то сам будет мучиться и в конце концов уйдет, а монастырь очень сильно из-за него пострадает.

Новоначальный послушник становится причиной соблазнов в монастыре тогда, когда он не подчиняется старшим, постоянно жалуется и возмущается, что эпитроп его невзлюбил. Он не понимает, что отношение к нам людей зависит от их душевных качеств, а не от того, любят они нас лично или нет.

Или приходит в обитель кто-нибудь, чтобы стать послушником, и после первой же панкиньи жалуется игумену: «Отче, сегодня меня уморили. Все мне давали какие-то поручения, я изнемог от усталости». Зовут старшего по послушанию и видят, что послушник, оказывается, прав… Подобные случаи являются соблазном для монастыря. И не имеет значения, прав послушник или нет. Горе обители, если всякий раз на него будет тратиться время, чтобы выяснить, виноват он или не виноват, прав или не прав. Он должен уйти из монастыря. У тележки, для того чтобы ею можно было пользоваться, колесо должно вращаться легко. Так и монах должен быть удобоподвижным, гибким, чтобы он мог жить везде и, что более важно, чтобы он ни для кого не создавал проблем. Если он создает проблемы, то не имеет значения, прав он или не прав, потому что в монастыре не ищут справедливости, в нем нет правых и виноватых.

Итак, в обители могут остаться только люди легкие в общении, которые умеют уживаться с другими и не создают проблем. А если кто-то сегодня говорит: «Старче, у меня болит поясница», на следующий день:

«Я расстроен», на третий: «Я не пошел в церковь, потому что меня занимали помыслы», то такому мы скажем: «Ты хороший человек, святой, тебя хранят ангелы, но пойди в какой-нибудь другой монастырь». Мы должны оберегать свою обитель, чтобы она не наполнилась проблемами.

Соблазны исходят в особенности от тех людей, которые не хотят служить, но хотят, чтобы другие их любили, о них заботились. Таким людям ни в коем случае нельзя становиться монахами. Если же станут, то им будет казаться, что монастырь постоянно осложняет их жизнь, и наконец они уйдут. Так что те люди, которые хотят любви, понимания, внимательного или доверительного отношения к себе, могут стать святыми в каком-нибудь другом месте, но не в общежительном монастыре.

Преподобный Антоний прибегает к столь решительным мерам для того, чтобы, с одной стороны, в монастыре сохранилось единство, а с другой — чтобы не подвергся осуждению сам человек, который проходит монашеский искус. Мы испытываем его не только ради пользы братства, но и ради его собственной пользы. Монастырь несет ответственность: нельзя принимать человека в монашество опрометчиво, нужно рассудить, полезно ли ему стать монахом, не будет ли ему это во осуждение. И, конечно, важно учитывать, принесет ли его принятие в монашество пользу братству, то есть послужит ли укреплению духа единства в обители.

Если нужда потребует отправиться в город, не выходи один. (17)

Нет более безобразного зрелища, чем монах, находящийся в миру один. Когда кто-нибудь из монахов шел в город, он шел всегда вместе с другим братом.

Такой вывод можно сделать из монашеских правил. Кроме того, предусматривались и причины, по которым можно было выйти в мир. Теперь выход монахов и мир совершается с гораздо большей легкостью и есть монахи, которые почти каждый год выходят за пределы монастыря, будто берут отпуск, как и миряне; мы не говорим о тех, кто может выходить в мир и более одного раза в год, отчего душа их уловляется мысленными зверями.

Мирянин, взяв отпуск, едет за город, строит себе дом, помогает своей семье — он не отдыхает. А монах оставляет место своих трудов, Церковь, с которой обручен, братьев и отправляется в мир. Абсурд!

Монах, который имеет склонность и расположение к выходам в мир, делает явным то, что у него нет подлинной связи с братством. Муж, если не находит успокоения рядом со своей женой, чувствует потребность уйти из дома куда-нибудь к более привлекательной женщине. Точно так происходит и с монахом.

Конечно, в наше время в монастырях существует болыная свобода, чем в древности, но в действительности это указывает на ослабление и упадок монашеской жизни. Эта прекраснейшая и совершеннейшая жизнь становится предметом порицания, уничижения и презрения у мирских людей, когда они видят, как монах по разным поводам обходит улицы и переулки города.

Разумеется, правилами предусматривались некоторые причины выхода, такие как неожиданная болезнь. Даже в женских монастырях, куда никогда не дозволялось входить мужчинам, предусматривались случаи прихода врача — такой совет давался в монашеских уставах. Однако если врач прийти в монастырь не мог, монаху дозволялось отправиться в ближайший город. Кроме того, выход из обители допускался тогда, когда кто-то из самых близких родственников монаха находился в опасной болезни. Конечно, правила Церкви советуют монаху не поддерживать связей с родственниками, о чем говорит здесь и святой Антоний. Но ради немощи человеческой, ради того чтобы монах не мучился от помыслов и догадок и чтобы все происходящее в родительском доме не представлялось ему в преувеличенном виде, святой из снисхождения, с великодушием и крайней терпимостью позволяет ему пойти туда. Но при этом монаха должен сопровождать другой брат, чтобы ему не пришлось брать на себя одного всю тяжесть общения с родственниками. Если он пойдет без сопровождения, то в семье один начнет причитать, другой — высказывать свои жалобы: «Почему ты не приходил? Ты меня забыл, ты меня не любишь, не молишься обо мне?» Иное дело, когда приходят двое братьев. Обстановка меняется: один поддерживает другого, и родители относятся к ним с большим почтением. Они смотрят на своего сына не как на собственное чадо, а как на монаха.

Но обычно мы посылаем монахов в город поодиночке, потому что в 99,99 процентах случаев причины, по которым они выходят, сугубо личные, то есть воображаемые, надуманные. На самом деле никакой необходимости в этом нет. Однако мы, оттого что у нас искажен прекраснейший и совершеннейший образ монашеского жительства, начинаем по ничтожному поводу думать, что нам надо выйти в мир. А после того как монах уже утвердился в подобном мнении, «не убеждай — не убедишь». И мы позволяем ему выйти.

В современных монахах заметно себялюбие, некий эгоцентризм, иной образ мыслей, чем у древних монахов, из-за этого в наше время монаху ничего нельзя сказать. Он может оказать послушание старцу и не выйти и мир, но это не принесет ему пользы, потому что он еще больше будет терзаться от досады и помыслов: «Видишь? Старец тебя не любит. Вот этого брата он благословил пойти, а тебя нет». В действительности старец позволил тому брату пойти потому, что тот неразумен, не ведет духовной жизни. А тебя он не отпускает, потому что у тебя есть силы, разум, любовь к Богу. Но монах не станет думать о подлинных соображениях старца, а будет терзаться от несуществующих проблем, которые разрешатся лишь тогда, когда ему скажут: «Ну поезжай, дитя мое. На сколько дней ты хочешь поехать и сколько тебе нужно денег?» Таким образом старец оставляет монаха на произвол судьбы — и тот сам берет ответственность за себя пред Богом. Однако он не сможет понести ответственность за те падения, которые будут происходить в его душе после каждого выхода из монастыря. Этого он, к сожалению, не в силах понять, потому что не в его интересах посмотреть правде н глаза и увидеть, что именно выходы из обители привлекают в его душу множество микробов, которые затем наводят на него непрестанные искушения.

Когда монах один, он особенно легко скатывается до нарушения устава. Если, например, ему нечего будет есть, он пойдет к своей родственнице или к кому-нибудь другому, кто его пригласит, будто он мирянин. Того, для кого предназначены царские палаты, брачный чертог, теперь можно видеть на улицах в центре города или еще где-нибудь. Так гибнет монашеская

жизнь, которую монах начинал вместе со святыми Василием Великим, Афанасием Великим, Антонием Великим, Афанасием Афонским, Афанасием Метеорским. Это уже не монашеская жизнь.

Другой причиной, по которой дозволялся выход в мир, была потребность побеседовать с духовными людьми, старцами, или желание поклониться святым местам. Обычно (причем довольно часто) монахи совершали паломничество в Святую Землю, ходили они также в монашеские центры Александрии и Константинополя. Итак, были определенные причины, по которым монахам позволялось выйти из монастыря.

Теперь нам трудно посылать монахов вдвоем, потому что выходы стали частыми. Да и монах не чувствует необходимости в том, чтобы с ним вместе был какой-нибудь брат. Если, скажем, кто-то отправляется в родной дом, он не хочет идти с кем-то еще, а хочет быть более свободным. Это очень мирской подход, потому что в результате монаха воспринимают уже не как духовную личность, не как члена братства. Когда муж отправляется куда-нибудь без своей жены, все приходят в недоумение, все задаются вопросом: «Почему он один?» Нечто подобное случается и с монахом, когда он выходит в мир один, но он этого не понимает.

Лично я всякий раз, когда даю вам благословение выйти за пределы монастыря, плачу о вас как об обреченных на смерть. Не потому, что боюсь, как бы с вами не произошел несчастный случай: это слишком ничтожно по сравнению с той смертью, которая проникает в ваши души при выходе из монастыря. Рыба умирает тогда, когда она выброшена из моря, а не когда она в море.

Это очень важно, и все мы должны еще и еще раз об этом задуматься. Монастырь — не тюрьма и не разбойничий притон, в котором, если ты в него попадешь, тебе и вздохнуть не дадут. Монах в обители должен научиться дышать свободно, будто он находится на росистом зеленом лугу, густо покрытом травой и цветами. Если он не чувствует себя так в монастыре, но стремится выйти за его пределы, чтобы доставить себе удовольствие, утешение, то монастырь не может ему в этом отказать, потому что монах тяжело воспримет такой отказ. Однако он сам должен постоянно напоминать себе, ради чего вышел из мира и вступил в монастырь.

Совсем не ешь мяса. (20)

Из настоящего правила мы можем сделать вывод о том, что не есть мяса в монастыре — древнейший обычай. Впрочем, это не значит, что есть мясо — грех, но мясо, приготовленное различными способами, особенно возбуждает аппетит. Кроме того, это очень сытная пища, тогда как монах должен быть воздержанным в еде, то есть ослаблять, а не питать свое тело. Итак, мясо, во-первых, утучняет тело и, во-вторых, делает слабой личность человека, потому что приучает его к наслаждению. Человек, который привык к наслаждениям: спит вдоволь или делает себе в удовольствие что-либо иное, — не способен к духовным подвигам.

Известно, что не бывает здоровым тот, кто не устанавливает для себя режим питания согласно наставлениям святых отцов. Человек с бледным лицом бывает более здоров, чем какой-нибудь краснощекий. Иногда, правда, румянец происходит от духовной чувствительности, выдает благоухание стыдливой, девственной души. Вот это достойно благословения и ценится на вес золота, даже ангелы относятся к такому румянцу с почтением и благоговением. Обыкновенный же здоровый румянец — это на самом деле мертвенная бледность, каменная плита, которая скрывает под собой того, кто обречен на смерть, кто поражен множеством болезней. Настоящее здоровье — в немощи, труде, в доброй совести. Именно тогда мы бываем крепки и душой и телом и способны к совершению духовных подвигов.

Не нарушай поста среды и пятницы, за исключением случаев тяжкой болезни. (21)

Очевидно, что здесь под постом среды и пятницы нужно понимать все посты вообще, в том числе и Рождественский пост, и Великий, просто во времена преподобного Антония еще не было установлений обо всех постных днях и периодах. Правило о соблюдении поста присутствует также среди церковных канонов, оно относится не только к монахам. Монашеские установления приобретали силу и для мирян, потому что миряне всегда желали подражать монашескому образу жизни и имели глубокое убеждение, что должны взирать на монашеское жительство как на образец для себя. В наши дни, наоборот, мы, монахи, подражаем мирским обычаям и, если иногда выходим из монастыря, позволяем себе нарушать пост. Слова «не нарушай», вне всякого сомнения, относятся и к употреблению растительного масла, за исключением случаев тяжкой болезни, при которой требуется разрешение на елей.

На примере седьмого правила мы видели, какое человеколюбие проявляет преподобный Антоний: он запрещает лишать больного пищи. Но больной должен иметь правильный образ мыслей, правильное духовное воспитание, он должен знать, хорошо ли то, чего он просит. Мы же нарушаем пост по малейшему поводу, разрешая себе не только масло, но и что-нибудь еще.

Бывают такие замечательные случаи, когда монахи или миряне, находятся ли они у себя дома или в больнице, не нарушают поста, несмотря на то что тяжко больны. Они постятся, не жалуясь и не сетуя, но сохраняя радостное, мирное расположение духа, потому что но все время их болезни Бог «стоит» около их кровати, у них в изголовье.

Больной человек должен быть более радостным, чем здоровый. Недомогание еще не говорит о серьезном органическом нарушении. Большинство болезней вызвано психическим состоянием и, следовательно, излечивается не пищей. Кто-то, скажем, предается лени, нерадению: звенит у него будильник — весь этаж на ногах, а он не просыпается; или, для того чтобы братья ничего не замечали, он просит дать ему будильник потише — в таком случае за стенами кельи звона не слышно, но этот брат, конечно же, не слышит его и сам. Как не вызывает сомнений то, что восход солнца сменится закатом, так несомненно и то, что у этого брата вскоре возникнет потребность есть сыр, молочное, рыбу, мясо, потому что его душевное состояние наносит удар по его организму. И нарушение поста придет само собой.

То же самое происходит и с людьми, которые противятся ближним. Противящийся другим человек ненормален. Он страдает тяжелейшим душевным недугом и потому хочет есть. Если ты поссоришься с кем-нибудь, то сразу пойдешь в архондарик или на кухню, потому что внутренне что-то будет побуждать тебя поесть. Если ты не можешь сказать «да» ближнему, то приходишь с ним в столкновение и разбиваешь себе лицо. Когда ты ударяешься головой о стену, то, естественно, разбиваешь голову и из нее течет кровь. Ты тяжело болен, и теперь тебе нужен врач. В гораздо более тяжелом состоянии ты оказываешься в том случае, когда разбиваешь свой ум, сердце, разрываешь свою связь с Богом, ударяясь о Божий образ, о своего брата! Кто не откликается немедленно и не раздумывая на просьбу ближнего, о чем бы тот его ни попросил, кто не отличается спокойствием, простотой, мягкостью, но всегда имеет свое мнение, тот непременно будет искать чего-нибудь поесть.

Подобное происходит и с человеком крайностей. У него нет ни смирения, ни послушания, ни стремления к Богу. Напротив, он чрезвычайно эгоистичен, лишен внутреннего мира. Он бросается то туда, то сюда, надрывается, изматывается душевно — и тогда ему нужна еда, чтобы прийти в себя. Значит, принятие пищи — это некая потребность организма, чтобы человек мог овладеть собой, так же как лекарство нужно организму для того, чтобы человек поправился.

Людям с переменчивым настроением тоже хочется есть. Сегодня они ликуют, а на другой день впадают в уныние. Не знаешь, в каком расположении духа ты их застанешь: полны ли они усердия или безразличны, в настроении ли они или набросятся на тебя? Такие люди всегда заканчивают тем, что нарушают церковные посты. В особенности нужно упомянуть о тех, кто осуждает ближних или пустословит. Нет такого человека, который осуждал бы брата или отличался болтливостью и при этом не нарушал бы пост тайно или явно. И если он не нарушает его сегодня, то сделает это завтра. По-настоящему больные люди редко нарушают пост. А те, о которых мы сейчас говорим, поражены тяжким душевным и духовным недугом, их грехи добровольны, поэтому они и нарушают пост.

Итак, во всех перечисленных случаях мы становимся людьми вялыми, малокровными: мы будто теряем много крови, будто изнемогаем, — и после этого нам хочется есть.

Не ропщи в то время, когда трудишься своими руками. (22)

Когда ты ропщешь, тогда с тобой происходит все то, о чем мы говорили ранее, и твой труд Богу становится неприятен. Ты можешь трудиться на своем послушании продуктивно, но возносимый тобой пред Богом дар ничего не будет стоить. Литургию, например, невозможно совершить с ропотом: Святые Дары, конечно, будут освящены, но сам ты не получишь освящения. Так и всякую работу, которая является своего рода литургией, ты должен исполнять безропотно.

Поручают тебе, допустим, какую-то работу, ты ее исполняешь, но возмущаешься тем, что устал, что все взвалили на тебя. А я тебя спрашиваю: «Когда ты успел устать? Рабочего времени немного. Почему ты ропщешь? Поработай, понудь себя немножко». Или во время работы ты высказываешь жалобы на монастырь, на ответственного за послушание, которое ты исполняешь. Копаем мы, к примеру, землю на горе, а ты возмущаешься: «Да если бы мы привезли бульдозер, мы перекопали бы всю эту гору за один день». Так говорить — грех. Лучше тебе уйти из монастыря, чем роптать и возмущаться. Если бы мы захотели привезти бульдозер, то нам пришлось бы подыскать тебе другую работу, которая утомила бы тебя еще больше. Ведь для всех нас важно, чтобы наши руки упражнялись, тело испытывало боль, а сердце трудилось до пролития пота. Неужели бульдозер примет освящение? Освящение нужно нам, а не машинам. А освящает нас работа. Ропот — это разорение души. Это словно гангрена,

которая мало-помалу убивает человека. Ропот во время работы подобен змее, которая нас жалит. Он парализует душу.

Не будем забывать слова святителя Василия Великого: «Ропотники не должны оставаться в монастыре: надо изгонять их после того, как два, три или, самое большее, четыре раза они будут замечены в том, что тайно ропщут и порицают монастырские порядки».

Никого не укоряй ни за какой недостаток, ни по какой причине. (23)

Это очень мудрый совет, он показывает, с какой нежностью относился преподобный Антоний Великий к братьям: никогда никого не обижай, не порицай, не огорчай из-за какого-либо его недостатка. Каждый из нас считает, что он лучше всех, и может представить подробный перечень недостатков и отрицательных черт, которые он видит в своих ближних. Чтобы оправдать самих себя, мы ссылаемся на слабости других: я пришел сюда, чтобы достичь святости, но мне этого сделать не дают: этот такой, а этот сякой. В особенности так происходит в том случае, когда недостаток брата задевает меня лично. А он не может меня не задеть, потому что раздражительный брат будет раздражаться в том числе и на меня, ленивый и мне скажет «нет», гордый и со мной будет вести себя дерзко, — и тогда я начну порицать братьев.

Порок осуждения, к сожалению, всегда существовал среди людей и будет существовать. Но преподобный Антоний, говоря: «Никого не укоряй за недостаток ни по какой причине», хотел бы, чтобы этого не допускалось в монастыре. Если, тем не менее, какие-то монахи не исправлялись, то их удаляли из монастыря, потому что в противном случае они продолжали бы глумиться над обителью и сделались бы искушением для братьев. Об этом говорит и святитель Василий Великий в своих правилах.

Хочу я, например, что-то сделать и прошу помощи у брата. Он отказывает самым ужасным, по моему мнению, образом, и тогда я иду к другому брату и рассказываю ему о происшедшем, потом ко второму, к третьему… Теперь об этом случае знает весь монастырь, между тем как я истолковал отказ брата под влиянием своего сердечного расположения, своего эгоизма, а не соответственно намерению брата. Ведь я не знаю, насколько он был утомлен и какое испытывал затруднение. Таким образом, я становлюсь извратителем правды, обманщиком в монастыре. И я буду отвечать за свое поведение.

Брат же свободен от всякой ответственности, потому что он, вероятно, был уставшим, расстроенным и не мог со мной разговаривать. Может быть, у него есть затруднения в отношениях со мной лично, или такой у него характер, и он разговаривает так со всеми. Я не могу знать причин его отказа. Он может остаться неповинным, а я тут же впадаю в грех. Но даже если в тот момент брат был виновен, то Бог его оправдает, а я понесу всю тяжесть ответственности и за себя, и за него.

Кто-то, например, очень медлителен — не говори ему: «Давай быстрее, пошевеливайся!» Другой немного неуклюж или несообразителен — никогда не давай ему повода задуматься о его недостатке, потому что этим ты нанесешь удар ему в сердце, выбьешь почву у него из-под ног. Ему, конечно, нужно избавиться от своих недостатков, но тебе ни в коем случае не дозволяется ему об этом напоминать.

Приведем еще несколько примеров. Игумен посылает тебя встретить посетителей, и у тебя в разговоре с ними срывается что-то с языка. Потом один брат говорит тебе: «Как ты мог такое сказать? Впрочем, ты всегда такой». Лучше проглотить язык, чем сказать своему брату нечто подобное. Никогда не будем обижать или огорчать человека, никогда не будем заставлять его почувствовать себя ущербным, приниженным, почувствовать себя хуже других, иначе мы убьем его душу. Этот человек получит травму и не сможет преуспеть в жизни.

Ты назначаешь кого-то петь на клиросе, он поет не на тот глас, и ты делаешь замечание: «Опять ты неправильно спел тропарь». Каждый раз, когда он будет приходить петь, он будет вспоминать об этом и думать: «Как бы мне не ошибиться». И конечно, будет ошибаться. Кто в этом виноват? Тот, кто сделал замечание.

Никогда не будем акцентировать внимание ближнего на какой-либо его немощи, проблеме. Никогда не будем напоминать ему о его пороке, грехе. Будем прибегать только к похвале, но похвале благородной, а не глупой. Ведь человек никогда не исправляется от упрека, равно как и от замечания. Надо быть настоящим святым, чтобы найти в себе силы исправиться после твоего упрека, указания или замечания. Но если бы он был таким святым, он не имел бы того недостатка, из-за которого тебе понадобилось сделать ему замечание. А раз все-таки он этот недостаток имеет, то единственное, что нужно, — это твое крайнее уважение, чтобы он смог когда-нибудь смириться и исправиться, видя твое мирное расположение, кротость, смирение, любовь, долготерпение, добросердечность, снисходительность, мягкость… Только тот, кто имеет эти добродетели, может исправить другого человека.

Итак, не будем упрекать ближнего и напоминать ему о его недостатке! Мы не должны нарушать это требование, если хотим вести себя достойно, благородно и проявлять хотя бы элементарное братолюбие. Необходима крайняя деликатность. Преподобный Антоний Великий — человек пустыни и гор (многие годы он прожил в гробнице, а потом в развалинах военной крепости), но как он внимателен к человеку! Если мы невнимательны к тому, кто рядом с нами, если мы не чутки и не благородны, то мы никогда не станем чадами Божиими. Введи нас Бог даже на небо — мы и там не сможем ни с кем ужиться.

Ни по какой причине не исследуй, виноват ближний или не виноват, потому что ты совершишь ошибку: о его недостатке ты будешь судить соответственно своим личным понятиям, а не соответственно истинному расположению сердца ближнего. Кроме того, ты должен интересоваться не ближним, а своей душой.

* * *

В тринадцатом правиле преподобный Антоний призывал нас молиться ночью, прежде чем идти в церковь. Значит, наша молитва может приносить плод, даже если мы не будем каждый день перед правилом читать духовные книги?

Конечно, может, но не всегда. Человек переменчив: на него влияет его здоровье, климат, люди, собственное душевное состояние. Никогда он не бывает один и тот же. Однако пусть нас не интересует, сможем ли мы всякий раз вкусить плод молитвы. Будем совершать правило в отведенное для этого время, а остальное как Бог даст. Изменение нашего духовного состояния — это дело Бога, а не нас самих. Бог желает, чтобы мы пребывали в молитве два, три, четыре, пять часов и наслаждались этим. Какой плод это нам принесет, зависит от Бога. Мы дадим ответ не за то дело, которое совершается Богом, а за свое собственное. При этом необходимо следить за тем, чтобы не быть чрезмерно утомленными, не быть пресыщенными, не говорить много в течение дня, не вступать в конфликты с людьми, потому что все это совершенно разоряет правило. Также не следует ничем огорчаться, потому что огорчение всегда свидетельствует о присутствии рядом с нами демона и является его внушением. Когда с нами все в порядке, остальное довершает Бог.

Кроме того, когда нам трудно молиться, не будем осыпать себя упреками, потому что это нездоровая реакция, она указывает на ущемленное самолюбие, а не на сознание своей греховности. Брать на себя ответственность вполне естественно. Однако обычно мы осыпаем себя упреками в том случае, когда не хотим менять свое поведение. Хочу я, например, завтра причаститься, но вижу, что я опять не в порядке, что опять был невнимателен. Тогда я начинаю говорить, что сам во всем виноват. Это означает, что и завтра я буду таким же, и послезавтра. Конечно, не кто-то другой, а мы сами во всем виноваты, но обрушиваться на себя с упреками — это не решение проблемы.

Когда посещаешь какого-либо брата, не задерживайся долго в его келии. (24)

Настоящее правило относится к подвижникам, живущим в келиях, — келиотам. Есть разные свидетельства того, что они время от времени посещали друг друга. Обычно младший обращался с вопросами к старшему (отсюда известный вопрос «Отечника»: скажи мне, как спастись), или же они приходили на откровение помыслов, чтобы рассказать о трудностях и проблемах, которые их занимали. Поэтому вполне естественно, что Церковь не запрещала монахам общение, связанное с потребностью услышать утешительное или назидательное слово. Впрочем, они не задерживались друг у друга надолго. Получали желаемое утешение и уходили. Они знали по опыту, что, когда разговор выходит за пределы дозволенного, мы впадаем в грех: пренебрежительно говорим о братьях или высказываем недовольство игуменом. И таким образом мы теряем ангельское достоинство монашества.

Если бы мы были внимательны, когда приходим к кому-нибудь в келью, встречаемся с кем-нибудь, если бы мы находились там лишь до тех пор, пока наше общение остается прекрасным, радостным и приятным, если бы мы ощущали, что перед нами Бог, и говорили то, что могли бы сказать пред Богом, то не было бы никакой нужды в правилах относительно осуждения и многословия.

Конечно, это правило предназначено для келиотов. Однако оно могло бы иметь силу и для нас, насельников общежительного монастыря, если бы мы были людьми принципиальными, если бы уважали достоинство ближних и не желали согрешать при общении с братьями. То, что говорит преподобный Антоний, очень мудро. Стоило бы руководствоваться этим в монашеской жизни, то есть всегда стоять с благоговением пред невидимо присутствующим Богом и при разговоре с кем-либо замечать, есть ли у нас причина продолжить беседу или пора ее прекратить.

Хотелось бы, чтобы в монастырях были люди, способные сказать: «Позвольте мне сейчас уйти, потому что меня ждут» — и пойти к себе в келью, для встречи со Христом. Тогда незачем было бы принимать профилактические меры против разговоров. Но обычно при разговорах нет никого, кто помог бы другим опомниться. Даже брат, который осознает, что надо быть внимательным к словам, теряет душевную теплоту, силу и, увлекаемый другими, ниспадает до уровня обыкновенного человека.

Итак, когда мы разговариваем, будем продолжать разговор лишь до тех пор, пока уста всех остаются по-истине преисполненными благодати, пока радуется Бог, Который нас слышит.

Всячески остерегайся разговаривать в церкви. (25)

Если кто-то придет в храм и заговорит с тобой, а ты ему ответишь, то он поймет, что тебе утомительно находиться в церкви, отчего ты весьма охотно заводишь разговор. Таким образом падет стена, которая оберегает божественные пределы, и всякий будет постоянно иметь к тебе доступ.

О монахе, который разговаривает в церкви, мы, впрочем, и не можем сказать, что он участвует в богослужении и ощущает то, что здесь присутствуют все святые, ангелы, Христос, Пресвятая Богородица. Мы должны отдавать себе в этом отчет. Пожалуй, только игумену мы можем сказать о чем-то серьезном, что нас волнует в момент службы.

Обычно это преступление (даже не просто грех) совершается без всякого стыда. Никто нисколько не затрудняется измыслить причины, заставляющие его заговорить, и непременно якобы ради монастырской пользы. Однако тот, кто уважает себя, чтит Бога и не желает превращать церковь из церковного собрания в место обыденного человеческого общения, должен вести себя так, чтобы ближний научился его уважать.

Итак, когда мы приходим в келью другого брата, тогда можем сказать что-то кратко, но в церкви нельзя говорить совсем. Мы видим теперь, что устав святого Антония Великого состоит из правил, связанных между собой естественным образом.

Не сиди в монастырских экседрах. (26)

Монастырская экседра — это прилегающее к зданию сооружение, или беседка, или скамейки под открытым небом. Все это мы устраиваем для того, чтобы нам было где побеседовать. Но обычно туда ходят те, кого беспокоят помыслы, кто предается лени, у кого есть огорчения, жалобы. Ходят для того, чтобы повстречать кого-нибудь еще и завязать разговор, а это до добра не доводит. Надо уважать себя и не ходить туда, чтобы не впасть в грех.

Чаще всего экседры находились на пересечении монастырских дорожек, или у воды, или в каком-то месте за оградой монастыря, которое нельзя было миновать или в котором человек оказывался у всех на виду. Так вот, когда ты проходишь через такое место, потому что не можешь пройти другим путем, скажи два-три слова и уходи, а иначе, если присядешь, ты согрешишь.

Конечно, другое дело — время, отведенное для общения. В этом случае никто не возбраняет нам ходить в экседры. Правило всегда предохраняет нас от крайностей. Поговорить можно, но в меру, в определенное время и на определенные темы. Однако вообще, там, где собирается много людей, всегда есть опасность потерять все то, что ты приобрел в молитве. Кроме того, при разговорах ты должен помнить еще об одном правиле.

Не клянись совсем, о каком бы предмете ни шла речь, истинном или сомнительном. (27)

Разговаривая друг с другом, разные люди обычно высказывают противоположные мнения. Где нет противоположности мнений, желаний, там нечего и обсуждать. А где собираются люди с сердцами ущемленными, эгоистичными, болезненными, люди, которые ощущают потребность в том, чтобы другие их понимали, там возникают разговоры. Таким собеседникам непременно надо настоять на своем мнении, и потому их разговор оканчивается ссорами, пререканиями. Тогда они и доходят до разного рода клятв, сами того не замечая. Именно об этом говорит святой Антоний: «Не клянись совсем, о каком бы предмете ни шла речь, истинном или сомнительном».

Не приходи в ту церковь, где бывает много людей. (28)

В древности вся пустыня была усеяна небольшими домиками — монашескими хижинами. Да и в городах, и в селах было очень много монахов, живших в маленьких монастырях, в маленьких хижинах. Иногда монахи выходили из монастырей, чтобы купить что-то или побывать у себя на родине. Все они вступали в общение с мирянами. Стоило этим монахам немного ослабить внимание к себе, как у них появлялось желание с кем-нибудь поговорить, и тогда они шли в многолюдную церковь, с хорошим пением, — словом, делали то, что противоречит монашеским обычаям.

То же самое мы видим и сейчас. Когда монахи выходят из своего монастыря, если только у них действительно есть для этого богоугодная причина, они начинают ходить по церквям. Преподобный Антоний увещает их не ходить в многолюдную церковь, потому что они согрешат. Более того, нехорошо, чтобы люди видели монаха среди мирян. Девство — это царица неба, нечто неземное. Всякий в глубине души чувствует, что монаху не место среди мирян, на мирском празднестве. Следовательно, для монаха недопустимо ходить даже и в мирскую церковь.

Когда братья нашего монастыря оказываются в миру, то ходят или в монастырскую церковь, или в какое-то спокойное место либо совершают богослужение прямо там, где они обычно останавливаются. В приходскую церковь они не ходят. Лучше всего, чтобы монах никогда не оказывался вне обители в воскресенье или в праздник.

Теперь вы понимаете, какое страшное падение для монастыря, если в нем допускают, чтобы на богослужении в монастырском храме монахи или монахини терялись в толпе мирян. Я не говорю, что мирян вообще не должно быть. Всегда в монастырях бывали миряне. Никогда не прекращался поток посетителей, паломников. Более того, иногда оказывали гостеприимство людям больным, нищим, увечным, но при этом не терялась монастырская атмосфера, царил монастырский дух, а не мирской. За этим всегда следили.

С этой трудностью сталкиваемся и мы — вся Святая Гора. Наша церковь по временам, например на Рождество, Пасху и в некоторые другие праздники, становится местом стечения народа. Это большая духовная проблема. Но что мы можем сделать? Не знаю. Сейчас речь не об этом. Как бы то ни было, появление монаха в местах стечения народа святые отцы считали зрелищем отвратительным и не допускали этого даже под предлогом участия в богослужении. Видите, как высоко ставит монаха церковное предание? Во Святое Святых!

Умершего не погребай в церкви. (29)

В те времена многие люди строили храмы. Каждый монах мог построить храмы. Миряне тоже создавали много собственных храмов: это считалось великим благословением. Этот обычай существует до сих пор. Как мирянам, так и монахам всегда хотелось погребать близких людей в церкви, чтобы оказать им честь. Это традиция очень древняя, но ее невозможно продолжать в сложившемся монастырском братстве или в скиту. Тогда все захотели бы быть погребенными в церкви — и она сделалась бы кладбищем.

Не ходи по званым обедам и ужинам. (30)

Званый обед или ужин предполагает собеседование. Не бывает званого обеда без собеседования. Но монах должен молчать, а не разговаривать.

Каждый день учись добрым нравам у старейших среди братии. (31)

Когда видишь перед собой старейших монахов, то есть старцев, которые отличаются духовным разумом и образом мыслей, пребывают в молчании и обладают духовным опытом, наблюдай за ними и учись у них добрым нравам. Такие монахи не заводят разговоры с легкостью, с ними нелегко сблизиться.

Святой Антоний обращается к самым молодым братьям и советует им изучить добрые нравы старейших: узнать о добродетели и жизни мудрых старцев или духовных матерей. Пусть они, говорит он, будут для тебя образцом, воплощенным идеалом, живым Евангелием, узнаваемым и читаемым письмом, потому что они, предающиеся молчанию и безмолвию, — настоящие монахи.

Не берись ни за какое дело, каково бы оно ни было, без совета духовного отца монастыря. (32)

Ничего не делай без ведома своего игумена. Для нас, монахов, это просто, потому что мы знаем, что не должны ничего делать, не взяв благословения. И тем не менее, когда мы намереваемся сделать что-то плохое, когда хотим что-то у кого-то попросить, тогда мы об этом забываем. Нет, говорит святой, не берись ни за какое дело без благословения: ты не должен ни увеличивать число молитв, ни изменять назначенное тебе правило или режим питания, ни продлевать бдение, ни читать книгу дольше, чем положено, ни заводить новую дружбу, ни разговаривать с другими, ни писать, ни интересоваться чем-либо, ни менять свои нравственные принципы. Например, читаешь ты житие преподобного Пахомия Великого, что-то производит на тебя впечатление, и ты говоришь: «Буду и я так делать». Нет. Если ты что-то делаешь без благословения, то считай, что этого не существует, пред Богом это вовсе не доброе дело. Скорее, это отречение от добра, претворение в жизнь зла.

В особенности необходимо брать благословение в тех случаях, когда мы хотим кому-то что-то сказать;

мы должны спрашивать, что посоветовать брату или как вести себя с ним. Чаще всего слово, которое срывается у нас с языка без благословения, не просто суетно — оно становится ядовитой стрелой, убивающей сердце ближнего. В монастыре мы ко всему можем быть снисходительны, но только не к словам. На небесах нас будут спрашивать, соблюдали ли мы десять заповедей, закон любви, посещали ли богадельни, больницы. За все с нас спросит Бог, и при этом Ему не понадобится список, чтобы проверить, не упустили ли мы чего-нибудь. Ему будет достаточно исследовать только паши слова. По ним будут видны все наши грехи и все наши добродетели.

Причем никто не может взять на себя всю тяжесть ответственности за наши слова. Духовник может разрешить все наши грехи, даже и в слове, но в конечном счете суд принадлежит исключительно Богу: Бог удержал его за Собой. За всякое слово, которое мы произнесли, мы дадим ответ. Мы можем исповедоваться в таких словах, однако перечеркнуть и загладить множество грехов нашего языка может только суровая подвижническая жизнь, подобная той, которая нам известна по житиям подвижников благочестия. Как же ядовиты стрелы языка, в особенности когда наше слово язвительно, насмешливо или когда оно уничижает ближнего! Должно знать, что за такие слова, даже если мы сто раз в них каялись, мы будем судимы на небесах перед всей вселенной, перед всеми ангелами и святыми.

Не думайте, что можно легко получить отпущение грехов, совершенных словом. Блуд, прелюбодеяние, воровство, убийство прощаются. Но грехи словом подлежат исключительному суду Божию. Бог позволяет нам в них исповедоваться, но очищаются они глубочайшим покаянием, сухоядением, бдениями, продолжительными постами. Нужно изнурить свое тело, чтобы загладились грехи словом. Иначе от этого корня, то есть языка, произрастет тенистое и многоплодное дерево, цветы и плоды которого никто не сможет иссушить. Страшен этот корень.

Предлагая настоящее правило, преподобный Антоний не желает стеснить сердце монаха, или сделать трудной его жизнь, или подавить его личность. Он вводит это правило для того, чтобы в монастыре сохранялся мир и чтобы пребывало на обители благословение Божие. Мы говорим: «С Богом начинай!» — потому что все, что начинается не с Богом, никогда ни к чему хорошему не приводит. Ты можешь и молиться, и поститься, но, если ты делаешь это по собственной воле, Бог тебе не поможет.

Итак, святой Антоний Великий совсем не желает усложнить жизнь монаха, его цель — созидание единого духа, семейной атмосферы. В семье никто не делает все, что хочет. Только в наши дни дети могут сказать матери: «Какая тебе разница, куда я ходил? Это мое личное дело». Если в монастыре братья не советуются обо всем с игуменом, то утрачивается сплоченность братства. «Но где же, — возразит кто-нибудь, — в нужный момент я найду игумена?» Если не можешь его найти, не делай задуманного. Сделаешь тогда, когда с ним увидишься. Кто тебя заставляет это делать? Одно ощущение того, будто тебе обязательно надо что-то сделать, — уже страсть. В таком случае остановись, не действуй по страсти, дождись, когда придет время.

Понимаете, насколько важно брать на все благословение? Если я привыкну делать без благословения что-то хорошее, я потом буду делать и плохое. Так я приучусь жить в одиночку, стану сам управлять собой. У меня пропадет ощущение общности со святыми, и в конце концов я останусь одиноким и дойду до того, что всегда буду недоволен. Обычно не берут благословения люди с тяжелым характером, которые не могут быть открытыми в своей семье, — словом, те люди, которые имеют особенные душевные недостатки.

Итак, без благословения ни за что не берись: заручись сначала благословением. Не думай, что игумену это нужно для того, чтобы тебя обличать, следить за тобой. Нет, это необходимо для того, чтобы сохранялся мир, чтобы игумен мог с благоразумием окормлять братию и чтобы ты сам чувствовал себя в безопасности, не делал ошибок, не обижал ближних.

Когда идешь за водой или отправляешься в путь, читай и размышляй, сколько можешь. (33)

Многие из рассмотренных нами правил есть и н уставе преподобного Пахомия Великого. Это было время, когда бытовало немало сходных церковных, монашеских канонов.

Совет «размышлять» можно понимать и в том смысле, что мы должны произносить в уме различные молитвы, в особенности псалмы, или что-то другое душеполезное. Цель правил преподобного Антония — сделать монаха ангелом. Нет у него такого правила, которое лишало бы монаха его ангельского достоинства. Как ангелы стоят прямо и неподвижно пред Богом, так должен стоять пред Ним и монах.

Когда окажешься в месте, где устраиваются вечери любви, ешь и благодари Бога. (35)

Здесь идет речь о общении между келиотами, или, как сказали бы мы, скитянами. Их келии находились в отдалении одна от другой, но несмотря на это в дни праздников, когда устраивались вечери любви, пищу они вкушали все вместе. Вполне обычное дело. Так вот, когда ты окажешься на вечери любви, тогда не говори, что ты постишься. Конечно, ты должен поститься. Святой не имеет в виду, что ты можешь нарушать установленные правила: скажем, в среду или пятницу ты не должен есть скоромную пищу. Мы никогда не нарушаем установленные посты, но святой Антоний повелевает нам отменять личный пост, который мы соблюдаем по благословению старца. Например, у тебя правило никогда не есть сладостей или скоромной пищи, потому что ты каждый день причащаешься. Приходишь ты в какой-то монастырь, а там праздник и тебя приводят на трапезу. Не говори тогда, что ты не ешь сладкого или что ты постишься каждый день. Предпочти отказаться от причастия и поесть ради любви.

Кроме того, можно пойти куда-то еще, кроме монастыря, и тоже оказаться на празднике. Порадуйся этому празднику и ты, но непременно с крайним вниманием к себе. Святой не имеет в виду того, что ты можешь пировать и есть столько, чтобы все вокруг изумлялись.

На примере этого правила мы вновь видим, что в уставе святого Антония показан средний, царский, путь. Если в тридцатом правиле он говорил, что ты не должен быть расположен ходить на званые обеды, то здесь говорит, что на вечерях любви, иными словами на обычных трапезах, обязательных для всех, ты должен есть с радостью и благодарностью. Это необходимо для созидания общего духа или единства с другими монахами. Не возмущайся и не думай, что тебя заставляют есть.

Далее начинается новый ряд правил, цель которых привести монаха к более высоким духовным состояниям.

Слово «оплакивай» имеет святоотеческий смысл, под ним не подразумевается то, что наша жизнь должна обратиться в одно сплошное рыдание. Обычно мы, поскольку у нас в душе не все в порядке, плачем не от раскаяния в грехах, а по иным побуждениям, сокрытым глубоко внутри нас. Не зная, однако, этой правды, мы думаем, что плачем о своих грехах. Поэтому святые отцы советуют нам быть радостными, даже если мы согрешили: как только мы попросим у Бога прощения, душа тотчас получит облегчение. В словах «днем и ночью оплакивай свои грехи» говорится, конечно, о грехах, которые мы уже оставили. Ведь человек, который кается подобно Давиду, всегда имеет ощущение непорочности и чистоты. А Давид плакал о своих грехах всю жизнь, после того как осознал их, исповедал и прекратил грешить. Мы убеждаемся в этом, читая Ветхий Завет.

Итак, только тот, кто кается и разрывает всякую связь с грехом, может оплакивать свои грехи. Если же человек плачет несмотря на то, что он не покаялся, не прекратил грех и даже не намеревается его прекратить, то он обманывает себя и Бога. В этом случае плач равносилен нераскаянности.

Невозможно, чтобы я, скажем, совершал прелюбодеяние или сплетничал и при этом плакал. Если я сплетничаю, то мне необходимо оставить эту дурную привычку. И когда я ее оставлю и докажу, что я уже окреп настолько, что не позволяю другому вовлечь меня в сплетни, и затем продержусь достаточное время, тогда я смогу оплакать свой страшный грех. А осознал я этот грех только в монастыре, потому что, пребывая в миру, человек замечает только явные грехи, то есть те, которые совершает постоянно.

Апостол Павел до самой своей смерти признавался, что он был гонителем христиан. Но он был им лишь краткое время, а впоследствии постоянно умножал число верных в Церкви, пополняя ее новообращенными христианами. Однако же апостол оплакивал свой грех всю жизнь, потому что покаялся и стал первенствующим среди последователей Единого.

Итак, преподобный Антоний говорит о подлинном покаянии, которое ведет к плачу о грехах. Этот плач — результат подлинного обновления ума, сердца и образа жизни человека. Но когда плач сентиментален или происходит от чувства своего одиночества либо неполноценности, тогда он обременяет душу, угнетает ее, губит и доводит до того, что она становится неспособной к покаянию. Даже огорчение из-за греха вновь ведет ко греху. Мы должны понять, что означает оплакивать свои грехи, должны знать, каким бывает настоящий плач. Плач, не предваряемый покаянием, — это явный признак того, что я еще не собираюсь каяться. Я не собираюсь оставить грехи, потому что, предаваясь плачу, я все-таки продолжаю жить по-прежнему.

Человек должен постоянно иметь перед умственным взором свои грехи. Наши грехи — это некий труп: перед нами будто лежит мертвец. Если мы всегда мысленно видим перед собой труп своего греха, это нам помогает. Как душа, выйдя из тела и поднявшись над ним, может видеть его лежащим на постели, так и мы должны видеть самый настоящий труп, обломок смерти, изуродованный бульдозером греха, должны видеть спои грехи и плакать над ними, как над мертвецом.

Однако обычно мы стремимся отыскать согрешающего подобно нам, чтобы облегчить себе бремя ответственности, или находим объяснение своим грехам, или ссылаемся как на причину их на свои обязанности, от которых не можем уклониться. Почему это происходит? Просто-напросто потому, что мы не решились оплакать свой грех, как мертвеца. Мы не решились запретить греху вновь в нас воскреснуть: он нам нужен, он нам нравится, он нас услаждает. Как черви любят труп, так и мы любим свои трупы, грехи, и боимся, как бы нас совсем не лишили права вновь их совершить.

Мы готовы понести даже новую епитимью, но только не оставить свой грех.

Когда преподобный Антоний говорит: «Днем и ночью оплакивай свои грехи», он не имеет в виду, что человек должен быть подавлен, что духовная скорбь должна сокрушать его. Истинно духовное состояние не может отнимать радость. Не принимаются в нашей Церкви слезы без радости. Следовательно, когда мы видим в себе огорчение, беспокойство, тревогу, затруднение, тогда будем уклоняться от плача, потому что не о таком плаче говорится в настоящем правиле. Слезы о своих грехах предполагают, во-первых, великую радость. Состояние нашего сердца при них таково, что к нам приходят и от нас исходят только радостные мысли. Во-вторых, предполагается, что мы исповедались и прекратили грешить.

Впрочем, есть некоторые исключения. Кто-то, скажем, легко раздражается, а потом кается и плачет. Потом опять раздражается, кается и снова плачет. Такой человек некоторое время пребывает в подвиге, но за это время он должен выяснить причины страсти, увидеть ее последствия, чтобы избавиться от нее. Страсть, какова бы она ни была, должна уйти за один-два месяца. Большинство страстей уходят за несколько месяцев, когда человек действительно хочет от них избавиться. И самые ужасные страсти, даже страсти сатанинские, даже скотские наклонности человеческой плоти и души, за короткий промежуток времени могут быть обращены в божественное вожделение. Ни в чем Бог не делает нас пленниками. Требуется более продолжительное время только тогда, когда речь идет о падениях, происходящих от немощи человека, а не от его произволения. Тогда ему необходима жизнь в духе, великое смирение и следование воле Божией, чтобы пришло избавление от них. Бог никого не желает видеть рабом.

Господь говорит через Псалмопевца: «Я сказал: вы — боги и все — сыны Вышнего; Я сделал вас наследниками Моего Отца и Своими сонаследниками. Я открыл вам всю истину. Неизвестное и тайное премудрости Моей Я явил вам. Вы Мои сыны и дщери, Я даю вам Духа Святого». И через апостола: «К свободе призваны вы, а не к тому, чтобы быть рабами».

Значит, плач начинается лишь с того момента, как я приступаю к покаянию. И плачу я не для того, чтобы получить отпущение грехов, но чтобы выразить свою благодарность Богу, Который изменил меня Своей десницей. Я плачу, свидетельствуя об освобождении и ликовании своего сердца, воспевая Богу победную песнь. Я приношу свои слезы как благодарственную жертву. Слезы вместе с Божественной евхаристией и молитвой Иисусовой — самые благоприятные жертвы пред Богом. Такие слезы заключают в себе сладость.

Покаянные слезы бывают и у человека, который жил в трясине греха и только что обратился к Богу. Он приходит в монастырь, видит просветленные лица, славу девства, прекрасные, исполненные благодати сердца, вдохновляется, и у него возникает желание тоже стать монахом. Однако впечатления от греха еще свежи в нем, и в нем есть страсти. Такой человек может поплакать, но недолго, а потом ему нужно будет стяжать постоянные слезы. Сначала он будет страдать в монастыре, сокрушаться, будет сносить унижения и все то, что должно помочь ему перейти от тьмы к свету, от рабства к свободе духа. Если же — чего да не будет! — он вернется к прежним грехам, то на этом окончится его жизнь. Он умрет в жалком состоянии, предаваясь плачу, но не плачу избавленных душ, которые восходят в белых одеждах ввысь к престолу Божию, где пребывают серафимы и херувимы, но такому плачу, какому предается душа, не узревшая Бога как Он есть. Как никто не грешит помимо своего желания, так никто и не кается помимо своего желания. Покаяться можно только добровольно. А тот, кто добровольно хочет покаяться, предпочитает греху смерть.

Днем и ночью пусть твоя голова будет покрыта кукулем и будь облечен в рясу и прочие свои одежды. (37)

Кукуль с рясой (обычно они составляли единое одеяние) и прочие одежды дает монахам Сам Христос. В древности последование монашеского пострига совершалось у святого престола. Монах или монахиня входили в алтарь и пребывали там восемь дней. Постриг — это таинство, совершаемое в алтаре. Но с тех пор, как мы стали совершать его вне алтаря, Церковь предписывает на время пострига переносить Евангелие к Царским вратам, что имеет символическое значение. И перед Евангелием мы принимаем одежды, которые еще с вечера были положены на святой престол. Следовательно, все, даже и сандалии, мы принимаем от святого престола. Сам Христос дает нам полное воинское одеяние, потому что наша бранъ не против плоти и крови, но против лукавых демонов, против наших страстей. Демоны неусыпны, поэтому нужно и нам носить свое одеяние днем и ночью, так чтобы в любой момент мы были готовы к сражению. Прообразы такой бдительности мы встречаем в Ветхом Завете, а воплощение этих прообразов — в Новом Завете, но живым ее примером остается только монашеское жительство.

В Ветхом Завете Бог требовал от иудеев, чтобы они всегда были препоясаны, а значит, готовы услышать Его повеление или звук военной трубы. Они воспринимали это с верой. И действительно: Сам Бог давал повеление о начале войны, по Его мановению поднималось облако, появлялся огненный столп. Кроме того, когда иудеям предстояло уйти из Египта, Он сказал им: «Будьте препоясаны поясом, сандалии пусть будут у вас на ногах и посох в руке, и Я скажу вам, когда отправляться в путь».

Цель рассматриваемого правила — показать, какую готовность мы должны иметь пред Богом. С древних времен существует обычай: монаху всегда быть в кукуле. Нам необходимо понимать глубокий смысл этого обычая. Когда я иду в церковь, я надеваю кукуль, потому что в церкви присутствует Бог. Точно так же и когда я иду спать в кукуле, я должен знать, что и теперь рядом со мной присутствует Бог.

В наше время этот прекраснейший обычай чаще всего не соблюдается. Но хорошо было бы нам, насколько это возможно, соблюдать его по-настоящему: не по форме, а по сути. Конечно, если нам приходится по той или иной причине снимать рясу или подрясник, мы можем по-прежнему сохранять бдительность, но нужно сохранять еще и благообразие. И если святой говорит это о мужчине, то тем более это относится к женщине. Она должна сохранять благообразный вид. В особенности нельзя допускать, чтобы одна видела наготу другой.

Об одном архиепископе, у которого была тяжелая болезнь сердца, рассказывали: врачи совсем не позво

ляли ему двигаться, потому что его состояние было опасным и от одного движения он мог умереть. Когда владыку пришли навестить важные люди, он очень вежливо попросил их ненадолго выйти. Посетители подумали, что он хочет помолиться, и оставили его одного. Когда они вновь вошли, то увидели, что он встречает их стоя, одетый в рясу и подрясник. Они замерли от изумления. Архиепископ хотел предстать перед ними в подобающем виде.

Итак, мы должны чувствовать потребность в благообразии, должны быть облеченными в кукуль, рясу и прочие одежды. Только в браке можно входить в тесное соприкосновение с телесностью другого человека. Мы же не должны нарушать своего целомудрия, чистоты и скромности, во-первых, перед ангелами и святыми, а во-вторых, перед ближними и даже, я бы сказал, перед собственными очами. Когда совесть начинает притупляться и нам становится

безразлично то, что другие могут увидеть нас с непокрытой головой или даже раздетыми, тогда притупляется и наша способность к таинственному вйдению Бога. Таким образом становится ясно, есть ли в сознании человека ощущение живого Бога и воспринимает ли он Бога духовным зрением. Поэтому давайте будем хранить строгое целомудрие и бдительность при духовных подвигах.

Возжигай свой светильник елеем очей твоих, то есть слезами. (38)

Слезы, конечно, не одной природы с елеем, но сказано прекрасно. Говорят, один человек хотел умыться, а ему сказали: «Разве у тебя нет слез, чтобы умыть лицо?» Другой хотел зажечь лампаду, но у него не было масла. «Хорошо, — сказали ему, — но разве у тебя нет слез?» Прекрасные примеры, полезно хотя бы просто их помнить.

Слезы, о которых идет речь в настоящем правиле, не одинаковы с теми, о которых говорилось ранее. Это слезы сокрушения от ощущения своей греховности. Но и к тем, и к другим слезам относится заповедь блаженства: Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Слезы сокрушения появляются тогда, когда я не позволяю себе безудержно смеяться, не разговариваю много, не смотрю по сторонам, но, напротив, молюсь, говорю непрестанно: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного». Возможно ли произносить молитву Иисусову и при этом не плакать? Возможно ли причащаться — и не плакать? Так мало-помалу в душу человека приходит сокрушение, которое делается его неизменным состоянием.

Значит, во-первых, у меня есть осознание того, что я грешен: я не грешу, но чувствую, что мое естество пропитано грехом, подобно губке, опущенной в воду. И чем больше я освящаюсь, тем сильнее это чувствую, тогда как, напротив, чем больше я грешу, тем меньше это понимаю. Во-вторых, я упражняюсь в том, что ведет меня к сокрушению: пребываю в молчании, безмолвии, имею суровый вид — не в том смысле, что я сердит, но в том, что я непреклонен в духовной борьбе, не отступаю ни на шаг, не раздваиваюсь, но нахожусь в единении со святыми.

Когда у меня есть такие слезы, тогда я могу сказать, что зажигаю свой светильник елеем очей моих. Смысл сказанного таков: для того чтобы начать очередной день или ночь своей жизни, мне нужны слезы. Для того чтобы сохранить зажженным светильник своего ночного бдения и своего дневного шествия, светильник святости и Трисолнечного света, входящего в мое сердце, мне нужен елей слез. Не угашайте, — сказано, — Духа, Который есть светильник, огонь, Бог внутри меня. Такова монашеская жизнь. Если мы живем не так, то мы не достигли ничего, не показали никакого продвижения со времени пострига, не сдвинулись с места ни на одну тысячную миллиметра.

В правилах преподобного Антония Великого нет ни одного незначительного слова. Если убрать хоть одно, для нас пропадет весь смысл этих правил.

* * *

Чуть раньше мы сказали, что наша бранъ не против плоти и крови, но против миродержца и наших страстей. А в чем разница между страстью и искушением?

Страсть означает, что я сам по себе хром и не могу ходить. Искушение означает, что приходит кто-то с палкой, бьет меня и после этого я не могу ходить. Страсть свойственна нашей падшей природе, это язва, это внутренний толчок, заставляющий нас склониться ко греху.

А может ли страсть ввергнуть нас в искушение? Да. Но само искушение может происходить не от страсти, а от другого искушения, которое начнет пробуждать то, что гнездится внутри нас. Если внутри меня самого нет соответствующей искушению страсти или желания, расположения, то это искушение не может сделать со мной ничего. Впрочем если я не храню бдительности, то оно мне все-таки повредит, хотя бы у меня не было страсти или желания. Господь говорит: Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение. Когда я духовно сплю, тогда и во сне, и наяву я не понимаю, что со мной происходит. Тут-то сатана и ударяет по живущему во мне эгоизму — этому идолу, который тотчас поднимает голову, заявляет свои права, и я впадаю в искушение. Это падение является воскрешением моего «я». Поэтому необходимо бодрствовать, пребывая в молитве. Когда у меня есть трезвение, духовные слезы и я ощущаю себя человеком освобожденным, тогда я не подвергаюсь опасности.

Если в детском возрасте нас чем-то обидели и мы до сих пор об этом вспоминаем, то не надо ли считать эту обиду плодом воображения?

Любые обстоятельства оказывают на нас влияние, но это не означает, что они нас оправдывают. В глубинах сознания человека сокрыта его собственная воля. Если я чувствую себя неполноценным и объясняю это тем, что в детстве меня обидели или не проявили ко мне любви, то я даю своему состоянию некое психологическое объяснение, которое может быть похожим на правду. В действительности же за моим чувством неполноценности кроется нечто более глубокое: оно указывает на уязвленное грехом «я». Пусть нас никогда не вводят в заблуждение подобные психологические объяснения, потому что они, пожалуй, могут быть полезны врачу или просто какому-нибудь мирянину, который желает, чтобы ты помог ему воцерковиться, но они не имеют никакого отношения к нам. Кто-то, например, все время требует к себе любви и оправдывает это, говоря: «Когда я был маленький, нас, детей, у мамы было семеро и меня она всегда отталкивала, а остальных любила. Я терпел лишения и нищету. Моим братьям и сестрам она дала образование, а мне не дала». Все это только оправдания. Хотя здесь и присутствуют подсознательные психологические связи, но они нас не оправдывают.

Приведем другой пример. Я не могу оказывать послушание эпитропу под тем предлогом, что, когда мы с ним вместе учились, он постоянно меня ругал и теперь что-то во мне ему противится — я ничего не могу с собой поделать. Пока я буду принимать это психологическое объяснение, я никогда не смогу слушаться эпитропа, никогда не смогу сказать «да» Богу, потому что буду чувствовать себя оправданным. Более того, я могу еще и потребовать ответа от Бога, Который допустил нечто подобное, — в таком случае страсть укрепится, моя связь с грехом станет постоянной.

В двадцать первом правиле святой Антоний советует нам не нарушать поста в среду и пятницу, если только мы не страдаем от тяжкой болезни. А можно ли и такому больному отказаться от скоромного в постный день?

Конечно. Если больной находится в монастыре, он может попросить: «Пожалуйста, скажите игумену, что вы даете мне скоромную пищу». Однако в больнице мы не должны быть требовательными, не должны утомлять медсестер и врачей. Врачи знают, что нам нужно есть. Они заботятся о нас как специалисты. Итак, если человек тактичен, благороден, то он попробует поститься, но при этом не будет никому создавать проблем. Лучше есть свиное мясо, чем роптать на еду. В любом случае вместе с основными блюдами будет подаваться и что-то другое, не скоромное. Поешь это и, когда придет медбрат, поблагодари его и скажи, что еды было слишком много. В конце концов он все поймет и будет приносить тебе постную пищу. Однако если это невозможно, потому что заведенные в больнице порядки это запрещают, тогда ешь что дают. Могут приносить нам еду и близкие люди, если это не оскорбительно для больницы. При этом возвращать еду близким, которые о тебе заботятся, было бы неблагородно. Словом, хорошо, когда мы стремимся не оставлять поста, но мы не должны утомлять ближних, потому что в таком случае мы уже не пост соблюдаем, а досаждаем людям, которые нас любят и о нас заботятся. Чтобы этого не допустить, будем есть то, что нам дают, но есть умеренно.

Та же самая ситуация может возникнуть и тогда, когда мы путешествуем самолетом. Впрочем, если накануне ты сообщишь о том, что тебе нужна постная пища, тебе ее подадут. Не обязательно и вообще есть. В самом продолжительном полете, в Америку или Австралию, дают так много всего, что можно есть только хлеб и фрукты и пить кофе, и больше ничего не нужно.

Если кто-то вмешивается в работу брата, который несет послушание в больнице, и предлагает подавать другую пищу, то как этому брату себя вести?

Монах должен научиться быть свободным человеком. Это означает, что ему на все необходимо благословение. Брат, исполняющий послушание в больнице, делает все с благословения игумена, духовного отца всего братства, или соответствующего эпитропа, который действует от лица игумена. Если кто угодно другой, даже архангел Гавриил или Сам Христос, предложит ему нечто иное, то пусть он скажет: «Прости меня, Господи, я поклоняюсь Тебе, но такое у меня благословение». Того, кто вмешивается в нашу работу, мы никогда не должны принимать за старшего. Мы исполняем волю ближнего тогда, когда дело касается нас самих, а не нашего послушания. Если я хочу смастерить какое-то приспособление и эпитроп говорит мне сделать это не так, как я считаю, а иначе, то я приму его указания. Однако в случае с братом, исполняющим послушание в больнице, речь идет о грехе: человек, дающий совет, подменяет закон Божий собственной точкой зрения. Не будем его слушаться, но поведем себя с ним достойно и благородно. Поблагодарим за предложение, но будем исполнять свою работу по-прежнему, кроме тех случаев, когда советующий — особо назначенное лицо: эпитроп, заместитель игумена. Их нельзя считать случайными людьми.

Или, например, ты исполняешь послушание в архондарике и, по заведенному порядку, несешь посетителю кофе. Один из братьев говорит тебе отнести ему еще и что-нибудь сладкое. Ответь брату: «Благодарю за совет, отче, но у меня нет сладостей. Если вы найдете, то я буду очень рад подать их». И предоставь ему отыскивать сладости, но ты сам не делай этого! Таков монашеский порядок. Необходимо рассуждение: я должен знать, где проявляется мой эгоизм, а где я оберегаю свою свободу. Когда брат просто, не противореча воле игумена, говорит мне: «Сделай это», а я делаю что-то другое, тогда я несвободен. Это значит, что я не могу сделать то, о чем он просит. Однако в случае, подобном случаю с больницей, я окажусь несвободным, если послушаюсь брата, ведь то, что я делаю, я в действительности делаю по данной мне заповеди.

Так вот, когда мы больны и нас спрашивают, чего мы хотели бы поесть, мы должны сказать о своих внутренних ощущениях и предоставить монастырю свободу самостоятельно принять решение.

Какую пищу мы должны подать посетителю в постный день?

Правильно будет, если мы окажем ему честь и при этом не обесчестим Церковь: предложим ему постную пищу, только приготовим ее как можно лучше, чтобы он мог это есть. Позаботимся, пожалуй, и о некотором умеренном разнообразии (ведь здесь монастырь, а не келья отшельника-исихаста), так чтобы гость, если он не сможет есть одно, мог поесть что-то другое. Если основное блюдо в этот день — фасоль, то подадим вместе с фасолью и немного картофеля или макароны, на случай если гость по какой-то причине не сможет есть фасоль. Предложим ему также салаты и фрукты. А в некоторых случаях, когда у нас в гостях люди известные и уважаемые, мы можем, чтобы почтить их, ослабить пост и подать пищу с растительным маслом. Есть, действительно, и такой обычай, такое установление — дать разрешение на масло, чтобы почтить человека.

Стало быть, необходимо рассуждение, но рассуждение — это нечто такое, чего я могу требовать от самого себя, а не от ближнего. Если брат, служащий в архондарике, или эпитроп неправильно оценил ситуацию и ослабил пост, то я, игумен, отнесусь к нему с уважением, с почтением, равно как и к гостю, потому что этот брат мне служит. Я поем вместе с гостем, но буду знать, что брат ошибся, и скажу ему об этом позже. Честь, оказываемая одному, не должна сопровождаться бесчестием для другого. На вопрос об ослаблении поста нет готовых ответов: здесь требуется благоразумие и рассудительность. Поэтому мы предпочитаем дать разрешение вкушать с маслом, чем не дать.

Но вообще, люди ценят постную пищу. При этом мы должны научиться уважать как людей, так и закон. В самом деле, человек, посетивший монастырь, может ориентироваться на церковное предание, согласно которому, например, сегодняшний день считается постным. Однако как в неогороженный виноградник заходят самые разные животные и поедают его, так и старший брат, если его душа — неогороженный виноградник, может в этом случае предложить посетителю скоромную пищу. Да, я уважаю предание Церкви. Но поскольку я поставил этого брата старшим, то я должен и его уважать. И неважно, избрал ли я его потому, что его одного считаю способным или более других способным быть на этом месте моим представителем и действовать от лица всего братства, или просто потому, что я вынужден так поступить. Никто не может под предлогом возможного соблазна (прежде всего нам должно быть стыдно, что мы соблазняемся) этого брата судить. Старший будет делать то, что считает нужным. Об этом говорит святитель Василий Великий. И это наш принцип, наша точка отсчета. Все остальное зависит от других обстоятельств.

Конечно, когда мы ослабляем пост, можно опасаться, что люди подумают, будто пост для нас ничего не значит. Все зависит от того, кто делает это послабление. Однажды митрополит Сиатистский Антоний, человек святой жизни, пригласил некоего священника на всенощное бдение. Обычной пищей митрополита были лук, помидоры и морковь. Когда священник добрался до митрополии, владыка в семь часов вечера устроил ему трапезу из рыбных и многих других блюд, притом сам ел очень мало, и как только они встали из-за стола, сразу пошли на бдение. Что священник мог сделать? Во второй раз он, конечно, проявил предусмотрительность: приехал раньше и предложил владыке поесть в полдень. Поскольку в этот час его не ждали, пища была скудная. В первый раз, рассказывал священник, он спрашивал себя: «Что мне теперь делать? Я не могу отнестись к владыке непочтительно, ведь он мне оказывает честь. Но через пять часов у нас закончится и бдение, и Божественная литургия. По канонам в таких случаях служить запрещено. Но могу ли я подумать что-то плохое о святом Сиатистском владыке Антонии?»

Итак, все зависит от того, кто дает благословение на ослабление поста. Человек, который его дает, должен быть лицом уважаемым.

Авва Сисой как-то ради одного человека нарушил пост, и ученики спросили его, почему он ел, а тот ответил: «Я ел при нем, потому что это был человек, далекий от Церкви. Было не так важно, есть мне или не есть. Но если бы другие люди, верные христиане, увидели, что я нарушаю пост, то что бы они сами стали делать после этого!»

Другой подвижник, когда его посетил светский правитель, схватил кусок сыра и, чтобы ввести этого человека в заблуждение, начал есть сыр. Тогда правитель сказал про себя: «Я-то думал, что он святой, но это не так» — и, развернувшись, ушел.

Все это не нарушение поста. Это являет нам многоразличную премудрость преподобных отцов. Пусть нас не соблазняют подобные примеры. Так поступают люди, приобретшие духовный авторитет в Церкви: через это открывается их смирение и самоотречение.

Когда некий игумен в сопровождении братии посетил одного митрополита, тогда владыка, проявляя заботу, предложил им на трапезе мясо. Послушники в полном недоумении спросили у игумена, что им делать, и тот ответил: «Вы не ешьте мяса, а я поем немного». Монахи вкушали другие блюда. Игумен же делал вид, что ест мясное, хотя на самом деле не ел. Но монахи, его братия, своим воздержанием выражали его мнение об этом. В конце концов митрополит все понял и сказал: «В другой раз, когда придут монахи, мы не будем подавать мяса».

Вообще говоря, лучше всего — следовать преданию, это нас обезопасит. Во всех других случаях надо оставлять дело на усмотрение старшего брата, авторитет которого признают все. Если такого брата нет, требуется большая рассудительность.

Глава третья

Сейчас идет Великий пост. Если представить, что в глазах Божиих мы чистые листы бумаги, то ко дню Воскресения Христова мы должны написать на этих листах то, что хочет Бог. Сорок дней — немалый срок, но подвиги будут для нас очень легки, если мы будем помнить о том, что подвизающийся, желающий, благоволящий, совершающий — это Сам Бог. Но все-таки пост и от нас требует подвига. Мы должны показать, чего хотим мы.

Некоторые боятся поститься без масла. Но на самом деле пища без масла вредна лишь при редких тяжелых болезнях. В большинстве же случаев она вредит нам потому, что наша душа и совесть искалечены. Миллионы людей ради диеты или по другим причинам едят пищу без масла, и ничего плохого с ними не происходит. А мы, христиане, опасаемся за свое здоровье. Да это сатана ругается над нами! Просто еда без масла не такая вкусная, вот нам и кажется, что нам от нее плохо: изжога, вздутие живота. Конечно, если мы, избалованные с детства и не привыкшие к посту без масла, начнем роптать, игумен поставит нам на стол масло, чтобы мы добавляли его в еду, когда захотим.

Только хорошо ли это, что на монастырском столе стоит масло и уксус, в то время как наш Жених, Христос, отнят от нас и пребывает на небе? Можем ли мы думать о телесном утешении тогда, когда взываем: «Се Жених грядет в полунощи» — и ждем Христа с зажженными светильниками?

Но давайте посмотрим, что говорит дальше святой Антоний в своих правилах.

Когда ты исполняешь свои духовные обязанности, не превозносись. (39)

Духовные обязанности — это главным образом богослужение, особенно для людей того времени, а также личная духовная жизнь, то есть молитвенное правило, пост, вообще упражнение во всех добродетелях. Что касается молитвы, то ее мы должны совершать со смиренномудрием и осознанием своей греховности, а не напоказ, чтобы нас видели другие. Если человек на молитве плачет, его не должно быть слышно в соседней келье. В противном случае станет ясно, что в душе человека что-то не в порядке. Нам необходимо быть внимательными в отношениях с людьми, потому что при общении ближние судят о нас не столько по нашим внутренним побуждениям, сколько по нашему поведению.

Значит, когда преподобный Антоний предостерегает: «Не превозносись во время монастырского богослужения или общих скитских собраний», он имеет в виду, что надо быть человеком сдержанным, умеренным. Когда кто-нибудь в церкви якобы из смирения низко склоняет голову, хотя никто другой так не делает, это не смирение, а самый настоящий эгоизм. При общественном богослужении слова и проявления

чувств для всех одни и те же. Мы служим Богу одинаковыми словами и одинаковым образом. Например, если ты хочешь делать земные поклоны, то, когда придешь в свою келью, сделай хоть тысячу поклонов, никто тебе не мешает. А богослужение — это не место для проявления личного благочестия, в богослужении мы живем сообща, там нет места твоему «я». Будем внимательны, когда мы вместе, особенно в храме. Наше псалмопение, участие в богослужении, поклоны, движения — все пусть будет общим, то есть таким, как это принято во всем нашем богослужебном собрании.

Но это не значит, что если другие в церкви разговаривают, то и я должен разговаривать. Молчание в храме — это правило Церкви. Тот, кто разговаривает, — нарушитель, он человек заносчивый или, что чаще случается, неуравновешенный или чувствующий себя неполноценным, страдающий от своей ущербности. По тому, как человек ведет себя в обществе других людей, можно понять, мирно ли у него на душе.

Приведем еще один пример. Во время богослужения мы, естественно, должны стоять. Если другие сидят, это не значит, что и мне надо садиться. Вероятно, сидящий болен или, что более вероятно, просто ленится, особенно если богослужение короткое. Когда вечерня длится сорок пять минут, а утренняя служба два с половиной часа, неужели мы не можем постоять? Наверное, у нас или с головой не все в порядке, или мы настолько внутренне расхлябаны, что совсем не владеем собой. Ведь устаем мы в большинстве случаев не от работы, а от душевной вялости. Те, кто сидят на службах, обычно больны душой. Причин физического характера, по которым человеку необходимо сидеть, чрезвычайно мало. Но больному душой не станет легче, как бы ты ни старался, хотя бы давал ему сладости и обмахивал его веером.

Поэтому я не буду садиться, подражая тем братьям, у которых нет душевного мира. Наоборот, своим стоянием в церкви я должен напоминать другим, что мы — ангелы и молимся вместе, подобно ангелам. Когда все святые и ангелы со страхом и трепетом стоят у престола, невообразимо, чтобы мы сидели. Конечно, в монастыре мы проявляем долготерпение, доброту и снисхождение, чтобы не обидеть другого человека. Хочет он сидеть? Пусть сидит. Хочет разговаривать? Мы не выгоняем его из храма. Хочет есть с маслом? Мы даем ему масло. Мы не станем каждый день напоминать ему, что он грешит, потому что тогда он еще больше будет сопротивляться. В целом мы снисходительны. Но сам ты должен знать: если ты садишься на службе только потому, что так делают другие, ты грешишь перед Богом, хотя бы делал это по неведению, подражая другим. Само собой разумеется, что грешить, расслабляться, забывать о своих духовных обязанностях ты не должен, и святой Антоний даже не говорит об этом. Он учит тебя иметь ревность и желание все исполнять со свободой, однако при этом не превозноситься, не делать ничего напоказ.

В более широком смысле, духовные обязанности — это общение монахов между собой, главным образом на послушании. Когда мы охотно высказываем свои мысли, но при этом не хотим соглашаться с ближними, то так обнаруживается наше превозношение. Если монах на послушании и в любой другой обстановке отстаивает свое мнение, будь оно даже правильным, — он превозносится, задирает нос. Человек, душевно и духовно уравновешенный, никогда не настаивает на своем мнении. Он умеет выразить его таким образом, что никто даже не принимает это за его мнение. Например, во время обсуждения он незаметно вставляет в общую речь свой правильный совет, и если ближний поймет это — хорошо, а если не поймет — ничего страшного.

Значит, на послушаниях и при обсуждениях, составляющих нашу церковную и общественную жизнь, мы не должны превозноситься. Здесь нам больше всего нужно следить за собой, и в случаях, когда другие не делают того, что хотим мы, не признают нашего правильного мнения, мы не должны обижаться, расстраиваться, принимать всё близко к сердцу. Например, на моих глазах происходит что-то, действительно не делающее чести монастырю, но братья желают, чтобы все было именно так. В таком случае я должен уступить, потому что это мои братья, а не односельчане или люди из одного со мной города, и раз братья хотят делать именно так, то поступим по их желанию. Самое большее, что мы можем сделать, — это сказать о своих сомнениях игумену, а игумен, если захочет, пусть предотвратит зло. Когда мы высказываем свое мнение или страдаем оттого, что допускается какая-то ошибка, то в этом и проявляется наше превозношение. И в таком случае наша работа на послушании, или поклоны в церкви, или преклонение головы не возводят нас к небу. Во всем этом мы уподобляемся фарисею, хвалившемуся в храме, а мы постоянно находимся в храме, потому что для нас это не только определенное здание, но и весь монастырь.

Не прогоняй того, кто ищет веры во Христа. (40)

Это правило раскрывает перед нами дух святого Антония Великого. В его время было много язычников, много иудеев, которые желали узнать о вере Христовой. Их не отвергали. Но никто не устраивал миссионерских походов ради спасения неверных. Им просто говорили благое слово веры и предоставляли Богу это слово взрастить. Такие начинания, предвестники сегодняшней миссионерской деятельности, имели место и в братстве святого Пахомия, и сам он был проповедником веры.

Однако в этом правиле преподобный Антоний говорит прежде всего о собратьях-монахах из других обителей, которые приходили в его монастырь для того, чтобы укрепиться в вере и своих убеждениях, получить поддержку в трудностях, потому что то была эпоха, когда ереси представляли опасность и для монахов, и для монастырей. Многие монахи уходили из своих монашеских общин и становились раскольниками или еретиками: несторианами, монофизитами,

оригенистами. Оригенизм был грозой монастырей, он их опустошал. И до сего дня есть монахи, последующие учению Оригена, несмотря на то что оригенизм был осужден многими церковными Соборами. Итак, святой Антоний призывал не прогонять монаха, ищущего истинной веры. Он советовал не отказывать и язычникам, которые приходили в монастырь и хотели принять веру Христову.

Но существует ли такая проблема в наше время? Конечно, да. У наших братьев могут быть сомнения в вере, выражающиеся в глубоких сердечных переживаниях и внутренних бранях. И поэтому им нужна наша любовь, наше снисхождение, они хотят увидеть нашу живую веру. Вера во Христа выражается главным образом в исполнении заповедей Божиих. Нам необходимо быть ревностными и особенно в посте и неленостном стоянии в церкви, потому что из этого видно наше трезвение и бодрствование на молитве. Для того чтобы человек укреплялся в вере, он должен ясно ощущать, что монастырь бодрствует. Напротив, прояви мы наималейшее нерадение в исполнении заповедей Божиих — и человек потеряет всякую веру, немедленно падёт. Этот живой пример веры необходим сегодня особенно мирским людям, поэтому не будем прогонять того, кто ищет веры Христовой.

Поистине, в наше время и на Востоке, и на Западе вера хранится в монастырях. Человек устал от слов и предписаний. Его могут тронуть, поразить и даровать ему Бога только плоды живого опыта, которые он видит в душах других людей, потому что сам такого опыта не имеет. На Западе, например, в монастырях может быть очень мало монахов, но тем не менее миряне во множестве приходят туда и там обретают веру. В России, Сербии и во всех посткоммунистических странах люди также находят веру в монастырях, из монастырей восходит солнце.

В миру нет признаков Божия присутствия: нигде не увидишь, чтобы люди постились, открыто проявляли свою любовь к Богу. Заходишь в школу и не встречаешь там ни одного ученика, который бы смело говорил, что верит в Бога. Люди хотя и верят, но не исповедуют своей веры в обществе. В газетах пишут статьи против Церкви, и никто не выступает в ее защиту. Люди грешат, устраивают карнавалы, и никто не возражает. Мы свыкаемся с этим, и совесть людей постоянно сожигается, потому что нет исповедания веры. Исповедовать веру очень важно, поэтому Христос говорил: Кто исповедает Меня пред человеками, того исповедаю и Я пред ангелами.

Значит, те, кто посещает монастыри, ищут веру Христову. Монастырь должен им ее дать, но дать как результат личной духовной жизни монахов, а не формально по обязанности. Когда люди приходят в монастырь и говорят, что они хотят здесь отдохнуть, это значит, что они приходят, желая почувствовать, что сегодня еще есть вера. Христос сказал: Когда придет Сын Человеческий, найдет ли Он веру в мире? То же самое произносит и сердце каждого человека, приближающегося к монастырю. Однако какое же разочарование он почувствует, если увидит, что хотя монах радостный (что тоже важно), ласковый, мирный, полный любви, но не может сказать разумного слова, не претерпевает мученичества в подвиге, молитве, бдении, то есть он такой же, как все. Ведь и в миру человек может найти любовь. Если он придет к кому-то в гости, то его встретят приветливо, накроют на стол. Приходя в монастырь, человек хочет найти нечто другое: в наших глазах, в наших устах, в нашем поведении он ищет признаков духовного мученичества, мученичества совести. Он желает увидеть, что мы отличаемся от людей в миру, что мы живем во Христе и потому у нас аскетичный вид, наша речь серьезна, улыбка сдержанна, мы ведем себя скромно, садимся, встаем и любые другие движения делаем благообразно. Сегодня люди жаждут веры Христовой.

Следовательно, это правило преподобного Антония относится и к нам. Когда монастырь всеми способами пытается отгородиться от мира, когда мы, якобы желая пребывать в безмолвии и бдении, считаем, что общение с людьми причиняет нам вред или что мы не должны нести людям веру Христову, тогда мы вступаем в противоречие с исконными монашескими правилами. В особенности очевидным станет это противоречие, если мы вспомним, что древние монастыри в отличие от наших находились в пустынях, но это не мешало им радушно принимать всех приходящих и нести людям свет веры Христовой. Церковь как Тело Христово, устраивая свою жизнь, не может не учитывать нужд всей церковной полноты. Миряне и монахи — это одно Тело, Тело Христово. Поэтому не будем негодовать на людей и ждать с нетерпением, когда же они уйдут. Наоборот, будем повторять слова Господа, которые Он произнес, когда эллины пришли на Него посмотреть: Ныне прославился Сын Человеческий.

Человек, приходящий в монастырь, даже если он невоспитанный или ведет себя неприлично, на самом деле хочет видеть Иисуса, хочет найти веру Христову в людях, возрожденных во Христе, но он не знает, как выразить свое желание.

* * *

Мы упомянули об оригенизме. Как получилось, что Ориген допустил серьезные догматические ошибки, хотя он был ученейшим человеком и все делал из добрых побуждений, из любви к Церкви?

Ему недоставало смирения. Он хотел возвещать истину. Тогда как раб Божий не хочет говорить об истине, он хочет в смирении этой истиной жить. Все, кто разглагольствуют об истине, о своих богословских мнениях, все, кто стремятся быть во всем исправными, на самом деле совершают ошибки и однажды услышат от Господа: Не знаю вас, отойдите от Меня все делатели неправды. Ориген первым создал богословскую систему и задумал выразить словами не что-то свое, а веру Святой Церкви. Но святые отцы и монахи не проповедовали веру, а жили ею, и тем самым свидетельствовали о вере. Ориген в конечном счете принес в Церковь смерть, хотя был умнейшим человеком, великим мистиком. Святые отцы составляли антологии из его сочинений, не называя имени Оригена.

Не открывай всем свои мысли, но только тем, кто может спасти твою душу. (41)

Человек по немощи или незнанию считает нужным высказать свои мысли, идеи, мнения первому встречному. Приходит, например, в монастырь новый послушник, видит какого-то брата, принимает его за ангела и начинает открывать ему свои мысли. Потом повторяет то же самое второму, третьему брату. Спустя какое-то время он вдруг понимает, что уже все знают, о чем он говорил. Тут он спускается с облаков,

чувствует себя преданным. Кто виноват? Послушник сам заслужил такую участь, хотя проговорившиеся братья, конечно, погружены в собственное зловоние, в их душе нет Бога. Доказательство тому — невоздержность их языка, потому что человека можно узнать по его речи. Итак, не будем жаловаться, говорить о своих мыслях, трудностях, искушениях, желаниях, мечтах, открывать свое сердце любому человеку в рясе, монаху или священнику. Открываться мы можем только тому, кто нас уважает, благородному, возвышенному человеку — своему старцу, который несет за нас ответственность пред Богом, любит нас истинно, при беседе с нами не переходит к мирским темам и не вредит нам своими суждениями.

Это серьезный вопрос, который требует предельного внимания. Если мы не будем к этому внимательны, то будем страдать, бороться с ветром — мы станем похожи на крыши, которые со всех сторон обуреваются ветрами. Растрать свое здоровье, потеряй время, промотай миллионы, но не расточай своего сердца, иначе тебя перестанут уважать. Среди пятисот человек трудно найти двух-трех, способных спасти твою душу. И безусловно, мы не должны говорить о своей боли, проблеме, трудности, даже просто высказывать свои мысли в том случае, когда хотим кому-то помочь. Наши мысли — это сокровище нашего сердца.

Например, два брата обсуждают устройство сада и один предлагает разбить его в месте, где нет ветра. Я слышу их разговор и вмешиваюсь: «Ветер там не дует, но и солнца там нет. Как вырастут растения?» Но ведь меня не просили высказывать свое мнение. Я могу его высказать, только если меня спросят, пригласят к разговору. А что если они ошибаются? Пусть ошибаются. Ты сам не делай ошибки. Бог поставил тебя на страже собственной души. Самое большое, что ты можешь себе позволить, — рассказать об этом деле игумену.

Или, допустим, ты просишь моего совета, куда тебе повесить икону, картину, фотографию. Я высказываю свое мнение и затем хочу посоветовать тебе еще кое-что. Это неправильно. Я должен посмотреть, хочешь ли ты дальше меня слушать или уже думаешь о своем. Только я замечу самую малую перемену в твоем взгляде, поведении, позе, я должен как можно более вежливо удалиться, сделав вид, будто ничего не понял. И я не стану при этом роптать на то, что ты не слушаешь, но буду радоваться возможности вернуться к своему молчанию, то есть к естественному для христианина деланию. Молчание — признак человека Божия, потому что молчание соединено с молитвой, в нем присутствует Бог. Слово, разговор — это выход из нашего истинного состояния. Итак, я вернусь в свою келью, никому ничего не рассказывая.

Будем вести себя с достоинством, не станем никогда высказывать свое мнение о других людях. Будем считать ближнего неприкосновенным. Подобно херувимам и серафимам, которые закрывают крыльями глаза, чтобы не смотреть на славу Божию, закроем и мы свои глаза и глаза других людей, чтобы не видеть пятен на образах Божиих. Будем всегда почитать образ Божий в лице человека.

Важно сказать еще вот о чем. В сердцах людей могут таиться несметные сокровища. Но стоит человеку открыть рот, как вместе со словами уходит и сокровище из его сердца, — обнаруживается не просто подсознание отдельной личности, но тайники всей человеческой природы.

Допустим, человек с детства вел чистую жизнь, у него на уме никогда не было никакого коварства, греха. Но вдруг в разговоре с кем-то он обнаруживает, что из глубин его души извергаются самые низкие инстинкты, сатанинские помыслы, невероятные идеи, так что он сам поражается. Что происходит? Лишь только он открыл свои уста для разговора, через них вышел и тот «осадок», который накопился в зараженной человеческой природе в целом, а не просто в его отдельной личности. Ведь мы не только имеем свою личность и волю, но и носим в себе зло всей падшей человеческой природы. Потому нам нужно блюсти себя в молчании. Очень редко человек может получить пользу, раскрывая свое сердце.

Когда пойдешь на литургию, не задерживайся надолгоно поспеши вернуться в монастырь. (42)

Правила святого Антония Великого посвящены главным образом монастырям, так как в его время уже начали формироваться первые монашеские общежития. Однако, поскольку сам святой Антоний живет дыханием пустыни, его правила поочередно относятся то к монастырю, то к келиям. Данное правило переносит нас к жизни на келиях.

Когда ты пойдешь на литургию в соборный храм, как мы сказали бы сегодня, то, как только она закончится, не медли вернуться обратно в келью. Если ты задержишься, то пустишься в разговоры и потеряешь приобретенное за богослужением. От разговоров после службы твое сердце станет мусорной свалкой, а из уст будет исходить зловоние.

Итак, лучше всего и нам после утреннего богослужения или повечерия идти в келью. Соблюдая такой порядок, мы исполним слово Божие, волю святых отцов и будем в состоянии вести духовную жизнь. Без соблюдения этих элементарных условий духовное преуспеяние невозможно. Когда ты сам себя лишаешь возможности после церкви пойти в свою келью, или поговорить со старшим братом, или побыть в келье одному, совершить правило, тогда непонятно, монах ты или мирянин. Разница между монастырем и миром заключается в различных условиях жизни. Монастырь организован так, чтобы человек имел возможность совершать бдение, молиться, поститься, то есть приобщаться Божества, в то время как в миру человек заботится о мирском, о том, как угодить миру и жене.

Значит, когда мы нарушаем правила монашеской жизни, тогда монастырь для нас становится не домом, а котором мы предпочли приютиться, но домом, где мы пали и превратились в груду осколков. Если лично мы или весь наш монастырь лишается условий для духовной жизни, то мы погибаем.

Не повышай голоса, разве только во время установленных молитв. (44)

Не повышай голоса. Эта заповедь — отзвук ветхозаветного закона, который позволяет повышать голос только во время молитвы. Во всех остальных случаях нужно говорить тихо, не только не раздражаться и не гневаться, но и просто не допускать крика. Ревут быки, и рыкают звери в джунглях. А человек имеет уста, чтобы обуздывать свой голос.

Тех, кто повышает голос в кельях и коридорах, нужно строго наказывать. Такие люди обнаруживают грубость своей души, бесчестят своих родителей и самих себя. Нет более жалкого зрелища, чем человек, кричащий на всю округу.

Никогда не повышай голоса: тебя должен слышать только тот, с кем ты разговариваешь. Ты идешь по коридору? Пусть братья в кельях тебя не слышат. Это очень легко, но требует природного благородства. Если же человек не обучен — не в смысле неграмотен, а в смысле недостаточно воспитан, — если у него в доме был разлад: отец бил мать, они кричали друг на друга, то, естественно, такой человек ведет себя подобно своему отцу. Потому я и говорю вам, что, когда мы кричим, мы открываем наготу своей семьи, даже если наши родные уже умерли. Благопристойное поведение человека — это лучшее свидетельство о его семье, наследственности. Нет ничего хорошего в человеке, который кричит. Итак, не повышай голоса. Не кричи издалека, чтобы другой тебя услышал, потрудись подойти к нему поближе. Этого требует вежливость.

Однако во время «установленных молитв», то есть когда нас ставят читать или петь, мы должны делать это громко. Нельзя читать кое-как и не заботиться о том, слышно ли нас в притворе. Конечно, вина не всегда лежит на чтеце, за хорошее чтение отвечает также и уставщик. Уставщик и чтец обязаны знать, что они несут общественное служение. На клиросе нет места человеческим немощам и пожеланиям. Клиросное послушание — это служение народу. Следовательно, уставщик обязан отправлять на клирос подходящих людей. Чтец также должен знать, что в тот момент, когда он читает, он служит народу Божию. Конечно, у нас бывают свои трудности. Может быть, мы робеем или голос хрипит. Трудности трудностями, и все-таки я должен стремиться, чтобы моя жертва стала благоприятной Богу. А она никогда не станет такой, если не будет прежде благоприятной народу.

При пении нужно следить и за тем, чтобы наш голос был воззванием, исходящим из глубины души, а не просто из уст, поэтому и говорится: «Господи, воззвах…». Хорошо, если горение нашей души будет передаваться ближним. Человек может показать другим богатство своего внутреннего мира, если он поистине любит Бога. Но некоторые, начиная петь, вдруг вспоминают о том, что нельзя кричать. Только что у них был не голос, а иерихонская труба, но стоит поставить их петь, как их становится совсем не слышно. Вот до чего доходит человек, когда он беден, убог и несчастен. Наше пение должно быть слаженным, хор должен звучать как единое целое, как один голос. Обратите внимание на то, что слово «воззвах» образовано от глагола «взывать», который указывает на крик, исходящий не из уст, но из глубины души. Пусть в нашем воззвании отражается вся наша жизнь, пусть оно разносится с такой силой, чтобы достичь самого неба.

Иногда бывает слышно одного регента. В этом случае он, конечно, достоин похвалы, а остальные, стоящие рядом и не поющие вместе с ним, обнаруживают черствость души и показывают, что они не имеют общения с ангелами и святыми. Почему ты не поешь имеете с другими, чтобы и самому свидетельствовать на клиросе о славе Христовой? Необходимо только одно: наше согласие с ближним. В этом-то и состоит трудность совместного пения. Петь «единеми усты и единем сердцем» не легко, для этого требуется большое смирение и взаимопонимание.

Очевидно, что в правиле преподобного Антония затрагивается также и вопрос пения вместе. Под словом «молитва» (προσευχή) в аскетических книгах подразумевается главным образом псалмопение, редко что-либо иное. Итак, установленные молитвы — это совместное пение в подражание пению небесному. Совместному пению радуется небо, его одобряют все святые отцы. Оно было широко распространено среди верующих в древней Церкви, за исключением еретиков, которые находились в обольщении и падении.

Великолепие совместного пения давно исчезло и со Святой Горы. Сегодня, впрочем, делаются попытки возродить его. Многие недавно воссозданные монастыри открывают для себя красоту хорового пения, однако оно легко может вновь утратиться. Нужно быть очень внимательными, потому что у каждого певчего своя манера, свое мнение. Он следует чувствам своего сердца, которое на клиросе раскрывается. При этом он может не задумываться об одной важной вещи — общественном служении и потому совсем не заботиться о согласии, симфонии. Таким образом, петь «единеми усты и единем сердцем» трудно из-за того, что у каждого из нас свой характер, свои немощи, своя подготовка. Впрочем, когда есть расположение к жертвенности, невозможное становится возможным и сами ангелы приходят на помощь и поют вместе с нами.

И пусть каждый требует ответа от самого себя. Бесполезно размышлять об ответственности ближнего.

Бог будет судить нас как рабов ничего не стоящих, спросит ответа именно с нас. Ничего не стоящих не в том смысле, что мы сами считаем себя такими, хотя всегда соблюдаем закон Божий, но в том, что мы действительно такие, а думаем, что не склонны к падению и представляем собой нечто. Раб ничего не стоящий не имеет единого ума и единого сердца с ближними, единого с ними образа мыслей. Если мы не можем петь вместе, это говорит о неудаче, постигшей наши уничиженные души, об упадке духовной жизни каждого из нас. Вот почему у всякого своя манера пения, всякий думает, что он лучший и что он прав. Напротив, пусть каждый думает о себе, что всякий человек лжив, чтобы истинным был только Бог.

Таким образом, без великолепия совместного пения в монастыре нет и настоящего богослужения, а также и личное бдение лишается твердой основы.

Прежде чем пойти в церковь, помолись в своей келье. (45)

Мы уже толковали подобное правило — тринадцатое. Прежде чем утром или вечером пойти в церковь, нужно помолиться в келье. Те, кто исполняют свое келейное правило с вечера, должны вставать по крайней мере за час до богослужения, чтобы почитать или сделать сколько-то поклонов, прежде чем пойти в церковь. Тот, кто идет в церковь, едва встав с постели, молиться не сможет. Это касается и вечерни. За час до нее мы заканчиваем свое послушание, идем в келью, чтобы обратить несколько слов к Богу, затем вместе с Ним пойти в церковь и там во время общей молитвы продолжить нашу беседу, наше общение.

Каждый день умерщвляй свою душу. (46)

Умерщвляй свою душу, чтобы у нее не было своего мнения, желания, воли, потому что все это увечья, опухоли души. Как опухоли мы удаляем для того, чтобы восстановить здоровье, так и опухоли души мы должны удалять ради здоровья духовного. «Умерщвляй душу» означает еще и «всегда желай выражать волю Божию, дух братства, а не проявлять самого себя».

Как мертвый ничего не видит и не слышит, так и ты мысленно закрой очи, все свои чувства, чтобы не видеть сцен из человеческой жизни, не слышать разговоров, ничем не интересоваться. Умерщвление души — это ее воскрешение в очах Господа. Если мы не умертвим самих себя, то никогда не воскреснем с Господом. Весь наш подвиг, понуждение себя, закрытие чувств для всего постороннего совершаются ради того, чтобы все было открыто пред Богом.

Не упрекай никого за немощи. (47)

Правила святого Антония говорят и о наших душевных проблемах, и о наших отношениях с Богом и ближними. Они охватывают и то и другое, потому что все это неразрывно связано между собой. Если в нашей душе нет равновесия, то наша молитва не достигает Бога. Тогда мы шатаемся, как пьяные, спотыкаемся, падаем и ропщем на то, что ближние не такие, как нам хотелось бы. Если у нас нет правильной связи с Богом, то мы не способны жить и с братством. И наоборот, если мы не чувствуем любви к братству, то мы далеки от Бога и нет у нас внутреннего мира. Поэтому «не упрекай никого за немощи», никогда не затрудняй и не позорь человека, имеющего какую-то немощь. Не напоминай ему о ней. С такой же нежностью, с какой Христос склонялся над раненой овцой Своего словесного стада, чтобы перевязать ее, и мы должны относиться к каждому немощному человеку.

Один — неудачник, другой не очень умен, у третьего что-то не получается, четвертый хочет сказать: «Пойди к игумену», а говорит: «Пойди в канцелярию». Не стыди такого человека. Не заставляй его осознать свою душевную немощь, свою проблему. Это касается и телесных болезней. Но мы склонны унижать ближнего или поддразнивать его, причем часто в присутствии других, в особенности же мы стремимся сказать ему что-то такое, что поставило бы его на место.

Например, кто-то ведет себя эгоистично, а я его смиряю, говорю ему, что он эгоист. Или разговариваю с братом, а тут кто-то приходит и нас прерывает. Тогда я делаю замечание: «Зачем ты влезаешь в наш разговор?» Но правильно было бы проявить интерес к подошедшему брату, а прерванный разговор продолжить потом, при случае.

Бог никогда не выставляет нас на позор и не обнажает наших недостатков. Давайте и мы не будем обнажать недостатки своих братьев, не будем их позорить ни перед ангелами, ни перед людьми. В противном случае Бог унизит и нас. Мы никому не должны говорить об ошибке, которую совершил наш брат, даже ему самому. Пусть об этом знает весь мир, мы не покажем брату, что знаем о его ошибке. Будем вести себя с ним просто и естественно, чтобы он чувствовал себя царем, радовался благородству человеческой природы. Человек неделикатный и неблагородный, пролей он даже свою кровь, в рай не войдет. А если войдет, то он и рай перевернет вверх дном. Ни святых, ни Бога не будет уважать человек, который противоречит своему брату, обличает его, не хочет его уважать. Недостатки, свойственные нам здесь, на земле, мы возьмем с собой и в тот мир.

Поэтому никогда не заводите дружбу с человеком, который не умеет молчать, быть деликатным и благородным. Не открывайте ему сердца, не делитесь с ним тайнами. Как вы убегаете и прячетесь, видя признаки начинающейся грозы, так избегайте и этого человека. В противном случае он поставит вас в трудное положение, причинит вам боль, и вы этого не выдержите. В конечном счете, нам нужно общаться с теми, с кем вместе мы будем и там, на небе. Дружба с человеком неделикатным, неблагородным не возведет тебя на небо. Зачем тогда тратить силы на общение с ним? Будем лучше уставать в подвиге, коленопреклонениях, поклонах, молитве, посте, слезах. Каждый из нас должен взирать на Христа. Неотрывно взирая на Христа, мы всегда будем прекрасными людьми.

Несмотря на все сказанное, мы обязаны уважать даже самого последнего человека. Пусть он глупец, разиня, больной, грешный, жалкий и даже преступник, пусть он весь смердит, пусть пытается навредить мам — наше благородство и деликатность по отношению к нему должны быть такими, как у Господа. Что претерпел Господь от иудейской черни, от фарисеев и книжников! Однако голоса Его не было слышно ни на дорогах, ни в домах. Иисус же молчал, — говорит Евангелие. Эта красота человеческой природы должна проявляться в нас, если мы действительно любим Бога и хотим взойти на небо.

Не восхищайся собой и не смейся над собой. (48)

И снова преподобный Антоний обращается к теме отношений между людьми. Говоря «не смейся», он в данном случае не призывает оплакивать свои грехи, но запрещает смех как противоположность восхищения собой. Смысл здесь в том, что не нужно ни восхищаться собой, ни поносить себя, потому что и то и другое наносит вред и является болезнью души. Душевнобольных не волнует, что они опозорятся. Они открывают свои грехи, рассказывают о вещах, которые не делают им чести, иронизируют, но не понимают, что позорят самих себя.

Правильно поступает тот, кто, с одной стороны, не восторгается собой и не выставляет себя человеком духовным, не стремится к почестям (мы почитаем только Бога и других людей), а с другой стороны, не втаптывает себя в грязь, обнажая свои недостатки. Не показывай ближнему свои страсти, немощи, трудности, переживания. Не подрывай свой авторитет.

В противном случае ты будешь скверно чувствовать себя среди людей и впадешь в другую крайность: начнешь требовать, чтобы тебя признавали, обращали на тебя внимание.

Будем вести себя с достоинством, почтительно, деликатно, внимательно. Не станем оскорблять благородства своей природы. Не будем делать ошибок. Станем достойными всякой похвалы, чести и одобрения от всех людей, чтобы они нас уважали и радовались общению с нами, но это должно быть их естественным чувством, без стремления с нашей стороны добиться такого признания, понимания, любви.

Удивительно, сколько внимания святой Антоний уделяет отношениям между людьми. Того, кто невнимателен в отношениях с другими, общество не принимает, люди его не любят, не признают, не уважают. Такой человек не взойдет на небо. Если он не смог ужиться с людьми на земле, то как будет жить на небе? И там он почувствует себя несчастным, когда увидит, что глаза всех обращены на Христа, а на него никто не смотрит. Он скажет: «В аду лучше, там по крайней мере хоть кто-нибудь из осужденных наткнется на меня и обратит на меня внимание». Человек, окруженный сотней других людей, склонен о каждом из них судить по тому, обращает ли тот на него внимание, признает ли его авторитет.

Итак, если у нас не получается строить отношения с ближними, то мы не преуспеваем и в духовной жизни. Духовный человек благороден, общителен. Даже самый строгий подвижник, проведший сорок лет один в пещере, может быть благороднейшим человеком. Если мы прочтем жития святых отшельников, то убедимся в этом. Сами рассматриваемые нами правила были составлены преподобным Антонием Великим, который жил один в пустыне и в гробницах. Когда мы общительны, тогда составляем единое Тело Христово: Христос воплощается в нас, и мы являем собой Христа.

По этой причине в уставах подчеркивается, что новоначальные послушники должны находиться в общении друг с другом, чтобы чувствовать, что они члены тела всего братства. Если они необщительны, то будут страдать, чем бы ни занимались.

* * *

Что означают слова Писания мы безумны Христа ради?

Здесь надо вспомнить другие слова: Душевный человек не принимает того, что от Духа. Мирские люди не понимают духовного человека, поскольку дух человека Божия отличается от духа человека мирского. Кто-то поступает в монастырь, и его родители терзаются и рыдают, потому что думают, что их ребенка завлекли туда обманом. В глубине души они считают его безумным. Так и всех нас люди считают безумными. Если какой-то школьник целомудрен, то кругом над ним подшучивают, с насмешкой спрашивают: «У тебя что, нет подружки?» Даже Господа оскорбительно называли беснующимся, человеком, который любит есть и пить вино, обвиняли Его в том, что Он изгоняет бесов силою веелъзевула. Так и нас мирские люди не понимают. Впрочем, это их дело, но совсем другое дело — наши отношения с людьми.

Господь в общении с людьми был необыкновенно благороден и приятен. Как сообщают тексты, относящиеся ко времени Его жизни, в том числе и римские источники, Он был человеком необычайной красоты, также и Пресвятая Богородица привлекала всех Своей возвышенной красотой, благодать исходила от Ее лика. Никто не мог возражать Господу. Фарисеи и все иудейские начальники приходили в ярость, но не осмеливались Ему возражать. Они вступили с Ним в прения только в конце, перед исходом Его, и то потому, что Сам Господь позволил им вести себя с Ним таким образом. Ему подобало исполнить волю Божию, быть преданным, претерпеть многие мучения и в конце концов быть распятым. Господа уважали, но не принимали, потому что Он говорил, что Он Сын Божий, и иудеи понимали, что Господь считает Себя Богом. С этим они примириться не могли, не хотели в это поверить.

То же происходит и с нами. Мы — сыны Божии, и потому люди, которые отрицают бытие Божие, будут над нами насмехаться. Несмотря на это мы сами должны вести себя благородно при любых обстоятельствах: и в своем окружении, и в миру, и когда спим, и когда говорим, и когда слушаем. Будем стараться о добром не только пред Богом, но и пред людьми. С людьми труднее, потому что Бог и прощает, и молчит, Он к нам благ и долготерпелив, а люди, напротив, безразличны к нам.

Вы видите, что правила святого Антония — это и евангельский кодекс поведения, савуа вивр? Например, если ты не знаешь, как держать стакан, нож, вилку, не знаешь, как сидеть, куда посадить человека

пожилого, а куда молодого, то ты чувствуешь себя в обществе неуверенно и стараешься каким-то образом восполнить недостаток своего воспитания. Допустим, ты что-то говоришь, но этого не принимают, и ты сразу же сердишься, чувствуешь, что потерял авторитет.

Итак, будем особенно внимательны к законам поведения в обществе. Ближние должны относиться к нам с уважением. Но не нужно требовать уважения к себе, нужно быть его достойными. Для того чтобы стать совершенными в духовной жизни, достичь полноты Божества, мы должны быть совершенными во всем. Хотя духовная жизнь предполагает неизреченное и невидимое общение с ангелами и святыми, причастие благодати Духа в глубине сердца, но одновременно она есть и общение с братьями, полное радости и духовного веселья.

Можно ли заботиться только о своем внутреннем созидании, не придавая значения внешнему поведению?

Нет, иначе нам придется жить в состоянии разлада с самими собой. Представьте себе: монах (или, что еще хуже, монахиня) бежит опрометью, так что у него распахивается одежда. Будешь ли ты уважать такого человека? Конечно, нет. И если тебе скажут пойти с ним куда-нибудь, то тебе вспомнится эта картина и ты не захочешь с ним идти. Монах, имеющий духовную связь с Богом, не ведет себя так. Наш внутренний мир отражается во внешнем поведении. Когда мы внутренне гордимся собой, тогда и наше внешнее поведение соответствует внутреннему состоянию: душевный разлад обнаруживается и внешне.

* * *

До сих пор святой Антоний говорил нам о том, какими должны быть отношения между братьями, теперь он начинает объяснять, как эти правильные отношения поддерживать.

Увещевай своих чад и не щади, потому что их осуждение ляжет бременем на тебя. (51)

Это правило относится к игумену. Если игумен наставляет и не делает постоянно уступок, тогда ответственность несут его чада. Игумен вправе снова и снова, не колеблясь, напоминать братьям о порядке и давать им советы. Но он не имеет права злоупотреблять своей властью, то есть приказывать, он может только выгнать монаха, если тот плохо влияет на общее тело братства. Игумен отсекает гнилой член, чтобы не сгнило все тело. Однако принудить к чему-то насильно он не может. Душа свободна вплоть до самой смерти человека, она способна сознательно направлять свою волю до того момента, как войдет в рай. Даже когда она выходит из тела и совершает путь на небо, она все еще обладает всеми правами, потому что не теряет своего человеческого бытия.

Спи мало и умеренно. (53)

В некоторых монастырях заведен порядок спать немного с вечера до определенного часа ночи и потом еще немного утром. Но общее правило — «спи мало и умеренно». Чем больше мы спим, тем более вялыми становимся и теряем время, потому что постоянно чувствуем потребность поспать еще. Известно, как бывает с пищей: чем больше мы едим, тем больше требуется нашему организму, тогда как человек, воздержанный в пище, насыщается малым. Так и тот, кто привыкает спать мало, насыщается коротким сном. Святые отцы постоянно старались сократить свой сон, потому что знали по опыту, как это важно.

Когда ты молишься и поминаешь Бога, позаботься о своем одеянии, как о крыльях, на которых ты полетишь через огненное море. (54)

Прекрасное правило. В храме мы находимся для того, чтобы молиться. Но при этом мы иногда не обращаем внимания на положение своих ног, рук, на то, как на нас надета ряса, на выражение лица. И в момент, когда вся наша внешность должна служить изображением креста, мы напоминаем человека, умершего на дороге. Ужасное зрелище!

Апостол Петр, прежде чем прыгнуть в море навстречу Иисусу, надел на себя одежду. А мы в церкви или в келье совсем не следим за собой. В особенности мы должны быть внимательными к себе в келье, потому что мы и там не одни: вместе с нами духовно пребывают ангелы, вся воинствующая и торжествующая Церковь. Мы никогда не бываем одни.

Итак, «когда ты молишься и поминаешь Бога, позаботься о своем одеянии, как о крыльях, на которых ты полетишь через огненное море», чтобы достигнуть моря бесконечной любви, милости и величия славы небесного Бога. Это прекрасно и соответствует преданию, так что будем об этом помнить. Когда мы сидим, положение нашего тела должно быть благопристойным: не будем вытягивать ноги или класть их одну на другую. Никогда не сближайтесь с людьми, которые сидят перед вами, положив ногу на ногу. Будем вести себя с достоинством. Даже уличный мальчишка, если ты отнесешься к нему презрительно, сразу оскорбится и «задаст тебе». Почему же мы, монахи, не храним честь ангельского образа, который носим? Не будем допускать, чтобы с нами вели себя развязно.

Сидят, положив ногу на ногу, люди эгоистичные, расхлябанные, желающие почувствовать, что они чего-то стоят. Их ум не созерцает Бога, и они не ощущают, что находятся в присутствии небесных сил. Естественно, они не уважают и того, кто рядом с ними, то есть тебя. Такие люди не имеют страха Божия и, даже если говорят о Боге, без сомнения, лгут, обманывая видящих и слышащих их.

Впрочем, иное дело, когда какой-то посетитель приходит в монастырь в первый и последний раз. Если к нам придет какой-нибудь министр, то он сядет так, как сидит каждый день. Но он чужой нам, пришелец, перелетная птица. А вот люди, с которыми мы вместе работаем, должны вести себя всегда как перед лицом Божиим. Человек, который распущен во внешнем поведении, обычно доходит и до порочных поступков, или же он никогда не молится и не может наладить отношений с людьми. Если он женат, то его жизнь — сплошная буря. Если он монах, то ясно, что он живет противно воле Божией. Не думайте, что человек, ведущий себя непристойно, хранит благопристойность в душе. Вы можете понять, что это за человек, по его улыбке и по движению его рук. Не нужно быть прозорливыми, чтобы его раскусить.

В этом правиле святой Антоний хочет преподать нам правильный взгляд на действительность, чтобы мы не воспринимали ее иначе, чем мы изначально научены Богом в Ветхом и Новом Завете и отцами Церкви. Человек, не соблюдающий правил приличия, — это несчастный человек. Значит, никогда не станем заводить с ним дружбы. Конечно, мы должны вести себя с ним вежливо, деликатно, без осуждения, но должны осознавать, что он ошибается.

Приходи к больным и наполняй их сосуды водой. (55)

В третий раз преподобный Антоний говорит о больных, в данном случае о тех, которые жили в пустыне и ничего не имели. Даже еды у них почти не было, только вода. Оба глагола, употребленные в этом правиле, несовершенного вида, и это означает, что нужно постоянно наполнять водой сосуды больных, а не только один раз.

Избегай словопрений. (56)

Не говори ближнему «нет». На любое слово отвечай ему «да». И если он просит тебя о том, что введет тебя в грех и чего ты делать не должен, тогда вспомни мудрость древних монахов: скажи «благослови» и делай что хочешь. Но только скажи «благослови». А если он попросит тебя сделать это сейчас, ответь: «Сейчас не могу, но сделаю завтра». До завтра вопрос разрешится. Легче иметь дело с демонами, с бесовскими князьями, толкающими нас в ереси и расколы, чем с человеком, который отказывается исполнить просьбу или оправдывается.

Например, кто-то делает мне замечание: «Почему у тебя красная краска? Нужно было взять зеленую». А я ему отвечаю: «Я тебя спрашивал, и ты мне сказал взять ту краску, какую захочу, вот я и привез красную, к тому же пожертвовал собой, в Афины съездил». Но тот упрямо настаивает на своем. В таком случае я должен сказать: «Ты прав, я не обратил внимания на твои слова. Теперь, когда я вижу свою ошибку, я понял, что ты прав». Тогда разногласиям будет положен конец, так что и красная краска останется, и брату мы дадим почувствовать себя правым. Все очень легко и просто. Не бывает таких ситуаций, в которых человек, имеющий хотя бы чуточку житейского здравомыслия, не мог бы сохранить свое благочестие, веру, христианскую любовь, или даже просто любовь, какая есть и у бессловесных животных. Спорит только человек.

«Избегай словопрений». Никогда не ссорься, не возражай никому, потому что иначе ты станешь виновником абсурдных ситуаций. Если бы одна наша рука била другую или один глаз выбивал другой, то мы поразились бы абсурдности происходящего. Столь же абсурдно произносить слова, уязвляющие ближнего и нарушающие единство в Духе. Наша жизнь божественна и духовна, но в ней есть и человеческое начало, поскольку мы облечены в тело. Все мы живые люди, мы легкоранимы и чувствительны. Если мы не будем благоразумны, так чтобы не произносить слов и не совершать поступков, которые не понравятся другому человеку или будут противны его убеждениям, мы не сможем сохранить мир и любовь Божию. Потому святой и говорит: «Избегай словопрений», не вступай ни с кем в противоречие. Веди себя так, как ожидает этого от тебя твой ближний. И не води знакомства с людьми, которые не ладят между собой. Ты видишь, как двое бранятся? Немедленно убегай, потому что ты будешь вовлечен в их перебранку и согрешишь. Придешь к ним ангелом, а уйдешь от них демоном.

Заботься о том, чтобы все люди тебя благословляли. (57)

Мы благословляем человека, который нас любит, жертвует собой ради нас. Следовательно, если ты хочешь иметь общение с ангелами и святыми, если хочешь иметь мир в душе и вести духовную жизнь, то ты должен позаботиться о благе ближних, то есть исследовать, чего они хотят, что понимают, ценят, что их радует, и угождать им, не совершая при этом греха.

Христос принял на Себя всецелую человеческую природу, даже наши беспорочные страсти, всё, кроме греха, и стал совершенным человеком, во всем подобным нам. Того же Он хочет и от нас. Как Он снизошел к нам и полностью нас принял, так и мы, всецело принимая ближних, будем вести себя с ними так, чтобы они нас понимали, любили, были нам благодарны, помнили о нас. Никого не интересует, что думаю я, чего я хочу, что мне нравится. Это я должен желать того, чего хотят другие, и тогда люди будут меня благословлять.

«Заботься…». Хочешь, чтобы твоими друзьями были ангелы и святые? Хочешь, чтобы тебя любил Бог? Приложи все усилия, всецело устремись к тому, чтобы люди тебя благословляли, то есть любили, молились за тебя Богу, потому что ты им помогаешь, потому что благодаря тебе раскрывается их сердце.

Кто станет благословлять человека неумелого, медлительного, неприятного, приземленного? Человека, который не может почувствовать сердце ближнего, проникнуть в его душу, войти в его положение, в его жизнь, помочь ему? Только тот, кто способен на все это, прославляет Бога.

Если мы действительно хотим прославлять Бога, давайте посмотрим, уважают ли нас люди, любят ли они нас, радуются ли тому, что мы находимся рядом с ними? Если да, то скажем: «Слава Тебе, Боже, у меня все хорошо и в общении с людьми, и в духовной жизни!»

Итак, не будь человеком с причудами, грубым, своенравным, ленивым. Святой Антоний целовал руки тем монахам, которые быстро исполняли свое послушание. Забывай о себе и живи так, чтобы все братство и сердце каждого брата получало пользу. Иначе ты нигде не найдешь покоя, радости и любви: ни на земле, ни на небе. Ты эгоистично закроешься в самом себе и будешь думать, что живешь духовной жизнью. Будь у всех под ногами, чтобы ближний мог легко наступать на тебя. Когда ты становишься ковром, по которому может ходить другой человек, Бог делает тебя спасительным орудием Церкви. Однако сначала ты сам должен научиться благословлять ближнего, хвалить его, выслушивать все, что бы он тебе ни говорил. Даже если твой ближний сумасшедший, выслушай его, улыбнись ему, скажи ему «да». Так поступают и мирские люди, неужели не будем делать этого мы, сыны Божии? Бог терпит всех нас, полных безумцев, а мы не можем потерпеть десятка пли сотни человек, составляющих наше собственное общество?

Некоторые люди из смирения или из желания уподобиться святым полагают, что они должны вести себя гак, чтобы другие их не любили, не понимали, обижались на них. Это неправильно, потому что святого человека люди всегда любят. Если кого-то не любят, то этот человек не созидает Церковь, не прославляет Бога и не дорожит духовным общением.

И разумеется, основной смысл этого правила состоит в том, что люди должны благословлять тебя за что-то, а именно за то, что ты возвышаешь их сердца, помогаешь им иметь целомудренные и чистые помыслы, духовный разум. Иными словами, за то, что ты добрый, снисходительный, духовный человек. Я смотрю на тебя — и это возвышает мою душу, учит меня, например, поститься. Сам твой вид разоблачает мою жизнь. Любовь имеет и этот глубочайший духовный смысл, хотя не теряет и простого человеческого смысла. Текст правила древний, емкий и охватывает все эти смыслы, соединяя их так же крепко, как тело соединено с душой.

Однако возникает вопрос: «Может быть, желание понравиться другим — это человекоугодие?»

Человекоугодие проявляется не в наших отношениях с людьми, а в наших внутренних побуждениях. Если я хочу, чтобы меня любили и благословляли во славу Божию, это прекрасно. А если я стремлюсь к этому ради собственной славы, то это эгоизм и тщеславие. Через несколько дней обнаружится моя пустота и этот эгоизм, и я стану посмешищем. Из человекоугодия и тщеславия можно проявлять усердие в работе и заботиться о выгоде, но не о человеке и его сердце. О ближнем думает только смиренный.

Следовательно, человекоугодие касается не наших связей с людьми, а наших отношений с Богом: честны ли мы перед Ним. Я не могу плохо обходиться с ближним под предлогом богоугождения или смиренномудрия. Смиренен ли тот, с кем я имею дело, или эгоист, или демон, я должен вести себя с ним так, как говорит здесь преподобный Антоний, но только нужно делать это ради славы Божией, ведь мы — одно тело, одна Церковь, один человек. Например, я проявляю к комулибо свою любовь. Почему я это делаю? Может быть, внутри меня кроется какое-то лукавство? Мотивом моей любви не должно быть самолюбие, эгоцентризм.

Не будем заблуждаться: святой Антоний призывает нас не к человекоугодию. Такой помысел влагает нам сатана. Ведь когда мы ведем себя по совету святого Антония, люди нас понимают, любят, и мы чувствуем себя прекрасно, мы спокойны, радостны. Иначе мы не удержимся в общежительном монастыре. Даже два человека не смогут ужиться вместе, если не будут себя так вести. Когда ближний меня не понимает, не рад мне, не любит меня, ищет, как бы от меня отделаться, отказывает мне, то я чувствую одиночество, на душе у меня скверно, меня мучают сомнения, я ощущаю себя неудачником и в один прекрасный день уйду из монастыря.

Никто из нас не осознаёт, что если ближние нас не любят, то виноваты в этом мы сами. Мы не понимаем этого по той причине, что судим о вещах рассудочно и подходим ко всему с человеческими мерками. Например, я каждый день упрекаю тебя за то, что ты плохо делаешь свое рукоделие, и ты меня избегаешь. Что мне делать? Я должен найти какой-то способ, чтобы ты сам понял свою ошибку. Покажу тебе изделие, подобное твоему, но прекрасно выполненное, и ты сам заинтересуешься, как можно это сделать, или же я обращусь к игумену. Я не буду с тобой ссориться, ведь даже если я обязан давать тебе указания, сначала ты должен захотеть их выслушать.

Даже когда другой человек грешит, не посмею сказать ему: «Да попалит тебя Бог!» Разве он не знает, чего желает Бог? Конечно, знает, но есть какой-то мотив, причина, которая имеет большую силу в его душе. Значит, что бы я ему ни сказал, мои слова бессильны изменить его сердце. Только если человек действительно чего-то не знает, а мы ему умело все разъясним, он сразу все поймет. И если он попросит рассказать подробнее, сделаем и это.

Если ты видишь, что один из братьев совершает грех не к смерти, то не презирай его, не уничижай и не осуждай, потому что иначе впадешь в руки врагов своих. (59)

Люди грешат каждый день, но их грехи не к смерти. Есть только один грех к смерти — нераскаянность. В монастыре нераскаянность проявляется в нежелании исповедоваться игумену и общаться с ним. Тот, кто начинает отделяться от Бога, сначала отделяется от старца, потому что старец соединяет послушника с Богом. Иначе говоря, сначала он «бьется на кулаках» со старцем, а потом отпадает от Бога. Тогда вступают и силу слова «да будет отлучен». Таким образом, грех к смерти ведет человека к удалению от братства.

За любой другой грех не пренебрегай ближним, не уничижай его, не осуждай, не рассказывай о его грехе другому. То, что знаешь о его грехе, держи втайне и передай это только своему старцу. Если будешь так себя вести, все станут уважать тебя и благословлять. А иначе ты сам впадешь в такой же грех или в еще больший, окажешься в зубах демонов, в руках врагов, низринешься в болезни, зловоние и самую страшную смерть.

Все вокруг нас делают ошибки, грешат. Какой человек не грешит? Даже если мы проживем всего один день, все равно согрешим. Поэтому нам необходимо усиленно наблюдать за тем, чтобы не произнести унизительного для брата слова. Если мы позволим себе хотя бы одно грубое слово, то сами вынудим Бога быть нашим противником. Это слово обнаружит нашу жестокость, нечувствие и полное отсутствие Бога в нашем сердце. Что-то случилось? Мы должны встать на сторону грешника, помолиться за него Богу, оказать ему любовь и честь, чтобы он почувствовал свое человеческое достоинство. Наконец, наш долг — найти подходящего человека, который был бы способен исправить жизнь этого грешника.

Итак, не презирай своего брата, не говори: «Вот, он все время осуждает, все время грешит». Ты сам не осуждай, не иди с ним, если он хочет увлечь тебя в пересуды. Уважай его, но пусть твоя жизнь никак не зависит от его жизни. Не позволь себе даже взглянуть на него свысока, иначе «впадешь в руки врагов своих».

Преподобный Антоний говорит об этом афористично и предельно ясно. Человеку, который не уважает грешника и осуждает его, Бог попустит испытать великие бедствия и впасть в страшные грехи, для того чтобы он понял на опыте, что такое смирение и свя-

гость. Лучше вместе с ближним погрязнуть в трясине греха, чем его судить, критиковать и обвинять.

При помощи этого правила святой Антоний старается предохранить братство от разделения, чтобы и нем был единый дух, единая любовь, единый образ мыслей, единая жизнь, единая Церковь.

Берегись, как бы твой помысел не был прельщен воспоминанием прежних грехов и они не возобновились в твоей душе, (60)

В предыдущем правиле святой повелел нам любить и уважать грешника, поэтому теперь, чтобы предостеречь нас от греха, распутства, бесчестных поступков, страстей, которые нас окружают и которых даже катания не следует нам вспоминать, он говорит: «Ты же берегись, как бы твой помысел не был прельщен воспоминанием прежних грехов». Грехи ближнего напоминают нам о наших собственных грехах, но мы должны стараться их не вспоминать, чтобы не повторять. Человек, любящий Бога, не падает в тот грех, в котором покаялся. Мы вспоминаем свои грехи в том случае, если не благоговеем пред Богом, а наше покаяние ложно. Например, если ты с сожалением исповедался в том, что огорчил своего брата, а затем огорчаешь кого-то другого, то это означает, что ты не покаялся, но просто насмехаешься над Богом. Возможно, ты скажешь, что брат поставил тебя в трудное положение. Но что значит «поставить в трудное положение»? Брат спровоцировал тебя, потому что он раздражительный, упрямый, эгоистичный, злой. Ты это знаешь. Покаяться означает принять во внимание характер брата и, следовательно, знать, как себя с ним вести.

Тот, кто не понимает характера другого человека, не сможет жить вместе с ним, не сможет иметь любви и мира и вообще быть духовным человеком. Если тот, с кем ты имеешь дело, упрям, ты сразу это поймешь. Ответа на какой-нибудь простой вопрос от него можно ждать целую вечность. Другой человек — закрытый, третий — весельчак. Нам нужно сразу понять, что за человек перед нами, чтобы правильно вести себя с ним. Мы можем ошибаться максимум две-три минуты, но потом мы поймем, что он за человек. При этом будем вести себя с ним с уважением, так, чтобы нас не за что было упрекнуть, не позволим себе увлечься его немощами.

«Чтобы они [грехи] не возобновились в твоей душе». Преподобный Антоний говорит об этом потому, что в монастырь приходили не только люди, проводившие прежде целомудренную жизнь, но и грешники, нечестивцы, блудники и разбойники. Они легко могли вновь почувствовать влечение к прежним грехам. Впрочем, у всех нас есть грехи, даже у самого праведного, самого святого человека. Потому святой Антоний и говорит: «Смотри, не размышляй с услаждением о своей прежней жизни».

Итак, уважай и люби грешника, а сам оставайся незапятнанным и чистым как во внешнем поведении, так и во внутренней жизни.

Так кто же может не грешить? Святой Антоний дает нам ответ на этот вопрос в следующем правиле.

Люби смиренномудрие, и оно предохранит тебя от греха. (61)

Мы сами не можем предохранить себя от греха, что бы мы ни делали. Грех — это скользкая поверхность, и потому мы все поскальзываемся и падаем. Только смиренномудрие может нам помочь. Действительно, смиренный человек никому не противоречит, никого не огорчает. Тот, кто огорчает своего брата, показывает, что он эгоист, что он лелеет свое я». Смиренный не подвергает себя искушению и не впадает в искушение. Смиренномудрие предохраняет его от грехов. Поэтому не говори, что ты не можешь быть безгрешным: сыны и дщери Божии благодаря смиренномудрию никогда не согрешают.

Несмотря на это можно возразить, что мы — люди и легко впадаем в грехи. В следующем правиле преподобный Антоний старается нас подбодрить, говоря: Не бойся. Если ты постараешься не утомлять ближних, но доставлять им радость, все будет хорошо: ты приобретешь и святость, и совершенство, и безгрешность».

Не будь докучливым и не стремись настаивать на своем слове, чтобы не вселилось в тебя зло. (62)

Если человек назойлив и настаивает на своих словах, то грех во всей полноте поселяется в нем: человек уже не просто согрешает, но становится вместилищем грехов.

Приведем такой пример. Кто-то приходит ко мне и говорит: «Я вчера попробовал починить свой стул п не смог. Дашь мне твой?» Он не спрашивает, могу ли я отдать ему стул. Таков докучливый человек. Когда н вижу такого человека, я прячусь, потому что не могу предугадать, чего еще он у меня попросит, или разговариваю с ним резко, чтобы он обиделся и не доставлял мне новых хлопот.

Докучливый человек утомляет тебя своим взглядом, речью, претензиями. Сегодня его печет солнце, а завтра он зябнет от снега, он хочет такую-то комнату, но не желает переселяться из той, в которой нуждаются другие. Обычно все знают, что это за человек, и боятся его, но сам он не понимает своего состояния и живет в блаженном неведении. И напротив, человек, ведущий себя с достоинством, во всем старается быть похожим на Бога. Как Бог вседостаточен, ни в чем не нуждается и ничего не ищет, кроме нашего спасения, так и он не будет ничего просить у других людей, а наоборот, будет давать просящему и искать только Святого Духа. Мы нуждаемся только в Нем, это наша единственная потребность. По взгляду другого человека, по его поведению, по тому, как он слушает и смотрит, мы должны понять, чего он хочет, и соответственно вести себя с ним. Тогда в нас вселится добро. В противном случае целый вихрь зла войдет внутрь нашего сердца и мы станем обиталищем демонов.

Кроме того, мы докучаем ближним своими словами. Если ты скажешь мне какую-то колкость, я буду помнить о ней по меньшей мере семь лет, и, что бы ты потом ни говорил мне, я непроизвольно буду судить о твоих словах под действием старой обиды. Особенно если твои слова меня ранят, я буду помнить их не меньше, чем семь седмериц лет. Пусть даже я хороший, смиренный, но я их не забуду. Конечно, ты ничего не поймешь. Ты сказал это не для того, чтобы меня ранить, не из дурных побуждений, но ради моего блага. Однако моя душа, сердце и память работают не так, как твои, — ты меня ранил, а все остальное мне ни о чем не говорит.

Назойливым, упрямым и надоедливым становится также и тот человек, которого интересует только его работа, собственное мнение, а не ближний и все угодное ему. Он никогда не найдет в жизни покоя, радости и здоровья, не сможет уяснить себе, почему все беды выпадают на его долю. Он постоянно будет роптать: «Ну почему со мной так обращаются? Почему я болею? Почему я беден? Почему именно я попался и меня осудили? Почему именно меня постоянно посылают на работы, почему мне всегда отказывают? Почему все беды обрушиваются на меня?» Это мы сами навлекаем на себя беды. Преподобный Антоний глубоко проникает в человеческую душу.

Когда пребываешь в келье, старайся держаться трех деланий: рукоделия, чтения псалмов и совершения молитв. (65)

Хотя большинство правил святого Антония касается наших отношений с ближними, в этом правиле святой напоминает нам, что в конечном счете цель монаха — это его келья, потому что именно там мы достигаем преуспеяния, которое потом проявляется при общении с людьми. Никто не может сказать ближнему «да», если сперва не приобретет смирения в келейном безмолвии. Никто не может согласиться с ближним, когда тот говорит глупости, если прежде не достигнет внутреннего единства, пребывая в келье. Как с одного взгляда становится ясно, болен человек или здоров, так и в общении с братьями сразу становится видно, какова жизнь монаха в келье. Потому святой говорит: «Помни, что в келье ты созидаешь себя, совершенствуешься».

Мы часто задаемся вопросом, как нам запомнить услышанные наставления. Не нужно ничего помнить, забудь все. Пусть у тебя будет только три делания: рукоделие, то есть послушание (в древности монахи занимались рукоделием в келье, потому что у них не было всего того, чем пользуемся мы сейчас), поучение в слове Божием и молитва. Главным чтением были псалмы. Хорошо, когда человек с детства читает и толкования на псалмы, потому что Псалтирь понимается не по букве, а по духу и в той мере, в какой мы позволяем войти в нас Святому Духу. Одновременно и сами псалмы сообщают нам Святого Духа.

Как-то меня поразил один мальчик. Он с самого раннего детства читал Псалтирь и сейчас продолжает читать. Что можно в детстве понимать? И однако же, сердце человека впитывает в себя мысли Псалтири. Сверх того нам нужно прочитать все толкования на псалмы. Если мы не напитаемся духом Псалтири, то не сможем преуспеть ни в молитве, ни в посте, ни в бдении. Псалтирь — это откровение Божества, посвящение в таинства догматов, введение в нравственную и духовную жизнь, приобщение Святой Троице. А если человек образован, но не читает Псалтирь, не услаждается ею, — то как он может ожидать хоть капли радости от Бога?

Смотрите, как подчеркивалось значение псалмов в раннем монашестве, какой авторитет и силу они имели. С тех пор установилось правило в течение каж-

дой недели прочитывать на богослужении всю Псалтирь, а впоследствии в определенные периоды года ее стали читать в еще большем объеме.

Псалмы мы читаем и слушаем в храме, потому что они, как дождь, увлажняют землю, то есть наше церковное собрание. Одно впечатление они производят на нашу душу, когда мы слышим их в церкви, другое — когда читаем их сами наедине, и третье — когда учим их наизусть. Все эти делания различны, и одно другим заменить невозможно.

Для современных монахов правило святого Антония означает: необходима работа на послушании, келейное правило и богослужение, главным образом Божественная литургия. Под словом «молитвы» обыкновенно имеется в виду богослужение. Кроме того, в некоторые времена чтение псалмов, о котором говорится в правиле, тоже обозначало богослужение, потому что Псалтирь составляет основу всех церковных служб.

* * *

Почему молитву, произносимую своими словами, некоторые осуждали, ссылаясь на то, что так молятся протестанты?

Кроме немногих невежественных людей, никто не осуждал саму молитву, произносимую своими словами, но все осуждали неразумное увлечение ею в ущерб богослужению или Иисусовой молитве. Молитва «Отче наш» — это молитва Христа, которую Он произнес Своими словами. Все наши богослужебные тексты наполнены такими молитвами. Святой Никодим Святогорец, святой Симеон Новый Богослов, святой Исаак Сирин, блаженный Августин и все святые отцы в своих произведениях и даже проповедях оставили нам молитвы, сочиненные ими самими.

Особенно поражает священный Златоуст: в его писаниях таким молитвам нет числа.

Кроме того, и анафора Божественной литургии сначала носила произвольный характер. Существовал определенный чин, заимствованный из богослужения синагоги, и он развился благодаря тому, что епископ или священники добавляли к нему свои собственные молитвы. Каждый добавлял что-то соответственно своей образованности, духовности, душевному складу. Апостол Павел, когда созвал в Милите ефесских пресвитеров, чтобы попрощаться с ними, велел им преклонить колена, а сам молился. Он молился своими словами. Каждый человек может молиться от сердца, своими словами.

Когда у отца Ефрема Катунакского спрашивали, как творить молитву Иисусову, он отвечал, что сначала нужно помолиться своей молитвой от сердца, открыть свое сердце, со всей нежностью обратиться ко Христу, к Богородице, нашей «Мамочке», как он Ее называл, а потом уже начинать молитву Иисусову. Все время от времени обращаются ко Христу своими словами, каждый согласно своему душевному и сердечному устроению, — невозможно лишить людей такой молитвы. Но нельзя такую молитву абсолютизировать, потому что собрание верующих молится словами, которые воссылаются «единеми усты и единем сердцем», то есть словами одинаковыми. Раз Церковь дала нам верные богословские тексты как духовные воспитательные средства для восхождения на небо, то есть ввела единообразную молитву, мы не можем не отдавать ей предпочтения. Кроме того, Бог прежде всего внимает собранию верующих, а не каждому из нас в отдельности.

Итак, у нас есть церковное богослужение, а также личная литургия, то есть молитва Иисусова, которую человек совершает тоже от имени Церкви. Мы никогда не говорим: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас», но: «помилуй мя», потому что эти слова я произношу как член Церкви. Это означает, что, в то время когда я произношу Иисусову молитву, все члены Церкви соприсутствуют мне. Немыслимы умная молитва и безмолвие, отшельническая и аскетическая жизнь, если я не стал «всеобщим», не вышел за рамки одиночества и не расширился до того, чтобы вместить в себя всю вселенную, как апостол Павел, священный Златоуст и все святые отцы. Когда это произойдет, тогда я смогy молиться своими словами. Итак, выше всего стоит богослужение, затем личная литургия — молитва Иисусова, и наконец, молитва своими словами, от сердца. И несомненно, Бог слышит такую молитву.

Осуждали же молящихся своими словами в том случае, когда видели, что они уклоняются от богослужения и не молятся Иисусовой молитвой. Конечно, надо признаться, что в молитве своими словами мы обыкновенно высказываем свои чувства, нужды, трудности, радости и печали. Конечно, Бог принимает все это, даже крохи. Отец Ефрем, о котором мы упоминали, молился собственными словами. Тем не менее это не препятствовало ему всегда сохранять равновесие в жизни, потому что он положил в основу своей жизни послушание. Слушаться всегда трудно. Отец Ефрем достиг поистине степени мученичества. Он и мученик, и преподобный. Он нашел легкий путь к святости и бесконечному совершенству — послушание и потому не впадал в крайности.

В крайности впадают люди своевольные, у которых есть свое мнение и которые не принимают советов от других. Они могут прислушаться только к человеку, представляющему для них авторитет, к святому или к тому, кто указан Самим Богом. Своевольный сам себе голова, он живет эгоистично и имеет свои взгляды на праведность. У него есть радость, удовлетворенность, удачи, внутренние перемены, слезы, он исповедуется, но все это не ведет его к святости. Ведь от всякого из нас требуется борьба до тех пор, пока не умрет твое «я» и ты не скажешь: «Меня не существует, я буду делать то, что мне скажет другой». Тогда ты вверяешься бездне Божественной милости и Бог может омыть тебя Своей благодатью. Тогда ты купаешься в Божественных дарованиях.

Отец Ефрем с самого начала нашел компас и шел, ориентируясь по нему до конца. Его жизнь удивительна. Пребывая в послушании у старцев, он был и мучеником. Он имел очевидные свидетельства Святого Духа: он чувствовал, как его молитва поднимается выше облаков, а сам он пребывает среди ангелов. Как мученик, он не имел никакого человеческого утешения. Он вел такую жизнь, которая никому из нас и на ум не приходила и которой мы не смогли бы выдержать даже в течение одной минуты. А отец Ефрем жил так всю жизнь. Благодаря неуклонному послушанию его молитва переходила в сердечную, лилась, устремлялась ввысь и достигала неба.

Только сам человек может обойтись с собой несправедливо и ниспасть с высоты своего достоинства. А Бог никого не отвергает, ни с кем не поступает несправедливо, никого не сбрасывает вниз, Он только возводит на высоту. Он сошел в преисподнюю, чтобы нас возвести на небо. И то, что Он нам дал, Он у нас не отнимает.

Люди своевольные стремятся устроить свою жизнь сами: сегодня они читают одного святого и следуют его советам, завтра читают другого и следуют ему. Такие люди, как мы сказали, обычно и впадают в крайности. А тот, кто начинает свою жизнь с крайностей, все более низко падает. И это еще вопрос, сможет ли он с годами достичь какого-то равновесия, потому что эгоизм от следования своей воле укрепляется и уже с большим трудом уступает. Едва ли этот человек хотя бы к смерти достигнет такого преуспеяния, в какое он мог бы прийти, если бы с детского возраста предал себя в послушание старцу.

Что происходит, когда человек начинает с крайностей? Например, он говорит: «Буду есть только по две смоквы», а потом съедает сто. Или решает спать три часа, а потом заболевает и спит по девять часов, тогда как все спят по шесть. Почему? Потому что он не пошел естественным путем, сокращая сон постепенно от семи часов до шести, пяти, четырех, трех. Если бы он пошел этим путем, то мог бы спать даже по два часа и не чувствовать потребности спать больше. Некоторые больные люди спят по два часа в сутки и ничего, живут. У любого человека есть силы превзойти свою природу, а тем более когда в нем главенствует духовное начало.

Кто-то безрассудно просит благословения не есть вечером. Как игумен, я постараюсь его образумить. Если же он будет настаивать на своей воле и вести себя эгоистично, то что мне делать? Если я не соглашусь с ним и так же буду настаивать, я превращусь в спорщика. Кто-то из нас двоих должен уступить. Раз не уступает он, уступлю я. После этого он скажет: «Многие постились по сорок дней, а я буду поститься пятьдесят». Так он уморит себя голодом, не вкусив никакой духовной радости, или уйдет из монастыря. Поэтому святой Антоний в предыдущих правилах говорил нам об умеренности. Нам необходимо помнить, что «мера важнее всего». Не переставляй вечных пределов, которые положили отцы твои, — говорит Священное Писание.

Приходит человек в монастырь и тут же начинает думать: «Когда же я стану монахом, когда же старец пошлет меня подвизаться на вершине Афона?» Такой человек зря потратит силы: или уйдет в мир, или не обретет никакого внутреннего равновесия. Только соблюдая меру можно преуспевать. Тогда Сам Бог станет нам помощником, и наше шествие будет направлено к небу.

* * *

Святой Исаак Сирин особое внимание уделяет поклонам, говоря, что они выше чтения Псалтири и дополняют Иисусову молитву. Правильно ли это?

Поклоны — это часть личного келейного бдения. Можно всю ночь бдеть, произнося молитву Иисусову, а можно всю ночь стоять на ногах или делать поклоны. Конечно, вместе с поклонами ты произносишь: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного» — и можешь проливать потоки слез. При поклонах в молитве участвуют и тело и душа. Поклоны не выше других деланий, однако они помогают прийти в умиление и приобщить к молитве все тело, поэтому они благословлены Богом.

* * *

Мы постоянно сомневаемся, возможно ли нам достичь безгрешности и совершенства. В действительности этот помысел — от сатаны, который не хочет, чтобы мы были радостными. И вот, преподобный Антоний, чтобы укрепить нашу веру в возможность безгрешности и совершенства, продолжает свои наставления:

Размышляй и говори про себя: «Я не останусь в этом мире» — и тогда не согрешишь перед Богом. (66)

«Сколько еще мне осталось жить в этом мире?» — произноси эти слова и размышляй над ними, даже если ты не веришь в скорое приближение смерти. Если ты будешь думать, что, возможно, сегодня или завтра умрешь, то не согрешишь.

Никто не грешит, когда размышляет о смерти. Однако нам необходимо иметь совершенное дерзновение пред Богом, преодолеть страх смерти и чаять ее на всякий час, потому что это взлет в рай, в Царство Небесное. Что бы ни удерживало нас в мире, что бы нас ни заставляло бояться — отбросим это прочь.

Мы молимся: «Боже мой, спаси меня, исцели меня, помоги мне». Не будем малодушествовать, скажем: «Да будет так, как хочет Бог!» Ты путешествуешь по морю — и корабль тонет. Летишь на самолете — и он сгорает. Не надо бояться, молясь о себе в панике, потому что если ты имеешь пред Богом дерзновение, Он Сам поможет тебе.

И мы также не должны мириться с тем, чтобы хоть один наш день прошел без ощущения благого дерзновения перед Богом. Без этого никто не может почитать Бога как должно. Не ешь, не пей — сначала исполни все свои обязанности перед Богом, и ты увидишь, как легко тебе будет жить.

Глава четвертая

Не будь чревоугодником и не предавайся многоядению, чтобы не возобновились в тебе прежние грехи. (67)

Во времена преподобного Антония люди обращались к вере от языческого заблуждения, от безнравственной и развратной жизни, из ересей и расколов, поэтому под «прежними грехами» подразумевается жизнь в заблуждении, в неведении того, что Бог дарует нам эту жизнь ради стяжания чистоты и что мы дадим ответ за каждый свой поступок. Грех вошел в тело и душу человека и так сильно извратил его природу, что неестественное состояние стало для него естественным. Развратной и порочной жизнью, клятвами и идолослужением, гордостью и всеми страстями люди уподобились скотам. Все противоестественное возобладало над ними, стало чем-то обыденным, закономерным, и уже сомнительно было, найдется ли на земле хоть один чистый человек.

Когда кто-либо обращался к Богу, грехи прощались ему в таинстве Святого Крещения, а затем и при постриге, если человек сознательно и ответственно принимал его. При этом крещаемый или постригаемый получал особую силу чистоты, без которой невозможно жить в Боге. И хотя и после дарованного ему очищения от греха человек не забывал своего противоестественного состояния, того уподобления скотам, до которого ниспала человеческая природа, созданная как образ Божества, однако он не переживал заново греховные состояния, не разжигал страстей в своем сердце и жил так, как будто никогда не совершал ничего дурного. Испытывая лишь чувство греховности своей природы, он при этом ощущал Бога и наслаждался благами духовной жизни. У него не было греховных воспоминаний, он не чувствовал нужды возвращаться к старому, над ним не властвовали чуждые его обновленной жизни старые немощи и привычки. Таким человеком Бог мог управлять.

И все же бывали случаи, когда опыт прошлой греховной жизни, словно стремительный поток, со всей мощью врывался в человеческую душу, и человек не в силах был сопротивляться, в его естестве возобновлялись старые противоестественные устремления. Скотоподобие, скрывавшееся в сердце, просыпалось и заявляло о своих правах, и человек возвращался к греху, хотя когда-то уже был облечен в белые одежды крещения. Впрочем, и в этом случае он мог снова взыскать благодати Божией, и Церковь прощала его. Если он в течение многих лет доказывал свое желание неотлучно быть с Богом, то вновь приобретал утраченные духовные силы и чистоту. Святые отцы, желая помочь такому человеку, накладывали на него многолетние епитимии, от трех до двадцати пяти лет, а порой и пожизненные.

В те времена люди не были такими самолюбивыми и эгоцентричными, как сейчас. Сегодня человек согрешает и на другой день, исповедавшись, хочет причащаться. Раньше люди были уверены, что из-за греха они стали далекими от Бога, изгнаны из рая и теперь огненный меч охраняет Божественное причастие, поэтому они сами просили отлучить их от него ради своего же спасения. Они претерпевали это мучительное отлучение, для того чтобы доказать свою любовь к Богу и потом уже снова причащаться.

Постепенно Церковь начала сокращать срок епитимий из-за немощи своей паствы. Многие верующие, узнав о строгости епитимии за совершенный ими грех, совсем отказывались от благодати Божией, предпочитали влачить жалкую жизнь, и потому Церковь, чтобы не бросать их, сообразовывалась с их немощами в надежде, не спасет ли кого из них, по слову апостола Павла.

Смягчение епитимий было признаком того, что болезни Церкви умножались. Но в то же время и духовно преуспевающих людей становилось все больше. Чем более умножался грех, тем более преизобиловала благодать Божия, созидая в противовес ему сонм святых людей, которые с раннего возраста вели воздержную жизнь и оставались целомудренными, безукоризненно чистыми до конца своих дней. Причем они были чисты не от плотских лишь грехов, но прежде всего — от грехов мысленных, таких как богохульство, клятва, клятвопреступление, гордость, тщеславие, неверие, ересь и, в особенности, себялюбие, склонность человека критерием всему считать свое «я» и свои желания. Это огромное воинство непорочных людей умножилось и стало столь значительным противовесом греху, что Церковь с радостью признала свое преуспеяние как единого Тела.

Одновременно с этим, как мы знаем из церковных правил, Церковь вынесла новое определение о монашеском постриге. Первоначально постриг можно было принимать с семнадцати лет, теперь же этот возраст был снижен до десяти лет, ради того чтобы предотвратить возможные в юности падения. Возраст с одиннадцати до семнадцати лет самый трудный, поэтому многие родители приводили своих детей в монастырь в три-четыре года, чтобы они уже в самом раннем возрасте стали монахами. Это происходило потому, что среди христиан процветали целомудрие и чистота, благочестие и богопознание.

Однако грех не перестал и никогда не перестанет существовать на этой земле, если только Бог не отнимет у нас свободу. А Бог никогда ее не отнимет, так что мы никогда не потеряем способности собой управлять, выбирая между грехом и святостью. И мы можем это делать в каждый момент своей жизни. Предаваясь помыслам, увлекаясь воображением и своими желаниями или взирая на что-то чувственно, мы восстанавливаем в себе всю полноту своих прежних пороков, возвращаемся к распутству и сладострастию. Кроме того, мы можем вернуться к идолослужению, например, начать обоготворять деньги, женщин, любовь к самому себе (так называемый нарциссизм), умение настоять на своем или что угодно другое.

Но главное, мы можем впасть в непокорность Богу, что равносильно идолослужению. Иными словами, мы можем так сильно довериться своему помыслу, желанию и особенно своему мнению и знанию, что они начнут управлять нами, а Бог перестанет действовать внутри нас Своей силой и утешать нас. В таких случаях человек всегда подвергается демонским нападениям. Демон в какой-то мере приобретает над ним права, входит в него и постепенно так укрепляется в этих правах, что человек страдает и борется до конца своей жизни.

Однако человек кающийся, как правило, изменяет свою жизнь, созидает обновленную жизнь, преображаясь от славы в славу, от совершенства к совершенству, от святости к святости, становясь новым миром, новым человеком. В таком случае воспоминания о демонских воздействиях постепенно изглаживаются, Бог овладевает нами, и мы начинаем подниматься по ступеням, ведущим к безгрешности. Теперь Бог помогает нам, чтобы страсти, подавленные благодаря обновлению нашей природы, не могли в нас проявляться. Потом Бог воссоздает все внутри нас, проникая до самых глубин нашего существа, и тогда мы становимся с Ним единым целым, достигаем в этой жизни безгрешности и обретаем способность не поддаваться соблазнам. Умение не соблазняться, не принимать помыслов, не грешить — это естественное состояние человека Божия. Если у нас есть искушения, помыслы, желания, если мы возвращаемся к своему ветхому человеку, это означает, что в нас еще живо то, что противно нашему естеству.

Если же мы достигли состояния естественного, то мы можем сказать, что при любых обстоятельствах, едим ли мы или воздерживаемся, спим или восстаем ото сна и бодрствуем в молитве, мы и телом и духом прославляем Бога. Тогда на нас исполняется пожелание, выраженное в молитве Господней: Да святится имя Твое. Иными словами, нас преисполняет

Божественная благодать, и мы становимся подлинно посвященными Богу, переходим в область небесных переживаний. Тогда мы являем собой удивительное зрелище на этой земле — «…странное видение, странное слышание». Это и есть естественное состояние, в которое нас приводит Бог, это наше возвращение в рай, второе рождение. Бог преклоняет небеса и возводит нас к первоначальной праведности. Это не столько чудо, сколько естественное для Церкви дело. Если с нами в Церкви такого чуда не происходит, значит, его не принимает наше сердце, потому что мы свыклись со своим ветхим состоянием.

Из бесстрастия можно возвратиться к прежней страстности и потом никогда из нее не выбраться. Некоторые примеры этого мы с вами уже обсуждали. Теперь упомянем еще об одной вещи, всем хорошо знакомой и одновременно весьма опасной: здесь мы все можем поскользнуться и упасть. Речь пойдет о еде.

Человек склонен есть то, что ему нравится, что услаждает его гортань и чрево. Чревоугодие, ублажение чрева, больше проявляется в многоядении, но нередко и в предпочтении питательных, вкусных блюд, для приготовления которых требуется умение и немалые средства. В этом случае мы возобновляем в себе прежние грехи. Даже бесстрастный человек, если будет есть много или выбирать еду повкуснее, вернется к ветхому состоянию. Церковь знает это и потому придает большое значение воздержанию в пище и ее простоте. Без этого невозможно вести христианскую жизнь. Думаю, теперь вы понимаете, почему пост воспринимается как память о Боге, взыскание и ожидание Бога. Пост — это чаяние Святого Духа, это проявление нашей веры, пост переносит нас в Небесное Царствие и поставляет пред Богом. О посте никогда нельзя забывать.

Когда у нас есть возможность выбирать еду по своему желанию, мы выбираем себе самое лучшее, оправдываясь тем, что не знаем, сколько и что нам нужно есть. Делая так, мы унижаем в себе образ Божий. Мы живем по страстям и в то же время считаем, что ведем духовную жизнь. Мы сознательно пробуждаем и себе старые страсти, наклонности к прежним грехам. Чтобы спасти таких людей, упорствующих во грехе, Господь посылает им скорби и страдания. Конечно, бывает, что человек кается уже на смертном одре — и спасается. Однако никто не знает, будет ли нам дана возможность покаяться перед смертью.

Вот ты выезжаешь со Святой Горы, садишься на корабль, погода чудесная. Вдруг что-то случается, корабль переворачивается, и ты погибаешь. У тебя не было возможности покаяться на смертном одре. Внезапно умереть можно и от болезни. Человек жизнелюбив, но в действительности это любовь к смерти, потому что нынешняя жизнь — это смерть. Человек не верит, что умрет. Почему? Потому что он не живет иной жизнью. Тот, кто живет иной жизнью, желает смерти. А ненавидит смерть и хочет задержать ее приход тот, кто ведет жизнь греховную. Даже издавая предсмертные хрипы, такой человек не верит, что умрет, и потому покаяние перед смертью для него становится невозможным.

Приведем еще один пример. Игумен в пятый, в десятый раз советует монаху не вести разговоров о третьем лице, не пустословить, потому что он оскорбляет Бога, когда говорит об образе Божием, и Бог отвращается от него. Однако этот монах уже привык к таким разговорам. Возможно ли для него спасение? Нераскаянному грешнику спастись весьма непросто. Разве что Бог попустит ему крайние страдания вплоть до мученичества или сподобит его покаяться перед смертью. Бог, да и вообще вся наша Церковь, старается использовать для нашего спасения все: даже наше ложное покаяние и те слова, которые мы от своего эгоизма произносим про себя, в сердце. Проблема не в том, что у Бога недостает любви и милости, а в нашей собственной бесчувственности, в том, что наше сердце становится твердейшим камнем, который невозможно разбить. Вся полнота милости Божией не может разбить этого камня — нашей нераскаянности. Мы остаемся верными своим страстям, любимым, приятным и вожделенным для нас. Однако Господь говорит: «Покайтесь, доколе можно говорить: „ныне"».

Итак, если мы не хотим грешить, мы непременно должны следить за тем, как и что мы едим.

Не избегай трудов, и Бог вскоре даст тебе покой. (68)

Святой Антоний Великий расположил свои правила в определенном порядке: в правилах видно закономерное развитие мысли, так что они составляют одно целое. Последующая мысль развивает предыдущую. Сначала святой Антоний сказал о том, что мы не должны угождать чреву, если не хотим возвращаться к своей прежней жизни. Это важно для перехода к толкуемому сейчас правилу. Тот, кто начинает терять покаянный настрой, теряет и духовное равновесие: сначала он ищет удовольствия в еде, потом в пустых разговорах и наконец стремится завоевать любовь ближних, стать центром жизни, представлять собой что-то в своем окружении. Однако никто его не признаёт, потому что каждый занят своими проблемами и заботами, живет своей жизнью. Тогда такому человеку приходится трудно, он начинает болеть.

Если ты хочешь жить обновленной жизнью, то сначала оставь чревоугодие, а потом постарайся как можно больше трудиться и уставать. Труд — это и твоя работа, и личное правило, и богослужение. Усердно ли ты трудишься, молишься, постишься? Со всеми ли общаешься в духе любви? Все ли братья тебя любят? Если да,

Бог даст тебе покой, возможность достичь безгрешности.

Мы, люди, всегда всем недовольны — никогда не скажем Богу слова благодарности. Даже если ангелы и Богородица спустятся с неба, чтобы просветить нас, заверить нас в своей милости и благословить, мы и тогда останемся недовольны. Когда они уйдут, мы начнем роптать: «Почему Богородица ушла? Что я сделал?» Мы нуждаемся в сердечном безмолвии, покое, удостоверении Святого Духа.

Покой, безмолвие — это внутреннее и внешнее состояние духовного человека, мир, просвещение сердца, с искренней верой взывающего из своих глубин: Авва, Отче. Внутри нашего сердца — Сам Бог. Именно там Он открывает нам Свое присутствие, Свое Божество.

Душевный мир, способность безмятежно жить в Боге были утрачены из-за греха. Ничто человеку не приносит покоя: ни пребывание в келье, ни молитва. Он молится и чувствует, что Бог не слышит его, поэтому у него нет мира ни в уединении, ни среди людей.

Конечно, общение с людьми никогда не приносит мира. Дать его нам может только ощущение, что мы составляем единое тело с ближними.

Итак, человек постоянно мучится и стенает: Бедный я человек! Труды кажутся ему невыносимо тяжелыми. Но святой Антоний говорит: «Не желай немедленно получить наслаждение, радость. Не желай скоро вернуть себе одеяние первозданной праведности, потому что ты разодрал его в клочки. Теперь твой путь, твоя стезя — это страдания, и по множеству своих страданий ты получишь покой, мир и благодать».

Хотя человек сам виноват в том, что грешит, и хотя он в действительности отталкивает Бога и говорит: «Отойди от меня, Боже», однако, обращаясь от греха, он предъявляет Богу претензии, хочет быть немедленно принятым. Но если бы Бог исполнил его желание, то пропала бы всякая надежда на спасение — человек превратился бы в чудовище. Единственное, что может уподобить людей тающему воску и благовонному фимиаму в очах Божиих, — это их страдания, труд. Итак, примись за труды, потому что ты сам сделал их частью своего бытия. Не избегай трудов из-за того, что не находишь в них успокоения, радости, мира. Если будешь трудиться, к чему призывает нас Псалтирь и чему учат святые отцы, то скоро стяжешь Святого Духа, почувствуешь отраду от молитвенного бдения и внутреннего мира, насладишься безмолвием. «Будь уверен, — говорит Бог, — что, как только твоя душа будет готова, Я дарую тебе покой, но, поскольку ты еще не готов, Я не даю тебе его. Если Я дам тебе покой, то он будет тебе на погибель. Подвизайся, потому что сейчас твое пред стояние предо Мною заключается в непрестанных трудах. Это твое мученичество, твой путь. Ты должен возлюбить страдания, труды, чтобы доказать, что любишь Меня».

Труд и вера в то, что мы стоим пред видящим нас и милующим Богом, доставляют нам отдохновение, свободу, надежду, потому что мы знаем: все зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего. Какое было бы несчастье, если бы стяжание покоя и мира зависело от нас! Но слава Богу, в утешение нам Господь говорит: «Это не твое дело, но Мое. Ужели Я сильно желаю смерти грешника… а не того, чтобы он обратился с дурного пути и был жив?»

Всеблагой Бог желает только одного: доставить нам покой. А иначе Он не привел бы нас в бытие. Но раз Он сотворил нас, значит, Он желает только этого. Какую надежду и мир вселяет в нас Бог! Если бы наш ум и сердце хоть немного очистились, то мы бы воскликнули: «Ах, как же я до сих пор не понимал, какой у нас Бог! Он печется о мне». Как Бог решил и пообещал, так и поступит с нами. И что же мне остается? Я страдаю, борюсь, стенаю, мучаюсь, но осознаю, что страдание — это Божественный путь. Сам Бог, милующий Бог, пребывает со мною и невозможно, чтобы Он меня не спас.

Итак, если я действительно люблю Бога и верю в Него, то я буду любить и труд. Если же я люблю самого себя и ищу покоя, а не славы Божией, тогда труд для меня — мучение, потому что он не удовлетворяет мое самолюбие, мое желание стать великим человеком в этой жизни.

А чтобы мы удостоверились в том, насколько важно трудиться, прилагать усилия, приведем рассказ одного человека о пережитом во время молитвы.

«Я начал произносить молитву по четкам, старался заключить ум в сердце, но мне казалось, что мое дыхание останавливается. Я не отступал. Сделал несколько глубоких вдохов и продолжил свои попытки. Через какое-то время мне уже не нужно было прилагать усилий. Я почувствовал, что молитва непрерывно исходит из моего сердца в определенном ритме».

Преуспеяние в молитве — это не наше достижение, но поиск и обретение: поиск приводит к обретению. Этот человек старался найти молитву, и вдруг она вырвалась наружу, как вода вырывается из фонтана, когда открываешь клапан.

«Тогда я очень обрадовался, потому что ощутил, как меня охватывает радость, ликование, мирное чувство».

Смотрите, он прилагал труды и усилия, но теперь он говорит: «Меня охватывает радость, ликование, мирное чувство». Слова «радость, мир и ликование» имеют примерно одинаковый смысл, но этот человек пытается передать свое ощущение разными словами, будучи не в силах выразить полноту своих чувств.

«Хотя раньше я и пятнадцати минут не мог просидеть без движения, теперь я заметил, что прошло целых два часа, и все это время я сидел не шелохнувшись».

Вот что происходит, когда внутри нас действует благодать. Но нас должен интересовать труд, а не результат. Этот брат получил вознаграждение именно за свой труд, а не за то, что из его сердца излились чистейшие воды благодати. Чем больше мы трудимся, тем большую награду получаем, даже если тот или иной наш брат получает награду быстрее, чем мы. Значение имеет не то, когда мы обретем благодать, но то, какой будет результат, конечное воздаяние от Бога.

Я приведу вам еще одно замечательное описание духовных переживаний в доказательство того, как важен труд.

«Каждая ваша беседа наполняет меня такой радостью, что я не нахожу слов, чтобы возблагодарить Бога. Я очень хочу исполнять все, что слышу, но боюсь, что большую часть забуду».

Обычно людям приходится очень нелегко, когда они решают оставить какие-либо грехи, особенно в миру. Да и кто может перестать грешить? Некоторые говорят: «Сегодня я приобрету терпение и смирение», а потом снова и снова испытывают себя: насколько их сердце усовершилось в этих добродетелях?

«Как мне хотелось бы, чтобы на деле мое сердце заговорило сильнее, чем ум! Ведь совершенство — это не что-то расплывчатое, неопределенное, недосягаемое и недоступное. И это доставляет мне большую радость, потому что я вижу, что мое желание совершенства происходит не от тщеславия».

Видите, как человек готов трудиться над тем, чтобы достичь совершенства. Обычно люди считают совершенство недостижимым. Конечно, любой человек, когда говорит о совершенстве и духовной жизни, признаёт, что это к нему относится, что это его цель. Но мало кто верит, что действительно может достичь совершенства. В миру, например, бывает так: человек отрекается от греха, но потом продолжает жить в грехе, среди попечений, среди терний, о которых говорится в евангельской притче. Он только протянет руку к совершенству, как тут же отдергивает ее назад, потому что не может терпеть колючих терний. Но в нашей, монашеской, повседневной жизни совершенство легко достижимо. Как нужная крышка идеально подходит к сосуду, так и совершенство соответствует монашеской жизни.

«Мое желание совершенства происходит не от тщеславия».

Желание совершенства бывает соединено с тщеславием у тех людей, которые избегают труда и которых занимает лишь размышление о том, что Бог даст им, а что — другим людям, причем они ропщут на Бога, почему это Он другим дает, а им нет. Тщеславный человек смотрит на результаты, а смиренный — на труд.

Стремление к совершенству — это не искание тщетной славы и не одна лишь надежда достичь желаемого в будущем. Совершенство не запретная зона, куда стремишься и не можешь попасть. Оно ощутимо переживается на опыте, но при этом остается предметом священным и божественным. Совершенство, духовная жизнь — это Сам Бог.

Все, о чем говорит преподобный Антоний, подтверждается и личным опытом каждого из нас, и Священным Писанием. Святой обращается к нам просто: «Ты сам, — говорит он, — не избегай трудов, и Бог даст тебе покой. Твои труды завершатся как раз в нужный момент: Бог перестанет врачевать тебя горькими лекарствами, когда увидит, что это уже не нужно».

* * *

Сейчас идет Великий пост — время радостных подвигов, десятина, взимаемая с целого года, напоминание о небесном жительстве. Пост приближает нас к Богу, достаточно нам приступить к нему и проходить его со смирением и напряжением сил. Тогда воскресение наступит само собой. Даже не осознавая этого, мы совоскреснем со Христом. Пусть же Великий пост проведет границу между нашей старой жизнью и новой, которая может начаться теперь в обновлении и свете Божием.

Руины за городом становятся местом, куда все извергают зловонные нечистоты, так и душа нерадивого и немощного, который посвятил себя монашескому образу жизни, становится вместилищем всех страстей и нечистот. (69)

В древности в городах были уполномоченные лица, так называемые телеархи, которые следили за чистотой в городе. А вне городских стен никакого наблюдения за порядком не велось, поэтому в заброшенные места сваливали мусор, нечистоты.

Приведенное правило говорит о внутренней брани человека, и особенно монаха, который «посвятил себя монашескому образу жизни». Под словами «монашеский образ жизни (δίαιτα)» имеется в виду не только постничество, но и весь уклад, распорядок монашеской жизни. Хочешь, говорит святой, посвятить себя монашескому жительству? Прежде чем пойти на это, хорошенько подумай. После пострига ты не будешь иметь права быть нерадивым и немощным, иначе станешь вместилищем зловонных страстей.

Употребляя прилагательные «нерадивый и немощный», преподобный Антоний, очевидно, хочет указать нам причину, по которой мы уклоняемся от трудов и скорбей, не желаем страдать, но хотим только наслаждаться Богом.

На самом деле «нерадивый» и «немощный» — это одно и то же, можно было бы сказать «немощный, живущий нерадиво». Однако святой Антоний внимателен и к мелочам, он говорит именно «нерадивый и немощный». Немощный — это человек, у которого нет сил и решимости вести духовную жизнь, работать, молиться или читать Священное Писание и святых отцов. Он сидит и мечтает, вместо того чтобы взяться за работу и довести ее до конца. У него больная душа, он может взять себя в руки, но не хочет. Бог не обрекает на погибель тех, кто болен телесно, душевно или духовно. У каждого есть возможность преуспеть в жизни, и если человек сам себя подбодрит, он выздоровеет. Как бы ни был человек развращен грехом, он может оказаться в жизни победителем, если Бог ниспошлет ему Свое благословение, а человек напряжет силы, данные ему Богом через Божественное в дуновение.

Впрочем, именно немощный, слабосильный человек — тот, который сегодня мерзнет, завтра жалуется на боль в пояснице, послезавтра на потерю аппетита, после послезавтра ищет, с кем бы поговорить по душам, — ставит перед собой высокие задачи. Например, хотя он до сих пор совсем не молился, он вдруг решает молиться четыре часа подряд. Но с непривычки ему тяжело, его клонит в сон, и он в тот же день бросает молитву, делая вывод: «Видно, Бог меня создал не для молитвы».

Итак, нерадивый и немощный человек несчастен. Хочешь ему что-нибудь сказать или что-то с ним обсудить и не знаешь, в каком настроении его застанешь, что он тебе ответит. Это человек, который от всего унывает. Он идет прогуляться и устает. Идет работать и вспоминает, что не помолился, бросает работу и идет молиться. Его жизнь превращается в порочный круг.

Нерадивого и немощного никогда не увидишь духовно радостным, деятельным, готовым к брани: препоясанным поясом и обутым в сандалии, держащим в руке посох, чтобы можно было немедленно отправиться в путь или на сражение. Ему советуешь не лгать, он отвечает, что забывает об этом. Говоришь ему не оскорблять ближнего, не спорить с ним — отвечает: «В таких ситуациях я не могу сдержаться». Это болезнь, порча природы, ее переход в противоестественное состояние, хотя мы считаем подобное состояние естественным.

Побуждаешь такого человека радоваться — он не радуется; просишь быть энергичным — он не может. Словом, о чем бы ты его ни попросил, ты понимаешь, что ничего не выйдет. Конечно, старцу не трудно повторять одно и то же, но человек все более ожесточается. Поэтому апостол говорит: После первого и второго вразумления отвращайся. Когда ты продолжаешь наставлять его, человек этого не принимает, его сердце становится глухим, покрывается густой тьмой,

преисполняется болезнями. Советуешь ему помолиться, он отвечает, что не может. Ему хочется воздеть руки и сразу же, как святые, получить от Бога все дары.

Таких нерадивых и немощных людей много как в миру, так и в монастырях. Например, нам поручают какую-то работу, а мы тут же начинаем возражать, что она трудная. На самом деле нам просто не хочется ее исполнять, наш ум работает наперекор воле Божией. Конечно, я не имею в виду, что мы не должны внимательно изучать порученное дело, стараясь исполнить его как можно лучше, но я хочу сказать, что нужно правильно относиться к работе, так, чтобы она давала нам силы, а не наводила уныние, помогала приносить благие плоды, а не оставаться бесплодными.

Нерадивый и немощный человек обуревается нечистыми помыслами, грехами, страстями, его мучают тревоги, он постоянно страдает. У него болит голова, ноги, глаза, все с ним ссорятся, и он обижается, что никто не уделяет ему внимания, никто ему не доверяет. Таков удел нерадивого. Если он изберет путь монашества, то станет «вместилищем всех страстей и нечистот». Вы скажете: «Может, ему лучше вступить в брак?» В браке ему будет гораздо хуже. В монастыре, по крайней мере, царит любовь, жизнь не лишена разнообразия, братья разумно распределены по разным послушаниям, здесь можно найти понимание, а мир беспощаден.

Например, ты работаешь портнихой или учительницей. Что ты можешь сделать, если ты духовно немощный человек? Только уйти с работы. Но тогда твои дети останутся голодными, муж будет возмущаться и доказывать, что вы равноправны и работать должен не только он, но и ты. На тебя нападет уныние, ты ощутишь упадок сил, начнешь чахнуть. После ухода с работы ты почувствуешь себя бесполезной и ни на что не годной, станешь на все обижаться; что бы тебе ни сказали, будешь думать, что намекают на тебя. Гнои ум и сердце нигде не будут находить покоя. Наконец ты начнешь хандрить. Потом пристрастишься к еде, потолстеешь, станешь неповоротливой, потеряешь веру и надежду на жизнь, приблизишься к смерти.

Мужчине в подобной ситуации бывает еще хуже. Или он сменит работу, или на том месте, где он работает, начнутся проблемы: сослуживцы напишут на него жалобу, он со всеми поссорится и будет считать, что все сговорились, чтобы выкинуть его с работы. Расплачиваться за это придется его жене и бедным детям, которые каждый день будут видеть подавленное настроение отца и слезы матери. Затем он пристрастится к спиртному, или к сигаретам, или к кабакам. Из кабаков он будет возвращаться домой поздно ночью и падать в кровать, а его жена будет рыдать, что у нее нет мужа. Со временем он начнет болеть, потому что болезни телесные следуют за душевными, придут в неистовство страсти и обострятся духовные недуги. Человек превратится в развалину, и демон, завладев им, будет отравлять его своим ядом.

Следовательно, в своем правиле святой Антоний хочет сказать не о том, что нерадивый и немощный человек не может стать монахом, но о том, что сначала он должен жестоко побороться в своей жизни за то, чтобы перестать быть несчастным, перестать хныкать, расстраиваться, уставать. Что значит «я устал»? Если ты не будешь уставать в этой жизни, не будешь проливать пот, если у тебя не будут отниматься руки, ноги и болеть поясница, то никто не станет тебя любить, тебе доверять, считать тебя своим собратом ни в духовном смысле, ни в смысле дружеского общения. Всё вокруг будет против тебя, и в конце концов ты вступишь в конфликт с Богом.

Итак, смысл правила в том, что сначала нужно преодолеть все, о чем было сказано выше, а потом вступать в монашество. В противном случае после пострига ты будешь становиться все хуже и хуже.

Когда монах не имеет истинного покаяния, страсти и нечистые движения в нем укрепляются и потом действуют постоянно. И если он спасется, то спасется как бы из огня, потому что находится в спасительной пристани, в доме любви и милости Божией, в ласковой и нежной семье. Здесь все будут помогать ему удержаться на плаву, чтобы когда-нибудь, хотя бы перед смертью, он произнес: «Господи Иисусе Христе, спаси меня от страха перед смертью и дьяволом, потому что я промотал годы своей жизни, лета моя яко паутина».

Если мы чувствуем, что мы нерадивы и немощны, то нам необходимо сойти с привычного пути. Как ради того, чтобы похудеть, люди бегают по многу километров, делают упражнения, сидят на диете, так ради исправления надо постараться и нам. Если бы врач нам сказал, что нам нужно за шесть месяцев сбросить тридцать килограммов, иначе мы умрем, то мы каждый день думали бы только о похудении. Давайте же всеми силами постараемся исправиться.

Последнее прочитанное нами правило может, пожалуй, навести уныние, поэтому в следующем правиле святой подает нам надежду, открывает небольшое оконце в небо.

Старайся непрестанно со слезами произносить молитвы, чтобы Бог умилосердился над тобой и освободил тебя от ветхого человека. (70)

Итак, у тебя появляется уверенность, что в монастыре ты спасаешься, тогда как в миру не смог бы ни плакать, ни молиться.

Где ты нашел бы время? Кто тебя подбодрил бы? Кто напомнил бы тебе о молитве?

Жизненные неурядицы? Неудачи? Страдания? Тяжелое состояние общества? Неверие людей? Нравственные вызовы современного мира?

«Старайся непрестанно со слезами произносить молитвы».

Почему святой говорит об этом? Потому что если ты не способен в течение долгого времени заниматься умной молитвой, то ты устаешь, отчаиваешься, все бросаешь, тебе приходят на ум разные помыслы, и ты хочешь или что-то написать, или высказаться, или пожаловаться, то есть как-то заявить о себе (а тому, кто хочет молиться, нужно забыть о себе и помнить только о Боге). В таком жалком состоянии человеку хочется плакать. Но святой говорит: «Вместо того чтобы оплакивать свое положение, причитать и жаловаться, плачь, произнося при этом молитвы». Тогда, в момент твоего краткого воздыхания к Богу, Бог найдет способ тебе помочь — пусть даже это произойдет уже в конце твоей жизни.

Далее святой Антоний, подводя итог предыдущим правилам, продолжает:

Соблюдай то, что я тебе предначертал, то есть подвизайся в трудолюбии, нищете, странничестве, злострадании и молчании, которые сделают тебя смиренномудрым. (71)

«Трудолюбие» означает, что тебе нужно полюбить труд, работу. «Нищета» указывает на то, что ты должен жить в лишениях, не стремиться, чтобы в твоей келье и вообще в жизни у тебя было все; не требовать, чтобы тебе давали все просимое, и даже не просить, но всегда жить в нужде. Только в лишениях, страданиях, в бесчестии, в клеветах, наводимых на нас, мы можем почувствовать Бога. А мы, как правило, лишь только нам что-нибудь понадобится, поднимаем всех на ноги и требуем, чтобы нам это дали.

«Странничество» означает, с одной стороны, что ты забыт всеми, а с другой стороны, что ты и сам не интересуешься происходящим вокруг тебя. Как случайно зашедший незнакомец ничего не знает о твоих делах, так и ты не должен знать о том, что вокруг тебя происходит. Пусть тебя ничто не касается. «Страдание» означает, что ты должен страдать, мучиться, болеть, но при этом быть сильным в немощах своих. «Молчание» же нужно полюбить потому, что слова нас опустошают, да и наши болезни обычно происходят от пустословия.

Все описанные добродетели ведут нас к смиренномудрию. Мы можем подвизаться в трудолюбии, добровольном страдании, молчании, нищете, можем сознавать себя странниками среди окружающих нас людей. Мы даже обязаны делать это, но мы поступаем противоположным образом. Как только устанем, идем отдыхать, даже во время, отведенное на послушания. И хотя это время составляет всего лишь несколько часов, мы идем выпить кофе, прогуляться, празднословим со своим старшим, и нам кажется, что времени много. Мы сами обрекаем себя, свое тело и душу, на болезнь и смерть.

Но, конечно, смиренномудрие — это дар Божий. Если мы подвизаемся, то Бог входит в нас и делает нас смиренными, тогда изглаживаются и все наши грехи. А чтобы мы знали, как себя вести, святой Антоний объясняет нам:

Смиренномудрие состоит в том, чтобы человек считал себя грешником.

Смиренномудрие состоит в том, что человек живет так, как будто грешник он один. Будет ли тот, кто верит в свою греховность, как верил в нее мытарь, оправдываться, защищать свои права, тревожиться о своем здоровье и стремиться пойти к лучшему врачу? Как вы думаете, мог ли мытарь вести себя подобным образом? Тот, кто подражает мытарю, по-настоящему смиряется и кается. О нашем покаянии можно судить по тому, верим ли мы в свою греховность.

Смиренномудрие состоит в стремлении молчать и в том, чтобы никого не принуждать соглашаться со своими словами.

Святой Антоний снова говорит о таких вещах, которых мы не понимаем и которым не решаемся следовать в своей жизни. Скажи человеку то, что ты должен ему сказать, а дальше уже не заботься, так ли он тебя понял. «А если все перевернется вверх ногами?» Главное, ты сам не пытайся взойти на небо вверх ногами, потому что иначе ты не сможешь войти в рай. И пока ангелы будут мучиться, пытаясь втиснуть тебя в двери рая, придет демон и схватит тебя.

Смиренномудрие состоит в том, чтобы отвергать свою волю и с терпением переносить дерзости.

«Дерзости» — это высокомерное поведение ближних. Например, кто-то ведет себя с тобой гордо, ни во что тебя не ставит, считает тебя ничтожным человеком, не желает тебя видеть. Ты же при этом должен радоваться, и это естественно для человека, который любит Бога. Если мы не чувствуем радости, когда нас уничижают, то мы Бога не любим.

Чтобы преуспеть во всех описанных добродетелях, нужно обратить внимание на совет, который дает нам святой:

Пусть твое лицо всегда будет строгим. (74)

Конечно, святой не имеет в виду, что нам надо быть угрюмыми. Человек должен быть серьезным, а не смешливым и легкомысленным. Легкомысленный человек всегда смеется. Если кто-то смеется в то время, когда вы с ним разговариваете, или даете ему совет, или делаете замечание, значит, он духовно незрел.

Этим правилом преподобный Антоний хочет запретить обычное при многословии фамильярное обращение и пустую трату времени. Когда у тебя строгий вид, ближний тебя уважает, ценит, и тем не менее он будет тебе противиться, потому что тот, кто любит зря тратить время, как только увидит серьезного монаха, начинает над ним подшучивать. На того, кто истинно стремится к святости, другие люди нападают. Но его это не должно интересовать. В глубине души обидчики уважают его, признают его истинным монахом. Когда ты сплетничаешь и смеешься, ближний не упрекает тебя потому, что ты составляешь ему компанию и он находит в тебе закадычного друга. Если он заболеет или ему станет скучно, он пойдет к тебе, поэтому он и хочет быть с тобой в хороших отношениях. Если же ты всегда серьезен, то он не может рассчитывать на твою компанию, он знает, что ты не шутишь, что у тебя есть Бог. Таким образом, с одной стороны, лукавые люди будут тебя уважать, а с другой — они тебя и не похвалят. И для тебя это очень хорошо и выгодно, потому что ты бережешь время, избегая несвоевременных встреч с такими людьми.

Иметь строгое лицо особенно важно для нас, монахов. Мы всегда вместе, и всякий немощный, несчастный, нерадивый ищет себе компанию среди братьев. Остерегись того, чтобы выслушивать помыслы, проблемы и трудности такого брата. Из одного того, что брат готов вылить на всякого помои своей души, становится ясно, что он не хочет меняться. Ему нравится такая жизнь, он получает удовлетворение от пустых бесед и нытья, потому что это согревает его сердце. Если ты его выслушаешь и с ним поговоришь, он выразит тебе свою признательность за то, что встретил тебя сегодня по дороге, — он так унывал! Однако завтра он заунывает еще больше. Только тот, кто мобилизует все силы своей души и сердца, кто постоянно помнит слова Господа: Мужайтесь: Я победил мир, может по-настоящему жить — причем это касается как духовной, так и обычной мирской жизни.

Итак, будь внимательным и осторожным, следи за тем, чтобы к тебе не подходили запросто все подряд.

Пусть люди тебя любят, но одновременно и уважают. Никто не уважает человека, выплескивающего наружу все свои чувства, праздного, вечно недовольного. Но и сам этот человек не уважает подобных себе, и он во всю жизнь не найдет себе настоящего товарища.

За исключением того случая, когда тебя посетят посторонние братья.

Посторонний человек приходит неожиданно. Преподобный Антоний обращается здесь к монахам, которые живут одни в пустыне. Кто-то вдруг стучится и просит открыть ему дверь.

К нам, общежительным монахам, это правило относится только в том случае, если нас благословляют выйти к посетителям. Но оно никак нас не касается, если мы сами выпрашиваем разрешение на это или проявляем интерес к пришедшим, если мы бродим без дела по монастырским дворам, оказываемся у дверей и калиток, где нас встречают архондаричные братья или посетители, отчего мы бываем вынуждены пойти с ними, оставив Христа. На послушание в архондарик посылают того, кто подвизается в покаянном плаче, сидя в своей келье.

Итак, если сам ты избегаешь ненужных встреч с братьями, но неожиданно тебя посетят посторонние, то будь приветливым, спокойным, радушным, но по своей воле не иди к ним, не беседуй с ними ради того, чтобы утешиться или вспомнить о прошлом, не желай давать им советы, изменить их жизнь или спасти их. Только если тебя будут искать, придут к тебе в келью, где ты молишься, воздыхая от сердца и взывая к Богу: «Господи, помилуй мя», и игумен скажет тебе оставить твой подвиг и пойти к посетителям, тогда ты должен сменить строгость лица на приветливую и скромную улыбку. В этом случае «наставником», «Богом» для посетителей станешь не ты сам, но твое целомудрие и чистота. Благодаря твоему ангельскому виду человек почувствует, что он видел Бога.

От серьезного и богоносного человека по действию благодати Божией исходит особое духовное сияние. Это сияние невидимое, тонкое, но ощутимое, оно передается другому человеку, посетителю, и тот ощущает, что видел Христа. Благодать — это свет, от нее исходит тепло, некая присущая только ей чистота и благоухание. Итак, если ты выходишь к посетителю, желая, чтобы ему явился Бог, а сам ты остался в тени, если ты выходишь как ничего не значащий — ничтоже сый — и в разговорах не пытаешься поучать, но говоришь то, что подсказывает здравый смысл и что Господь положит тебе на сердце, то это и есть настоящее гостеприимство. Ты и сам не поймешь, что именно позволит посетителю ощутить Божественную благодать: твое лицо, твои движения, сквозящая через них духовная красота или сияние твоего духа.

Тогда сделай веселое лицо, чтобы вселился в тебя страх Божий.

Если веселость помогает нам обрести страх Божий, тогда зачем нам ходить со строгими лицами? Мысль святого Антония иная: для тебя посетитель — это Сам Христос. Итак, когда он к тебе обратится, а ты забудешь о себе и не станешь напускать на себя вид человека святого и духовного, то такая жертвенность, самоотречение и преклонение перед братом как перед образом Божиим даст Богу повод помочь тебе приобрести страх Божий. Если же перед посетителем ты

будешь всем своим видом показывать, какой ты строгий монах, то страх Божий отойдет от тебя за твое самолюбие.

Когда ты путешествуешь вместе с братьями, то по временам отходи от них и держись поодаль, чтобы сохранять молчание. (75)

Когда мы идем вместе с братьями, нам надо хранить молчание, но быть и в меру общительными. Если мы разговариваем, в особенности о третьих лицах и несерьезных предметах, то мы теряем свое человеческое достоинство и уподобляемся скотам. Необходим царский путь, то есть общительность, которая соединяется с хранением ума и уст. Положи, Господи, хранение устом моим, — так мы просим Господа каждый день, но просим без веры. Мы обмерли бы от страха, если бы поняли смысл этого псаломского изречения. А мы сколько лет его слышим, столько и грешим против него.

Когда находишься в пути, не смотри ни направо, ни налево, но повторяй псалмы и молись умом Богу в любом месте, где бы ты ни был, и не вступай в доверительные отношения с жителями этого места. (76)

Почему нужно так себя вести? Потому что в противном случае мы проявляем любопытство и наполняемся сведениями из окружающего нас мира, так что перестаем быть монахами. Мы должны следить за собой, когда находимся с людьми в архондарике, в церкви или где бы то ни было еще.

Итак, ты в машине или в самолете? Молись и читай псалмы, какие знаешь. Мы все должны учить псалмы наизусть. Если ты их не знаешь наизусть, открой книгу. Рядом люди читают газеты, а мы не будем стыдиться читать псалмы. Утром прочитай по молитвослову или на память третий час. В полдень прочитай шестой и девятый часы, вечером — вечерню. Можно прочесть и одни только молитвы вечерни или первого и третьего часа. В конце концов, вспомни содержание каждого часа и произнеси что-нибудь от себя, чтобы побеседовать с Богом.

И еще: когда ты куда-то приходишь, «не вступай в доверительные отношения», то есть не раскрывай своего сердца, не заводи знакомств, не желай показаться общительным человеком.

Будь умеренным во всех своих делах. (77)

Примерно о том же говорится в пятьдесят третьем правиле. Человек, бросающийся в крайности, никогда не достигнет неба. Вместо неба он попадет в ад или низвергнется в пропасть и расшибется. Человек крайностей мучается, он глубоко несчастен, у него ничего не получается. Например, читает он святого Силуана Афонского, преподобного Серафима Саровского, святителя Григория Паламу, воодушевляется и решает вести монашеский образ жизни. Приходит в монастырь и начинает строго поститься, чтобы увидеть нетварный свет. Постится шесть месяцев, но нетварного света не видит. Тогда он отчаивается и хочет уйти из монастыря, надеясь, что у него получится достичь своей цели в миру. Но разве это возможно? В монастыре в твоем распоряжении вся ночь, забот у тебя нет, ответственности ты ни за что не несешь, никто тебя не притесняет, и все же ты не достигаешь желаемого. Если ты не можешь увидеть нетварный свет, то довольствуйся богослужением. В конце концов, радуйся тому, что твое ложе — это не ложе греха, распутства и деторождения. Радуйся жизни в братстве, участвуй вместе со всеми в молитвах. Мир лежит во зле, а монастырь — это совершеннейшая жизнь. Лучше тебе умереть здесь, ничего не сделав, чем уйти в мир и совершить там подвиги.

Неумеренность — это болезнь, от которой страдают нерадивые, немощные, неудачники и те, кто не понуждает себя с ревностью идти по пути добродетели, не желает трудиться, кого интересует не Бог, а собственная слава. А смиренный всегда мирен, он знает, что ничего не может сделать сам, и полагается на Бога.

К предложенным тебе яствам не простирай рук своих сразу. (78)

Когда сядешь за стол, не тянись сразу к еде. Преподобный Антоний дает монахам очень простые предписания, но в каждом из них есть свой смысл. Это еще одно ужасное зрелище — монахи, которые садятся за стол, прежде чем чтец успеет произнести «аминь». Мы становимся хуже зверей земных: они-то знают Своего Бога и славословят Его.

Или ты поклоняешься своему чреву, раз с такой алчностью накидываешься на еду? Когда ты слышишь молитву «Христе Боже наш, благослови ястие и питие рабом Твоим», понимаешь ли ты, что Сам Владыка благословляет трапезу, а ты — раб Его? Осознаешь ли ты это? Вряд ли. Ничего такого ты не чувствуешь. Мы рабы ничего не стоящие, однако же считаем себя людьми свободными и потому спешим накинуться на еду. Постой немного, произнеси и ты в своем сердце «аминь», посмотри, сел ли игумен или священник, благословивший трапезу, и тогда уже садись сам. Прежде чем начать есть, воззови: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». А если ты спешишь сесть, не свидетельствуешь ли ты тем самым, что ты чревоугодник, раболепствующий чреву и не имеющий страха Божия? Или ты забыл псаломское предзрех Господа предо мною? Какое бесстыдство, нечестие и невоспитанность! Один другого увлекает, и мы все вместе погрязаем в трясине греха.

Если ты молод, не протягивай руки своей первым, это непристойно, и не бери кусок, предназначенный другому. (79)

Не начинай есть первым, особенно если ты молод. Подожди, пока начнет есть старший. А если старший не начинает, то улыбнись ему. И если он не поймет, тогда спроси: «Благословите нас начать?»

Видели ли вы человека, лучше проникшего в суть человеческих отношений, более сдержанного и мирного, чем святой Антоний Великий? В нем мы видим образец монашеского совершенства. Замечательный руководитель, здравый и мудрый наставник, он укрепляет тебя, показывает, что именно ты должен делать. Он заповедует нам совершать свое дело и предоставить Богу делать Свое:

И Господь наш Иисус Христос поможет нам в совершении дел, угодных Ему. (80)

Бог поможет нам преуспеть в том, что угодно Ему, а не в том, что нравится нам. Он даст нам не то, о чем мы просим, но праведность, Духа Святого, терпение — все нужное для того, чтобы стать святыми.

* * *

В пятьдесят седьмом правиле преподобный Антоний говорит, что мы должны вести себя с людьми так, чтобы они нас любили и благословляли, чтобы они славословили Бога, но в то же время в семьдесят первом правиле он призывает нас радоваться, когда нас поносят и уничижают. Как примирить между собой два эти правила?

Люди благословляют нас тогда, когда мы забываем о себе, то есть это зависит от нашего собственного поведения. А если нас оскорбляют, то виной тому характер другого человека, который интересуется только собой и нападает на ближних. Когда нас оскорбляют, ругают, забывают о нас, не улыбаются нам, это совсем не значит, что мы виноваты или что нас не любят. Достойного человека люди уважают и любят, но, сами не находя в себе внутреннего равновесия, они всячески ему противятся.

Приведем простой пример. Если я кашляю, то значит ли это, что я тебя не люблю и не уважаю? Я тебя люблю и уважаю, но кашляю, потому что болею. Так и отношение к нам оскорбляющих нас людей — это их кашель, их попытка добиться успеха в жизни. Желая как-то обратить на себя внимание, они обыкновенно ссорятся с теми, кого любят и уважают, прежде всего с теми, от кого зависит их жизнь: монахи — с игуменом, дети — с отцом, отец — с женой или детьми. Если кто-то нас оскорбляет, это не означает, что он нас не любит. И когда ему что-то понадобится, он будет искать помощи у нас. Никто не уважает легкомысленного человека, уважают только серьезного, работящего и молчаливого, того, кто живет молитвой, постом и бдением. От нас требуется совсем немного. Именно поэтому очень легко вести духовную жизнь в монастыре.

Возможно ли, чтобы один и тот же человек сегодня нас уважал, а завтра презирал?

Конечно! И не только завтра, но и в тот же час и в то же мгновение. Такое случается ежедневно. Бессмысленно ссориться с тем, кто обошелся со мной не лучшим образом или меня не любит, ведь его отношение зависит не от меня, а от него самого. Человек меня любит, но в то же время может причинять мне боль своим поведением, таков уж он есть.

Мы стремимся не к тому, чтобы ближний нас уважал и любил, но ищем славы Божией. Мы желаем, чтобы нас благословляли ради прославления Бога. Сами мы не нуждаемся в том, чтобы ближний с нами считался.

Что же, спросите вы, если такой человек нас хвалит, его похвалы ложны?

Нет, они искренни. Если я тебя похвалил, а потом отказался помочь тебе в чем-то, потому что заболел и лежу с высокой температурой, то неужели от этого мои похвалы окажутся лживыми? Такими больными бывают и люди, обижающие нас, если они не ведут внутренней духовной жизни, не чувствуют в своей душе кротости, тишины, мира, любви, желания жертвовать собой, но вместо этого изо дня в день испытывают настоящую душевную бурю. Когда ты плывешь на корабле во время шторма, то можешь ли ты сказать одному человеку, чтобы его не рвало, другому: «Не кричи, не плачь, не спи, веди себя прилично»? Каждый пытается найти какой-то выход.

Так и в общежительном монастыре все, кто переживают душевную бурю, делают что-то, чтобы выжить и устоять. Однако человек хочет выстоять и выжить не тем способом, какой избирали святые и какой указал нам Христос, но тем, какой нравится ему самому. Например, я хочу, чтобы меня понимали. Это означает, что всю жизнь я буду несчастен, буду чувствовать боль, нетерпение, не смогу ни с кем общаться, никогда не смогу сказать: «Слава Тебе, Боже».

Нужно, чтобы мы сами вели себя подобающим образом и принимали с улыбкой на устах все, что бы нам ни сделал ближний. Он нас отругал? Обвинил? Забыл о нас? Принес нам яд вместо воды? Осеним себя крестным знамением и выпьем. Никогда не будем мешать ближнему вести себя так, как он хочет, ведь мы не мешаем облакам плыть по небу. Будем только остерегаться, чтобы он не вовлек нас в суету своих разговоров и споров.

И даже от Бога мы не должны ожидать справедливого отношения к себе. Как правило, по нашему мнению справедливо одно, а по суду Божию — другое. Поэтому мы и заключаем, что Бог нас не помнит, забыл про нас. Как часто мы упрекаем Бога: «Для чего Ты меня оставил?» Но по-настоящему справедливым оказывается то, о чем мы никогда не думали, а то, что мы считаем справедливым, — это самая большая ошибка.

* * *

Что означают слова Писания: Будучи познаны Богом?

Мы ищем Бога, но в действительности это Он жаждет привлечь нас к Себе; мы обещаем любить Его всем сердцем и всею душою, но в конечном счете это Он любит нас; нам хочется Его увидеть, но это Он взирает на нас. Он предваряет нас во всем и действует вместо нас, даже Сам молится внутри нас.

Если я тебя обниму, буду к тебе внимателен, то ты скажешь, что я добрый и тебя люблю, потому что ты познал мою любовь. Но ты ли познал меня или же первым познал тебя я, потому что пришел и обнял тебя, показывая свою любовь? Это был мой жест любви, значит, я опередил тебя и первым тебя познал. Так и Бог опережает нас, а мы познаём Того, Кто по Своей любви уже соединился с нами. Слова мы познаны

Богом означают, что Бог заключает нас внутри Себя, как в объятия, и таким образом мы познаём Его, как Он познал нас.

Мы не можем жаловаться на то, что Бог чего-то не дает кому-либо из нас или всем нам. Милость Божия безмерна, и Он дает нам все. Все наши достижения исходят от Бога. Может ли бесплодная родить или способная к деторождению быть уверенной, что родит? Но когда Бог того желает, рождают и бесплодные. Наша молитва, намерение сделать что-то хорошее — тоже действие Божией благодати. Да и наше знание, интеллектуальное или сердечное, соответствующее человеческим силам, на самом деле — действие Божие, через которое Бог открывается нам.

ТОЛКОВАНИЕ МОНАСТЫРСКОГО УСТАВА И ПРАВИЛ СВЯТОГО АВГУСТИНА

Глава первая

Устроители монастырей: святые Василий Великий, Пахомий Великий, Антоний Великий — составили правила, ради того чтобы сохранить дух монашества. Эти правила поистине раскрывают перед нами евангельский закон и указывают нам путь, следуя по которому можно воспринять Святого Духа и ощутить Его благодать.

Трудно согласиться с тем, что правила и устав, носящие имя святого Августина, написаны им самим, но, во всяком случае, они отражают его дух. На Западе еще и сейчас существуют монастыри, есть некоторые пустынники, монахи и монахини, носящие его имя, однако мы не можем сказать, что начало этим монашеским сообществам положил сам святой Августин. Все они, должно быть, возникли гораздо позднее. Но, несмотря на это, они восприняли нечто из древности, поскольку сохраняют устав святого. Итак, нужно признать, что устав появился благодаря трудам людей, окружавших святого Августина, или, лучше сказать, устав берет свое начало в живом предании, которое святой оставил этим людям.

Святой Августин услаждал и продолжает услаждать души людей и обогащать их разум. Его мудрость безгранична. Он был одним из наиболее выдающихся учителей ораторского искусства. Однако он не получил, как другие отцы, богословского образования (я не имею в виду его личное знание, поскольку он стяжал неоценимый личный опыт) и не посещал никакую богословскую школу, Александрийскую или Антиохийскую, не был учеником какого-либо наставника. Уже в зрелом возрасте он приходил поучиться у глубоко образованного епископа святого Амвросия Медиоланского, который был погружен в свои книги, непрестанно писал и не имел ни минуты, чтобы взглянуть на блаженного Августина. Но святой, никогда не сетуя, день и ночь стоял поблизости и без устали смотрел на него, как рабыня очами своими смотрит на руки госпожи ее.

Дни сменялись ночами, и ночи — днями, а блаженный Августин все оставался в келье святого Амвросия. Он ждал: может быть, тот поднимет голову от своих книг или от проповедей, которые он готовил (святой Амвросий все делал по строгим правилам, не упуская из внимания мельчайших подробностей; его проповеди — это научные трактаты). Ждал, чтобы высказать ему свои недоумения по поводу Священного Писания и философских и отеческих книг, которые святой Августин начал читать; или исповедать ему некоторые из вновь охватывавших его внутренних борений. Но снова и снова он уходил, так и не удостоившись даже взгляда епископа. Поэтому он излагал свою исповедь в собственных книгах, возложив на Бога все чаяния и от Него ожидая ответа на свои вопросы. И конечно, столь величественному и достойному похвал святому, в простоте смирившемуся перед этим светильником — святителем Амвросием, которого он в конце концов превзошел, было невозможно не улучить милости Господа и Его сладчайшего взора.

Но поскольку блаженный Августин познавал духовную жизнь таким способом и пытался разрешить свои трудности самостоятельно, то, естественно, в его богословских познаниях остались пробелы и он не мог изложить свое учение так, как это сделали утонченные умы Востока: святые Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст. Они восприняли и философию, и богословие, и предание от отцов и матерей. А здесь не было ни Анфусы, ни Эмилии, ни Нонны… Зато была Моника, слезами спасшая и освятившая свое чадо. Когда Августин погряз в трясине греха и ереси, его мать со слезами на глазах пришла к епископу, чтобы умолить его о спасении сына, и епископ ответил ей: «Невозможно, чтобы не увидел Бог твоих слез, и чадо этих слез не спаслось бы!» И Моника, и ее сын не только спаслись, но и прославились великими подвигами.

Где бы ни оказывался святой Августин, он стремился жить не обособленно, а с теми, кто придерживался общежительного уклада жизни. Так было и до его крещения, и после него, и тогда, когда он стал епископом. Конечно, время, в которое жил святой Августин, место и образ его жизни определенным образом повлияли на его монастыри, это была ранняя форма монашеского общежития. Вначале его обители состояли из мирян, посвятивших себя Богу: в конце IV века святому Августину удалось собрать вокруг себя людей, которые ценили общежительную жизнь. Впоследствии он создал монастыри, состоявшие из клириков, по обычаю того времени. Епископский дом был похож на монастырь: епископ занимал место игумена, протосинкелл был, как мы сказали бы, дикеем, а остальные братья, жившие в кельях, составляли братство. Святой Августин попытался создать условия для общежительной жизни, хотя в этом он не добился столь большого успеха, как отцы Востока.

Тем не менее на западное богословие он оказал чрезвычайно большое влияние. Конечно, он дал повод еретикам писать богословские сочинения, основные положения которых взяты, или лучше сказать, выдернуты из его богословской системы. Многие ереси, появившиеся на Западе, и прежде всего главные пункты догматического учения Римской Церкви опираются на учение святого Августина. Ведь легко, вырывая места из творений какого-либо святого или толкуя их через призму своего личного опыта или воззрений своей эпохи, возвести множество новых сооружений на фундаменте, заложенном другим человеком.

Блаженный Августин оказал влияние и на богослужение. И поныне в западных монастырях совершают богослужения примерно так, как установил совершать их святой Августин. И их псалмопение, и в целом строй богослужения напоминают о святом. Впрочем, не только о нем, но и обо всех перипетиях и искажениях в жизни Римской Церкви. С тех пор как она уклонилась со своего пути и отдалилась от Востока, она, естественно, потеряла свое первоначальное направление и тот дух, который вдохнул в нее святой Августин.

Блаженный Августин, родившийся в день памяти святителя Иоанна Златоуста, оставил по себе множество творений, в которых бьет ключом юношеская энергия, особенно в богословских и апологетических писаниях против ересей, поскольку он обладал очень развитым пастырским чувством. Его личность запечатлена в его творениях: как вначале он со страстностью увлекся ересью и предался греху, так впоследствии всю страстность, горячность своей души он принес Богу. Это был редкостный пример всецелого посвящения себя Господу и любви к Нему.

Его творения исполнены того таинственного и экзистенциального духа, который исходит из покаяния и ощущения ничтожности человеческого существа. Он не написал ни одного слова, которое не было бы им пережито. Мы видим, как иной раз он восходит на высоту, а иной — нисходит в такие глубины, что дает повод неверно истолковывать его писания и подозревать автора этих писаний в ереси. Тем не менее, святой жил и мыслил право. Если к тому же вспомнить, что он не знал греческого и еврейского языков, можно понять, почему он не изложил все так, как нам этого хотелось бы. Кроме того, нужно принять во внимание все перетолкования и недобросовестное использование его текстов. В истории это происходило не один раз и не только со святым Августином. Но мы знаем, какую он испытывал боль еще при своей жизни, видя, как злоупотребляют его учением и искажают его.

Во всяком случае, святой, живший глубокой жизнью Духа, создал творения возвышенные и одновременно очень простые: он желал помочь человеку вместить Святого Духа. Пусть нет свидетельств, что святой Августин оставил после себя настоящие монастырские братства, Церковь, несомненно, руководствовалась его учением. По его монастырскому уставу, вероятно, жили те, кто собирались вокруг него и до и после его поставления на епископство. Этот устав невелик и прост, по крайней мере его основной текст, отражающий дух и взгляды святого Августина; он касается практических вопросов.

Прежде всего, возлюбленнейшие братья, мы должны любить Бога, а затем ближнего, потому что это первые заповеди, преподанные нам. (1)

Первый пункт устава святого Августина, первый его завет монахам говорит о любви и напоминает начало «Подвижнических правил» святителя Василия Великого. Тем не менее очевидно, что прямой зависимости между этими произведениями нет. Все отцы, которые устанавливают правила, начинают с этих двух заповедей. Причина этого ясна: согласно учению Господа Иисуса Христа, апостола Павла, святого Иакова, брата Господня, и всех отцов, любовь к Богу и ближнему — это одна и та же любовь, начало и конец духовной жизни, начало отречения от мира, путь к обретению духовных дарований и духовных наслаждений и их предел. Любовь — отправная точка всего. Есть два вида любви: одна — предваряющая, ее дарует душе Бог; вторую человек приобретает своим трудом, преклоняя колена пред Богом. Любовь дарует познание Бога, а познание Бога в свою очередь эту любовь преумножает, она становится истинной и прочной, неразрывно связанной с любовью к людям.

«Это первые заповеди, преподанные нам». Любовь к Богу и ближнему — это первые заповеди, еще ветхозаветные. Необходимость любить Бога всею душею твоею, и всем сердцем твоим, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею и так же любить ближнего первоначально показана в Ветхом Завете. Затем эта заповедь повторяется в Новом Завете, но любовь при этом называется новой заповедью: древнейшая заповедь выглядит в Новом Завете совершенно новой. И монашеское жительство неизменно связано с этой заповедью. Святой не проводит различия между любовью к Богу и любовью к ближнему. Он просто подчеркивает, что любовь обращена и к Богу и к ближнему. Любовь к Богу не может быть отделена от любви к ближнему. Если человек подумает, что в действительности есть две любви, то, несомненно, он будет ошибочно понимать смысл этих заповедей и неправильно исполнять их. Любовь одна, и обращена она к Богу, Который наполняет весь мир, а прежде всего человеческую природу: Бога можно узреть в лицах людей. Нет человека, который был бы совершенно лишен благодати Святого Духа, в особенности если это христианин, запечатленный Святым Духом. Значит, когда мы не способны выразить или проявить на деле свою любовь к человеку, это доказывает, что мы и Бога не любим.

Божие присутствие открывается во всем человеке: в его глазах, в его любви, переживаниях, трудностях, нищете и несчастье, вообще во всех проявлениях человеческой жизни. Поэтому очень важно наше отношение и к людям, и к самым разным обстоятельствам жизни — природным, душевным, духовным, — которые влияют на нас и в которых проявляется домостроительство и Промысл Божий.

Все люди открывают для нас Бога. Человек может меня обижать или на меня обижаться, быть радостным или несчастным, может меня ненавидеть или любить. Но именно он открывает мне, люблю ли я Бога. Невозможно человеку, зримому образу святого Бога, отнестись к Богу так, словно Его нет, и Сам Бог не может пренебречь Своим образом. Как нельзя сказать: «Я люблю твое тело, а не твою душу, люблю твои глаза, а не твои руки», — точно так же немыслимо утверждать: «Я люблю одного человека и не люблю другого».

Может быть, я из любви к Богу совершаю коленопреклонения, пощусь, молюсь, терплю злострадания, но в действительности вся моя ревность — это эгоизм, водружение на пьедестал своего «я», жертва идолу, приношение фимиама, от которого веет самообожествлением, а не служением истинному Богу. Никогда отцы не рассуждают о любви к Богу, не подразумевая при этом и любви к людям. Поэтому и апостол Павел говорит об одной любви, не указывая, любовь ли это к Богу или к человеку. Ты мне в тягость? Тогда смешно говорить, будто я люблю Бога! Человек, который любит Бога пусть и самую чуточку, становится пламенным, шествует по небу, перестает существовать для земли, для праха, и тогда он не может противиться образу Божию или досадовать на этот образ возлюбленного им Бога. Невозможно возлюбить Бога невидимого, отторгая Бога видимого. Видимое всегда более ощутимо. Бог создал человека по образу Своему ради того, чтобы мы каждый день чувствовали рядом с собой Его живое присутствие.

Поэтому доказательством нашей любви к Богу служит наша любовь к ближнему. А ближний — это каждый человек, неважно, рядом он или далеко. Любовь к Богу — чувство, которое является для нас вожделенным опытом, это напряженное ожидание нашего сердца, жажда, утоляемая при непрестанном богообщении, желание, которое исполняется при глубоком познании Бога, познании, ведущем к истинной любви. У любви к Богу много ступеней, но самая высокая из них не достигнет даже человеческого роста, если наша любовь никак не касается ближнего. Если же мы видим и любим Бога в нашем ближнем, то отзвук этой любви доносится до самого неба.

Познавая человека, или лучше сказать, познавая человеческую природу такой, какой ее сотворил Бог и в какую ее превратил грех, признавая в каждом человеке творение рук Божиих и прикасаясь к нему так, как мы прикасались бы к Самому Богу и заботились о Нем, мы начинаем познавать и сердце, которое движется рядом с нами и бьется в том же ритме, что и наше. Мы чувствуем, как сердце нашего ближнего трепещет от Божественного желания, и заключаем в объятия человеческую природу.

Человек — это малая икона Божия домостроительства. В нем можно увидеть надежды, которые Господь возлагал на человека; Божие разочарование от того, что человек этих надежд не оправдал, — и новые надежды Божии на Свое творение. Все это вложено в человеческую личность. Любой труд несет на себе печать его автора, точно так же и каждый человек несет на себе печать Божию.

Из этого следует, что мои отношения с ближним обнаруживают, насколько я люблю Бога. Это очень важно. Мое терпение или нетерпеливость, мой гнев или смирение, раздражительность или спокойствие, месть или прощение — все восходит к Богу. Мы лжем, говоря, будто любим Бога, если при этом наше отношение к другому человеку хоть чем-то омрачается и если в любое время мы не оставляем воли своей, чтобы облобызать волю Божию. Да, поистине эти заповеди — первые и даны нам нераздельно друг от друга.

Итак, понятно, почему святой Августин первой преподал заповедь о любви: по поведению человека, его взору, уравновешенности, характеру можно понять, любит ли он Бога. Пусть даже рядом с тобой самый трудный, грешный, легкомысленный, грубый, порочный человек, величайший враг Божий, он — то зеркало, которое покажет тебе, есть ли внутри тебя Бог.

В следующем правиле святой раскрывает нам, как монах переживает это таинственное единство с ближними и с Богом. Первооснова любви и общения — это богослужение. Чтобы понять богослужение, о котором святой здесь говорит, мы не будем углубляться в изучение соответствующих традиций той эпохи, но обратимся к нашей сегодняшней богослужебной практике, а в особенности к практике Западной Церкви, так как в ней еще сохраняются элементы древнего устава, правда наполненные чуждым духом.

Вот как подобает нам молиться или воспевать псалмы. Утром должно возглашать три псалма: шестьдесят второй, пятый и восемьдесят девятый. (2)

Молитвы в древней Церкви произносились нараспев в довольно быстром темпе, что соблюдается и сегодня в Западной Церкви. У католиков почти нет молитв, которые просто читаются. Псалмы, антифоны, молитвы — все поется, и священник и монахи поют. Католики сохранили древнюю практику, утратив, однако, ее дух. В богослужебных уставах Православной Церкви и в уставах Запада когда-то было много общих элементов, сохранившихся с древности, но постепенно литургические практики настолько разошлись, что сегодня впору задаться вопросом: является ли западное богослужение христианским?

Вместо современного нам утреннего богослужения монахи святого Августина читали три указанных выше псалма. Из них шестьдесят второй псалом (у нас он входит в шестопсалмие) выражает жажду единения со Христом, которую испытывает человеческая душа. Пятый псалом небольшой, но исполненный смысла. Он говорит о цели утреннего богослужения в иудейской синагоге — оттуда заимствовала этот псалом христианская Церковь. Это псалом богослужебный, и в нем ярко показана потребность души в покаянии, ее устремление к нему и образ покаяния. Выражение словам моим внемли, Господи — это вопль человеческой души, которая омылась от греха и теперь ищет свободы. Восемьдесят девятый псалом, псалом утренней службы, содержит такие выражения, которые указывают на ничтожность человеческого существования. Человеческая жизнь как скоро увядающий полевой цветок, но у нее есть цель: служить Богу и возвещать величие Его. Два последних псалма сегодня входят в чинопоследование первого часа. Таким образом, мы ясно видим, как развивалось богослужение.

Втретий час возглашаем вначале один псалом антифонно, затем два антифона, одно поучение и отпуст. Подобным образом в шестой и девятый час.

Антифоны, псалмы и поучение позволяют святому Августину установить определенную продолжительность службы. Он совсем не упоминает о первом часе, потому что эта служба появилась намного позднее, однако два из вошедших в нее впоследствии псалмов уже были присоединены к утреннему богослужению. Следующие богослужебные собрания совершались в третий и шестой часы. В святогорской практике из-за ежедневных необходимых трудов и из-за того, что частая смена работы и молитвы оказывалась утомительной, все часы были соединены в одно утреннее богослужение. Однако установления святого Василия Великого, как и древнее чиноположение Церкви в целом, требовали от монаха непрестанной устремленности к Богу, и поэтому настаивали, чтобы часы совершались раздельно. У нас это древнее предание осталось лишь в памяти, а на Западе оно соблюдается. Но это не значит, что в нашем богослужении недостает псалмов, антифонов и поучений, пусть даже в последнее время число их очень сократили.

На вечерне — один псалом антифонно, четыре антифона, другой псалом антифонно, поучение и отпуст.

Если мы сравним вечерню, о которой говорит блаженный Августин, с нашей вечерней, мы увидим, что ее чинопоследование в своей основе осталось тем же самым, только стало более совершенным. Святой определяет число псалмов, антифонов и поучений с той же целью: установить продолжительность службы.

В соответствующее время, после вечерни, мы все поучаемся в чтении. Потом возглашаем обычные псалмы, положенные перед сном.

«Обычные псалмы, положенные перед сном», — это для нас псалмы повечерия. После вечерни святой назначает читать Писания, собрав воедино все чтения, которые не входят в остальные службы. Монахи в общинах святого Августина жили все вместе, но, в зависимости от обстоятельств, иногда пребывали в монастыре, а иногда выходили в мир для проповеди и дел милосердия и возвращались во второй половине дня (в наше время также есть подобные христианские братства). Потому вполне естественно, что святой назначает в это время чтение.

В этом пункте устава святой пытается обозначить те условия, соблюдение которых помогает общежительному монаху проводить ночь в предстоянии Богу. Очень хорошо, если после вечерни мы ограничиваем свое общение, чтобы сосредоточить свой ум и сердце и постепенно приготовиться к славословию Бога и поклонению Ему.

Ночные молитвы в ноябре, декабре, январе и феврале должны включать в себя двенадцать антифонов, шесть псалмов и три поучения. В марте, апреле, сентябре и октябре — десять антифонов, пять псалмов и два поучения. В мае, июне, июле и августе — восемь антифонов, четыре псалма и два поучения.

День закончился, и мы приблизились к ночному богослужению, упоминание о котором в уставе вновь свидетельствует, как святой заботился о распределении времени. Блаженный Августин был прекрасным отцом: его любовь не знала границ, а рассудительный ум проникал во все сферы жизни. Он был внимателен к каждой мелочи, зная, что, если богослужение становится слишком длинным и непосильным для человека, оно точно не принесет ожидаемых плодов. Святой разделяет годовой круг на три периода, потому что продолжительность ночи в течение года колеблется от восьми до четырнадцати часов. В ноябре, декабре, январе и феврале ночи самые долгие, поэтому и служба включала в себя большее число антифонов, псалмов и поучений. Псалмы исполнялись чаще всего антифонно. Никогда на Западе они не читались так, как читаются у нас. Что касается поучений, то читать их положено и по нашим уставам, но у нас это соблюдается лишь в некоторых монастырях, и поучения произносятся нечасто. Антифоны и сегодня включаются в некоторые наши службы.

Поскольку с каждым месяцем ночь становится короче, сокращается и число антифонов, псалмов и поучений.

В нашей практике ночное богослужение перенесено на утро. Мы не разделяем службу на утреннюю и ночную. Для нас этот ночной труд заменило келейное правило, которое приносит большее преуспеяние и имеет большее значение. Но поскольку следить за индивидуальным правилом каждого брата очень сложно, древние отцы предпочитали установить какое-нибудь общее делание, чтобы у всех была возможность ночью молиться.

Богослужебная практика общежитий святого Августина отличается простотой, но наряду с этой простотой в ней есть и разнообразие и четкая размеренность, что помогает удерживать душу в духовном бодрствовании и напряжении и не позволяет ей расслабиться и впасть в равнодушие. Согласно святому Августину, богослужение важно не столько потому, что мы, молящиеся, пребываем вместе телом и духом, сколько потому, что мы обращаемся к Богу общими для всех словами. Для Восточной Церкви, напротив, значение имеют не столько одни и те же слова — хотя и это на деле необходимо, — сколько наше внешнее единство, то, что мы все собрались в одном месте.

Второе после богослужения место, где наша душа встречается с Богом и соединяется с Ним — это наш труд.

Мы должны работать с утра до шестого часа. От шестого часа до девятого мы должны читать. (3)

Кроме молитвы, этого главного столпа нашей жизни, святой говорит о чтении и труде. Он четко определяет временные рамки чтения и работы, чтобы монах мог вести свою повседневную духовную жизнь беспрепятственно и не был вынужден всеми способами изыскивать время для духовных занятий. На чтение отводится время от шестого часа до девятого. Три часа чтения приносят огромную пользу. Монахи читали Священное Писание, уже имевшиеся тогда аскетические творения, а также писания отцов апостольского времени.

Работа продолжается «с утра до шестого часа». «Утро» здесь означает «очень раннее время», по завершении утренней службы. Такому уставу следуют и современные подвижники. Если утренняя служба заканчивалась летом в двенадцать часов, а зимой в час по византийскому времени, то у монахов было по крайней мере четыре-пять часов для работы. Такой режим естественен для человека и соответствует преданиям отцов. Но на Западе, из-за устремленности западного человека к внешней жизни, работа в монастырях впоследствии стала продолжаться до вечерни, которая совершалась с наступлением ночи, как мы увидим далее в этом же правиле.

Труд закладывает основание любви к Богу, а с помощью чтения мы познаём, с одной стороны, человека и его жизнь, с другой — Бога и Его действия, благодаря чему мы и любим Его сильнее. В действительности невозможно избрать что-то одно: только труд, только молитву или только чтение. Мы должны прилежать всем этим занятиям, чтобы стать способными почувствовать Бога.

Затем святой упоминает об одной подробности, для того чтобы объединить людей и не допустить конфликтов, ведущих к особножительству.

В девятый час мы должны возвращать книги и после трапезы до вечерни работать или в саду, или там, где понадобится.

Подобные предписания существуют во всех монастырских уставах. Они предусматривают время для чтения, для возвращения книг, определяют, каким образом нужно их возвращать, назначают епитимии тем, кто возвращает книги позже срока, порванными или запачканными. Если человек задержал у себя книгу, это свидетельствует о том, что он нерадив, не уважает ближнего и уж тем более все братство, которое ему эту книгу доверило. В монастырях не дозволялась частная собственность, все было общим. Святой определяет время, когда следует возвращать книги, — с одной стороны, для того, чтобы не нарушалось благочиние обители, с другой — чтобы библиотекарь успел расставить книги по местам.

После трапезы до вечерни святой Августин заповедует снова трудиться в саду или в другом месте, потому что после еды едва ли кто может молиться или читать. Эта практика сохраняется и сегодня как на Западе, так и в греческих монастырях, что проявляется в проведении малых и больших панкиний. Для этой работы святой также устанавливает временные рамки, чтобы никто не работал дольше положенного. Если монах работает дольше, то его духовная жизнь превращается в руины, и он чувствует душевный разлад.

После этого пункта устава святой Августин переходит к важному вопросу частной собственности.

Никто пусть не требует себе что-либо, настаивая на том, что это его собственное: ни одежду, ни иное что, поскольку мы избрали апостольскую жизнь. (4)

В уставе всего одиннадцать пунктов. Тем не менее святой чувствует необходимость посвятить теме частной собственности отдельный пункт среди этих весьма немногих. Почему? Потому что наше отношение к частной собственности показывает, апостолы ли мы или никчемные люди, которые бродят по дворам и коридорам монастыря. Монах — это апостол. Следовательно, как апостол, он обязан исполнять заповедь Господа, преподанную Им Своим ученикам в то время, как Он посылал их проповедовать Царство Божие: Ничего не берите на дорогу: ни посоха, ни сумы, ни хлеба, ни серебра, и не имейте по две одежды. Апостолу позволено владеть только одеждой, которую он носит, шествуя своим апостольским путем. Поэтому в монастырях у монахов не было ничего. А приобретение даже самого малого имущества, заключалось ли оно в деньгах или в вещах, приводило к утрате внутреннего единства с братией, отлучению от причастия, уходу из монастыря. Равно и получить подарок, и самому что-либо подарить считалось уничижением монашеской жизни и отпадением от апостольского звания.

В монастырях святого Пахомия и святителя Василия Великого каждый монах брал одну одежду из тех, которые хранились в особо отведенном месте. Одежда изготовлялась из шерсти или подобного ей материала, и все носили примерно одно и то же. Конечно, монахам дозволялось носить более теплые или более легкие одежды, но не разрешалось требовать, чтобы они подходили по размеру. Желание одеваться со вкусом, свойственное нашей эпохе, естественным образом проистекает из духа нашего времени, но одновременно оно становится и причиной греха. Ведь если мы выбираем себе одежду или подгоняем ее точно по мерке, чтобы она сидела красиво, это обнаруживает в нас чувственность, а не Божественный образ мыслей, в таком случае от нас отдает тлением. Человек пользуется одеждой, чтобы защититься от холода и прикрыть члены тела, в этом ее назначение, как учит апостол Павел и вообще Церковь. Склонность выбирать одежду и обувь означает растление нашего монашеского духа и совести, и это прискорбно, ведь таким образом растлевается наше существо. Легкость, с которой мы требуем или отдаем вещи, тоже не соответствует монашескому жительству.

Настоящее правило показывает красоту общежития, возглавляемого святым Августином, стремление святого научить монахов не заботиться о материальном и мыслить духовно. Монах, у которого есть что-то свое, за исключением книг, которыми он пользуется постоянно, перестает быть монахом. Поскольку эти книги нужны ему всегда, ему позволяется их иметь, но они не его собственность, а монастырская. Книга или любой другой предмет, присвоенный монахом, приносит радость лукавому демону и лишает монаха дерзновения пред Богом.

В нашем монастыре я часто захожу в кельи монахов, днем или ночью, чтобы посмотреть, бодрствуют они или спят. Я это делаю не для контроля, но для того, чтобы насладиться видом своего чада, которое, как я уверен, молится или читает. Иной раз, если дверь не хлопнет и братья меня не заметят (у нас двери и окна — все старое и производит шум), я вижу, как иные склоняются, чтобы сделать поклон, иные поднимаются с пола после поклона, иные, чтобы не заснуть, читают стоя, положив книгу на маленький аналой или на стол. Признаюсь вам, что все это меня глубоко трогает. Зимой некоторые не растапливают печку, а закутываются в одеяло, чтобы не замерзнуть, и ставят рядом с собой настольную лампу. Прекрасны эти картины, особенно когда монахи молятся. Те, кто не могут исполнять большое правило и долго читать, по благословению игумена занимаются рукоделием. Это вполне отвечает преданию, и монахи могут делать это по мере необходимости. В древности отцыпустынники проводили и ночное время за рукоделием, тем самым храня себя от рассеянности, и молитва их восходила к Богу, а глаза источали слезы.

Так вот, я радуюсь, удостоверяясь в том, что у моих монахов ничего нет в келье. Но если я вижу лишнюю книгу или другую вещь, я забираю ее или прошу принести мне в игуменскую, или на склад, или отдать в библиотеку. Лучше впустить в свою келью дьявола, чем принести туда какую-то собственность или ненужные вещи. Что ты будешь с ними делать? — «А вдруг они мне когда-нибудь понадобятся?» — Что значит «понадобятся»? Лучше умереть, чем держать ненужные вещи в своей келье. Быть монахом — значит быть всецело нестяжательным. В этом вопросе требуется большое внимание, потому что, увлекшись стяжанием, монах очень легко может из ангела превратиться в демона, а из демона — в самого денницу. Здесь нужна большая щепетильность. Поскольку мы избрали жизнь апостольскую, в которой нет места частной собственности, нам нужно знать, что старец может простить нам все грехи, но он не может простить грехи, связанные с тем, что мы даем, принимаем, приобретаем какие-либо вещи или пользуемся ими, пусть даже речь идет о самой простой вещице. Только Бог может простить такие грехи при условии искреннего покаяния. Монах, который считает своей пусть и малую вещицу, сам себя отлучает от Церкви. А мы понимаем, что отлучение может быть снято только тогда, когда виновный прольет потоки слез. Поэтому игумен не несет никакой ответственности за души монахов, если они занимаются стяжательством, пусть даже с самыми добрыми мыслями, пусть даже с самой благой целью. Церковь никогда с этим не мирилась.

Конечно, когда ты, монах, спрашиваешь игумена, можно ли тебе взять для себя то, что дал такой-то человек, игумен ответит утвердительно. Но зачем тебе это нужно? И правда ли этот человек дает тебе вещь по собственному почину? Может быть, он знает, как ты это любишь, как ты этого ищешь, как сильно желаешь? Может быть, ты сам дал ему понять, что тебе это нужно? Может, он тебя об этом спросил? Невозможно, чтобы нам дали или мы дали что-то и этому не предшествовала взаимная договоренность, общее впадение в грех. Поэтому только Бог может тебя простить, если ты сам завел в келье какие-то вещи. Игумену такого права от Бога не дано. И даже за то, что ты имеешь нечто с разрешения (но не по благословению), простить тебя может только Бог. Лишь то, что дается нам после серьезной духовной беседы со старцем, не упраздняет нашего апостольства. За все остальное мы будем отвечать пред Богом. Ведь разве не рухнет все здание, если ты выломаешь камень из его стены? Самая малость может сделать нашу жизнь бесплодной.

Еще надо обратить внимание вот на что. У тебя есть, например, «Добротолюбие» или Ветхий Завет. Ты даешь эту книгу кому-то почитать, а он капает на нее маслом, и ты огорчаешься. Ты должен понять, что с того момента, как ты огорчился, «Добротолюбие» или Священное Писание стали твоей собственностью. Конечно, тот, кто испачкал книгу, согрешил пред Господом, нельзя портить чужую вещь. Нужно брать ее с благоговением и возвращать в два раза более чистой. Малейшее повреждение чужой вещи — грех по отношению к Самому Богу. Но если ты огорчился из-за того, что книга испорчена, она для тебя уже не Священное Писание, а твоя собственность, идол твоего сердца. Между тем даже ряса, которую ты носишь, не твоя собственность, ее даровала тебе Церковь, ею тебя благословил игумен, тебе дал ее в церковном собрании Сам Христос. Так вот, с того момента, как ты огорчился, потому что брат небрежно обошелся с твоей книгой и испачкал ее, с того самого момента книга стала для тебя богом.

Как некоторые употребляли Божественные Дары для магических обрядов, так и мы можем полученное от Бога, от игумена употребить для угождения дьяволу, если будем с пристрастием заботиться о том, как бы не потерять, не испачкать, не испортить какую-либо вещь. Как мать любит свое дитя, так и мы любим свою книгу.

Но мать за внебрачного ребенка отвечает меньше, чем мы — за любовь к книге или к любой вещи, которую нам дали. Стяжательство для монаха — прелюбодеяние в худшем виде. Прелюбодеяние нельзя оправдать никакими причинами, следовательно, нет оправдания и стяжательству. У святого Августина удивительно ясное понимание подлинной монашеской жизни.

Затем, желая более четко обозначить условия любви к Богу, святой переходит к теме ропота, на которую обращали внимание и преподобный Пахомий Великий, и святитель Василий Великий, и все отцы, говорившие о монашеской жизни. Действительно, издревле все человеческие страсти известны, в особенности те, которые характерны для того или иного общества, в том числе и для общества монашеского. Такова и страсть ропота.

Никто пусть ничего не делает с ропотом, чтобы не умереть, подвергшись тому же осуждению, что и роптавшие в пустыне. (5)

Настоящее правило напоминает нам об иудеях. Немного времени прошло с той поры, как Бог облагодетельствовал их, выведя из Египта и проведя через Чермное море, не высохло еще на устах их молоко благодеяний Божиих, как они начали роптать, требуя мяса и лука, которые они ели в Египте. Бог подавал им это, а они требовали чего-нибудь еще. Поскольку они не прекращали роптать, Он покарал бы их всех и истребил бы их огнем, если бы сам пророк и вождь народа Моисей не воздел свои руки, умоляя Бога пощадить народ. Вот какое великое зло ропот.

Ропот проявляется в том, что мы нерадиво работаем, жалуемся на игумена или брата под предлогом, что нам нужно открыть свое сердце, высказать свою боль или получить совет. Ропот проявляется также в усмешке, в обидных словах, сопротивлении, критике и во многом другом. Ропот относится к числу смертных грехов, потому что он показывает, что у меня только один бог — я сам. Всякий другой бог и даже Бог Единый меркнет перед этим богом — моим «я». Если вы со вниманием прочтете Ветхий, а потом Новый Завет, то увидите, что ропот относится к величайшим произвольным грехам. Ропотник не может исполнять заповеди и оправдания Божии. Поэтому святой Августин, рассмотрев вопрос о собственности, переходит к теме ропота, желая показать, что только тот, кто все принимает радостно от игумена, от старшего по послушанию, от брата, даже самого младшего, может непостыдно и дерзновенно предстоять пред Богом.

Братья должны слушаться без рассуждения, после Бога почитать своего отца, а игумена чтить, как чтут святых. (6)

Игумен не всегда был духовным отцом братии, так бывает и сегодня. Игумен — общий отец, а отец занимает место Бога. В монастырях был главный игумен, управляющие, их помощники, помощники игумена. Братство могло подразделяться даже на четверки или на пары монахов, во главе которых стоял свой младший игумен. Следовательно, слова «отец» и «игумен» не всегда равнозначны. Иногда эти понятия совпадают, а иногда расходятся.

«Братья должны слушаться без рассуждения». Недопустимо, чтобы в твоей жизни господствовал рассудок. Ты можешь опираться на рассудок до тех пор, пока не выберешь себе старца. После того как ты его выбрал, даже если ты ошибся в выборе, даже если ты считал, что он ангел, а он оказался демоном, с этих пор для тебя существует только послушание без рассуждения. С этого момента и далее действует благодать Божия. Если же ты открываешь для действий рассудка хотя бы самое крохотное оконце — высказываешь свое мнение, суждение, то не сомневайся: твоя жизнь управляется твоей человеческой волей, и все твои доводы основываются на ней. Твои рассудочные построения разлучают тебя с Богом, потому что Бог «непостижим, и одно в Нем постижимо человеческим рассудком — Его непостижимость».

Духовную жизнь невозможно заключить в тесные границы человеческой личности, она подвластна не рассудку, но Божественной благодати, а благодать — Божественное действие, приобщающее нас Богу. Следовательно, духовная жизнь, как и Бог, выше любой человеческой мерки. Значит, и разумного послушания не существует. Невозможно слушаться своего старца и ждать логичности, желать, чтобы твое собственное мнение было признано правильным, справедливым. Нельзя сомневаться в том, что Христос ждет от тебя именно того, чего требует от тебя старец. Ты пришел слушаться не Бога, а своего старца. Хочешь слушаться Бога напрямую, без наставника? Значит, ты хочешь быть протестантом. Читай тогда Священное Писание и толкуй его, как сам понимаешь. В протестантизме Церковь отвергается, и ее место заступает рассудок, индивидуальный опыт любого человека, — и община управляется человеческими законами. Но подвиг послушания состоит в том, чтобы быть готовым принять любое слово старца, даже такое, которое кажется тебе безрассудным и, по твоему мнению, может повредить тебе; даже когда тебе кажется, что старец пренебрегает тобой или посылает тебя на смерть. Ты стал монахом, чтобы умереть, чтобы терпеть. Если ты стал им для того, чтобы хорошо проводить время и иметь свои права и личное мнение, то было бессмысленно давать те страшные клятвы, которых страшится и Сам Бог, пред которыми трепещут ангелы, записывая наши слова при постриге.

«Должны слушаться без рассуждения». Послушание, совершаемое телесно, — это, тем не менее, понятие исключительно духовное. Послушание — это духовный орган, с помощью которого мы внимаем воле Божией. Послушание — это сознание, образ мыслей, который дарует нам Бога, иначе говоря, это то средство, с помощью которого мы в своей повседневной жизни можем воплощать слово Божие. Слово Божие сегодня — тишина, а завтра — ураган, сегодня — огонь, а завтра — прохлада, сегодня — ночь, а завтра — день. Слово Божие объемлет все. Оно роса Аермонская, но оно же и меч разящий. Никто не может сказать, что слово Божие представляет собой только то или только это. Таково и слово игумена или распоряжение старшего брата в монастыре: ты не можешь предугадать, каким оно будет. Ты говоришь что-нибудь старшему по послушанию и не знаешь, ответит он тебе «да» или «нет». Если мы захотим предугадать, скажет он нам «да» или «нет», нам придется оценить ситуацию рассудочно. Но доводы рассудка не оставляют места послушанию и обесценивают наше общение. Они разделяют всех и обособляют человека, изолируя его от остальных. Ведь у каждого свой образ мыслей, а значит, сколько людей, столько и рассудочных построений. А уж если это греки, то таких измышлений в три раза больше. Там, где есть помыслы, доводы, причины и следствия, нет истинно здравого смысла, поэтому все нами перечисленное не имеет никакого значения. Причина послушания одна — Небесный Отец, одно и следствие — Царство Небесное.

Между нами и Богом не должно стоять ничего. Единственно возможные отношения между нами — это полная отдача Ему нашего существа. И эта жертва возможна только тогда, когда я принимаю все, что скажет мне другой, — не зная заранее, что именно он мне скажет. Если же у меня есть мнение, желание, воля, если я жду чего-то от другого человека, моя жизнь наполнится скорбью, болью и неведением Бога, станет тьмой, внутренним несчастьем или превратится в череду перемен: радость будет сменяться печалью, а чувства — бесчувственностью. Так наша жизнь становится похожей на игральную кость: на ней выпадает то чет, то нечет, она никогда не показывает одного и того же. Тогда пропадает радость Святого Духа, дерзновение перед Богом, мир сердца. Но как только ты удаляешь все эти разрушительные начала и начинаешь слушаться без рассуждения, ты дышишь Богом. «Без рассуждения» означает, что нет никакой логики и никакого здравого смысла, никаких условий для того, чтобы можно было судить о данном нам распоряжении, ведь никакое распоряжение не будет для нас тем, чего мы заранее желали. Единственно желанное для нас — это Царство Небесное.

Если святой Августин подчеркивает необходимость такого послушания для людей своего времени, то представляете, что значит оно для нас, монахов сегодняшних? С тех пор прошли целые века, и человечество обрело бесчисленные знания и земные блага. Но все это духовно нас не возвышает, а низводит до ада, раздробляет на множество частей, делает черствыми, заставляет заниматься всем подряд. Эти познания разбрасывают нас по всему свету, мы теряем внутреннее единство, не знаем, какими мы будем в следующую минуту. Поэтому суть послушания не в здравом смысле, не в правоте, не в правильности, не в справедливости или несправедливости, а в спасении.

Только в одном случае святые отцы позволяли оказать непослушание — при столкновении с ересью. Иными словами, в том случае, когда братство принуждали отделиться от Церкви и провозгласить учение, противоположное церковному. Но одно дело — непослушание еретическому учению и другое — наше желание сделать все «правильно». В действительности правильно только наше собственное возвращение к первозданной красоте через непрестанное покаяние.

«Должны после Бога почитать своего отца, — говорит святой, — а игумена чтить, как чтут святых». Слова эти замечательны по смыслу и одновременно просты. После Бога стоит твой отец, и вместе со святыми находится твой игумен. Если к отцу и игумену у нас нет таких чувств, демон вложит нам помысел: «Мой игумен не таков, как святой Антоний, как такой-то святой. Откуда мне знать, что его слова — это слова Божии?» Поэтому блаженный Августин напоминает: как ты чтишь святых, поклоняешься им, воскуряешь им фимиам и совершаешь крестное знамение при упоминании их имени, точно так же веди себя и по отношению к твоему старцу, даже если он первый из грешников. Поскольку он игумен, его нельзя ни с кем и ни с чем сравнить, можно только уподобить его святым. А если он не свят? Это его дело. Ты не сможешь мирно и счастливо жить в монастыре, если не будешь считать его святым.

Изложенное учение не оставляет места никакому сомнению, собственному суждению, самочинному праву человека творить свою волю. Когда я исключаю из сонма святых своего игумена, отца, или старшего на послушании, или того, кто больше меня преуспел в духовной жизни, тогда я самочинно присваиваю себе право судить об их ошибках. Но если я кого-то из них сужу, единое тело братства непрестанно подвергается разделению. Поэтому блаженный Августин говорит: «После Бога ты должен почитать своего отца и чтить своего игумена, как чтишь святых».

«Как чтишь святых». Слово «святой» в ту эпоху еще сохраняло свой древний смысл: оно означало людей не только освятившихся при жизни и уже находящихся на небесах, но и тех, кто еще живет и подвизается. Тот, кто пребывал в винограднике Христовом, в единстве

с общим телом Церкви, был свят, потому что свята ее Глава. Сейчас мы разделили Церковь на обычных верующих и святых, и в нашем сознании между ними огромная разница. Мы считаем святыми тех, кто канонизирован. Но в древности святым был всякий, кто пребывал в единстве с Церковью. У каждого святого, вероятно, были грехи и падения, но от них его восставил и искупил единственный Святой — Бог.

Итак, своим правилом блаженный Августин запрещает всякий суд над настоятелем, чтобы показать, что спасение человека зависит от его послушания.

* * *

Во всех предыдущих правилах видно стремление святого Августина сохранить единство и сплоченность братства, ради того чтобы монастырь никогда не переставал быть настоящим церковным собранием. Монастырь может жить только как церковное собрание. Далее блаженный переходит к седьмому пункту устава, который также относится к монашескому общежитию.

За трапезой мы должны молчать, слушая чтение. Если за трапезой чего-то недостает, об этом должен позаботиться игумен. Те, кто желают, в субботу и воскресенье могут выпить вина, как это было решено. (7)

Хотя святой Августин жил в первые века христианства и не знал ни греческого, ни еврейского, он сердцем впитал восточное предание и воплотил его в той же мере, что и мы. Выражение «как это было решено» напоминает о той монастырской практике, которая была принята в последующие века. Когда монашествующие хотели составить устав, они рассматривали, согласуются ли правила, преподанные им игуменом, с преданием или духом братства, и сообща принимали их, после чего устав становился чашей напоевающей, сильной, из которой они пили каждый день пред Господом. Так и монахи святого Августина приняли одиннадцать пунктов своего устава, и один из них относился к трапезе.

«За трапезой мы должны молчать, слушая чтение». Уже в те времена установилась практика чтения за трапезой. Этот обычай соблюдается и сейчас ради того, чтобы мы хранили молчание. Кроме того, мы обязаны внимать чтению. На трапезе мы переживаем прекраснейшие, таинственнейшие и удивительные минуты, потому что слышим слово Божие и узнаем о жизни и опыте святых. Если мы не слушаем чтения, то теряем драгоценное время. Когда мы разговариваем за трапезой или наблюдаем за тем, как выскальзывает нож из рук брата, не умеющего резать фрукты, несомненно, в этот час мы едим не как монахи. Когда мы рассматриваем, как сидит на другом его клобук, или когда наш помысел рассеивается, мы не монахи. Преподобный Пахомий Великий приказывал монахам надвигать кукуль на брови, чтобы никого не видеть и чтобы легче было молчать.

Разговоры влекут за собой проблемы. Они нарушают целостность внутреннего и внешнего человека: внешнего отделяют от всех прочих людей, а внутреннего — раскалывают. Когда мы разговариваем, наши мысли, ум и рассудок рассеиваются, и мы не можем ни молиться, ни быть сосредоточенными. Чтение — наиболее подходящий способ соблюсти за трапезой тишину и сохранить внутреннюю собранность.

Молчание необходимо и еще по одной причине. Если бесноватых демон держит в своих руках, то над нами у него нет такой власти, и наши разговоры — это единственная возможность для него входить и выходить через наши открытые уста, сеять внутри нас свои «слова» в виде помыслов, нечистых пожеланий, чувств, представлений, страстей, затруднений, идей, желаний. Мы же считаем, что это наши собственные мнения, наши собственные желания. Как рыбак забрасывает сети и уходит отдыхать, а утром возвращается, вытягивает их и смотрит, что в них попалось, так и демон, когда видит, что мы разговариваем, делает свое дело и уходит, а потом возвращается проверить, что из этого получилось. Между тем мы и понятия об этом не имеем. Вот почему святой Августин желает, чтобы за трапезой царило молчание.

«Если чего-то недостает, об этом должен позаботиться игумен». Игумен может назначить себе в помощь отдельного человека, чтобы следить за трапезой было легче. Но если тебе чего-то и не хватит, что ты потеряешь? Даже если тебе не хватит еды и ты поешь только фруктов, и тогда ты не потеряешь ничего. Наоборот, это будет для тебя величайшей удачей, и ты доставишь огромную радость Богу и ангелам. С помощью этого правила святой хочет сделать монаха благородным человеком, понимающим, что имеет значение не столько пища, сколько его единство с братьями, которые едят вместе с ним. Игумен же заботится о том, чтобы по возможности соблюдалось равенство и справедливость: вся еда должна быть одинаковой или соответствующей нуждам братьев.

В некоторых монастырях заботятся о том, чтобы предлагались блюда и скоромные и постные и сверх того особая еда для больных в специально отведенном месте. Соблюдается общежительный устав, но в то же время присутствует и допустимое человеческое снисхождение. Однако не будем забывать, что не послабление, но подвиг и страдание введут нас в рай. Восходит на небо агница страдающая, потому что именно страдание «зовет велиим гласом», а не комфортная жизнь, не оправдания, не угощения, не внимание к нам игумена. Будем радоваться, когда о нас не помнят, когда нам даже и еду забывают поставить. Многие терпели дурное обращение, ели испорченную, протухшую, подгоревшую пищу и ничего не говорили, не видно было недовольства ни во взгляде их, ни на лице.

«Те, кто желают, в субботу и воскресенье могут выпить вина, как это было решено». Очевидно, монахи святого Августина обсудили, когда им можно употреблять вино, и решили пить его по субботам и воскресеньям. На Святой Горе по разным причинам распространился обычай ставить вино на трапезу почти каждый день. Многие, чтобы объединить древнее предание, запрещающее монахам вино, с новой традицией, выставляют его на столы только в субботу и воскресенье. Таким образом, нет крайностей и никто не держится своей воли. Этот порядок напоминает нам о той истине, что за исключением редчайших случаев посвященный Богу не пьет вина и сикера — и в то же время дает право пить вино тому, кто в этом нуждается.

«Те, кто желают». Это выражение показывает, что братья в общине святого Августина вина не пили. Они решили последовать древнему монашескому преданию — совсем не употреблять вина, и только тот, кто обессилел, мог пить вино по субботам и воскресеньям. Да и в этом случае пили лишь желающие, потому что, по преданию, даже немощному лучше не пить вина. Конечно, пост и воздержание ослабляют организм, но, несмотря на это, монахам дозволялось изнурять тело как можно более, до тех пор пока это не вредило духовной жизни.

Человека побуждает пить вино пристрастие или желание удовольствия, поэтому тот, кто его пьет, — это личность не цельная, его духовные силы раздроблены, он не живет внимательной духовной жизнью. Однако невозможно отделить сильных от немощных. Не все могут понести постоянное воздержание от вина; не всегда в обители может присутствовать та свобода духа, которая бывает в братстве небольшом (таком, например, как у святого Августина) или новообразованном, где общий дух еще горяч. Это ослабление духа повлияло на сегодняшнюю святогорскую практику — ставить вино на столы по субботам и воскресеньям.

Настоящее правило показывает воздержность и духовность святого Августина, желавшего вдохновить на то же своих монахов, и одновременно его стремление помочь братьям в их нуждах.

Несмотря на то, что устав краток, он отражает все главные условия общежительной жизни. Святой хочет, чтобы монах обладал ангельским умом, неустанно предстоящим пред Богом, был умной сущностью, молчаливым слушателем небесных гласов, которые доходят до нас, подобно волнам.

Нет наречий, на которых не слышны были бы голоса их. Небесные наречия раздаются повсюду. Слово Божие одушевляет всю вселенную, и все творение внимает гласу Господа. Возможно ли, чтобы этот глас не приняло наше сердце — украшение природы, созданное руками Божиими? Все творения Бог создал и одушевил одним только Своим словом, к человеку же Он склонился Сам и коснулся его. Так может ли человек не жить глаголом Божиим?

Когда мы, монахи, будем жить Божиим словом, тогда Бог будет нас видеть, любить, оправдывать. Станем любить Бога в тайне своего убогого и смиренного сердца, затворившись в келье, в этой сокровенной клети. Только так можно сохранить любовь к Богу, а если извлечь ее наружу, она становится бессильной. Когда же она сильна, то управляет миром и возводит на небо. Но она потеряет свою силу, если ты ее откроешь. Будем хранить свою любовь. Любя Господа, будем любить Его на деле.

Если будет необходимость нам выйти из монастыря ради какого-то монастырского дела, мы должны идти вдвоем. (8)

Когда мы выходим из монастыря, то мы окружены уже не братьями, а мирскими людьми. И одно это представляет серьезную опасность для монаха, не говоря уже об опасностях нравственного характера, подстерегающих в миру. При выходе в мир он подвергается тяжкому испытанию. Настоящий монах привык рано вставать, исполнять правило и идти на службу, он постоянно пребывает в бдении и атмосфере молчания. Вообще, он живет в смиренной обстановке. Но когда он выходит из монастыря, условия жизни меняются, и он не знает, как себя вести. Если бы человек мог жить по Евангелию среди мира, у него не было бы повода становиться монахом. Так вот, когда монах выходит из монастыря, он теряет присущую ему силу. Поэтому святой Августин повелевает, чтобы с ним шел кто-нибудь еще. Так монах сможет получить поддержку, пережить это чрезвычайное событие, выход из обители, и скорее вернуться в монастырь, — если возможно, в тот же день, как заповедают святые отцы. Вдвоем быть предпочтительнее еще и ради того, чтобы не вызывать нареканий. Когда ты один, про тебя можно много чего наговорить. А когда рядом с тобой и другие, то, как бы на тебя ни наговаривали, это не вызовет доверия.

Кроме того, святой Августин подразумевает, что общежительный монастырь живет своей особой, внутренней жизнью, которая исключает выходы из обители. Когда мы выходим из монастыря, то нарушается цельность братства, возникают некие пустоты, которые, можно сказать, заполняются демонским присутствием. Когда монахи часто покидают ограду обители, это ведет монастырь к самораспаду. Между тем, иноку необходимо постоянно пребывать не просто в монастыре — а в келье. Жизнь вне монастыря лишает его внутренней цельности, дробит его личность.

До недавнего времени монахи не выходили в мир, даже если того требовало состояние здоровья. Когда им был нужен врач, они приглашали его в монастырь. Но со временем правильное восприятие монашеского жительства утратилось, и теперь монашество воспринимается просто как образ жизни. Сегодня никто не удивится, увидев монаха, который ждет своей очереди у кабинета врача или выходит в мир по другим причинам. Причины могут быть уважительными, но это не значит, что за этим не последует катастрофа. Пустое место, где сидел монах в обители, займет демон. А если мы уберем из трапезной или из церкви стул брата, чтобы он не пустовал, демон сядет нам на шею и погонит куда хочет. Это самое страшное, но мы дали ему на это право — тем, что не придаем значения цельности братства и не обеспокоены отсутствием брата.

Монахам позволялось выходить в мир ради дел, связанных с управлением обителью, ради покупок или продажи рукоделия. То есть монахов посылал монастырь. Монахи не ездили домой, словно какие-нибудь служащие, которые берут отпуск, чтобы отдохнуть, оставив, наконец, ту скучную жизнь, которой они жили весь год.

Всякий выход в мир обнаруживает, что монах совершенно не удовлетворен своим монастырем, поэтому он пытается передохнуть, выходя из обители под разными предлогами. Конечно, игумен не может постоянно ему отказывать: чтобы между монахом и им самим не пролегла пропасть, он вынужден почти всегда соглашаться, да еще и оправдывать поступок брата. Однако это не меняет сути дела. Истина в том, что выход в мир — дело совершенно немонашеское, потому что приучает монаха к мирскому духу. С того момента, как монах вышел в мир, например для лечения, у него появляется беспокойство, на него влияет новый темп жизни, иной закон — закон страдания и неудачи. «Поправлюсь я или нет? Может быть, откроют какое-нибудь новое лекарство? Не поехать ли мне за границу?» Он ни на чем не может остановиться.

Тление человеческой природы — естественный закон. Но насколько тлеет внешний человек, настолько обновляется со дня на день внутренний. И если тление — это природный и духовный закон, то попытка избавиться от всех болезней противоречит закону Божию. Так мы противимся силе природы: мы не позволяем себе болеть или умирать, иначе говоря, не позволяем себе вечно обновляться во Христе со всеми святыми. Мы не допускаем, чтобы Бог управил наш путь, но вносим в жизнь собственное беспокойство, сомнения, желания, нужды, и из-за этого у нас появляется необходимость выходить в мир непрестанно.

В монастыре всегда сочувственно относятся к болезням монахов, особенно игумен. Но наша любовь к самим себе и собственной жизни, наш страх, как бы не умереть, переходят все границы. Если монах выразит желание поправить здоровье, а я ему откажу, он больше не сможет чувствовать во мне отца, любить и уважать меня. Он непрестанно будет сопротивляться всем моим словам. Его ум будет работать противоположно моему уму. И как все мироздание непрерывно делится и подвергается тлению, так и отношения игумена и послушника начнут непрестанно истончаться и рваться. Монах и игумен будут двигаться в разных направлениях. По малейшему поводу между ними будет возникать противостояние, потому что у монаха появилось какое-то небольшое желание.

Кроме того, мы должны помнить, что игумен — это не жандарм, который своим свистком подает нам сигнал «да» или «нет». Игумен — не страшилище, чтобы каждый день нас путать. Любовь изгоняет страх. Если мы любим игумена, братство (а оно наше тело) и Бога, то страха больше нет. Тогда не будет ни желаний, ни своеволия, ни требований. Запрет выходить из монастыря должен иметь для нас такую же безусловную и несомненную силу, как послушание, безропотность, апостольское нестяжание, молитва, богослужение и все прочее.

Если, несмотря на все это, кому-то понадобится выйти в мир, то монастырь должен послать с ним какого-то брата, потому что монаху не следует показываться на людях одному. Обычно в таких случаях в монастырях старались, чтобы эти два монаха были людьми разными. Если бы их объединяло родство душ или сходство происхождения, то они завязали бы особенную дружбу. Одной поездки до Фессалоник хватит, чтобы связать две разделенные прежде души. Однако два человека, которые любят только друг друга и влекутся друг к другу особенной любовью, раскалывают братство, они словно отрезаны от его одеяния. Отрежь

у платья один рукав — никто не сможет его носить. Таким отрезанным рукавом становятся и эти два выходящих в мир монаха. Поэтому в монастырях обращали большое внимание на то, кого посылать в мир. Чаще всего посылали человека, способного исполнить поручение, вместе с кем-то из пожилых братьев. Первый исполнял порученное дело, а пожилой находился рядом с ним. У пожилого человека другой дух, он прожил 244 жизнь иначе, чем молодой, потому между ними не завязывается дружба — это два разных мира. Иными словами, игумены заботились о том, чтобы верность преданию, хранимая пожилым братом, сочеталась с практическими способностями юного, опыт одного соединялся с силой другого, ради того чтобы все было сделано правильно.

Однако если монах выходит в мир ради домашних дел или по любви к родственникам, то пусть он идет один, помня при этом, что поступает вопреки святоотеческим правилам. Если он, зная традицию и дух монастыря, все же испытывает игумена и просит дать ему сопровождающего, игумен, конечно, соглашается на это. По своему долготерпению и снисхождению он скрывает от брата истину, чтобы тот не превратился в демона, а то и в самого денницу. В древних монастырях было принято поминать имена вышедших в мир, но мы не следуем этому порядку. Случаи, когда следовало бы поминать имена братьев, вышедших подлинно ради Христа, очень редки. Так редки, что их исключительность привела бы прочих к зависти. Братья замучили бы не только игумена, но и Самого Бога своими подозрениями и противлением, раскололи бы весь монастырь! Поэтому, чтобы избежать такого противления Богу, мы покрываем вышедших братской любовью и отеческим расположением сердца и не объявляем о том, кто выходит в мир ради Бога, а кто — по своему желанию.

В женских монастырях продажей рукоделия или различными покупками, согласно уставам, должен был заниматься монахэконом, назначаемый из мужской обители. В монастыре святой Макрины таким монахом был ее брат, святой Петр. Но в те времена мужчины не заходили в женский монастырь. Они приносили покупки к воротам монастыря, куда выходила игумения с какой-либо пожилой сестрой — сама игумения обычно была не старой, — принимала покупки, переписывала их и передавала эконому монастыря.

Поскольку выход в мир связан с необходимостью где-то питаться, та же самая статья устава продолжает:

Выходящий из монастыря не должен ни есть, ни пить, если он не получил на это заповеди, потому что это противоречит уставу монастыря.

Монастыри святого Августина находились поблизости от населенных мест, поэтому прийти туда из монастыря было нетрудно, и тот, кто туда приходил, старался до наступления ночи вернуться в монастырь — ему не было необходимости где-то есть. Поэтому святой Августин устанавливает правило: никто не должен есть и пить вне монастыря, не получив на то

разрешения. И причина этому очевидна: по-разному едят и пьют миряне и монахи. Когда монах ест в миру, он подвергается опасности нарушить монастырское воздержание, привыкнуть к пище с приятным запахом и вкусом и стать перстным. Отцы стыдились есть в присутствии людей и прикрывали свое лицо. Поэтому и в монастырях они надвигали кукуль на лицо, — вопервых, для того чтобы не видеть друг друга, во-вторых, для того чтобы не разговаривать и не впадать в искушение, и, в-третьих, для того чтобы другие не видели, как они едят. Таким образом, никто не знал, сколько они ели и ели ли вообще. Некоторые довольствовались немногим, большую часть еды они оставляли. Нужно еще сказать, что если монах ел в миру, то он мог задержаться вне обители на более продолжительное время, а после второго и третьего раза — привыкнуть к миру настолько, что уже оказался бы не в состоянии жить в монастыре. А кроме всего прочего, один день вне монастыря приводит к тому, что монах по крайней мере два месяца не будет иметь истинной молитвы.

Итак, монах мог поесть вне монастыря, только получив на это разрешение от игумена. Представьте себе, брат навещает знакомую семью и, чтобы не огорчить их, ест все, что ему предлагают: пищу с маслом, с разными специями, скоромную (в то время как идет пост), сладости. Или же, остановившись где-то во время путешествия, покупает мороженое, десерт, пирожное, хотя монаху не следовало бы покупать что-либо, кроме простого варенья или, может быть, апельсинового сока, если этот брат изнемог от жары. Чтобы ты мог назвать себя монахом, ты можешь купить только то, что доступно любому бедняку. Пусть все видят, что мы бедны. А если по состоянию здоровья тебе нужна особая пища, ты должен взять ее с собой или позаботиться о том, чтобы она была там, где ты будешь, — все должно быть продумано и по благословению. Иначе мы услышим глас Божий: Не будет Дух Мой пребывать в этих людях, ибо они плоть. Если мы туги на ухо и сейчас этого не слышим, то услышим позже. Несомненно, человек становится плотью, когда ест то, чего не ест у себя в монастыре.

Если братья будут посланы продать изготовленное в монастыре рукоделие, они должны быть особенно внимательны к тому, чтобы ни в чем не нарушить данных им наставлений, в той уверенности, что они прогневляют Бога, если прогневляют Его рабов.

Сказав о том, что и как монах должен есть, когда выходит из монастыря, святой Августин переходит к рассуждению об основной причине этих выходов — о продаже рукоделия. Обычно монахи были вынуждены отлучаться из монастыря ради продажи рукоделия. В таком случае они должны были следить за тем, чтобы ни в чем не нарушить преподанных им наставлений.

Этим правилом святой желает оградить нас от того зла, которое таит в себе логика. Если ты к ней прибегнешь, то непременно придешь к противоречию с теми наставлениями, которые ты получил от старца, и будешь предан превратному уму. Ты дойдешь до такого состояния, что не сможешь принять истину, не только согрешишь, но и обособишься от братства. Логика изолирует человека, приземляет его: сына Божия очеловечивает, потому что человек, повинуясь законам логики, перестает быть сыном Божиим и становится сыном земли. Тогда он впадает в духовное помрачение, теряет рассудительность, способность распознавать, что есть благо, а что — зло. Затем он погружается в душевный мрак, отчаяние, противление, предается пороку. Он не знает, как себя вести, приходит в смятение, огорчается, устает, теряет душевную стойкость, постоянно хочет есть и спать. Предаваясь сну, он тупеет и морально падает все ниже и ниже, так что это уже не поддается описанию.

В таком состоянии человек не может верно оценить действительность, потому что ему трудно с ней примириться. Он чувствует себя виноватым, но для того чтобы признать свою ошибку, необходимо явить силу смиренномудрия. А поскольку человеку трудно смириться, он облекается в некий панцирь, чтобы не чувствовать ударов, и панцирь этот — убеждение в собственной правоте.

Во времена святого Августина не было доступных нам средств связи, поэтому правило предупреждало, что монахи, будучи вне монастыря, должны руководствоваться теми наставлениями, которые получили раньше. Итак, святой устанавливает это правило, вопервых, чтобы предостеречь монаха от падения, при котором он из ангела превращается в перстного человека. А во-вторых, чтобы поведение монаха по отношению к ближнему было безупречно, потому что тот, кто прогневляет рабов Божиих, прогневляет Бога.

Если, например, ты пришел купить что-либо и сказал владельцу лавки, что в другом месте ты видел то же самое дешевле, то ты унизил этого человека, ранил его, опозорил. А если, тем более, рядом были другие люди, то ты словно обозвал его обманщиком, вором, мошенником, святотатцем, который хочет ограбить монастырь. Допустим, он себя повел с тобой как-то не так, но, может быть, этот бедняга нуждается, может быть, у него больной ребенок. Или, может, он поступает с тобой некрасиво, не понимая, что оскорбляет тебя, просто потому, что так разговаривает весь мир. Мир живет не в такой прекраснейшей атмосфере, в какой живешь ты в своем монастыре. Люди наступают друг на друга, чтобы подняться выше. Можешь ли ты — ангел, дитя благодати, сын Пресвятой Богородицы, возлюбленное чадо Духа и Церкви — спорить, подобно мирскому человеку? Можешь ли ты оскорблять человека, который, по твоему мнению, обидел тебя или обошелся с тобой дурно? Даже если бы он тебя обокрал, оскорбил, наговорил колкостей, высмеял тебя, у него есть оправдание, потому что он самого плохого мнения о монахах. Но почему ты, призванный к ангельской жизни, ведешь себя не как ангел? Если ты ранил человека или раздосадовал его, знай, что ты ранил Бога. Этот человек, пусть он вор и мошенник, не перестает быть Божиим рабом. Итак, если ты забудешь, что ты монах, то ты, скорее всего, оскорбишь людей, ниспровергнешь славу Христову и на тебе исполнится пророчество: Ради вас имя Мое хулится.

Кроме того, прежде чем пойти продавать рукоделие, ты должен узнать у игумена, за какую цену его продавать, нужно ли ее снижать, как следует вести себя с покупателями. Это необходимо, чтобы не нарушилась твоя духовная связь с игуменом, ведь если твои отношения с ним испортятся, как ты будешь жить? Может быть, ты и проживешь день, год, пять лет, но в конце концов ты уйдешь из монастыря, потому что за твоими помыслами скрывается демон, который стремится выгнать монахов из монастыря, — выгонит он и тебя. Что же касается цены, то монахи продавали свое рукоделие дешевле, чем это было принято в миру, — таким образом, они продавали не ради торговли, а ради нужд братства.

Устав состоит всего из одиннадцати пунктов. Несмотря на это святой Августин вновь и вновь говорит о единстве братства.

Если же им придется что-то покупать ради нужд монастыря, пусть действуют с большой рассудительностью и честностью, как рабы Божии.

Если, например, товар вызывает у тебя какие-то сомнения, поблагодари продавца и пойди купи то же в другом месте. Говорить же продавцу, что он нечестен, — позор для тебя. Ни взгляд, ни движение бровей не должны выдать того, что ты его в чем-то подозреваешь. Торговля — дело страшное. И из этого кошмара тебе нужно выйти неоскверненным. Тебе не позволяется ни лгать, пусть даже с благим намерением, ни поступать несправедливо по отношению к своему монастырю или продавцу, ни изменять своим обычаям. Пусть твои деликатность, честность, снисходительность, любовь проявляются во всем, чтобы ты вернулся в монастырь, сохранив свое благородство, оставшись боговдохновенным чадом Божиим.

Между ними не должно произноситься праздное слово. (9)

Пусть каждое твое слово имеет смысл, пусть всегда будет веская причина, чтобы его произнести. Держи язык за зубами, чтобы не вырвалось из твоих уст праздное слово. Если такое внимание к себе обязательно для мирян, то тем более для монахов. Праздное слово — это не только препятствие на пути к святости, оно и само наше спасение ставит под вопрос. И чем слово незначительнее, тем оно опаснее. Из-за того, что мы празднословим и осуждаем, Бог попускает нам иметь помыслы, плотские искушения, совершать безнравственные поступки. Но никто из нас этого не понимает. Когда мы впадаем в какое-либо искушение или терзаемся от помыслов, мы молимся Богу, чтобы Он нас от них избавил. Это исключено — Он не избавит нас. Мы сами должны найти причину помыслов. Многие люди страдают от болезней, не находя их причину. Принимают антибиотики — и никакого результата. То же самое претерпеваем и мы со своими помыслами и искушениями. Но если мы перестанем празднословить, мы исцелимся.

Очевидно, что каждый новый пункт устава вытекает из предыдущего. Здесь предостережение от празднословия относится к монахам, которые выходят из монастыря. В миру люди живут в грехе. Грех входит в их уста и выходит из них. Несомненно, что проводником грехов, помыслов, страстей, желаний и самого дьявола является слово; слова всегда исполнены движущей силы. Поэтому святой Августин заботится о тех монахах, которые выходят из монастыря в мир, и дает им наставление. «Не выходи, — говорит он, — если не можешь сохранить свои уста. Чем сказать хоть одно праздное слово, лучше останься в монастыре. Положи поклон игумену и скажи: „Отче, не способен я к таким выходам"». Какой тонкостью мысли отличается устав святого Августина! Насколько проникнут он апостольским сознанием! Как глубоко понимает святой величие крещения и христианской жизни! Его устав дышит евангельским духом!

Но какой отец Церкви и какое место Священного Писания не говорит о важности слова? Одно незначительное слово оскверняет всего человека и уводит его далеко от пути Божия подобно тому, как неосторожное движение рулем выбрасывает корабль на сушу.

Конечно, как духовный отец своих чад, святой Августин не может поверить, что в его монастыре произносятся праздные слова. Но поскольку действительность показывает, что такое случается, он устанавливает это правило.

Пусть принимаются за работу с утра и после молитв третьего часа возвращаются к ней.

Как только появляется свободное время, мы заводим разговоры. Когда мы больше всего говорим? Когда идем из церкви в келью. Но если ты выходишь из церкви и празднословишь, а тем более заводишь речь о предметах, чуждых монашеству, то разве можешь ты убедить Бога, святых и братьев, что ты действительно молился в храме? Ты лжешь. Ты ничего там не понял. И если при молитве ты случайно прослезился, то не сомневайся, что твои слезы и молитва — это действие сатаны. Чтобы избежать этого, лучше с самого утра принимайся за работу. Режим в монастыре святого Августина немного отличался от общежительного, он больше подходил пустынникам.

Часы в братствах святого Августина совершались в положенное по уставу время, и это очень правильно. Прервать работу и прочесть или выслушать последование часа легко. Но трудно, как только закончишь молитву, вновь вернуться к работе. По большей части именно тогда у нас и появляется расположение поболтать. Поэтому святой велит вновь немедленно браться за работу.

Пусть они не затягивают бесед, разве что беседа будет душеполезной.

Раньше монахи, и особенно в братствах святого Августина и монастырях святого Василия Великого, трудились вне монастыря. Даже одежду стирали за оградой монастыря. Во время работы братья хранили молчание. Таким образом, мы молчим и за трапезой и за работой, а говорим мы только о том, что прочитали в Евангелии (если Бог положил нам на сердце этим поделиться), и о том, что необходимо по работе. Ктото, может быть, спросит: не будет ли нам скучно молчать? Но скуку наводят именно слова, потому что они всегда одни и те же и потому что ими мы раним людей, и тело нашего братства раздробляется.

Этот пункт устава — великолепное зеркало, показывающее еще одну человеческую немощь — многословие за работой. Без сомнения, когда дело сопровождается разговорами, может быть, в итоге оно будет сделано хорошо, но никогда не достигнет совершенства, потому что это не благоприятная Богу жертва. Это труд и утомление, которые не приносят Божественного плода, а значит, мы не приобретаем сокровища на небесах. Только работа в молчании — благоприятная и угодная Богу жертва. Слова становятся выражением нашего эгоизма, помыслов, идей, сознания. Они показывают, что мы не члены тела Христова, а изолированные друг от друга частички этого мира. Если мы последим за собой, то убедимся, что мы произносим слова, за которыми кроется наше «я», а вовсе не откровение Господне — результат молитвенных слез и бдения. Но даже если мы и скажем нечто духовное, то и в этом можно будет найти семена нашей самости.

Итак, мы работаем по-монашески, если при этом не пустословим. Разговоры всегда приводят ко греху, осуждению и разделению. Видишь, как кто-то болтает? Нет никаких сомнений, что это человек одинокий. Тот, кто чувствует общность с телом Христовым, любит молчать, чтобы не потерять горение Духа. Даже самый пламенный человек, открывая рот, теряет жар ревности, и самый умный — тупеет. Перед тобой человек, который много говорит? Если сочтешь его глупцом, то будешь совершенно прав. Человек умный, уравновешенный, целостный, зрелый, простой — молчалив.

Если кто-то не старается с помощью милости Божией изо всех своих сил исполнять эти заповеди, но пренебрегает ими и не повинуется им, пусть его вразумят раз или два. Если он не исправляется, пусть получит подобающее наказание, по уставу монастыря. Если же позволяет его возраст, пусть будет наказан розгами. (10)

Все мы говорим: «Я хочу творить волю Божию, но не могу. Я старался, но у меня не получилось». Однако нужно трудиться постоянно, прилагать все усилия и одновременно полагаться на милость Господа и Его помощь. Ведь только Господь может нам поистине помочь. Собственными силами мы не можем стать выше самих себя. Духовная жизнь преисполнена дарований — это подарок, Бог дарит ее нам. И если ты хочешь чего-то достичь, ты должен приложить все свои силы. Не для того, чтобы добиться этого именно своими силами, но для того, чтобы умилостивить Бога, — и Он дарует тебе то, чего ты ищешь. Но если ты хоть сколько-нибудь положишься на свой труд, усилия, борьбу, желание, ты потерпишь крушение. Как корабль, натолкнувшийся на айсберг, терпит крушение и тонет, так будет и с тобой.

Если, несмотря на все сказанное, кто-то будет нарушать заповеди, его нужно вразумить, потому что зло заразно. В особенности быстро, подобно чуме, распространяются те грехи, которые основываются на нашем желании, своеволии или мнении. Никакая молитва не поможет человеку, подверженному таким грехам, потому что причина их кроется в добровольном выборе. «Вразумите нарушителя, — говорит святой, — но если вы увидите, что он не подвизается со всем пылом, любовью и доверием Богу, со слезами и напряженным усилием отвергнуть свою логику, празднословие, стремление выходить из монастыря, то вразумите его один или самое большее два раза». А почему бы нам не вразумить его и в третий, и в четвертый, и в пятый, и в шестой раз? Потому, что такой человек не хочет исправляться. Отвращайся еретика и раскольника после первого и второго вразумления, — говорит нам апостол Павел. А поскольку человек не хочет исправления, то, даже если ты и кровь за него прольешь и сердце свое вынешь и ему отдашь, он не изменится. Воля человека очень сильна, сильнее самой силы Божией.

Монах, нарушающий монастырские законы, становится раскольником: он раскалывает тело братства, разрывает нешвеный хитон Христов. Тот, кто оставляет Церковь, этим хочет сказать: «Я сам отвечаю за свою жизнь и делаю что хочу». Но тот, кто остается в монастыре и продолжает нарушать правила монашеского жительства, — раскольник, он становится опасным, потому что может развратить овец Христовых и сделать из них козлищ. Поэтому святой говорит, что нарушителя нужно вразумить один или два раза и, если он не исправится, наказать. Но и наказывать нужно только один-два раза.

«Если же позволяет его возраст, пусть будет наказан розгами». Это правило указывает на порядки древней Церкви, отразившиеся и в монашеском жительстве. По правилам святого Пахомия Великого и других отцов, в монастыре полагалось вывешивать розги, причем одни предназначались для особо непослушных, а другие — для менее непослушных. Эти меры соответствовали общественному мировоззрению той эпохи, потому что монастыри подвергались влияниям извне.

Обычно отцы, составители монастырских уставов, после первого и второго вразумления оставляли нарушителя в покое (как апостол Павел — кровосмесителя у коринфян), отчего тот подпадал под гнев и тиранию лукавого демона, или ограничивались тем, что налагали на такого запрет причащаться. Иначе не научить нарушителя уважать единство тела братства. Но при этом ему ничто не мешало при желании и дальше вести греховную жизнь. Если ты кого-то вразумил один-два раза, а потом наказал и он не исправился, это показывает, что его душа предана злу с ненасытным, страстным желанием. Человек никогда не делает того, чего не хочет. Хотя бы я и кровь пролил ради своего послушника, он ни за что не послушается, если ему не повелит сердце. И даже если он исполнит повеленное, то потом вернется меня оскорбить. А если и не скажет грубость мне лично, то своим ропотом оскорбит в лицо Самого Господа. Это закон. Человек поступает по своей воле. Поэтому теплохладные люди не удерживаются в монастырях: человек должен быть либо холоден, либо горяч. Теплохладный не живет настоящей жизнью, он погряз в своих страстях и самоволии. Формально он может жить в монастыре, но однажды непременно падет.

Итак, после обличения и духовного или дисциплинарного наказания отцы налагали на виновного отлучение — запрет причащаться. И последней мерой, к которой они прибегали, было совершенное отделение его от братства, изгнание. Изгоняли нередко тех, кто совершал большие или малые грехи и упорствовал в них, чаще всего это было осуждение, непослушание и ропот. Изгоняли также тех, которые заводили между собой особенную дружбу, и тех, которые сеяли раздоры, противясь общему духу братства. Всех их как можно скорее отделяли от общины, потому что именно они — самые главные растлители монашеского духа, вызывающие соблазны в Церкви.

Не желающий исправляться не исправится. Святой Августин хорошо это знал, поскольку сам многие годы прожил в грехе. Он вновь и вновь принимал решение измениться и никогда не менялся. Но, услышав в саду глас откровения, он немедленно захотел стать другим.

И поскольку святой этого захотел, он исполнил свое намерение и с тех пор не впадал в искушения.

Итак, когда кто-то нарушает заповеди, невозможно представить, чтобы он искал Бога. Причем весь ужас состоит в том, что сам он считает, будто любит Бога и исполняет свои обязанности. Человек обольщается, полагаясь на свою ложную исповедь: он якобы рассказывает о своих трудностях, тогда как в сущности выплескивает наружу мерзость своего эгоизма. Поэтому отцы изгоняли такого из монастыря. Они оставляли его жить по своей воле, и он подпадал под проклятие, испытывал на себе силу и злобу сатаны, вкушал горечь греха, сбрасывал рясу, вступал в брак, имел детей, как правило увечных. Но если потом он все-таки задумывался над своими поступками и когда-нибудь возвращался в монастырь, тогда его принимали без всяких выговоров и наказаний. Святой Августин знал психологию человека и умел проникнуть в его душу. Суждения святого ясны. Не нужно ни философии, ни богословия, чтобы их понять. Они скрывают в себе высшую философию, которая в сущности является словом Божиим.

Если вы с любовью в точности соблюдете эти заповеди ради имени Христовато сами вы получите пользу и нам ваше спасение принесет неизреченную радость. Аминь. (11)

Некоторые полагают, что текст монастырского устава был составлен святым Августином совместно с Алипием. Итак, здесь они вдвоем обращаются к братьям, уверяя их, что если они сохранят эти простые заповеди, то спасутся.

Мы же, напротив, часто считаем, что наше спасение заключается в высоких духовных переживаниях, в откровении Бога о Своем Божестве или о Божественных энергиях. Но наше спасение заключается в одной йоте и одной черте. На этом утверждается весь закон и вся истина.

«Нам ваше спасение принесет неизреченную радость». Каким любвеобильным отцом был святой Августин! Спасение паствы было его радостью. Да и всякий пастырь ничему так не радуется, как спасению своих чад.

Святой как бы говорит своим монахам: «Хотите даровать нам великую и неизреченную радость? Исполняйте повеления Господни». Есть только один путь: я взыскал повелений Твоих и сохранил жестокие пути. Два делания ведут нас к спасению и услаждают наших духовных родителей: исполнение повелений Божиих и терпеливое несение креста, когда мы страдаем.

Запад хвалится тем, что его богослужение и богословие несут в себе дух святого Августина. Блаженный Августин был величайшим учителем Запада, но при этом во многих вопросах он был настолько дерзновенным новатором, что, естественно, не все его идеи могли быть восприняты правильно. Римо-католики, как и протестанты, верят, что некоторые их мнения, например об абсолютном предопределении, — это учение апостола Павла и святого Августина. Однако они ошибаются. И в их богослужении уже нет той красоты, которая была в богослужении святого Августина.

Конечно, святой подал повод для обвинений и даже для сомнений в его святости. Однако никто не может погасить солнце, направляя на него струю воды из шланга, или сбить звезды с неба выстрелом из пистолета. Тем более невозможно свергнуть с престола святости и отстранить от подножия Господня склонившегося в поклоне святого Августина. Потоками слез, подвигами покаяния и восхождением сердца в небесные высоты он стяжал великую славу еще при жизни.

Глава вторая

Правила святого Августина, так же как и современные монашеские уставы, преимущественно говорят о тех опасных явлениях в монашеской жизни, которые могут потрясти и даже разрушить жизнь всего братства, — то есть, в первую очередь, о немощах братий. Содержание того или иного монастырского устава всегда зависит от исторического развития братства, его особенностей и слабостей. Так и блаженный Августин, хорошо зная и понимая людей, живших с ним, преподал им правила, соответствующие их устроению.

Вот что мы заповедуем соблюдать вам, живущим в монастыре, (1.1)

Если основатель монастыря не определяет правил жизни в нем, то будущность такой обители сомнительна, потому что у живущих там нет единого мышления, определенного образа мыслей. Монастырь (а всякий монастырь — это семья) должен быть рожден одной личностью — одним умом, одной душой, иначе он будет лишен необходимых устоев. Если некто со стороны пытается ввести в монастыре свои правила, чуждые духу обители, то он всегда терпит неудачу и бывает вынужден уйти. Успеха может достичь лишь тот, кто рождает людей духовно, наставляет их, преподает им духовные правила, а они их принимают и руководствуются ими в жизни.

Правила святого Августина расширяют и разъясняют положения его устава. В отличие от устава, который прежде всего отражает дух братства, красоту общего жития, монастырские правила должны восприниматься исключительно как заповедь. Игумен, 262 как выразитель слова Божия, которое острее всякого меча обоюдоострого, должен сказать, что он повелевает. Ведь одно дело — спрашивать мнение монахов, и другое — давать заповедь. Слова «мы заповедуем» уже не дают никакого права сомневаться или высказывать собственное мнение. Авторитет правил зиждется именно на том, что они преподаются как заповеди. Иначе они остаются человеческим измышлением.

Прежде всего, вы собрались в братство, чтобы жить единомысленно в доме, имея одну душу и одно сердце, обращенные к Богу. (1.2)

Здесь святой указывает братству цель: с горячей любовью устремлять свой взор к Богу, что достигается при единстве образа мыслей. Под душой подразумевается образ мыслей, а под сердцем — цель, перспектива, желание. Невозможно в монастыре быть множеству сердец, ведь все мы стремимся к одному. Если для сохранения брака, этой бледной тени монашеского сообщества, требуется, чтобы оба супруга смотрели на все одинаково, имели одно сердце и одну душу, насколько более это необходимо в жизни монастыря! Дом, разделившийся сам в себе, не может устоять, — говорит Господь. В таком доме дьявол делает все, что хочет. Так же бывает и в монастыре. Потому к Богу мы обращены в единстве духа, образа мыслей, желаний, подлинного духовного прозрения. Невидимый Господь для нас становится видимым. В этом цель монастыря.

И не говорите: «Это мое», но: «Все общее». (1.3)

В этом правиле святой подробнее говорит о том, о чем было дано предписание в уставе. Основным условием общежительной жизни блаженный Августин считает отказ от собственности. Он придает этому настолько большое значение, что, сказав о цели общежития, сразу переходит к теме нестяжательности. Почему?

Во-первых, если в монастыре допускается личная собственность, это ведет к его распаду. Во-вторых, воспринимая что-то как собственное, я тем самым отвергаю ту цель, ради которой Бог привел меня в монастырь. Чувство собственности вызывает в моей душе привязанность к вещи и страх: как бы ее не потерять, как бы ее не испортили, как бы ее у меня не попросили. У меня что-то ломают — и я тотчас огорчаюсь. Это показывает, что все проведенные в монастыре годы я неистинно предстоял пред Богом: лживо причащался, лживо исповедовался, лживо называл себя монахом, лживо давал обеты во время пострига, — я каждый день и каждую ночь жил и живу во лжи. Почему же я, привязанный к какой-то вещи, воображаю себя монахом? Почему я, боясь вещь потерять, не приношу ее игумену? Почему я, беспокоясь из-за вещи, не отказываюсь от права на нее?

Если я хочу быть всецело обращенным к Богу, то никогда не скажу: «Это мое». Все принадлежит братству.

Игумен не должен распределять пищу и одежду всем поровнупотому что не у всех одинаковое здоровье, но лучше каждому брату давать их по его силам.

Между правилами блаженного Августина и подвижническими правилами святого Василия Великого есть сходство, хотя эти святые имели неодинаковый жизненный опыт и опирались на разные монашеские традиции. Иным был святитель Василий Великий, который в молодые годы проводил чистую жизнь в пустынном уединении, подвизаясь в сырой пещере, и иным — блаженный Августин, который в юности жил в грехе, распутстве, но душа которого тосковала о Боге. Но все же общим источником для их правил служит Священное Писание.

Святой Августин говорит, что сам игумен будет решать, как питаться и какую одежду носить каждому брату. Кто-то, например, считает, что из-за болей в пояснице ему надо носить такие-то ботинки. Однако игумен, который знает причину этой боли, даст брату не то, что брат считает для себя полезным, но то, что ему необходимо. Другой монах — сильный, способный к подвигу, поэтому он получит самую плохую пару обуви, которую никто не хочет брать. Если игумен увидит, что монах не может этого понести, он даст ему ботинки получше, чтобы брат умиротворился. Чем духовно сильнее, крепче монах, тем хуже будут получаемые им одежда и пища. В монастыре не может быть полного равенства.

Таков смысл слов «по его силам», причем подразумевается не столько здоровье (хотя и оно играет большую роль, особенно в плане питания), сколько душевная крепость человека.

Именно об этом вы читаете в Деяниях апостольских: «Но все у них было общее… и каждому давалось, кто в чем имел нужду».

Если кто-то распределяет всем все поровну, это означает, что он видит перед собой не любимых им людей, но статуи. Он эти статуи наряжает и о каждой одинаково заботится. Распределяя вещи, нельзя также руководствоваться пожеланиями человека, поскольку он не способен правильно понять, что в действительности ему нужно.

В первохристианские времена апостолы разделяли между верующими все необходимое. Несмотря на это, любовь апостолов стала поводом к раздорам среди христиан. Обычно никто не удовлетворяется тем, что ему дают, у всех есть свои предпочтения. Незаметно человеком овладевает мирское мудрование, как незаметно вползает в комнату змея.

Когда обладавшие чем-либо в миру вступают в монастырь, пусть они с радостью соглашаются с тем, что их собственность станет общей. (1.4)

У живущего в миру много вещей. Придя в монастырь, он должен охотно все отдать игумену, если, конечно, хочет стать настоящим монахом. Он должен отдать даже свою одежду, если она может пригодиться в обители. Нагим родила его мать, нагим он должен войти в монастырь и нагим перейти в иную жизнь. Человек, у которого много вещей, так же как и человек пресыщенный и утомленный, никогда не взойдет на небо. Утомленный не взойдет потому, что он полон идей и желаний; пресыщенный — потому, что набитый желудок не дает ни молиться, ни помышлять о небесном, а многостяжательный — потому, что для низложения его не нужны ни сатана, ни искушения, все искушения у него внутри. Так что не говори: «Отче, мне нужна эта вещь, я к ней привык». Нет, отдай ее. И считай для себя большим унижением, если игумен ее не заберет, — это означает, что он смотрит на тебя еще как на мирянина и тебе не доверяет. И знай: если ты требуешь чего-то и игумен твое требование исполняет, это показывает, что он не ждет от тебя ничего небесного. Просто ради того, чтобы твое сердце не ожесточилось и ты не сделался вторым змием после лукавого, он дает тебе, что ты хочешь.

Вообще, человек, возмущающийся тем, что ему чего-то не дают, становится опасным для братства. Он все понимает превратно, на все смотрит по-своему, всему дает собственное объяснение.

Итак, когда ты придешь в монастырь и принесешь с собой что-либо из мира, отдай это игумену. Если же удержишь самую малость: будет ли это что-то связанное с потребностями тела, или души, или ума, — эта малость противопоставит тебя братству и не даст духовно соединиться с ним. Ты останешься для братства чужим.

А не имевшие ничего пусть не ищут в монастыре того, что невозможно им было иметь в миру. (1.5)

Правило очень мудрое. Святой не упускает из внимания ничего. Конечно, сейчас экономическая ситуация в обществе поменялась. Однако до недавнего времени большинство людей были очень бедными. Онито и становились монахами.

Впрочем, и в недавнее время все мы в чем-то терпели нужду: например, в годы учебы мы жили крайне бедно, многого нам недоставало. Не будем же сейчас, в монастыре, стремиться приобрести то, чего мы не могли иметь в миру. Никто не идет в монастырь, чтобы приобретать. И, однако, как часто мы стремимся получить какую-то вещь, которую нам и в голову не пришло бы искать в миру! У нас, допустим, был суровый отец, и мы ни разу слова наперекор ему не сказали. А в монастыре, если кто-то не очень хорошо с нами обойдется, мы можем устроить скандал. В миру мы, предположим, были простыми служащими, и нам приходилось сносить оскорбления, выслушивать претензии хозяина, но мы были терпеливы, говоря себе, что такова жизнь. Однако в монастыре, лишь только нам скажут сделать что-то, мы протестуем: «Как он смел сказать мне это? За раба меня держит? Я что, пришел сюда стать его рабом?» С языка тотчас срывается слово «нет!» — этот нож, который закалывает святого Голубя, Духа Святого, и мы лишаемся того, без чего наша жизнь перестает быть монашеской.

Но ради их немощи пусть им дадут необходимое, хотя они по своей бедности и не могли этого приобрести, когда жили в миру.

Как было сказано, монах не должен искать того, чего не имел в миру, но монастырь будет учитывать немощи каждого. Чем немощнее монах, тем мягче поступает с ним монастырь.

Человек любит свою немощь, она становится частью его плоти, но духовная немощь — это ужасная страсть, и, пока она не будет удовлетворена, человек не сможет ни успокоиться, ни помолиться. Всю жизнь он будет роптать, жаловаться, считать себя имеющим право на что-то. Ради мира в монастыре, как говорит святой, дайте немощным то, чего они просят. Если вы жалеете животных, например собаку, которой вы бросаете кость, чтобы она не лаяла, то пожалейте и этих людей, снизойдите к ним, дайте им то, чего они хотят, чтобы они обрели душевный мир.

Кроме того, игумен должен знать, что монаху, который чего-то добивается, он не может говорить ни о Христе, ни о Богородице, ни об уставе монастыря, потому что брат ничего этого не примет. Как возлюбленный Богом Израиль отверг Бога после того, как ел, пил и насытился, так и монах, поступивший в монастырь и нашедший здесь теплое к себе отношение и братские объятия, а после еще и надевший рясу, тут же начинает препираться, предъявлять претензии, протестовать: «Вы меня не любите, не обращаете на меня внимания, ни разу не сказали мне, да“». Поэтому пусть игумен дает брату все, что тот хочет, чтобы из-за него не произошло смятения во всем монастыре. Сколько времени терпеть такого брата? Об этом блаженный Августин уже говорил нам и потом скажет еще раз.

Итак, когда придет обездоленный, нищий, увечный, неполноценный, больной, вы, остальные, наставляет святой, не смотрите на него свысока, как на убогого. Кого только нет в Церкви! Однако Христос призывает к себе ничего не значащее, уничиженное, а такими все мы, в сущности, и являемся, хотя считаем себя за нечто. Дайте ему по его нужде, так чтобы он утешился, получив необходимое, и вместе с тем обрел Христа. Лишь бы он сам ничего не просил, ни на что не претендовал.

Если он сам не требует нужной вещи — дайте ему, потому что это необходимо ему для жизни.

Только пусть они не считают для себя счастьем получать пищу и одежду, какие не имели возможности приобрести в миру.

Сейчас, когда ты нашел то, чего тебе недоставало: пищу, одежду, понимание, любовь, духовное окружение, братьев, — не говори, будто ты уже сейчас счастлив, ибо ничто из этого не является для тебя конечной целью. Соединение с Богом — вот к чему должны быть устремлены все твои чаяния.

И пусть они не гордятся тем, что живут с людьми, к которым в миру не дерзнули бы и приблизиться, но возносят свои сердца к небу, отрекаясь от суетных земных благ. (1.6)

Во времена блаженного Августина в обществе было множество рабов, бедняков, простолюдинов, но вместе с тем было и много богачей. Большой силой обладал правящий класс, в особенности военное сословие; были государственные деятели и те, кто посвятили себя философии и науке. И вот такие разные люди поступали в одно братство. То же может происходить и сегодня: поступает в монастырь какой-нибудь крестьянин, приходит и ученый, который в миру мог быть профессором университета. Следовательно, в монастыре уживаются люди разного социального положения. И если в браке обычно супругам трудно жить при таком неравенстве, то в монастыре этого не должно быть. Монастырь — это Сам Христос. Поэтому святой и говорит, что если ты пришел в монастырь и живешь вместе с богачами, вельможами, аристократами, военными, то не гордись и не считай, будто ты что-то собой представляешь. Ты должен занять самое последнее место, избрать смирение и нищету. А гордость, честолюбие и покой — все это суета. Благо монаха выше этого, благо его — только Бог.

Если богатые будут смиряться, а нищие становиться гордецами, тогда монастыри окажутся полезными для богатых, а не для бедных.

Здесь сокрыт такой смысл: монастырь бывает истинным монастырем тогда, когда в нем богатый, знаменитый, способный смиряется, а вчерашний нищий чувствует себя славным, великим, богатым. Я полон страстей, а ты с детства жил как святой, я в миру впадал во всевозможные грехи, а ты всю жизнь оставался неуязвимым для порока. И вот в монастыре ты должен осознать себя величайшим грешником и последним нищим, а я — почувствовать, что могу стать святым, могу быть оправдан перед Христом. Так люди становятся равными в монашеском жительстве.

С другой стороны, занимавшие в миру какоелибо важное положение не должны презирать братьев, приходящих в это святое братство из нищеты. Пусть они постараются хвалиться скорее своим общением с бедными братьями, чем знатным происхождением и богатыми родителями. (1.7)

Поводов для гордости у человека бывает много. Здесь святой останавливает внимание на гордости, возникающей из-за происхождения от богатых родителей. В трудные минуты ум и сердце таких монахов обращаются к родным. Когда их отношения с игуменом расшатываются, они вспоминают отчий дом и материнскую любовь. Но святой говорит: хвались тем, что живешь с бедными братьями. А в те времена бедняки были людьми бескультурными и неотесанными, вели себя грубо и резко.

В монастыре встречаются все типы характеров. Один сильный, другой немощный. Кому-то легко молиться, для другого молитва — тяжелейшее дело. Мне проще простого класть в день тысячу поклонов, но мой брат, который не привык к этому в семье, не может положить и тридцати. Я не должен его презирать или чувствовать себя ущербным из-за того, что нахожусь рядом с людьми немощными телесно, душевно или духовно. Мой долг — терпеть обидчика, гордеца, грубияна; я должен чувствовать себя легко рядом с тем, кто унаследовал немощь или страсть своего отца или матери.

Если они отдали в общее пользование что-то из своего имущества, пусть не гордятся этим и не думают о себе высоко из-за подаренных монастырю богатств. Ибо всякая другая страсть проявляет себя в злых поступках, гордость же восстает против добрых дел и извращает их.

Приходя в монастырь, человек считал себя обязанным принести с собой то, что досталось ему от родителей. Издавна существовал обычай, согласно которому посвящающий себя Богу отдавал свое имущество монастырю. Если новоначальный этого не делал, то монастырь из деликатности не говорил ему ни слова, но сам брат знал, что перед Богом он до конца жизни остается святотатцем, ведь его имущество принадлежит Богу, а не родителям, братьям и сестрам. Приходили, однако, и совершенно нищие люди, и рабы, которым нечего было отдать. Итак, говорит святой, ты, отдавший свое богатство, не сравнивай себя с ними, не превозносись, не гордись подаренным монастырю движимым или недвижимым имуществом. Оно принадлежит Богу, и ты Ему это имущество возвращаешь. Заняв деньги, ты обязан их вернуть, они не твои — точно так же не твое и то, что досталось тебе из дома, оно принадлежит Богу.

Если мы не отдаем своей собственности монастырю, значит, наш образ мыслей мирской и плотский. Особенно это касается монахини. Если бы она не ушла в монастырь, а вышла замуж, то потребовала бы у родителей полагающееся ей приданое. И ей было бы стыдно получить мало. Значит, если монахиня не отдает своего имущества, это показывает, что она вступает в монастырь и посвящает себя Богу неискренне. Если же отдает, пусть остерегается похвальбы. Пусть помнит, что человек подвергается опасности не только слева, но и справа.

Заканчивая главу, святой вновь останавливается на теме равенства и неравенства.

Итак, все проводите жизнь в единодушии и согласии, и один в лице другого почитайте Бога, храмами Которого вы стали. (1.8)

Единодушие и согласие достигаются только через неравенство. Лишь таким образом может устоять монастырь. Одному я дам пощечину, другого приласкаю. Тебе скажу «да», а другому — «нет». Тебе дам хорошую одежду, а другому — власяницу. Тебе улыбнусь, а другого «забуду». Тебя накормлю, а другого оставлю голодным. Почему? Потому что этого требует духовная справедливость, это позволяет монаху стать духовной личностью. Так сохраняется истинное единодушие и согласие. В противном случае берет верх логика и мирской образ мыслей, которые не приводят ни к чему, кроме разделения. Доказательство? — Вся жизнь в миру. Повсюду законы: Семейный кодекс, Гражданский кодекс с нормами наследственного права. А результат? Весь мир разделен, обособлен, заключен в унылых стенах одиночества, разобщенности и несчастья. Поэтому блаженный Августин упраздняет всякое человеческое законодательство, все изобретения человеческого разума и предписывает прямо противоположное.

Счастлив тот, кого бьют по одной щеке, а он подставляет и другую, тот, у кого крадут верхнюю одежду и вместе с ней забирают рубашку, оставляя нагим. Как этого достичь? Надо, говорит святой, чтобы вы один в другом почитали Бога. Если бы к тебе пришел Бог, разве ты не исполнился бы решимости отдать Ему все? «Боже мой, — сказал бы ты, — и жизнь мою я отдаю Тебе, и сердце, и все». Так, по крайней мере, мы можем сказать, но «утверждение словесе» проявляется в нашей повседневной жизни. Отдаешь ты брату все, что у тебя есть? Почитаешь в лице ближнего Бога? Тогда ты говоришь правду, а не рассказываешь сказки. Когда же ты, как обычный человек, отстаиваешь свои права и требуешь равенства, это означает, что ты хочешь быть сам себе хозяином. Но ты — жилище Божие, потому тебе и нужно мыслить так, как учат святые отцы.

Будьте усердны к молитвесовершаемой в определенные часы и в определенное время. (2.1)

Вашей целью, вашим оружием пусть будет молитва. Вы можете достичь единодушия, если будете усердны к общей молитве, совершаемой в определенные часы. Личная молитва не заменяет общего богослужения, она его продолжает.

В храме никто пусть не делает ничего неподобающего ему и несообразного с самим его названием. (2.2)

Храм — это место, где обитает Сам Бог. Следовательно, монах не должен изменять назначения храма: делать его местом отдыха, развлечения, разговоров, решения своих проблем. Он идет туда, чтобы встретить живущего там Бога и достичь обожения. Цель его прихода в храм даже не молитва сама по себе. Молитва — это средство общения. До пришествия Христова люди представляли себе храм как жилище не только богов, но и тех, кто обоготворен. Многие цари и мудрецы провозглашались богами, и в их честь в языческих храмах воздвигали статуи, желая показать, что храм оправдывает свое предназначение. В Ветхом Завете скиния, а позднее храм Соломонов были местом, где жили сыны израилевы. Несколько помещений на территории храма отводилось для священников и дев. Это показывает, что храм — дом Церкви. С одной стороны, я в нем ищу встречи с Богом, с другой — сам стремлюсь стать богом, хочу почувствовать, что здесь мой дом. Куда бы мы ни ходили, мы возвращаемся к себе домой. Итак, помни, что храм составляет все твое бытие, всю сущность, в нем твоя личность обретает целостность. Здесь ты царствуешь во веки веков.

Когда молитесь Богу псалмами и гимнами, старайтесь, чтобы произносимое устами входило в ваше сердце. (2.3)

В наше время такая молитва — большая редкость, особенно среди греков. Грек, да и всякий современный человек, чье внимание устремлено на внешнее, привык проводить жизнь в активной деятельности, всем

интересоваться. Личность человека настолько разделена, что он одно говорит, другое слышит, а третье у него на сердце: смотришь на него и не знаешь, о чем он думает. Но мы напряжем свое внимание, так чтобы произносимое устами входило в сердце, наполняя его умилением. Поем мы, например: «Господи, воззвах к Тебе…» — пусть же и сердце взывает: «Слава Тебе, Боже!» — прославляя Господа. Все зависит от воли человека, его устремления. Проверьте себя, когда пойдете в церковь. В вашем сердце должно быть то, что произносят уста или слышит ухо. Часто ли вы об этом вспоминаете? Нечасто. Посмотрите на животных: они понимают, что значит для них пастбище. А мы, когда идем в церковь, думаем ли о том, что должны быть непосредственными участниками богослужения?

Пойте только то, о чем прочли, что это должно петь, а чего не написано петь, того не пойте. (2.4)

Здесь мы видим прообраз богослужебного Типикона. Блаженный Августин жил в те времена, когда священные тексты, даже текст литургии, еще до конца не сформировались. Каждый епископ и священник мог совершать свою собственную анафору, произносить свои собственные прошения на ектении. Существовали разнообразные литургии и последования. Каждый выбирал то, что хотел. «Нет, — говорит святой, — так не будет порядка, но начнут вкрадываться еретические мнения, появятся расколы. Если вы хотите сохранить единство монастыря, полюбите устав. Это не значит, что вы должны стать формалистами: буква убивает человека. Будьте людьми духа. Однако храните устав, потому что это фундамент монастырской жизни».

В основе своей церковный устав всегда был единым. Но при этом уставы каждого отдельного братства имели и по сей день имеют свои отличительные особенности, показывающие, что у каждой общины свое дыхание и история, тот или иной интеллектуальный, духовный и социальный уровень монахов. В каждой монашеской общине, как правило, собираются люди сходного душевного склада, подобные друг другу психологически. По лицу монаха можно понять, из какого он монастыря. А лицо и вообще внешность человека непосредственно связаны с душой. Облик монаха и его душевное устроение неким образом создают представление у окружающих не только о нем самом, но и о характере братства и об уставе его монастыря. Пусть же никто из братии не дерзает менять этот устав, иначе братство поколеблется. Видите, сколько усилий нужно приложить для создания настоящей монашеской атмосферы?

Поскольку речь зашла о богослужебном уставе, скажем еще несколько слов. В конце Божественной литургии, при чтении благодарственных молитв по святом причащении, должны, конечно же, присутствовать те, кто причастились, но могут оставаться и те, кто не причащался. Подлинно духовному человеку невозможно, придя в церковь, не верить, не чувствовать, что он причащается Христу — как через молитву, которую он творит, так и через участие в том, что читается, поется и совершается. Невидимый Святой Дух Своим присутствием наполняет все. Возможно ли, чтобы Он не наполнил и нас? Следовательно, все мы «прияхом Духа Небесного» и все «видехом свет истинный», так что и тому, кто не причащался, хорошо было бы возблагодарить Господа, остаться послушать молитвы. Причастившийся же тем более не должен уходить, кроме случаев, когда есть особая причина и особое благословение.

* * *

Святой Августин сказал нам о богослужении и теперь приступает к рассмотрению очень важных сторон монашеской жизни — поста и воздержания, в которых выражается несение креста. Монах не распоряжается ничем, он может лишь избрать смерть, взять свой крест во имя Христово. Это единственное, что Бог оставляет на волю человека.

Покоряйте плоть постом и воздержанием в пище и питии, насколько позволяет ваше здоровье. Кто не может поститься, не должен хотя бы есть вне трапезы, кроме случаев болезни. (3.1)

Блаженный Августин, как свидетельствуют его устав и правила, был одного духа со всеми отцами Восточной Церкви, устроителями монастырей. Говоря о посте, святой обращается к общему преданию Церкви, но в то же время он имеет в виду свой личный жизненный опыт. Он противостоял плоти всем своим существом, прибегая ко всем средствам воздержания. Призыв «покоряйте плоть» вполне естественно звучит из уст святого, в жизни которого было столько бурь и борений. Для обращения к Богу ему нужно было поистине укротить плоть. И как только он осознал такую необходимость, ему это удалось, благодаря посту и воздержанию в пище и питии.

Под постом блаженный Августин подразумевает посты, установленные Церковью. Но для монаха недостаточно одних установленных постов, он должен всегда подвизаться в воздержании от пищи и пития, насколько позволяет ему здоровье. Так, с одной стороны, есть правила Церкви, оберегающие единство Тела Христова, а с другой — индивидуальность каждого человека, делающая его неповторимым. Различия между людьми столь велики, сколь велико расстояние между вершиной горы и дном моря. Особенностям характеров, здоровья, условий жизни нет числа. Поэтому, соблюдая общеустановленные посты, каждый из нас сверх того должен найти свою меру воздержания. Эту меру всякий христианин определяет соответственно своему здоровью, а монах руководствуется еще и мнением игумена.

Итак, соблюдения канонического поста недостаточно. Это всего лишь некое мерило, вспышка света, искра, освещающая для нас опыт и дух Церкви, показывающая нам, что чем более преуспевает христианин, тем более желает воздерживаться и жить подобно ангелам; чем больше стяжевает Духа Святого, тем больше хочет жить по правилам духовной жизни.

У слова «воздержание» нет множественного числа, воздержание одно. Однако в зависимости от рассуждения игумена и усердия подвижника, вполне понимающего, что он делает, воздержание может возрастать, становиться все более строгим. Воздержание без понимания его смысла всегда губительно, человек тогда находится в опасности уподобиться демону. А смысл воздержания таков: я выражаю свой плач и боль о том, что я все еще не просто грешник, но грешник нераскаянный, и прошу у Бога покаяния как дара. Если без Бога я не могу ни пожелать, ни сделать чего-либо, то тем более — жить духовной жизнью. Я не могу обманом присвоить себе Духа Святого и заявить, что сейчас я каюсь.

Покаяние — это дар Божий, но его исходной точкой является наша воля. «Покайтесь» означает: сокрушите самих себя, свою плоть, дух, душу, чтобы привлечь Божественную благодать. Только если будет сокрушена индивидуальность человека — не уникальность творения Божия, но противодействующая Богу воля, — только тогда можно прийти к покаянию. Я все время усиливаю свое воздержание и умножаю слезы, чтобы показать Богу, насколько я черств и нераскаян. А если я этого не делаю, тогда мой голос не поднимается выше потолка моей комнаты, тогда я ничего не достигаю. Нечестивый, стоит ему только понять, что он грешник, может тотчас получить помощь от Бога, и его молитва взойдет на небо. Но молитва благочестивого, который еще не осознал ужасающую черствость своего сердца и свою исключительную нераскаянность, не поднимется выше земли. Даже если все святые прострут руки к небу, они не смогут вознести на небеса молитву этого человека, не смогут ему помочь.

Мерило воздержания — рассуждение, принимающее в расчет здоровье человека. Даже такой строгий подвижник, как отец Ефрем Катунакский, когда видел, что послушник не в силах исполнять работу, советовал ему подкреплять себя пищей. Он не предлагал такому брату поститься или делать поклоны. И причина этого очевидна. Когда работа как служение ближним перестает занимать должное место в нашей жизни, тогда в душу входит чувство обособленности, лишающее нас ощущения Божия присутствия. Служение очень важно, без него я не могу быть членом общежития. Моя деятельность на каком-либо поприще должна быть видной для всех, чтобы братья могли на меня рассчитывать и были готовы целовать мне руки за успешные труды. Следовательно, если я могу успешно, с полной отдачей трудиться на послушании и при этом упражняться в подвиге молчания, значит, избранная мной мера поста и воздержания мне подходит.

Наше стремление подчинить себе плоть не означает, что она наш враг. Плоть принадлежит нам, она часть нас самих, однако она не должна господствовать над нашей волей. Наоборот, плоть должна подчиняться воле, так чтобы мы могли приказывать своему духу и душе что хотим. Надо только учитывать свои физические возможности. Кто-то может питаться один раз в день, другому нужно есть дважды. Неспособность строго подвизаться не означает, что нельзя подвизаться вовсе. Таким образом, подчинение плоти заключается в том, что мы подчиняем плоть нашей воле, делаем ее орудием Святого Духа.

Мера воздержания зависит также от места, времени, среды, климата, от состояния, в котором мы находимся. Каждый святой отец определял для своей паствы, как ей питаться. Святитель Афанасий Великий жил в довольно жарком климате и потому советовал христианам употреблять немного масла, что было необходимо в условиях той местности. В другой местности не требуется даже масла. Недопустимо, однако, желая воздерживаться, одновременно употреблять напитки, которые дают телу крепость. Кроме того, мы не должны руководствоваться своим эгоизмом. Чем более человек пренебрегает покаянием, чем в более бедственном состоянии себя видит, тем более великие принимает решения, тем строже начинает воздерживаться и поститься всякий раз, когда хочет изменить свою жизнь. В подвиге он никогда не руководствуется рассуждением. Не желающий каяться хочет всегда поститься или бдеть целую ночь. Ему надо сразу все. Поэтому блаженный Августин и настаивает на том, чтобы мерилом для тебя было хотя бы твое здоровье. Воздерживайся в такой степени, чтобы ты мог участвовать в жизни братства, исполнять свое послушание и правило.

Но не будем забывать, что слово «плоть» означает и плотское мудрование, образ мыслей душевного человека. Воздержание и пост ослабляют мятежные порывы человеческой души, и тогда человек может подчиняться воле Святого Духа. Возникающие у нас помыслы, например несогласие с каким-то решением монастыря, желание, чтобы о нас заботились, давали хорошую пищу и одежду, — все это исходит прежде всего от плоти. То же можно сказать и о гордости. Однако та гордость, при которой человек высокомерен или склонен всех поучать — уже не плотская, а бесовская. Если, например, я не могу попросить у брата прощения и жду, когда он сам скажет мне: «Прости», то у меня бесовский образ мыслей, потому что я не только не смиряюсь, но откровенно и добровольно противодействую Святому Духу: ни во что не ставлю законы, данные Христом Церкви, заповедь новую. В сущности, я не признаю того, что мир есть пространство Церкви, а мы — члены ее Тела.

«Кто не может поститься, не должен хотя бы есть вне трапезы, кроме случаев болезни». Хотя ты не можешь, говорит святой, поститься, ты должен есть только ту пищу, которую подают на трапезе. Желание иной пищи ведет человека к своеволию и своенравию. Впрочем, игумен может разрешить готовить на трапезу одно блюдо для больных, другое — для постящихся и третье — для всех остальных.

Если ты болен, можешь есть и вне трапезы. Конечно, больной — это не тот, кто просто чувствует слабость или легкую боль в желудке. Речь идет о том, кто прикован к постели или о том, кто не переносит какой-то пищи. Например, у брата аллергия на яйца, и, если он съест на общей трапезе яйцо, то может умереть. Такому нужно есть что-то другое, отдельно от прочих братьев. Иначе говоря, игумен, который лично общается с монахом и хорошо его знает, может оказывать ему снисхождение. В женском монастыре это определяет главным образом игумения. От игумении зависит все происходящее в обители, именно она — движущая сила, ось монашеской общины.

Конечно, большинство болезней происходят от потери душевного мира, бывают следствием уныния, многословия, осуждения, гордости, упрямого своеволия, навязчивых желаний. Но поскольку монах не сразу понимает, что причина болезни — в его душе, то мы соглашаемся с его убеждением в том, что он болен. Мы даем ему еду, какую он хочет, до тех пор пока его дух не воспрянет и брат не посмотрит на себя трезво; а тогда через пять минут исчезнут и слабость и болезнь.

Некоторые утверждают, что и пост может привести к болезни, но это неверно. Падший человек по самой своей природе, истерзанной страданиями, мучается, отчего болезнь и поражает все члены его тела. Бессилие поднять свой крест, противление, изнеженность, пристрастие к еде — вот что вызывает болезнь, а не пост. Церковный пост сообразован с физиологией человека и никогда не делает его больным, не вредит желудку; те, кто утверждают обратное, ищут отговорки.

Во время трапезы слушайте положенное чтение, не прерывая его и не возражая. (3.2)

На святогорской трапезе, проходящей по определенному чину, никто не прерывает чтеца и не оспаривает читаемое. Помысел, однако, может оспаривать. Впрочем, греческий менталитет таков, что у нас даже и этого не бывает, так как обычно ум где-то витает и после трапезы мы не помним ни единой фразы из прочитанного. Во всяком случае, здесь блаженный Августин показывает нам еще один способ смирить себя: не позволять себе вмешиваться в чтение и высказывать свои личные мнения. Ты только слушай, говорит он, и соглашайся с читаемым. Останови на время работу своей мысли, чтобы помехи не искажали голос святого отца, творения которого читают.

Пусть не только уста получают пищу, но и уши жаждут слова Божия.

Замечательное наставление. Как известно, трапеза считается частью богослужебной жизни. Богослужение — это наше совместное пред стояние пред Богом, и трапеза не может быть отделена от этого предстояния.

Если немощнымпривыкшим в прежней жизни к иным условиям, предлагается особая пища, это не должно возмущать остальных или казаться несправедливым тем, кто приучен к суровому образу жизни и потому более крепок. (3.3)

Настоящее правило вновь дает повод удивляться рассудительности святого, его человечности и любви к своим чадам. Блаженный Августин заботится о питании каждого брата, учитывая его характер и предыдущую жизнь. Монах, конечно же, пытается справиться со своим прошлым, старается преодолеть его, не думать о себе, чтобы переступить порог вечности, при этом игумен, как отец, и монастырь, как братство, принимают монаха таким, каков он есть. Только тогда возможна настоящая общежительная жизнь. А иначе киновии превратится в казарму, и уже будет трудно постичь богочеловеческую природу нашей жизни.

Кто-то, например, жил в Афинах, учился в колледже, ел десерты и пирожные — такой не может питаться так же, как деревенский парень. Одно дело — пастух, и другое — изнеженный юноша из богатой семьи, который и на перине-το с трудом засыпал. Монастырь с самого начала должен его понять. К слову сказать, особенно заботились в монастырях о ктиторах. В уставах были предписания о том, где им жить и как питаться.

Итак, среди поступающих в монастырь бывают люди немощные — не по состоянию здоровья, но по той причине, что на свое несчастье родились в богатых семьях и пришли в монашество от беспечальной жизни. Такие находятся в состоянии худшем, чем больной или даже, если хотите, мертвец. Лучше тебе быть мертвецом, чем баловнем, не способным к подвигу воздержания и поста. Привычки прежней жизни затрудняют духовное возрастание. Поэтому никто из вас, говорит блаженный Августин, пусть не видит несправедливости в том, что этому дитятке, пришедшему из мира, предлагают отдельную пищу. Он и рыбуто привык есть без костей, одно филе. Не игнорируйте его, как будто у него нет плоти, нервов, сердца, прошлого. Этот человек — ваш брат. Как вы позаботились бы о больном члене вашего тела, так позаботьтесь и о нем, потому что он нуждается в этом больше других. Вы, более крепкие, благодарите Бога за силу, которую Он вам даровал. Подвизайтесь изо всех сил и оставьте брата пить молоко и сливки. А вы, немощные, не забывайте о том благодеянии, какое вам оказывает монастырь: как он вас терпит, окружает заботой, поддерживает, словно больных детей, до тех пор пока вы не встанете на ноги.

Сильные пусть не считают немощных счастливее себя, поскольку те получают особую еду, но лучше пусть радуются своему крепкому здоровью, которого не имеют их братья.

Дети, продолжает блаженный Августин, не смотрите на вещи сквозь призму обычной человеческой логики. Поймите, подлинные счастливцы — это вы: те, кто может есть что угодно, кому монастырь может давать любые поручения, не боясь и не думая, с какой стороны к вам подойти. Считайте для себя большим благом и вашим подлинным приношением обители то, что монастырь может вам сказать: ступай туда, сбегай подними вон ту тяжесть, живо сделай эту работу, доешь эти остатки. Тогда как другой — проблема и для монастыря и для самого себя: с ним надо быть осторожным в разговоре, как бы он не огорчился, не обиделся, как бы не подумал, что его не любят; на трапезе не смей подать ему подгоревшее или пережаренное, все должно быть отборным. Не желай и ты доставлять хлопоты. Лучше постарайся сам восполнять немощь твоего брата.

Можно порадоваться подлинной справедливости святого, который взирает на одну цель, на общий венец. Он желает помочь братству, так чтобы ни немощные, ни здоровые не потерпели вреда, но все спаслись. Немощный, если ему не помочь, и крепкий, если не дать ему повод смириться, не войдут в рай. Если тот, кто немощен по своему душевному складу, не найдет у тебя доброго к себе отношения, то он навсегда останется ни к чему не годным и не способным. Но если ты поведешь себя с ним правильно и его воспитаешь, то придет час, когда и он принесет что-то Богу. Крепкому же нужно потерпеть голод и разные испытания, иначе все богатство и дары, какими наделил его Бог, все его душевное здравие и равновесие утратятся.

Когда тем, которые прежде жили в роскоши, в монастыре дают больше еды и одежды, когда у них более мягкая постель и теплое одеяло, чем у прочих монахов, более крепких и, следовательно, более счастливых, эти крепкие должны задуматься над тем, какую жизнь оставили те братья, ради того чтобы вести одинаковый с ними образ жизни, пусть даже они еще и не достигли неприхотливости крепких. (3.4)

Блаженный Августин возвращается к своей мысли о том, что изнеженный человек немощен, а потому он от всего устает, на все раздражается, всех подозревает, будто они на него наговаривают. Посели такого в царские палаты — все равно он будет несчастным; посади его в оранжерею — он и там зачахнет; выпусти его на морские просторы — он подумает, что его держат взаперти. Итак, вы, сильные, не желайте следовать примеру того, кто страдает от плохой наследственности. Воспользуйтесь своей силой, послужите Христу, общему Телу. Станьте последними, чтобы и немощные, когда вы их взвалите себе на спину, могли вместе с вами оказаться там, куда восходите вы. Вспомните, что эти братья никогда не держали в руках никакого инструмента, в то время как вы брались за плуг и пахали землю. Живите, стремясь к равенству пред Богом, а не перед людьми.

Вы не должны желать того, что дается кому-либо вовсе не для того, чтобы его почтить, а просто по снисхождению. Если не поостережетесь этого, тогда весь порядок извратится, так что в монастыре богатые будут прилагать усилия к тому, чтобы подвизаться по силам, а бедняки станут изнеженными.

Рассудительность блаженного Августина не перестает нас удивлять. Он утверждает, что равное отношение ко всем братьям — это высшая несправедливость. Например, если в монастыре есть братья из других стран, то с ними мы будем вести себя иначе, чем со своими соотечественниками-греками. Брату-иностранцу очень трудно поверить, что мы можем воспринимать его как своего земляка. Когда игумен даст монаху оплеуху, тот порадуется: вот как сильно любит его игумен! Но если игумен поступит так с братом из другой страны, тот подумает, что настоятель хочет выгнать его из монастыря.

Другой пример: если в детстве с тобой плохо обращался отец или в старшем возрасте — начальник, то сейчас игумен не может ничего тебе строго сказать, потому что ты испугаешься. Но если ты жил, окруженный любовью, и родители заботились о твоем воспитании, то независимо от того, как обходится с тобой игумен, ты мгновенно обретаешь душевное равновесие. Следовательно, причина различного подхода к братьям заключена не в разной мере уважения к ним, а в простом снисхождении.

Приведем еще один пример. Два монаха спрашивают игумена, можно ли им сходить на пристань. Одному игумен это запрещает, другому разрешает. Если первый подумает, что ему отказали, потому что его не любят, он ошибется. На самом деле игумен еще не разочаровался в нем и верит, что в этот час брат может пойти в келью, где будет беседовать с Богом, прольет слезы и в сердце переживет небесные восхождения. От второго же монаха игумен уже ничего не ожидает, или пока еще не может потребовать от него пойти в келью, зная, что брат вместо этого остановится где-нибудь поболтать, и потому позволяет ему сходить на море порыбачить. А третьему он откажет, потому что знает его немощь и пристрастие к рыбалке. Разрешением он не исправил бы брата, но, напротив, подогрел бы его страсть.

Итак, монастырь — это подлинные объятия, где все устроено как подобает. Различный подход к братьям — это икономия, для того чтобы каждый научился сам нести свой крест ради Господа. Если мы пренебрежем такой икономией, то весь порядок извратится: крепкие душой и телом станут ни на что не годными, потому что не захотят нести подвига, как того требует игумен, а немощные — бывшие богачи или вообще слабовольные по характеру — будут подвизаться, хотя они не привыкли к суровой жизни.

Святой прекрасно знает, сколь сильно люди различаются между собой, поэтому уделяет этой теме так много внимания.

Подобным образом и с больными, которым необходимо особое питание, чтобы они не заболели еще больше от обычной пищи, нужно после их выздоровления относиться как к здоровым, чтобы они скорее восстановили свои силы. Это касается всех братьев, даже тех, которые происходят из низших общественных слоев. (3.5)

Нельзя оказывать снисхождение постоянно. Снисхождение — это терпение, которое Бог проявляет к нам в данный момент. Бог ожидает человека, вместо того чтобы человек ожидал Бога. Господь ждет, когда же тот выйдет из младенческого возраста и достигнет такого состояния, что сможет показать свою любовь к Нему.

Значит, монаху необходимо бороться и преодолевать свою ранимость, становиться выше жизненных проблем и слабого здоровья, чтобы пришел благословенный час, когда он будет закален больше прочих братьев. Тогда игумен сможет не ублажать его изнеженное и ранимое сердце, а обращаться с ним строго, чтобы доставить брату душевную пользу. Игумен уважает послушника, но послушник, если хочет почитать Бога, должен быть готов к духовной брани. Хочешь иметь мир с Богом и со своей душой? Приготовься к брани. Невозможно желать постоянного к себе снисхождения. Современные люди, даже если они не из числа военных или высокопоставленных лиц, не способны жить естественной жизнью, а потому не могут вести и жизнь духовную. Жизнь нынешнего человека — это жизнь вопреки природе. Трудно сказать ему, что ты на самом деле думаешь, трудно вести себя с ним как требуется. Малейший пустяк его травмирует. Посмотрим на себя — и мы увидим, как сильно мы уязвляемся и огорчаемся, когда ближний говорит с нами без обиняков. Мы не учитываем характер ближнего. Если я скажу комуто: «Уйди отсюда», он не подумает, что таков уж у меня характер. Нет, он замкнется в себе, начнет переживать и говорить: «С другим он так себя не ведет, потому что тот лучше меня». Пытаясь объяснить поведение другого человека, мы тотчас отыскиваем причину его поступков в себе, а потому и терпим неудачу в общении с ним.

Взор человека, испытывающего трудности в общении с ближними, не устремлен на Христа, на Тело Христово. Сам он, конечно же, верит в то, что любит Христа и готов даже кровь за Него пролить. Но попробуй я его не выслушай, не дай того, что он у меня попросил, — он этого не вынесет. Обычно мы

чувствуем потребность в снисхождении, хотим, чтобы на нас обращали внимание, не огорчали нас, не забывали о нас. Вместо того чтобы согревать в глубинах своего сердца рождаемого Христа, ради Которого мы терпим муки рождения, мы на самом деле мучаемся ради самих себя. Такова действительность нашей повседневной жизни. Но если мы хотим когда-нибудь возлюбить Бога, надо забыть о своей чувствительности, забыть о себе. А вот к ближнему, напротив, надо относиться очень чутко. Сами будем терпеть утеснения, но согреем жизнь ближнего своей любовью и своим участием.

Итак, если я немощен и ко мне снисходят, мне стоит потрудиться, чтобы постепенно стать человеком сильным. Иначе как я сокрушу твердыни дьявольские и взойду на высоту третьего, четвертого, седьмого неба, если до сих пор еще остаюсь несчастным созданием, о котором все должны постоянно заботиться? Юноши, — говорит евангелист Иоанн, — вы сильны… вы победили лукавого. Станем прежде всего сильными душой, чтобы и наш дух смог обратиться к Богу, от Которого он исшел.

Можно считать, что они из-за своей недавней болезни находятся в том же состоянии, что и богатые, изнеженные прежним образом жизни. Когда же силы больных восстановятся, пусть они с радостью возвращаются к образу жизни, приличествующему рабам Божиим, избавившимся от стесненных обстоятельств. Временное послабление не должно приводить к тому, чтобы братья и после выздоровления пользовались теми удобствами, каких требовала их болезнь.

Блаженный Августин ставит на одну ступень человека больного и человека изнеженного, избалованного. Тебе, обращается он к больному, монастырь оказывает снисхождение, но когда оправишься от болезни, принимайся за труды, не привыкай к легкой жизни. Приди к игумену и скажи: «Отче, я уже могу поститься. Теперь и я могу потерпеть утеснения и понести труды, могу укрываться простым одеялом». Не увлекайся той любовью, которой тебя окружали до сегодняшнего дня, не считай, что так и должно быть. Ты должен полюбить настоящее счастье — то, которое дает суровая жизнь. Когда ты ведешь суровую жизнь, предъявляя требования только к себе самому и никогда к другим, тогда ты спокоен, мирен, имеешь молитву, Самого Бога, «поющего и вопиющего» в твоем сердце.

Святой Августин смотрит на человека реалистично и прекрасно понимает его. Если, говорит он, ты болен, прими свою болезнь, примирись с обстоятельствами. Не ропщи на то, что мать родила тебя с увечьем или недугом. Не ополчайся на свое окружение, свое прошлое, на тело, душу. Пусть все это тебя не волнует, не трать на это время. Бог с любовью и нежностью взирает на пределы народов, горы, моря, ущелья, на наши души — на все. Склоняется над всем. Если Он склоняется над мышонком, над осой и смотрит, как с ними поступить, то тем более Он склоняется над тобой — Своим образом, а потому не желай быть иным, не тем, кто ты есть. Не завидуй ближнему. Не завидуй его душевному устроению, здоровью, богатству. Прими себя таким, какой ты есть, как некий дар от Бога. И тогда, принимая себя, но не сосредотачиваясь на своем «я», ты сможешь возлюбить Бога. Лишь бы ты при этом любил ближнего как образ Божий.

Пусть те, кому легче переносить лишения, чувствуют себя более богатыми. Ибо лучше терпеть небольшую нужду, чем иметь изобилие благ.

Блаженный Августин говорит, что лучше закалить себя и стать способным к перенесению лишений, чем иметь множество вещей, хорошо питаться, много спать и быть окруженным любовью. Я научился быть довольным тем, что у меня есть… и быть в недостатке, — пишет апостол Павел. Счастлив тот, кто приучается терпеть лишения. А кто хочет иметь все и беспокоится о том, как бы ему не замерзнуть, не заболеть, не промокнуть немного, не устать — такой человек неспособен к жизни. Чем более учишься терпеть, тем более готовишь себя к принятию Божественной благодати.

Без сомнения, икономия всегда применялась в монашестве и в Церкви. Церковь всемилостива, как и Бог, но она милует лишь того, кто признает себя грешником. Только скажи: Согрешил я пред Господом, и чем больше твой грех, тем большую благодать даст тебе Бог. Но когда ты не придаешь значения своему прегрешению, тогда основания Церкви сотрясаются. Таков духовный закон. Это вино чистое, не разбавленное водой, вино Духа Святого, опьяняющее сердце.

Миллионы грехов, совершающихся ежедневно, не упраздняют святости Церкви. А вот небольшое нарушение этого духовного закона уничтожает все, ставит под сомнение само наше спасение. По этой причине святые отцы так сильно желали запечатлеть основные законы, правила жизни в монастыре.

Когда мы нарушаем законы духовной жизни, мы совершаем великий грех против Христа, и пренебрегать этим нельзя. Мы — монахи, и это значит, что мы погружены в предание, руководствуемся определенными принципами, определенными началами, которые не можем преступить ни на сотую долю миллиметра. Конечно, человеческая немощь — иное дело. Предатель получает прощение, вор получает прощение, отрекшийся от Христа получает прощение, стоит им только сказать: «Я согрешил». Если же они начнут говорить: «Да что я такого сделал?» — тогда подлежат осуждению. Во времена гонений на Церковь христиане, принесшие жертву идолам (это означало полное отречение), сначала принимались Церковью в общение только перед самой их смертью. Позднее Церковь позволила всем подобным богоотступникам участвовать в богослужении, но без причащения, а со временем и воздержание от причастия было ограничено кратким сроком. Но Церковь никогда не прощала того, кто, желая спасти свою жизнь, всенародно произносил: «Я принес жертву». Эти слова, пусть человек и не приносил жертвы на самом деле, Церковь считала отступничеством — и отлучала от себя такого члена, чтобы он не давал другим повода думать, будто в его поступке нет нарушения заповеди.

Исповедание Бога, свидетельство о Нем — это заповедь. Непозволительно промолчать и тем самым дать повод в тебе усомниться. Мы не должны нарушать духовный закон. Когда мы грешим, когда видим, как дьявол нападает на нас и сбивает с ног, когда видим, как страсти нас сотрясают, когда видим, как наш ум предается распутству, — не будем этого бояться. Когда мы год, пять, двадцать, пятьдесят лет боремся, страдаем и молимся, чтобы страсть отошла, а она не уходит — не будем бояться. Бог — и в буре, и в бездне, и в морских волнах, и в наших страстях. Бог скрывается за страстью, чтобы вызволить нас из беды, чтобы подхватить отеческой рукой и спасти.

Если же мы скажем: «Большие страсти — вот что важно, а эта маленькая страсть ничего не значит», тогда ничто нас не спасет. Вся церковная икономия, все милосердие Пресвятой Троицы не могут изгладить этот великий грех, потому что он ставит под сомнение основы монашеского жительства, духовной жизни, нашего преуспеяния в Церкви, то есть саму возможность для Церкви, странствующей по пустыне, достигнуть неба.

Мы — монахи. Как нам достойно отблагодарить за это Бога? Можно ли представить себе более великий дар Божий, чем монашество? Будем радоваться нашему призванию и той чести, которой Он нас удостоил. Будем и мы почитать Его, почитая монашество. Бог поставил монашеский чин превыше ангельского. Он вознес нас выше гор и небес, сделал каждого из нас Своим знаменем.

Что мы можем воздать Господу? Ничего. Только наша смерть в борьбе, в подвиге и любви к Богу может оставить след в истории. Наши смерть и кровь обогащают жизнь, благодаря этому Церковь живет, развивается и распространяется. Мученик порождает тысячи других мучеников. Тогда как великий в миру человек не порождает ни одного святого. Он просто сам слывет великим, а потом умирает. Но прах святого становится вечностью, становится духом в Духе Святом.

* * *

В предыдущих главах блаженный Августин рассуждал о телесном и психическом складе человека, теперь говорит об одежде.

Пусть ваша одежда не привлекает внимания окружающих, стремитесь понравиться другим не одеждой, но образом жизни. (4.1)

Бог дал нам одежду, с одной стороны, как напоминание о нашем грехе и странничестве, а с другой — чтобы уберечь нас от зноя и холода. Если я ношу одежду в воспоминание о том, что я грешник и пришелец здесь на земле и, к несчастью, еще далек от общения с Богом лицом к лицу, тогда я блажен. Но если я ее ношу ради удобства или желания понравиться другим, тогда я использую одежду вопреки той цели, с которой Бог дал нам ее. Например, носить шерстяную одежду в холод естественно. А вот если я одеваюсь теплее, чем нужно, это приводит меня к изнеженности и удаляет от жизни по Богу. Кроме того, если я стараюсь, чтобы моя одежда была всегда в идеальном состоянии, всегда отутюжена, и этим хочу понравиться другому, то я превращаюсь из человека Божьего в ослика пригожего.

Может, однако, происходить и по-другому: одежда становится средством для лицемерного смирения. Если мы все носим одинаковую одежду, а кто-то надевает лохмотья, очевидно, что под этими лохмотьями монах скрывает дьявольскую гордость и только притворяется членом братства. Конечно, в монастыре дается свобода, к человеку относятся с терпением, принимается любой характер, благодаря чему каждый находит свой, самый короткий путь к Богу. Но при этом человека подстерегает опасность: как бы вместо шествия к Богу не начать потакать своим греховным наклонностям. Для того чтобы в общежитии сразу достичь Бога, нужно иметь большое благоразумие. Каждый миг ты должен желать Бога и избирать Его. Вообще, наша одежда может свидетельствовать о том, находимся ли мы в единении со всем братством или отпадаем от этого единства и поддаемся человеческим немощам.

Если брат задумывается над тем, какой бы клобук, ботинки, одежду ему выбрать, то это показывает, что он не просто неустроенный человек, но с ним пустился в пляс сам сатана. Особенно это касается монахини: недопустимо говорить ей, что ее одежда красивая, хорошо сшитая и ей впору. Лучше обозвать монахиню аморальной женщиной, чем сказать, что на ней хорошо сидит одежда. Нет худшего оскорбления, чем это. Для аморальной женщины есть покаяние, и, возможно, она исправится. Но кто исправит величайшее зло самолюбия, эгоизма? Мы обретаем Христа тогда, когда одеты в чистую, простую, пусть даже заплатанную одежду, какую носят все сестры. А не в такую, которая точь-в-точь по нашей фигуре. Такую пусть носит мирская девушка, желающая выйти замуж. Разве монахине подобает ходить наряженной, в идеально сшитой, накрахмаленной и отутюженной одежде?

Когда монах болен, естественно, игумен дает ему пищу получше. Но неестественно следить за тем, чтобы одежда монаха была в идеальном состоянии. Это создает разделение в братстве. Разделяется дом, теряется духовное единство, поскольку уже не существует общего евангельского образа мыслей, единого закона, который объединял бы всех. Когда брат по своей воле носит одежду лучшую или худшую, чем у остальных, тогда открывается, насколько далека его душа от духа

монастыря. Тогда Бог братства — не его Бог. Поэтомуто и разбиваются вдребезги желания и мечты его души, вместо того чтобы сокрушалось его сердце от сознания своего греха и Божией святости.

Отношение к одежде никогда не считалось чем-то незначительным: и святые отцы, и Сам Бог в Ветхом и Новом Завете говорят об этом.

Конечно, монаху, который нашел свою жену — Церковь, или монахине, обретшей своего мужа — Христа, мы дадим совсем другие наставления об одежде, чем мирской девушке. Девушке нужно привлечь внимание молодого человека, и потому нельзя советовать ей одеваться по-монашески. В особенности если она бедна, живет в нужде и не особенно привлекательна. Завоевать внимание будущего мужа — ее обязанность.

Если ей это не удастся, она на всю жизнь останется несчастной, а тогда и Бог не сможет войти в ее сердце. Но как только девушка выйдет замуж, и тем более если она будет счастлива в браке, она начнет любить Бога и нести свой крест. Тогда можно будет сказать ей то, что должно: «,Добротолюбие“ для тебя — это то, чего хочет твой муж». Но пока она не замужем, пусть знает, что сейчас, вероятно, кто-то на нее смотрит. Если она этим пренебрежет и не позаботится о своей внешности, то может стать несчастной, и в ее несчастье будет виноват не Бог, а она сама. Это же касается и мужчин. Если мужчина страдает, чувствует себя несчастным и неполноценным, если он не может ни в чем себя проявить, не оставляй его в таком жалком состоянии. Дай ему красивый костюм, чтобы он почувствовал себя настоящим мужчиной. Теперь святой продолжает разговор о единстве всего братства.

Когда вы в пути, идите вместе. Когда придете, куда шли, оставайтесь вместе. (4.2)

Настоящее правило может показаться очень простым и обыденным, но оно скрывает в себе глубочайший смысл. Смысл его в том, что я всегда должен идти вместе с ближним, должен ставить себя на последнее место, следовать за немощным, угадывая его мысли, не допускать желания, чтобы слабые шли за мной, сильным. Кроме того, когда я иду куда-то с другими братьями, я должен оставаться с ними и есть вместе с ними. Обычно немощные люди и те, кто не одарен особенными душевными качествами, желают обособиться или идти с тем, кого они любят. Они не переносят умаления самих себя, которого требует общежительная жизнь. Но ты не отделяйся от остальных братьев, потому что Бог идет не к замкнутым в себе людям, не в казематы разобщенности и личных переживаний, но туда, где все собраны вместе.

Приведем пример. Когда мы, несколько братьев, отправляемся в Салоники по делам, никто из нас не может составить отдельную компанию и разговаривать тайком или объясняться знаками. Не будем никогда пытаться скрыть от другого человека что-либо, за исключением того, что нам доверил игумен. В поездке не станем также дожидаться, когда брат пойдет за покупками, чтобы самим сходить, куда мы хотели. Сообщим брату о своих планах. Если брат не сможет пойти с нами и рассердится, это уже его дело, он сам отвечает за это пред Богом.

Здесь возникает вопрос. Предположим, некоторые братья знают друг друга с детства. В монастырь пришел новый брат. Будут ли они чувствовать себя с ним так же, как между собой?

Конечно, да. Наше единство создается не прошлым, но вечным будущим, нашей общностью, вечностью во Христе Иисусе. Чтобы так было на деле, нам нужно быть очень внимательными друг к другу. Например, мы разговариваем и кто-то входит в комнату. Не будем прекращать беседу! Даже если брат по какой-то серьезной причине не должен слышать того, о чем мы говорим, найдем способ продолжить разговор так, чтобы брат не почувствовал себя одиноким. Если мы поведем себя иначе, то обнаружится наше бескультурье. Даже аборигены в джунглях не ведут себя так, потому что и они цивилизовались. Не ведут себя так ни змеи, ни скорпионы, они тоже дружат между собой.

В том, как вы передвигаетесь, как держите себя, во всех своих движениях не допускайте ничего, что может смутить другого, но держите себя так, как приличествует святости вашего звания. (4.3)

Блаженный Августин продолжает говорить о повседневной жизни монаха, поскольку святость человека созидается каждый день и каждый час. Наша улыбка и слово, наша походка и жесты — все это обнаруживает состояние нашей души и показывает, как мы будем жить в будущем. Поэтому святой побуждает нас быть внимательными к тому, как мы ходим, стоим, двигаемся, смотрим, жестикулируем. Иначе мы можем чем-нибудь смутить брата. А тот, кто не бережет как зеницу ока душу ближнего и не задумывается о возможном соблазне, становится далек от любви Божией. Бог его не благословит. Поэтому не действуй во имя ложной свободы. Не считай, что ты волен вести себя как угодно. Нет, твое поведение должно соответствовать святости твоего звания. Смотри на ближнего как на сына Божия, а на себя как на ангела Господня. Ты не можешь быть монахом и вести себя кое-как. Только боголепное поведение делает тебе честь.

Например, нас несколько человек и мы посылаем одного брата что-то сделать. Вернувшись, он застает нас за разговорами и хохотом. Прилично ли это святости монашеского жительства, ангельского жития? Наше поведение вызовет у него подозрение, что мы его осуждали. Мы должны быть священнолепными, должны чувствовать, что несем на себе славу и святость Христа.

Еще пример. Я иду, встречаю кого-то на пути и многозначительно ему улыбаюсь или делаю какой-то знак, тогда как рядом со мной идет другой брат. Так ведут себя на вокзале, где все спешат и один не думает о другом. Но я, находясь в общежительном монастыре, не могу вести себя не по-монашески. Мне неприлично зевать. Неприлично болтать. Неприлично ссориться, тогда как я непрестанно предстою пред Богом. Неприлично, если мое поведение не дает мне всегда видеть перед собой Господа. Если я — человек, который стоит рядом с Богом, то я не могу говорить что-то неподобающее.

Допустим, меня обуревают скверные помыслы. Подходит какой-то посетитель монастыря и спрашивает: «Отче, правда ли, что монах может достичь состояния бесстрастия?» Если я из-за своего отвратительного душевного состояния отвечу ему: «Несчастный! Да не верь ты ничему этому!» — в этот момент не одна, а тысяча молний должна ударить в мою голову. Ведь посетитель пришел узнать не о том, какое у меня искушение, а о том, что говорит Церковь, Христос, о чем свидетельствует мой монашеский образ. Так что в моих словах — предательство. Мое внутреннее состояние не соответствует моему истинному призванию. А мое призвание — это пребывание одесную Отца, куда возвел меня Сам Христос. Он воспринял мою природу и сделал ее завидной даже для ангелов. Но я сейчас говорю не как архангел, не как бог. Мне тяжело, у меня есть свои идеи, тревога, грех, мне хочется скрыть свой эгоизм — и я разговариваю, уподобившись скоту, по словам Давида. А унижая свое человеческое достоинство, которое Бог возвел до Самого Себя, я низвожу Самого Бога с Его престола. Однако я должен помнить, что имею право только на одно: видеть Бога, разговаривать, действовать и двигаться, как Бог. Иначе я не могу носить рясу и называть себя монахом.

* * *

Может быть, кто-нибудь скажет, что святой Августин в своем уставе и правилах обсуждает конкретные темы, касающиеся жизни его монастыря: говорит о богатых, рабах, о больных, о тех, кто выходил за ограду обители и соприкасался с миром, — вообще о том, что для нас неактуально. Но сказать так будет ошибкой: во все века люди одинаковы. Единственное различие состоит в том, что в древности была большая дифференциация слоев общества и дистанция между ними. Свободный гражданин древних Афин не мог заниматься ручным трудом. А вот спартанец им занимался. У древних римлян классы общества настолько отличались друг от друга, как будто их представители не были людьми в равной мере. Святой Августин этот фактор учитывает, поскольку социальное положение почти предопределяет будущее человека. Однако все, что мы слышим из его уст, — это учение всех святых отцов, так что даже создается впечатление, будто блаженный Августин переписал святого Василия Великого. Преподобный Пахомий Великий тысячи своих монахов разделял на группы, соответственно их характерам. Он использовал средства, которыми сегодня не умеют пользоваться даже величайшие психологи. Но отличие святых от психологов в том, что они занимались не психологией, а богословием.

Итак, человек во все века один и тот же. Если мы прочтем преподобного Исидора Пелусиота, то невольно зададимся вопросом: где он изучал психиатрию? Конечно, его знания происходят не от исследования психических явлений, но от познания души, творения Божия.

В духовной жизни имеет значение все: какой будет твоя реакция, когда я тебе улыбнусь и когда не улыбнусь; будешь ты или не будешь есть бобы, которые я тебе подам; примешь ли ты мое слово как слово Бо-

жие или просто как слово игумена. Во всем этом обнаруживается, отдаешь ли ты свое сердце Богу или обожествляешь свое «я».

Человек — существо, созданное для молитвы, то есть для общения с Богом, существо неизмеримой широты и глубины. Ты не можешь разобрать его на составные части, как это делают современные ученые и психологи, потому что человек — единая ипостась. Однако нельзя видеть в нем простую целостную сущность в тот час, когда его ум и сердце разделяются. Человек должен обрести внутреннее единство и таким образом устремляться к Богу, а кроме того, по плодам своим познавать, в правильном ли он устроении и вопиет ли Бог в его душе.

Блаженный Августин акцентирует внимание на умении монаха быть в общении с ближними. Какая связь между безмолвием и общительностью? Монах, который не затворяется в своей келье, никогда не станет истинным монахом, потому что быть монахом значит закрыться в келье, которая учит подвижника всему. Однако тот, кто закрывается в келье и пренебрегает общением с братьями, превратится в чудовище, не научится ничему. Ведь без опытного знания, проистекающего из чувства нашего единства, келья становится средоточием демонских воздействий. Поэтому-то подвиг — самое страшное оружие, которым пользуется демон. С одной стороны, подвиг — это единственное средство для приближения к небесам, а с другой — это и дорога всех еретиков, раскольников и прельщенных. Человек Божий, если хочет быть совершенным, не должен пренебрегать ничем: ни своевременным уединением, ни общением с братьями.

Отец Ефрем Катунакский говорил, что нет ничего лучше, чем два монаха, живущие вместе. Сколько одиночек живет в пустыне! Один становится постником, другой — молитвенником, третий избирает частое причащение, но совершенным во всех отношениях не становится никто из живущих в одиночестве. У каждого остаются свои проблемы и трудности. Поэтому Церковь критерием способности к уединению и молитве считает послушание. Послушание освобождает тебя от твоего «я». Ты не знаешь, где окажешься завтра, что тебе скажет игумен в следующую минуту. Не знаешь, скажет он тебе «да» или «нет». Ты говоришь игумену о своих духовных переживаниях, а он отвечает: «Иди прочь, это от лукавого». И в таком обращении — твоя безопасность.

Вы спросите: «Кто тогда может идти на безмолвие?» Монастырь посылает в пустыню человека, который послужил обители, пролил пот и омочил своей кровью камни в основании монастыря, трудясь над его созиданием. Посылает и того, кто имеет духовные способности к преуспеянию в пустыне.

Святитель Григорий Богослов был исихастом и всегда очень строго к себе относился. Не думайте, будто в самом деле все обстояло именно так, как вы у него читаете. Святой Григорий был искрой: мгновенно вспыхивал, взлетал и поднимался на небо. Был величайшей духовной личностью, тайновидцем, ангелом во плоти. Мы помним, что святые Григорий Богослов и Василий Великий были друзьями. Однако эта дружба заставляла святого Григория проливать слезы. Святитель Василий отправил его на край света для того именно, чтобы оба они уравновесили друг друга и оказались полезны Церкви. Два человека могут находиться вместе, но быть бесполезными для Церкви. Когда же каждый займет свое место, тогда оба принесут пользу. И даже сам характер, если он помогает достижению духовной цели, начинает вдохновлять человека.

Глава третья

Читая устав святого Августина, мы видим, как преподобный отец старается сохранить духовное единство монахов, чтобы монастырь никогда не переставал быть поистине собором Единой Святой Церкви.

После того как блаженный Августин подробно рассказал о святости ангельского жительства, о том, как непорочно мы должны жить, чтобы не соблазнять окружающих, — а главным образом, чтобы своим примером являть подлинную картину святости и боголепия ангельского образа, — он переходит к весьма деликатному и непростому вопросу, редко обсуждаемому в монастырях. Тем не менее эта тема не перестает быть актуальной и в наши дни. Речь идет о взаимоотношениях монашествующих с противоположным полом.

Монахи, жившие в пустынных местах или в небольших монастырях, довольно часто были вынуждены работать на полях и в виноградниках вместе с женщинами. До недавнего времени это происходило и со святогорцами, когда они выезжали на подворья. Отношения мужчины, в данном случае монаха, с женским полом — это пробный камень, которым проверяется, идет монах к смерти или восходит к небесам. Он должен вести себя так, как требует того его монашеское воспитание, а не руководствоваться помыслами, исходящими из его подсознания, тайными страстями и мучающими его душу страхами, тревогами и предубеждениями. Для того чтобы действовать в подобных случаях безупречно, нужно иметь ясное представление о том, чего желает от нас Господь. Если у монаха, да и у любого другого человека, не будет четкого представления не только о догматическом учении Церкви, но и о нормах повседневного поведения, то, вместо того чтобы идти к Богу, он будет блуждать.

Святой Августин жил в такое время, когда грех и распутство были необыкновенно распространены. Язычество продолжало возвеличивать плоть, доходя даже до ее обоготворения; грех был законом повседневности. Истинный Бог был изгнан из жизни общества, что делало невозможным сопротивление греху, потому что только благодать Божия дает человеку силы жить непорочно. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят, — сказал Господь. Но без содействия Божественной благодати не может быть ни чистоты, ни непорочности.

Итак, мир пребывал вне благодати Божией, язычество безумствовало. При этом известно, что большинство монахов, иеромонахов и братьев-мирян из общины святого Августина работали вне монастыря вместе с поселянами. Они не жили в уединении. Кроме того, в тех местах еще не было и монастырей в подлинном смысле этого слова, и потому монахи вступали в общение с женщинами, а монахини с мужчинами.

Равенство полов, о котором столько говорится в наше время, осуществимо только при условии правильного церковного взгляда на него. Действительно, нет мужеского пола, ни женского, но это достижимо только для того, кто не подвержен соблазну, кто уже достиг относительного или даже полного бесстрастия, так что он не замечает отличий противоположного пола. Влечение к противоположному полу — одна из самых мучительных страстей. Если мы строго храним себя в чистоте, то мы можем и не отдавать себе отчета, насколько серьезна эта проблема. Тем не менее свидетельства людей, имеющих подобный греховный опыт, нас в этом уверяют.

Люди в миру по-настоящему порабощены плотской страстью. Символом любовного влечения, страсти служит стрела: противоположный пол пронзает ею твое сердце, убивает тебя. Действительно, даже один греховный опыт может окончательно погубить человека. Если же при помощи благодати Божией он победит искушение, след от греха, как от стрелы, все равно останется в человеке на всю жизнь: по малейшему поводу он будет мрачнеть, обижаться, унывать, чувствовать свою неполноценность, противоречить, давать отпор, роптать. Почему? Потому что когда-то у него был этот греховный опыт, а сейчас он не может правильно к нему отнестись. Он мог бы прийти в мирное состояние, если бы отнесся к своему греху как зрелый, духовный человек, то есть если бы с покаянием открыл свою рану пред Богом и людьми. Человек, который прячется от Бога и людей, никогда не достигнет зрелости и не обретет душевного равновесия. Стремление скрыться от общества — это неизлечимая болезнь. Бесчисленное множество так называемых вытеснений происходят в нашей психике из-за какого-то события, которое мы скрываем или не хотим, чтобы о нем вспоминали окружающие.

Скрытные люди по-настоящему страдают, мучаются, и единственный выход для них — устремиться

к истинному покаянию, растворенному смиренномудрием, которое дается как награда за покаяние. Кто из нас, глядя на икону преподобной Марии Египетской или читая ее житие, осуждает подвижницу за греховную жизнь? Напротив, мы называем Марию блаженной, потому что эти страшные грехи привели ее ко Христу, к святости. Преподобная Мария — одна из величайших святых нашей Церкви. После того как она покаялась, она не видела ни одного человека в своей жизни, кроме священника, причастившего ее перед кончиной. Ему она и открыла свой грех, который из кровоточащей раны превратился в источник покаяния и очищения.

Вопрос отношений монахов с противоположным полом, пожалуй, почти не занимает наше братство.

Но его рассматривали святые Василий Великий, Пахомий Великий и все отцы, потому что монастырские братства не всегда складываются так, как наше. Почти все вы знаете друг друга с детства, вместе учились в школе, естественно развивались в духовной среде, получили хорошее воспитание. Все это способствовало гармоничному развитию вашего духа, души и тела, а вместе с тем вы приобрели трезвый и одновременно духовный взгляд на отношения с противоположным полом и друг с другом. Значит, в братстве, которое сформировалось при таких обстоятельствах, нет нужды затрагивать этот вопрос.

Однако в большинстве монастырей подвизаются люди разного происхождения и с разным прошлым. Бог не изгоняет вон приходящего к Нему. И потому в ангелоподобный чин девственников принимается всякий человек, и его прошлое имеет значение только в его личных отношениях со старцем. Все призваны достичь совершенства. Не только святые подвижники, но и дети, которых обнял Иисус, и юноша, на которого воззрел Господь и полюбил его, хотя тот потом и отошел с печалью, и даже хананеянка, и мытарь, и разбойник, и блудница, и прелюбодей — все могут стать непорочными голубями в Царстве Небесном. Там волк пасется вместе с ягненком, баран с овцой, рядом живут разбойник и самый святой и непорочный человек. Мы не могли бы представить никакого прямого доказательства силы Божией слепцам, погруженным в повседневность, если бы никто не преуспевал в очищении и не достигал бесстрастия, которое является плодом Божественной благодати. Христос стремится всех уловить Своими сетями. От человека требуется только принести Богу свое сердечное расположение, волю и наладить отношения с людьми на том месте, на котором Господь его поставил. И поскольку мы должны иметь правильные взаимоотношения со всеми, в том числе и с противоположным полом, то монашеские уставы не обходят вниманием и этот вопрос.

Святой Августин говорит в своих правилах, конечно, не о плотских отношениях, занимающих умы людей, которые думают лишь о чувственных наслаждениях. Речь идет о естественных в обществе отношениях между мужчиной и женщиной, в такие отношения вступают и монахи, когда им случается выходить из монастыря или работать вместе с женщинами.

В древности мужские и женские монастыри были настолько близко расположены друг к другу, что приходилось заботиться о том, чтобы в соседнем монастыре не было слышно голосов поющих монахов или монахинь. Святого Августина этот вопрос не интересовал в силу своеобразного устроения его монастырей. Однако отцы внимательно следили за тем, чтобы монахи и монахини не вступали в пагубное для себя тесное общение. Даже если монах не пятнает свою чистоту, от общения со слабым полом он, тем не менее, теряет мужественный дух и становится женоподобным. Мужчине трудно сохранить мужские качества, находясь среди лиц, которые обращаются с ним обходительно, с любовью, нежностью, деликатностью. Такое общение ему не помогает, а вредит. Вместо того чтобы совершенствоваться, он катится вниз.

Без сомнения, в Церкви нет разделения полов: Нет мужеского пола, ни женского. Церковь ни в одной из сфер своей общественной жизни, ни в богослужении, ни в других разнообразных собраниях, носящих литургический, огласительный или иной характер, никогда не делила людей по признаку пола. Мужчина и женщина созданы таким образом, чтобы дополнять друг друга. Такое единство полов признается Церковью естественным. Однако Церковь предусмотрительно разделила мужчин и женщин в повседневной жизни, для того чтобы каждый пол мог естественно, правильно развиваться. Теперь, имея в виду все это, давайте посмотрим, как деликатно и в то же время реалистично святой Августин говорит об отношениях мужчины и женщины, стремясь предотвратить всякую опасность.

Если ваш взгляд упадет на женщину, не смотрите на нее пристально. Когда выходите из монастыря, смотреть на женщин не запрещается, но предосудительно испытывать вожделение или стремиться быть вожделенным. (4.4)

Очевидно, здесь речь идет о монахах, которые выходят из монастыря, потому что внутренняя территория обители всегда недоступна для посторонних. Если же противоположный пол может свободно входить в монастырь, то это чрезвычайно обессиливает обитель. Мужчина изменяется при общении с женщинами, как, впрочем, и женщина при общении с мужчинами. Мужчины подвержены этому изменению в большей степени, из-за чего святые считали, что лучше иметь дело с дьяволом, чем с женщиной.

«Смотреть на женщин не запрещается». Если ты находишься посреди мира — мирянин ли ты, живущий там постоянно, или монах, вынужденный иногда выходить из монастыря по каким-то причинам, — то ты не можешь вообще не видеть женщин, это было бы неестественно. Или же ты должен будешь постоянно вытеснять в подсознание все нежелательное. Но вытесненное — это «пятая колонна» внутри нас, и если мы будем так действовать, то никогда не приблизимся ко Христу. Поэтому святой Августин наставляет: нет ничего страшного, если ваш взгляд упадет на женщину, только не смотрите на нее пристально. Девственная жизнь заключается не только в чистоте, непорочности и воздержании от всякого греховного наслаждения, но и в удалении от всяких впечатлений, наполняющих ум и воображение чувственными образами. Настоящий монах никогда не будет считать себя девственником, если в его уме и сердце, а тем более в необузданном воображении возникают образы женских лиц. Такие представления — это самое настоящее осквернение, даже если нет влечения ко греху.

По этой причине святой Афанасий, основатель Большого Метеорского монастыря, никогда не произносил женского имени и слова «женщина». Подлинное девство чуждо всякого представления или мечтания. Кто-то засомневается: «Да возможно ли это?» Отрицать это — значит соглашаться с тем, что девства не бывает и ангелоподобное состояние никогда не перейдет в ангельское. Если не существует чистоты ума и сердца и если нельзя ослабить силу воображения вплоть до полного ее исчезновения, тогда наш труд ради приобретения бесстрастия напрасен. Отсутствие мечтаний — это естественное состояние человека, очистившего мыслительную часть души и способного владеть и управлять своим умом. Если же человек не управляет своим умом, то он почти не способен к исканию Бога как ощутимой реальности.

Итак, с того момента как ты на кого-то пристально посмотрел, в тебе остается некое впечатление, которое потом проявляется как образ, воспоминание, представление, — и это сразу делает тебя повинным. В твоей жизни теперь есть другая женщина, кроме Той единственной Женщины, с Которой тебя обручил Христос, — Церкви, Царицы и Госпожи всего мира. Следовательно, под пристальным взглядом, о котором говорится в правиле, подразумевается взгляд сладострастный. Однако увлечение, к чему бы оно ни относилось, вообще не должно иметь места в нашей жизни: ничто не должно увлекать наших чувств. Как только мы увлечемся, тут же изменится наше сознание: мы примиримся со своим пристрастием, снизим планку своей духовной жизни, начнем противиться заповедям и оправданиям Божиим и будем требовать, чтобы к нашей духовной немощи снисходили.

Кто снисходит к себе и считает нормальным то, что его сердце ранено чувственным мечтанием о женщине, тот постоянно оправдывает себя, потому что ему приятно находиться в обществе женщины. Но жизнь монаха допускает одно единственное общество — общество сопутствующего нам Христа. Точнее, это мы спутники Христу, а не Он нам. Так не будем же позволять себе ничего такого, что разлучает нас с Богом. Будем внимательны, помня, что предосудительно не только вожделеть, но и стремиться быть вожделенными.

Слово «вожделеть» указывает не столько на вхождение другого человека внутрь меня, сколько на мой собственный исход к нему: я выхожу из моего собственного бытия, перестаю жить своей жизнью, теряю мир, находящееся внутри меня Царство Небесное. Всякое мое желание соединяет меня с предметом моего желания. Но в отношениях с Богом бывает иначе: Он Сам приходит и соединяется с нами. Приведу пример. Я иду в кино и смотрю фильм, в котором девушка влюбляется в парня, согрешает с ним, а потом ее преследуют родители. Несмотря на то что она согрешила, я ей сострадаю, как бы соединяюсь с ее личностью. Такое может случиться, даже если в фильме показывают какого-нибудь преступника. Его сначала ловят, затем ему удается бежать, и я охвачен тревогой за него, потому что чувствую себя с ним единым. Именно в этом заключается главная опасность кинематографа и телевидения: они выводят людей из их собственной жизни.

Таким образом, всякое наше желание привязывает нас к предмету нашего желания, одновременно удаляя от нас Христа. А влечение к женщине — это одна из наиболее мучительных проблем для мужчины, как и для женщины — вожделение мужчины, хотя у женщины оно имеет иную силу и окраску и выражается в другой форме. Женщине более присуще желание быть вожделенной.

В наших отношениях с противоположным полом мы лишь до определенного момента владеем собой, отдавая себе отчет, увлечены мы или нет. Но потом мы перестаем собой распоряжаться и разделяем общую для всех участь — попадаем во власть царствующего над всеми греха. Женщина начинает волновать нашу кровь: мы видим, какие у нее привлекательные глаза, нежный взгляд, изящные губы. В таком случае уже не может быть и речи о девственной жизни.

Итак, предосудительно и вожделеть, и стремиться быть вожделенным. И то и другое может показаться вам настолько чувственным и грубым, что кто-нибудь из вас, наверное, задастся вопросом, имеет ли это к нему какое-то отношение. Но не смотрите на это односторонне, как мирские люди, которые считают грехом только потерю девства. Грех пребывает внутри нас и не всегда обнаруживается внешне. Может, мы осознаем его только через пятьдесят лет, но это не значит, что все эти годы мы жили безгрешно. Чистые сердцем знают и видят Бога, мы же из-за своей невнимательности теряем духовную связь с Богом и оказываемся как бы лишенными слуха и зрения, хотя мы полагаем, что это Бог нас не слышит и не видит. Это тонкий момент. Для монаха непозволительно никакое желание, потому что всякое желание, даже отведать сладкого меда, для него греховно. Мы ищем высшей духовной сладости, ликования, наслаждения и радости, ради чего проводим жизнь в горечи.

«Стремиться быть вожделенными». Сам того не замечая, ты становишься иным, когда беседуешь с женщиной: стараешься выглядеть веселым, быть деликатным и вежливым, держишь себя иначе, чем обычно, чувствуешь, что желаешь быть таким, каким она ожидает тебя увидеть. За всем этим часто кроется желание понравиться, стать любимым, желанным. Конечно, не в греховном смысле. Греховного намерения может совсем и не быть, но это не значит, что ты остаешься непорочным. Твое поведение не монашеское, потому что монах предстоит только пред Богом. Человеку нужно быть совершенно искренним перед самим собой, чтобы осознать, в какой момент в нем происходит это незаметное падение. А поскольку нелегко всегда сохранять такую чуткость, лучше быть осторожным, помня пословицу: «Опасение — половина спасения», и не успокаивать себя тем, что ты жены не познал. Грех заключается не только в этом. Я неповинен в грехе в том случае, если после общения с женщиной чувствую, как и прежде, божественную радость и ликование, ощущаю присутствие Бога; если мой ум свободен от всяких впечатлений и всего чувственного, связанного с женщиной.

В «Отечнике» есть рассказ о том, как монахи, увидев женщину, тут же потупили взоры. Тогда старец сказал им: «Если бы вы были настоящими монахами, вы так не сделали бы». Старец был прав, потому что делать вид, будто мы не видим, — это не выход, так мы не достигнем чистоты. Зрение естественно для человека. Потупляет взор человек с греховным прошлым, потому что ощущает соблазн. Но такое поведение не возводит к совершенству, напротив, вызывает иногда еще больше мечтаний. Если ты посмотришь на женщину, то тебя может разочаровать, например, ее некрасивая внешность, а если не посмотришь, то много чего можешь вообразить. В конце концов, дело не в том, смотришь ты или не смотришь. Необходимо благоразумие, рассуждение.

Женщины, стараясь обратить на себя внимание или замечая, что на них обращают внимание, привлекают к себе не только через страстное прикосновение, но и через взгляд. Так что не говорите, что у вас непорочный дух, если ваши глаза бесстыдны, потому что бесстыдный взгляд — признак бесстыдного сердца.

Нужно ли дойти до греха на деле, чтобы понять, что глаза ближнего смотрели на тебя нецеломудренно? Нет, конечно. Любая женщина понимает бесстыдство, которое кроется в слове или взоре мужчины. Может быть, только он сам этого не понимает. Бесстыдство выражается в поддразнивающем, ироничном или льстивом слове, в шутке, желании сказать что-нибудь остроумное, так чтобы поставить женщину в трудное положение и показать ей, что она ниже мужчины. Бесстыдство особенно очевидно тогда, когда при этом он не чувствует расположения быть главой, руководителем и господином в ее жизни.

Когда сердца нецеломудренных при молчании уст открывают друг другу взаимное расположение через взгляды и когда они услаждаются взаимной страстью, вызванной плотским вожделением, их нравы лишаются непорочности, хотя тела и остаются нетронутыми нечистым буйством страстей.

Например, я говорю что-то остроумное, тонкое, обворожительное, замысловатое, изобретаю какойто софизм и вижу, что женщина мною восхищена или что она не может ответить так же ловко, потому что умеет только любить и приносить себя в жертву. Если при этом я считаю себя незапятнанным с нравственной точки зрения, поскольку нетронуто мое тело, то я ошибаюсь. Из-за своего внутреннего бесстыдства я нахожусь в чрезвычайной опасности.

Тот, кто останавливает взгляд на женщине и кому нравится привлекать ее взгляд, не должен воображать, будто другие не замечают того, что он так себя ведет. Без сомнения, это видят и те, кого он и не подозревает. Но даже если предположить, что его поведение осталось незамеченным людьми, то можно ли это сказать о Том вышнем Свидетеле, от Которого невозможно ничего утаить? (4.5)

Человек способен предстоять пред Богом, только если он совершенно непорочен и чист.

Неужели оттого, что Бог, наблюдая со всей проницательностью, проявляет терпение, мы должны думать, что Он ничего не видит? Человек, посвятивший себя Богу, должен избавляться от преступного желания понравиться женщине — из-за боязни огорчить Того Свидетеля, Которому неприятны наши нечистые помышления.

Взор Господа проникает в глубины нашего сердца, но при этом Господь необыкновенно терпелив. Он не обрушивается на нас с гневом и не поражает молнией, Он нас терпит. Сколько бы раз в нашей повседневной жизни мы ни увлекались женщиной, внешне или внутренне, то есть сколько бы раз мы ни поддавались греховному помыслу, чувству или мечтанию, мы всегда повинны, хотя не решаемся признать свою вину. Бог никогда не попускает Своему созданию попасть в столь сильный водоворот искушения, чтобы вйдение Бога стало для него невозможным. Бог — зрящий и зримый. Человек сам ведет себя в трущобы и потаенные места в поисках греховных приключений.

Итак, всякий раз, когда мы поддаемся соблазну, вся тяжесть вины ложится на нас — и это бремя отягощает нас до тех пор, пока мы продолжаем добровольно пребывать в беззаконии, оправдывая себя и не раскаиваясь.

Согласно святым отцам, даже самый развращенный человек, как только скажет: Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: «Отче, я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим», сразу вступает на путь очищения и за относительно короткое время его сердце очищается и восходит на небеса. Если же у него это не получается, значит, он этого не хочет, а хочет оставаться во власти недозволенных желаний, которые он оправдывает. Другой причиной может быть склонность судить других, осуждение, пустословие, гордость: за эти прегрешения Бог наказывает человека тем, что попускает ему нравственное падение.

Когда вы окажетесь в церкви, где присутствуют женщины, храните сокровенную стыдливость. Тогда и Господь, внутри вас пребывающий, будет хранить вас. (4.6)

В древности многие монастыри не имели своих храмов, монахи ходили молиться в приходские церкви, и у них могла возникнуть скрытая, мысленная связь с женщинами через воображение, переписку или под видом духовного общения, потому что у дьявола много разных щупальцев, он действует и справа и слева.

Стыдливость, способность человека краснеть — это прекраснейшее доказательство того, что его душа девственна. Но если человек начинает тайно собеседовать с женщиной, выбирая между целомудрием и безнравственностью, словно играя в орел и решку, то в этом диалоге и недозволенном общении исчезают расстояния и происходит сближение. Это ведет обоих к мысли о том, будто они принадлежат друг другу или имеют нечто общее. Знаком сближения может быть подарок, письмо и даже простой взгляд, ведь глаза человека очень хорошо передают его чувства, даже если мы не стоим рядом, а беседуем только в воображении.

Чувство общности может создавать общая вера или общий Бог. Когда дистанция между мужчиной и женщиной пропадает, происходит духовное и душевное соединение, изгоняющее стыд. Постепенно человек

может дойти до того, что будет считать себя неподверженным соблазну и непорочным, ему будет казаться, что он может смотреть даже на обнаженную женщину и при этом оставаться бесстрастным или что он может предаваться мечтаниям без всяких последствий. Все это говорит о том, что духовное зрение такого человека крайне притупилось. Поэтому святой Августин и советует хранить сокровенную стыдливость.

Внутренний, сокровенный стыд теряется, как только появляется опасное ощущение сопричастности друг другу. Это означает, что два человека испытывают влечение друг к другу и не могут остановиться, пока не станут одним целым. Влечение полов всегда ведет к полному соединению двух людей, что уничтожает в монахе саму суть его монашеского призвания — быть одному. Сближение между мужчиной и женщиной может остановиться только по достижении окончательного соединения. Если только речь не идет о людях, которые внутренне услаждаются грехом и на этом останавливаются, потому что испытывают то же чувство, какое имели бы при супружеской жизни.

Следовательно, слова «храните сокровенную стыдливость» означают, что ты не можешь свободно и запросто общаться с женщиной. Беги от нее подальше, если не хочешь превратиться в падшего ангела. Конечно, пред Богом нет мужеского пола, ни женского, но это означает не равенство полов, а их упразднение — пред Богом ты предстоишь не как мужчина или женщина.

Если вы замечаете у кого-либо из ваших братьев бесстыдный взгляд, о котором я говорю, вразумляйте брата сразу, чтобы в нем не развился порок, и позаботьтесь, чтобы он немедленно исправился. (4.7)

Если, наставляет святой Августин, вы заметите в своей среде кого-то, чей взгляд выдает скрывающегося в нем змея, то не оставляйте это без внимания. Твой брат, с того момента как устремил на кого-то свой взор, уже не остановится, но полетит в пропасть. Так предупреди же его об опасности! Когда вы останетесь вдвоем, вразуми его как можно более мягко, чтобы он немедленно исправился. Говоря об исправлении, святой Августин имеет в виду, что брат, после того как бросил взгляд на кого-то или предался мечтанию, уже, несомненно, получил рану или находится в опасности падения. И падение это подстерегает его не за монастырскими воротами, а прямо здесь, в монастыре. Поэтому святой говорит о возможности повлиять на брата, хотя это очень трудно. Пока он еще не зашел слишком далеко, есть надежда на его исправление.

Слова святого о том, что очень легко осквернить свою совесть, позволяя себе разные уступки, касаются, как вы понимаете, отношений не только между мужчиной и женщиной, но и между лицами одного пола. Этот вопрос всегда был актуален для монастырей — все основатели уделяли ему внимание. Преподобный Феодор Студит часто говорит об отношениях между двумя братьями. Этот мрачный и страшный змей близок к нам так же, как близок был змей к Еве, слышавшей его голос и видевшей его красоту. Никто не может сказать, что далек от опасности. Итак, это правило касается и отношений монахов с противоположным полом, и всякой связи, которая приводит к сближению и свободному обращению между людьми одного пола.

Кроме того, вообще любое пожелание, мнение или хотение может стать для монаха «женой» — даже если это пожелание относится к какой-либо святой вещи, например, к иконе, которую ему не терпится повесить в келье. Он поклоняется этой иконе и не осознаёт, что каждый день поклоняется не ей, не Христу или святому. Он поклоняется блуднице, то есть собственному желанию — и, в сущности, поклоняется идолу.

Мы видим здесь трезвость взглядов святого Августина, а также его желание сохранить духовную чистоту монаха. Он призывает вразумить брата, если мы видим, что тот в опасности. Вразумить не значит вмешаться в жизнь ближнего. Во взаимоотношениях монахов это исключено. Не указывает это слово и на право предъявить какие-то требования к брату, или выступить в роли наставника, или взять его под опеку. Нельзя нападать на него, вызывая его негодование, иначе он может воспротивиться. Нужно просто постараться призвать его, чтобы он заставил свой ум действовать правильно, дал ему верное направление. Вразумить человека — значит помочь ему правильно, более трезво мыслить о жизни, помочь избежать пропасти падения, которая зияет перед ним, особенно если брат — иностранец.

Вообще, образумить человека — дело непростое. Обычно тот, кто вразумляет, не понимает, что другой в это время мучается. И конечно, сам он, скорее всего, никогда не потерпел бы, чтобы его поучали. Никто не может выслушивать вразумления и при этом не противиться.

Если обнаружится, что брат повторяет то же прегрешение после предостережения, то увидевший это должен сообщить о нем как о раненном в брани. Вначале пусть известит одного или двух братьев, чтобы вина согрешившего была доказана «словом двух или трех свидетелей» и он был наказан с подобающей строгостью. (4.8)

Опасность, проистекающая из любого нашего пожелания, настолько велика, что святой Августин принимает радикальные меры для того, чтобы ее предотвратить, и делает это не столько ради нарушителя, сколько ради братства. Святой желает сохранить единство в монастыре и предупреждает каждого монаха, чтобы он сам не стал виновником своего отлучения от братства. В данном случае братство рискует заразиться нечистотой греха, поэтому мы не можем играть с огнем и шутить «предметами нешуточными». И таких предметов множество, например пустословие, празднословие, осуждение, — причем все это заразно. Даже свет от ангела не распространяется так быстро, как скверна каждой из этих страстей. Поэтому святой Августин определяет дисциплинарную процедуру, которая начинается с того, что игумену открыто сообщают о проступке.

Эта процедура требует свидетелей, потому что очень легко превратно истолковать поступок брата, полагаясь на собственное суждение. Подумаем и о том, что падший брат ранен и его надо спасать. Если мы этого не сделаем, то его рана превратится в гангрену, и он заразит все братство. Но о падении брата кроме нас и нашего старца не должен знать ни один человек. Мы не должны рассказывать другим о том, что кто-то согрешил. Нельзя предавать брата, разве что дело дойдет до его удаления, то есть отсечения загнившего члена, — в этом случае он будет наказан «с подобающей строгостью», по словам правила.

Снисхождения здесь быть не может. Только отлучение монаха вначале от участия в богослужении, а затем и от братства может спасти от беды братию, а возможно, и самого нарушителя. В подобных случаях апостол Павел советовал предать нарушителя ради его спасения в руки сатаны. Если у человека есть какое-то желание, мнение или он ведет себя фамильярно и допускает свободу в обращении, то сам он спастись не может. Он непременно попадет во власть демона, и тот наведет на него неприятности, болезни, подвергнет безжалостной тирании, даже внушит ему мысль об убийстве, поскольку сатана сам — человекоубийца, и тогда человек поймет, до чего дошел, и станет искать возвращения к Богу.

Не считайте себя недоброжелателями, когда объявляете о подобных делах. Напротив, вы будете виновны, если, промолчав, оставите братьев погибать, тогда как могли бы их исправить, сообщив об их проступках.

Будьте осторожны, потому что, когда вы собираетесь открыть игумену, а затем и братству прегрешение брата, враг выжидает момент, чтобы внушить вам помыслы о том, что вы недоброжелательны к согрешившему. Однако, напротив, если вы не расскажете о согрешении брата, то окажетесь его врагом и к тому же виновными в одинаковом с ним согрешении. Таким образом вы станете убийцами этой души и всего братства, подвергая его большой опасности.

Например, ты видишь, как два брата разговаривают после повечерия или отбоя, и размышляешь, нужно ли об этом рассказать. «Кажется, они ведут духовную беседу», — думаешь ты. Однако ты забыл, что законопреступник не может делать благое, а благонамеренный не может преступать закон. Если у братьев верный духовный настрой, они не станут нарушать правил. Не существует такого монастырского устава, который разрешал бы монахам разговаривать после повечерия или отбоя, и поэтому, вне всякого сомнения, в их сердце гнездится змей и они уже стоят на пути беззакония. Древний лукавый змей может прятаться в траве прекрасных слов, духовного общения или любви, но при этом он знает, как накинуть нам петлю на шею и удушить. И если тебе кажется, что, промолчав, ты проявишь любовь, то — я говорю тебе правду — ты убийца. Никогда беззаконие не совершается с благим намерением или, по крайней мере, не приносит благих плодов. Если ты промедлишь и сегодня это скроешь, то завтра, возможно, будет уже поздно. Сейчас эти двое назидают друг друга, завтра будут обниматься, а потом грешить явно или скрытно, в мыслях. Затем и братство начнет расслабляться и тянуться к миру.

Если бы твой брат имел на теле рану, которую хотел бы скрыть, боясь предстоящего лечения, разве не было бы жестокостью промолчать и не было бы милосердием открыть о том? Тем более нужно открыть бесстыдный поступок, чтобы не дать ране в сердце брата превратиться в неизлечимую гангрену.

Если ты видишь, что у брата пожелтели глаза, но он не понимает, что болен желтухой, разве ты не расскажешь о его болезни? Неужели ты думаешь, что замалчивание — это любовь? Или может, ты полагаешь, что сказать об этом будет проявлением ненависти и злобы? Ты вправе сделать только одно — объявить о проступке брата, чтобы спасти его. Святой Августин прямо говорит нам, что мы становимся виновны в том случае, если видим что-то предосудительное и не рассказываем об этом игумену. Так зло развивается и становится преткновением для всего братства. С этого времени духовные основания монастыря начнут расшатываться и увлекать обитель в бездну зла и ада.

Итак, в подобных ситуациях нам нужно быть очень щепетильными и сознавать, что если мы сразу не обращаемся непосредственно к игумену, то становимся убийцами душ братьев и роем могилу всему братству.

Если виновный осознаёт свои дела, но, несмотря на вразумления, не заботится о своем исправлении, вы должны известить об этом игумена, прежде чем расскажете братьям. (4.9)

После того как ты однажды вразумил нарушителя, ты уже не можешь продолжать это делать, потому что он, отказываясь слушаться, встает на путь сопротивления, то есть приближается к пропасти. Прибегни теперь к духовному оружию, к прямому, важнейшему и естественному средству — обратись к игумену, расскажи ему обо всем. Никто другой не должен ничего знать, пока не узнает игумен и не велит выяснить, что произошло.

Если он лжет, нужно представить свидетельства братьев, изобличающие его во лжи, так чтобы его обвинял не один свидетель, но двое или трое, которые могли бы перед всеми доказать его вину. Когда вина брата будет доказана, он должен быть наказан по рассуждению игумена или священника, имеющего власть над братьями, ради его исправления.

Игумен в монастыре был, разумеется, авторитетным лицом, но весьма часто духовные дела поступали в ведение священника или чередного иеромонаха. Происходило это в том случае, если игумен не имел достаточной власти, или его не было вовсе, или он не являлся духовником братьев. Но наказание брату назначал игумен.

Если брат отказывается понести положенное наказание, изгоните его из братства, хотя бы он и не хотел уходить. Это не жестокость, но милосердие, ибо не подобает, чтобы его гибельный и заразительный пример стал причиной отпадения многих братьев.

Если брат не хочет исправляться, мы налагаем на него наказание. Если он отказывается его понести, то не может больше оставаться в монастыре. Отвергая епитимию, брат показывает, что внутри него живет эгоизм, индивидуализм, что он перестал быть нормальным членом братства, поэтому он непременно должен уйти. Не мы отлучаем его от братства. Он сам от него отделился. Как он мог быть таким малодушным, чтобы не принять епитимию, тем более при всех?

У кого-то может возникнуть вопрос, распространяются ли эти правила исключительно на нравственные прегрешения или нет? Поэтому святой Августин продолжает:

Сказанное о пристальном взгляде следует тщательно и в точности применять и к прочим прегрешениям, чтобы их открыть, доказать или назначить за них наказание. К людям нужно проявлять любовь, а к страстям — ненависть. (4.10)

Я проявляю любовь к ближнему, когда открываю его грех игумену. При этом я ненавижу страсть, а не брата и хочу, чтобы она была изгнана из него самого и из братства. Трезвенность духа и совести должна проявляться даже в самых незначительных вопросах духовной жизни, ведь под гору путь легкий, а вверх всегда тяжелый.

Если кто-то развратился до такой степени, что тайно получает письма или небольшие подарки от какой-либо женщины, то, если он признается в этом добровольно, нужно простить его и помолиться о нем. Но если его поймают с поличным и его вина будет доказана, тогда, по решению священника или игумена, он должен быть строго наказан. (4.11)

Тайный обмен письмами или подарками — это доказательство самой высокой степени нравственной и духовной развращенности, не требующее иных свидетельств. Подарок или письмо обнаруживают привязанность сердца, поэтому в монастырях не позволяется обмениваться подарками, вести переписку, за исключением редких случаев, по крайнему снисхождению и с ведома игумена. Это очень серьезный вопрос, хотя мы можем не придавать ему значения. Даже с родителями монаху не подобает поддерживать переписку. Желание переписываться с родителями — это признак непонимания сути монашества. Разве только сам игумен велит мне написать родным, а не я вынуждаю его дать на это разрешение. Не может же игумен играть в монастыре роль тюремного надзирателя…

Возможно ли, чтобы письмо не стало для нас узами, которые связывают нас с человеком и, таким образом, не допускают нас всецело устремиться к Богу? Что же мы тогда не женились? Если сегодня я пишу письмо, завтра с пристрастием молюсь о ком-то, оказавшемся в трудном положении, то неужели мой ум больше устремлен к Богу, чем у женатого человека? Семейные люди, терпящие трудности брачной жизни и хорошо понимающие слова апостола: Будут иметь скорби, — они-то как раз обращаются к Богу с большим усердием, чем монах, который думает, будто может войти в Царство Небесное, палец о палец не ударив. Конечно, существует снисхождение, и оно распространяется на всех, даже на самого последнего из монахов. Но сколько можно к нам снисходить? На снисхождении далеко не уедешь. Велосипед на небо не довезет.

Того, кто тайком принял подарок или письмо, мы простим и помолимся о нем, при условии что он сам признает свою ошибку, потому что ни прощение, ни молитва, ни люди, ни Сам Бог не могут помочь развращенному человеку, который не признаётся в своем преступлении. В таком случае на брата должно быть немедленно наложено строжайшее наказание ради предупреждения страшных последствий и эпидемии в монастыре.

Я полагаю, что мы должны быть особенно благодарны Богу, если не сталкиваемся с проблемами нравственного характера, мы должны благодарить Его за это благодеяние коленопреклоненно. Люди настолько истерзаны грехом и погружены в муку вожделений, что, когда слушаешь их исповедь, то вспоминаешь слова Священного Писания: Потому что они плоть. Страшно, когда человек, сотворенный по образу и подобию Божию, оказывается одной лишь плотью, сотрясаемой блудными устремлениями и искушениями. У того, кто не знает христианской антропологии, может даже возникнуть недоумение: «Да где же дело Божие и преуспеяние Церкви?» Конечно, окружающая действительность обескураживает, но рассудительный человек не придет в отчаяние, потому что даже то бесславие, до которого дошло человечество, доказывает силу Божию: Бог, как грозный воин, в самый неожиданный момент отвоевывает плоть человека и возводит ее на небеса. Несметное число людей спаслось покаянием.

В связи с этим мы должны, во-первых, правильно судить об опасности плотских грехов — нельзя думать, что если ты чист сердцем, то и все таковы, — и, во-вторых, понимать, что мир лежит во зле. Об этом не следует забывать даже тогда, когда мы находимся рядом с монахами, священниками, епископами, с самыми, казалось бы, неиспорченными людьми. Порок захлестывает мир. Прилежит мне злое, оно в моем естестве.

Наконец, не будем забывать и о том, что в Библии слово «плоть» означает не просто тело, но всего человека с плотским образом мыслей и искаженной психикой. К наслаждению устремляется не столько тело, сколько душа. Увы нам, если мы не становимся вождями своего духа, непрерывно восходящими к Богу и получающими божественные наслаждения и блаженства. Будем благоразумны, сделаем все, чтобы никогда не вести себя самоуверенно, дерзко, никогда не сближаться с кем-либо, ибо близость кроет в себе лукавство. Не будем также думать по-фрейдовски, будто все в жизни определяет только плоть и ее греховные влечения. Всякий грех имеет свою причину. Не существует нравственности или безнравственности самой по себе, но за каждым нашим проступком стоит наше «эго», которое выступает пред Богом как иной бог и заявляет о своих правах. Есть тысячи разных путей стать развратниками, падшими людьми, вожделевающими чего угодно, только не Святого Духа.

Будем радоваться и благодарить Бога, сохраняя при этом благоразумие. В особенности не будем судить других. Осуждение калечит нашу собственную плоть. Яма, которую я рою ближнему, становится моей могилой, и камень, который я бросаю в другого, возвращается и попадает в мою голову. Не будем судить брата ни за его взгляд, ни за его невнимательность, ни за какой другой более серьезный грех против нравственности. Ведь если мы его судим, осуждаем за какой-то проступок, то такой же проступок и еще множество других совершим и сами по попущению Божию. Судящий других претендует на место Бога, он падает прародительским грехом, ввергнувшим нас в самое страшное зло, в которое мы каждый день погружаемся и в котором тонем.

Наконец, предмет нашего разговора должен стать причиной для чувства доброй гордости — не из-за собственной чистоты, но из-за спасительности нашей Церкви. Господь силен спасти погибшее. Что значат слова: Пришел спасти погибшее? Это значит, что нет человека, который не может спастись; лишь бы он сам этого хотел. Беда в том, что он этого не желает. Но мы с вами должны быть радостными и мирными, потому что любой человек может завтра стать жителем Царства Небесного. Низко пала человеческая природа, но Богу легко восставить ее, стоит только человеку пролить одну слезу или произнести в час смертный или на кресте: Боже! Будь милостив ко мне, грешнику! Не будем этого забывать.

Церковь — это наша мать, и ее не могут запятнать наши грехи. Однако мы должны понимать: согрешая похотением другого человека (пусть всего лишь в сердце), мы грешим не только против собственного тела, но против Церкви и Христа, потому что другой человек для нас — это Христос и Церковь. Малейший наш грех относится к Небесному Отцу. Тебе Одному я согрешил и лукавое пред Тобою сотворил, — говорит Давид. Не думайте, что есть грех, который не был бы оскорблением невидимо присутствующего повсюду Бога. Ему мы воздаем славу и против Него же возмущаемся. Как часто из-за нас хулится Дух Святой!

Может быть такое, что в наше братство вступят люди, которые, как говорит Псалмопевец, в миру вращались в собрании развратителей, и мы должны быть благоразумными и мудрыми и, храня к ним любовь, вместе с тем хранить как зеницу ока наши монашеские принципы, ради того чтобы не впасть в страшные искушения. Если завтра к нам придут такие люди, то подумаем о том, что и ради них родился и распялся Христос. Небо больше радуется об одном грешнике кающемся, чем о тысяче праведных. Вся праведность наша как одежда нечистой женщины. Церковь использует самую неприятную и отталкивающую кар-

тину из жизни женщины, чтобы показать нам цену нашей праведности в очах Божиих. Вся наша праведность — размером с булавочную головку. Куда уж ей достать до неба! Только покаянная слеза может подняться до небес. Если мы полагаем, что есть грешники большие и малые, то мы заблуждаемся. Нет такого разделения. Малейший грех в сравнении со святостью великого и славного Бога огромен. И поскольку Бог безграничен, безграничен и самый малый наш грех. Иными словами, нет чего-то малого или малейшего — все пред Богом огромно.

И поэтому будем доверять только благодати Святого Духа. Как мы легко перебираем пальцами четки, словно играя ими, так будем прикасаться каждый день и к Божественной благодати, ликуя в ее лучах, радуясь ее красоте. И так, приникая к этому светящемуся источнику, постараемся стать такими, какими желает нас видеть Бог, — безупречными. Бог хочет видеть Свою невесту непорочной и незапятнанной. Будем благодарить Его и припадем к Нему с мольбой о прощении содеянного нами, но будем также помнить, что Бог призвал нас к совершенству, к совершенной чистоте. Наш венец соткан из света, потому что и Сам Бог — это свет. Будем светом — ибо что, кроме света, может устоять пред Ним?

Глава четвертая

В наше время условия жизни стали иными, чем в древности. Тем не менее, важно знать об опыте прошлых веков, потому что это просвещает дух и показывает, правильный ли у нас образ мыслей. Поэтому давайте посмотрим, что говорится дальше в правилах блаженного Августина.

Оставляйте свои одежды в отведенном для них месте, под присмотром одного, двух или необходимого числа смотрителей, которые будут их перетрясать и беречь от моли. Равно и продукты получайте из одного общего хранилища и одежду с одного склада. Если возможно, не беспокойтесь о том, какие вещи вам дают в то или иное время года, и не выясняйте, получили ли вы свою одежду и вещи, которые отдавали на хранение, или вам дали не ваше. Довольно того, что ответственные за склад не отказываются доставлять каждому необходимое. (5.1)

Хорошо, когда у монаха нет собственной одежды, — считает святой Августин. Но поскольку есть люди духовно немощные, настаивающие на том, чтобы получить свою одежду, мы к ним снисходим и даем просимое, чтобы не ранить их. В братствах святого Августина были постоянные смотрители, которые имели попечение об одежде, следили за ней, заботились, как это делается в семье, и знали, какая одежда у каждого брата. Поэтому святой Августин советует довериться любви и рассудительности брата, которого назначил монастырь, и не беспокоиться о своей одежде.

Если же неожиданно по этому поводу возникнут споры и ропот и кто-то из вас будет жаловаться, что полученная им одежда хуже той, которую он сдавал, и посчитает невозможным для себя носить то, что раньше носил его брат, тогда вы, спорящие об одеянии для тела, заключите из этого, что вам недостает внутреннего, святого одеяния сердца.

Из этого правила видно, с каким тактом и уважением блаженный Августин учит своих монахов думать об истине, справедливости. Отказываясь взять ту одежду, какую тебе дают, говорит он, ты показываешь, что считаешь себя выше брата. Или ты полагаешь, что достоин носить лучшую одежду, чем та, которую носит твой брат? Ведь если ты от нее откажешься, то она достанется кому-то другому. Хорошо ли больше думать о себе, чем о ближнем? Выбирая одежду, ты тем самым показываешь, что в душе унижаешь достоинство брата. Значит, у тебя нет внутреннего одеяния, одеяния подлинного духовного благородства. Твоя душа нагая.

Если по снисхождению, ради немощи вашей, вам возвращают ту одежду, которую вы сдавали, то храните ее под общим присмотром в особом месте.

Ты человек привередливый, немощный и обидчивый, поэтому с тобой не хотят связываться. Уступая твоей немощи, каждый год тебе выдают ту одежду, которую ты сдавал. Но ты хотя бы храни ее «под общим присмотром в особом месте».

Святой Августин снисходит своенравному монаху, но, желая предостеречь братство в целом — ведь зло всегда притягательно, и человек к нему склонен, — он ставит условие: нужно хранить одежду в особом месте под общим присмотром. Немощный брат будет спокоен, но в то же время эта уступка будет для него напоминанием о его своенравии. Значит, допущение пользоваться вещами отдельно от других — это постоянное напоминание монаху о том, что он человек своенравный и желает для себя чего-то особого.

Пусть никто не работает ради личной выгоды, но пусть все трудятся ради общей пользы, с большей ревностью и более горячим желанием, чем если бы кто работал ради собственной выгоды. (5.2)

Святой Августин начал с вопроса о правильном общении и монастырском единстве, а теперь переходит к другой теме, к работе. Работа, как мы уже убедились из его устава, — это существенный показатель духовности человека, его связи с Богом. Если человек работает, создавая вокруг себя суету, бестолково, если он все время отвлекается, рассеивается и трудится вполсилы, это говорит о том, что и его душа рассеянна.

По работе видно, что за человек перед тобой: неспокойный, самолюбивый, нерадивый, терзаемый своими помыслами, искушениями и страстями, духовный или плотской. В свою очередь, и качество работы зависит от того, что происходит в душе человека. Какова твоя душа — такова и работа; и по твоей работе можно понять, что у тебя в душе. Работа — это надежное мерило, указывающее окружающим, да и нам самим, что происходит в нашей душе.

Приведем пример. Ты хочешь вымыть стакан, берешь его и вдруг разбиваешь. Этого достаточно для того, чтобы и тебе, и окружающим стало ясно, что твоя душа надломлена. Несомненно, внутри тебя что-то происходит. То, как ты моешь стакан, как его берешь, где ты его ставишь, здесь или там, — все это напрямую

зависит от того, что происходит в твоей душе и таится в глубинах твоего сердца.

Очень важно еще и то, ради кого ты исполняешь послушание: ради себя или ради ближнего. Работать ради собственной выгоды — дело обычное. И если для себя ты работал с усердием, то теперь, когда ты исполняешь послушание не только ради себя, но и ради всего братства, для Церкви, у тебя появляется стимул работать еще лучше, с большей отдачей. Для себя ты все делал аккуратно и тщательно. Но если ты проявлял такую ревность ради себя (а это не было добродетелью, но лишь показывало твой индивидуализм), то тем более усердным тебе надо быть на послушании. Здесь необходимо особенное усердие и отдача всех твоих сил.

Как сказано в Писании, «любовь не ищет своего». Значит, общее благо нужно ставить выше личного, а не наоборот. И еще: о своем преуспеянии судите по тому, насколько вы способны предпочитать интересы братства личным интересам.

Любовь не ищет своего, а потому при работе нельзя стремиться к удовлетворению своих желаний или личной выгоде. Кроме того, не измеряйте свое духовное преуспеяние строгостью поста, обилием слез и продолжительностью молитв: это может привести вас к прелести. Свое преуспеяние вы можете определить по участию в делах братства: чем лучше вы их исполняете и чем больше прилагаете труда, забывая о себе и служа ближнему, тем более преуспеваете в духовной жизни.

Любовь, которая «никогда не перестает», должна стоять выше всех вещей, использовать которые нас принуждают временные затруднения.

Замечательное выражение — «временные затруднения». Временные затруднения — это когда у меня сломался обогреватель и я тут же зову эконома, чтобы он посмотрел, в чем причина поломки, или когда перестала греть батарея и я тут же иду в рухольную просить теплый свитер, чтобы не замерзнуть. Все это обнаруживает наш непомерный и непроходимый эгоизм, наше самообожествление. Святой Августин побуждает нас не поддаваться обольщению, но стремиться к вечно пребывающей любви. Найдем себе такое служение, которое действительно будет приносить пользу братству. Пролитие пота и монашеское сознание — вот мерило нашей духовной жизни.

Если кто-то из мирян подарит своим детям, близкому или дальнему родственнику в монастыре одежду или другие нужные вещи, то получивший их не должен это скрывать. Пусть он передаст вещи игуменукоторый сделает их общим достоянием, так что можно будет отдать их тому, кто в них нуждается. (5.3)

Блаженный Августин считает вопрос личной собственности в монастыре настолько важным, что снова и снова к нему возвращается. Если, говорит он, твои дети, родители или друзья дарят тебе что-то, не принимай этого тайно, то есть без благословения. Иначе ты покажешь, что ни во что не ставишь свое монашеское достоинство. А хуже всего самому напрашиваться на подарок или радоваться тому, что подаренная вещь разрешит твои «временные затруднения», и уже задним числом просить благословения. Ты должен не только отдать подарок игумену, но и не соглашаться взять его себе. Итак, отдай вещь игумену, чтобы он сделал ее собственностью братства, а потом передал тому, кто в ней нуждается.

Святой Августин думает о пользе и единстве братства, а не о разрешении индивидуальных проблем братьев. Братья не будут ни в чем нуждаться, если среди них будет мир и единство. Что бы ни пожертвовали монастырю, оставь это тому брату, у которого есть в этом нужда. Не унижай себя и не нарушай свою связь с Богом, присваивая себе вещь под тем предлогом, что она тебе нужна. Первый, кто не имеет на нее права, — это ты. В монастыре нет индивидуумов, есть только общее тело, братство. Итак, святой с корнем вырывает из нашей обмирщенной души последнюю надежду на то, что можно от кого-либо получить подарок. Он не дозволяет рассчитывать на это и пресекает самое пожелание.

Только так монастырь может жить в любви, как одно тело, одна семья. В наше время трудно встретить такую духовную чуткость инока по отношению ко всей братии, а между тем именно она соответствует святоотеческому духу, и только так подобает жить монашескому братству. Возвышенное устроение души встречается часто, а вот такую чуткость и внимательное отношение к ближним еще поискать надо. Обычно мы бываем внимательны к себе, а не к ближним.

Затем святой опять возвращается к разговору об одежде.

Когда вам скажет игумен, стирайте одежду или сами, или отдавая специально назначенным для этого братьям. Остерегайтесь, чтобы чрезмерная забота о чистоте одеяния не привела со временем к нечистоте души. (5.4)

Нас удивляет, что святой занимается такими приземленными вопросами. Но все они непосредственно связаны с духовным устроением человека. Не случайно и апостол Павел, и пророки, и все святые, и Сам Господь говорят об одежде человека. Одежда — это отражение человеческой души.

То, как часто надо стирать одежду, опять же решает игумен. В последних правилах святой все время говорит о роли игумена, и поэтому может возникнуть недоумение: «Неужели игумен должен назначать ответственного даже за стирку? Не лучше ли ему исполнять свои обязанности, а не заниматься всем подряд, так что ему некогда будет ни поесть, ни отдохнуть?».

Согласно монашеским уставам, действительно, нет почти ни одного вопроса, которым не занимался бы игумен. Он может это делать при помощи другого человека, но он обязательно должен обо всем знать и всем распоряжаться. Только в том случае, если в монастыре все исходит от игумена, во всем выражается его воля, дух и образ мыслей, — только тогда может сохраниться подлинное единство братства. Те, кто окружают игумена и действуют от его лица, выражая его волю и суждения, несомненно, облегчают ему жизнь. Однако если игумен сам не вникает в дела, то, хотя по видимости он освобождается от бремени, в действительности его проблемы и заботы умножаются в сотни раз. Замечено: если игумен, да и вообще всякий начальник, всякое ответственное лицо, хоть что-то упустит из внимания, то потом на его голову посыплются трудности одна за другой. Это нерушимый закон. Человек как будто бы избавляется от одной заботы, но увязает в сотне других.

Вообще, в любом человеческом обществе именно тот, кто стоит во главе, считается выразителем воли Божией. У евреев таким Божественным представителем был Моисей, в его лице Бог пребывал с народом. Даже после того как были избраны семьдесят старейшин, последнее слово всегда оставалось за Моисеем. Старейшины брали на себя разрешение мелких вопросов, ответы на которые были простыми и ясными. Но по всякому серьезному делу они обращались к Моисею, а следовательно, к Богу. Такой должна быть и деятельность игумена. Если решения принимает не игумен, то начинается неразбериха, и братство оказывается на краю пропасти.

В нашем случае такое обыденное дело, как стирка, может много сказать о человеке: его добродетелях и страстях, немощах и эгоизме — обо всем. Тем более видно человека, когда чистота одежды превращается для него в необходимость и он пристально следит за тем, чтобы на одежде не было ни малейшего пятнышка, чтобы она была отглаженной, с тщательно заутюженными складками. Такой человек не монах, более того, он не имеет и обычной человеческой рассудительности, потому что тратит силы на то, в чем нет никакого смысла.

Конечно, в самой по себе чистоте нет ничего плохого, все зависит от того, для чего мы хотим быть чистыми. Если мы стираем свою одежду ради братства, зная, что грязь неприятна ближним, вот тогда мы показываем подлинную чистоту нашей души.

Когда старец Амфилохий Патмосский видел в монастыре неопрятного брата, он говорил ему: «Ты большой подвижник и не подходишь для нашего монастыря». Так он побуждал человека или вести себя соответственно требованиям братства, или уйти. Если все братья ходят чистыми, а один неряшлив, то это показывает его эгоизм и внутреннюю неустроенность. Исключением из этого правила может быть только человек простой, не задумывающийся о своем внешнем виде. Но такой человек издает благоухание Святого Духа. А это редкое явление. Итак, мы должны быть опрятными ради братства, а не из личного желания носить чистую одежду.

Важно еще вот что. Если для того, чтобы постирать одну и ту же вещь, тебе нужно десять минут, а мне — три часа, то я нездоров. Но если ты мне все объяснишь, исцелишь мое внутреннее нестроение, то и я буду стирать ее за несколько минут. Именно поэтому святой говорит, что даже стирка одежды находится в ведении игумена. И в таких сугубо практических вещах проявляется душевное и телесное здравие человека, становится ясно, может ли он достичь совершенства.

Не будем запрещать мыться тем, кому по болезни это необходимо. Больной должен безропотно следовать предписаниям врача. Если он не согласен с врачом, пусть тогда лечится так, как ему скажет игумен. (5.5)

Чистота тела напрямую связана с тем, какую жизнь мы ведем. Если у тебя нечистые помыслы, то и твое тело будет издавать зловоние. Ты можешь вылить на себя целый флакон духов — но как только к тебе подойдет человек, имеющий хоть сколько-то духовного обоняния, он тут же поймет, что твоя душа нечиста. Каков человек внутри, таков он и снаружи; от собрата, а тем более от Бога, не скроешься. Отцам в древности это было известно, поэтому они и не считали обязательным мыться.

В наше время потребность мыться появилась не только из-за общего падения нравов, но и из-за изменения качества пищи. Современная еда загрязняет организм, душу и дух человека. Чем проще и естественнее ты питаешься, тем чище твой организм. И чем больше ты используешь приправ и усложняешь приготовление, тем более нечистым становишься, нечистым во всех смыслах этого слова. Итак, из-за того что в наше время изменилось питание людей, да и вся их жизнь и наклонности (даже одежда стала облегающей, изысканной), чистоте тела придается особенное значение.

Надо сказать, что и в древние времена были причины, по которым позволялось мыться. Даже монахи могли три-четыре раза в год ходить в баню, в некоторых монастырях мылись каждый месяц. Мыться чаще для монаха считалось неприличным, потому что предполагалось, что он обладает определенной чистотой души. Запах от тела больше связан с душой, чем с самим телом. Есть особые болезни, из-за которых от человека исходит зловоние, но это исключение. Такие болезни нередко попускались святым, но при этом их смирение и сердечная чистота обнаруживались только еще больше — гораздо больше, чем если бы святые издавали благоухание.

В наше время люди просто жить не могут, если не моются каждый день. Но возможна ли в таком случае духовная жизнь? Как бы то ни было, блаженный

Августин, учитывая все эти сложности, не запрещает мыться тому, кто по болезни в этом нуждается. Главным условием для такого разрешения он считает болезнь. Под словом «болезнь» подразумевается также и немощь характера или воли. Но святой не говорит об этом прямо, потому что если кому-то показать лазейку, то он не преминет ею воспользоваться. Если, например, я скажу, что увольнительное свидетельство брать запрещается, то вы не станете его просить, даже если вам очень захочется, но будете с собой бороться, каяться. А если скажу, что брать его допустимо, тут же кто-нибудь его попросит или начнет об этом думать. И потому блаженный Августин, употребив слово «болезнь» без определения «телесная», подразумевает главным образом немощь характера, души и духа, внутреннюю нечистоту, которую человеку хочется утаить, почему он и моется.

Если монах захочет чего-то неполезного, не будем уступать его своенравию, иначе он может дойти до того, что будет считать полезным приятное, тогда как оно вредно.

Если брат настаивает на том, чтобы, например, мыться чаще, чем положено, или, наоборот, совсем не мыться, мы не будем уступать его своенравию. Одно дело — немощь и другое — своенравие. Может быть, я хочу часто мыться, а в этом нет необходимости. Например, я просто привык к этому в миру. Или я не хочу мыться, тогда как это необходимо делать ради братьев. В таком случае монастырь не должен мне уступать. Уж лучше тогда мне пойти в мир.

Кроме того, человек получает от купания удовольствие. Предположим, ты вспотел и моешься. Ты это делаешь не столько по необходимости, сколько ради удовольствия. Или на улице жарко, и ты обливаешься холодной водой. Настоящее блаженство! Понятно, что тут купание не телесная необходимость, поэтому и установлено, чтобы игумен судил о том, нуждается кто-то в купании или нет, и существовали правила для братства.

После этого излишне и говорить о том, насколько осторожно и достойно нужно себя вести, когда мы моемся. Недопустимо идти с одеждой в руках, показывая таким образом, что ты только что из душа. Нельзя афишировать свои телесные потребности. Я должен вести себя настолько благопристойно и прилично, чтобы никто, кроме меня самого, не знал, что я помылся. Важно хранить это правило, даже когда мы пользуемся общими душевыми. И конечно, я не стану мыться, если рядом с душевой работают люди. Может быть, я крайне нуждаюсь в том, чтобы именно сейчас помыться, но более вероятно то, что тут действует моя немощь, мирской дух, кроющаяся во мне страсть.

Следующий отрывок свидетельствует о поразительной проницательности блаженного Августина. Он знаток духовной жизни, а потому не может обойти молчанием даже самую малую жизненную ситуацию.

Наконец, если какой-то раб Божий ощутит внутренние боли и скажет об этом, нужно принять его слова с доверием. Если нет уверенности в том, что лечение, которое он предпочитает, облегчит боль, следует посоветоваться с врачом. (5.6)

Святой Августин говорит здесь не о наружных болезнях, но о той боли, которую человек ощущает в сердце, печени, почках, то есть во внутренних органах. В словах «внутренние боли» заключен и более глубокий смысл: это и обида, тяжесть, уныние, недомогание, такое состояние, при котором мне не хочется ни читать, ни молиться. Меня угнетает даже само то место, где я нахожусь, и потому сегодня я крашу комнату в один цвет, завтра — в другой, сегодня стелю ковер, завтра мне хочется его убрать, переселиться в другую келью, сходить прогуляться.

Но давайте посмотрим, что такое внутренняя боль в смысле телесной боли. У человека заболело сердце, и он просит какое-то лекарство. Святой Августин советует поверить ему и не сомневаться в его словах: лгать больной не может. Но то, что он не обманывает, не означает, что он прав. Возможно, он верно передает только собственные ощущения. Между тем, боль в желудке может возникать не из-за болезни, а совсем по иной причине. Итак, нельзя сомневаться в искренности больного, но при этом нужно помнить, что обычно мы ощущаем то, что нам выгодно. Прежде чем начнет рассуждать ум, сердце уже подсказывает телу ощущения, нужные для того, чтобы исполнилось то или иное наше желание. И потому большинство болезней происходят от недугов души: от какого-то желания, влечения, неудачи. Почти все проблемы со здоровьем напрямую связаны с душевными или духовными проблемами, чаще всего — с грехом или желанием отстоять свое мнение. Если последить за тем, что и как человек говорит, то можно понять, насколько он здоров или, наоборот, насколько болен. А если он расскажет тебе о своих грехах или ты увидишь, как он смеется, как ведет себя с ближними, как отстаивает свои права или же отказывается от них, тогда ты с точностью определишь его телесные и, тем более, душевные болезни.

«Если нет уверенности в том, что лечение, которое он предпочитает, облегчит боль, следует посоветоваться с врачом». Представим такую ситуацию. Игумен не разрешил мне поехать к больной матери, после чего у меня вдруг разболелся желудок, и я прошу разрешения поехать к врачу. Моя просьба, даже если я этого не понимаю, непосредственно связана с моей матерью. Игумен, как я ожидаю, должен мне сказать: «Тебе все равно ехать в Салоники к врачу, поезжай тогда и к матери в Кавалу. И чем идти к случайному врачу, сходи лучше к вашему семейному, который знает тебя с детства».

Из слов больного можно понять, что именно поможет ему вылечиться. И если ты пренебрежешь тем, что он сам предлагает, тогда он не примет твоего совета. Даже если он послушается и через силу подчинится, ему не станет легче, потому что не будет устранено начало болезни, причина, вызвавшая боль.

Вернемся к нашему примеру. У тебя болит желудок, и я даю тебе маалокс. На какое-то время тебе становится легче, но лишь только ты вспоминаешь, что я не отпустил тебя к матери, боль возобновляется. Почему? Потому что ты сразу внутренне сжимаешься. Если мы не найдем решения, которое подлинно сняло бы проблему, и я буду продолжать давать тебе маалокс, который в данном случае означает уход от действительности, то я тебя искалечу, так что потом у тебя заболят и другие органы. Бывает, что больной ищет простого облегчения боли, неполезного ему, или не хочет поправляться, чувствуя, что для этого он должен отречься от себя. Порой требуется примириться с тем, что ты будешь всю жизнь испытывать боль, а это принять нелегко. Но лишь только ты с этим примиришься, желудок тут же перестанет тебя беспокоить, тогда как, желая избавиться от боли, ты в итоге теряешь и Бога, и свое здоровье. Как правило, человек стремится не к выздоровлению, но к облегчению боли, потому что это ему помогает, с одной стороны, остаться при своем, не меняться, а с другой — как-то продолжать жить.

И наконец, если у тебя болит голова, потому что тебе скучно, потому что ты эгоистичен, всем отказываешь и склонен к унынию, то выхода из этой ситуации не найти. Я поручаю тебе послушание секретаря — тебе хочется быть лесником, я тебя назначаю лесником — ты хочешь опять быть секретарем. Единственный выход для тебя — начать мыслить по-другому. Не хочешь? Тогда я, игумен, напрасно с тобой мучаюсь. Чтобы вылечиться, тебе нужно возлюбить духовное слово, жить в согласии с волей Божией, изменить образ жизни. Если у тебя нет никакого желания жить по-другому, тогда пей болеутоляющее.

Итак, святой Августин говорит здесь о болезнях внутренних органов, но в основном имеет в виду такие болезни, которые имеют душевную или духовную причину. В этом случае игумен может сказать монаху: «Брат, ты сам создаешь себе болезнь». Это не обвинение, но проявление уважения, любви, доверия, это признание того, что у больного есть разум. Тем не менее не всякому можно сказать: «Ты сам виноват, что заболел. Ты сам себя привел в расстройство». Иному если так скажешь, то он потом тебе жизни не даст. Тут нужна большая осторожность.

Тяжелее всего больны те, по словам святителя Василия Великого, кто не признаёт своей болезни и не принимает лекарств. Тот, кто отвергает лекарства, или считает их вредными, или отказывается их принимать, недугует в крайней степени — и что с ним делать, разве что связать? Но зачем тебе его связывать и наживать неприятности? Хочешь, чтобы он набросился на тебя и вырвал тебе глаза? Оставь его, пусть его учит жизнь.

Итак, лучшее, что мы можем сделать, когда болеем, — это посмотреть, не виноваты ли мы сами, нет ли у нас какого-то настойчивого желания, которое нужно отсечь. При этом, конечно, мы должны смотреть на себя беспристрастно, без самобичевания — ведь самобичевание означает, что у нас просто нервы не в порядке.

Но если, например, я однажды ударился головой и после этого каждую зиму она у меня болит, то я не могу ожидать, чтобы она не болела. Почему бы мне не потерпеть боль? Бог дал мне этот маленький крест, который может привести меня в рай. Если Бог попустил мне быть слепым, зачем идти к врачу? Если не можешь поднять свой крест, тогда отправляйся к врачу. Врач — прибежище в тех случаях, когда я отвергаю подлинное духовное лечение или когда я настолько немощен, что не могу понести свою болезнь. Но болезнь — это божественное благодеяние, без которого невозможно попасть в рай. Я болен? Значит, я рядом с Царством Небесным. Я здоров? Вероятно, Бог оставил меня или позабыл обо мне по каким-то Ему одному ведомым причинам.

В любом случае, если древние греки не могли представить себе здоровый дух в больном теле, то мы, христиане, не можем быть здравыми пред Богом без телесных недугов. Чем более, день ото дня, обновляется душа, тем более ветшает тело, испытывая боль и муку. Болезнь означает, что Сам Бог приближается к нам и заключает нас в Свои объятия. Очень важно иметь духовный взгляд на болезнь.

Все это не означает, что мы призываем пренебрегать врачами и лекарствами. Тот, кто ими пренебрегает, всю жизнь будет несчастен и никогда не одолеет свой эгоизм. Если игумен дал тебе лекарство и ты его принял, то все у тебя пройдет. Но если ты откажешься, то почувствуешь себя хуже. Твое отношение к лекарствам в данном случае показывает, есть у тебя смирение или нет. Смирение привлекает благодать Божию: оно свидетельствует, что ты признаёшь свою немощь, ошибку, грех, который, может быть, в тебе кроется, и тогда на тебя изливается милость Божия. Врач наших душ и телес — Христос, не лекарства. Лекарства ценны тем, что нас смиряют, делают способными вместить в себя Бога, стать чуткими к Его повелениям. К тому же лекарства дают нам возможность жить, потому что умеряют боль. Но если мы с пренебрежением отказываемся от них, то нам будет становиться все хуже и хуже, и виноват в этом будет не игумен или игумения, но мы сами. Конечно, нам будет казаться, что виноват игумен, но горькая и суровая правда заключается в том, что причина наших страданий кроется в нашем неправильном отношении к жизни, страстности и эгоизме.

Церковь относится к врачам с почтением и ставит их в ряду самых уважаемых людей: Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его… Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими. Если ты презираешь врача и лекарства, то ты неизлечимо болен и душой и телом. Ты не считаешься ни с Богом, ни со Священным Писанием, ни с Церковью. Церковь в особенности уважала врачей и всегда признавала лекарства. Мы знаем святых врачей, бессребреников, которые применяли врачебное искусство. Сам Господь — врач душ и телес.

Следовательно, врач в монастыре необходим. Однако нужно помнить, что мы обращаемся к врачу прежде всего ради братства, чтобы в обители сохранялись мир и спокойствие, — а не для того, чтобы просто

получить облегчение. Ведь сама по себе болезнь, телесная или душевная, пусть даже возникшая вследствие наших грехов, — это знак того, что Бог любит нас, следит за каждым нашим шагом и желает спасти, лишь бы причиной болезни не были мы сами. Игумен часто понимает, что болезнь для какого-то его духовного чада — это залог спасения, и если тот от нее избавится, то несомненно погибнет.

Существуют болезни, которые, скажем так, гарантируют, что человек в ад не пойдет, — столь огромное воспитательное, преображающее влияние они оказывают на душу. И поэтому мы не должны видеть во враче некое орудие для избавления от всего, что нам не нравится и нас тяготит. Справедливо сказано: Терпение пусть имеет совершенное действие. Наше терпение должно стать совершенным. Если я терпеливо переношу душевную или телесную боль, то тем самым признаю, что Бог праведен.

В баню или в какое-то другое место пусть братья ходят по двое или по трое. Выходящий из монастыря не должен сам избирать себе спутников, но пусть идет с теми братьями, которых укажет ему игумен. (5.7)

Если ты идешь мыться в баню, говорит святой (а в те времена мылись и в общественных банях), или еще зачем-то выходишь из монастыря, то должен идти вместе с одним или двумя братьями. Но смотри, не выбирай себе спутников сам и не диктуй игумену, с кем тебя послать. Брат, которого ты выберешь по своему желанию, может оказаться хуже самого дьявола, потому что ты идешь мыться в бане, а значит, находишься в опасности потерять правильный настрой души. Ты можешь перестать себя уважать и вместе с братом впасть в фамильярность, бесстыдство, шутовство. Вообще, куда бы ты ни отправился, везде тебя подстерегает такая опасность, и поэтому иди с тем, кого тебе укажет игумен. Спутник, которого ты сам себе выберешь, может привести тебя к душевному разорению: между вами возникнет неподобающая душевная близость, какую не могут иметь между собой люди, близкие Богу. Тот, кто близок Богу, должен быть чужд мирского духа.

Например, какой-то брат хочет поехать в Метеоры. Он приходит попросить на это благословения, но мысленно уже решил, с кем он поедет. И когда я, как игумен, предлагаю ему кого-то другого, он его отвергает. Но ведь мы одно тело, как же можно отвергать брата? Тем самым он удаляется от братства, от Бога, наносит рану телу братства. Если монахи будут так поступать, то братство начнет разлагаться, потом распадаться, и в конечном счете его ожидает смерть. Своим поведением такой брат показывает, что едет не святыням поклониться, а получить удовольствие.

Желание выбрать себе спутника говорит также о слабоволии человека. Брат оказался рабом, невольником другого человека. Если бы он был свободен, то мог бы поехать с кем угодно, но он страдает смертельной болезнью рабства. А раб не достигнет неба. Если человек делает различие между братьями, то он должен знать, что он нездоров, что он связан по рукам и ногам. Те люди, которые не могут разговаривать, или путешествовать, или спать в одной комнате с любым человеком, — это обойденные судьбой неудачники. Они не желают идти по пути Господню, их жизнь приземленная, ложная, они вступили на путь зависимости и не собираются оставлять его. Чтобы взойти на небо, нужно быть свободным.

Забота о больных, о выздоравливающих и о тех, кто чувствует какое-то недомогание без горячки, возлагается на одного из братьев. (5.8)

В этом правиле святой Августин разделяет больных на три категории: собственно больных, выздоравливающих и недомогающих. Под собственно больным подразумевается человек, который страдает (внутренними или внешними болезнями) и нуждается в особом уходе. Болезнь — это особенно сложный период в жизни человека. Если монастырь позаботится о больном в эти трудные для него дни, то человек снова окажется полезным для всего братства. Если же не позаботится, то он может сильно повредиться, иногда непоправимо. Больной очень легко поддается мирскому духу и другим влияниям, оставляющим от его духовной жизни одни руины.

Впрочем, и сам больной должен проявить большое мужество, потому что во время болезни становится очевидным, действительно ли он любит Бога, избрал ли он Царство Небесное или предпочел путь удовлетворения своих страстей и телесный покой. Обычно больной ворчлив, требователен, чувствует себя несчастным. Что бы ты ему ни дал, он недоволен. У него появляются странные предпочтения в еде, как это бывает у женщины в положении. Он просит дать ему то, чего он раньше не любил, или то, что невозможно найти в монастыре. У больного нет здравого смысла, и ему невозможно объяснить, что его просьба неразумная, немонашеская. После сорока-пятидесяти лет, проведенных в монастыре, он может попросить даже мяса.

Нам со своей стороны нужно проявить тактичность, чуткость и сочувствие, но с крайним благоразумием и рассудительностью: тот, кто заботится о больном, не должен сам становиться для него искусителем. Пусть больничный брат услуживает больному с рассуждением, обо всем советуясь с игуменом. Пусть следит за собой, чтобы его любовь к больному была серьезной, искренней, без нежностей и сентиментальностей, а тем более без ласканий. Отношения между ними должны быть настолько достойными, чтобы поистине Христос был посреди них. В противном случае больной станет в десять раз хуже прежнего, и недуг окажется для его души смертоносным.

Общение с больным требует терпения. И поэтому заботу о нем, как говорит святой Августин, нужно поручить человеку снисходительному, терпеливому, смиренному, умеющему слушать, потому что, как мы сказали, у больного нет благоразумия. Ему нельзя сказать: «То, что ты хочешь, невозможно» или: «Поешь, это очень вкусно, все, кто пробовал, пальчики облизывали». Ни один больной не согласится признать, что ведет себя неподобающе и отрекается от монашеского достоинства. Нужно, чтобы болезнь прошла, и тогда, если человек смирится, он это признает. Но очень часто мы оправдываем свое поведение, перекладывая всю вину на других.

Далее святой Августин называет вторую категорию больных — выздоравливающие. Им нужно иное питание, иной режим дня, и даже заботиться о них нужно по-другому, чем о только что заболевших, потому что у них и запросы иные: они спешат скорей встать на ноги, а это заставляет опасаться, что они перестанут слушаться.

Наконец святой упоминает о тех людях, которые недомогают. Недомогание проявляется в том, что меня клонит ко сну, мне хочется полежать, я чувствую изнеможение и не могу стоять, потому что у меня все болит: голова, кости, поясница. Мне хочется поесть сметанки, попить молочка, мне хочется съесть яйцо, но только чтобы оно было не слишком жидким, с запахом, и не слишком крутым, тяжелым для желудка. Подобные состояния — это проявления душевного недуга, вызванные духовными причинами. Этим состояниям обычно подвержены те люди, которые проповедуют, но сами ничего не делают. В результате они теряют время, а потом чувствуют потребность совершить что-то великое, чтобы восполнить потерянное. Однако это невозможно, так как надо начинать все сначала. Но начинать с начала им не хочется, и потому они принимают грандиозные решения. Например, если они спали до сих пор по десять часов, то сейчас, вместо того чтобы постепенно сокращать время сна до восьми, семи, шести часов, они хотят подражать другим братьям и сразу переходят от десяти часов сна к двум. Они начинают совершать долгие бдения и в конце концов не выдерживают и надрываются.

Кроме того, недомогание обычно испытывают те люди, которые живут расслабленно или требовательны к другим и не могут наладить отношений с ближними. К каким бы врачам ты их ни повел, что бы ты для них ни сделал, хотя бы соловьиные язычки им подал, — никакого результата не будет. Они лишь несколько смягчатся: убедятся, что в монастыре их любят, делают для них все возможное. Но измениться нужно им самим. Они должны решиться стать простыми смертными и впредь подниматься по лестнице постепенно, ступенька за ступенькой, для того чтобы когда-нибудь взойти на высоту чад Божиих, которые трезвятся и бодрствуют.

Люди, страдающие от таких недомоганий, считают себя больными. Значит, и смотреть на них нужно как на больных. Если ты скажешь кому-нибудь из них, что он здоров, он накинется на тебя как лев. А если у него и не хватит на это духу, то все равно однажды настанет такой день, когда он все бросит и уйдет из монастыря. Именно поэтому нужно относиться к недомогающим со всей любовью и нежностью — так, как мы относимся к больным. Пусть у них нет температуры, но иногда для них бывают смертельны и десятые доли градуса.

Заботу о больных всех этих категорий нужно поручить, как сказано в правиле, «одному из братьев». Святой Августин возлагает всю заботу о них на одного брата, потому что, во-первых, его братство было небольшим, а во-вторых, как правило, очень трудно найти для такого дела подходящего человека. Больные обыкновенно отталкивают того, кто за ними ухаживает. Служитель, в данном случае больничный брат, приносит себя в жертву, но не может угодить им. В конце концов он устает и начинает им резко отвечать, жаловаться и добиваться перемены послушания. Уход за больными — это самое трудное послушание.

Брат просит со склада все, что считает нужным для каждого больного.

Ухаживающий за больными должен иметь возможность обращаться непосредственно к игумену, для того чтобы с его разрешения получать все необходимые для своего послушания вещи. И этому есть причина. Он не может предугадать, что попросят больные, особенно больные второго рода, то есть выздоравливающие, которые считают себя уже здоровыми и не хотят соблюдать режим. Но стоит им нарушить режим, как они снова заболевают, и тогда бороться за их выздоровление становится труднее, чем лечить только что заболевших.

О больных нужно заботиться с особенной любовью, они в этом нуждаются. Лишь бы в это дело не вмешивались все подряд, иначе всякий будет высказывать свое мнение. Люди обычно говорят сами не зная что. И чем больше они склонны к разговорам, тем больше открывают свою пустоту. Поэтому брат, ухаживающий за больными, должен быть человеком мудрым, терпеливым и прежде всего молчаливым, так чтобы не создавать трудностей.

Те, кому поручено заботиться о келарской, рухольной и библиотеке, должны служить братьям без ропота. (5.9)

В братстве святого Августина на разных складах хранили продукты и одежду и, кроме того, была библиотека. На Святой Горе, как вы знаете, одеждой для братьев ведает игумен или его заместитель.

Братья, отвечающие за все эти склады, должны быть скромными и молчаливыми, а значит, не склонными к ропоту. Бывает, что человек, пока он жил в миру, был абсолютно неприхотливым: ему и на хлеб едва хватало денег, только бы голод утолить. Но, поступив в монастырь, он получает все, что ни попросит. И чем больше к нему проявляют любви, тем более взыскательным и требовательным он становится. Чем больше он получает, тем больше ему хочется. Но любить Бога и жить духовной жизнью может только тот, кто приучен к лишениям и довольствуется тем, что у него есть. Человек, без промедления получающий все необходимое, становится необыкновенно жестоким и к Богу, и к людям.

Из этого не следует, будто монастырь не должен заботиться о нуждах своих насельников. Монастырь — это отеческие объятия и материнское лоно. Но монах сам должен помнить, что чем больше он требует, тем больше теряет: любовь Божия отступает от него. Если он добивается своего с настойчивостью или просит из зависти, то теряет место среди святых и опускается ниже самых приземленных людей. В миру люди живут, испытывая скорби, борьбу, скудость и болезни. Монах же в монастыре, где все дышит любовью, умудряется навредить самому себе, злоупотребляя заботой братии.

Стремясь обеспечить себя всем необходимым, человек редко вспоминает о том, чего хочет от него Дух Святой. Если бы он об этом помнил, то просил бы в тысячу раз меньше обычного. Он пришел бы в рухольную и сказал: «Может быть, осталась какая-нибудь заплатанная ряска или башмаки, которые никому не подошли?» Но вместо этого он хочет получить именно то, что вожделенно для его сердца. Тогда одежда или обувь становятся предметом его нежной любви, его «женой», которую он мог бы иметь в миру. Виданное ли дело, чтобы монах, избравший Христа единственной любовью своей жизни и обещавший искать только Царства Небесного, беспокоился о том, что ему не дали вещь, которую он просит? Если же к требовательности добавится еще и зависть, то человек может на многие годы лишиться дерзновения в молитве, потерять всякую возможность преуспеяния и совершенствования.

Итак, келарь, рухольный и библиотекарь пусть будут осмотрительными и знают, что люди подвержены всевозможным страстям. Служащие должны смотреть в оба и держать ухо востро, выслушивать братьев без ропота и выдавать просимое после совета с игуменом. Если же они будут поступать неосмотрительно и относиться к братьям слишком требовательно, то те станут их порицать и в монастыре начнутся раздоры.

Книги пусть братья получают каждый день в установленное время. Тому, кто попросит их не вовремя, выдавать их не следует. (5.10)

Предположим, садовник задержался сегодня на огороде. После вечерни он подходит к библиотекарю, просит выдать книги, и тот ему дает их. Если в следующий раз библиотекарь откажется выдать ему книги в неположенное время, садовник его отругает. Почему? Потому, что ему был показан обходной путь. Итак, единственный подобающий путь — это путь законный, то есть выдача в установленное время. Если же ты потакаешь нерадению ближнего, выдавая вещи не вовремя, если ставишь лицо выше закона, выше общины, ты готовишь себе завтрашнюю «головную боль». Пока ты будешь нести послушание библиотекаря, этот брат будет тебя мучить, и всегда виноватым будешь ты. Исправить его ты уже не сможешь. И поэтому всякому, кто приходит в неположенное время, очень мягко и с любовью говори: «Брат, давай возьмем на это благословение у игумена». С этим брат не согласится, он знает, что поступает неправильно. Он тебя просит, надеясь, что ты подумаешь, будто один раз нарушить правило ничего не значит. Но один раз превратится в два раза, в три, и спустя некоторое время ты сделаешь из этого монаха демона.

Если братьям нужна одежда или обувь, то ответственные за вещи должны выдавать их без промедления. (5.11)

Одежду и обувь братьям нужно выдавать в установленный срок. Монах, ответственный за рухольную, пусть не медлит с выдачей, оправдываясь тем, что был слишком занят или не смог переговорить с игуменом. Он должен найти возможность выдать вещь в установленный срок. Конечно, этот срок назначает монастырь, а не настырный брат, который хочет, чтобы с его просьбой было по пословице: «Сказано — сделано». Тому, кто требует что-то срочно ему выдать, мы этого не даем. Брат-рухольный согрешает, если выдает такому просимое. Этим он делает брата духовно немощным. Но и затягивать с выдачей нельзя.

Не спорьте. Прекращайте спор как можно быстрее, чтобы гнев не превратился в ненависть, сучок — в бревно и человек не оказался преступником, потому что, как написано: «Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца», (6.1)

Если один всегда служит, а другой принимает услуги, то первый устает, а второй, как правило, становится требовательным, отчего, естественно, возникают споры. Если такое случится, говорит святой Августин, постарайтесь сразу примириться, потому что спор приведет вас к гневу, гнев превратится в ненависть, а ненависть, по слову Господа, равнозначна убийству. Противоречие или отказ — это смертоносная стрела. Кто отказывает ближнему, тот его не любит. Любящий брата отвечает «да» и находит при этом способ поступить правильно. Даже если я скажу «нет» из любви, то окажусь преступником. Ближнего я должен принимать без оговорок, только так я само-умаляюсь и делаюсь подобным Господу.

Итак, спеши уступить первым. В противном случае между тобой и братом возникнет разделение, вы обидитесь друг на друга, станете врагами и, может быть,

уже никогда не сможете наладить отношения. Пусть даже правда на твоей стороне, но, как бы то ни было, согласись с ближним, потому что для всякого правильным является его собственное мнение. Никто не расположен выслушать ближнего и признать его правоту. Нужно обладать крайним смирением и беспредельным самоумалением, чтобы самому стремиться узнать истину от другого. Ты можешь сказать правду только в том случае, если человек тебя упрашивает, молит, падает тебе в ноги. Если же он не просит, оставь при себе свою правду и справедливость и позволь ближнему идти своей дорогой. Ты не можешь изменить его сознание. Никто не согласится отдать свою свободу. И поэтому святой Августин продолжает:

Если кто-то обидит брата: оскорбит его, скажет ему злое слово или оклевещет, то пусть вспомнит, что должен как можно скорее уврачевать зло, сделав огорченному что-нибудь приятное. Но и обиженный должен прощать брата и не спорить с ним. (6.2)

Кто-то, например, утверждает, что святой Серафим Саровский выше апостола Павла, а я возражаю, что Павел первый после Единого Бога. Без сомнения, своим противоречием я уязвляю брата. Что уж говорить о тех случаях, когда я его унижаю или на него клевещу! Клевета — самое большое зло, которое можно причинить человеку. Оклеветанный или униженный брат чувствует смятение. Его жизнь, отношения с людьми, молитва выходят из обычного русла, он не может сохранить внутреннего мира. Как мне теперь себя повести? Попросить у него прощения? «Простите» ничего не стоит. Извинился — и уже не стыдно? Нет, я должен позаботиться о том, чтобы сделать брату что-то приятное. Это значит, что я должен раскаяться, смириться, сделать все возможное, лишь бы человек перестал чувствовать себя уязвленным.

Впрочем, обычно мы не осознаем, что ранили ближнего. Мы думаем, что совершаем дело Божие, что Христос нам поручил защищать истину. Но это не так: тот, кто творит дело Божие, всегда пребывает в мире, спокойствии, ведет себя достойно и никогда не питает к ближнему вражды. Если же я обидел брата, мне нужно отречься от себя; отныне я буду перед ним смиряться, и он со своей стороны пусть постарается меня простить. Такой настрой у нас обоих поможет восстановить единство в братстве. В противном случае мы останемся отдельными личностями, вместо того чтобы составлять одно целое.

Тот, кто не желает просить прощения, причем от всей души, не получает никакой пользы от своего пребывания в монастыре, хотя мы его и не прогоняем.

Если ты не можешь попросить прощения, а значит, не понимаешь, что должен жить в согласии со всеми, уверяю тебя, говорит святой, ты напрасно проводишь время в монастыре. Конечно, мы не прогоняем тебя, но твоя жизнь тут не приносит тебе никакой пользы. Только тот способен жить в монастыре, кто подчиняется ближним и умывает им ноги; кто смиряет свое мудрование и желает одного — жертвовать собой ради другого; кто чувствует, что он один виновен и грешен, а все прочие — святые и праведные. Тому, у кого нет такого сознания, нет смысла оставаться в обители. А если все же есть какой-то смысл, то лишь в осознании того, что он потерпел крушение и неудачу и должен покаяться и попросить прощения.

Храните себя и от резких слов. Если они вырвутся у вас, не медлите уврачевать эти самые уста, нанесшие рану.

Не говорите ближнему таких слов, которых он не сможет понести. Если же у вас вырвется резкое слово, то врачуйте свои уста, а не огорченного вами человека. Он уже обиделся. Ты выстрелил в птичку, и она упала. Большинство наших слов и разговоров ранят людей. Следи за своим языком, потому что речь показывает, что кроется в сердце.

Но если ради исправления младших кому-то из вас по долгу послушания придется сказать суровое слово, вам не обязательно просить у них прощения, даже если вы чувствуете, что преступили меру строгости. Чрезмерное смирение может подорвать ваш авторитет среди тех, кто должен вас слушаться. Просите лучше прощения за всех у Господа, Который знает, как вы любите тех, кого исправляете, может быть даже больше, чем нужно, (6.3)

Тот, кому дана административная или духовная власть, может допустить ошибку, преступить границы духовных полномочий. Если ты игумен, проистамен или старший на послушании, то, конечно, ты не вправе из-за своей духовной немощи вести себя грубо с подчиненным. Если ты себя так ведешь, потому что не умеешь поговорить, уступить, объяснить, то перед Богом ты тем самым грешишь. Тем не менее ты не обязан просить прощения у обиженного, говорит святой

Августин, потому что твое смирение может ему и не помочь. То, что он вынудил тебя обойтись с ним грубо, означает, что он сам был раздражен, и теперь демон, которому он дал место в своей душе, перетолкует ему твое смиренное поведение на свой лад. Вместо того чтобы восхититься величием твоего смирения, брат будет думать, будто ты признал свою ошибку. Поэтому не позорь свою власть, через которую ты представляешь Бога, оставайся на высоте божественной и требуй от подчиненного послушания, не проси прощения.

Прав всегда старший, руководитель. Если я, игумен, посылаю на работу двух братьев, одного из которых назначаю старшим, то второй должен все делать так, как скажет старший. И даже если его распоряжение будет ошибочным и странным, оно единственно правильное, потому что именно он, а не подчиненный, действует от лица Бога. Во всяком споре прав тот, кто отвечает за дело. Его мнение не обсуждается. Единственный способ пересмотреть распоряжение ответственного за дело — это улучить удобный момент и незаметно сходить к старшему над ним, к игумену. Тогда игумен позовет его (но так, чтобы другие не поняли, зачем его зовут, потому что нельзя подвергать позору власть) и попросит исправить ошибку. Лучше нам вместе со старшим упасть с кручи, чем сделать добро, воспротивившись власти. Ниспровержение авторитета власти — это бесчестие для Бога даже в светском обществе, что уж говорить о монашеской общине.

«Просите лучше прощения за всех у Господа, Который знает, как вы любите тех, кого исправляете». Итак, если старший ошибся, он не должен просить прощения, потому что нарушение иерархических отношений — зло, худшее первого. Пусть лучше старший обратит свой взор к Богу и испросит у Него прощения и себе, и всем братьям. Сердцеведец Бог знает, что старший поступил так по любви, и обратит зло в добро. А вот уничижение власти, несомненно, Бог никогда не сделает поводом к добру. Это необыкновенно мудро. И поэтому человек, не ставший настоящим послушником, не подчинившийся во всем старшему над ним, никогда не станет святым! Если он не научился подчиняться сердечному желанию, воле своего брата, если он не уничижил себя, но считает себя богом наравне с Богом истинным, то он всегда будет противником Богу. Он не сможет стать даже просто распорядителем. И если его поставят руководить, он окажется настоящим самодуром. Горе попавшим под начало того, кто сам не научился слушаться! Для него человеческие категории: рациональность, справедливость — заменяют единого Бога. Его связь с Богом не настоящая, не бытийная. Он поклоняется не Богу, но человеческим доводам и поэтому на небо взойти не может. По этой причине святой Августин и высказывает замечательную мысль: не уничижай данную тебе власть. Если ты ошибся, плачь пред Господом, твоим Создателем, Которому открыты глубины твоего сердца, и Он все обратит в добро. Твоя уступка или взаимные объяснения унизят вверенную тебе Богом власть, и тогда добра не жди.

Приведем пример. Я поручаю брату какую-нибудь работу и объясняю ему, как ее сделать. Если он в ответ предложит мне свой способ и я ему уступлю, то с этого момента я говорю уже не от лица Бога, а с позиций обычной человеческой логики. И неважно, ошибся я или нет, прав я или неправ, согласны ли мои слова с волей Божией, — это останется между Богом и мною. Брат не может судить, правильно ли мое распоряжение. Если он хочет судить о деле сам, то пусть сам и становится начальником. Пусть уходит из монастыря и набирает свое войско. Без сомнения, он станет падшим денницей. В этом наставлении святого Августина — глубокая мудрость, только так монастырь будет твердо стоять на ногах.

Святые отцы говорят, что судить о старце можно лишь до тех пор, пока его не выберешь. Выбрал старца? С этого времени нет у тебя ни права суда, ни собственной мудрости: тебя направляет рассуждение, пусть и безрассудное, твоего старца. С мирской точки зрения может показаться, что ты упадешь вместе с ним. Как сказано в Ветхом Завете, горе народу или городу, в котором правит молодой царь, то есть человек незрелый, немудрый. Однако в монастыре действует благодать Божия и все устраивает. Только там, где в дело вмешивается «я» и «мое», может случиться непоправимое.

Любовь между вами должна быть духовной, а не плотской.

Важно соблюдать одно условие. Как игумен, старец, проистамен, старший по послушанию, ты можешь требовать от подчиненного послушания, но при одном условии: твоя любовь должна быть духовной, а не душевной. Если вы допускаете в своих отношениях особенную привязанность, сентиментальности, взаимные объяснения, если разрешаете себе прикасаться друг к другу, то все это незаконно и упраздняет иерархическую власть. Власть — это управление, крепкая в духовном смысле рука, а не панибратство и развязность. Если отношения между двумя людьми плотские, фамильярные, если между ними есть душевная зависимость, то иерархии и послушания быть не может. Если старший всякий раз подстраивается под младшего и его терпит, делает вид, что не замечает его непослушания, да еще и хвалит его, то это не власть и не монастырь.

Игумен, правитель, старший, поступающий так, — это демон, растлитель душ. Старший обладает настоящим авторитетом тогда, когда он является духовной личностью и стоит на подобающей высоте. Власть принадлежит ему в силу занимаемого им положения, она не основывается на фамильярности, панибратских отношениях или на дружбе с подчиненным. Некоторые утверждают, что, поскольку в монастыре все мы братья, то каждый может свободно высказывать игумену все, что считает правильным. Но что такое «правильно»? Если я соглашусь с их точкой зрения, то с этого момента я буду низвергнут с места руководителя и лишусь права говорить как лицо, облеченное властью.

Итак, если наставник ведет себя с подчиненными вольно (особенно если он молод), ищет опору в фамильярных отношениях, человеческой дружбе, то его послушники потерпят вред и не увидят лица Божия. При этом и они, и он сам будут несчастны: будут ссориться, жаловаться друг на друга, роптать, требовать объяснений, устраивать разбирательства, и ничто не принесет им мира. Если между людьми зарождаются подобные отношения и переходят в плотские, то не может быть и речи о духовной власти.

* * *

Основная цель монашеской общины — единство; оно есть образ Царства Небесного, непрестанного общения Церкви со Христом и души с Богом. Святой Августин с самого начала своих правил говорит о единстве и, наконец, особое внимание уделяет игумену — тому, кто является главой, основанием и опорой этого единства. Если нет игумена, то нет смысла в существовании монастыря. Все рушится, если нет главы. И пусть даже игумен не семи пядей во лбу, — это лучше, чем жить без игумена.

Мы должны слушаться игумена как отца и подобающим образом почитать его, чтобы не оскорбить в его лице Бога. Еще более мы должны слушаться священника, который отвечает за всех нас. (7.1)

В монашеских общинах святого Августина игумен занимался в основном внешними вопросами, тогда как священник (мы бы сказали старец) руководил преимущественно духовной жизнью братства. В традиции Восточной Православной Церкви игумен и старец — это одно лицо.

На Востоке, в России, а также в западных странах, и сейчас существуют монашеские общины, в которых духовное руководство принадлежит одному лицу, а административное — другому. На Святой Горе до недавнего времени монахов исповедовал и ими руководил не игумен, а духовник. Игумен считался духовным наставником лишь условно. Духовник зачастую был совсем сторонним монастырю человеком, из другого братства. Несомненно, такое положение дел — признак духовно разобщенной монашеской общины. Административные вопросы решались на общих собраниях братства, точнее, совета эпитропов. Скорее всего, на такое разделение власти сильно повлияла идиоритмическая система, а также духовный упадок в монастырях, где не было духовных личностей, способных стать подлинными отцами, рождающими чад во Христе. Порой по пятьдесят лет не совершалось постригов — могли ли монахи ощущать игумена своим отцом? Исказилось духовное восприятие монашествующих и сама атмосфера в обителях.

Итак, согласно правилу святого Августина, основная деятельность игумена — это управление, упорядочивание повседневной жизни, в том числе и решение таких вопросов, которые кажутся незначительными. Однако, решая их, на самом деле можно предотвратить множество проблем.

Вообще, способность управлять, встать во главе всегда считалась Божиим даром, и решение многообразных повседневных вопросов и проблем было своего рода арбитражем, духовным правосудием, и все это возлагалось на игумена. Игумен уподоблялся ветхозаветным судьям, так называемым богам, семидесяти старейшинам или Моисею, и его обязанности были сходны с обязанностями Моисея. Значит, игумен изначально поставлен на место Бога не из-за своей духовной власти, а потому что ему вверена вся административная власть, он стоит во главе и управляет всем. В этом главенстве и заключается его царское достоинство. Именно поэтому в женском монастыре, где могут быть старец, или духовник, или просто служащий священник, все-таки место Христа занимает игумения. Хотя она и женщина, но именно она руководитель. Честь, воздаваемая игумену, относится к Богу, а не к личности игумена. Точно так же и оскорбление игумена — это бесчестие Самого Бога.

Священник, о котором упоминает блаженный Августин, — это скорее старец, чем нынешний чередной иеромонах. Впрочем, и несущего чреду служения, как человека в священном сане, нужно почитать. Во многих монастырях почти все братья — иеромонахи, но не будем считать это благом. Древняя традиция была иной: в монастырях иеромонахом мог стать один, самое большее два брата, причем избирались наиболее достойные. Нередко братства предпочитали приглашать священников из окрестных селений или скитов, для того чтобы не рукополагать своих монахов, и только в случае крайней необходимости кому-то из братства позволяли принять священство.

Расположенность, а тем более стремление монахов к принятию сана, получению духовного звания рассматривалась всеми отцами Церкви, монашескими уставами и канонами как отпадение от ангельского чина, как гордость и великий грех; монашество никогда не отождествлялось со священством. На Западе это сознание постепенно стерлось настолько, что теперь большинство монашествующих принимают посвящение в сан (монах без сана считается монахом «второго сорта»), и только в конце жизни они живут как простые монахи. В Греции, да и вообще в православном мире, недостаток насельников в мужских монастырях и нужда в священниках привели к тому, что и для нас стало привычно, произнося слово «монах», подразумевать иеромонаха. Однако это свидетельствует об искаженном взгляде на монашеское жительство. Почему? Потому что у священника есть определенные обязанности, которые нелегко сочетать с обязанностями монашескими и с Божиими оправданиями. Кроме того, монах, принявший священный сан, становится более уязвимым для искушений. Он легко может поддаться страстям и стать добычей лукавого, поэтому принятие священного сана монахами всегда создавало трудности для монастыря.

Таким образом, когда святой Августин говорит: «Мы должны слушаться священника», он имеет в виду, что мы должны слушаться того священника, который есть у нас в монастыре, а нам самим не нужно стремиться принять священный сан.

Забота о соблюдении всех этих заповедей лежит прежде всего на игумене. (7.2)

Мы подошли к последним правилам, и святой Августин, учитывая все свои предыдущие наставления, напоминает игумену о той страшной ответственности, которую он несет: игумен должен заботиться о том, чтобы монахи соблюдали эти правила. Сейчас, когда нужно показать игумену, насколько трудна, хлопотлива и обременительна его миссия, святой Августин деликатно меняет образ речи: он не дает заповеди игумену или монахам, не повелевает, но просто излагает правило. Само собой разумеется, что монахи должны соблюдать заповеди, — нет нужды особо напоминать им об этом. Святой Августин очень благородный и тактичный человек.

И если монахи не соблюдают какую-либо заповедь, игумен старается исправлять их и должным образом наказывать.

Игумен не должен потакать братьям, когда они нарушают заповеди, но должен сразу их останавливать, иначе пропадет духовный настрой, который объединяет все братство. Когда нарушаются заповеди, тогда уничтожается основное условие для того, чтобы монастырь поистине стал собранием людей, возлюбивших Бога. Монашеское братство лишается жизненных сил и при всем желании не может жить во Христе. Нарушение монастырских порядков приводит к тому, что монашеские устои расшатываются, из-за чего угасает дух в братстве. Поэтому игумен обязан сразу же исправлять и наказывать братьев, преступающих заповеди. Иначе он окажется виновным пред Богом. Сегодня, предположим, он может своим присутствием и любовью поддерживать единство в братстве. Но если он снисходит нарушителям древних монашеских установлений, то монастырь уклоняется со святоотеческого пути и не имеет будущего.

О тех ситуациях, разрешить которые игумен не в силах, он сообщает священнику, чья власть над братьями больше.

Священник имеет большую власть над братьями, поскольку как духовник он беседует с ними на исповеди. Когда управление монастырем отделено от духовничества, игумен лишается огромного преимущества: он не имеет возможности влиять на души. Перед начальником человеческая душа не раскрывается так, как во время своего предстояния пред Богом на исповеди. Поэтому если с монахом, который чего-то настойчиво добивается, игумен будет говорить как начальник, то монах ему воспротивится, потому что у него своя логика. Но если игумен заговорит с братом иначе, с духовной точки зрения: «Чадо, хорошо ли ты сейчас говоришь?

Это ли смирение? Это ли самоотвержение? Так-то ты отдаешь предпочтение ближнему? Это ли богоугодно?» — то монах моментально изменится. Без всякого принуждения и наказания он сам решится сделать то, что следует. Если обычная власть оказывает давление на человека или, может быть, его вдохновляет, то духовная власть ставит монаха пред Богом.

Итак, в действительности невозможно, чтобы управление и духовная жизнь в монастыре были отделены друг от друга. Если игумен не имеет духовной связи с монахами, то он не ощущает пульса братства; он руководствуется только здравым смыслом и думает лишь о повседневных нуждах. При этом и братья будут говорить с ним не как на исповеди, не смиренно, но отстаивая свои права.

Тот, кто управляет вами, должен радоваться не тому, что распоряжается со властью, но тому, что служит вам с любовью. (7.3)

Если монахи обязаны любить и жертвовать собою, то тем более обязан любить и жертвовать собою игумен. Он самый первый не сможет прожить ни одного дня в монастыре как простой распорядитель. Только когда игумен смиряется, когда горит любовью к братству, он бывает настоящим отцом.

Игумен стоит выше вас и впереди вас изза присущей ему чести и преклоняет колени пред Господом из страха.

Игумен стоит выше вас, и вы, братья, должны воздавать ему честь, говорит святой Августин, потому что эта честь относится не к нему, но к Самому Господу. Он преклоняет колени и, преисполненный страха о вашем спасении, падает ниц пред Господом. Если вы должны совершать свое спасение со страхом и трепетом, то он тем более должен страшиться, ведь он отвечает за своих чад, а их спасение зависит не только от него. Самим собой он владеет и распоряжается, а вот тебя, монаха, он должен привести ко спасению, не имея власти заменить твою волю или разум своими. И потому игумен непрестанно трепещет; единственное, что он может делать как руководитель и как отец, — это преклонять колени. Если игумен тратит все свое время на административные дела, повседневные заботы, вообще на организационные вопросы и общение с монахами, то и сам он, и вверенные ему души теряют духовные силы. Напротив, преклонение колен пред Господом улаживает все, потому что только силою Божией совершаются подвиги в монастыре.

Всем вам он показывает пример добрых дел, он обуздывает резвых, ободряет малодушных, поддерживает слабых, он терпелив со всеми.

Если дать резвому свободу, он взбудоражит все братство. Своей бурной деятельностью, живостью и разговорчивостью он всю вселенную перевернет.

«Ободряет малодушных». Малодушный страдает от множества внутренних проблем и не может преодолеть свою немощь, чувство неполноценности, закомплексованность. И потому игумен должен вдохновлять такого монаха, в особенности когда робость приносит ему духовный вред, лишает его дерзновения восходить к вершинам святости. Малодушие проявляется как в повседневной, внешней жизни, так и в духовной: изза него человек боится противостоять искушениям, помыслам, страстям, сатане. В этом случае игумену следует особенно подбадривать, вдохновлять монаха.

Игумен, говорится в правиле, — самый терпеливый человек в братстве. Монахи находятся в послушании, и в сущности именно они должны быть терпеливыми, но они, наоборот, требовательны и нетерпеливы. Если игумен станет вести себя так же, то монастырский корабль пойдет ко дну, потому что потеряет способность держаться на плаву.

Игумен, всем сердцем хранит уставы и вызывает у братьев уважение к себе.

Главное призвание игумена — всем сердцем хранить уставы, то есть не допускать в монастыре непослушания, которое может выражаться в стремлении высказать свое мнение, в распространении разных слухов и суждений, создании напряженной обстановки. Если игумен действительно любит монастырь и хочет обеспечить его будущее, то первое, что он должен сделать, — это создать атмосферу полного послушания. Непослушному монаху лучше покинуть монастырь, потому что в этом случае есть надежда на то, что он спасется и что порок не заразит братство.

Игумен не только заботится о том, чтобы братья слушались, но и внушает им уважение к себе. Уничижение игуменского достоинства недопустимо. Святой Августин придает столь большое значение уважению к власти, что, по его словам, игумен и вообще старший может даже не просить прощения у подчиненных ему монахов за допущенную ошибку, иначе зло усугубится. Если из-за ошибки монастырь только теряет равновесие, попадает в бурю, то просьба о прощении погружает его на дно, поскольку монахи перестают уважать игумена.

Он старается быть любимым больше, чем вызывать страх, и всегда размышляет о том, что даст за вас ответ пред Богом.

Естественно, игумен, как говорит правило, вызывает уважение к себе и заставляет слушаться не силой, но любовью. Также и монахи призваны любить своего игумена. Но любовь — это обоюдоострый меч, она может быть и опасной. Когда же опасности нет? Когда монахи любят игумена не за его способности и дарования: святость, мудрость, проницательность, энергичность — а потому, что он отец, старец и в монастыре являет собой образ Бога. Любят игумена, а не его дарования. Невыносима жизнь монаха, который не любит игумена всем сердцем. Песчинка будет казаться ему горой, и везде он будет видеть огромные, непреодолимые препятствия, тогда как любовь к игумену превращает горы в песчинки. Монаху, по-настоящему любящему своего игумена, легко жить духовной жизнью, находить утешение в Боге, преуспевать в молитве. И напротив, если монах не любит игумена, то все делается трудным и обращается против монаха, и он становится посмешищем.

«…Больше, чем внушать страх». Святой Августин не говорит, что страх не нужен. Если братья любят игумена, но при этом нисколько его не боятся, это значит, что они не уважают его, их любовь не божественная и духовная, а человеческая и душевная. Любовь к духовнику богоугодна и богоприлична в том случае, если она соединена со страхом перед его личностью. Страх свидетельствует, с одной стороны, об истинной духовности самого старца, а с другой — о любви послушника и его нелицемерном послушании. Любовь к Богу и любовь к старцу немыслимы без сопутствующего этой любви страха.

Жизнь монаха становится легкой именно благодаря любви к своему старцу, игумену. Конечно, слова святого Августина о том, что игумен должен «стараться быть любимым», обращены не к монахам, а скорее к игумену: он сам должен вести себя так, чтобы его любили. Трудно полюбить человека, если его личность не привлекает нас. Его жизнь и поведение должны быть такими, чтобы он естественно вызывал к себе любовь братства. Монахи не должны прилагать усилия к тому, чтобы полюбить, понять игумена, довериться ему, как нередко бывает в монастырях: братья пытаются полюбить своего игумена при помощи самовнушения, логических доводов и даже насилия над собой. Если игумен не располагает, не привлекает к себе, то что могут сделать братья? Положение в этом случае критическое.

А что если (чего да не будет!) игумен недостоин любви, неспособен вызвать к себе любовь? Монахи не будут его любить? Будут непременно, потому что это их обязанность ради имени Божия, но, чтобы полюбить нелюбимого, им придется испытать тяжелейшую борьбу, а жизнь в монастыре станет для них кошмаром, мучением. Это бывает в тех случаях, когда игумен не избран братством или не указан Богом, но поставлен по необходимости. Если в обители не находится достойного кандидата, то, ради сохранения монастыря, в игумены поставляется хоть кто-нибудь из братства или приглашается монах из другой обители. Но вы понимаете, насколько тяжела и изнурительна жизнь в таком монастыре. Именно поэтому святой Августин говорит, что монахи должны бояться игумена и

одновременно любить его, а игумен должен вдохновлять братство на любовь к себе. Тогда жизнь в монастыре будет соплетена с радостью Христовой и Христос поистине найдет покой для Себя в такой обители.

Игумен «размышляет о том, что даст за вас ответ пред Богом». Эти слова сказаны в большей степени для монахов, ведь игумен знает, что так или иначе будет отвечать за своих детей, этого ему не избежать. На небе ему предстоит дать ответ не столько за то, молился ли он, имел ли добрые помыслы, совершал ли добрые дела, сколько за то, что он сделал для своих детей. Но воля детей не в его, а в их руках. И потому блаженный Августин хочет заставить монахов почувствовать ответственность за свое поведение и понять, что если они действительно любят игумена, то должны приложить все усилия к тому, чтобы он был принят Богом и имел пред Ним дерзновение, когда ему придется дать за них ответ.

Есть такая история. Умер один учитель, и его душа вместе с душами других людей подошла к вратам рая. Вышел апостол Петр пропустить в рай тех, кто был достоин. Он всех тепло встречал, многих пропускал, и души радовались тому, что им удалось справиться со своими страстями и достигнуть небесных врат. Потом апостол Петр встретил учителя, но, узнав о его профессии, сказал, что судить его будут только вместе с учениками. Апостол велел ему вернуться обратно в земную жизнь, чтобы позднее прийти вместе с детьми. Учитель вернулся на землю и рассказал своим питомцам о случившемся. Ученики, сколько могли, старались помочь своему учителю обрести спасение. Прошло время, учитель снова умер и подошел к дверям рая вместе с учениками. Лишь только апостол Петр увидел его, как начал ему кланяться. Тогда другие души стали негодовать на это, но апостол остановил их: «Не возмущайтесь! Он был учителем, и вы не представляете, что он перенес, чтобы привести сюда своих детей». Замечательная история. Какая ответственность лежит на педагоге!

О если бы Господь подал вам силу хранить эти заповеди с любовью. (8.1)

Заканчивая свой устав, святой Августин не употребляет повелительного наклонения, желая показать, что заповеди кажутся жестокими и обременительными только для того, кто не хочет их исполнять. Если у кого-то создается впечатление, будто он хочет исполнить, но не может: нет сил отказаться от своего мнения или победить помысел, искушение, желание, — то пусть не думает, что это Бог не дает ему сил. Бог дает силу, но человек не желает ее понять и принять. Поэтому его сердце и душа остаются закрытыми для Господа, хотя Он делает для нас все возможное и стучится, чтобы подать нам всю Свою искупительную благодать и силу.

Соблюдайте эти заповеди как плененные Божественной красотой, святостью своей жизни издавая аромат прекрасного «Христова благоухания». Соблюдайте их как влюбленные, не рабски, как бы находясь еще «под законом, но свободно, потому что вы под благодатью».

С того момента, как человек поступает в монастырь, подчинение для него уже не обязанность, но дар благодати. Благодать все преображает, и поэтому монахи могут соблюдать заповеди свободно.

Читайте раз в неделю эту небольшую книжку, для того чтобы смотреть в нее как в зеркало и не пренебрегать ничем по забывчивости. (8.2)

Во всех уставах, начиная с древних и заканчивая современными, оговаривается, когда их следует читать. Как правило, устав читается в храме или на трапезе, но в храме чаще. Я полагаю, что этот устав, по крайней мере, судя по тому, как он изложен, не такой уж древний, однако он передает дух и отличительные черты писаний святого Августина, а также отражает особенности его времени. Некоторые подробности свидетельствуют о том, что на устав, без сомнения, оказали влияние и другие уставы.

Если вы убедитесь, что соблюли всё написанное в ней, тогда возблагодарите Господа, подателя всякого блага. Если же кто-либо из вас заметит свое упущение, пусть сожалеет о сделанных погрешностях и впредь будет внимателен, молясь, чтобы получить прощение долга и не впасть снова в искушение.

Если мы нарушаем устав или не оказываем послушания игумену, или пренебрегаем заповедью о любви — то это наша вина. А исполнение устава — Божий дар. Таким образом, и неисполнение, и исполнение положенного приводит нас к смирению, смирение же всегда возвышает.

ТОЛКОВАНИЕ ПРАВИЛ СВЯТОГО МАКАРИЯ

Глава первая

Монашество зародилось и процвело на Востоке, а затем появилось на Западе. Распространению монашества на Западе очень поспособствовал святитель Афанасий Великий, благодаря его трудам появилось множество монастырей, которые строили свою жизнь по определенным уставам. Где нет устава, этого воплощения духа Евангелия, там нет единомыслия и единодушия, и братство обречено на распад. Загоревшийся в воздухе самолет терпит катастрофу — но еще более страшную катастрофу терпит монастырь, в котором нет единого духа.

Монашеские уставы мало чем отличаются друг от друга, потому что в сущности все они говорят об одном: что значит взять крест Христов и последовать за Спасителем. Все Евангелие состоит из конкретных правил, жизнь по которым приносит человеку дары Святого Духа, раскрывает его сердце, умиротворяет душу, дарует ему покаяние, живое ощущение того, что ему отпущены грехи, уверение от Духа в том, что Бог простил его.

Ведь пока человек не получит от Святого Духа такого извещения, он испытывает мучение. Конечно, есть таинство исповеди, во время которого духовник свидетельствует, что наши грехи прощены, но опыт и учение Церкви говорят нам, что одного этого недостаточно. Христианин должен иметь нечто большее, чем радость от исповеди, — должен иметь полную уверенность в том, что он прощен, обновлен, возрожден Святым Духом. Тогда он живет свободно, не страшась закона, не подвергаясь опасности внезапно оказаться вне Церкви. Возрождение христиан Духом Святым — великий дар Церкви.

Следовательно, любой монашеский устав — является ли он практическим, внутренним, или излагает некие внешние установления, — ставит перед собой сокровенную, глубоко духовную цель: говорит об условиях вселения Духа Святого в сердце монаха.

Устав святого Макария был составлен в то время, когда на Западе пытались организовать для всех подвижников общежительные монастыри. Поэтому устав адресован общежительным монахам и регулирует все частности монашеской жизни. Его заглавие таково:

Правила аввы Макария, под управлением которого было пять тысяч монахов.

Нет ничего невероятного в том, что под руководством святого Макария находилось столько монахов, потому что он жил в эпоху, когда пустыня превратилась в город, и монастырь с тысячью монахов не был редкостью. Тогда существовали и такие монастыри, в которых насчитывалось по две-три тысячи монахов. Поскольку же святой не был игуменом монастыря, но отшельником, то под его духовным руководством находились целые пустыни со множеством монахов. Впрочем, существуют разные мнения о том, сколько же монахов у него окормлялось, и за давностью событий трудно установить истину. Некоторые говорят, что под руководством святого Макария было две тысячи, другие — двадцать тысяч, а третьи — пятьдесят тысяч монахов.

Святой начинает свой устав очень просто. Мы не находим здесь теоретических рассуждений, как у святителя Василия Великого, но замечаем законодательный характер, свойственный установлениям святого Пахомия. Одновременно в уставе чувствуется западный колорит при полном сохранении духа Восточной Церкви.

Воины Христовы должны руководствоваться в своей жизни следующими правилами. (1)

Монахи — подлинные воины Христовы. Эта мысль позаимствована у апостола Павла: Итак, переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа. Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику. Преподобный Макарий исполнял на деле этот завет апостола Павла, поэтому он включил его в свой устав. В миру люди волей-неволей служат суете, житейским заботам. Почти все время они погружены в повседневность, в свои проблемы; суета и жизненные невзгоды — их удел. И потому именно монахов святой Макарий называет служителями, воинами Христа.

Воины Христовы должны хранить между собой совершенную любовь, а Бога «любить всею душею своею, всем разумением своим, всем сердцем своим и всею крепостию своею».

Преподобный Макарий, как и святитель Василий Великий, начинает свой устав с заповеди о любви. Любовь к Богу означает забвение себя, оставление всего. Если в послушнике нет любви к Богу, то он будет постоянно спотыкаться о самого себя, вся его жизнь будет полна падений. Как морские волны не могут преодолеть прибрежных скал и откатываются назад, так и любовь Божия будет наталкиваться на такого человека и возвращаться к Богу.

Человек — самая большая и самая твердая скала, которую порой не могут потрясти ни удары, посылаемые Богом, ни любовь Божия. Сказать Богу: «Я не согласен быть ниже Тебя» — дерзает только человек.

Они должны усердно упражняться в совершенном послушании друг другу быть мирными, кроткими, благоразумными, не гордиться, не оскорблять друг друга, не злословить, не насмехаться, не многословитъ, не кичиться. (2)

Совершенное послушание означает, что ничто не дает тебе права отказаться исполнить желание ближнего. Думаешь ли, поступаешь ли, живешь ли ты так, как хочет другой человек? Уступаешь ли, склоняешься ли перед суждением, мнением, опытом ближнего или добиваешься того, чтобы он сам тебя понимал и слушался? Если ты ищешь последнего, то у тебя нет ни любви к Богу, ни совершенного послушания. Ты сам стал для себя богом, отстаивающим свои права. Ты не стяжал мертвости о Христе и потому при общении с ближними теряешь мир, что-то мешает тебе жить в согласии с людьми. Брат сказал тебе свое мнение? Если ты с ним не согласишься, то мир между вами сразу нарушится. Допустим, ты мыслишь иначе: «Пусть он смотрит на вещи так, как смотрю на них я». Но мы не можем распоряжаться ближними. Я распоряжаюсь только собой. Значит, если я хочу сохранить мирные отношения со всем братством, то буду повторять себе: «Это я должен соглашаться с братом».

«Должны быть кроткими и благоразумными». Прилагательное «кроткий» указывает на спокойного, мягкого, тихого человека, имеющего душевный мир, отчего нередко такой человек бывает мирным и внешне. Кроток тот, кто стяжал праведность Божию, кто глубоко смиренен.

Почему пророк говорит о Христе, что Он грядет кроткий на молодом осле? Он сел даже не на осла, а на осленка, потому что, как смиреннейший, не думает о Себе много. Став как бы зрелищем для народа, Он входит в Иерусалим, и Его прославляют малые дети во исполнение ветхозаветных пророчеств и славословят ангельские силы.

Кроткий человек внутренне спокоен, его не возмущают душевные бури, он не похож на того, кто сегодня радуется, а завтра унывает, сегодня хочет что-то сделать, а завтра уже охладевает; если к нему отнесутся по-доброму — радуется, а если плохо — приходит в смятение и бросается искать у кого-нибудь поддержки или же спешит к игумену, чтобы тот его выслушал и восстановил справедливость. Монах, который ведет себя так, чувствует постоянное смущение, страдание, томление, горечь, подобно людям в миру. Поэтому святой Макарий проводит черту между монахом и мирянином и говорит, что монах — это воин Христов, то есть тот, кто всегда спокоен, невозмутим, непритязателен. Его не нужно ежеминутно поддерживать, чтобы он был мирным и радостным. Напротив, он сам становится отрадой для других. Помыслы не тревожат его, он погружен в мысли, навеянные прочитанной книгой, духовными наставлениями, всем тем, что он видит и слышит за богослужением. Говоря на монашеском языке, у него нет помыслов, иначе он никогда не был бы кротким, но всегда пребывал бы в беспокойстве и смятении.

Святой Макарий с самого начала говорит о том, каким должен быть монах, чтобы мы испытали себя и проверили, действительно ли мы стремимся к Богу или, не отдавая себе отчета, ищем чего-то другого и потому сами для себя оказываемся камнем преткновения.

«Должны быть благоразумными». Почему преподобный Макарий в начале устава говорит о благоразумии? Если ты ведешь себя неблагоразумно, то подвергаешься разным опасностям. В миру человека, даже если он безрассуден, предохраняют от духовной опасности жизненные трудности, распри, невзгоды, семейные неурядицы, необходимость заботиться о детях, положение в обществе, — из-за всего этого он не может поступать так, как ему вздумается. Он не столько сам идет по жизненному пути, сколько его ведут по нему обстоятельства и трудности жизни.

В монастыре, в отличие от мира, царит свобода, тишина и мир, и если у монаха нет благоразумия, то он совершает нелепые поступки и впадает в крайности: хочет подвизаться крайне сурово, достичь вершин молитвы, стяжать славу и почести. Он не удовлетворяется тем, что ему действительно под силу, но ищет верха совершенства, не задумываясь о том, что предназначил Бог именно ему. Он хочет увидеть в себе и в своей жизни плоды своих трудов и успехи, но не видит их, потому что его желание не христоподобно — не соответствует примеру и образу Христа.

По сути, такой человек живет для самого себя. Он создает из себя идола. Он кормит, поит и пестует свой эгоизм, хочет достичь своих собственных целей, преуспеть в чем-то, что ему кажется важным. Так он превращается в чудовище. Поэтому святой добавляет: «Вы не должны гордиться». Если в человеке нет смирения, благоразумия и постоянства, то он непременно собьется с пути.

Воины Христовы не должны также «оскорблять друг друга», как говорит правило. Святой Макарий — человек благовоспитанный. К дарам Святого Духа: любви, миру, кротости, смирению, долготерпению, доброте, снисходительности — он причисляет и то, чтобы брат не оскорблял брата. Он хочет показать, что монах может жить в монастыре только в том случае, если он умеет находиться в обществе. Невозможно жить в монастыре, если у тебя нет такой добродетели, как умение общаться с людьми. В первую очередь нужно научиться не оскорблять другого человека. При любых обстоятельствах, прежде чем действовать, я должен оглянуться: не заденет ли мое поведение ближнего?

«Не должны злословить». Святой особо упоминает о злословии, потому что язык может искалечить человеческую душу. «Не должны кичиться». Мы никогда не должны выставлять себя, говоря: «Я считаю, что правильно так-то; я уверен; мне открыл Бог». Вместо того чтобы все время говорить «я», будем передавать дословно или своими словами то, что изрекли святые, что провещал Бог во Святом Духе через пророков, апостолов, праведников, преподобных, мучеников, исповедников. Речь святого Макария проста. До сих пор он не сказал ни слова ни о молитве, ни о созерцании.

Воины Христовы не должны угождать себе.

Кто не следит за этим, тот не подъемлет креста Христова, — вместо этого его самого вздымают бесы. Если мы охвачены помыслами или испытываем затруднение, беспокойство, тревогу, ослабление сил во время молитвы или нашего ночного бдения, то почти всегда это значит, что мы погрешаем против того, о чем говорит авва Макарий. Чтобы преуспеть в молитве, нужно сначала отречься от угождения себе.

Я должен жить ради ближнего. Пусть я стану ступенькой, на которую он встает, тарелкой, из которой он ест, глазами, руками, ногами, сердцем, которые необходимы ему для жизни. Буду стремиться к тому, чтобы ближнему было хорошо, чтобы он был всем доволен. И когда я этого достигну, тогда смогу приступить к монашеской жизни.

Они должны служить Неленостно, быть ревностными в молитве, совершенными в смирении, расположенными к повиновению, постоянными в ночном бдении, радостными в посте.

«Должны служить Неленостно». Вспомните преподобных Пахомия и Паламона — ночью, когда им хотелось спать, они перетаскивали с места на место мешки с песком. И вы лучше взвалите на себя мешок мусора и с усердием носите его туда и сюда — но только не ленитесь на послушании! Работа, которую нам поручают в монастыре, освящает нас, помогает нам стяжать дух смирения и трудолюбия — тогда как самовольные занятия могут стать для нас смертью.

«Должны быть ревностными в молитве, совершенными в смирении». Вы должны работать для других, но ревность ваша пусть будет отдана молитве. К сми-

рению же не подходите со своими мерками, то есть не говорите: «Сегодня уступлю я, а завтра пусть уступает другой». Уступать должен только ты. Понимать другого всегда должен ты.

«Расположенными к повиновению». Нет такой причины, которая давала бы тебе право возражать. Прекословие нас отравляет. Если повар сварит котел супа и туда попадет всего одна капля яда, мы, естественно, выльем весь суп. Нам не придет в голову слить только ту часть, куда капнул яд. Отрава уже распространилась повсюду.

«Постоянными в ночном бдении». Исполняй свое правило каждый день, а не так, чтобы сегодня исполнить, а завтра нет, потому что после двух дней без правила ты потеряешь свое духовное устроение, и тебе понадобится несколько месяцев для возвращения в прежнее состояние. А если ты оставишь правило надолго, то тебе потребуется несколько лет, чтобы снова начать жить духовной жизнью.

Итак, основание нашей жизни — служение ближнему. Восхождение на небо — молитва. Условие истинности нашего молитвенного восхождения — смирение. Защита от падений при этом восхождении — послушание. Подготовка к дальнейшему преуспеянию — молитвенное правило. И неотъемлемая часть всех этих деланий, знак напряженного ожидания Бога, нашей надежды привлечь благодать Божию, напоминание, жало, которое не дает впасть в забвение, — это пост. У постящегося нет никакого желания ссориться, кричать, разговаривать, суетиться. Телесные силы слабеют, и человек бережет их, чтобы ревностно исполнять свое послушание, чтобы пребывать в трудах, бдении и молитве.

«И радостными в посте». Какое наставление давал Христос Своим апостолам, ученикам, народу? Умастите себя благовонными маслами — позаботьтесь о том, чтобы хорошо выглядеть: не потому, что хотите отправиться на прогулку, а потому, что желаете принадлежать Христу. Девушка в миру красится, желая выглядеть привлекательно и в обществе чувствовать себя комфортно. Ей кажется, что она красивее других, что на нее обращают внимание, признают ее, и ей от этого хорошо. Для монаха же комфорт — это пост. Причем монах, постясь, должен быть радостным, отзывчивым, «намащенным маслом», величественным. Как «намащение» — привлекательность — открывает перед мирским человеком двери и дает ему признание со стороны других, так и пост открывает врата добродетели и человеческого признания для монаха.

Тот, кто не постится, забывает и о Боге, и о любви — обо всем. Хорошо, скажете вы, а когда мы постимся, всегда ли об этом помним? Да, особенно если у нас есть все остальное, в первую очередь смирение. Если нет смирения и рассуждения, то все наши труды бесполезны. Но пост необходим в любом случае. Как выстроенный дом отделывают и украшают, — точно так же и мы должны украшать себя постом.

Хотите стать монахами? Начните с любви к Богу. И если потом у вас будут возникать какие-то желания, спрашивайте себя: «Хочет ли этого Бог или это нужно мне самому, чтобы испытать удовольствие и радость?»

Принимай заповедь старшего как спасение. (4)

Под словом «старший» в первую очередь имеется в виду настоятель, игумен, но также и вообще всякий, кто старше тебя. Заповедь, данная тебе старшим, — спасение для тебя. Значит, твое спасение не в том, чтобы делать что-то правильно, но в том, чтобы исполнять повеления другого; не в том, чтобы красиво вышивать, искусно шить или ткать, заслуживая всеобщие похвалы, но в том, чтобы исполнять требования старшего по послушанию, эпитропа, игумена — вообще того человека, которому ты подчиняешься. «Принимай заповедь старшего как спасение», потому что если ты будешь воспринимать ее иначе, то никогда не будешь слушаться. Ты всегда найдешь себе оправдание, но сойдешь с пути спасения.

Не жалуйся и не ропщи во время работы.

Говоря, что заповедь старшего — спасение, преподобный Макарий хочет избавить нас от нашего собственного суждения и мнения, от признания за собой какого-либо права. Это важно прежде всего при исполнении порученного нам послушания. Если я, выполняя свою работу, не соглашаюсь с мнением старшего по послушанию или эпитропа, то обязательно найду какого-нибудь брата и пожалуюсь ему, что эпитроп жестокий, бездушный человек, который меня не понимает. Однако лучше оставаться непонятым, но спастись, чем быть понятым и погибнуть.

В монастыре спасение зависит от того, как я воспринимаю данную мне заповедь, потому что успех заключается в послушании без рассуждения, и в первую очередь это касается работы. Итак, когда работаешь, «не жалуйся и не ропщи». Иначе ты всегда будешь несчастным. Хотя бы ангелы окружали тебя, хотя бы святые за тебя молились, но ты останешься неудачником, духовным мертвецом, и даже хуже — мертвец хоть всплывет на поверхность воды, а ты камнем пойдешь ко дну, как будто к твоей шее привязана тяжелая ноша. Так что никогда не отказывай, о чем бы тебя ни попросили. Если ты будешь считать, что с благоразумием и рассуждением можно и отказать, то далеко зайдешь. Или мерилом нашего спасения будет послушание, или лучше вовсе не становиться монахом!

Не гордись и не хвастайся тем, что сделал что-то хорошо. Не радуйся, когда твой труд приносит доход, и не огорчайся, когда он бывает причиной убытка. (5)

Никогда не знаешь, чего ожидать от гордого человека. Бывает, смотришь в окно — солнце светит, а выйдешь из дома — уже дождь льет. Вот таков и человек, который гордится, в том числе и монах. А ты не только не гордись, но и не радуйся удаче и не печалься о потере. Святой снова подчеркивает, как важно внутреннее спокойствие и кротость. Сделал что-то доброе? Скажи с кротостью: Не мне, Господи, а имени Твоему дай славу. Работа не ладится? Понес убыток? Это не имеет никакого значения. Ты воин Христов.

Далее святой продолжает рассуждать о взаимоотношениях в братстве.

Никакие близкие отношения не должны увлекать тебя в мир, но вся твоя любовь должна принадлежать братству. Смотри на монастырь как на рай. Будь твердо уверен в том, что твои духовные братья — родственники тебе в вечности. (6)

Оставляя мир, всякий человек расстается с любимыми людьми. Обычно мы близко общаемся лишь с некоторыми и не ко всем испытываем расположение и интерес. Из всех родственников я, может быть, жалею только сестру, оставшуюся незамужней, или младшего брата-инвалида, или мать, которую бьет отец. Я могу скорбеть о подруге, которая не познала Христа, а я не успел обратить ее к вере. Могу также чувствовать себя обязанным некоторым людям, с которыми тесно общался в миру.

Но все это нужно выбросить из головы, потому что даже одно воспоминание о мире, о всех тех, кого ты оставил, равносильно бегству в мир, выходу за крепкие монастырские стены. Духовные связи и дружба, которые были у тебя в миру, миссионерские и церковные интересы несовместимы с монашеским жительством, это сор для инока. Все, что засоряет монашеское сознание, ты должен выбросить в мусорное ведро. А кроме того, не вступай в тесное общение и с посетителями монастыря. Пусть для тебя не существует ничего, кроме братства. Пусть любовь связывает тебя только с братством — больше ни с кем.

Когда в монастыре сближаются двое, это прелюбодеяние. Если монах чувствует, что другой для него — опора, поддержка, то он тем самым оставляет Бога, отрекается от монашеского звания, разрывает соглашение, которое заключил со Христом. Когда в монастыре меня интересует какой-то определенный человек, и я о нем думаю, забочусь, тогда я отвергаю веру в Бога — лучше было десять раз жениться и развестись. Да, я могу пожертвовать собой ради кого-то, могу пролить ради него свою кровь, но только если этого требует монастырь. Например, заболел какой-то брат и у меня возникает помысел: «Интересно, хорошо ли его кормят?» Тотчас я иду к нему и спрашиваю об этом. Это не какой-то мелкий проступок, но страшный грех. Я подбросил в сердце брата горящих угольев, чтобы в нем вспыхнул пожар, чтобы из него излилась лава, которая разрушит мир в братстве. Я посеял в сердце брата помыслы, что о нем плохо заботятся, тогда как другому дали подходящую для него еду. То, что сделал змей в раю, совратив человеческий род с пути, ведущего к Богу, теперь делаю и я. Проявляя о ком-то особенную заботу, я, сам того не понимая, постепенно расслабляю душу этого человека и отвращаю его от любви ко Христу — так что и Бог тоже отвращается от него, и человек уже не может преуспевать в духовной жизни. Предположим, в миру, до ухода в монастырь, я был привязан к какому-то человеку. Позднее я узнаю, что этот человек грешит, и принимаюсь писать ему письма, чтобы его спасти. Но своим неразумным поведением я только принесу ему вред: Бог покинет его, как Он покинул жителей Гадаринской страны. Для меня должно существовать только братство, воля братства, смирение перед братством.

«Смотри на монастырь как на рай». Святой говорит так потому, что знает: если по немощи ты сближаешься с кем-нибудь одним в монастыре, то в один прекрасный день можешь подвергнуться искушению уйти из монастыря. Также и тот, кто жалуется, что его не любят, не понимают, не слушают, уйдет из монастыря, чтобы найти себе избавление, покой и признание. Как ты не сомневаешься в том, что солнце восходит и заходит, так будь уверен и в том, что в этом случае ты уйдешь из монастыря. Но куда бы ты ни пошел, что бы ты ни делал, везде найдешь ад. Рай только там, где ты живешь, а правилом жизни пусть будет для тебя исполнять желания ближних. Речь святого Макария не допускает иных толкований.

«Будь твердо уверен в том, что твои духовные братья — родственники тебе в вечности». Братья твоего монастыря — вот твои родственники в вечности. Не должно быть никаких забот, мыслей или попечений о людях вне монастыря, а также о каком-то конкретном человеке в монастыре, но только о всем братстве.

Видите, что все монашеские правила говорят об одном и том же? Хотя у всех них, конечно, свой язык, свой слог, свой замысел. Теперь приведем в качестве иллюстрации к обсуждаемому правилу несколько примеров.

Тебе меняют послушание, соответственно меняется твой руководитель, и от этого ты огорчаешься. Или сменяют твоего помощника, или старшего по послушанию, и снова ты огорчаешься. О чем это говорит? Ты привязался к человеку! Зачем тогда было целый год подвизаться? К чему твоя боль, подвиги? Где твои успехи? Все пропало даром, потому что никто не увенчивается, если незаконно будет подвизаться. А ты преступил главное условие духовной жизни в общежитии, забыл, какую свободу дарует нам Церковь!

Другой пример. Кто-то до ухода в монастырь подавал много милостыни. Придя в монастырь, он узнаёт, что милостыня — дело братства, игумена, а для рядового монаха она считается величайшей гордостью. Если этот новоначальный не откажется от своего мирского представления о милостыне, то он начнет считать себя жестоким человеком. Душа его будет лишена радости, потому что он сохранил мирское сознание, привязанность к своим мирским обычаям. У нас много таких мирских привычек, и нередко наше представление о монашестве формируется под их влиянием. Но так мы возвращаемся в мир. Поэтому Христос говорит: Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери…

и братьев и сестер, а притом и самой своей души, тот не может быть Моим учеником. Значит, существует такая ненависть, которая является добродетелью, евангельская ненависть ради Христа.

«Будь твердо уверен в том, что твои духовные братья — родственники тебе в вечности». Часто слышишь, как родители жалуются, что их дети в монастыре думают только о Христе, а про них забыли. На самом деле то, что их сын или дочь думают о Христе, — радость для них, но в то же время им нелегко. Как же правильно к этому относиться? Святитель Василий Великий говорит, что монах должен оставить родителей, а те должны стать родителями всему братству. Это означает, что родители соединяются с телом братства. Если, например, мы сломали ногу и врач вставил в нее металлическую спицу, мы ходим и не думаем о ней, как не думаем вообще о членах своего тела. Так и наши родители — мы перестаем о них думать, потому что они в монастыре всегда с нами. Для беспокойства о родителях нет причины: мы становимся единым телом, соединяемся так тесно, так непосредственно, что совсем перестаем о них вспоминать, потому что они для нас реально видимы.

Помнить можно только о Боге, потому что Он невидим. Если бы мы просто вспоминали своих родителей, это не принесло бы покоя их сердцу. А вот когда родители и дети становятся членами единого тела, одного монастырского братства, их связь становится глубокой и прочной. Тогда где будут дети — там и их родители, и где родители — там и дети. Прекрасно, когда родители не просто позволяют чадам уйти в монастырь, но сами посылают их туда. Это делает им величайшую честь, и за это они получат на небе особый венец.

Иногда духовники или даже епископы, думая о церковных нуждах, пытаются отговорить от монашества своих духовных чад, избирающих этот путь. Они не могут понять, что, вступая в монастырь, человек приближается ко Христу. Апостол Павел говорит, что кто хочет, может вступить в брак, но, если человек хочет воссесть рядом с Самим Христом, ему лучше стать монахом. Итак, уходя в монастырь, человек делает это ради Христа, и духовным отцам нужно радоваться и считать своим счастьем то, что их чада вступают на безопасный путь, и о них уже не нужно беспокоиться. А если бы они сами пытались устроить жизнь своих чад, но безуспешно, их сердце никогда не имело бы покоя.

Мать, которая долго не может пристроить свою незамужнюю дочь, тревожится за нее, а выдав ее замуж, говорит: «Слава Богу!» — и успокаивается. Такие же чувства следовало бы иметь духовным отцам и епископам, когда их чада уходят в монастырь. Тем не менее, часто случается противоположное, потому что сами они никогда не имели подлинного опыта монашеской жизни, дарующего уверенность в спасении. Они не постигли того, что монашество — это духовное возвышение человека, бегство от мира сего. Монахи, живя в этом мире, сами не от мира, но рождены Богом, они уже сейчас шествуют к Нему и в Нем движутся и действуют. Духовники беспокоятся и болеют за Церковь, отговаривая своих чад от монастыря, но о таких духовниках, клириках, архимандритах и епископах можно только пожалеть. Там, где следовало бы радоваться, они огорчаются.

Впрочем, многие родители ведут себя иначе. Они понимают, что для их детей уход в монастырь — это лучший способ устроить свою жизнь. Когда дети не устроены в жизни, их можно сравнить с плодом во чреве матери. Младенцу надо родиться, выбраться на свет. Если он находится во чреве более девяти месяцев, родители начинают беспокоиться, огорчаться, тревожиться: не случилось ли чего плохого. Молодой человек, не вступивший в брак и живущий в миру, подобен такому младенцу, еще не увидевшему света. И мало того, вещественный свет тленен — это энергия, которая истощается. Солнце, испуская лучи, расходует собственное вещество, которое когда-нибудь иссякнет. Луч распространяет солнечную энергию, и от нее ничего не остается. Поэтому нам нужно переселиться в тот мир, где ни сущность, ни энергия не истощаются. И это происходит при нашем восхождении на небо.

Родителям следует молиться Богу, чтобы их дети нашли свое место в жизни: или вступили в супружество, или стали монахами. И поэтому пусть они благодарят Бога, когда их дети уходят в монастырь, потому что те вступают на безопасный путь, путь удобный, для всех доступный, ведущий не просто в какие-то уголки мира, а на небеса. Уход человека в монастырь, вступление в монашескую жизнь — грандиознейший шаг. У человека меняется и душевное зрение, и душевный слух, и чувствования, и переживания. Он как бы заново рождается. Начав жить монашеской жизнью, он становится совершенно иным. Одна женщина много лет жаловалась своему сыну-монаху, что тот ее забыл и не понимает, сколько она претерпела, чтобы его родить и воспитать. Когда же она сама приняла постриг, ей дано было чувство, что ее сын всегда находится рядом с ней.

Для нас важно знать то, что говорят о монашестве святые отцы. Вообще, когда кто-то уходит в монастырь, его не должно интересовать, что скажет об этом тот или иной человек, — главное, что говорят об этом святые отцы, через которых вещает Сам Бог.

Далее святой Макарий продолжает:

Почитай настоятеля монастыря, как Самого Бога, и люби его, как отца. Одинаково люби всех братьев, с которыми, будь уверен, встретишься и ты во славе Христовой. (7)

Любовь — это свойство и потребность сердца. Монаху не будет жизни, если он не любит своего настоятеля, отца. Но чтобы любовь была истинной, необходимо уважение к отцу, то есть страх перед ним. Если ты уважаешь его, но при этом не любишь, твой путь весьма труден. Если любишь, а уважения не испытываешь, твоя любовь никуда не годится. Уважение к личности игумена — это поклонение Самому Первообразу, Христу, а любовь — самоумаление и забвение себя: у меня нет и тени недоверия к игумену, я полностью отдаю себя в его распоряжение.

Святой Макарий заповедует почитать игумена, «как Самого Бога», чтобы показать, что нет предела почтению и любви. Когда мы любим Бога от всей души и сердца, то в нашем сердце не остается места для человеческих пристрастий. Поэтому мы любим игумена, любя в его лице Самого Бога. Мы почитаем игумена, почитая в нем Самого Бога. Здесь совершается таинство любви к Богу. Игумен просто участник таинства, он, скажем так, хлеб и вино, которые незримо и таинственно претворяются во Христа. Конечно же, ты не поклоняешься игумену, как Богу — но ты воздаешь ему ту любовь, какой ты обязан любить Бога.

«Одинаково люби всех братьев». Как игумен и Бог соединяются для тебя воедино, так и все братство пусть будет в твоих глазах единым целым, чтобы ты любил всех братьев равно. Ты не должен одного брата любить меньше, а другого больше, об одном помнить, а о другом забывать, одному желать что-то подарить, а о другом и не думать. Твоя любовь должна быть безусловной по отношению к каждому брату.

Когда тебе трудно общаться с каким-то братом, это значит, что у тебя есть пристрастия и нет единства с братством. Если гвоздь вбит хорошо, он незаметен и никому не мешает. А если плохо, то можно за него зацепиться и порвать одежду. Вот и мы, когда любим одного больше, а другого меньше, похожи на плохо вбитый гвоздь. Но Бог до конца возлюбил всех нас, и другой, индивидуальной, любви не существует. Имея такую всеобъемлющую любовь друг к другу, мы приобретаем уверенность в том, что встретимся во славе Христовой. Как здесь мы все вместе, так все встретимся и во славе Христовой. Если мы — Церковь, то и там, на небе, будем Церковью. Любовь — естественное следствие нашего полного соединения со Христом, того, что мы все в Господе, все движемся в Нем. Значит, преподобный Макарий хочет призвать нас не просто любить один другого и думать друг о друге, но чувствовать себя одним человеком, телом Христовым.

Подчеркнув, что мы должны любить и почитать игумена и братьев, дальше святой Макарий рассуждает о некоторых проявлениях этой любви в повседневной жизни.

«Не отвращайся от трудной работы» и не проси отдыха из-за того, что ты утомлен продолжительными бдениями покрыт потом от упражнения в добродетелях, или из-за того, что засыпаешь на ходу. Знай, что, если ты идешь отдыхать изнуренным, ты упокоишься со Христом. (8)

Если ты работаешь нехотя, без души, медленно и безуспешно, то в монастыре ты потерпишь крушение. Тот, кто нерадив, у кого сплошные неудачи на послушании, не преуспеет и в любви к Богу. Именно усердный труд помогает обрести смирение, укрощает страсти и вообще делает человека неутомимым. Если же ты работаешь спустя рукава, то тем самым удаляешься от Бога.

Наравне с трудом святой Макарий ставит бдение. Совершай свое бдение усердно, говорит он, и, даже если у тебя будут слипаться глаза, радуйся этому. Если ты идешь спать выбившимся из сил от бдения и работы, то ты действительно почувствуешь, что находишь покой во Христе. В противном случае ты ни в чем не преуспеешь.

В монастыре нашим единственным чаянием должен быть Христос. Все остальное лишь средства, однако именно эти средства помогают нам обрести Бога. В мируте же самые занятия, что и в монастыре, ложатся на человека тяжким бременем, изнуряют его, заставляют забывать о Боге. В монастыре никто не заставляет, не принуждает, каждый уважает свободу другого, тогда как в миру все наоборот: дети заставляют и принуждают родителей, родители — детей, начальник — подчиненного, подчиненный — начальника. Насилие, отсутствие свободы вынуждает человека искать отдушину в работе. Но если труд человека не очень продуктивен, то его увольняют. Выплачивают ему компенсацию и говорят: «Иди куда хочешь». В монастыре так не поступают. Поэтому необходимо, чтобы мы сами следили за собой, особенно когда рабочего времени мало. Если человек трудится много, это входит у него в привычку; если же он трудится мало, то с непривычки и малый труд кажется ему долгим. Итак, если мы сами (а не другие) не будем понуждать себя, то мы и в этой жизни время потеряем, и вечной жизни лишимся. Давайте будем стараться не терять на послушании ни минуты. Постоянно заботясь о внутреннем мире и о добрых отношениях с людьми, приложим все усилия к тому, чтобы наша работа становилась все более плодотворной. Тогда наш труд уподобится непрестанно восходящему ввысь фимиаму, обратится в молитву, в том смысле что труд будет сопровождаться молитвой.

Но те из нас, кто во время работы теряет трезвение, разговаривает, отвлекается на посторонние дела, едва ли преуспеют в духовной жизни. Если мы, как монахи, передаем монастырю свои наследственные права, поскольку они принадлежат Богу, то тем более должны отдавать ему наши труды и поты, как принадлежащие одному Богу. Иными словами, трудясь вполсилы, мы не отдаем Христу того, что должны Ему.

Христос, хотя ничем не был нам должен, отдал нам Свою кровь. Нам ли не отдать Ему нашего времени, нашего труда, нашего пота? Что другое мы можем Ему дать? Святость, которой у нас нет? Нашу мнимую любовь, которая есть лишь наша мечта, желание? Святого Духа, Который и так Божий? Только своим усердным трудом на послушании и во время келейного правила мы можем показать, что действительно каемся и любим Бога. Ибо все, что мы можем дать, принадлежит Ему, и если мы даем меньше, чем можем, то мы не исполняем своего долга пред Господом.

Итак, труды на послушании и на правиле очень важны для наших отношений с Богом. Когда ты трудишься и исполняешь свое правило с полной отдачей, тогда чувствуешь, что ты обретаешь покой во Христе. А если во время своего бдения или при работе ты будешь лениться и бездельничать, то будешь ощущать, что Бог далек от тебя. Это закон не только для монахов, но и для мирян, хотя в монастыре работают ради Христа, а в миру — чтобы добыть средства для жизни.

Больше всего люби монастырские службы. Тот, кто желает молиться как можно чаще, обретет преизобильную милость Христа. (9)

Начало и условие преуспеяния в молитве — это наш труд на послушании. Но для того, чтобы молитва и бдение приносили духовные плоды, нам нужно еще одно — настоящая литургическая жизнь. В храме, за богослужением, нас наполняет Христос, и потом, сокрытый в нашем существе, Он Сам действует в нас во время келейной молитвы. Тогда мы исполняемся Божественной славой. Нередко эта слава, блистание Божества, отражается на нашем лице, в наших глазах, и от нас исходит благоухание Святого Духа. Если же монах не получает радости от богослужения, то его собственная молитва будет бессильной. Если он не бежит первым на службу, чтобы вместе с возгласом священника «Благословен Бог наш…» благословить Бога в своем сердце, изгнав всякий помысел, то он не сможет потом молиться и келейно. Авва Макарий подчеркивает важность церковных богослужебных собраний, потому что нередко человек из-за однообразия служб относится к ним несколько формально: он воспринимает их просто как удобную возможность для личной молитвы, а не как собственно богослужение, то есть соединение в единое со Христом тело.

«Тот, кто желает молиться как можно чаще, обретет преизобильную милость Христа». Иначе говоря, ходи в храм, не лишай себя богослужений, которые, подобно тому как паровоз тянет вагоны, тянут за собой милость Божию. Они даруют нам молитву — этот проводник милости Божией, и таким образом человек легче входит в область духовных переживаний и перестает жить в монастыре как слепец.

После утрени братья до второго часа должны заниматься чтением, если, конечно, нет серьезной причины прервать чтение, чтобы исполнить вместе какую-то работу. (10)

В этом правиле отражен многовековой монашеский опыт, и мы видим, что дух нашего братства отвечает духу и установлениям святых отцов. Наш распорядок дня совпадает с тем, что установил для своих монахов святой Макарий. Предписывая братьям после утрени чтение до второго часа, он хочет уберечь их от увлечения работой. И, естественно, монах должен читать те книги, которые содействуют молитве и подготавливают к ней. Ночное бдение, состоящее из

молитвы и чтения, святой предлагает продолжать до двух часов дня. Поэтому в нашей обители обед начинается не ранее, чем в два часа дня по византийскому времени. Церковь заложила прочные основы монашеской жизни. Ты можешь все перепробовать, но в результате вернешься к древнему чину. Тропа, проложенная святыми отцами, ведет прямо на небо, и, как бы ты ни старался изобрести что-то другое, ты только потеряешь время. Путь уже проторен, не нужен ни бульдозер, ни специалисты и консультанты, чтобы прокладывать его заново. Ты просто должен идти по следам святых отцов, и на этом проверенном пути ты обретешь покой.

Преподобный Макарий говорит, что братья должны упражняться в чтении, поскольку оно способствует молитве. Разумеется, со временем человек молится дольше, а читает меньше. Мы читаем столько, сколько необходимо, чтобы молиться как можно лучше и совершеннее. Но чтение важно еще по одной причине. Кто-то, например, скажет, что способен молиться всю ночь, поэтому чтение ему не нужно. Это неправильно, потому что он может замкнуться в своей молитве, внутренне ожесточиться, впасть в высокоумие и сойти со святоотеческого пути. Слово Божие, исходящее из уст пророков, апостолов, великих проповедников и святых отцов, должно непрестанно питать человека, иначе его молитва может оказаться бесплодной. Поэтому святой придает особое значение чтению.

Святой Макарий хочет, чтобы монах достиг совершенства, а не просто как-то молился. Если Дух Святой воспламенит и просветит тебя и ты взойдешь умом и сердцем в небесные сферы, узришь рай, пребывая еще в теле; получишь откровения, увидишь херувимов и серафимов, постигнешь, что такое Святая Троица, что такое ангелы и святые, — тогда оставь книги, просвещение от них тебе уже ни к чему. Войди тогда в какую-нибудь сырую пещеру, закрой глаза, пади ниц, созерцая откровение, которого ты удостоился, пролей обильные слезы, чтобы ты был уже готов воззвать: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко. Господи, забери меня из этой жизни, потому что она всего лишь тень и призрак в сравнении с тем величием, которое Ты открываешь мне. Господи, Ты сказал нам: Чего попросите, то дам вам, дай же мне по моему прошению». И если это полезно твоей душе, Бог даст тебе. Но если для назидания Церкви тебе нужно остаться пока в этом мире, то Он оставит тебя здесь. Духовная жизнь должна быть полной, зрелой, а не замкнутой в каком-то одном делании или добродетели.

Если во время чтения тебя попросят прерваться по какой-то важной причине, например ради участия в общих работах, на святогорском языке — ради панкиньи, то оставь чтение. В такой ситуации познается истинный монах. Монаха, который любит молитву и чтение и наслаждается ими, неожиданно могут позвать на панкинью или дать ему какую-нибудь другую работу. Если при этом он начнет возражать, или огорчаться, или пойдет неохотно, значит, молитва этого монаха эгоистична, а чтение бесплодно — сухая ветвь на древе жизни. Святой Макарий в своем уставе обращает внимание на все.

После второго часа каждый должен быть готов к своей работе до девятого часа; и то, что ему повелят, должен «исполнять без ропота», как учит святой апостол. (11)

В этом отношении наш режим также соответствует уставу святого Макария. Единственное отличие в том, что мы заканчиваем работать в восемь часов, чтобы подготовиться к вечерне. Смысл работы не в том, чтобы просто что-то делать или своими трудами приносить доход, но в том, чтобы исполнять все, что тебе скажут, не допуская ропота ни внутренне, ни внешне. Проливать пот, исполняя свою волю, — значит угождать себе, действовать по своему разумению. Такой труд нельзя назвать монашеским. Смысл работы заключается прежде всего в послушании, оставлении своего мудрования. Если же в работе я самовыражаюсь, тогда я не служу братству и Богу, но совершаю нечто сугубо человеческое.

У кого-то может возникнуть вопрос: «Если вы поручите мне сделать что-либо, а эпитроп или старший по послушанию скажет противоположное этому, то как я должен поступить?»

Если это дело не ведет к нарушению духовных принципов монастыря, то надо исполнить поручение эпитропа. Иными словами, главное — не менять общего духовного направления. Допустим, я скажу кому-нибудь пойти на послушание в семь часов, а эпитроп попросит его прийти в пять, потому что сегодня придет корабль. Тогда нужно пойти в пять. Такие случаи иногда бывают, и они не меняют нашего духа.

Если кто-либо будет роптать> или прекословить, или как-нибудь противиться приказанному, он должен быть наказан по рассуждению старшего и соответственно тяжести прегрешения. (12)

Во время работы всегда возникают трудности. Предположим, мне поручили какое-то дело. Я имею относительно этого дела свое мнение, а эпитроп и игумен смотрят на него иначе. Так что же, может быть, нам следует все обсудить друг с другом? Может быть, мне нужно убедить игумена, эпитропа или старшего по послушанию в своей правоте? Ни в коем случае. Если ты это сделаешь, говорит святой, то потерпишь поражение. Это все равно что сбросить рясу и жениться. Ведь и Господь говорит, что если кто-то возроптал хотя бы помыслом, то он уже совершил прелюбодеяние. Ропщущий «должен быть наказан по рассуждению старшего». Если его не наказать, то ропот войдет у него в привычку. Уступит ему игумен раз, два — и монах вступит на новую тропу, приобретет навык объясняться и все обсуждать, но это подход не монашеский, а мирской. К тому же он станет плохим примером для братства, и тогда всему братству грозит гибель.

Его должно отделить от братства на столько, сколько требует характер его согрешения, — до тех пор, пока он не смирится, покаявшись и исправившись. Брату, который будет наказан таким образом, запрещается куда-либо ходить.

Какое наказание самое действенное? Отлучение от жизни братства: ни совместной трапезы, ни совместной работы. Почему ропотник должен есть отдельно? Потому что ему необходимо понять, что в монастыре прекословия быть не может. Епитимия длится до тех пор, пока брат не раскается, пока не придет к игумену и не скажет: «Отче, я согрешил, я понял свою ошибку, прошу прощения у братии». Ведь если человек понадеялся на свой здравый смысл и исполнил свою волю, он согрешил против братства. Эту волю он вбил, как некий клин, между собою и братством. Поэтому ему запрещается общаться с братством, иначе, куда он ни придет, начнет жаловаться: «Игумен меня ни во что не ставит. Я пошел к нему рассказать о своих огорчениях, а он меня прогнал». Конечно, все это ложь. Просто этот монах захотел навязать монастырю свой авторитет, забыв при этом о Боге, о сущности работы, об авторитете братства, о достоинстве старца. В итоге он становится тяжелым человеком, теряет свое монашеское достоинство.

Если же его отделить об общения с братством раз, другой, третий, что ему останется делать? Или стать настоящим монахом, или, не выдержав, уйти. И если он остается нераскаянным, то лучше уж ему уйти, чтобы, познав горечь мирской жизни, прийти в чувство, чем оставаться в монастыре, ведя немонашескую жизнь, не преуспевая в послушании, бдении и молитве.

Наказание, которое предписывает это правило, продиктовано не жестокостью, но уважением к свободе личности. Например, я поручаю человеку какую-то работу, а он начинает возражать: «Этого я не могу, того не хочу, третье меня утомляет». Если я в этом случае уступлю, то впредь буду вынужден уступать ему всегда, потому что он привыкнет идти такой дорогой. Но, следуя по ней, он вступит на стезю скорбную, мрачную, ведущую к падениям. Душа и сердце такого монаха превратятся в развалины, он лишится свободы духа, радости на духовном пути. Чтобы предотвратить эту катастрофу и направить человека на путь спасения, мы ставим его в условия, при которых он либо исправляется и становится настоящим монахом, либо покидает монастырь. Если он уйдет, то поймет свою ошибку, почувствует, подобно Еве, горечь преслушания.

Когда Ева съела горький плод и пала, она поняла, чего лишилась, и возжелала прежней близости к Богу.

Тогда Бог дал Адаму и Еве первоевангелие, предсказав, что от их семени произойдет спасение и их самих, и всего человеческого рода. Если бы Бог не изгнал Еву из рая сразу по падении, то Ева решила бы, что запретный плод есть можно. «Раз Бог меня простил, — подумала бы она, — Он простит меня снова». И продолжала бы вкушать смерть и растить ее в себе. Значит, отлучение от Бога, тленность и смерть, которой стали подвержены Ева и Адам, оказались величайшим благодеянием Божиим для первозданных людей и всего человеческого рода, «чтобы зло не стало бессмертным».

Так происходит и в монастыре: если игумен уступает, то монах непрестанно вкушает горечь, разочарование, болезнь, тление, смерть, живет во тьме. Когда человек сильно страдает, его лицо мрачнеет, во взоре отражается боль и ты понимаешь — с ним что-то не то. Но если для жизни в миру, как жизни скорбной, страдание естественно, то жизнь в монастыре — это жизнь в радости. И если монах предпочитает вместо радости ежедневно пребывать в смерти, то лучше отпустить его из обители. Нет нужды жить несчастливо в монастыре — несчастье он может найти и в миру.

Так ли поступаем с монахами мы? По крайнему нашему долготерпению, доброте и снисхождению не совсем так, как говорит здесь преподобный Макарий. Когда ваш ум сворачивает налево, когда вы настаиваете на своей воле, мы говорим вам правду. Если вы все больше погружаетесь во тьму, в заблуждение и эгоизм, тогда мы становимся чуть более строгими, отвергаем ваше мнение или делаем вид, будто нас не интересует, что вы делаете, будто мы вас не понимаем. И последняя степень: мы оставляем вас делать то, что вы хотите. Каждая из этих степеней — ступенька лестницы, по которой вы идете к смерти.

Таким образом, по сути дела, мы ведем себя так же, как советует святой Макарий, просто пользуемся другими средствами. Святой требовал отделить нарушителя от братьев, а мы не запрещаем общения, но при этом устраиваем так, что человек вдруг сам обнаруживает, что он отделен от братства. Он не чувствует взыграний Святого Духа, его сердце бьется, но из него уходит Христос, и тогда человек понимает, что потерял Бога. Видите, в частностях мы можем действовать иначе, чем говорит правило, но смысл и результат одинаков. Единственное отличие в том, что мы дольше ждем от человека внутренней борьбы, его победы над собой. Но время идет, болезнь усиливается, рак дает все больше метастазов, и хотя мы снова и снова делаем операции, проводим лучевую терапию и химиотерапию, но все бесполезно: мы только продлеваем жизнь, исполненную скорбей и сердечных страданий, тогда как самое лучшее было бы помолиться, чтобы Господь взял страдальца из этой жизни. Да и что это за жизнь — без ощущения Божественного присутствия и без радости о Боге?

Поэтому не может монах быть лишенным радости и свободы. Без этого духовная жизнь невозможна. И если кто-то из нас не имеет радости и свободы, то он вправе задуматься, зачем он вступил на этот путь. Конечно, этот путь его жизни не может быть ошибочным, ведь он указан Христом и Церковью — просто мы сами идем по нему неправильно.

Если кто-то из братьев монастыря или из тех, кто живет на келиях, будет упорствовать в своем заблуждении, то он повинен. (13)

Если, к примеру, какой-нибудь монах подпадает под влияние людей, живущих рядом с монастырем, то он заслуживает наказания. Причем если он стал прислушиваться к родственнику по плоти или к близкому ему по духу человеку, то его заблуждение является страшным грехом, который пробивает брешь в монастырской ограде. Нужно всячески остерегаться усваивать чужие мнения и взгляды. Извещения и внушения должны поступать нам через слушание Бога. Только один человек может управлять нашим сердцем — игумен. Второго быть не может, потому что монах не нуждается больше ни в чьей поддержке.

В миру человек чувствует нужду в опоре, поскольку мир лежит во зле. Там большинство людей не постится, не молится, не почитает Бога, не имеет любви, сквернословит, богохульствует. Куда ни пойдешь, везде тебя лишают Христа, и потому тебе необходима помощь, как говорит мудрый Соломон: Брат, полу чающий помощь от брата, словно город укрепленный Вполне естественно, что христиане, живущие в миру, ради взаимоподдержки организовывают воскресные школы, православные общества, устраивают духовные беседы и совместные трапезы, подобно первым христианам. Если ты будешь одинок, то, видя, как все вокруг тебя грешат, ты тоже начнешь грешить. Станешь сомневаться: «Неужели я один верующий и никто больше не верит?» — и потеряешь веру. Горе одному, — говорит Писание, — когда он упадет, никто не сможет его поднять. В хорошем обществе мы находим себе опору.

Однако в монастыре недопустимо привязываться ни к брату, ни к родственнику по крови или по духу. Для монаха любая привязанность и сердечная склонность к тем или иным лицам — скверна, позор, отпадение от любви Божией, ведь таким образом он отвращает свой слух от Бога, не слушает Его извещений, а ищет поддержки у брата. И это, по сути, не духовная дружба, но совместное впадение в греховную скверну. По-настоящему духовной признается только жизнь во Святом Духе. Поэтому, уходя из мира, необходимо разорвать все узы, чтобы ничего не принести с собой в монастырь, в том числе сердечных привязанностей.

Далее святой Макарий обращается к частным вопросам.

Когда подается знак к молитве, тот, кто не оставляет немедленно своего дела, каким бы оно ни было, чтобы приготовиться к службе, пусть к посрамлению своему остается за дверями храма, ибо молитве не должно предпочитать ничего. (14)

Когда, как сказали бы мы, постучат в било на службу, ты должен оставить всякое занятие, чтобы приготовиться к молитве. Под «каким бы то ни было делом» подразумевается не только работа, но и вообще любое занятие. Ведь можно тотчас закончить работу, но начать разговаривать с кем-нибудь, а не готовиться к встрече с Богом. В таком случае, даже если ты придешь в церковь пораньше, ты не поймешь происходящего там. Тогда и ходить, собственно, незачем. Если ты предварительно не зайдешь в келью, чтобы посмотреть, память какого святого сегодня празднуется, почитать его житие, службу, полистать Октоих, то придешь в церковь в полузабытьи, а выйдешь из нее в полном забытьи.

Пусть все братья стараются быть внимательными во время богослужения. Когда мы все вместе собираемся на бдениях, тогда нужно следить вот за чем: если кого-то одолевает сон, пусть он выйдет из церкви, но не тратит времени на пустословие, а сразу же возвращается к занятию, ради которого пришел сюда, как и остальные. (15)

Сон естествен для человека, это не грех. Грешно другое: не ложиться спать вовремя, увлекшись чтением, собственными помыслами или какими-то

бессмысленными занятиями, после чего и сон уже не идет. И если ночное правило не принесло тебе радости, не нужно оправдываться тем, что ты не мог накануне заснуть. Итак, если ты не ложишься вовремя по названным причинам, то согрешаешь. Но когда ты исполнил ночной канон как положено, а потом на богослужении тебя клонит в сон (иногда бывает, что веки как свинцовые, сердце огрубело, не воспринимает службу, спишь стоя), тогда можно, говорит авва Макарий, выйти на улицу немного освежиться. Только следи за тем, чтобы, встретив там кого-нибудь, не пуститься с ним в разговоры. Иначе ты впадешь в состояние еще худшее: если в храме тебя борола обычная человеческая немощь, то теперь подступил сам демон.

Мы обыкновенно не позволяем братьям выходить на улицу, потому что они начинают там разговаривать. Но человеку разумному, умеющему трезвиться, можно выйти. Таким образом, у нас исполняется и это правило святого.

Равным образом, во время собрания, на котором бывает чтение, внимание всех должно быть устремлено к Священному Писанию и все должны соблюдать молчание.

Как мы собираемся на беседы, так собирались и монахи святого Макария. В наше время мы делаем то же самое, что делали монахи четвертого-пятого веков. Вообще, сознание того, что мы живем так, как жили святые, необыкновенно вдохновляет. Мы читаем те же книги, творим ту же молитву и совершаем такие же богослужения, слушаем те же наставления. Даже наша повседневность оказывается не кружением по дорогам мира сего, не следованием человеческим обычаям, но восхождением по тропам, которыми прошли святые.

Мы поступаем во всем точно так же, как и они: так же отдыхаем, омываем свое тело, бодрствуем, общаемся. Мы идем по стопам святых отцов. В этом величие монашеского жительства, ни с чем несравнимое преимущество и похвала Христовой Церкви.

Невозможно представить себе Церковь без монашества. Если бы исчезло монашество, Церковь лишилась бы своей красоты, своего покрова — она оказалась бы обнажена перед лицом всего мира. Монашество украшает Церковь, но эта красота исходит изнутри, от риз преиспещренных, от Духа Святого, Которого дарует нам Бог, а сохраняют Его в наших сердцах правильные начала монашеской жизни. Красота, присущая нам, монахам, — не наша заслуга. Если же Бог так нас возвеличил и сделал красой и убранством всего мира, стоит задуматься над тем, сколь велика наша ответственность: мы обязаны воспринять всей душой жизнь и подвиги святых. Если мы хотим идти путем святых отцов, необходимо постоянно дышать ими.

Более того, насколько Церковь нуждается в святых отцах, настолько же она нуждается и в монахах. Не будь солнца, не было бы и света. Не будь святых отцов, служителей трисолнечного Божества, не было бы и нашей Церкви. Кто наполнил ее жизненной силой? Святые отцы, которым Бог поручил продолжать дело апостолов. А обязанность продолжать дело святых отцов, апостолов, Христа, пророков, патриархов, дело, начатое в раю Самим Богом, сегодня Церковь возлагает на нас, монахов. Исполняя свой долг, мы приносим рай на землю, в эту земную жизнь. Как высоко поставил нас Господь! Мы сами, однако, не сделали ничего, все совершил и продолжает совершать Бог. Нам нужно только понимать, что Он нам даровал. Он непрестанно подает нам духовную пищу и питие, чтобы мы стали для Церкви тем тельцом упитанным, той духовной жертвой всесожжения, благоухание от которой возносится к Богу. Тогда Бог сможет сказать Своей Церкви: «Ты Моя украшенная невеста».

Мы, нынешние монахи, должны были бы превзойти древних отцов. Они жили, скитаясь по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли, во времена гонений, среди язычников. Им приходилось противостоять еретикам, то есть жить в самых неблагоприятных условиях. Нам такие трудности незнакомы. Мы родились от верующих родителей, среди православного народа, с малого возраста окормлялись у духовных отцов. Встретив на своем пути Господа, мы возлюбили Его и тотчас последовали за Ним. Нам не грозила смерть за веру, не нужно было скрываться в пещерах и ущельях, бежать в пустыни. Напротив, Бог поместил нас в прекрасные палаты, и люди воздают нам честь, потому что уважают монашеское одеяние. Что же мы воздадим Господу за такую честь? Какой дадим ответ?

Нет тебе извинения, человек, — говорит апостол. Мы не найдем себе оправдания, если не войдем в святилище познания и любви Божией, если нас не пленит то, что сокрыто за завесой богословия, если наше сердечное взыграние не побудит нас ближе познать Христа, если мы не используем все средства, на которые указывает святой Макарий и о которых мы ежедневно читаем в книгах во время своего правила.

Можно сказать, что все создано ради нас. Действительно, Бог все сделал для человека и живет для нас, а мы живем Им. Если наше сердце не услаждается постоянно этими мыслями, то чем же оно занято? И хотя мы недостойны, Бог на нас смотрит как на достойных.

Поэтому и мы, хотя Бог невидим, будем смотреть на Него, как на видимого, и поклоняться Ему, любить и бояться Его, так чтобы шествовать вместе с Ним. А это совместное шествие продолжится и в другой жизни. Когда нас опустят в могилу, Он будет с нами, чтобы отвести нас в другую жизнь, вместе взойти на небо.

Во время вознесения Господня ангельские чины изумлялись, видя Сына Божия восходящим на небо во плоти, и восклицали: Возмите врата, князи наши. Так и нас будут встречать ангелы и святые, когда мы будем восходить на небо. Нас осияет свет, и ангелы в изумлении станут спрашивать: «Ради кого все эти почести? Ради кого такое сияние, ароматы, благоухание? Князья, поднимите врата наши!» Тогда мы, жившие столь убого, но жившие, тем не менее, во Святом Духе, пройдем через эти врата. Нам поклонятся ангелы, нам поклонятся и архангелы. То, что они сделали ради Христа, носящего плоть, они сделают ради человека, восходящего на небо и носящего в себе Духа.

Мы часто читаем, как преподобные отцы-пустынники неожиданно для себя видели в небесах ангельские воинства, святых, свет, слышали небесное пение, чувствовали благоухание и созерцали, как душа какого-либо знакомого им аввы восходила на небо. Так должны взойти на небо и мы. Поэтому будем готовиться. Наша слава — это слава Церкви, а слава Церкви — слава Христа.

* * *

Что можно сказать о времени, в которое мы живем? Условия жизни в наше время изменились. Человек обязан (и это неплохо) закончить начальную

школу, среднюю, училище, поступить в университет. Таким образом, тот, кто приходит в монастырь, приходит уже зрелым человеком, прожившим половину своей жизни в миру. Сейчас в монастырях много пожилых монахов. Раньше в монастырь приходили детьми. Дети благодаря своей непорочности и чистоте впитывали в себя слово Божие, живя вместе со взрослыми монахами. Их восприимчивость объяснялась тем, что они не знали ни греха, ни мирского зловония, ни лжи, ни заблуждений. Они были невинными, не имели греховного опыта. Старших монахов укреплял пример юных, ведь дети могут удивлять своей выносливостью, силой, особенно когда они стоят на богослужениях в храме, а детей укреплял пример и благочестие старцев. Они оставались преисполненными благодати всю свою жизнь. Так монахи, эти большие и малые дети, жили естественной жизнью. Старость и молодость всегда нуждается в детской непосредственности.

Постепенно мир стал все более утрачивать свою связь с Церковью. Еще недавно присутствие Церкви было заметно во всех сферах жизни. Теперь не видно ее участия в официальных государственных мероприятиях, так что утрачивается само сознание того, что государство и Церковь сосуществуют. Все меньше участвуют в церковной жизни правительственные лица. В старину император и аристократия причащались в церкви вместе с народом. Там все они становились единым целым. Теперь ничто не свидетельствует о Церкви ни в школах, ни в обществе.

Конечно, в Греции время от времени все люди посещают храм. Все верят во Христа, все любят Церковь, но, несмотря на это, не решаются о ней говорить, стыдятся поститься. Точнее, постятся-то многие, но только дома, а на людях не держат пост, тогда как пост — это не благочестивый подвиг отдельного человека, но установление Церкви, неотъемлемая часть церковного устроения. Государство создает службы здравоохранения, чтобы контролировать качество продуктов питания, а пост — это проявление заботы Церкви о духовном и телесном здоровье человека ради спасения его души. Пост — лучшее исповедание нашей веры во Христа. Несмотря на это, и пост, и все прочие знаки, свидетельствующие о Христе, мало-помалу исчезают из нашей жизни. Как нищает наш мир!

В старые времена монахов можно было встретить повсюду, когда они выходили в мир ради монастырских нужд. Все общество было наполнено монахами, и разумеется, много было их в монастырях. Слова молитвы «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое» в прямом своем смысле относились к монастырям, именно там пребывала Церковь в своей полноте, ее наследие, достояние.

В Ветхом Завете мы видим, что Израиль часто попадал в руки иноплеменников. Тогда Бог искал такого человека, который имел бы веру, мог явить людям Бога и сделать Его присутствие на войне ощутимым. И Он находил то Сампсона, то Гедеона, то, иной раз, женщин, чтобы они приносили народу победу, потому что сам народ постоянно уклонялся с правильного пути. Какая борьба совершается ради спасения людей!

История Церкви учит нас, что даже тогда, когда в мире ничто не свидетельствовало о Боге, народ мог в один миг перемениться и начать новую жизнь из-за одного какого-либо события. Святой Панкратий, память которого мы празднуем сегодня, пришел с Востока на Запад, взяв с собой лишь крест, Евангелие и икону Спасителя. Где бы он ни появлялся, его лицо светилось, так что люди, глядя на него, боялись к нему приближаться, думая, что он какой-то бог. Он объяснял им, что он не Бог, и тогда они обретали веру в истинного Бога, и происходило множество чудес. Бывало, к нему приходили враги, а он на их глазах продолжал совершать литургию. Все видели огонь Божества на его лице и принимали крещение. Ежедневно святой Панкратий крестил сотни людей, приходивших к нему и свидетельствовавших о своей вере. Наконец один человек, наущаемый диаволом, сговорившись с еретиками и иудеями, пригласил святого на пир, чтобы там его убить. Святитель Панкратий понял, что его ожидает смерть, но захотел принести последнее свидетельство о Христе, потому что жизнь без мученичества — это документ без подписи и печати. Такой документ недействителен. И Ветхий, и Новый Завет без крови были бы недействительны. Так и наша жизнь, если мы не подпишем и не запечатлеем ее кровью, не имеет силы. К нашему счастью, Христос пролил Свою кровь за нас, и мы можем спасаться покаянием.

Итак, когда святой Панкратий понял, что его убьют, он причастился, взял омофор (он имел обыкновение говорить с людьми в священном облачении) и отправился на пир к идолопоклонникам. Там они, наевшись и напившись, начали богохульствовать и сквернословить. Святой спокойно сказал им, что они поступают дурно. Тогда они выволокли его за город, убили и бросили его тело в расселине скалы. Когда верующие стали искать его, они внезапно увидели дивный свет. Подойдя к расселине, они нашли тело святого невредимым, сияющим и благоуханным: это было последним свидетельством того, что Бог присутствовал в его жизни. Христиане из почтения к святителю положили его тело в золотую раку, но святой в видении попросил похоронить его в земле, как простого смертного.

Благодаря святым, жизнь и, тем более, смерть которых преисполнена светом, народ не только сам живет благочестиво и спасается, но своим благочестием спасает и других. Конечно, часто бывает так, что люди хотя и верят в Бога, но не исповедуют Его, и общество оказывается безбожным, а народ — безумным. При виде рясы сразу поднимают крик, хотя сами кричащие могут ходить и на исповедь, и в церковь. Восстание людей против своего Творца — это безумие, болезнь, безрассудство человеческого рода, результат людского греха.

В апостольские времена жизнь была прекрасной. Сегодня апостольский дух хранится в монастырях. Бог даровал нам, монахам, великое достояние. Он вместил всю историю ветхозаветного народа, все Божественные откровения в одно устроение жизни — монашество, для того чтобы мы вкушали все эти блага. Какое же великое преимущество дано нам, монахам!

Глава вторая

К сказанному ранее мы должны добавить: когда брата обличают или укоряют за какой бы то ни было проступок, он должен терпеть и не отвечать обличающему', но всячески смиряться, по заповеди Господней: «Господь гордым противится, а смиренным дает благодать». (16)

Если брат совершает какой-либо проступок и его обличает или укоряет настоятель, или кто-то из старших, или даже рядовой брат, то мы посоветовали бы ему объясниться с ними. Но преподобный Макарий советует попросту потерпеть. Всегда и везде то, что делает один, другой считает несовершенным. Потому вооружимся терпением, будем знать: за любое наше дело, с каким бы благим намерением и как бы хорошо мы его ни делали, нас могут упрекнуть или поругать.

Тот брат, который, несмотря на частые обличения, не исправляется, должен по нашему повелению занять последнее место среди братии. (17)

Монах, который в ответ на обличения не противоречит, но исправляется, подобен опытному водителю, умеющему не только поворачивать на перекрестках, но и маневрировать, уходя при обгоне вправо или влево. Если же водитель будет ехать только прямо, то и машину разобьет, и сам погибнет.

Так и не желающий исправляться монах постоянно ранит ближнего и сам получает удары, а в конечном счете терпит поражение. Оказаться победителем ему невозможно. Он ожесточается сердцем, его душит обида. Ему кажется, что все им пренебрегают, делают ему замечания, хотя замечание — это обычное дело в жизни человека. Мирным бывает только тот, кто уступает дорогу брату. Противящийся ближнему не имеет ни покоя, ни радости, он всех обвиняет, ищет справедливости, оправдывается. И конечно, трудности в монастыре возникают именно из-за него, а не из-за тех, кто делает ему замечания. Бывает, они уже позабыли о его ошибке, а этот монах помнит о замечании, но не исправляется. Поэтому святой Макарий советует не выяснять, кто прав и кто виноват. Того, кто не исправляется, говорит он, поставьте на последнее место в братстве, пусть он знает, что не умеет жить с людьми и его ставят на последнее место по снисхождению, чтобы не изгнать вовсе как отлученного.

Человек, умеющий ладить с людьми, не поддается дурному влиянию, не меняет своего образа мыслей, не теряет мира. А тот, кто не способен сохранить своего внутреннего устроения, не может преуспеть. Поэтому монаху необходимо находить общий язык со всеми, и при этом быть духовно твердым, хранить душевный мир.

Если он и тогда не исправится, будем обращаться с ним как с чужим, по слову Господа: «Да будет он тебе, как язычник и мытарь».

Страшно, когда монах доказывает свою правоту, настаивает на своем мнении, понимании, при том что другие не согласны с ним. Он, как заноза, досаждает всему братству. Лучше нам всем вместе заблуждаться, чем следовать за одним таким человеком, якобы идущим к истине. Только игумен имеет право высказываться, ему мы оказываем послушание, он отдает распоряжения. Если монах настаивает на своем мнении, хочет объясниться, напомнить о себе, им все тяготятся. Он мучает в первую очередь самого себя и нигде не находит покоя. В его глазах и на лице столько боли, что всякий, кто на него посмотрит, его пожалеет.

Дыши же воздухом свободы! Скажут тебе, что ты негодяй, вор, блудник, обманщик? Пусть говорят что угодно, пусть считают, что ты все делаешь не так. Апостолов судили, а они радовались тому, что удостоились исповедовать свою веру в Бога, в единственного праведного Судию. Только ереси нужно страшиться, потому что ересь — это принятие ложного учения, то есть отречение от Бога.

Да будет он тебе, как язычник и мытарь. Мытарей все чуждались, они были изгоями общества. Мытари думали, что к ним относятся несправедливо, на самом же деле это они поступали бесчестно. Они были позором для государства, синагоги, вызывали негодование у иудейского народа. Клевета и вымогательство были для них обычным делом. Государство, хотя и нуждалось в них, от них страдало. Так вот, монах, который настаивает на своем мнении, держится за свои убеждения, начинает какое-то дело по собственному почину и не желает от него отказаться, подобен мытарю, занимающемуся грабежом, или язычнику, чуждому телу Церкви.

Это же нужно сказать и о людях, живущих в миру, особенно семейных: тот, кому трудно принять ближнего, пусть и простеца, уступить ему, будет так же страдать, как и своевольный монах.

«Ревнуй о гостеприимстве» при любых обстоятельствах и «не отвращай очей от просящего», не оставляй его в нужде, чтобы Господь, придя в лице посетителя или нищего, не увидел твое нежелание помочь Ему и не осудил тебя. Потому будь благожелателен ко всем и поступай с верой. (20)

Когда к тебе придет посетитель, говорит авва Макарий, вспомни, что в его лице ты встречаешь Самого Господа. Поэтому прими его наилучшим образом. Если он попросит у тебя чего-нибудь, помоги ему. Скорее всего, этот человек действительно нуждается в помощи. Если ты оставишь его в беде, то ответишь за это. И даже самому подозрительному посетителю, у которого в кармане пистолет, не откажи в гостеприимстве и помощи. Будь с ним учтив и поступай с верой в Бога, а прежде всего отнесись к нему с доверием. Нельзя всех считать злоумышленниками. Даже если к тебе пришел преступник, чудовище, при виде твоей улыбки, любви и исходящего от тебя божественного сияния он склонит свою голову и смягчится. Не может быть, чтобы человек не изменился, увидев приветливость и доверие к себе.

Непозволительно судить приходящих к нам людей. Мы не должны допускать помыслов: что это за люди, зачем они пришли? Мы не имеем никакого права судить кого-либо. Если придет человек, которого, как мы знаем, не следует пускать в монастырь, скажем об этом игумену или его заместителю, и пусть никто другой об этом не знает. Не покажем и вида, будто что-то произошло, — ни взглядом, ни выражением лица, ни суетливыми движениями. Будем вести себя просто, непринужденно и приветливо.

Итак, этим правилом братьям монастыря заповедуется гостеприимство. Монастырское же начальство может принимать какие-то меры, чтобы дать насельникам возможность жить спокойно: закрывать монастырские ворота в определенное время, устанавливать часы посещения, приспосабливаться к нуждам братства. Какой-нибудь обеспеченный монастырь мог бы принимать множество паломников, но если в нем живут братья, подверженные немощам, обуреваемые помыслами, не вполне духовно благополучные, то приносить их в жертву посетителям нельзя, потому что монастырь — это дом монахов. Мы должны позаботиться о том, чтобы братству ничто не мешало жить духовной жизнью. Для монастыря это закон. Однако монах, встречающий посетителей, должен со спокойным, мирным и радостным духом стараться дать гостям то, чего они хотят. А как он будет это делать, зависит от его благоразумия и рассуждения, от готовности и умения исполнять монашеские законы.

Как у человека одна рука не мешает другой, так монашеские законы не могут противоречить друг другу. Монастырское гостеприимство не должно упразднять монашеского устава, заповедующего безмолвие, внимательную жизнь, мирное внутреннее устроение.

Поэтому гостиничные, благочинные и ответственные за гостей должны нести свое послушание с благоразумием и рассудительностью, так чтобы, с одной стороны, соблюдать закон гостеприимства, а с другой — не попирать прочие законы монашеского жительства.

Если монастырь не принимает в свои объятия весь мир: бедняка и богача, грешника и святого, тогда Бог, дающий дождь праведным и неправедным, не благословит нас. Он не сможет причислить нас ни к праведным, потому что с посетителями мы ведем себя неправедно, ни к грешным, потому что как монахи мы стремимся к праведности.

Дивная полнота и совершенство в уставе святого Макария! В то же время устав лаконичен и прост, ведь простота — это одно из Божественных свойств.

Когда тебя обижают, молчи. (21)

Молчи, но не от обиды, не от того, что ты потерял доверие к игумену и уже не надеешься, что он тебя выслушает и поймет. Молчи не из чувства своей ущербности и злополучности, из-за которого ты и на глаза игумену показаться боишься. Молчи не от того, что тебе на ум приходят невеселые мысли: мол, трудно найти настоящего старца. Пусть твое молчание будет следствием твоего духовного состояния, бесстрастия, святости.

«Когда тебя обижают, молчи», потому что на самом деле никто не может обойтись с тобой несправедливо, даже тот, кто лишает тебя жизни. Он оскорбляет Бога — не тебя. У тебя нет ничего своего. Бог, Сущий, призвал тебя из небытия в жизнь, и теперь ты идешь к Нему. Ты предстанешь перед Ним как мученик, преподобный, праведник, если понесешь несправедливую обиду. Это великая честь для человека!

«Когда тебя обижают, молчи», потому что не существует никакой несправедливости, кроме твоего греха. Единственный, кто может поступить с тобой нечестно, — это ты сам. Поэтому, «когда тебя обижают, молчи». Это правило безусловно, исключений из него нет. Ты сам никого не обижай. Если ты дашь отпор тому, кто, как ты считаешь, унизил тебя, то его оскорбишь. Он думает, что правда на его стороне, а ты обвиняешь его в несправедливости. Этим ты его уязвляешь.

Например, кто-то украл у тебя вещь. Думаешь, этот человек не хотел бы сохранить свое достоинство? Не хотел бы пользоваться уважением окружающих? Едва ли он желал прослыть жуликом. Что-то произошло в его жизни. Может быть, он рос круглым сиротой или мать велела ему воровать, потому что ей нечем было его кормить. Он с детства промышлял воровством и теперь так привык ко греху, что уже не может жить иначе. Этому человеку еле-еле удалось встать на ноги, чего-то добиться и даже стать монахом. Он одолел все препятствия. Но след давнего прошлого остался в его душе и временами дает о себе знать, так что он не может совладать с собой и принимается за старое. И ты требуешь от него не красть? Да ты его оскорбляешь, этого беднягу. Ты напоминаешь ему о его сиротстве, страданиях, о том, что он всю жизнь провел в грехе, выставляешь его на позор. Ты ведь ничего не лишился и понимаешь это, если ты благоразумен. А вот его ты ранишь, доказывая свою правоту. Поэтому, говорит святой Макарий, не будь несправедлив. Найди в себе силы потерпеть обидчика. Требуя с него ответа или обвиняя его, ты поступаешь с ним несправедливо.

Ни один человек не преступает закон, если его не заставляет нужда, если у него нет на то оснований или причин, которые, как он думает, вынуждают его совершать грех, даже такой, как воровство, святотатство или предательство Родины. Приспосабливаясь к обстоятельствам, человек превращается в страшного беззаконника. Посади преступника на скамью подсудимых и скажи ему: «Я не собираюсь тебя убивать, наказывать, только открой мне свое сердце, расскажи, почему ты так поступил». И если он тебе откроется, из твоих глаз потекут слезы, ты увидишь, какая боль и мука сокрыты в этой душе. Тогда ты будешь рад, что не стал его обличать, потому что это совершенно его убило бы. Спроси какого угодно негодяя, как он дошел до такой жизни? Если при этом ты хоть один миг посмотришь на него с той любовью, которой любишь себя, то глаза твои откроются и наполнятся слезами при виде боли, терзающей этого человека.

Пусть глупые советы не развращают тебя, но всегда ищи опору во Христе.

Не раз придется тебе слышать в своей жизни глупые советы. Кто-то бросит тебе: «Он с тобой так поступил, и ты молчишь? Ну и мямля же ты!» Смотри, не пожелай доказать свою правоту. «Пусть глупые советы не развращают тебя». Взирай на Христа. Иудеи и язычники заключали апостолов под стражу, сажали в тюрьму, судили их, но апостолы радовались этому, потому что Христос был их крепостью. Ищи и ты опору во Христе. Человек, советующий что-то иное, — губитель.

Приведем простой пример. Монах весь год трудится не покладая рук, но однажды ему случается проспать и он опаздывает на послушание. Это замечает благочинный и сообщает игумену. Игумен, встретив брата, упрекает его. Другой монах слышит разговор и высказывает брату свои мысли: «Игумену нажаловался на тебя такой-то. Да он сам-το когда на послушание вовремя приходил? Как это игумен мог тебя отругать, не разобравшись? Ты каждый день трудишься в поте лица, а ему и дела нет?» Такой брат — губитель, даже если сказанное им справедливо. Своим поведением он разлучает брата со Христом, лишает его не просто опоры в жизни, но вдохновения, высокого образа мыслей, веры, совершенства и внушает ему человеческий, пусть и справедливый, помысел. Душевный человек не принимает того, что от Духа. Устав преподобного Макария основан на духовных, а не на душевных законах. В нем говорится о Божественной справедливости — единственной, абсолютной и вечной. Желая найти путь к сердцу каждого человека, избавить его от опасений, что с ним могут обойтись несправедливо, святой Макарий продолжает свой устав так:

Не считай, что родители тебе ближе, чем братья, которые живут с тобой в братстве.

Родители дают нам жизнь. Бывает, человек даже накричит, поднимет руку на отца или мать, но после он раскаивается, плачет, потому что любит их. Отец и мать для него самые дорогие люди. Связь с родителями настолько сильна, что Христос особо говорит о необходимости расстаться с ними при вступлении в брак или при уходе в монастырь. Других условий для брака Он не ставит. Ты должен оставить, говорит Бог, отца и мать и прилепиться к жене своей. Ты не будешь счастлив в браке, если останешься привязанным к родителям и не разорвешь этих уз со всей решимостью.

Речь не о том, чтобы оскорблять отца или мать — родители занимают место Бога, мы их любим и уважаем, — но надо расстаться с ними, если хочешь вступить в брак. Если ты непрестанно о них думаешь, жалеешь, чрезмерно к ним привязан, так что теряешь свою самостоятельность и неспособен сам принимать решения, то твоя жизнь не сложится. Связь с отцом и матерью очень крепка.

То же самое можно сказать и о человеке, вступающем на путь жизни совершеннейшей. Только оставив отца и мать, — говорится в последовании пострига, — можно стать монахом. Любовь к отцу и матери настолько сильная, крепкая и глубокая, что Бог воспринимает родителей как Своих соперников, как другое «я», которое Ему противопоставляется. Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, — говорит Христос, — тот не может быть Моим учеником. Мы пренебрегаем Богом, если любим своих родителей больше, чем Бога. В монастыре нужно считать своих братьев более близкими, чем родители.

Суть в том, чтобы никогда не отделяться от братства. Даже когда братья поступают с тобой несправедливо, считай, что они правы. Более того, если они тебя обижают, презирают, бесчестят, оставляют голодным и какой-то один брат хочет заступиться за тебя, ты должен разорвать с ним всякие отношения или вы оба должны уйти из монастыря. Поддержка, которую ты получаешь от него, даже если правда на твоей стороне, не ведет тебя к совершенству, не дает тебе мыслить по Богу. Напротив, она подрывает основы веры и любви Божией, отнимает у тебя Бога.

Монашество — это живой организм. Выразительные глаза, улыбающиеся уста, бьющиеся сердца, любящие души. Есть у монахов и свои недостатки, но духом они ищут Бога и хотят оказаться в Царстве Небесном вместе со своими предшественниками. Монахами люди становятся ради Христа. Несмотря на это, монахи такие же люди, как все остальные, с той только разницей, что главная их забота — стать более совершенным, насколько это возможно, образом Божиим. Если обижают человека мирского, он может потребовать справедливости. Не получается у него договориться с обидчиком — может обратиться к властям. Опять ничего не добивается — может пойти к судье или найти двух, трех советчиков и спросить их, что ему делать. Итак, монахи и миряне руководствуются абсолютно противоположными принципами.

Украли, например, у кого-то деньги. Если этот человек обратится в суд и выиграет дело, суд потребует у вора вернуть украденное. Конечно, человеку нельзя при этом стремиться посадить вора в тюрьму или получить с него проценты. Или у кого-то слезно просят в долг, потому что дети просителя умирают от голода. Проходит полгода, год, два — денег должник не возвращает. Тогда заимодавец вправе обратиться в суд. С монахом дело обстоит иначе. Вообще, давать чтолибо может только монастырь. У монаха такого права нет. Если он что-то дает, то подвергается искушениям. Но предположим, какой-нибудь монах по простоте своей решил, что правило: Просящему у тебя дай — относится непосредственно к нему, а не к монастырю, и дал просителю деньги, а он не возвращает долга, оправдываясь тем, что его ребенку нечего есть. В таком случае монаху придется не только простить ему этот долг, но и дать ему еще, как далее говорится в Евангелии: Если кто-то возьмет у тебя рубашку, то отдай ему и верхнюю одежду. И если он ударит тебя в одну щеку, подставь ему и другую. И если кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Разумно ли это? Это разум Божественный, разум совершенства. Монах должен быть безупречен. Он считает для себя бесчестьем даже тень греха или порока.

Очень важно, чтобы монах мыслил в духе Божиих заповедей. Тогда он постоянно пребывает в духовном трезвении, а Святой Дух наблюдает за ним, предупреждая всякое его падение.

Если человек стремится к освящению, сами ангелы будут помогать ему, не давая впасть в забвение. Они нередко будят нас, когда наступает время нашего ночного правила. Мы смотрим на будильник, понимаем, что он еще не прозвонил, и удивляемся, кто же позвал нас? А это наша собственная чуткая совесть, слышащая зов ангелов и святых.

Если ради нужд монастыря братьям нужно выйти в мир, пусть отправляются вдвоем или втроем. (22)

Святые отцы говорят о том, что выходить в мир по монастырским нуждам могут братья самые достойные, освященные добродетелью, скромные, опытные, серьезные, такие, которых мир не может соблазнить и увлечь.

Когда монах выходит за ограду монастыря, он попадает совсем в другой мир, и с переменой окружающей обстановки меняет свой уклад жизни, превращаясь в обыкновенного мирянина. Например, он приезжает в родительский дом и на обед решает поджарить себе два яйца. Поев два, три раза яичницу, в четвертый раз, когда будет понедельник, он подумает: «Сегодня пост необязательный — в монастыре соблюдается,

а здесь, в миру, нет» — и снова приготовит себе яичницу. Наклонность ко греху, кроющаяся в каждом человеке, изобретет тысячу хитростей и положит человека на обе лопатки. Да и дьявол, этот ветхий старик, своим возрастом превосходящий человечество, прибегнет к своим козням и заставит монаха пасть.

Здесь кто-нибудь из мирян задумается: «Если монах, выйдя из обители на два-три дня по монастырским делам, забыл про молитву и оставил всякое воздержание, то что же говорить о нас, мирянах?» Впрочем, как раз в миру в большинстве своем люди ответственно относятся к своим обязанностям и всячески стараются не нарушать их. А теперь представьте себе, что было бы с этим невоздержанным монахом, если бы он не стал монахом, а женился. Демоны все вместе вцепились бы в него, схватили бы за горло, за волосы, за ворот, за рукава и потащили бы, чтобы сделать своим пленником. Если он послабляет себе, находясь в миру всего два-три дня, то за один-два года дьявол сделал бы его своим послушным рабом. Тот, кто с легкостью оставляет свои монашеские обязанности на один день, оставит их и на целый год, и на всю жизнь.

По правилам, монах не должен выходить из своего монастыря. Ряса — это ангельское одеяние. Ангелы, для того чтобы сохранить свой ангельский образ, не показываются среди людей, они невидимы (хотя постоянно нисходят на землю и восходят на небеса). Монах, как имеющий тело, по-человечески ограничен. Для того чтобы ему соблюсти в непорочности свой ангельский образ, он должен быть «невидим» по человеческой природе, то есть не должен появляться в миру. Как для ангела противоестественно ходить по улицам рядом с людьми, так и монаху в ангельских ризах — появляться на распутьях мира сего.

Вот почему тех монахов, которые выходят из монастыря по личному побуждению, мы отправляем одних. Конечно, если монах на это раздражается, жалуется, ропщет (подобным чувствам может поддаться каждый, все люди изменчивы), игумен может дать ему спутника. Ведь если отказать ему и послать его одного, он догадается, что на него возложили всю ответственность за выход из монастыря, и тогда его сердце ожесточится, демоны наводнят его ум помыслами и искушениями, и он станет, как тигр. Для того чтобы не допустить этого, игумен даст такому немощному брату спутника. Тогда брат вернется довольным, как будто он ни в чем не виноват, еще и спасибо скажет.

«Пусть отправляются вдвоем или втроем». Преподобный Макарий не упоминает о том, что это должны быть преуспевшие монахи, как говорит святитель Василий Великий и все святые отцы. Устав святого Макария читался в монастырях по частям каждую неделю или даже каждый день, как и сейчас принято в некоторых монастырях. Естественно, если бы святой сказал, что выходить могут только преуспевшие монахи, то какой-нибудь брат, которого не посылают в мир, подумал бы, что его не считают духовным человеком, и попал бы в западню: стал бы ждать, когда признают его преуспеяние и станут посылать в мир. Постепенно им овладело бы чувство досады, и он уподобился бы демону. Поэтому преподобный Макарий (или скрывающийся за его именем автор), выразился иначе.

Пусть отправляются вдвоем или втроем, и только те, кто внушает доверие, а не те, которые склонны к многословию или чревоугодию.

«Те, кто внушает доверие». Доверие внушает тот монах, который при выходе из монастыря не меняет своего правила, образа жизни, не оставляет воздержания в пище, ни на шаг не отступает от духа и обычаев братства, соблюдает монастырский устав, не имеет склонности к разговорам, не отвечает на вопросы каждого встречного, но хранит молчание. В самом деле, когда нас о чем-то спрашивают, мы можем ответить очень кратко или сказать пару вежливых слов, что избавит нас от возможных неприятностей. Некоторые люди умеют тактично уклониться от разговора, давая собеседнику понять, что отвечать — не в их компетенции. Горе монаху, который выходит из монастыря и считает, что ему нужно отвечать на все вопросы или что он обладает рассуждением и знает, кому надо отвечать. Такому нельзя выходить из монастыря.

Кроме того, в мир можно посылать тех монахов, которые не замечают, что там происходит, не ходят по гостям, не наносят визиты вежливости, сами никого к себе не приглашают и не принимают приглашений. Они знают свое дело, знают, что через определенное время они должны вернуться в монастырь, ведут себя с мирскими людьми с достоинством, и те ощущают, что это ангелы и что с ними нельзя обращаться как с простыми смертными. Ангел не занимается мирскими попечениями, не подчиняется никаким светским обычаям и не берет на себя обязательств. Иногда в мир посылают монаха, не имеющего такого духовного устроения, ради снисхождения к нему и ради его пользы — может быть, когда-нибудь он поймет, что должен измениться. И если игумен посылает такого монаха в мир, тот не должен отказываться от послушания, возражая, что в миру он поддается соблазнам, — но должен понять, что ему надо исправиться, приобрести монашеское устроение.

Высшая степень эгоизма для монаха — отказываться выезжать в мир под тем предлогом, что там он теряет монашеские ориентиры, оставляет молитву и правило. Дело вовсе не в правиле, просто его уязвленное самолюбие ищет оправдания. Если бы он действительно боялся запятнать свой монашеский образ, то приложил бы старания к тому, чтобы, находясь в монастыре, быть подлинным монахом.

Итак, не всякого можно посылать в мир, но и мы сами не должны ждать, что нас будут посылать. Это вопрос доверия, а не добродетели и святости. Ты можешь быть святым человеком, но для выхода в мир не годишься. Можешь быть одаренным, но не уметь вести себя в обществе. Можешь быть самим архангелом Гавриилом и каждый день сподобляться Божественных откровений, но, выйдя в мир, ты не сумеешь найти дорогу или не будешь знать, как помочь пожилому человеку:

поддержать его справа или слева, сесть в машину первым или сначала посадить его. Если тебе неизвестны правила поведения в обществе, например, как разговаривать с доктором, как есть, как улыбаться, как вести себя в гостинице, то, каким бы святым ты ни был, тебе в мир лучше не выходить. Для этого нужен подходящий человек, которому монастырь доверяет.

«Не те, которые склонны к многословию или чревоугодию». Многословие и чревоугодие открывают доступ к нам самым сильным демонам, которых не могут изгнать даже святые. Мы молимся Святому Духу: «Прииди и вселися в ны», но когда мы празднословим, в нас вселяется дух лукавый. Как только мы открываем рот, он тотчас входит. Монах разговорчивый и любящий поесть находится в большой опасности, потому что всякий, кто много говорит или много ест, хочет есть и говорить все больше, особенно когда его слушают и обращают на него внимание. Никакие заклинания не в силах будут изгнать из него беса.

Если кто-либо хочет отречься от мира и вступить в монастырь, пусть ему в первую очередь прочитают устав и расскажут обо всех монастырских порядках. (23)

Бывает, что человек любит читать Евангелие, душа его с радостью погружается в Священное Писание, восхищается подвигами святых. И вот такой человек узнает из книг, что совершенная жизнь — это жизнь монашеская, и в нем возгорается желание стать монахом. Он приходит к монастырским вратам и просит его принять.

Такому человеку, говорит святой, мы в первую очередь даем прочитать устав. Скорее всего, он мало что поймет, но из-за воодушевления или, точнее, самолюбия ему может показаться, что он все понял и все ему понравилось. Тогда мы знакомим его с основными правилами монастырской жизни: после повечерия мы не едим, ночью встаем на службу, не празднословим, не пишем писем — не потому, что нам не разрешают, а потому, что сами этого не хотим. В противном случае нам лучше было бы оставаться в миру. Ведь мы добровольно покинули мир, никто нас не заставлял. Зачем же теперь мы стремимся общаться с ним?

Человек поступает в монастырь с вдохновением, внушенным, может быть, Самим Господом. Стать монахом — мысль судьбоносная. Человеку открываются врата рая. Нам ли закрывать их перед ним? Если он закроет их сам — это другое дело. А мы не можем закрыть этих врат ни перед грешником, ни перед святым. Однако мы должны рассказать ему о том, что требуется для того, чтобы войти в эти врата.

Если он усвоит все как должно, тогда пусть братья по праву примут его в братство.

Когда человек решает остаться в монастыре, я не сразу принимаю его. Я смотрю, по праву ли он желает стать монахом или его решение остаться в монастыре не оправданно? Не все вмещают слово сие, — говорит Евангелие. Все могут восхищаться Христом и Его словами, но не все их понимают. Все радуются словам Христа, верят им, но, когда приходит время исполнить их, отступают, потому что не могут, не хотят, не знают, как их исполнить, превратно истолковывают их. Таким людям нужно деликатно подсказать, что для них более оправданна жизнь в миру.

Вполне вероятно, что слов «тогда пусть братья по праву примут его в братство» не было в первоначальном тексте устава. Но если они и были, понимать их нужно в правильном ключе, потому что права есть как у монастыря, так и у человека. Не должно быть ни эксплуатации человека, ни его отвержения — и то и другое ведет к беде. Мы должны понять, что именно спасительно для души этого конкретного человека. Он — овца Христова стада и желает спастись. Но где он спасется, в монастыре или в миру? Для некоторых лучше спастись в миру, каясь в своих грехах, чем погибнуть в монастыре, пусть и не совершив при этом грехов, свойственных миру.

Конечно, монастырь принимает всех и не делает различий между девственниками и потерявшими девство, состоявшими в браке и безбрачными. Церковь истово заботится о нравственности и самосознании своих членов, но в то же время проявляет гибкость, чтобы сохранить свое единство. В монастырь может вступить и непорочный юноша, и грешница, и страшный убийца. Истории известно немало случаев, когда разбойничьи атаманы становились монахами, порой со всей своей шайкой. В чине пострига, особенно великосхимнического, все именуются грешниками. Между вступающими в монашество не делается никакого различия. Неважно, бедный ты или богатый, молодой или старый. Десятилетних детей, мальчиков и девочек, постригали в монашество тем же чином, что и взрослых. Внутри Церкви все едины, как и в раю. Даже святой человек, становясь монахом, чувствует себя великим грешником.

Слова из чина пострига: «…оставил отца, матерь, братьев, сестер, жену, детей» — относятся к каждому монаху, потому что даже если человек принял постриг в нежной юности, он оставил того, кого мог бы в будущем назвать своей женой или мужем. Женатый или неженатый — оба покинули жену, один — ту, что у него была, другой — ту, что могла у него быть.

Если он хочет принести в монастырь какое-либо имущество, пусть положит его на святой престол в присутствии всех братьев, как предписывает устав. (24)

Монашеские одежды перед постригом полагаются на святой престол. Само таинство пострига совершается вне алтаря, но монашеские одежды и обувь кладутся с вечера на индитию святого престола, туда, где пребывает Христос. Потом мы выносим их из алтаря и кладем на Евангелие, с которого игумен подает их постригаемому.

На святой престол мы возлагаем и имущество, которое приносим в монастырь. Если мы не положим его на святой престол, то не получим права взять с престола ризу спасения, хитон правды, архангельский образ. Если монах не возложит все на святой престол, но удержит у себя что-то мирское, душевное, духовное, чувственное, что-то из области пожеланий или собственных представлений, то его духовная жизнь не состоится. Удержанная им малость возьмет верх над устремлением и силой его души, и он вернет монашескую одежду, которую принял со святого престола, и тем самым ее обесчестит. Он не сможет исполнить своего обещания, приступит к делу, но не совершит его. А в последовании пострига говорится: «…если исполнишь подвиг до конца». Но если он и исполнит до конца, то исполнит это из рук вон плохо, настрадавшись, намаявшись, измучившись, изроптавшись, тогда как мог бы летать, поддерживаемый ангельскими крылами.

Когда мы приносим свое имущество, то полагаем его на святой престол «в присутствии всех братьев». В некоторых монастырях из крайнего снисхождения этого не требуют: вдруг послушник передумает и попросит свое имущество назад. Вещи послушника хранятся в специальном месте в игуменской, так чтобы, уходя из монастыря, человек мог их забрать. Тем не менее сознание должно быть таким: я оставляю все на святом престоле перед лицом свидетелей, если не на глазах братьев, то пред очами ангелов, святых и Лиц Святой Троицы.

Видите, какая высота духа сокрыта в монашестве? Монашеское жительство исключительное, совершенное. Нет ничего совершеннее под небесами. Жизнь в миру крайне сурова, полна трудностей, поэтому там Бог дает человеку простор, не требует от него многого, чтобы он мог существовать. Но это приволье порождает другие трудности и еще более обременяет человека.

В монастыре Бог учреждает жизнь совершеннейшую, настолько возвышенную, что ограничений для совершенства нет. Монашеская жизнь в высшей степени естественна, полноценна и легка, и при этом она дает человеку возможность летать, словно на херувимской колеснице. Как беспрепятственно носился в небесах Фаэтон, так может делать это и монах. Поэтому Бог так много и требует от монаха, тогда как женатому — сколь праведен Бог! — послабляет, потому что тот борется за жизнь, проливает пот и кровь, чтобы содержать семью, терпит несправедливости в обществе и на работе. Впрочем, эти послабления человек часто обращает в препятствия для своей духовной жизни, и они становятся поводами для падения.

А в монастыре, наоборот, жизнь проста, лишь бы монах всегда уступал ближнему, всегда с ним соглашался. В противном случае ему не устоять.

Если его приношение будет принято, с этого момента послушник перестает распоряжаться не только вещами, которые принес, но и самим собой.

Приношение может быть и не принято. Нельзя, например, прийти в монастырь и принести какие-то деньги, но при этом в миру оставить гораздо больше долгов, сначала нужно расплатиться с долгами, а потом уже поступать в обитель. Никто не обязывает человека делать пожертвование, а вот приходить с долгами сюда нельзя. Тот, кто задолжал деньги, или не решил вопрос с военной службой, или связал себя какими-то другими обязательствами, несвободен. Связанный чем-либо человек не может стать монахом. Можно ли счесть свободным раба? Монашеский чин — свободный чин, и его члены — самые свободные люди. Монах должен быть свободным во Христе и одновременно не связанным людскими законами.

Чтобы приступить к монашеской жизни, необходимо посмотреть, не препятствуют ли тебе в этом как святоотеческие правила, так и действующие государственные законы.

Послушник, кроме того, не должен заявлять: «Отче, у меня много денег, я их вам дам, но мне хочется, чтобы они были потрачены на благо Церкви». Если же он так скажет, игумен ему ответит: «Мне не нужны твои миллионы, мне нужно твое сердце. Отдай мне, сын, твое сердце, — говорится в Священном Писании. Ты мне диктуешь, как потратить твои деньги? Это означает, что ты считаешь их своими. Ты стоишь перед святым престолом, а мирского мудрования не оставляешь. Как же я доверю тебе честную монашескую рясу, хитон Христов, символ христианского любомудрия? Или останься дома и женись, или отдай деньги родителям или бедным и приходи сюда нищим».

Приведем еще один пример. Труд ник говорит игумену: «В один из моих приездов в монастырь такой-то брат сказал мне, что у него проблемы с очками и что ему подходят мои. У меня двое очков, можно отдать ему одни?» Ответ должен быть таким: «Можно, но так же, как ты до сих пор приезжал к нам и уезжал домой, ты и впредь останешься гостем. Мы с радостью будем тебя принимать, мы тебя любим, монастырские врата для тебя всегда открыты, но монахом стать ты не можешь. Ты хочешь поступить в монастырь, а сам до сих пор не понял, что значит нестяжание, ты имеешь свои желания и хочешь распоряжаться своими вещами». Однако, когда игумен сам спросит новопришедшего, есть ли у него пожелания по поводу своего имущества, брат должен высказать свои мысли, и игумен рассудит, свободно ли сердце брата или нет.

Также, если раньше он подавал милостыню нищим или, придя в монастырь, принес что-либо братьям, нельзя, чтобы он распоряжался этим.

Какое тонкое понимание монашества! Какое глубокое восприятие! Только так можно стать монахом. Положим, пришедший послушник передает игумену свое имущество, но при этом просит оставить у себя некоторую сумму, потому что дал обет купить золотой крест Тиносской иконе Божией Матери и хочет поклониться могиле приснопамятного старца Филофея Зервакоса.

Ответ игумена должен быть таким: «Дорогой мой, иди исполни все свои обеты, потому что сейчас ты связан, или найди какого-нибудь духовника, который освободит тебя от них, и только после этого приходи в монастырь». Когда ты посвящаешь себя Христу, то уже не можешь мыслить и действовать по-мирски. Если ты, будучи мирянином, хотел принести дар Божией Матери или подавал милостыню нищим, это хорошо и похвально. Но теперь, когда ты пришел в монастырь, ты уже не можешь об этом думать. Это для тебя скверна, грех, внушение демона. В монастыре не должно быть мирского представления о милостыне. Здесь милостыня духовная, здесь ты раздаешь свою любовь, приносишь в жертву свою волю, свое сердце, свое время, свои права, свое мнение. Вот что значит милостыня в монастыре. Так что сначала пойди исполни все свои обязательства, а потом приходи в монастырь.

«Если принес что-либо братьям». Послушник, приезжая в монастырь погостить, мог сблизиться с какимито братьями. Теперь он решает остаться в монастыре и привозит им подарки. Например, он увидел, что у братьев в иконописной мастерской нет хороших кистей, и пообещал привезти им английские кисти. Он привозит их с собой и дарит им. В этом случае игумен должен сказать ему, чтобы он отправлялся домой и приезжал снова через год, потому что пока еще он живет мирским духом. Послушник должен быть совершенно свободен внутренне, должен понять, что подарки, по слову Священного Писания, ослепляют глаза и потому дарить их монахам непозволительно. Конечно, в первую очередь, согрешил принявший подарок: он не отказался от него, не запретил послушнику словами «отойди от меня», чтобы тот осознал свой грех и духовно повзрослел. Тем не менее послушника пока не следует принимать в монастырь.

Кроме того, подарки приводят к появлению особых, личных отношений между братьями. Но лучше тебе стать бесноватым, чем завести в монастыре близкую дружбу с каким-либо братом. Или дари подарки всем, или никому. Ты не имеешь права лишать брата его духовного девства, а особая дружба растлевает его. В монастыре мы живем не как индивидуумы, но как единое тело, тело Христово. Монастырь — это священное собрание Святой Церкви. Нельзя пренебрегать основами, на которых зиждется монастырь. И если монахи дали тебе для этого повод, приняв твой подарок, то это вдвойне плохо. Они погубят тебя, если дозволят тебе и дальше жить так.

Итак, мы принимаем пожертвование, только когда оно кристально чисто. Мы можем принять приношение послушника, если он не имеет никаких притязаний на него и совершенно о нем не заботится.

Если через три дня он захочет уйти из-за каких-то разногласий… (25)

Приходит человек в монастырь, чтобы стать монахом. На следующий день он говорит игумену: «Я думал, что братья святые, но один из них сказал мне неправду, другой ответил мне грубо, третий на моих глазах сорвал с дерева яблоко, — выходит, он чревоугодник. И это монастырь?» Одним словом, послушник не может принять житейской прозы. Такого лучше отправить из монастыря, если только речь не идет о каком-то совсем бесхитростном создании, которое недавно увидело свет и думает, что кругом одни ангелы и нигде не может быть ошибок. Но если бы все было так прекрасно и мы все были такими хорошими, то со стороны Бога было бы жестокостью оставлять нас в этой жизни. Он забрал бы нас в рай, чтобы мы жили вместе с архангелами, ангелами и святыми небесной Церкви. То, что Он все еще держит нас в этой жизни, означает, что мы несовершенны, грешны, подвержены страстям и немощам, не достигли назначенной нам меры.

Если послушник это понимает, но все равно хочет уйти, мы не только позволим, но и посоветуем ему поступить так. Он не сможет жить в монастыре, потому что не способен понять, что самый большой гордец и грешник — это он сам. И если он называет себя грешником, то этим еще более доказывает, что он эгоист.

Если он уйдет, отдадим ли мы ему принесенное им в монастырь? Мы-το отдадим. Но каково мнение святого Макария и как на это смотрит Церковь?

…пусть совершенно ничего с собой не забирает, кроме одной одежды, в которой пришел.

Святой Макарий говорит об одной одежде, потому что в то время обычно носили одну одежду, хитон. Гиматий считался роскошью, люди жили очень бедно.

Ты пришел в монастырь, чтобы отдать себя и все тебе принадлежащее Богу. У тебя, как человека, есть сердце, чувства, страсти. Христос дает тебе свободу, ни к чему не принуждает. Он не насилует ничьей свободы. Поэтому и я не стану тебя удерживать, если ты захочешь уйти, но поддержу твое решение. Конечно, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе найти кров и покой где-то в другом месте. Но у вещей, которые ты с собой принес, нет ни сердца, ни ума, ни свободы воли. Они мертвы, бездушны. Ты отдал их Богу, зачем же теперь осквернять их зловонием греха? Уходи, взяв с собой одну только одежду.

Если послушник неожиданно умрет, никто из его наследников не должен обращаться к судье.

Если послушник, имея чистые намерения, по Божию попущению, долготерпению или снисхождению умрет у «райских врат», до пострига, монастырь не откажется от него. Даже если родители заберут его тело и погребут у себя на местном кладбище, дух его упокоится в монастыре. Богу, испытующему сердца и утробы, ведомо его благорасположение. Но если он придет из каких-то своих интересов, из самолюбия, то душой пребудет вне монастыря: его мятущаяся, радующаяся животной радостью, движимая чуждыми инстинктами душа и в загробной жизни останется такой. Если же послушник придет действительно ради монастыря, то в три дня стяжет рай.

Многим монахам, не отрекшимся после пострига от своего мнения, привычек, своих знакомых, от защиты своих прав, лучше было бы умереть в первый же день, или пусть во второй, или в пятый после поступления в обитель и получить мученический венец, чем жить в монастырском раю и грешить.

Как же быть, если родители или родственники послушника после его смерти потребуют от монастыря вернуть им его имущество? Монастырь не станет спорить, потому что никогда не заводит ссор. Более того, мы поступим по-евангельски и вернем родителям послушника больше принесенной суммы, исполняя слово Спасителя: Кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. Поступив так, монастырь и от претензий избавится, и евангельские законы соблюдет. Другое дело, что деньги, отданные послушником монастырю, вообще-то не могут быть востребованы назад, если отданы Христу и монастырь несет за них ответственность перед Богом. Конечно, адвокат, судья может этого не понимать или даже не верить в Бога. Но игумен, монастырь это сознают. Родственники и адвокат считают, что имущество берет себе игумен, руководство монастыря, монастырь. На самом же деле наследник — Христос, а монастырю имущество переходит как законному представителю Христа.

Если родственник захочет судиться, мы прочтем ему устав, и тогда он уйдет совершенно посрамленный.

По Божественному закону монастырь имеет права на имущество монахов, поэтому преподобный Макарий говорит, что монастырь может не возвращать родственникам умершего монаха его собственность. Монастырь имеет на это право, потому что представляет в своем лице Христа. Итак, продолжает святой, мы прочтем устав родственникам брата, и если они люди верующие, то поймут, что права наследства отныне принадлежат Христу, и со стыдом попросят прощения. Если же они неверующие и не стыдятся требовать назад имущество, это уже их грех. Таким образом, и монастырь, вернув им имущество, останется беспорочным, и родственники будут знать, что похитили Божию собственность.

Если монах понимает, что наследовать его имущество должен монастырь, но не позаботится о том, чтобы законно передать монастырю на это право, то он ответит за это перед небесным судом. Из-за его беспечности его же родители могут впасть в смертный грех как похитители Божия имущества. Но и монах, не знавший об этом, не освобождается от ответственности. Кроме того, если человек придет в монастырь и только спустя долгое время сообщит родителям, что его имущество навечно принадлежит монастырю, то его родителям будет нелегко это принять, и они станут протестовать, потому что находятся во власти мирских представлений. А если бы он предупредил их сразу, то родители со временем смирились бы или, по крайней мере, сами отвечали бы за свое упорство. Но теперь отвечать перед Богом как за грехи родителей, так и за собственные грехи будет монах. Это немаловажное преступление, простит ли его Бог? Не будем успокаивать себя тем, что игумен добр и во всем к нам снисходит.

Сопротивление слову истины не останется без возмездия свыше, разве только будет омыто реками слез. Но много ли людей с такой чуткой совестью, чтобы понять свой грех и пролить потоки слез? Не так-то это просто. Посеяв в сентябре, октябре, ноябре, можно ждать плодов в июне, но посеяв в марте, плодов в июне не жди. Всему свое время. Когда время упущено, трудно что-либо исправить.

Если кто-то захочет уйти из монастыря по причине каких-либо разногласий, пусть ничего с собой не забирает, кроме одной убогой одежды, и удаляется из братства как неверный. (28)

Это правило напоминает нам евангельское учение о браке, которое запрещает развод. Господь гнушается разделением. Единство — это таинство Святой Троицы и Церкви. Развод недопустим ни по какой причине, хотя при чтении Евангелия и создается впечатление, что он разрешен в случае прелюбодеяния. На самом деле евангельские слова означают, что прелюбодеяние разрушает брак. Это не разрешение на развод — как можно разлучать то, что Бог сочетал? — но свидетельство того, что сочетания во Христе больше нет.

То же выражают слова правила «пусть удаляется как неверный». Если кто-то хочет уйти из монастыря из-за того, что переутомляется на послушании, или из-за того, что летом страдает от жары, то он может уйти. Но он уйдет как неверный. Пусть знает, что он разорвал свой брачный договор со Христом и Церковью. Конечно, монах, покидающий монастырь, никогда прежде не думал, что может уйти. Если бы он знал, что когда-нибудь уйдет, то не пришел бы сюда. Но со временем у него появляются проблемы: одолевают помыслы, беспокойство о разных предметах,

расшатывается здоровье, психика. Возникают большие или малые претензии, причем и со стороны человека, и со стороны монастыря. Но все это не значит, что можно уйти из монастыря. И разумеется, никто никогда не понимает, что же в действительности заставило его уйти. Всякий человек, покидающий монастырь или расторгающий брак, делает это не по той причине, которую сам называет. Это всего лишь предлог, прикрытие какой-то более глубокой причины, которую он знает или, по крайней мере, ощущает на уровне подсознания, но не может признаться в этом ни другим, ни самому себе по гордости и самовлюбленности.

Итак, если он все-таки уйдет, пусть ничего с собой не берет, кроме одной жалкой одежды.

Отметим еще, что в монастыре ремеслом заниматься должны только те братья, которые внушают доверие и выполняют свою работу ради блага и нужд монастыря. (30)

Под словом «ремесло» здесь подразумевается и управление монастырем, и все прочие послушания. Если в других уставах говорится отдельно об управлении и отдельно об обычных послушаниях, то здесь все это входит в одно понятие «ремесло».

Никто не должен претендовать на должность благочинного, пономаря или на какую угодно другую или же считать, что его следует хиротонисать в иеромонахи. Игумен сам рассудит, какое послушание можно доверить тому или иному брату. Он будет судить не по тому, плохой ли брат или хороший, святой он или грешный, много ли или мало лет он живет в монастыре. Если человек святой и непрестанно молится, это еще не значит, что его можно назначить старшим. Игумен будет назначать брату то или иное послушание, судя по его способностям, по тому, можно ли ему доверять. При назначении послушаний смотрят не на лица, но на способности человека, на нужды и интересы монастыря. Именно поэтому в большинстве монастырей на Востоке послушания были постоянными. В других монастырях — также ради пользы обители — послушания в течение года часто менялись, например раз в неделю. Способы организации послушаний разные, а цель одна — польза монастыря, удобство для братства.

Итак, назначаемое послушание нельзя считать показателем духовности или добродетели монаха. Другое дело, что нередко преуспевший монах оказывается способным нести особое служение, но мы сейчас говорим не о том. Послушание монах получает не за свои добродетели. Еще апостолы встретились с этой проблемой, когда им нужно было избрать семь дьяконов. Решение они возложили на Бога: для избрания бросили жребий.

* * *

Для того чтобы определить, способен ли тот или иной монах к какому-то послушанию, игумен должен быть духовно рассудительным. А если игумен человек простой и представителем монастыря в киноте назначит неспособного к этому монаха, что делать?

В подобных вопросах нужно всегда доверяться игумену, потому что какой-то авторитет должен существовать. Все эти «а если…» не закончатся до Второго пришествия. Никто не застрахован от ошибок. Поэтому мы полагаемся больше на Бога, Который всегда с нами, хотя и невидим.

Выбор, сделанный игуменом, несомненно, зависит от его мудрости, преуспеяния, взглядов, опыта, от того, как его воспитали в детстве, какая у него наследственность, как он живет и молится. В любом случае, почти нет таких настоятелей, которые не учитывали бы способности человека, не обсуждали с ним предстоящее назначение, не советовались с другими людьми. Или мы опираемся на авторитет игумена, поскольку через него говорит невидимый Бог, или на свое личное мнение. Иными словами, либо я, игумен, должен принимать решение, либо ты. Но если я могу сделать ошибку, то ведь и ты можешь ошибиться. Поэтому никогда не доверяй себе, даже если ты свят и достоин всякого уважения. Лучше пусть другой судит о тебе, чем ты сам, хотя бы он был хуже и ниже тебя и руководствовался своими побуждениями и принципами. В этом — основа послушания: пусть не я, но мой ближний выскажет свое мнение, скажет «да» или «нет».

Можно сказать, что правила святого Макария похожи на емкие изречения. Он прекрасно знает, что телесное и душевное состояние человека зависит от его повседневной жизни, и потому дает свои правила, чтобы помочь монаху стать быстрокрылым ангелом.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Отношения игумена и монаха

Жизнеспособность любого монастыря утверждается преимущественно на правильных взаимоотношениях монаха и игумена. Часто мы радуемся семейному духу нашего братства, нашей любви, свободе, общению с Богом, богослужению, но от нас ускользают некоторые простые истины духовной жизни, в которых сокрыта вся ее глубина.

Первое, что необходимо для правильных отношений игумена и монахов, — то, чтобы братия знали и понимали дух игумена, и это требует от каждого монаха чуткости и полного самоотвержения. Невозможно сыну понять отца (даже если сын полагает, будто знает его), когда в сыне живо его «я», когда он действует согласно своему образу мыслей и своим принципам. Брат должен воспринять дух настоятеля, сохранить его в своей душе как некий залог и, если потребуется, передать другим. Без этого духа у семьи не будет никакой силы, никакого преемства.

У каждого игумена дух свой: с одной стороны, это плод его подвига, с другой — действие благодати Божией, которой он наделен, нечто такое, что Сам Бог предуготовил, предустроил и вложил в его мысль, сердце, существо. Инок может полностью усвоить дух игумена и жить в нем, а если этот дух недостаточно высок, брат может взойти к высотам большим, но для этого требуется особенное призвание Божие. В любом случае задача монаха — воспринять дух игумена. Монашество предполагает, что один передает, а другой воспринимает. Если в обители нет единого духа, то монаху невозможно ни уподобиться Богу, ни почувствовать себя членом монашеской семьи, ни ощутить ее сплоченность. А для того чтобы мы смогли жить в едином духе, каждому из нас нужно оставить собственное мудрование.

Каждый человек живет согласно своим принципам и соображениям, живет содержанием своей души и своего ума. От этого он получает удовольствие, этим себе льстит, утешается и с помощью этого же пытается взойти на небо. Но мудрование отдельного человека совершенно противоположно воле Божией, это идол. Оно человека изолирует и в конце концов обрекает на полное одиночество, потому что, удалив его от игумена и всего братства, затем удаляет и от Самого Бога.

Пока жив игумен, братство может быть соединено любовью, может быть чрезвычайно сплоченным, но, когда игумен уходит из жизни, братство распадается из-за того, что двое из трехсот монахов не могут прийти к взаимному согласию, каждый возвращается к своему образу мыслей. Внутри каждого из нас — «пятая колонна», наше «я», сам дьявол, который обольщает нас, как обольстил первозданных людей. Змей обольстил Еву не тем, что откровенно солгал ей или вовлек ее в какой-то конкретный грех, но тем, что заставил ее счесть слово Божие пустым рассуждением. Бог ей сказал: «Ты станешь богом, если будешь возделывать сад, жить с Адамом райской жизнью, удаляться от древа познания». Тогда к ней подступил сатана со словами:

«Зачем терять время, возделывая сад? Зачем заблуждаться? Если съешь плод с древа познания, ты станешь богом немедленно». Ева послушалась его и таким образом оставила предание, которое получила, а потом то же произошло и с Адамом, и ими овладела мысль об обожении. Желание обожения привело их к удалению от Бога, к потере Бога. Сатана добился своего и внушил им поразительную, если можно так выразиться, божественную мысль — стать богами быстро. Первозданные люди совершили роковую ошибку, и Богу потребовалось пролить Свою кровь, чтобы вернуть их на тот путь, который изначально был для них определен.

Итак, если в монашеской общине не будет понимания и принятия духа игумена, то там не сокрушатся частные мудрования, эти крепостные стены, которые после падения человека разлучают душу с Богом. Монах должен принести в жертву даже все святое и совершенное, все незыблемое и прекрасное, все мысленное и осязаемое, если оно противоречит духу игумена. Вот почему апостол говорит: «Даже если и ангел Господень, то есть Сам Господь, повелит вам нечто иное, вы этого не делайте», потому что нельзя допустить, чтобы вошло разделение в единство Церкви. Церковь — это собрание, и вся Церковь святых присутствует в собрании нашего монашеского братства. У нас есть всё, чтобы здесь, среди нас, пребывала вся Церковь.

Конечно, знание духа игумена — это общее достояние, этим духом пронизана вся жизнь братства. Но Бог спасает не толпы или народы, главным образом Он спасает души, личности; Он созидает не христианские братства, а личности, которые, соединяясь с Ним, являют откровение о Святом Духе. Ведь Дух Святой открывается в человеческой личности, в Своем единении с человеком. Как Христос был Богом и Человеком, но Его человеческая природа не имела отдельного Лица, была лишь единая для обеих природ Ипостась Сына, точно так же и Святой Дух, открывающийся в жизни Церкви, открывается как Лицо в личности каждого человека. Преподобный Серафим Саровский, например, имел Духа Святого. Святой Григорий Палама и все святые имели Духа Святого, были Его личностными откровениями. Это показывает, что огромное значение имеет личность человека, сам человек, ради которого воплотился Христос. Христос воспринял человеческую природу, для того чтобы обожить личности и чтобы не лишить обожения никого, — так сильно Он любит даже последнего разбойника или кровоточивую, кого угодно.

Следовательно, жизнеспособность братства зависит от жизнеспособности личностей, именно им нужно стяжать Святого Духа. Бывает, что в монастыре живет много монахов, но через пять лет он пустеет и умирает, тогда как один или два святых монаха могут спасти обитель, и она просуществует тысячелетие и больше. Поэтому, чтобы сохранить дух игумена и стать его продолжателями, нам нужно непрестанно воспринимать Духа Святого. Иными словами, наша жизнь должна быть такой, чтобы вмещать в себя Святого Духа. Если в братстве есть хоть один человек с истинным и смиренным самосознанием, отрекшийся от себя и похоронивший свою самость, то он может дать новую жизнь братству. В противном случае семя погибнет, и поле обречено остаться бесплодным.

Итак, помимо знания духа игумена, необходимо, чтобы мы и сами стяжали Святого Духа. Наша душа — сущность тварная, поэтому, несмотря на то что она вечна, она не теряет своих человеческих свойств. Душа не может жить божественной жизнью, если она не соединена с Духом Святым. Именно Он дарует человеку совершенство, формирует его личность, превращает его в бога. Усвоение духа игумена предопределяет для монаха границы, средства и образ стяжания Духа Святого. Конечно, поскольку Дух Святой дышит, где хочет, Его можно обрести повсюду. Однако человек обретает Его не иначе, как тем способом, какой предначертал для него Бог. Иначе говоря, Бог особым образом склонился к каждому человеку и для каждого предопределил, как он примет и стяжет Святого Духа и как будет сохранять свое бытие в единении со Святой Троицей.

Стяжание Святого Духа предполагает готовность к активному действию, непрерывную деятельность. Это очень важно как с догматической точки зрения, так и с нравственной, но прежде всего с таинственной, аскетической. Мы должны быть внутренне ничем не занятыми, быть в постоянном ожидании Духа Святого: пребывать в горнице, чтобы принимать Его непрестанно; жить в посте, злостраданий, трудах, в стремлении к уничижению, уединению, молчанию, наготе. «Наготу терпети, и алкати, и жаждати имаши», — говорит чинопоследование пострига. Нам необходимо все это испытать, только так мы можем стать вместилищем Духа. Дух имеет обыкновение входить в тех, у кого чрево постящееся и очи бдящие.

Монастырь не может жить, если каждый его насельник и братство в целом как единая семья не стремятся к стяжанию Духа. Но Святой Дух, по Своему изволению и Своей природе, дышит, где хочет, так что сейчас Он может быть внутри меня, а потом нет. Иными словами, имея Его сегодня, я завтра могу Его потерять. Поэтому нужна совершенная духовность, преуспеяние и личное откровение Божие, чтобы иметь хоть какую-то уверенность в том, что Дух Святой «действует и говорит во мне». Но и в этом случае, если я замыкаюсь в самом себе и впадаю в эгоизм, я теряю Духа, пусть даже до этого я достиг возвышеннейших откровений.

Дух Святой не действует иной раз в полноте, а иной раз — в несовершенстве, все, что Он делает, совершенно. Однако невозможно удержать Его всецело. Как организм усваивает пищу или лекарства соответственно своей способности, так и человек получает от Святого Духа то, что может вместить. А чтобы быть в состоянии вместить, нужно быть в постоянном бодрствовании, благодаря чему и Дух Святой не оставляет человека. Тогда дух старца-игумена не утрачивается, потому что он рождает чад, способных достичь небес.

Следовательно, и братство живет, и связь братьев с игуменом жива, пока существуют личности, которые сохраняют дух настоятеля, вынашивают его в Духе Святом и воплощают его в жизнь.

Предположим, я старец-пустынник и у меня есть духовное чадо — послушник. Как бы глубоко он ни был мне предан, как бы ни любил меня, в каких бы хороших отношениях со мной ни находился, пусть даже он голову свою сложит и принесет себя в жертву ради Христа, тем не менее, если он не имеет Духа Святого, он — пропащая душа. Как без Духа Святого он соединится с Богом? Дух Святой везде, но соединяет с Богом не всех: Он соединяет только тех, которые Его возгревают и оживляют в себе свободным произволением, то есть напряженным духовным деланием. Можно угашать Святой Дух (Духа не угашайте, — говорит апостол), не понимая этого, даже считая, что имеешь Его в полноте. Поэтому монашеская жизнь и отношения отца и чада — это отношения, повергающие в трепет, это словно стрельба в цель, когда не знаешь, чем обернется твой малейший промах.

Но для того чтобы старец был жив для своего духовного сына, а сын — для отца, нужно и еще кое-что: нужно, чтобы сын сообразовывал свою жизнь с жизнью старца. Все мы люди разные, у каждого из нас свои интересы, занятия, свои озарения ума, которые могут быть и Божественными (однако даже Божественное озарение может повредить нам, если у нас нет смирения). И для того чтобы наш союз с игуменом был живым, чтобы эта связь была и Божественной и человеческой, нам нужно жить одинаковой с ним жизнью. Это значит, что я не буду стремиться жить в монастыре так, как живет какой-то другой старец, я буду жить так, как живет мой игумен и как он своим словом изъясняет мне устроение монашеской жизни.

Наиболее глубоко действующее и существенное средство, с помощью которого игумен воспитывает брата и делает его подобным себе, — это слово. Словом игумен рождает свое чадо, обновляет, спасает, вдыхает в него Святого Духа, сообщает ему Христа. Это единственное, что дано ему Богом. У игумена могут быть бесчисленные дарования: пророчество, чудотворение, любовь, различение духов, способность к управлению… Но все они сами по себе не в силах оказать на инока никакого воздействия и, пожалуй, могут быть даже ему вредны, но они способны принести пользу, если есть слово — осеменяющее слово, которым старец рождает чадо. Слово — это передача Божественных словес через учение игумена, через его замечание, совет, выговор, шутку — вообще любым способом, к какому бы он ни прибегнул.

Каждый игумен своим словом научает чад определенному образу жизни, поскольку духовная жизнь не есть то или иное нравственное учение, та или иная система. Духовная жизнь — это жизнь Святого Духа, то есть действует Святой Дух, а не мы. Дух Святой, обладая жизнью в Самом Себе, входит в нас и сообщает нам эту Божественную жизнь. Следовательно, духовная жизнь не принадлежит собственно нам, она не состоит, например, в умной молитве, или любви, или в миссионерстве, или безмолвии, или молчании. Все это лишь составляющие жизни во Христе. Духовная жизнь может существовать без умной молитвы или миссионерства, без дел любви на благо общества (а именно так понимают любовь сегодня). Ничто из всего перечисленного не является духовной жизнью.

Духовная жизнь — это Сам Дух Святой. Остальное — проявления, лучи нашей духовной жизни, то, что с ней связано, ее необходимые следствия и предпосылки.

По этой причине духовная жизнь для каждого из нас такова, какой нам являет ее наш старец-игумен. Мы, игумены, не эхо, отражающее чужой голос; не безвольные существа; не порождения некой человеческой системы, не магнитофоны, чтобы повторять друг за другом одно и то же. Я скажу тебе поступать так, другой — совершенно иначе. Что же тебе делать? То, что тебе говорит твой собственный наставник. Например, игумен много трудится. Если ты считаешь это потерей времени, то не сможешь прилепиться к этому игумену и стяжать Бога. Если ты идешь к какому-нибудь святому старцу и он учит тебя: «Не выпускай рукоделия из рук», то нельзя ему противоречить: «А вот такие-то святые жили и без рукоделия, так что и я могу молиться, не отвлекаясь на него», потому что в таком случае твоя жизнь не будет соответствовать жизни игумена и внутренний мир поколеблется, вторгнется смятение. Ты отделишься от старца, не сможешь соединиться с ним органично, внутри тебя не будет образа и подобия Божия. Необходима одинаковая жизнь — не простое формальное подражание, но истинное соответствие тому, что делает твой духовный руководитель, так чтобы вы двое приобретали один облик, становились единым целым, одним образом.

Я ни в коем случае не подразумеваю соответствия в чем-либо внешнем, потому что игумен может поступать по снисхождению, а может требовать точности. Он может проявить любовь, а может показать строгость и суровость, может руководствоваться временным, а может и вечным, может учитывать человеческое или взирать на божественное. У него множество проявлений, а из этого следует, что каждый может хотеть взять у него то, что ему выгодно. Если, например, игумен улыбается, это не значит, что и мы должны улыбаться. Если игумен кричит, не будем кричать и мы. Если игумен дает нагоняй, нам не обязательно ему подражать. Мы будем следовать его руководству, способу бдения, служения, молитвы, образу мыслей так, как он показывает нам это своим словом. Следовательно, важно, чтобы мы сообразовывались не столько с тем, что он делает, сколько с тем, чего он требует. Ведь его действий мы не знаем, не понимаем, толкуем их как хотим. А то, что он говорит, более просто и естественно, и мы можем это собрать, оценить и пережить на опыте.

Затем, для того чтобы отношения между нами, монахом и игуменом, были правильными, нам нужны общие подвиги. Мы не можем подвизаться отдельно. Мы будем подвизаться в одном и том же монастыре, или в одной пещере, или в одной каливе — в одном и том же месте. Церковь знает разнообразные подвиги, подчас поразительные: кто-то из святых молится в дупле дерева, другой скрывается от всех, третий идет и служит миру. А я, поскольку я сын, свой подвиг выбирать не могу. Я должен совершать общий подвиг с моим отцом, подвизаться так, как подвизается он.

Как мой наставник понимает духовную брань, подвиг? Он придает особое значение, например, умной молитве? Будем подвизаться в умной молитве. Особо ценит бдение? В бдении. Предпочитает миссионерство? В миссионерстве. Не говори: «Да разве монастырь — это миссионерский центр?» Говоря так, ты раздваиваешься. Или ты должен уйти с самого начала, не следовать за этим игуменом и не избирать его своим отцом, или, поскольку он твой отец, ты должен делать то, что он тебе говорит. Ведь если каждый из нас станет процеживать сквозь собственное сито слова игумена, горе нам! Со своей логикой человек превращается в решето, в котором ничего не остается. Только если Бог явным образом одобрит мой образ жизни, а игумена уже не станет, я смогу приняться за собственный подвиг, который, как правило, бывает развитием предшествующего подвига.

Итак, если игумен мыслит и подвизается определенным образом, то будем так же подвизаться и мы. Если же мне нравится способ бдения одного старца, образ служения другого, практическое устроение жизни третьего, то я не могу сделать ничего. Я раздваиваюсь и становлюсь добычей зверей. Нам нужно иметь общие подвиги с нашим старцем-игуменом, общую борьбу, общее подвижничество, общий труд, вместе проливать пот, кровь, слезы — так, как нам говорит и изъясняет, как нас учит игумен, чтобы мы могли проникнуться его духом и иметь его внутри себя и рядом с нами.

Наконец, нужны общие дары, желание стяжать одинаковые дарования Святого Духа, которые в каждом случае необходимы именно для нашей жизни. Ведь Святой Дух дарует каждому монастырю то, что нужно именно ему. У нас жара — Он дарует нам способность выдерживать жару. Мы страдаем от болезней — Он дарует нам терпение. Где-то люди сталкиваются с другими разнообразными трудностями, но зато им Он посылает здоровье. Сверх того, каждому Он дает дары по мере его возраста, соответственно его духовному состоянию и расположению. Конечно, каждый из нас останется свободной личностью, у него будет своя личная жизнь, свои мерки суждений, знание, незнание, образование, необразованность — каждый будет неповторим, но все мы должны быть похожими в отношении даров и конечного нашего пред стояния пред Христом.

Общие для всего братства дары игумен получает от Бога, и они по большей части духовны, а для того чтобы брат мог их воспринять, ему нужно иметь проницательность, тонкость натуры и чуткость веры. Общие дары — это не внешние дарования или качества игумена, но дарования истинные, составляющие сущность человека, сущность игумена.

Следовательно, при поиске общих дарований мы преследуем общую цель и не допускаем разделения, не придерживаемся собственных мнений. Если я задумываю уйти в пустыню, ты хочешь проводить всю ночь в бдении, а третий стремится получить дар пророчества, то между нами не может быть никакой общности, никакого единства. Общие дарования означают, что я доверяюсь Богу и не стремлюсь быть большим учителя, пусть даже мой духовный руководитель — великий грешник, какой-нибудь преступник или лицемер, скрывающий свое истинное лицо и строящий из себя святого. Конечно, каждому человеку Бог дал Свои дары. Есть грешники, которые благодаря покаянию получили поразительные дарования, потому что Бог ни с кем не поступает несправедливо. Даже на неправедных и на грешников Он изливает дождем Свои дарования, а тем более на того, кого Он поставил пастырем Своего стада!

Итак, нужно, чтобы у нас у всех взгляд был устремлен в одном направлении: чтобы у нас был не общий идеал, а общий дар. Так, в едином Святом Духе, Которого мы непрестанно принимаем, через одинаковый образ жизни, общие подвиги, которые мы совершаем ради Бога, и общие дарования, которые получаем от Него, мы составляем нерасторжимое единство и потому можем предстать пред Богом и попросить Его о чем угодно.

Братство — это семья. Братство монахов означает, что они живут сообща и дышат одним духом. В семье невозможно, чтобы жена имела свою жизнь, муж свою, а дети свою, потому что в этом случае семья разделяется сама в себе и расхищается лукавым, как говорит Священное Писание. Так происходит и с братством. Однако с помощью общих подвигов и даров мы пускаем глубокие корни и обретаем одно для всех вечное будущее. Будущее монастыря, конечно, зависит от присутствия в нем святых людей — и это играет огромную роль, — но в то же время оно зависит и от присутствия тех людей, которые хранят дух братства, хотя бы их было и немного.

Теперь давайте рассмотрим некоторые простые моменты, без которых ни Святой Дух, ни дух игумена, ни жизнь брата, сообразующаяся с жизнью игумена, не могут сформировать личность монаха. Эти моменты охватываются понятием братского единства, но их нужно упомянуть особо.

Первое — наша радость пред Господом. Радость выражает нашу благодарность Богу, ведь какой человек может сказать, что Бог не взирает на него непрестанно, не изливает на него поток Своих даров? Итак, если я не радуюсь, значит, я неблагодарен Богу. Радость — это утучнение, удобрение земли, чтобы семя могло пустить корни и прорасти. В противном случае земля не даст ничего, кроме терний. Нашу радость разрушают наше мудрование, мечтание, вмешательство в чужие дела, нарушение отношений с игуменом. Радость губят также наши страсти. Но можно быть и страстным, однако возложить свои страсти на Бога. Тогда скорбь совсем уходит, остается только надежда. Как правило, радости приходит конец, когда в нашу жизнь вторгается «я».

Отсутствие радости — это нечто ненормальное для человека, добровольная замкнутость в себе; и чего бы ни пожелал такой человек, он этого не достигнет. Ему нужно сперва хорошенько посмотреть на себя, чтобы увидеть, что же происходит и почему он безрадостен. Затем пусть он стремится обрести радость, и, наконец, место радости займет мир Божий. Таким образом человек может сохранить свою связь с Богом и с игуменом и начать жить истинной жизнью. Я добр, верен, совершен, свят? Я учитель? Если я не радуюсь — я ничто. Я заслуживаю, чтобы мне сказали: «Врач, исцели самого себя, а затем предайся Богу». Бог не может войти в безрадостное сердце, не может найти точку соприкосновения с ним, потому что Бог — это мир, полнота радости. Соединиться может только подобное с подобным, поэтому Бог может соединиться только с радостной душой. С монахом, который не радуется, игумен не может сделать абсолютно ничего, его руки полностью связаны. Кто считает, что он близок к тому, чтобы достичь в меру исполнения заповедей Христовых, но при этом не радостен, может из этого понять, что он в совершенной прелести. Радость — это критерий, мерило.

Радость есть нечто внешнее, но, в то же время, и внутреннее. В любом случае она — необходимое условие духовной жизни, потому что отсутствие радости заставляет человека истолковывать вещи превратно и искажать их. Если добавить в чистую воду одну каплю азотной кислоты, вещество немедленно изменится, точно так же и одна капля огорчения, печали, скорби всецело изменяет атмосферу вокруг человека, изгоняет из нее Бога.

Радость должна присутствовать и во всем братстве: это необходимая составляющая как личной жизни человека, так и жизни обители. Я не могу быть радостным, если вокруг меня никто не расположен к радости, нет радостной атмосферы; но если у братства и есть этот радостный дух, а я не способен его принять, пользы мне от него не будет. Только когда я разделяю радость братства, я могу сказать, что храню общение с игуменом, и тогда могу впитать Бога, потому что Бог — это жизнь, которая существует внутри человека, и одновременно та жизнь, которая передается через человека.

Брат, взирающий на игумена как на орудие своего обожения или как на образ, через который Бог передает монаху Себя Самого, может принять Бога в такой мере, в какой игумен и не ожидал. Без сомнения, игумен не может уподобиться некоей трубе, по которой Бог только проходит и передается. Бог пронизывает сущность игумена, его дух, душу, сердце, легкие, здоровые они или нет. Неким образом послушник воспринимает, если так можно выразиться, все существо игумена. Кроме того, чтобы брат мог ожидать, что воспримет Бога через игумена, ему нужно второе качество — духовное трезвение.

Трезвение — это скачок из теперешней лживой, обманчивой, мирской жизни к жизни истинной. Без трезвения монах, на что бы он ни решался, обманывает самого себя. Трезвение — главным образом ума, но также и сердца — возвышает человека над прахом. Тот, кто идет по грязной грунтовой дороге, оказывается весь в грязи, пачкается в глине, тогда как всадник грязи не касается, он остается чистым. То же происходит и с тем, кто имеет трезвение: он находится высоко, его ноги не касаются земли.

Трезвение — это беспопечительность по отношению ко всему. Меня не интересует то или это, меня не интересует, когда уедет один, почему вчера жаловался другой, почему не улыбался третий… Нужно ни о чем не беспокоиться, ничем не интересоваться, быть совершенно нелюбопытным. Один маленький интерес к чему-то постороннему тут же, немедленно делает меня плотским человеком, ступающим по грязи. Любопытства не должно быть не только в мыслях, но и на деле, на практике. Ты видишь, например, как в монастырь входят два посетителя и думаешь: «Интересно, кто это пришел?» К чему тебе это знать? Ты что, привратник? И одного этого помысла достаточно для того, чтобы вернуть тебя к обыденной жизни, бросить на землю. И еще ничего, если ты окажешься на асфальтовой дороге. Но если эта дорога грунтовая, то ты и в грязи вываляешься, и голову себе расшибешь.

Итак, нужно трезвение, которое предполагает, во-первых, беспопечительность, а во-вторых, странничество. У тебя должна быть убежденность, ясное чувство, что ты странник. Людей, находящихся рядом с тобой, ты не должен считать своими. Кто бы что ни думал — это тебя не касается. Единственное, что тебя волнует, — это твой Бог, Бог, Который посреди братства. Если же ты заинтересован в том, чтобы и другой жил так, как живешь ты, если заботишься о том, чтобы и другие любили игумена, если тебя занимает мысль о ком-то и ты хочешь ему помочь, если ты завел особую дружбу или стремишься вновь и вновь видеться с каким-либо человеком, если ты беспокоишься: «Что случилось? Пришел ли такой-то? Ну как он?», — тогда твоим богом становится этот человек. Когда в тебе зарождается какой-либо интерес к ближнему, когда ты становишься своим для какого-то человека или у тебя появляется идея, стремление, пожелание, тогда ты оказываешься чужим для Бога, твоя жизнь перестает быть правильной, потому что невозможно быть преданным Богу и чему-то еще. Достаточно одной привязанности, одной мысли, одной надежды, одной мечты, чтобы ты больше не смог жить естественной для монаха жизнью. А тем более вредно сравнивать свою жизнь с жизнью ближних, вступать с ними в разногласия или не соглашаться с общим духом монастыря.

Конечно, сказанное не относится к тому, что делают специально назначенные лица: привратник, наблюдающий за воротами, повар, трудящийся на кухне, эпитроп, исполняющий свои обязанности. Но сам я не должен беспокоиться об этом. Я могу позволить себе сделать что-либо лишь в том случае, если сделаю это совершенно беспристрастно, не имея помыслов ни о чем. Вижу, например, камень посреди двора. Если этот камень не становится поводом для действия во мне страсти, то есть если я не сержусь на братьев, которые подметали двор и не убрали его, то можно его взять и отбросить в сторону. В противном случае меня связывают и этот камень, и все камни двора. Нужно, чтобы я был совершенно беспристрастен и нелюбопытен, был выше всего. С того момента как я пал, задав вопрос или вступив в разговор, я — вор, скрадывающий Бога, даже если я великосхимник. Я оставляю ангельское делание и становлюсь перстным человеком. Только тот, кто стоит на духовной высоте беспристрастия, может сказать, что он имеет трезвение.

Трезвение — это средство, которое очищает и освобождает человека от вожделений и самоволия. Иначе не может быть очищена вожделевательная сила и воля человека, а также раздражительная сила, которая сокрыта очень глубоко, потому что коренится в наклонностях души. Раздражительная сила очищается последней. Как душа выходит из тела лишь при последнем вздохе, так и свои душевные склонности человек оставляет в последнюю очередь. Но он все-таки может сколько-то очиститься от желаний и самоволия и сделаться способным жить с Богом. Когда человек постоянно трезвится, тогда все устремления, желания и волеизъявления теряют свою энергию и прекращают действовать: они теснятся в глубине его существа, не могут излиться куда захотят и предпочитают бежать вместе со всеми демонами, которые их возбуждают, чем оставаться в такой тесноте.

Итак, монах всегда исполнен радости и пребывает в трезвении днем и ночью. Но как только наше общение с ближним на послушании, за трапезой или на прогулке подрезает нам крылья трезвения, мы теряем то, что приобрели, и не можем жить в Духе. Это все равно что трудиться и наполнять цистерну водой, а потом вдруг вынуть пробку и в один миг выпустить всю воду. Тогда придется начинать все с начала. Так и мы теряем благодать Святого Духа и никак не можем удержать ее в себе.

Давайте перейдем к следующему необходимому условию, которое связано с трезвением и радостью, — к правилу. Это ежедневная духовная пища и питье человека, называемая на языке отцов-подвижников литургией. Когда отцы-аскеты говорят о литургии, они не подразумевают Божественную литургию. У них она служилась редко, в особенности у пустынников, хотя причащаться Божественных Таин они могли и чаще, не за литургией. Однако свою ежедневную литургию, то есть свое правило, они не оставляли никогда, потому что правило — это время особенной борьбы с Богом. Именно тогда можно или стяжать Бога, или потерять Его.

Правило — это бдение монаха, которое у каждого имеет свою продолжительность и особенности. Понятно, что речь идет не об общих церковных бдениях, представляющих собой нечто другое — общее предстояние пред Богом. Правило — это бдение, которое мы совершаем каждый день в своей келье, это сердцевина нашего бытия, самая тонкая и важная часть монашеской жизни. Правило показывает, имеем мы в себе Бога или не имеем, есть у нас расположение Его стяжать или нет. Тот, у кого нет правила, несомненно, обманывает сам себя, полагая, будто имеет Святого Духа. Нет Святого Духа, действующего и говорящего в нас, если у нас нет ночного правила. А если подходящих условий для него нет, то, по меньшей мере, должно быть желание и жажда их создать, чтобы когда-нибудь мы могли проводить ночь в молитве и бдении. Бог увидит наше желание и исполнит его.

Когда же следует совершать правило и когда отдыхать? Что касается вопроса об отдыхе, здесь существует множество разнообразных подходов. Иные отцы спали немного утром, иные — немного вечером, а иные всего

один час в сутки. Кто-то спал по три часа, кто-то по шесть, семь, каждый соответственно своей выносливости, образу жизни и учению своих наставников. Правило, эта ночная литургия, несомненно, просвещает душу и соединяет ее с Богом. Во время бдения человек просвещается, его мысль очищается, помыслы убегают, ум остается наедине с собой, так что может простираться, восходить к Богу, радоваться Ему, любить Его, познавать Его, потому что это уже его Бог, а не какой-то Бог неведомый. Но пусть даже пока наш Бог нам неведом — мы, конечно, не оставим своего бдения. Будем уставать, будем мучиться, чтобы жить вместе с Ним.

Если у древних афинян был алтарь, посвященный неведомому Богу, то тем более он есть у нас. По правде говоря, для большинства людей Бог неведом, Он за облаками, во мраке. Он Бог, Которого мы не чувствуем, близость Которого не переживаем, не осознаем. Именно поэтому духовная жизнь для нас и трудна. Поэтому мы и не можем подолгу беседовать с Богом на бдении, поэтому и не можем сосредоточенно пребывать на богослужении. Мы не чувствуем Бога, не знаем Его, не любим, Бог не вызывает у нас трепета, ничего для нас не значит. Молитва и бдение для большинства людей, а иной раз и для монахов — это густой мрак.

Несмотря на все это, просвещение души и единение с Богом, то есть стяжание личностного Бога, совершается именно во время молитвенного правила. Это суровые часы, потому что у нас Бога нет, но мы призваны Его стяжать. Конечно, Бог существует. Мы знаем, что Он в нашем существе, в атмосфере, монастыре, Он «везде сый». Но при всем этом мы живем как безбожники в мире, мы ничем не лучше грешников, мытарей, блудниц и преступников. И даже если мы праведны с головы до ног, вопрос в другом: есть ли у меня лично Бог, служу ли я Богу, видел ли Его, познал ли я Его, просветил ли меня Бог? Речь идет о том, насколько мое бытие причастно жизни Бога, а не о моих мечтаниях, в которых мне может представляться, будто Бог говорит со мной и что-то мне открывает.

Поскольку, как правило, Бога у нас нет, мы волейневолей понимаем, что наша молитва будет подвигом, борьбой. Представьте, как поджаривается мясо на решетке для жарки, как с него капает кровь, распространяется запах жареного. Вот такой «решеткой» становится для нас правило: мы приносим в жертву самих себя, с болью подвизаемся, отдаем свою ночь, свою жалкую жизнь, свой грех, свою священную жажду Бога. Все это мы кладем на «решетку» молитвы и так становимся жертвой Христовой. Если я не чувствую Бога, то по крайней мере буду приносить себя в жертву Ему и так стоять пред Ним. Бог видит эту жертву, видит, что я становлюсь ради Него мучеником. Приведите Мне мучеников, — говорит Господь. Так и я становлюсь мучеником, которого Церковь приводит в эту келью — кладет на решетку для жарки; среди мрака, горечи, слепоты, безумия и неведения я приношу себя в жертву Богу.

Правило — центр духовной жизни. И мы видим, что святые отцы предлагают много способов бдения в соответствии с тем, какой дух был в каждом из них, где и когда они жили. Один всю ночь проводил стоя. Иной читал Псалтирь, иной произносил только: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», иной два, три часа читал Священное Писание коленопреклоненно, а ктото и стоя, иной читал перед иконами Ветхий Завет, или Евангелие, или псалмы. Иной перетаскивал с места на место камни. Каждый подвизался как мог. Отцы изыскивали тысячи способов, чтобы преодолеть стену, отделяющую их от Бога. В общежительном монастыре, чтобы встречаться, соединяться в Духе, нам нужно находиться в некоем общем пространстве, которым и является бдение. В этом общем пространстве один может стоять выше, другой ниже, соответственно тому, в какой мере он принял Духа в свой ум и сердце, соответственно своей способности подвизаться и вмещать Святого Духа.

Сколько же должно продолжаться наше ежедневное бдение? Оно должно длиться как можно дольше, однако начинаем мы с одного часа, затем переходим к двум, четырем, пяти часам. Это происходит естественно, организм привыкает. Как свыкается человек с нищетой и не может жить в богатстве, или привыкает к богатству и не может жить в нищете, или привыкает к деревне и не выносит жизни в городе, точно так же происходит и с бдением. Мы, конечно, не должны изнурять себя, но устать немного придется, ведь как иначе выйти из состояния грубости, нерадения и сонливости и стать птицей, бодрствующей пред Богом? Как из обыкновенных людей мы станем святыми? Наши глаза опухнут, будут болеть… Но все же трудности будут появляться постепенно, не сразу все. Отцы Церкви очень многое перепробовали, чтобы приучить себя к бдению. Никто не принуждает меня бодрствовать до изнеможения, так чтобы потом я не мог прийти в себя от утомления и исполнять свое послушание; никто не принуждает меня спать, сидя на стуле, и мучиться всю ночь. Бог не убивает тело, не убивает душу. Бог — податель жизни, Спаситель. Он убивает наши страсти, а не нас самих.

Кроме того, различно и время, в которое мы совершаем бдение. Иные из отцов предпочитали начинать бдение по прошествии дня и отдыхать в утренние часы. Иные, и таких большинство, поступали наоборот: они вначале отдыхали, а затем со свежими силами совершали бдение. Иные, немного поспав, совершали бдение, а затем снова ненадолго ложились спать. У каждого может быть свой способ бдения.

Так или иначе, в наших условиях самым удобным временем для бдения являются полночь или следующие за ней часы. Продолжить день бдением очень легко. Так поступают и студенты, и школьники, и преподаватели, и руководители предприятий, и рабочие. Так делает весь мир. Идешь и ты бок о бок с мирским рабочим людом или студенчеством, вместе со своими старыми друзьями. Однако людям церковным больше подходит то время, которое наступает «после». Труднее встать ночью, выбраться из-под одеяла, особенно зимой, когда слышно, как свистит ветер, как он бьется в окно. И однако, один час бдения доступен для всех, даже для увечных и тех, кому недостает ума. Давайте отдадим Богу нашу полночь — это лучше всего. Конечно, многое зависит от нашего образа жизни и от места, где мы находимся, но давайте приложим усилие.

Один час молитвы в полночь приносит больше пользы, чем десять часов молитвы днем. У того, кто не пользуется этим временем, часы и дни обычно бесплодны. Ты спишь в полночь? Твоя жизнь всегда будет жизнью в расслаблении. Твое существо парализовано, когда ночь тебе не принадлежит, потому что ты не можешь принять Духа. Но имейте в виду: Бог принимает и признаёт бдение в полночь, если вы совершаете его регулярно. Находишься ты в келье или вне монастыря — в полночь будь пред Богом. Знай, что ночь принадлежит Ему. Это время, когда ты будешь бороться с Богом и противостоять Ему, — и Он должен будет стать твоим Богом. Это часы твоего восхождения.

Церковь также бодрствует в полночь и воюет с бесами, потому что ночью бесы искушают и обманывают людей, подталкивая их к увеселениям или преступлениям. В эти часы страдают больные, мучаются грешники. В эти часы, часы безмолвия, Святой Дух просвещает человека, и Бог любит встречаться со Своим творением и беседовать с ним. Именно ночью можно стать победителем.

Ночью и святые нашей Церкви поклоняются Богу и славословят Его, а Он, так сказать, восстает, воскресает. Как прекрасны евангельские и ветхозаветные образы, особенно в псалтири, изображающие Христа восстающим! В это время Бог встает, как победоносный, чтобы победить, и жить дальше, побеждая. Если мы тоже не будем участвовать в этом общецерковном собрании, то не сможем почувствовать общности, единства нашей церковной жизни во Христе.

Итак, встань и ты за час до полуночи или хотя бы спустя час после нее, чтобы помолиться. Ты увидишь, что Бог легко доступен и отзывчив. Обычно мы сетуем, что Бог суров, что мы зовем Его, а Он нам не отвечает. Но Бог отзывчивее самого отзывчивого создания во вселенной. Однако и у Него есть Свои часы — доколе можно говорить «ныне», — когда ты можешь с Ним беседовать. Тебе нужно знать «привычки» Бога. А у Него есть такая «привычка»: говорить с человеком в полночь. Если ты обратишься к Нему в это время, то потом, когда ни пожелаешь, Он будет с тобой. Если же не обратишься, Его с тобой не будет почти никогда. Может быть, ты и будешь переживать какие-то сладостные мгновения, прекрасные состояния в своей жизни, иной раз тебе придут замечательные мысли, но Бога у тебя не будет. Бог является Своим чадам в полночь. В это время Бог открывается своим святым как их Владыка, на небесном жертвеннике приносится жертва всесожжения, и святые чувствуют единение с верными и ждут их, чтобы достичь совершенства вместе с ними.

Поэтому Церковь не перестает выделять полуночное время. Она составила чинопоследование полунощницы и все свои службы связала с полночью. У того, кто не пренебрегает полуночным временем, жизнь становится очень легкой. Тогда Бог, Бог милосердный, сможет встретить тебя, а не оставит утомляться напрасно, как ты нередко думаешь.

Итак, я нахожусь в атмосфере радости, целодневного и целонощного трезвения, я придаю особенное значение моему правилу. А правило является не каким-то мирским времяпрепровождением, не средоточием моих пожеланий, не самообольщением, но истинной встречей с Богом или даже настоящей печью, охватывающим меня пламенем, всесожжением, совершенной жертвой Богу. Как же я должен предстоять пред Богом во время бдения?

Конечно, когда человек начинает это делание, его одолевает сонливость, он чувствует тяготу, неверие, уныние, считает, что он никчемен, что в своей жизни он никогда ничего не сделал и не сделает. Это обычное дело для того, кто приступает к бдению. Может быть такое, что и семидесятилетний монах еще не начинал совершать «литургию» в аскетическом смысле слова, потому что, допустим, привык высыпаться, а потом вставать на молитву. Или он смирился с тем, что правило — это нечто формальное: прочитал четыреста молитв по четкам, сделал триста поклонов, немного почитал — и порядок. Конечно, это лучше, чем ничего. Такое состояние хотя бы напоминает ему, что у него нет Бога. Но этого, конечно, недостаточно. Бдение должно совершаться тем способом, которым его требует совершать Церковь и который помогает человеку предстать пред Богом.

Некоторые считают, что во время бдения им нужно много читать, некоторые — что им нужно много молиться, третьи полагают, что Бог должен даровать им видения, голоса, созерцания, чтобы доказать, что Он существует и что Он их любит. Все это, без сомнения, крайности, которыми пользуется враг, чтобы нас поглотить.

Как же нам все-таки предстоять пред Богом? Прежде всего, мы предстоим пред Ним просто как Его чада. Наше бдение — это время нашей любви к Богу. Как у мирских людей есть часы, когда они хотят любить и ощущать себя любимыми, так и у нас есть часы, которые мы проживаем со Христом, часы, когда мы ждем Его и Он ждет нас, когда мы пытаемся показать Ему свою любовь тем образом, который Ему понятен. Мое сердце ты покоришь, если принесешь мне сладостей. Другого ты покоришь тем, что принесешь ему какую-либо книгу, а если принесешь ему сладкое, то цели не достигнешь. Так и Бог: Он хочет, чтобы ты Ему принес Его дары, дарования, которые Ему понятны. К тому же, поскольку наша душа немощна и ее сотрясают бури и поскольку существует противник рыкающий, нашей душе нужно подкрепление, нужен способ превозмогать саму себя, побеждать и радоваться Богу. Поэтому скажем о некоторых очень простых вещах.

Первое, чего я должен добиться, после того как встану на бдение, — это проснуться. Как это сделать? Кто-то делает поклоны, кто-то намачивает голову, освежает водой глаза, кто-то выходит из кельи и прохаживается по монастырю или, если он пустынник, гуляет по горам. И у святых отцов также было много способов проснуться ночью. Одни просили, чтобы стучали к ним в дверь. Другие клали на себя какой-нибудь предмет, например шар, от падения которого они просыпались. Другим хватало какой-нибудь булавки, которая падала бы с их одежды, или из их рук, или с основания свечи, которую они зажигали: свеча догорала, булавка падала — и они просыпались.

Сон — это раб, с которым ты можешь делать что хочешь. Когда мы хотим — зовем своего раба, когда хотим — говорим ему: «Пойди сейчас отдохни, а когда ты мне понадобишься, я тебя снова позову». Сон умеет подчиняться человеку, но подчиняется ли человек своему хозяину — Богу? Дикие звери подчиняются Богу и своему хозяину. Неужели сон не подчинится человеку? Достаточно каждому из нас определить свои возможности на сегодняшний день и меру сна для себя, потому что продолжительность его может меняться. Сейчас мне надо спать восемь часов, а через год, может быть, пять, а потом три. Если вдруг через три года я заболею, то буду нуждаться в шести часах. Мы должны быть смиренными, то есть стремиться исполнять не свою волю и желания, но то, что нам позволяют исполнить обстоятельства, сложившиеся в данный момент.

Для того чтобы покорить себе раба, который зовется сном, и заставить его подчиняться моим распоряжениям, мне необходимо преодолеть свои инстинкты, свои желания, потому что по большей части именно они являются причиной того, что я не имею власти над сном. Мне нужно научиться говорить: «Сон, иди сюда», закрывать глаза и засыпать. Многие люди настолько изнурены своими несбывшимися мечтами, желаниями, требованиями и разочарованиями, надеждами и отчаянием, что, когда они лягут в кровать, могут заснуть только через три, четыре, пять часов или не заснут вовсе. Бывает, конечно, что бессонницей человек страдает из-за проблем со здоровьем, но и при этом состояние души играет не последнюю роль. В любом другом случае человек может управлять своим сном: хочу уснуть — засыпаю, хочу проснуться — просыпаюсь.

Итак, чтобы успешно исполнять свое правило, мне, во-первых, нужно сделать подвластным себе слугу, имя которому сон. Во-вторых, мне требуется быть внутренне спокойным, чувствовать мир и тишину, не испытывать чрезмерного возбуждения, перенапряжения нервной системы и душевных сил, чтобы потом возвести ум туда, куда я желаю. Мой ум не должен быть подобен бродяге, который слоняется туда-сюда, он не должен кружить, подобно праздношатающимся монахам, но должен возвращаться к самому себе.

Но где мне сесть? Мне удобно молиться сидя в кресле? Что ж, можно и в кресле. Если я в нем засыпаю, сяду на стул, или на деревянное канапе, или на свою низкую деревянную кровать. Еще я могу сделать табуретку на трех ножках, чтобы, когда меня будет одолевать сон, я падал и просыпался. Я могу делать все что хочу, только мне необходимо хранить спокойствие, потому что, когда я спокоен, я владею дыханием, биением сердца, духом — всем. Тогда я могу сказать: «Приди, Боже мой» — и почувствовать Его приход. Но когда сердце стучит беспорядочно, когда дыхание сбивчиво, когда внутри меня сильны мои желания, как я замечу Бога? Разве что я приму за истину какое-то демонское обольщение, и тогда скажу: «Господи Иисусе Христе, благодарю Тебя, что Ты благоволил войти в мою грешную келью», но явившийся мне будет не Христос. Итак, необходимо успокоиться, быть отдохнувшим не столько физически, сколько духовно. В господстве над сном и во внутреннем спокойствии заключается подготовка к правилу.

Третье — мне нужно достигнуть сокрушения сердца и заняться поклонами. Только сердце сокрушенное и смиренное Бог не уничижит. Но когда я сознаю за собой добродетель, дарования, святость, когда требую от Бога божественных озарений, когда требую от Него, чтобы и я стал великим, то я не могу иметь сокрушения сердца. Ревнуйте о дарах больших, — говорит апостол, а большее дарование — это любовь к Богу. Итак, я не буду просить ничего другого, кроме сокрушения, не буду сидеть словно праведник пред Богом и не буду от Него чего-либо требовать. А что я буду делать, так это исповедовать пред Ним свой грех, свое беззаконие, свою нищету, причем с таким расположением, чтобы это сокрушало мое сердце, а не подогревало во мне эгоизм. Тогда Бог призрит на мое сердце, потому что Он Сам говорит: На кого Я буду взирать? Только на кроткого и молчаливого и трепещущего пред словами Моими.

Следовательно, мне недостаточно только читать или молиться. Мне необходимо сокрушение сердца, которого можно достичь и смиренным положением тела, и определенными размышлениями о Боге, и с помощью чего угодно другого. Все это, конечно, только подготовка к настоящему бдению. Я могу также упасть на колени пред Богом и взмолиться к Нему, чтобы Он простил мне грех, о котором я, быть может, не знаю, не имею представления, но знаю, что я грешен.

Затем я начну делать поклоны: здесь мы подразумеваем поклоны, совершаемые при участии тела. Они также весьма содействуют достижению нашей цели, в чем мы убеждаемся ежедневно. Некоторые монахи еще в миру клали тысячи поклонов. Вопрос о поклонах решался в разные времена и разных местах по-разному, и мера их зависела от здоровья. В любом случае, поклоны имеют важное значение, как свидетельствуют святоотеческие книги и наш личный опыт. Это труд, жертва Христу. Мирские люди встают ночью ради детей, ради мужа, ради других дел. Мы же утруждаем себя ночью поклонами.

Однако главным образом под словом «поклоны» мы подразумеваем устремление нашей души к покаянию, потому что более всего влияет на нашу жизнь ожирение нашего сердца, которое никогда не хочет признавать себя грешным. Мы считаем свое сердце духовным, а на самом деле оно плотское. Если мы называем себя грешниками, то лишь произносим это устами, но не признаём этого и не понимаем внутренне. Может быть, мы и говорим: «Господи Иисусе Христе, милостив будь ко мне, грешному» или «Согрешил я пред Тобою», но, если нас спросят, какие грехи мы совершили, то мы скажем: «Я не украл, не убил», — то же, что говорят люди мирские. Они, по крайней мере, имеют оправдание, потому что не понимают глубины своей греховности, а у нас разве есть такое оправдание? Итак, говоря о поклонах, мы подразумеваем усилия побудить сердце и ум к осознанию своей греховности и покаянию не однократному, но непрерывному.

Чтобы помочь нашему сердцу и уму покаяться, нужно постараться создать подобающее серьезное и благоговейное настроение. Во время правила, а особенно в его самые возвышенные и прекрасные минуты, если ты что-то и вспомнишь, не записывай это, оставь. Если твое правило продолжается пять часов, то, естественно, когда Бог скажет тебе нечто, ты захочешь это записать, чтобы потом показать игумену. Но ты не делай этого, когда твое сердце уже начинает восходить к Богу. Тогда нам не нужен никто, даже игумен, — у нас есть Господь и Бог наш.

Как же достичь сокрушения? Оно не достигается с помощью искусственных приемов, достаточно естественно стоять пред Богом. Пусть я не чувствую, что я грешник, но я знаю о своей греховности. Итак, предстану пред Богом как грешник, чтобы когда-нибудь я смог таким себя ощутить и прийти к истинному покаянию. Оно — дар Самого Бога, результат многих моих исповедей и поклонов, результат многих трудов и сокрушения.

Святые отцы называли себя прелюбодеями, окаянными, блудниками, ворами, разбойниками, в то время как с ними подобные грехи и во сне не случались. И все-таки они приписывали себе все эти грехи или с целью принести все свое существо Богу, или с целью улучить милость Божию, или с тем, чтобы сокрушилось наконец их изнеженное и жестокое сердце и осознало свою греховность. Мы же этого в себе не осознаём, и, несмотря на то, что мы преисполнены грехов, нам не удается непрестанно держать их перед своими глазами. Псалмопевец говорит: Грех мой всегда предо мною. А перед нашими глазами не грех, но наши мечтания, мудрование, требования к Богу, несбыточное желание достичь чего-то высокого, во многом преуспеть. Поэтому мы ни на мизинец не возвышаемся над землей.

Многие отцы, чтобы достичь сокрушения, били себя в грудь, как мытарь, со словами: Боже, будь милостив ко мне, грешнику, другие разрывали свои одежды. Конечно, мы не будем делать подобных вещей, но будем стоять подобающим образом. Например, я не усядусь на кровать, чтобы почитать, и не улягусь на ней, чтобы помолиться. Иное дело, когда я часами молюсь умом: «Господи Иисусе Христе», тогда я буду произносить молитву и сидя, и стоя, и лежа на спине и на животе. Эта молитва — многочасовой ночной подвиг ради Христа, борьба, и, поскольку я ношу немощь своей плоти, я буду использовать все средства, чтобы победить в этой борьбе.

Итак, я стою пред Богом, стремясь к тому, чтобы сокрушилось мое сердце, раскололся его лед при помощи моего исповедания пред Богом. Одновременно я стараюсь осознать, что здесь находимся мы: я, ничтожный, и Ты, мой Господь.

«Господи, — говорю я Ему, — Ты невидим, но истинен. Я сор земли, а Ты великий Бог, „Иже на престоле херувимсте носимый, Иже серафимов Господь и Царь Израилев". Ты мой Творец. Ты Тот, Кто знает меня до последней частички моего существа: Ты знаешь и мой дух, и мою душу, и мою плоть. Ты владычествуешь Вселенной. Ты Тот, без Которого ничего не происходит, и вне Которого ничего нет, и в Котором всё. Ты великий Бог, исполненный славы, исполненный святости, исполненный совершенства, а я ничтожен».

Я склонюсь, восплачу, преклоню колена, поклонюсь снова и снова, буду снова плакать, до тех пор пока не сокрушится моя душа. Если я могу это сделать в каком-то храме, это предпочтительнее. Если не могу, то буду делать это в своей келье. Келья — это поприще моей ежедневной борьбы. Очень хорошо, если моя келья становится Божиим храмом. Если же у меня пока такого ощущения нет, буду искать иные подвиги, лишь бы сокрушилось мое сердце.

Однако на поклоны и сокрушение сердца нужно смотреть как на необходимое для нас делание, а не как на какое-то магическое средство. Мое сокрушение Богу не нужно: Бог не нуждается ни в моих добродетелях, ни в моих пороках, ни даже в сокрушении моего сердца. Это я нуждаюсь в сокрушении, чтобы быть в состоянии предстать пред Ним. Только не будем путать исполнение своих желаний с достижением сердечного сокрушения. Когда у нас есть неудержимое желание, и оно исполняется, когда есть какая-то мечта, и мы думаем, что она вот-вот исполнится, когда мы воображаем, что Бог начинает к нам приближаться, — тогда мы радуемся или даже плачем и приходим в сокрушение. Мы можем задуматься о своем грехе и из-за этого заплакать, но это еще не означает, что мы заплакали ради Бога: мы заплакали, потому что вспомнили о своем грехе. Это не божественный плач, не плач смиренномудрия и сокрушения; это плач перстный, человеческий, душевный. Плач оттого, что я, считавший себя праведником, сделал зло. Это каждение собственному «я». Нужно внимание, чтобы не перепутать желание, надежду или отчаяние с Божиим присутствием. Настоящий плач не имеет никакого отношения к нашему эго.

Вслед за сокрушением сердца и покаянием приходит чистота жизни, благодаря которой мы видим Бога. Мы, люди, хотим увидеть Бога, но как это сделать?

Каждый человек получает свое дарование от Бога, чтобы Его видеть. Каждому человеку Бог раскрывает, как Его увидеть. Несомненно, что существует бесчисленное множество способов, чтобы увидеть Бога, но для этого необходима наша собственная чистота. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят, — говорит Господь.

Под словом «чистота» мы подразумеваем чистоту от греха, и в первую очередь чистоту ума. Нельзя позволять своему уму заниматься чем-либо другим, кроме молитвы. В час, когда ты совершаешь бдение, тебе может прийти самая прекрасная мысль. Изгони ее. Может прийти воспоминание о любви Бога, Который распялся ради тебя. Прочь теперь и Крест Христов. Тебе ничего не нужно. Единственное, что тебе нужно, — это чистота, то есть незаполненность ума чем бы то ни было, будь это добро или зло. В тебе может возникнуть желание сказать: «Боже мой, пусть я буду ради Тебя мертв, пуст». Ничего этого не надо. В тот час ум должен оставаться отрешенным, пустым, должен от всего освободиться, чтобы ты смог наполнить его молитвой Иисусовой или другими краткими молитвами, которые произносили святые. Если мы не можем непрестанно творить умную молитву, можно заполнить свое время различными молитвословиями. Но, конечно, умная молитва подходит нам больше всего, в ней содержится все необходимое для спасения, она наиболее дерзновенна, плодоносна и угодна Христу.

Чистота ума — это основное условие для того, чтобы впоследствии достичь чистоты от страстей в глубинах нашей души. Чистота ума привлекает внутрь нас Бога, и тогда Бог может очистить наше сердце от страстей, которые мы получили или от Адама и Евы, или по наследству от родителей, или из-за собственной небрежности. Мы сами ничего не можем сделать, чтобы быть чистыми сердцем. Однако мы можем иметь чистоту ума.

Итак, мы стремимся освободить свой ум ото всего и наполнить его теми словами, которые мы говорим Богу. Наш ум занят только произношением и смыслом этих слов. И даже Самого Бога мы не будем искать, потому что в поисках Его мы ищем самих себя, а Бога теряем. Бог обретается теми, которые Его не ищут, теми, которые не спрашивают о Нем.

Еще в своей молитве будем просить у Бога сердечной радости, просить ее как свидетельства Его присутствия и любви. Ее просить мы вправе. Если мы не знаем Бога и живем без Него, то жизнь наша настолько тяжка и сурова, что мы ищем того, что сделало бы жизнь более легкой, а молитву — более воздушной, чтобы она могла свободно подниматься ввысь. Этого мы мо-

жем достичь с помощью радости. Радость — это торжество сердца, некое путешествие, отдохновение и наслаждение ума, внутренний опыт души, нечто устойчивое в нашей жизни. Радость заставляет нас с большим дерзновением, расположением и охотой начинать бдение, вожделеть его, делать его более продолжительным.

Но если, предположим, наше бдение жестоко, как смерть, черно, как ночной мрак, угрюмо, как самое мрачное облако, которое грозит покрыть нас, — что нам делать тогда? Тогда будем плакать, трудиться, умолять, даже «угрожать» Богу, чтобы Он дал нам радость. Не будем прекращать бдения — будем совершать его как приношение нашего сердца, как подвижничество, как жертву. Как вдова опустила в церковную сокровищницу свои последние две лепты, как иудеи приносили Богу своих первородных или самих себя, так и мы будем приносить свою ночь, прекраснейшую часть своей жизни. Однако вместе с этим будем умолять Бога, чтобы Он даровал нам радость.

Не думайте, будто это трудно. Бог отвечает немедленно. Если человек, когда ты его просишь, бывает растроган, обнимает тебя, целует и дарит подарки, то тем более Бог. Но если Он нам и не ответит, мы будем продолжать просить радости. Мы не станем просить о том, чтобы увидеть Христа, чтобы с нами беседовали ангелы, чтобы ощутить в себе Святого Духа, чтобы святитель Николай пришел и разрешил наши трудности… Не будем искушать Бога, но будем просить у Него радости. Прочее пусть Он даст нам тогда, когда сочтет это для нас полезным. Радость гораздо более ценна, чем даже тысяча богоявлений, потому что она — атмосфера нашей встречи с приходящим Христом, она — опора, фундамент, на котором будет воздвигнуто все наше бдение. Если у нас нет радости, то расстраиваются наши нервы, появляется телесная слабость, боли, параличи, ноги немеют, в ушах звенит, сердце болит.

Помимо радости, для бдения требуется еще огненный пламень. Его мы также не сможем приобрести сами, только Бог может нам это дать. Бог — Тот, Кто творит слуг Своих пламенем огненным. Пламя — это огонь, разгорающийся внутри нас, ревность к бдению, восхождение нашего существа ввысь, вдохновение, благодаря которому мы не только выдерживаем свое бдение, но и желаем, чтобы оно не прекращалось. Может пройти два, три, семь, пятнадцать часов, а нам будет казаться, что прошло не больше пяти минут. Приходит время заканчивать молитву, потому что нас призывают наши обязанности, а сердцу больно оттого, что мы прерываем бдение. Когда Бог делает нас огненными в час бдения, постепенно становится огнем и вся наша жизнь. Как пальцы святых в час молитвы превращались в горящие свечи, и свет от них восходил ввысь, так может произойти и с нашим собственным существом. Без огня и спутник не полетит на Луну, как же мне взойти на небо?

Будем умолять Бога, чтобы Он сделал огненной нашу молитву, наши мысленные восхождения, бдение, наши сердечные взывания, коленопреклонения, труды, долулегание — все. Когда наша жизнь не такова, тогда мы спим глубочайшим сном даже во время бдения. Но в любом случае лучше будем спать так, чем на кровати. Лучше спать, стоя пред Господом, чтобы Он видел мой подвиг и борьбу, чем отправиться в постель.

С помощью сокрушения сердца, поклонов, чистоты ума, благодаря которой мы видим Бога, с помощью радости и огненного пламени, которые необходимы нам для перехода к иной жизни, — наше бдение, молитва, келья, душа становятся плодородной почвой, где можно обрести Бога, заключить его в объятия, а земледелец, Бог, может возделать наше существо.

Пророк Исаия называет блаженными людей, которые сеют при всякой воде, на обильно орошаемых полях, где ходит вол и осел, то есть где они могут свободно шагать, обрабатывая землю. Он говорит о воде потому, что Палестина сильно страдала от засухи. Пройдут изредка проливные дожди, а потом засуха продолжается. Поэтому в Ветхом Завете постоянно говорится о жажде и дожде, по той же причине и иудеи представляли себе Бога стоящим посреди потопа. После дождя почва становилась очень плодородной, а растительность — богатой. Тогда можно было животным пастись свободно.

Так и мы можем превратить свое бдение, келью, монастырь, правило — всю нашу жизнь в плодородную землю. Но для этого нам нужно жить так, как было сказано только что в нашей беседе. Иначе мы окажемся землей иссохшей, которую не смогут возделывать вол и осел, и не принесем плода. Можно до утомления трудиться всю жизнь и так ничего и не добиться. А можно один раз посеять, а пожать и два, и три, и двадцать раз. Почему бы нам не предпочесть последнее? Этого так легко добиться, достаточно только понять, какое в этом заключено блаженство. Бог привел нас в монастырь, чтобы Ему можно было входить в наше сердце, сеять в нем и из него извлекать все сокровища. Он призывает Своих ангелов и святых, чтобы они черпали из нас все эти дары и плоды, которые Он дал нам. Он привел нас не ради каких-то

скудных результатов. Далее пророк Исаия говорит: «Меня славят звери дубравные, дикие звери в чаще, чудовища земные, потому что Я наполнил всю пустыню водами и безводную землю — реками». Это значит, что Бог все может изменить.

И мы, как сухая земля, ощущаем засуху, свое одиночество, нищету, отсутствие Бога, но Бог может наполнить нас водами и даже реками, и тогда наши отношения с игуменом будут истинными, священнодейственными, таинственными.

Что мы будем делать? Останемся в своей нищете? Даже дикие звери чувствуют, когда безводную землю наводняют реки. Неужели наши души должны жить в засухе? Нет этому никакого оправдания. Мы можем преисполниться славословием Бога, хотя бы подобным тому славословию, что воздают Ему звери. Тогда можно будет говорить о духовной жизни. Тогда можно будет надеяться, что будет жить и наша душа, и наша монашеская семья. Тогда нас будет занимать не то, сколько лет мы проживем, но те плоды, которые мы соберем. Пожелаем же себе такой плодоносной жизни.

О молитвенном правиле и об отношениях игумена и монаха

До сих пор мы обсуждали, о чем нужно просить Бога во время ночного бдения, для того чтобы оно стало для нас стремительным приближением к Богу, а не мраком и пыткой. Теперь рассмотрим подробнее, как именно нам проводить время бдения.

Мы в келье одни, больше никого нет, и мы не приносим сюда ни забот, ни помыслов. Когда мы изгоняем их из ума и сердца, тогда помыслы не находят в нас ничего, за что бы зацепиться. То, что нам чуждо, никак не может войти в наш ум или сердце: едва приблизится, сразу же отбегает. А если помысел прилепляется, значит мы этого хотим, мы его любим, он уже в глубине нашей души. Конечно, иногда Бог попускает дьяволу влагать человеку искусительные помыслы, но только человеку духовному, для того чтобы он стяжал большую славу, честь и блаженство. С нами же бывает не так. Как правило, все, чем наполнен наш ум, исходит из самых глубин нашей воли и сердца. Но если мы все это добровольно отвергнем, то окажемся свободными и сможем наполнить свое время и ум тем, чем захотим. Как мы проведем свое правило, или, как выражаются святые отцы, свою личную литургию? К кому устремим свое внимание?

Пока мы одни, первое, с чего мы начнем — сделаем так, чтобы Бог стал нам близок, право на это дает нам Он Сам. Это нисколько не трудно, потому что Бог рядом с нами. Мы не просим у Него ничего, кроме одного: ощутить ту истину, что Он рядом, и поверить в нее. Как можно не верить в присутствие и бытие Бога? Это невозможно, даже если бы мы захотели. Глянем в темноту? Там Бог. Посмотрим на икону, на стену? Там Бог. Бог везде.

Мы настолько духовно убоги, самоуверенны, косны, нерадивы, что иногда задаемся вопросом: «Где Он, Бог?» — потому что это позволяет нам приглушить совесть и жить, погружаясь в обыденность. Когда мы думаем, что Бог от нас далеко, нам живется комфортно и ничто нас не беспокоит. Но стоит нам лишь захотеть принять всем сердцем ту истину, что Господь близ нас, что Бог есть Сущий, как тут же нашу келью наполнит Собой Тот, Кто наполняет все.

Итак, первый, Кто наполняет мою келью, — это Бог. Я стою пред Ним, Он — моя любовь, я обнимаю Его, лобызаю Его, улыбаюсь Ему, обещаю, умоляю, вынуждаю давать мне обещания, как делали это святые, преклоняю пред Ним колени, плачу и мало-помалу начинаю ощущать, что Он отверзает мне небесные врата, что я не совсем слеп. Даже если мои умные очи еще очень близоруки, то сердце, как более восприимчивое и податливое, способно воспринимать Бога быстрее. Теперь я начинаю говорить с Ним, поверять Ему свои тайны, открывать сердце, просить, требовать и чувствую, что Он внимает мне, потому что Он в любое время слышит нас. Бог всегда весь во внимании: по словам пророка, Он приклоняет к нам Свое ухо.

Если Бог склоняется к нам, чтобы поговорить с нами, преподать нам Свое слово, то тем более Он склонится, чтобы услышать вопль сердца, страдающего из-за Его отсутствия. Таким образом холод одиночества рассеивается, я уже не один, потолок моей кельи становится окном в небо. Теперь все, что я делаю, я могу делать с большим осознанием, что все это ради Бога. И Он, принимающий от людей любые искренние приношения сердца, поймет устремление к Нему моей души. Я ощущаю мир, радость, нечто такое, что берет начало в тишине и безмолвии, — к этому я стремился и наконец обрел. Стоит только немного напрячь свои телесные и духовные силы, как мы сразу же достигаем этого. Надо быть совсем немощным, духовно искалеченным, ни к чему негодным, чтобы не ощутить всего того, о чем мы сказали. Но никто из нас еще не дошел до того, что стал неспособен назвать Бога живым и истинным.

Как правило, Бог отвечает на наши прошения немедленно. Единственное Его желание — чтобы мы делали всё с простотой ребенка. Будем звать Бога, как ребенок зовет своего отца. Если при всем моем неверии у меня есть смирение, надежда и вера малого ребенка, то Бог непременно мне откроется. Никогда ничья молитва не оставалась тщетной.

Чем еще мы наполним свою келью? Священным Писанием и творениями святых отцов. Священное Писание преисполнено Божественных откровений. Чтение его — ничто иное, как встреча с Богом, даже если мы об этом не думаем. Сущий Бог сокровенно приходит и говорит с нами через Священное Писание. Таким образом, Бог открывается нам как внутренне, таинственно, так и через строки Священного Писания. Кто не поверит этому живому и простому факту? Такое откровение более соответствует нашей мере, более нам понятно. Читая Писание, мы видим, как в некоторых случаях Бог идет к человеку, в некоторых — человек идет к Богу или удаляется от Него; Бог то угрожает, то

наставляет, то проявляет любовь. Бог, Его ангелы и святые разговаривают с человеком. И все эти события нам близки, мы с живостью воспринимаем их, ощущаем себя их участниками. Сравнивая свою жизнь с жизнью святых, мы видим свою греховность, почти на каждой странице находим самих себя. Когда мы читаем Писание, молясь Духу Святому, чтобы Он просветил нас, то наша душа, сколь бы одебелевшей она ни была, сочувствует прочитанному и радуется, чтение Священного Писания становится беседой с истинным Богом.

Немаловажным для ночного правила является чтение Псалтири, особенно когда правило продолжительное. Мы постепенно познаём смысл псалмов, они проникают в наше сердце, смягчают его и делают его наполненным. Псалтирь — одна из самых духоносных книг Церкви. Таким образом, чтение Священного Писания оказывается замечательным и доступным средством общения с Богом — это и собственно молитва, и приготовление к ней. Читая Священное Писание, мы как бы заново вступаем в общение с Богом, повторяем свои обеты Ему. Мы вспоминаем обетования Отца и Сына и Святого Духа, история Церкви приобретает для нас личный характер, личной становится и наша связь с Самим Богом. Можно читать и толкования на

Священное Писание. Делать это можно как ночью, так и днем. Затем мы читаем другие духовные книги, такие, впрочем, которые не нарушали бы созданной атмосферы, удерживая нас в келье коленопреклоненными пред Господом.

Есть возможность посвятить правилу много часов? Тогда можно заниматься рукоделием: плести четки или делать что-то другое. Если время правила не ограничено, можно разнообразить его какой-нибудь письменной работой, которая служит отдыхом, но не отвлекает нас от правила: ты как бы «сажаешь» рядом с собой Бога, и Он пишет или делает эту работу. Я пастырь? Пишу исследование по пастырству или изучаю церковные правила. Послушник? Делаю подготовительную работу по послушанию или читаю богословскую книгу. Если я духовно слаб, то, по благословению, могу делать какую-то работу вместо молитвы: в крайнем случае и это уже что-то. И пусть, если вспомню, воздохну хотя бы один раз: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Если же забуду, то в конце правила скажу: «Слава Тебе, Боже, даровавшему мне сегодня ночью это бдение». Тогда слова «слава Тебе, Боже» запечатлеют весь мой ночной труд, и я отойду ко сну спокойным, потому что сделал, что мог на сегодняшний день, а Господь пусть сделает Свое дело. Я боролся и мучился, как человек; грешил и плакал, как немощный и грешный; каялся, сокрушаясь духом, и пусть Бог даст мне то, что может дать, как святой, многоблагоутробный, милостивый, как любящий Отец.

Кроме того, можно вычитывать некоторые службы. Если мой духовный уровень пока таков, что я только стремлюсь познать самого себя, то часть времени я могу уделять чтению часов. В их чинопоследовании содержатся псалмы и тропари, которые помогут мне лучше понять Священное Писание. Их содержание — жизнь и откровение Божие, пришествие Святого Духа, распятие и погребение Христа. Все это меня духовно укрепляет.

Итак, правило можно разнообразить: читать, молиться, заниматься рукоделием, лишь бы не прерывалось мое предстояние перед лицом Божиим.

Что еще важно для ночного правила? Связь со святыми. Святые облегчают мой подвиг, они наполняют окружающее меня пространство, потому что их тысячи тысяч, они неисчислимы. А ведь с ними еще и ангелы и архангелы. И если не просто помнить о святых, как о людях, живущих в мире ином и постигаемых только умственно, но прикоснуться к их мощам и иконам — знакам истинного присутствия Божия, — то польза будет великой. В моей келье почти не останется пустого места, ее наполнит Бог. Но как бывает у нас, людей? Мы чувствуем святых ближе Бога и начинаем подозревать, что такое чувство от лукавого. — Нет. Бог и сама наша человеческая природа помогают нам чувствовать святого особенно близким к нам, потому что он был таким же, как мы, немощным, подверженным болезням, подобно нам он боролся, падал и вставал. Он был причастен греху, а потом приобщился Христовой жизни.

Итак, мы призываем святых, ангелов, которые также обладают некоторой телесностью, как считает православное догматическое учение, или почитаем осязаемые знаки присутствия святых — иконы и мощи. Прекрасно, если наши келейные иконы и те святые, которых мы призываем, как-либо связаны с нашей жизнью, то есть какое-нибудь происшествие, болезнь, озарение, живое воспоминание, какое-либо переживание, внутреннее или внешнее, душевное или телесное, связало нас с ними. Если ничего подобного не было, то по крайней мере будем этого желать: и желание много значит, оно может принести нам пользу. К примеру, я ношу имя преподобного Никодима. Меня ничего с ним не связывает, но он мой покровитель — поэтому я приглашу, приведу его в свою келью. Или читаю я творения святых Григория Богослова, Григория Паламы, и они производят на меня впечатление; читаю святого Василия Великого, и его слова глубоко проникают мне в сердце, — я приглашу этих святых в свою келью и позволю им непрестанно говорить в моей душе.

Пригласив святых, каждому из них я определяю место: здесь святому, которого больше люблю, там святому, на которого мне нравится чаще взирать телесными очами или духовным оком, перед собой — тому святому, о котором я знаю, что он дает мне все, чего бы я ни попросил, а значит, даст и сейчас. Опыт подсказывает мне, что если сегодня тяжело, если даже небо кажется мрачным, то этот святой поможет мне. И в самом деле, если мы найдем подход к какому-либо святому, то убедимся, что он решит все наши трудности, приобщит нас к своей жизни и войдет в нашу. Любой святой может что-то нам дать. Не окружить себя множеством святых — так можно поступить только по неразумию. Разумный будет обращаться ко многим святым, к кому захочет, лишь бы он умел находить связь с ними, читая и перечитывая их жития.

Когда кто-то нас не принимает или выглядит огорченным, мы подходим к нему, спрашиваем, почему он грустит, не обидели ли мы его чем-нибудь, дарим ему подарок, чтобы его порадовать, утешить, думаем о том, как с ним подружиться, сделать его своим приятелем. Если мы поступаем так со смертным человеком, может быть и грешным, то тем более должны поступать подобным образом со святым. Нам обязательно надо установить связь со святым, чтобы можно было легко и просто просить у него то, что мы хотим. Святой совершал в своей жизни подвиги, трудился ради Христа, поэтому он не потерпит, чтобы мы выпытывали у него духовные тайны, не утруждая себя. Он уверен, что и мы можем преуспеть, если приложим усилия, потому что из собственного опыта знает о любви Бога и Его готовности подарить нам богатство. Но он хочет, чтобы мы потрудились в том же подвиге, что и он, пролили пот. Таков духовный закон, когда речь идет о наших отношениях со святыми. Следовательно, у нас должны быть нити, которые связывали бы нас со святыми. Если не со многими, то хотя бы с одним. Чем остаться в полном одиночестве, лучше быть хотя бы с кем-то одним.

Сблизимся со святым, имя которого носим, или со святым Иоанном Крестителем, очень близким и добрым: он помогает даже мусульманам! Подружимся со святым Николаем, который приходит на помощь даже к грешникам и преступникам и спасает их! Обратимся всем сердцем к Божией Матери! Кто обращался к Богородице и не получил того, что хотел, не услышал Ее голоса, не ощутил Ее ласки? К Божией Матери взывают даже из ада, тем более должны взывать к Ней мы, находясь в этой жизни. Пусть у нас будет как можно больше ходатаев. Кто может сомневаться в том, что святые живы и находятся в руке Божией, а значит, могут прийти к нам на помощь?

Как же они подают нам свою помощь? Через Духа Святого, через ангелов, есть и множество других способов. Во Святом Духе святые могут стать видимыми. Это несомненный факт, который подтверждают святоотеческие писания. Святой живет со мной, и значит, у меня вместо двух рук, ног, глаз — четыре руки, ноги, глаза, а вместо одного сердца — два. Святой надо мной главенствует, заботится о моем здоровье, моих нуждах, о том, чтобы я что-то постиг, что-то почувствовал, получил просвещение.

О чем же мне его просить? О чем угодно, но прежде всего о спасении, о том, чтобы он открыл мне волю Божию или даровал мне Христа, Которого сам имеет. Если я потружусь в молитве к святому, буду к нему обращаться, то впоследствии это принесет мне множество теплых воспоминаний. Даже если мы получим просимое всего один раз из ста, память об этом событии будет насыщать нас и год, и десять, и двадцать, и пятьдесят лет. Часто можно услышать, например, такое: «Этот святой по правде существует! Помню, как в детстве меня на поле застигла ночь, и я испугался (хотя рассказчик — глубокий старик, он до сих пор переживает это событие очень живо). Тогда я громко закричал: „Святе Николае!" — и он тут же взял меня за руку и привел в деревню».

Святые близки нам, мы знаем, что они готовы прийти к нам на помощь, они сочувствуют нам, им легко любить нас, снисходить к нам, потому что мы с ними, что называется, из одного теста. Таким образом, мы можем очень хорошо провести свое ночное правило. А когда мы к тому же изучаем жития святых и стараемся им подражать, тогда правило проходит еще лучше.

Итак, святые неустанно ходатайствуют за нас перед Христом. Неужели я не воспользуюсь помощью того, кто имеет волю, силу, власть действовать так, как он хочет? Это было бы очень глупо с моей стороны. И если даже святой не получил от Бога того дарования, которое я у него прошу, — ведь у каждого свое дарование, — тем не менее, он может за меня ходатайствовать. И ходатайство никогда не бывает тщетно.

Один монах усердно просил о чем-то святого Симона, ктитора монастыря Симонопетра, но ему казалось, что его прошение не может исполниться. Тогда он пришел к отцу Ефрему и пожаловался, что молитвы оказались напрасными. «Ну-ка, гони прочь такие мысли! — говорит ему отец Ефрем. — Молитва никогда не бывает напрасной. Может ли оказаться напрасным ходатайство святого, который предстоит престолу Божию и может попросить помощи всех святых, находящихся вокруг престола?»

Каждый день в храме мы просим предстательства святых. Это предстательство — целый мир, огромная сила, исходящая от святых и от нетварных Божественных энергий. Но святые не просто ходатайствуют за нас. Они могут нас просвещать, потому что Христос — их достояние, они видят Его и познают Его жизнь, получают Божественное просвещение Святого Духа, которое станет полным в тот день, когда и мы окажемся вместе с ними. Святые просвещают наш ум, дают нам откровения. Если у меня есть то, что ты просишь, я тебе дам. Если у меня есть две одежды, одну Бог обязывает меня отдать тебе. Даже если бы у меня была всего одна одежда, я из жалости отдал бы тебе ее, а у игумена попросил бы другую. Неужели святой не поделится с нами, не просветит нас, когда ему дано такое богатство от Бога? Разве он может нам в этом отказать?

Божественное просвещение — самое существенное и важное, что мы можем попросить у святых. Без всего остального мы можем прожить или чем-то заменить нам недостающее. Но без просвещения, то есть без Божественного знания, мы прожить не можем. Знание о Боге поддерживает в нас жизнь и делает нас внутренне цельными, ставит нас перед Богом, спасает и приводит в Царство Небесное. Божественное знание, великое или малое, живит нас, а неведение Бога, великое или малое, умерщвляет. Поэтому как может святой, который так нас любит, не даровать нам богатства Божественного просвещения, не просветить нас во всяком нашем деле?

Кроме того, святые ничего не делают вдали от нас: чтобы умолять Бога, они становятся не где-то там, позади нас, а вместе с нами. Поскольку они люди, то, когда я становлюсь на колени, вместе со мной становятся на колени и они — те, кто каждый день пребывает с Богом; вместе со мной они проливают пот на молитве, вместе со мной подвизаются во время моего предстояния Богу, сострадают мне. Не удивляйтесь! Это сострадание святого не причиняет ему страданий, но, тем не менее, это его подвиг, соучастие в нашей жизни. Если Дух вопиет: Авва, Отче — и подвизается вместе с нами, если Сам Бог Отец и вся тварь соучаствуют в нашей борьбе, неужели не будет помогать нам святой, которого мы привели в свою келью? И этого так легко добиться! Стоит всего лишь призвать святых на брань — и ты обяжешь всех их преклонять колена вместе с тобой.

Но вы спросите: неужели святой подвизается вместе со мной? Почему? Просто потому, что мы — люди, облеченные в плоть, с дебелым умом и сердцем, непостоянные во всех своих поступках. Я могу плакать, а через минуту смеяться. Могу просить чего-то у Бога, а после удивляться, зачем мне это нужно. Или могу просить, а после забыть о своей просьбе. Могу пообещать что-то, а потом сделать наоборот. Могу клясться Богу, что покаюсь, а потом добровольно и сознательно впадать в тот же грех. Я хочу увидеть Бога своими плотскими глазами, но не вижу; хочу, чтобы Он открылся мне так, как мне этого хочется, или так, как это рисуется в моем воображении, а Он не дает мне этого. Я же обнаруживаю перед Ним свою глупость, ребячество, играю с Ним и совершенно Его теряю.

С одной стороны, святые знают, что Бог верен и истинен, перед ними вся Его любовь, все Божественное домостроительство, и они с легкостью могут и нам открыть это, а с другой стороны, они видят наше невежество и грубость и не знают, что с нами делать. Они не уверены, останемся ли мы через полчаса верными обещанию, которое дали им, позовем ли мы их завтра снова преклонять колени вместе с нами. У нас свободная воля, так что завтра мы можем обмануть их, и тогда им придется предстать перед Богом ни с чем.

Один старец молился Божией Матери за своих монахов и однажды во сне увидел, как Христос Ей говорит: «Ступай, Мати, и больше не вводи Меня в заблуждение. Ты же видишь, что они не раскаиваются». Как часто святые получают от Бога такой же ответ, когда мы их призываем на помощь, а потом совсем о них забываем!

Святые ходатайствуют за нас и просвещают нас, молятся за нас и подвизаются вместе с нами, сострадают нам и соучаствуют в нашей брани — и все это они делают сами. Мы призываем святого, просим его, о чем хотим, порой с большим сомнением, а святой берется восполнить наш недостаток. Он старается и нас воодушевить, и Бога подвигнуть к состраданию. Точно так же, как ты обращаешься к бухгалтеру, который делает за тебя все вычисления, а ты и не знаешь, что именно он сделал; точно так же, как ты вверяешься врачу, и он оперирует тебя, а ты и боли не испытываешь, и понятия не имеешь, что он делает, — ты призываешь и святого, и он все делает сам. Самим нам ничего не надо делать, после правила мы ложимся спать, а святой продолжает свою работу. Вы скажете: «Так уж и продолжает?» Конечно! Если демоны не прекращают нас искушать, неужели святой прекратит ходатайствовать?

Святые дерзновенно являются даже в святилище Бога и изменяют Его решение о нас. Как часто Священное Писание изображает Бога раскаявшимся в Своем решении! В действительности, конечно, Бог никогда не раскаивается, эти случаи призваны показать, насколько Он внимает Своим святым. Бог явственно открывается святым, а они, в свою очередь, открывают Его нам. Иными словами, они передают нам неизвестное и тайное Его знания, по Божественному домостроительству и предвидению. Святые очень близки нам.

После того как мы с простотой пригласим святых в свою келью — принесем их иконы или мощи или призовем их умом, — они вступают с нами в живое общение. А поскольку святой неотделим от Бога, то я знаю, что вместе с ним присутствует и Бог. Даже если я пребываю в зловонии греха, так что Бог не может действовать во мне, даже если я не чувствую Его присутствия, я все равно знаю и верю, что Бог сопутствует святому.

Еще я знаю, что святой для меня — радость. Как часто мы ищем собеседника, чтобы избавиться от тяготы одиночества! Как часто говорим всякие глупости, потому что огорчены и хотим освободиться от тяжести, искушения и огорчения или разрушить неприступные стены, отделяющие нас от других. Как часто нас душит болезненное чувство своей греховности, убогости, неполноценности, и мы не знаем, что с этим делать! Пытаясь освободиться, мы выходим на улицу подышать свежим воздухом или идем в келью брата перемолвиться словом. Святые отцы учат, что если твой брат придет к тебе и скажет, что он огорчен, тут же спрячь четки, чтобы он не догадался, что прервал твою молитву, и спроси его: «Брат, что случилось?» Разве святые поступят иначе? Если мы ведем себя так, несмотря на то что грех брата может нас увлечь, то неужели святой, которого ко греху не увлечешь и который может разогнать тучи и стать для нас подлинным веселием, поступит иначе?

С праведными пребывает веселие, — говорит Священное Писание. Веселие становится неотъемлемым свойством праведника. Если Священное Писание говорит так о ныне живущих праведниках, которые завтра могут пасть, тем более эти слова относятся к святым, для которых нет опасности падения. С ними радость пребывает в гораздо большей степени. Стало быть, святой, приходя к нам, приносит нам свою радость, улыбку, он приходит со своим характером, опытом, жизнью: он остался таким же, как прежде, у него тот же ум, тот же нрав, какие были на земле. Значит, я очень легко могу приобрести радостный дух, столь необходимый мне для того, чтобы молиться с легкостью и свободой.

Святой, впрочем, это не только наш друг, наше утешение — через него мы приобщаемся к сонму всех святых, к торжеству первенцев. Чтобы прочувствовать эту реальность, вспомним видение пророка Даниила, которое возвещает победу Церкви, Христа и святых. В этом видении Сын Божий побеждает и сокрушает различные народы, изображенные под видом зверей. Сын человеческий грядет на облаках, а Ветхий днями сидит на престоле, чтобы судить вселенную, народы, царей, человеческие души. Все обращается в прах, ничего не остается, ничто не может устоять перед Сыном человеческим. Ветхий днями дарует Ему власть, честь и царство, то есть Отец передает Свои права Сыну, отдает все в Его руки, до тех пор пока Сын не передаст все обратно Отцу при кончине времен, когда преобразится вся тварь.

Другой пророк говорит: Владычество на раменах Его. Существительное «владычество» означает здесь не столько власть, сколько Божественную природу: пророк Исаия хочет показать, что бытие Сына, Его сила неотъемлемы от Божественной природы, и, следовательно, Сын — это Бог. Сын человеческий — не простой человек, но Сын Божий. Слово «владычество» указывает на Божественность Сына, то есть на то, что Бог навечно воспринял в Себя весь человеческий род. Будучи уверены в несомненности этой истины, мы чувствуем себя в безопасности. Сын человеческий, заступающийся за падшего человека перед Ветхим днями — это не просто какой-то бог, но Бог истинный.

Ему даны власть и честь. Поклонение, которое прежде воздавалось Яхве, теперь относится к Сыну Божию. Мы, христиане, призывая Бога, обращаемся ко Христу. Что бы мы ни делали, мы просим помощи у Христа. И если мы говорим при этом: «Господи», все равно имеем в виду Христа. То, что Отец отдал Сыну всю честь, означает, что Он сделал Его всем: и царем, и архиереем, и пророком, и учителем. Отец, Творец мира, сделал Сына властелином всего и господином всех: Он отдал Сыну Самого Себя, хотя не было такого времени, когда бы Сын не был в Отце, а теперь, после воплощения Сына, Отец вместе с архиерейством отдает Ему весь мир. Мир символизируют звери, которых Сын Божий побеждает. Затем Отец дарует Сыну царство, новое царство, грядущее, царство Бога, святых, а не земные царства, которые Он рассеял, словно туман, и потопил в бурном, вздымающемся от ветров море. Пророк Даниил продолжает: Ветхий днями дал суд святым. Пророчества обычно бывают противоречивы, и для того, чтобы их понять, нужно знать исторический контекст событий и дух самих пророков. Даруй суд Твой царю, — говорит Псалмопевец. Мы бы сказали, что «суд» означает правосудие, воздаяние справедливости, однако в собственном смысле суд — это оправдание. А оправдание — это победа. Если ты признаёшь, что я прав, то уступаешь мне честь победы. И потому здесь «суд» означает победу. Однако Ветхий днями отдал победу не Тому, Кому даровал царство, честь и власть, но святым. Иначе говоря, теперь все права Сына, начальство, власть, пророческое служение, архиерейство Он отдает святым, новому Израилю — нам с вами.

И царством овладели святые. Какие яркие образы рисует нам Ветхий Завет! Открываешь врата, входишь внутрь, и все становится твоим достоянием. Отец забирает все у Сына и отдает святым, а Сын с любовью соглашается на это. Царство, которое перед этим Отец даровал Сыну, получаем мы. Он дарует нам и честь Сына. Таким образом, святые становятся носителями всех качеств, всех сил, всей власти, всего, так сказать, бытия Христа. Поэтому Христос — это святые, и святые — это Христос, и уже перед нами предстает торжество первенцев, сама Церковь, то есть весь сонм святых, получающих от Бога оправдание и победу. Христос с радостью уступает нам все, пока не придет час, когда мы, в свою очередь, отдадим все Христу, а Он отдаст Отцу. Тогда завершится история, чтобы впредь открылась вечность, непрерывное общение Бога с человеком.

Слова пророка Даниила «и царством овладели святые» означают, что святые стяжали царство, завладели им и крепко держат в своей власти: они не в будущем овладеют им, но обладают им уже сейчас, получив его от Бога Отца. Если толковать Ветхий Завет типологически, то приведенное место относится к Церкви, а еще в большей мере к Царству Небесному. Иными словами, святые, которые уже торжествуют на небе, обладают царством всецело и совершенно.

Итак, святые, которых мы призываем прийти в нашу келью, одержали победу и завладели Царством Небесным. Следовательно, они наша сила, они окружают нас, так что вместе с ними и мы ликуем перед Ветхим днями и Сыном Божиим, Который отдал нам все и сделал нас богами, восприняв нашу природу.

Но как святые становятся моей победой? Конечно, победа принадлежит Христу. Вышел Он как победоносный, но Свою победу отдал святым. Это означает, что святые одержали победу над двумя мирами, которые я ношу в себе. С одной стороны, внутри меня — ужасающий клубок страстей, с которым я ничего не могу поделать. Я не могу взять и вырвать страсти из собственного сердца. Не могу прогнать помыслы, не могу удержать язык, все время грешу языком. Я насквозь страстный, черный, зловонный и уродливый. Но, с другой стороны, внутри меня иной мир, я стремлюсь к Богу, Небесному Царству, люблю Христа. Таким двойственным я предстою перед святыми. Святые — это победа, победившая мир. Что же это за мир? Мир — это грех, дьявол, но мир — это и Церковь, присутствие Христа. Мир заключает в себе два мира: Христа и грех, то есть дьявола, который неистовствует, распоряжается всем, в том числе и мной, и все предает тлению. Святые — это победа над обоими мирами. Когда я призываю святых, тогда я участвую в их победе и приношу эту победу миру.

Святые — это еще и поклонение Господу, Который, умалившись, отдал Себя им и пребывает внутри них. Ведь отцы ясно говорят, что «поклонение восходит к первообразу». Например, я поклоняюсь иконе какого-либо святого или его мощам. Мощи свидетельствуют не столько о земной жизни святого и пролитой им в подвиге крови, сколько о Святом Духе, Который его освятил. И, поклоняясь мощам, я поклоняюсь самому святому. А поклонение святому, живому образу Божию, переходит на первообраз, на Бога.

Кто будет отвергать Вселенские соборы, опыт святых отцов? Каким бы неумным и равнодушным ни был человек, он не будет этого делать. Он может сказать: «Боже, я не чувствую Тебя», но никогда не скажет: «Тебя нет», потому что святые Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Афанасий Великий, Дионисий Ареопагит не могли лгать. Уж кто-нибудь наверняка говорил правду. Даже если правду говорил только один из них, это означает, что Бог здесь, рядом со мной.

Святые — это еще и мое будущее, Царство Небесное. Поскольку царством овладели святые, значит, теперь они царствуют, им принадлежат ключи от врат Царства Небесного, они восседают на престолах. Поэтому, если рядом со мной один или множество святых, которым я молюсь, то я обладаю будущим, проникаю в будущее, в Царство Небесное, куда желаю попасть. Для меня эсхатология — не теория, не философия, но истина. Вместе со святыми я вхожу в тот мир, к которому недавно еще только стремился, или, лучше сказать, будущее для меня уже наступило, потому что мое будущее — это святые.

Святые — это также мое дерзновение. Поскольку святой дает мне все права и власть войти в Царство

Небесное, значит, он — мое дерзновение. Пребывая внутри Царства, он и меня восхищает туда. На литургии после освящения Честных Даров мы говорим: «Еще приносим Ти словесную сию службу о праотцех, отцех, патриарсех, пророцех». Почему? Потому что они вошли в Царство Небесное.

Итак, поскольку святые — мое будущее, а я — член тела Христова, то святые — моя семья и моя честь. Входя в их сонм, я делаюсь своим Богу. Простой человек, родившийся и выросший в каком-то доме, раб или сын, теперь я становлюсь родным, своим для Бога, Его другом, сыном Божиим. Чего еще желать? Найдется ли что-то такое, чего я не получил бы, призывая святых? Святые все дают мне сами, мне не нужно ничего добиваться, размышлять о том, чего мне хочется. Обо всем позаботятся святые. Как адвокат после моего обращения, уладив мое дело, присылает мне судебное решение, точно так же и святые все улаживают. Я призываю святого и ложусь спать, а он, пока я сплю, продолжает свое дело, все для меня устраивает.

Подвижников часто изображают молящимися в пещере перед иконой — как правило, перед иконой Пресвятой Богородицы. Один святой, молясь перед иконой Богородицы, был обуреваем плотскими искушениями. «Что же это такое? — недоумевал он. — Я молюсь Богородице, а дьявол постоянно искушает меня. Когда это закончится?» Тогда является ему дьявол и говорит: «Что ты жалуешься? Сам виноват. Не поклоняйся этой иконе, и я перестану с тобой бороться». Дьявол сказал монаху правду, в своих обещаниях он верен, не то что мы. Святые заклинали дьявола, и тот говорил правду, а мы лжем даже тогда, когда нас заклинают.

Сатана согласился уйти при условии, что монах перестанет поклоняться иконе, потому что, поклоняясь ей, простирая к ней руки, монах достиг бы совершенного преуспеяния. «Если, — подумал дьявол, — он прекратит поклоняться иконе, тогда мне уже не будет нужды искушать его». Он сам утратит Царство, дерзновение, останется один, выпадет из рук Божиих, и его уже больше не будет защищать пролитая за него кровь Христова и Святой Дух, Который орошает и покрывает его Своей благодатью.

Итак, в нашей келье, когда мы исполняем правило, с нами Бог, Священное Писание, то есть вся история Церкви и все Божественное домостроительство, святые и, возможно, рукоделие. Кого же недостает? Как правило, в келье нет нас самих, прежде всего нашего ума, потому что он где-то блуждает. Теперь наша задача привести в келью самих себя. Приходят святые, приходит Бог, все повинуются человеку умаленному малым чем пред Ангелами, и только он сам не повинуется ни себе, ни Божию призыву. Поэтому важная задача — самим присутствовать на своем правиле. Ясно, что достигается это с помощью молитвы.

Молитва — это предстояние ума перед Богом. Несмотря на то, что и тело участвует в молитве, подлинное мое существо — это мой ум. Именно он должен предстоять перед Богом, поскольку он дает мне жизнь. Однако под большим вопросом остается то, согласится ли он смириться и предстать перед Богом. Итак, у меня есть ум, владычественное моей души, который должен беседовать с Богом. Но как правило, нам нравится предстоять не перед Богом, а перед самими собой, и для этого мы собираем свои силы, словно военный караул, чтобы они исполняли наши распоряжения, воплощали наши намерения и мечты. Но теперь время моему уму сосредоточиться и предстать перед Богом и Его святыми. Важно, чтобы он сосредоточился в самом себе и молился без помыслов. Остальное исполнит Бог и святые.

Теперь посмотрим, как нужно молиться Иисусовой молитвой. Существует множество способов ее совершения. Каждый человек, соответственно своему характеру, находит свой способ, который со временем изменяется. Сегодня я чувствую, что мне лучше произносить молитву устами. Завтра замечаю, что удобнее молиться языком, произношу слова: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешного», и мой ум следует за языком. Другой человек замечает, что ему удобнее произносить молитву в области гортани, он приводит в движение органы гортани, и его ум идет туда. Третий соединяет молитву с биением сердца. Это не значит, что необходимо опускать свой ум в сердце: искусственными приемами пользоваться не обязательно. Важно найти для себя способ молитвы, который подошел бы нам сегодня, а завтра Христос подаст нам другой способ или мы найдем его сами. «Завтра» может наступить через месяц, через пять лет и даже через двадцать. Но только представьте себе, это двадцать лет борьбы вместе со Христом, неотступное пребывание со Христом!

Во время молитвы я слежу за тем, чтобы в мой ум ничто не входило. Когда я рисую круг, линия нигде не прерывается. Точно также должно происходить и с умом. Мне нужно произносить молитву так, будто я рисую круг и постоянно возвращаюсь к исходной точке, не выходя за пределы этого круга. Даже если мне явится Христос и скажет: «Какой ты молодец! Я пришел благословить тебя», то я должен ответить Ему: «Сейчас не время, я занят тем, чтобы мой ум следовал за словами молитвы». Тем более не надо ни о чем размышлять, даже если на ум придет какая-то благочестивая мысль или прекрасная идея. Я не должен на это отвлекаться, потому что молитва — это непрестанное сочетание со Христом. Христос приходит и соединяется непосредственно с умом. Если оставить на столе мед, пчела прилетит сама, мне не нужно заставлять ее. То же самое происходит и с молитвой: я заключаю ум в слова молитвы, а Святой Дух Сам по Себе приходит и соединяется с умом. Вот так совершается наше обожение, очень просто, незаметно для нас. Постепенно мы начинаем видеть и результаты, то есть приобретаем опыт, испытываем радость, наслаждение, ликование, усладу. Таким образом мы достигаем совершенного общения с Богом. Существует ли другой, более простой способ обрести Бога?

У того, кто проводит таким образом ночь, днем не будет никакого желания пустословить и прекословить. Если ты скажешь ему, что осел летает, — он с тобой согласится, потому что молится. Кто не знает, что осел не летает? Но так как ум этого человека находится во Христе, и во Христе пребываешь и ты, то, чтобы не разорвать единства с тобой, он с тобой согласится. А когда мы молимся непрестанно, слова молитвы и ум делаются огнем и жертвенником, на который полагается жертва: наша воля, наши мечты и стремления. Дым от жертвы восходит к небу, ко Христу, и Он обоняет ее благоухание и радуется, потому что видит Свое чадо рядом с Собой.

Итак, молитва — это истинное предстояние перед Богом нашего существа и, в особенности, ума, поскольку ум слышит, ум видит, ум открывает наши глубинные желания, ум идет туда, куда хотим мы. Неправда, что мы не можем направлять ум туда, куда хотим: говоря так, мы обманываем самих себя и других. Просто-напросто ум знает, чего мы хотим в глубине сердца, и идет туда, куда мы хотим. В результате мы беспомощно блуждаем умом по тропинкам, проложенным нашим собственным сердцем.

Удерживая ум внутри себя и не позволяя ему никуда уходить, я могу говорить с Богом. И если мой ум не постигает Бога, не чувствует присутствия святых, никогда не получает ответов от Бога или даже не верит в Него, то по крайней мере он может слушать слова, произносимые устами или в уме. Пусть ум не верит тому, что произносит, достаточно просто произносить и доверять самому деланию. Например, я говорю:

Боже, милостив буди мне грешнику. Ум это слышит. Теперь надо заключить ум в эти слова. Но я же не верю! Кто такой этот Бог, Которого я прошу: «Милостив буди мне»? Ничего, пусть тебя это не беспокоит. Ты только заключи ум в слова, произносимые устами, заставь его следовать за ними. Или же предоставь уму произносить молитву самому, если тебе так легче. Прибегай то к одному, то к другому способу, как тебя научит опыт и сам ум. В итоге ум может полюбить эти слова, пусть даже ты в них не веришь. Как мы любим свои страсти, даже не желая иметь их, как кто-нибудь любит курить, хотя от этого может заболеть раком, или любит грех, хотя знает, что он ведет его в ад, именно так и ум привыкает к словам молитвы и начинает их любить. Поскольку эти слова, произносимые про себя или вслух, наши собственные, уму легко следовать за ними. Трудности никакой нет, потому что слова эти исходят от нас, это наше «имущество».

Конечно, мы можем говорить Богу любые слова, чирикать, как птички, славящие Бога, но разумней обращаться к Нему словами, которые мы понимаем и которые имеют определенный смысл. Точнее сказать, не нужно произносить слишком много слов, будем повторять одни и те же, чтобы ум не утомлялся, вникая в их смысл. Пусть у нас будет молитовка из двух, трех, четырех, самое большее пяти слов, которые мы будем непрестанно повторять. Таким образом ум приучится внимать словам молитвы. Выберем слова, которые нас трогают или нам помогают, которые приносят нам благодать или даруют нам Бога. Обратим внимание, от каких слов мы лучше сосредотачиваемся, какие приносят нам сердечное сокрушение, какие дают нам радость, умиление, какие несут нам умиротворение и тишину. Впрочем, нужно ли искать, какие слова нам подходят? Что бы мы ни предпринимали, какими бы путями ни шли, как бы ни искали, мы непременно придем к тому, к чему пришли все святые. Если при встрече я захочу выразить тебе свою любовь, то, даже если буду долго думать, как это лучше сделать и что сказать, все равно в конечном счете скажу тебе то, что говорят все: «Я тебя люблю». И поэтому давайте будем говорить те же слова, что и все святые, потому что они нашли способ выразить свою любовь к Богу. Даже если мы захотим изобрести что-то свое, поэкспериментировать, мы все равно придем к тому же, что и все святые, начиная с апостольских времен до сего дня, — то есть к Иисусовой молитве.

Будем молиться словами: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешного», в этой молитве есть все. Уже в первом слове заключено славословие. В первом, во втором, во всех словах — благодарение. В ней есть и моление, и исповедание — есть всё. Иисусова молитва охватывает все мои желания, все стремления. Она объемлет все мои переживания и мечты, все мое прошлое и будущее, все домостроительство и любовь Божию, в ней присутствует Сам Бог, потому что Он неотъемлем от Своего имени. И поскольку Его имя содержится в молитве Иисусовой, а мы произносим эту молитву устами, умом или сердцем, то здесь присутствует не образ Бога, а Сам Бог. Он присутствует в моей келье, среди икон и святых образов.

Молитва в конечном счете — подвиг Божественный: на самом деле его совершаем не мы, а Бог. Божественный не в том смысле, что он приличен Богу, ведь Бог не нуждается ни в чем и ни с чем не имеет соответствия, никому не подобен, даже архангелам, серафимам и херувимам. Но суть в том, что Бог приходит и благодаря этому подвиг совершается не мной, а Им Самим. С помощью молитвы я приобретаю Бога. Я исполняю свою работу, а Бог вступает и действует. Я нисколько не сомневаюсь в конечном успехе, потому что я, как действующее лицо, некоторым образом устраняюсь (остается только мое изволение внимать произносимым словам), и все совершает только Бог. Все Божие домостроительство, все наши стремления, облачение в рясу, крещение, постриг, все наши прошения не имеют никакой другой цели, кроме этой — стяжать, встретить Бога.

Для чего мы, монахи, пришли в монастырь? Не для того ли, чтобы взывать неустанно: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя»? Если нет, то зачем же? Может ли чтото другое дать жизнь прошениям нашего сердца? Если мы ищем чего-то иного, то мы обречены на неудачу, думаем не о том, о чем следует. Именно ради молитвы мы находимся здесь. Молитва — единственное, что может удержать нас на этом месте. Не сомневайтесь: тот, кто не творит молитвы Иисусовой, не сможет жить в монастыре, он никогда не почувствует ни Божия присутствия, ни единства с другими, ни того, что он любит и любим. Он ничего не почувствует в своей жизни, все будет ненастоящим и мимолетным, потому что молитва — это наша самая главная любовь, осуществление всех наших желаний, всего того, ради чего мы пришли в монастырь.

Если мы хотим всегда ощущать Божие присутствие, то постараемся насытиться Богом сегодня, когда так легко и просто Его стяжать. Позаботимся о том, чтобы взять от Бога все, что можем, используя разные возможности: сегодня — нашу духовную связь с игуменом, завтра — упражнение в молитве, послезавтра — крест одиночества, на следующий день — покаяние в своем грехе или утешение собранным духовным богатством. Главное же, что мы должны делать для полного насыщения духовным богатством игумена (вернемся к теме нашей беседы), — это молиться. В сущности, нам и не о чем говорить с игуменом, кроме нашей молитвенной жизни. Если мы не молимся, то мы далеки от него, а он от нас.

Игумен для нас не просто человек: он тайна сокровенная. Мы не можем мыслить о нем плотски, потому что мы пришли, чтобы жить жизнью духовной, а не плотской. Апостол Павел упрекал коринфян за то, что они говорили, будто он по плоти поступает. Он возражал им, что они не имеют права думать, будто общение с ним может быть плотским: «Мы, ходя во плоти, не по плоти жительствуем, не плотски живем. Мы носим на себе плоть, но на самом деле мы боги, мы образ Христа на земле, моя связь с вами, — утверждает апостол, — богоносна и боговдохновенна, только если ваше общение со мной является обручением с единственной невестой, Церковью, я, апостол Павел, могу быть вашим апостолом и наше общение истинно».

Какой позор взирать на игумена плотски! Если мы не по плоти жительствуем, отказываемся воевать за богатство, славу, зачем добиваться хорошего о нас мнения плотских людей? Либо игумен действительно является этой духовной тайной, точкой соприкосновения неба и земли, либо он — простой смертный. Если ты приходишь к игумену и рассказываешь ему не о духовной жизни, не о своем сеянии и урожае, Божественных посещениях, ночах, проведенных в молитве, а о чем-то земном, то разве это не значит, что игумен для тебя обычный человек, к которому ты просто привязан, как к отцу по плоти? В таком случае мы по плоти жительствуем, по плоти взираем на игумена, по плоти общаемся с ним и хотим, чтобы и он воспринимал нас плотски. Тогда мы не духовные дети, а плотские, хотя и рождены от других родителей.

Как мы порой огорчаем игумена, когда приходим к нему! Мы просим его принять нас, утверждаем, что это срочно, и он думает, что случилось что-то серьезное.

Он зовет нас, а мы рассказываем ему о пустых, приземленных, ничтожных случаях, о наших отношениях с ближними, о том, что они нам сказали. Тогда игумен недоумевает: «И это мои чада? Неужели у них так пусто в голове и сердце? Неужели они не чувствуют, как меня огорчают? Неужели им нечего сказать мне о Боге, неужели они ничего не вынесли ни из своего чтения, ни из молитвы и бдения? Неужели им больше нечего мне рассказать?» Когда же мы будем говорить о Боге? После смерти? Но в аду покаяния нет, и там о Боге никто не вспоминает. Давайте вспоминать о Нем здесь, здесь бороться с Ним, чтобы Он стал всецело нашим. И в этой борьбе с Богом игумен необходим нам, он может нам помочь.

Один молодой человек, не привыкший к труду, обойденный судьбой, болезненный, странноватый, хотел уйти на Святую Гору, но сомневался: «Смогу ли я там жить в лишениях?» Он отправился за советом к одному пустыннику и, когда тот спросил его, почему он хочет на Святую Гору, юноша ответил ему, что нашел хорошего старца. «Нашел старца? Поезжай к нему и ни о чем не думай! — воскликнул пустынник. — Пойди и будь его рабом, чтобы он стал твоим отцом, и предоставь ему делать с тобой то, что он хочет. Если понадобится, он отошлет тебя в мир. Если нет, похоронит тебя на Святой Горе, возведет тебя на небо». И пустынник был прав.

Итак, когда мы говорим об игумене, то подразумеваем эту тайну. Мы не должны взирать на него иначе, потому что этим мы позорим его, бесчестим, унижаем. Лодыжка связует стопу со всей ногой — так и игумен, как некое звено, соединяет наши ступни, ходящие по земле, с сердцем, стремящимся к небу. Только если я так отношусь к игумену, я вправе сказать, что он поистине является моим старцем. И только если я молюсь, у меня есть старец. Тогда я могу славословить

Бога вместе со зверями, дубравами, ущельями, горами — со всем творением. Если же я не молюсь, старца у меня нет. Но в то же время, если у меня нет старца, то я не молюсь, хотя бы и жил в монастыре.

* * *

Может ли быть такое, что я молюсь, совершаю ночное правило, но при этом оно мне ничего не дает?

Конечно, может: прежде всего, если у тебя нет полной открытости перед игуменом. Ты не можешь совершать ночное правило, если я, игумен, не буду знать о твоих поступках, словах, о твоем внутреннем состоянии. Если, например, ты убедишь игумена, что можешь молиться ночью четыре часа, получишь на это благословение, но сам всю ночь будешь мучиться, изнемогать, а днем раздражаться и со всеми ссориться, то такое благословение недействительно, оно от сатаны, потому что игумен не знал всех обстоятельств. Получается, ты обманул игумена. Вполне возможно, что я, игумен, понимаю, что ты меня обманываешь. Но я не скажу тебе об этом, я буду разговаривать с тобой исходя из твоих слов. То, что ты мне сказал, — для меня правда. Ты меня убеждаешь, что можешь совершать четырехчасовое бдение. Если на самом деле ты на это не способен и надрываешься, то приносишь жертву Ваалу, а не истинному Богу. Это эгоизм. Наш подвиг и бдение определяет либо игумен, которому мы все рассказываем, либо дьявол, дьявольская воля. В последнем случае мы стремимся к недостижимому, впадаем в ненормальное, демоническое состояние и, тогда, в то время как нам кажется, будто мы стремимся к святости, совершенству, духовности, на самом деле становимся бесноватыми.

Трудно отличить добродетель от порока: они похожи, словно два близнеца. Так же трудно отличить и ангела от демона. И тот и другой — духи, и мы легко можем их спутать: принять ангела за демона и демона за ангела, святого за грешника и грешника за святого. Тем более не кончится добром, если мы возьмемся судить о себе самих, потому что мы судим о себе так, как подсказывает нам наше сердце и воля. Если я хочу доказать, что поступаю правильно, то найду в пользу этого множество доводов. Нет ничего сильнее человеческой воли.

Поэтому недопустимо, чтобы игумен не знал, как мы совершаем свое бдение, и особенно как мы молимся. Лучше ничего не делать, чем оставлять игумена в неведении. Нельзя без его ведома назначать себе правило, чтобы потом он разузнавал, как же мы молимся. Должна быть полная открытость, чтобы мы говорили игумену всё искренно, при условии, конечно, что мы молимся. Если мы не будем молиться, то при встрече с игуменом будем, как говорится, переливать из пустого в порожнее, по пословице: «Смейся надо мной, а я над тобой, так скоротаем время». Пройдут годы, мы состаримся и будем тешить себя надеждой, что, может быть, Бог нас спасет. «Отче, я спасусь?» — будем мы приставать к игумену. «Да, чадо, спасешься». Ведь если нам сказать: «Не спасешься», мы, пожалуй, все бросим.

Молитвенная жизнь предполагает полную откровенность с игуменом. Наши собственные рассуждения вроде: да игумен все знает, он все понял, я ему об этом говорил; уж ему ли этого не чувствовать? — ничего не значат. Все это басни, оправдания, удаление от Бога. Бог говорит: Скажи сначала беззакония свои. Сам расскажи о своем грехе, помысле, о том, что тебя волнует. И если даже игумен уснет, ты все-таки открой, что у тебя на душе. Так, одного святого охватывал сон, но его послушник продолжал свою исповедь. Если ты пребываешь в общении со Святым Духом, то Дух, вещающий всякому человеку, возвестит и игумену то, что он должен тебе сказать. Если же общение с Духом Святым тебе неведомо, то в твоей жизни Его не существует, и игумену Он ничего не возвестит. Тогда игумен улыбнется тебе, или даже проявит как-то явственней свою любовь, или поругает тебя, если он, как тебе по-человечески кажется, тебя не любит… Но конечно, толку не будет никакого. Суть в том, чтобы ты был полностью открыт перед игуменом, он не должен что-то узнавать от других людей, о чем-то догадываться, нуждаться в Божием извещении о тебе или даже просто в психологической проницательности и опытности. Все это принадлежности века нынешнего, обманчивого, нам это ни к чему. Наша связь — это общение, а общение предполагает слово, беседу.

Кроме того, истинная молитва и истинные отношения с игуменом предполагают полное послушание или, когда его нет, полное подчинение во всех мелочах. Благодаря подчинению мы соединены друг с другом, тебе оно дает право говорить со мной, а мне, игумену, обращаться к тебе. Если ты не подчиняешься, то, по церковным правилам, я обязан изгнать тебя из братства, чтобы ты не вредил братьям и не доставлял мне бесполезных хлопот. Неподчинение — самое отвратительное поведение, которое свидетельствует о крайнем самолюбии человека, его одержимости и опасности для прочих, поэтому такой монах должен покинуть монастырь. Мое право выслушивать тебя и говорить с тобой и твое право говорить со мной появляются только тогда, когда есть послушание, то есть свобода. Иначе наши отношения не духовные, а плотские, и тогда тебе просто снисходят. Однако проявлять снисходительность можно день, год, два года, но

не вечно. Послушание же должно быть до крови, как говорит апостол Павел. Если послушания нет, значит, мы не отдаем игумену своего ума и сердца.

Наконец, истинная молитва и истинные отношения с игуменом возможны только в том случае, если послушник во всем согласен с ним. Без согласия с игуменом, даже если ты ему подчиняешься, дело не пойдет. Если есть открытость и послушание, но нет между нами согласия, мы с тобой должны побеседовать и решить, оставаться тебе в обители или уйти. Ведь если у тебя нет полного согласия со мной, значит, ты остаешься при своем: у тебя есть мнение, понимание, желания, помыслы, и потому между нами нет глубинного общения. Какое-то звено разомкнулось, и мы не можем соединиться. Тогда мы или должны расстаться, но не беззаконно, не по твоей воле, а по церковным правилам, или ты должен прийти к согласию со мной.

Последнее иногда мучительно, но стоит того, если мы хотим стать мучениками Христовыми, войти в сонм святых мучеников, даже великомучеников, потому что, по предсказаниям древних преподобных, в последние времена самые незначительные поступки будут иметь цену большую, чем подвиги святых прежних времен. Если они становились мучениками совести, то мы станем великомучениками. Однако для этого мало просто подчиняться игумену: подчиняется и муж жене, и жена мужу, и солдат, и служащий, и преподаватель, и дворник, и муравьи, и бездушная тварь. Нам же нужно быть единомысленными с игуменом, даже если нам это будет стоить пролития крови. В таком случае я стану самым настоящим великомучеником. Иначе напрасны все наши предыдущие рассуждения о святых, молитве, благоговении, духовном подъеме, слезах, потому что все можно истолковать по-разному; как правило, мы толкуем эти состояния, движимые собственной чувственностью, а не суждением игумена. Игумен превыше всех этих состояний, потому что сами по себе, без него, они ничего не дают. Как миряне, даже если их соберется миллион, не могут совершить литургию без священника, так и мы без игумена бессильны. Все то, о чем мы с вами беседовали, становится невозможным, если наша связь с игуменом ущербна. В нашем доме тогда нет ни жильца, ни управителя, и в конце концов он останется заброшенным, пустым.

Здесь стоит рассказать об одном эпизоде из жития преподобного Саввы Освященного. Святой этот был весьма деятельным человеком: он принимал участие во всех догматических и канонических прениях и при этом имел опытное знание монашеской жизни, первохристианский монашеский дух. Будучи уже старцем, он с несколькими монахами отправился к императору Юстиниану, чтобы попросить у него помощи в деле спасения Церкви. Юстиниан принял его с почтением, потому что много о нем слышал. Он созвал своих советников, чтобы обсудить возникшую в Церкви проблему и решить ее, как о том его просил святой старец.

И вот когда Юстиниан проявил такую заинтересованность и начал вникать в дело, монахи увидели, что их игумен встает, чтобы уйти. Они поняли, что наступило время совершить службу третьего часа. Существовал обычай вычитывать часы в положенное для них время, даже при работе на поле или в каком-то другом месте. Святой Савва рассудил, что если на поле, несмотря на изнурительный труд, нужно совершать часы в свое время, то тем более это необходимо во дворце. Со стороны это выглядело невежливо, поэтому монах, стоявший ближе всего к нему, хотел остановить его: «Отче, что ты делаешь? Царь ратует за наше дело». А преподобный Савва отвечал ему: «Чадо, они делают свое дело, а мы будем делать свое». То есть Юстиниан созвал своих сановников и делает то, что подобает ему как императору, чтобы помочь Церкви, а мы должны делать свое дело, совершать последование часа.

Мы приходим в монастырь, чтобы делать «свое дело». Все мы — бриллианты, собранные в оправу вокруг главного бриллианта (который может быть и с изъяном), — игумена. Один камень может сверкать сильнее, другой слабее, но все мы предстоим перед Богом. Когда одни светильники горят сильнее, а другие слабее или вовсе угасли, то в комнате, освещаемой огнем, угасшие светильники могут быть зажжены от горящих.

Если мы хотим дарить радость игумену, если хотим знать, что Бог с нами, — давайте делать свое дело. Отдадим все свое внимание Богу, сущему внутри нас. Не будем следить за тем, что делает ближний. Тот, кто присматривается: «А что же делает ближний?» непременно падет, не только монах, но и любой человек, будь он даже святой. Всякий, кто смотрит за тем, что делают другие, падет, потеряет Бога. И напротив, как только мы предстанем перед Богом должным образом, не опуская нашей собственной литургии — ночного правила, тотчас все устроится, наладится, потому что жителем нашей души, кельи, монастыря будет Сам Бог, Он наполнит Собой нашу жизнь, сон и бодрствование.

* * *

Как быть, когда игумена не станет с нами?

Человек, живущий в миру, может выбрать себе любого другого старца. Порой до его выбора могут пройти годы, что, впрочем, не означает, что все это время он будет жить без руководства. Он будет, как и прежде, пока был жив его старец, жить мирно, безмятежно, вести духовную жизнь.

Насельнику монастыря в этом смысле проще. Конечно и у нас, как у людей, живущих во плоти, могут быть свои слабости и затруднения: мы можем внутренне не соглашаться принять нового игумена. Что тогда делать? Выбрать себе руководителем кого-то другого? Но тогда разрушается общежитие или же я сам от него отделяюсь. Лучше умереть, чем отделиться от общежития. Человеческая природа несовершенна, и как раз один из ее недостатков — такое преткновение. Итак, когда внутри нас буря и мы не находим покоя, мы должны руководствоваться не сердцем, а умом, потому что ум — правитель. Ум носит Бога и сам носим Им. Человек может молиться умом, и в этой молитве участвует все существо: душа, тело, сердце, утроба и легкие. Таким образом, когда игумена не станет, будем просто держаться ночного правила, к которому мы привыкли при прежнем игумене, и примем в свою жизнь нового игумена.

Если пред Богом мы будем жить по совести, не пасуя перед трудностями и не уступая своим желаниям, тогда Бог склонит наше сердце принять игумена и просветит его самого. Если же ни то, ни другое невозможно, то Бог найдет способ все устроить: или уйдет игумен, или ты сам уйдешь из жизни, или Бог даст тебе другого игумена. Бог сохранит тебя, это в Его силах. Но с твоей стороны необходимо принять нового игумена в свое сердце. Ты должен делать для этого все возможное, и прежде всего продолжать жить сокровенной жизнью, то есть исполнять свое бдение ночью. Если ты будешь прилежать умной молитве, бдению, чтению Писания, тогда новый игумен естественно войдет в твое сердце. Как входит в нас Христос, Которого мы не видим и не слышим? Церковь уверяет нас в том, что Он входит в нас, об этом говорит нам Он Сам, Дух Святой и все святые. Если может войти и входит Сам Христос, «невместимый везде», разве Он не может и игумена ввести внутрь нашего сердца? Что связало многих послушников с их игуменами, как они приняли настоятеля в свое сердце, несмотря на то что прежде у них был другой духовник, открывший им Христа? Совершали они для этого какой-либо подвиг, прилагали усилие? Бог естественным образом устроил так, что они стали близки друг другу. И самое удивительное, что люди разных национальностей, иностранцы, покоряются совершенно иному для себя миру, с иной историей, жизнью, традициями.

Значение здесь имеет не игумен сам по себе, Бог идет дальше. Всякий раз, когда Он хочет встретиться с человеком, Он что-то или кого-то избирает. Как молния выбирает определенное дерево и ударяет в него, так и Христос выбирает именно этого святого, этого человека, именно этого грешника, эту скамью, эту крышку ковчега завета, этот жертвенник, это Евангелие, эту, а не другую ночь, не ту, про которую думал я, — Он выбирает все это и смотрит, где Ему воссесть. Тот, Кто покоится на ангельских крыльях, для Кого небо престол, а земля подножие, сегодня делает Своим престолом, Своей обителью и подножием одного, другого, третьего человека.

Если мы будем искать ночью Бога, Бог посетит нашего нового игумена и он примет нас, а мы его. Бог побуждает женщину обратить внимание на определенного человека и выйти за него замуж. Откуда она его узнала? Почему именно он ее привлек? Это Бог соединил ее с мужем. Точно так же и здесь: Бог соединит тебя с игуменом, если сам ты стремишься к Богу. Самое прекрасное, что есть в твоей жизни, будет олицетворять для тебя новый игумен. Прежний игумен уже обрел свой престол, Бога, в Котором он упокоился. Новый станет тем человеком, которого будет посещать Пресвятая Троица. Если же Христос не захочет посетить игумена, чтоб он принял нас в свое сердце, то и тогда да будет имя Господне благословенно. В любом случае помни, что Христос заботится о тебе и ищет человека, который станет сокровенным звеном, соединяющим тебя с Ним.

* * *

Как соотносятся для монаха ночь и день?

Монашеская жизнь всецело сосредоточена на ночном времени, а днем становятся видны проявления, последствия этого. В общежитии дневная жизнь заключается главным образом в служении братьям, делах послушания и в общении. А ночь полностью посвящается Богу. Но естественно, чем лучше монаху удается и в течение дня жить в трезвении, сохранять душевный мир, ощущать Божие присутствие, тем больше он днем приобретет. Ясно, что ни работа, ни общение с братьями не могут повредить богообщению, если монах ведет себя благоразумно и сознательно. При такой духовной жизни и взаимоотношения монаха с игуменом будут отличаться глубиной и пониманием.

ТЕКСТЫ ПРАВИЛ

Наставления, или правила, святейшего отца нашего аввы Антония великого его духовным сынам — монахам

Я записываю эти правила так, как произносит их Господь через мои уста, на пользу тем, кто желает взять на себя это нелегкое иго монашеской жизни. Итак, все таковые должны покориться этим заповедям, а кто нарушит одну из них, тот малейшим наречется в Царстве Небесном.

1. Прежде всего молись непрестанно и благодари Бога за все, что с тобою случается.

2. Вставая утром, посещайте больных, которые у вас есть.

3. Поститесь каждый день до девятого часа, за исключением субботы и воскресенья. Когда же приблизится девятый час, отлучись к себе в келью и прежде вкушения пищи соверши молитву, а после того, как поешь, помолись снова и сразу займись чтением.

4. Остерегайся общаться с ребенком или юношей и остерегайся завязывать дружбу. И не принимай таких в монашество, чтобы не дать места дьяволу.

5. Не спи на одной рогоже с тем, кто младше тебя.

6. Соблюдай предназначенные для молитвы часы и не опускай ничего, чтобы не подвергнуться за это наказанию.

7. Не слишком принуждай больного к принятию пищи, но и не лишай его пищи совсем, чтобы душа его не пришла в расстройство от печали.

8. Если какой-либо брат спустя долгое время придет к тебе, прими его с радостью, чтобы он благодарил Бога и тебя восхвалял.

9. Совсем не общайся с мирянами, но и не подражай фарисею, который все делал напоказ.

10. Не позволяй женщине приблизиться к тебе и не допускай, чтобы нога ее ступила в твое жилище, потому что следом придет гнев.

11. Не ходи повидаться со своими родственниками, не позволяй им приходить повидаться с тобой, не стремись часто бывать у них.

12. Не держи у себя ничего более того, в чем имеешь нужду, и не отдавай больше, чем можешь, но, что можешь, отдавай немощным в монастыре.

13. Совершай молитву ночью, прежде чем пойти в церковь.

14. Не ешь с тем, кто ради тебя несет большие расходы.

15. Если возникнет какой-либо соблазн из-за юноши, который еще не облечен в монашеский образ, то после этого не одевай его, но изгони из монастыря.

16. Никогда не говори с ребенком, иначе тебя будут злословить.

17. Если нужда потребует отправиться в город, не выходи один.

18. Не возделывай поля, которое обложено бременем налогов, и не заключай договоров с его владельцами.

19. Не ходи туда, где занимаются виноделием.

20. Совсем не ешь мяса.

21. Не нарушай поста среды и пятницы, за исключением случаев тяжкой болезни.

22. Не ропщи в то время, когда трудишься своими руками.

23. Никого не укоряй ни за какой недостаток, ни по какой причине.

24. Когда посещаешь какого-либо брата, не задерживайся долго в его келье.

25. Всячески остерегайся разговаривать в церкви.

26. Не сиди в монастырских экседрах.

27. Не клянись совсем, о каком бы предмете ни шла речь, истинном или сомнительном.

28. Не приходи в ту церковь, где бывает много людей.

29. Умершего не погребай в церкви.

30. Не ходи по званым обедам и ужинам.

31. Каждый день учись добрым нравам у старейших среди братии.

32. Не берись ни за какое дело, каково бы оно ни было, без совета духовного отца монастыря.

33. Когда идешь за водой или отправляешься в путь, читай и размышляй, сколько можешь.

34. Не подавай милостыню напоказ.

35. Когда окажешься в месте, где устраиваются вечери любви, ешь и благодари Бога.

36. Днем и ночью оплакивай свои грехи.

37. Днем и ночью пусть твоя голова будет покрыта кукулем и будь облечен в рясу и прочие свои одежды.

38. Возжигай свой светильник елеем очей твоих, то есть слезами.

39. Когда ты исполняешь свои духовные обязанности, не превозносись.

40. Не прогоняй того, кто ищет веры во Христа.

41. Не открывай всем свои мысли, но только тем, кто может спасти твою душу.

42. Когда пойдешь на литургию, не задерживайся надолго, но поспеши вернуться в монастырь.

43. Не одевайся в одежду, которой ты кичишься.

44. Не повышай голоса, разве только во время установленных молитв.

45. Прежде чем пойти в церковь, помолись в своей келье.

46. Каждый день умерщвляй свою душу.

47. Не упрекай никого за немощи.

48. Не восхищайся собой и не смейся над собой.

49. Скорби о своих грехах так, как скорбел бы, если бы у тебя в доме лежал покойник.

50. Делай все возможное, чтобы славился Отец твой, Сущий на небесах.

51. Увещевай своих чад и не щади, потому что их осуждение ляжет бременем на тебя.

52. Не ешь досыта.

53. Спи мало и умеренно.

54. Когда ты молишься и поминаешь Бога, позаботься о своем одеянии, как о крыльях, на которых ты полетишь через огненное море.

55. Приходи к больным и наполняй их сосуды водой.

56. Избегай словопрений.

57. Заботься о том, чтобы все люди тебя благословляли.

58. С ревностью занимайся рукоделием, и вселится в тебя страх Божий.

59. Если ты видишь, что один из братьев совершает грех не к смерти, то не презирай его, не уничижай и не осуждай, потому что иначе впадешь в руки врагов своих.

60. Берегись, как бы твой помысел не был прельщен воспоминанием прежних грехов и они не возобновились в твоей душе.

61. Люби смиренномудрие, и оно предохранит тебя от греха.

62. Не будь докучливым и не стремись настаивать на своем слове, чтобы не вселилось в тебя зло.

63. Не считай себя мудрым, иначе от гордости вознесется душа твоя, и ты впадешь в руки своих врагов.

64. Приучи свой язык говорить: «Прости меня», и приобретешь смирение.

65. Когда пребываешь в келье, старайся держаться трех деланий: рукоделия, чтения псалмов и совершения молитв.

66. Размышляй и говори про себя: «Я не останусь в этом мире» — и тогда не согрешишь перед Богом.

67. Не будь чревоугодником и не предавайся многоядению, чтобы не возобновились в тебе прежние грехи.

68. Не избегай трудов, и Бог вскоре даст тебе покой.

69. Руины за городом становятся местом, куда все извергают зловонные нечистоты, так и душа нерадивого и немощного, который посвятил себя монашескому образу жизни, становится вместилищем всех страстей и нечистот.

70. Старайся непрестанно со слезами произносить молитвы, чтобы Бог умилосердился над тобой и освободил тебя от ветхого человека.

71. Соблюдай то, что я тебе предначертал, то есть подвизайся в трудолюбии, нищете, странничестве, злострадании и молчании, которые сделают тебя смиренномудрым. Смиренномудрие изглаживает все грехи. Смиренномудрие состоит в том, чтобы человек считал себя грешником и думал, что он не делает ничего доброго перед Богом; в стремлении молчать, считать себя за ничто, никого не принуждать соглашаться со своими словами, отвергать свою волю, хранить зрение, иметь смерть перед глазами, остерегаться лжи, не произносить надменных слов, не противиться высшему себя, с терпением переносить дерзости и понуждать себя терпеть труды и скорби. Постарайтесь, братия, соблюдать эти заповеди, чтобы ваша жизнь не прошла бесплодно.

72. Будь готов на каждое услышанное слово ответить: «Прости меня», потому что смиренномудрие ниспровергает все ухищрения лукавого.

73. Не превозносись своими делами, какими бы они ни были.

74. Пусть твое лицо всегда будет строгим за исключением того случая, когда тебя посетят посторонние братья. Тогда сделай веселое лицо, чтобы вселился в тебя страх Божий.

75. Когда ты путешествуешь вместе с братьями, то по временам отходи от них и держись поодаль, чтобы сохранять молчание.

76. Когда находишься в пути, не смотри ни направо, ни налево, но повторяй псалмы и молись умом Богу в любом месте, где бы ты ни был, и не вступай в доверительные отношения с жителями этого места.

77. Будь умеренным во всех своих делах.

78. К предложенным тебе яствам не простирай рук своих сразу.

79. Если ты молод, не протягивай руки своей первым, это непристойно, и не бери кусок, предназначенный другому.

80. Когда спишь, не укрывайся одним покрывалом с братом, и прежде чем уснуть, вознеси многие молитвы. И Господь наш Иисус Христос поможет нам в совершении дел, угодных Ему. Аминь.

Во святых отца нашего Августина, епископа Иппонского, монастырский устав

1. Прежде всего, возлюбленнейшие братья, [мы должны] любить Бога, а затем ближнего, потому что это первые заповеди, преподанные нам.

2. Вот как подобает нам молиться или воспевать псалмы. Утром должно возглашать три псалма: шестьдесят второй, пятый и восемьдесят девятый. В третий час возглашаем вначале один псалом антифонно, затем два антифона, одно поучение и отпуст. Подобным образом в шестой и девятый час. На вечерне — один псалом антифонно, четыре антифона, другой псалом антифонно, поучение и отпуст. В соответствующее время, после вечерни, мы все поучаемся в чтении. Потом возглашаем обычные псалмы, положенные перед сном. Ночные молитвы в ноябре, декабре, январе и феврале должны включать в себя двенадцать антифонов, шесть псалмов и три поучения. В марте, апреле, сентябре и октябре — десять антифонов, пять псалмов и два поучения. В мае, июне, июле и августе — восемь антифонов, четыре псалма и два поучения.

3. Мы должны работать с утра до шестого [часа]. От шестого часа до девятого мы должны читать. В девятый час мы должны возвращать книги и после трапезы до вечерни работать или в саду, или там, где понадобится.

4. Никто пусть не требует себе что-либо, настаивая на том, что это его собственное: ни одежду, ни иное что, поскольку мы избрали апостольскую жизнь.

5. Никто пусть ничего не делает с ропотом, чтобы не умереть, подвергшись тому же осуждению, что и роптавшие [в пустыне].

6. Братья должны слушаться без рассуждения, после Бога почитать своего отца, а игумена чтить, как чтут святых.

7. За трапезой мы должны молчать, слушая чтение. Если за трапезой чего-то недостает, об этом должен позаботиться игумен. Те, кто желают, в субботу и воскресенье могут выпить вина, как это было решено.

8. Если будет необходимость нам выйти [из монастыря] ради какого-то монастырского дела, мы должны идти вдвоем. Выходящий из монастыря не должен ни есть, ни пить, если он не получил на это заповеди, потому что это противоречит уставу монастыря. Если братья будут посланы продать изготовленное в монастыре рукоделие, они должны быть особенно внимательны к тому, чтобы ни в чем не нарушить данных им наставлений, в той уверенности, что они прогневляют Бога, если прогневляют Его рабов. Если же им придется что-то покупать ради нужд монастыря, пусть действуют с большой рассудительностью и честностью, как рабы Божии.

9. Между ними не должно произноситься праздное слово. Пусть принимаются за работу с утра и после молитв третьего часа возвращаются к ней. Пусть они не затягивают бесед, разве что беседа будет душеполезной. Когда они работают, пусть молчат, разве только необходимо будет сказать что-то по работе.

10. Если кто-то не старается с помощью милости Божией изо всех своих сил исполнять эти заповеди, но пренебрегает ими и не повинуется им, пусть его вразумят раз или два. Если он не исправляется, пусть получит подобающее наказание, по уставу монастыря. Если же позволяет его возраст, пусть будет наказан розгами.

11. Если вы с любовью в точности соблюдете эти заповеди ради имени Христова, то сами вы получите пользу и нам ваше спасение принесет неизреченную радость. Аминь.

Правила

1.1. Вот что мы заповедуем соблюдать вам, живущим в монастыре.

1.2. Прежде всего, вы собрались в братство, чтобы жить единомысленно в доме, имея одну душу и одно сердце, обращенные к Богу.

1.3. И не говорите: «Это мое», но: «Все общее». Игумен не должен распределять пищу и одежду всем поровну, потому что не у всех одинаковое здоровье, но лучше каждому брату давать их по его силам. Именно об этом вы читаете в Деяниях апостольских: Но все у них было общее… и каждому давалось, кто в чем имел нужду.

1.4. Когда обладавшие чем-либо в миру вступают в монастырь, пусть они с радостью соглашаются с тем, что их собственность станет общей.

1.5. А не имевшие ничего пусть не ищут в монастыре того, что невозможно им было иметь в миру. Но ради их немощи пусть им дадут необходимое, хотя они по своей бедности и не могли этого приобрести, когда жили в миру. Только пусть они не считают для себя счастьем получать пищу и одежду, какие не имели возможности приобрести в миру.

1.6. И пусть они не гордятся тем, что живут с людьми, к которым в миру не дерзнули бы и приблизиться, но возносят свои сердца к небу, отрекаясь от суетных земных благ. Если богатые будут смиряться, а нищие становиться гордецами, тогда монастыри окажутся полезными для богатых, а не для бедных.

1.7. С другой стороны, занимавшие в миру какое-либо важное положение не должны презирать братьев, приходящих в это святое братство из нищеты. Пусть они постараются хвалиться скорее своим общением с бедными братьями, чем знатным происхождением и богатыми родителями. Если они отдали в общее пользование что-то из своего имущества, пусть не гордятся этим и не думают о себе высоко из-за подаренных монастырю богатств. Ибо всякая другая страсть проявляет себя в злых поступках, гордость же восстает против добрых дел и извращает их. И что пользы раздать имущество нищим и стать нищим самому, если несчастная душа, презрев богатство, гордится этим больше, чем самим богатством?

1.8. Итак, все проводите жизнь в единодушии и согласии, и один в лице другого почитайте Бога, храмами Которого вы стали.

2.1. Будьте усердны к молитве, совершаемой в определенные часы и в определенное время.

2.2. В храме никто пусть не делает ничего неподобающего ему и несообразного с самим его названием. Конечно, если братья, когда есть возможность, желают помолиться больше, чем отведено на молитву, пусть им не препятствуют те, кто думал заняться там чем-то иным.

2.3. Когда молитесь Богу псалмами и гимнами, старайтесь, чтобы произносимое устами входило в ваше сердце.

2.4. Пойте только то, о чем прочли, что это должно петь, а чего не написано петь, того не пойте.

3.1. Покоряйте плоть постом и воздержанием в пище и питии, насколько позволяет ваше здоровье. Кто не может поститься, не должен хотя бы есть вне трапезы, кроме случаев болезни.

3.2. Во время трапезы слушайте положенное чтение, не прерывая его и не возражая. Пусть не только уста получают пищу, но и уши жаждут слова Божия.

3.3. Если немощным, привыкшим в прежней жизни к иным условиям, предлагается особая пища, это не должно возмущать остальных или казаться несправедливым тем, кто приучен к суровому образу жизни и потому более крепок. [Сильные] пусть не считают немощных счастливее себя, поскольку те получают особую еду, но лучше пусть радуются своему крепкому здоровью, которого не имеют их братья.

3.4. Когда тем, которые прежде жили в роскоши, в монастыре дают больше еды и одежды, когда у них более мягкая постель и теплое одеяло, чем у прочих монахов, более крепких и, следовательно, более счастливых, эти крепкие должны задуматься над тем, какую жизнь оставили те братья, ради того чтобы вести одинаковый с ними образ жизни, пусть даже они еще и не достигли неприхотливости крепких. Вы не должны желать того, что дается кому-либо вовсе не для того, чтобы его почтить, а просто по снисхождению. Если не поостережетесь этого, тогда весь порядок извратится, так что в монастыре богатые будут прилагать усилия к тому, чтобы подвизаться по силам, а бедняки станут изнеженными.

3.5. Подобным образом и с больными, которым необходимо особое питание, чтобы они не заболели еще больше от обычной пищи, нужно после их выздоровления относиться как к здоровым, чтобы они скорее восстановили свои силы. Это касается всех братьев, даже тех, которые происходят из низших общественных слоев. Можно считать, что они из-за своей недавней болезни находятся в том же состоянии, что и богатые, изнеженные прежним образом жизни. Когда же силы больных восстановятся, пусть они с радостью возвращаются к образу жизни, приличествующему рабам Божиим, избавившимся от стесненных обстоятельств. Временное послабление не должно приводить к тому, чтобы братья и после выздоровления пользовались теми удобствами, каких требовала их болезнь. Пусть те, кому легче переносить лишения, чувствуют себя более богатыми. Ибо лучше терпеть небольшую нужду, чем иметь изобилие благ.

4.1. Пусть ваша одежда не привлекает внимания [окружающих], стремитесь понравиться другим не одеждой, но образом жизни.

4.2. Когда вы в пути, идите вместе. Когда придете, куда шли, оставайтесь вместе.

4.3. В том, как вы передвигаетесь, как держите себя, во всех своих движениях не допускайте ничего, что может смутить другого, но держите себя так, как приличествует святости вашего звания.

4.4. Если ваш взгляд упадет на женщину, не смотрите на нее пристально. Когда выходите из монастыря, смотреть на женщин не запрещается, но предосудительно испытывать вожделение или стремиться быть вожделенным. Женщины, стараясь обратить на себя внимание или замечая, что на них обращают внимание, привлекают к себе не только через страстное прикосновение, но и через взгляд. Так что не говорите, что у вас непорочный дух, если ваши глаза бесстыдны, потому что бесстыдный взгляд — признак бесстыдного сердца. Когда сердца нецеломудренных при молчании уст открывают друг другу взаимное расположение через взгляды и когда они услаждаются взаимной страстью, вызванной плотским вожделением, их нравы лишаются непорочности, хотя тела и остаются нетронутыми нечистым буйством страстей.

4.5. Тот, кто останавливает взгляд на женщине и кому нравится привлекать ее взгляд, не должен воображать, будто другие не замечают того, что он так себя ведет. Без сомнения, это видят и те, кого он и не подозревает. Но даже если предположить, что его поведение осталось незамеченным людьми, то можно ли это сказать о Том вышнем Свидетеле, от Которого невозможно ничего утаить? Неужели оттого, что Бог, наблюдая со всей проницательностью, проявляет терпение, мы должны думать, что Он ничего не видит? Человек, посвятивший себя Богу, должен избавляться от преступного желания понравиться женщине — из-за боязни огорчить Того Свидетеля, Которому неприятны наши нечистые помышления. Нужно размышлять о том, что Бог видит все, и тогда уже ты не бросишь страстный взгляд на женщину. Именно поэтому Священное Писание советует иметь страх Божий: Мерзость пред Господом дерзко поднимающий глаза.

4.6. Когда вы окажетесь в церкви, где присутствуют женщины, храните сокровенную стыдливость. Тогда и Господь, внутри вас пребывающий, будет хранить вас.

4.7. Если вы замечаете у кого-либо из ваших братьев бесстыдный взгляд, о котором я говорю, вразумляйте брата сразу, чтобы в нем не развился порок, и позаботьтесь, чтобы он немедленно исправился.

4.8. Если обнаружится, что брат повторяет то же прегрешение после предостережения, то увидевший это должен сообщить о нем как о раненном в брани. Вначале пусть известит одного или двух братьев, чтобы вина согрешившего была доказана словом двух или трех свидетелей и он был наказан с подобающей строгостью. Не считайте себя недоброжелателями, когда объявляете о подобных делах. Напротив, вы будете виновны, если, промолчав, оставите братьев погибать, тогда как могли бы их исправить, сообщив об их проступках. Если бы твой брат имел на теле рану, которую хотел бы скрыть, боясь предстоящего лечения, разве не было бы жестокостью промолчать и не было бы милосердием открыть о том? Тем более нужно открыть бесстыдный поступок, чтобы не дать ране в сердце брата превратиться в неизлечимую гангрену.

4.9. Если виновный осознаёт свои дела, но, несмотря на вразумления, не заботится о своем исправлении, вы должны известить об этом игумена, прежде чем расскажете братьям. Если он лжет, нужно представить свидетельства братьев, изобличающие его во лжи, так чтобы его обвинял не один свидетель, но двое или трое, которые могли бы перед всеми доказать его вину. Когда вина брата будет доказана, он должен быть наказан по рассуждению игумена или священника, имеющего власть над братьями, ради его исправления. Если брат отказывается понести положенное наказание, изгоните его из братства, хотя бы он и не хотел уходить. Это не жестокость, но милосердие, ибо не подобает, чтобы его гибельный и заразительный пример стал причиной отпадения многих братьев.

4.10. Сказанное о пристальном взгляде следует тщательно и в точности применять и к прочим прегрешениям, чтобы их открыть, доказать или назначить за них наказание. К людям нужно проявлять любовь, а к страстям — ненависть.

4.11. Если кто-то развратился до такой степени, что тайно получает письма или небольшие подарки от какой-либо женщины, то, если он признается в этом добровольно, нужно простить его и помолиться о нем. Но если его поймают с поличным и его вина будет доказана, тогда, по решению священника или игумена, он должен быть строго наказан.

5.1. Оставляйте свои одежды в отведенном для них месте, под присмотром одного, двух или необходимого числа смотрителей, которые будут их перетрясать и беречь от моли. Равно и продукты получайте из одного общего хранилища и одежду с одного склада. Если возможно, не беспокойтесь о том, какие вещи вам дают в то или иное время года, и не выясняйте, получили ли вы свою одежду и вещи, которые отдавали на хранение, или вам дали не ваше. Довольно того, что ответственные за склад не отказываются доставлять каждому необходимое. Если же неожиданно по этому поводу возникнут споры и ропот и кто-то из вас будет жаловаться, что полученная им одежда хуже той, которую он сдавал, и посчитает невозможным для себя носить то, что раньше носил его брат, тогда вы, спорящие об одеянии для тела, заключите из этого, что вам недостает внутреннего, святого одеяния сердца. Если по снисхождению, ради немощи вашей, вам возвращают ту одежду, которую вы сдавали, то храните ее под общим присмотром в особом месте.

5.2. Пусть никто не работает ради личной выгоды, но пусть все трудятся ради общей пользы, с большей ревностью и более горячим желанием, чем если бы кто работал ради собственной выгоды. Как сказано в Писании, любовь не ищет своего. Значит, общее благо нужно ставить выше личного, а не наоборот. И еще: о своем преуспеянии судите по тому, насколько вы способны предпочитать интересы братства личным интересам. Любовь, которая никогда не перестает, должна стоять выше всех вещей, использовать которые нас принуждают временные затруднения.

5.3. Если [кто-то из мирян] подарит своим детям, близкому или дальнему родственнику в монастыре одежду или другие нужные вещи, то получивший их не должен это скрывать. Пусть он передаст вещи игумену, который сделает их общим достоянием, так что можно будет отдать их тому, кто в них нуждается.

5.4. Когда вам скажет игумен, стирайте одежду или сами, или отдавая специально назначенным для этого братьям. Остерегайтесь, чтобы чрезмерная забота о чистоте одеяния не привела со временем к нечистоте души.

5.5. Не будем запрещать мыться тем, кому по болезни это необходимо. Больной должен безропотно следовать предписаниям врача. Если он не согласен с врачом, пусть тогда лечится так, как ему скажет игумен. Если монах захочет чего-то неполезного, не будем уступать его своенравию, иначе он может дойти до того, что будет считать полезным приятное, тогда как оно вредно.

5.6. Наконец, если какой-то раб Божий ощутит внутренние боли и скажет об этом, нужно принять его слова с доверием. Если нет уверенности в том, что лечение, которое он предпочитает, облегчит боль, следует посоветоваться с врачом.

5.7. В баню или в какое-то другое место пусть братья ходят по двое или по трое. Выходящий из монастыря не должен сам избирать себе спутников, но пусть идет с теми братьями, которых укажет ему игумен.

5.8. Забота о больных, о выздоравливающих и о тех, кто чувствует какое-то недомогание без горячки возлагается на одного из братьев. [Брат] просит со склада все, что считает нужным для каждого больного.

5.9. Те, кому поручено заботиться о келарской, рухольной и библиотеке, должны служить братьям без ропота.

5.10. Книги пусть братья получают каждый день в установленное время. Тому, кто попросит их не вовремя, выдавать их не следует.

5.11. Если братьям нужна одежда или обувь, то ответственные за вещи должны выдавать их без промедления.

6.1. Не спорьте. Прекращайте спор как можно быстрее, чтобы гнев не превратился в ненависть, сучок — в бревно и человек не оказался преступником, потому что, как написано: Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца.

6.2. Если кто-то обидит брата: оскорбит его, скажет ему злое слово или оклевещет, то пусть вспомнит, что должен как можно скорее уврачевать зло, сделав огорченному что-нибудь приятное. Но и обиженный должен прощать брата и не спорить с ним. Если же обида была взаимной, нужно простить друг другу согрешение, как заповедует молитва Господня, которая вас освящает тем сильнее, чем чаще вы ее произносите. Лучше часто искушаться гневом и спешить просить прощения у обиженного, чем держать гнев внутри и испрашивать прощение через силу. Тот, кто не желает просить прощения, причем от всей души, не получает никакой пользы от своего пребывания в монастыре, хотя мы его и не прогоняем. Храните себя и от резких слов. Если они вырвутся у вас, не медлите уврачевать эти самые уста, нанесшие рану.

6.3. Но если ради исправления младших кому-то из вас по долгу послушания придется сказать суровое слово, вам не обязательно просить у них прощения, даже если вы чувствуете, что преступили меру строгости. Чрезмерное смирение может подорвать ваш авторитет среди тех, кто должен вас слушаться. Просите лучше прощения за всех у Господа, Который знает, как вы любите тех, кого исправляете, может быть даже больше, чем нужно. Любовь между вами должна быть духовной, а не плотской.

7.1. Мы должны слушаться игумена как отца и подобающим образом почитать его, чтобы не оскорбить в его лице Бога. Еще более мы должны слушаться священника, который отвечает за всех нас.

7.2. Забота о соблюдении всех этих заповедей лежит прежде всего на игумене. И если монахи не соблюдают какую-либо заповедь, игумен старается исправлять их и должным образом наказывать. О тех ситуациях, разрешить которые игумен не в силах, он сообщает священнику, чья власть над братьями больше.

7.3. Тот, кто управляет вами, должен радоваться не тому, что распоряжается со властью, но тому, что служит вам с любовью. [Игумен] стоит выше вас и впереди вас из-за присущей ему чести и преклоняет колени пред Господом из страха. Всем вам он показывает пример добрых дел, он обуздывает резвых, ободряет малодушных, поддерживает слабых, он терпелив со всеми. Игумен всем сердцем хранит уставы и вызывает у братьев уважение к себе. Хотя равно необходимы и любовь, и страх, он старается быть любимым больше, чем вызывать страх, и всегда размышляет о том, что даст за вас ответ пред Богом.

7.4. Поэтому, оказывая послушание, думайте не только о себе, но и о нем. Чем выше его положение среди вас, тем больше его ответственность.

8.1. О если бы Господь помог вам и подал силу хранить эти заповеди с любовью. Соблюдайте эти заповеди как плененные Божественной красотой, святостью своей жизни издавая аромат прекрасного Христова благоухания. Соблюдайте их как влюбленные, не рабски, как бы находясь еще под законом, но свободно, потому что вы под благодатью.

8.2. Читайте раз в неделю эту небольшую книжку, для того чтобы смотреть в нее как в зеркало и не пренебрегать ничем по забывчивости. Если вы убедитесь, что соблюли всё написанное в ней, тогда возблагодарите Господа, подателя всякого блага. Если же кто-либо из вас заметит свое упущение, пусть сожалеет о сделанных погрешностях и впредь будет внимателен, молясь, чтобы получить прощение долга и не впасть снова в искушение.

Правила аввы Макария, под управлением которого было пять тысяч монахов

1. Воины Христовы должны руководствоваться в своей жизни следующими правилами: хранить между собой совершенную любовь, а Бога любить всею душею своею, всем разумением своим, всем сердцем своим и всею крепостию своею.

2. [Они должны] усердно упражняться в совершенном послушании друг другу, быть мирными, кроткими, благоразумными, не гордиться, не оскорблять друг друга, не злословить, не насмехаться, не многословить, не кичиться, не себе угождать, но Христу, воинами Которого стали. Пусть будут мерзки для них злословие и противоречие. [Воины Христовы] должны служить Неленостно, быть ревностными в молитве, совершенными в смирении, расположенными к повиновению, постоянными в ночном бдении, радостными в посте.

3. Никто пусть не считает себя праведнее ближнего, но презирает себя и считает, что сам он хуже всех, ибо всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится.

4. Принимай заповедь старшего как спасение. Не жалуйся и не ропщи во время работы. Не отказывайся, когда тебе дают поручение.

5. Не гордись и не хвастайся тем, что сделал что-то хорошо. Не радуйся, когда твой труд приносит доход, и не огорчайся, когда он бывает причиной убытка.

6. Никакие близкие отношения не должны увлекать тебя в мир, но вся твоя любовь должна принадлежать братству. Смотри на монастырь как на рай. Будь твердо уверен в том, что твои духовные братья — родственники тебе в вечности.

7. Почитай настоятеля монастыря, как Самого Бога, и люби его как отца. Одинаково люби всех братьев, с которыми, будь уверен, встретишься и ты во славе Христовой.

8. Не отвращайся от трудной работы и не проси отдыха из-за того, что ты утомлен продолжительными бдениями, покрыт потом от упражнения в добродетелях, или из-за того, что засыпаешь на ходу. Знай, что, если ты идешь отдыхать изнуренным, ты упокоишься со Христом.

9. Больше всего люби монастырские службы. Тот, кто желает молиться как можно чаще, обретет преизобильную милость Христа.

10. После утрени братья до второго часа должны заниматься чтением, если, конечно, нет серьезной причины прервать чтение, чтобы исполнить вместе какую-то работу.

11. После второго часа каждый должен быть готов к своей работе до девятого часа; и то, что ему повелят, должен исполнять без ропота, как учит святой апостол.

12. Если кто-либо будет роптать, или прекословить, или как-нибудь противиться приказанному, он должен быть наказан по рассуждению старшего и соответственно тяжести прегрешения. Его должно отделить от братства на столько, сколько требует характер его согрешения, — до тех пор, пока он не смирится, покаявшись и исправившись. Брату, который будет наказан таким образом, запрещается куда-либо ходить.

13. Если кто-то из братьев монастыря или из тех, кто живет на келиях, будет упорствовать в своем заблуждении, то он повинен.

14. Когда подается знак к молитве, тот, кто не оставляет немедленно своего дела, каким бы оно ни было, чтобы приготовиться к службе, пусть к посрамлению своему остается за дверями храма, ибо молитве не должно предпочитать ничего.

15. Пусть все братья стараются быть внимательными во время богослужения. Когда мы все вместе собираемся на бдениях, тогда нужно следить вот за чем: если кого-то одолевает сон, пусть он выйдет из церкви, но не тратит времени на пустословие, а сразу же возвращается к занятию, ради которого пришел сюда, как и остальные. Равным образом, во время собрания, на котором бывает чтение, внимание всех должно быть устремлено к Священному Писанию и все должны соблюдать молчание.

16. К сказанному ранее мы должны добавить следующее: когда брата обличают или укоряют за какой бы то ни было проступок, он должен терпеть и не отвечать обличающему, но всячески смиряться, по заповеди Господней: Господь гордым противится, а смиренным дает благодать и: унижающий себя возвысится.

17. Тот брат, который несмотря на частые обличения не исправляется, должен по нашему повелению занять последнее место среди братии. Если он и тогда не исправится, будем обращаться с ним как с чужим по слову Господа: Да будет он тебе, как язычник и мытарь.

18. За трапезой никто не должен говорить, кроме предстоятеля и того, кого он о чем-либо спросит.

19. Никто пусть не гордится своими способностями или голосом, но в смирении и послушании находит себе радость о Господе.

20. Ревнуй о гостеприимстве при любых обстоятельствах и не отвращай очей от просящего, не оставляй его в нужде, чтобы Господь, придя в лице посетителя или нищего, не увидел твое нежелание помочь Ему и не осудил тебя. Потому будь благожелателен ко всем и поступай с верой.

21. Когда тебя обижают, молчи. Не обижай сам и научись терпеть обидчика. Пусть глупые советы не развращают тебя, но всегда ищи опору во Христе. Не считай, что твои родители тебе ближе, чем братья, которые живут с тобой в братстве.

22. Если ради нужд монастыря братьям нужно выйти в мир, пусть отправляются вдвоем или втроем, и только те, кто внушает доверие, а не те, которые склонны к многословию или чревоугодию.

23. Если кто-либо хочет отречься от мира и вступить в монастырь, пусть ему в первую очередь прочитают устав и расскажут обо всех монастырских порядках. Если он усвоит все как должно, тогда пусть братья по праву примут его в братство.

24. Если он хочет принести в монастырь какое-либо имущество, пусть положит его на святой престол в присутствии всех братьев, как предписывает устав. Если его приношение будет принято, с этого момента послушник перестает распоряжаться не только вещами, которые принес, но и самим собой. Также, если раньше он подавал милостыню нищим или, придя в монастырь, принес что-либо братьям, нельзя, чтобы он распоряжался этим.

25. Если через три дня он захочет уйти из-за каких-то разногласий, пусть совершенно ничего с собой не забирает, кроме одной одежды, в которой пришел. Если послушник неожиданно умрет, никто из его наследников не должен обращаться к судье. Если родственник захочет судиться, мы прочтем ему устав, и тогда он уйдет совершенно посрамленный, после того как услышит, что говорит правило о требующих вернуть имущество.

26. Если брат, какая бы ни была тому причина, впадет в прегрешение, пусть его отстранят от совместной молитвы и наложат на него строгий пост. Если он, пав на колени, испросит прощения у всех братьев, пусть получит прощение.

27. Если, напротив, он захочет упорствовать в своей жалкой гордыне и скажет: «Нет у меня терпения больше здесь находиться, возьму свою одежду и пойду, куда Богу угодно», то первый же брат, услышавший такие речи, возвестит о том старшему, а старший — авве монастыря. Авва соберет всех братьев и поставит согрешившего перед ними, чтобы рассудить о нем. Наказав его розгами, пусть братья помолятся о нем и вновь примут его в общение. И действительно, должно врачевать розгами бесчувственных и не желающих внять полезным наставлениям и исправиться.

28. Если кто-то захочет уйти из монастыря по причине каких-либо разногласий, пусть ничего с собой не забирает, кроме одной убогой одежды, и удаляется из братства как неверный. А кроткие и мирные понуждением себя восхитят Царство Небесное, они уже сопричислены к сынам Всевышнего и получат драгоценные и блистающие венцы. А сыны тьмы пойдут во тьму внешнюю. На кого Я буду взирать, — говорит Господь, — только на кроткого и молчаливого и трепещущего пред словами Моими.

29. Должно обратить внимание и на следующее: нарушающие пост среды и пятницы навлекают на себя суровое наказание.

30. Отметим еще, что в монастыре ремеслом заниматься должны только те братья, которые внушают доверие и выполняют свою работу ради блага и нужд монастыря.

СЛОВАРЬ ПОНЯТИЙ

Архонда́рик — в греческих монастырях место приема гостей и посетителей.

Византийское время отсчитывалось от захода солнца, в шестом часу вечера. Ночь и день разделялись на двенадцать часов, но зимой продолжительность ночного часа была больше, чем летом. Ночь подразделялась на четыре трехчасовых отрезка, или стражи: вечер (с 6 до 9 часов), полночь (с 9 до 12 часов вечера), «петлоглашение» или рассвет (с 12 до 3 часов ночи), утро (с 3 до б часов утра). Так же делился и день, а стражи назывались первый час (с б до 9 часов утра), третий час (с 9 часов утра до 12 часов дня), шестой час (с 12 до 3 часов дня) и девятый час (с 3 часов дня до 6 часов вечера). Это подразделение дало наименование церковному последованию «Часы», которые читались в соответствующее время.

Дике́й — управляющий монашеской общиной в афонских скитах.

Идиоритмическая система — система организации монастырей, при которой каждый монах обители имеет в своем распоряжении собственное имущество и сам готовит себе еду.

Панкинья́ (греч, παγκοινιά) — работа, которая исполняется сообща всем братством.

Происта́мен — член Духовного собора обители.

Протосинке́лл — управляющий епископской канцелярией.

Священный кино́т — орган управления монастырей Святой Горы Афон.

Эпитро́п — непосредственный помощник игумена, ежегодно избираемый член Духовного собора. Входит в состав совета эпитропов, решающего важнейшие монастырские дела.

Content

Архимандрит Эмилиан (Вафидис)
Трезвенная жизнь и аскетические правила

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ К ГРЕЧЕСКОМУ ИЗДАНИЮ

ПРЕДИСЛОВИЕ ГРЕЧЕСКИХ ИЗДАТЕЛЕЙ

ТОЛКОВАНИЕ ПРАВИЛ СВЯТОГО АНТОНИЯ ВЕЛИКОГО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ТОЛКОВАНИЕ МОНАСТЫРСКОГО УСТАВА И ПРАВИЛ СВЯТОГО АВГУСТИНА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ТОЛКОВАНИЕ ПРАВИЛ СВЯТОГО МАКАРИЯ

Глава первая

Глава вторая

ПРИЛОЖЕНИЕ

Отношения игумена и монаха

О молитвенном правиле и об отношениях игумена и монаха

ТЕКСТЫ ПРАВИЛ

Наставления, или правила, святейшего отца нашего аввы Антония великого его духовным сынам — монахам

Во святых отца нашего Августина, епископа Иппонского, монастырский устав

Правила аввы Макария, под управлением которого было пять тысяч монахов

СЛОВАРЬ ПОНЯТИЙ