Виктория Витуорт

Дочь Волка

© Victoria Whitworth, 2016

© Shutterstock.com / kiuikson, Fotoatelie, Fotokvadrat, Irina Braga, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Дочь Волка

Посвящается Стелле, моей яркой звездочке

Часть первая

Летопись, скрипторий[1]Йоркского кафедрального собора

25 марта 859 года. Праздник Благовещения

Первый день нового года. Время, чтобы оглянуться назад и подвести какие-то итоги. Летописец изготавливал себе новое писчее перо – короткими точными движениями острейшего лезвия своего перочинного ножа срезал наискосок его кончик и затем расщепил его. Закончив, он одобрительно взглянул на результат своей работы, после чего окунул отточенное острие в небольшую плошку с чернилами из чернильных орешков, дал паре лишних капель стечь обратно в иссиня-черную лужицу и только после этого нанес первый штрих на чистый лист пергамента.

Вверх под наклоном. Снова вниз. Поперечная линия. Строго вверх. Вниз по кривой. Постепенно набирая скорость по мере того, как рука привыкала и приспосабливалась к новому перу, к консистенции этой партии чернил, к слегка шершавой поверхности выделанной телячьей кожи.

DCCCLVIII от Рождества Христова. В этом году…

Его писчее перо было изготовлено из махового пера дикого серого гуся; даже в таком виде, когда оно стало оголенным и его приспособили для письма, рука чувствовала его упругую силу и надежность. Уже конец марта, и как раз сегодня утром он видел первую большую и угрюмую стаю этих птиц, снова возвращающихся на север, пролетая по хмурому небу Нортумбрии куда-то к неизвестным местам их летних жилищ. Сегодня был подходящий день для новых начинаний. Годовщина первого отделения тьмы от света и день, когда на смену катастрофе падения Евы пришла благая весть – заветное «Аве»[2], услышанное Марией из уст ангела.

Вздохнув, он снова опустил глаза на практически пустой лист. В этом году… Каким мощным было желание оставить какую-то веху, какую-то запись чернилами на пергаменте, словно следы шагов на песке. И сколько пройдет времени, прежде чем какая-нибудь небольшая волна, предвестница мощного прилива, перекатится через этот стол, эту комнату, эту большую церковь, смывая все следы?

Он задумался над событиями последнего года, над новостями, которые приносили сюда легаты и королевские посланники, приходившие по старым дорогам, а также купцы и моряки, приплывавшие к речным причалам Йорка, посреди которого, словно паук в центре своей паутины, высился кафедральный собор.

Пора снова макнуть перо в чернила. Рука застыла в воздухе – он колебался, сомневаясь, что из всего этого стоило того, чтобы о нем написать. Относительно некоторых событий принять решение было достаточно просто. Смахнуть лишнюю каплю чернил, небольшая засечка, штрих вниз с сильным нажимом…

В этом году умер король пиктов Киниод ап Алпин, а также король западных саксов Этельвульф Экгбертинг. Их троны наследовали Домналл ап Алпин и Этельбальд Этельвульфинг.

Топорная фраза: нужно было сначала продумать ее, а потом уж писать. Всегда с ним так – история всей его жизни. Ладно, ничего, смысл и так достаточно понятен.

Также в этот год язычники сожгли собор в Туре.

Он вытер кончик пера о клочок ткани и уставился на побеленную стену перед собой. Ему казалось, что очень немногое стоило его труда, стоило быть записанным в летописи. Ну кого, скажите на милость, могут заинтересовать мелкие события, которыми для него был отмечен последний annus domini[3]? В этот год девушка подарила мне цветок в мартовские календы[4]. Лицо ее и грудь были покрыты веснушками. Глаза ее были голубыми – их вид по цвету напомнил мне яйца певчего дрозда.

А как насчет того, что не произошло? В этот год не было голода, не было мора скота. Язычники были где-то в других местах. Это все, конечно, уже само по себе было чудом.

Он ни разу не был в Туре, а теперь, вероятно, у него уже никогда не будет такой возможности.

Мелкие события, не стоящие того, чтобы о них писать. В этот год Ингельд, вопреки своим убеждениям, стал священником и получил назначение в аббатство в Донмуте.

Он провел мягким нетронутым кончиком пера у себя под тщательно выбритым подбородком и, улыбнувшись ласковому прикосновению, закрыл глаза, чтобы лучше представить себе сильную птицу, летящую на фоне солнца на север, в сторону страны света – Гипербореи[5]. Интересно, какой видится этим гусям Нортумбрия? Дельта реки – эстуарий, – давшая имя этой земле, целый веер притоков, холмы из мела, известняка и гравия, протянувшиеся на север и запад до самого моря, холодные северные воды, омывающие эту землю, территорию Дамбартона и владения пиктов. Как далеко на север доносило это податливое перо своего прежнего хозяина? Его воображение заблудилось и утонуло в ослепительном блеске снегов и солнца.

Он снова медленно открыл глаза, вернувшись в свой прозаический мир каллиграфического наклона и чернильницы из рога, писчего пера и ножа, побеленной стены напротив. Как здорово было бы улететь вместе с гусями! Увидеть зарождающиеся бури, места, где сосредоточиваются армии, гавани, где скрываются в засаде разбойники – «морские волки», а затем, устремившись вниз, подслушать изменнические речи заговорщиков, шепчущихся в коридорах и будуарах и думающих, что их никто не слышит. Чтобы вся Нортумбрия со всеми ее холмами и водными путями была как на ладони.

Он улыбнулся и покачал головой. Нет, это мечта для государственных мужей и воинов, людей вроде его брата. А он был бы более счастлив, если бы, поймав крыльями ветер и наслаждаясь изысканным восторгом такого момента, смог бы взглянуть на край света.

1

– До конца поля и обратно? – Атульф совсем запыхался – щеки порозовели, а из-под неровно подрезанной челки возбужденно блестели глаза.

Элфрун подумала, что сейчас он похож на одного из этих взъерошенных пони, которых он держал под уздцы и которым было жарко в своих ворсистых зимних попонах под весенним солнцем конца Пасхальной недели.

Она кивнула:

– Спешиться и вновь запрыгнуть на лошадь три раза, разворот у куста боярышника, потом снова финиш здесь. – Она сделала широкий жест рукой. – И я еду на Маре. – Она сразу предъявила права на их общую любимицу и, бросив быстрый взгляд на своего кузена, заметила, что тот начал хмуриться и тут же оттопырилась его мягкая нижняя губа.

– Давайте! – Двое других мальчиков, принявших вызов, уже подталкивали своих лошадок на стартовую позицию в нескольких ярдах от них.

Одного из них она даже немного знала, видела его на других весенних праздниках и праздниках урожая; только вот земли его отца находились в далеком Элмете[6], в нескольких днях пути от ее родного Донмута. Второй был незнакомцем: высокий парень со спокойным лицом, на гнедой кобыле. Они подъехали всего несколько секунд назад, когда скачка только еще планировалась.

Интересно, даст ли Атульф волю своему гневу на глазах у этих чужаков? Элфрун внутренне сжалась, но все равно властным жестом взяла поводья Мары.

Однако кузен удивил ее.

– Как пожелаешь, – сказал он и потянул к себе второго пони, Эппл.

Но на самом деле смотрел он не на нее и даже не на своего маленького пони с толстым задом, которого теперь держал под уздцы. Взгляд его устремился куда-то дальше, мимо нее, и на его круглом лице вдруг появилось странное, оценивающее выражение.

– Давай же! – снова крикнул юноша из Элмета, и в тот же миг Элфрун вдруг решила для себя, что она даже не хочет знать, что такого увидел там Атульф.

Она развернула Мару, вскарабкалась ей на спину и, ударив ее пятками в бока, взвизгнула:

– Вперед!

Последовал сумасшедший, безудержный рывок, так что она едва успела пригнуться; она смогла дважды – а не трижды, как договаривались, но это уже было не важно, – спрыгнуть и вновь вскочить на спину Мары, прежде чем развернулась вокруг куста боярышника с молодыми зелеными листочками на ветках. Косы ее расплелись, и хотя она подоткнула свои юбки, они высвободились и теперь развевались, мешая ей. Все мысли вытеснил восторг этого ликующего момента, ее больше не волновали ни ушибленные ребра, ни другие всадники, ни хриплые крики грачей, доносившиеся из рощи вязов в конце поля, и уж точно ни какие-то там гримасы Атульфа. Возбужденная и забрызганная грязью, Элфрун пришла второй. А выиграл высокий парень на гнедой кобыле.

Выиграл, но совсем немного опередил ее – он сам это признал:

– Ты здорово держалась!

Она резко натянула поводья, едва не въехав на Маре в задок его лошади, и благодарно усмехнулась, слишком разгоряченная и запыхавшаяся, чтобы что-то ответить.

Может, она и не победила, но все же обогнала Атульфа. На этот раз это было сложнее, чем раньше, – и тем приятнее. Смахнув с глаз спутавшиеся пряди волос, Элфрун торжествующе сползла с потной спины Мары.

Перед ней стояла ее бабушка.

Абархильд ничего не сказала.

Ей это и не нужно было. Ее лицо в обрамлении опрятного белого покрывала было еще более строгим, чем обычно, а руки лежали одна поверх другой на серебряном с позолотой набалдашнике ее тернового посоха. Элфрун оценила дистанцию между нею и бабушкой: ей было прекрасно известно, как быстро и больно умеет та бить своей палкой. И как ее будут корить за то, что у Атульфа снова проблемы.

Молчание затянулось и становилось тягостным. Элфрун чувствовала, как горячая кровь разливается откуда-то из груди, отчего начинают гореть ее щеки и потеть ладони, сжимавшие поводья Мары; глухо стучащее сердце подбиралось к горлу, мешая дышать. Одна из лошадей громко и прерывисто пукнула, и Элфрун услыхала сдавленное хихиканье у себя за спиной, но не посмела обернуться, чтобы посмотреть, кто смеялся, – Атульф или кто-то из чужих мальчиков.

Абархильд подняла свою палку, и Элфрун вся сжалась; но бабушка ее не ударила, а лишь указала ею – пока что.

– Атульф, забери это животное. А ты, – она ткнула посохом в Элфрун, – следуй за мной. – Она развернулась и заковыляла по полю в сторону видневшихся из-за ограды опорных столбов шатров Донмута с резными наконечниками, даже не удосужившись убедиться, выполняются ли ее приказания.

Элфрун не глядя сунула поводья Мары Атульфу.

– Ты знал. Ты видел, что она идет. – От возмущения у нее перехватило дыхание. – Мог бы предупредить.

Ее кузен только ухмыльнулся. С пылающим лицом и со слезами злости и унижения на глазах она отвернулась от него и поспешила за Абархильд.

Как только Элфрун догнала бабушку, та заговорила, сопровождая каждое свое слово сильным ударом посоха в землю:

– Тебе. Уже. Пятнадцать. Лет. – Она остановилась и обернулась к внучке; золотые кресты, вышитые на кромке ее покрывала, тускло поблескивали в лучах солнца. Галльский акцент Абархильд, сохранившийся даже после пятидесяти лет проживания в Нортумбрии, становился еще более заметным, когда она сердилась. – Что это было? Грех или просто глупость? – Ее водянистые глаза с розовыми веками прятались глубоко в складках старого морщинистого лица, но Элфрун знала, что они не упустят ничего. – Я уж думала, что ты сейчас покажешь всему свету свою голую задницу.

Элфрун, оправдываясь, похлопала себя по ягодицам:

– Вовсе нет!

Но ее бабушка лишь покачала головой:

– Ты так ничего и не поняла. Только посмотри на себя, – еще один тычок корявой терновой клюкой, – как ты позоришься… При посторонних… – Она плотно сжала губы и шумно вдохнула через нос. – Тебе почти шестнадцать. Pro Deo amur – ради Божьей любви, Элфрун, где твое достоинство? Да еще и надела свое хорошее синее платье. И все это происходит в полях рядом с шатром короля! Нет, я определенно больше не хочу еще раз объяснять тебе все эти вещи.

Абархильд уставилась на внучку, пытаясь уловить какой-то признак того, что эти слова дошли до нее. На самом деле Элфрун была хорошей девочкой – Абархильд в этом не сомневалась. Впрочем, ее никогда не били как следует и не возлагали на нее какую-либо ответственность – а нужно было. Отец Элфрун всегда был слишком мягок по отношению к своему единственному выжившему ребенку, и с тех пор, как мать девочки умерла… Ее испортили, подумала она, разглядывая растрепанные волосы, заплетенные до этого в аккуратные косы, брызги грязи на широком лбу Элфрун, лихорадочный румянец на ее щеках – причем румянец этот, догадывалась Абархильд, был вызван возбуждением скачки, а вовсе не стыдом за содеянное. Губы ее снова плотно сжались.

Элфрун склонила голову и закусила губу, изо всех сил стараясь выглядеть раскаивающейся, однако в уголках ее рта пряталась улыбка.

Сдержав свой гнев, Абархильд развернулась и снова пошла вверх по склону, втыкая в траву свой посох и звеня связкой ключей на поясе. Элфрун пришлось поспешить, чтобы не отстать от нее.

Она прекрасно знала, что бабушка захочет увидеть признаки того, что ее мучают угрызения совести и что она раскаивается, прежде чем предложит примирение и простит ее провинности. Ей на самом деле было стыдно. Но в гораздо большей степени она была зла на Атульфа – за то, что он никак не предупредил ее. А ведь это было так просто – подмигнуть, слегка мотнуть головой… Она сжала кулаки так, что ногти ее впились в ладони. Она это ему еще припомнит!

Почему это Абархильд никогда не рассуждает о достоинстве Атульфа?

– Что это было? Ты что-то сказала, девочка?

– Прости, бабушка.

– Что? Не слышу!

– Прости! – На этот раз уже громче.

И где-то в глубине души она, помимо воли, вынуждена была признать, что с этим нужно согласиться. Абархильд была права: она теперь уже слишком взрослая для таких игр. Однако признание это, пусть даже лишь самой себе, воспринималось ею уже как предательство, как маленькая смерть.

– Я еще поговорю с тобой об этом позже, – раздраженно проворчала Абархильд. – Сейчас на это просто нет времени – тебя хочет видеть твой отец. – Она снова недовольно засопела, но уже не так громко. – Но только чистой и переодетой.

– Где?

А вот теперь Абархильд, взмахнув своей палкой, действительно ударила Элфрун, на этот раз по икре, а не по косточке на лодыжке, и это означало, что гнев бабушки уже пошел на убыль.

– Он должен предстать перед Осбертом. Ты подождешь вместе с ним, пока вас позовут.

– Перед королем? – Глаза Элфрун округлились от удивления. – А зачем?

– Скоро сама все узнаешь. Это касается лично тебя.

– Может, что-то не так с шерстью? Или с овчиной?

Донмут славился овечьими шкурами, их количеством, качеством, способом обработки, причем как с шерстью, так и без нее. Король и архиепископ полагались на них в этом, и в Йорке их изделия пользовались постоянным спросом у обработчиков кож. Возможно, торговля в Донмуте процветала благодаря шерсти – необработанной, сученой или тканой, – но овчина была ее гордостью и славой. Под руководством своей матери, а теперь Абархильд, Элфрун училась не только прясть и ткать, как и любая девочка, выросшая достаточно, чтобы держать веретено, но также освоила все этапы производства шерсти и пергамента, молока и сыра.

В свое время ее мать шутила, что слава Донмута балансирует на спине овцы.

Но зачем королю было призывать ее, если он хотел поговорить только о шкурах?

Она снова открыла было рот, но, взглянув на лицо бабушки, осеклась. К этому моменту они уже почти дошли до Донмута и стало видно скопление разноцветных полосатых шатров. Губы Абархильд были сжаты, а лоб нахмурен. И Элфрун поняла, что ее бабушка знает сейчас не больше ее самой.

2

Кожу на голове жгло от рывков бабушкиного гребня из оленьего рога с частыми зубцами, лицо и руки горели от жесткого льняного полотенца, и даже кончики пальцев болели – Абархильд срезала ей ногти. Потом она одевала ее, перечисляя, казалось, бесконечный список нарушенных ею правил поведения и ее плохих манер. Элфрун извивалась под неусыпным присмотром бабушки и любопытными взглядами членов их компании.

В особенности Сетрит. Старшей дочери управляющего поместьем Донмут, стюарда, поручили оттирать и чистить ее синее платье, и Элфрун до сих пор ощущала неловкость при воспоминании о хитром взгляде ее васильковых глаз, который девушка то и дело переводила с брызг грязи на шерстяной ткани на саму Элфрун, беспокойно ерзавшую в своей льняной рубашке под монотонные причитания бабушки. Если бы это была другая девушка, ей было бы не так тяжко, но в присутствии ангельски красивой Сетрит Элфрун всегда ощущала себя угловатой и неопрятной. А что касается метких и злобных комментариев, то в этом Сетрит вообще не было равных.

У Элфрун практически не было времени еще раз задуматься над тем, зачем она могла понадобиться королю.

Бабушка подгоняла ее, словно заупрямившуюся овцу, пока они спешно шли к заполненной людьми площадке перед шатром короля, с такой скоростью, какую только позволяли развить на мокрой от росы траве ее тесные кожаные башмаки. К ее большому облегчению, отец был уже на месте и сидел на скамье прямо возле входа в королевские покои. В этом кроваво-красном плаще она узнала бы его в любой толпе. Подарок короля, полученный всего несколько дней тому назад, это была, несомненно, самая кричащая из его вещей; он носил ее поверх с виду обычной серой туники, мягкой и легкой, которую отличало отменное качество пряжи; это была последняя вещь, сотканная матерью Элфрун. Единственными блестящими предметами в его наряде были серебряные наконечники, оттягивавшие концы матерчатых завязок, которые удерживали плащ у него на плечах.

Но, как бы просто ни был он одет, в глазах своей дочери Радмер из Донмута блистал ярче всех витиевато разодетых глав кланов – тэнов – и всадников, которые вились вокруг королевского двора, словно стая ос, сияя кружевами и тесьмой с золотыми и серебряными нитями на плечах, запястьях, шее и даже на перевязи для меча, которую они носили и без меча.

Никакого оружия в присутствии короля, никакого оружия на праздниках Весны и Сбора урожая. Ставки здесь были слишком высоки: давняя междоусобица всегда была готова разгореться с новой силой. Нортумбрия находилась в состоянии хрупкого мира с того времени, когда Элфрун только начала ходить, однако она довольно часто слышала при дворе бросаемые друг другу угрозы. Внутренние разногласия, вероятность изгнания, «морские волки» и военачальники Мерсии и Уэльса, Пиктландии и Дамбартона… Кузену короля Элреду было запрещено появляться южнее реки Тис после его бунта семь лет назад. Она хорошо знала, что ходят упорные слухи относительно нелояльности престолу и чрезмерных амбициях многих из присутствующих здесь лиц. Но ей было тяжело серьезно воспринимать любые категорические утверждения такого толка. Пока ее отец на стороне короля, что может им угрожать?

Радмер жестом указал ей место на скамье рядом с собой. Он не улыбнулся, но и не нахмурился, и этого было достаточно, чтобы Элфрун испытала облегчение. Она знала, что, явись она сюда выпачканная и взъерошенная, ее встретили бы нахмуренные брови отца – а это хуже любых высказанных упреков, – и поэтому даже почувствовала некую смешанную с обидой благодарность к старой женщине, топавшей сейчас рядом с ней.

Абархильд молча села на скамью – спина прямая, губы по-прежнему плотно сжаты.

– Мама. – Радмер склонил голову, и старуха кивнула в ответ; в свете весеннего солнца было видно, что в его белокурых волосах пока не так уж много седины.

Затем он взглянул на робко склоненную голову дочери с аккуратным пробором в темно-каштановых волосах.

– Дочь моя. – Она подошла и встала перед ним: руки согнуты в локтях, взгляд по-прежнему потуплен. – Король призвал меня, – тихо сказал он. – И сказал, что ты тоже должна прийти со мной. Это означает что-то хорошее для нас. – Радмер положил руки на колени. – Что ж, я сижу здесь уже некоторое время, и все еще приходится ждать. Из Кентербери приехали папские послы, легаты, и архиепископ Вульфхер вместе с ними. Но стюард Осберта сказал, что пригласит нас следующими, что бы там ни было. – Он протянул руку и слегка похлопал ее по плечу. – Как ты развлекалась сегодня? Не сидела же, надеюсь, в наших душных шатрах в такую погоду?

Она подняла на него свои спокойные карие глаза, и он ободряюще улыбнулся ей.

Элфрун чувствовала, как бабушка буквально сверлит ее взглядом.

– Я наблюдала… наблюдала за Атульфом и лошадьми. Скачки. – Это все-таки была не полная ложь, даже если неприглядная правда как-то и просочилась в ее интонацию.

– Он победил?

Внезапно ей захотелось, чтобы отец видел, как она скакала. Радмер мог рассердиться – и рассердился бы обязательно, – но никто не мог бы оценить искусство верховой езды лучше его. А она знала, что была ничем не хуже Атульфа. И даже лучше его. То, как этот несчастный мальчишка рвал уздой губу Эппл…

– Он… я…

– Он выступил достойно, – пришла на помощь бабушка. – Другие мальчики были старше его. – Она бросила на Элфрун ничего не выражающий взгляд. – К тому же он ехал на Эппл, а не на Маре.

– Атульф… – задумчиво произнес отец. – Теперь, когда твой дядя Ингельд вернулся домой из Йорка, пора ему как следует взяться за этого парня. Многообещающий мальчик, но слишком долго был предоставлен сам себе.

– Его должны готовить для Святой Церкви. – Голос Абархильд звучал безучастно и непреклонно.

Элфрун уставилась на бабушку. Вялый нытик Атульф – и вдруг церковник?

Похоже, отец разделял ее недоумение.

– Этот слабак? Он годится для этого даже меньше, чем его отец.

Элфрун вся сжалась в ожидании взрыва возмущения. Но Абархильд только нахмурила свое морщинистое лицо, так что складки между ртом и подбородком стали еще более глубокими и жесткими.

– Ответственность за мальчика лежит на нас. Какой у нас выбор? Сделаешь его своим наследником?

– Пообещать ему нашу усадьбу? – Радмер так резко обернулся к матери, что Элфрун вздрогнула. – Этому избалованному отпрыску Ингельда? Нужно быть просто сумасшедшим.

– А почему нет? К кому перейдет Донмут после тебя?

– Не торопись меня хоронить, мама. – Радмер взглянул сначала на мать, потом на дочь, а затем посмотрел на королевский шатер. – Я пока что жив.

– Радмер! Не игнорируй моих слов. Ты должен что-то сделать для Атульфа.

– С чего бы это? – Голос отца был ровным, но в нем ощущалась твердость камня. – Это сын Ингельда. Вот пусть Ингельд и заботится о нем.

Абархильд тяжело поднялась на ноги и заковыляла прочь; поникшие плечи красноречивее любых слов говорили о ее несогласии с сыном.

Радмер нервно постучал пальцами по колену.

– Как будто я уже недостаточно сделал для Ингельда. – Он осклабился, обнажив белые и крепкие зубы, блеснувшие в серебристо-русой бороде, но его глаз не коснулась улыбка. – Садись, дочь, и поучись добродетелям верного слуги короля, глядя на меня.

– И что же это за добродетели?

Скамья стояла на неровной земле и слегка наклонилась, когда она на нее села.

Радмер фыркнул:

– Покорность. Терпение. Готовность выполнить любое желание короля. И никогда не следует задавать вопросов.

Все это очень напоминало обычные наставления Абархильд насчет того, что такое хорошая внучка, и Элфрун уже хотела сказать об этом, чтобы проверить, не вызовет ли это улыбку у отца. Но внимание Радмера уже привлекло что-то другое. Все его тело напряглось, как у волка, учуявшего идущего по его следу охотника. Она проследила за его взглядом, устремленным на противоположную сторону тридцатифутовой поляны, служившей приемной перед шатром короля, но ничего особенного там не увидела.

Просто группа каких-то людей.

Но, продолжая смотреть, она поняла, что там возникает какое-то движение – словно зарождается небольшой песчаный смерч, какие она часто видела на берегу ветреными днями. В следующий момент толпа разделилась надвое, давая пройти человеку крепкого телосложения, с блестящей на солнце лысиной, который решительно зашагал по траве в сторону шатра короля. Хотя шел незнакомец неторопливо и размеренно, он так и шарил глазами вокруг себя; Элфрун видела, как взгляд его скользил по лицам и вдруг застыл, упершись в ее отца. Но этот человек так и не остановился. Элфрун поняла, насколько он большой, только когда он оказался рядом с королевским стюардом: тот был высок, но незнакомец был выше его на полголовы и намного шире в плечах. На его бугристом насупленном лбу не хватало только пары рогов, чтобы его можно было принять за быка, стоящего на задних ногах. Она прижала ладонь к губам, чтобы сдержать хихиканье, которое могли счесть оскорбительным.

Стюард выслушал его, кивнул и нырнул за полог шатра.

Теперь Элфрун заметила, что ее отец был не единственным, кто напрягся и застыл при появлении незнакомца. Королевские прихлебатели зашевелились, начали поглядывать по сторонам и перегруппировываться. Люди шептались, слушали друг друга с озабоченными лицами, и постепенно, уже перестроившись, отходили подальше от места, откуда он появился. Но группка людей, из которой он вышел, по-прежнему была плотной, они держались вместе – все крепкие, с обветренными лицами. Было в их внешности и еще что-то общее, однако Элфрун не смогла бы сказать, что именно. Манера носить головной убор, узор тесьмы, то, как были подвязаны их штаны…

Наблюдая за тем, как они двигаются, как поворачиваются, она вдруг сообразила, что там были не только мужчины: среди них стояла затянутая в корсет женщина и высокий мальчик за ней, который держал под уздцы лошадь. Был бы он один, Элфрун не запомнила бы его: сами по себе мальчики интереса для нее не представляли. Однако она мгновенно узнала его стройную гнедую кобылу, вспомнила возбуждение скачки и то, как даже в самые напряженные ее моменты этот всадник и его лошадь двигались как единое целое.

Юноша заметил, что она наблюдает за ним.

Их взгляды встретились, и он чуть поднял руку, узнав ее. Она выставила вперед подбородок, заставив себя выдержать его взгляд. Имеет же она право смотреть, разве нет? Даже Абархильд не может иметь ничего против того, чтобы она просто смотрела. Зачем тогда было приводить такую славную кобылу на сход, если ты не готов дать людям на нее посмотреть? Но, подумав об Абархильд, она все же покраснела и отвела глаза в сторону.

После того как бабушка ушла, эта маленькая кругленькая дама в платье из коричневой саржи оказалась здесь единственной женщиной, кроме самой Элфрун. Связана ли она каким-то родством с этим юношей и с тем большим лысым мужчиной? Парень был высоким и стройным, с рыжеватыми волосами; причем, как и она сама, он явно чувствовал себя тут не в своей тарелке.

Отец Элфрун по-прежнему напоминал каменное изваяние. Она заметила, что люди вокруг них с блестящими от возбуждения глазами перешептываются, поглядывая то на него, то на шатер. Огромный мужчина, человек-бык, по-прежнему ожидал у входа, но потом она увидела, как из шатра появилось несколько священников, за которыми вышел новый архиепископ, кузен короля. По-волчьи узкое лицо Вульфхера выражало недовольство и раздражение.

А затем в шатер пригласили того большого мужчину.

Значит, он был важной персоной. Достаточно важной, чтобы король прервал свою встречу с его преосвященством архиепископом Йоркским и иностранными гостями.

«И достаточно важной, – похолодев, подумала она, – чтобы король ради него не сдержал обещания, данное отцу. Он сказал, что следующим будет Радмер, но тут из ниоткуда появляется этот человек и ведет себя так, словно он здесь хозяин, и стюард беспрекословно ему подчиняется».

Абархильд, конечно, отругала бы ее за излишнее любопытство, но Элфрун прогнала все мысли о своей бабушке. Она должна была узнать, что тут происходит.

– Папа? – Он как будто не слышал ее. – Папа, а кто этот человек?

Она уже подняла руку, чтобы потянуть его за рукав, но ее опередили. К ее отцу осторожно, на чуть согнутых ногах, словно кот, подбирающийся к мастиффу, направлялся один из тех, кто перешептывался в ожидании приема. Элфрун узнала его – это был дальний родственник ее покойной матери.

– Радмер.

Ее отец кивнул в ответ:

– Эдмунд.

Эдмунд, человек желчный, с настороженным, утомленным взглядом и неухоженными усами, был на несколько лет старше Радмера.

– Итак, он вернулся. – Он сел на скамью по другую сторону от Радмера.

– Они. Они вернулись.

– Осберт, должно быть, знал. А ты знал? – Эдмунд ждал ответа, но Радмер молчал. – Что ж, семь лет прошло. Даже больше.

– Он отбыл свой срок в изгнании. И имеет право просить помилования. – Голос Радмера звучал нарочито беспристрастно.

– Говорят, что все это время они провели в Датских границах[7]. В Хедебю[8] и на побережье Балтийского моря. Он завел там друзей. И вот эти, – он указал подбородком, – из их числа.

Радмер покачал головой:

– Они уехали во Франкию[9].

– Это предполагалось, что они должны быть там. Но люди говорят другое. – Эдмунд вопросительно поднял брови. – Ты этому веришь?

– Я не верю всяким слухам. – Радмер вздохнул. – А с тех пор, как мы изгнали Тилмона, эти чертовы слухи появлялись один за другим. То, что он был в Дейнмарче, – это всего лишь последний из них. Но король, которого он пытался натравить на нас, уже мертв, и Нортумбрия сильно изменилась с тех пор, как он оставил нас. Появились новые союзы. Новые лица. – Радмер выдержал паузу, и лицо его стало хмурым. – Теперь, когда на архиепископском троне сидит Вульфхер, Осберт стал сильнее, чем когда-либо. Элреду хорошо заплатили за то, чтобы он оставался у себя на севере и не высовывался. Поэтому пусть Тилмон возвращается – пусть попытается, по крайней мере. И посмотрим, что у него из этого получится.

Эдмунд взглянул на шатер короля:

– Осберту нужно будет многое простить.

– И не ему одному.

Элфрун опасливо посмотрела на отца, испугавшись резкости, внезапно появившейся в его голосе, но он, похоже, не замечал ее присутствия.

В отличие от него, Эдмунд поймал ее взгляд, слегка улыбнулся, а затем подмигнул ей. Радмер нахмурился, и на лбу его появились глубокие складки; он обернулся и посмотрел на дочь.

– Это слишком серьезный разговор для ушей моей маленькой дочки.

Эдмунд фыркнул:

– Она не маленькая девочка. Уже не маленькая. И каждый раз, когда я вижу ее, она все больше становится похожей на свою мать. – Он небрежно перекрестился.

Лицо Радмера напряглось. Он повернулся и снова посмотрел на другой конец поросшего травой переднего двора перед шатром короля.

– Итак, Тилмон привез с собой жену и сына. Должно быть, он уверен в том, что вернет расположение Осберта.

– Либо это, либо он планирует отправить Свиту отвоевывать для него уголок в его душе. – Эдмунд хмыкнул и усмехнулся. – И лично я предпочел бы иметь дело с ним, а не с ней.

– Это верно. Она всегда была противником, с которым нужно считаться.

Оба засмеялись, а их слова заставили Элфрун с еще большим любопытством разглядывать полную женщину, стоявшую на противоположной стороне поляны. Свита. Она казалась вполне обычной и к тому же совсем маленькой на фоне мужчин. И тем не менее она так же опасна, как и ее муж, человек-бык? Выходит, парень с гнедой кобылой – ее сын. Интересно, каково это – иметь такого отца, как у него?

– Если Тилмон действительно был в Дейнмарче, – медленно произнес Эдмунд, – и если они с Элредом по-прежнему заодно, тогда Осберту нужно как-то снова добиться его лояльности. Как ему приманить эту пару? Ты знаешь? Тебя посвящают в такие дела?

Радмер искоса взглянул на него:

– Ты думаешь, я бы сказал тебе?

– Все гадают, как это будет происходить.

– Вот и пусть гадают. – Радмер вытянул ноги и сцепил руки на затылке. – Хотите посмотреть на меня? – Голос его зазвучал громче и с вызовом. – Хотите поразмышлять, ребята? Тогда вперед и в добрый путь. Будьте моими гостями.

– Это уже слишком, Радмер, – сказал Эдмунд, заметно нервничая.

– Ну так не дави на меня.

Элфрун растерянно переводила взгляд с одного на другого, удивляясь тому, что между ними внезапно проскочила искра.

Эдмунд встал и зевнул во весь рот. Поймав на себе ее взгляд, он нахмурил брови.

– А что насчет нее, Радмер? Какие планы?

– Элфрун нужна в Донмуте. Она примет управление поместьем от своей бабушки. Со временем.

– А замуж? – Эдмунд окинул ее оценивающим взглядом. – Есть много семей, которые хотели бы породниться с семейством из Донмута. Эта девочка вообще умеет говорить?

– Она хочет остаться со мной. – Отец положил руку ей на плечо. – Правда, Элфа?

Неожиданно оказавшись в центре внимания сразу двух мужчин, Элфрун неловко заерзала. Но ответить ей не пришлось. К ним направлялся стюард короля, настойчиво махая отцу рукой.

– Нет, Радмер, без девочки. Только ты один. – Он взглянула на Элфрун. – Пока что, по крайней мере.

Ее отец нахмурился:

– Оставайся здесь, Элфа. Но как же мне не хочется оставлять тебя одну!

Элфрун огляделась, но Абархильд нигде видно не было.

Отец продолжал хмуриться.

– Присмотришь за ней, Эдмунд?

– Присмотрю так, как будто она мне родная дочь, – сердечным тоном ответил тот.

Она видела, как королевский стюард спешно провел ее отца к шатру и приподнял тяжелый, расшитый узорами полог. Человек-бык, Тилман, так и не вышел оттуда. Так что теперь в шатре они были втроем.

3

Эдмунд отошел от нее на пару шагов. Хоть она и не испытывала особого расположения к этому человеку с печально обвисшими, всклокоченными усами и томным взглядом, но он все же был родственником, пусть дальним, и отец попросил его быть защитным барьером между нею и остальными присутствующими. Она постаралась выпрямить спину и сложила руки так, как это понравилось бы Абархильд.

– Как вы поживаете, кузен Эдмунд?

– Выходит, говорить ты все-таки умеешь. – Он вздохнул. – Довольно неплохо поживаю, кузина Элфрун. Довольно неплохо. Расскажи мне, как идут дела в Донмуте. У вас по-прежнему работает тот славный кузнец?

– Кутред? – Она и сама знала, что у них в Донмуте люди хорошие, но было приятно, что и в остальном мире отметили это. – Да, он по-прежнему у нас. К тому же теперь вместе с ним в кузнице трудится его сын.

Эдмунд покачал головой:

– Твоему отцу повезло. Кузнец, стюард, пастух – у вас в Донмуте замечательная команда. А Видиа, вашего егеря, приглашает сам король. Надеюсь, Радмер ценит это благословение Господне?

Она кивнула.

– Скажи мне еще вот что. Твой отец ничего не говорил о том, что намеревается снова жениться?

– Нет! – От испуга она едва не вскрикнула.

– Совсем ничего? Правда? Прошло уже несколько лет.

Элфрун знала точно, сколько времени уже нет ее матери.

– По крайней мере тебе не говорил. – Эдмунд провел языком по нижнему краю усов. – А как насчет того, чтобы назвать своего наследника?

Она отрицательно покачала головой, чувствуя себя все более неловко под этим потоком вопросов.

– Ладно-ладно. – Несколько мгновений он внимательно смотрел на нее, словно что-то просчитывая в уме. – Но ведь у твоего дяди-священника есть сын или даже два, которые могли бы стать наследниками, верно? Так должны выпасть кости?

И в тот же миг Элфрун возненавидела его – и за этот злобный намек в его голосе, и за то, что усы топорщились над его ртом так, что даже не было видно губ, когда он говорил.

– Сын у него один, – холодно сказала она и с раздражением вспомнила, как Атульф самодовольно ухмыльнулся ей на прощанье.

– Всего один? Правда? – хохотнул Эдмунд. – А теперь, когда Ингельд должен покинуть Йорк, чтобы возглавить церковь в Донмуте, думаю, у него вообще нет шансов завести еще детей. За каждым его шагом будет внимательно следить твой отец. Забавно! – Внезапно он склонился над ней, причем так низко, что стали видны красные прожилки на его глазных яблоках и глубокие поры на кончике носа. – Хочешь совет? Не позволяй Радмеру, – он мотнул головой в сторону королевского шатра, – дать тебе увянуть дома. А он попытается держать тебя взаперти, поверь, и просто потому, что ему так удобно. Я его знаю. – Эдмунд сплюнул на траву. – Он должен выдать тебя замуж. Ты поднимаешься в цене. – Он сел рядом с ней, плотно прижавшись к ней бедром, и наклонился еще ближе, так что она даже почувствовала запах жареного мяса и пива, исходивший из его рта. – А ты готова быть с мужчиной? Ты пока маленькая и тощая, но в этом деле заранее никогда ничего не определишь. В Донмуте любая девушка может расцвести и стать привлекательной.

Испытывая отвращение из-за такой его близости, она осторожно отодвинулась от него, насколько это было возможно, чтобы не показаться грубой, и он рассмеялся.

– Мой отец попросил вас приглядывать за мной, – сухо заметила она.

– Да, попросил. – Он смерил ее с головы до ног таким взглядом, что у нее по спине побежали мурашки. – Что я как раз и делаю. А тебе известно, как люди называют Радмера?

– Как называют? Волком Короля.

– Правильно. Волком Короля. А знаешь почему?

Он начал клониться к ней, а она еще на дюйм отодвинулась к краю скамьи и, чтобы удержать его на расстоянии, быстро заговорила, повторяя то, что слышала в их имении:

– Потому что Донмут – ворота Нортумбрии, а он охраняет их. Если удержать реку и ее устье, королевство будет сильным.

– И он не только охраняет, этот любимый волк Осберта. – Похоже, что мысль эта показалась ему забавной. – Радмер в угоду королю в течение двадцати лет рычал и щелкал зубами на чужаков. Он гордый. Он должен быть гордым. – Эдмунд отвернулся, чтобы взглянуть на шатер короля. – Но после возвращения Тилмона он рычать не станет. Он захочет впиться ему в горло. – Он рассмеялся. – Захватывающие времена!

Он по-прежнему сидел слишком близко к ней. Элфрун чувствовала тепло и тяжесть прижимавшегося к ней тела; но теперь она сидела уже на самом краю скамьи, и этот жесткий край больно впивался ей в правую ягодицу. Еще немного, и она вообще свалится. Ей очень хотелось встать и уйти, но Абархильд была бы шокирована таким непочтительным по отношению к родственнику поведением.

А вдруг он пойдет за ней, накричит на нее, да так, что на них станут все глазеть?

Поэтому она, молча и едва дыша, просто сосредоточилась на своих сомкнутых пальцах, изучая бледно-розовые полумесяцы на собственных ногтях. Эдмунд что-то спросил, но она не разобрала и продолжала сидеть, крепко сжав губы. Наконец, к своему огромному облегчению, она почувствовала, как скамья немного накренилась, – он встал. Когда же она осмелилась поднять глаза, то увидела, что он уже присоединился к небольшой группе придворных, топтавшихся у дальнего края королевского шатра. Тихое бормотание, косые взгляды – некоторые из них были брошены в ее сторону, выразительные жесты.

Но дело явно было не в ней. Нортумбрианские военачальники, тэны и придворные вместе со всеми остальными королевскими приспешниками собирались уже в бóльшие группы. В ответ люди Тилмона стали плотнее.

Однако юноша отошел в сторонку вместе с гнедой кобылой и сейчас прогуливал ее, прохаживаясь взад-вперед. Элфрун рассматривала изящные линии лошади, настороженно вытянутые вперед уши, гладкие копыта, блестящую под солнцем шкуру – она была совсем не похожа на Мару или Эппл. Грациозная посадка головы делала ее похожей на птицу, равно как и короткий, семенящий шаг. Парень, должно быть, часами стриг ей гриву, расчесывал ее, смазывал маслом. Он повернул голову в ее сторону, и она быстро отвела глаза, чтобы снова не встретиться с ним взглядом. Было бы здорово еще раз посостязаться с этой лошадкой, хотя у Мары не было ни единого шанса обойти ее.

Милые лохматые Мара и Эппл… Внезапно Элфрун почувствовала угрызения совести. Разве можно было доверить Атульфу уход за пони, когда такое сборище по случаю праздника предлагает столько соблазнов и развлечений? Она взглянула на полог, закрывавший вход в королевский шатер. Сколько еще все это может продлиться? Она быстро – она бегом.

Только убедится, что с Эппл и Марой все в порядке.

А что, если не в порядке? Что, если Атульф просто бросил их в поле отвязанными? И даже все еще под седлом? Тогда ей придется их ловить.

Элфрун уже начала подниматься на ноги, но застыла, так и не распрямившись.

Отец может выйти из шатра, прежде чем она вернется. А что, если король спросит о ней? А что, если она вдруг снова испачкается? Тогда, если ее не убьет отец, это определенно сделает бабушка. Поэтому Элфрун снова упала на скамью, стараясь сохранить лицо спокойным и держать руки сложенными, а спину прямой. Но скамейка была жесткой и, казалось, становилась все жестче и жестче; у нее уже болел от долгого сидения зад, а растертым до волдырей ногам было жарко, больно и тесно в негнущихся кожаных башмаках, которые она надевала очень редко. Сидя тут одна, она чувствовала себя ужасно неловко, но все равно так было лучше, чем если бы вернулся Эдмунд. Продолжало светить солнышко, жаворонки Дейры[10] вкладывали всю свою душу, распевая хвалебные песни весне в пасхальном небе, а снизу, от реки, до Элфрун доносились плеск воды и веселый смех. Ей даже стало казаться, что она может различить радостные вопли Атульфа.

Абархильд и так уже сильно рассержена на нее за то, что она участвовала в скачках с мальчиками. А что будет, если она застукает Элфрун купающейся?

Теперь она слышала еще какие-то голоса – говорили на повышенных тонах, но уже где-то близко.

Да нет, это были крики. И раздавались они из шатра короля.

Она внутренне ощетинилась, даже не заметив этого.

И не она одна. Все вдруг застыли, и руки привычно дернулись к рукоятям отсутствующих мечей. Женщина в коричневом платье и тот юноша стояли теперь рядом. Он смотрел на шатер, но взгляд женщины был устремлен на противоположную сторону поляны. Элфрун вдруг поняла, что та смотрит на нее. Вероятно, ей – Свита, ее звали Свита, – как и Элфрун, было не по себе в толпе занервничавших мужчин.

После вспышки эмоций голоса в шатре стихли, словно там с опозданием вспомнили о многочисленных ушах, жадно слушавших за раскрашенными и вышитыми стенами королевских покоев. И сколько она ни прислушивалась, больше так ничего и не услышала.

Еще несколько глухих и тягучих ударов сердца – и мир вокруг снова задышал спокойно.

В просвете полога, под кистями, украшавшими его, появилась чья-то тень, и на дневной свет, покачиваясь, вышел ее отец. Сначала она подумала, что он просто ослеплен ярким солнцем, но затем поняла, что он едва не рычит от злости, – таким злым она еще никогда его не видела. Он направился прямо к ней.

– Вставай!

Она вскочила на ноги.

– Что? Что случилось? Король теперь хочет видеть меня?

Но он крепко схватил ее за локоть и развернул в сторону, противоположную шатру.

– Папа! Ты делаешь мне больно.

Глаза. Повсюду эти следящие за ними глаза.

Даже ей было ясно, что глаза эти подметили и гнев отца, и потерю им самообладания.

– Папа! Это я что-то сделала не так?

Он как будто очнулся.

– Ты, детка? Нет, вовсе нет. – Он оглянулся. – Но здесь я не могу говорить. Это не для посторонних ушей, – добавил он, но все же ослабил хватку.

Уши и глаза. А еще языки, готовые перекрутить все, что до этого восприняли глаза и уши. Ей мучительно захотелось в спасительную гавань родного Донмута, где ей знакомы все и каждый.

Радмер снова смотрел поверх ее головы на королевский шатер.

– Проклятье!

Но тут перед ними, заслоняя солнце, вдруг, словно ниоткуда, возник человек-бык.

– Так это и есть та девочка? – Он протянул к ней руку.

Радмер тут же встал между ними.

– Ты уже слышал мой ответ, Тилмон.

– Подумай еще раз. – Тилмон, оглянувшись, бросил взгляд на королевский шатер.

– Не обижай меня. Безземельный изгнанник. Изменник. Может, король и говорил с тобой, но он по-прежнему сомневается как в твоей преданности, так и в преданности Элреда. – Элфрун показалось, что ее отец ощетинивается и издает тихое угрожающее рычание. – И он прав.

Кто-то коснулся ее локтя, и она вскрикнула от неожиданности.

Это была та приземистая женщина в коричневом платье. Вблизи она очень напоминала Элфрун ежа – блестящие черные глаза, маленькое лицо, сладкая улыбка. Покрывало на ее голове немного перекосилось, отчего на виски выбились тугие вьющиеся пряди темных с сединой волос.

– Радмер.

Отец Элфрун сдержанно кивнул в ответ:

– Свита.

Свита стала между мужчинами.

– Мы ведь теперь на одной стороне. По крайней мере хоть взгляни на моего мальчика. – Ее душевный низкий голос звучал небрежно и беззаботно.

– Исключено, и думать нечего. – Радмер отвернулся от них.

Но, к удивлению Элфрун, женщина чуть ли не интимным жестом взяла его за рукав и, приблизившись к нему, еще больше понизила голос:

– Верит нам Осберт или нет, он в нас нуждается. Он чувствует, куда дует ветер. – Она повернулась к Элфрун, смерила ее долгим изучающим взглядом, а затем снова посмотрела на Радмера. – Почему бы нам не оставить прошлое в прошлом? – убедительным, рассудительным тоном добавила она. – Мы ведь когда-то были добрыми друзьями.

Он высвободился и сделал шаг назад, так что она уже не могла дотянуться до него.

– Ни за что.

– Но почему, Радмер? Тебе ведь все равно придется ее куда-то пристроить. – Тилмон издал какой-то странный звук, который мог быть как смехом, так и рычанием, но Свита проигнорировала его. Она по-прежнему улыбалась. – Это ведь легко и просто, Радмер. А ты все усложняешь.

4

Весла с громким скрипом сделали последний долгий гребок. Гребцы подняли их в самое верхнее положение, так что вода закапала вниз, а лодка с уже вынутой из гнезда мачтой по инерции заскользила через камыши. Несмотря на хмурый вечер, в камышах кипела жизнь – повсюду сновали маленькие коричневые птички. Хоть сейчас этого уже и не скажешь, но непогода бушевала сутки напролет, и команда выбилась из сил.

Финн со своей котомкой из ивовых прутьев, пригнувшись, балансировал на носу, готовый прыгнуть на одну из маленьких болотных кочек, как только капитан поднимет руку.

Однако вместо этого Туури поманил его к себе своим скрюченным пальцем. Финн поставил свою котомку и, переступая через скамейки для гребцов, сваленные тюки и храпящих членов команды, свободных от вахты, направился туда, где возле гнезда кильсона[11] стоял старик. У его ног сидела Аули, вырезавшая ножом новую костяную флейту.

– Мы прибыли раньше, чем планировали, – сказал капитан. – На добрую пару недель. Но мы должны поймать ветер, когда он появится. – Его обветренное лицо ничего не выражало.

Финн кивнул. Он хорошо помнил эти болота в Линдси, и поэтому ему хотелось еще засветло ступить ногой на твердую землю и добраться до большого монастыря в Бардли, где его помнили с прошлого лета. Он знал, что там его ждет сердечный прием и место у огня. На рынке в Хедебю ему удалось купить прекрасный восточный ладан, пахнущий летними розами и завернутый в промасленный пергамент, а эти маленькие глиняные сосуды со святой землей, маслом и водой прибыли, как ему было сказано, из Иерусалима и были доставлены к Балтийскому морю по длинным рекам. У него был также его обычный набор безделушек и случайных предметов. Добрые братья-монахи из Бардли будут довольны. Он доберется до Бардли, а затем, замыкая большой круг, сделанный им за год, продолжит путь, который приведет его, в конечном счете, на север. Они с Туури все обговорили. Эта петля, совершенная против хода солнца, замкнется, когда он пройдет по старой дороге до Барроу и паромной переправы, а дальше по реке Уз до Йорка, навещая по пути все монастыри и поместья, протягивая одну руку для дружеского приветствия, но вторую держа недалеко от своего кинжала на поясе.

Финн ждал, борясь с нетерпением. Он знал, что Туури не станет держать его здесь просто для того, чтобы пожаловаться на ветер и плохую погоду. Проследив за взглядом старика, он посмотрел в дальний конец лодки, где лежали Мир и Холми, – они крепко спали, привалившись к широкой волосатой спине Варри. Парни большую часть дня непрерывно боролись со снастями и ветром, и он не обижался, что они заснули, хотя и был опечален, поскольку не сможет пожелать им на прощанье счастливого пути и удачи. Пройдет много времени, прежде чем он увидит их снова, – а может, и не увидит больше никогда. В его внутреннем мире не было места самоуспокоенности и удовлетворению.

– Ты знаешь, что нам нужно.

Финн кивнул. Конечно, он знал это. Им нужно было знать, на какое расстояние лодка сможет подняться по реке при отливе. Как далеко видно из дверей поместья. Какое количество вооруженных людей вероятнее всего будет находиться в конкретный день под конкретной крышей. Золотые у них кресты и подсвечники или из позолоченного серебра, серебряные или из посеребренной бронзы. Его задачей было все подмечать и ничего не забывать, задерживаться за столом или у рыночного прилавка, когда заключаются большие сделки, когда мозги людей заняты другими вещами и никто не обращает внимания на учтивого бродячего торговца, за исключением разве что пары девушек, которым он успел улыбнуться. Он выполнял свою работу в судоходной части рек Шаннон и Лиффи, в болотистых низинах Дорстада и на Сене, а в прошлом году Туури впервые привел его и всех остальных к берегам Англии.

В его ноше самым ценным была именно эта его осведомленность – лишенный веса, невидимый, но очень дорогой товар.

– Ты знаешь эти края.

– Знаю. – Финн сглотнул.

Голос его был хриплым, и горло до сих пор болело из-за того, что на ветру все время приходилось кричать.

– Мы пойдем на север Хамбера[12].

– Раньше вы говорили, что на реку Тис.

– Ну да, вероятно, на Тис. Пока что, по крайней мере. Но там есть один человек, который хочет поговорить с нами. – Обветренное морщинистое лицо Туури скривилось в лукавой щербатой улыбке. – Он хочет заплатить нам. Хочет, чтобы мы переговорили с нашими друзьями. Встретимся в Хамберсайде. Примерно на равноденствие.

– А где в Хамберсайде?

– В кирке[13] Бартона. На берегу. Это большая кирка. Помнишь ее?

– Хотите, чтобы я пришел туда?

– Нам надо будет, чтобы ты нам кое-что рассказал.

Финн снова кивнул.

– Я буду там. На равноденствие. Через пять месяцев.

– Два дня до него и два после, – уточнил Туури. – Бартон, запомнил?

Лодка уткнулась в островок плотных зарослей камыша. Высоко над головой на север тянулся косяк гусей. Финн поднял свою котомку, забросил ее за спину и приготовился прыгать.

5

Фредегар опустил взгляд на свои руки; переплетенные пальцы были сцеплены так крепко, что он чувствовал каждую косточку под тонкой кожей болезненного землистого цвета. Расцепив руки, он стиснул их в кулаки так, что суставы побелели, а ногти впились в плоть. В животе ощущалась уже знакомая зябкая тяжесть, словно в желудке лежал неперевариваемый комок холодного овсяного пудинга, хотя воздух в церкви был теплым и спертым. Pro Deo amur…

Но все утро он чувствовал себя неплохо и не поднимая головы трудился на своем винограднике, используя ножницы, корзинку и маленькую мотыгу. Там не нужно было ни с кем говорить и даже просто поднимать взгляд от вытянувшихся рядами виноградных лоз, которые так трудно подрезать. Все хорошо было и позавчера, когда он по колено в грязи возился в камышах рыбного пруда, высоко подобрав рясу и подставляя бритую голову горячему весеннему солнцу. И только когда снова послышался тонкий бронзовый голос колокола, тьма в очередной раз начала подползать с боков, ограничивая поле зрения и сдавливая легкие.

Он сделал длинный прерывистый вдох и на выдохе пропел своим чистым тенором, который прозвучал не хуже монастырского колокола: «И уста мои возвестят хвалу Твою»[14].

Но поднять взгляд и встать вместе с остальными братьями означало бы, что ему придется смотреть на хор, на шеренгу новых послушников и облатов[15] монастыря Корби, а это было для него невыносимо. Юные, светлые лица, такие розовые и чистые под аккуратной монашеской стрижкой. Innocentes, невинные; не это ли слово заставляет его думать о них? По-латыни innocere означает «не причинять вреда», а вот это уже неправильно. Эти мальчики могли причинить вред – да еще какой! – своими мыслями, своими словами и поступками, тем, что они уже сделали, и тем, что сделать не удалось. Что же тогда получается? Ignorantes – несведущие? Они не догадывались, что может произойти с ними здесь, в их земной обители. Даже здесь.

О Господи, поспеши, чтобы помочь нам.

Лучше уж умереть теперь, молодым и несведущим, чем пережить то, что может ожидать в будущем.

– Отец, вас хочет видеть отец настоятель.

Фредегар кивнул мальчику и повернул в левое, темное крыло церкви, ведущее к небольшому каменному залу, где их новый настоятель проводил беседы.

– Вырастить не получилось. – Ратрамнус сложил пальцы домиком и взглянул поверх них на Фредегара; при этом его длинные и взъерошенные седые брови воинственно ощетинились, как рога у жука-оленя. – Так бы я сказал, если бы ты был одним из ягнят. И посоветовал бы сунуть тебя в корзину на кухне и кормить из бутылочки. – Он сокрушенно вздохнул. – Но ты не ягненок. Ты монах и пастырь церкви прихода Нуайон.

– Был им.

– Нуайон будет восстановлен, отстроен заново. – Голос Ратрамнуса звучал сухо. – Но до тех пор нам нужно что-то с тобой делать. И поверь мне, я скорблю о епископе Иммо и всех остальных так же сильно, как и ты.

– Вы молитесь за них, отец?

– Ежедневно.

Фредегар кивнул. Он уважал Ратрамнуса и был благодарен ему. Если по каким-то причинам ему суждено все еще ступать по Божьей земле, то Корби, как промежуточный пункт, был для него ничем не хуже, чем любое другое место. Однако почему именно он, человек никчемный, продолжал жить в комфорте для своего бренного тела, тогда как все его братья мертвы?

– Не спишь по ночам?

Фредегар почувствовал, как после этого вопроса на него накатила волна усталости. Он покачал головой:

– Не могу. Как только закрываю глаза…

Но Ратрамнус прервал его, подняв свою замечательную бровь:

– Ты должен спать, и ты это знаешь. – В голосе аббата не было и тени укора – просто констатация факта.

Фредегар открыл было рот, чтобы возразить настоятелю монастыря, но тот уже кивал, предупреждающе подняв указательный палец.

– Те, кто был здесь до тебя, жаловались на шум, который ты производишь по ночам.

– Ох! Правда? Неужели все жаловались? Простите меня, отец.

– А они ведь имеют право на сон. – Ратрамнус вздохнул. – Так как же нам с тобой поступить?

– Просто скажите, что мне делать, отец, и я буду выполнять любую работу. Дубить кожи. Ухаживать за свиньями. Я могу спать в хлеву, если так будет лучше для братьев.

– И позволить тебе набивать утробу жомом? Конечно, в почете любой труд. – Ратрамнус задумался. – У меня были кое-какие соображения на этот счет, а вчера меня осенило. – Он потянулся к столу и взял лежавшие там вощеные дощечки для письма. – Что тут сказано?

Фредегар ждал.

– Ах да. – Ратрамнус покосился на дерево с редкой листвой за окном, а затем снова взглянул на Фредегара из-под своих кустистых бровей. – Вот что. Я подумал, что могу использовать тебя здесь. Довольно легкая работа для человека с твоими способностями – я ведь знаю, на что ты способен, не забывай об этом! – Он помолчал, ожидая какой-то реакции от Фредегара, но тот молчал. Аббат вздохнул и продолжил: – Мой трактат о святой литургии… кто-то должен проверять мои записи. Ты сможешь спать в библиотеке. Там не спит никто, кроме Гундульфа, а он глух как пень.

Ратрамнус выдержал паузу, словно взвешивая на руке вощеные дощечки. Он явно еще не закончил, и Фредегар ждал, что он еще скажет.

– А теперь вот это, – продолжал аббат. – Послание от моей родственницы. Дальней родственницы. Она была послушницей в Шелле, но потом вышла замуж, а затем вышла замуж еще раз, за англичанина. Из одного северного королевства. Посыльный сказал, что она ищет духовника. Неужто у них там совсем священников не осталось? – Он умолк и вопросительно посмотрел на Фредегара. – Знаешь, в нашей библиотеке тепло. А ведь там говорят по-английски. Не думаю, что ты знаешь английский.

– Я слышал, как на нем говорят. Франкский и английский – довольно близкие языки. – Никто не узнает его в Нортумбрии. Никто не ожидает встретить его там, никто не станет сравнивать того, кем он был когда-то, с тем существом, в которое он, похоже, превратился. – Где находится это место?

– Где-то посреди просторов Британии. Дикий английский уголок. – Ратрамнус покосился на свои записи. – Как у тебя с почерком? Свой почерк даже я не разберу. Знаешь, Фредегар, это было бы хорошим подспорьем в моей работе – иметь под рукой кого-то, кто может разборчиво писать. – Он протянул ему небольшую прямоугольную дощечку из дерева. – Что здесь написано? – Он ткнул пальцем в текст.

– На букву «Д»?

– Донмут, – сказал Ратрамнус. – Теперь я припоминаю. Там есть монастырь, ему лет сто. Даже больше. Но не думаю, что он набрал силу. Слишком далеко от Йорка. – Он посмотрел по сторонам. – Это ведь не здесь, а в английских королевствах, да к тому же в наши-то дни. Там нет монахов. Половина аббатов там обычные миряне, и даже епископы умудряются жениться.

Фредегар кивнул.

Ратрамнус неодобрительно фыркнул:

– Тебе не обязательно ехать туда, Фредегар. Там не будет библиотеки. Не будет скриптория. Не будет других священников, насколько я знаю. Возможно, какой-нибудь мальчишка, который будет звонить в колокол. А может, и его не окажется. – Он снова фыркнул. – Возможно, даже и самого колокола не будет.

Фредегар закрыл глаза.

– Отец, с вашего позволения, я отправлюсь в Донмут. – Для его языка было непривычно выговаривать такое сочетание согласных.

Ратрамнус кивнул:

– Ну хорошо. Жаль. – Он выдержал долгую паузу. – Знай, что, если у тебя что-то не заладится там, здесь для тебя всегда найдется место. Пока я тут настоятель.

– Да, отец. – Фредегар нагнулся, чтобы поцеловать ему руку, прежде чем уйти.

– Мы снарядим тебя в путь. По земле сначала, а потом, думаю, из Дорстада, морем. Я дам тебе рекомендательные письма для Вульфхера из Йорка и для других епископов. – Ратрамнус снова умолк, и взгляд его устремился куда-то вдаль. – Гексхэм, Линдисфарн… По-моему, был еще один. И еще…

Фредегар замер в дверях, выходящих на залитый солнцем двор.

– Да, отец?

– То, что случилось тогда в Нуайоне, – что бы там ни случилось, – в том не было твоей вины.

– Да, отец.

6

Приближалась середина лета. Шли последние приготовления к ежегодному сражению между поместьем Донмута и донмутским монастырем. Прошло уже несколько часов с того момента, когда местный лорд и его брат, новый настоятель аббатства, стоя на насыпи, вместе швырнули в толпу бочонок. В сражении они участия не принимали.

«Жаль», – подумал Хирел, глядя на стоящих рядом Радмера и Ингельда. Хотя они и мало походили на родственников, оба были крепкими мужчинами, которые пригодились бы в хорошей стычке. Но, конечно, не в этих своих роскошных нарядах! Сам Хирел был обнажен до пояса и находился в самой гуще схватки, где большую часть времени толкался изо всех сил. Как и большинство игроков, он очень коротко обрезал перед сражением волосы и бороду, чтобы противник не мог за них ухватиться. Он понятия не имел, где может быть та маленькая бочка, за которую все они сегодня дрались, но ему это было и не важно. Главное, он был в самой сердцевине этой обезумевшей массы мужчин, напиравших друг на друга, словно быки, в этом густом удушливом воздухе, пропитанном тяжелым запахом потных тел, где заботит лишь одно: устоять на ногах, удержаться под напором людей из монастыря. Да и хорошо, наверное, что аббат тоже не принимает участия в этой игре: с такими широченными плечами он был противником, с которым пришлось бы считаться любому. Хирел мог бы пасти и монастырских овец – точно так же, как и стада поместья, но он прекрасно знал, что такое истинная преданность.

Удерживаться на ногах становилось все труднее. На прошлой неделе прошли дожди, так что трава была скользкой, а земля под ногами – мягкой, пропитанной влагой. За несколько часов борьбы они уже размесили ее в маслянистую грязь. Хирел упирался ногами и руками одновременно, стараясь удержать громадную неподвижную стену мужчин, чтобы кто-нибудь из маленьких проворных людей поместья мог найти деревянный бочонок и убежать с ним, как заяц от волков. Противники сошлись на всем промежутке в три мили между поместьем правителя и монастырем, но обычно главное сражение проходило здесь, у ручья, возле рощицы ясеней, как раз на полпути между монастырем и главной постройкой поместья. Именно здесь и бросали бочонок, да так, что он исчезал в ветвях деревьев, и частенько его до конца дня так и не находили. С приходом недолгой летней ночи кто-то предложит сделать перерыв. Солнце уже начало клониться к вершинам холмов на северо-западе. Не один год им приходилось сражаться под дождем; в этом же году солнце светило от восхода до заката, отражаясь в реке и эстуарии, золотя холмы и помогая наливаться соком травам.

В этот момент на свете не существовало ничего, кроме битвы, горячих, напирающих, рычащих и извивающихся тел. Хирел пригнул голову и вновь развернул плечи, пытаясь сохранить устойчивое положение. Многие использовали игру в бочонок, чтобы свести старые счеты, но он никогда не имел к этому отношения. Все это делалось исключительно для удовольствия, для радости от того, что потратил все свои силы, что был частью этого многоголового сборища, объединенного одной целью.

И он находился в самом сердце этого действа.

Прошло уже много лет с тех пор, как он участвовал в подобной битве в другом месте. Хирел уже и не помнил те времена, когда он был подростком, одним из юношей, метавшихся по краям толпы мужчин и выискивавших место, куда приложить свой небольшой вес, прежде чем схватка вытолкнет их, запыхавшихся, раскрасневшихся и блюющих. Он слышал, что однажды, задолго до его рождения, в такой схватке за бочонок сломали ногу Луде, стюарду, когда на него навалилась ничего не замечающая толпа.

Тогда он, конечно, был не стюардом, а просто мальчишкой. Трудно представить, чтобы это угрюмое вытянутое лицо с постоянно подозрительным выражением могло принадлежать мальчику. Рассказывают, что леди Абархильд тогда соединила кости ноги, но с тех пор Луда сильно хромал, он даже ходить прямо не мог, не то что играть в бочонок. Мысль о телесной слабости Луды принесла Хирелу порочное и запретное удовольствие. В течение года этот человек мог держать народ в узде, но сегодня, в этот день из дней, он, простой пастух, был здесь более ценным человеком.

Он мог видеть только головы и плечи – ничего больше; ощущал лишь предательски скользкую землю под ногами и давление со всех сторон громадной обезличенной человеческой массы, такое, что трещали ребра и трудно было дышать; не чувствовал ничего, за исключением густого и удушливого запаха пота. Однако он мог слышать толпу. Возбужденные вопли и призывы женщин и детей; выкрики стариков, дающих советы и поощряющих борющихся. Многие из зрителей взобрались на деревья, чтобы попытаться увидеть или угадать, где в этой давке может находиться бочонок, и оттуда бросали подсказки по стратегии и тактике сражения. Вдруг откуда-то прямо перед Хирелом появился русоволосый дьякон Хихред, который с хрипом и стонами упирался прямо ему в плечо. Но Хирел стал давить еще сильнее, глядя Хихреду в глаза и радостно смеясь ему в лицо.

А затем наступило одно из тех странных затиший, которые время от времени случались по какому-то безмолвному согласию сторон. Пауза эта начала распространяться от центра: люди пытались отдышаться, вытирали пот, наклонялись вперед, упираясь руками в колени, чтобы сохранить равновесие. И переглядывались, отправляя друг другу молчаливые послания относительно того, где приложить силы. Хирел знал, что многие такие взгляды сейчас устремлены на него как на самого крупного и сильного бойца Донмута. Что-то заставило его посмотреть поверх голов соратников и противников, в ту сторону, где на склоне холма в плотную группку сбились девушки, которые хватали друг друга за руки и указывали пальцами на сражающихся. Смеялись. Они были тайной для него, эти создания с нежными лицами, которые брали шерсть его овец и чудесным образом превращали ее в тонкую ткань с помощью каких-то секретных приемов. Все вокруг говорили, что ему нужна жена. После смерти леди дела с переработкой молока шли неважно. От девушек исходило какое-то розовое сияние, и в своем приподнятом и восторженном состоянии Хирел уже не мог толком определить, то ли это солнце так освещало их своими золотистыми лучами, то ли они сами светились внутренним светом. Там была и белокурая дочка Луды, о которой говорили все. Она смотрела на него. Да, она смотрела прямо на него.

К действительности его вернул рев, прокатившийся по толпе.

Солнце уже село, и постепенно начали сгущаться сумерки. Толпа раскачивалась и кренилась, а затем вдруг рванула в сторону поместья. Женщины и дети бросились врассыпную, визжа от возбуждения, а все сборище медленно и неуклюже двинулось за ними. Внезапно что-то ткнулось Хирелу в живот. Опустив глаза, он увидел, что в руки ему суют бочонок. Он без колебаний нагнулся, крепко обхватил его и неумолимо устремился вперед, двигаясь зигзагами через разгоряченную толпу, словно это были не крепкие мужчины, а заросли тростника. Он знал, что может опередить большинство тяжеловесных бойцов монастыря, а у тех, которые были проворнее его, не хватило бы сил вырвать у него бочку. Просто выбраться из толчеи, протащить ее пару фарлонгов[16], а там можно уже и передать кому-то из своих сотоварищей, способных быстро бегать. Он огляделся в поисках союзника. Вероятно, это должен быть Видиа – егерь поместья, жилистый и ловкий, который славился беспощадностью в этой игре. Но когда Хирел выбрался из давки, никого поблизости не оказалось, так что он просто наклонил голову и бросился вперед…

Во двор поместья его внесли на руках. И каждый выкрикивал его имя.

Все было готово для пира, и они тут же навалились на еду, все еще измазанные в грязи, но теперь уже закадычные друзья – люди из монастыря и поместья. Это было лучшее сражение за бочонок за все времена. Про эту победу можно было сложить гимн, прославляющий самоотверженных бойцов. В воздухе плавал аромат жареной свинины, были открыты самые большие бочки с южным вином. Впервые в жизни Хирел оказался за стоящим на возвышении столом в таком блестящем окружении – с Радмером, повелителем Донмута, с его братом-аббатом, с леди Абархильд и ее внучкой, со всей верхушкой поместья и монастыря, а его победный бочонок, украшенный гирляндой из плюща, стоял на доске, покрытой холстом, прямо перед ним. Он смотрел на женщин, двигавшихся по залу с полными тяжелыми кувшинами, и они казались ему ангелами с небес.

Это событие должно было стать легендой. Двадцать, тридцать лет спустя, когда он уже будет стариком, на него будут показывать пальцами сыновья тех, чьи отцы сейчас сами были подростками, и будут рассказывать им, как Хирел, простой пастух из поместья Донмут, выиграл бочонок.

Он плавал в море всеобщего одобрения, приправленного сладким вином и ароматным элем, наслаждаясь незнакомыми вкусами и редкими удовольствиями. Хрустящая жирная корочка на жареной свинине. Зайчатина. Гренки, обжаренные в яйце с какими-то специями, которых он никогда раньше не пробовал.

По мере того как кувшины двигались по кругу, в зале становилось все более шумно и тепло, а шутки и шалости делались все более смелыми. Посреди всего этого веселья выделялся дьякон Хихред, втянутый в какую-то замысловатую питейную забаву. Женщины ушли. И это было правильно.

Луны в эту ночь не было. Взор Хирела уже затуманился, и он глубокомысленно кивал сам себе. И вполне осознанно. Кто знает, какие опасности таит в себе эта летняя сказочная – трауи[17] – ночь? Он рывком поднялся со скамьи и встал на ноги. Он был героем этого часа и поэтому должен быть в центре зала и в гуще всех игр. Под рев толпы он шагнул с помоста, и собственное имя, повторяемое десятками людей, звучало в ушах его сладкой музыкой.

И он вдруг поймал себя на том, что жалеет, что женщины ушли. Ему хотелось, чтобы они тоже восхищались им. Чтобы та, светловолосая, снова посмотрела на него.

7

– Все. Довольно. Ты слышала мой ответ. – Радмер встал, едва не коснувшись головой низкой балки. – Ты остаешься в поместье. Пока что ты нам нужна здесь – до поры до времени.

Абархильд что-то сердито прошипела сквозь зубы. Теперь уже оба сына перечат ей. Ее сыновья, которые никогда, никогда и ни в чем не соглашались друг с другом. Альфа и омега ее материнства в этом английском браке. Двое выживших детей.

Радмер, который с первого момента своей жизни, как только оказался у нее на руках, смотрел на нее этим жестким осуждающим взглядом – как сейчас. И Ингельд, неожиданное дитя, появившееся под Праздник урожая, когда она уже считала, что не способна к деторождению. Ингельд, причинивший ей столько боли.

Столько боли и столько радости. Внезапно ей явилось видение: он, словно кузнец, сжимает ее сердце парой щипцов, разогревает его до белого каления, до агонии, а потом снова и снова бьет по нему молотом; видение было настолько реальным, что она даже почувствовала на лице жар от воображаемого кузнечного горна.

– Время? Это роскошь, которой я лишена. – Она взглянула на своего старшего сына. – Мне необходимо прийти в согласие с Господом. Мне нужен мой собственный духовник. – Тихое пристанище для души в монастыре и наставник, который поможет ей подготовиться к встрече с Небесами. Почему они так расстраивают ее? Неужели еще не заметили, что человеческая жизнь коротка?

Радмер покачал головой:

– Мы рассчитываем на тебя здесь, в поместье, мама. Ты настояла на том, чтобы его, – он указал подбородком на брата, – назначили сюда, в Донмут, и я согласился вопреки своему желанию. – Скрестив руки на груди, он смотрел на нее. – Мы десять лет не назначали нового настоятеля в монастырь Донмута, пока ты ждала, чтобы он достаточно вырос для этой роли. А теперь ты хочешь, чтобы здесь было сразу два священника?

Она досадливо поцокала языком.

– Если тебе нужна хозяйка в поместье, заведи себе новую жену. Или отдай мои ключи Элфрун.

– Элфрун еще ребенок.

– Вздор! И ты это прекрасно знаешь. – Она обернулась к своему младшему сыну. – А ты? Я думала, что ты соберешь здесь просвещенных людей. Чтобы не чувствовать себя одиноко. Чтобы не отправляться раз за разом в далекое и тяжелое путешествие в Йорк для задушевных бесед с архиепископом! Это ведь очень утомительно для тебя.

Ингельд долго пристально смотрел на нее.

– Это вовсе не утомительно, мама. Вульфхер – мой добрый друг. – В уголках его губ зародилась улыбка, собрав в складки кожу вокруг его теплых карих глаз, что вызвало у нее еще большее раздражение. На лице его играли золотистые отблески пламени очага. – Но еще один священник в Донмуте означает, что кое-кто здесь будет неодобрительно относиться ко мне. А зачем мне это нужно? – Он покосился на брата. – Как будто в этом смысле недостаточно того, что делает Радмер.

– Да и откуда он должен появиться, этот новый священник? – Радмер сделал два широких шага и вынужден был развернуться: его кипучей энергии было тесно в этой комнате. Абархильд хотелось, чтобы он перестал вышагивать. Он напоминал ей льва в клетке, которого она видела очень давно, когда еще была маленькой, во время посещения двора императора в Аахене: та же с трудом скрываемая ярость, тот же тусклый холодный взгляд. – Кто его будет кормить? Кто приютит его? Священники обходятся недешево. У монастыря множество других нужд, помимо нового священника. Например, там нужен свой кузнец…

Но Абархильд уже не могла сдерживаться.

– Я сама займусь решением этих проблем. – Она подняла глаза на старшего сына. Он высился над ней, словно башня, и ей это не нравилось. – У меня есть мои утренние дары. – Все эти долгие и тяжелые годы она черпала силы и утешение в лесах и полях, отправляясь туда наутро после каждой свадьбы. Этого было более чем достаточно.

– Радмер, а тебе-то, собственно, что с того, если в монастыре появится еще один священник? – На губах Ингельда по-прежнему блуждала улыбка, выводившая из себя остальных. – Это ведь, разумеется, мое дело, не твое, верно?

– Твое дело? – Радмер резко обернулся и ткнул пальцем в сторону брата. – Все эти годы ты в праздности жил в доме Вульфхера, а мы с Хихредом занимались делами монастыря, постоянно, день за днем. Я хорошо знаю земли монастыря, его доходы и его расходы, тогда как ты не имеешь об этом ни малейшего представления. При этом ты не дал монастырю даже общипанной курицы, в то время как он кормит тебя и позволяет одеваться в шелка.

– Радмер! – Абархильд почувствовала привычную уже тяжесть под ребрами. – Ингельд теперь – пастырь Божий. Pro amur Deo, имей к этому хоть какое-то уважение.

– Пастырь Божий, – презрительно бросил Радмер. – Ингельд.

Сердце сдавило сильнее, чем обычно. Она плотно сжала губы и вцепилась пальцами в свой посох, жалея, что не может стукнуть его им, как это делала когда-то. Ингельд, может, и виноват, поддевая своего брата, но Радмер, конечно, мог бы быть выше этого. Можно было надеяться, что разницы в возрасте в двенадцать лет будет достаточно, чтобы развести ее детей на какую-то дистанцию.

Но нет, никогда этого не было. Все и всегда происходило именно так. Большой поросенок и маленький, оба визжат и рвутся к одной и той же сиське. И у обоих острые зубы.

В такие моменты ее невыносимо тошнило от всего этого.

– Если у нас в монастыре Донмута будет второй священник, – мягко сказала она, обращаясь к младшему, – он сможет взять на себя все обязанности пастора. А у тебя освободится время, которое ты сможешь проводить в Йорке. – Протянув руку, она кончиками пальцев погладила его запястье. – Если так тебе будет лучше. – Пусть вдали от нее, но он будет счастливым. В версии Абархильд их семейной истории она всегда хотела лишь одного – чтобы он был счастлив.

– Чтобы пить там вино архиепископа, – вставил Радмер. – Что ж, все лучше, чем пить мое.

Губы Ингельда снова скривились.

– Да, у Вульфхера вино положительно получше.

Радмер в последний раз резко развернулся и вышел из бауэра[18] Абархильд.

Схватиться за посох, да покрепче. Никогда не показывать им, насколько ей плохо. Жар и боль были почти невыносимыми.

– Ты ведь никогда не сдаешься, мама, верно? – Ингельд присел на корточки рядом с ней и положил руку ей на спину теплым и поддерживающим жестом. – Ты будешь как угодно вертеться и изворачиваться, если это помогает тебе идти к твоей цели. А что касается обязанностей пастора, то сейчас их в любом случае выполняет Хихред. – Он усмехнулся. – Я недостаточно хорош у смертного одра.

– Ингельд, Ингельд… – Она пыталась противостоять чарам его спокойного обворожительного голоса, теплоты его присутствия. Вот кому нужна твердая рука. – То, что ты снова здесь, должно было стать большим утешением. А на деле одни неприятности. – Он сейчас сидел на корточках у нее за спиной, и она не могла, не обернувшись, сказать, произвели ли ее слова какое-то впечатление на него. Она даже не была уверена, что хочет видеть его лицо. – Ну почему ты не можешь быть хорошим священником? В тебе ведь столько хорошего.

– Хороших священников не бывает, мама. – Он слегка потряс ее за плечо. – Мы все просто люди, и тебе это хорошо известно. Слабые падшие люди, реагирующие на фазы луны.

Она высвободилась из-под руки сына, продолжая цепляться за остатки своего гнева на него.

– Йорк все еще манит тебя.

– Да.

– Женщины? Выпивка? Азартные игры?

– Охота, – с готовностью ответил он. – Лошади.

– Что ты с собой делаешь!

Он передвинулся так, что теперь мог смотреть ей прямо в глаза.

– Ты хотела бы, чтобы я тебе солгал? Я раньше этого не делал и не собираюсь начинать. – Он сокрушенно покачал головой. – Там мои друзья. И в Йорке есть книги. Исидор, Плиний, Вергилий, Овидий. Мы с Вульфхером беседуем о звездах. О времени, о приливах и отливах, о том, как можно добраться до Иерусалима. О чудовищах мирового океана. О том, где высиживают птенцов казарки и куда улетают на зиму ласточки. – Он приобнял ее за плечо. – Не беспокойся обо мне.

Теперь, когда она стала старой, уродливой и сварливой, никто уже не прикасался к ней, тем более с таким чувством. Все эти годы, пока он жил в Йорке, она очень скучала по нему и с нетерпением ждала его приезда. И каждый раз его голос и лицо придавали этим встречам волшебное очарование. Жаркая боль стала уходить, осталось лишь легкое тепло, мягкая вялая тяжесть. Абархильд готова была пожертвовать чем угодно, лишь бы удержать его возле себя.

– И куда же улетают на зиму ласточки? – Она снова прижалась к нему, словно это она была ребенком, а он – ее отцом, рассказывающим какую-то историю, чтобы ее успокоить.

– Что ж… – Она почувствовала в его голосе улыбку и любовь. – У Исидора мы прочли, что они летят за море, а Плиний утверждает, что они держат путь к солнечным долинам высоко в горах…

– Но?..

– Но я предпочитаю сказку о том, что они собираются в большие шары – конглобуланты – и проводят зиму на дне прудов. Словно лягушечья икра, только из птиц. – Он слегка сжал ее плечо. – Ты получишь своего духовника, мама, хотя бы лишь потому, что Радмеру это не нравится. Есть у тебя кто-то на примете?

– Я уже послала запрос, – ответила она. – Несколько недель назад, в Корби. Местный настоятель и мой родственник Ратрамнус подберет мне кого-то.

8

Стрела вонзилась в ствол дерева в каком-то ярде от головы Атульфа.

Обернувшись, он застыл и уставился на нее, словно не веря своим глазам. Наконечник глубоко вошел в гладкую белую кору стройной березки. Когда древко перестало дрожать, он обратил внимание на то, что оперение сделано из пера лебедя.

А в Донмуте все использовали для этих целей только перья серых гусей.

Но в данный момент он был на противоположном от Донмута берегу реки.

Внутри у него все сжалось. Он медленно повернул голову, шаря глазами по сторонам, пытаясь уловить в густой летней листве деревьев малейшие изменения света и тени, движения и покоя. Ремни его пращи выскользнули из онемевших пальцев.

Видиа предупреждал его, что нельзя переправляться через реку.

– Что, если ты наткнешься на волка? Или и того хуже – на дикого вепря? Я не знаю лесов в Иллингхэме. Там может быть все, что угодно.

Атульф тогда ощетинился. Что еще он должен сделать, чтобы завоевать доверие Видиа?

– Я справлюсь.

Видиа только пожал плечами:

– Тогда не вини меня, если пострадаешь.

– Ничего со мной не станется.

Но егерь его дяди лишь как-то по-особому поднял свою темную бровь – при воспоминании об этом щеки Атульфа снова начали гореть. А что, если тебе встретится кое-что похуже?..

Ну что может быть хуже вепря?

Люди.

Их было по меньшей мере трое. И один из них отлично стрелял из лука, раз смог сделать такой точный предупредительный выстрел из густого подлеска.

Проклятый Видиа! Ну почему он всегда оказывается прав?

– Назови свое имя!

Они до сих пор не вышли из плотной поросли кустов орешника, но он понял, что говорил стоявший в центре. Главный, с луком в руке, а двое по бокам защищали фланги.

– Атульф. – Получилось тихо и хрипло, как будто произнесенное слово царапало горло изнутри. Он нервно сглотнул и постарался говорить громче и более низким голосом: – Атульф Ингельдинг.

Теперь он мог рассмотреть их лучше. Старше его, но ненамного.

– И что ты делаешь в моем лесу?

В его лесу? Атульф медленно поднял руки.

– Охочусь, – честно признался он. – Правда, неудачно. – Он откинул свой плащ за спину, чтобы они увидели, что на поясе у него висит лишь зайчонок и связка из нескольких молодых уток. Его одолевало желание признать свою вину и извиниться.

Юноша, стоявший в центре, сделал пару шагов вперед. Он был высок, худощав, с копной темно-рыжих волос и скулами, которые выступали под загорелой кожей, словно два сжатых кулака.

– Из Донмута?

Атульф кивнул.

– Не думал, что у правителя Донмута есть сын. – В его голосе Атульф уловил сомнение в его правдивости. – Я слышал только про дочь.

– Радмер мой дядя.

Атульфу было плохо видно остальных двоих, которые продолжали держаться в тени. Один темноволосый и коренастый, второй – хрупкого сложения и с более светлыми волосами. Оба не шевелились.

Незнакомец с бронзовой шевелюрой прошел мимо Атульфа, чуть не задев его, и начал вытаскивать стрелу из ствола березы, потихоньку раскачивая маленькое страшное жало. Двое остальных подошли ближе.

– Ты мог убить меня этим.

Один из незнакомцев, темноволосый, рассмеялся, но лицо высокого осталось бесстрастным.

– Если бы я хотел тебя убить, – сказал он, – то убил бы. – Еще один рывок – и стрела высвободилась. Высокий юноша обернулся и посмотрел Атульфу в глаза. – Я уже видел тебя раньше. – Он нахмурился.

Атульф не мог вспомнить, и тот нахмурился еще сильнее.

– На весеннем празднике, три месяца назад. Скачки, ты еще ехал на том неуклюжем маленьком пони. С той девушкой. Но я не знал, что ты из Донмута.

На лице парня появилась полуулыбка-полуухмылка, и Атульф решил, что выражает она презрение. Он покраснел. Скакать на Эппл было плохо само по себе, но хуже то, что его обогнала Элфрун. А самое ужасное – иметь такого свидетеля своего унижения. Ему хотелось сказать что-нибудь остроумное, едкое, но в голову ничего подобного не приходило.

Наконец парень пожал плечами:

– Подними свою пращу.

Но Атульф не двинулся с места.

– Кто ты? – Последние десять лет на другом берегу реки находилось богатое имение самого короля, и местного управляющего мало заботило, кто может шататься по этим лесам и болотам. – И что ты здесь делаешь?

– Я Танкрад. И сейчас это земли моего отца.

– А он кто?

– Тилмон. А с прошлой недели Тилмон из Иллингхэма. Свита – моя мать.

Атульф застыл. До Донмута эта новость еще не дошла. Если бы об этом стало известно, это была бы главная и единственная тема разговоров.

Выходит, еще никто ничего не знает.

Тилмон из Иллингхэма.

– Пойдем, – сказал Танкрад и рукой указал на лежащую на траве пращу. – И подними вот это.

Кровь ударила Атульфу в голову.

– Ты не можешь приказывать мне! – Он не собирался шарить в крапиве по требованию сына известного предателя, в каком бы фаворе тот ни находился у короля в настоящий момент. В кожевне всегда можно стащить кусок кожи, чтобы сделать новую пращу. Он с вызовом выставил вперед подбородок. – Ты меня не заставишь.

Долгое время никто не двигался с места и не произносил ни слова. Атульф сумел выдержать пристальный взгляд Танкрада, но он все время помнил о его спутниках, особенно о темноволосом, лицо которого скривилось в презрительной гримасе, а кулаки угрожающе сжались.

– А я его знаю, – насмешливо сказал темноволосый. – Ингельдинг. Его отец аббат.

Атульф напрягся.

Танкрад пожал плечами.

– Какое имеет значение, кто его отец? – Он снова повернулся к Атульфу. – Забирай свою пращу и уходи. – Он мотнул головой в сторону реки.

Атульф скрестил руки на груди.

– Я уже сказал тебе. Заставь меня.

Темноволосый вскипел и шагнул вперед, но Танкрад жестом остановил его и сказал:

– Прекрати, Аддан.

– Нам следует хорошенько проучить его.

– Почему? Ничего плохого он не сделал. – Танкрад снова взглянул на Атульфа и пожал плечами. – Делай как знаешь. Мне все равно.

Атульф развернулся, сохраняя надменный вид, на какой только был способен, и направился к реке, не исключая, что стрела вопьется ему между лопаток. Кровь отхлынула от лица, ему вдруг стало холодно, походка сделалась шаткой. Когда он уже был уверен, что его никто не видит, он прислонился к дуплистому стволу старой ивы, судорожно сглатывая горячую желчь, жгучей волной поднявшуюся откуда-то из глубины желудка к горлу. Смерть была совсем близко.

Но он настоял на своем.

Один против троих. Когда испуг стал проходить, на смену ему пришли тонкие ручейки удовлетворенности, живые и приятные, как потоки, пронизывавшие воды реки в момент встречи с соленой водой эстуария. Он с опозданием осознал, что эта перепалка была, пожалуй, даже интересной. Танкрад не хотел ссоры, хотя они были втроем против одного. А вот угрюмый Аддан был не прочь подраться, но Танкрад остановил его.

Может, он испугался?

Но потом была эта слабая улыбка, такая обидная… И была еще стрела, пронесшаяся так близко, что Атульф почувствовал щекой дуновение ветерка от ее полета.

Атульф встрепенулся, вернувшись от воспоминаний к действительности. Судя по ряби на воде, скоро должен начаться прилив. Если он собирается переходить реку вброд, делать это нужно прямо сейчас, пока воды из эстуария не затопили эту узкую протоку.

А еще он понял, что принесет домой важные новости. Тилмон из Иллингхэма. Возможно, никто в Донмуте – как в поместье, так и в монастыре, – и не скажет ему «спасибо» за такое известие, но они все равно должны знать об этом.

9

– Что касается моего замужества… – Сетрит огляделась, чтобы убедиться, что ее слушают. Она еще больше понизила голос, и девушки склонились к ней. Лучи солнца играли на ее распущенных локонах, светлых и блестящих, как только что вымоченный лен. – Так вот, моим мужем станет достойный мужчина. Вы ведь понимаете, что я имею в виду? Я тут поглядываю… – Глаза ее сияли от возбуждения, а влажные губы были приоткрыты. – У меня уже есть кое-кто на примете. Особенно один, и мне очень жаль, что придется выбирать…

Раздалось приглушенное хихиканье, и Абархильд резко подняла голову.

Мгновенно воцарилась тишина.

Все они находились на улице, потому что летнее солнце очень скудно освещало внутреннюю часть сарая, служившего ткацкой мастерской. От вони, исходящей из чанов для нечистот с плохо подогнанными крышками, у девушек слезились глаза и постоянно текло из носа, так что даже Абархильд согласилась на то, чтобы часть работ выполнялась на свежем воздухе. «Только сначала убедитесь, что привязали всех коз». Поэтому они сейчас сидели на траве, образовав неправильный круг и склонив головы над чесальными гребнями и маленькими ткацкими станками для плетения тесьмы. Абархильд примостилась на низеньком табурете, одним глазом глядя на свое рукоделие, а другим – на своих обманчиво кротких подопечных.

Элфрун расположилась у ног своей бабушки вне круга девушек, сидевших лицом друг к другу. Она пришивала новую окантовку к юбке своего синего платья. Атульф, возможно, и обогнал ее ростом, но она в последнее время заметно подросла, и теперь бабушка сердито разглядывала ее незагорелые запястья и щиколотки, которые уже не скрывала одежда.

– Ты как-то разом вытянулась и вверх и вниз, – заметила она, потирая ворс синей ткани своими узловатыми пальцами. – Но не вширь. Так что в новом платье нужды нет. Пока что нет. Это еще носить и носить. И я хотела бы видеть в тебе больше сдержанности. Deo amur, Элфрун! Пора уже вести себя, как подобает дочери такого отца.

Сетрит снова заговорила, тихо, но оживленно, и все девушки слушали ее. Элфрун ничего не могла разобрать, правда, она не была уверена, что хочет все это слышать. Честно говоря, эта Сетрит злила ее – и этим своим чувственным придыханием, и округлыми формами, и таким видом, будто она знает больше, чем ей следует. У Сетрит раньше всех них начались месячные, и она планировала первой выйти замуж. Она была дочкой Луды, стюарда их поместья, и одного с Элфрун возраста, и, казалось бы, кому, как не Сетрит, было стать ее лучшей подругой в Донмуте – это было бы естественно. Но на самом деле Сетрит всегда раздражала ее, словно острый камешек, попавший в башмак.

И в этом не было вины Элфрун. Она-то как раз готова была дружить с Сетрит, но та всегда пресекала ее порывы острым словцом и высокомерными взглядами.

Послышался всплеск приглушенного смеха, и Сетрит, повернувшись, с вызовом посмотрела на Элфрун.

– Что такое? – встрепенулась Абархильд.

Сетрит пожала плечами, улыбнулась, но взгляда не отвела.

– Да что такое, девочка? – Абархильд оторвалась от своей работы. – Если тебе есть что сказать, поделись со всеми нами.

Сетрит с притворной застенчивостью потупилась:

– Простите, леди.

Абархильд только фыркнула; Элфрун надеялась, что ее бабушку так просто не проведешь. Она раздраженно ткнула иголкой в синюю ткань и попала в кончик большого пальца. Сдержав крик, она отдернула руку и сразу сунула палец в рот, чтобы не перепачкать кровью одежду; надеясь, что никто этого не заметил, она опустила голову и уставилась на кустик «коровьей петрушки» – бутня, растущий рядом, который только-только выбросил первые цветки. Боль для такой незначительной раны была на удивление сильной, и Элфрун прикусила кончик пальца, чтобы перебить ее другой болью, управляемой. По стебельку бутня маленькой красной капелькой ползла божья коровка.

Абархильд по-прежнему смотрела на Сетрит своими по-старчески слезящимися глазами. Из пекарни потянуло знакомым запахом свежего хлеба, а со склона холма позади двора донеслась булькающая трель кроншнепа.

Сетрит наконец сдалась:

– Простите, леди. Мы говорили про свадьбу. – Она снова бросила дерзкий взгляд на Элфрун. – Мы тут гадаем, кто может захотеть жениться на Элфрун.

– А это не ваше дело. – Глаза Абархильд на фоне морщинистой и обвисшей кожи лица были похожи на два кремня, готовые высечь искру. Уже через миг Сетрит не выдержала и отвела взгляд. – А ну-ка покажи мне свою работу! – Абархильд ткнула своим посохом в ее сторону, и серебряный с позолотой набалдашник сверкнул на солнце.

– Зачем?

В девичьем кружке прокатился испуганный ропот.

– Хочу посмотреть, так ли хорошо у тебя получается ткать, как чесать языком, распуская сплетни.

Сетрит поднялась на ноги и сделала несколько неуверенных шагов вперед, держа свой станочек перед собой, словно от него дурно пахло.

– Ближе.

Еще два шага, и посох Абархильд резко ударил снизу по ткацкому станку, выбив его из рук Сетрит вместе с тесьмой, и все это упало в высокую траву.

– Мне и смотреть не нужно. Я хорошо знаю тебя, неуклюжая лентяйка. И вы, девочки, вы все такие. Меня просто тошнит от вас. Подними, распусти и начинай заново.

Элфрун опустила голову, с трудом сдерживая улыбку.

Сетрит сердито нахмурилась, потирая ушибленные пальцы правой руки.

– А что, если я не стану это делать?

– Я поколочу тебя, и ты это прекрасно знаешь, толстая бездельница. А потом тебя еще и отец побьет.

Вздохнув, Сетрит закусила губу. Она хотела еще много чего сказать, но ее остановил неистовый крик, донесшийся со стороны холма.

– Прочь с дороги, вы все – прочь с дороги!

Из-за деревьев на заросшую травой поляну, где сидели девушки, выбежал какой-то светловолосый мужчина. Все вскочили и уставились на него. С той стороны, откуда прибежал этот человек, слышался глухой топот копыт.

– Вепрь… – Запыхавшийся мужчина с судорожно вздымающейся грудью согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Это был Данстен, оруженосец Радмера.

– Так это за тобой гонится вепрь? – Абархильд с трудом поднялась со своего табурета, и ключи у нее на поясе тихо звякнули. – Он бежит сюда?

– Нет… нет… Видиа… – Он задыхался. – Вепрь напал… Леди, ему нужна ваша помощь.

– Видиа ранен? – рванулась вперед Сетрит; лицо ее было бледным, а уголки губ испуганно опустились.

– Да, – кивнул Данстен, все еще тяжело дыша. – Он пропорол его клыками. По ребрам. И по лицу.

Девушки начали собирать свои станочки и рукоделье и стали перебираться через ограду, когда из-за гребня холма появились две лошади, одна из них без седока; позади них бежали свора собак и несколько парней. Приглядевшись, Элфрун поняла, что среди них были Атульф и Кудда, помощник кузнеца. Впереди на Буре скакал ее дядя Ингельд. Поперек седла у него лежал какой-то длинный мешковатый сверток.

Нет, это был не сверток. Господи… Человек. Теперь она видела руку, которая безвольно болталась, словно у мертвеца. Видиа…

10

– Мама! Нужна твоя помощь!

Кровь, много крови было на руках Ингельда и его тунике, но гораздо больше ее пропитало насквозь одежду Видиа. Сколько пинт этой жидкости течет по человеческим венам? Светлая шкура Бури тоже была расцвечена красным, и Элфрун удивило то, что кобыла спокойно выносила этот запах.

Абархильд оказалась рядом еще до того, как Ингельд с Данстеном опустили тело егеря на землю.

– Элфрун, вот ключ от хеддерна[19]. Принеси мне полотно. Чистое, новое. Все остальные – уходите отсюда.

– Он появился словно ниоткуда. – Данстен все никак не мог прийти в себя. – Выскочил из зарослей ежевики и сразу бросился на аббата. Видиа оттолкнул нас в сторону…

– Элфрун, полотно!

Она замерла с открытым ртом, уставившись на своего дядю, едва узнавая его. Кровь забрызгала его щеки, пропитала волосы и запеклась на них красными сосульками. В этот момент трудно было представить себе кого-то менее похожего на священника.

– Он поднял его на клыки, – сказал Ингельд. – Я прогнал его.

– Элфрун!

Она подхватила свои юбки и побежала в усадьбу. Кладовую в задней части дома держали запертой, и до этого ей еще никогда не доверяли ключ. Замок был тугой, и ей пришлось напрячься, прежде чем дверь со щелчком открылась. Специи, сундук с деньгами, оружие и доспехи отца, а на самой нижней полке – аккуратно сложенные отрезы ткани. Схватив под мышку один из них, она бросилась обратно во двор. Кто-то уже принес воды. Сетрит пыталась протолкаться вперед, чтобы увидеть, что происходит.

– Он умер?

– Девочки, уйдите отсюда. Вы ничем помочь не можете.

Раздался стон раненого, и Абархильд снова склонилась над ним. Элфрун видела большой лоскут окровавленной кожи, свисавший со щеки Видиа, обнажая пятно чего-то бледно-розового и страшного. Она поняла, что это кость скулы, и с отвращением отвела взгляд.

– Пойдем. – Она заставила себя взять Сетрит за руку. – Ты же слышала, что сказала моя бабушка!

Но Сетрит оттолкнула ее локтем.

– Помоги мне снять с него тунику, – сказала Абархильд. – Да не через голову! Нет, разрежь ее, дурачина! У него сломаны ребра.

– Теперь на лице у него будет шрам, – сказала Сетрит. – Если он выживет. – Голос ее звучал тихо, и в нем уже не присутствовала привычная язвительность; Элфрун подумала, что эта девушка потрясена случившимся не меньше, чем она сама. – И не только на лице.

К ним уже скакал Радмер. Элфрун обрадовалась поводу бросить руку Сетрит, чтобы побежать ему навстречу в поисках утешения. Но он с каменным лицом прошел мимо нее, словно не замечая, и сразу направился к младшему брату. Она обиделась, хоть и понимала, что сейчас это неразумно, а затем развернулась и стала наблюдать за ними.

Когда Радмер подошел к Ингельду, гнев его был ясно ощутим, и Элфрун решила, что он сейчас ударит своего брата. Она не слышала, что говорил отец, но в этом и не было необходимости. Выражение его лица было красноречивее любых слов.

– Если Видиа выживет, он останется калекой. – Сетрит по-прежнему была необычно притихшей.

– Нам этого знать не дано, – отозвалась Элфрун; на самом деле она почти не слушала, что ей говорят, полностью поглощенная ожесточенными жестами отца, который в этот момент направил палец в грудь брату.

Ингельд отвернулся и пошел к своей Буре. Радмер последовал за ним и схватил его за плечо, но Ингельд сбросил его руку и вскочил в забрызганное кровью седло.

– Моя вина? Ну в чем же моя вина? – Он потянул за уздечку, разворачивая Бурю.

– Тогда кого в этом винишь ты? – Радмеру пришлось повысить голос, чтобы брат услышал его. – Я уже говорил тебе: можешь сколько угодно играть своей никчемной жизнью, но оставь в покое меня и мою жизнь. Как будто мне больше переживать не о чем, после всех этих новостей насчет Иллингхэма.

Ингельд ничего не ответил. Просто ударил Бурю пятками в бока и пустил ее резвой рысью. Атульф еще мгновение смотрел на Радмера, а затем тронул Кудду за руку, и оба парня побежали вслед за Ингельдом.

– Я хочу спросить у твоей бабушки. – Голос Сетрит звучал так, будто говорила она сквозь плотно сжатые зубы. – Куда он ранен. Выживет он или нет.

Элфрун по-прежнему не могла оторвать глаза от отца, который продолжал смотреть вслед удаляющемуся Ингельду.

– Не говори глупости! Разве не видишь, что она занята? – Сетрит могла бы и сообразить, что нельзя отвлекать ее в такой момент. – В любом случае, сейчас никто ничего сказать не сможет. Если он выживет, то вполне может полностью выздороветь под присмотром моей бабушки. Монахини ее многому научили, когда она была еще девочкой и жила во Франкии. – Она попыталась вспомнить, что рассказывала ей об этом Абархильд. – Но да, он может остаться калекой. Или выживет, а потом раны начнут загнивать и смердеть – тогда он медленно умрет уже от этого. – Она слышала себя словно со стороны, плохо понимая, что говорит, и стараясь вспомнить, чему ее учила бабушка, – просто для того, чтобы отвлечься от происходящего. – Это было бы ужасно. Но на самом деле никто не знает, что будет дальше.

– Но мне необходимо это знать. Мне нужно знать это сейчас. – Лицо Сетрит стало мрачным, как грозовая туча. Она долго застывшим взглядом смотрела на окровавленного Видиа и склонившуюся над ним Абархильд, и Элфрун подумала, что Сетрит вполне может вклиниться со своими вопросами в самый неподходящий момент. Она уже протянула к ней руку, чтобы остановить ее, но в этот миг Сетрит вдруг резко развернулась и, путаясь в своих юбках, стала быстро удаляться.

Элфрун посмотрела ей вслед, но тут же напрочь забыла о Сетрит, потому что рядом с ней возник ее отец; он качал головой, поджав губы.

– Твоя бабушка говорит, что у него сломано три ребра. Глубокая рваная рана в боку. Клык пронзил тело насквозь. И еще лицо. Выбиты зубы. Просто чудо, что ему не размозжило череп. – Он с досадой ударил кулаком по ладони другой руки. – Я говорил, что, если Ингельд станет священником, ни к чему хорошему это не приведет. Говорил всем, и посмотри, что вышло. Твоей бабушке следовало бы строже относиться к нему. И то, что она собирается перебраться в монастырь… возможно, это не такая уж и плохая идея, в конце-то концов.

Данстен и еще один парень принесли грубо сколоченные носилки и, осторожно переложив Видиа на них, понесли его в усадьбу. Выглядело это ужасно и очень напоминало похоронную процессию.

Чтобы отвлечься от этого зрелища, Элфрун ухватилась за последние слова отца:

– Она не сможет одновременно управляться и в монастыре, и в усадьбе. Они слишком далеко друг от друга. Работы там очень много, а она уже совсем старенькая.

Радмер рассмеялся. Она не поняла, что вызвало его смех, но вдруг испытала такое облегчение, что тоже засмеялась.

– Ты только ей самой этого не говори. – Он снова нахмурился. – Даже в таком возрасте твоя бабушка прекрасно со всем управляется. Но она заводит старую песню насчет того, что хочет постричься в монахини, чего ей не позволили сделать в юности. Хочет найти себе духовника. Хочет поститься и молиться. Но я сказал ей, что пока этого делать нельзя. Она нужна нам здесь. – В голосе Радмера зазвучали горькие нотки. – Но, похоже, Ингельду она нужна больше.

Сколько Элфрун себя помнила, Абархильд всегда горячо желала уединиться в маленькой монастырской келье и посвятить себя постам и молитвам, а все свое состояние раздать бедным. И она едва не сделала этого, когда три года назад внезапно заболела мать Элфрун. Неужели это может произойти теперь?

Она потянула отца за рукав.

– Я могу сама делать все, что делает бабушка, – сказала Элфрун, но, правды ради, вынуждена была уточнить: – Ну, почти все.

Однако он уже отвернулся от нее и направился в усадьбу, куда унесли Видиа.

Почему он ее не слушает? Если она сможет управлять поместьем так же хорошо, как это делала ее мать, тогда, вероятно, прекратятся наконец все эти разговоры насчет того, чтобы выдать ее замуж и отослать отсюда. Та встреча с Тилмоном и Свитой на весеннем празднике по-прежнему тревожила ее. Ты должен ее куда-то пристроить… Было в этой женщине что-то такое, чему трудно противиться. Не было сомнений в ее благоразумии, а ее уверенность ощущалась почти физически. Но отец Элфрун выдержал, не поддался ей и не сделал то, о чем она просила. Элфрун так и не смогла понять причину сдерживаемой враждебности между ее отцом и новыми хозяевами Иллингхэма, но могла сказать, что рада тому, что он не желает с ними знаться.

Однако они были не единственной угрозой. Она вдруг вспомнила отвратительные топорщащиеся усы кузена Эдмунда, его зловонное дыхание и то, как он на шаткой скамье прижимался к ней.

Ее охватила злость. Как отец мог вот так взять и уйти? Если она чего-то и не знает относительно управления усадьбой, она сможет этому научиться. Она знала Донмут, его ближние и дальние поля, запруды и ловушки для рыбы, напряженный ритм летнего сбора урожая и зимнее бездействие, разные секреты пивоварни и пекарни.

Возможно, ей не хватало мастерства, с каким Абархильд управлялась с ткацким станком, и ее искусства врачевания, но она училась и готова была продолжать учиться, даже если бабушка пострижется в монахини. Насколько легче станет жизнь без постоянного страха перед тяжелой палкой Абархильд и ее жесткими словами! Здесь останутся только она и ее отец, и они будут трудиться вместе.

Но он сейчас уходил от нее, как будто речь шла о прикушенной губе или сбитой коленке…

Элфрун почувствовала острое желание по чему-нибудь стукнуть от злости. Она скрестила руки на груди и сердито насупилась.

Но по-прежнему продолжало светить солнышко. И Абархильд в заботах о Видиа забудет и о ней, и о рукоделии. Она может попросить в пекарне половину хлеба и уехать куда-нибудь на Маре, и тогда до конца дня ее вряд ли хватятся.

11

Ингельд придержал Бурю, и она перешла на шаг. Шок постепенно начал проходить, но он до сих пор переживал тот миг, после которого мир вокруг него рухнул. Они были так осторожны, едва дышали, двигались так, что даже трава не шевелилась, аккуратно ныряли под ветки, а их собаки беззвучно ступали по бокам. Лошадей они оставили привязанными на опушке леса. А под кронами деревьев все застыло, как бывает в полдень, когда затихают даже птицы, и только прохладная тень манила отдохнуть от монастырской суеты. Он не замечал жаркого солнца. Руки, сжимавшие поводья, до сих пор были скользкими от пота, а сердце глухо стучало в груди.

Почему собаки не учуяли его?

Вепрь, должно быть, спал: они едва не наступили на него. Словно неожиданно оживший черный валун, он с визгом сначала попятился в заросли ежевики, а затем бросился прямо на них с Данстеном. Видиа сильно толкнул его, так что он отлетел в сторону, а потом Видиа, всегда ступавший так аккуратно, вдруг споткнулся.

Страшные картины вновь и вновь прокручивались перед его мысленным взором.

Въехав во двор монастыря, он спешился, и ноги его с чавкающим звуком погрузились в грязь. Стоявший рядом Атульф попытался взять у него поводья, а тот белокурый парнишка, который следовал за Атульфом словно тень, остался стоять в нескольких шагах позади него. Он махнул им, чтобы они ушли, и жест получился более резким, чем ему хотелось бы.

Буря чувствовала себя плохо – теперь он это ощутил. Она была его любимицей, его славной темноглазой серой лошадкой, его стремительным средством передвижения. Он сам воспитал и объездил ее, а потом взял с собой, впервые отправившись в усадьбу архиепископа в Йорке шестнадцать лет тому назад, когда она была еще слишком юной, чтобы на ней можно было скакать. Словно не веря своим глазам, он смотрел на перепачканные в крови руки, на грязную одежду, на пятна и мазки запекшейся крови на светлой шкуре лошади. Возле него возник Хихред, широкоплечий дьякон с рыжеватыми волосами. Атульф что-то быстро и сбивчиво рассказывал ему, а тот кивал, водя глазами из стороны в сторону.

– Значит, это не ваша кровь, Ингельд. – Пауза. – Отец. Отец настоятель.

Должно быть, это был голос Хихреда. Атульф никогда не называл его отцом, даже теперь, когда он стал священником.

– Радмер сказал, что на его месте должен был быть я. – Ингельд слышал слова, которые произносили его губы, но при этом плохо понимал, что он говорит, и не знал, что скажет дальше. Он невероятно устал, и колени его подгибались под весом собственного тела.

Хихред засуетился, стал торопливо раздавать указания насчет холодной и горячей воды, свежего белья.

– Одна нога здесь, другая там.

– Мне нужно позаботиться о Буре. – Продолжая крепко держать ее под уздцы, Ингельд склонился к мощной, изящно изогнутой шее. Всегда первым делом заботиться о лошадях. Он сделал глубокий вдох и почувствовал, что мир вокруг него начал возвращаться в свое нормальное состояние.

– Пойдем, Кудда! – крикнул белокурому мальчишке Атульф, который снова появился рядом с ним. – Мы сами позаботимся о Буре.

– Я не могу. – Кудда выглядел затравленным. – Отец приказал мне к вечеру быть в кузнице. Сказал, что иначе поколотит меня.

– А я приказываю тебе помочь мне здесь.

Где этот юнец научился такому повелительному тону? Ингельд обернулся к мальчикам.

– Так это ты Кудда? Если отец хочет, чтобы ты шел домой, ты должен идти. – Он почувствовал, как Атульф ощетинился. – Никаких оправданий быть не может. Иди.

И Кудда ушел, причем с такой скоростью, что стало ясно: угрозы отца небезосновательны. Рядом появился Хихред с ведром воды.

– Отец настоятель. Отдайте мне поводья. Умойте свое лицо. Вы напугаете детей.

Подчинившись наконец, Ингельд сел прямо на утоптанную землю и плеснул в лицо водой. Размокшая кровь вновь стала источать острый запах. Он наклонился и окунул голову в ведро; шок от холодной воды окончательно привел его в чувство. Не вынимая голову и задержав дыхание, он нащупал ссохшиеся от крови пряди волос, которые начали размягчаться под его пальцами. Наконец он вынул голову из ведра, жадно хватая ртом воздух.

Вода в ведре потемнела, но на руках все еще оставались пятна запекшейся крови.

Атульф отвел Бурю в стойло, и Ингельд слышал, как юноша что-то приговаривает, успокаивая ее.

Славный парень у него, а он уже почти забыл, что имеет сына. Его ребенок от женщины, которая умерла много лет назад, и тем не менее о ней он вспоминал гораздо чаще, чем об этом мальчике, который постоянно находился у него перед глазами.

Взяв протянутое Хихредом полотенце, Ингельд начал вытираться и высушивать волосы, размазывая по жесткой поверхности льняной ткани кровь Видиа, которая, хоть и была теперь разбавлена до цвета розового шиповника, все равно оставляла следы, к чему бы он ни прикоснулся.

Проклятый Радмер.

В случившемся не было его вины. Видиа егерь, и земли поместья – его угодья. Видиа должен был знать, где находится зверь, должен был как следует разобраться в его следах, отметить, где оставлен помет, примят подлесок.

Абархильд вместе с Радмером вытащили его из его нового дома, которым стало для него имение архиепископа. Они вернули его в этот провинциальный и безотрадный маленький Донмут, при этом мать обещала ему все, что он, по ее мнению, мог хотеть, а брат все твердил о долге перед Богом, королем, родственниками и родиной. Неужели они принимали его за осла, которого одновременно бьют палкой и приманивают охапкой вялой травы?

К тому же он спас Видиа. Разве его можно было в чем-то винить? Данстен, оруженосец, человек жестокий и убийца, просто спрятался за зарослями ежевики, в то время как он, человек Господа, с криками бросился вперед, тыча копьем в сторону громадного зверя, который стоял над распростертым телом егеря и рвал его ребра своими клыками. Он один прогнал его, и тот скрылся, фыркая и визжа.

Момент триумфа. Все обостряющееся редкое ощущение полноты жизни, когда в человеке звенит каждая жилка, каждый нерв.

Будь проклят этот Радмер, испортивший такой миг славы!

– Принеси мне еще ведро воды, Хихред. – Ему следует переодеться. Для его матери практически не было секретов в части выведения пятен, будь то свечной воск, топленый жир или кровь, но ему это знать необязательно.

Он стянул с себя тунику и нижнюю холщовую рубаху и бросил их на траву в одну грязную липкую кучу. Кровь пропитала одежду насквозь, до кожи.

Вода во втором ведре оказалась теплой, и на этот раз было истинным удовольствием окунуть в нее голову и держать там, пока хватило дыхания, а потом выдернуть ее оттуда в фонтане брызг и шумно втянуть воздух полной грудью.

Когда он открыл глаза, перед ним стояла девушка. Изображение было расплывчатым и сияющим, и он подождал, пока вернулась резкость зрения. Кожа ее – как сливки, застенчивый румянец – цвета спеющей земляники, светлые шелковые пряди волос, обрамляющие нежный овал лица. Какой-то миг ему даже казалось, что он грезит и что видение это вызвано недостатком воздуха. Quale rosae fulgent inter sua lilia mixtae…[20] Неужели он произнес это вслух?

– Что? – Она прерывисто дышала, как и он сам. – Что вы такое говорите? Мне нужно узнать, что случилось с Видиа. – С виду – действительно розы и лилии, однако в голосе – чертополох и крапива, увы.

Но, как бы Ингельд не был огорчен резкостью ее тона, отсутствие почтительности помогло ему осознать, что он очень быстро устал от людей Донмута, от их хождения на цыпочках и разговоров шепотом в присутствии их нового повелителя – аббата.

– Кто ты?

Она насмешливо взглянула на него:

– А вы не знаете? Я Сетрит.

Он непонимающе помотал головой.

– Дочь Луды.

Старшая дочка Луды? Он улыбнулся, чтобы скрыть удивление и смущение.

– Ну да, конечно. – Он присмотрелся к ней повнимательнее, пытаясь уловить сходство с седым и прихрамывающим стюардом его брата. Но ничего такого не заметил.

– И я планировала выйти за Видиа. А теперь сами видите.

– И в этом, надо полагать, моя вина. – Вода медленно стекала по его торсу, отчего появилась гусиная кожа.

Подошел Хихред со свежим полотенцем, и он с благодарностью протянул за ним руку.

– Ваша вина? – с удивлением переспросила она. – Нет. Охота – дело опасное. Я это знаю. Я же не дурочка какая-нибудь. Но я не выйду за того, кто с самого начала калека.

– Не выйдешь?

– Нет. Разве что меня заставят. Так что с ним случилось? Вы же видели. Расскажите мне.

– Да, я действительно видел это. – Ингельд закрыл глаза. Внезапный резкий бросок черной визжащей массы. Блеск клыков. Видиа падает. Хрип зверя и крики человека. – Его лицо. Ребра. Если он выживет, то, вероятно, будет хромым, и не думаю, что он будет столь же хорош собой, как до этого. Но передвигаться самостоятельно он сможет. Если, конечно, выживет. – Его вновь охватило горькое чувство, будто внезапно спустившаяся черная туча. – Если.

– А как насчет… – Она понизила голос и стыдливо опустила глаза, но жест ее был понятен и сомнений не вызывал.

– Ну… – Почему он так медлит с ответом? – Этого я не знаю.

Лицо Хихреда было бесстрастным, но смотрел он несколько неодобрительно. Он снова протянул полотенце, и Ингельд, взяв его, уткнулся в него лицом и стал промокать стекавшую все еще розоватую воду. Видиа принял на себя удар, предназначавшийся ему, и Ингельду до сих пор не очень верилось, что это не у него изуродовано лицо, сломаны ребра, не он истекал кровью. Но, как намекнула эта девушка, все могло быть еще хуже.

Внутренности. Пах.

Trux aper insequitur totosque sub inguine dentes…[21] Но этот aper только пропорол Видиа грудную клетку своими dentes, а не вонзил их ему в промежность, как это сделал кабан с несчастным Адонисом у Овидия. За это и сам егерь, и эта его «клубничка со сливками» должны быть благодарны судьбе.

Когда он снова поднял глаза, ее уже не было рядом.

12

Винн подождала, пока удары молота стихнут, и только после этого зашла под открытый навес, защищавший кузницу от непогоды, и громко задала свой вопрос.

– Что?

Похоже, звон молота, бьющего о наковальню, до сих пор звучал в ушах отца.

– Мама спрашивает, вы тут и на ночь останетесь? – Она поставила узелок с твердым черным хлебом и еще более твердым сыром у одного из столбов, подпиравших навес у входа в кузницу.

– Ну да, останемся. Нам нужно пересмотреть целую кучу серпов. Какой урожай без кузнеца? – Широкая улыбка разделила узкое бородатое лицо Кутреда почти пополам. Он опустил свой молот. – Ко мне уже дважды за последние дни заходил этот мрачный и занудливый Луда и твердил, что ячмень созрел, пора его жать, как будто я сам этого не вижу. – Он презрительно сплюнул на землю. – И это только половина работы, потому что есть еще и монастырь. Никуда не уходи. Мне нужно, чтобы ты поработала на мехах. Я предупреждал Кудду, и он уже давно должен быть здесь, но пока так и не появился.

Винн опустила голову, чтобы скрыть улыбку, которая, как она ни старалась, все равно коснулась уголков ее рта. Она очень любила все, что связано с кузнечным делом, но, когда здесь был Кудда, у отца не было времени на нее. Кутред кивнул ей, и она взялась за ручку верхней деревянной пластины кожаных мехов, которые были легкими кузницы и наполняли ее жизнью.

– Фартук.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Тут слишком жарко.

– А мне все равно, – сказал он, а когда она даже не шевельнулась, добавил: – Искры. Мне придется много чего наслушаться от твоей матери, если я снова отправлю тебя домой с прогоревшими дырками на платье.

В ответ она показала ему язык, и он рассмеялся.

– Тогда я лучше сниму платье.

– Нет. – Отец шутливо замахнулся на нее молотом. – Ты и так у нас красотой не блещешь, не хватало еще тебя припалить. Так что надевай фартук.

– А Кудде ты позволяешь работать голым по пояс, без всякого фартука.

– Кудда – парень. – Он снова поднял свой молот. – И чтобы я этого больше не слышал, Винн.

Она раздраженно фыркнула, но, хорошо зная, когда нужно перестать испытывать отцовское терпение, без дальнейших разговоров сняла с крючка кожаный фартук и просунула голову в лямку. Он был жестким, достаточно тяжелым, чтобы ее шея чувствовала его вес, и доходил ей почти до щиколоток.

– Хорошая девочка.

Она быстро подняла на него глаза и ухмыльнулась. Несмотря на камни, стоявшие вертикально между нею и горном, жар ударил ей в лицо так, словно был чем-то твердым. Вверх-вниз, вверх-вниз – тело напряглось, подбирая правильный ритм; постепенно мехи наполнились воздухом, и уголь в печи начал снова разгораться, став сначала красным, а потом оранжевым. Кутред взял молот и щипцами сунул выгнутую под серп заготовку в самый жар.

– Эй!

Кузнец даже не поднял головы, когда вбежал его сын, но Винн, выгнувшись, обернулась, умудрившись при этом не нарушить ритма движения мехов.

– Это моя работа! Давай, проваливай отсюда, малявка!

Ее брат тяжело дышал, влажное от пота лицо раскраснелось; его туника была выпачкана, а босые ноги забрызганы грязью. Но при этом он, похоже, нисколько не раскаивался в том, что опоздал. Аккуратно взяв щипцы, Кутред переложил заготовку на квадратный камень, служивший ему малой наковальней, и принялся отбивать ее быстрыми размеренными ударами молота.

Кудда больше не сказал ни слова. Они с Винн хорошо знали, что, если прервать отца на этом этапе работы, это неминуемо вызовет его гнев. И только когда сияющая полоска металла начала темнеть, постепенно приобретая под звонкими ритмичными ударами нужную форму, глаза брата и сестры встретились.

– Где ты был? – Она говорила одними губами, не произнося ни звука. Но потом она заметила темное пятно на подоле его туники и на этот раз спросила вслух: – Это что, кровь?

Кудда скорчил гримасу и уже хотел ответить, но потом бросил быстрый взгляд на отца и прижал палец к губам. Кутред сунул серп в ведро с водой, стоявшее возле горна, и горячий металл громко зашипел, и кузницу заполнило облако пара.

Дети Кутреда знали, что нужно подождать, пока отец бросит выкованный серп в кучу готовых изделий.

– Ладно, парень. Берись за мехи. – Протянув руку, он взял еще одно поврежденное лезвие и сделал паузу, взвешивая его в руке. – Ты снова был с Атульфом. – Это был не вопрос, а утверждение.

– А если мне нужно было? – Голос Кудды прозвучал намного выше, чем обычно, и Винн подозрительно покосилась на него.

– Я уже говорил тебе раньше. Твое место здесь.

– Он сказал мне, чтобы я пошел с ним…

– Атульф тебе не хозяин!

Кудда уставился на него.

– Однажды Атульф станет моим хозяином. Он хочет, чтобы я был одним из его людей.

Винн затаила дыхание, ожидая беды. В последнее время брат частенько возражал отцу.

Но «Атульф хозяин»? Кутред развернулся и плюнул в огонь.

– Размечтался, глупый мальчишка! Принимайся за работу.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Кудда снял тунику через голову и протянул руку за фартуком. Винн с вызовом скрестила руки на груди.

– Я пришла первой. Я помогала…

– Отдай.

– Перестань, Винн, – сказал Кутред. – Не начинай создавать проблемы. У нас много работы.

В голосе его она учуяла опасность и поняла, что выбора у нее нет. Раздраженно запыхтев, она сняла с себя тяжелый кожаный передник и неохотно протянула его брату.

– Ступай отсюда, малявка, – сказал Кудда. – Ступай к мамочке и остальным пискливым младенцам.

Она передернула плечами, не отвечая на его насмешки, но при этом нахмурилась и медленно поплелась к выходу.

– Ты все еще хочешь поработать, Винн? – Отец кивком указал куда-то в сторону. – Там, сзади, есть серпы, которые нужно заточить. Возьми точильный камень. И не путайся у нас под ногами, слышишь?

Винн вернулась, стараясь не улыбаться, пока Кудда мог ее видеть, и взяла оселок с большого дубового верстака, где отец держал свой инструмент. Направляясь к выходу, она заметила среди деревьев всадника, скакавшего к конюшне на гнедом пони. Она замерла на миг, но оказалось, что это всего лишь Элфрун из усадьбы. К удивлению Винн, девушка остановила пони, натянув поводья, и спрыгнула на землю.

– Твой отец в кузнице?

Винн уставилась на нее. Она что, глухая? Не слышит пыхтение мехов? Звона молота пока не было слышно, но звук работающих мехов был достаточно громким.

– Да.

– У меня для него сообщение. – Голос Элфрун звучал недовольно, как будто она была не в настроении. – Я не собиралась ехать сюда, но Луда перехватил меня, когда я уже выезжала со двора. Думаю, твой отец не скажет мне спасибо за это.

– Так что за сообщение? – Винн коротко хихикнула. – Нет, не говорите мне, попробую угадать. – Она сделала напыщенное лицо, приподняла одно плечо и в нос противным голосом сказала: – Интересно, этот ленивый дурень кузнец знает, вообще, что ячмень созрел и его уже нужно начинать жать? – Передразнивание стюарда было таким безжалостным и точным, что Элфрун слегка улыбнулась и закивала. – Можете не передавать этого моему отцу, – сказала Винн. – Он и сам это прекрасно знает, и они с Куддой как раз сейчас подготавливают серпы. – Словно в подтверждение ее слов из глубины кузницы вновь донесся стук молота.

– С Куддой?

– Конечно.

– Но… – Элфрун вдруг запнулась и нахмурилась, а Винн с любопытством посмотрела на нее.

– Что такое, леди? Это как-то связано с кровью у него на тунике? – Она почувствовала, как сердце в груди взволнованно забилось. – Он что, снова подрался?

Элфрун покачала головой, и Винн испытала разочарование.

– Они с Атульфом сопровождали охотников, и Видиа порвал клыками вепрь. Так что это кровь Видиа.

Винн снова уставилась на нее. Это даже лучше. В глазах отца то, что Кудда лазит по деревьям или ловит рыбу вместе с Атульфом, было уже достаточно плохо. Но охота на вепря! Можно было даже не начинать подсчитывать все правила, писаные и неписаные, которые нарушил ее брат. Вот это проступок! Но только стоит ли ей сразу рассказать все отцу или пусть Кудда помучается, гадая, как много она знает?

Однако Элфрун, похоже, неправильно истолковала ее молчание при выпученных глазах.

– Не бойся, Кудда не пострадал. У него кровь на тунике только потому, что кровь там была повсюду. Я думала, что он снова ушел с Атульфом. – Она вздохнула. – А Видиа… Да, он плох, но за ним присматривает моя бабушка.

Но Винн уже потеряла к этому интерес. Кузница никак не пересекалась с охотничьим хозяйством, с их конюшнями и сворами собак, а Видиа всегда сам следил за своими охотничьими ножами и наконечниками для копий.

– Если бы Кудда сегодня вечером ушел куда-то с Атульфом, отец бы убил его по возвращении, – сказала она. – Он вечно отлынивает. – Она сердито взглянула на Элфрун. – Можете передать своему отцу, что на самом деле это я помогаю в кузнице и тружусь уж никак не меньше, чем Кудда. Даже больше. Я делаю больше его.

Элфрун уже отвернулась, чтобы вскочить на своего пони, но остановилась и бросила на юную девочку пристальный взгляд.

– Да, я так ему и передам, – сказала она. – Обязательно передам. Он должен это знать.

13

Своим ножом в форме полумесяца Абархильд сначала мелко нарубила чеснок, затем соскребла его с доски в медную кастрюлю с нарезанным луком-пореем и все перемешала.

– Достань мне из моего сундука маленький стеклянный флакон. Нет, не этот, синий. С желчью.

Она взяла бутылочку из рук Элфрун, вытащила тряпичную пробку, взболтала содержимое и, понюхав, поморщилась.

– Надеюсь, влага сюда не попала. Меня учили, что это средство используют, когда опухают глаза. Мать Гизела была бы потрясена, если бы увидела, что я наношу это на рану. – Она нахмурилась и посмотрела в угол хеддерна, где Видиа беспокойно ворочался и что-то бормотал.

Элфрун кивнула. Ее также тревожило то, что кожа вокруг рваной раны на ребрах егеря была горячей и натянутой. После смерти ее матери Абархильд начала учить ее – показывала, как приготовлять всякие мази, как делать примочки, объясняла, какие симптомы каких действий требуют. За последние два года Элфрун помогла залечить бесчисленное количество ушибов и порезов, но этот случай был самым серьезным из всего, что она видела до сих пор. Поначалу казалось, что раненый выздоравливает, пусть и медленно, но теперь от ран исходил странный запах, и хотя лицо Видиа выглядело неплохо, рана на боку была горячей и из нее постоянно что-то сочилось.

– Не стой без дела. – Абархильд подняла глаза на внучку. – Сходи к Луде – возьми с собой кувшин и попроси у него немного вина.

– Чтобы Видиа выпил?

– Нет, для целебной мази. Ступай, девочка.

Оказавшись за дверью хеддерна, в сумраке главного зала, Элфрун сделала глубокий судорожный вдох. Сбоку стоял стол на козлах, и на нем выстроились кувшины; она схватила ближайший за ручку и вышла из дома под моросящий дождик – летний день был хмурым. Когда она обошла складские помещения и кухню, ноги ее сами собой пошли медленнее, несмотря на распоряжение бабушки поторапливаться.

От Луды всегда лучше держаться подальше.

Но ни в кухне, ни на малом дворе никто не работал; за исключением нескольких кур, рывшихся в грязи, тут вообще не было никаких признаков жизни. Элфрун знала, что нужно спросить разрешения, но Абархильд сказала, чтобы она поторопилась. Жизнь Видиа, конечно, важнее, разве не так? Пожав плечами исключительно для самой себя, она нырнула в крытую соломой пристройку, где хранились напитки, и повернула кран бочки. Немного вина – это, вообще, сколько? Она следила за тонкой струйкой желтоватой жидкости, пока в кувшин не набежало примерно с четверть пинты, а затем потянулась к крану, чтобы перекрыть его.

– Опять воруем вино?

Элфрун вздрогнула и полуобернулась, расплескав вино. Прямо у нее за спиной стоял Луда, скрестив руки на груди; на его морщинистом одутловатом лице застыло угрожающее выражение. Она не слышала, как он подошел.

– Я должен буду рассказать об этом твоему отцу.

Его гнусавый голос звучал серьезно, в глазах читалось осуждение, но ей почему-то было ясно, что он получает удовольствие от ее замешательства. Она всегда ловила себя на том, что ей тяжело смотреть на него: его глаза были глубоко посажены и близко расположены, что придавало его взгляду какую-то непонятную силу, и это вселяло тревогу. На его седых засаленных волосах висели капельки дождя.

– Что вы имели в виду, говоря «опять»? Я никогда в жизни не воровала вино. Да и это для моей бабушки!

– Ну конечно! – Он насмешливо зацокал языком. – Закрути кран.

Она даже не заметила, что вино все это время продолжало потихоньку вытекать на земляной пол; покраснев, она повернула кран.

– Ну почему вы всегда предполагаете самое плохое? Моя бабушка попросила меня принести немного вина для лекарства, которое она готовит для Видиа. Тут не было никого, у кого можно было бы спросить разрешения, поэтому я просто взяла то, что ей необходимо. – Она шагнула вперед и протянула ему кувшин. – Сами посмотрите! Там совсем чуть-чуть.

Он заглянул в кувшин и пренебрежительно фыркнул:

– Только потому, что я поймал тебя за этим занятием.

– Нет!

– Мы сейчас пойдем с тобой к твоей бабушке и послушаем, что она нам скажет. – Он схватил ее за руку ниже плеча, и она, попробовав вырваться, порадовалась, что в кувшине вина мало и оно не разлилось при этом.

– Хорошо, пойдем. И тогда вы сами убедитесь, что я говорю правду. – Она попробовала проскользнуть мимо него, чтобы первой обойти кухню с глинобитными стенами и вновь очутиться на большом дворе, но он держал ее очень крепко. Ей было стыдно, что ее ведут силой, и оставалось лишь надеяться, что во дворе по-прежнему никого нет.

Вдруг за спиной раздалось бряцанье сбруи и скрип кожи; они оба обернулись, и хватка Луды ослабла. В воротах показалась незнакомая лошадь серовато-коричневой масти, однако всадника Элфрун не сразу, но узнала. Это был один из дружинников короля, она видела его раньше, на весеннем сборе. Луда отпустил ее руку и сделал шаг вперед, одернув тунику пониже, чтобы спрятать свою хромую ногу.

Пока они возбужденно приветствовали друг друга, Элфрун проскользнула в дом, удостоившись одобрительного кивка своей бабушки.

– Там человек приехал, – сказала Элфрун. – Думаю, из Гудманхэма. – Она все еще была взволнована. – Или где сейчас находится королевский двор? По-моему, отец говорил, что в Гудманхэме.

– Один из людей Осберта?

Элфрун кивнула. Абархильд скривилась.

– Которому что-то нужно от твоего отца, можешь в этом не сомневаться.

– У него неплохой конь, но не такой хороший, как Хафок. – Хотя, сказать по правде, было вообще очень мало лошадей, которые могли бы сравниться с конем Радмера. – Впрочем, масть у него странная. Чуть ли не желтая.

Однако Абархильд лошади не интересовали.

– Подай мне вон ту миску. Медную. Нет, глупая девчонка, не эту, а с луком и чесноком. – Она налила туда вина, а затем накрыла миску куском грубого холста, на концах которого для веса болтались небольшие глиняные шарики. – Теперь это должно настояться.

Элфрун взглянула в сторону двери.

– Луда решил, что я воровала вино. – Она потерла руку, за которую он ее схватил. – Он злился даже после того, как я ему все объяснила. Я думала, что он меня ударит.

Абархильд долго молчала, а затем сказала:

– Луда – старый и заслуживающий доверия слуга твоего отца. Возможно, он все еще считает тебя ребенком. И это более чем вероятно, учитывая, что иногда ты себя ведешь по-детски. – Она подняла руку, пресекая возражения. – Не перебивай меня, пожалуйста, дай сказать. Но ты уже не ребенок, и мы должны сделать так, чтобы люди это понимали. – Она шумно вдохнула, и Элфрун вся сжалась.

Но в этот момент в дверях кладовой появился Радмер, заслонив собой свет.

– Сложи одну из моих хороших туник и немного белья в мои седельные сумки, мама. Серая туника подойдет. Я еду в Дриффилд по приказу короля. Он хочет со мной что-то обговорить.

Выходит, двор не в Гудманхэме, но все равно на севере. Еще одна из многих резиденций короля в дне пути отсюда. Элфрун никогда не была ни в одной из них. Она вообще не выезжала никуда дальше Баркстон-Эша на праздники весной и осенью, если не считать еще одного упоительного путешествия в Йорк прошлой зимой на обряд посвящения Ингельда в духовный сан, обставленный со всей пышностью, какую только мог позволить себе местный кафедральный собор.

Радмер смотрел мимо нее.

– Как он?

Абархильд была немногословна:

– Плохо.

Элфрун внезапно охватил ужас при мысли, что следующие несколько дней она проведет в заточении в этой кладовой, наблюдая за тем, как медленно умирает Видиа.

– А можно я поеду с тобой?

– Ты? – Радмер покачал головой и, нахмурившись, отвернулся от нее, хотя продолжал говорить: – Нет, нет. Ты нужна здесь, Элфа. А где Данстен? Мне нужен мой меч.

– Достань тунику отца, детка. – Абархильд повернулась к сыну: – Нет ли для меня вестей из Йорка? Может, письмо?

– Ты что-то ждешь оттуда? – Радмер снял кожаные седельные сумки, висевшие на деревянных гвоздях. – Я сказал Атульфу, чтобы седлал для меня Хафока. Этот мальчишка постоянно здесь околачивается. И на этот раз, как ни странно, оказался полезен.

Абархильд рассердилась:

– Атульф ухаживал за Бурей. И хорошо справлялся с этой задачей, – хрипло процедила она сквозь зубы. – Дай ему какую-то работу получше, если считаешь, что он понапрасну тратит свое время.

Радмер повернулся спиной к матери, и Элфрун сделала вид, что чем-то занята. Вошедший Данстен начал снимать меч и перевязь со стеллажа с военными доспехами. Элфрун повернулась к большому отцовскому сундуку, отделанному резьбой и раскрашенному, где хранилась его одежда. Крышка была сделана из тяжелой дубовой доски, так что поднять ее и откинуть к стене стоило девушке немалых усилий. Но когда Элфрун это все же удалось, в лицо ей ударили ароматы пижмы и полыни, внезапно вызвавшие ослепительно-яркие воспоминания о матери, собиравшей эти травы. Она развешивала их сушиться в маленьких холщовых мешочках, а потом показывала ей, как раскладывать их между сложенной одеждой. «Запомни, Элфа, моль и ее личинки слишком малы и почти незаметны, но они уничтожат все наши изделия, если мы им это позволим». Ей запомнилось, что сундук был громадным, таким высоким, что она не могла заглянуть внутрь, а открытая дубовая крышка вообще терялась в вышине. Да, в те времена она была совсем крохой.

Серая туника лежала сверху; украшали ее лишь простые белые и черные полосы у горла и на запястьях – ее мама планировала расшить их серебром, но на это у нее не хватило времени.

Сунув тунику под мышку, Элфрун закрыла крышку сундука, но из-за своей тяжести та громыхнула громче, чем ей хотелось бы. Абархильд зашипела на нее и, вырвав тунику у нее из рук, последовала за сыном в полумрак главного зала. Данстен, нахмурив свои светлые брови, распутывал кожаный ремешок. Наконец он встряхнул перевязь и, подхватив меч и ножны, развернулся, чтобы тоже идти за всеми.

– Элфрун.

Это был даже не шепот, а едва слышный обрывок ее имени – …фрун.

Она старалась не смотреть на покрытую струпьями красную рану на левой стороне лица Видиа от брови до челюсти. Абархильд велела ей следить за тем, не начнет ли и она сочиться и стягивать кожу вокруг себя. А еще нужно было наклоняться к покрытому синяками и отекшему лицу егеря и принюхиваться, стараясь уловить запах гниения. Плотно сжав губы, она наклонилась и сделала так, как ей было сказано.

Видиа поднял руку.

– Лежи спокойно. Не разговаривай. – Разговаривать ему наверняка было очень больно. – Не шевели губами. – От сострадания у нее у самой начала болезненно пульсировать левая часть лица.

Он закрыл глаза. Она придвинулась ближе и присела возле него.

– Абархильд готовит тебе какое-то особое лекарство. Готовить его ее научили монахини из Шелля. На это уйдет день или два, но потом ты поправишься. – Элфрун старалась, чтобы это прозвучало как можно убедительнее, но при этом сознавала, что говорит с этим суровым и бывалым мужчиной, как с малым ребенком, и даже поморщилась от такой неуместности.

Все так же не открывая глаз, он кивнул – движение было совсем слабым, но и оно заставило его содрогнуться от боли. А затем он, едва шевеля губами, прошептал что-то невнятное.

– Прости, – сказала она. – Прости, Видиа, но я тебя не слышу.

Тогда он открыл свои темные, с нездоровым блеском глаза; расширенные зрачки смотрели на нее, как две черные дыры. Он попытался снова, и на этот раз ей показалось, что она его поняла.

– Сетрит? – Это она ожидала услышать от него меньше всего. – Хочешь, чтобы я ей что-то передала? Хочешь, чтобы я привела ее к тебе? – Не дожидаясь ответа, она вскочила на ноги, обрадовавшись возможности сделать что-то действительно полезное.

Дождь уже разошелся вовсю. Она бежала босиком через двор и дальше по тропинке через заросли крапивы к жилищу Луды, чувствуя, как грязь просачивается между пальцами ног. К счастью, в дом ей заходить не пришлось. Сетрит в подоткнутой юбке была в курятнике; один ее брат, самый маленький, висел, замотанный в тряпку, у нее на боку, а второй ковылял позади нее с корзинкой для яиц.

– Как он?

– Я не знаю, чего он хочет. Но он назвал твое имя. И я думаю, что он умирает.

Лицо Сетрит скривилось в недовольной гримасе. Намокшие под дождем волосы казались теперь темнее.

– Почему он не мог умереть сразу? Зачем так тянуть с этим?

– Слушай, ты идешь или нет?

– Как я могу пойти? – Она окинула взглядом детей и пожала плечами. – Я должна собирать яйца и присматривать за этими мальцами. Если я просто так уйду, мать убьет меня.

– Я прослежу за ними. – Элфрун протянула руки к ребенку, висевшему на перевязи на бедре у Сетрит, но та отвернулась.

– Нет, я не пойду, – бросила она через плечо. – Чем я ему помогу? А ты вообще уверена, что он мое имя произнес?

– Думаю, да. – Но на самом деле – нет. Уверенности в этом у нее не было. – Неужели тебе все равно? Он позвал тебя по имени! И мне кажется, он умирает. Как ты можешь не пойти?

– Уходи отсюда. Пока не вышла моя мать и не выпорола меня. Или и того хуже – пока не вышел отец. – Сетрит снова скорчила недовольную гримасу.

Потрясенная Элфрун уставилась на нее, но девушка уже отвернулась и, присев, стала свободной рукой шарить под колючим кустом боярышника в поисках случайно оказавшегося там яйца. Маленький братишка у нее на бедре хватал ее за мокрые пряди волос, и она пошатывалась, рискуя потерять равновесие.

14

Он спускался с пустынного нагорья по извилистой тропе, и солнце у него за спиной уже скрылось на западе за гребень холма. Тропа была утоптанной и глубокой, и можно было не сомневаться, что зимой именно по ней стекает вода; но сейчас было позднее лето, и на ней была лишь сухая белая пыль и камешки, хотя для задубевших подошв его босых ног было уже все равно, идет он по гладкой или по неровной поверхности. Последние несколько недель все было в порядке: Финн следовал своим инстинктам и советам случайно попадавшихся ему на пути людей, блуждая среди этих малонаселенных холмов, составлявших собой гряду Линдси. Они отделяли побережье от затопляемой во время паводка долины большой реки, которую местные называли Трент – «нарушитель границ». Никто не спустил на него собак, никто не попытался его ограбить – впрочем, для этого еще было достаточно времени. Его котомка легчала, а небольшой кошель с серебром тяжелел. Но не только он: багаж важной информации также пополнялся.

Он гадал, расскажут ли монахи и крестьяне в Лауте ту же историю, которую он слышал все лето: что людям мерсийского Линдси не хватает хорошего предводителя, и длится это уже на протяжении целого поколения. Что растущее могущество Уэссекса на юге отвлекает внимание правителей Мерсии от северо-восточной провинции, которая никогда не забывала о своем прошлом, хотя всем известно, что ее вечно по очереди перетягивали на свою сторону то нортумбрианцы, то мерсийцы. Что сами эти правители расслабились и самоуспокоились, поскольку основные их земли расположены далеко на западе. Сам Финн считал этот уголок Мерсии переспевшей сливой, готовой упасть с ветки: издали она казалась сладкой и привлекательной, но подойди поближе, и увидишь червоточины и услышишь жужжание ос, дерущихся за желанный липкий приз.

И люди Линдси высказывались с презрением о своем великом северном соседе. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как Осберт повел свою армию на юг от Хамбера! Финн с интересом слушал эти нелестные высказывания.

– Мы не имеем ничего против того, чтобы он оставил нас в покое, – сказал ему трактирщик в Бардни. – Но что будет тогда с нашими честолюбивыми устремлениями? – Он долил Финну эля в его почти нетронутую кружку. – Вот что нас тревожит. Если он не может позаботиться о своих старых слугах и пристроить молодых людей, они начнут смотреть на сторону. И будут пастись в наших краях. – После этого он рассмеялся и пожал плечами. – Но раздор между родственниками в Нортумбрии также будет занимать их умы, так что им будет не до нас. Пока Элред… или кто там еще из претендентов? В общем, пока он будет держаться подальше от наших территорий, мы будем счастливы.

И этот человек с веснушчатым одутловатым лицом с двумя подбородками при свете очага действительно выглядел вполне счастливым.

Раздоры между родственниками. Это была еще одна фраза, которую следовало бы запомнить. Любое бедствие таит в себе новые возможности.

Из усыпанных ягодами зарослей бузины раздался вечерний крик черного дрозда. Финн был голоден, ему хотелось пить, поэтому он остановился и, сорвав несколько горько-сладких ягод с темно-красных стеблей, сунул их в рот. Но слишком много их есть нельзя: они способны сделать с внутренностями человека страшные вещи. Надо полагать, в Лаут до темноты ему не попасть. А стемнеет уже скоро, тем более что небо затягивало тучами. Так что вот-вот на землю упадет летняя ночь.

На меловой горе подходящего пристанища не найти, да и свет костра отсюда виден за много миль. Впрочем, жилья поблизости тоже не видно. Он, конечно, мог спокойно поспать под кустом, который хоть как-то защитит его от ветра, потому что, несмотря на сгущавшиеся тучи, дождем не пахло, но, если выбирать между этим вариантом и возможностью поесть у огня, было совершенно ясно, что он предпочтет. Поэтому Финн, размахивая ясеневым посохом, двинулся дальше своей легкой походкой, благодаря которой расстояния поглощались незаметно.

Он прошел, однако, всего пару миль, когда услышал тихое блеяние. Он сразу остановился. Есть стадо – значит есть пастух, а присутствие пастуха означало наличие собак. Рука крепче сжала гладкую поверхность палки, мгновенно превратившейся из походного посоха в грозное оружие.

Они приближались, пригнув головы и рыча, страшные звери с серой шерстью, недалеко ушедшие от волков, для защиты от которых их в свое время и вывел человек. Их было две – точнее, в сумерках он видел пока двух; они двигались, припадая к земле, и, ощерившись, издавали непрерывное низкое рычание, говорившее о том, что настроены они серьезно. Финн медленно пятился, держа палку наготове. Дерева, на которое можно было бы залезть, поблизости не было. Они, крадучись, подбирались все ближе и разделились, обходя его слева и справа, так что следить нужно было за обеими сразу.

Он непроизвольно задерживал дыхание, продолжая пятиться: руки подняты в успокаивающем жесте, палка готова к отражению атаки. От этого леденящего кровь рычания у него самого волосы на затылке встали дыбом. Интересно, они охотятся на него или просто прогоняют? А может, ведут себя с ним, как с овцами?

Внезапно раздался резкий свист и оба пса застыли на месте.

Финн тоже замер, стараясь восстановить дыхание. Собаки продолжали смотреть на него, и он прекрасно понимал, что, если развернется и побежит, это будет для них сигналом к нападению.

Снова раздался свист, на другой ноте, и собаки тут же развернулись, в последний раз блеснув белыми зубами, и скрылись в сгущающейся тьме.

Финн не двинулся с места, продолжая концентрироваться на вдохах и выдохах, а потом медленно переместил вес тела с носков на пятки, давая расслабиться напряженным коленям. Псы могли вернуться в любой момент. А там, где собаки, есть и люди.

– Кто ты такой?

Говорившего он не видел. Голос шел откуда-то сзади и сверху, с насыпи, тянувшейся вдоль северной стороны тропы. Он не шевелился, по-прежнему стараясь выглядеть дружелюбно настроенным. Голос был молодой и высокий, а безрассудный юноша может быть намного опаснее настороженного старика.

– Я странствующий торговец, – ответил он. Опустив посох, он согнул спину, чтобы показать свою ношу. – Видишь мою котомку?

Раздалось громкое хмыканье, потом – тишина. Финн ждал.

Затем другой голос, неприветливый, спросил:

– Ты покупаешь что-то, торговец, или только продаешь?

Финн ощутил, как по телу разливается приятное расслабление. Он сместил вес тела на одну ногу и слегка согнул другую в колене.

– Могу и купить, – отозвался он.

Послышался хруст гравия и осколков мела – это молодой спрыгнул с насыпи. В жилете из овчины мехом наружу он и сам был похож на овцу. Он выразительно мотнул головой в сторону, и Финн последовал за ним.

Пристанище пастухов находилось в полумиле от места встречи: стенка из кусков торфа, выложенная полумесяцем, с крышей из согнутых веток ивы, на которые для защиты от дождя и ветра был натянут большой кусок промасленного войлока. Очаг был обложен по бокам дерном; парень раздвинул его и начал подкармливать пламя сухими колючими ветками, которые трещали, посылая в ночное небо искры. Сухие овсяные лепешки и палочки твердого кислого сыра. Овечье молоко, еще теплое, которое поздним летом горчит от травы. На границе освещенного участка крадучись сновали собаки; время от времени глаза их, отражая свет костра, сверкали каким-то мистическим, неестественным блеском.

Это были молчаливые люди, и Финн тоже не торопился с разговорами. Если им есть что ему предложить, они сделают это в свое время. Прежде чем лечь, он связал завязки своей котомки двойным узлом и вместе с нею укрылся плащом, подоткнув его по краям. Плетеную из лозы котомку не только легче нести: при малейшем надавливании она жалобно скрипела. Он сразу услышал бы, если бы кто-то попробовал открыть ее глубокой ночью. И он не убирал руку с рукоятки висевшего на поясе ножа.

Однако все было спокойно.

Он очнулся от своего обычного глубокого сна без сновидений на рассвете и открыл глаза. Было холодно, стоял туман, слишком плотный и серый, чтобы можно было увидеть первые лучи солнца. До равноденствия было еще около месяца, но в воздухе уже чувствовалось дыхание осени – холод при вдохе обжигал ноздри изнутри. Перевернувшись на другой бок, он приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на хозяев, которые сидели к нему спиной и говорили слишком тихо, чтобы можно было что-то разобрать. Ему нужно было облегчиться, поэтому он встал на ноги, производя больше шума, чем требовалось, чтобы дать им знать, что он уже проснулся.

Когда он вернулся к костру, они стояли бок о бок, лицом к нему. Старик толкнул молодого локтем. Как оказалось, тот был совсем юным, почти мальчик. Юноша опустил глаза и что-то невнятно пробормотал. Руки он держал за спиной.

Тогда в разговор вступил старик.

– Он нашел это. Когда мы были внизу, на хуторе. Вскапывал небольшую грядку по просьбе матери и натолкнулся на эту штуку. – Слов было сказано больше, чем за весь прошлый вечер. Он снова толкнул парня. – Ну, давай.

Тот протянул вперед руку. В ней он держал какой-то порядочных размеров предмет из позеленевшей бронзы, все еще перемазанный землей; он был похож на гигантскую ложку с широкой плоской частью – диск с рядом припаянных петелек в качестве ручки. Финн аккуратно взял эту штуку, покрутил ее из стороны в сторону, прикинул ее вес. Он понятия не имел, что это могло быть такое, но сам металл уже чего-то стоил, даже если продать его на вес. Он вгляделся в поверхность, покрытую грязью и ржавчиной. Под ними просматривалась тонкая резьба. На лице его застыло выражение умеренного вежливого интереса, но на самом деле это была маска – он тем временем быстро соображал. В Лауте он сможет попросить немного кислого вина и муки, чтобы приготовить из них пасту, которая вернет бронзе прежний блеск. И тогда станет ясно, что за вещь попала ему в руки.

– Что ты хочешь за это?

Парень молчал, только нерешительно топтался на месте; от смущения у него покраснели уши.

– Вы поделились со мной хлебом. Не бойся, я предложу тебе справедливый обмен.

Старик усмехнулся в бороду.

– Приворотное зелье, вот что он хочет. Напиток, после которого она ляжет с ним и будет приветлива.

Финн улыбнулся и развел руки в стороны.

– Неужели я похож на лукавую женщину? Или на знахаря? – Он вернул бронзовый предмет юноше и полез в свою котомку. – Что понравится твоей девушке? Лента? Бусы? – Глядя на простодушное лицо юноши, на его ясные голубые глаза и по-детски гладкий подбородок, он чувствовал, как сердце его переворачивается. Большие и крепкие мужчины могут постоять за себя. Но невинные простаки, дети и их матери вызывали у него тревогу. Он рылся в котомке, пока пальцы не нащупали то, что он искал, – маленький кожаный кошелек. На ладонь его упали две стеклянные бусины, синяя и белая. – Вот. Одна для тебя, другая для нее. Носите их на шее на крепком шнурке. Они защитят ваши глаза и уберегут от сглаза. И сделают еще много чего.

Он протянул вперед руку, сложив лодочкой холодную смуглую ладонь, в которой, как в колыбели, покоились маленькие сокровища. Юноша, покрасневший и безмолвный, тут же потянулся за ними, забыв даже отдать Финну бронзовую штуку, но тут старый пастух снова толкнул его. Они поплевали на ладони и ударили по рукам, закрепив сделку, после чего Финн взвалил свою котомку на плечи.

15

– Осберт хотел поговорить о Риме. – Радмер спрыгнул на землю с высокого, украшенного позолотой седла. – Ему следовало бы расспросить об этом твою бабушку. Она там бывала. Или Ингельда. В конце концов, это ведь он называет себя священником.

– О Риме? – Элфрун побледнела, став белее свежесотканного полотна, растянутого для отбеливания на траве за воротами. Над головами у них кружились и щебетали ласточки вместе со своим потомством этого года.

– Ему нужен кто-то, кто поехал бы от него к Папе.

– Кто-то, кто съездил бы в Рим? – Если бы ее отец сказал, что речь идет об Островах блаженных[22] или вратах ада, и то Элфрун не так бы удивилась. Ей никогда и в голову не приходило, что Рим – это реально существующее место на земле, куда можно поехать, как в какой-нибудь Бартон или Иллингхэм. Рим относился к далекому прошлому, был некоей декорацией к историям, которые рассказывала ей Абархильд, – про девственниц-мучениц, этих вызывающих восхищение праведных дев вроде Агаты, Агнессы или Луции; про ее собственное паломничество к местам деяний святых апостолов в бабушкином невероятно далеком детстве. А теперь ее отец говорит о Риме, как о чем-то существующем на самом деле, как о части земной тверди, по которой ступает сама Элфрун. Правда, находится он за морем.

– Так они поплывут туда на корабле? – Уже спросив, она вдруг покраснела. Ну конечно поплывут, и конечно на корабле. Иначе туда не добраться.

Радмер уже повернулся к ней спиной и ослаблял подпругу на Хафоке.

– Видиа еще жив?

Похоже, отец решил сменить тему. А может быть, просто по доброте своей проигнорировал ее глупый вопрос.

– Да! И мы думаем, что он поправляется, хотя еще слишком рано говорить об этом с уверенностью.

– Твоя бабушка творит чудеса, – сказал Радмер, потянул Хафока за уздечку, и они направились к конюшням.

Элфрун от них не отставала. Она издалека заметила, что к ним своей хромающей походкой идет Луда, и ей хотелось подольше удержать внимание отца и расспросить его как можно подробнее, прежде чем стюард перехватит их и оттеснит ее. Поэтому она спешно подбирала нужные слова:

– Выходит, король отправляет в Рим своих посланцев?

– Меня, – сказал он. – Он отправляет в Рим меня.

Это было все равно, как если бы он столкнул ее со скалы. Двор вокруг нее, знакомые постройки – зал, хеддерн и дом для женщин – все оставалось четким и на своих местах, но в ушах возник несмолкаемый лихорадочный гул. Луда рассерженно делал знаки Атульфу, чтобы тот взял поводья Хафока; ее отец обернулся, намереваясь что-то сказать Абархильд, появившейся в дверях зала; на крыше, освещенной солнцем, ворковали голуби, а она все пребывала в забытье. То, что она услышала от отца, было просто невозможно.

Рим.

Безумное столпотворение малопонятных мыслей и картинок в голове.

Некогда город кровожадных императоров. Где святого Петра распяли вниз головой. Она видела его изображение, выгравированное на камне в большом кафедральном соборе в Йорке. Петр, первый Папа. Папы живут там и теперь, в городе, где девственницы-мученицы с презрением отвергали своих поклонников и потом принимали кровавую смерть.

Неужели это реальное место?

Постойте… Он говорит какую-то бессмыслицу…. что-то насчет чести, пенса Петра[23] и еще «до начала осенних штормов».

Абархильд берет бразды правления в свои руки, указывает куда-то своей палкой и резко отдает распоряжения Луде, который вжал голову в плечи и нервно потирает руки. Потом они уходят в зал. Ее отец что-то говорит. Нет, конечно же, я не могу отказаться. Но смысл сказанного им все равно непонятен.

Она так и стояла во дворе, слыша этот странный гул в ушах. Атульф стал водить Хафока по кругу, и она поймала себя на том, что машинально идет за ними.

– Уезжает в Рим. – Она слышала слова Атульфа, но их смысл до нее не доходил. – Сколько времени его не будет? И что это означает для нас всех?

Нас? Что он имел в виду, говоря «для нас»? Она вырвала поводья у него из рук. Хафок был конем ее отца. И ухаживать за ним должна она.

Расстегнуть подпругу, снять здоровенное седло и унести его; скрутить пучок сена, чтобы обтереть влажные бока разгоряченного Хафока; найти для него горсть овса, чтобы он брал его у нее с ладони своими крепкими, покрытыми волосками губами, – все это было рутиной и источником успокоения для нее. Атульф, стоя к ней спиной, сгребал лопатой навоз, а она прислонилась к плечу коня и провела рукой по его шее и под гривой. Он шумно выдохнул и обернулся к ней, а ей показалось, что во взгляде его влажных глаз с длинными ресницами она уловила ту же обеспокоенность, какую испытывала она сама.

Может быть, Хафок тоже поедет в Рим? Ей трудно было представить, как отец сможет обходиться без него.

Хафок был конем ее отца. Луда – его стюардом, Видиа – его егерем, Кутред – его кузнецом. А она была дочерью своего отца. Но кем они станут, когда Радмер уедет?

16

Ингельд с Вульфхером ехали верхом по широкой дороге, которая тянулась из Йорка на север, огибая Пикерингские болота, через центральный район, где густо, словно драгоценные камни в ожерелье, расположились небольшие, но богатые монастыри, – Стоунгрейв, Ховингхэм, Коксволд, Мэлтон, Ластингхэм и Хэкнесс, – и уходила дальше, на Уайтби. Сегодня они не собирались доехать даже до Крейка, но светило солнышко, и почему бы по такой погоде старинным друзьям, какими были архиепископ Йоркский и аббат Донмута, не прокатиться в свое удовольствие?

К тому же на этой дороге, хотя их и могли увидеть, никто не мог слышать их негромкого разговора. Йорк был уже в нескольких милях позади, и, помимо случайно встретившегося им пастуха, они видели всего несколько человек в лугах, да еще одинокого бродячего торговца с котомкой на обочине. Мало кто строил здесь дома вблизи дороги, по которой маршем проходили армии. Жизнь и без того была полна опасностей, чтобы привлекать к себе еще и такое внимание. Архиепископ и аббат были оба вооружены и одеты в туники и штаны, какие носили обычные миряне; при этом никто из встречных не осмеливался на большее, чем бросить быстрый осторожный взгляд в их сторону, когда они проезжали мимо, чтобы тут же снова смиренно опустить голову. Как бы то ни было, до сих пор они говорили о материях, о которых было позволительно слышать кому угодно. Король пиктов Домналл ап Алпин созвал в Фортевиоте совет представителей церкви и государства, и только что вернувшиеся оттуда посланники от Йорка привезли известие, что народ сейчас возводит величественную церковь в Дункельде, чтобы поместить туда мощи святого Коламба. А купцы с торгового судна сообщили, что в конце зимы сарацины замучили нового архиепископа Кордобы.

– Евлогий. Бедняга! – Вульфхер сокрушенно покачал головой. – Я с ним никогда не встречался, но судя по тому, что о нем говорят, он был хорошим и весьма образованным священником. Его даже не возвели на престол в качестве архиепископа. – Он вздохнул. – Говорят, что там случались чудеса.

– Сарацины и морские разбойники. Испания действительно в осаде.

– Сочинишь об этом песню?

Ингельд покачал головой:

– Я лучше напишу элегию для своего брата. – Он заерзал в седле. – Радмер едет в Рим. Радмер!

Вульфхер ничего на это не сказал. Они ехали колено к колену, причем Ингельд – на кобыле, позаимствованной в архиепископской конюшне, поскольку Буря отдыхала после двухдневного перехода из Донмута. Их конюхи предусмотрительно держались в доброй дюжине шагов позади них.

Ингельд, похоже, не собирался менять тему.

– Ты должен был поучаствовать в этом. Мы столько об этом говорили… – Его напряжение передалось лошади, и она заартачилась, стала вращать ушами в разные стороны. Ингельд наклонился вперед и погладил ее по шее. – Успокойся, красавица, успокойся. Это мои страхи, а не то, что может тебя напугать.

Вульфхер прищелкнул языком, и его лошадь немного ускорила шаг.

– Ты ведь только-только занял свой пост в донмутском монастыре. Почему ты захотел уехать оттуда так скоро?

Ингельд пришпорил и свою лошадь, чтобы не отставать.

– Только-только, говоришь? Прошло уже полгода, и зима приближается.

– Там ведь твоя мать.

– Мать, для которой я стал разочарованием. А еще мой упрямый и заносчивый брат, который находит удовольствие в том, чтобы перечить мне во всем. И моя не такая уж маленькая племянница. Я думаю, в ней присутствует боевой дух, но они раздавят ее, напирая с двух сторон. Как жернова. – Ингельд умолк, размышляя над сказанным. – Она должна дать им отпор. Ну а мне иногда хочется ее шлепнуть.

Вульфхера все это не интересовало.

– Радмер едет в Рим не по моему приказу, а по приказу короля.

– Но он включен в состав делегации, отправляющейся к Папе. – Ингельд с готовностью отбросил в сторону мысли о своих близких. – В этом должен был участвовать ты.

– Пенс Петра – это королевская десятина, не епископальная.

– Но делегацию к Папе посылают каждый год, причем без людей с телосложением Радмера. – Ингельд снова заерзал в седле. – Почему не я? Мы всегда считали, что было бы неплохо побывать в Риме.

– Да, а еще, что хорошо бы отправиться в Равенну и Константинополь. – Вульфхер поднял бровь; это настороженное выражение лица у него больше всего соответствовало обычной человеческой улыбке. – Мы еще отправимся в паломничество в ближайшие год-два, мой друг. И в Иерусалим съездим тоже, если захочешь. Но Осберт имел в виду, что несколько лет тому назад Ательвульф из Уэссекса тоже поехал в Рим со своим сыном и завел там новых могущественных друзей, причем подразумевается не столько Папа, сколько короли и принцы тех стран, через которые пролегал их путь.

– А еще нашел себе невесту – тринадцатилетнюю принцессу, если мне не изменяет память.

– Все верно, – сухим тоном отозвался Вульфхер.

– Тогда почему Осберт не поедет сам?

– Сейчас для этого не время. И ты сам это понимаешь.

Да, Ингельд это понимал. Радмер, возможно, считает его человеком поверхностным, но он умеет обращать внимание на нюансы. Ожесточенные политические интриги при дворе, наблюдаемые с безопасного расстояния, вызывали в нем то же острое запретное возбуждение, что и петушиные бои.

– Тилмон.

Вульфхер кивнул.

– Тилмона видели с Элредом, и их общение было таким близким, как никогда до этого. Это происходило к югу от реки Тис, где Элреда быть не должно.

Ингельд помолчал, обдумывая возможные последствия этого.

– Осберт, должно быть, обмочился от страха.

– Он хочет, чтобы они были у него под рукой и он мог бы следить за ними. Тилмону и Свите в Иллингхэме ничего не угрожает.

– Тем не менее он посылает Волка короля в Рим.

– Он показывает всему миру, что Волк короля по-прежнему ручной и по-прежнему выполняет его команды. И что монарх Нортумбрии имеет друзей даже во Франкии и Ломбардии, а также среди лютеран. – Вульфхер многозначительно посмотрел на друга. – Осберт злится на Радмера. Осберт считает, что сможет удержать Тилмона благодаря союзу между Донмутом и Иллингхэмом, а Радмер – просто упрямый дурак, который продолжает участвовать в войне, окончившейся семь лет назад. Мир изменился, но Радмер этого не заметил. Поэтому Осберт воспользовался этой возможностью, чтобы показать Радмеру, кто правит в Нортумбрии. И что хороший пес подчиняется своему хозяину. Сидеть. Прогнуться. Умереть за своего короля.

– И ты это одобряешь?

– А почему нет? – Вульфхер пожал плечами. – Осберт, может, и кузен мне, но я не думаю, что мне суждены те же взлеты и падения, что и ему. Пусть рискует сам. Так что да, одобряю, почему бы нет?

Ингельд задумался, искоса бросив долгий взгляд на узкое лицо друга. Вероятно, он прав насчет того, что у короля своя судьба, а у архиепископа – своя. Короли и их тэны подвержены капризам рока. Двор постоянно разъезжает по многочисленным резиденциям короля, от Дриффилда и Гудманхэма на юге до Бамбурга и Эдинбурга на дальнем севере, и лица там постоянно меняются, по мере того как одни обретают благосклонность монарха, а другие ее теряют. Однако благополучие и власть йоркского архиепископства были стабильны и непреходящи. Ему принадлежали блистательные соборы – Святого Петра, Премудрости Божьей, Святого Мартина, Святой Марии, Святого Григория. Крупнейшая библиотека на западе Милана. В Йорке всегда было что-то новое, что-то прекрасное, что-то такое, что уводило его от постоянно присутствующей угрозы скуки. И безысходности, которая еще страшнее скуки.

Снова взглянув на архиепископа, он обнаружил, что Вульфхер по-прежнему смотрит на него, подняв бровь.

– Знаешь, как говорят во Франкии?

– Как?

– Пока волка нет, маленькие лисята могут порезвиться.

– Ха.

Некоторое время ехали молча. Палило солнце, но в лицо дул освежающий бриз, а на севере, над холмами Хамблтона, начали собираться грозовые тучи.

– Нам нужно поворачивать обратно. – Вульфхер натянул поводья.

Ингельд заупрямился:

– Думаешь, нужно? Кстати, о волке. Мы могли бы отправиться в холмы. Поискали бы сейчас следы, а потом вернулись бы с собаками.

Вульфхер вздохнул:

– Ты ничего не заметил, маленький лисенок? Мы с тобой больше уже не простые послушники.

– Правда, милорд архиепископ? Как это произошло? – Демонстративным жестом Ингельд повернул голову своей лошади к югу.

Местность здесь была ровной, и они какое-то время скакали рысью.

Вульфхер был прав. Он слишком расстроен и испытывал нелепую детскую обиду из-за того, что брату доверили такую исключительную миссию. Но отсутствие Радмера могло принести ему определенные выгоды. Над этим нужно было подумать.

Наконец показались крыши и стены высокого Йоркского собора.

– Давай, поскакали! – крикнул Ингельд. Может, они и не послушники уже, но будь он проклят, если позволит своему лучшему другу без борьбы поддаться возрасту. – Я обгоню тебя.

17

Как только кто-то крикнул, что видит парус, Радмер пошел к конюшням.

– Скажите Элфрун, чтобы пришла ко мне.

Он вскочил на покрытую попоной спину Хафока и направился к холму, склон которого начинался прямо за двором. Трава в конце лета была высокой и расцвеченной розовыми и золотистыми шапками созревших семян с редкими пятнами последних лютиков; все казалось укрытым сплошным маревом, зеленым с золотом, хотя восточный ветер, шевеливший траву и поднимавший рябь на лугах, был таким же сердитым, как и в последние два дня. Этот ветер и пригнал наконец-то корабль – на несколько недель позже оговоренного срока. Ягнята этого года, которые уже так подросли, что почти не отличались от своих матерей, при его приближении бросались врассыпную, тряся хвостами. Когда он добрался до ряда курганов, с берега воспринимавшихся как гребень холма, он замедлил шаг и оглянулся.

Ему было сорок два года, и половину своей жизни он правил Донмутом. Он пересек всю Нортумбрию вдоль и поперек; он воевал с мерсийцами и людьми из Линдси, чьи земли подступали вплотную к его владениям с северо-востока, с пиктами на севере, за рекой Форт, с воинами Дамбартона на их скале у реки Клайд, воевал даже в далеком Уэльсе. У него были шрамы, подтверждающие это. Но на востоке до самого горизонта простиралась неспокойная сине-серая масса воды, которая сейчас блестела перед ним. Он натянул поводья, разворачивая Хафока в ту сторону, откуда приехал, к крышам зала, хеддерна, жилых помещений, кухни и ткацкой мастерской. Несколько человек латали крышу зала кровельной дранкой. Он обрадовался, заметив во дворе Видиа, который придерживал Мару, помогая Элфрун сесть в седло. Для него было большим облегчением то, что его егерь наконец-то встал на ноги. Не было в Донмуте ни единого человека, которого бы он не ценил. Эти строения, поля и пастбища за ними, торфяники, соляное болото и топь, сотня человек, которые непрерывно работали под его руководством, делая Донмут таким, каким он теперь был, на границе этих и несоленых и соленых, в общем, солоноватых вод, – это и был весь его мир.

Но Донмут был не просто усадьбой с землями вокруг нее. Здесь был монастырь, собирающий богатые пожертвования.

Радмер покачал головой. Из зала монастырь не был виден – его закрывал выступ берега реки. Монастырь располагался в трех милях отсюда, но все же, с точки зрения Радмера, недостаточно далеко, раз аббатом там был Ингельд. При этом Радмер понимал, что его злость на брата вредит ему – и его душе, и его телу.

Ситуацию нужно было изменить.

Вернувшись из Рима, он сделает то, что мать уже давно советовала ему сделать: построит небольшую часовню возле зала. Он уже ясно представлял ее себе. Дом, достойный Бога, оштукатуренный и покрашенный снаружи и внутри, с позолоченным крестом на фронтоне, чтобы, когда он, будучи уже слабоумным стариком, пошатываясь, выйдет из зала, этот сияющий на солнце божественный символ был первым, что бросится ему в глаза.

Абархильд сказала, что это принесет ему утешение. Станет бальзамом для его души. И он будет учиться прощать и попытается примириться со всеми, что так необходимо ему, грешному.

Хафок занервничал и попытался двинуться вперед, и Радмер сильнее натянул поводья.

Старческое слабоумие. Вот тогда у него будет достаточно времени, чтобы покаяться во всех жестокостях и тайных мыслях, чтобы исправиться, прежде чем предстать перед Богом. Ради его семьи, ради Донмута, ради Нортумбрии. Не ради себя самого – во всяком случае, до сих пор таких намерений у него не было. Господь, конечно, поймет его.

Но он еще не старик и не выжил из ума – не окончательно, по крайней мере. Внезапно Радмер почувствовал острое желание ударить Хафока коленями в бока и послать его в головокружительный галоп вниз по склону, к берегу, с ликующими безумными криками, а потом взбежать на корабль и оставить позади все свои тревоги. Но вместо этого он сделал глубокий вдох, позволив себе лишь слабую улыбку, после чего поправил на плечах красный плащ – серебряные наконечники на его завязках мелодично звякнули друг о друга.

Последние недели он постоянно строил планы относительно своей поездки, но в гораздо большей степени касаемо Донмута и того, как они тут будут справляться в его отсутствие. Сено было давно скошено и убрано, ячмень собран, яблоки поспевали, но он уже чувствовал, как на смену поре сбора урожая тяжелой поступью подходит суровая зима. Столько всего еще нужно сделать! Распределение продуктов и ремонт инвентаря, забой свиней и бычков, бесконечный обмолот зерна, множество других предсказуемых дел… и непредсказуемых тоже.

И это только в Донмуте.

К нему по траве рысью подскакала на Маре Элфрун, запыхавшаяся и разрумянившаяся. Она придержала своего пони, и Радмер приветственно поднял руку, разом отмахнувшись от всех тревог, которые жужжали вокруг него, словно летние мясные мухи. Позади нее, за рекой и эстуарием, на границе владений Иллингхэма, земля засыпáла в лучах заходящего солнца, погружаясь в тень. Он не привык колебаться, но чувствовал себя загнанным в ловушку этой поездкой в Рим. И еще он не знал, кому верить.

Значит, нужно довериться своим инстинктам. Они никогда не подводили его.

Осберт ценил его преданность. Осберт был обязан ему жизнью. В течение двадцати лет они с королем многое делали сообща.

Осберт никогда не послал бы его в Рим, если бы со стороны Иллингхэма угрожала какая-то опасность. Но, несмотря на все эти рассуждения, он не мог оставаться спокойным, когда Тилмон и Свита находились так близко.

– Ты хотел меня видеть, отец?

Он кивнул. Он планировал поговорить с ней, еще когда вернулся из Дриффилда, и больше откладывать этот разговор было нельзя. Абархильд была права: его маленькая девочка прощалась с детством, вернее, она уже оставила детство позади, а он и не заметил этого. Сейчас ей было столько же, сколько и ее матери, когда он женился на ней, да простит его Господь.

Но, хотя он понимал, что она уже не ребенок, ему было трудно подобрать нужные слова. Разве мог он высказать ей свои опасения? Это было равносильно тому, чтобы признать свою несостоятельность как отца, повелителя, защитника.

– Отец?

Да, люди были правы, когда говорили, что к этому времени он уже должен был пристроить ее куда-то. Либо к хорошим монашкам на севере, в Ховингхэме, как хотела Абархильд, либо выдать ее замуж за надежного человека. А он подвел ее, возможно, разочаровал.

Он боялся момента прощания, боялся слез, истерик. Но она смотрела на него своими большими и блестящими карими глазами, не отводя взгляда.

Он ободряюще кивнул:

– Мы вернемся весной. Как только можно будет пройти по горным тропам.

– Абархильд говорит, что в горах опасно, когда тает снег. И еще она говорит, что ты не должен рисковать, если можно этого не делать.

Не так он представлял себе их разговор. Он вздохнул:

– В мое отсутствие твоя бабушка будет хозяйкой поместья. – Он поднял руку, пресекая возражения. – Я уже предупредил Луду. И я хочу, чтобы ты слушалась их. Выполняй их распоряжения, чего бы это ни касалось.

Он сообщил Абархильд и Луде о своем решении лишь накануне.

Абархильд, разумеется, пришла в бешенство:

– Ты делаешь это, чтобы доконать меня, да? Элфрун уже достаточно взрослая для этого, даже более чем. – Он хотел что-то возразить, но она опередила его: – Да, конечно, в ней много ребячества, но она останется такой до тех пор, пока ты будешь относиться к ней, как к ребенку.

Он, скрестив руки на груди и сжав зубы, выслушивал ее горькие слова, пока она наконец не умолкла.

А затем он услышал возражения от того, от кого ожидал их меньше всего.

– При всем моем уважении к вам, я согласен с леди Абархильд. – Луда искоса взглянул на него и, цыкнув зубом, рассудительно произнес: – То же самое творится и с моей старшей дочерью. Этим девочкам, чтобы они утихомирились, нужна ответственность. Замужество, дети. Что-то такое, что заставило бы их измениться.

Радмер не смог бы объяснить свое упрямство даже самому себе. Но он ощущал, что ему разбивает сердце мысль о том, что Элфрун взвалит на свои плечи такой груз забот, когда его не будет рядом и он не сможет приглядывать за ней и подсказывать, что и как делать.

А если его не будет, ей придется быть одновременно и хозяином и хозяйкой, лордом и леди поместья, взвалив на себя бремя правосудия и наказаний, ведения записей и выплат, а в придачу она еще должна будет надзирать за пивоварней, выпечкой хлеба и ткацкой мастерской.

Нет. Это было бы слишком для нее. Слишком много и слишком рано. Он знал, что Элфрун считает, что сможет выполнять обязанности своей матери, и, возможно, она права. Но не сейчас, а следующим летом, когда он вернется и Абархильд отойдет от дел. Но и тогда и речи быть не может о выполнении ею обязанностей лорда.

Абархильд попыталась подействовать на него своим пристальным взглядом, но он противопоставил ее ярости холодный гнев и непоколебимую волю. А вот Луда потирал руки, втянув голову в плечи и улыбаясь своей подобострастной улыбкой, которая всегда выводила Радмера из себя, и противиться ему было намного сложнее. Он ценил своего стюарда за умение руководить повседневной тяжелой работой в поместье, а также за должный надзор за дублением шкур и дальнейшей их выделкой для получения пергамента. Он также чувствовал себя в большом долгу перед этим человеком после того кошмарного дня в середине лета более двадцати пяти лет тому назад, когда Луду покалечили, затоптав во время игры в бочонок.

Да, можно доверять человеку и уважать его, даже если ты его не любишь.

В конечном итоге они уступили, и он знал, что так и будет, но все это оставило горький осадок на душе.

Элфрун нахмурилась, лицо ее горело, она явно хотела ему возразить, поэтому он поторопился продолжить:

– Элфа, я тревожусь, – он не смог заставить себя произнести слово «боюсь», – из-за обитателей Иллингхэма. Они опасны. Избегай их. – Она нахмурилась еще больше. – Тилмон, помнишь его? Тот крупный мужчина на празднике.

– Человек-бык.

Он кивнул.

– Точнее не скажешь. Упрямый. Мощный. И он уже давно такой. – Сейчас он говорил это не только для нее, но и для себя. – Возможно, я ошибался. Может быть, Осберт поступает осмотрительно, держа его подле себя. Но когда-то я сражался с этим человеком плечом к плечу, а потом воевал против него; друг он или враг, я ему не доверяю. – В памяти всплыли воспоминания, от которых сердце забилось чаще, и он добавил: – Не доверяю им.

– Я понимаю тебя. Но я их видела только мельком – там, на празднике. – Она выдержала паузу. – А бабушка будет говорить на сходе? – Она отпустила поводья, и Мара тут же принялась жевать высокую траву.

– Что? Сомневаюсь. – Он все еще вспоминал былые сражения и теперь сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Вдалеке вдруг появился всадник на светло-сером коне, он скакал по дороге, ведущей от монастыря к гавани, и беспокойство Радмера усилилось. Насколько его желание уехать отсюда было обусловлено стремлением освободиться от присутствия своего надоедливого младшего брата? Позади него на муле скакал Хихред, и Радмер не сомневался, что в узле, болтавшемся у луки седла дьякона, находится нелепо разукрашенная желтая шелковая риза Ингельда. Достойная епископа – именно о таком сане для Ингельда самозабвенно мечтала Абархильд.

Радмер повернулся к Элфрун:

– Предложи Ингельду выступить на сходе, если понадобится. У него, похоже, времени на такие вещи предостаточно.

– Отец… – Она умолкла, словно колебавшись, но потом выпалила: – Оставь мне свой плащ, хорошо?

– Что? – Он хмуро взглянул на нее.

Что за странная просьба! Этот красный плащ был соткан женой короля и ее женщинами, а пряжа для него была окрашена дорогим кармином, привезенным с далекого юга; одни только искусно сделанные наконечники для завязок стоили небольшого состояния, не говоря уже о стоимости серебра, из которого они были изготовлены. Можно было бы посчитать их слишком кричащим элементом одежды, который больше подошел бы молодому воину, ищущему любовных приключений, чем такому седеющему боевому волку, как он, но этот подарок был большой честью для него, и он носил его с гордостью.

– Говорят, в Риме жарко. – Она вызывающе вскинула подбородок; глаза ее горели. – Тебе он там не понадобится. А я хочу иметь что-то… – она нервно обхватила себя руками, – хоть что-то. Ах, ладно, не обращай внимания.

«Как это по-детски!» – подумал он. Так маленький ребенок тянется к тряпке, которая пахнет материнским молоком. А ему до места назначения предстояла дальняя дорога в то время, кода осень переходит в зиму, и добираться ему придется по земле и по морю, да еще и преодолевать высокую горную цепь. К тому же он был посланником короля, и для него было крайне важно выглядеть соответствующим образом. И тем не менее, не совсем понимая, почему он это делает, Радмер вытащил завязки из петель и сбросил с плеч тяжелый шерстяной плащ.

– Вот, возьми. – Подведя Хафока поближе, он неловко набросил плащ на плечи дочери. Она утонула в нем, и он быстро отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Его маленькая девочка. – Это будет напоминать всем на свете, что ты Элфрун, дочь Радмера. Элфрун из Донмута.

18

В эстуарии бросало якорь приземистое торговое судно с широким корпусом, приспособленное для плавания в прибрежных водах. Какой бы мелкой ни была у него осадка, постоянно менявшие свое местоположение песчаные отмели между Донмутом и Иллингхэмом всегда представляли опасность, и поэтому мудрый капитан остановился далеко от берега. Даже отсюда Радмер видел, какая суматоха поднялась во дворе усадьбы, слышал голос Луды, который командовал переноской тюков с поклажей к берегу. Багажа было много: следовало обеспечить посланника короля всем необходимым во время долгого пути. Был там и Данстен, которого благодаря светлой шевелюре трудно было с кем-то спутать, и он указывал рукой на холм. Радмера заметили. Пора было спускаться на берег. Он наклонился вперед и похлопал Хафока по шее. Видиа знает толк в лошадях. Хафоку будет здесь хорошо.

И вообще все будет хорошо.

Он сделал все, что мог. В его доме был порядок.

Но, несмотря на тревогу, стучавшую в голове тяжким молотом, он по-прежнему ощущал приятное возбуждение, которое пробивалось сквозь все остальное, словно ручьи, несущие свежую родниковую воду с летних пастбищ. Пора идти. Ветер приносил с моря запах соли и гниющих водорослей. Он знал этот запах всю свою жизнь, но сегодня воспринимал его так, будто ощущал его впервые.

От донмутского берега отчалила небольшая четырехвесельная лодка, и Радмер уже в который раз подумал, что пора бы уже им построить свой причал и не ходить больше с таким трудом и так далеко по вязкому мокрому песку во время отлива.

Наверное, он так и сделает, когда вернется.

Ему нужно было находиться внизу, чтобы следить за погрузкой. Чтобы убедиться, что красивые красные кожаные мешки с золочеными застежками, в которых находились дары для Папы Николаса, сложены в самом надежном и сухом месте. И письма для архиепископа Реймского. Его охранная грамота, рекомендательные письма, список монастырей, которые дадут ему приют на долгом пути через Франкию и дальше, через эти таинственные горы, о которых ходит столько небылиц…

Он вздохнул и послал Хафока вперед так, что Элфрун сразу отстала. Но на середине склона он приостановился. Отсюда берег Иллингхэма был хорошо виден, и там, за линией прилива, собиралась небольшая толпа. Дело обычное, почему бы им там и не находиться? Только вот они не чинили сети и не смолили лодки – они вообще ничего не делали. Просто стояли и смотрели. Даже с такого расстояния он мог различить среди них массивную фигуру Тилмона с его блестящей на солнце лысиной и его русоволосого сына рядом с ним. Вообще-то ничего особенного в этом не было. Вид корабля всегда завораживает, независимо от того, исходит от него угроза или надежда. Но при виде этих заинтересованных наблюдателей у него холодела кровь, гася последние искры радостного возбуждения.

Тилмон и его сын. Радмер нахмурился и бросил взгляд на Элфрун.

Любил бы он свою дочь так сильно, если бы в живых остались его сыновья?

Они с дочкой рысью спустились с холма к небольшой группке людей на берегу и придержали лошадей, глядя на море. Гребцы на донмутской лодке подняли весла и поймали брошенный им с палубы конец. Это судно, курсирующее в прибрежных водах, было им хорошо знакомо, потому что оно заходило в их гавань два раза в год; к тому же люди в Донмуте за много недель знали, что их лорд отплывет именно на нем. Даже с такого расстояния крепкие плечи и седые кудри хозяина и капитана судна, спрыгнувшего в четырехвесельную лодку, были узнаваемы. Чего не скажешь о фигуре в плаще с капюшоном.

– Где вы были? – раздраженно бросила Абархильд. – Этот ветер принес с собой дождь. Заставлять меня стоять тут в непогоду! И почему на ней твой плащ?

Лодка развернулась и направилась к берегу; гребцы делали длинные мощные гребки, и дувший с востока бриз помогал им. Люди из Донмута отлично знали нрав моря.

Когда худощавый незнакомец перебирался в лодку, капюшон соскользнул с его головы, и Радмер смог рассмотреть, что у него темные волосы и выбритая макушка. Посланник архиепископа, который будет сопровождать его в путешествии? На берегу начали собираться жители Донмута, чтобы проводить своего лорда в путь. Луда с Сетрит и ватагой детей поменьше. Хирел, здоровенный пастух, стоявший чуть в стороне; своим мрачным лицом с отвисшим подбородком он напоминал Радмеру верного пса, печалящегося по хозяину. Здесь же был кузнец Кутред с женой и целой оравой детишек. Кудда стоял поодаль. Видиа, все еще изможденный, со страшным багровым шрамом через все лицо; по тому, как он держался, Радмер понимал, что недавние переломы и заживающая рана на боку все еще причиняют ему боль. Абархильд сказала, что если он не будет беречься, то так и останется согнутым на одну сторону. А такое увечье могло сделать человека озлобленным. Немногим удалось избежать этого, взять хотя бы Луду с его хромотой.

Лодка выплыла на мель и накренилась, зарывшись килем в песок. Капитан помог человеку с тонзурой спрыгнуть с борта в воду, доходившую тут до щиколотки. Незнакомец сжимал в руках ларец из золотистого дуба, тонкой работы, но без украшений; вдобавок на плече у него висел тяжелый мешок из двойного холста, мешавший ему удерживать равновесие. Но самой большой ценностью, конечно, был ларец. С новыми дарами для Папы, вероятно.

Незнакомец обернулся и направился прямо к Радмеру. Он выпрямился и расправил плечи, явно готовясь поприветствовать лорда. Но нет, черные и пустые глаза мужчины смотрели правее него. Неожиданно чужак неуклюже опустился на колено перед Абархильд, продолжая сжимать в руках ларец, словно тяжелое и непокорное дитя. Кожа у него была землистого цвета с зеленоватым оттенком, и Радмер подумал, что море по пути сюда, видимо, сильно штормило. Бесцветные, будто стеклянные, глаза, крупный нос с высокой переносицей. Тонзура была выбрита аккуратно, но череп уже покрывала густая щетина. Он поклонился Абархильд:

– Domina[24].

И она тут же ожила. Залепетала что-то по-галльски, с легким присвистом, хотя на этом языке, чем-то напоминавшем звучание флейты, не говорила здесь никогда. Потом она нагнулась и, подхватив его под локоть, помогла ему встать, при этом кивком указав Луде на ларец, чтобы стюарт принял его. Неловкий и горячий обмен приветствиями – и теперь уже Абархильд с трудом опустилась перед ним на колени, чтобы принять его благословение. Как-то незаметно с галльского они перешли на латынь, но Радмер этот момент не уловил.

Он соскользнул с покрытой попоной спины Хафока на землю.

– Что это?

– Мы привезли вам нового священника, – усмехнувшись, пояснил капитан, и на его обветренном лице сверкнули белые зубы. – Он сел к нам в Дорестаде – ему повезло, потому что в этих краях курсирует мало кораблей. Слухи о «морских волках» для большинства людей очень убедительны.

Радмер закрыл глаза. Он готов был согласиться выполнить просьбу матери о новом капеллане для нее, но только это должно быть его решение. И то, что его поставили перед фактом, привело его в ярость. Но он уже чувствовал дуновение бриза на щеке и видел небольшую рябь на воде у самого берега. Ветер менял направление – начинался отлив. Пора было отправляться в путь.

Он повернулся спиной к матери, к ее новому незваному гостю и к Ингельду, который и правда надел желтую шелковую рясу и теперь стоял с этой своей особой ухмылкой, которая так раздражала его. Радмер знал, что брат немедленно отправится обратно в Йорк, едва паруса их корабля скроются из виду. Хихред пытался поджечь ладан в кадиле, проклиная восточный ветер. Радмер не держал на него зла: дьякон исправно вел дела монастыря все то время, пока там, после смерти их дяди, не было настоятеля. Он был хорошим человеком, надежным – как родственник; Радмер даже подумывал о том, что следует позволить Ингельду развлекаться в Йорке, пить архиепископское вино и читать свои книжки, а настоятелем монастыря назначить Хихреда, невзирая на недовольство Абархильд.

Еще одно дело, которым он займется по возвращении.

Но в данный момент ему меньше всего хотелось всего этого балагана с благословением Ингельда, демонстрирующим показную печаль. Проще сделать вид, что его брата здесь вообще нет.

– Поднимайте на борт мои вещи и людей. – Он кивнул Данстену. – Проследишь за этим вместе с капитаном?

Абархильд потянула за полу красного плаща.

– Зачем ты его надела, Элфрун? Отдай немедленно отцу. Ему он ох как пригодится, когда он будет идти через перевал Монт Жув[25].

Но и отец и дочь проигнорировали ее слова. Радмер знал, что ему нужно преклонить колено, чтобы получить благословение матери, но он был слишком сердит на нее. Он притянул Элфрун к себе и неловко обнял ее последний раз, а потом оттолкнул и снова повернулся к хозяину судна, даже не взглянув на нее больше.

– Вперед. А то пропустим отлив.

Часть вторая

Летопись, скрипторий Йоркского кафедрального собора 14 сентября 859 года.

Праздник Воздвижения Креста Господня

Летописец взглянул на слова, которые только что написал, на лист только что развернутого шелковистого пергамента нежного кремового цвета. Как приятно вернуться сюда. За те недели, что он отсутствовал, никто ни к чему не прикасался на его рабочем столе. На этом листе донизу и в том месте, где когда-то будет сгиб под обрезку и крепление других страниц, он слегка наколол направляющие линии для записи перечня событий, которые стоили того, чтобы их увековечить. Этого хватит на ближайшие годы. Этого, без сомнения, хватит до конца его жизни, даже если жить он будет долго и станет свидетелем великих событий. Ровные и расположенные через равные интервалы, эти призрачные линии убегали вниз по белой поверхности, ловя за свою решетку будущее еще до того, как оно стало действительностью.

Чернильница была сухой, в ней оказалось лишь рыжеватое пятно. Чернила должны были оставаться в запасе, но вместо того, чтобы сразу пойти и принести их, он опустился на табурет и уставился на белый лист, лежащий перед ним, пока он не начал расплываться перед глазами. Он думал о природе времени и пространства. Вот живут они где-то ближе к концу Шестой и Последней эры человечества, в мире, который постарел и погряз в грехе, на затерянных в Океане островах, так далеко от находящегося в Иерусалиме центра, что дальше уже некуда. Он подумал о празднике, который они отмечают сегодня; об императрице Елене, упрямо приказывавшей своим людям вести раскопки, пока из грязи и праха на Голгофе действительно не показался тот самый крест. В разных народах собирал Господь свой урожай, сея куколь, вику и плевелы наравне с добрым семенем. Он опустил глаза на свою хорошую одежду, обувь из красной кожи, золотое кольцо на пальце. И раз Бог с такой роскошью одевает полевые травы, которые сегодня есть, а завтра будут брошены в печь…[26] Он не сомневался, что такой «золоченой лилии»[27], как он, справедливый Господь предначертал именно печь.

Он оттолкнул табурет назад и пошел за чернилами.

Также в этот год Амлаиб и Имхаир заключили союз с Керболлом против Маэла Секнейла, и потому сильно страдало королевство Мит. Его перо всякий раз запиналось на чуждых ему именах ирландских королей, равно как и на имени морского разбойника, которые он услыхал вчера вечером за столом у архиепископа от странствующего священника из Келлса. Этельбальд из Уэссекса женился на молодой вдове своего отца, и это немало встревожило епископов Западной Саксонии.

Альянсы между королями и военачальниками, беспокойство могущественных епископов – это, конечно, важные события, но будут ли они значимы для людей, заглядывающих в прошлое через сто, через тысячу лет, если мир в то время все еще будет, хромая, двигаться вперед? Он сделал паузу, и перо его застыло над пергаментом. В этот год король нортумбрианцев Осберт вернул свое расположение Тилмону, пожаловав ему Иллингхэм. Также в этот год тот же король отправил Радмера из Донмута в Рим. Оба эти решения удивили многих.

Мелкие происшествия и то, что так и не произошло. Стрелы, не попавшие в цель, семена, упавшие на каменистую почву. Когда-то они с архиепископом мечтали о написании продолжения Великой истории Нортумбрии святого Беды Достопочтенного. «Беда перестал вести свои записи лет сто тому назад или даже больше, – сказал тогда Вульфхер. – Подумай, сколько всего произошло с тех пор». Однако работа Беды была обескураживающе совершенна. Разве могли они вдвоем на скорую руку сочинить что-то такое, что потом можно было бы прицепить к ней как продолжение?

Все это так и осталось мечтами.

Теперь, по прошествии более десяти лет, он находил книгу Беды еще более волнующей. Тот старый монах из Джарроу был уверен, что следует Божьему плану в истории. Но сам он общей картины не видел. Скорее, это были лишь разрозненные цели. Послания, которые слишком запоздали либо не дошли до адресата. Болезни, рождение детей и смерти, которые расставляли мужчин и женщин по местам в жизни, где они оказались по воле случая, исключительно случая. Кто мог сказать, станет ли тот или иной человек святым или отъявленным грешником? Бог, конечно, один только Бог. Люди не могли высказывать такие суждения относительно друг друга и продолжали спотыкаться, блуждая во мраке своего невежества.

Только свои собственные сокровенные тайны он знал наверняка.

Нет, уж лучше он будет вести эту малозначительную летопись. Несложная работа, не требующая значительных умственных усилий. Короткие предложения, обтекаемые фразы, отсутствие морализаторства либо глубинного смысла. Как и происходит в жизни маленьких людей. Господь Справедливый проклянет их всех до одного, и не будет у них никакой надежды на прощение. А Господь Милостивый протянет руку, чтобы поймать провинившегося воробья[28].

В этот год ласточки вернулись в свои обычные места обитания на апрельские иды[29] . В лесу куковала кукушка. Светило солнце.

19

На следующее утро после отъезда отца Элфрун проснулась со странным ощущением внутренней пустоты. Сны ей снились беспокойные: она что-то потеряла и не могла найти, хотя искала повсюду – в щелях между половицами, под настенными коврами, но ощущение пропажи не уходило, продолжая беспокоить ее. Небесный свод исчез, и вместо него зияла пустота.

Отец уезжал и раньше. Дни его ратных подвигов относились к периоду ее раннего детства. Он довольно часто сопровождал в поездках короля; он также по поручению Осберта путешествовал по дорогам южной Нортумбрии в качестве старшего префекти[30] короля, становясь его глазами и ушами, устанавливая налоги и следя за их уплатой, выслушивая жалобы, чтобы передать их королю. Его могло не быть по нескольку недель, и тем не менее жизнь в Донмуте не останавливалась.

Почему сейчас что-то должно быть иначе? Наверное, потому, что теперь с ним не было возможности связаться, отослать письмо ему или получить от него весточку, поскольку он уплыл за море. Сейчас он на борту корабля и, должно быть, уже проснулся. Мерзнет без своего красного плаща, слушает плеск волн и скрип досок обшивки, смотрит, как мир обретает форму, по мере того как серое море сливается с небом.

Она всегда беспокоилась, когда он уезжал, даже если он отсутствовал всего несколько недель, даже когда ее мать была жива.

Элфрун лежала неподвижно. Последние пару лет она спала в домике для женщин, где также находилась ткацкая мастерская. Очень немногие хозяйства имели ткацкие станки, и поэтому девушки работали здесь. Для них и некоторых женщин постарше, которым некуда было идти, оставаться спать прямо там было проще. Вокруг очага сейчас сгрудилось с полдюжины спящих тел. Судя по всему, было еще очень рано. Она чувствовала, как сквозь обмазанные глиной стены и крытую соломой крышу внутрь просачивался осенний холод.

А может, ей стало зябко из-за того, что он уехал за море? Когда Элфрун думала о море, о настоящем глубоком море, по коже у нее всегда бегали мурашки. Дюны были родной территорией, равно как и обнажавшийся при отливе берег; да и отмели ее не беспокоили. Она привыкла в голодные времена добывать пропитание, собирая крабов и моллюсков, морской укроп и морскую капусту. Но глубокое море – совсем другое дело. Даже рыбаки не уплывали дальше, чем это было необходимо, а после возвращения рассказывали о громадных китах, странных туманах и штилях, о необъяснимых криках и стонах, слышимых сквозь обшивку их суденышек, – песнях утопленников.

По коже побежали мурашки, и ее передернуло, как будто по одеялу пробежала крыса. С ним этого никогда не случится. Она перевернулась на бок, встала на ноги и осторожно прошла между спящими. Мир еще не заполнился красками, до рассвета было далеко, так что даже петухи пока молчали. Холодно, легкий туман. Сходить по нужде, потом съесть яблоко и горсть лесных орехов, после чего можно будет найти какое-то полезное занятие, чтобы прогнать последние обрывки тревожных снов.

Она оставила шерсть, которую чесала, вместе с гребнями в корзинке в маленьком бауэре своей бабушки. Абархильд плохо спала по ночам, зато охотно уходила вздремнуть после обеда, и Элфрун подумала, что в этот час бабушка будет рада ее приходу.

Но когда она приоткрыла дверь и осторожно заглянула в комнатку, оказалось, что Абархильд там нет. Две женщины, прислуживающие ей, похрапывали на своих соломенных тюфяках у обложенного камнями очага, но красивая деревянная кровать, которая служила бабушке со времен ее первого брака и которую она привезла с собой из-за моря, была пуста и застелена. Озадаченная Элфрун шагнула назад, под навес с соломенной крышей, и огляделась. На ближайшей навозной куче прокричал первый петух, ему ответил еще один. Уйти далеко Абархильд не могла. Элфрун обошла вокруг дома, заглянула в нужник и в кухню, после чего остановилась перед залом, чувствуя себя глупо.

Мир начинал просыпаться. Она уже ощущала запах дыма из очагов, слышала сонные голоса.

И тут ее осенило. Бабушка, должно быть, ночевала в монастыре. Сначала они все стояли и следили за красно-белым парусом, который то скрывался за волнами, то снова появлялся, пока наконец он не скрылся за серым горизонтом, после чего Абархильд и ее новый духовник отправились в монастырь. Абархильд отобрала у Хихреда его мула и велела ему взять у священника его мешок.

Элфрун, которая в тот момент была слишком занята размышлениями об отъезде отца, слышала, как Хихред спросил:

– А вы знали об этом?

Ингельд тогда пожал плечами:

– Она говорила мне, что написала письмо аббату в Корби.

– Но почему же вы не сказали об этом мне? Или Радмеру? Ради всего святого, Ингельд!

– И что бы это дало? – Ингельд все еще смотрел в морскую даль, в ту точку, где корабль скрылся за мысом Лонг-Нэб. – Из этого могло ничего и не выйти. Не буди лихо…

…Пока оно тихо? Так, значит, новый священник был этим самым лихом? Отец разозлился. Хихред, похоже, тоже был зол, хотя обычно он был добродушным и веселым. Ингельд, казалось, умышленно испытывал всеобщее терпение. И при этом все его, похоже, любили. «Или почти все», – мысленно поправила она себя, вспомнив об отношении к нему отца.

Каково было ему уезжать с такими мыслями?

Утро было уже в разгаре, когда скрип и тарахтенье запряженной волом повозки возвестили о возвращении Абархильд. Элфрун сунула галево[31] между направляющими нитями основы будущего холста и, выскочив под яркие лучи сияющего сентябрьского солнца, застала свою бабушку отрывисто раздающей распоряжения. Ее большую резную кровать уже разобрали и вынесли из бауэра, а теперь по частям укладывали в конце телеги. Одна из женщин стерегла сундук, в который когда-то было сложено приданое Абархильд, и стопку аккуратно уложенных кусков обивочной ткани.

Элфрун непонимающе смотрела на все это.

– Что здесь происходит?

– А, вот и ты! Наконец-то! – Абархильд даже не обернулась. – Я переезжаю в монастырь. – Губы ее сморщились в слабой напряженной улыбке.

– Но где ты там будешь жить? И как же наша усадьба? Отец сказал, что ты никуда не уедешь! Кто будет присматривать тут за всем?

Бабушка небрежно махнула рукой:

– Что касается того, где мне жить, Хихред и Фредегар позаботятся об этом.

– Фредегар? – Это имя было ей незнакомо. – Новый священник?

Бабушка кивнула, а затем, вытянув руку, проворно ударила ее своей палкой по голени, но это было не наказание, она просто указывала направление.

– Идем в зал. Нам необходимо поговорить.

Нам?

Никогда еще их поместье не казалось Элфрун таким заброшенным и угрюмым. Радмер увез с собой большую часть его великолепия. Здесь были те же люди, но мысли ее занимало отсутствие, а не присутствие.

– Садись, Элфрун. – Абархильд указала палкой, куда ей сесть.

– Что, в кресло? – Она была обескуражена, так как очень хорошо помнила, что ей запрещали садиться в него, а когда она была ребенком, не давали на него взбираться.

Толстая подушка с решетчатой вышивкой красными и желтыми нитками уехала в Рим, но даже в отсутствие отца это большое кресло из вяза с высокой спинкой и точеными декоративными насадками оставалось воплощением и его самого, и его власти.

Но дальше последовало:

– Нет, нет, глупая девчонка, не туда. Садись здесь, на скамеечку для ног.

Бабушка, хромая, двинулась вперед, и тут же кто-то, находившийся до этого в тени, выскочил вперед, предлагая ей руку, чтобы помочь, но бабушка отстранила его. Это был Хирел, их пастух, – Элфрун разглядела его, когда глаза привыкли к полумраку. Его вообще было трудно с кем-то спутать. Он был такой большой, самый большой в Донмуте, по крайней мере.

Он был хорошим пастухом, но Элфрун всегда чувствовала себя рядом с ним как-то неловко. Он был таким неуклюжим, двигался неторопливо, речь его была тягучей; под ногтями у него всегда была черная грязь, а руки все были в ржаво-рыжих пятнах. Впрочем, она хорошо знала, что пятна эти, похожие на засохшую кровь, были от охры, которой метили стадо, и от овечьего жира. Его ценили за то, что он хорошо управлялся с овцами, а теперь, когда он в середине прошлого лета неожиданно вынес бочонок во время игры, зауважали еще больше.

Стараясь скрыть свою растерянность, она подошла и села на скамеечку. Теперь она заметила, что Луда тоже был здесь, и у нее все внутри сжалось. Ее отец не раз говорил ей, что у Луды есть все качества, чтобы быть хорошим стюардом. «Он строго следит за моим добром. Ничего не тратит впустую. Честный и все запоминающий ангел». Должно быть, подозрительность была свидетельством его честного отношения к делу. Но в памяти ее отложилось слишком много воспоминаний о том, как он отчитывал ее за то, что она сделала, или за то, что сделать не смогла. Поэтому в его присутствии кожа на затылке и на спине у нее сама собой начинала зудеть и подергиваться, как у лошади, по шкуре которой ползает овод.

– Ты хочешь быть леди Донмута, – сухим тоном произнесла бабушка.

Это для Элфрун было совершенно неожиданно.

– Да, но…

– Вот ключи. – Своими узловатыми пальцами Абархильд сняла с пояса бронзовое кольцо со связкой ключей. – Давай, девочка. – Ключи мелодично звякнули. – Возьми их.

– Но отец сказал…

– Я устала, Элфрун. И мне до смерти надоело спорить по поводу этого. Если я тебе понадоблюсь, я буду в монастыре.

Элфрун растерялась и не знала, что сказать. Она уставилась на связку ключей – ларец с деньгами, сундук со специями, кладовая.

– Бери их. – Абархильд встряхнула ключи. – Твой отец ничего не понимает. В твоем возрасте на мне уже три года было все хозяйство, и я успела похоронить двух младенцев. – Абархильд искоса взглянула на стоявших сбоку мужчин. – Amur Deo. Расти. Здесь не о чем спорить.

Элфрун чувствовала себя так, будто ее ударили под дых. Но она не могла бросить вызов Абархильд, тем более на глазах у пастуха и стюарда, которые неотрывно смотрели на них. Да и хотела ли она это сделать? Мысли тарахтели в ее голове, словно сухой горох в горшке. Отец спланировал все иначе. Но отец уехал.

Впервые она начала осознавать, что для нее значит его отсутствие. Как он разгневается, когда вернется. Но, опять же, это был ее шанс.

Словно видя себя со стороны и до сих пор не веря в происходящее, она протянула руку и взяла связку ключей у бабушки. Ключи позвякивали друг о друга, когда она крепила кольцо к своему поясу.

Луда, потирая руки, сделал шаг вперед:

– Теперь нам, пастуху и мне, нужно услышать ваше слово. – После паузы он добавил: – Леди.

Луда обращается к ней уважительно? Ей по-прежнему было тяжело дышать, по телу от возбуждения пробегала нервная дрожь. Но ей нужно было соответствовать.

– Вы что-то не поделили? – Она пыталась подбирать правильные слова. Из-за чего могли схлестнуться эти двое? – Это как-то связано с окотом овец? Или со шкурами ягнят, с пергаментом? – Ей показалось или Хирел действительно дернулся при этих словах?

Но Луда перебил ее, поглаживая поочередно руки, словно натирая их потрескавшуюся кожу салом:

– Нет-нет, к овцам это никакого отношения не имеет. Семейный вопрос, вот и все. Формальность.

Элфрун, сидя так, что коленки были на уровне подбородка, смотрела на взрослых мужчин и чувствовала себя очень маленькой. Плащ отца висел на колышке совсем недалеко; если бы она надела его, это могло бы придать ей хоть немного авторитетности отца, но она боялась попросить подать его. Должно быть, она выглядела совсем ребенком – синее платье в заплатках, босые ноги, непокрытая голова. Если бы она могла надевать покрывало, как замужние женщины и вдовы, она выглядела бы старше, это придавало бы ей уверенности…

– Его дочка, – вдруг выпалил Хирел. – Я хочу ее.

– Сетрит? – Это было неожиданно и совсем не так серьезно, как рисовало ее воображение, так что Элфрун пришлось очень постараться, чтобы не рассмеяться.

– Нужно было раньше выдать ее замуж, – резко заметила Абархильд. – Это создание даже более ветреное, чем все остальные. Замужество станет для нее бременем и образумит ее, как это происходит со всеми нами.

Луда бросил настороженный взгляд на Абархильд, но когда он заметил, что Элфрун смотрит на него с любопытством, на его плотно сжатых губах появилась сдержанная улыбка.

– Она хорошая девочка, леди, и вам это известно. Помощница матери. И ее гордость. Такая умелая.

Если бы Элфрун слушала его, то могла бы кое с чем и не согласиться, но на самом деле она едва разбирала его слова. Мысли были заняты совсем другим: если Сетрит выйдет за Хирела, она уйдет жить к нему на пастуший хутор, расположенный в нескольких милях отсюда, на другом конце пастбища на склоне холма.

И в домике для женщин больше не станет Сетрит, с этим ее беспрестанным нашептыванием, с провокационным хихиканьем, с разговорами, мгновенно затихавшими, как только девушки замечали приближение Элфрун. Когда Сетрит уйдет, она сможет начать все с чистого листа. Быть дочерью Радмера достаточно тяжело и без дополнительных сложностей в виде злого языка Сетрит.

Но если она хочет, чтобы так и произошло, сделать это нужно было должным образом. Необходимо проявить участие, а не просто согласиться с этим; за последние несколько лет она уже не раз видела, как делал это ее отец. В таких вопросах действовали свои правила, и, к величайшему облегчению Элфрун, она их помнила.

– А невеста, она хочет этого?

Луда закивал:

– В противном случае нас бы тут не было.

– Я хотел сказать ей еще в середине лета, – подхватил Хирел, – но она тогда ушла. А теперь вот подвернулся удобный случай.

Элфрун кивнула. Отары спустились с пастбищ, пасутся по стерне ячменя на убранных полях и на лугах после второго укоса сена, удобряя почву навозом. И пастух теперь вправе спуститься с холмов и появиться в поместье.

Велико было искушение принять велеречивые слова Луды за чистую монету, просто сказать «да», махнуть рукой и позволить этому случиться. Это могло вот-вот произойти, она чувствовала зуд в ладонях, приятное томление в солнечном сплетении, дыхание ее участилось от возбуждения. Как восхитительно, как удобно было бы услать Сетрит отсюда. Простым кивком она могла избавиться от власти этой девушки над собой.

Но разве бы ей самой понравилось, если бы ее судьба решалась без нее, за закрытыми дверями?

А она ведь исполняла роль своего отца. Все, что она делала, делалось от его имени.

И она должна была поступить правильно.

– Пойдите и приведите сюда невесту, – сказала она, стараясь спрятать свою робость за официальными фразами, высокомерным тоном и высоко поднятым подбородком.

Луда взглянул на Хирела, пожал плечами и захромал к выходу.

Время тянулось медленно. Высоко, между стропилами, громко жужжала попавшаяся в паутину муха. Элфрун не терпелось кое о чем спросить бабушку, но молчаливое присутствие громадного Хирела сдерживало ее. Он снял засаленную войлочную шапку и, тяжело и шумно дыша, мял ее в своих мясистых руках.

Если ей хоть на миг покажется, что Сетрит выходит замуж по принуждению, она сможет одним своим словом расстроить эту свадьбу.

И она сделает это.

Но вот появилась Сетрит; она оживленно и громко говорила, сияя улыбкой. Хирел явно был очарован и смотрел на нее безумно влюбленными глазами; многие из улыбок девушки предназначались ему, хотя от Элфрун не ускользнуло, что, когда Сетрит случалось взглянуть на своего отца, глаза ее сощуривались, а губы сжимались. Да и держаться она старалась от него подальше.

– Пойдем со мной, – сказала Элфрун, поднимаясь со скамеечки, сидя на которой она чувствовала себя в невыгодном положении. – Только Сетрит. На улицу.

У выхода Сетрит замялась, хотя во дворе никого не было.

– Пойдем, – раздраженно произнесла Элфрун. – Я на твоей стороне. Здесь нас никто не услышит. А теперь скажи мне, ты действительно хочешь выйти за пастуха?

Сетрит вскинула голову и с вызовом, дерзко посмотрела ей в глаза.

– Я бы и сама хотела это знать. Хирел спросил у отца, и отец сказал мне, что он этого хочет.

– Но сама-то ты что об этом думаешь? Ты не должна выходить за него, если тебе не хочется. И я не собираюсь тебя заставлять.

На щеках Сетрит появился стыдливый румянец.

– Я должна выйти за кого-то и хочу сделать это в самое ближайшее время.

Элфрун ошарашенно уставилась на нее:

– Так ты… ты что, ждешь ребенка?

– А тебе-то что? – Она зло прищурилась, и выражение лица у нее стало таким же, каким было, когда она смотрела на отца. – Почему ты не хочешь, чтобы я вышла за пастуха? Может, ты считаешь, что я недостаточно хороша для него?

– Что? С чего это ты взяла?

Сетрит мотнула головой, взмахнув светлыми косами.

– Я знаю, что ты обо мне думаешь. По тому, как ты смотришь на меня. Тебе все это доставляет удовольствие.

Как говорится, не в бровь, а в глаз.

– Ты все это придумала. Зачем это мне?.. – Но потом Элфрун сдалась: – Ладно, не обращай внимания. Выходи за него хоть завтра, мне-то какое дело!

20

Туури дважды обмотал канат вокруг дерева и закрепил его прочным узлом.

– Ты дежуришь.

Аули кивнула. Она уже послала двух людей за хворостом. Мир и Холми вычерпывали воду. Варри смачно зевнул, показывая все свои оставшиеся зубы.

Туури отправился вверх по тропе, разбрасывая ногами опавшие желтые березовые листья. Тропа вилась вдоль гребня возвышенности к уступу, на котором примостилась небольшая кирка. Вечно какие-то выдумки относительно места встречи! Он явился сюда день в день и даже час в час, как и обещал, но не было никаких гарантий, что те, кто ему заплатит, окажутся так же точны. И он не мог винить их за это. Помимо ветра и приливов, было еще много такого, из-за чего что-то могло пойти не так.

Люди, планирующие предательство, всегда уязвимы.

Нортумбрианцы здесь, на южном берегу Хамбера, в землях Линдси, никогда не могли рассчитывать на радушный прием. А люди, с которыми у него была назначена тут встреча, могли попасть в любую беду.

Пока он карабкался вверх, то, что казалось серебристо-серым пнем ясеня, вдруг развернулось и поднялось, превратившись в фигуру человека. Приглядевшись, он узнал Финна.

– Молодец.

Финн кивнул.

– Давно ждешь?

Финн пожал плечами:

– Два-три дня. Я пришел из Линкольна.

– Как дела?

– Хорошо. У меня есть серебро для вас. Я закопал его. И еще одна новая вещь.

Дальше они пошли рядом, и Финн старался шагать в ногу с более крупным капитаном. Больше они не обменялись ни словом, пока не показались насыпь вокруг кирки и ров перед нею.

– Ты уже виделся с ними? – спросил Туури.

Финн покачал головой. Когда они приблизились к дамбе, по которой можно было пройти через ров, он отстал на пару шагов. И так всегда робкий с виду, теперь он выглядел совсем уж подобострастным и замкнутым. Туури расправил плечи.

Но напускать на себя важный вид не потребовалось. Перед киркой стояли привязанные лошади, а двери, и южные и северные, были распахнуты. Их ждали, им были рады. Под осенним солнцем прихорашивались белые голуби.

Последовали обычные учтивые фразы, подали эль и медовуху; по разные стороны Северного моря многие слова звучали одинаково. Затем аббат Бартона оставил их, очень довольный подарком – посеребренными медными чашами с выгравированными изображениями виноградных лоз и причудливых зверей, – и собеседники перешли к делу.

Финн только наблюдал за этим со стороны, впитывая все, что слышал, – это уже стало его второй натурой.

– Вот Нортумбрия. – Туури вытянул вперед свою левую руку с расставленными пальцами, тыльной стороной кисти вверх. – Тут реки, – он указал на пространство между большим и указательным пальцем, – здесь Хамбер. Здесь Тис, – зазор между указательным и средним пальцем, – здесь Тайн, – просвет между средним и безымянным, – а вот тут Форт.

Лицо тучного мужчины расплылось и сморщилось от широкой улыбки.

– Тогда ваш мизинец – это земли Файфа, а Бартон расположился у основания большого пальца.

Шеи у него не было – сплошные жировые складки. Откуда у человека может взяться столько жира?

Последовала вспышка смеха, хохотали дольше и громче, чем заслуживала его шутка.

– Итак, скажите нам, где и когда. – Туури кивал, ожидая, когда утихнет веселье. – Мы можем пригнать вам три корабля.

– Шестьдесят человек? – На этот раз подал голос тихий мужчина с волосами серовато-коричневого, мышиного цвета.

Туури снова кивнул.

– А это будут подходящие люди? Они умеют сражаться?

Туури начал отвечать, но тучный перебил его:

– Если бы вы видели их, то не задавали бы таких вопросов! Плавание на таких лодках сплачивает людей, как ничто на свете. Они там все как родные. Парни из хороших семей, и умеют управляться с мечом. Но главное – это лодки. Остановимся пока на этом, а уж я замолвлю слово… – Он умолк, подмигнул и закивал.

– Это корабли, – спокойно сказал Туури. – Не лодки. Так сколько вы заплатите?

– Простите. Конечно корабли.

Человек с мышиными волосами сказал:

– Просим нас извинить, – и, выразительно посмотрев на них, кивнул на дверь.

– Ты знаешь, кто они такие?

Внутренний двор был со всех сторон защищен от ветра, и Финн чувствовал, как тело расслабляется под ласковыми лучами солнца. Он закрыл глаза, и перед ним разостлался красный туман прикрытых век; Финн прислушивался к воркованию голубей на крыше и чириканью воробьев. Но тут же открыл глаза, когда Туури сказал:

– Этого толстого я уже видел раньше. Думаю, в Хедебю.

– Ха. Да, трудно не заметить, даже с таким зрением, как у меня! Тилмон. Он семь лет жил в Дейнмарче. А второй – Элред. Этот хочет быть королем северного Хамбера.

– А что не так с их нынешним королем?

Туури пожал плечами и сплюнул.

– Да ничего, – ухмыльнулся он. – В смысле, все.

– Значит, всего три судна?

Последовала еще одна ухмылка, обнажившая выщербленные зубы.

– Хочу кое-что придержать в резерве.

– Не много для армии. Три корабля. Маловато, чтобы завоевать корону.

Туури цыкнул зубом:

– Они начнут с малого. Торопятся. Будут совершать набеги по всему побережью, выбирая места для удара, где это будет чувствительнее всего. Попытаются вынудить противника принять сражение. Так обычно и начинаются подобные дела.

В дверях появился слуга, жестами приглашая их войти внутрь.

Тучный мужчина сказал:

– Мы с милордом принимаем ваши условия.

Они уселись поудобнее, намереваясь обговорить детали; обстановка стала неожиданно теплой. Финн наблюдал и слушал.

21

Абархильд подождала немного, потом вытянула руку и резко ткнула сомкнутыми пальцами Элфрун в ребра.

– Ой! Я же слушала!

Это была ложь лишь отчасти. День был долгим, хотя уже стоял октябрь и светлое время суток сократилось, долгим и еще более тяжелым оттого, что проходил он в обществе Луды за подсчетами и сопоставлением их жалких запасов зерна с тем количеством ртов, которое они должны были прокормить, включая домашних животных. И дело это было далеко не закончено. Миновало всего несколько недель после отъезда Радмера, а по ее ощущениям, прошла целая жизнь.

Ей казалось, что бабушка уже очень давно обосновалась в своем маленьком тесном бауэре, пристроенном к общему залу монастыря, где жили Хихред с парнями, а теперь еще и Фредегар. Этот иностранный священник, несмотря на свою холодность, стал здесь заметной фигурой, проводя все службы, в том числе и мессы. Ингельда они почти не видели. Он неделями пропадал в Йорке и даже пропустил шумную свадьбу Хирела и Сетрит, длившуюся день и ночь напролет.

Уже через несколько дней после отъезда отца Элфрун начала осознавать, что и наполовину не знает хозяйство Донмута, хотя раньше считала, что ей известно все. От всех этих мер, весов и прогнозов, вощеные дощечки с которыми Луда выкладывал перед нею, голова шла кругом.

Абархильд начала снова:

– Но сказала Агнесса: «Я уже была обещана Владыке Вселенной, Он прекраснее солнца и звезд, и Он сказал, что никогда не оставит меня…»

Элфрун всегда любила рассказы бабушки про дев-мучениц – это было главным ее удовольствием долгими зимами, сколько она себя помнила. Про Луцию – в самый короткий день года; про Агнессу и ее ягнят – в конце января; про Агату, чье чудотворное покрывало смогло усмирить огнедышащую гору, – еще через полмесяца. А с отъездом отца в Рим эти истории обрели для нее новый смысл. Но этим вечером ей трудно было сосредоточить свое внимание на сюжете: он был слишком знаком, и вдобавок ее многое тревожило.

Сняв шерсть с чесальных гребней, она критически оглядела свою работу, потом свернула ее и сунула в корзинку.

– И не хмурься так. – Новый тычок в ребра. – Ветер мог поменяться.

Элфрун поморщилась.

– Тебе следует остаться ночевать здесь.

Элфрун покачала головой. Бауэр был маленьким, соломенный тюфяк – тонким, а бабушка громко храпела.

– Нет. Я вернусь в женский домик.

И это несмотря на то, что, как она догадывалась, девушки и женщины будут перешептываться у нее за спиной – как и все остальные в Донмуте, – гадая, примет ли она правильные решения, которые помогут им пережить зиму. А зима уже маячила перед каждым, словно голодный волк, рыскающий в сумерках кругами вокруг отары овец. Урожай собрали меньший, чем им требовалось. Еды недоставало как людям, так и скоту. Она вздохнула:

– Завтра я должна встать пораньше. Нужно еще раз поговорить с Лудой.

Абархильд стукнула концом своего посоха по одному из камней, которыми был обложен очаг.

– Не нравится мне, что ты пойдешь домой в темноте одна.

– Но я всегда так хожу. И раньше, и сейчас.

– Но теперь ты уже не ребенок.

Элфрун сделала над собой усилие и не закатила глаза.

– Так ты думаешь, что меня похитят «морские волки»? – Она пошутила, но бабушка даже не улыбнулась.

– Я хочу, чтобы ты осталась здесь.

– Скоро взойдет луна. – Она поднялась, игнорируя ворчание Абархильд. – Ночь замечательная, бабушка. Не волнуйся за меня.

И действительно, уже показалась луна – первая полная луна после осеннего равноденствия; ее круглый и белый, словно церковный хлеб, диск лишь время от времени прикрывали уносимые ветром обрывки туч. Маленький бауэр бабушки в монастыре и женский домик в усадьбе разделяли три мили грязи и холода. Влажный осенний ветер дул с севера, из-за моря, и насквозь продувал и шерстяную одежду, и нижнюю рубаху, словно она шла голая. Пальцы на ногах уже занемели, и она, еще не пройдя и половины пути, уже зябко куталась в отцовский плащ и жалела, что не согласилась переночевать возле бабушкиного очага.

Лунный свет отражался в ряби неспокойной из-за ветра поверхности эстуария, когда она обогнула выступ холма и ее ноздри уловили желанный запах дымка далеких очагов их поместья. Она ускорила шаг. В женском домике сейчас тепло, ярко горит огонь, а на полу расположились на ночлег женщины. Как дочь своего отца, она займет свое обычное место возле очага, и никто не посмеет позариться на ее тюфяк. Она пригнула голову, сопротивляясь пронизывающему бризу, и поспешила к раскинувшейся на склоне холма большой роще ясеней, широко шагая по тропе и придерживаясь берега ручья.

Вдруг неподалеку заржала лошадь.

Элфрун мгновенно замерла на месте, подняла голову и прислушалась.

Снова ржание, более тихое.

Зная теперь, куда смотреть, она заметила очертания четырех или пяти лошадей, двигавшихся в лунном свете под прикрытием высоких и тонких стволов деревьев. Они без всадников? На спинах животных виднелись какие-то большие темные тюки. Непонятно… Что за таинственные – трауи – дела? И почему она так легкомысленно отнеслась к страхам бабушки?

Она отпрянула в тень, не смея даже дышать.

– Кто здесь? – послышался близкий шепот откуда-то снизу. – Элфрун? Это я, Атульф.

Она судорожно выдохнула:

– Так это наши лошади? Это Хафок?

Она двинулась вниз по склону на голос и едва не натолкнулась на Атульфа. Он как раз поднимался на ноги. С ним были еще парни – она разглядела в темноте несколько припавших к земле фигур. Лиц она видеть не могла, но догадывалась, что среди них был Кудда.

– Как ты посмел взять Хафока? – Теперь, когда страх отступил, она начала злиться. Она споткнулась о сухую ветку и задела рукой бок одной из лошадей. – Они мокрые! – Ее вдруг осенило: – Теперь я знаю, где вы были! За рекой, в Иллингхэме. Ты идиот, Атульф. И не можешь со мной не согласиться! Ты никогда не посмел бы это сделать, будь здесь мой отец. – Она подняла руку, чтобы ударить его, но он схватил ее за запястье и отвел руку в сторону.

– Об этом не беспокойся. – В голосе его слышалось нетерпение. – Лучше посмотри, что мы добыли. Пощупай. – Она сопротивлялась, но он все же притянул ее к себе и прижал ее руку к большому темному тюку на спине одной из лошадей. Пальцы ее нащупали грубую мешковину. Она провела рукой вниз, чувствуя, как в мешке подается и пересыпается что-то знакомое.

– Ячмень? – Она никогда не слышала, чтобы кто-то воровал ячмень. Скот – другое дело, но на это Атульф точно не пошел бы…

Голос его звенел от возбуждения.

– Десять мешков.

– Вы кого-нибудь видели? – Человека-быка, первым делом она подумала про него. И того парня с великолепной гнедой кобылой.

Но он покачал головой:

– Мы все очень быстро сделали. Выбрали момент. При таком отливе речку легко перейти вброд. Кудда много раз делал это, следил за ними много дней. – Он похлопал одного из присевших парней по плечу, и тот поднял голову; серебристый лунный свет осветил вытянутое лицо и белокурые волосы – это был Кудда. – Это он рассказал нам, что их лорд уехал, вот мы и провернули дельце.

Кудда пошевелился, зашелестел опавшими листьями и пробормотал что-то невнятное, но Элфрун по интонации поняла: он очень доволен тем, что Атульф выделил его таким вот образом.

– Но ведь они хватятся зерна. Начнут искать…

– Ну и пусть. – В голосе Атульфа сквозило презрение. – Мы готовы. А они могут даже не заметить пропажи. У них амбары полные, в отличие от наших. У них даже крысы сытые и жирные. – Он немного понизил голос и, взяв ее за плечо, развернул лицом к себе. – А ты что об этом думаешь, Элфрун? Правильно мы поступили?

Десять мешков не восполнят недостаток, а ведь именно над этим ломают головы они с Лудой. Но это зерно все же какое-то подспорье.

– Думаю, вы все сделали правильно, – неохотно отозвалась Элфрун. Но она все равно почему-то продолжала злиться и теперь пыталась выяснить причину этого. – Не знаю, о чем вы думали, оставляя лошадей стоять мокрыми на ветру.

– Но мы только…

– Не может быть никаких «мы только»! – Она вырвала руку, и голос ее теперь звучал весьма резко: – Что об этом сказано в Священном Писании? Твой отец наверняка это знает! «Праведный печется и о жизни скота своего»[32], так? Отведите их в конюшню и разотрите хорошенько. И никогда больше не смей брать Хафока!

– Ты не можешь приказывать мне! – Голос его сорвался, и она поняла, что он обиделся. Его всегда легко было довести до слез.

Что ж, пусть похнычет; а то, что это случилось на глазах у его друзей, – тем лучше. Пока она корпела взаперти над всеми этими вощеными дощечками с записями Луды, он пропадал с парнями в лесу и строил планы относительно этого набега. Почему все удовольствие должно доставаться только ему?

– Конечно могу. Ведь это я повелительница Донмута, не ты. – Оттолкнув своего кузена в сторону, она потянула Хафока за поводья, и большой конь послушно пошел за нею следом.

22

Танкрад стоял посреди большого, тускло освещенного пространства, впитывая в себя все великолепие красок и мерцающих свечей. Он не помнил, чтобы бывал в этой церкви раньше, хотя ему говорили, что его здесь крестили. Со стен на него взирали лики святых, и казалось, что их большие сияющие глаза видят его насквозь. В лесах и на полях Иллингхэма, на охоте, в седле на своей Блисе, занимаясь борьбой с Адданом и Дене или фехтуя с ними на деревянных мечах, он находился в своей стихии. А здесь он чувствовал себя рыбой, оставшейся на прибрежной полосе после отлива, либо котенком, беспомощно барахтающимся в ведре с водой.

Крестили его давно, еще в младенчестве, тогда их семья была в милости у короля. Ему было десять, когда отца отправили в изгнание, но годы перед этой ссылкой были беспокойными. Ему запомнились постоянная спешка, походы, непрерывное движение. А затем были семь лет где-то между Франкией и Дейнмарчем – жизнь, построенная на обещаниях, угрозах и ожидании благотворительности.

Никто не станет доверять изменнику, и уже неважно, насколько полезным его могут считать.

А на сына изменника, само собой разумеется, падала тень отца.

Танкрад сделал шаг вперед. Здесь ощущался незнакомый запах, и сладковатый, и едкий, а в воздухе висела сероватая дымка. Впереди слышалось песнопение, время от времени голоса взмывали вверх.

Стражник на больших воротах сказал ему, что человек, которого он ищет, должен быть где-то здесь, но теперь Танкрад нервничал, боясь, что его присутствие сочтут помехой.

Подобных церквей в Дейнмарче не было.

Его родители проживали у доверенного лица фризийцев в торговом квартале. Приглушенные разговоры и косые взгляды. Он не выдерживал этого. И никто не обращал на него внимания, когда он выскальзывал из дому.

Песнопение закончилось: даже он смог различить заключительное «аминь». Из-за каменной перегородки, украшенной резьбой, начали выходить темные фигуры в рясах. Он поймал одного монаха за рукав.

– Простите…

Это оказался юноша, моложе его самого. Услышав заданный ему вопрос, он усмехнулся:

– Поищите в библиотеке. Вон та дверь, на противоположной стороне двора. Как раз напротив.

Каменные строения под соломенными крышами, с побеленными и красиво отделанными стенами. Полумрак и дым очага. Дверь была приоткрыта; он толкнул ее, и она открылась шире на бесшумных железных петлях. В комнате было множество сундуков и несколько печатных прессов. Два человека сидели спиной к нему на табуретах, и перед ними на наклонной подставке лежала раскрытая книга. Горело с полдюжины свечей, от которых исходил аромат меда. Один из сидящих, тот, что был повыше и пошире в плечах, читал другому на латыни. Танкрад понятия не имел, что могут означать все эти слова, но ритм и мелодика языка действовали на него завораживающе.

Подождав немного в надежде, что его присутствие заметят, он поднял руку и постучал по косяку двери.

Они одновременно обернулись; вид у обоих был почти виноватый.

– Да? – Это сказал тот, что был стройнее и казался более резким; на узком, вытянутом лице его читалось раздражение.

Танкрад почтительно склонил голову:

– Отец Ингельд?

Второй мужчина улыбнулся ему.

– Я все тут сам уберу, Вульфхер. В любом случае, уже слишком темно для чтения.

Танкрад отступил в сторону, и человек с узким лицом прошел мимо него к двери, бросив напоследок через плечо:

– Мы завтра сможем почитать еще.

– Завтра я должен отправляться в Донмут, – сказал второй мужчина и жестом пригласил Танкрада пройти в комнату. – Чем я могу быть вам полезен?

Танкрад взглянул на лежащую на подставке раскрытую книгу. Она была огромная; пергамент ее страниц был невероятно гладким, как поверхность налитых в миску сливок, а маленькие черные значки напоминали каких-то насекомых, упавших туда и утонувших. Он никогда раньше не видел книг вблизи.

– Это Библия?

– Это? – Священник рассмеялся. – Нет, это «Historia Naturalis» – «Естественная история» Плиния. Лучший путеводитель по всем чудесам Божьего мира. Я читал милорду архиепископу про мантикору – чудовище с тремя рядами зубов, песня которого напоминает что-то среднее между звучанием трубы и свирели.

Танкрад смущенно кивнул. Теперь, когда он нашел нужного человека, он не знал, с чего начать разговор.

Священник ждал, вопросительно подняв бровь, а потом спросил:

– Мы встречались?

Танкрад покачал головой:

– Со мной – нет, но моего отца вы знаете. Я Танкрад из Иллингхэма. – Он ждал его реакции, следил за изменением выражения красивого подвижного лица собеседника. Он предполагал, что ставни этой души могут сразу закрыться для него, но карие глаза продолжали смотреть на него прямо и открыто.

– Ну и?.. – Священник бросил взгляд на дверь. – Возможно, вы хотите исповедоваться? Но знаете, в этой церкви есть гораздо более опытные исповедники, чем я.

Танкрад имел весьма смутное представление о том, что имел в виду этот человек, но, несмотря на это, решительно помотал головой.

– Мне нужен ваш совет.

– Вам бы тогда…

– Но не совет священника. – Он говорил все увереннее. – Ваш совет. Совет Ингельда из Донмута.

Ингельд откликнулся не сразу, наконец он кивнул:

– Продолжайте.

– Радмер уехал. Кто принимает решения в его отсутствие?

– Его дочь. Ее бабушка отошла от дел, чтобы поселиться вместе со мной в монастыре. – Губы священника пренебрежительно скривились, словно он находил в этом нечто забавное.

Танкрад кивнул.

– Мои родители… – Произнести это оказалось сложнее, чем он ожидал. – Мои родители хотят, чтобы я женился на ней. Но Радмер уже сказал свое «нет».

А вот теперь ставни действительно закрылись. Танкрад видел, что священник погрузился в свой мир, чтобы обдумать прозвучавшие слова и предугадать возможные последствия.

Затем он спросил:

– И вы хотите, чтобы я сказал «да»?

– А это в вашей власти?

Ингельд снова задумался.

– Вероятно. Король хочет, чтобы между Донмутом и Иллингхэмом был заключен союз; и я на самом деле знал об этом. Идея этой свадьбы витала в воздухе… – Он в упор посмотрел на Танкрада. – А сами вы хотите этого?

– Я… я никогда не видел эту девушку. – Танкрад расправил плечи. – Но разве это имеет какое-то значение?

– Она хорошая девушка. – Голос Ингельда звучал так, как будто мысли его витали где-то очень далеко. – Значит, Радмер сказал «нет»? Однозначно? И вопреки воле короля?

Танкрад кивнул. Фитильки свечей уже тонули в расплавленном воске, свечи таяли, умирали. Ему теперь трудно стало различать лицо священника – видны были лишь отражения маленьких язычков пламени в его глазах. На внутреннем дворе завел свою вечернюю песню черный дрозд.

– Мои родители, – сказал он, – велели мне заставить ее выйти за меня. Но я не знаю, с чего мне начать.

Ингельд рассмеялся:

– Запомните две вещи, молодой человек. Всегда уточняйте, чего именно хотят родители. И никогда не задавайте священнику вопросов о женщинах. Хорошие священники не знают о них ничего, а плохие знают слишком много.

Танкрад почувствовал, что краснеет: он был смущен и разозлен одновременно. Приехать сюда, чтобы разыскать этого человека, было, пожалуй, для него самым сложным из всего, что он сделал в жизни, а теперь он уже сожалел, что шагнул под сень громадных ворот монастыря и оказался на его территории.

– Простите, я ничем не могу вам помочь. – Ингельд встал, давая понять, что их разговор окончен.

Танкрад кивнул, пробормотал что-то в ответ и вышел во внутренний двор.

Оставшийся в помещении Ингельд невидящим взором уставился на дверь. Слова Танкрада породили множество мыслей, от которых голова шла кругом. Какая возможность досадить Радмеру, причем совершенно, казалось бы, невинным образом и якобы действуя из лучших побуждений. Так пожелал король… Ингельд прикусил нижнюю губу и потупил взгляд. Если дело дойдет до свадьбы, Элфрун потребуется приданое, свадебные дары, но само поместье останется нетронутым. Если только ему, Ингельду, удастся добиться того, чтобы кости судьбы выпали правильным образом, тогда свадьба эта может расчистить путь для Атульфа. Для его славного мальчика, для которого он еще ничего толком не сделал. Поместье Донмут после смерти Радмера перейдет к нему, если король это одобрит. А этот парень, Танкрад, кажется вполне порядочным человеком, хотя к любому отпрыску Свиты и Тилмона нужно, без сомнения, относиться настороженно, с опаской.

Он уже готов был мысленно произнести: «Да, следует устроить эту свадьбу».

Но потом перед ним всплыло лицо Элфрун, немного нахмурившейся, с опечаленным взглядом ясных карих глаз. Всегда готовая угодить, так много работающая, так отчаянно старающаяся показать, что является лордом и леди Донмута в одном лице.

Он оказался неспособен предать ее, несмотря на сильное искушение. Закрыв глаза и сжав кулаки, чувствуя, как внутри у него все сжалось, он начал молиться, надеясь, что ему никогда не придется объясняться по этому поводу с Атульфом. Через какое-то время он открыл глаза и загасил фитильки свечей. В последние несколько мгновений, пока не погас свет, он мысленно вернулся к Плинию. «Мантикора имеет лик человека и такие же глаза, как и у него. Обитает она в Индии и любит вкус человечьего мяса…»

23

Сетрит, подоткнув юбки, стояла на коленях на земле, зажав между колен небольшую маслобойку. Она, казалось, уже целую вечность двигала колотовкой вверх и вниз, но масло и не думало сбиваться. Подняв в очередной раз свое орудие, она оглядела конец деревянного штока, с которого упрямо продолжали капать жидкие сливки, и тяжело вздохнула. Ну почему не появляется масло? Сейчас, в конце года, молока много уже не будет.

Выйдя замуж за Хирела, она совершила самую большую глупость в своей жизни. Оглядываясь назад, она уже не могла понять, что это на нее нашло несколько недель тому назад. Да, узнав о ранении Видиа, она пришла в ярость, и да, она действительно переживала по поводу ребенка, который должен был родиться. Ребенка от Видиа, зачатого в тот единственный раз, когда она уступила ему. У нее дважды не было месячных в срок, а потом они вдруг возобновились, но было слишком поздно: она уже вышла за Хирела. Они стояли посреди зала рука об руку; голова ее и плечи были покрыты несколькими ярдами тонкого белого полотна, символизирующего непорочность невесты, и Элфрун смотрела на нее застывшим взглядом своих темно-карих глаз, под которым Сетрит всегда чувствовала себя маленьким и грязным ничтожеством, мокрицей или еще какой-то подобной тварью, которую находишь, перевернув влажный камень.

Минуло три месяца после стычки с вепрем, и Видиа был уже на ногах и даже почти не хромал. Да, он был не так привлекателен, как раньше, – это верно, но в мужчине главное не внешность. Впрочем, он теперь и близко к ней не подходил.

Черт бы побрал эту непонятную – и даже трауи! – маслобойку. В голове громко и отчетливо звучал голос матери: «С таким выражением лица ты можешь сбивать масло до Страшного суда, и оно все равно не появится». Она с таким нетерпением ждала, когда выйдет замуж, зная, что тогда уже сможет не опасаться тяжелой руки отца. Разве думала она о том, что в итоге окажется на пастушьем хуторе, предоставленная сама себе, и что посплетничать будет не с кем, чтобы скоротать день? Даже те два безбородых мальчишки, которые помогали Хирелу, сейчас были на пастбище – искали отбившихся от стада овец. И могли вернуться только через несколько дней.

Так она и проторчит здесь, среди этих холмов, до конца своей жизни, если не считать коротких перерывов на стрижку овец и праздник урожая. Она не могла бы сказать, что для нее хуже – когда Хирел дома или когда она оставалась в полном одиночестве. По крайней мере, когда она была одна, он не лапал ее и не бросал на нее похотливые взгляды, что выглядело нелепо при его полном лице с двумя подбородками и густыми черными бровями.

Свою ошибку она осознала уже в первую брачную ночь, когда наблюдала за тем, как он, пьяный, шатается, потом блюет, потом отключается. До нее постепенно дошло, что никто за ним убирать не будет. И что у нее нет другого выхода, кроме как лечь рядом с ним.

Хирел очень надеялся, что она сразу забеременеет. Ты окончательно освоишься на новом месте, когда у тебя будут собственные детки. Но пока никаких признаков беременности не наблюдалось, и за это она была благодарна судьбе.

День для октября был на удивление приятным; листва берез и рябин яркими пятнами выделялась на фоне глубокого синего неба. Это был подходящий день для приготовления масла, но работа эта была тяжелой и изнуряющей, да и сердце ее не лежало к ней. Она не покрывала голову, как все замужние женщины, – все равно никто ее не видел. Скрутив косу, она заколола ее на макушке, так что солнце сейчас приятно грело ее начавшую болеть шею.

Собственные детки. Последние несколько недель она училась быть ему хорошей женой, и это было очень трудно, что уж говорить о том, чтобы стать матерью его детей. Как будто она до этого всю свою жизнь не горбатилась, ухаживая за маленькими братьями и сестрами! И сейчас ей меньше всего хотелось снова оказаться в замкнутом круге. Но если она вернется домой, все равно будет заниматься тем же самым. Так какой у нее есть выбор?

Не могла она уже и унизиться до того, чтобы приползти обратно в усадьбу и просить освободить ее от этого брака. Просто не могла. Другие женщины станут посмеиваться над ней, а Элфрун будет смотреть свысока, задирая свой маленький сопливый носик. Проклятую колотовку она продолжала без толку двигать вверх и вниз в этой своенравной маслобойке. Возможно, если долить сливок, дело пойдет лучше. Она набрала ковшом сливок из глиняного горшка и вылила их в маслобойку, не забыв и глотнуть пару раз. Это немного отвлекло ее от вони, исходившей из бочек с сыромятными овечьими шкурами.

Нужно пошевеливаться.

Хирел взял с собой в усадьбу молодую суку, а с ней оставил старого пса. Этот Максен вел себя беспокойно, бегал туда-сюда и рычал, но она не обращала на него внимания. Волки опасности не представляли – в это время суток, по крайней мере. Максен просто не мог свыкнуться с мыслью, что слишком стар для работы, со своей седеющей мордой и негнущимися ногами. Хирел сказал, что он всегда был лучшим среди собак, что у него сердце разрывается при виде пса в таком состоянии. Он баловал Максена, чесал его под подбородком и за ушами, проводил шершавой рукой по спине.

Он прекрасно знал, как обходиться с собакой. Так почему же он был таким неуклюжим увальнем с ней?

Она еще несколько раз подняла и опустила колотовку и наконец почувствовала, что двигается она туже – а это означало, что внутри маслобойки произошли некоторые изменения. Пора бы уже! Когда она в последний раз была в усадьбе, у отца, Луда несколько раз повторил ей, сколько масла и сыра их хутор должен поставить в усадьбу, и что теперь она отвечает за это. Хотя Сетрит была уже замужней женщиной, она чувствовала твердую руку отца как никогда раньше. По крайней мере он хотя бы ее теперь не бьет. Продолжая работать, она начала яростно приговаривать себе под нос:

– Взбивайся, масло, взбивайся! Давай, масло, давай…

Вдруг Максен замер. Глядя куда-то мимо нее, он зарычал на одной угрожающей ноте и оскалился, обнажив остатки своих клыков.

Сетрит обернулась. Солнце светило ей в глаза, и можно было рассмотреть только темную движущуюся фигуру. Она прищурилась и теперь увидела, что из-за плетня показался приближающийся всадник; копыта его лошади беззвучно ступали по молодой траве. Она попыталась встать, но, поскольку очень долго сидела согнувшись, в одном положении, затекшие ноги не слушались ее и могли подогнуться, как у новорожденного ягненка.

– Я не хотел напугать тебя. – Мужчина спешился и набросил поводья своей лошади на столбик загона для овец.

Она щурилась на ярком свету; голова кружилась от всего сразу – от жары, от усталости, от того, что слишком быстро встала. К ней направлялся лорд аббат. Она знала, что он уже вернулся из Йорка, конечно знала; более того, в тот злополучный день она собрала все свое мужество и побежала в монастырь, чтобы узнать у него, что произошло с Видиа. Но если не считать того случая, когда она увидела его голым до пояса, мокрым и перепачканным в крови, у нее никогда не было возможности толком его рассмотреть – этому всегда мешали блеск расшитых золотом шелковых одежд, облака сладковатого дыма от горящего ладана, непонятное бормотание, каким было для нее чтение церковных молитв. Сейчас же он был одет как обычный человек, правда, на воротнике и манжетах все же сияло золото. К тому же у обычного человека не мог быть такой гладковыбритый подбородок, такие чистые руки, и не мог обычный человек разъезжать на такой лоснящейся, ухоженной светло-серой кобыле. Она неловко поклонилась, а когда подняла голову, то увидела, что он улыбается ей, подходя ближе. Она почувствовала, как щеки ее начинает заливать румянец. В его густых темно-каштановых волосах пробивалась седина, но темные глаза блестели, а зубы сияли белизной.

– Вы ищете моего мужа? Хирела нет… его нет здесь, милорд. Он уехал вниз, в усадьбу, чтобы встретиться с моим отцом…

– Мне так и сказали. – Он продолжал улыбаться, хотя взгляд его скользнул мимо нее, на небольшую хижину. – У тебя лицо в сливках, ты знаешь об этом? – Он протянул руку и большим пальцем вытер ей подбородок, а затем очень медленно поднес этот палец к своим губам.

Сетрит почувствовала, что к щекам прихлынула новая, еще более горячая волна жара. Она сделала шаг назад и споткнулась о маслобойку. Та опрокинулась и начала падать – медленно, ох, как же медленно она падала! Она видела, что пахта уже доходит до деревянного обода и вот-вот прольется на пыльную землю… Но в последний момент он подхватил маслобойку и надежно установил на ровном участке двора.

– Похоже, за тобой нужен глаз да глаз.

Сетрит вызывающе вскинула подбородок.

– Я бы никогда не споткнулась, если бы не вы.

– Неужели?

Он смотрел на нее с жадностью, как голодный смотрит на кусок хлеба, и она чувствовала, что щеки у нее все еще пунцовые. Что будет, если он снова прикоснется к ней?

Однако он просто улыбнулся, и при виде этих медленно и лениво растянувшихся в улыбку губ все у нее внутри перевернулось.

– Надеюсь, я не испортил твое масло. Принесешь немного в монастырь, когда оно будет готово? Скажешь, что это для меня.

А после этого он ушел. Просто взял – и ушел. Развернулся, вскочил в седло и уехал, оставив ее одну, раскрасневшуюся, взволнованную и смущенную. Она еще долго смотрела ему вслед, пока тени от предметов не напомнили ей, что время уходит и что масло само собой не собьется. Так ему, выходит, нужно было масло?

Что ж, она даст ему масло.

24

– Закрой дверь. Во дворе кто-то был?

Хирел шагнул в зал и захлопнул за собой дверь, отсекая свет тусклого осеннего солнца. День был необычно теплым и безветренным для этого времени года. Он помотал в ответ головой. Луда примостился на трехногом табурете у холодного очага.

– Ты принес шкуры? – Голос Луды звучал резко.

– Те, которые вы просили припрятать для вас? – Хирел хотел убедиться, что понял стюарда правильно. Он побаивался этого маленького человечка, ставшего его тестем. – Этого года?

– Не так громко! – прикрикнул на него Луда. – Конечно этого года, какие еще я мог иметь в виду?

– Нет, – медленно ответил Хирел. – Я их не принес.

– Тогда где же они? Я дал тебе предостаточно соли и квасцов. И хотел, чтобы все было сделано как следует и чтобы шкуры были готовы для продажи.

Хирел недовольно пробурчал:

– Ага. Шкуры были сняты и просолены в тот же день, когда мы забили овец. – Он помолчал, явно вспоминая, как все было. – Я поручил Сетрит обдирать с них жир, но шкур было так много, что нам не хватило соли. – Он сокрушенно покачал головой. – И квасцов тоже не хватило. Немало шкур было изъедено червями, и не было смысла хранить их до тех пор, пока придет время передать их вашей женщине. А остальные еще вымачиваются в квасцах.

– Моя женщина? Теперь это твоя женщина. – Луда ухмыльнулся, обнажив длинные верхние зубы. – Уже узнал ее поближе, да? Ладно, не важно. – Он взял вощеную дощечку. – Мы все равно запишем этих овец как пропавших в непогоду или задранных волками.

Хирел кивнул.

– Пропало и правда очень много, вы же знаете. – Он нахмурился. – На самом деле пропало, я имею в виду. Во время окота отара разбежалась, и частенько вороны добирались до ягнят раньше меня. Все совсем не так, как тут у вас записано. – Он ткнул своим толстым пальцем в сторону дощечек с аккуратными записями. – Намного хуже, чем в прошлом году.

– Ты говорил мне. – Луда покачал головой. – Так оно и бывает: хороший год, плохой год…

– Можете мне этого не рассказывать. – Хирел сосредоточенно смотрел на свои руки, в которых мял засаленную войлочную шапку. Где-то поблизости громыхнул гром. В зале было не по сезону душно. Хирел чувствовал, как на лбу его выступают капли пота и скатываются вниз, теряясь в бороде. – Думаете, она заметит? В смысле леди?

– Элфрун? Ни за что – разве что ты проболтаешься. – Луда покосился на своего зятя. – Так что помалкивай. Она верит всему, что я ей говорю. Теперь, когда эта старая метла находится в монастыре, нам с тобой будет намного спокойнее, поверь мне. Удачно все сложилось, повезло нам. – Он постучал пальцем по дощечкам. – Так где шкуры сейчас?

– Все еще у меня на хуторе. Я же говорил вам.

– И когда ты принесешь их мне?

Хирел нахмурился еще больше.

– Сначала я хочу получить свои деньги.

Луда фыркнул:

– Я не могу заплатить тебе, пока не отвезу их в Йорк и не переговорю с теми, кто будет обрабатывать их, и с теми, кто потом будет писать на пергаменте. Думаю, мой кузен даст нам за них хорошую цену. – Он умолк, глядя на мрачное лицо Хирела. – Ты что, не доверяешь мне? – Он выпрямился и высокомерно скрестил руки на груди.

Доверять ему? Хирел не дурак. Всю свою жизнь он пас овец, сначала он был помощником пастуха, а потом стал пастухом, как и его отец; и он знал о хитрости и уловках слуг из усадьбы, пусть даже некоторые из них стали теперь его родственниками. Однако ничего этого вслух он не произнес – просто стоял, покусывая губу и продолжая теребить свою шапку.

– А что будет, когда вернется Радмер? Что, если он узнает?

– Не узнает. Но береженого бог бережет. – Луда постучал пальцем по носу. – Поэтому никому ни слова, понятно? Даже Сетрит. Ты же знаешь этих женщин.

Хирел продолжал хмуриться:

– Я хочу получить свои деньги сейчас.

Но Луда уже двинулся мимо него к двери.

– Вот что я тебе скажу: помолись о мягкой зиме. – Хромой стюард вышел, даже не оглянувшись на него.

Хирелу этого можно было не говорить. Каждый мужчина, женщина, каждый ребенок в Донмуте – все молились о доброй зиме. Эта была не худшей за последние годы, но и далеко не самой лучшей. Плохо, конечно, что лорд уехал. Складывалось впечатление, что погода знала про то, что они сейчас слабые. И поэтому они действительно молились, молились так, как говорили им люди из монастыря. Выйдя во двор, под навес, он с досады метко саданул ногой по трухлявому обрубку дерева, и тот разлетелся фонтаном прогнивших обломков.

У первого же бродячего торговца, который придет к ним с котомкой на спине, на первой же торговой лодке, которая причалит у их берега, Хирел собирался накупить множество разных замечательных вещей на целый серебряный пенни, эту южную монету. Ленты. Бусы. Всякой ерунды, которую любят женщины.

Красивые вещи для его красавицы жены, которую ему каким-то образом удалось заполучить и которая теперь уныло бродила по его пастушьему хутору с лицом темнее тучи. Хирел пожевал свою потрескавшуюся нижнюю губу. Он уже слишком долго отсутствовал дома. Ему предстояло преодолеть четыре нелегкие мили. И это когда солнце уже садится, а пот заливает глаза. И вот он двинулся в свой маленький хутор, расположенный высоко в холмах, на краю летних пастбищ, где он заботливо ухаживал за несколькими своими овцами и великим множеством овец, принадлежащих лорду Донмутского поместья и аббату Донмутского монастыря.

25

– Сними платье. И нижнюю сорочку тоже.

Сетрит уставилась на него.

– Что такое? Неужели я прошу так много? – Он улыбнулся. – Или ты язык проглотила?

Но когда он смотрел на нее так, она теряла способность даже думать, не то что говорить.

– Я хочу обнять тебя, – продолжал Ингельд. – Хочу прижаться к тебе, ощутить прикосновение твоей кожи.

Горячая кровь растеклась по жилам. Она думала, что уже многое знает, но эта простая просьба застала ее врасплох, и она растерялась. В его маленьком бауэре стоял полумрак, но ей казалось, что и эта комнатка, и ее тело купаются в ярком свете полуденного солнца.

Она пробормотала что-то невнятное, сама не понимая, что говорит. А потом подняла голову и четко произнесла:

– Хирел никогда не просил меня снять сорочку.

– Если бы Хирел ценил тебя по достоинству, тебя бы здесь не было, не так ли?

Ответ на этот вопрос мог быть только один.

В конце концов, для нее поводом прийти сюда было все-таки не масло. Масло делалось для усадьбы, и если бы вес его был недостаточным, возникли бы вопросы. Две недели она ломала над этим голову и наконец додумалась: пусть это будет сыр. Две большие плетеные корзины с твердым сыром, завернутым в плотные листья белокопытника, которые были сколоты колючками, стучали по ее ногам, плетеные ручки растирали пальцы до черноты, пока она шла эти три мили от пастушьего хутора до монастыря. Хорошо хоть идти надо было все время вниз, под горку. А потом монастырский повар попытался забрать у нее все это, а саму ее выпроводить, но она уперлась:

– Я хочу увидеть отца аббата. У меня есть для него важное сообщение.

В конце концов, недовольно ворча и пожимая плечами, он все-таки позволил ей постучать в дверь его кельи.

А Ингельд не сказал ни слова. Она вошла и закрыла за собой дверь; когда он увидел ее, лицо его просияло, он встал с табурета и обнял ее, прижав к себе ее всю – широкая прочная стена, на которую она могла опереться. Она уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая его запах, пока от прикосновения грубой шерсти не начала зудеть щека, а затем подняла голову и позволила поцеловать себя. И он поцеловал ее так, будто старался выпить ее до последней капли, а когда отпустил, она осталась стоять, задыхаясь и покачиваясь.

Когда Хирел обмусоливал ее своим ртом, ее тошнило; его дряблые губы заставляли ее содрогаться от отвращения. В том, как он прикасался к ней, ощущался холод, будто он не осознавал, что она тоже живое существо, способное реагировать на это.

Но поцелуи Ингельда – совершенно другое дело, каждый был особенным. Тебе понравилось вот так? А так? А теперь?

А теперь еще вот это.

Он сделал шаг назад, вытирая рот тыльной стороной кисти и тяжело дыша, и сел на край кровати. Он смотрел на нее снизу вверх, положив локти на колени и свободно свесив руки между ног.

– Ну и?..

Сетрит зло прищурилась. При всей страстности Ингельда вид у него был такой, будто он развлекается, – так взрослый, убегая, хочет, что ребенок догнал его. И это привело ее в бешенство.

– Не смейтесь надо мной.

– Мир станет еще печальнее, если мы не будем смеяться, когда что-то делает нас счастливыми. Так, значит, Хирел никогда не видел тебя обнаженной?

– Я не раздевалась догола с тех пор, как меня мыли перед свадьбой, – сказала она. – В смысле, я, конечно, снимала сорочку. Но только для того, чтобы надеть чистую. – Она презрительно фыркнула. – Не думаю, чтобы Хирел знал, как вообще снимать с меня сорочку. Да я и не хочу, чтобы он это знал, честно говоря.

Он не мог не заметить горькой нотки в ее голосе, но был достаточно умен, чтобы не комментировать это.

– Так ты разденешься?

– И, стоя тут, простудиться до смерти, пока вы будете на меня пялиться? Это вряд ли.

– Иди сюда и сядь. – Он похлопал ладонью по вышитому покрывалу.

Но она осталась стоять на месте, глядя на него сверху вниз и зная, что в любой момент может развернуться и убежать. Все это было так ново для нее, так возбуждающе. Губы, исколотые его щетиной, горели.

– Дайте мне свои руки, – вдруг скомандовала она.

Он послушно – и это было тоже очень волнительно – вытянул их вперед ладонями вверх. Она взяла их в свои руки и стала внимательно рассматривать, пока он не обвил осторожно ее пальцы своими. Руки у него были чистыми, сухими и теплыми, с ухоженными овальными ногтями, под которыми не было грязи, не было и заусенцев возле ногтей; при этом руки у него были крепкими и загорелыми, с сильными пальцами. При мысли о том, что ими он прикасался к ней, дыхание ее участилось. Она перевернула его руки, глядя на темные волосы у него на запястьях, а потом провела большими пальцами по его венам. На пальце правой руки красовался массивный золотой перстень, положенный ему по сану. До этого Сетрит никогда в жизни не прикасалась к золоту.

Внезапно он содрогнулся.

– Что такое?

– Ничего. – Он закрыл глаза. – Гусь прошел по моей могиле[33] – так, по-моему, говорят в таких случаях? Я хочу тебя. Хочу очень сильно. Хочу увидеть твои груди. Долгие месяцы я мечтал о тебе. О твоих губах. – Он открыл глаза и посмотрел на нее в упор. Глаза у него были и карими, и зелеными. Она по-прежнему держала его руки в своих. – О тебе. Ты коришь меня за это?

Она нервно замялась под его пристальным взглядом.

– Почему вы так смотрите на меня?

– Я смотрю, чтобы иметь свое суждение. Ты взвешен на весах и найден очень легким…[34] Но я вижу только признание, только хорошее. Только розы и лилии.

Она улыбнулась на это, чувствуя, как внутри нее начинают прорастать и распускаться листья и усики лозы ее власти и уверенности в себе. Она погладила его ладони кончиками пальцев, чтобы он опять вздрогнул, а сама тем временем обдумывала его слова.

– Знаете, вы ведь в долгу предо мной.

Он наморщил лоб и вопросительно посмотрел на нее.

– Я собиралась выйти за Видиа.

– И теперь ты винишь меня в том, что этого не произошло. – Он уронил руки.

– Это была ваша вина, – храбро заявила она. Пожалуй, даже слишком храбро, потому что она заметила, как его передернуло. И поспешила сменить тему: – Я имею в виду в тот день на позапрошлой неделе, когда вы приехали к нам на хутор…

Он кивнул.

– Вы хотели меня уже тогда. Так почему вы… почему вы тогда ничего не сделали? А могли бы. Рядом никого. Вы могли бы сделать все, что захотели бы.

– Я знаю. – Он поднял бровь – немного грустно и словно посмеиваясь над собой.

– Ну и? Почему же вы ничего не сделали?

– Но в чем тогда состоял бы вызов?

Она нахмурилась, глядя на него.

– Я не понимаю. – Он снова заставил ее почувствовать себя дурой.

Должно быть, заметив, что что-то не так, он взял ее руку и стал нежно водить пальцем по линиям и складкам ее ладони; теперь она казалась себе одним из тех сосудов из дутого стекла, которые она видела на столе у них в зале, – стоило ему надавить еще немножко, и она могла разбиться вдребезги, на тысячи осколков.

– Чего я на самом деле хотел – так это чтобы ты пришла сюда. И чтобы ты захотела меня.

26

Аббат Ратрамнус был прав почти во всем. В Донмуте не было даже библиотеки, не говоря уже о скриптории. Единственными книгами здесь были потертый требник с описанием служб и обрядов, половины которых Фредегар не знал, и тетрадка с подборкой языческих стихов на латыни, которые аббат записывал для себя. Разве где-либо «Искусство любви» Овидия или его же «Метаморфозы» считаются подходящим чтивом для человека, посвященного в духовный сан, для пастыря этой небольшой паствы? В его распоряжении было все духовное наследие Йорка, а он транжирил свое время и свою душу на чтение стихов, воспевающих плотскую любовь и дискредитирующих римских богов.

Этот человек умел читать – и читал богохульные вещи. Он умел петь, но, когда он присоединял свой голос к голосам Хихреда и Фредегара во время заупокойной молитвы «De profundis», его звонкий тенор звучал так жизнерадостно, будто он распевал любовные песенки во время стрижки овец.

Аббат, чье чувство долга перед Богом удовлетворялось исполнением мессы, но только тогда, когда он был в настроении надеть свою вызывающую желтую ризу, к тому же он охотился по воскресеньям.

С этим было бы проще смириться, если бы Ингельд был глуп, невежественен или уродлив. Но он был примером напрасной траты своих талантов и знаний, что достойно осуждения. А его обаяние! Если бы с такой улыбкой он стремился сделать что-то хорошее для мира! По поводу своей внешности Фредегар не питал никаких иллюзий. Он мог приводить людей к Господу, пугая их преисподней; Ингельд же, будь на то его воля, мог бы привлекать ликующих людей в свою маленькую церковь так, будто он святой Петр, приветствующий их у врат рая.

Однако в одном важном моменте относительно Донмута Ратрамнус все-таки ошибался. В монастыре был колокол, настоящий колокол, отлитый из металла, и двое юношей с большой гордостью звонили в него. И всякий раз, когда звучали чистые ноты колокольного звона, Фредегар испытывал давно знакомые ощущения – внутренности сжимались в тугой узел, руки начинали дрожать, на ладонях проступал пот.

Из глубины взывал к тебе, Господи…[35]

Солнце спряталось за большой, гонимой ветром тучей, и теперь уже из-за прокравшихся в дверь церкви сумерек света мерцающего пламени свечей на алтаре не хватало, чтобы толком разглядеть написанное на странице. Но Фредегар этого не замечал. На самом деле ему не так нужна была собственно книга, как ощущение гладкого пергамента под пальцами, которое он очень любил и которое успокаивало его, как прикосновения матери.

Вот и сейчас он погладил бумагу, и выскакивающее из груди сердце немного успокоилось. Неужели он больше никогда не сможет слушать колокольный звон спокойно? Эти звуки, способствующие спасению душ, этот путеводный маяк для них. Но звон колокола в Нуайоне сообщил «морским волкам», что вся община отправилась в церковь на празднование святой Пасхи и что у ворот и в караульном помещении никого нет.

Вечер был холодным, но он обливался потом.

Вечерняя служба закончилась тем, что аббат, как обычно, торопливо и несвязно прочитав положенные молитвы, двинулся к выходу. Фредегар последовал за Ингельдом, дьякон и мальчики шли позади них. Элфрун и Абархильд тихо стояли в полумраке западного крыла. Когда маленькая процессия проходила мимо них, обе перекрестились и смиренно склонили головы, а Фредегар внес изменения в свой вердикт.

Он не совсем забыт Богом.

Возможно, надежда еще воскреснет. Возможно, он убежал уже достаточно далеко и сможет обрести себя и своего Господа в конце пути.

Едва успели они выйти во двор, в прохладные осенние сумерки, как Ингельд поспешно сбросил свою ризу и сунул ее в руки Фредегару.

– Заберете это? Молодец. – Похлопав второго священника по плечу, он сразу направился к своей светло-серой кобыле, уже взнузданной и оседланной.

Лошадь держал под уздцы юный Атульф. Ингельд, не оборачиваясь, небрежно махнул рукой и вскочил в седло. Прищелкнув языком, он развернул лошадь и поскакал вверх по склону; Буря еще некоторое время белела в сумерках, но потом сгущающаяся темнота поглотила их обоих.

Этот ужасный человек был здоров и полон сил, он наслаждался всякими приятными вещами на божьей земле, тогда как множество других людей, которые были гораздо лучше его, уже лежали в своих могилах.

– Знаете, куда он поскакал? – Фредегар обернулся и увидел рядом Абархильд.

Он взглянул на нее поверх вороха смятой шерстяной ткани у себя в руках и начал расправлять ризу. Он не станет корить аббата даже перед его матерью. Обет послушания еще никто не отменял, и он будет исполнять его наилучшим образом. Она обратилась к нему на галльском, на котором говорила только в детстве, и он ответил ей на том же языке.

– Я лучше унесу это, domina. – Он до сих пор не мог себе представить, чтобы его покровительница, эта иссохшая старуха, чье тело, казалось, состояло из тонкого пергамента и святой воды, могла дать жизнь этому большому, пышущему здоровьем и силой, богохульствующему мужчине.

Когда он вышел из зала, Абархильд уже ушла, но Элфрун осталась и явно ждала его.

– Отец Фредегар?

Он кивнул; по ее неуверенному и робкому тону он догадывался, что она по-прежнему смущена его неприступным и отрешенным видом. Он набрал побольше воздуха в легкие и попытался смягчить свое сердце.

– Элфрун. Domina. – Потом он перешел на франкский, такой похожий на ее родной язык. – Frouwa. – Затем сказал то же самое по-английски: – Леди.

Возможно, ей нужно исповедоваться, пусть даже в столь неподходящий момент? Выглядела она угнетенной и озабоченной; в его памяти это ассоциировалось с новыми послушниками Нуайона и их страстными мечтами, заслуживающими порицания.

Но она заговорила о другом:

– У меня к вам просьба. – Она нервно теребила пальцы, однако под его взглядом, сделав над собой усилие, сплела их.

Он снова кивнул, ожидая продолжения.

– Могли бы вы научить меня читать? Я имею в виду по-латыни? Научить грамоте.

Он подумал немного.

– Может быть, из вашего дяди получился бы более подходящий учитель?

– Я уже спрашивала его. Он ответил, что у него нет на это времени. – Должно быть, она заметила выражение его лица, потому что быстро добавила: – Я знаю, у него хватает времени на множество других вещей. Но на это, похоже, нет.

– Конечно, я могу научить вас. У меня нет грамматики Присциана или Доната[36], но мы можем использовать Псалтырь.

– И еще…

– Еще?

– Подати, – сказала она. – Десятина. Налоги. Все то, что Луда записывает на дощечках. Могли бы вы научить меня также разбираться в этом?

27

Элфрун резко подняла голову. Едва слышный вскрик, как будто жалобно вопила кошка или кричала незнакомая птица. Этот звук повторялся снова и снова, на одной ноте.

Озадаченная, она подошла к двери и выглянула на улицу. Раннее утро было окутано осенним туманом, и дальше ближайших строений ничего видно не было. На соломенных крышах блестели капли росы, и после духоты теплого женского дома ее передернуло от холодного влажного воздуха. Она стояла босая на студеной земле, и ее ступни сами собой сжимались.

Звук перешел в гудение на высокой ноте, почему-то передававшее боль красноречивее, чем любой вопль.

Нахмурившись, она смотрела по сторонам, стараясь определить источник звуков. Одна из женщин была на сносях, но это не было похоже на знакомые ей крики и богохульства роженицы. Это кричало скорее животное, чем человек.

Во дворе послышался топот ног, и появившаяся откуда-то девочка потянула ее за рукав:

– Леди! Пойдемте, пожалуйста! Помогите, прошу вас!

Дочка кузнеца. Винн.

– Что такое? Что случилось?

Но та продолжала лихорадочно дергать ее:

– Просто пойдемте!

Было невозможно отказать этой девочке с пронзительным взглядом карих глаз и тонкими пальцами, вцепившимися в манжету ее платья с удивительной силой.

– Кто-то ранен? В кузнице?

Девочка закивала, и глаза ее округлились от ужаса еще больше.

– Обгорел. – Она хотела добавить еще что-то, но только плотно сжала губы. Лицо ее было мертвенно-бледным.

– Моя бабушка, она знает, что делать в таких случаях. Беги за ней.

– Но вы…

– Да-да, конечно. Но мне понадобится помощь.

Девочка понимающе кивнула и тут же скрылась из виду.

Элфрун подхватила юбки и побежала в другую сторону, не обращая внимания на грязь, ветки и мелкие камни под ногами. До кузницы было добрых полмили, и она никогда в жизни еще так быстро не преодолевала такое расстояние. С бешено стучащим сердцем она обогнула пристройку и столкнулась с кузнецом, стоявшим в дверях.

– Он упал, леди.

Она вглядывалась в полумрак помещения.

На утоптанном земляном полу лежал распростертый человек. Кто-то перевернул его, откатив от горна.

Кузнец заслонял его от Элфрун собой. Человек стонал, и голос его то повышался, то слегка стихал, словно восточный ветер, свистящий в щелях между досками, которыми были обиты стены.

– Дайте мне взглянуть на него. – Элфрун сделала шаг вперед. – Это Кудда? Это он, да? Я должна подойти к нему.

Кузнец стоял у нее на пути, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Вы девушка, и вы ничего тут сделать не можете. Поэтому уходите. И приведите свою бабушку. – Он на мгновение прикрыл глаза. – Хотя я сомневаюсь, что и та сможет тут чем-то помочь.

Элфрун не могла допустить, чтобы ее просто прогнали.

– Я уже послала за помощью в монастырь, но я должна сама посмотреть его. – Кузнец всегда немного пугал ее, и не только своей силой и грубостью, но также и тем, что владел тайнами огня и железа. Каждый мудрый правитель знал, что его власть над землями и людьми не может быть прочной, если у него нет стóящего кузнеца. Но все это не могло помешать ей выполнить свой долг. – Впустите меня.

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза. Наконец, к громадному облегчению Элфрун, он отвел взгляд в сторону.

– Пожалуй, вы уже не та маленькая девочка, какой были совсем недавно. Теперь я это вижу. – Он взглянул через плечо на сына. – Сделайте, что сможете.

Она нырнула под навес, и к горлу подкатил жгучий комок. И еще этот запах…

Половина его лица была изуродована. Его рука… О Господи… С этим она ничего сделать не сможет.

Должно быть, он споткнулся и упал прямо в горн и лежал там, пока плоть не начала обугливаться. Ничем другим глубину таких ожогов объяснить было нельзя. Но почему он не выбрался оттуда?

Она резко обернулась к его отцу, чей силуэт темнел на фоне низкого в этот утренний час октябрьского солнца.

– Что тут произошло? Как он упал? И почему он не смог подняться?

Молчание.

Голова ее гудела от напряжения.

– Он пьян, – наконец сказал кузнец. Голос его напоминал недовольное рычание. – Мертвецки пьян. А меня здесь не было. Его нашла Винн. И не смотрите на меня так, юная леди. – Теперь в голосе его слышалась злость. – Даже не думайте об этом. Зачем бы мне толкать собственного сына в огонь? Он был надеждой моей кузницы.

Она испуганно уставилась на него:

– Я ничего такого и не думала! Просто мне пришла в голову мысль, что… – Но, взглянув на кузнеца, она вдруг запнулась.

– Что?

На самом деле она подумала, не было ли это местью хозяев Иллингхэма. Она ждала чего-то подобного каждую ночь после той вылазки в амбары соседей, просыпаясь от любого крика ночной птицы, с содроганием ожидая почувствовать запах дыма, услышать крики, топот копыт и звон стали. Может быть, это было только начало?

Однако она не могла воплотить свои страхи в слова.

– А где его мать?

– У сестры, которая недавно родила. Она еще ничего не знает. – Он шумно и прерывисто выдохнул. – Я был на заднем дворе и сказал Винн, чтобы она его немного расшевелила. Нас с ней неделю не было, ездили за новой партией железной руды. Он пришел на рассвете, напевал что-то. Я был на улице и крикнул ему, чтобы он раздул огонь посильнее. Теперь я думаю, – он устало закрыл глаза, – что не нужно было мне тогда посылать Винн. Нужно было пойти самому. Я бы почувствовал, что с ним что-то не так. Но если бы я знал, каким он был пьяным…

Пьяный. Неужели это возможно? Кудда был почти ровесником Атульфа, и она все еще думала о нем как об одном из детей. Но он уже не ребенок.

Все они больше не дети.

Элфрун заставила себя присесть рядом с парнем. Она не смогла бы сказать, как долго смотрела на него. Невероятно почерневшая кожа, закрученная по краям от углей, глубоко въевшихся в глубокие ожоги. Невыносимые запахи паленых волос и горелого мяса. Кожа обгорела… Когда она пришла в себя, ей отчаянно захотелось, чтобы бабушка появилась как можно быстрее, и она начала вычислять в уме, какое расстояние нужно было пробежать Винн, сколько времени потребуется, чтобы запрячь волов, как быстро – точнее, как медленно они будут плестись по разбитой дороге… Губы ее задрожали, она прижала ладонь ко рту, с трудом сдерживая слезы.

– Выходит, я все-таки был прав? Вы не можете помочь ему.

Одна половина лица юноши была нетронутой, но вторая… Как он мог издавать этот монотонный тихий крик агонии, если его губы были наполовину съедены огнем и покрыты волдырями?

Элфрун уже привыкла извлекать занозы из детских ног, умела приготовить лечебный бальзам для глаз; однажды под руководством бабушки она даже обездвиживала с помощью палок сломанную руку. И она помогала ухаживать за Видиа. Но это…

Это совсем другое дело. Это намного, намного хуже, чем даже раны Видиа.

Она осторожно протянула руку и коснулась необожженного плеча Кудды, чтобы хоть как-то поддержать его.

Но ни она, ни его отец оказались не готовы к тому нечеловеческому крику, который, казалось, вырвался не из легких, а из всех пор его искалеченного тела. Элфрун отшатнулась от него, наткнувшись на стоящего у нее за спиной кузнеца.

– Это похлеще, чем похотливая Богородица. То-то народу сбежится!

А он хочет, чтобы никто ничего не знал? Элфрун пристально посмотрела на него, часто моргая и стараясь не расплакаться.

Абархильд знала бы, что делать.

Но Абархильд здесь не было.

Она прижала ладони ко лбу. Так, нужно вспомнить, что ей говорила бабушка.

– Сырой лук, – едва слышно выдохнула она. – Яйца. Святой апостол Иоанн… – Слава небесам, что сейчас только октябрь и куры продолжают нестись. – Это надо приложить к ожогам.

Но сначала нужно очистить раны, вынуть эти черные куски угля, которые прожгли плоть и остались там. Содрогнувшись, она судорожно сглотнула и начала собираться с духом, чтобы вновь коснуться его и услышать еще один нечеловеческий вопль, насколько к этому можно подготовиться. Но затем она отдернула руку. Она могла навредить не в меньшей степени, чем помочь ему. Она не знала, с чего начать.

– Чтобы вы только в обморок не упали мне на руки, леди, – сказал Кутред. – С меня уже довольно. Я же сказал вам, что вы тут ничем не поможете. И никто помочь не сможет. – В интонации его слышалось какое-то жуткое удовольствие, как будто он был рад, что оказался прав.

– Мы должны подождать, – ответила она.

И они ждали, казалось, целую вечность. Больше говорить было нечего. Каждый выдох Кудды был новым выбросом боли.

Послышались чьи-то шаги, и дверной проем наконец заслонила чья-то тень.

– Это дитя сказало, что нужна моя помощь. – Голос запыхавшегося Фредегара звучал взволнованно, говорил он торопливо, что было совсем не похоже на его обычную размеренную речь.

Элфрун молча указала на юношу.

Священник сделал несколько шагов вглубь полутемной кузницы, и узкое лицо его нахмурилось еще больше.

– Йезус Мария… – Он сделал долгий выдох и перекрестился. – Слава Богу, я прихватил с собой свои масла, domina.

– Вы прибыли так быстро, отче!

– Я прискакал на кобыле отца аббата.

– Вы прискакали на Буре? – Элфрун была поражена этим, даже несмотря на свое состояние.

– А ваша бабушка едет на повозке, запряженной волами.

– Вы ничего не сможете тут поделать, святой отец, – недовольно бросил кузнец.

Не обращая внимания на его слова, Фредегар протиснулся мимо них и опустился на колени возле юноши.

– Ему больно, даже если просто прикоснуться к нему, – нерешительно сказала Элфрун.

– Не сомневаюсь в этом. – Священник сел на корточки и стал внимательно осматривать парня.

Его стоны постепенно затихли, и теперь было слышно лишь болезненное прерывистое дыхание, к которому время от времени примешивался тихий звук, как будто он скулил. У Фредегара была с собой его сумка, и он вынул оттуда длинную белую ленту – его столу[37]. Он накинул ее на плечи, и губы его задвигались. Затем он вынул маленькую деревянную коробочку. Кузнец и Элфрун следили за ним в напряженном молчании. Он положил свою сумку по одну сторону от себя, а деревянную коробочку – по другую.

– Могу я чем-то помочь вам, отче? – Элфрун не могла не задать ему этот вопрос.

Но Фредегар проигнорировал ее слова. Лицо его стало отрешенным: тонкие губы плотно сжаты, брови насуплены над темными водянистыми глазами. Наклонившись ближе, он внимательно осмотрел каждый дюйм ожогов Кудды. Она видела, как он отмечает каждую деталь, хотя лицо его было застывшим, лишь губы порой слегка подергивались. Руки его с растопыренными пальцами двигались над кожей мальчика, как бы оценивая, но не касаясь ее.

– Мне нужен нож, – наконец сказал он, не поднимая головы. – В спешке я забыл свой. С лезвием длиной не меньше чем в палец, узким и как можно более острым. Найдется у вас такой нож?

– Да. Но он не такой уж острый.

– Тогда наточите его.

Кузнец отвернулся к массивному деревянному верстаку, где были разложены всевозможные серпы и ножи.

Элфрун хотелось задать десятки вопросов обоим этим мужчинам, но она не смела открыть рот. В кузнице стояла тишина, если не считать хриплого, с присвистом, дыхания Кудды и мерного шороха точильного камня.

Фредегар тем временем продолжал обследование тела юноши сверху вниз. Ниже колен ноги не были повреждены. Внезапно перед глазами Элфрун вспыхнула четкая картина того, как все это произошло: парень с затуманенной головой подбрасывает топливо в горн, разбивает пышущую жаром подушку тлеющих углей, оборачивается, спотыкается, падает головой вперед, бьется ею, вероятно, об один из вертикально стоящих камней, защищающих огонь от ветра… Он слишком пьян, чтобы подняться…

Пьян.

Если он выпивал, то наверняка с кем-то из своих приятелей.

Она отвернулась и прошла к выходу из кузницы, где кузнец затачивал на оселке нож.

– Он ведь снова был с Атульфом, так?

– Да, верно. С ним и его маленькими друзьями. – Вжик, вжик, вжик… – Что мой парень делал с ними? У него есть свой дом, своя жизнь здесь, со мной, в моей кузнице. – Вжик, вжик, вжик… – Ему не нужно было никому ничего доказывать, не то что некоторым. Я сто раз повторял ему это.

Элфрун сразу подумала о кладовой. Ароматный эль. Густая сладкая медовуха. Заморское, южное вино. Не имело особого значения, какой из бочонков лорда они открыли. Любой крепкий напиток сразу ударил бы в голову голодному парню, привыкшему лишь к слабенькому пиву.

Разве мог парень, чья жизнь была предопределена с первого его вдоха, отказаться от такого приключения?

Фредегар открыл свой ящичек и вынул оттуда два небольших флакона. Элфрун снова повернулась к нему и стала следить за ловкими расчетливыми движениями священника.

– Вы совершаете для него последний ритуал, – внезапно догадалась она.

– Ритуалы для больных и умирающих имеют много общего, – бесстрастно отозвался он.

– Так вы думаете, что сможете спасти его, отче?

Он снова проигнорировал ее вопрос и вернулся к молитвам – торопливо произносимые фразы на латыни едва можно было разобрать.

– Отец?

Элфрун пыталась дышать ровно. Ожоги были глубокими, да, но их можно было залечить. Один глаз он потеряет, мышцы и сухожилия на правой руке, похоже, сгорели, но у Кудды все же был шанс выжить. Она зажжет свечу. Нет, три свечи. Из пчелиного воска. Святому Иоанну за излечение ожогов, святой Агате, святой Луции… Луция помогает при болезнях глаз.

– Нож готов, отец. – Вернувшийся Кутред стал говорить намного почтительнее. – Но зачем он вам понадобился?

Элфрун тоже была озадачена. Это была не какая-то раздутая от гноя рана или фурункул, который нужно вскрыть. Она подумала о том, какой уход может понадобиться этому парню, и складки на лбу вдруг расправились. Ну конечно! Они должны разрезать и снять его одежду. Невозможно приложить бальзам к этому месиву, к изуродованной коже, пока глубоко в теле находятся куски обуглившейся ткани и кусочки древесного угля.

Снаружи послышались голоса и грохот повозки. Подхваченная волной испытываемого ею облегчения, Элфрун выскочила из кузницы и завернула за угол, зная, что там дорога была достаточно твердой для проезда повозки.

– Бабушка! – Ну наконец-то!

Погонщик уже помогал пожилой леди перебраться через борт телеги; он легко подхватил ее, словно она весила не больше мешка с шерстью, и аккуратно опустил на влажную траву. За нею из повозки выбралась девочка, Винн, по-прежнему бледная как смерть. За телегой, прихрамывая, щипала травку любимая серая кобыла Ингельда, Буря.

– Винн сказала, что он обгорел.

Элфрун кивнула.

– Сильно? Можешь не говорить: я все вижу по твоему лицу.

– Ваша корзинка, леди. – Рядом стояла Винн, лицо ее было напряженным.

– Неси ее, девочка, помоги мне. Что-то у меня сегодня утром ноги не гнутся, совсем как деревянные.

Утренний туман прорезал еще один страшный крик. Все на миг замерли. Элфрун взглянула в глаза Абархильд и бегом бросилась обратно в кузницу.

– Моя бабушка уже здесь…

Оба мужчины склонились над мальчиком. Кузнец сидел на полу, скрестив ноги. Он держал голову сына на своих мускулистых руках – очевидно, поэтому Кудда и закричал. Фредегар стоял на коленях. Свет от горна подсвечивал их фигуры снизу. Элфрун видела только необожженную сторону лица Кудды. Он выглядел совсем юным – белокурые вьющиеся волосы, по-мальчишески гладкий подбородок. Не в силах пошевелиться, Элфрун широко открытыми глазами смотрела, как Фредегар поднял руку, в которой сверкнуло лезвие только что заточенного ножа. Чуть склонив голову набок, он замер в таком положении, рассматривая нетронутую кожу на открытом горле мальчика, натянутые сухожилия, его адамово яблоко, зияющие черные дыры выше ключиц, у основания шеи. А затем, как будто небрежным движением, он резко опустил руку и воткнул свой нож.

28

Шатаясь, Элфрун прошла мимо своей бабушки, даже не задержавшись, чтобы ответить на вопросы встревоженной старой леди, ограничившись лишь жестами; все это время застывшее от ужаса лицо ее напоминало маску, слишком жесткую, чтобы можно было заплакать.

Но теперь слезы потекли ручьями. Ничего не видя перед собой, она направилась к реке, а затем пошла вдоль берега на восток, туда, где вода отступала во время отлива, становясь то соленой, то пресной. Насколько далеко она зашла, Элфрун поняла, только когда споткнулась возле ручья, стекавшего с летних пастбищ и отмечавшего собой границу между землями поместья и монастыря. Ей хотелось побыть одной, и для этого это место было ничем не хуже других; здесь можно было спуститься к берегу, где предательская, поросшая камышом болотистая почва сменялась дюнами и узкая река расширялась, образуя эстуарий, дальше сливавшийся с морем. Ручей, попав на песчаную низину, растекался и впитывался в песок, так и не достигнув соленых вод.

Элфрун нелегко было признаться себе, что она испытывала сейчас невероятное облегчение. Утренний туман развеялся, но, несмотря на то что солнце уже взошло, было холодно из-за порывистого ветра, дувшего с моря, и она, спускаясь по песчаному склону к берегу, поплотнее укуталась в отцовский плащ. Отлив обнажил широкий полумесяц мелкого поблескивающего влажного песка с широкими полосами колоний съедобных моллюсков – сердцевидок, – словно ждавших, чтобы их собрали. Были здесь и устрицы, и другие моллюски – морские черенки. В эту голодную осень жители Донмута могли рассчитывать на дары моря, однако, чтобы найти их и собрать в количестве, достаточном для пропитания, надо было потрудиться. В этом месте всегда можно было увидеть детвору, бродившую по обнажившимся при отливе отмелям с корзинками, но сейчас было слишком рано, да и до нижней точки отлива было еще далеко, и Элфрун радовалась тому, что здесь пока еще никого нет.

Она нашла укромное местечко за камнем и села, глядя на бескрайнее море и судорожно сглатывая слезы. Она не могла сказать, что было страшнее: жуткие ожоги Кудды и его невыносимые крики или то спокойствие, с каким Фредегар вынес ему смертный приговор. То, как он неторопливо оценивал состояние парня, и то, как он стремительно нанес удар, напомнило ей пустельгу: она размытым пятном парит в воздухе, махая крыльями, но голова всегда опущена – она зорко наблюдает в ожидании момента, когда можно будет наброситься на свою жертву и убить ее.

Убить.

Неведомая сила вдруг резко наклонила ее вперед, и воздух вырвался из легких, словно от сильного удара в живот. Неужели в обязанности священника входит также и убивать? А ведь она считала Фредегара настоящим священником – в отличие от своего дяди аббата с его охотничьими собаками и тягой к мирским удовольствиям.

Но Фредегар прекратил страдания Кудды. Она тоже хотела умерить его боль, но была не в состоянии что-либо сделать. Даже ее бабушка не смогла бы избавить этого юношу от мучений в течение долгих месяцев, а возможно, и всей его жизни. Целая жизнь беспрерывных унижений. Для одноглазого человека, который мог делать что-либо только левой рукой, будущего в кузнице не было. Он больше не смог бы бегать с Атульфом и другими приятелями. Всю жизнь рассчитывать на чье-то милосердие. Знать, что тебя жалеют, в лучшем случае, но в основном презирают. Он был бы тяжким бременем, мертвым грузом, существующим на грани терпимости других людей.

Так почему же все-таки то, что сделал Фредегар, было плохо?

Каким же нужно быть, чтобы убить другого человека с такой невозмутимостью и отрешенностью? Он словно сворачивал шею зайцу, которого собаки загнали, но оставили живым.

Она обхватила себя руками, борясь с приступом судорожной тошноты. Бедный Кудда. Бедный, бедный Кудда. И Кутред, и вся его семья. А ведь за последние годы они потеряли несколько новорожденных младенцев. Кутреду придется взять человека со стороны, чтобы сделать из него кузнеца. Еще один момент, который должен предусмотреть хороший лорд.

Хороший лорд. Атульф видит себя предводителем. Вечно что-то доказывает, спорит, подрывает ее авторитет. Хороший лорд ни за что не допустил бы, чтобы ребенок попал в такую беду.

Но Кудда уже не был ребенком – она помнила об открытии, которое сделала совсем недавно. Никто из них уже не ребенок.

Она должна была предвидеть это каким-то образом, должна была почувствовать приближение несчастья. И должна была остановить Атульфа. Отец далеко, Абархильд перебралась в монастырь, так что она правитель Донмута, разве нет? Не Атульф же с его умилительными попытками сколотить боевой отряд из крестьянских детей, безбородых мальчишек с тупыми ножами на поясах!

Но как он может претендовать на то, чтобы быть предводителем, если не может уследить за ними? Если способен подвергнуть Донмут опасности ответного набега со стороны Иллингхэма? Если никогда в жизни не выполнял какой-то настоящей, нужной, но скучной работы? Она вспомнила долгие-долгие часы, проведенные с Лудой за подсчетом мешков ячменя и взвешиванием шерсти – это ведь тоже обязанности настоящего лорда, если хотите. А не в том, чтобы строить из себя великого воина.

Лордом была она, а не Атульф.

Элфрун закрыла глаза и стала глубоко дышать, стараясь разорвать невидимое железное кольцо, которое сдавливало ей грудную клетку. Если она лорд, она должна вести людей за собой. Ей следовало сейчас находиться в кузнице и утешать Кутреда и его семью, а не скулить тут на берегу. Она поднялась, пошатываясь. Ветер высушил ее слезы, но кожа на лице как будто онемела. Она потерла глаза кулаками.

Когда же она опустила руки, то увидела вдалеке, на фоне неба и блестящего песка, человека, направлявшегося к ней, стройного и светловолосого.

Это возвращался Кудда в ореоле дрожащего серебристого света, восставший из призрачных морских глубин, точно утонувший моряк.

Она застыла на месте, внезапно ощутив внутри такой леденящий холод, будто и она сама оказалась в морской бездне.

Но постепенно видение растаяло и картина изменилась: она увидела, что, хотя мужчина и был молодым и худощавым, он все же старше Кудды и выше, чем тот мог когда-либо стать. Это был незнакомец.

Она судорожно вздохнула.

Но откуда он может идти? Цепочка следов на мокром песке позади него уже терялась, размытая водой.

Элфрун выпрямилась и стала ждать, расправив плечи и с вызовом выставив вперед подборок. Когда до него оставалось шагов двадцать, она повелительным жестом подняла руку. К ее великому облегчению, он сразу остановился.

– Кто ты такой? – Сейчас голос был более высоким, чем обычно, но он вроде бы не дрожал. – И что ты делаешь на моей земле, непрошеный гость?

Тот согнулся в поклоне, а выпрямившись, прижал руку к сердцу.

– Я торговец, леди. Бродячий торговец.

– Почему же ты не дуешь в рог, предупреждая о своем появлении?

Нужно сказать, что она знала всех бродячих торговцев, этих закаленных в странствиях людей, упрямых и крепких, как постоянно сгибаемый ветром колючий кустарник. Они приходили к ним по дороге, идущей вдоль берега, три, четыре или даже пять раз в год. Одни и те же лица на одних и тех праздниках, снова и снова. И она была уверена, что никогда раньше не видела этого худого лица.

– Я не знал, что так близко отсюда живут люди. – Он снова склонил голову, но в его прямой осанке и открытом взгляде не было заметно униженного смирения. Когда он снова поднял голову, оказалось, что он улыбается. – Я впервые в этих краях. Пришел с берегов Линдси. – Он кивком указал на юг.

– Где же твоя поклажа?

Он ткнул большим пальцем в сторону берега.

– Спрятана в высокой траве. Моя спина нуждалась в отдыхе. – Он немного склонил голову набок. – Показать ее вам? Чтобы доказать вам, что я торговец?

– Ступай.

Элфрун по-прежнему держалась настороженно. Почему он не пришел в их поместье по дороге, как другие торговцы, а вместо этого крадется вдоль береговой линии? Подозрительно. Она начала думать над тем, как ей поступить. Можно вскарабкаться на дюну и позвать кого-то из своих людей, чтобы они с ним разобрались. Но кому захочется заниматься каким-то бродягой и его котомкой, особенно в такой день, как сегодня?

Она может просто уйти, когда незнакомец скроется из виду. Но она не может позволить чужаку беспрепятственно углубляться в земли своего отца, даже если человек этот, когда она только увидела его, находился на территории, которая будет затоплена приливом.

В конце концов, она ведь хозяйка Донмута.

К тому же она искала любой предлог, чтобы не возвращаться в кузницу, – по крайней мере пока тело Кудды не будет покрыто саваном, а кровь его не впитается в утоптанный земляной пол.

По блестящему на солнце мокрому песку бродили длинноногие птицы – травники и ржанки, над головой кричали чайки. Небо затягивала легкая дымка, и оно становилось тускло-серебристым. Если незнакомец не вернется в скором времени, она просто уйдет. И все-таки, откуда же он пришел? Ни в море, ни у берега лодок видно не было, хотя в эстуарии было столько небольших заливов и бухт, а болото местами так глубоко вдавалось в сушу, что безлунной ночью вблизи берега можно было спрятать с полсотни кораблей, пришедших с опущенными мачтами, на веслах, обмотанных тряпками, чтобы создавать меньше шума.

Но он снова был здесь, поднимался, скользя, по дюне рядом с ней. Теперь Элфрун уже удивлялась, как она могла принять его за ожившего Кудду – правда, он тоже был белокурым и с худощавым лицом. Но у этого человека волосы были пепельного оттенка, а не цвета соломы, к тому же прямые. Теперь, когда он был близко, она видела, что он не так уж юн, что он намного старше, чем ей показалось вначале; ему было за двадцать, хотя борода у него была еще очень редкая. Заметила она также, что от ветра и постоянного пребывания под открытым небом в уголках его серых глаз уже успели появиться тонкие морщинки. Скулы у него были широкие и высокие, и создавалось впечатление, что он улыбается даже тогда, когда улыбка уже слетела с его губ.

Но в данный момент улыбка словно освещала его лицо изнутри, и Элфрун внезапно почувствовала, как у нее болезненно перехватило дыхание, а в коленях появилась слабость; это было совершенно новое для нее ощущение, возникшее вместе с желанием узнать о незнакомце побольше.

Конечно, а как иначе? Он был для нее так необходимым ей поводом отвлечься – и она проигнорировала свое учащенно забившееся сердце. Новое лицо, человек, вызвавший несерьезные мысли, – что угодно, лишь бы вычеркнуть из памяти воспоминания об отслаивающейся и покрытой волдырями коже Кудды, пустой глазнице, оголенных костях черепа… Ей хотелось, чтобы он рассказал ей что-то новое, что-то такое, о чем она раньше никогда не слышала. Ей были необходимы другие картины перед глазами.

Он уже снимал с плеча свою котомку, сплетенную из ивовых прутьев.

– Я не буду ничего покупать, – сказала она и тут же пожалела, что произнесла это. Если она не собирается ничего покупать, тогда зачем ему задерживаться здесь?

На лице его вновь появилась та же сияющая улыбка.

– Но это все мои верительные грамоты, леди. Чтобы вы знали, кто я, и не спустили бы на меня собак. И если не вас, – он небрежно пожал плечами, – может быть, кого-то другого заинтересуют мои товары. – Взгляд его скользнул мимо нее, в сторону поместья.

– Не сегодня. Сегодня никто этим не заинтересуется. Там… умер человек. Несчастный случай.

Она пыталась определить, откуда он. В его голосе чувствовался акцент, который показался ей странным, однако не настолько странным, как у заложников из Западной Саксонии, сопровождавших короля, когда он приезжал в последний раз, чтобы поохотиться в их лесах и опустошить их погреба. Она подавила желание прижать холодные ладони к пылающим щекам. Она ведь хозяйка Донмута, разве не так? В ушах громко и отчетливо звучал укоризненный голос Абархильд: «Пора бы и вести себя соответственно».

– Как зовут тебя и откуда ты родом?

– Скажите мне свое имя, а я скажу вам свое. – Он поднял глаза от своих ремешков и пряжек и выжидающе посмотрел на нее. – И еще мне очень жаль, что у вас такая беда. – Он нахмурился. – Сначала я думал, что это у вас от ветра, но теперь вижу, что вы плакали, верно?

Застигнутая врасплох такой прямотой, она яростно вытерла глаза тыльной стороной кисти. Она не собиралась тратить время на разговоры с этим незнакомцем и уж тем более делиться с ним своими переживаниями.

– Меня зовут Элфрун. Мой отец правитель Донмута.

– Так это Донмут?

– Конечно!

– Я думал, что это земли вашего мужа.

– Я… я не замужем.

Он поднял руки:

– Я не хотел проявлять излишнее любопытство. Простите, Элфрун. – В его устах ее имя звучало как Алврун. – Донмут, без сомнения, прекрасное поместье? С красивым залом на высоком фундаменте? Церковь, богато убранная золотом и серебром?

Слишком гордая, чтобы его поправлять, она кивнула, с грустью вспомнив о том, что все ценности отец взял с собой, представив их убогую маленькую церквушку с земляным полом и деревянными стенами, которая, к большому неудовольствию Фредегара, такой, вероятно, и останется. Им никогда не построить новой – по крайней мере, пока аббат здесь Ингельд и пока ее отец в отъезде.

– А ты? Как твое имя?

– Финн. Так зовут меня люди.

Она опять кивнула.

– Хотите посмотреть? – Он открыл крышку своей корзинки. – У меня есть красивые вещи.

– Я же сказала, что ничего не буду покупать.

– А я, может быть, ничего и не продам. Но я горжусь своими товарами. Подойдите, леди, окажите честь бедному путнику. – Он рассмеялся. – Я, убогий, своим предложением даже заставил вас покраснеть.

Она понимала, что он говорит правду, – это касалось как ее отношения к нему, так и предательского румянца, выступившего на ее щеках. Она чувствовала, что лицо ее горит все сильнее, и это несмотря на пронизывающий настойчивый ветер. Тем не менее она подошла ближе, заинтересовавшись помимо своей воли разными пакетами и свертками, которые виднелись в корзинке; она была рада любой возможности хоть на несколько мгновений отвлечься от навязчивого видения обгорелого лица Кудды, упорно всплывавшего перед ее глазами.

– А теперь… – произнес бродячий торговец Финн. – Показать вам белые меха? Шелковые ленты, которые носят при дворе восточного императора? И, конечно, янтарь – потому что простые стеклянные бусы вас недостойны.

Он что, насмехается над ней? Она и так уже чувствовала себя весьма грязной и неряшливо одетой, но при виде шелковых лент ее даже передернуло. Он протянул ей целый моток, но она убрала руки за спину, с горечью сознавая, что она испачкана углями и что ее загрубевшая кожа и обломанные ногти будут цепляться за тонкую как паутинка ткань. Утренняя серебристая дымка начала подниматься вверх, обещая если не теплый, то, по крайней мере, ясный день. Она отрицательно покачала головой.

– Нет? Вы уверены? – Он соблазняюще накинул связку лент себе на предплечье, и они заструились по его руке, заманчиво блестя, но она почему-то больше обращала внимание на россыпь легких золотистых волосков на его гладкой загорелой коже и игравшие под нею крепкие мышцы.

– Нет! – Это прозвучало резче, чем ей хотелось бы.

– А вы когда-нибудь нюхали канеллу?

Она нахмурилась и покачала головой.

– У вас ее еще могут называть белой корицей.

Снова непонятно.

Он открутил крышку небольшого деревянного цилиндра, и она заглянула внутрь. Завитки и обрезки какой-то коричневатой коры. Она подняла на него удивленный взгляд.

– Возьмите щепотку. Разотрите ее между пальцами. А теперь носом сделайте глубокий вдох.

В нос ударил сладкий и в то же время едкий аромат – опьяняющий и абсолютно незнакомый. Закрыв глаза, она нюхала его, глубоко вдыхая, как он и сказал. Откуда-то всплыли слова знакомого свадебного псалма – murra et gutta et cassia… Должно быть, она произнесла это вслух, потому что он спросил:

– Что вы сказали?

– «Сладкий запах специй, мирры, алоэ и кассии, источают твои королевские одежды», – перевела она ему. Элфрун открыла глаза, по-прежнему наслаждаясь необычным ароматом и из-за этого почти не видя торговца. – «Ты услаждаешь себя музыкой арф во дворцах, украшенных слоновой костью…» – Запах этот засел у нее где-то глубоко, между горлом и грудной клеткой.

– Прекрасно, – сказал Финн, бродячий торговец. – Продолжайте.

Элфрун чувствовала, что раскраснелась еще больше, и поэтому покачала головой. Она понимала, что не должна находиться здесь одна с незнакомым мужчиной, не должна получать удовольствие в день, когда она стала свидетельницей смерти Кудды. Она понятия не имела, почему так себя ведет. С другой стороны, завтра и она могла умереть.

Видит Бог, об этом хорошо сказал автор псалмов: «Как овец, заключат их в преисподнюю; и смерть будет пасти их»[38].

– Прекрасно, – снова сказал он. – И вы тоже прекрасны.

Она покачала головой.

– Вы не считаете себя прекрасной? Тогда у меня есть лекарство от этого, леди. – Он взглянул на нее и нахмурился: – Не делайте такое сердитое лицо.

– Какое лицо?

– Я довольно хорошо могу читать ваши мысли. Вы думали, что я оскорблю вас предложением какой-нибудь мази.

Но то, что он достал, развернув кусок овчины, оказалось не флаконом и не кувшином. Это было что-то плоское, металлическое, отполированное до блеска, какой-то диск чуть больше ее ладони, с ручкой в виде узкой петли. Он протянул это ей, и она взяла предмет обеими руками, снова ошеломленная. Слишком много нового, и все сразу. Она наклонилась и всмотрелась в непонятную вещь. Зеленовато-золотистая ручка была украшена красной эмалью, а плоскую поверхность диска испещряли тонкие красивые завитки и спирали; некоторые участки были гладкими, другие – заштрихованными. Царапины и вмятины говорили о том, что вещь эта старинная, но было их не так много, чтобы они могли испортить ее.

– Переверните это. – Он застегивал пряжки на своей котомке, не глядя на нее.

Она послушалась и обомлела. С обратной стороны диск сиял, как новенький. И, за исключением нескольких царапин, поверхность была идеально гладкой, сверкая так, будто бронза эта до сих пор была расплавленной.

– Загляните в него.

– Я и так на него смотрю.

– Не на него. В него. – Он поднял руку. – Вот так.

Она подняла свою руку, повторяя его жест, и впервые в жизни увидела собственное лицо. Она была поражена настолько, что потеряла дар речи. И куда только подевался холодный октябрь? На полированном металле ее лицо приобрело теплые краски летнего вечера, а вокруг него переливалось богатое золотое сияние. И это лицо, смотревшие на нее в упор широко раскрытые глаза… Это напомнило ей лик Мадонны в кафедральном соборе Святого Петра в Йорке; про ту икону говорили, что привезена она из Константинополя, а он еще дальше, чем Рим…

Далеко не сразу она поняла, что смотрит не на икону, а на себя саму. Отражение расплывалось ближе к краям диска, но свое лицо она видела достаточно четко. Большие карие глаза и густые брови, затененные глазные впадины и скулы, пряди каштановых волос, смягчавшие ее лицо и красиво обрамлявшие его, и широкий мазок сажи через весь ее высокий лоб. Вскрикнув, она быстро подняла руку и начала стирать его.

– Видели? – Бродячий торговец Финн стоял у ее плеча, но зеркальце было слишком маленьким, чтобы в нем можно было увидеть их обоих. – А теперь скажите мне, что вы не красавица. – Он явно поддразнивал ее, но в его голосе было столько тепла!

– Неужели у меня на самом деле так много веснушек? – Она внимательно рассматривала россыпь рыжих точек, разбегавшихся от переносицы по обеим щекам. С момента смерти матери никто ни разу не напомнил ей о ее веснушках. Внезапно она смутилась. – Это глупо. И даже более того. – Расстроенная собственным тщеславием, она убрала зеркало от лица. – Мы тут болтаем, попусту тратим время, а бедняга Кудда лежит там мертвый.

Его лицо снова стало серьезным.

– Мне очень жаль. – Он потянулся к ней и уверенно взял ее за руку. Не веря своим глазам, она смотрела, как он вложил ручку зеркала ей в ладонь и потом загнул на ней ее пальцы. Она отчаянно замотала головой, но он не позволил ей разжать руку. – Я приду в ваше поместье снова, возможно, это будет более удачный день. Вашему отцу и матери может понравиться то, что я принесу. Вы сказали, что у вас есть церковь, так? – Она молча кивнула, не в силах поправить его насчет родителей. – В ближайшие дни я принесу то, что любят священники. Масло. Ладан. Я могу достать сосуды – надо только предупредить меня заранее. И даже книги. – Она кивнула, продолжая молчать, и он убрал свою руку. – Носите это зеркало некоторое время с собой. Подумайте над тем, что видите в нем… Хотя мне кажется, Алврун, что человек, который его делал, видел перед собой ваше лицо. – Он бросил взгляд на далекий горизонт и нахмурился. Через мгновение он произнес: – В этот же день на следующей неделе. Я буду ждать вас здесь. На закате.

– Но…

– Никаких «но». Если вы не придете, я не буду держать на вас зла. Мы встретимся в другой раз.

Он снова улыбался, и улыбка эта зарождалась в его глазах. Она чувствовала, что, помимо воли, ее лицо откликается таким же образом; он уже давно убрал свою руку, но она все еще ощущала ее тепло.

– Я… – Я никогда не смогу себе этого позволить, хотела сказать она, но он уже закинул свою котомку на плечо и двинулся вдоль береговой линии, помахав рукой на прощанье, но так и не обернувшись. Чувство было такое, будто он уносит с собой частичку ее души, что-то бесценное.

29

Две неподвижные фигуры стояли бок о бок, коленопреклоненные, на холодном земляном полу в темной церкви. Алтарь освещала единственная тусклая свеча.

– Я могла бы спасти его, – еще раз сказала Абархильд. Колени у нее мучительно болели. – Я разочарована тобой.

– Domina. – Голос Фредегара был бесстрастным.

– Наши люди – это тебе не скот, который можно забивать по своему желанию.

Снаружи, в нескольких ярдах от южных ворот монастыря, виднелся свеженасыпанный холмик. Ингельда испугала просьба похоронить мальчика на фамильном кладбище, и он решил отказать, и тогда Фредегар отвел его в сторону. Абархильд не могла слышать их приглушенного разговора, но она с одобрением смотрела на хмурого, насупленного священника, который решительно указывал то на телегу, где лежало завернутое в саван тело юноши, то в сторону монастыря. Сын был ее поздним ребенком, она знала: обращаться с ним нужно жестко. Мужчины и женщины слишком часто уступали ему. Разве мог вырасти из него хороший человек? А она была уверена, что он мог таким стать.

– Вы думаете, Кудда был бы вам благодарен, если бы вы собрали его по частям? – Взгляд Фредегара был устремлен на тускло освещенный алтарь.

– Да уж больше благодарил бы, чем за то, что ты перерезал ему горло. – Она, повернув голову, посмотрела на орлиный профиль священника, на который падал свет из маленького окошка, высоко расположенного на северной стене.

– В этом вы ошибаетесь. – Он говорил, словно обращаясь к каменному кресту, вырезанному в стене выше алтаря. – Его отец знал это, да и вы, domina, тоже знаете в глубине души. Я видел этого мальчика, когда он бегал повсюду вместе с вашим внуком. Он весь жил своим телом, как дикие звери. Потеряй он здоровье, и у него ничего бы не осталось. Если бы он был в состоянии говорить, он сам попросил бы этот нож.

– Ты сейчас играешь в Господа Бога.

– Он милостив, так же как и справедлив. Я сделал то, что, как я надеюсь, было волей Божьей. Отец аббат также знает, что я поступил правильно. Как и ваша внучка.

Когда старая леди поднималась на ноги, было слышно, как скрипят ее колени. Абархильд пошатнулась, к ней тут же подошла молчаливая женщина-рабыня, дожидавшаяся на крыльце, и подала руку, чтобы поддержать ее.

– Если в случившемся и можно кого-то винить, – сказал священник, – так только этого молокососа Атульфа.

Атульфа, который с посеревшим лицом наблюдал за похоронами с приличного расстояния, не слезая со своей маленькой и коренастой гнедой лошадки. И как только первая лопата земли упала на спеленатое тело покойного и женщины перестали причитать, он тут же развернул лошадь и ускакал вверх по склону холма, возвышавшегося позади церкви.

– В чем же вина Атульфа? – Абархильд обернулась, чтобы посмотреть на Фредегара, все еще продолжавшего молиться. – В чем он виноват? Кудда ведь должен был понимать, что нельзя в таком состоянии подходить к горну.

Священник покачал головой, но ничего на это не сказал.

Абархильд поковыляла от алтаря к выходу, у двери обмакнула пальцы в чашу со святой водой и перекрестилась, прежде чем выйти на свет солнца, которое уже начало клониться к закату. Она была убеждена в своей правоте, но понимала также, что мало кто разделяет ее мнение. И Элфрун уже призналась ей, что не осуждает священника.

– Он бы умер в мучительной агонии, бабушка. И она могла растянуться на много дней… А если бы и остался жить, то что бы это была за жизнь?..

Такие вот благовидные доводы.

Агония.

А почему это так уж плохо и неправильно?

Бог так устроил, что мучения способствуют тому, чтобы человек мог попасть на Небеса. Мальчик очистился бы болью, как пророк Исайя, – серафим принес угли, чтобы очистить его уста от греха богохульства. Судя по всему, огонь кузницы тоже был орудием Господним. Кудде нужно было дать выжить или умереть самому, и если бы он остался жить, то должен был бы смириться со своей судьбой. Должен был бы постепенно обрести мудрость и принять то, что дано ему Господом.

Она всегда понимала, что от Ингельда не приходится ждать чего-то хорошего, и в глубине души она с горечью осознавала, что не ошиблась. А вот Фредегар воспитывался там, где знали, что такое дисциплина, и она не думала, что он способен на такое проявление слабости. Она крепче сжала руку женщины, сопровождавшей ее. Боль полезна для души мужчины.

Должна быть полезна, иначе в мире не было бы так много боли.

Она вспомнила бледное, искаженное ужасом лицо Элфрун, когда та смотрела на кровь, которая хлестала из горла Кудды и пропитывала земляной пол кузницы, пока жизнь с булькающими звуками покидала тело задыхающегося мальчика. Она всегда считала, что для этой девочки было бы лучше всего, если бы ее забрали из этого мира скорби и поместили бы в какое-то далекое и безопасное место. Она сожалела, что ей так и не удалось убедить Радмера отправить дочь в женский монастырь, на север, в Новингхэм. Со временем из Элфрун получилась бы всеми почитаемая аббатиса, и это уберегло бы ее от боли, которая уготована судьбой каждой женщине.

От боли, испытываемой, когда хоронишь своих детей.

У могилы Винн стояла рядом со своими родителями; мать держала на руках младенца, еще двое маленьких детей держались за ее юбку. Остальные пришедшие на похороны давно разошлись, вернулись к повседневной работе и домашним очагам. Кутред и его жена обменивались резкими фразами. Винн быстро, как-то по-птичьи, переводила растерянный взгляд с одного на другого, обхватив себя руками за худенькие плечи. Абархильд видела, как девочка повернулась спиной к матери и взяла за руку отца. Было в этом жесте какое-то окончательное решение и открытое неповиновение. Женщина смотрела на мужа и дочь, уходивших вместе, словно не верила своим глазам, а потом уронила голову и в отчаянии прижалась лицом к запеленатому младенцу. Плечи ее содрогались от рыданий. Абархильд подумала, что нужно бы подойти к ней, попробовать хоть как-то утешить, насколько это возможно, но рядом с той появилась какая-то женщина, и они вдвоем медленно удалились.

Абархильд внезапно почувствовала, что очень устала, и ей захотелось поскорее добраться до своего соломенного тюфяка. Почему этот мир не может просто оставить ее в покое и не отпустит ее? Его создал Господь, но люди все испортили, он стал жестоким и ужасным, и ей хотелось, чтобы и она сама, и те, кого она любит, оказались в безопасном месте.

Но пока Радмер отсутствует, она вряд ли сможет отправить эту девочку к монахиням. Да и эти нортумбрианские монастыри… Ни строгой дисциплины, ни традиций в обучении. И мужские монастыри не намного лучше. Абархильд с тоской вспомнила о святой обители, в которой провела какое-то время. Интересно, остался ли в Шелле хоть кто-то, кто помнит ее? Там ее звали Хильде. Шестьдесят лет назад она была розовощекой послушницей, девочкой, которую так неожиданно оттуда забрали. В аккуратно побеленном здании, где спали новообращенные, было очень чисто, там было приятно и удобно находиться. В Шелле обычно была солнечная теплая погода. В те времена ей всегда было тепло.

Абархильд сокрушенно покачала головой, что-то пробормотав себе под нос, и сопровождавшая ее женщина искоса взглянула на нее.

У дверей ее маленького бауэра, пристроенного к общему залу монастыря, ее ждал Луда с вощеными дощечками в руках. Он заговорил, как только увидел ее.

– Мне нужно решение относительно скота, леди. У нас нет запасов корма для половины животных, которых я хотел бы оставить на зиму. Ячмень нужен нам самим, и мы не можем позволить скотине голодать.

Мысли о голодной зиме заставили Абархильд нахмуриться.

– Почему ты спрашиваешь меня об этом? Поговори с Элфрун. Она хочет быть настоящей леди поместья? Вот пусть и решает.

Луда пожал плечами:

– Она сказала мне, что ничего в этом не понимает. И я подумал, что нужно пойти к вам.

– Ну так забейте этих животных, пока они еще не истощали и мясо будет годиться для засолки. Зачем вообще задавать такие вопросы?

Он уже открыл было рот, чтобы ответить, но его остановили громкие вопли, донесшиеся с холма над церковью. Все трое дружно обернулись и увидели Атульфа, который скакал на своей лошади вниз по склону, потом по свежей земле на могиле Кудды, мимо монастыря, одной рукой держа поводья, а второй отчаянно жестикулируя и указывая в сторону севера. Он что-то кричал при этом, но они были не в состоянии ничего понять из его беспорядочных и диких воплей.

– Ну что еще?

С Абархильд на сегодня было более чем достаточно, даже если дело касалось его любимого внука.

Он резко остановил свою лошадь в каком-то футе от них.

– Там, в эстуарии! Собирайте своих людей! – Его голос был сорван истошными криками до болезненной хрипоты.

Абархильд почувствовала, как ее захлестывает тревога:

– О чем ты, мальчик?

Но Атульф, не обращая на нее внимания, кричал стюарду:

– Их там десятки! И все хорошие, черные! Плывут мимо устья реки! Быстрее собирайте всех! Я вниз, к лодкам!

Он резко ударил свою лошадь пятками в бока и унесся прочь.

– Прошу вас, моя леди, – тихо простонала женщина, стоявшая рядом с Абархильд. – Пожалуйста, моя рука! Завтра будут синяки.

Абархильд ослабила хватку, но руку не отпустила.

– Что тут, вообще, происходит?

30

К ужасу Атульфа, чуть дальше по эстуарию уже спускали на воду лодки люди из Иллингхэма. Но люди из Донмута отставали от них лишь на какие-то мгновения.

Рядом с Атульфом стоял Видиа.

– Скоро начнется отлив, – бросил он. – Уровень сейчас самый высокий, какой только может быть. И мы находимся как раз за линией стоячей воды. Мы сможем это сделать. Слезай с лошади, парень.

– Нам нужно будет поделиться с ними, – с горечью произнес Атульф. Видиа обернулся к юноше и нахмурился. – Да, я знаю, что там хватит на всех, и даже более того, – продолжал Атульф. – Но они никогда не предлагали нам свою помощь… И к тому же я заметил их первым.

Видиа прекрасно знал, откуда взялись те десять мешков зерна, но он также знал, когда следует промолчать. Иногда стоит просто принять благословение Божье и не задавать лишних вопросов.

– Давай в лодку, парень. – Он обернулся к людям, торопливо сталкивающим лодку на воду, и крикнул: – Взяли секачи? Остроги?

Они собирались заплыть подальше в залив, чтобы отсечь все стадо китов от моря. Но в этом не было надобности: киты сами двигались к берегу.

При виде их коротких острых плавников и тупоносых голов у Атульфа все внутри переворачивалось от испытываемого азарта. Это были небольшие черные киты, которых тут называли мелководной скотиной, и они годились в пищу.

Но самой большой удачей было то, что плыли они, огибая мыс. Если они будут придерживаться того же курса, то сами выйдут на песчаную отмель ниже того места, где начинается эстуарий.

Атульф издал восторженный крик, прозвучавший более пронзительно, чем ему хотелось, и соскользнул со спины Мары. Задержавшись лишь для того, чтобы набросить поводья на луку седла, он бросился вперед, на ходу вытаскивая из ножен свой нож.

– Ко мне! – крикнул он. Выхватив левой рукой острогу из целой груды, которую Хирел только что бросил на землю, он побежал прямо по воде. До этого он лишь однажды видел, как преследуют китов, но тогда он был слишком маленьким, и ему позволили лишь вместе с женщинами потрошить добычу, обдирать шкуры и складывать мясо. – За мной! Туда! – Он должен повести их за собой. Он должен сделать это, и тогда ему простится падение пьяного Кудды в огонь.

Их были не десятки, как он объявил, будучи чрезмерно возбужден там, на холме, после того как заметил черные лоснящиеся спины, выныривавшие из воды. Но все же по крайней мере штук двадцать китов плыли в их сторону, размеренно двигая вверх и вниз своими громадными изогнутыми хвостами.

Атульф быстро соображал.

Видиа сказал, что уровень воды сейчас самый высокий и скоро она начнет убывать. Атульф уже видел признаки изменения направления течения в том месте, где река встречается с морем. Значит, он все рассчитал правильно. Он стал махать людям в лодке, которые изо всех сил налегали на весла, чтобы опередить воды отлива, способные унести китов обратно в море.

– Сюда! – завопил он. – Ко мне! – Если перехватить хотя бы часть китов на той стороне песчаной отмели, которая ближе к берегу, дело будет сделано.

Теперь на воде было уже с полдюжины лодок из Донмута и Иллингхэма, которые плыли бок о бок. По четыре человека на веслах, и еще один располагался на носу, швыряя камни, хлопая по воде запасным веслом и отпугивая животных криками.

Темно-зеленая вода уже буквально кипела. Теперь уже было трудно сказать, где отмель и как далеко она тянется под бурунами отливных волн. Атульф видел, что в воде он не один, вокруг него уже находились жаждущие добычи люди с ножами в руках. В нескольких шагах от него по пояс в воде шел Фредегар. По другую сторону от него двигался Видиа с большим копьем с зазубренным наконечником, одним из тех, что они использовали для охоты на диких кабанов. Атульф заходил все глубже. Вода была просто ледяной – от жуткого холода замирало сердце.

Новые лодки, широкий полумесяц отчаянно кричащих и всячески шумящих людей, сжимавших западню все сильнее и сильнее. Море взрывалось от ударов по воде плавников, хвостов и закругленных черных голов. Атульф, для которого ожидание схватки с китом стало уже болезненным, судорожно сглотнул, предвкушая сладковатый вкус китового жира, тающего на языке.

Вдруг кит оказался прямо перед ним.

Пресвятая Богородица, до чего же он был большой! Словно черная свинья из ночного кошмара, он несся прямо на него, отталкиваясь от воды своим мощным хвостом. Пасть его была открыта, обнажая два ряда острых зубов, которые как бы обрамляли розовую глотку. Атульф поднял нож. Как быстро тот приближается! Каким образом может человек справиться с таким страшилищем? Видиа был прав: здесь нужно большое и мощное кабанье копье с зазубренным наконечником, а не обычный нож.

Он все еще растерянно смотрел на это чудовище, удивляясь его величине, силе и скорости движения, когда оно ударило его в грудь так, что мир вокруг содрогнулся и он ушел под воду.

Его лицо было под водой, а кит находился где-то сверху: Атульф почувствовал толчок волны, когда тот проплывал над ним. Удар был такой силы, что выбил острогу из его руки и завертел на месте так, что закружилась голова и он перестал понимать, где верх, а где низ. Он так и не понял, ударился он о дно или о тело кита.

Все его мысли теперь были только о ноже. Он понадобится ему, чтобы убить этого кита, и он не должен потерять его. И – о Господи! – он не должен сам напороться на него. Отчаянно размахивая свободной рукой, он нащупал над собой гладкий бок кита, но там не за что было уцепиться. Кит в буквальном смысле выскальзывал у него из рук.

Как же набрать воздуха? Почему он ничего не видит? Он открыл рот, чтобы вдохнуть, чтобы закричать, и тут же проглотил едва ли не половину моря.

Кто-то схватил его за шиворот.

Задыхаясь и отплевываясь, Атульф вернулся в этот мир; в носоглотке, промытой холодной морской водой, отчаянно пекло. Море вокруг приобрело удивительный красный цвет. Его кит. Куда же делся его кит?

– Пойдем. – Его спаситель придержал его за плечо, чтобы он увереннее встал на ноги, и немного встряхнул. – Ты же не хочешь быть последним на этой охоте. – Они стояли по грудь в багровой от крови воде, а кит находился совсем рядом, между ними и берегом. Все еще с трудом пытаясь отдышаться, Атульф откинул волосы с глаз, которые жгло огнем от соленой воды.

Никто не может претендовать на этого зверя. Он почувствовал прилив сил. Никто не посмеет заявить о своих правах на добычу, на которую он уже один раз занес руку.

Так куда лучше всего ударить? Кит, хоть и оказался на мели, продолжал крушить все вокруг; длиной он был в три роста Атульфа и невероятно массивный. Хвост его с немыслимой силой ударил по воде, подняв фонтаны брызг и снова окатив юношу водой. Когда он, с трудом пробиваясь сквозь пенные волны, дошел до головы зверя и рассмотрел носатую морду с крошечными глазками, его охватила паника.

Сквозь слезы, текущие из глаз от соленой воды, он увидел через спину своего кита, как мастерски разделались с еще одним левиафаном Видиа и Фредегар. А у них за спиной другие охотники уже вытаскивали свою добычу на берег, где их дожидались женщины с большими ножами для потрошения. Командовала там Элфрун; подоткнув юбки, она стояла в морской пене и, энергично жестикулируя, что-то кричала, только он не мог разобрать слов.

Кит вывернулся, изогнув свое громадное тело, и снова выбросил фонтан воды, который в очередной раз едва не сбил Атульфа с ног. Он промерз до мозга костей, мысли у него путались.

Беспрерывные человеческие визги и крики заглушались ревом и стонами умирающих животных.

– Я никогда не делал этого раньше, – сказал Атульф.

– Я тоже, – торопливо отозвался кто-то у его плеча. – Но я видел, как это делали другие. – Из-за его спины вдруг вынырнула рука с гарпуном и ударила кита в дыхательное отверстие. – Быстрее! У тебя же есть нож. Бей сюда. Примерно на фут ниже, возле позвоночника.

Атульф вновь отбросил волосы с глаз тыльной стороной кисти и со всей силы вонзил нож по самую рукоятку в лоснящуюся черную кожу. Из раны, окатив его, ударила толстая струя крови, показавшаяся поразительно теплой после ледяной морской воды, и у него перехватило дыхание. Теплая кровь разъедала и так уже болевшие глаза, а ее вкус во рту показался ему сладким.

Кит в последний раз содрогнулся всем своим громадным телом и затих.

– Ну вот, я прикончил его.

Все еще плохо видя, Атульф выдернул свой нож.

Когда же он открыл глаза, то был потрясен, узнав перепачканное в крови волевое худощавое лицо Танкрада из Иллингхэма, который стоял по другую сторону туши кита.

– Это было хорошо сделано, – сказал Танкрад. – А теперь нам понадобится веревка.

Атульф обернулся и посмотрел в сторону берега; глаза все еще жгло от крови и соли, и перед ним все расплывалось.

– Элфрун! – Ему ничего не оставалось, кроме как просто повторить слова Танкрада: – Нам нужна веревка! – Теперь он понял, что их кит был одним из самых больших: в лежачем положении он доходил ему почти до пояса. Один из крупных самцов в этом стаде.

Их кит?

Его кит!

Он заметил китов первым. Мясо и жир будут разделены в зависимости от количества членов семьи, но он имеет право на всю тушу.

Теперь, когда вода перестала пениться, она стала еще более красной. Лодки уже вытягивали на берег.

– А вон та девушка… – Атульф проследил за направлением взгляда Танкрада. К ним, подоткнув юбки выше колен, по воде направлялась Элфрун с мотком веревки в руках. Она вся промокла, запыхалась и была забрызгана кровью. – Кто она?

– Моя кузина.

– Так это и есть Элфрун? Но ведь это она тогда скакала с нами наперегонки. На празднике.

– Да, все правильно. – Атульф не был уверен, нравится ли ему сейчас выражение лица Танкрада, но упоминание о тех скачках ему определенно было неприятно. Да и что могло быть такого интересного в этой глупой и любящей командовать Элфрун? Он снова повернулся к туше кита, которая тихонько покачивалась на воде. – Ладно, за что его привязать?

– Протяни веревку под плавниками.

В этот момент к ним подошла Элфрун.

– Вот, держи. – Она сунула в руки Атульфу тяжелый моток, высвободив один конец. – Дальше сами справитесь. Я хочу побыстрее выбраться из воды.

– Элфрун, это мой кит. – Она уже повернулась к ним спиной, направляясь к берегу. – Он ведь мой, правда? Я их первым увидел.

Она остановилась, дрожа в холодной воде, доходившей ей до бедер.

– Думаю, да.

– Наши лодки вышли в море раньше ваших, – спокойно возразил Танкрад.

– Но я их первый увидел! – повторил Атульф.

– А я думаю, что первыми их увидели мы.

– В любом случае они пришли к нашему берегу, не к вашему. – Атульф расправил плечи и воинственно сжал кулаки.

Он чувствовал, как высыхающая на ветру кровь стягивает кожу лица. Небо над их головами кишело каркающими воронами и крупными чайками – клушами, которые дожидались своего часа, чтобы приступить к пиршеству.

Два молодых человека, прищурившись, уставились друг на друга; их застывшие лица напоминали перепачканные в крови маски.

Элфрун смотрела то на одного, то на другого, вдруг начав нервничать. Не сводя с противника неподвижного взгляда, Атульф прикидывал, сколько людей из Донмута сейчас сможет прийти ему на помощь; при этом он не сомневался, что Танкрад делает то же самое.

И, вероятно, они пришли к одному и тому же выводу, потому что в итоге Танкрад просто пожал плечами и протянул Атульфу его нож рукояткой вперед.

– Пожалуй, ты все же прав. Это, конечно, твоя добыча. – Он искоса взглянул на Элфрун и слегка улыбнулся. – Он у вас всегда поступает по-своему?

– Не беспокойся. Я прослежу, чтобы ты получил свою долю, – отозвалась она. Все ее тело покрылось гусиной кожей от холода, тогда как Атульф вообще перестал его ощущать.

Улыбка Танкрада стала более теплой и такой широкой, что кожа на скулах натянулась.

– Я не сомневаюсь в этом, леди.

Однако она не улыбнулась в ответ.

На берегу уже начали потрошить и свежевать туши. Зрелище было жуткое. Острые ножи вырезали большие квадратные куски кожи, которые отслаивались легко, словно открывалась крышка погреба, и наружу вываливались переплетения серых блестящих внутренностей. Дети отталкивали друг друга, балансируя на скользких тушах, и отгоняли палками и камнями птиц-падальщиков, выпрашивая у взрослых полоски розоватого сладкого китового жира, по вкусу напоминавшего орехи.

Атульф и Танкрад набросили веревку на плечи. В воздухе стоял густой тяжелый запах крови и выпотрошенных внутренностей. Они развернули громадного зверя, пока глубина была еще достаточной для этого, а затем стали вытаскивать его на сушу, что было нелегкой задачей. Сияя белозубыми улыбками на забрызганных кровью лицах, к ним подходили люди, помогали им, похлопывали и Атульфа, и Танкрада по плечу; здесь были друзья и родичи Атульфа, которых уже трудно было отличить от людей из Иллингхэма.

– Это мой кит! – гордо сказал Атульф, взглянув на своего нового товарища.

Танкрад удивленно поднял брови. Он был больше Атульфа. Он был старше его. Отец его был тэном короля. Отбросив все эти соображения, промелькнувшие в его голове, он с ликующей усмешкой схватил руку Атульфа и поднял ее:

– Мы вместе убили его.

31

– Тебя хочет видеть твой отец.

– Зачем это? – спросил Атульф.

Он вытирал Бурю плотно скрученным пучком соломы. Вернувшись, Ингельд позволил ей покачаться в грязи, и теперь ее светлая шкура была в пятнах, а ноги до колен были просто черными. Парень стоял с другой стороны лошади и круговыми движениями крепко тер ей бок, и поэтому Фредегару не было видно его лица.

Впрочем, священник легко мог представить его: смотрит хмуро, нижняя губа выпячена, плечи настороженно сутулятся. Он вздохнул.

– Это неправильная реакция. Если человек, к которому ты испытываешь уважение, призывает тебя к себе, ты просто идешь, не задавая никаких вопросов. – Видно, этого мальчика мало били в детстве, решил он.

– Я выпачкался. – В интонации Атульфа звучала нотка надежды.

– Ну так вымой руки.

Атульф выпрямился и вышел из-за отцовской кобылы.

– От меня смердит. Туника грязная. Буря вывалялась в собственном шарне[39].

Даже при таком освещении Фредегару было видно, что на тунике его до сих пор были также пятна крови и грязи, которые остались после охоты на китов несколько дней тому назад. Он снова вздохнул:

– У тебя, конечно, эта туника не единственная, у сына такого отца?

Атульф неохотно кивнул.

– Тогда приведи себя в порядок. Он сказал, что будет ждать тебя вместе с твоей бабушкой.

Атульф сначала вытер руки о свою тунику, а затем стащил ее через голову и надел чуть более свежую, сняв ее с гвоздя. Стирала его вещи служанка бабушки, но сам он никогда не замечал, что вещи испачкались, и всегда забывал завязывать грязные в узел. В последний раз любовно похлопав Бурю, он вышел из конюшни и, наклонив голову, поскольку в лицо бил ветер с дождем, направился к пристройке, где жила бабушка. Пристройка была новая и добротная, из дуба, с крышей, покрытой тростником и камышом, которые до сих пор оставались бледно-золотистыми.

Он не говорил с бабушкой с того момента, когда тело Кудды было предано земле. Несмотря на облако злости и самоуверенности, которым он окружил себя, Атульфу было больно чувствовать ее едва сдерживаемое неодобрение. Однако он также заметил, что она не на него одного смотрела так – нахмурившись и плотно сжав губы; ее злость на заезжего священника вызывала в нем волну недоброго удовольствия. Он уже с трудом выносил этого Фредегара, который при встрече передергивал плечами и зажимал пальцами нос, как будто от Атульфа исходило зловоние еще более отвратительное, чем лошадиный навоз.

Да кто дал этому иностранцу такое право? Он был ничем не лучше любого из них. Даже хуже. Он хладнокровно убил Кудду. Атульф не видел тела друга без савана, и воображение рисовало ему раны не очень страшными. Ну насколько тяжелыми они могли быть? Элфрун отказывалась рассказывать об этом в подробностях, но все эти ожоги можно было, конечно, вылечить, разве не так? А что для мужчины несколько шрамов?

Идя через двор, он едва тащил ноги и пялился на всех, кто попадался ему на глаза, но немного оживился, когда из церкви вынырнул Хихред и приветственно кивнул ему. Дьякон всегда относился к Атульфу с дружеским почтением. И, в отличие от Фредегара, Хихред был предан его отцу до мозга костей.

За месяцы, прошедшие с тех пор, как Ингельд обосновался здесь навсегда, Атульф узнал, что масса людей восхищаются его отцом, ценят его за веселый нрав, за то, что он отличный всадник и охотник. Когда на весенних и осенних праздниках Атульфа узнавали как сына аббата из Донмута, это что-то да значило.

Даже если сам Ингельд, похоже, большую часть времени совершенно не помнил о его существовании.

Атульф проглотил горький комок, подступавший к горлу. Зачем его позвали теперь? Желание добиться одобрения отца накатывало на него болезненно горячей волной.

У дверей бабушкиного бауэра он остановился в нерешительности, поскольку не был уверен, что ему тут будут рады, несмотря на то, что сами его позвали; но круглолицая служанка Абархильд нетерпеливо махнула рукой, приглашая войти.

– Ты задержался.

– Я должен был привести себя в порядок.

Женщина оглядела его с ног до головы и, нахмурившись, сделала шаг назад.

– И это ты называешь привести себя в порядок?

Ну ей-то какое дело, как он выглядит?

И где его отец?

Бабушка, плотно закутавшаяся в теплую шаль из овечьей шерсти, сидела возле огня, опираясь обеими руками на свой посох. Несмотря на нездоровую хрупкость, сидела она очень прямо и с суровым лицом.

– Ты стал неуправляемым, – сказала она.

К щекам Атульфа прихлынула горячая кровь, но он надеялся, что в полумраке бауэра, освещенного только пламенем очага, бабушка не заметит, как он покраснел. Он расправил плечи.

– Я первым заметил китов. И убил главного самца.

– Я сейчас не про китов. А про твою вылазку в Иллингхэм. Ты и другие маленькие лисята играете, строя из себя больших волков.

Уловив в ее голосе презрительные нотки, он вздрогнул и попытался возразить:

– А что я должен был делать?

– То, что тебе говорят. – Повернувшись к женщине, прислуживающей ей, она сказала: – Оставь нас.

Атульф подождал, пока дверь за той закроется, и тогда порывисто шагнул к огню.

– Что мне говорят, да, бабушка? Но мне никогда не велели сделать что-то важное, что-то стоящее. И я всегда в точности выполнял то, что мне говорили, – я ухаживал за Бурей, я…

– Ты уже не ребенок. – Абархильд махнула ему рукой, чтобы он подошел ближе, и Атульф присел на корточки в нескольких футах от нее, делая вид, что не заметил, как она брезгливо морщит нос, когда от его одежды, нагревшейся от пламени очага, пошел пар.

Она посмотрела на него в упор, и внезапно Атульфу показалось, что она видит его насквозь и что ничто не укроется от ее тяжелого взгляда, приводившего его в замешательство. Она продолжала разглядывать его, и он физически чувствовал, как взгляд ее останавливается на каждой черточке его лица. Щеки его снова начали пылать, и он, встав, повернулся к бабушке боком.

Он слышал, как она вздохнула.

– Как же ты похож на своего отца!

– И что из этого следует?

– Не будь дураком, – раздраженно бросила она. – Это для тебя определенно не новость. Но тут уж ничего не поделаешь. – Она опять махнула ему рукой, и он снова присел, на этот раз с опаской, балансируя на пятках, готовый в любой момент вскочить и убежать. – Вопрос теперь в том, что нам с тобой делать. Мы тут переговорили с Фредегаром…

– С этим чужаком?!

Абархильд неодобрительно взглянула на него и сказала:

– Он чужак не в большей степени, чем я сама.

– Это не одно и то же! Что дает ему право…

– Ох, помолчи, мальчик. – Она отмахнулась от его возмущенных слов, как от назойливого насекомого. – Фредегар считает, что ты не подходишь Святой Церкви.

Атульф молча уставился на нее.

Но бабушка не обратила внимания на его вид.

– Однако он ошибается. Это все по молодости. Хромает дисциплина, ты недостаточно образован. Но, – она выдержала паузу и внимательно посмотрела на него, – ты молод. И мы можем все это исправить.

Атульф смотрел на нее с широко открытыми глазами и отвисшей челюстью, пока она не стукнула его палкой по ноге.

– Закрой рот, мальчик. Ты сейчас похож на только что выловленного осетра.

И в чем-то она была права. Атульф и сам чувствовал себя так, будто неосторожно заплыл в западню из ивовых прутьев и теперь не может найти выход.

– Нет. – Он уже стоял на ногах, не заметив, как это произошло.

– Нет?

Он не услышал грозного предостережения в ее голосе.

– Я буду воином. Мне нужен меч. Я собираюсь присоединиться к боевой дружине короля.

Абархильд покачала головой:

– Не самый разумный выбор, мой мальчик. И далеко не самый безопасный. – Она постучала посохом по полу. – Присядь-ка снова. – Она ждала. – Я сказала: садись.

Он чувствовал, как воля его начинает слабеть, и тут дверь позади него резко открылась и, заслонив собой дневной свет в проеме, вошел Ингельд. Пламя очага отражалось в каплях дождя на его волосах. Атульф растерянно повернулся к отцу – рука протянута вперед, рот приоткрыт, в глазах мольба. Ингельд сам никогда не хотел быть священником. Он поймет его.

Но Абархильд еще не закончила, и Ингельд жестом велел сыну помолчать.

– Тот случай с Куддой. – Она поджала губы, подбирая слова. – Это ужасно. Это ведь твоя вина?

Он быстро закрыл рот, сдерживая возмущенный возглас.

Но она была непреклонна:

– Разве сам он мог напиться? Да еще до такой степени? Ты был в кладовой.

Он виновато ковырял ногою половицу.

– Да, бабушка.

– Воины попировали в зале, так? Весь ваш маленький отряд?

Он пожал плечами; глаза его забегали по комнате, цепляясь за что угодно, лишь бы не смотреть ей в лицо.

– На что ты надеешься? На то, что Радмер сделает тебя своим наследником?

Ингельд пренебрежительно фыркнул.

– Ну да, конечно, – проворчала Абархильд. – Но этого ни за что не произойдет, мой мальчик. Он много раз говорил это. Мы хотим тебе только добра.

– Но я хочу… – Он запнулся: подступивший к горлу комок мешал говорить.

– Продолжай!

Он сделал шаг назад, чтобы она не достала его своей палкой.

– Я хочу посвятить свой меч королю.

– Твой меч? – На этот раз заговорил его отец. – А где ты взял этот самый меч?

– Я не взял… У меня его нет. – Атульфу показалось, что он уловил в интонациях отца насмешку, это удручало его и приводило в отчаяние. – Пока что нет.

– Глупый мальчишка, ты не имеешь права на меч!

Атульф видел, что бабушка уже теряет терпение, но злость делала его беспечным.

– Оно у меня появится, если я убью человека с мечом и возьму его оружие себе.

– Довольно нести чушь! – Абархильд поднялась на ноги. – Мы уже все решили. Ингельд, ты напишешь Вульфхеру, чтобы он подыскал в монастыре место для нашего мальчика. Еще не поздно даже научиться читать. Я знавала облатов[40] и постарше, и поглупее.

Ингельд пожал плечами:

– Хорошо, мама.

Атульф повернулся к отцу; губы его скривились, он отчаянно старался не заплакать.

– Ты же сам никогда не хотел быть священником!

Ингельд внимательно посмотрел на сына.

– Откуда тебе знать, чего я хотел в твоем возрасте? Да и разве может выбирать мальчишка?

– А я выбрал! И я молодец! Так сказал Танкрад.

После его слов повисла тишина. Ингельд недоуменно уставился на него.

– Это сын Тилмона? – резко спросила бабушка.

Он кивнул и гордо вскинул подбородок. После той охоты на китов они с Танкрадом договорились встретиться и уже дважды виделись: один раз, чтобы вместе сходить на болота с сетью для пернатой дичи, а второй – чтобы потренироваться в фехтовании на деревянных мечах. Только Танкрад и он – без этих его парней, Аддана и Дене. Хоть они и доводились Танкраду кузенами, он их практически не знал, так как семь лет жил в изгнании, за морем.

У Танкрада уже был свой собственный настоящий меч.

И Танкрад оценил его умения в фехтовании на палках, его ловкость, его стойкость.

– Ты знал об этом? – Абархильд взглянула на Ингельда.

Тот снова пожал плечами.

– Какая разница, как он сейчас проводит время? – бесстрастным тоном сказал он. – Ты ведь уже подробно расписала его будущее.

– Я не хочу ехать в Йорк. – Атульф произнес это очень тихо и себе под нос, но Абархильд все равно услышала.

– Ну что ж. Тогда поголодаешь. – Абархильд закашлялась, и в груди у нее что-то громко заклокотало. Справившись с приступом кашля, она, похоже, немного смягчилась. – Тебе не хочется становиться церковником, Атульф. Я это вижу. – Она дотянулась до него и свободной рукой похлопала по плечу, не обращая внимания на то, что он пытался уклониться. – Никто и не говорит, что ты был рожден для этого. Но так можно сказать об очень немногих людях. И немногих священниках. – Она уронила руку и, бросив взгляд на Ингельда, добавила: – Судя по тому, что я слышала, для такого мальчика, как ты, в Йорке найдется много занятий.

Атульф также посмотрел на отца безумным взглядом, словно пойманная в сети птица.

– Можно я все-таки останусь здесь? Я буду работать на тебя не покладая рук! За Бурей еще никогда и никто так не ухаживал, как это буду делать я…

Лицо отца оставалось безучастным, как у каменного изваяния.

Абархильд перенесла вес тела на свою палку, и уголки ее губ поползли вниз.

– Ты сам подумай, глупый мальчишка. Кто примет донмутский монастырь после твоего отца? Да Радмер с радостью отдал бы его Хихреду, если бы считал, что тот с этим справится, – просто чтобы досадить Ингельду. А если тут не будет никого из наших, архиепископ в один прекрасный день отдаст его кому-нибудь из своих друзей. Ну? Об этом ты подумал? – Тяжело задышав, она умолкла. – Этого ты хочешь? Чтобы сорок хайдов[41] отличных земель отдали какому-то чужаку? А где ты тогда будешь жить?

Атульф с ужасом понял, что горячие и горькие слезы обиды, которые уже некоторое время грозили пролиться, теперь действительно сочатся из уголков его глаз. Он засопел и судорожно сглотнул их.

– Если я присоединюсь к дружине короля, он наградит меня.

Ингельд покачал головой:

– Нет, не наградит. В этой очереди впереди тебя стоит слишком много людей. Подумать только – десять лет мира! – Он криво ухмыльнулся, и Атульф решил, что отец насмехается над ним. – Это крестьянам хорошо и спокойно, но бойцы голодны и беспокойны. Король уже давно раздал все награды.

Абархильд ударила посохом об пол.

– Довольно об этом. Ты утомил меня, мальчик. Хотя от тебя одни неприятности, ты все же мой внук. И ты не можешь всю жизнь трудиться в конюшне своего отца.

– Я хочу…

– Он хочет! – зло передразнила она его. – Ты хочешь быть воином. Ты и еще сотня таких же глупых мальчишек. Ты думаешь, у Осберта найдется место для такого неподготовленного и неопытного юнца, как ты? А ну вернись! – потребовала она, повысив голос.

Атульф уже открывал дверь. Однако, несмотря на неспособность сдержать слезы злости, он все равно не мог ослушаться этого приказа. К очагу он не вернулся, но остановился и стал к ней вполоборота, не отпуская ручку двери. Снаружи маялась сгорающая от любопытства женщина, прислуживающая Абархильд.

– Я сама напишу архиепископу. – На лице ее вдруг отразилась ужасная усталость, и служанка быстро вошла в бауэр, протиснувшись мимо Атульфа, и помогла ей сесть. Оказавшись снова на табурете, она посмотрела на внука, все еще готового разозлиться и убежать. – Ты глупый маленький мальчик. Тебе предлагают коня, а ты заглядываешь ему в зубы, тогда как нужно просто поблагодарить и побыстрее вскочить в седло.

Атульф чувствовал на себе любопытные и оценивающие взгляды женщин. Этого не должно случиться.

– Отец! – Он никогда раньше Ингельда так не называл, и, к своему ужасу, когда он произносил это слово, голос его предательски дрогнул.

Но, несмотря на муки сына, Ингельд тем не менее лишь развел руками и покачал головой:

– Мне жаль. – Казалось, он хотел добавить что-то еще, но в конце концов только пожал плечами и улыбнулся.

32

Элфрун посмотрела через плечо на серые тучи на западе и снова перевела взгляд на пустынный берег. Она не думала, что солнце уже зашло, но разве можно было знать это наверняка при такой низкой облачности и завесе дождя, застилавшей холмы.

Это была неделя осенних штормов, и большую ее часть она провела на затопляемой приливом береговой полосе в полумиле отсюда. Руки с потрескавшейся от постоянного пребывания в воде и соли кожей болели, но дело было наконец сделано, мясо китов засолено и уложено в бочки, а их скелеты брошены на берегу выше линии прилива; здесь их дочиста обглодают птицы, после чего эти кости превратятся в массу полезных вещей, от реек для ткацких станков до инструментов для письма. Еще один хороший источник дохода для них на рынке в Йорке.

Отец был бы доволен.

Запахнув полы плотного красного плаща, она, босая, шла к линии прибоя, стараясь не поскользнуться на разбросанных по песку сплетениях водорослей. Водорослей и раковин моллюсков было намного больше обычного, морское дно было перерыто силой ветра и волн; но сейчас ветер совсем стих, все замерло, и в неподвижном холодном воздухе остро ощущался запах гниения. Море наконец-то успокоилось, и самым громким звуком теперь было журчание ручья, стекавшего с холма и впитывавшегося в прибрежный песок.

На плече у нее висела плетеная из тростника корзина, в руке она держала грабли; если бы ее спросили, куда она направляется, она бы ответила, что хочет поискать морские черенки и сердцевидок. Весь берег был укрыт пеленой смирра, лениво моросящего дождя, и свет уходящего дня быстро тускнел.

На дне ее корзинки лежало зеркало, которое она собиралась вернуть его владельцу. Она поставила корзинку на землю, рядом положила грабли и вытащила зеркало.

Прекрасная. Это слово свило себе гнездо где-то у нее в груди, оно было теплым и милым, как лисенок, свернувшийся в клубочек в своей выложенной сухими листьями норе. Всю эту неделю, пропитанную кровью и заполненную тяжким трудом, от которого ломило спину, она помнила о нем и порой ловила себя на том, что рассеяна и делает паузы в работе, и тогда уголки ее губ сами собой ползут вверх, как бы отвечая на засевшую в памяти улыбку Финна; причем улыбка эта сохранилась не в виде картинки, а как сильное убаюкивающее ощущение, наводившее на мысль о меде и вялых, перегруженных нектаром пчелах. И о сладком запахе цветущей таволги, уже полузабытом после того грустного праздника – Дня Всех Святых.

Прекрасная. Она посмотрела в зеркало и, увидев свое нахмуренное лицо, пожала плечами и перевернула зеркало, чтобы еще раз рассмотреть его узорчатую сторону. Вот это была настоящая красота – если ему так уж хочется красоты. Ее взгляд плясал по тонким линиям, изящным изгибам и завиткам, начертанным давно почившим мастером, который, должно быть, знал, что имел в виду Господь, когда планировал создать этот постоянно меняющийся мир. Этот бесконечный узор напоминал ей то водовороты реки в том месте, где она вырывается на отмель, то небо, когда хрупкие облака рвутся в клочья высокими ветрами, предвещая бурю.

Фредегар сказал, что завтра будут отправлять еще одну мессу, поминая усопших верующих – как тех, кого они постоянно поминают, так и тех, чьих имен не помнит уже никто. Эта месса во спасение всех душ, которую уже начали совершать во всех церквах Франкии, была для них делом новым. Он сказал, что это один из многих важных моментов, в которых церкви Нортумбрии несведущи; при этом ноздри его брезгливо сжались, как будто от дурного запаха.

Забытые души. В сумерках у отступившего в отливе моря они казались осязаемыми, словно тонкая пелена моросящего дождя была шторой, отделяющей этот мир от мира потустороннего. Возможно, именно это и хотел передать рисунок на зеркале: все постоянно меняется, все, что ты любишь, в итоге уносит отлив, а наш прочный мир на поверку оказывается текучим, воздушным, мимолетным…

Зеркало в руке вдруг стало холодным, и неожиданно для себя она побоялась еще раз заглянуть в него, испугавшись того, что может там увидеть.

Финн не придет. Конечно не придет.

Уже почти стемнело, а она просто дура. Солнце, вероятно, село уже давно. И пронизывающий холод начал подступать к самому сердцу.

Сунув зеркало обратно в корзинку, Элфрун вышла на ровный серый песок и принялась яростно грести граблями. Сердцевидки плотным слоем прятались прямо под поверхностью, и она, отложив грабли в сторону и присев на корточки, начала обеими руками откапывать выпуклые раковины с заостренными краями и складывать их в корзину. Песок и ракушки еще больше ранили разъеденную кожу на ее пальцах, но эта боль сейчас была для нее желанным отвлечением.

После короткого приступа бешеной активности Элфрун почувствовала, что немного успокоилась, а также согрелась. Бока ее тростниковой корзинки надулись, но половину ее ноши составлял мокрый песок, и поэтому она решила сначала дойти до воды и промыть моллюсков, прежде чем нести их в женский дом. В животе у нее урчало, и время от времени она подумывала о том, чтобы открыть несколько раковин прямо здесь, но с ее маленьким ножом это было бы нелегкой задачей, и она понимала, что в этом случае внутри окажется масса осколков, о которые можно сломать зубы. Будет лучше, если она отнесет их домой, хорошенько промоет и приготовит на пару. В это время года было уже слишком поздно для дикого чеснока, хотя у них в кладовке могло остаться немного сушеного. Накануне Сетрит принесла с пастушьего хутора масло, предупредив, что это, видимо, будет уже последнее масло в этом году. Моллюски, масло и немного соли. У нее потекли слюнки.

Стоя на мелководье в подоткнутой юбке, она уже вся промокла – от дождя сверху и от морской воды снизу; красный плащ стал тянущей вниз ношей, тяжелой и грязной. Она теперь была даже рада, что он не пришел. Сегодня вечером никто бы не назвал ее прекрасной.

Финн. У него нет другого имени. Человек без роду и племени. Какой-то подозрительный бродяга, шатающийся по дорогам. Да какое ей дело до того, что он там сказал?

К глазам подступили горячие слезы, и ей пришлось присесть на корточки и подождать, пока чуть ослабнет железный обруч, стянувший ей ребра. Ноги вдруг окатила заблудившаяся волна, еще сильнее намочив юбку, но она этого почти не заметила. Как бы то ни было, намокнуть сильнее было уже невозможно.

А может быть, она пришла на песчаный берег слишком поздно? Она ушла, как только смогла покинуть женский дом, соблюдая приличия, но, возможно, солнце, невидимое из-за низкой облачности, село раньше, чем ей показалось. Финн мог прийти, увидеть, что берег пуст, и уйти как раз за несколько мгновений до того, как она поспешно спустилась с дюн.

Она закрыла глаза. Новая волна накатила на ее босые ноги.

– Леди?

Элфрун вскочила на ноги, подхватив корзинку и грабли.

– Леди, вода поднимается. Я не стала бы вас беспокоить, но… – Дочка кузнеца. Винн. Явно чувствуя себя неловко, она сцепила пальцы рук, голос звучит смущенно. – Я увидела вас с гребня дюны, вы не двигались, а вода поднимается быстро, ваш плащ уже был в воде, вот я подумала: пойду посмотрю…

Элфрун почувствовала, как лицо ее краснеет.

– Я полоскала раковины. Хочешь собрать немного для своей матери?

Они вместе пошли на берег, но Винн вдруг остановилась.

– Я лучше отнесу их моему отцу, леди.

– А твоя мать что, до сих пор у своей сестры?

Винн кивнула.

– Ну ладно. Подставляй подол. – Высыпав несколько полных горстей в подставленный подол юбки, Элфрун сказала: – Твоего брата будет очень не хватать в кузнице. Твой отец ничего не говорил насчет того, как он собирается управляться без Кудды?

Винн задумалась над ответом, и ее маленькое заостренное личико вдруг напряглось, а глаза прищурились.

– Пока рано говорить об этом, леди. Прошла всего неделя. Дайте нам немного времени. – Глаза ее вдруг испуганно округлились. – Леди… – В голосе девочки слышалась паника.

Элфрун обернулась. А вот и он, бредет себе с юга вдоль линии прилива.

– Это… Не бойся. Я его знаю. – Она поставила на землю корзинку, бросила грабли, а когда он приблизился, подняла руку.

– Леди. – Он почтительно склонил голову. – Я заставил вас ждать и прошу простить меня за это.

Она кивнула, с трудом стараясь не показывать, как она ему рада. Как всего за какую-то неделю она могла забыть его легкую грациозную походку и то, как гармонирует изгиб его бровей с линиями скул, отчего его лицо делается таким дружелюбным и открытым, даже когда он – как сейчас, например, – не улыбается.

А ей хотелось, чтобы он улыбался.

Даже более того. «О Боже, прошу тебя, пусть он улыбнется мне». Только что ей было очень холодно, она была угнетена и зажата, но тут вдруг по венам заструилось тепло, кровь радостно бурлила, как будто промозглый ноябрь внезапно обернулся маем.

Постепенно она все же вернулась к действительности и тут заметила, что Винн растерянно смотрит на нее. Она подхватила свою корзинку и, порывшись в мокрых и перепачканных в песке раковинах, достала оттуда небольшой промокший сверток.

– Вот.

Финн кивнул и взял у нее сверток, а она почувствовала, как в сердце кольнуло. Он сбросил с плеч свою котомку и поставил ее на край дюны, где песок был посуше, после чего повернулся к ней и аккуратно развернул маленький сверток.

– Я хорошо заботилась о нем, – как будто оправдываясь, сказала она.

– О, за это я не переживал, леди. – Он провел кончиками пальцев по красной эмали узора, и лицо его стало задумчивым и отрешенным.

Элфрун заметила, что Винн подошла поближе; руки ее по-прежнему крепко держали подол юбки с моллюсками, но все внимание было обращено на зеркальце.

Финн взглянул на девочку.

– Хочешь посмотреть?

Она молча кивнула.

– Садись.

С полным подолом раковин она неуклюже опустилась на песок, скрестив ноги, а Финн присел рядом и протянул ей изящную вещицу. Винн уверенно и с любопытством взяла зеркало двумя руками. Элфрун, глядя, как та крутит его и так и эдак, была поражена тем, что ей неприятно видеть, как с этой вещью обращается другая, пусть даже этот нескладный ребенок. Девочка лишь мельком взглянула на гладкую бронзу, и Элфрун удивилась тому, что Винн, похоже, больше интересует узкая ручка, а не широкая часть, полированная с одной стороны и украшенная гравировкой и эмалью с другой.

Она тоже присела, чтобы заглянуть девочке через плечо.

– Что ты там увидела, Винн?

– Ручка литая. – Девочка, казалось, разговаривала сама с собой. – Но плоская часть из листа, кованая. Как можно было выковать так ровно? Видите, как эти две части идеально стыкуются одна с другой? – Элфрун не обратила внимания на то, что Т-образная ручка была не просто красивой, – она поддерживала и обрамляла бронзовые пластины, переднюю и заднюю, которые так легко можно было повредить. – И эти три заклепки… Но сначала нанесли гравировку на тыльную сторону, а заклепали уже потом… – Голос ее затих, и она так низко склонилась над зеркалом, что ни его, ни ее лица уже не было видно из-за свисавших прямых каштановых волос.

Финн перехватил взгляд Элфрун, и они оба встали, позволив девочке изучать зеркало.

– Кто она? – тихо спросил он.

– Дочь кузнеца.

Финн кивнул:

– Тогда все понятно.

Элфрун нервно сглотнула:

– Это ее брат умер тогда, когда в прошлый раз… на той неделе… ну, когда ты…

– Ага, – снова кивнул он. – Тяжелые времена для Донмута. – Он посмотрел в сторону дюн. – Сейчас уже слишком поздно для посещения, но завтра, леди, день будет вполне подходящим? Окажут ли мне дружественный прием под крышей вашего дома отец и мать?

Завтра? А она ведь не сомневалась, что он отправится с ней в зал прямо сейчас. Она, не осознавая того, крепко обхватила себя руками и теперь изо всех сил старалась расслабиться, дышать нормально и заговорить непринужденно, но с осознанием своего положения, чему так упорно пыталась научить ее Абархильд.

– Моя мать умерла. А отца в данный момент нет дома. – Откуда же появился этот человек, если он не знает этого? – И в его отсутствие хозяйка здесь я. Я здесь лорд.

– Вы? Лорд? Понятно. – Он помолчал. – Тогда вы, как и я, знаете, что значит взвалить тяжелый груз на свои плечи. – Наконец-то она увидела его лучистую улыбку и почувствовала, что ее лицо начинает светиться в ответ. – А он далеко уехал, ваш отец?

– В Рим, выполняя поручение короля.

– И вы гордитесь им.

Она кивнула, плотно сжав губы и шумно дыша через нос. Немного помолчав, она сказала:

– Такое странное чувство, когда его нет. Нет не только его – он взял с собой несколько своих людей, оруженосца… И еще много всяких покрывал, кубков, подушек… Он должен достойно выглядеть и в дороге, и в Риме, чтобы показать всему миру, что посланник короля Нортумбрии – человек, с которым нужно считаться. Но без него Донмут кажется… – она сделала паузу, подбирая слова, – таким маленьким и серым и каким-то хрупким. – Элфрун замолкла. Она не хотела говорить так много, тем более весьма расплывчато и о всяких глупостях.

Но он не смеялся, все кивал, и на лице его читался неподдельный интерес. Она почувствовала, как у нее перехватывает дыхание.

– Сколько? – При звуке голоса Винн оба дружно повернулись к ней. Элфрун подумала, что девочка спрашивает цену зеркала, и рассердилась. Но Винн разговаривала не с ними. Она, пристально глядя на зеркало, произнесла со злостью: – Сколько здесь олова? – Она крутила его перед собой, рассматривая со всех сторон, вглядываясь в поверхность и хмурясь все больше и больше.

– А как бы ты сделала такую вещицу? – Финн снова подошел к ней и присел рядом.

– Я? – недоверчиво переспросила она. – Я такого сделать не смогла бы. Я не сумею подобрать металлы для сплава, чтобы получить такой цвет. Такой теплый! – Теперь она говорила уже яростно. – И посмотрите сюда. Нет, вы просто посмотрите. – Она сунула зеркало Элфрун под нос, и та послушно уставилась на гравировку. – Он идеален. Этот узор. Само совершенство. Я могла бы месяц биться над этим и все равно не провела бы таких линий. Ни единой такой линии.

– Я видела книгу, Евангелие, – медленно сказала Элфрун. – В соборе Святого Петра в Йорке. Мне показывал ее мой дядя. В ней были такие узоры.

– Книга! – презрительно протянула Винн. – Говорят, что на пергаменте можно нарисовать что угодно, а если что-то не получилось, то просто соскабливаешь это и рисуешь заново. Но это!.. – Она резко и со злостью тряхнула зеркало. – Здесь нет места для ошибки. Металл не прощает такого. Это совершенная вещь. Заберите ее. – Она дала его Элфрун рукояткой вперед, и та осторожно взяла его. – Мне больно видеть такое.

Элфрун беспомощно смотрела на небольшой бронзовый предмет. Она считала его просто красивым, но совершенно не задумывалась о том, насколько искусна эта работа, а Винн страдала, понимая это.

– Ты настоящий мастер, – сказал Финн.

– Я хочу им стать, – уныло отозвалась девочка и насупилась. – Но пока что не стала.

– Но ты же сможешь научиться этому, правда? Если ты по-настоящему любишь это дело, ты сможешь научиться.

Винн пожала плечами, бросив на него презрительный взгляд.

Элфрун рассердили дурные манеры девочки.

– Винн! Будь учтивой с нашим гостем.

– Простите, леди, – сказала та и повернулась к Финну: – Простите мне мою грубость. – В голосе ее звучало страдание, и Элфрун начала испытывать угрызения совести.

– Прости и ты меня. Я говорила резче, чем хотела, – сказала она. – А теперь ступай домой, Винн. И отнеси моллюсков своему отцу.

Винн неловко поднялась на ноги, сжимая обеими руками края мокрого и выпачканного в песке подола своей юбки с дарами моря. Она быстро поклонилась Элфрун:

– Леди, – кивнула Финну: – Спасибо вам, – а затем развернулась и, несмотря на свою ношу, стремглав бросилась вверх по склону, точно какая-то длинноногая береговая пичуга.

– Итак, – произнес Финн.

Теперь, когда они остались одни, Элфрун не знала, что сказать. Она посмотрела на зеркало в своей руке и протянула его ему.

– Я не могу себе такое позволить. Мне нужно было сказать об этом раньше…

– Но вы ведь еще не знаете цену.

– Она не имеет значения. – Элфрун ужасно смутилась. – Ты же слышал, что сказала Винн. Эта вещь совершенна. Она подошла бы жене короля. Тебе следует отвезти ее в Йорк или в Дриффилд или же взять с собой на ярмарку во время весеннего праздника в следующем году. – Слыша как бы со стороны эти свои разглагольствования, она презирала себя.

– Я мог бы так поступить. – Он демонстративно скрестил руки на груди, игнорируя протянутое ему зеркало. – Но я и сам не знаю, где буду, когда наступит весна.

– Значит, не в наших краях? – Эти слова вырвались у нее сами собой.

Он улыбнулся:

– Люди вроде меня похожи на ласточек, Алврун. Летом мы здесь, но кто знает, куда нас занесет зима?

– Так ты действительно не пойдешь сейчас в наш зал? – Он помотал головой, и это стало для нее ударом. – Тогда ты должен забрать это с собой. – Она снова протянула ему зеркало. – Мне пора идти. Нужно отнести эту добычу домой, – свободной рукой она указала на свою корзинку. – Они хватятся меня, будут думать, куда это я пропала.

– А куда вы пропали на самом деле, Алврун? – Он продолжал игнорировать ее протянутую руку, глядя на унылые серые воды моря. В волосах его поблескивали капли дождя.

– Что?

– Вы добрая, – сказал он, – а это гораздо больше, чем красивая. – Он так и стоял, скрестив руки и не глядя на нее, и она повернулась, чтобы проследить за его взглядом в сторону голодных волн приливной зыби. – Вы извинились перед ребенком, хотя не обязаны были этого делать. Она нагрубила, а вы, здешний лорд, вправе были упрекнуть ее за это.

– Я… она… Она сейчас переживает непростое время.

– Это очевидно для тех, кто знает, куда смотреть. – Он шумно вздохнул. – Сохраните это зеркальце для меня. Храните его эту зиму.

– А что насчет завтра? – В ее вопросе прозвучала тревога, и она попыталась как-то смягчить это. – Ты придешь к нам в зал за едой и чтобы получить приют?

– Если смогу.

Ей захотелось крикнуть, спросить у него, что может ему помешать, но она чувствовала, что и так уже достаточно испытывала его терпение.

– А если не получится, ты вернешься за ним? Я имею в виду весной? – О господи, она сейчас напоминала себе одного из щенков в охотничьей своре Видиа, который выпрашивает объедки со стола.

– Я постараюсь, – закивал он. – Идите домой. Обсохните. Поешьте ваших сердцевидок. – Он в последний раз улыбнулся ей. – Теплых, с маслом.

Она тоже кивнула, не в силах отвести взгляд от его улыбки и пытаясь улыбнуться ему в ответ. Она понимала, что ею только что пренебрегли, но все равно с большой неохотой расставалась с ним. Ну, может быть, еще одна улыбка, еще одно доброе слово?

– Идите уже.

– Но…

– Идите.

И она ушла, забросив грабли на плечо и с трудом таща корзинку с моллюсками и ее сокровищем, завернутым в мокрую тряпку и надежно уложенную сверху. Мокрая юбка цеплялась за ноги, мешая идти. Через каждые несколько шагов она оборачивалась и вглядывалась в сумерки и сгущающийся туман, но он не смотрел на нее: глядя в море, он ни разу не обернулся, не окликнул ее. Очень скоро он и вовсе скрылся из виду за высоким гребнем дюн и колючей серо-зеленой травой.

33

– Кто же это тогда?

Атульф прижал локти к бокам и выпрямил спину, но в группе из четырех человек спрятаться было сложно, к тому же остальные расступились. Они наконец-то укрылись под крышей от ледяного дождя после целого долгого дня безуспешных попыток загнать утку в сети на болотах с помощью пары охотничьих собак; теперь же они проталкивались к очагу, сбрасывая по пути свои мокрые плащи, громко и оживленно разговаривая и требуя подать эль.

За последние пару недель он побывал в Иллингхэме несколько раз, но в зал его пригласили впервые, и теперь он старался не пялиться на все, что его заинтересовало. Зал здесь был длиннее и выше, чем в Донмуте, и если донмутский после отъезда Радмера, увезшего с собой значительную часть убранства, казался пустым и бедным, то зал в Иллингхэме был расцвечен и украшен вышитыми полотнами, висящими на стенах, а стоящий на возвышении стол был покрыт по центру скатертью искусной работы. Пахло дымом, устилавшим пол свежим сеном и еще какой-то вкусной едой.

– Ну же, Танкрад! Куда подевались твои хорошие манеры? Представь нам твоего нового товарища.

Это говорила женщина ростом не выше его, полная и какая-то мягкая, с черными глазами на пухлом лице и сладкой улыбкой. Она протягивала ему глиняную чашу, и он принял ее с благодарностью, только потом сообразив, что никому из остальных еще ничего не подали.

– Будь нашим гостем.

Он лихорадочно подбирал слова для достойного ответа.

– Я пью за ваше здоровье, леди. – Атульф поднял чашу и отпил из нее. Медовуха с совсем другим набором трав по вкусу отличалась от напитков из маленьких бочек у них в Донмуте. Эта была послаще и намного больше ему понравилась.

– Вот видишь, Танкрад! – повернувшись к юноше, сказала маленькая женщина. – Некоторые молодые люди обладают хорошими манерами.

– Мое имя Атульф, леди.

Должно быть, это была мать Танкрада. Свита из Иллингхэма. Ему ужасно захотелось произвести на нее хорошее впечатление.

– Давай-ка мы пока снимем с тебя мокрый плащ. – Она щелкнула пальцами, и тотчас тяжелую от воды шерстяную ткань с его плеч сняли чьи-то услужливые руки. – Повесим его сушиться у огня. А теперь, Атульф, расскажи, откуда ты родом? И кто твои родители?

– Он из Донмута. – Это сказал у него за спиной Аддан, а может, Дене. Кто-то из них. – Сын аббата.

Желудок больно сжал спазм: он ждал от нее холодного приема, каких-то колких замечаний.

Но лицо ее неожиданно просветлело.

– Ингельда? – Сказано это было так, будто она услышала самую приятную для нее новость за всю зиму. Она взяла его за локти и стала внимательно вглядываться в его лицо. – Так ты сын Ингельда? Ну конечно, разумеется! Только посмотрите на него! Как я сама не догадалась? То же лицо, тот же дух. Ой, ты же весь промок! Проходи и присядь. Вот свежие овсяные лепешки, только что с печи.

Сбитый с толку и польщенный таким вниманием, он дал ей увести себя; она все время любезно болтала, сама, своими руками, пододвинула ему небольшой табурет, подлила в чашу медовухи. Пряча лицо, он наклонился вперед, сделав вид, что возится с завязками на икрах: ему казалось, что весь мир потешается над ним, видя его раскрасневшиеся от смущения щеки.

Тут и остальные расселись вокруг очага. Одна из женщин принесла дрова и осторожно подбросила их в огонь. Рядом с ним возникла мать Танкрада с твердым сыром, новыми лепешками и приправой из лука и каких-то трав. Он очень проголодался и поэтому ел и пил все, что ему предлагали. Голоден он был всегда, и порой казалось, что во всем мире не хватит еды, чтобы удовлетворить его. Однако на этот раз он в конце концов замотал головой, не в силах больше съесть ни кусочка, и она отослала женщину, принесшую еще лепешек в корзинке.

– А теперь… – Она по-прежнему сидела рядом с ним. Опустив глаза, он посмотрел на ее руку, которую она положила поверх его руки. Кисть была небольшая и бледная, довольно широкая, с короткими пальцами и ухоженными ногтями; на одном из пальцев красовался серебряный с позолотой перстень. – …Расскажи мне про своего дорогого отца.

– Моего отца? – Его стала охватывать волна горечи и возмущения. Но она назвала Ингельда «дорогой», посему не стоит ей знать, что он думает о нем на самом деле.

– Он уже освоился на посту аббата Донмута? – Она рассмеялась, и в смехе ее ощущалась теплота и даже нежность. – Нет, это так трудно себе представить! Он – благочестивый, целомудренный… Помню, как все женщины вздыхали по нему, в том числе и я, до того, как мне пришлось уехать, но тогда у него был самый низкий церковный сан. Конечно, уже в то время я давно была замужем, стала матерью, но даже несмотря на это… – Она покачала головой. – Но он бы все равно никогда не посмотрел на меня, даже в те годы. Я никогда не была настолько красива, чтобы привлечь его внимание.

Атульф не мог взять в толк, хвалит она его отца или ругает. Как бы то ни было, чувствовал он себя неловко и поэтому стал прикидывать, сколько ей может быть лет. Возраст женщины вообще трудно определить: надев покрывало, они все выглядят одинаково. Судя по ее словам, она должна быть одного возраста с его отцом, а отцу в прошлом году исполнилось тридцать. Поэтому его и назначили аббатом. Нельзя стать аббатом, если тебе нет тридцати лет. Каким-то образом его чаша снова оказалась полной. Остальные тем временем обсуждали события этого дня, как стаи уток упорно обходили их сети, бесстрашие одного пса и бестолковость другого, вызвавший веселое оживление момент, когда Аддан оступился и упал на спину в трясину.

– Ингельд не такой уж благочестивый, – вдруг сказал он. И все же, несмотря ни на что, он чувствовал необходимость защитить отца. – Он, конечно, отправляет мессы, но помимо этого…

Дене с трудом поднялся на ноги, стараясь воспроизвести сцену с падением Аддана, но не рассчитал и тяжело свалился Атульфу на колени. Чаша вылетела из руки Атульфа; он с ужасом наблюдал за тем, как она упала на край очага и раскололась пополам.

Он весь сжался, ожидая нагоняя. Но мать Танкрада направила свой гнев на Дене:

– Поднимайся, балбес великовозрастный. Нельзя так обходиться с гостем. Сейчас, Атульф, я дам тебе другую чашу.

Так вот, оказывается, как ты себя чувствуешь, когда являешься самой важной персоной в компании! Ощущение было такое, как будто ласкающее тепло разливалось по телу. Атульф подумал, что к этому легко привыкнуть. Подняв глаза, он заметил, что Танкрад, сидевший по другую сторону очага, наблюдает за ними – лицо мрачное, руки свободно повисли между коленями. Танкрад мог быть ужасным занудой, мог помыкать и им, и остальными. Такой серьезный, даже суровый, он иногда напоминал Атульфу Радмера, когда тот был не в настроении.

Но времени размышлять над недостатками Танкрада у него не было. Свита снова была рядом.

– Попробуй вот это, из другой бочки. В нем больше таволги.

Он отхлебнул. Напиток был насыщенный, густой и такой сладкий, что сводило зубы. Он осушил его одним глотком.

– Я очень рада, что вы с Танкрадом подружились. Это просто замечательно, что вы заметили тех китов. Теперь все мы сможем пережить зиму. Расскажи мне, как все было.

– Так вот, – начал он. Ему хотелось, чтобы его рассказ был ей интересен, чтобы она продолжала думать о нем хорошо. – Я заметил их первым. – Однако язык его начал заплетаться, и он уже не мог подыскивать подходящие слова.

Но, похоже, это не имело особого значения. Она продолжала задавать разные вопросы об охоте на китов, подбивая его рассказывать о себе, об их зале и донмутском монастыре. Сначала он стеснялся, но постепенно волей-неволей разговорился. Он рассказал о том, как им живется после отъезда Радмера. О смерти Кудды – тут он почувствовал, что в уголках глаз пощипывают непролитые им слезы. О том, как Абархильд с Ингельдом, сговорившись, разбили его надежды.

– Но у тебя, безусловно, должен быть свой меч! У вас в Донмуте что, мечей не хватает? – Она отстранилась и взглянула на него; ее теплые темные глаза удивленно округлились. – Ты посмотри на себя! Дело не только в том, кто ты есть, – и кем был твой дед, – но такой многообещающий молодой человек… – Ее взгляд забегал по нему, оценивая его плечи, торс, бедра, вызывая у него странное физическое ощущение, будто по коже торопливо бегает паук. Он выпрямил спину. Она продолжала негодовать: – Ну зачем, скажите на милость, они хотят сделать из тебя священника? Если бы они пораскинули мозгами, то могли бы сделать так, чтобы аббатством в Донмуте управлял человек без сана. А Осберт, конечно, мог бы увидеть в этом определенные преимущества. О чем только Ингельд думает?

– Это все моя бабушка. – В голосе его звенело презрение. – Эта старая метла, везде сующая свой нос. Она всегда считала, что знает все лучше всех.

Несмотря на туман перед глазами и то, что от медовухи Атульф слышал звуки нечетко, у него было такое чувство, будто он, поднявшись по крутому склону, вышел наконец на залитое солнцем плоскогорье, откуда открывался вид до самого горизонта. Много дней он находился в плену злости и смятения. Но так не должно было продолжаться. Старая метла, везде сующая свой нос. Здорово сказано! И вообще все было здорово. Свита сидела рядом с кувшином в руке, и в ее сверкающих черных глазах ему виделась насмешка.

– Мечи в Донмуте есть, – медленно произнес он. – Но они заперты.

– А ключ у кого?

Атульф уже открыл рот, чтобы сказать ей, что ключи от хеддерна в зале находятся у Элфрун и Абархильд, но его остановил внезапный приступ тошноты. Свита отвернулась, чтобы взять другой кувшин, и он, посмотрев через очаг, увидел, что Танкрад, на лице которого играли отблески пламени, по-прежнему наблюдает за ним. Танкрад вдруг прищурился и встал на ноги:

– Пойдем.

Атульф зажал рот, почувствовав очередной позыв к рвоте; для него было большим облегчением то, что Танкрад вывел его во двор, на холод. Он едва успел отметить про себя, что дождь закончился, как покачнулся и желудок его вывернулся наизнанку у стены холла. Приступы рвоты следовали один за другим, горло и глаза уже начало жечь от этого.

Танкрад лишь тихонько посмеивался себе под нос.

– Я видел, как ты налегал на напитки, и знал, что кончится это плохо. – Он смеялся, но не весело, а, скорее, с горечью.

Атульфу было холодно, хотя его прошибал пот; однако теперь, когда желудок освободился от выпитой медовухи, он уже лучше соображал. Он испытывал непреодолимое желание ударить Танкрада кулаком в лицо, но сдержался и сглотнул стоявшую в горле желчь. Когда Атульф снова смог говорить, он произнес:

– Твоя мать очень добрая.

– Моя мать? – Танкрад стоял в проеме открытой двери зала, и Атульф не видел выражения его лица. – Да, она умеет притягивать к себе людей. И я понимаю, почему она тебе понравилась.

Людей? Но он не просто люди. Атульфу ужасно хотелось думать, что улыбки Свиты, ее интерес к нему, ее расспросы, этот оценивающий восхищенный взгляд – все это было предназначено ему одному.

34

– Иди в постель, жена.

Сетрит сидела между ним и очагом – темная фигура, подсвеченная слабыми золотистыми отблесками пламени. Она сказала ему, что собирается закончить чесать шерсть, но он наблюдал за ней с того момента, когда лег сам, и за это время она даже не двинулась, а ее гребни и шерсть продолжали лежать в корзинке нетронутыми. Она сидела спиной к нему, обхватив руками колени, и неотрывно смотрела на затухающий огонь. Раз она ничего не делает, должна идти в постель. На ней все еще было платье поверх холщовой рубахи, а плечи были укрыты шалью, как будто она даже не догадывалась, что он ждет ее.

Если бы он протянул руку, кончики пальцев дотянулись бы до ее спины, однако ему казалось, что между ними зияющая пропасть, через которую ему никогда не перекинуть мост. Хирел приподнялся, опираясь на локоть.

– Жена?

Она не ответила и даже не пошевелилась, и это вызвало в нем раздражение. Ночь была холодная, и он хотел чувствовать рядом с собой ее тело, чтобы согреть его и для удовольствия, и для зачатия ребенка, которого ему так хотелось. А она к тому же сидела так, что перекрывала тепло, идущее от огня.

– Расшевели угли в очаге и иди в постель.

В ответ она пожала плечами, словно чтобы позлить его, но он решил, что не позволит ярости охватить себя – только не в этот раз. На шее у него висел на шнурке мешочек с серебряным пенни, который ему в конце концов дал Луда, и Хирел вдруг принял столь нехарактерное для него решение. Желание вызвать улыбку на лице жены не могло ждать до тех пор, пока к ним по весне, когда вновь вскроются морские пути, заглянет торговый корабль или забредет бродячий торговец. Отдать ей этот пенни сейчас, и тогда она всю зиму проведет за приятным занятием – планированием и выбором для себя разных покупок.

– Делай, что тебе говорят… – он сделал паузу, – и получишь от меня подарок, жена.

И снова это странное движение плечами.

– Жена?

Она пробормотала что-то невнятное.

– Что?

– Перестань называть меня так!

Хирел почувствовал, как откуда-то из горячих глубин внутри него поднимается привычная уже волна бешенства, но усилием воли заставил себя дышать ровно и проглотить обиду. Кричать на нее – это ни к чему хорошему не приведет. «Будь строг с ней, – сказал ему Луда, – этой девчонке нужна твердая рука. Пори ее, если потребуется». Но если он начинал на нее орать, она отвечала ему тем же; когда же однажды он воспользовался советом ее отца и шлепнул ее, она обиделась и замкнулась, а потом несколько дней не подпускала его к себе. Это случилось месяца полтора назад, когда он пригнал отары с холмов на домашние пастбища, а ударил ее потому, что был задет и разозлен ее холодным приемом.

– Сетрит! Посмотри сюда.

Он принялся возиться с мешочком на шнурке, полностью сосредоточившись на том, чтобы развязать маленький тугой узелок. Но когда он поднял голову, держа в своих неловких толстых пальцах серебряный пенни, ее уже не было в доме, а дверь на кожаных петлях как раз захлопывалась.

Хирел выругался. Первым порывом было выскочить за нею, но тут же он снова почувствовал себя обиженным. Он смертельно устал, а куча одеял и пара овечьих шкур сверху согревали очень слабо. Не на это он рассчитывал, когда они с Лудой отправились к Элфрун, чтобы сказать ей, что со свадьбой все решено и что Сетрит сама хочет этого.

Хочет, да уж!

Он снова выругался и отбросил одеяла в сторону.

Ночь стояла морозная, небо было чистым; растущая луна запуталась в макушках кустов бузины. Утром на лужах появится ледок. Где-то на западе отрывисто пролаяла лисица. Хирел, сам не зная почему, повернул на юго-восток, к овечьей тропе, которая в конечном счете выводила на пастбища монастыря. Он старался мягко ступать босыми ногами по скользкой траве, но если бы Сетрит хотела спрятаться от него, она бы сделала это с легкостью, и он это понимал. В серебристом лунном свете его темная фигура, двигавшаяся шумно, несмотря на все его старания, была слишком уж заметна.

В правильном ли направлении он, вообще, идет? Он остановился и оглянулся, окинув взглядом склон холма. Луна светила ярко, на землю ложились длинные тени. Он не заметил никакого движения, равно как не увидел и чего-то такого, что напоминало бы прильнувшую к земле фигуру Сетрит, которая, затаив дыхание, ждет, когда он уйдет.

Что творится с этой женщиной? Что ей не так?

Он был выгодной партией – хороший работник, вольный человек. Он был молод и силен. У него были и свои собственные овцы, которые паслись вместе со стадами поместья и монастыря. Да, он не достиг положения ее отца, но думал, что она была рада убраться из дома своих родителей. Не нужно было собирать разные сплетни, распространяемые старухами, чтобы знать, что у Луды рука тяжелая. Стоило только иметь уши и постоять немного у дома стюарда. Впрочем, жена давала Луде отпор. Вот, должно быть, у кого Сетрит научилась так визгливо ругаться.

За столько недель, прошедших после их свадьбы, он всего лишь разок ее стукнул. Да она должна благодарить Бога за такое благословение!

За неимением лучших вариантов, Хирел продолжил идти вниз по склону холма. Она могла пойти и по другой дороге, той, что ведет к залу, впрочем, как и к дому ее родителей. Или же могла пойти вверх по склону, по извивающейся тропинке, ведущей на летние пастбища. Но там ей негде было бы укрыться – в декабре, по крайней мере.

Он хотел позвать ее по имени, но зимняя ночь была тихой и величественной, и у него возникло чувство, что его голос будет просто поглощен этим залитым лунным светом пространством. А что, если он крикнет, а горло не издаст ни звука?

– Жена? – Голос его прозвучал нерешительно. Она просила не называть ее так, хотя ему нравилась мягкость звучания этого слова. – Сетрит? – Он взошел на пригорок, откуда ему стало видно лунную дорожку на как бы неподвижных водах моря, и серебристую полоску света на горизонте. Холодный воздух, обжигавший нос изнутри, снова напомнил ему о приближении морозов.

И как далеко, по мнению Сетрит, он будет идти за ней? Хирел думал, что быстро найдет ее, ждущую его, замерзшую и раскаивающуюся, горящую желанием, чтобы он в очередной раз умолял ее вернуться домой. В голове вдруг мелькнула шальная мысль: а что, если вставить ей в нос кольцо и держать ее на привязи, как какого-то дикого зверя, чтобы заставить подчиняться его воле? Пожалуй, он бы испытывал при этом горькое удовлетворение.

Но с диким зверем дело обстояло намного проще.

Все, с него довольно! Он замерз, и его ждала постель. От этого места тропа уходила по песку в подлесок, и она могла прятаться где угодно. Пусть теперь сама играет в свои глупые игры. Хирел резко развернулся на месте и споткнулся. Серебряный пенни – он уже и забыл, что продолжал держать его в окоченевших пальцах, – вылетел и упал в густую поникшую траву.

Хирел смотрел в траву, не веря своим глазам. Монету было не найти в лунном свете, от которого все вокруг серебрилось. Но это не остановило его, и он, упав на колени, начал рыться в мертвой траве в поисках маленького чеканного диска из белого металла. Это было бесполезно, он понимал это и вскоре оставил свои попытки и сел на корточки.

Сверху на него насмешливо взирала луна.

И Хирел зарыдал.

35

Фредегар был в церкви один. В руках у него была метла, и он тщательно выметал из каждого уголка мусор и мелкие камешки, постоянно заносимые сюда ветром. Несмотря на его резкие замечания в адрес других служителей, в особенности двух мальчиков, двери все равно никогда не закрывались, и внутрь все время залетали птицы, пачкая алтарь.

Дверь и теперь была открыта, но только потому, что без проникавшего через нее света он не мог убирать в этой лачуге, которая в Донмуте служила Домом Господним. Он уже сгреб последний мусор прошедшего года, и теперь эта куча дожидалась за дверью, когда он вынесет ее на помойку. Очень подходящее занятие для Дня святой Луции, самого темного в году, хотя имя Луция означало как раз «свет». И возвращающееся к ним солнце теперь будет освещать чистую церковь, нравится это их аббату или нет.

Впрочем, при чем здесь нравится? Да Ингельд этого даже не заметит.

Он стиснул зубы, а руки еще крепче сжали древко метлы, словно это было его оружие. Фредегару стало тяжело дышать. Он знал, что причина того – его злость на Ингельда, этот источник темной энергии, на который он мог все списать, когда над ним вновь начинали смыкаться тени.

Но он также понимал, что это и грех, и опасность. Если слишком долго идти по этому пути, можно никогда уже не найти дорогу назад.

Он снова принялся мести, сосредоточившись на ритмичных протяжных движениях метлы, как будто каждое из них было строкой молитвы, и постепенно горячая тяжесть на сердце начала отступать. Этот грязный пол никогда не станет чистым по-настоящему, и в тростниковой кровле церкви, начиная с первых заморозков, полно мышей. Там же нашли себе пристанище и воробьи; вслушиваясь сейчас в их чириканье, он жалел, что жители Донмута и вполовину столько не поют в церкви, как это делают маленькие серо-коричневые пичуги. Фредегар перестал мести; при мысли об этой пернатой пастве в крытой тростником крыше и ее неумолчных песнопениях на лице его появилось некое подобие улыбки, несмотря на то что пичуги доставляли ему столько хлопот.

Но вскоре лицо его вновь стало мрачным.

Накануне, после ужина в зале монастыря, он предложил Ингельду заменить тростниковую кровлю, поскольку установилась хорошая погода.

– Вы только посмотрите на нее, отец настоятель! Провисла, местами почернела, обросла мхом! Да и воду пропускает.

Ингельд сказал, даже не повернувшись к нему лицом:

– Так распорядитесь, чтобы нарубили тростника.

– Я подумывал о дубовой дранке…

Большой зал в Донмуте, зал Радмера, был крыт досками. И там он ни разу не видел птиц, да и мышей тоже почти не было. Тот зал также был украшен красивыми резными панелями из дерева и другими элементами отделки тонкой работы.

– Только если вы сами за них заплатите. – Ингельд прошел мимо, чуть не касаясь его, и вышел во двор.

Ему заплатить за них? Единственное, что представляло какую-то ценность из его пожитков, были книги: Псалтырь, Евангелие, потрепанный пенитенциал…[42] Имел ли в виду аббат, что он должен продать их, чтобы заплатить за доски? Он уверен, что смог бы найти на них покупателя в Йорке, но почему он должен это делать? Они не были ему необходимы – записанное в них навсегда осталось в его сердце, – но он любил их. И когда он смотрел, как Ингельд проходит мимо, внутри у него поднималась волна холодной болезненной ярости.

Фредегар снова начал мести, короткими злыми рывками скобля утоптанную грязь. Земляной пол. Голая земля и тростниковая крыша в Доме Господнем. Собственное небольшое и уютное жилище Ингельда тоже было крыто тростником, но там хотя бы были деревянные полы… И вновь он заставил себя успокоиться. Не стоит со злости оставлять борозды на священном земляном полу.

После того как он закончит подметать, нужно будет переключить свои мысли на украшение алтаря. Покрова здесь были хорошего качества, но старые, в пятнах воска и копоти, местами протертые, с распустившейся вышивкой. В темноте церкви трудно было заметить их плачевное состояние, но когда он вынес их на свет, смотреть на них было больно. Следует поговорить об этом с domina Абархильд.

Деревянные подсвечники.

Чаша для причащений из рога. Из обычного рога – для Sanguis Christi, крови Христа!

Только крест для крестного хода представлял собой какую-то ценность благодаря своей красоте и искусству сделавшего его мастера, но он стал главным сокровищем этого монастыря за много лет до рождения Ингельда. Хихред рассказывал ему, что в свое время он играл роль боевого знамени и более ста лет тому назад его брали на битву с мерсийцами. И конечно же, слова молитвы, начертанные на его перекладине – Восстань, Господи, и рассей врагов наших, – больше подходили для масштабных сражений.

Три месяца он мирился со всем этим. Вполне достаточно.

С каждым взмахом метлы постепенно приближаясь к выходу, Фредегар неожиданно заметил длинную тень – солнце уже клонилось к закату в этот день зимнего солнцестояния. Снаружи его определенно кто-то поджидал. И, судя по движению тени, был этот человек беспокойным и суетливым. Неужели кто-то из его паствы набрался смелости и пришел, чтобы посоветоваться с ним? Фредегар прислонил метлу к стене и направился к выходу. Его босые ноги ступали бесшумно, и тем не менее, когда он дошел до порога, тень бросилась наутек. Так что, когда Фредегар вышел под навес, церковный двор, освещаемый закатным декабрьским солнцем, оказался пустынным. Он посмотрел по сторонам. Траву уже прихватил мороз, и на ней осталась вереница чьих-то следов, однако этот робкий посетитель, похоже, унесся отсюда со скоростью ветра.

Фредегар глубоко вздохнул. Если кого-то в его пастве мучают угрызения совести, оставалось надеяться, что в конце концов он найдет в себе мужество прийти снова – будь то мужчина или женщина. Он повернулся лицом к входу, чтобы идти заканчивать уборку, и в этот момент взгляд его упал на небольшой предмет неправильной формы, лежавший на пороге.

Он был аккуратно завернут в кусок коричневой мешковины. Священник осторожно поднял его, не зная, что может там обнаружить, но края ткани раскрылись сами, а внутри оказался небольшой вырезанный из кости крестик на кожаном шнурке. Простенький, но сделанный довольно искусно, симметричный и тщательно отполированный. Покрутив его в руках, он вдруг нахмурился, потому что понял: это была копия главного сокровища их монастыря, бронзового с позолотой креста для крестного хода – те же пропорции, те же поперечины, те же выступы. Кто-то очень внимательно рассматривал его, а потом с великим терпением изготовил этот дар, который мог оценить только он, Фредегар.

Но кто это мог быть? Кто из жителей Донмута мог бы длинными зимними вечерами тратить время на то, чтобы сделать чужеземному священнику столь значимый для него подарок? Крестик раскачивался на кожаном шнурке туда-сюда, возбуждая его любопытство.

Этот дар от неизвестного беспокоил его. Он не знал, на что соглашается, принимая его. Если подарок был оставлен для Ингельда, тогда он, без сомнения, был знáком любви от одной из хихикающих девиц, сновавших в зале. Во внешности и поведении Фредегара, конечно же, не было ничего такого, что могло бы вызвать у кого-то из женщин столь неподобающую привязанность. Они обычно шарахались от него. Он был уверен, что историю про смерть Кудды знали уже все.

А вот осмотрительность Ингельда вызывала большие сомнения.

День святой Луции, самый короткий в году… В первый раз за все долгое время пребывания Фредегара в Донмуте кто-то, помимо Элфрун или Абархильд, проявил дружелюбие по отношению к нему. Все еще пребывая в задумчивости, он пожал плечами и связал кончики шнурка, после чего надел крестик себе на шею и спрятал под рясой. От кого бы он его ни получил, это был дружеский жест.

Прежде чем вернуться в церковь, он задержался на пороге, чувствуя крестик через толстую шерстяную ткань своих одежд. Может быть, интуиция подвела его и первая догадка ошибочна? Может быть, это все-таки Абархильд оставила крестик или попросила сделать это кого-то другого? Это возможно, конечно возможно, но интуиция подсказывала ему иное. Если бы domina хотела сделать ему подарок, она не стала бы пускаться на какие-то ухищрения. Тогда Элфрун? Он задумался, вспоминая ее чистый певучий голос и то, что она подчинялась требованию своей бабушки посещать церковь несколько раз в неделю, несмотря на дальний путь и массу обязанностей дома, которые заметно тяготили ее. Он иногда ловил на себе приводящий в замешательство взгляд ее карих глаз, как будто она видела каждую соринку, каждую паутинку в самых темных уголках его души. Он знал, что Абархильд подумывала о том, чтобы отдать ее в женский монастырь, и считал это мудрым выбором. Эта девушка чувствовала очень глубоко.

Но нет. Этот маленький костяной крестик явно был не от нее. Как и Абархильд, Элфрун, если бы захотела ему что-то подарить, сделала бы это открыто.

Кто-то другой оказался настолько внимателен, что сделал ему это небольшое подношение. Когда Фредегар вернулся в церковь и начал готовить алтарь к службе, в глазах его стояли слезы.

36

Элфрун задумчиво водила пальцем по изгибам и завиткам, выгравированным на бронзе. Финн не вернулся. Весь долгий День Всех Святых, весь следующий и еще несколько дней после этого она надеялась, что он может в любой момент войти через ворота к ним во двор.

С тех пор прошло уже несколько недель. Теперь, когда минуло и Рождество, и Сретение, она, как ни старалась, не могла вспомнить черты лица Финна, и это тревожило ее. Но у нее был верный способ вновь вызвать то незнакомое ей до этого ощущение тепла и света, какое возникало в его присутствии, – смотреться в зеркало. Картину, как золотились волоски на его руке, когда он накинул на нее свои ленты. Тепло его руки, прижимавшей ее пальцы к рукоятке зеркала. Она закрывала глаза и глубоко дышала, а по жилам растекались сладостные воспоминания, и она ощущала себя нежным цветком, благодарно раскрывающим свои лепестки навстречу щедрым лучам солнца.

Каким-то образом ей удалось всю зиму хранить это зеркальце в тайне ото всех. Она была уверена, что Винн никому о нем не расскажет, так что даже не заговаривала с ней об этом. Для нее огромным удовольствием было вынуть свое сокровище и рассматривать тонкий узор, тем более что происходило это редко и вызывало в ней чувство вины. Она не так много времени проводила за разглядыванием в нем своих собственных черт, смягченных и окрашенных в золотистый тон, выискивая то, что бродячий торговец назвал красотой.

Нет, по-настоящему в этом зеркале ее притягивала как раз обратная его сторона, эти гармоничные изогнутые линии, перетекавшие одна в другую без стыков и разрывов, без конца и без начала, и все так изящно, с выдерживанием идеальных пропорций. Чем дольше она созерцала этот рисунок, тем больше ей казалось, что в нем кроется какая-то тайна и что она сможет разгадать ее, если только у нее будет достаточно времени и хватит терпения для этого.

Господи, как же ей хотелось, чтобы Финн все-таки вернулся! Она мысленно постоянно беседовала с ним, рассказывала ему о вещах, которые не смогла бы доверить никому другому. О том, как она устала, как она все время занята и как ей скучно. Обо всех этих уловках Луды, расстраивавших ее, о том, как он разными словами повторяет ей по сути одно и то же – что ей не стоит поднимать шум по пустякам и что у него все под контролем. Фредегар учил ее читать и считать, но постигала она эти науки намного медленнее и с бóльшими затруднениями, чем ей хотелось бы. А Луда вел записи, применяя какую-то секретную формулу, которую он вывел для себя и которую она пока что не понимала.

Когда же она начинала расспрашивать его, стюард только пожимал плечами и говорил ей, что Радмер никогда не вникал в детали. «Ваш отец давал мне возможность выполнять свою работу». Далее следовал этот его подавляющий волю пристальный взгляд близко посаженных глаз. «И вам, леди, следует делать то же самое».

И когда Радмер вернется, он увидит, что здесь все в порядке.

Элфрун проводила слишком много времени, глядя на неприветливую, продуваемую всеми ветрами реку, на эстуарий, на море. И, по правде говоря, она уже точно не знала, кого высматривает там, отца или Финна. Последние несколько недель на улице было невероятно мокро, мрачно и грязно, и Элфрун понимала, что нужно быть полной дурой, чтобы надеяться, что раньше Пасхальной недели в их гавань заглянет какой-нибудь корабль или по дороге в Донмут придет одинокий путник.

Она тяжело вздохнула. Предстоял еще долгий Великий пост.

Внезапно раздался грохот, потом шум борьбы; Элфрун торопливо завернула зеркало в лоскут льняной ткани и спрятала его на дно своего сундука. Отодвинув сундук к стенке, она вскочила на ноги, покрасневшая и смущенная.

– Что? Я нужна?

На пороге стояла Сетрит и энергично жестикулировала.

– Ты что, ослепла?

Элфрун не заметила козу, которая вошла в дом и теперь с любопытством обнюхивала почти законченный кусок муаровой ткани на ткацком станке. Вдвоем они быстро выгнали козу, и Элфрун заперла за ней дверь на щеколду. Видела ли Сетрит ее зеркало? Точно не видела – Элфрун сидела спиной к двери; а если бы девушка и заметила что-то необычное, то наверняка спросила бы, что это такое.

Ничего плохого она не делала, конечно же, ничего плохого в этом не было. Но, несмотря на это, она все равно не хотела ни с кем делиться своей тайной. Тем более с Сетрит. И вообще, что она здесь делает?

Выйдя из женского дома и взглянув на утреннее свинцовое небо, Элфрун поняла, что времени уже больше, чем ей казалось. Фредегар обещал провести с ней урок латыни после службы в три часа, и теперь ей нужно поторопиться. Но прежде она должна сходить в хеддерн и принести оттуда аккуратно сложенные отрезы полотна, которые она обещала своей бабушке. Это будет новый покров для алтаря, как сказала Абархильд. «И совершенно прав Фредегар, – добавила она, – наша маленькая церковь – это просто позор».

Эти слова были самыми критичными из всего того, что она когда-либо слышала от своей бабушки относительно Ингельда.

Путь ее до монастыря – три мили босиком по скользкой грязной тропе – был нелегким, и когда Элфрун подняла руку, чтобы постучать в приоткрытую дверь бабушкиного бауэра, она раскраснелась и запыхалась. Но в этот самый момент прямо рядом с ней, по другую сторону двери, вдруг прозвучал резкий голос, хриплый от злости:

– Тогда ты должна была меня оскопить, а также выбрить тонзуру. Я всегда утверждал, что из Радмера вышел бы лучший священник, чем из меня.

От неожиданности она отскочила назад и уставилась на дверь.

Ответ бабушки она не расслышала.

– Ты сделала это со мной, а теперь делаешь и с Атульфом. Да и с Элфрун хочешь так же поступить, насколько мне известно. – Элфрун хотела уже уйти, но, услышав свое имя, замерла, как птичка, пойманная на птичий клей. – И все это из-за того, что тебе не разрешили остаться в Шелле…

– Из Атульфа получится отличный священник через какое-то время, нужна только соответствующая подготовка. – Это было сказано достаточно громко.

– Отличный, говоришь?

– Достаточно хороший.

– Значит, такой, как я.

Громко скрипнули половицы.

– Он в глубине души знает, что я хочу ему добра.

– Правда? А ты сама в этом уверена, мама?

Последовала долгая пауза, а затем неразборчивый ответ Абархильд. После этого голос Ингельда зазвучал устало.

– Тогда ты должна была разрешить мне жениться. Укротить свои амбиции.

На этот раз ответ ее бабушки было слышно совершенно четко.

– Как будто свадьба остановила бы тебя. Ты всегда нарушал данное тобой слово, что бы ни обещал.

– Я собираю только упавшие яблоки, мама. – Он помолчал, а когда заговорил вновь, тон его уже смягчился. – К тому же она совсем другая.

– Упавшие яблоки? Это все-таки сказано про новобрачную.

– Она уже потеряла невинность. – И снова эта его знакомая усмешка в интонации.

Опять пауза, после которой Абархильд сварливо проворчала:

– Не на это я рассчитывала. Не забывай, я знаю эту девушку. У этого брака нет ни единого шанса.

– Ты не понимаешь. Она совсем другая. Такой я не встречал после матери Атульфа…

– Я не хочу потерять тебя. – От переполнявших Абархильд эмоций голос ее дрогнул. – Ни в этой жизни, ни после нее.

Наступило молчание.

Элфрун чувствовала, что теперь щеки ее горят еще сильнее. Внезапно испугавшись, что ее могут застать подслушивающей, она попятилась от двери, по-прежнему крепко прижимая к себе уже смятое полотно. Обернувшись, она увидела, что в дверях церкви стоит Фредегар с Псалтырем в руках и внимательно наблюдает за ней.

– А теперь, – тихо произнес священник, – господин аббат заявит, что он очень сожалеет, она скажет, что стыдится такого сына, и заставит его пообещать прекратить все немедленно, а он будет убеждать ее, что он по-прежнему ее хороший маленький мальчик. – Презрительно-брезгливый тон Фредегара красноречивее любых слов поведал Элфрун все, что она хотела знать, и даже больше.

– Такое случается часто?

– Скажем так: я уже слышал нечто подобное раньше. – Священник кивнул ей. – Проходите. И не переживайте о нем.

Элфрун передернуло от холодной неприязни в голосе Фредегара.

– Когда мой отец вернется, дяде придется вести себя подобающим образом. – Слова Ингельда до сих пор звучали в ее ушах. Она совершенно другая… Кто была та женщина, благодаря которой вечно насмешливый тон дяди становился таким мягким? Но ей и в голову не пришло задать этот вопрос суровому мужчине с нездоровым, землистым цветом лица, который шел сейчас с ней рядом.

– А изменит ли возвращение вашего отца поведение аббата?

Она бросила на него удивленный взгляд:

– Ну конечно! Все и всегда выполняют то, что говорит мой отец.

Фредегар промолчал. Они подошли к алтарю, и он зажег свечу. Сначала Элфрун присоединилась к его молитве святой Агате по случаю праздника в ее честь, после чего устроилась на скамье, стоявшей у северной стены церкви, и выжидающе посмотрела на Фредегара, готовая к разбору латинских глаголов. Но вместо того, чтобы, как обычно, сесть рядом с ней и раскрыть книгу, он продолжал стоять и глядел на нее сверху вниз; его насупленные брови сошлись над переносицей, отчего он теперь еще больше был похож на сурового орла.

– Что случилось, отче? Здесь слишком темно для чтения? Может быть, нам зажечь еще свечи?

Он еще немного помолчал, а потом, к ее удивлению, полез за ворот своей рясы и снял с шеи кожаный шнурок. Перед ее глазами болтался маленький костяной крестик.

– Что это?

– Это не вы сделали его?

– Нет.

– И никогда раньше его не видели? Вы уверены?

Она рассердилась:

– Почему вы спрашиваете? И откуда он у вас?

Фредегар указал подбородком на дверь.

– Пойдемте.

– Но на улице слишком холодно! – Элфрун была сбита с толку. – Сегодня с утра ветер с моря.

– Ветер здесь всегда дует с этого проклятого моря. – Фредегар уже стоял у раскрытой двери. – Я не должен продолжать учить вас, пока мы не будем уверены, что ваш отец одобрил бы это.

– Но…

– И я не должен оставаться с вами наедине. Репутация вашего дяди бросает тень на весь донмутский монастырь.

– Репутация? Вы хотите сказать?.. – Элфрун нахмурилась. – Люди вам ни за что не поверят!

Он выгнул бровь.

– Конечно поверят. Как и вы. Вероятно, слухи ходят уже и теперь. Не будьте наивной, как ребенок. Вы ведь уже вышли из детского возраста.

Элфрун резко встала.

– Разумеется, я уже не ребенок.

– Ваша бабушка говорила, что неплохо бы сделать вас монахиней. Она имеет право так поступить. Почему же ваш отец перед отъездом не отослал вас в какой-нибудь женский монастырь, для вашей безопасности?

– Потому что мой отец хотел, чтоб я управляла поместьем. В этом мое призвание. – Она мотнула головой. – А вы считаете, что это хорошо – отдать меня в монахини?

– А что? Неужели это так уж плохо? Но оставить вас здесь, поручив все это вашим заботам, – он сделал широкий жест рукой в сторону зала, – просто безумие. А что, если нападут «морские волки»?

– Морских разбойников на наших берегах уже лет десять не видели, – возмущенно огрызнулась она. – А кроме того…

– Наверное, это совсем не ваше.

– Наш король достаточно силен…

– Вы понятия не имеете, о чем сейчас говорите. – Спокойная уверенность в его голосе заставила ее умолкнуть. – Вы думаете, разбойники ушли совсем? Расспросите жителей Кента. Спросите у купцов из Дорестада. Спросите у братьев-монахов из Редона или из Сен-Флорана. – Он помолчал, а затем печально добавил: – Или из моего родного Нуайона.

Внезапно ее охватил ужас, губы похолодели, желудок скрутил спазм.

– А что… что случилось в Нуайоне?

Фредегар закрыл глаза. Она ждала, но он только горестно покачал головой, так и не открывая глаз.

– Это поможет вам, – нерешительно сказала она, – если вы поделитесь с кем-то… – Она не хотела показаться бестактной, но не могла представить, что человеку может быть лучше, если он вот так замкнется в себе на все засовы. В не меньшей степени она боялась и того, что может услышать, если он действительно решит описать ей те картины, которые сейчас – она была в этом уверена – пробегают перед его закрытыми глазами. – Отче?

Он медленно поднял веки.

– Простите меня, дитя. Я не хотел вас напугать. Что же касается того, что вы по-прежнему остаетесь в поместье своего отца… да, это тревожит меня. И никаких больше уроков латыни до его возвращения. – Он уже стоял у двери.

Она старалась скрыть свой гнев, порожденный разочарованием. Он подчиняется Абархильд, так чего это он командует ею?

– Но мне же нужно научиться считать и разбираться в учетных записях!

– Нет.

– А что, если я попрошу свою бабушку присутствовать при этом?

Но он снова упрямо помотал головой.

37

Луда поплотнее укутался в свой плащ и накинул капюшон на голову. Он понимал, что со своей хромотой и густой седой шевелюрой он был фигурой приметной, тем не менее этим ненастным вечером все же рассчитывал ускользнуть от любопытных взглядов. С подветренной стороны большого Йоркского собора расположился квартал ремесленников и художников, которые служили архиепископу, а также работали на короля и важных придворных. Один из них, его кузен Беонна, был искусным кожевенных дел мастером, который легко мог сделать как прекрасную обложку с тонким рисунком для небольшого Евангелия, так и рукавицу для охоты с соколом.

Луда был ключевым лицом при заключении всех сделок от имени Донмута, а это означало, что Беонна имел преимущественное право на покупку их лучших шкур. Это было выгодно для всех – для Радмера, для Беонны, а также для его довольных заказчиков, которые могли рассчитывать на высокое качество как сырья, так и работы настоящего мастера. А еще это было очень выгодно для Луды. За последние несколько сезонов окота ягнят Беонна получил из отар Донмута немало самых лучших шкур, как дубленых, так и выделанных без дубления, официально и еще кое-какое количество – неофициально. И денежки за последние перетекали прямиком в карман Луды. Но эта тонкая поначалу звонкоголосая струйка серебра – результат неупущенных возможностей – из года в год, медленно, но неуклонно становилась все мощнее.

Теперь ситуация изменилась. Улучшилась. Пастух связан с ним родственными узами. Радмер уехал далеко. А старая ведьма отправилась на покой в монастырь, оставив вместо себя эту высокомерную девчонку, Элфрун, которая считает, что знает достаточно, чтобы управлять всем поместьем. Луда пренебрежительно фыркнул. Теперь можно было рассчитывать на то, что эта маленькая струйка серебра превратится в поток.

Чтобы попасть в квартал ремесленников, нужно было пройти мимо конторы стюарда архиепископа, и хотя в принципе никто не мог возражать против того, чтобы он навещал своего кузена, Луда все же еще сильнее надвинул на голову капюшон плаща.

Радмер доверял ему и не задавал никаких вопросов. Они с детства росли вместе.

Но Радмер дурак.

Большой и глупый Радмер видит врагов повсюду за пределами своих земель, но ему и в голову не приходит, что те, кто ненавидят его больше всего, находятся у него под самым носом. Радмер относится к своему здоровью, благосостоянию и своей власти как к чему-то само собой разумеющемуся.

А вот Луда знал, что никогда не будет относиться к своим деньгам как к данности. Иногда по ночам, когда все в доме похрапывали, он снимал со стропил свой небольшой кошель с серебром и уносил его в курятник, чтобы пересыпать сквозь пальцы эти маленькие металлические диски; и ничто за все его сорок с лишним лет жизни не приносило ему такого удовольствия. Он даже толком не знал, что будет делать с этими деньгами. Они олицетворяли для него мир замечательных возможностей, идею настоящей свободы, сладостное воплощение собственного превосходства, его непревзойденной хитрости.

Свобода. Что бы это слово ни значило.

Нет, он знал, что оно значит для него. Перестать быть держимордой Радмера, вырваться из пут лакейской службы. А еще – оказаться подальше от женщины с острым языком и землистым лицом, на которой он когда-то женился, и от целой вереницы их детей. Семнадцать лет возиться с младенцами с их рвотами и воплями, причем половина из них умерла, а от выживших ничего хорошего ждать не приходится, потому что, вырастая, они превращаются в надутых неблагодарных созданий, которые насупленно смотрят ему в лицо и тут же бросают работать, как только думают, что он их не видит.

Луда знал, что его считают жестким отцом, и презирал тех, кто корил его за это. Им бы такую дочку, как Сетрит, и тогда он посмотрел бы, как бы они с ней обращались.

Одной из возможностей для него было забрать свой кошель, отойти от дел и уехать на юг, в один из богатых монастырей – Линдси, Бардни, Лаут или Кейстор. И, как эта старая метелка Абархильд в Донмуте, ничего не делать, сидеть, давая отдых своей хромой ноге, на солнышке или у огня – в зависимости от времени года, неторопливо выполнять какие-то немногочисленные обязанности, и чтобы кто-нибудь утром, днем и вечером приносил бы ему миску похлебки.

В этой картине было свое очарование.

Но он не может сделать это теперь, когда Радмер в отъезде.

У него было двадцать пять серебряных пенни. Когда-то это казалось ему огромным богатством, которое могло только присниться. Теперь же он знал, что не успокоится, пока их не будет у него пятьдесят.

Он нырнул в узкий переулок, который вел к дому и мастерской его кузена, расположенных на вечно расквашенном треугольнике земли между реками. Здесь было ужасно при паводке, зато хорошо для дела, потому что корабли подходили прямо к этому уступчатому речному берегу, представлявшему собой прекрасную торговую площадку, за которой строго следил стюард архиепископа. Однако разве это могло помешать людям, знавших пару уловок?

Беонна даже не поднял головы, когда Луда, пригнувшись, вошел через низкую дверь в мастерскую, стоявшую перед его домом.

– Ты их принес? – У него не хватало нескольких зубов, и он шепелявил.

В небольшой комнатке стоял полумрак, пахло старыми кожами и мокрым тростником от крыши.

– Да. – Луда расстегнул сумку и вынул оттуда связку шкур.

Теперь Беонна повернулся к нему, нахмурив лоб:

– Это лучшее, что у вас есть?

– Некоторые из них, – ухмыльнулся Луда.

– Я думал, ты уже не придешь. – Беонна кивком указал на тусклые свечи. – Слишком темно для работы. Я все тянул, ждал тебя. – Он недовольно засопел. – И это уже не в первый раз.

Он говорит, что ждал? Ну так и что? Беонна считал себя важной персоной, потому что король и архиепископ присылали к нему своих слуг. Так пусть наконец поймет, насколько он зависит от поставок самых лучших шкур ягнят, да еще по цене, с которой он мог заткнуть за пояс своих вечно голодных конкурентов. Место в квартале ремесленников архиепископа было завидным. Луда со знанием дела перебрал связку шкурок.

– Хочешь проверить качество?

Беонна только хмыкнул и протянул жилистую руку с толстыми венами. Он не торопясь водил пальцами по наружной и внутренней сторонам шкур, искал дырки, складки, мял каждую шкурку, рассматривал ее так и эдак, под разными углами к тусклому свету свечи.

Пусть себе смотрит. Луда знал, что эти полдюжины шкурок безупречны. Он проделывал с ними то же самое, только при ярком дневном свете.

Беонна снова недовольно засопел, но на этот раз ничего не сказал, и Луда почувствовал легкий трепет удовлетворения. Его кузен стремился найти какой-либо изъян, который позволил бы ему сбить цену, однако ничего такого не обнаружил.

– И это все? В прошлом году я получил от тебя целую дюжину. По специальному заказу. – Беонна подмигнул ему, и Луда ухмыльнулся ему в ответ.

– Будет еще двадцать такого же качества. И сорок – почти такого.

Тот удивился:

– Шестьдесят? Ты имеешь в виду неофициально? Так много неучтенных?

Луда пожал плечами:

– Очень плохой выдался год для ягнят, судя по моим записям. Но хороший год для нас с тобой.

– А Радмер уехал в Рим, – закивал Беонна, цыкнув зубом.

– Вот именно.

Они обменялись понимающими взглядами.

– А что насчет той девочки?

– Она такая же простушка, как и ее отец. Она не понимает и половины из того, что я ей говорю.

– А пастух, я слыхал, женился на твоей дочери. – Он хитро прищурился, как будто знал что-то этакое. – И она позволяет ему слишком много заниматься отарой, верно? Впрочем, я слыхал и про кое-что еще. – Он снова заговорщически подмигнул кузену.

Луда напрягся и выпрямился:

– Что именно ты слыхал?

Беонна предостерегающе поднял руку:

– Спокойно! Ты меня хорошо знаешь, я не пересказываю всякие побасенки.

На самом деле только этим он и занимался, когда не работал в мастерской. Но Луда понимал, что лучше будет сейчас не отреагировать на это маленькое лицемерие.

– Так что же ты все-таки слышал?

И снова эти мучительные насмешливые подмигивания.

– Мы ведь здесь, в Йорке, очень хорошо знаем вашего замечательного нового аббата. – Очередное подмигивание он сопроводил щербатой ухмылкой. – Он приезжает сюда довольно часто. Человек с хорошим вкусом. Он покупает мои изделия. Перчатки. Туфли. И мы все рады слышать, что он счастлив.

Луда быстро соображал, пытаясь догадаться, что кроется за словами кузена. Он пренебрежительно махнул рукой, чтобы показать, что все сказанное Беонной для него не новость.

– Давай вернемся к нашим шкуркам. – Он протянул руку. – Ты их посмотрел?

Беонна пожал плечами:

– Я возьму все, что ты сможешь мне дать.

– А цена?

– Та же, что и в прошлом году. Могу заплатить тебе бронзой сейчас или серебром потом.

– Столько же?

– Нет. Если возьмешь бронзовыми монетами, получишь больше.

Луда прищурился. Удобные бронзовые деньги, которые чеканились монетным двором в Йорке, были хороши там, где власть короля Нортумбрии была крепка, но он прекрасно знал, что к югу от реки Хамбер к ним относились пренебрежительно.

– Серебром. Я приду через две недели и принесу остальное.

– Надеюсь, у тебя есть надежное место, чтобы хранить свое серебро. – Беонна покачал головой. – Что ты вообще собираешься с ним делать?

Эти двое постоянно играли в старую игру, избегая прямых ответов. Поэтому Луда просто пожал плечами и ушел.

38

Поскольку всю зиму приходилось питаться китовым мясом, Абархильд уже тошнило от него.

И не столько из-за запаха, хотя и он уже успел надоесть за темные и голодные зимние дни. А вот жевать… «Жевать его тяжело даже тем, у кого полный рот зубов», – со злостью подумала она. Одна из прислуживающих ей женщин целый день варила высушенные кожистые полоски мяса, чтобы они стали помягче и она могла бы с ними справиться, но Абархильд, наклонив миску, выхлебала один бульон, оставив трудноперевариваемые куски для кого-нибудь другого. Наконец наступило воскресенье, и она определенно заслуживала чего-то получше после шести голодных дней великопостной недели. Фредегар предложил ей воздерживаться от пищи до мессы, но это было единственное нововведение, вытерпеть которое она не смогла.

Мир просыпался после зимы, не за горами было уже весеннее равноденствие, а за ним, глядишь, уже и Пасха, менее чем через две недели. На солнечных, подветренных сторонах канав зацветал чистотел, а на каждом кусте птицы активно строили гнезда. Но по каким-то непонятным причинам весеннее тепло никак не могло добраться до ее старых костей, и Абархильд придвинула свой табурет поближе к огню.

– Осторожнее, миледи! – Служанка была тут как тут и поддержала ее. – Мы же не хотим, чтобы вы упали в огонь!

Обе помолчали.

– Месса уже совсем скоро, – наконец прервала молчание служанка и протянула Абархильд ее палку. И действительно, рядом громко пробил монастырский колокол. – Вам она понравится.

– Я не пойду туда. – Она взяла палку и, крепко обхватив ее обеими руками, уперла в пол перед собой.

– Что, простите?

– Я сказала, что никуда не пойду. – Абархильд недовольно взглянула в нависавшее над нею озабоченное лицо служанки, розовое и глупое. – В этой лачуге, нашей церкви, слишком холодно. – Она плотнее закуталась в свою шерстяную накидку. – Ну а кто будет петь литургию?

– Отец аббат, миледи. Ваш сын Ингельд. Позвольте, я помогу вам встать.

– Я знаю, кто у нас аббат. Раскудахталась, дура! – Абархильд отстранилась от источника своего раздражения. – И я действительно никуда не пойду. А ты иди. Скажешь ему, что мне нездоровится.

– Но я не могу оставить вас, раз вам нездоровится!

– Тогда скажи ему, что я очень устала. Скажи ему что угодно. Иди уже, наконец. – Она замахнулась на нее палкой.

Женщина попятилась и выскочила за дверь.

Абархильд уставилась на свои руки, вцепившиеся в терновый посох. Они у нее когда-то были замечательными – очень белыми и гладкими, с длинными искусными пальцами, с овальными ногтями, которые служанки натирали оливковым маслом, пока они не начинали сиять. Она гордилась ими и умело выставляла их напоказ, когда держала речь в зале, поднимая руку вверх продуманным жестом, чтобы вышитый рукав соскользнул, обнажая бледную кожу, и пламя огня начало играть на ее золотых кольцах и отполированных ногтях. А как они смотрелись на струнах арфы! На ткацком станке. Когда она уверенно двигала фигуры по шахматной доске. Такими они были когда-то. Кто же украл их, кто заменил их на эти напоминавшие дерево с сучками шишковатые бесполезные обрубки с отвратительными выступающими венами, с опухшими суставами и увядшей, сморщенной кожей? Когда ее забрали из монастыря, ей казалось, что нет на свете ничего хуже. Но это было еще хуже. Какой злой волшебник сотворил такое с ее руками?

Она начала с трудом подниматься на ноги. Табурет под ней поехал, но ей каким-то образом удалось сохранить равновесие. Ее руки – нет, не ее руки, а эти пародии на руки, принадлежащие какой-то старухе, – начали нащупывать палку. Когда она начала ходить с палкой? Все это было просто ужасно и совершенно неправильно.

Кто-то сзади подхватил ее. Чьи-то сильные руки. И нежные.

– Бабушка? С тобой все в порядке?

– Да, – ответила она.

Этот мальчик. Ингельд. Нет, Ингельд ее сын. Ее любимый сыночек. Последний. Это не мог быть Ингельд. С чего бы ему называть ее бабушкой? Это был другой мальчик… славный, хороший мальчик с ангельским лицом. Про него говорили, что он необузданный. Но это правильно, когда в мальчике есть живая искра. Она всегда любила необузданных. Мальчиков, не девочек. Девочки не должны быть необузданными – для их же блага.

Ее необузданный мальчик. Как же его имя?

– Бабушка, в заливе появился корабль! Мы думаем, что это может быть дядя. Он вернулся!

Вот теперь туман понемногу рассеялся.

– Радмер, – сказала она. – О Боже правый! Наконец-то!

Атульф – а это был именно он – помог ей выйти на солнечный свет. От яркого солнца глаза ее начали слезиться.

– Они уже запрягают волов, бабушка.

– Все вы, маленькие шаловливые лисята, не хотели, чтобы он возвращался, – сказала она громко и отчетливо. – Вы здесь чудесно проводили время, пока волка не было дома.

Наступила тишина, и только где-то внизу, на берегу, беспокойно кричал чибис – тии-ик, тии-ик.

Корабль оказался пузатым каботажным судном, уродливым, но практичным. Оно стояло на якоре в эстуарии, и к нему уже плыла одна из четырехвесельных рыбацких лодок с Лудой на борту. Они видели, что стюард нетвердо стоял на раскачивающемся носу лодки и что-то кричал капитану судна, но слов слышно не было. Элфрун наблюдала за тем, как волны накатывают на песок приливной полосы берега, и вспоминала день, когда отец уезжал. Неужели это было полгода назад? Каким же ребенком она была тогда! Она думала лишь о том, чтобы как-то угодить ему, и делала все, что ей говорили. Она покосилась на Атульфа. Несмотря на то, что он подрос и у него раздались плечи, он по-прежнему был безбородым и с пухлым подбородком, как у мальчишки.

Теперь Луда что-то кричал гребцам, и лодка начала разворачиваться, чтобы пришвартоваться к борту корабля. Но никто не спрыгнул с палубы в эту маленькую посудину. Элфрун еще раз пробежала глазами по всему кораблю, выискивая массивную фигуру отца, а потом стала высматривать отчалившую вторую лодку, но ни того ни другого не увидела.

Сердце словно сжала чья-то холодная рука. Может быть, корабль этот привез дурные вести, которых она так боялась, и отец никогда не вернется?

– Отец аббат, на борту есть подарок для вас; тот человек сказал, что он от ваших друзей с севера.

– Для меня? – Голос Ингельда звучал учтиво, как обычно, но Элфрун видела, что он испытал облегчение. – От кого же?

Луда мотнул головой в сторону корабля:

– Они сейчас приплывут. Это фризское купеческое судно, оно перезимовало в Тейсайде, а теперь направляется домой.

И действительно, пока он говорил, от корабля отчалил широкий йол[43]; на его борту было пятеро – четверо на веслах и один стоял на носу. Или все-таки их было шестеро? Приглядевшись, можно было рассмотреть еще одну стоящую фигурку, только очень маленькую.

По мере того как лодка приближалась, стали видны спины каких-то коренастых животных, стоявших между сиденьями. Очень маленькие лошадки? Был отлив, и даже суденышко с такой низкой осадкой не могло подойти к берегу вплотную. Поэтому оно, раскачиваясь из стороны в сторону, село на песок ярдах в двадцати от кромки воды, и люди начали выпрыгивать через борт в воду, доходившую им до бедер.

Прибывших животных перенесли на берег на руках.

– Это собаки! – не веря своим глазам, ахнула Элфрун.

Глаза Атульфа сияли.

Громадные длинноногие псы с лохматой шерстью оловянно-серого, кремово-рыжего и пепельно-черного окраса, с заостренными умными мордами. Их было три. И вел их маленький мальчик.

Краснощекий капитан поклонился Ингельду.

– Это от его святейшества лорда аббата монастыря Мейгле, милорд. У меня есть письмо для вас, – капитан достал его через горловину из-под туники, – но от себя могу сказать, что это жемчужины в мире собак. Это славные потомки псов, выведенных королями древнего Файфа, воспетых в песнях и сказаниях, и в охоте они столь же отважны, как и на поле битвы.

– Я могу отличить хорошего пса от плохого по его виду. – Ингельд протянул вперед руку.

– Я нисколько в этом не сомневаюсь! – усмехнулся капитан и отдал ему письмо. – Я просто выполняю данное мне поручение, мой господин.

Когда Ингельд поднял голову, глаза его сияли.

– Их зовут Гетин, Бледдин и Брайт.

Элфрун тоже смотрела на собак. Они и вправду выглядели как существа из легенды и были по грудь молчаливому темноволосому мальчику, который держал их на красных кожаных плетеных поводках. Ошейники у них тоже были из красной кожи, с блестящими бронзовыми пряжками. Одна из собак зевнула, и Элфрун невольно вздрогнула при виде громадных клыков и свесившегося розового языка.

– А что за мальчик? – спросила она.

– Про мальчика в письме ничего не сказано, – сообщил Ингельд.

В разговор снова вступил капитан:

– Мальчик идет к ним в придачу. – Он ухмыльнулся и развел руками. – Он не разговаривает. Но человек, занимающийся собаками аббата, сказал нам, что он вырос на псарне и ухаживал за этими тремя, когда они были еще маленькими щенками. Он славный мальчик.

– Так он не умеет говорить или не хочет? – поинтересовалась Элфрун.

Капитан пожал плечами:

– Он свистит, леди. Издает какие-то булькающие звуки. Но собаки при этом всегда понимают, что он от них хочет.

Она внимательно посмотрела на мальчика. Небольшого росточка, блестящие каштановые волосы и карие глаза, на вид лет семь-восемь, не больше. Если он и понимал, что разговор шел о нем, по нему это заметно не было. Не только немой, но еще и глухой? Или же понимает только язык пиктов? Нужно будет попытаться поговорить с ним через Хирела или кого-то еще, кто говорит на языке бриттов, и выяснить, поймет ли он хоть кого-нибудь.

Элфрун набрала побольше воздуха в легкие:

– Вы должны пройти в зал. – Она сделала широкий жест, чтобы было понятно, что она имеет в виду капитана и его команду. – Пойдемте с нами – мы накормим вас и отблагодарим за вашу услугу. А вы, дядя, пока пристройте этих созданий на своей псарне.

Ингельд сделал шаг вперед, но поприветствовал не людей, а собак с большими и лоснящимися мордами, позволив им обнюхать себя, полизать ему ладони, потыкаться носами между пальцами. Атульф присоединился к нему, и Элфрун уже не в первый раз отметила, что теперь они стали очень похожи. Мальчик, прибывший с собаками, по-прежнему стоял у края прибоя, пока его питомцы знакомились со своим новым хозяином. Его большие карие глаза были полуприкрыты, обветренные руки сжимали плетеные поводки, а на босые ноги накатывали маленькие холодные волны.

39

– Что ты здесь делаешь?

Атульф проигнорировал ее вопрос.

В хеддерне, расположенном в задней части зала, было темно и до того, как Элфрун заслонила свет, появившись в дверях, но от ее взгляда ничего не ускользнуло.

– Тебе даже находиться здесь нельзя. Немедленно положи на место.

Он стоял к ней спиной, не особо обращая внимание на ее присутствие.

Она почувствовала, как откуда-то из глубины ее естества поднимается волна бешеной ярости, грозя захлестнуть ее, и усилием воли подавила гнев.

– Положи на место, – повторила она. – Как ты вообще сюда попал?

Ключей было всего два. Запасной хранился у Абархильд. Здесь были сложены все их ценности – шерсть, полотно и выделанные овечьи шкуры, одежда и дорогие специи, боевое оружие и предметы украшения зала, которые отец не взял с собой. И никому не позволялось находиться здесь без ее разрешения.

В данный момент дело касалось оружия.

– А сама ты что думаешь насчет того, как я сюда попал? – Атульф, держа в руке меч, внимательно разглядывал лезвие. – Ты заслоняешь мне свет.

– Это меч моего отца.

– Точнее, отца моего отца. Нашего с тобой дедушки. А до этого он принадлежал его отцу. – Атульф говорил словно сквозь стиснутые зубы.

Элфрун закусила губу:

– И все равно это не дает тебе права…

– Ты только посмотри на это! – Он по-прежнему стоял к ней спиной. – Поверить не могу! Этот тупой Видиа со шрамом на полрожи хранит свои драгоценные ножи в бочке с промасленным песком, тогда как такая вещь ржавеет в своих ножнах! Ты только посмотри! – Он резко обернулся и поднял руку с мечом, направленным острием вниз. – Лезвие не заточено, в зазубринах, и эта ржавчина…

Это было правдой. Даже при тусклом свете Элфрун видела, что темно-коричневые пятна расползлись по поверхности старинной стали, словно отвратительная плесень. А вот рукоятка и гарда еще блестели, и их нетронутый орнамент из золотой проволоки ярко выделялся на фоне потемневшего серебра.

– Видиа и не должен следить за мечами, это не его обязанность, – сказала она. – Не забывай, что мой отец забрал Дунстана с собой…

– Я знаю это!

– Вот и положи меч на место. – Элфрун набрала побольше воздуха в легкие. – Если тебе так уж хочется, я скажу Видиа, чтобы он занялся этим.

– Нет.

– Что?

– Видиа всего лишь егерь. Не оружейных дел мастер. – Высокомерие ослепляло его. – Я забираю его. Возьму песок и немного гусиного жира, чтобы удалить ржавчину, а потом отнесу его Кутреду. Раз я буду носить меч, я хочу, чтобы он был подготовлен должным образом.

– Ты не можешь взять этот меч!

– Почему это? Никто им не пользуется. Это не лучший меч твоего отца. К тому я бы и не прикоснулся, даже если бы он оставил его здесь.

– Но этот ты тоже брать не должен. Отец очень рассердится…

– Мне почти шестнадцать! – Он неожиданно сорвался на крик, и, по старой детской привычке, они вдруг дружно испуганно оглянулись на дверь. Понизив голос, Атульф продолжил: – Если бы твой отец был здесь, он бы выдал мне меч. И уже давно. У Танкрада меч появился в четырнадцать…

– Так вот в чем дело! – Элфрун тяжело опустилась на бочку и прислонилась спиной к стене. – Танкрад из Иллингхэма. Я могла бы догадаться.

– Они сказали, что, будь у меня свой меч, я мог бы присоединиться к их «волчьей стае». К нему и его кузенам. Он сказал, что я хорош и вполне подхожу для этого. – Атульф начал вертеть меч так и эдак в вытянутой руке. Он был тяжелым, и, несмотря на всю свою злость, Элфрун все же была впечатлена хваткой Атульфа и его грациозными плавными движениями. – Да, я хорош.

Он вывернул запястье и неожиданно резко махнул мечом сверху вниз; лезвие со свистом рассекло воздух, и она невольно вздрогнула.

– Атульф!

– Вот видишь! В любом случае я его достоин. И еще мне нужен щит. – Он обернулся и обвел взглядом полки.

– Атульф, это какое-то безумие! Положи меч. Мой отец скоро вернется, и тогда ты сможешь попросить у него позволения.

Он повернулся к ней лицом и посмотрел ей в глаза, а она постаралась выдержать его взгляд. Ей трудно было увидеть в нем не своего маленького двоюродного братца, шалунишку с взлохмаченной серовато-коричневой шевелюрой, который вечно ковылял за нею на своих крепких ножках. А сейчас он шел на нее, и свет из дверного проема падал на его лицо. Взгляд его светло-голубых глаз был жестким.

– Так ты что, действительно не понимаешь, да?

Продолжая двигаться вперед, он поднял руку горизонтально, так, что меч стал ее продолжением. Она заставила себя оставаться стоять на месте и не сводить с него глаз. Он подходил все ближе и ближе и остановился, только когда острие меча слегка коснулось ее левой груди.

– Моя властная старшая кузина, – сказал он, – постоянно указывает, что мне нужно делать. Постоянно упрекает меня. Совсем как бабушка, которая твердит, что я должен стать священником. – В голосе его отчетливо слышалась насмешка, а слово «священник» он произнес как какое-то ругательство.

– Ты действительно видишь меня такой? – Элфрун опустила взгляд на кончик поржавевшего лезвия. Слова его ранили сильнее металла. Ей вдруг стало трудно дышать. – Тогда будь мужчиной, воином, если для тебя это так важно. И найди себе другой меч. Может быть, как раз в Иллингхэме. Присоединись к волчьей стае Танкрада… – она заставила себя снова посмотреть Атульфу в глаза, – если он настолько глуп, чтобы взять тебя. Вас обоих могут убить. Но меч моего отца ты не возьмешь.

– Возьму, и ты это знаешь. – Он слегка ткнул ее мечом, и она почувствовала, как острие, надавив на плоть через шерстяную и льняную ткань, уперлось в ребра. – Да, возможно, нас с ним убьют. Будешь плакать по мне, Элфрун? Или будешь оплакивать Танкрада?

– Да я его почти не знаю!

– Зато он тебя знает. – Атульф еще раз слегка кольнул ее мечом, на этот раз довольно больно, и она разозлилась уже по-настоящему. – И ты ему нравишься, – язвительно добавил он.

Она отвернулась.

– Смотри на меня! – Она с неохотой повиновалась. Атульф улыбался какой-то странной улыбкой, которая тревожила ее. – Хочешь узнать, что он говорил про тебя?

– Нет, не хочу! И прекращай эти свои дурацкие игры. Я никогда не поверю, что Абархильд сама дала тебе ключ. Выходит, ты его украл?

Она мотнула головой и подняла руку, чтобы убрать от себя меч, ожидая сопротивления, возможно, даже потасовки, но, к ее удивлению, он отступил назад и опустил меч. Когда он повернулся к полке с деревянными колышками в качестве вешалок, она думала, что теперь он положит меч туда, где его взял. Но вместо этого он снял еще и ножны от выбранного им оружия вместе с ремнем. А затем, бросив последний, полный жалости взгляд на заржавевшее лезвие, он сунул его в ножны.

– Все это тоже нужно будет обновить. – Он встряхнул снаряжение. – Кожа вся рассохлась и потрескалась. Но это я могу поправить и сам.

Не произнеся больше ни слова, он прошел мимо нее к выходу.

Элфрун всю трясло от злости. Она начала глубоко дышать через нос, заставила себя разжать кулаки и прислонилась спиной к гладкой дощатой стене. Она поймала себя на том, что непроизвольно сползает вниз, и на какой-то короткий и страшный момент подумала, что сейчас потеряет сознание.

По крайней мере этого хотя бы никто не видел.

Она закрыла лицо руками. Танкрад и его волчья стая. Атульф создавал немало проблем, когда они с Куддой в Донмуте гоняли по холмам и полям. Зачем было Танкраду поощрять его на большее?

Одни неприятности от этого Иллингхэма!

40

– Я хочу уйти от него.

Луда сделал вид, что не услышал этого. Он стоял и наблюдал за тем, как два работника из поместья сдирали и сбрасывали с наклонной крыши женского дома толстый слой мха, наросшего за зиму.

– Пап! – Сетрит подошла ближе. – С меня довольно. – Он даже не двинулся. Тогда она сделала еще пару шагов в его сторону. – Папа?

Наконец он обернулся и искоса посмотрел на дочь, словно видел ее в первый раз.

– Что ты здесь вообще делаешь? Сейчас мы доим по три раза на день, так что не говори мне, что у тебя нет работы на пастушьем хуторе.

– Я выполняю свою часть работы!

– Впервые в своей жизни ты сказала правду. А теперь возвращайся туда. Нечего шататься тут, тратя зря чужое время и путаясь под ногами.

Она угрюмо взглянула на него:

– Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Я уже по горло сыта этим пастушьим хутором. И пастухом тоже.

Луда скрестил руки на груди и бросил на нее сердитый взгляд.

– Сама заварила эту кашу, сама и расхлебывай. И сделай что-нибудь со своей кислой рожей, потому что сливки просто скиснут, прежде чем ты успеешь сбить из них масло.

Она покосилась на мужчин на крыше, которые с любопытством прислушивались к их разговору, и понизила голос:

– Я не выношу его. Не могу больше терпеть, когда он ко мне прикасается.

– Ах, дочка, что тут скажешь? Так оно и бывает после свадьбы. Тебе что, никто об этом не рассказывал? – Луда задумчиво покивал. – Кстати, куда же ты пойдешь, если оставишь его?

Смягчившийся тон отца удивил Сетрит. Она стояла в грязи, потупив взгляд, и переминалась с ноги на ногу. Помолчав, она сказала:

– Вернусь домой.

– Да неужели? – Он широко улыбнулся, обнажив большие желтые зубы. – Твоя мать будет очень рада, особенно теперь, когда ты узнала наконец, что такое по-настоящему тяжелая работа. Ей как раз рук не хватает.

Сетрит закусила губу и нахмурилась.

Он чуть наклонился к ней и, тоже понизив голос, произнес:

– Думаешь, я не знаю, что ты задумала на самом деле? Что я не знаю про тебя и святого отца, нашего аббата?

Глаза ее испуганно округлились, но она быстро опомнилась.

– А что тут знать?

– Про ваши грязные игры? Весь Донмут знает, да и Иллингхэм, видимо, тоже. – Тон его стал презрительным. – Как, полагаю, и архиепископ на своем высоком троне в соборе. Знают все, у кого есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать.

– Хирел не знает.

– Узнает, и довольно скоро. – Луда откашлялся и сплюнул. – И посмотрим, что он сделает. Я сказал ему, что тебе нужна твердая рука.

– Он не узнает.

– Почему это? Ведь все остальные уже знают!

Она расправила плечи и с вызовом выпятила вперед подбородок.

– А что, если и так? Я имею право…

Отец схватил ее пониже локтя с такой силой, что она почувствовала, как хрустнули косточки.

– Никакого права ни на что ты не имеешь, маленькая тупая стерва. Если ты вернешься под крышу моего дома, эти твои постельные фокусы закончатся раз и навсегда. Но ты сюда не вернешься. На том и порешили.

– Я не могу оставаться с ним! – Она вырвалась, потирая болевшее место на руке; в глазах ее стояли слезы злости и отчаяния. – Я могу просто уйти от него.

– Уйти от него? – с притворным удивлением переспросил Луда. – Ага. От Хирела, ты имеешь в виду? И куда ты пойдешь, если не сюда?

– Ингельд позаботится обо мне.

– Ингельд позаботится обо мне, – передразнил он ее визгливым и гнусавым голосом. – И это моя дочь! Быть того не может! Ты способна рассуждать здраво? Да, возможно, за полгода ты и твое нытье ему не надоедят, а потом он найдет другую дурочку, которая будет готова утолить его похоть. – Губы его презрительно изогнулись.

– У нас с ним так не будет.

Отец бросил на нее взгляд, заставивший ее покраснеть от злости. Он поднял руку:

– Погоди.

Дохромав до приставной лестницы, он что-то отрывисто крикнул работникам, дождался, пока они спустятся, переставят лестницу на несколько ярдов вправо и снова поднимутся на крышу.

Затем он вернулся к ней.

– У вас так не будет, говоришь? Сколько тебе лет? – Она уже открыла рот, чтобы ответить, но ему это явно было не нужно. – Видит Бог, ты выглядишь как взрослая женщина, и я считал, что ты достаточно выросла, чтобы понимать, что к чему, но, видимо, я заблуждался. Я ровесник Радмера. И на десять лет старше Ингельда. Я вырос вместе с ними. Неужели ты думаешь, что я ничего такого не знал за ним раньше?

Сетрит хотелось как-то остановить текущие по щекам слезы или – еще лучше – заткнуть отцу рот.

– Он сказал, что я совсем другая.

– Ну да, может, и так. – Он выдержал паузу, а потом язвительно бросил: – В том смысле, что еще тупее, чем большинство остальных. И готова тут же хлопнуться на спину и раздвинуть перед ним ноги, стоит ему только улыбнуться этой своей улыбочкой. – Лицо его потемнело. – Ты еще не забеременела?

Сетрит сложила на груди руки и втянула голову в плечи.

– Нет, как мне кажется.

– Что ж, тогда поторопись с этим. Неважно, кто будет отцом, но ребенок, а может, и двойня, быстро положат конец всему этому, и ты перестанешь валять дурака. – Он коротко хохотнул. – И вот тогда ты узнаешь, что такое по-настоящему тяжелая работа.

– Это несправедливо!

– Всю жизнь слышу от тебя одну и ту же песню. Бог несправедлив к нам, так почему мы должны быть справедливы друг к другу? – Отвернувшись, он поднял корзину, полную мха и гнилого камыша, и сунул ее ей в руки: – Пойди выброси это в канаву, а потом возвращайся к работе. – Прищуренные глаза смотрели на дочь жестко. – И пошевеливайся, женщина! Чего хочется тебе, значения не имеет. Мне нужно, чтобы ты была замужем за Хирелом, и мне нужно, чтобы ты больше трудилась на хуторе. Сыр сам собой не сделается, как ты понимаешь.

Сетрит посмотрела на него, а затем опустила глаза на грязную корзину у себя в руках. Лицо ее исказила гримаса ненависти. Она сунула отцу корзину с такой силой, что тот пошатнулся. Сохранить равновесие у него получилось, но удержать корзину ему не удалось, и она упала и перевернулась, а ее содержимое рассыпалось. Она вытерла руки о юбку.

– Тогда уж что-то одно. Раз я замужняя женщина, ты больше не можешь мною командовать. Одного командира хватает. Иди поищи кого-то другого, чтобы на него наезжать. Может, на маму попробуешь? – Сетрит громко фыркнула; она знала, что на нее сейчас изумленно смотрят несколько пар глаз, и щеки ее разрумянились от возбуждения. – Желаю удачи. – Она резко развернулась к нему спиной и быстро ушла.

41

– Они платят поземельный налог Бургреду из Мерсии, – заметил Атульф. – Эти люди очень отважные, ничего не боятся.

Они с Танкрадом скакали рядом, Танкрад – на своей замечательной лошади, некрупной, но проворной и послушной. По словам Танкрада, ей было девять лет, и он начал заниматься с нею, когда она была еще жеребенком. Позади них слышался топот копыт пони, на которых за ними тянулись младшие кузены Танкрада, Дене и темнобородый Аддан. «Его тени, – подумал Атульф, презрительно скривив губы. – И верные сотоварищи».

Аддан и Дене скакали на пегих приземистых пони, так не похожих на гнедую кобылу Танкрада с нежными темными глазами и гордо выгнутой шеей. Если судить беспристрастно, то не первой молодости лошадка Атульфа каштановой масти, со всклокоченной белой гривой, взятая из конюшни его дяди, была ничем не лучше этих пони. Но они с Элфрун отлично ездили на Маре – эта кобыла чувствовала его мысли и желания еще до того, как они окончательно формулировались в его голове, и он не мог сказать о ней ни единого плохого слова. Они скакали ровной рысью через редкий низкорослый подлесок, что в двадцати милях к юго-западу от Донмута, к краю болот, разделявших Нортумбрию и Мерсию. С западной стороны местность была холмистой, с другой тянулись топь и, до самого берега моря, заросли тростника.

Он прекрасно понимал, что Аддан и Дене не в восторге от того, что в этой вылазке ведет их он. Но они не знали троп через раскинувшиеся на много миль вокруг эстуария полузатопленные земли, где не остается никаких следов. Без него они давно бы попали в трясину и были бы поглощены ею. Но, если они не будут проявлять должного уважения к нему, он охотно пропустит их вперед.

Раздобытый Атульфом меч похлопывал его по бедру, вызывая чувство глубокого удовлетворения. Он заменил ключ от хеддерна, висевший на крючке, пока Абархильд и ее служанка были в церкви монастыря. Все прошло гладко, как будто этот меч сам шел к нему в руки. Ударив Мару пятками в бока, он пустил ее более резвой рысью, чтобы держаться впереди всех, хотя дорога была нелегкой, а солнце клонилось к закату. Они выехали на небольшую гряду, поросшую деревьями; склон перед ними круто уходил вниз, к широкой равнине долины Трента, пронизанной ниткой реки и поросшей буйной растительностью. Он придержал свою лошадь: деревья с густыми кронами сменились подлеском из рябины и кустов лесного ореха.

– Я был здесь неделю назад. – Он показал на струйку дыма, лениво тянувшуюся к небу в весеннем воздухе. – Их зал находится вон там. – Он указал рукой на запад. – Часть их скота зимовала на верхних пастбищах, где за ним присматривала всего парочка подростков.

– Такое решение кажется мне опрометчивым, – заметил Танкрад.

– Они уже успели позабыть, что опасность может прийти с севера. – Атульф ухмыльнулся, и эта его ухмылка напоминала волчий оскал, до неузнаваемости исказивший черты его мягкого, округлого лица.

– Тогда чего мы ждем? – Аддан уже направил своего пони вперед.

Но Танкрад, молниеносно выбросив руку, перехватил его поводья.

– Дождемся темноты, глупец. Слушай Атульфа. И нельзя оставаться на гребне, где нас хорошо видно на фоне неба. – Он кивком указал назад, имея в виду, что им следует вернуться туда, откуда они прискакали.

Оказавшись снова под укрытием деревьев, они спешились, стреножили своих лошадей и отпустили их пастись, после чего присели в глубокой тени.

Атульф задумчиво смотрел на своих спутников. Танкрад был самым старшим из них. Отец Танкрада был одним из тэнов короля; Танкрад был признанным лидером их небольшого отряда. Но это была его вылазка, и здесь Атульф был главным. Он был не против того, чтобы Танкрад проявлял инициативу, но не вечно хмурящийся Аддан или молчаливый Дене; если они решат покомандовать, то скоро поймут, что неправы. С течением времени они не стали относиться к Атульфу теплее, и ни один из них не признавал его равноправным членом их стаи.

Атульф отстегнул меч от пояса и теперь сидел, скрестив ноги и положив его себе на колени. Протянув руку к своей сумке, он достал оттуда завернутый в лоскут ткани кусок нутряного сала и принялся пальцами втирать жир в сухую, расслаивающуюся кожу ножен. Темнело быстро, похолодало, и пальцы его вскоре замерзли и перестали гнуться.

Подняв голову, он вдруг заметил, что все три его спутника внимательно смотрят на него.

– Что?

Аддан ухмыльнулся:

– Говорят, не суди о мече по его ножнам, но я не знаю… – Он покачал головой. – Где ты достал эту штуку? На помойке, куда твоя мать выбрасывает всякий хлам?

– Не будь к нему так строг. – Прежде чем продолжить, Дене бросил быстрый взгляд на Танкрада, ища его одобрения. – У нашего бедного маленького Атульфа вообще не было меча, когда мы видели его в последний раз. К тому же матери у него тоже нет.

Аддан рассмеялся:

– Так там на самом деле меч? Или ты просто красуешься с пустыми ножнами, которые твой дядя давно выбросил? – Он поднялся на ноги и подошел к Атульфу. – Давай-ка посмотрим, какое у него лезвие.

Атульф посмотрел на Танкрада, но тот отошел, чтобы взглянуть на свою лошадь, и сейчас стоял к ним спиной. Атульф был абсолютно уверен, что тот все слышал, хотя виду не подал. Аддан стоял теперь прямо над ним. Атульф сжал в кулаке кусок сала, чувствуя, как тот, нагреваясь, подтаивает и принимает форму внутренней поверхности ладони и пальцев.

– В чем дело? – Аддан, изображая недоумение, посмотрел по сторонам. – Что, с тобой нету твоих невоспитанных крестьянских дружков? Так что ты за воин такой? Ох, я же совсем забыл! Твоя мать ведь была рабыней, да? Неудивительно тогда, что ты проглатываешь язык, когда находишься рядом с теми, кто почище тебя.

– Будь осторожнее, – тихо сказал Атульф.

– Осторожнее? Насколько? Быть таким осторожным, каким был ты, когда прошлой осенью трусливо прокрался со своими дружками в наш амбар и утащил ячмень? Что, не так? – Аддан хохотнул. – А ты думал, что мы и не догадывались, кто это сделал? Но мы бы сжалились над бедными голодающими из Донмута, если бы вы хорошенько нас попросили. Быть может, тебе следует попросить прощения теперь. – Он посмотрел на Танкрада и Дене, оценивая их настроение. – На колени, сын рабыни!

Атульф мигом вскочил на ноги и схватился за рукоять меча. Танкрад обернулся, и теперь и он, и Дене наблюдали за ними. Аддан стоял, уперев рука в бедра и слегка склонив голову набок. Атульфу было плохо видно в сгустившихся сумерках, но он не сомневался, что его противник усмехается.

Атульф вытащил меч из ножен. У него не было времени отнести его кузнецу на перешлифовку, но он вернул ему блеск с помощью песка и использовал оселок Видиа, чтобы сточить небольшие забоины на кромке лезвия; к тому же сейчас был не тот момент, чтобы сокрушаться по поводу того, что осталось несделанным. Ремень и ножны он отбросил в сторону.

– Тогда иди сюда. И я покажу тебе, какими могут быть эти голодающие из Донмута.

Аддан быстро посмотрел через плечо, и тут Атульф сообразил, что, во-первых, тот был без оружия, а во-вторых, – что он струсил. Приободрившись, он шагнул вперед, сделав резкий выпад мечом, и Аддан дернулся.

– Танкрад! Дене! – жалобно окликнул он товарищей.

Однако те остались стоять на месте.

– А где же твой меч, Аддан? – Атульф сделал еще один шаг к нему. – Тебе нужно было оставаться настороже и не бросать его. Неужели ты не учуял приближение схватки? Так что же ты за воин после того? – Он перехватил меч, понимая, что не сделает этого: деревянную рукоять, отполированную ладонями давно умерших прежних его хозяев, могут не удержать скользкие от жира пальцы. – А теперь мой меч выглядит не такой уж бесполезной штукой, не так ли?

Наверное, плохо соображая, что делает, Аддан стал пятиться, пока не наткнулся спиной на толстый ствол ясеня, после чего медленно поднял руки на уровень плеч.

Атульф направил острие меча в грудь Аддану. Едва сдерживая улыбку, он вспомнил свою стычку с Элфрун в кладовой зала.

– Хоть ты и с бородой, но качеств настоящего мужчины у тебя вдвое меньше, чем у моей кузины Элфрун.

– Все, довольно! – крикнул Танкрад, и только теперь Атульф заметил, что тот положил руку на плечо Дене, сдерживая его. – Нечего демонстрировать свою доблесть перед безоружным, Атульф. Мы оценили и поняли тебя. Все мы. – Уголок его губ слегка изогнулся в намеке на улыбку. – А ты, Аддан, дурак. – Он раздраженно махнул рукой. – Думаю, выступим в полночь. А пока позаботьтесь о своих лошадях и поспите немного. Атульф, хочешь первым заступить в дозор?

Одни предложения, никаких приказов.

Атульф решил, что с этим можно согласиться, не теряя своего лица. В любом случае спать бы он не стал – только не в такой компании! Он сунул меч в ножны и прицепил его к поясу, чтобы он был под рукой; вглядываясь в сгущающиеся сумерки, он был настороже, понимая, что Аддан захочет отомстить ему. По небу плыли редкие высокие облака, а на западе сквозь темную решетку ветвей деревьев пробивался свет убывающей луны. Ночь была наполнена шуршанием и хрустом. Время от времени Атульф слышал хриплый лай лисы, фырканье и стук копыт пасущихся лошадей, топчущихся на месте. Насколько он мог понять, все его спутники крепко спали; наконец по расположению звезд на небе он определил, что уже наступила полночь.

Он испытывал острое возбуждение, когда они на своих лошадях с обмотанными тряпками копытами неслышно спустились на пастбище, когда выбрали четырех подходящих коров, когда ринулись к ним и погнали их вверх по склону, несмотря на их отчаянное мычание. А спавшие мальчишки, которые должны были охранять стадо, только вскакивали в панике на ноги. Таким же радостным трепетом он был охвачен, когда ехал сзади, охраняя их ничего не понимающие трофеи; все коровы, как он подозревал, были стельными. Как же он был горд собой, когда, выбрав добычу – темно-коричневую корову с длинными рогами, пригнал ее во двор, и все это на глазах у женщин и детей, высыпавших из своих домов, чтобы поглазеть, поахать и поудивляться.

Но ничто – ничто – из всего этого не могло сравниться с тем удовольствием, которое он испытал, когда Аддан шагнул назад, когда уголки рта его испуганно поползли вниз, а трясущиеся руки поднялись на высоту плеч в защищающемся и успокаивающем жесте. Атульф поймал себя на том, что невольно улыбается, вспоминая эту картину. Плотно сжав губы, он смотрел, как три его спутника окружили оставшихся коров и погнали их в Иллингхэм.

Танкрад поймал его взгляд и на прощанье поднял руку.

Атульф ответил на его приветствие и задумчиво посмотрел ему вслед. Танкрад считал себя господином, считал, что может вести за собой людей, потому что они его любят. Однако страх может оказаться гораздо более действенным оружием, чем любовь.

Часть третья

Летопись, скрипторий Йоркского кафедрального собора

Апрель 860 года. Страстная суббота

– Мы уж думали, что ты занялся чем-то другим. – Библиотекарь, близоруко щурясь, взглянул на стопку пергамента. – Его сунули куда-то сюда, в стопку забракованных листов, чтобы потом поскоблить его, но пока этого, по-моему, никто не сделал.

– Я вижу его, он слегка высовывается из стопки.

Летописец не особо переживал бы, даже если бы тот тщательно подготовленный лист действительно был утрачен. Но он лежал чуть ли не на самом верху покосившейся стопки, уже сложенный, как будто его подготовили к обрезке. А раз уж он вспомнил о нем, раз уж удосужился прийти в тихий скрипторий и задать этот вопрос и раз уж лист нашелся, то можно немного и поработать.

– Ты не можешь рассчитывать, что на твоем рабочем столе никто ничего не будет трогать, – проворчал библиотекарь. – Тем более что появляешься ты здесь раз в два месяца.

– Я и не ожидал этого.

Старик немного смягчился:

– Знаешь, по тебе тут скучают.

Летописец рассмеялся, и библиотекаря это возмутило. Этот старик научил летописца писать и подготавливать пергамент. Гонял его по кожевне, грозя бросить в вонючий чан, чтобы у него у самого продубилась кожа, если он не одумается и не станет вести себя как должно. С тех пор прошла целая вечность, но за этим все равно всегда чувствовалась скрытая любовь.

– И что же ты запечатлеешь?

Летописец пожал плечами:

– Смерти королей. Сражения. Великий синод. Нового Папу. – Он развел руками. – Всегда есть что-то новое, но все повторяется. Большой разницы нет.

– Я прослежу, чтобы подобное больше не повторилось, – сказал библиотекарь. – Оставляй все здесь, и никто ничего не тронет.

Дверь медленно затворилась за ним. Действительно ли прошел год с тех пор, как у него возникла идея вести летопись? Теперь эта идея казалась ему грандиозной: он уже и сам удивлялся, как у него хватило дерзости взяться за это. Да кто он такой, чтобы определять важность событий и описывать те или иные своим маленьким пером?

В тот год женские груди напоминали мне холмы из взбитых сливок, увенчанные клубникой, и они так побуждали меня к действию, что не передать словами. В тот год я вторгался в чужие поля и леса, охотясь там на чужую дичь. В тот год я потерял свою душу, но затем вновь обрел ее.

Летописец посмотрел на написанное пером и покачал головой. Эти секреты можно было нашептывать девушке во мраке теплой летней ночи или же доверительно переливать из уст кающегося в ухо исповедника. А в хрониках нет места такого рода подробностям. Подобное можно было бы записать для ангела, но не для глаз смертных. Чернила на странице высыхали, становясь матовыми. На миг он подумал о том, чтобы взять нож и начать усердно скоблить пергамент, удаляя слова, пока от них не останется ни малейшего, даже самого малозаметного следа. И потом он снова возьмется за перо и напишет о том, что произошло на самом деле.

42

Элфрун в своих новых башмаках чувствовала себя странно: походка стала неустойчивой и какой-то незнакомой. Башмаки не застегивались, как обычно, на роговую пуговицу, а крепились к ноге ремешками, которые завязывались на лодыжке. Она не была уверена, что это хороший выбор, но прежняя пара за год износилась полностью. Однако, как бы туго она ни затягивала ремешки, башмаки на пятках все равно болтались, а пальцы должны были судорожно цепляться за подошву при каждом шаге. Ее ступням еще только предстояло придать жесткой коже нужную форму, а скользкая весенняя трава была для этого очень ненадежной поверхностью. Возможно, именно неудобная обувь не нравилась ей больше всего во время весенних и осенних праздников, но ее бабушка настаивала, чтобы на них она выглядела достойно перед соседями.

Да, достойно, и при этом неуклюже шаркать, боясь упасть, сделав лишний шаг.

Чтобы как следует подготовиться к встрече короля и архиепископа, все обитатели Донмута вышли из своих жилищ, едва пасхальное небо начало светлеть на востоке. Сейчас, когда дело уже шло к вечеру, все шатры были установлены, навесы – натянуты, но люди выбились из сил. Каждый год праздник устраивали в одном и том же месте, на плоском участке хорошо просохшей земли рядом с большим дуплистым ясенем, но каждый раз сюда нужно было приходить пораньше, чтобы никто из соседей не занял это место, имеющее массу преимуществ.

Радмер увез самые добротные и красивые шатры с собой в Рим, но Элфрун еще зимой посадила двух женщин вышивать новый навес, и сейчас он смотрелся прекрасно, играя под свежим весенним ветерком желтым и синим цветами на фоне желтых нарциссов, усеявших залитый солнцем зеленый луг. Это немного подняло ей настроение; видит Бог, ей нужно было как-то взбодриться после перебранки, испортившей сегодняшнее утро. Атульф сначала лестью, а затем и угрозами попытался добиться позволения взять Хафока.

– Брось, Элфрун! Как это может ему повредить? Прошлой осенью ты сказала, что, может быть, весной позволишь мне это. Если я возьму Хафока, мы будем достойно выглядеть на скачках…

– Нет. И я тебе ничего такого не обещала. Ты все выдумываешь. – Но действительно ли это так? Может, она, как он утверждает, просто забыла о своем обещании? Нет, это неправда. Похоже, Атульф выдумал всю эту историю, а потом решил стоять на своем, пока она не поверит в это. И все же ей хотелось пойти ему навстречу. – Можешь взять Мару.

Но как только Мару взнуздали, вытерли досуха и накормили, он тут же умчался искать приятелей, с которыми можно было бы посостязаться в верховой езде, борьбе и поучаствовать в этих дурацких играх, где сражаются надутыми мочевыми пузырями свиней и деревянными палками. Ну а она теперь одна должна была следить за подготовкой к празднику.

Будь это прошлой весной, она, обманув Абархильд, участвовала бы с ним по крайней мере в некоторых из этих забав, хмельная от новой компании, от осознания того, что вскоре сможет обследовать оживающие после зимы леса и ручьи. Она с удовольствием вспоминала те безумные скачки на пони. Она тогда обогнала Атульфа, но больше у нее не было возможности так прокатиться. Какие перемены произошли всего за один год!

Пока все эти мысли в очередной раз проносились у нее в голове, она увидела, как из не очень ярко раскрашенного шатра вынырнул ее дядя и потянулся, явно радуясь весеннему солнышку. Донмутский монастырь и поместье всегда разбивали свои лагеря рядом, хотя большинство монастырского люда из больших и малых церковных общин обычно ставили свои палатки примерно в полумиле к югу отсюда, рядом с поместьем архиепископа в Шерберне. Но, несмотря на сложившуюся традицию, Элфрун хотелось, чтобы шатры донмутского монастыря стояли подальше от них. Она быстро отвела взгляд, но было уже поздно. Ингельд заметил ее и с улыбкой направился прямиком к ней.

– А, моя маленькая племянница! Как у тебя идут дела этим благословенным утром?

– Отец аббат. – У нее не нашлось улыбки ему в ответ. Она злилась на Атульфа, и это в какой-то степени переносилось и на его отца. А еще она до сих пор была раздосадована из-за того, что Фредегар отказался учить ее латыни. К тому же, вспоминая случайно подслушанный разговор, она краснела и чувствовала себя неловко.

Он удивленно поднял бровь:

– Почему у тебя такое мрачное лицо? Может, я чем-то обидел тебя?

Да, обидел, но сказать ему об этом она не могла ни при каких обстоятельствах. Поэтому она произнесла первое, что пришло ей в голову:

– А почему вы поставили свой шатер рядом с нами, а не с представителями других монастырей?

– Что? Почему это вообще тебя занимает? Мы всегда делали именно так.

– И посмотрите на себя! – Она вдруг почувствовала, что голос ее взвивается чуть ли не до визга. – Да никто не признает в вас священника! А тонзура? У вас ее нет…

– Ну да. – Он провел рукой по своим густым каштановым волосам. – Я планирую выбрить ее, прежде чем прибудет архиепископ со своей свитой.

– А ваше одеяние… А Буря вообще стала самой худой лошадью в конюшне моего отца… И еще…

Чтобы остановить поток ее слов, он схватил ее за запястье.

– Я предполагал, что ты готова налететь на меня. Кто бы мог подумать? Маленькая коричневая птаха наконец вспомнила про свой клюв и когти. – Он отстранил ее на расстояние вытянутой руки и окинул оценивающим взглядом. – Я считал тебя воробышком, но ты настоящий сокол! И я рад этому.

Разозлившись, она вырвала руку.

– Не смейтесь надо мной! Я сейчас хозяйка в Донмуте, и я должна блюсти нашу честь.

– Я не смеюсь. Я впечатлен.

Но она уловила глубокую, как будто золотистую нотку в его голосе, напоминавшую отсвет луча солнца в кружке эля, и поняла, что это ложь – по крайней мере частично. И что, несмотря на всю ее злость, ей удалось произвести на него впечатление, а не просто удивить.

– А что касается моего одеяния… Элфрун, не думала же ты, что я оденусь, как нищий? Что, в таком случае честь Донмута не пострадала бы? Или, может быть, ты полагала, что я буду идти пешком по грязной и пыльной дороге, облачившись, как для мессы? – Он вздохнул. – Все шелковые, расшитые золотом одеяния, которые мне понадобятся, находятся в моем сундуке, и можно не сомневаться, что, пока мы с тобой тут разговариваем, молодчина Хихред уже разглаживает на них складки. Так что перестань брюзжать. – Он похлопал ее по руке. – Наконец-то ярко светит солнце. Зима была долгой и мерзкой. Давай, моя маленькая племянница, сосчитай все дарованные тебе благословения, а потом иди и воспользуйся хоть частью из них.

Она гордо выпрямилась и, запахнув отцовский плащ, бросила на Ингельда испепеляющий взгляд; на этот раз он действительно рассмеялся.

– Извини! Прости меня, Элфрун, но тот, кто не видел тебя сейчас, никогда не поверил бы мне, что ты настолько похожа на свою бабушку! – Он понизил голос, и ей пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова. – Она пытается переделать меня, как и твой дорогой отец – а теперь еще и ты. Только взгляни на себя! Ты была таким живым, жизнерадостным ребенком! – Не сводя с нее глаз и продолжая улыбаться, он покачал головой. – С чего ты взяла, что тебе удастся преуспеть там, где они вдвоем раз за разом терпели неудачу?

Она начала понимать, почему он так раздражал Радмера и Абархильд.

– Но неужели вам все равно?

– Все равно – что?

– То, что о вас говорят? Что вы плохой священник?

– Что, правда говорят такое? Тогда могу пожелать этим людям всяческого благополучия. – На лице его вновь расцвела одна из его неотразимых улыбок. – Моя маленькая племянница, если бы король или его святейшество архиепископ грозили лишить меня донмутского монастыря и доходов от него, я мог бы еще подумать. Однако это маловероятно. Короли уже сотню лет опробывают на нас этот трюк, но сам Папа уладил все именно таким образом. А кроме того…

– Что?

Он посмотрел по сторонам и жестом подозвал ее к себе. Нахмурившись, она на шаг приблизилась к нему.

– Что еще?

Он прижал палец к губам:

– Ты умеешь хранить секреты?

– Конечно умею.

Лицо его стало серьезным, но глаза смеялись.

– Архиепископ – сам грешник, еще похлеще меня.

Она отшатнулась от него, словно получив пощечину.

– Вы мне отвратительны! – Элфрун резко развернулась и хотела тут же уйти, однако он схватил ее за плечо и повернул к себе лицом; пальцы его так больно впились в тело возле ключицы, что у нее перехватило дыхание. Теперь он уже не улыбался.

– Элфрун, я был очень терпелив по отношению к тебе. И, защищая тебя, выдержал битвы, о которых ты даже не догадываешься.

Она молча уставилась на него, испуганная тем, что он удерживал ее с такой силой.

– Но подобного я терпеть не намерен. Ни от тебя, ни от своей матери, ни от этого везде сующего свой нос проклятого франка, которого она выписала сюда и который имел дерзость предложить мне себя в качестве исповедника. Моя запятнанная душа, ее плачевное состояние касаются только меня, – он тряхнул ее, – и моего Господа. Ты поняла меня?

Она была слишком потрясена, чтобы что-то ответить.

– Так поняла или нет?

Она молча кивнула, и Ингельд наконец отпустил ее. Она потерла плечо, и лицо его тут же стало озабоченным.

– Я причинил тебе боль?

Она покачала головой, едва сдерживая слезы.

– Вот и хорошо, я рад. – Он по-прежнему смотрел на нее серьезно, без улыбки. – И помни, что я сказал тебе, Элфрун. Моя совесть – это мое личное дело.

Ей удалось еще раз кивнуть: она была настолько ошарашена, что не полагалась на свой голос.

– Мы с тобой, без сомнения, увидимся на вечерней молитве.

В конце концов насмешливое выражение снова вернулось на его лицо, и она внезапно поняла, что больше этого не выдержит. Со слезами на глазах она развернулась и быстро пошла вниз по склону холма, с трудом преодолевая участки луга, где весенние ростки пробивались сквозь спутанную в клубки сухую прошлогоднюю траву. Не очень понимая, что делает, она, словно на ощупь, прошла ярдов двести в случайно выбранном направлении и приблизилась к еще одному скоплению шатров и навесов, и тут услышала предостерегающий крик. Не сразу сообразив, что кричат ей, она по инерции сделала еще один решительный шаг и вдруг растянулась на земле, зацепившись ногой за растяжку.

Земля как будто бросилась ей навстречу, и она больно ударилась щекой и виском. У нее перехватило дыхание, и некоторое время она пролежала оглушенная, прежде чем ей удалось приподняться, опираясь на локоть, и оценить степень нанесенного урона. Очень болела лодыжка, к тому же, падая, она поцарапала ее обо что-то, не видимое в траве. Элфрун еще и руку вывихнула. Она попыталась восстановить дыхание, но это оказалось непросто. Прижав руку ко лбу над правым глазом, она потом с любопытством посмотрела на свои пальцы. На них была теплая кровь.

– Оставайся на месте. Не шевелись. Вот же придурок! – У нее ушло какое-то время на то, чтобы догадаться, что последние слова относятся не к ней. – Я же просил не забивать колышки в землю, пока мы не выкосим высокую траву!

К говорившему присоединился еще один человек. Картина перед глазами постепенно прояснялась, и теперь она уже видела, что один из них был коренастым, в кожаном переднике ремесленника. В одной руке он держал деревянный молоток, в другой – колышки.

– Я помню тебя, – сказала она высокому, который подошел к ней первым. – Но тогда ты был перемазан кровью.

– А сейчас в крови ты сама.

Это было правдой: она чувствовала, как по правой щеке стекает горячая струйка.

Он продолжал говорить:

– Сможешь встать? Или хочешь, чтобы я отнес тебя на руках?

Протянув руку, он помог ей подняться. Лодыжка хрустнула.

– Прости. Мне нужно опереться на тебя, – сквозь стиснутые зубы произнесла она.

– Я отведу тебя к моей матери.

Элфрун ухватилась за него, как плющ, цепляющийся за ствол дуба. Они прошли с десяток шагов, не больше, и очутились в полумраке шатра, где полная круглолицая женщина с темными вьющимися волосами прикрыла за ними полог. В домашней обстановке она была без покрывала. Знакомое лицо, но кто она такая? Теперь женщина уже разворачивала полы плаща Элфрун, требуя принести теплой воды.

В шатре было душно и темно, Элфрун не хватало воздуха. Соломенный тюфяк.

– Меня сейчас вырвет.

Тут же рядом с ней появилось ведро. Она с благодарностью потянулась к нему, не обращая внимания на бормотание где-то у нее за спиной.

– Тебя всю трясет. – Круглолицая женщина, присев позади нее, придерживала ей волосы, чтобы они не окунулись в ведро. – И неудивительно. По словам Танкрада, ушиблась ты сильно, ведь в траве лежал большой камень. Танкрад говорит, что велел Хадду, прежде чем вбивать колышки, выкосить траву, но этот лентяй и бездельник и пальцем не пошевельнет, если над ним не стоять с палкой. – Она обтерла лоб Элфрун тряпочкой, смоченной в теплой воде. – Здесь всего небольшая треугольная ранка, прямо над бровью. Вокруг наливается синяк, но через несколько дней все пройдет. Ты ведь так молода! Даст Бог, ранка затянется и ничего не будет видно. – Элфрун открыла рот, чтобы что-то сказать, но поток слов не прекращался. – Дай-ка мне взглянуть на твою лодыжку. Танкрад сказал, что ты не можешь нагружать эту ногу, но я верю, что все ангелы и святые на нашей стороне и это простое растяжение. – Женщина оценивающе оглядела ее с головы до ног. – Хотя сколько там в тебе того весу?

Свита, вот кто это. Мать Танкрада. А перед глазами назойливо крутилась картинка: Танкрад, весь в крови кита в день охоты. Получается, она находилась в шатре Иллингхэма.

Они опасны. Избегай их.

Но Радмер ее сейчас не видел. Ну почему бы ей не быть более осторожной? Элфрун почувствовала, как кто-то снял ее неудобный башмак, и теперь чьи-то сильные руки сгибали ей стопу. Острая боль пронзила ногу до самой коленки, но она закусила губу и не вскрикнула.

Полог откинулся, и Элфрун, испугавшись, вздрогнула.

– Да, я знаю, кто она. Дочка Радмера. – Проем заслонила собой мощная фигура. Человек-бык. – Я хочу получше рассмотреть ее.

Элфрун приподнялась на локтях, чувствуя себя довольно глупо. Голова по-прежнему кружилась.

– На это еще будет время. Давайте-ка, вы оба, идите отсюда и не стойте над душой у бедняжки. – Мать Танкрада встала между нею и дверью, заслонив собой свет. – Идите, заберите у Хадда деревянный молоток и сделайте все сами, чтобы мне не пришлось иметь дела с новыми жертвами его разгильдяйства.

Элфрун снова попыталась сесть.

– Простите, я…

Но черноглазая женщина уже повернулась к ней и, когда в палатке после ухода мужчин стало тихо и воцарился полумрак, мягко произнесла:

– Не обращай внимания на то, как я с ними говорила. Я просто хотела, чтобы они ушли отсюда. Попробуй еще раз согнуть стопу. – Возле уголков ее рта Элфрун вдруг заметила черные волоски и удивилась, почему она не выщипывает их.

– Я уйду, как только…

– Никуда ты не уйдешь, пока я не отпущу тебя. Ложись, откинь голову на подушку. Если ты сегодня встала так же рано, как и мы, то уже должна была выбиться из сил, а тут еще это нелепое падение. – Она нахмурилась, и кончик ее языка вдруг высунулся на миг, коснувшись усиков в уголке ее рта, и тут же спрятался, словно какой-то вороватый амбарный грызун. – Только взглянув на тебя, любой скажет: «Какая же она милая!» Я всегда хотела дочку. Но после Танкрада детей у меня уже не было; говорят, это потому, что я родила его, будучи совсем юной. Мне тогда было всего двенадцать. И это навредило мне…

Под головой у Элфрун появилась еще одна подушка. Она откинулась назад и, несмотря на головокружение, боль в лодыжке, вкус желчи во рту и непроходящую тошноту, вдруг ощутила состояние глубокого покоя. Полусонная, она отстраненно подумала, что на нее уже давно никто так не смотрел… Насколько давно? С тех пор, как уехал отец? Нет, дольше. Намного дольше. Такого с ней не было после того, как заболела ее мама.

А почему люди из Иллингхэма разбили свой лагерь здесь? С незапамятных времен на этом участке земли всегда располагался Хауден…

Кто-то укрыл ее отцовским плащом и подоткнул его края. Элфрун тяжело вздохнула, содрогнувшись всем телом, и впала в забытье.

Сквозь дремоту до ее сознания доносились приглушенные взволнованные голоса, но ее имени не называли, поэтому она решила не обращать на них внимания. Ее поглотила темнота.

Когда Элфрун очнулась, освещение стенок шатра изменилось. Должно быть, уже прошла большая часть дня. Она почувствовала на плече нежное прикосновение чьей-то руки. Свита. Добрая Свита.

– Здесь твой дядя. Ты сможешь идти?

43

Оказавшись гостьей в иллингхэмском шатре, Элфрун стала внимательно наблюдать за Тилмоном. Догадаться, что это отец Танкрада, было трудно, хотя оба были очень высокими. Танкрад был худым и угловатым, тогда как его отец, с мощными плечами и внушительным брюшком, был похож на стену из мяса и жира; если у Тилмона и были когда-то такие же выступающие скулы, как у его сына, то они уже давно потонули в толстом слое плоти.

Взгляд ее скользнул туда, где стоял Танкрад: спина напряженно выпрямлена, руки скрещены на груди, губы плотно сжаты. Возможно, он почему-то решил, что это самая подходящая поза для такого момента? Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и выглядел чем-то недовольным, но она предполагала, что для его худощавого лица это было привычное выражение. По крайней мере сама она не заметила во время церемонии, в которой участвовали король и Тилмон, ничего такого, что могло бы вызвать его неодобрение. Когда лорда Иллингхэма приводили к присяге в качестве не имеющего монашеского сана аббата Хаудена, он стоял на коленях на королевском помосте, склонив голову и опершись лбом о колено короля, и протягивал к королю свои большие руки с покрасневшими суставами пальцев.

Это объясняло, почему Иллингхэм разбил свой лагерь на месте, занимаемом ранее Хауденом.

Она не находила в этом ничего удивительного, но для ее отца было просто немыслимо, что король жаловал такой пост, не известив его, не посоветовавшись, не заручившись его поддержкой. Тем более что речь шла о человеке с таким прошлым.

Но, что бы в прошлом ни происходило, сейчас Тилмон пользовался расположением короля. Осберт, улыбаясь, встал со своего трона, чтобы поднять неуклюжего Тилмона, потом обнял его, поцеловал в обе щеки, похлопал по плечу и развернул лицом к присутствовавшим на церемонии аббатам и королевским тэнам. Солнце играло на серебряных завязках плащей и расшитых золотом манжетах, когда самые влиятельные люди южной Нортумбрии одобрительными криками выразили свое отношение к этому событию.

– Следи за королем, – шепнул ей на ухо чей-то бархатистый голос.

Ингельд. Ей пришлось простить его за вчерашнее, поскольку после ее падения он был к ней очень внимателен и ограждал от язвительных комментариев Атульфа – по поводу ее неловкости и уродующего лицо синяка, да еще и заявил, что она сделала это умышленно, чтобы привлечь к себе внимание Танкрада. Ингельд прогнал Атульфа прочь, а затем с искренним участием осмотрел ее поврежденную ногу и разбитое лицо; и она полюбила его за это.

Впрочем, сейчас он смотрел не на нее. Взгляд его был прикован к помосту, где Осберт уже отступил назад, давая дорогу архиепископу, перед которым Тилмон вновь преклонил колени и дал еще одну клятву. Ингельд был прав. Как только король решил, что на него больше не смотрят, его напускная веселость и оживление испарились. Он все свое внимание сосредоточил на Тилмоне и архиепископе, словно кот, караулящий у крысиной норы, – лицо с гладкой кожей и тонкими чертами, частично скрытыми седеющей бородой, застыло, а глаза уставились на них.

На церемонии присутствовали и другие женщины. Элфрун пришлось отвечать на не всегда приятные вопросы Эадбурх из Аберфорда, которая пыталась вытянуть из нее нужную ей информацию. Она была всего на несколько лет старше Элфрун, но уже успела овдоветь – ее муж через год после свадьбы сломал себе шею на охоте еще до рождения их сына. Эадбурх правила поместьем от имени своего малолетнего потомка уже так долго и с такой неистовой решимостью, что Элфрун сомневалась, хватит ли у этого юноши сил, чтобы вырвать унаследованную им власть из цепких рук матери лет через пять, когда он станет совершеннолетним. При встрече Эадбурх говорила с Элфрун, как с ребенком, – причем с ребенком бесхитростным и несведущим.

Чтобы к ней относились как к взрослой, она должна вести себя как взрослая. Эти слова, произнесенные скрипучим голосом Абархильд, до сих пор отчетливо звучали в ее голове.

Постепенно интерес присутствующих к хозяину Иллингхэма начал спадать. Хотя новый дар, преподнесенный Тилмону королем, несколько ближайших месяцев будет главной темой обсуждения возле домашних очагов, звездный час Иллингхэма миновал.

Наступила очередь Донмута.

Она обернулась и выжидающе посмотрела на Ингельда. Он улыбнулся ей, слегка приподняв левую бровь.

– Что?

– Сначала – про зал, потом – про монастырь. – Неужели она должна была объяснять ему, что нужно делать?

– Да. Я знаю. – Он продолжал улыбаться. – Пусть сначала тебя послушают.

Она недоуменно уставилась на него; в душе еще теплилась слабая надежда, что она просто неправильно поняла смысл его слов. Но он кивком указал на помост:

– Давай.

– Я не могу! Я не знаю, что говорить, и это неправильно, если…

– Еще как правильно! Посмотри на Эадбурх.

– На нее?!

– Ты сейчас правительница Донмута. И когда ты вчера читала мне нотации, Элфрун, ты вела себя как подобает. Так что теперь просто исполни свой долг.

– Вы хотите меня наказать.

– Я помогаю тебе. Хочу поддержать тебя как нынешнего лорда поместья. Давай, шевелись, а то люди подумают, что нам есть что от них скрывать. – Положив руку ей на спину, он повел ее по проходу через толпу кланяющихся и улыбающихся людей. – Смотри, какие дружелюбные лица. Знакомые лица.

Да уж. Танкрад из Иллингхэма: глаза полуприкрыты, губы – тонкая прямая линия. Эадбурх из Аберфорда улыбается слащаво до приторности, чуть ли не как старшая сестра. Атульф строит ей рожи. Рядом с ним стоит Абархильд, буравя ее взглядом из-под белого покрывала, расшитого золотом. Элфрун потом уже не могла вспомнить, как она добралась до королевского помоста. Господи, что же происходило у них, начиная с сентября прошлого года? Ради всего святого, что ей говорить?

Киты.

Тилмон ничего не сказал про китов, хотя люди обоих поместий совместно отправили королю его долю. Она может рассказать эту историю, а упомянув, что людей из Иллингхэма они радушно приняли на своей стороне эстуария, она продемонстрирует свое великодушие, всем станет ясно, что она хорошая соседка и добрый человек.

Король поманил ее, и она подошла к нему. Доски помоста скрипели под ее неуверенными шагами. Он улыбался ей, и его кожа, загорелая, несмотря на долгие месяцы зимы, в уголках глаз собралась в мелкие морщинки.

Обстоятельства складывались благоприятно для хорошего окота овец.

Собаки… но это были новости Ингельда, а не ее.

Кудда, упавший в огонь. Не стоит упоминать о роли Фредегара в той трагедии. Может быть, сказать, что им нужен молодой парень для работы в кузнице? Возможно, у кого-то здесь есть подходящий человек, которого будет не жалко отдать им. Или же это будет воспринято как проявление слабости? Нет, лучше не говорить ничего такого, что потом может вызвать недовольство отца.

И, как всегда при воспоминании о дне смерти Кудды, в памяти ее всплыл образ Финна. Как она могла бы описать его? Бродячий торговец, загадочным образом явившийся со стороны моря. Пришел, а потом пропал… Сердце ее словно сжала чья-то невидимая рука.

Стоит ли упоминать о нем? Что-то ей подсказывало, что не стоит рассказывать о Финне – ну разве это так уж важно? К тому же он даже мог быть здесь, среди купцов и торговцев, которых всегда было много возле такого сборища людей. А то, что она не увидела его, еще ничего…

Ингельд резко ткнул ее в руку.

На нее смотрел король. Глаза у него были добрыми.

– Дочь Радмера.

– Милорд.

Она опустилась на колено, прижалась лбом к тонкой сарже, покрывавшей его колено, и почувствовала, как его руки быстро и осторожно легли на ее голову, после чего он поднял ее на ноги.

Просто с чего-то начать, а там уже молиться, чтобы нужные слова нашлись сами собой.

– Мой король! – Глубокий вдох. Выше голову – плевать на синяк над глазом. Сердце стучало в груди глухо и часто. – Милорд архиепископ! – Чуть громче. – Народ Нортумбрии. Донмут находится в самом сердце этой страны. В прошлом октябре мы собрали богатый урожай даров моря…

Где-то на краю толпы кто-то крикнул, на него зашикали, потом по толпе пронесся ропот. Ее не слушали. Все отвернулись в ту сторону, откуда раздавался шум. Что происходит? Может быть, они не поняли, что она уже начала свою речь? Может быть, она говорила слишком тихо?

Через толпу к помосту продвигался всадник на черном коне и что-то кричал королю. Он походил на моряка или на иноземца; на фоне обветренной красно-коричневой кожи лица резко выделялись светлые выцветшие брови.

– Мой король!

– Что случилось? – Осберт поднялся и подошел к Элфрун, стоявшей на самом краю помоста.

Прошло какое-то время, прежде чем она наконец узнала вновь прибывшего. Он отощал и сильно загорел, но копна волос цвета масла осталась той же самой, как и его манера сидеть на лошади.

Это был Дунстан, оруженосец ее отца. Она пошатнулась, словно от неожиданного порыва ветра, но, быстро взяв себя в руки, тут же стала искать позади него знакомую фигуру Радмера.

Однако, похоже, Дунстан приехал один.

Каким-то образом все они оказались в шатре короля. Здесь было жарко, в этом небольшом личном пространстве, созданном вышитыми портьерами и драпировкой, приспущенным парусиновым потолком, красочным ковром под ногами. Все суетились вокруг нее и, несмотря на ее протесты, усадили на низкий табурет. Зачем они теряют время? Здесь были Ингельд, и Атульф, и ее бабушка, которая тоже сидела. Хихред. И Тилмон. А Тилмон почему здесь?

– Так какие новости? – повторил свой вопрос король.

– Милорд, мы благополучно передали все ваши послания. Мы… мы добрались до Рима. – Он запнулся. – Мы передали деньги его святейшеству Папе. Он принял нас хорошо. Мы…

– Что – мы?

– Радмер хотел побыстрее вернуться домой. Мы наняли корабль у Мессалиа, купца, который плавает мимо берегов Иберии и Ирландии. И попали в шторм. В ужасный шторм.

Элфрун услышала собственный голос как будто со стороны:

– Дунстан, где мой отец?

Он присел перед ней на корточки и взял ее за руки, но она почему-то не почувствовала его прикосновений.

– Мне очень жаль, Элфрун. Мне ужасно жаль. – Последовала еще одна невыносимая пауза. – Я видел, как он упал за борт.

44

– Проклятье!

– Риск был, и вы знали, на что идете.

– Мне жалко девочку.

– Мягкость, ваше величество, – сказал Вульфхер. – В этой жизни нет места мягкости.

– Но моя совесть…

– Мы две недели ублажали вашу совесть. – Вульфхер постучал пальцами по столу. – Ее бабушка хочет отдать ее в женский монастырь.

– Это, конечно, выход из ситуации.

Они прохаживались по большому залу в доме Вульфхера, где мощные каменные стены и колонны, возведенные еще римлянами, поддерживали возвышавшуюся над их головами сложную конструкцию из резных стропил и позолоченной кровли. У дверей стояла сопровождавшая Осберта вооруженная охрана, которую в дневное время заменяли слуги Вульфхера. Людей короля было трудно отличить от слуг архиепископа: те же яркие плащи, те же сияющие позолотой шлемы, которые те держали под мышками. Завидная должность для молодого человека, благодарная должность, достойная хорошего вознаграждения. Власть Осберта в большой степени зависела от них и от его способности обуздывать их желания, их беспощадность, их кипучую энергию и умения использовать их в своих целях.

Наверняка многие из них сейчас гадали, что король собирается делать с Донмутом.

Осберт взглянул на кузена, скрывавшего свои чувства за неподвижной бесстрастной маской. А вот власть Вульфхера была дана Господом и святым Петром, а не отвоевана мечами и копьями, которые были в его распоряжении. Земли архиепископа были более обширными, чем у короля, а о таком, как у него, авторитете за пределами Нортумбрии король мог только мечтать. Осберт плотно сжал губы. Но сколько бы оставалась власть в руках Вульфхера, если бы воины, вооруженные мечами и копьями, ради него не исполняли волю Божью? Не мир пришел Я принести, но меч…[44]

Он чувствовал, как власть утекает от него, точно мука сквозь решето.

Вульфхер взял письмо Абархильд и еще раз просмотрел его.

– Она просит отослать ее в Ховингхэм. – Он вновь бросил письмо на дубовую столешницу. – Я не вижу в этом ничего хорошего.

– Тогда освободится место правителя Донмута, и девочка будет в безопасности.

– Так вы этого хотите?

– Радмер был моим старым другом. – Надежной защитой, человеком, с которым он советовался, пировал. Двадцать лет. Даже больше. Осберт снова взял письмо и взглянул на маленькие черные значки, напоминавшие отпечатки птичьих лапок в грязи. Его охватила напрасная – он понимал это – досада. Ну почему Радмер был столь беспечен? Если уж было ему суждено утонуть, почему он не мог оставить свои дела в большем порядке? – Он очень заботливо относился к своей дочери. Жаль, что он не дал Тилмону согласия на брак его сына с ней. И я вижу свой долг… – Он умолк, заметив, как на вытянутом лице Вульфхера обнажились зубы в волчьем оскале, что всегда заставляло Осберта нервничать. – Что?

– Перестаньте думать об этой девчонке. Как вам вообще удавалось оставаться у власти все то время, когда вы не обращались за советами ко мне?

Осберт не был уверен, действительно ли его младший кузен хочет знать ответ на этот вопрос. Взгляд его остановился на гобелене, который висел позади стоявшего на возвышении стола. Король Эдвин на церковном соборе обговаривает приход истинной Веры с ангелами с севера. Рядом с ним Паулинус, предшественник Вульфхера. Старый слуга, указывающий в сторону летящей птицы. Он не мог прочесть слова, окружавшие фигуры, вышитые шелком по шерстяной ткани, но он знал слова этой песни.

…Мы пришли из зимы;

И зима заберет нас вновь.

Жизнь наша скоротечна, как у птиц;

И кости наши давно покоятся в могиле…

Он встрепенулся:

– Что вы говорите?

– Я спрашиваю, чего вы хотите на самом деле? Всю зиму вы играли с Тилмоном в салки, как будто оба вернулись в детство. Иллингхэм, теперь вот Хауден. Вы знаете, что он все равно не успокоится. Его видели с Элредом. Элред, может быть, и держится к северу от реки Тис, но вот компанию он водит странную. Тилмон был в Дейнмарче. Вы ведь до четырех считать умеете, верно?

Осберт что-то недовольно буркнул. Сложить два и два он мог лучше многих, иначе как бы он продержался у власти? И не Вульфхеру объяснять ему такие вещи.

– Я хочу, чтобы Тилмон был на моей стороне. Выходит, теперь я должен отдать ему еще и Донмут? Вы на это намекаете?

– Таким образом его поддержкой вы не заручитесь. Этот человек по своей природе вымогатель. Отдать ему Донмут! – Вульфхер пренебрежительно сплюнул на солому, устилавшую пол. – Попробуете купить его, заплатив землями, – и он решит, что вы слабы, и потребует еще. Вы же знаете, что он изменник, и он будет таким всегда.

Осберт сердито нахмурился.

– У меня нет доказательств. А без этого я не могу снова отправить его в изгнание. У него слишком много друзей.

– У него есть друзья, потому что он и Элред обещают им вознаграждение. Новые возможности. Вы должны действовать точно так же.

– Отдать Донмут кому-то еще? Я думал об этом. У меня есть надежные люди, которые нуждаются в землях. – Он указал на письмо Абархильд, а затем резко обернулся, чтобы окинуть взглядом многообещающих молодых людей из своей охраны. Продолжат ли они так же верно служить ему, если им предложат награду где-то еще? Или же станут прикрывать ему спину с другой целью, ожидая момента, когда можно будет нанести удар? Возможно, они уже сейчас думают об этом. – Именно поэтому идея отослать ее в Ховингхэм представляется мне удачной. Если я оставлю девушку с землей, земля эта в итоге перейдет к молодому человеку. Неженатому.

Вульфхер снова улыбнулся.

– Я знавал людей, которые бросали своих старых жен за гораздо менее привлекательный куш, чем Донмут. Но я имел в виду другое. Вы хотите, чтобы Тилмон и его древоточцы показали головы из своих ходов в древесине?

Осберт осторожно кивнул.

– Тогда не делайте ничего.

– Ничего?

Настала очередь Вульфхера кивнуть.

– Оставьте девочку там, где она находится сейчас.

Осберт непонимающе уставился на него:

– В качестве лорда Донмута?

– Как пастухи выманивают волчью стаю туда, где ее смогут достать охотники? Они выставляют ягненка в качестве приманки и ждут.

Осберт помолчал, обдумывая эту идею.

– Мне это не нравится.

– Никто и не говорит, что это должно вам нравиться.

В этом была своя логика. Видит Бог, в свое время он сделал немало такого, что было ему не по вкусу. Однако это не делало эти действия менее необходимыми. Ему в голову вдруг пришла интересная мысль:

– Вы скажете об этом Ингельду? Вы ему доверяете?

Вульфхер улыбнулся:

– Ингельд – мой близкий друг. – Взгляды их встретились. – Разумеется, не скажу.

45

Через кустарник, посапывая, продирался большой вепрь с темной щетинистой шкурой. В холке он был ростом не менее ярда, а его клыки были длиной в добрых пять дюймов. Видиа выслеживал его все утро, но зверь, двигаясь по извилистой тропе, должно быть, сделал круг, скрываясь от охотника в густом подлеске, и вышел на свой же след. Ветер сейчас дул со стороны кабана – этот отвратительный мускусный запах нельзя было спутать ни с чем. Это был очень крупный старый зверь, мясо его наверняка жесткое и невкусное, но Видиа и не собирался его есть. Он полагал, что это то самое животное, которое покалечило его год назад. Он не испытывал к нему ненависти, но нужно было изучить его повадки, как он это делал с каждым оленем и лисом, охраняя дичь в лесных угодьях Донмута до возвращения Радмера.

Радмера, который теперь уже не вернется никогда.

За эти несколько недель, прошедшие после того как Элфрун с Ингельдом вернулись с большого весеннего сбора и принесли это ужасное известие, Видиа много всего передумал. Он знал, что может доверить своему подручному, мальчику, и клетки с соколами, и псарню; было большое желание уйти отсюда и больше не возвращаться. Он хранил верность своему лорду, и раз лорда нет, значит, он свободен.

Радмер обещал ему землю, обещал жену.

Ну, та, что должна была стать его женой, вышла за этого неуклюжего тупицу; несмотря на это, его пробирало до самых костей, как только он ее видел. Элфрун могла пожаловать ему землю, но какой в этом был толк теперь? Что его ждало впереди? Изуродованное шрамом лицо, покалеченное тело, а теперь еще и лорд сгинул в морской пучине. Что держит его здесь?

Лицо его скривилось еще больше. Все знали, что аббат внезапно начал чрезмерно беспокоиться о благополучии своих овец, о качестве их шерсти и особенно – об их молоке. Видиа не упрекал Радмера в том, что тот утонул, – по крайней мере, обижался на него не больше, чем на вепря, который порвал его своими клыками. Но ставшие уже привычными для него горечь и злость требовали выхода.

Он встряхнулся, отгоняя невеселые мысли.

Размышлять о таких вещах в лесу было опасно: вот теперь он задумался, и дикий кабан, сделав круг, оказался сзади него. Ошибка новичка, которая могла стать фатальной. Как будто поломанных ребер и развороченной щеки было недостаточно в качестве напоминания.

Вепрь двигался шумно, низко пригнув свою покрытую жесткой щетиной голову, рыская из стороны в сторону по склону и вспахивая на ходу землю своими клыками. Видиа заметил остатки пены у него на челюстях и напрягся еще больше. Хотя гон только начинался, это могло означать, что рядом находятся самки, свиньи. Через каждые несколько шагов вепрь останавливался и рыл носом дерн. Мелькнуло что-то красное, и Видиа заметил малиновку, следовавшую за кабаном по пятам: птичка с блестящими черными глазками прыгала, склоняя голову то в одну сторону, то в другую в надежде найти семя или червячка, оказавшихся на поверхности в результате такого энергичного вспахивания.

Видиа стиснул зубы до скрежета. Он чувствовал родство с этой малиновкой: он так же зависел от объедков со стола сильных мира сего, причем те, как правило, даже не замечали, что что-то упало. Малиновка заметила охотника и нахально и бесстрашно уставилась на него. Интересно, почему именно эта маленькая птичка так уверена в себе, тогда как другие тут же улетели бы при приближении человека или здоровенного неуклюжего кабана? Сейчас зверь танцующей походкой спускался по склону холма, направляясь к воде, чтобы, как догадывался Видиа, приступить к своему любимому занятию – поваляться в грязи. Он хорошо знал, чем заканчиваются такие обходы кабаном своих владений.

По крайней мере теперь хоть Атульф перестал досаждать ему постоянными просьбами взять его на охоту за вепрем. С тех пор как пришла весть о гибели Радмера, он практически не видел этого парня. Что само по себе тоже было новостью: последние два года Атульф постоянно вызывал у него раздражение и досаду, все свое свободное время околачиваясь в конюшне и вокруг клеток с охотничьими соколами.

Видиа старался как можно меньше слушать бесконечные сплетни, которыми любили поделиться в Донмуте в свободное от работы время. Слишком много в них было всякой грязи, слишком много такого, о чем он слушать не желал. Но то, что теперь Атульф связался с парнями из Иллингхэма, просто не могло пройти мимо его ушей. Но его не интересовало, что они затевают и куда направляются, пока они не суются в его лес и не загоняют там зверя.

Вепря уже не было слышно. Видиа выпрямился, и напряжение начало его понемногу отпускать. Как-то, когда ему было лет десять, задолго до того, как он поступил на службу в Донмут, он во время охоты на кабана держал на привязи свору собак, а из кустов внезапно выскочил вепрь и кинулся прямиком на главного охотника. Один взмах острых как лезвие клыков – и из бедра человека фонтаном ударила кровь. Он умер прямо там, среди деревьев, истек кровью, словно прирезанная свинья. С тех пор, задолго до своей жестокой стычки с этим зверем, Видиа проникся уважением к этим монстрам лесной чащи в большей степени, чем к оленю или даже к волку. Вепри были единственными существами, которых он боялся.

Подумав о волках, он вспомнил, что несколько недель тому назад пообещал Луде обойти их высокие заборы и загоны для скота, чтобы посмотреть, нет ли там следов или помета этих хищников, а заодно выяснить, не нуждается ли какая-нибудь из этих построек в ремонте после зимы. Подходить к пастушьему хутору надобности не было – он намеревался просто обойти границы поместья в поисках каких-либо признаков возможной беды. Сейчас самое время было сделать это. Развернувшись, чтобы уже выйти из-под прикрытия деревьев и подняться по склону холма, он вдруг замер на месте, услышав тихий свист – короткий и мелодичный.

Это была не птица.

– Егерь! – Это было предупреждение, не более того.

Пробравшись через колючий кустарник на открытое пространство, подняв руку, вышел Ингельд. Ингельд, который отправлял заупокойную мессу по Радмеру и другим погибшим в море без тени скорби на лице.

Видиа снова напрягся, и лицо его стало непроницаемым. Он просто кивнул Ингельду, не желая называть его ни лордом, ни отцом.

– Где же ваша кобыла?

– Буря? – Ингельд резко остановился. – В своей конюшне, у нее твердая опухоль на скакательном суставе. Я подумал, что ей нужно как следует отдохнуть. Надеюсь, что Атульф присмотрит за ней. А тебе какое дело?

– Вы загнали ее?

На губах Ингельда застыла улыбка.

– Занимайся своими соколами и собаками, егерь. Я знаю, что делаю.

– А я слышал как раз обратное.

Ингельд помолчал.

– Мы сейчас еще говорим о Буре? Или разговор уже зашел о другом?

– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю.

Ингельд все еще продолжал улыбаться.

– Она очаровательна, верно?

Они впились взглядами друг в друга. Видиа закусил губу. Желание применить силу было очень велико, и рука сама дернулась к рукоятке ножа на поясе.

– Ну же, давай! – Ингельд развел руками. – Что тебя останавливает? Я не вооружен. Делай так, как подсказывает тебе твоя совесть.

Видиа отдернул руку от гладкой деревянной рукоятки ножа, как будто обжегся.

– Не искушайте меня.

– Для человека, который ни на что не претендует, ты слишком уж вспыльчивый. – Ингельд по-прежнему улыбался, но глаза его прищурились. – В прошлом году я спас тебе жизнь, тебе не мешало бы помнить об этом. Если ты уже сказал все, что собирался, тогда я, пожалуй, пойду своей дорогой. – Он развернулся к нему спиной и пошел напрямик по склону холма в сторону монастыря.

Глядя на темно-синюю фигуру, быстро движущуюся среди деревьев, Видиа слышал, как Ингельд снова начал беззаботно насвистывать.

Один бросок. Всего один…

Несмотря на огромный шрам на ребрах, он по-прежнему мог метать нож с большой силой и точностью. С порочным удовольствием он представил себе, как острый нож, вращаясь, летит в воздухе и впивается аббату точно между лопаток; Ингельд сдавленно охает, руки его разлетаются в стороны, он шатается, опускается на колени и падает лицом вниз.

Картина, промелькнувшая перед его глазами, была такой явственной и правдоподобной, что он был потрясен, осознав, что Ингельд по-прежнему идет себе вниз по склону холма.

Да, Ингельд тогда отогнал вепря. Видиа был в долгу перед ним, и от этого просто так не отмахнешься.

Долг?

Но сначала он оттолкнул Ингельда, стоявшего на пути у вепря, сначала он спас его. А теперь Ингельд увел его девушку.

Так что это Донмут в долгу перед ним, и никак иначе. Донмут задолжал ему немало, а больше всего – Ингельд.

Видиа наблюдал за этим крепким и уверенно шагающим мужчиной, пока тот не скрылся из виду. Он никогда не нападал на человека со спины и без предупреждения, но сожалел, что он такой щепетильный.

Возможно, в следующий раз это сделает за него дикий вепрь.

46

Крохотная корзинка со сложенным листом белокопытника внутри. Человек менее наблюдательный, чем Фредегар, мог просто не обратить на нее внимания или не заметить. Священник посмотрел по сторонам, но в этот ранний час церковный двор казался совершенно пустынным – как и всегда, когда появлялись подобные подарки.

Этот был уже пятым. Сначала был тот маленький костяной крестик. Потом, промозглым утром, как раз перед Великим постом, он обнаружил два яйца в гнездышке из овечьей шерсти; они были небольшие и испачканные, но казались такими вкусными после недоедания в течение всех долгих зимних месяцев. Еще через несколько недель, ранним воскресным утром, он увидел зайца; на сломанной шее все еще болтался обрывок поймавшего его силка. Дар от человека, который знал, что в день Господень, воскресенье, допускается послабление поста? Последним был венок из весенних полевых цветов; плотно сплетенные маргаритки с длинными стебельками, перемежавшиеся лютиками и колокольчиками, уже успели привянуть ко времени, когда он их обнаружил. Все, кроме зайца, было красиво оформлено, и сегодняшний маленький подарок не был исключением. Фредегар выдернул колючку, скреплявшую края листа, и нашел внутри не менее двух дюжин блестящих ягод лесной земляники. Найти столько идеально спелых ягод в это время года было, безусловно, нелегко, и Фредегар в очередной раз был глубоко тронут такой заботой. Он приблизил корзинку к носу и с удовольствием вдохнул аромат лета.

Кто-то хотел сделать ему приятное. К подобному он не привык и оттого чувствовал себя неловко.

Прошло уже почти полгода с тех пор, как все это началось, а он ни на шаг не приблизился к тому, чтобы узнать имя своего благодетеля, хотя во время мирских и церковных праздников внимательно вглядывался в лица жителей Донмута. Может быть, какая-то незамужняя девушка воспылала недозволенной и нежелательной страстью к священнику с болезненным землистым лицом? Или же кто-то из флегматичных крестьян скрывает позорный грех, который будет однажды открыт на исповеди, а эти подарки он делает в надежде на более легкую епитимью?

И хотя многие прихожане краснели, хмурились или просто отводили глаза в сторону под его пристальным взором, он так ничего и не выяснил. Он нащупал пальцами крестик у себя на груди, между шерстяной рясой и холщовой рубахой, и задумался, не зная, куда деть эту корзинку. Она была искусно сплетена из скрученной соломы, и, он, всегда ценивший чудесные вещи, которые способны сотворить человеческие руки, решил, что сделать такое могли лишь тонкие пальчики, и скорее всего – женские. К тому же красные ягоды были присыпаны белыми лепестками.

Он снова подумал про Элфрун и покачал головой, отвергая эту версию. Она была щедрой и очень импульсивной, но свои дары они с Абархильд подносили открыто – взять хотя бы новый покров для алтаря, – и предназначались они либо церкви, либо всем ее служителям. И подобная секретность явно была чужда такой девушке, как Элфрун, хотя в последнее время выражение ее лица вызывало у него тревогу. Если бы он заметил такое выражение на лице облата или молодого церковника, находящихся на его попечении, он бы надавил на парня и заставил того исповедоваться, чтобы облегчить свою совесть, но он не был духовником Элфрун и поэтому считал невозможным поднимать в разговоре с ней вопрос о благоденствии ее души. Примерно шесть недель назад, на Пасху, она исповедовалась у него, а не у своего дяди, но получилось это как-то формально и поверхностно – может быть, тогда и нужно было поговорить об этом?

Ни возраст, ни пол, ни статус прихожанина не должны мешать исповеднику выполнять свой прямой долг – внимательно изучать душу кающегося, подобно лекарю, всматривавшемуся в сосуд с мочой больного. И обычно Фредегар исполнял этот свой долг весьма скрупулезно. Рот его был на замке, он хранил грязные тайны жителей Донмута в своем сердце, словно в накрепко запертом сундуке, обитом железом. Однако он был не в состоянии подвергнуть Элфрун такому испытанию, хотя на сердце у нее лежало тяжкое бремя, а в глубине некогда таких ясных карих глаз притаилась печаль. Он думал, что причина тому не только смерть ее отца. Лицо ее омрачалось еще до того, как пришла эта ужасная весть.

Качая головой, он направился обратно в церковь. Задумавшись, он рассеянно взял одну землянику из корзинки и сунул ее в рот. В первый момент – только ощущение зернистой поверхности, но затем, когда язык раздавил сочную ягоду о нёбо, – взрыв изысканного вкуса; подобное впечатление на него производили солнечный свет и прекрасная музыка. И этот вкус по своему великолепию ни на йоту не уступал чудесному аромату. Земляника считалась растением Пресвятой Девы Марии – и в цветах, и в ягодах, – и он слышал, что эти маленькие плоды являются пищей тех, кто попадает на Небеса.

Но до мессы он должен был поститься – да простит его Господь! Он решительно сложил лист так, как он и был сложен, и сколол его края колючкой. На алтаре красовался новый покров. Пол был устлан свежими стеблями тростника и аира, впервые срезанными в этом году. Маленькая церковь выглядела славно – он сделал для этого все, что мог. Он поставил корзинку у основания алтаря. Было это подарком для него или для Господа?

47

– Ты справляешься не так уж плохо, детка.

Элфрун не очень понимала, что именно имела в виду ее бабушка. Тонко сотканную саржу с узором из ромбов, которую ее узловатые пальцы вертели и так и этак, либо же управление поместьем? Или же просто то, что Элфрун продолжает как-то двигаться по жизни, несмотря на жуткое оцепенение, охватившее ее и, как ей казалось, весь мир; на странное ощущение, что все время нужно действовать крайне осторожно, будто шагаешь по яичной скорлупе, стараясь ее не давить; на чудовищное горе, навалившееся на нее, точно медведь, и лишившее возможности нормально дышать?

Она кивнула, но ничего на это не сказала.

Абархильд в очередной раз неожиданно нагрянула в женский дом, где находилась ткацкая мастерская, чтобы проверить как ту работу, которая была еще на ткацких станках, так и те небольшие куски ткани и ленты, которые были изготовлены зимой. Она всегда критически разбирала работу всех до единой из присутствующих женщин, и некоторые из молодых девушек уходили от нее в слезах. Но на этот раз Абархильд, похоже, была очень довольна тем, что видела, и свободной рукой похлопала Элфрун по плечу.

– Мы еще сделаем из них настоящих ткачих. – Она недовольно засопела. – Ужасные создания эти девчонки, ленивые и неаккуратные. Ты должна быть к ним требовательнее, чтобы они учились быть требовательнее к себе.

– Да, бабушка.

– Они думают, что, раз я стара, им может сойти с рук плохая работа. – Она фыркнула, а потом зевнула. – А ты не такая плохая, как некоторые. – Она опять ласково похлопала внучку по плечу. – Я и предположить не могла, что ты будешь справляться так хорошо. Но нам нужно думать о будущем.

Если у Элфрун, когда она узнала о смерти Радмера, душа заледенела, то Абархильд эта новость, напротив, невероятным образом вернула к жизни. Теперь она намного больше времени проводила в зале, и, будто видя все сквозь туман, Элфрун порой была благодарна своей бабушке за это. Без нее она не смогла бы пережить эти несколько последних недель полного замешательства, которые расплывались в ее сознании.

– Проводи меня в зал, девочка. Я совсем выбилась из сил. Мне нужно посидеть у огня и выпить чашу вина.

– Да, бабушка. – Элфрун распахнула свой плащ и жестом подозвала мальчика на побегушках. – Найди Луду и скажи ему, что он нужен в зале.

– Да, леди.

Послышалось фырканье лошади и негромкий топот копыт; обернувшись, Элфрун увидела, как во двор на Маре въезжает Атульф. Она еще не забыла про старый меч, который теперь висел у него на поясе, а заодно вспомнила, что он взял себе в привычку сам седлать Мару и брать ее без спросу. Однако у нее теперь душа не лежала к верховой езде, и она говорила себе, что не надо становиться этакой собакой на сене и отказывать ему в таком удовольствии. К тому же Маре нужно было двигаться.

Но она не позволит ему забрать лучший меч Радмера. Дунстан привез его с собой, и она уже видела, какие взгляды бросал на него Атульф. Меч этот вместе с ножнами не хранился в хеддерне: все это было спрятано под ее толстым тюфяком из плетеного камыша.

Она ни за что не отдаст Атульфу этот меч, хотя и не понимала, почему он так много для нее значит.

Атульф был не один. Она заметила особенно яркую под весенним солнцем рыже-каштановую шевелюру молодого человека, ехавшего позади ее кузена, и узнала в нем Танкрада из Иллингхэма. Она напряглась. Она знала, что Атульф целыми днями ездит верхом и охотится вместе с ним, но совсем другое дело видеть, как Танкрад, расправив плечи и высоко подняв голову, въезжает во двор поместья ее отца на своей прекрасной гнедой кобыле и смотрит по сторонам с таким видом, будто все здесь принадлежит ему.

Элфрун понимала, что Атульф охотно проигнорировал бы ее, но не мог позволить себе подобной неучтивости в отношении бабушки. Оба молодых человека спешились и поклонились ей, и в этот момент к ним, щурясь, торопливо подошел Луда, на вытянутом лице которого застыло подобострастное выражение.

Если она сейчас попросит у Луды вина для бабушка, то придется предложить его и Танкраду. В противном случае это покажется подчеркнутым пренебрежением к гостю. Но ей ужасно не нравилось, что он стоит так непринужденно, перенеся вес своего тела на одну ногу, держит лошадь под уздцы и окидывает все вокруг холодным взглядом прищуренных глаз, словно оценивает и зал, и конюшни, и собак, которых немой мальчик как раз выводил из псарни.

Луда ждал, вопросительно подняв брови.

Ситуация была не очень хорошая. Абархильд устала, она была стара, и ей необходимо было посидеть на удобной подушке у огня с чашей вина. Придется Элфрун наступить на горло своей гордости. Но она не могла забыть глумливую ухмылку на лице Атульфа пару месяцев тому назад и то, как он грозил ей своим мечом. Хочешь узнать, что он говорит про тебя?

Нет. Она этого не хочет. Она опасалась услышать нечто ужасное. Уже само присутствие Танкрада заставляло ее нервничать и дергаться. Даже отсутствуя, Радмер был для нее крепостной стеной, ограждавшей ее от всего нехорошего, что могло с ней случиться. А Иллингхэм был ближайшим и наиболее вероятным источником бед и неприятностей. Они опасны, сказал ей Радмер. Избегай их. Это были едва ли не последние слова, которые она от него услышала.

Луда по-прежнему в нерешительности топтался на месте.

– Молодой человек! – Элфрун далеко не сразу сообразила, что бабушка ее обращается к Луде. Абархильд всем своим весом налегла на руку Элфрун и направила свою палку на стюарда. – Вина в зал! – Затем она повернулась к Элфрун и громко сказала: – Заставляет нас ждать. Мой отец выпорол бы его.

– Он вольный человек, бабушка.

– Как будто это имеет какое-то значение, – недовольно проворчала Абархильд. Она снова махнула своей палкой, на этот раз в сторону Атульфа. – Дай-ка взглянуть на этот меч.

Атульф неохотно подошел к ней, и она стала внимательно рассматривать пояс, рукоять и ножны.

– Меч моего отца. Думаю, это он и есть.

– Да, бабушка. – Сказано это было с удивлением, и стало понятно, что Атульф пал духом.

Элфрун едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, и он заметил это. Он покраснел, лицо его напряглось: он явно готовился к ссоре.

– Меч моего отца у мальчика, предназначение которого – стать священником? – В это было трудно поверить, но лицо Абархильд осветила скупая улыбка, и она постучала металлическим наконечником своего посоха по земле. – А перед этим он был у отца моего отца. Он хорошо смотрится на тебе. Я начинаю думать, что ты никогда не повзрослеешь. – Она кивнула Атульфу. – Носи его до поры до времени. А мы еще раз подумаем о твоем будущем. – Она повернулась вполоборота к Элфрун, чтобы было ясно, что она обращается и к ней тоже. – Теперь все изменилось.

Атульф продолжал неловко топтаться на месте, и вперед с поклоном вышел Танкрад, отвлекая внимание на себя.

– Я Танкрад из Иллингхэма, леди.

– Я знаю, кто ты, – хрипло сказала Абархильд и прокашлялась. – Я знала твоего отца, когда он был лишь намеком на парня, был вдвое меньше тебя.

Мысли о том, что Тилмон, эта гора мяса, когда-то мог быть намеком на парня, оказалось достаточно, чтобы Элфрун вновь чуть не прыснула; она чувствовала, как смех бьется у нее в груди, словно кто-то колотит изнутри кулаком. Да что же с ней происходит, в конце-то концов?

– А как твоя мать, уже обжилась на новом месте, в Иллингхэме?

– Если бы моя мать знала, что я увижу вас, она бы, несомненно, передала бы вам свои приветствия. – Он почтительно поклонился. – У нее все хорошо, но она жалуется на сырость.

– Неужели? И это после тех мест, где она побывала? – фыркнула Абархильд. – Заходите в дом.

Элфрун села на маленький табурет у ног Абархильд, слегка наклонив голову и держа в руках нетронутую чашу вина; пряди густых каштановых волос свешивались по обе стороны ее лица, скрывая покрасневшие щеки. Ей хотелось, чтобы парни побыстрее ушли.

Но Абархильд бесконечно долго расспрашивала Атульфа про меч, про лошадей, про то, где он бывал; при этом она время от времени ахала или недовольно шипела, но в основном одобрительно кивала. Танкрад пытался подключиться к разговору, но она игнорировала его, и вскоре он, оставив эти попытки, отошел в сторону и присел рядом с Элфрун.

– Как ты?

Она обернулась и посмотрела на него:

– На самом деле?

– Конечно на самом деле.

– Ну, тогда… На самом деле я жалею, что тоже не умерла. – Как она и рассчитывала, этот ответ застал его врасплох, и он надолго умолк.

А затем сказал:

– И это все?

– Все? – Это прозвучало слишком громко, и она понизила голос: – Ты только послушай мою бабушку. Знаешь, почему она засыпала Атульфа вопросами? Потому что думает, что теперь он может принять Донмут. И тогда ей не придется заставлять его становиться священником.

Танкрад нахмурился:

– Но Донмут твой. Так сказал король. И все знают об этом.

– Мой, пока его у меня кто-нибудь не отберет. – Она готова была расплакаться, и ей следовало восстановить дыхание и сглотнуть слезы.

– Выпей вина.

Она кивнула и отхлебнула из чаши, но вино встало у нее поперек горла.

Танкрад шумно вздохнул:

– Ты так хочешь, чтобы твой отец вернулся, тогда как мне иногда хочется, чтобы мой отец куда-нибудь исчез.

Он взглянул на нее, чтобы узнать ее реакцию, но она сделала вид, что ее это не интересует. И он, и Тилмон были врагами Радмера. Какое ей дело до них обоих и до раздоров, которые могут иметь место между ними?

Танкрад между тем продолжал:

– Он уже и так получил много чего, но ему все мало.

Снова тот же вопросительный взгляд, снова пауза, как будто он ждал, что она что-то ответит. Почему он считает, что ей это интересно?

В конце концов она пожала плечами, глядя на чашу с вином, и он, оставив ее в покое, вернулся к Атульфу; разговор там зашел о крупном рогатом скоте.

Элфрун далеко не сразу заметила, что Абархильд задремала. Посох вдруг выскользнул из старушечьей руки, и Танкрад наклонился, подхватил его и прислонил к табурету.

– Она сейчас живет в монастыре, верно? Ей нужно бы прилечь.

Элфрун вскочила на ноги, испытывая невероятное облегчение.

– Пойду скажу Луде, чтобы распорядился запрячь волов. – Это был ее шанс ускользнуть отсюда. – Я поеду в монастырь вместе с ней. Так что до свидания.

– В этом нет необходимости. – Танкрад тоже уже стоял. – Атульф, посади свою бабушку перед собой. А для меня будет большой честью, Элфрун, если ты поедешь со мной.

– Но волы…

– Уже почти стемнело, – перебил ее он. – На лошадях мы доберемся намного быстрее, и вам так будет удобнее. Зачем трястись по разбитой дороге, если можно с шиком прокатиться верхом? – Лицо его ей было видно плохо, поскольку в зале было довольно темно, да и стоял он спиной к огню, но по его голосу она поняла, что он улыбается. – Атульф говорил мне, что ты любишь лошадей. Тебе очень понравится моя Блис.

Он как-то странно произнес имя своей лошади.

– Блисс? Гнедая кобыла, которая стоит на улице? Та самая, на которой ты скакал, когда… – Она умолкла.

После той безумной скачки прошло уже больше года, и за все это время Танкрад ни разу не подал виду, что он узнал в той визжащей девчонке с всклокоченными волосами, которая тогда едва не обогнала его, Элфрун из Донмута. Господи, куда же подевалась та девчонка? Она казалась теперешней Элфрун совершенно незнакомым человеком.

– Блис, – поправил он ее, необычным образом растягивая гласную. Получилось Бли-и-ис. – Я взял ее еще жеребенком. Сейчас ей девять лет. Она – само совершенство. – Он кивком указал на дверь и отвернулся, так что ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Элфрун с надеждой посмотрела на бабушку, но Атульф уже помог Абархильд подняться на ноги и как раз выводил ее во двор, освещаемый последними лучами закатного солнца.

Блис действительно была необыкновенно хороша: красиво очерченная голова, белая звездочка на лбу, блестящие темные глаза с длинными ресницами, мягкий, как замша, нос и неподражаемая грация, которая, как и предупреждал Танкрад, совершенно сбивала с толку.

– Она у меня сильна, как бык. И с большим горячим сердцем, правда, девочка? – Глядя, как он проводит рукой по ее гриве, как нежно ласкает мягкую шкуру вокруг ее ушей, а также как красавица кобыла трется головой о его плечо, Элфрун поймала себя на том, что испытывает к нему почти теплые чувства.

Танкрад ездил верхом без седла. Взяв поводья в левую руку, правой он ухватился за гриву, а затем в мгновение ока – Элфрун едва успела уследить за ним, – сместив вес на левую ногу, правую забросил на спину Блис, зацепился ею, подтянулся и, обхватив лошадь коленями, принял вертикальное положение. Он улыбнулся Элфрун:

– Удобно быть высоким.

Проследив за его взглядом, она увидела, как неуклюже вскарабкивается на Мару Атульф, и невольно улыбнулась. Луда помогал Абархильд усесться на пони впереди внука.

Элфрун представила, как она будет три мили скакать в крепких объятиях Танкрада, чувствуя у себя на шее его горячее дыхание, и немного занервничала; у нее даже слегка закружилась голова.

– Я поеду сзади.

– Как пожелаешь.

А еще она не хотела, чтобы Луда помогал ей. Она обрадовалась, заметила Видиа, который о чем-то увлеченно говорил с мальчиком-собачником, и позвала его. Неужели им удалось найти общий язык? Он похлопал парнишку по плечу, подошел к Элфрун и сцепил руки, сделав для нее ступеньку, после чего легко подбросил ее, так что юбка задралась до колен.

Раньше она уже сто раз ездила на лошади за спиной отца. Почему сейчас это должно быть по-другому? Когда Блис, чуть покачиваясь, неторопливо двинулась вперед, Элфрун обхватила ее бока своими голыми икрами и отклонилась от Танкрада, держась не за него, а за теплую спину кобылы. Однако когда Блис перешла на рысь, ей пришлось все же ухватиться за него, правда, она старалась цепляться за его мягкую коричневую тунику, а не обнимать его за талию, чтобы не испытывать неловкость от ощущения его сильного молодого тела. Она уже знала, что он очень сильный, – ведь он легко подхватил ее после того нелепого падения во время весеннего сбора, а потом отнес в палатку своих родителей. По мере того как Блис набирала ход, Элфрун пришлось крепче ухватиться за него левой рукой, потому что правой рукой она ощупывала лоб над бровью. Зеркало Финна говорило ей, что синяк давно сошел, однако даже через столько недель это место все еще оставалось болезненным.

Аллюр у Блис был замечательный, летящий и более ровный, чем тот, к которому привыкла Элфрун. И она не могла не сказать Танкраду об этом.

– Она тебе нравится? – По голосу она слышала, что он улыбается.

– Очень нравится, – честно призналась она и закусила нижнюю губу.

– Она мой самый лучший друг. – Он понизил голос, и, чтобы расслышать его, ей пришлось наклониться вперед. – Мы с моими родителями все время переезжали от одного королевского двора к другому. Были и здесь, потом во Франкии, в Дейнмарче. Так странно быть сыном изгнанника. У тебя нет родни, нет приемного отца, крестных родителей. – Он пожал плечами. – Атульф всегда жалуется, что он брошен на произвол судьбы, но, судя по тому, что видел я… – Он тяжело вздохнул. – А теперь мне уже странно иметь свои земли, быть сыном человека оседлого… Мой отец, можно сказать, снова на своем месте. Но я… – Он обернулся, чтобы искоса взглянуть на нее. – Прости. Все это наверняка очень скучно. Я просто хотел, чтобы ты поняла, почему Блис так много для меня значит.

Нет, ей не было скучно. Определенно не скучно, хотя из-за того, что он доверил ей свои тайны, она чувствовала себя очень неловко. Она пробормотала что-то уклончивое в ответ, и дальше они ехали молча в сгущавшихся сумерках, а вечернее небо постепенно теряло свои краски.

Атульф с Абархильд прилично отстали. Элфрун старалась дышать размеренно. Танкрад всего лишь добрый сосед, который оказывает ей любезность. Знакомая тропа виляла из стороны в сторону, обходя участки трясины с одной стороны и солончаковое болото – с другой. Вода в реке после вчерашних дождей поднялась, и Блис вздымала брызги, топая по мелким ручейкам, бегущим среди деревьев, пока дорога не вышла на возвышенность. Перевалив через высокую гряду, они начали спускаться в укрытую от ветра долину, где на небольшом плато разместился монастырь. В сумеречное небо поднимался голубой дымок; здесь царил покой и пахло домом. Служанка Абархильд, должно быть, уже приготовила бульон или овсяную кашу, и от мыслей о еде в животе у Элфрун громко заурчало.

Танкрад рассмеялся:

– Ты, должно быть, не прочь поужинать?

О Господь Всемогущий, неужели он рассчитывает, что и его пригласят? Но как только они въехали во двор, она с облегчением заметила Фредегара, который вынырнул из-под навеса; Блис не успела еще толком остановиться, а она уже соскользнула с лошади, спрыгнула на землю и поспешила к нему. Увидев ее, священник нахмурился, однако на его лицо вернулось обычное выражение, когда она громко сказала:

– Атульф везет бабушку, а Танкрад любезно согласился подвезти меня, – после чего торопливым шепотом добавила: – Прошу вас, как-то отделайтесь от него, отче.

Фредегар понимающе кивнул; лицо его оставалось суровым, и он положил руку ей на плечо.

– Благодарю вас, молодой человек, что доставили дочь нашу домой. – Голос его звучал громко и твердо, в нем слышались и учтивость, и снисходительность. – Ступайте в жилище своей бабушки, дитя мое, и проследите, чтобы там все было готово к ее приходу.

Элфрун ушла, с одной стороны, испытывая благодарность к священнику, а с другой – чувствуя, что поступила нехорошо. Танкрад был добр к ней, вот и все. Очень добр. В дверях она задержалась и, бросив взгляд через плечо, увидела, как он поднял на прощанье руку, но сделала вид, что не заметила этого, и торопливо вошла внутрь. Как она и надеялась, от стоявшего на очаге горшка распространялся аппетитный запах, и было очень приятно снова оказаться в тепле.

Вскоре Фредегар привел сюда Абархильд и помог ей сесть на табурет. Тут же вокруг нее засуетилась причитающая служанка с теплой шалью, и старуха что-то проворчала себе под нос. Фредегар стоял в сторонке и наблюдал за ними. Когда он убедился, что Абархильд удобно устроилась, он кивнул Элфрун:

– Пойдем.

– Но я голодна!

– Тогда возьми с собой кусок хлеба.

Уже начали появляться первые звезды, хотя над холмами на западе на небе еще проглядывали полоски зеленоватого и оранжевого цвета. Вечер был не морозный, но и далеко не теплый.

Молодые люди уехали.

Элфрун хотела сказать, что ничего плохого не сделала, что она просто хотела быть учтивой с гостем и соседом, но так и не открыла рта. Почему она должна перед кем-то оправдываться? Даже Абархильд не осуждала ее, так что никто другой на это просто не имеет права. Но тогда – если она действительно не сделала ничего плохого – откуда это щемящее чувство вины? В животе у нее по-прежнему громко урчало. Она попробовала погрызть кусок ячменного хлеба, который держала в руке, но он уже зачерствел, и сухие крошки застревали в горле.

Они лишь немного прошли по тропе за церковь, и Фредегар остановился; взгляд его был устремлен мимо монастырских построек на проглядывавшее между ними море.

Элфрун внутренне сжалась.

Но когда он заговорил, голос его был очень тихим и спокойным, и он продолжал смотреть на море.

– Этот мир не понимает девственности.

Она, недоумевая, уставилась на него, забыв про свой хлеб.

– Наверное, более подходящим словом здесь будет «нетронутость». – Последовал долгий прерывистый вздох. – Элфрун, дитя мое, в тебе есть эта нетронутость. Невинность и чистота. Как у пламени свечи. – На фоне ночного неба был четко виден его орлиный профиль, и она заметила, как судорожно дернулось адамово яблоко на его горле, когда он сглотнул. Она никогда не видела, чтобы фразы давались ему с таким трудом, даже несмотря на то, что английский был для него неродным языком и он периодически вставлял в свою речь слова из франкского и латыни. – Как отрез белого полотна. Как чистая нота в звоне колокола. – Он обхватил себя руками, сжав ладонями локти. – Иногда твоя бабушка, глядя задумчиво, говорит о том, что нужно послать тебя в какой-нибудь монастырь, к святым сестрам, например в Шелль.

– Но это всего лишь разговоры! К тому же я просто не могу поехать во Франкию.

Он покачал головой:

– Есть монастыри и поближе. Ховингхэм… Она говорит, что у вас есть с ним родственные связи…

Разозлившись, Элфрун забыла о всяком почтении.

– А она может не решать за других? Это нужно ей, но не мне. Она хочет уйти на покой, поэтому поместьем должна управлять я. Это она должна была уехать в Шелль, вот и строит всякие нелепые планы насчет того, чтобы сделать из меня монашку, поскольку сама не смогла ею стать. Мой отец никогда не хотел этого… Он хотел… – Она не могла больше говорить из-за подкатившего к горлу кома и жгучих слез, выступивших на глазах. Плотно сжав губы, она с тревогой посмотрела на горизонт, уже едва различимый в сгущающейся тьме. Если она леди поместья и хозяйка в нем в отсутствие отца, она не может просто так уступить, не может сдаться.

Но если он действительно ушел навсегда и уже не вернется, тогда кто же она на самом деле?

– Элфрун… Твоя бабушка… Не отметай ее предложение так поспешно. – Голос Фредегара звучал неуверенно, чего она за ним никогда прежде не замечала. – Дитя мое, я боюсь за тебя. Этот мир…

Она долго ждала продолжения; тем временем сердце стало биться ритмично, дыхание восстановилось. Наконец, пытаясь помочь ему, она, запинаясь, сказала:

– Я понимаю, у меня мало жизненного опыта, но я знаю, что люди делают… много глупостей. Говорят глупости… и верят в них. И не такая я невинная… – Чтобы правильно подбирать слова, она отщипывала кусочки хлеба, разминала его между пальцами и роняла на землю – это помогало ей сосредоточиться. Ноги у нее занемели от холода.

– Глупости? Это скорее безнравственность.

– Вы сейчас про Танкрада, про то, что я поехала вместе с ним? – В душе поднималось смутное чувство обиды. – Я же на самом деле не хотела с ним ехать, но не могла показать себя невоспитанной, когда он предложил нас подвезти.

– Невоспитанной? Иногда надо быть невоспитанной! – Священник продолжал смотреть в морскую даль. – Ты не должна стараться всегда угождать людям, Элфрун. Ты ведь готова всем верить.

Она покачала головой:

– Я сейчас лорд Донмута. И я никак не могу быть грубой с гостем. Что бы сказал на это мой отец?

Фредегар еще раз тяжело и шумно вздохнул, и ошеломленная Элфрун поняла, что он близок к тому, чтобы расплакаться.

– Это все манеры старого мира, Элфрун. Однако я опасаюсь, что идет мир новый, другой, и тебе придется постоять за себя. Научиться драться.

48

– Где твой отец?

Винн была так поглощена работой, что даже не заметила, как дверной проем кузницы заслонила чья-то тень. Вскочив, она толчком ноги отправила в угол коровью кость и маленький ножик, которым вырезала из нее свое произведение.

Ее мать подозрительно всматривалась в полумрак.

– Так где он? Я хочу с ним поговорить.

– Его здесь нет.

– Это я и сама вижу! – Мать скрестила руки на груди, и ее лицо с правильными, но мелкими чертами посуровело. – Выходит, он так и не нашел никого себе в подручные.

Это был не вопрос, а утверждение. Винн решила, что отвечать не стоит. Это и так было всем известно.

– А ты что тут делаешь? – Мать взглянула в угол.

– Ничего. – Винн шагнула навстречу матери, заслоняя собой то, что та могла увидеть. – Отец ушел по дороге на север, искать железную руду. Сказал, что пойдет к Пикерингским болотам. Его нет уже несколько дней. – Она вздохнула и уперла руки в бока. – Он каждый год ходит за рудой, мама. Ты и сама это прекрасно знаешь.

– И он не взял тебя с собой? Бросил здесь одну?

«Удивительно, до чего тупыми могут быть люди», – подумала Винн.

– А что, похоже, что он взял меня с собой?

– Не смей со мной так разговаривать!

Она немного сбавила тон:

– Он оставил мне достаточно работы, которую нужно сделать, пока горн холодный. – Она рукой указала на дубовый верстак. – В этих молотках нужно поменять рукоятки, на клещах прослабли заклепки…

– А ты не хочешь вернуться домой вместе со мной?

Девочка потупила взгляд.

– Ты уже взрослая, ты не должна быть здесь. Тебе следует быть со мной… или в женском доме…

Винн что-то пробормотала, умышленно понизив голос так, чтобы ничего нельзя было разобрать.

– Что?

– А леди говорит, что я могу работать со своим отцом.

– Элфрун? – удивленно переспросила мать. – Да что она может знать? Еще одна девочка, совсем зеленая! Ты нужна мне дома, рядом со мной, там тебе есть чем заняться.

Винн в этом не сомневалась. Она почувствовала укол совести, правда, слабый, и это чувство быстро прошло. У нее было с полдюжины кузин, которые мотыжили грядки с бобами и возились с малыми детьми. А вот у ее отца, кроме нее, никого не было. Она слишком долго добивалась того, чтобы он позволил ей помогать в кузнице, и слишком многим при этом рисковала; и она не собиралась отказываться от этого сейчас, как бы ни старалась ее мать сыграть на ее чувстве вины.

– Пойдем. – Мать кивком указала в сторону двери. – Давай прямо сейчас пойдем к леди, ты и я. Она все поймет, она ведь знает, что это не место для девочки, тем более что ты тут одна.

Винн пожала плечами:

– Попробуй поговорить с ней, если хочешь. Она не дура, наша леди, хоть ты и называешь ее совсем зеленой. Отец сам в кузнице справиться не может. А без кузнечного ремесла никто не может обойтись.

– Ты хочешь сказать, что останешься здесь, пока он не найдет себе парня в помощники?

Винн со вздохом кивнула. Она уже начала терять терпение: у нее руки буквально чесались снова взять маленький ножик и обломок кости и вернуться к своему занятию.

Мать быстро подошла к ней и схватила за волосы на затылке.

– Ой!

– Не смей закатывать глаза, глупое создание, когда я с тобой разговариваю! – Лицо матери, перекошенное от злости, находилось в каких-то паре дюймов от нее. Винн дернулась, но мать держала ее крепко. – А ты не думала, что он и с тобой может потерять терпение и толкнет в огонь и тебя? Или ты считаешь, что я хочу лишиться еще одного ребенка?

Винн, поднырнув под ее руку и взвизгнув от боли, вырвалась, оставив в руке матери клок волос.

– Тогда все было не так. – Она сверлила мать взглядом, стоя по другую сторону холодного горна. – Кудда был пьян, он пил вино. И отец тут совершенно ни при чем. А если кто-то говорит иначе, он врет.

– Выходит, ты сейчас назвала меня лгуньей?

Винн пожала плечами, чувствуя себя в безопасности. Она не собиралась приближаться к матери и была уверена, что сможет увернуться от нее, если та попытается схватить ее. – Кудда сам упал туда. И если ты утверждаешь другое, то да – выходит, ты врешь, как и все остальные.

Мать замахнулась на нее, и Винн сжалась, но та после паузы всего лишь прижала ладонь ко лбу.

– Что ж, я по крайней мере попыталась, – тихо сказала она, потупив взгляд. – Прости, но я хотя бы попыталась.

– С кем это ты сейчас разговариваешь?

Мать невозмутимо посмотрела на нее; голубые глаза на усталом лице ничего не выражали. Казалось, она хотела сказать еще что-то, но в конце концов просто развернулась и ушла.

Винн немного подождала. Убедившись окончательно, что вновь осталась одна, она подошла к груде дров, сложенных в углу, и нашла там свой ножик и обломок кости длиной с ладонь. Она хотела было продолжить начатое, но, взглянув на свою работу свежим взглядом, решила, что та ей уже не нравится. И пропорции неправильные, голова зверя слишком маленькая, изгиб спины какой-то неестественный, не плавный, завиткам усов не хватает живости и силы. Она много раз украдкой бросала взгляды на серебряные фигурки на наконечниках завязок плаща Элфрун, но они были размером с большой палец, да и редко удавалось подойти к леди достаточно близко и побыть с ней рядом достаточно долго, чтобы все это толком рассмотреть. Если бы ей дали эти наконечники хотя бы на пол-утра, чтобы она их прочувствовала, не просто увидела готовую вещь, а поняла, как эта задумка автора постепенно воплощалась в жизнь…

О зеркале она не хотела даже думать.

Расстроившись, она в сердцах уже подняла руку, чтобы бросить обломок кости в кучу дров, но остановилась. Он говорил что-то такое, тот добрый человек с замечательными глазами. Ты настоящий мастер… Если ты по-настоящему любишь это дело, ты сможешь научиться. Элфрун и не подумала назвать ей его имя, а Винн была им очарована, этим «зеркальным человеком».

Если он думал, что она сможет научиться, значит, она действительно сможет.

Выходит, любовь – вот что здесь было необходимо. О любви она мало что знала, но, похоже, пришло время начинать выяснять, что это такое.

Она шумно вздохнула. Выполнять такую работу, прикидывая на глазок, было достаточно сложно, что уж говорить о том, чтобы делать по памяти. Она знала, что существуют определенные правила относительно того, как вырезать такие узоры. Но не было никого, кто бы мог рассказать ей об этом. Прищурившись и наморщив лоб от напряжения, она вглядывалась в вырезанные ею линии. Достать еще один кусок кости было несложно, гораздо сложнее было найти какие-то красивые вещи, на которые можно было бы смотреть во время работы. Но если она хочет приобрести сноровку в таких делах, хочет, чтобы узоры сами текли из-под резца, как это выходит у лучших мастеров, ей необходим учитель.

Или образцы для копирования.

Взгляд ее упал на длинный аккуратный сверток, лежавший на дубовом верстаке. Перед отъездом отец взял с нее обещание не трогать эту штуку. Но она все же успела взглянуть одним глазком, когда Атульф принес это, и, хотя она не могла расслышать, о чем они торопливо говорили шепотом, но в свете огня промелькнула выделанная кожа ножен и золотая инкрустация рукояти меча, и ей стало ясно, что такую прекрасную вещь она вновь сможет увидеть нескоро.

И она дала честное слово не прикасаться к ней.

Она поднялась на ноги и на цыпочках, медленно, затаив дыхание, подошла к тому месту, где лежали меч и ножны Атульфа, завернутые в кусок шерстяной ткани, напоминая спеленатое дитя. Она внимательно разглядывала сверток, спрятав руки за спину. Затем выскочила из кузницы и посмотрела по сторонам: сначала бросила взгляд в сторону зала, потом вниз, на реку. Нигде никого не было, кроме малыша, который, как считалось, пасет стадо гусей, каждый из которых был больше его самого. Притворившись, что просто слоняется без дела, – так, на всякий случай, – она с невинным видом развернулась и нырнула обратно в кузницу.

Винн разложила на верстаке неисправные клещи вместе с инструментом для их починки – тоже на всякий случай. Если кто-то войдет, это будет ей оправданием и объяснением того, что она делает возле верстака. После этого она сосредоточила все свое внимание на мече.

Первым – и неожиданным – ее ощущением было разочарование. Ножны и рукоять были украшены изображениями каких-то незнакомых ей существ с длинными челюстями. Целая вереница их выстроилась на выпуклой поверхности кожаных ножен, а еще два – мордами друг к другу – красовались на эфесе. Выглядели они старыми, уродливыми и чуждыми.

Но, по мере того как Винн вглядывалась внимательнее в детали рисунка, глаз ее начал улавливать систему и ритм, скрытый в этом ряду сцепленных и переплетающихся друг с другом странных существ. Они сплетались таким образом, что челюсти каждого держали за ногу того, что был впереди… Это была работа мастера. Возможно, никто и не скажет ей спасибо, если она сделает нечто подобное, но, по крайней мере, тут было чему поучиться.

Впрочем, она не собиралась что-либо делать в спешке и с наскока. Она бросила еще один долгий взгляд на эфес, впитывая и запоминая все детали сверху и снизу, угол раскрытия челюсти, повторяющуюся схожесть между овалом глаз и изгибом спин; затем она присела, чтобы для начала сделать палочкой на утоптанном земляном полу набросок узора.

Но получалось плохо, да и что толку ходить вокруг да около? Полностью забыв о своем обещании, она взяла меч в ножнах и положила его на землю, чтобы, рисуя, все время иметь его перед глазами.

Поначалу это показалось ей невыполнимой задачей – срисовать все эти уголки и зигзаги, и каждый новый элемент получался у нее чуть более кривым, чем предыдущий, так что весь узор по мере копирования искажался все больше и больше. Она взглянула на свои каракули на земляном полу, и к глазам подступили горячие слезы злости. Ничего у нее не получится! Она была уже готова сломать палочку и зашвырнуть ее в кучу дров, когда в голову ей неожиданно пришла одна мысль.

Земля была не таким подходящим материалом, как кость или металл. Но в каком-то смысле она походила на пергамент, судя по тому, что она о нем слышала, – с нее можно было все стереть. Неточно нанесенную линию можно было удалить…

Она выровняла ступней пол и начала снова. Но на этот раз вместо того, чтобы начать воспроизводить весь рисунок, она провела длинную изгибающуюся линию. Затем вторую, так, чтобы она пересекала первую через равные интервалы. Потом третью. Они будут для нее направляющими. После этого она нарисовала сверху и снизу этих трех линий еще две, параллельные. Сидя на корточках, она через определенные промежутки стирала пальцем одни линии, рисовала другие, концы некоторых соединяла, получая изогнутые петли. Постепенно она начала замечать умышленно пропущенные повторяющиеся элементы, места, где художник старался создать эффект симметрии, хотя истинная симметрия была здесь немыслима. И то, как он старался удивить спиралью, чтобы отвлечь внимание от сустава лапы, какого в реальности быть не могло…

Теперь весь рисунок, от металлической оковки ножен до рукояти меча, приобретал смысл; она работала уже более уверенно, не удосуживаясь всякий раз сверять, насколько соответствует ее незамысловатый рисунок на полу узору на ножнах. Возможно, кроме нее, только художник, чье произведение она взяла за образец, узнал бы теперь этот узор, и во время работы она, казалось, чувствовала одобрение старого мастера, как будто это он водил ее рукой.

– Что здесь происходит, черт побери?

От неожиданности она отпрянула, тем не менее испытав облегчение. Потому что это был не отец и не мать.

– Я просто смотрела узор.

– Ты положила мой меч на пол. На грязный пол. – Атульф тут же подхватил его и теперь бережно держал обеими руками.

Опасливо взглянув на него, Винн осторожно заняла такую позицию, чтобы между ними находился горн, а сама она оказалась ближе к двери, чем он.

– Разве смогу я когда-нибудь научиться чинить такие вещи, если мне нельзя даже посмотреть на него? – Она сделала неопределенный жест рукой. – Или нарисовать его.

– Ты? – Презрение в его голосе было убийственным. Прищурившись, он взглянул на пол. – Это? – Он пошаркал по земле ногами, стирая, уничтожая ее рисунок. – Скажешь отцу, что я занесу ему меч позже. А еще – чтобы он больше не оставлял его без присмотра.

Винн сердито смотрела на него, медленно идущего мимо нее к выходу. Она понимала, что виновата. Он даже вполне мог ударить ее – имел право, – но не стал этого делать. И все же она его ненавидела.

49

Они услышали музыку – сначала она доносилась издалека и урывками, поскольку в этот ясный день в разгар лета ветер дул с моря. Это были странные, пронзительные звуки, – одним словом, трауи, – которые заставили всех бросить работу и прийти к залу, чтобы поглазеть на приближающихся бродячих музыкантов – девушку в салатном сарафане, которая играла на флейте из птичьей кости, мужчину с ирландским барабаном, по которому он колотил короткой палкой, и мальчика, танцевавшего на шаре, который он катил, перебирая ногами, а также на их медведя.

Настоящего медведя!

Элфрун до этого никогда в жизни не видела живого медведя. Поэтому она даже не сразу поняла, что это за темная лохматая масса.

Поводырь вел медведя, держа веревку в правой руке, а левой тряс кожаную трещотку. Зверь шел тяжелой шаркающей походкой, а его толстая косматая шкура была серой от дорожной пыли. За ним двигалась толпа ребятишек, которые толкались, показывали на него пальцами и подначивали друг друга подбежать к нему и вырвать у него клок шерсти. Они вели себя все более дерзко, но медведь плелся дальше, не обращая внимания на их шутовские выходки. На нем была узда, украшенная разноцветными лентами – зелеными, красными и желтыми, – прикрепленными к кожаным ремешкам, а через его ноздри была продета веревка, прямо сквозь мягкие чувствительные ткани; именно поэтому он тянулся за своим поводырем с впечатляющей покорностью.

Музыканты играли быструю, зажигательную мелодию, мужчина с барабаном криками подбадривал толпу, в особенности детей, которые плясали, подскакивая то на одной ноге, то на другой. Мальчик спрыгнул со своего шара и, пнув ногой, откатил его в сторону, после чего пошел на руках, сверкая под лучами солнца своими голыми белыми ягодицами, поскольку полы его туники накрыли его от пояса и до самых ушей.

Но Элфрун не видела ничего, кроме медведя.

Поводырь остановился недалеко от женского дома, где в проеме двери стояла Элфрун, которую, как и остальных жителей Донмута, позвала на улицу странная, волнующая музыка. Она не была уверена, что ей пристало смотреть на этих артистов и тем более позволить им тут выступать, однако впервые с тех пор, как пришло известие о гибели Радмера, этот медведь вытеснил из ее сознания все тревоги, место которых заняло пугающее ее восхищение. На нее пристально смотрели маленькие красноватые глазки, теряющиеся в меху, который теперь, когда зверь был рядом и она могла получше рассмотреть его, оказался не таким уж густым, – напротив, он был грязным и неухоженным, местами даже с проплешинами. На огромных лапах были видны мощные когти, черные, но более светлые, коричневатые, на кончиках; каждый из них был размером с ее самый длинный палец, и она инстинктивно отшатнулась при мысли о том, какие раны они могли нанести. От шкуры зверя исходил сильный мускусный запах.

Поводырь медведя, смуглый мужчина с окладистой бородой, перехватив ее взгляд, усмехнулся.

– Нравится? – подмигнул он ей. – Красавчик, правда? – Голос у него был густой, низкий и мелодичный.

– А он… – Она запнулась, подбирая слово, чтобы не показать ему, что она сомневается в его власти над этим зверем. – Он у вас дружелюбный?

– Конечно. Подойди. – Он поманил ее, и Элфрун неохотно и робко шагнула вперед. – Да пойди же – я тоже не укушу тебя! Обещаю! Я открою тебе один секрет. Он, как и я, – тут он широко открыл рот и ткнул в него пальцем, – потерял все свои острые зубы. Похлопай его, можешь даже приобнять. Ну хоть меня приобними!

Элфрун снова отшатнулась. Ей не нравилось находиться так близко к медведю и этому человеку с зияющим провалом беззубого рта.

– А что насчет его когтей?

– Ими он тебя серьезно не поранит. Ну, может, собьет с ног, платье порвет, слегка поцарапает, синяк оставит. – Он весело и оценивающе оглядел ее с головы до ног и нагло ухмыльнулся, так, что глаза его почти исчезли в складках обветренного морщинистого лица. – Словом, ничего такого, чего с тобой периодически не делал бы твой муж.

Элфрун покраснела и сделала шаг назад, но он продолжал вовсю улыбаться, будто только что поделился с ней удачной шуткой.

Резко отвернувшись от него, она обнаружила, что мальчишка уже начал ходить по веревке, спешно натянутой на высоте четырех-пяти футов над землей между двумя прочными треногами, сколоченными из березовых бревен. Для равновесия он держал в руках ивовый прут, но было видно, что он ему практически не нужен. Веревка немного провисла, но он уверенно ставил на нее босые ступни, двигаясь под свист дудки и барабанный бой все быстрее и быстрее. Дойдя до конца, он легко развернулся на одной ноге, отбросил прут в сторону и пошел обратно, на этот раз жонглируя утяжеленными чем-то матерчатыми мячиками, которые бросила ему девушка, – один, второй, третий… – и вот в воздухе их оказалось одновременно пять. Когда он дошел до другого конца веревки и спрыгнул на землю, толпа дружно ахнула. К этому моменту зрителей всех возрастов набралось уже человек шестьдесят или даже семьдесят, и люди продолжали прибывать. Здесь был еще не весь Донмут, но, по крайней мере, те, кто жили примерно на расстоянии мили от зала.

Девушка в салатном сарафане уже ходила среди толпы с чашей в надежде получить мелкую монетку или какой-нибудь пустячок; она потряхивала своими длинными каштановыми волосами, которые под лучами солнца играли оттенками меди и позолоченной бронзы, юбки так и порхали вокруг ее ног, а на ее веснушчатом лице сияла лучезарная улыбка, не затрагивающая, впрочем, ее глаза.

Музыка изменилась. Она стала более быстрой, с высокими, надрывными и даже скорбными нотами и барабанной дробью. Пришла очередь поводыря медведя, и он вышел в круг, образованный расступившимися обитателями Донмута. Он четыре раза поклонился – на все стороны света, север, восток, юг и запад, а потом еще и сделал пятый, шутливый поклон в сторону Элфрун, дав понять, что ему известно, кто является леди этого поместья. Затем он хлопнул в ладоши, и медведь сделал вслед за ним то же самое, повторив даже и уважительный кивок в сторону Элфрун. В толпе прокатился смех.

Представление продолжалось. Сначала дрессировщик оседлал своего медведя, и тот начал извиваться у него между ног, затем заставил его кувыркаться по кругу так близко к зрителям, что они при его приближении, визжа, отскакивали назад, но тут же возвращались на свои места. Потом мужчина повелевающим жестом поднял руку, и животное распласталось на земле, став похожим на содранную шкуру, а не на живого зверя. В конце он щелкнул пальцами, и медведь тут же встал на задние лапы.

Все ахнули.

Будучи выше любого из присутствующих здесь мужчин, медведь комично напоминал человека с массивными плечами и бедрами. Самым редким мех был у него на животе, а самым густым и темным – в паху. Он устойчиво стоял на задних лапах и смотрел на людей своими красноватыми глазками. Дрессировщик издал тихий, почти нежный звук и дернул за веревку, после чего медведь начал хлопать своими тяжелыми лапами и топтаться в такт музыке, раскачивая бедрами и мотая головой. Мужчина сделал широкий жест в сторону зрителей.

– Присоединяйтесь, давайте потанцуем!

Затем музыка вновь изменилась, стала мрачной, тоскливо и глухо забил барабан. Дрессировщик подал команду рукой, и медведь тяжело сел на задние лапы. Музыка умолкла. Мужчина подошел к медведю, на ходу сматывая веревку на руку, и расстегнул уздечку, после чего стянул ее с его морды. Попятившись с высоко поднятой рукой с уздечкой, он обратился к толпе, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую:

– А теперь кто поборется с моим медведем?

Повисло молчание.

– Ну же! Такие большие мужчины! Против маленького мягкого мишки, которого я взял на воспитание еще медвежонком. – Он быстро повернулся к зверю и вдруг прыгнул в его сторону. – Бу-у!

Медведь закрыл лапами морду и брякнулся на спину.

Кое-где раздался смех.

– А я слыхал, что мужчины в Донмуте крутые. – Он снова оглядел толпу. – Предлагаю вот что. Если кто-нибудь поставит серебряный пенни, – он стал делать странные движения руками в воздухе и вдруг из ниоткуда выхватил что-то блестящее, – я позволю всем желающим бороться с моим медведем, а тот, кто победит его, получит награду. – Между большим и указательным пальцами он держал крошечный чеканный диск из золота. – Видали такие штуки прежде?

Вид золота подействовал на людей опьяняюще. Элфрун видела, как у некоторых округлились глаза и задрожали руки, послышался торопливый шепот.

– Так что, никто не решится? – Золотая монета маняще сверкала на солнце.

– Я поставлю пенни!

Элфрун обернулась и увидела своего дядю. Глаза его блестели, щеки разрумянились от возбуждения. До этого она не заметила его в толпе.

– Отлично, милорд! – Ингельд высоко подбросил монету, и поводырь медведя свободной рукой поймал ее на лету, после чего она куда-то исчезла вместе с золотым диском.

Дрессировщик снова оглядел толпу.

– Вот что вы должны сделать. Мой медведь встает на задние лапы. – Он еще раз тихонько щелкнул пальцами, и зверь неуклюже подошел к нему, угрюмый и смиренный. – Вы боретесь с ним. Бить кулаком нельзя, выдавливать глаза нельзя. Вы толкаете – он толкает. Кто первый упадет, тот проиграл.

До сих пор никто не вызвался бороться со зверем. Элфрун видела, как молодые парни перешептывались, подначивали друг друга и толкали локтями, но явно считали, что такое развлечение не для них. Все хорошо видели когти, но, в отличие от нее, не знали об отсутствии у зверя зубов. Но и без зубов зверь был опасен – силища в этих челюстях должна была быть громадная. У кого же хватит отваги бросить вызов медведю? Это мог бы сделать Данстен, но он уехал, присоединившись к свите короля, что вызвало зависть и обиду у Атульфа. Тогда, может быть, кузнец Кутред с его недюжинной силой? Однако ни его, ни Винн Элфрун среди зрителей не заметила.

Поводырь радостно присвистнул:

– Так что, я получил от вас деньги, которые даже не должен отработать? – Он хлопнул себя руками по бедрам. – Это самый легкий заработок в моей жизни. – Он опять оглядел толпу. – А скажите-ка мне, кто ваши соседи? Кого люди Донмута не любят больше всего?

– Иллингхэм! – крикнул кто-то из задних рядов, и среди собравшихся прокатился дружный одобрительный ропот.

– Иллингхэм, говорите? – Глаза его хитро прищурились. – А что скажут там, в Иллингхэме, когда я сообщу им, что в Донмуте не нашлось человека…

– Я буду бороться с твоим медведем.

Все повернулись на голос, который прозвучал из дальнего конца площадки, так что Элфрун сначала не могла увидеть того, кто это сказал. Но затем толпа расступилась и вперед вышел пастух Хирел.

– Я буду бороться с твоим медведем, – повторил он.

Мужчины провожали его одобрительными возгласами, похлопывали по широким плечам, но он молчал, а его мрачное лицо было напряжено и сосредоточено. Он вышел на открытое пространство, почему-то не глядя ни на медведя, ни на его поводыря. Элфрун была озадачена, и в какой-то момент ей показалось, что пастух смотрит на нее.

Ингельд улыбался.

Толпа затихла.

Взгляд поводыря метался от одного мужчины к другому; он догадывался, что за поступком Хирела, принявшего вызов, скрывалось нечто большее, чем простое хвастовство, и когда тот наконец повернулся к нему лицом, поводырь кивнул:

– Вот и хорошо, удачи вам обоим. Вы, хозяин, и сам на медведя смахиваете, если уж на то пошло. – Он почесал медведя за ушами, и зверь сел на землю. – Что ж, тогда вперед, дорогие мои. Приступайте.

Хирел осторожно двинулся к медведю, ступая то вправо, то влево, выискивая его уязвимые места. Медведь вертел головой из стороны в сторону, следя за его перемещениями, и уже казалось, что длится это целую вечность. Наконец Хирел бросился вперед, подвел правое плечо под нижнюю челюсть зверя и, налегая всем своим весом, попытался повалить его. Босые ноги его гребли дорожную пыль, ища точку опоры. Медведь сильно отклонился назад, и Элфрун уже показалось, что Хирел победил, – причем так быстро, что никто не получил никакого удовольствия, – и что медведь сейчас упадет на спину, но зверь, пританцовывая и переступая с ноги на ногу, вдруг выпрямился, могучий и неодолимый, как и прежде. Элфрун почувствовала дуновение холодного ветра на своем плече и, обернувшись, поняла, что, пока все были так увлечены медведем, с моря подполз туман, который теперь постепенно окутывал их, словно покрывало. Деревья за женским домом уже начали расплываться, теряя в дымке свои цвета. Восточный ветер летом всегда приносил с моря эту влажную пелену, и Элфрун не могла понять, почему это ее так удивило.

Плечо Хирела по-прежнему находилось под челюстью медведя; теперь он обхватил руками толстую мохнатую шею и тянул ее вбок. Лицо его зарылось в мех, и Элфрун слышала, как он кряхтит от напряжения. Ноги его расползлись, и он упал, не разжимая рук, и зверь свалился на него. Хирел тут же встал на колени, подняв этот колоссальный вес, но теперь уже медведь, похоже, пришел в возбуждение от борьбы: он встал на задние лапы, а передними обхватил Хирела за талию. При виде его ужасных когтей толпа охнула. Медведь попытался схватить пастуха челюстями за голову; Элфрун стало страшно, но она надеялась, что хозяин медведя сказал ей правду насчет его зубов. Хирел молотил руками по морде животного, но Элфрун видела, что зверь все крепче и крепче сжимает его. В ужасе она прижала ладонь к губам; ей самой стало тяжело дышать.

Внезапно Хирел резко нырнул вниз и высвободился из жуткого захвата.

– Что, хватит? – ухмыльнулся поводырь.

Туника Хирела была порвана, потное лицо стало пунцовым от напряжения. Он ничего не ответил, только сердито хмурился и тяжело дышал, а затем вновь бросился на зверя. Все произошло очень быстро. Медведь, уже стоявший вертикально, сделал резкий, танцующий, почти незаметный шаг вбок. Схватив Хирела одной лапой, он навалился на него, а потом легко, словно соломенное чучело, отбросил его в сторону, успев мазнуть когтями второй лапы по лицу. Кто-то испуганно вскрикнул. Хирел упал на спину, а медведь взгромоздился на него, придавив всем своим весом.

– Думаю, он мишке понравился! – попытался развеселить толпу поводырь, но Элфрун не находила в этом ничего смешного.

Хирел был не тем человеком, который пошел бы на это, чтобы развлечься самому или развлечь кого-либо. Он все еще пытался сбросить медведя с себя, когда дрессировщик вдруг свистнул. Зверь тотчас вскочил и поплелся к своему хозяину.

Хирел перевернулся и встал на четвереньки. Он дышал очень тяжело, раскрасневшееся лицо было перекошено от напряжения; теперь Элфрун видела, что разорванная на спине туника испачкана свежей кровью. Сев на корточки, он тыльной стороной кисти убрал со лба волосы и вытер глаза, залитые кровью.

– Дай мне побороться еще.

Поводырь пожал плечами:

– Ну, если ты готов…

– Я готов! – Из рассеченной брови Хирела сочилась кровь, и он снова вытер ее – теперь рукавом.

– Нет. – Это уже произнес Ингельд. Он улыбался, однако голос его был напрочь лишен теплоты. – Ты был молодцом, пастух. Но нужно знать, когда следует остановиться.

Хирел сжал кулаки. Пошатываясь, он поднялся на ноги и сделал несколько шагов вперед. Несмотря на то, что его лицо было искажено и измазано, Элфрун видела, что его глаза налились кровью, и чувствовала запах его пота, смешавшийся с едким мускусным запахом зверя.

– Не вам указывать мне, что делать. – Он посмотрел по сторонам. – Где моя жена?

Сетрит протолкалась сквозь толпу и вышла вперед.

– Ну, как тебе? – как-то по-детски спросил у нее Хирел. – Ты видела меня, жена? Правда я был молодцом? Совсем как тогда, когда принес бочонок, да?

Сетрит скрестила руки на груди.

– А кто будет стирать и зашивать твою тунику? – К большому удивлению Элфрун, в голосе ее слышались скука и раздражение.

– Я ведь уже сказал тебе: ты был молодцом, пастух. – Слова Ингельда вновь разбудили интерес толпы, и те, кто стоял далеко, стали проталкиваться вперед, чтобы лучше видеть и слышать. – Честь Донмута спасена в достаточной мере.

Элфрун была сбита с толку: в голосе его прозвучала насмешливая нотка. Хирел сражался героически, хоть и проиграл, он был ранен, а теперь Ингельд провоцирует его, стараясь разозлить? Хирел служил им верой и правдой, зачем же, скажите на милость, так себя вести?

Было ясно, что Ингельд забавляется, и Хирел, без сомнения, тоже понимал это.

– Не вмешивайтесь, – тихо сказал пастух. Он, подозрительно сощурившись, огляделся, и взгляд его остановился на поводыре медведя. – Ты все подстроил. Что тут вообще происходит? – Он снова вытер рукавом кровь со лба и с глаз.

– Это не я, хозяин.

– Тогда, значит, вы. – Хирел резко повернулся лицом к Ингельду.

Кто-то за спиной Элфрун тихо сказал:

– Если он и не знал ничего раньше, так узнает теперь.

Но она не оглянулась, чтобы посмотреть, кто это сказал, потому что не могла оторвать глаз от Хирела.

– Ты собираешься взять надо мной верх, как только что пытался сделать это с медведем? – Ингельд вопросительно поднял бровь.

Хирел неожиданно ринулся вперед, и Элфрун едва не задохнулась от испуга.

Но в тот же момент, словно ниоткуда, возникли Луда, и Хихред, и еще несколько мужчин и стали перед Хирелом. Атульф с угрюмым лицом и сжатыми кулаками также был среди них. Все они разом оказались между пастухом и аббатом, и Луда положил руку на плечо Хирела. Тот сразу сбросил ее, но Луда, сурово глядя на него, что-то тихонько ему сказал. Хирел молча уставился на своего тестя, потом, бросив еще один злобный взгляд на Ингельда, развернулся и, прихрамывая, стал пробираться через расступающуюся перед ним толпу; из раны на спине продолжала сочиться темная кровь, пропитывая его грязную тунику.

50

– Еще кто-нибудь? – Медведь свернулся в лохматый шар, закрыв морду лапами. Поводырь пнул его ногой, но тот лишь свернулся плотнее. – Может быть, кому-нибудь еще хочется померяться силами с моим малышом, выкормленным медом?

– А как насчет собак?

Элфрун уставилась на своего дядю, но он уже повелительно взмахнул рукой.

– Видиа! – Затем он вновь обратился к дрессировщику: – А твой медведь может драться с моими собаками?

Тот посмотрел на зверя, потом перевел взгляд на Ингельда и прищурился:

– Мой мишка зарабатывает мне на жизнь, господин. – В голосе его послышались заискивающие нотки. – А вдруг его ранят? Он кормит меня – мясо на обед, выпивка. Какую цену вы предложите на случай, если с ним что-то произойдет?

Толпа затихла. Хирела нигде не было видно.

Ингельд улыбался. Он похлопал рукой по кожаному кошелю, висевшему у него на поясе.

– Я точно не знаю, сколько у меня здесь. – Он встряхнул его и, склонив голову набок, вопросительно поднял бровь. – Хочешь испытать судьбу?

Бородатое лицо поводыря раскраснелось от возбуждения, глаза его горели. Ингельд еще раз встряхнул кошель, и Элфрун услышала, как мелодично звякнули в нем серебряные монеты. Этот изящный кожаный мешочек был довольно тяжелым. Она огляделась, подумав, что все эти пенни – результат тяжелого труда стоявших здесь людей. Ее людей, рабов и вольных. Наделы крестьян находились на территориях, принадлежащих аббату и лорду поместья, и практически каждый здесь расплачивался за землю продуктами, своим трудом и деньгами как с аббатом, так и с лордом. И сейчас воплощение их упорного труда на полях и оросительных каналах, за ткацкими станками, на реке и на пасеках исполняло эту манящую соблазнительную песню серебра в кошеле из тонко выделанной кожи.

И они переживали из-за этого.

Если их серебро сможет купить им чувство гордости, значит, потрачено оно будет не зря.

Они подбадривали Хирела, они смеялись над ним, когда казалось, что медведь хочет поиметь пастуха, а потом стыдились своего смеха. Они молчали, пристыженные его поражением. А теперь их аббат давал им еще один шанс. Жители Донмута – мужчины, женщины и дети, все до единого, сейчас, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, жаждали этой схватки.

– Дайте вначале взглянуть на собак, – сказал поводырь.

Ингельд кивнул, но Атульф крикнул:

– Трус! – и несколько голосов в толпе повторили это оскорбление.

Ингельд поднял руку, призывая всех к тишине. Солнце время от времени пробивалось сквозь наплывающий туман, и сейчас его лучи как раз весело заиграли на расшитых серебряной нитью манжетах туники аббата и его массивном золотом перстне – это был хороший знак. Люди приумолкли. Элфрун внимательно наблюдала за своим дядей. Он скрестил руки на груди и стоял непринужденно, перенеся вес тела на одну ногу и оглядывая море лиц перед собой. Под лучами солнца была видна небольшая щетина на его небритом подбородке и над верхней губой и первая седина, блеснувшая в пряди каштановых волос, упавшей на его лоб. Он улыбался, и от этого кожа в уголках глаз собралась в морщинки, а складки, идущие от носа к уголкам рта, углубились и стали более заметны. Кончиками пальцев он задумчиво постукивал себя по руке, и внезапно Элфрун пришла в голову мысль, что он кого-то высматривает. Вдруг он вскинул голову, глаза его прищурились, а улыбка стала более теплой. Проследив за его взглядом, Элфрун увидела Луду, Сетрит и Хихреда, но так и не поняла, кому именно он улыбается. Зато возник неожиданный вопрос: почему Сетрит не пошла за своим раненым мужем, чтобы поухаживать за ним?

– Дядя?

– Ммм? – Он обернулся и беззаботно взглянул на нее из-под изящно выгнутых бровей своими карими глазами, продолжая улыбаться.

Сказать ей, собственно, было нечего. Она даже толком не знала, зачем окликнула его.

– Я просто… Смотрите, вон Видиа с собаками.

И действительно, появились Видиа и мальчик-собачник, все такой же безмолвный, как и в день своего приезда. Поводки собак были связаны, и Элфрун в очередной раз удивилась, как такой зеленый юнец может управляться с тремя столь сильными псами. Он и поводырь медведя могли бы рассказать друг другу много интересного об искусстве управления животными, если бы мальчик владел своим языком.

Ингельд обнял Видиа за шею, положил руку мальчику на плечо и вывел их вместе с их питомцами на импровизированную арену.

– Вот и они. Что скажешь?

Поводырь, не торопясь и время от времени цыкая зубом, внимательно осмотрел лохматых собак с бородатыми вытянутыми мордами – черную, как зола, кремово-рыжую и темно-серую, как грозовая туча.

– Славные собаки. – Он обернулся и сплюнул в дорожную пыль. – Давно они у вас?

Ингельд пожал плечами.

– Несколько недель, – сказал он и, оживившись, добавил: – Но я уже попробовал их на олене, и ты прав: это славные собаки.

– А серебро вы отдаете просто за то, чтобы мой медведь дрался? И я получу его в любом случае, победит он или потерпит поражение?

Ингельд утвердительно кивнул.

– Тогда, господин, зачем это вам нужно?

Губы Ингельда растянулись в улыбке, которая, похоже, всегда была у него наготове. Он пожал плечами:

– Для удовольствия. Мы уже видели силу твоего медведя, который отправил самого сильного мужчину Донмута домой зализывать раны. И мне было бы очень приятно, если бы мои псы смогли порвать твоего зверя.

– Я видел ваш толстый кошель. – Поводырь закрыл глаза и приложил сложенные лодочкой ладони к ушам. – Я слышу, как лежащее там серебро зовет меня. – Он шумно вдохнул через нос. – Да, я даже чувствую его запах. Но дело в том, – он вдруг открыл глаза, и шутовское кривляние разом исчезло с его лица, а нытье – из голоса, – дело в том, что мой медведь может покалечить ваших собак. И теперь, когда я увидел, какие это дорогие псы и как вы их любите, мне подумалось, что, если в итоге один из них, а то и все, будут ранены – или даже убиты, – у меня и моих людей вряд ли будет шанс уйти из Донмута целыми и невредимыми. – Он слегка поклонился аббату. – При всем моем уважении, господин.

Ингельд пожал плечами – короткое, небрежное движение.

– Это риск, на который тебе придется пойти.

Взбудораженная Элфрун совершенно забыла про мальчика-танцора, мужчину с барабаном и красивую девушку в салатном сарафане, расшитом янтарными бусинами, которая обходила толпу с чашей для денег. Вспомнив о них, она оглянулась и увидела их стоящими небольшой группкой чуть сзади и справа от нее. А поводырь медведя, видимо, был прав. Он и его люди пришли сюда, чтобы развлекать. И если дело примет плохой оборот, бродячих артистов просто сомнут; Элфрун не была уверена, что ее авторитета хватит, чтобы остановить разъяренную толпу, как это, несомненно, смог бы сделать Радмер.

Но тут она сообразила, что пока еще она может ими управлять.

Кроме Хирела, никто сильно не разозлился. И если бы она захотела, она могла бы обеспечить безопасность этим чужеземцам на ее земле. Вдруг кто-то потянул ее за рукав, и, опустив глаза, она увидела рядом с собой мальчика-собачника. Когда он открыл рот, оттуда вырвался лишь стон, но она сразу поняла, что он хотел сказать. Свободной рукой он указывал на медведя и при этом резко мотал головой из стороны в сторону. Элфрун посмотрела на собак, которые были очень возбуждены. Она догадывалась, что их будоражил незнакомый запах, и они рвались с поводков. Один из псов, Брайт, рыжеватого окраса с кремовыми подпалинами, тихонько скулил.

– Это не мои собаки, – тихо сказала она ему. – И я не могу указывать моему дяде, что ему с ними делать. – Она нервно сглотнула. – Мне жаль. Я не могу предотвратить эту схватку, но я могу попробовать не дать в обиду людей.

Он уставился на нее; в его зеленых глазах отражалось солнце. Элфрун не была уверена, что он понял хотя бы слово из сказанного.

Расправив плечи и вскинув подбородок, она шагнула вперед; по толпе прокатился ропот, а затем наступила тишина. Она повернулась лицом к поводырю медведя. Он стоял возле своего зверя, который по-прежнему лежал, свернувшись в клубок и прикрыв лапами свой нос. Элфрун подумала, уж не заснул ли он.

– Решать тебе, – сказала она, сама удивившись звучности своего голоса. – Но если ты решишься все-таки выставить своего медведя против собак моего дяди, я от имени людей Донмута обещаю, что при любом исходе этого поединка все вы сможете беспрепятственно уйти отсюда. – С суровым выражением лица она обвела толпу взглядом, ни с кем не встречаясь глазами, чтобы никому не дать возможности возразить. – Никто и пальцем не тронет ни медведя, ни его хозяина, ни мальчика-танцора, ни девушку с флейтой. Никого из них. Все они находятся под моей защитой.

В тишине слышались лишь тихие перешептывания то там, то тут. Она стиснула зубы с такой силой, что заныли челюсти. Снова накатила волна тумана, поглотив всю теплоту летнего дня и превратив солнце на небе в маленький и тусклый оловянный диск. Она слышала ропот, однако никто не перечил ей – оставалось надеяться, что не будут перечить и в дальнейшем. Элфрун выдержала долгую паузу, затем коротко кивнула и отвернулась.

И тут она увидела рядом с мальчиком-танцором и девушкой в салатном Финна, бродячего торговца, который как ни в чем не бывало стоял в толпе, поставив на землю у своих ног плетенную из ивовых прутьев котомку. Глядя ей прямо в глаза, он поднял бровь – то ли вопросительно, то ли приветственно, и лицо его расплылось в широкой улыбке.

С делано бесстрастным выражением лица Элфрун спокойно вернулась на свое место возле дяди. В ушах гулко пульсировала кровь, во рту внезапно пересохло. За те полгода с лишним, что она не видела его, она уже забыла черты его лица, его непринужденную позу, то, как он улыбается – как будто улыбка его предназначена исключительно для того, чтобы сделать ей приятное. Откуда он все-таки появился? Пришел вместе с медведем, мальчиком-танцором и девушкой, играющей на флейте? Бродячие торговцы частенько присоединяются к другим странникам, повстречавшимся им в пути. Неужели она настолько была увлечена медведем последние полтора часа или даже больше, что не заметила в толпе зрителей Финна?

– Ну хорошо, – наконец сказал поводырь медведя. – Принесите мне кто-нибудь кол, чтобы я привязал его.

Ингельд по очереди ласкал своих собак, чесал им головы, легонько тянул за уши.

– Гетин, Бледдин, мои славные мальчики. Брайт, иди-ка сюда. – Он отстегнул поводки от ошейников. – Не делай этого, – сказал он поводырю.

– Так мне не привязывать медведя к колу, господин?

– А в чем тогда будет заключаться забава? Дадим бедному зверю шанс.

Руки мальчика были заняты: он держал двух псов за ошейники. Ингельд жестом подозвал Элфрун:

– Подержишь Гетина?

В голове у нее по-прежнему гудело, но она просунула пальцы под ремень из толстой кожи. Через жесткую шерсть она чувствовала тепло собаки и ее силу. Гетин не рвался, не пытался высвободиться, но его мощь была ощутима. Однако, если бы он заметил зайца или какое-то другое мелкое животное, ей пришлось бы отпустить ошейник или же пес просто потащил бы ее за собой.

Гетин вывернул голову и лизнул ей запястье, и она улыбнулась. Он оскалился в ответ; пес прерывисто дышал, а его длинный розовый язык свисал между его страшных зазубренных зубов, и она вдруг подумала, что уверенность поводыря медведей напускная. Эти собаки были очень достойными противниками.

Ингельд тем временем отвязывал кошель от пояса. Затем он подбросил его в воздух и поймал одной рукой. Красивый кошель из мягкой красной кожи с серебряной отделкой сам по себе был очень дорогим. Элфрун заметила неприкрытое томительное желание на лице поводыря, и ей стало тошно. Ингельд вскинул брови, придав своему лицу простодушное выражение.

– Вот – лови!

Он высоко бросил его бродячему артисту, и тот жадно дернул рукой, но не дотянулся до кошеля и упал в пыль на колени, чтобы поймать его. Это вызвало в толпе взрыв смеха.

Атульф, ухмыляясь, взглянул на нее, предлагая ей разделить с ним удовольствие от того, что поводырь медведя попал в неловкое положение, но Элфрун не могла смотреть ему в глаза.

– Прости, – сказал Ингельд. – Я потерял равновесие.

Он по-прежнему улыбался, и Элфрун поймала себя на мысли, что Ингельд специально недобросил свой кошель.

Поводырь медведя только пожал плечами. Он был занят тем, что засовывал кошель за пазуху, но потом поднял голову и произнес:

– О, вы бы очень удивились, господин, узнав, что заставляло меня добывать серебро в свое время. Давно, когда я был молодым и красивым. – Выдержав паузу, он бросил на Ингельда долгий задумчивый взгляд, от которого Элфрун стало не по себе. – Подумайте, господин, может быть, не следует вам это знать. А может быть, вы вовсе и не удивитесь. – Не дожидаясь ответа, он отвернулся и развел руки в стороны. – Ну ладно. Давайте-ка все расступитесь, освободите нам место.

Он двинулся вперед, и толпа начала отступать. Он прошелся по кругу, размахивая руками, и в результате освободился пятачок сухой утоптанной земли шагов в пятьдесят в поперечнике. Затем он издал тихий звук, напоминающий кудахтанье; медведь поднялся на все четыре лапы и вразвалку подошел к нему. Поводырь резко мотнул головой:

– Давайте их.

Мальчик-собачник отпустил ошейники и подтолкнул собак вперед. Элфрун растерянно смотрела на все это, пока рассерженный шепот ее дяди не вернул ее к действительности, и она с большой неохотой разжала пальцы и отпустила Гетина.

Собаки были организованной сворой и действовали уверенно. Они бросились вперед и стали кружить вокруг медведя на безопасном расстоянии, странно лая, на высоких и пронзительных тонах. Медведь неуклюже вертелся на месте, стараясь уследить за всеми тремя. Затем два пса разом остановились и залаяли громко и отрывисто; медведь ринулся на них, а в это время третий, кремово-рыжего окраса, сделал молниеносный выпад и сильно укусил зверя за пятку.

– Брайт! – восторженно вскричал Ингельд. – Это мой молодчага Брайт!

Медведь развернулся, чтобы избежать нового укуса, и теперь настала очередь Гетина укусить его и тут же отскочить. Собаки по очереди наскакивали на медведя, и тот стал уходить в сторону, пытаясь убежать от них и в то же время атаковать. Неожиданно он громко зарычал и прыгнул, а ближайшие к нему люди отпрянули назад, вскрикнув от страха и возбуждения.

Собаки перегруппировались и, прерывисто дыша, вновь приступили к травле. Казалось, медведь разозлился не на шутку; он непрерывно рычал и кидался на этих маленьких докучливых созданий – а по сравнению с ним они действительно были маленькими. И конечно, один удар его смертоносной лапы…

Внезапно все три собаки дружно, словно управляемые одним мозгом, бросились на медведя с истерическим лаем. Медведь от удара завалился набок, и все они превратились в один яростный клубок из темных и пестрых шкур. Медведь начал кувыркаться, как будто повторяя трюки, которыми его хозяин начинал представление. Одна из собак – Элфрун решила, что это был Бледдин, – сомкнула челюсти на носу зверя, а Брайт, оказавшийся снизу, неистово рвал его горло. Она поднесла ладони к лицу, готовая в любой момент закрыть ими глаза: зрелище было невыносимое, однако она была не в состоянии оторвать от него взгляд.

– А у вас тут есть действительно неплохие собаки, – послышалось у нее над ухом.

Вздрогнув от неожиданности, она обернулась и увидела рядом с собой бродячего торговца, Финна. Она вдруг сообразила, что мелодичная речь Финна очень напоминает говор поводыря медведя. Возможно, они были родственниками или, по крайней мере, земляками и путешествовали вместе. В этом был смысл. Одинокий торговец очень уязвим, но любой вор подумал бы дважды, прежде чем напасть на компанию, которую сопровождает такое лохматое чудовище, пусть даже беззубое и в узде. Она старалась сосредоточиться на этих практических рассуждениях, но Финн был так близко, и у нее волоски на руках вставали дыбом, ладони начало покалывать, дыхание стало затрудненным. Похожий эффект оказывал на нее и медведь, но Финна она не боялась.

В толпе раздались одобрительные крики. За те несколько мгновений, на которые она отвлеклась, медведь рухнул. Бледдин по-прежнему висел у него на носу, и огромный зверь, казалось, сходил с ума от боли. Он резко мотнул головой, и Бледдин оторвался и полетел на землю. Он тут же вскочил на ноги, но было заметно, что он хромает. Морда медведя была вся в крови. Собаки отступили.

– Этот раунд за вами. Одного раунда достаточно? – Лицо поводыря скривилось, как от сильной боли.

– Нет, это слишком быстро, – покачал головой Ингельд. – А в чем тогда удовольствие? Ты, мой друг, еще не заработал свое серебро.

– Тогда победит лучший в трех раундах.

Ингельд коротко кивнул. Брайт и Бледдин уже снова начали кусать противника за пятки, а серый Гетин выжидал подходящего момента.

Элфрун нервно обхватила себя руками под плащом; ей очень хотелось, чтобы бой побыстрее закончился. Внезапный бросок медведя – и вот он уже ухватил Бледдина за голову; держа беспомощную собаку передними лапами за шею, он размахивал ею из стороны в сторону. Затем, не отпуская собаку, он двинулся вперед, и Гетин с Брайтом набросились на него. Медведь слегка попятился, но челюсти его уже сомкнулись на горле Бледдина. Элфрун охнула и задохнулась; ее внезапно затошнило, как будто она получила удар в живот. Поводырь медведя поднял палку, и медведь опустил голову, разжал челюсти, и пес упал на землю. К удивлению Элфрун, он вскочил на ноги, заслужив волну одобрительных и подбадривающих криков толпы. Подбежали Видиа и мальчик-собачник и оттянули собак за задние ноги подальше от медведя.

– Этот раунд за мной, – без улыбки заявил поводырь. – Все решит третий.

Мальчик ощупывал шею и ноги Бледдина, скорбно опустив уголки рта. Он стоял спиной к медведю и достаточно близко к нему, чтобы тот мог дотянуться до него своими громадными лапами, но был слишком увлечен своим занятием и не замечал опасности. Элфрун взглянула на стоявших возле него людей. Солнца уже совсем не было видно за тяжелыми волнами тумана. На лице она ощущала его влагу. Элфрун подумала: что произойдет, если она вдруг остановит эту схватку? Взглянув на Атульфа, лицо которого горело от возбуждения, она все поняла. Люди просто рассвирепеют – как пьяные, которым перекрывают льющуюся из бочки медовуху. Может быть, если бы она попросила, – нет, если бы она скомандовала, – чтобы мальчик-танцор еще походил по канату… Или, возможно, Финн мог бы отвлечь их разными диковинами из своей котомки. Она поискала его глазами, просто чтобы убедиться, что его плетеная корзинка по-прежнему с ним, и увидела, что он смотрит на нее. Когда же он поднял брови, а губы его изогнулись в слабой улыбке, она вспыхнула и быстро отвернулась.

Мальчик-собачник пожал плечами, потом развел руками. Лицо его было угрюмым, но Видиа, судя по всему, решил, что все в порядке, потому что выпустил собак.

И они опять начали кружить вокруг медведя.

Все случилось так быстро, что Элфрун, вспоминая потом этот момент, была даже не вполне уверена, что вообще видела это.

Медведь поднялся на задние лапы и угрожающе зарычал. Все три собаки, оскалившись, дружно бросились на него, целясь в открывшийся живот. Медведь в тот же миг обрушился вперед, вертя мордой и размахивая лапами в разные стороны, так что все три пса подлетели высоко в воздух. Они упали на землю с глухим стуком.

Элфрун охнула, чувствуя, как к горлу подкатила тошнота. Поводырь уже бежал к медведю. Ужасные когти полоснули Бледдина по животу, полилась кровь, и Элфрун увидела розовато-серые внутренности собаки, вывалившиеся в пыль. Поводырь быстро снял уздечку, болтавшуюся у него на поясе, протянул поводок через дырку в носу медведя и потащил его за собой в сторону, а мальчик-собачник склонился над Бледдином. Лицо его было спокойным, хотя по щекам текли слезы. Он поднял руку, и к нему подошел егерь. Элфрун видела, как мальчик ткнул в собаку пальцем, а потом провел им у себя по горлу. Обернувшись, она увидела Брайта, который смотрел на нее, скуля и пытаясь встать; его задние ноги и хвост волочились по земле.

– Позвоночник сломан.

Она обернулась. Золотисто-коричневое от загара лицо Финна теперь представляло собой суровую маску без намека на улыбку, столь характерную для него.

– И ради чего загубили хороших собак?

Гетин припал к земле и тихо скулил. Элфрун присела возле него, боясь того, что может увидеть; но, насколько она могла судить, он не пострадал, просто был сильно напуган. Она приласкала его и потрепала его по ушам, а он, дрожа всем телом, прижался к ней своей большой мордой.

Она и не заметила, что Финн склонился к ней.

– Я, наверное, пойду, леди, – едва слышно произнес он. – Похоже, я приношу несчастья в ваш дом. В прошлый раз – смерть, теперь – вот это. Сегодня неподходящий день для торговли всякими побрякушками.

– Несчастье? Нет! – Смущенная и испытывающая тошноту, она часто заморгала. – Ты не можешь просто так уйти. Это не твоя вина. Мой дядя… – Она судорожно сглотнула. – К тому же зеркало… я должна тебе за зеркало… – Чем ей заплатить за него? Это зеркало было для нее чем-то намного большим, чем совершенная вещь, как отозвалась о нем Винн. У нее было ощущение, что оно пробудило ее от сна, выхватило из детства, научило по-другому воспринимать окружающий мир. Она видела в нем не только отражение своего лица, как все остальные, но и безмолвные послания своего тела…

Она так хотела увидеть его снова, и вот теперь он уходит!

Он приложил палец к губам и покачал головой.

– Я буду тут неподалеку. Выглядывайте меня, я появлюсь в ближайшее время. Но сейчас мы должны уйти.

Она оглянулась на толпу. Трудно было сказать, подействовало ли на людей ее обещание, но они были скорее потрясены, а не озлоблены. Однако злость еще придет. Так что он был прав, но как же ей было нелегко признать это.

– Да. Иди. Уводи своих людей. Пока мои не рассвирепели до такой степени, что я уже не смогу их удержать.

Финн кивнул и отступил назад и в сторону. Гетин снова заскулил и ткнулся носом ей в ладонь; она опять присела и обняла его за шею. Ей необходимо было за что-то ухватиться, и теплое сильное тело собаки стало для нее неожиданным источником утешения. Она крепко обнимала пса, прижимаясь щекой к его жесткой шерсти, и в кои-то веки совсем не переживала по поводу того, что могут подумать люди. Послышался шум, поднялась суматоха, и она наконец подняла глаза и увидела, что над ней и собакой склонились Ингельд и Видиа. Тут же стоял Атульф, напряженный и бледный, и ей показалось, что его сейчас вырвет.

– А с этим что?

Глядя на дядю, она покачала головой:

– Думаю, он в порядке.

Ингельд пристально смотрел на нее сверху вниз.

– В моей псарне нет места собаке с робким сердцем. С этого момента я не смогу доверять ему на охоте.

– У него замечательное, большое сердце!

Видиа до сих пор сжимал в руке окровавленный нож, которым он только что прикончил Брайта и Бледдина, и Элфрун в смятении уставилась на него.

– Он из них самый добрый, леди, – сказал он.

Атульф кивнул, подтверждая его слова.

Она встала, а Гетин, словно почувствовав, что ему угрожает опасность, стал жаться к ее ногам, повизгивая и нервно роя лапой землю.

– Ты только взгляни на него, Элфрун! – сказал Ингельд. – Он безнадежен. Возможно, когда-то дух его был силен, но он все это растерял.

Элфрун положила руку псу на спину, на жесткие завитки его шерсти, и почувствовала, что он дрожит.

– Вы не можете так поступить.

– Я не стану попусту переводить корм на это животное, – отрезал ее дядя.

Видиа согласно закивал.

– Нельзя будет брать его с собой на охоту, раз нет уверенности в его отваге. Это небезопасно и для него самого, и для охотника. Вы должны понимать это, леди.

Они оба были намного старше Элфрун, а ее учили относиться к старшим с почтением. Но когда она, взглянув мимо них, увидела погасшее лицо убитого горем мальчика, стоявшего над безжизненными телами двух его питомцев, она вдруг почувствовала неожиданный прилив сил, источником которых была взрывоопасная смесь злости, отвращения и скорби. Она вытянула вперед руку и поманила к себе мальчика.

– Я позабочусь о них обоих, – сказала она. – Теперь они – моя проблема.

Видиа хотел было что-то возразить, но Ингельд поднял руки, словно сдаваясь, и сказал:

– Убери свой нож, Видиа. – Он отвел Элфрун в сторону, а она на всякий случай не выпускала из пальцев шерсть Гетина, поскольку не знала, чего ждать от егеря. – Мне очень жаль, прости, моя маленькая племянница.

Прости? Что это должно означать? Однако, прежде чем она успела что-то сказать, между ними вклинился Атульф. Повернувшись лицом к своему отцу, он воскликнул:

– За что это ты извиняешься? – И тут Элфрун догадалась, что неправильно поняла чувства своего кузена; он не страдал от тошноты, а был бледным от ярости. – Эти ничтожества, они ловчили! Это унизительно для нас. Мы должны прикончить их всех…

– Помолчи, Атульф. – Голос Ингельда звучал устало. Он повернулся к Элфрун: – Я думал, что эти собаки втроем, все вместе, победят медведя. – Он задумчиво прижал свой изящный палец к складке между бровями. – Выходит, все, что обо мне говорят, правда?

Элфрун закусила нижнюю губу, но слова все же вырвались наружу:

– Ну зачем, скажите, вы подстрекали Хирела? Он хороший работник, исправно служит мне и вам, и наше поселение, поместье и монастырь, держатся на нем. А что до собак… Бессмысленная потеря. Все это отвратительно и глупо… – Она опустила глаза на свои руки. Пальцы вцепились в волнистую шерсть Гетина. Пес все еще дрожал. – А вы ведь аббат. Я должна была остановить вас.

– Бессмысленная? – Она и забыла про Атульфа, который стоял рядом, по-прежнему бледный от злости. – Они были нашими, и нам решать, как ими распорядиться. Честь Донмута…

– Я же велел тебе помолчать, Атульф, – оборвал его Ингельд и опять повернулся к ней. – Прости, Элфрун, – повторил он. – Забирай собаку и мальчика, и благослови тебя Господь.

Она кивнула, в не меньшей степени потрясенная своим поступком, чем его; ей не верилось, что у нее нашлись такие подходящие для этой ситуации слова.

Видиа оттаскивал мертвых собак за задние лапы в сторону. Она знала, что он скормит их живым собакам на псарне, и пообещала себе, что Гетин не станет участником этого пиршества – ни в качестве едока, ни в качестве угощения. Как бы то ни было, Видиа больше не подпустит его к собакам, которых берут на охоту. Так что Гетину придется остаться с ней.

Она поискала глазами Финна, поводыря с его питомцем, девушку в салатном и мальчика-танцора, но никого из них уже видно не было. Люди расходились по домам и уже затоптали пятна крови на земле, а труппа бродячих артистов растворилась в пришедшем с моря тумане, словно никогда и не заглядывала в Донмут.

51

Элфрун сидела в большом кресле своего отца, чувствуя, как жесткое сиденье продавливает бедра до костей; она рассеянно теребила длинные уши Гетина и пыталась собраться с духом.

После той злополучной схватки с медведем она перебралась из женского дома в небольшой флигель, пристроенный к залу, который раньше был покоями ее отца. Ей было тоскливо впервые в жизни спать одной, но почему-то это сейчас казалось правильным.

И также впервые она спокойно приняла существующее положение вещей: каким бы ни было ее будущее, сейчас она лорд Донмута и должна была вести себя подобающим образом. Она не станет больше терпеть неповиновение Ингельда, или вспышки гнева Атульфа, или снисходительно-покровительственные заверения Луды. «Учись драться», – сказал ей Фредегар. Что ж, она будет учиться.

Удивительное дело – шерсть на ушах Гетина была шелковистой, и прикосновения к ней действовали успокаивающе, но во всех других местах она была очень жесткой. Он тихо заскулил и подтолкнул головой ее руку, и она зарылась пальцами в его шерсть у основания этих замечательных ушей. Гетин довольно вздохнул и лег у ее ног, как будто чувствуя, что сама она сейчас нуждается в поддержке.

До того как Элфрун узнала, что отец утонул, она чувствовала себя частью какой-то временной упряжки, но все были впряжены в один хомут и двигались в одном направлении. Луда, ее бабушка, ее дядя, женщины из ткацкой мастерской, те, кто трудились на пастушьем хуторе, огороде, в хлеву, – все они выполняли свою работу, чтобы такой сложный организм, как Донмут, мог развиваться, чтобы люди здесь могли жить – работать, есть, спать и снова работать.

Даже Атульф с этими его украденным зерном, убитым китом и уведенной коровой был в этой упряжке.

Все это напоминало Солнце, Луну и планеты, кружившиеся в ритмичном танце вокруг того места, где временно отсутствовала Земля, с чем можно было пока смириться, потому что все это было ненадолго и скоро должно было закончиться.

Теперь же, когда она вынуждена была занять центральное положение в этом круговороте, пытаясь заполнить зияющую пустоту, вдруг оказалось, что она совсем одна.

Было утро после Праздника летнего солнцестояния, когда все незамужние девушки из женского дома и всех хуторов в округе всю ночь провели с парнями на холмах, танцуя и распевая песни вокруг костров, которые они разожгли в честь дня рождения Иоанна Крестителя. Но она в этом году не пошла с ними, так что скоро пойдут всякие разговоры. Но ей было все равно.

Ей невыносимы были их хихиканье, сплетни и грубые шутки, которые они отпускали, когда думали, что она их не слышит, – или делали вид, что так думают. А потом они, бросая на нее косые взгляды, замолкали.

Поскольку она должна была пойти туда и не пошла, они решат, что она слишком задается. Что бы она ни сделала, все было бы не так. И теперь эти сплетники своими языками сотрут ее имя и ее репутацию в порошок.

Как бы упорно она ни трудилась, король мог прибрать Донмут к своим рукам и передать в качестве награды кому-нибудь из своих преданных тэнов; это не зависело от того, сколько разных грамот о праве собственности она может извлечь из своего сундука, чтобы размахивать ими, доказывая свои права. На том ужасном весеннем сборе король улыбался ей и засыпал заверениями, что все будет хорошо, но он не будет улыбаться ей всегда.

А что станет с ней, когда улыбка сойдет с его лица? Передаст ли Осберт ее новому хозяину как неотъемлемую часть этого поместья?

Она обязана удержать Донмут. Она должна вцепиться в него мертвой хваткой, держать крепче, чем до сих пор.

Гетин привалился к ней всем своим телом, больно придавив ее бедро к краю сиденья, и она шлепнула его по серому, цвета грозовой тучи, боку, причем сделала это сильнее, чем хотела. Он укоризненно посмотрел на нее, и она почувствовала угрызения совести.

– Прости, мальчик.

Оттолкнувшись руками от подлокотников, она встала с кресла. Если она отправится в ткацкую мастерскую прямо сейчас, то окажется там как раз вовремя, чтобы бросить такой же укоризненный взгляд на девушек, когда они будут входить туда с горящими глазами, раскрасневшиеся, с мокрыми от росы подолами, усыпанными опавшими лепестками цветов. А у некоторых… у некоторых из них спины всегда оказываются зелеными от травы. Для таких случаев нужно будет перенять у Абархильд некоторые из ее едких замечаний и укоризненных взглядов.

Они срабатывали.

Женщины и девушки устали и поэтому говорили приглушенными голосами, и их болтовня не была беспрерывной и такой утомительной, как обычно. Сама же Элфрун молчаливо сидела перед своим ткацким станком с двумя навоями[45] и набивала ткань с большей силой, чем обычно, когда с тропы, спускавшейся с холмов на юго-западе, послышался звук рога.

– Пойди посмотри, кто это.

Девочка, которую она послала с этим поручением, вернулась в мастерскую бегом через считаные мгновения.

– Это бродячий торговец! Просит разрешения показать свой товар! Ну пожалуйста, леди…

Она смотрела на Элфрун своими огромными, полными надежды глазами, и, оглядевшись, Элфрун заметила, что эти ожидания отражаются практически на каждом лице. Она кивнула и не успела сказать и слова, как девочка развернулась и, подхватив свои юбки, стремглав бросилась обратно на улицу. Элфрун слышала, как та все время что-то кричала на бегу.

– А нам можно, леди? – раздались голоса.

– Да… но не швыряйте все как попало! – Она чуть не опоздала с этой фразой, но все же челноки и галева были спешно уложены, а катушки смотаны и сунуты в корзинки.

Элфрун неторопливо последовала за женщинами и закрыла за собой дверь на щеколду. Не хватало еще, чтобы козы снова зашли в мастерскую! Сразу за порогом ее дожидался Гетин, который тут же вскочил на ноги, нетерпеливо виляя лохматым хвостом. Она щелкнула пальцами, и он пристроился за ней.

Как она и рассчитывала, это был Финн.

Он стоял на открытой площадке напротив зала, положив руки на свою котомку то ли защищающим, то ли дразнящим жестом, и с веселой усмешкой отвечал на веселые вопросы и комментарии донмутских девушек. С того места, где она остановилась, ей хорошо был слышен его звонкий смех.

Рядом с ним была девушка в салатном сарафане. Ее волосы были гладко зачесаны назад и заплетены в тугие косы, и прошло немало времени, прежде чем Элфрун узнала в ней танцовщицу, чьи каштановые локоны так соблазнительно сияли на солнце в тот ужасный день несколько недель назад, когда собаки дрались с медведем. Элфрун почувствовала, как горло ей сжал спазм. О Господи, это что еще за глупости? Она едва знала этого мужчину, так почему же основы мироздания содрогнулись, когда она увидела рядом с ним другую девушку?

Но он назвал ее прекрасной, а еще он заметил, что она недавно плакала; и он догадался, что на ее плечи, как и на его, легло тяжкое бремя. Она чувствовала, как ее звучно забившееся сердце подскочило в груди и теперь грозило подняться еще выше, к горлу, и задушить ее.

Знает ли он, что отец ее погиб? Если бы знал, то, конечно, сказал бы ей какие-то слова сочувствия, утешения…

Опасаясь, что ее может выдать голос или выражение лица, она держалась на расстоянии и наблюдала за этой парой издалека. Девушка стояла чуть сзади него, потупив взгляд, давая возможность Финну упиваться моментом своей славы. Она вела себя совсем иначе, чем во время своего первого появления здесь, когда она старалась зажечь толпу – своими волосами, разлетавшимися во все стороны, когда она потряхивала головой, своими плавными жестами, напоминавшими движение ветвей ивы на ветру, своей сияющей улыбкой. Финн как раз отмахивался от своих возможных покупательниц, которые норовили открыть его корзинку и заглянуть внутрь, когда, вдруг подняв глаза, увидел ее. Лицо его тут же осветилось улыбкой, и у Элфрун екнуло сердце. Эта улыбка запомнилась ей с момента их первой встречи. Внезапно она разозлилась, осознав, как легко он может получить власть над ней и ее женщинами, этими глупышками, сейчас краснеющими и хихикающими. Но она решительно прикусила язык.

Может быть, она и ведет себя глупо, безрассудно, но никто не должен этого заметить. Это было ее собственное безрассудство. Ей было больно думать, что какая-то другая женщина может так же восторгаться им, как и она.

– Посмотреть? – Он явно повысил голос для того, чтобы она могла его услышать. – Я же уже сказал вам, что открою свою корзинку только для леди Донмута. – Он поманил ее свободной рукой. – Подходите сюда, леди. Что могло бы заинтересовать вас?

Зная, что на нее смотрят, она направилась прямо к нему, гордо подняв голову.

– А что у тебя есть для меня, торговец?

Он смотрел ей в глаза, и она какое-то время выдерживала его взгляд, но в конце концов почувствовала, что щеки ее краснеют, а во рту пересохло. Она должна была сказать: «Делай свое дело и иди себе дальше, чтобы мои женщины могли вернуться к своим ткацким станкам». Но она промолчала. Казалось, что сердце ее глухо стучит в самых неожиданных местах: в горле, в животе, между ногами.

– У меня нет ничего такого, что было бы достойно вас, – сказал он, а пальцы его тем временем расстегивали пряжки котомки. – Но есть вещицы, достаточно красивые, чтобы соблазнить этих веселых донмутских сорок. – Он отбросил упавшую на глаза прядь своих светлых волос и, откинув крышку корзинки, вынул лежавший сверху кусок грубой коричневой ткани. Он сунул его в руки ближайшей хихикающей девушке. – Будь добра, расстели это на земле, крошка. Сделай это для меня.

Маленькие брошки из позолоченной меди, некоторые из них с эмалью. Кожаный мешочек с бусинами, белые и пурпурные кристаллы, желтый и черный янтарь – все это, тарахтя, высыпалось в деревянную миску. Шелковые ленты, некоторые с золотой или серебряной нитью. Одно маленькое сияющее сокровище укладывалось поверх другого, пока все коричневое покрывало чуть ли не исчезло под этой соблазнительной грудой. Девушка в салатном подошла ближе. Вначале Элфрун решила, что ее также привлекли эти заманчивые вещицы, хотя она наверняка видела все это много раз; но вскоре она поняла, что девушка на самом деле следит за тем, чтобы никто ничего не попытался стащить, давая Финну возможность заигрывать с девушками, расхваливать свой товар и торговаться. Элфрун рассердилась из-за того, что кто-то решил, что ее женщины могут быть нечисты на руку, но потом заставила себя расслабиться. Это был их способ зарабатывать себе на жизнь, а подозрительно щурившаяся девушка мало чем отличалась от нее самой, когда она закрывала дверь в их мастерскую на щеколду, чтобы туда не пробралась какая-нибудь заблудившаяся коза.

Присев на корточки, Финн перебирал пальцами бусины, разворачивал ленты и улыбался, хитро поглядывая из-под полуприкрытых век.

– Что здесь происходит? Почему не работаете?

К оживленно беседующей компании, хромая, шел Луда. Лицо его потемнело, когда он заметил Элфрун. Он поманил ее к себе – несколько более настойчиво, чем ей хотелось бы. Наверное, стюард не видел ее, когда обратился к девушкам. Он, конечно, никогда бы так не налетел на них, если бы знал, что она здесь.

– Эти двое из тех бродячих мошенников, которые приходили сюда со своим проклятым медведем.

– Не было там никакого мошенничества. – Она расправила плечи. – Тот медведь победил в двух схватках, и все было честно. А Хирел уже выздоравливает.

– Я знаю это. Но они должны были спросить моего разрешения, прежде чем возвращаться сюда.

Элфрун пристально смотрела на него. Лицо его становилось пунцовым, вены на лбу вздулись так, что дневной жарой этого уже нельзя было объяснить; опустив глаза, она заметила, что кулаки его судорожно сжаты. Неужто он так злится из-за того, что его зять потерпел поражение?

– Зато они спросили у меня, Луда. – Она покачала головой и повторила: – У меня. – Ей нужно было расставить все по местам, хотя она предпочла бы сделать это при меньшем количестве зрителей. – Я здесь лорд. И если я сказала, что все в порядке, то вам какое дело до этого? – Она пыталась сдерживать себя и не добавила: «Вы ведь всего лишь стюард здесь». Но это все равно прозвучало в ее интонации, читалось на ее лице, – и она увидела, что он все понял.

– Стюард? – Возле нее вдруг оказался Финн, который оставил молчаливую девушку в салатном присматривать за своим товаром.

В этот момент Элфрун увидела незаметно подошедшего Атульфа; он, глазея на побрякушки, прислушивался к их разговору. Финн тем временем продолжал:

– В пути мы много слышали о нем.

Луда открыл было рот, но Элфрун подняла руку, останавливая его.

– Что ты имеешь в виду?

– Нам говорили, чтобы мы опасались донмутского стюарда. – В голосе Финна угадывались насмешливые, дразнящие нотки, и Луда нахмурился еще больше. – Он вот чем славится. Сначала он заставляет заплатить за то, что ты открыл свою котомку, потом – за то, что ты ее закрыл, и будь счастлив, если он не спустит на тебя собак для закрепления вашей сделки.

– Это правда, Луда?

– В этом нет ничего такого, на что я не имею права.

Элфрун скрестила руки на груди. То, что он, глядя на нее свысока, поучал ее или игнорировал ее вопросы, когда они находились один на один в ткацкой мастерской, раздражало ее, но сейчас, на глазах у всех женщин, это было недопустимо.

– Этот торговец имеет право находиться здесь, ему у нас рады, – процедила она сквозь стиснутые зубы. Она подумала о своем зеркальце, завернутом в мягкую ткань. Зеркальце, достойном королевы. – Он уже заплатил все, что положено. Лично мне. Он и его люди – наши гости. – Она обернулась к Финну и, чуть приподняв плечо, как бы отгораживаясь от Луды, громко сказала: – Окажите мне честь и зайдите в зал, чтобы выпить немного вина, когда закончите здесь. Вы оба.

Это было неслыханно. Самое большее, что сделал бы ее отец по отношению к странствующему торговцу, это отправил бы его в кухню за куском хлеба и глотком пива. Однако это того стоило – слепая ярость исказила вытянутое лицо Луды.

И тысячу раз стоило того, чтобы насладиться компанией Финна. Она чувствовала, что ее тоска по нему делает ее двуличной, вынуждает лгать самой себе относительно мотивов ее поступков. Но ей было уже все равно.

Как она и ожидала, Финн мгновенно прекрасно понял, почему она так поступила.

– С огромным удовольствием, леди.

Теперь она сделала шаг назад, чтобы вновь подключить к разговору Луду.

– Распорядитесь, чтобы в зал принесли чаши и кувшин рейнского.

После долгой паузы стюард развернулся и молча удалился.

– И что, он выполнит ваше указание?

– Он мой слуга, – ответила Элфрун; она так крепко стискивала зубы, что теперь болела челюсть. – Он был слугой моего отца, когда они оба были еще мальчишками.

– Ваш отец… Мы кое-что слышали… Это правда?

Она не могла говорить.

Финн долго смотрел на нее, потом молча кивнул и вернулся к своим покупательницам. Она была благодарна ему за то, что он дал ей возможность проглотить комок жалости к себе, неожиданно подкативший к горлу, жалости, которая грозила накрыть ее, как штормовая волна. Произнесенные им слова вызвали у нее перед глазами образ отца, казавшийся гораздо более реальным, чем оживленный двор перед залом, где она стояла. На короткий счастливый миг он явился перед ней, сильный и решительный; седины в его шевелюре было уже больше, чем его натуральных светлых волос, но в глазах его был такой живой блеск, как ни у кого даже из молодых парней в их поместье. Почему всегда все считали красавцем Ингельда с его белозубой улыбкой и румянцем на щеках? И никто никогда не говорил ничего подобного об отце.

Тут она заметила, что шумные разговоры возле разложенного товара стихли, а десяток лиц обращены к ней.

– Леди! Ну пожалуйста!

Она встрепенулась, вышла из состояния глубокой задумчивости. Все ее женщины, вольные и рабыни, за свой труд в ткацкой мастерской получали серебряные и бронзовые монеты, но все они хранились у нее.

– Конечно. Сейчас.

Она развернулась и торопливо пошла в зал, который после отъезда отца воспринимала как довольно мрачное место; сейчас здесь, несмотря на солнечный день, было холодно, и она постаралась не задерживаться тут. Хотя Данстен привез обратно большую часть вещей, взятых отцом с собой, все это до сих пор, упакованное, было сложено в одном из сараев. Для нее было невыносимо прикасаться к этим вещам, даже для того, чтобы выяснить, насколько они пострадали от морской воды. Поэтому зал сейчас был мрачным, из стен тоскливо торчали железные крючки, на которых раньше красовались яркие полотна, расшитые золотыми и серебряными нитями. Массивное кресло с позолоченными набалдашниками на спинке также выглядело покинутым без вышитых шелковых подушек. Большой стол был разобран, и его столешница сейчас стояла прислоненной к деревянным козлам, на которых она должна была лежать. Единственным ярким пятном в этой угрюмой обстановке был ее ярко-красный плащ, висевший на гвозде. Только теперь, когда ей нужно было принять здесь Финна, она наконец осознала, в какое жалкое подобие настоящего дома превратилось это место.

– Разожгите здесь огонь, – бросила она Луде, снимая с пояса связку ключей от хеддерна и небольшого сундучка, где хранились серебряные и бронзовые монеты.

Получив горсть монет и обменяв их на всякие украшения, женщины поспешили вернуться в мастерскую, а Элфрун переключила свое внимание на Финна и его молчаливую спутницу.

– Вы окажете мне честь, – повторила она, чувствуя себя неловко и глупо, – если согласитесь выпить со мной по чаше вина.

Финн кивнул:

– Я только соберу все свои безделицы.

Луда, который все еще сердился, поручил развести огонь мальчишке, только что вбежавшему в зал с ведерком тлеющих углей. Девушка в салатном до сих пор не сказала ни слова. Теперь она скромно присела на скамью. Она была приблизительно одного возраста с Элфрун. Роста незнакомка была среднего, ниже Элфрун, но такая тоненькая, что казалась выше. Гладкие каштановые волосы были заплетены в две аккуратные косы, которые на затылке сходились в одну, свисавшую до низа спины. Элфрун заинтересовала одежда девушки. На ней была туника из неотбеленного тонкого полотна, поверх которой был надет салатного цвета сарафан, широкие лямки которого были перекинуты через ее плечи и сходились на спине, а ниже ключиц крепились к передней его части двумя большими выпуклыми брошками. Спереди сарафан был украшен тканой полоской серовато-зеленого цвета, проходившей между брошками, а с шеи на нее опускалась нитка бус из полированного янтаря. Руки девушки лежали на коленях, ноги были скрещены у лодыжек. Витые бронзовые браслеты доходили от запястий до середины предплечья, а к поясу был прицеплен впечатляющего размера нож в ножнах тонкой работы.

Она по-прежнему молчала и смотрела на огонь; Элфрун подумала, что, может быть, она становится чрезмерно застенчивой, когда в руках у нее нет чаши для сбора денег, а на лице – сияющей улыбки, за которой можно было бы спрятаться. Одежда ее, несмотря на необычность, была очень красивой, намного лучше, чем у Элфрун.

Была ли она женщиной Финна? Никаких знаков оказываемого друг другу внимания она не заметила – на самом деле она даже не видела, чтобы они обменялись хотя бы парой слов.

Но если она и была женщиной Финна, какое это имело значение для леди Донмута?

Пока все эти мысли суетливо проносились в голове Элфрун, вошел Финн и поставил свою корзинку из ивовых прутьев у двери; по пятам за ним следовал Атульф.

– Она у меня стала вдвое легче, – весело сказал Финн и потрепал Гетина по ушам. – Рад видеть, что это славное создание по-прежнему с вами.

– Они не должны были покупать так много! – Ей было приятно, что он с такой теплотой говорил о Гетине.

– Но мои товары вовсе не тяжелые. – Он усмехнулся и подошел к женщинам. – Я пошутил, Алврун. – Он огляделся; его быстрый взгляд ни на чем не задерживался, однако при этом, казалось, он подмечал все до мелочей.

Покраснев, она подошла к небольшому столу, на котором стояли кувшины с вином и чаши, и налила в чаши вина. Их было всего три, и она не была намерена позволить Атульфу заставить ее ждать, пока принесут чашу для него. Вино, казавшееся при тусклом освещении зала почти черным, было густым, и Элфрун немного разбавила его водой, прежде чем предложить Финну.

– А она… будет? – Она взглянула на девушку.

– Аули?

Девушка что-то быстро ответила и с достоинством склонила голову.

– Да, она будет. А еще она сказала, что, дабы отблагодарить вас за гостеприимство, хотела бы в это прекрасное утро дня летнего солнцестояния предсказать вам вашу судьбу. На родине она славится этим своим искусством. Она и ее мать, они обе.

Элфрун сделала вид, что сосредоточенно разливает вино в чаши, надеясь, что они не заметили, как к лицу ее прихлынула кровь. Женщины Донмута были помешаны на гаданиях и приметах, но она знала, что они держат все это от нее в тайне, как и многое другое, во что они не намерены были посвящать дочку лорда. Она же, со своей стороны, относилась с презрением к таким вещам, как учила ее Абархильд. Эти девушки были просто глупы, и все, что их интересовало, – это мужчины и дети.

Она искоса взглянула на своего кузена, который до сих пор робко топтался в дверях. Если она согласится, чтобы ей предсказали судьбу, он, безусловно, расскажет об этом в монастыре. И Фредегар будет презирать ее за это.

Абархильд тоже разозлится. Очень разозлится.

Однако эта девушка-чужестранка с правильным овалом лица, спокойная и уверенная, очень уж отличалась от хохотушек из ткацкой мастерской. Она могла знать нечто очень важное, нечто истинное. У Элфрун мелькнула мысль попросить Атульфа никому не рассказывать об этом, но тогда он получил бы власть над ней.

Впрочем, к моменту, когда Элфрун смешала вино с водой для Аули и отнесла его ей, она успокоилась.

– А каким образом она предсказывает будущее?

– Она выливает в воду воск или свинец. Либо распознает руны, которые судьба начертала на ладони человека. – Элфрун почувствовала покалывание в ладонях и тут же сжала руки в кулаки, чтобы никто не увидел эти коварные линии. Аули что-то сказала и тихо рассмеялась, а Финн продолжил: – Или же может сделать это по осадку в этой чаше вина, если захотите.

– А как это?..

– Вот так. – Финн встал и подошел к ней. – Налейте вина – нет-нет, не добавляйте в него воды. Размешайте его. Дайте ему отстояться. А теперь выпейте чашу до дна, спокойно и не отрываясь, – осадок не пейте.

Выпив вино, она почувствовала, как по всему телу разливается приятное тепло, как будто всю кровь из ее вен слили, заменив ее густой жидкостью, похожей на сироп. Финн одобрительно закивал:

– Теперь вам нужно мысленно задать вопрос и держать его в голове. Что-то такое, о чем вам действительно очень хотелось бы узнать. Есть у вас такой вопрос? – Он ободряюще улыбнулся ей. – Думайте об этом, только никому не говорите.

Мысли лихорадочно заметались в ее голове, словно мокрицы под поднятым камнем. Одна часть ее сознания велела ей не думать об этом вопросе, не дать втянуть себя в эту опасную игру, а просто посмотреть, что будет дальше. Но вторая часть заставляла ее испытывать то же нездоровое возбуждение, какое охватило ее, когда она смотрела, как медведь дрался сначала с Хирелом, а потом с собаками. Ей не хотелось страстей, крови, опасностей, боли. Но в то же время она жаждала того возбуждения, которое сопровождало их.

Она чувствовала на себе их взгляды – Аули, смотревшей на нее исподлобья, Атульфа, остававшегося в тени, и Финна, чьи ясные серебристо-серые глаза были такими добрыми и такими печальными.

Почему он так печален?

– Есть уже вопрос?

Она покачала головой, чувствуя себя глупой и беззащитной. Так о чем же она хотела бы узнать больше всего? Было много такого, что вызывало у нее сомнения.

Действительно ли Луда, так или иначе, обманывает ее? Было ли зерно истины в зловещих предсказаниях Фредегара относительно «морских волков»? На самом ли деле Иллингхэм по-прежнему представляет для них реальную угрозу? Все эти мысли непрерывно тарахтели в голове, как стеклянные бусины и драгоценные камни, которые Финн высыпал в деревянную миску.

Нет.

Главный вопрос, ответ на который ей было необходимо знать в первую очередь, звучал так: Действительно ли мой отец погиб?

Она бесконечное количество раз задавала его Данстену после того, как немного пришла в себя и леденящее оцепенение ее отпустило. Ответ всегда был один и тот же. Они с большими трудностями огибали побережье Иберии, шли с подветренной стороны при сильном западном ветре, который раскачивал их корабль и швырял его из стороны в сторону. В такие плавания не берут пассажиров, поэтому Радмер и его люди, втиснувшись в узкое пространство между снятой мачтой и сваленными в кучу мокрыми парусами, трудились не покладая рук бок о бок с командой, вычерпывая воду.

– Мы потеряли тогда девять человек, – сказал ей Данстен. – И вдруг, неизвестно откуда, появилась волна, каких я еще в жизни не видывал. – Он пожал плечами. – Я тоже любил его. В этом не было чьей-то вины.

На милю вокруг земли не было, а дальше – только острые скалы. Никаких других кораблей поблизости. Только горы холодной воды, одна из которых, перехлестнув через борт, утащила ее отца с палубы.

– Вот он был… – Данстен судорожно сглотнул и отвел глаза в сторону, – а потом пропал.

Она посмотрела на Финна и молча кивнула. Да, она была готова, но горло сжал спазм, и ей было трудно говорить.

– А теперь возьмите чашу обеими руками и отнесите ее Аули.

Она сделала, как он ей сказал, ощущая под ладонями холодную и рельефную поверхность желтого с прожилками стекла. Атульф наблюдал за всем этим как завороженный.

Аули поводила пальцем над краем чаши, а потом Элфрун, повинуясь ее жестам, стала послушно раскручивать густой осадок на дне, все быстрее и быстрее, чтобы его частички распределились по стенкам чаши; вдруг девушка резко подняла руку и наклонилась вперед.

– На что она там смотрит?

Финн медленно покачал головой и приложил палец к губам.

Аули вытянула голову так далеко, что Элфрун стало видно, что изгиб кос на ее затылке прошит темно-красными шелковыми нитками. Девушка бормотала себе под нос что-то невнятное. Финн настороженно замер, словно кот, поджидающий мышь у норы.

Элфрун чувствовала, как выступившие на лице капельки пота собираются у нее над верхней губой. Может быть, они просто пытаются напугать ее? Внезапно ее охватил гнев. Она защитила их, пригласила в зал поместья. Почему они так поступают с ней?

Финн заговорил, и Элфрун вздрогнула от неожиданности.

– Вы думаете о том, что вас интересует? Нет, не произносите вопрос вслух, держите его в уме.

Аули тыкала пальцем в дальний от нее край чаши и что-то быстро бормотала.

– Что?.. – Элфрун отдернула чашу.

Финн успокаивающим жестом положил ладонь на ее руку.

– Погодите. Я переведу вам все, что она говорит.

Он внимательно следил за пальцем девушки и слушал, что она произносит. Его пальцы сжимали ее руку чуть выше запястья, где кожа была открыта, потому что она закатила рукава, когда наливала вино. Он держал ее нежно, но крепко, а ладонь его была теплой и твердой. Она чувствовала, как основание его большого пальца прижимается чуть ниже косточки ее запястья, и от этого волнительного ощущения у нее перехватило дыхание.

Аули, чья речь становилась все более эмоциональной, замолчала. Элфрун не поняла ни слова из сказанного ею. Теперь она внимательно вглядывалась в лицо Элфрун, и ее поразило то, что глаза у этой девушки точно такого же приглушенного золотистого цвета, как и янтарные бусины на ее шее.

– Вот это вы, – сказал Финн. Он отпустил ее руку, чтобы показать ей что-то в чаше, и она с сожалением восприняла это высвобождение как утрату. Однако это чувство было заглушено почти таким же по силе желанием узнать, что сказала Аули. – Вот эта часть, эта волнистая линия. Она говорит о неудовлетворенности, промедлении.

Она кивнула. В этом был определенный смысл. Но они могли узнать об этом заранее. Они должны были сообразить, что через девять месяцев после отплытия Радмера на юг это стало основой и утком[46] ткани ее жизни.

– А это что здесь, посередине? Кит?

– Кит? – Теперь, когда он показал ей пальцем, она смогла разглядеть каплеобразный контур с выгнутой спиной, но сама она никогда не угадала бы в этом кита.

– Это ваша судьба. Путешествие, а также превращение.

– Для меня? Морское путешествие? – Как всегда, она содрогнулась при мысли о морских глубинах и их обитателях.

– Возможно. Но то, что путешествие по воде, это точно. – Он нахмурился и что-то сказал Аули, а потом продолжил: – Ответ зависит от вопроса. А вот этот, последний участок, возле вас, – это тот человек, который значит для вас больше всего на свете.

У нее вновь перехватило дыхание.

– Ну и?..

– Алврун, вглядитесь в эти разводы. – В голосе его звучала нежность.

Она посмотрела, но ничего не увидела. Повернувшись к нему лицом и нахмурившись, она покачала головой:

– Я не понимаю.

– Этот человек окажется рядом в нужный момент. Однако для него это будет нелегко. Из-за глубокой воды. – Аули что-то сказала, и он добавил: – И крови. А еще огня.

Глубокая вода. Она застыла на месте. Гетин тревожно поднял голову и тихонько заскулил.

– Это мой отец?

– Так вы его любите больше всего на свете?

– Твой отец? – Внезапно рядом возник Атульф, который, отталкивая Элфрун, пытался заглянуть в чашу. – Это он имеется в виду? Он что, вернется? – Элфрун попыталась плечом заслонить от него чашу. – Но он ведь мертв!

Аули заговорила снова. Финн слушал ее и кивал.

– Аули думает, что он не мертв. Это что-то другое. – Он бережно взял чашу у нее из рук. – И это могут быть хорошие новости.

– Мой отец погиб, – сказала она. Эти слова резали ей слух, а под сердцем она почувствовалась тяжесть. – Вы должны были знать об этом. Это известно каждому. Данстен видел, что он утонул. – Зубы ее были стиснуты так крепко, что она удивлялась, как вообще может говорить. – Вы не сказали ничего такого, чего не могли бы узнать от меня самой или из сплетен, которых могли наслушаться в округе. – Она словно со стороны слышала, как с языка ее срываются горькие и обидные слова. – Вы играете со мной. Вы жестокие, – на ум вдруг пришло недавно произнесенное Лудой, – бродячие мошенники, и вы злоупотребили моим гостеприимством. И вы меня очень обяжете, если немедленно уйдете. – Теперь она понимала, почему Церковь осуждает гадания. Это были игры самого дьявола.

– Алврун… – Финн протянул к ней руку. – Не нужно так…

Она выхватила чашу у него из рук и швырнула ее. Она ударилась в дверной косяк и разлетелась на мелкие осколки. Гетин разразился яростным лаем.

– Убирайтесь!

52

– Так ты видел того медведя? Как он тебе?

Стояла тихая ночь. Неподалеку паслись их стреноженные лошади, и Атульф слышал, как они рвут зубами молодую сочную траву.

– Какого медведя? – со скучающей интонацией отозвался Аддан.

И сколько же их может быть, этих медведей? Атульф постарался не показать своего раздражения.

– Ну того, что пару недель назад был здесь с бродячими артистами. Что, правда, не видел? – Глаза Атульфа загорелись. Их «волчья стая» не собиралась уже несколько недель, и он побаивался, что им теперь будут помыкать, но оказалось, что у него есть что рассказать. – Ох, видел бы ты его когти! Он поборол нашего пастуха, а еще убил собак Ингельда.

– Дикий медведь? – недоверчиво переспросил Аддан. Он протянул руку и пошевелил палкой угли костра. – Никогда не слышал про диких медведей в наших краях.

Атульф покачал головой:

– Нет, этот был прирученный. В уздечке с цветными лентами.

– С цветными лентами? – фыркнул Аддан. – Скажешь тоже! Выходит, этот баловень мишка убил бедных маленьких собачек твоего отца? И что же вы за это с ним сделали? Содрали с него шкуру ради меха?

Атульф покраснел:

– Мы вынуждены были их всех отпустить. Элфрун не дала мне с ними посчитаться. – Он взглянул на Танкрада, который уже некоторое время сидел молча. – А в Иллингхэм они что, не заходили?

Танкрад пожал плечами.

– Откуда нам знать? Мы были при короле.

– Как… все трое? – Атульф почувствовал, как его начинает душить зависть. Он приложил все силы, чтобы это не стало заметно по его голосу. – Там были еще танцоры. Музыканты. Акробаты. Жаль, что вы этого не увидели. – Ему очень хотелось, чтобы рассказ его был как можно более впечатляющим. – У нас собралось множество зрителей. А потом еще приходил бродячий торговец, и это было всего несколько дней тому назад. Он был с девушкой, и та предсказала Элфрун ее судьбу…

– И что же она ей сказала? – Голос Танкрада вдруг дрогнул.

Атульф попытался вспомнить.

– Да всякие глупости. Что-то насчет промедления. И что тот, кого Элфрун любит больше всех, придет к ней сквозь огонь и воду. Ах да! А еще, что ей предстоит путешествие.

Танкрад, похоже, потерял к этому всякий интерес. Он встал. Они сейчас находились в небольшой расщелине в холмах над Иллингхэмом, и искры от их костра, кружась, уносились вверх, подхватываемые легким бризом, пока не терялись из виду в полночном небе. Над головой блестела серебристая лента Млечного Пути. Почувствовав пренебрежение к себе, Атульф внимательно следил за Танкрадом. Танкрад относился к нему порой очень тепло, чуть ли не с нежностью; в другие же моменты – как сейчас, например, – он становился отрешенным, замкнутым и был склонен говорить загадками и выдавать всякие двусмыслицы. На его худощавом лице, подсвеченном снизу пламенем костра, трудно было что-то прочесть. После долгого молчания Атульф спросил:

– И что же вы там делали? При короле, я имею в виду?

Танкрад неопределенно пожал плечами, продолжая смотреть куда-то вдаль.

Тут отозвался Аддан.

– Ездили с военной дружиной, разумеется. – Он рассмеялся. – А ты что думал?

– Собирали налоги, – добавил Танкрад. Он снова повернулся к костру и присел, грея у огня замерзшие руки. – Мы ни с кем не воевали. Не беспокойся. У моего отца были дела при дворе, вот он и взял нас с собой.

– Сейчас вообще нет никакой войны, чтобы мы могли в ней поучаствовать, – сказал Аддан. – Настоящей войны. Да что тут говорить!

– Мой отец считает, что король слишком силен. – Танкрад сел на корточки. При свете костра его волосы казались красными. – И ты, похоже, с ним согласен? – Он взглянул на Аддана. – А я бы сказал, что он, скорее, оберегает нас.

– Оберегает! – Аддан вновь поворошил угли. – Если нет схваток, нет и побед. А нет побед, значит, нет и наград за них. Посмотри, как Осберт обращается с нами. Мы уже давно должны быть в его дружине. – Тут он посмотрел на Атульфа и добавил: – Мы все. Но он прекрасно понимает, что, если задействует нас, мы начнем задавать вопросы о наградах. Нам недостаточно еды и крыши над головой.

– Я бы служил ему, – сказал Атульф. – И отдал бы в его распоряжение свой меч, если бы он попросил.

– Я бы тоже… – Аддан сломал палку о колено и бросил оба обломка в огонь, подняв при этом фонтан искр. – Пока не подвернется что-нибудь получше.

– Что-нибудь получше?

Аддан ухмыльнулся, блеснув белыми зубами.

– Да, Тилмон обещает кое-что получше. А с тобой он еще не говорил? Свита сказала, что собирался. Или что она сама с тобой поговорит. Она сказала, что ты важный человек.

Важный? Он?

Атульф прикусил губу. Свита говорила с ним, и не раз, и всегда в тоне ее слышались нежность и восхищение. Но речь никогда не заходила о ее муже, и Атульф всегда был настороже в присутствии массивного и грубого Тилмона.

Танкрад ломал ветку на все более мелкие кусочки.

– Что-то получше? А чем вас не устраивает мир? – Подняв голову, Атульф заметил, что Танкрад внимательно смотрит на него. – Я наблюдал за своим отцом и когда мы были в Дейнмарче, и после того, как переехали на этот берег моря. Он никогда не останавливается… он и моя мать, они оба. Они с Элредом… – Он вдруг резко умолк.

– Я думал, что Элред сейчас далеко на севере. Ему заплатили как раз за то, чтобы он находился там.

– Это король думает, что он там. – Казалось, Танкрад пожалел, что упомянул в разговоре это имя. – Но мы принимали его под крышей своего дома в Иллингхэме. И людей моего отца из Хедебю. А также еще и их друзей.

– «Морские волки». – Аддан осклабился. – Не самая плохая компания, с которой можно иметь дело.

Атульф почувствовал, как где-то в животе у него все скручивается в тугой холодный узел.

– «Морские волки»? – переспросил он

– Мой отец считает, что нам следует общаться с этими людьми. И при необходимости использовать их, чтобы получить то, что мы хотим. А при дворе короля об этом и слушать не хотят. Но нравится это кому-то или не нравится, по своей воле эти люди никуда не уйдут – если мы что-то и усвоили за семь лет, проведенные в Дейнмарче, то как раз это. Там ситуация меняется так же быстро, как и здесь. Становится меньше рук, в которых сосредотачивается власть. – Танкрад швырнул мелко поломанные ветки в угасающий костер. – Аддан, сходи принеси еще хвороста.

– Сам сходи.

Они молча уставились друг на друга. Танкрад, похоже, хотел что-то сказать, но внезапно лицо его стало непроницаемым.

– Ладно. – Он поднялся на ноги. – В конце концов, какая разница, кто принесет дрова?

Он развернулся, и Атульф с Адданом переглянулись у него за спиной.

53

Что-то было не так. Элфрун поняла это сразу же, как только сняла плащ с крючка. Непривычно легкий, перетягивает на одну сторону, по-другому запахиваются полы. По верху плаща была пришита длинная полоска ткани, под ней был протянут шнур, на обеих концах которого находилось по массивному серебряному наконечнику. Завязки продевались в петли, их можно было стянуть, чтобы плащ хорошо сидел.

А теперь один из наконечников пропал.

Быстрый осмотр пола ничего не дал – там наконечника не было. Он был длиной с большой палец, а серебро было достаточно тяжелым, и она обязательно услышала бы, если бы он оторвался в помещении и упал на деревянный пол. Скорее всего, она потеряла его на улице. Но когда? Элфрун носила этот плащ постоянно, целыми днями, и было трудно предположить, что крепление этого наконечника так прослабло, а она этого не заметила.

Целых пятнадцать серебряных пенни. И это только стоимость серебра. Не говоря уже о работе королевского кузнеца и ценности этого изделия как подарка короля, а тем более как вещи, которую ей дал поносить отец. Она растерянно застыла на месте, сжимая толстую красную шерстяную ткань плаща замерзшими пальцами. Ощущение было такое, как будто снята магическая защита, оберегавшая ее до этого.

Второй наконечник болтался в петле, и Элфрун высвободила его, чтобы хорошенько осмотреть. Плетеный шнур был зажат в расщепленном и заклепанном основании наконечника. Она подергала за него. Довольно прочно. Она взглянула на другой конец шнура и нахмурилась еще больше. Здесь тоже все было не так.

Кончик этот не был распушенным, как она ожидала. Наконечник был срезан.

Она живо представила себе, как нож с усилием режет, соскальзывая, шнур, как сопротивляются прочные шерстяные нити и наконец уступают. В итоге срез получился ступеньками, но каждая нить была обрезана ровно.

Пятнадцать пенни. Практически для любого обитателя Донмута это было небольшое состояние.

– Как же я этого не хочу!

Она хорошо знала, что должна начать действовать. Вызвать Луду, приказать ему согнать всех жителей Донмута, поручить людям, которым можно было доверять, раздеть всех догола и обыскать постель каждого – так поступил бы ее отец. И у кого же они найдут эту вещь – если найдут?

– Толку не будет.

Наконечник слишком маленький, его легко спрятать, легко переплавить. Спрятать не на теле, потому что будут обыскивать. Если не найдут сразу. А потом все будут говорить, что леди отлично знала, что сама потеряла его из-за собственной небрежности, а поиски затеяла, просто чтобы свалить вину на чью-нибудь неповинную голову. И она будет казаться мелочной, навязчивой и мстительной, тогда как Радмер олицетворял бы собой гнев Господний и гнев короля в одном лице.

Но не было ли это ее нежелание действовать таким образом просто проявлением малодушия? Уклонением от выполнения своих обязанностей? Она рассеянно сгибала и мяла шнур, двигая по нему пальцами, пока не добралась до петли.

– Мне все равно, кто его взял, – прошептала она себе под нос, – и все равно, почему он это сделал.

Однако, если она не найдет преступника, ей все равно придется носить свой плащ, и рано или поздно кто-то обязательно заметит пропажу. Причем скорее рано, чем поздно. И тогда уж все начнут удивляться отсутствию наконечника и спрашивать, почему она не попросила людей поискать его; и среди них будет один все знающий, с вызывающим отвращение хитрым взглядом. А может быть, и не один. И это в том случае, если его взял кто-то из Донмута.

В голове услужливо начали всплывать разные варианты, разные имена, но она отогнала их все. На этом пути ничего не достичь – поначалу, по крайней мере. Может быть, позднее.

А сейчас нужно просто подумать.

«Драться», – сказал ей тогда Фредегар. Но драться можно было и не только вопя и размахивая мечом.

Она пристально всмотрелась в оставшийся наконечник. На нем пятнистый зверь резвился на фоне завитков и листьев виноградной лозы. Работа эта была чрезвычайно тонкой, и Кутреду далеко было до такого мастерства. Однако смог бы он скопировать такую вещь, если предоставить ему образец? Она могла бы взять пятнадцать пенни из сундука, ключи от которого находились теперь у нее, чтобы Кутред переплавил их. Скачущий зверь на новом наконечнике не будет идеальной парой оставшемуся, но мало кто будет подходить к ней достаточно близко, чтобы это заметить. О подмене будет знать только Кутред… А она сможет по-прежнему ходить с гордо поднятой головой и делать вид, что этого отвратительного происшествия не было. А в дальнейшем, если понадобится, она будет даже спать в плаще.

С плащом под мышкой и зажатыми в кулаке пятнадцатью пенни Элфрун направилась в кузницу.

Но там…

– Вы только посмотрите на мои руки, леди. – Кутред вытянул их вперед, и она непонимающе уставилась на них – шрамы, следы ожогов, опухшие суставы, на указательном пальце нет ногтя.

– И что я должна увидеть? – Элфрун едва сдерживала нетерпение и раздражение.

– Они трясутся, – сказал он ровным голосом.

Это было правдой. Теперь, когда он ей об этом сказал, она заметила мелкую дрожь, его пальцы, кисти рук и запястья самопроизвольно содрогались – так даже в самый безветренный день едва заметно подрагивают листья тополя.

– Тяжелую грубую работу я могу делать достаточно хорошо, – сказал он. – Но такую деликатную, как эта… – Он пожал плечами.

– Но… мне необходимо, чтобы вы это сделали. – Элфрун в отчаянии смотрела на кузнеца, гадая, как объяснить ему, что ее авторитет, ее влияние немыслимы без защиты отцовского плаща.

– И не смотрите на меня так, юная леди. Или вы думаете, что я специально до такого себя довел, чтобы расстроить вас?

– Ничего такого я не думаю. – Она тряхнула полами своего плаща. – Но вы меня подводите. К тому же столько времени прошло, а вы так и не нашли, кто будет работать с вами в кузнице.

– Я пытался.

Элфрун знала, что он говорит правду. А еще ей было доподлинно известно, почему так сложно было кузнецу найти помощника. Во всей округе, до Дора[47] на юге и Элмета на западе, все до единого жители твердо, как «Отче наш», знали, что кузнец из Донмута убил своего сына, толкнув того в огонь. Она скорбно закусила губу, вспомнив, что и у нее самой поначалу были те же подозрения.

А теперь? Каждый раз, вспоминая ожоги на теле Кудды, тлеющие в глубине и с обугленными краями, она задумывалась, как это могло произойти. Угли не могли сразу так выжечь человеческую плоть, должно было пройти какое-то время. Ей хотелось верить в то, что кузнец не толкал своего сына в горн. Но, может быть, он видел, как юноша споткнулся и упал, и просто оставил его там лежать, слишком злой на него, чтобы протянуть руку помощи? Оставил умирать сына, который по сути предал его, лелея мечту о службе королю и месте среди молодых членов «волчьей стаи»… Этого было предостаточно, чтобы разозлить отца сверх всякой меры. А крутой характер кузнеца был известен каждому.

И лучше всех – его жене, которая отказалась жить с ним под одной крышей. О чем говорило это обстоятельство?

Элфрун тяжело вздохнула. Радмер искал бы помощника кузнецу во всех хозяйствах, в хлевах и даже среди молодых рабов и, без лишних разговоров, пригнала бы его к Кутреду хоть в кандалах. И ее бабушка тоже сделала бы это, не задумываясь ни на минуту.

– Мне все ясно.

Элфрун вздрогнула и обернулась. Она и не догадывалась, что Винн тоже здесь, так неподвижно эта девочка стояла в тени по другую сторону горна. Теперь же Винн вышла вперед, не спрашивая разрешения, потянула за шнур и стала внимательно разглядывать оставшийся наконечник.

– Возможно, я смогу сделать такую штуку.

Элфрун запротестовала было, но Кутред поднял руку, останавливая ее.

– Как?

– Отливка в песке.

Кутред нахмурился.

– В мокром песке? В спеченном?

Винн, вертя наконечник в руках, продолжала его рассматривать со всех сторон, изучая рисунок и заклепки.

– Промасленный песок, чтобы сохранить мелкие детали. Будет грубовато, но потом я могу подправить что-то вручную.

Кутред скрестил руки на груди.

– Ты хочешь сказать, что эта вещь была сделана отливкой?

Складывалось впечатление, что отец и дочь забыли о присутствии Элфрун.

Винн презрительно фыркнула:

– Конечно нет. Из полосы, сложенной и прокованной, потом гравировка. Но таким способом я новую сделать не смогла бы, если бы хотела сделать вещь, которую не отличить на глаз от этой. У меня нет таких навыков – пока что. – Она перевернула наконечник. – Мне нужно будет вынуть заклепки… Но у меня может и не получиться.

– А ты попробуй, тогда и узнаешь, детка.

– Погодите, – вмешалась Элфрун, которая чувствовала себя оставленной за бортом. – Вы хотите сказать, что такую работу может сделать ребенок?

– Вы старше меня всего на четыре года, леди. – Голубые глаза Винн смотрели на нее дерзко и отважно. – Даже когда был жив Кудда… – она замялась, – не было ничего такого, что я не могла бы делать так же хорошо, как он, или даже лучше.

– Она правду говорит, леди. – Кутред провел мозолистой рукой по своей косматой седой шевелюре. – Вы сами знаете, что я искал парня в помощники, но это оказалось нелегким делом. А Винн сейчас моя правая рука в кузнице. Она сильная и надежная.

– А что случилось со вторым наконечником, леди?

Элфрун сказала, глядя на решительно настроенную девочку:

– А зачем тебе знать это?

Винн удивленно подняла брови и скрестила руки на своей по-детски худой груди.

– Просто не хочется, приложив столько сил, потом услышать от вас: «Ах, прости, Винн, но я нашла его, закатился за мой сундук с исподним». – Передразнивала она ее очень похоже, и Элфрун поморщилась.

– Я не держу свой плащ в сундуке с исподним.

– Ну, значит, найдете его еще где-то. – Винн выбросила руку вперед, и Элфрун отпрянула, но недостаточно проворно. Девочка уже схватила второй конец шнура и скептически разглядывала его. – Обрезан.

– Украли.

– Его мог взять кто угодно, – заметил Кутред. – Серебро несложно переплавить.

Его оправдывающиеся интонации заставили Элфрун вздрогнуть. И снова она задалась вопросом, чиста ли совесть у кузнеца.

– Я это знаю.

А мог бы он, к примеру, взять его? Или Винн? Внезапно ей в душу закралась подозрительность и она подумала, что, может быть, они заранее спланировали это: возьмут у нее монеты и вернут ей украденный наконечник, а потом скажут, что сделали новый.

Однако, если они вернут ей старый наконечник, она обязательно узнает его. И они должны это понимать. У нее было такое чувство, что вокруг нее вьется рой надоедливых мошек, которые пляшут перед лицом, жужжат в ушах, лезут в рот и глаза, мешая понять, где тут правда. В этой ситуации ей оставалось только следить за своими руками, чтобы не начать отмахиваться от этих несуществующих навязчивых созданий. Это была прямая дорога к сумасшествию.

Винн отошла и вернулась с крошечными щипчиками.

– Позвольте мне вытащить заклепки, леди.

– Что?

Говорила Винн подчеркнуто терпеливо.

– Чтобы скопировать его, мне нужно вытащить шнур. Сейчас разгар лета, леди, так что никто не найдет ничего странного в том, что вы несколько дней походите без плаща.

Неохотно согласившись с доводами девочки, она начала наблюдать за тем, как лицо Винн сосредоточенно морщилось, а в уголке рта от напряжения показался кончик языка. А когда заклепки отделились, высвободив наконечник, Элфрун снова испытала ощущение потери.

54

– Где Танкрад? Мне необходимо с ним поговорить. – Атульф соскользнул с Мары и привязал поводья к ветке куста боярышника.

– Мы не видели его уже несколько недель, – кислым тоном ответил Аддан.

– Точнее, дней, – поправил его Дене. – Он при короле. Вместе со своим отцом, они оба там.

– Снова.

Дене кивнул.

– Почти две недели, – добавил он примирительно.

Атульф нашел их на пологом склоне холма, ближе к монастырю. Гончая Аддана поймала зайца, и они укрылись в тени деревьев, чтобы развести костер и приготовить дичь.

– Охотитесь на моих холмах, – заметил он. Интонация его голоса была нейтральной, но слова прозвучали обидно – как он того и хотел.

– Твои холмы, – согласился Аддан. – И заяц тоже твой. Хочешь что-то предпринять в этой связи? – Он в этот момент быстрыми движениями своего ножа свежевал несчастного зверька и прервал это занятие, подняв лезвие вверх.

Атульф стоял, скрестив на груди руки, и пристально смотрел на него, пока Аддан не отвел глаза в сторону. Затем он улыбнулся и пожал плечами:

– Мне все равно. В конце концов, этого добра у меня много, хватит на всех.

Аддан усмехнулся:

– Тогда просто не обращай на нас внимания. Мы всего лишь перехватываем кое-какие крохи со стола богатого человека. – Ловким и быстрым движением он подбросил зайца и сдернул с него шкурку целиком, после чего насадил тушку на заостренную палку и установил ее над огнем.

– Пройдет целая вечность, пока он будет готов, – посетовал Дене. – А есть хочется уже сейчас.

Аддан вытер нож о траву с обеих сторон и сунул его в ножны.

– Тогда, выходит, голод управляет тобой. В этом мире у нас есть масса младших кузенов и маленьких кузин. Мы делаем грязную работу, мы не можем позволить себе гордость или принципы, и мы получаем свой кусок последними. Где ты жил, если не знаешь таких простых вещей?

Атульф постарался не показывать, как ему приятно смущение Дене. Тот покосился на него:

– Твои холмы, говоришь. Выходит, ты наследник донмутского монастыря? Таким ты видишь свое будущее? Стать священником. – Он ухмыльнулся.

Язвительный тон Дене удивил Атульфа. Обычно заводить и дразнить его начинал Аддан.

– План? План, но не мой, а моей бабушки. – Он вытянул ноги к костру и зевнул, чтобы скрыть свое смущение. – А сам я не уверен насчет того, приму ли сан.

Аддан хохотнул, но Дене, похоже, стало любопытно.

– Ты имеешь в виду духовный сан? Так ты к этому не готов?

– Стать священником? Вместо того чтобы стать дружинником короля?

Дене пожал плечами:

– Говорят, в Донмуте богатый монастырь. Сколько здесь земли? Хайдов сорок? Пятьдесят?

– Где-то так. Да какая разница?

– Меня, конечно, всем этим не заманишь, потому что мне кажется, я бы выглядел ужасно глупо с тонзурой на голове. А что до духовного сана, так твоему отцу он не мешает наслаждаться жизнью, насколько мне известно. Охота и женщины. Много женщин…

– Но никаких сражений.

Дене выпрямился:

– А для тебя это важно?

Атульф вспомнил, как он несколько раз видел выезд дружины короля: великолепные молодые мужчины в сияющих доспехах, на их лошадях со смазанными маслом гривами и красиво завязанными в узел хвостами – золоченые попоны. Самые младшие из этих воинов были не старше его самого.

– Теперь, когда Радмер умер, – сказал он, – я, наверное, скорее бы взял поместье, чем монастырь. – Абархильд уже намекала ему на это. Но он прекрасно понимал, что поместье не ее и она не может им распоряжаться.

Аддан сплюнул в костер:

– Ты не сможешь присоединиться к дружине короля, раз он сам того не хочет. Танкрада он призовет намного раньше, чем тебя. – Сказано это было пренебрежительным тоном. Потом он протянул руку и повернул зайца на вертеле. – Ну почему он так долго жарится?

– На мечах я дерусь лучше Танкрада.

– Но у Танкрада есть отец.

Атульф напрягся:

– А у меня что, его нет?

– У него есть отец, который замолвит за него словечко. И который будет весьма заинтересован в этом. Что толку в том, что ты – любимчик Свиты, если Тилмон не знает о твоем существовании.

Отец, который будет весьма заинтересован в этом… Атульф вспомнил ленивую улыбку Ингельда, то, как он равнодушно пожимает плечами. Он закусил губу, стараясь не показывать, что где-то внутри у него, в области солнечного сплетения, начинает разгораться пламя ярости.

– Единственное, что моего отца сейчас интересует, – это его женщина.

– Жена пастуха? – Аддан ухмыльнулся в свою темную бороду. – О, мы много слышали про нее. Мы слышали про нее все.

Дене протянул руку и поворошил угли костра.

– Говорят, пастух ничего не знает и он слишком глуп, чтобы учуять то, что творится прямо у него под носом. Может быть, тебе следовало бы рассказать ему об этом.

И они оба рассмеялись.

Атульфа раздражало то, что они, похоже, не воспринимали его серьезно. Он поднялся на ноги и отошел на несколько шагов от огня к ближайшим деревьям.

– Не уходи слишком далеко, – сказал Аддан. – Чтобы не пришлось снова использовать тебя в качестве мишени для тренировки в стрельбе. – Он похлопал рукой по своему луку.

Атульфу вспомнилась дрожащая стрела с оперением из пера лебедя, которая вонзилась в ствол березы рядом с ним в тот день, когда он впервые встретился с Танкрадом и этими двумя, и он рассмеялся:

– Тебе никогда не выстрелить так точно. Ты и вполовину не настолько хороший стрелок.

– А ты думаешь, что ты крутой?

Атульф резко обернулся:

– Да уж, по крайней мере покруче тебя. Я вел вас в той вылазке за коровами, не забыл? Так что, если хочешь, я в любое время…

Молодая собака Аддана вдруг вскочила на ноги и навострила уши.

– Помолчи, – сказал Аддан. – Кто-то идет. – Он одной рукой схватил собаку за загривок, а второй зажал ей пасть.

Трое юношей застыли на месте. Было уже поздно что-то делать с огнем; жареный заяц, казалось, укоризненно и осуждающе взирал на них с вертела.

Послышались шорох и хруст, и из высокой травы выскочила собака с подрезанными ушами, которая тут же бросилась к Атульфу. Стараясь не показывать, что испытал огромное облегчение, он, гладя собаку по голове, обернулся к остальным:

– Все хорошо. Это наш пес. В смысле, из усадьбы. Должно быть, Видиа где-то поблизости.

Парни все еще выглядели встревоженными.

– А он не будет возмущаться, что мы охотились на землях Донмута?

Атульф схватил собаку за ошейник и выпрямился, насколько мог.

– На моих землях, ты хотел сказать? Конечно нет. Не посмеет. – Пес рвался у него из рук, ему хотелось познакомиться с сучкой Аддана, но Атульф крепко держал его, пока из зарослей не появился Видиа; егерь свистнул, и собака, неохотно повинуясь, тут же подбежала к нему.

– Вот ты где! Хороший мальчик.

Атульф нервно дернулся и нахмурился, но потом сообразил, что Видиа обращается к собаке. Сейчас он молился про себя, чтобы егерь не стал обращаться с ним как с маленьким, а такое случалось частенько. Только не на глазах у посторонних!

– Неплохо поохотились, ребята. Вам повезло больше, чем мне. – Он криво усмехнулся и развел руками. – Можно присоединиться к вам? – Дене нахмурился, и Видиа понял его правильно: – О нет, я не имел в виду вашего зайца. Просто присоединиться к компании.

Он отпустил пса, и тот отправился ковыряться во внутренностях зайца, и собака Аддана последовала за ним.

Атульф с облегчением выдохнул.

– Из Иллингхэма? – Парни кивнули, и Видиа, неловко присев на корточки, сделал вид, что греет руки у огня, хотя вечер был теплым. – Не обращайте на меня внимания. О чем вы тут беседовали?

Аддан ухмыльнулся:

– Мы говорили об отце Атульфа. О лорде и аббате донмутского монастыря, и о том, какой пример целомудрия и добродетельности он всем нам подает. – Он протянул руку, повернул почерневшего с одной стороны зайца и поморщился. – Ну вот, теперь он будет пересушенным.

– Мне уже все равно, – отозвался Дене.

Видиа рассмеялся:

– Вот это правильно, парень! Когда вырвался в холмы, тут уже не до масла и меда.

Внезапно Атульфу в голову пришла одна идея.

– Мы говорили про Сетрит. – Он в упор смотрел на Видиа. – Речь шла о том, что кто-то должен сказать пастуху напрямую, что мой отец спит с его любимой супругой. Люди поговаривают, что Хирел до сих пор ничего не знает.

– Да, я тоже слышал такое. – Лицо Видиа напряглось, а шрам на щеке натянулся и побагровел. – Но я не уверен, что он не знает. Возможно, Хирел просто не хочет обострять ситуацию. Ты же сам видел, как он боролся с медведем и что из этого вышло.

– С кем? С медведем?

Видиа вздохнул:

– Ты что, ничего не соображаешь? Он же не мог вызвать на бой аббата. Но благодаря аббату стало возможным это состязание, вот он и боролся с медведем вместо него. Но медведь победил. Попробуй на миг поставить себя на место Хирела. И оставь его в покое.

Но Атульф упорствовал – главным образом потому, что ему возражали:

– Но он все равно должен знать об этом. Для своей же пользы.

– Оставь это. Он любит свою жену, я знаю это точно.

– Что, эту шлюху?

Видиа предостерегающе поднял руку:

– Никогда больше не говори при мне таких вещей, ладно? Как Хирел зарабатывает себе на жизнь? Он ведь может потерять не только честь. И тебе не следует так говорить – ни про него, ни про нее, ни про своего отца.

Пес Видиа уловил изменение в настроении хозяина и глухо угрожающе зарычал.

– А почему, собственно? На нее у него находится масса времени, но при этом он слишком занят, чтобы замечать меня. – Атульф протянул руку и снял вертел с зайцем с рогулек. – Он готов. – Крепко держа его, он отрезал своим ножом заднюю ногу, а остальное отдал Аддану. – Думаю, это твое.

Аддан разозлился:

– Это я убил его! И поэтому должен получить свою долю первым.

– Это мои холмы и мой заяц. Может, хочешь попытаться отобрать это у меня? – Атульф помахал заячьей ногой перед лицом Аддана, потом откусил от нее и стал нарочито медленно жевать обуглившееся мясо.

Аддан еще мгновение смотрел на него, потом пробормотал что-то неразборчивое и начал разделывать сильно уменьшившуюся тушку своим ножом.

Встревоженный Видиа смотрел то на одного, то на другого.

– Ну, я пойду. – Он поднялся на ноги, свистнул своей собаке и не спеша пошел вниз по склону холма.

Вместе с зайчатиной Атульф пережевывал слова, сказанные Адданом чуть раньше.

– Почему ты решил, что я любимчик Свиты?

Аддан ухмыльнулся:

– А почему бы тебе самому не пойти и не спросить у нее, так ли это?

55

– Ты затмеваешь собой солнце. Ты ослепляешь меня.

– Вы жалуетесь? – Сетрит наклонилась вперед, так что ее волосы щекотали ему лицо, и Ингельд со смехом смахнул их в сторону.

– Нет, не жалуюсь. Я никогда не жалуюсь. – Он крепко обнял ее за талию, наслаждаясь ощущением ее сильных мышц под нежной кожей, и провел руками вверх по бокам до грудей. – Просто размышляю. Просто смотрю.

– Тогда прекратите это! Вам уже скоро уходить. Не теряйте времени даром.

– Фредегар и Хихред присмотрят за монастырем, обойдутся без меня. – Он закрыл глаза и лег на спину. – Сделай снова так своими волосами.

– Только если вы скажете, что я красивая.

– Ты красивая. – Он открыл глаза и удивленно взглянул на нее. – А ты в этом сомневаешься?

– А еще скажите, что вы никого еще не любили так, как любите меня.

– Я никого и никогда не любил так, как люблю тебя.

– Даже вашу мать.

Он рассмеялся:

– Даже мою мать.

– Даже мать Атульфа. – Сетрит наклонилась и легко, словно паутинкой, провела волосами по его груди взад и вперед; он вздохнул. – Ну же! – потребовала Сетрит.

– Этого я сказать не могу. Потому что сам не знаю, будет ли это правдой.

– Вы все еще думаете о ней. – Она передвинулась с подстилки на солому, ставшую их постелью.

Оба посерьезнели. Ингельд приподнялся на локте и, задумавшись, взял пальцами соломинку.

– Нет, пожалуй, нет. Все это было так давно, и мы были так молоды, а потом она умерла. Однако она была моей первой девушкой, и я думаю, что она была очень милой. – Он складывал соломинку снова и снова, пока она наконец не выдержала и не и рассыпалась на кусочки – А почему это тебя так волнует?

– Атульфа очень милым не назовешь.

– Атульф вульгарный юноша. Представляешь, когда он родился, мне было столько же лет, сколько ему сейчас. Тем не менее он на нее похож, и, думаю, поэтому я отношусь к нему терпимо.

Сетрит села, обхватив колени руками.

– Подвиньтесь. Щекотно сидеть задницей на соломе.

Он отодвинулся, освободив для нее место на подстилке.

– Она умерла. Мы живы. Жизнь коротка. – Он погладил ее по щеке тыльной стороной кисти. – А молодость еще короче. Жизнь дается взаймы, любовь – взаймы…

– Прекратите. – Она поймала его руку и, прижав к своему лицу, поцеловала его ладонь. – Подайте мне бутыль.

– Там осталось совсем немного.

Хлебнув тягучей жидкости, она поставила деревянную бутыль на пол, не удосужившись закрыть ее затычкой.

– Почему я не испытываю чувства вины?

Он опять приподнялся на локте.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я насчет всего этого. Насчет Хирела. – Она широким жестом обвела их импровизированную постель и сплетенные ноги. – Я никогда не думала, что стану плохой женой. Но я плохая жена, и меня должна мучить совесть. – Она пожала плечами. – Но не мучит. Почему?

За девять месяцев, что они встречались, это был самый интересный вопрос из всех заданных ею. Он прекрасно знал, как аббат Донмута должен ответить на него: что она еще молода, что многого еще не осознает, что нужно искать ответы в догматах среди заповедей Господних и в молитве «Отче наш». Ne nos inducas in tentationem…[48] Не возжелай жену соседа своего. Но все это было слишком уж просто, и он не хотел обидеть ее. Пусть это остается для тех, кто во все это верит. Таких, как Фредегар, например. А жизнь человеку дается в аренду на слишком короткий срок, причем арендодатель всегда готов разорвать договор раньше срока…

– Почему вы не отвечаете?

– Не знаю, что тебе сказать.

Сетрит изогнулась и, словно кошка, прижалась щекой к плечу Ингельда.

– Теперь я испытываю невероятное облегчение. Я всю жизнь делала вид, что я хорошая, хотя знала, что внутри я на самом деле плохая. Я знала это всегда. Теперь же моя внешняя и внутренняя стороны совпадают и появилось ощущение, будто я сбросила с плеч тяжкую ношу. – Она подняла голову и заглянула ему в глаза. – Есть в этом какой-то смысл?

Он улыбнулся и покачал головой:

– У меня нет ответа на этот вопрос. Ты называешь себя плохой женой. Что ж, а я плохой священник и был таким всегда, но сейчас, когда я с тобой, я ближе, чем когда бы то ни было в своей жизни, к тому, чтобы стать хорошим человеком. – На глаза ему начали наворачиваться слезы, и он судорожно сглотнул, чтобы прогнать их. Она пристально смотрела на него, а он наклонился к ней и нежно взял ее лицо в свои руки, плотно прижав ладони к ее щекам. – Ты такая красивая, – сказал он; и снова к горлу подкатил тугой комок, и ему пришлось проглотить его, чтобы продолжить. – Как такой красивый человек может быть плохим?

Ответа на этот вопрос не существовало, и они оба понимали это.

Она отодвинулась от него и опустила голову.

– Я плохая, – повторила она, – и вам это нравится.

Он потянулся к ней и, повалив ее на себя, обнял так крепко, что у нее хрустнули кости.

Чуть позже, когда горячая волна страсти улеглась, она попросила:

– Расскажите мне опять про то, как мы убежим отсюда.

– Тогда иди сюда, поближе ко мне. – Он лег на спину, а она уютно устроилась сбоку, положив голову ему на грудь. – Давай отправимся на юг. Мы сядем на корабль и поплывем по океанским волнам вдоль берегов Иберии, а потом в Срединное море мимо Геркулесовых столбов.

– А там жарко? Жарче, чем здесь?

– Там жарко всегда. – Он подумал про карты на страницах книг Исидора и Адомнана в замечательной библиотеке Вульфхера, а также про столь любимую им древнеримскую поэзию, воспевавшую дары природы, музыку и веселых, вечно смеющихся дев. – Там у нас будут фиги, маслины и разные специи. И любое вино, какое мы только захотим.

– А как называется земля, куда мы отправимся?

– Она называется Земной рай. – Он вздохнул, и она прижалась к нему еще теснее. – Там нет греха, и все без стеснения ходят нагишом, как дети.

– И как мы.

– Да, – подтвердил он и поцеловал ее в макушку. – Как мы. В ручьях там течет мед, золотистый, как солнечные лучи, – его можно пить. А каждая маргаритка там сделана из жемчужин. И еще там живут удивительные существа. Например, Феникс, который вьет гнезда из веток ароматических растений.

– А кто такой этот Феникс?

Ингельд начал рассказывать ей. Но очень скоро дыхание ее замедлилось, она стала тихонько посапывать. Когда Ингельд убедился, что она заснула, он осторожно вытащил свою затекшую руку из-под ее плеча и лег рядом с ней.

Он не питал никаких иллюзий. Она была глупенькой, поверхностной, склонной к вспышкам озлобленности, которые он находил огорчительными. Однако в то же время в ней присутствовали чистота, детская жадность к плотским удовольствиям. Если она хотела то, что видела, то тянулась к этому, не пускаясь в рассуждения о морали. И сейчас она хотела его. «Ева в раю, – подумал он, – наверняка была похожа на эту девушку». Он никогда еще не был так счастлив. Он наклонился и нежно поцеловал ее в ямочку в том месте, где шея переходила в плечо. От ее кожи исходил сильный мускусный запах, и он с наслаждением глубоко вдохнул этот пьянящий аромат.

Очень скоро он тоже заснул. В теплом неподвижном воздухе, пронизанном косыми лучами солнца, неторопливо плавали пылинки и мельчайшие частички соломы.

56

Элфрун щелкнула пальцами, и Гетин тут же лег у ее ног. От конюшен шел Видиа, и она помахала ему рукой:

– Оседлай для меня Мару.

Лицо его слегка дрогнуло.

– А на Маре уехал Атульф.

– Атульф? Опять? – Элфрун взглянула на подчеркнуто невозмутимого Видиа. – Ну да ладно. – Она прекрасно знала, что остановить Атульфа было практически невозможно – разве что посадить его в окованный железом сундук и запереть на ключ.

– А куда вы хотели поехать, леди?

– На пастуший хутор. – По своей воле она бы не выбралась туда, но она не вполне доверяла Луде, а в его записях не разбиралась. – Нужно переговорить с Хирелом насчет стрижки овец.

Она считала, что Видиа обычно выглядел настороженным, но оказывается, это было ничто по сравнению с тем, что она увидела теперь. Она никогда не думала, что его губы и черные брови могут вытянуться в такие суровые, идеально горизонтальные линии, пересеченные зигзагом шрама. Но когда он заговорил, голос его прозвучал спокойно.

– Если хотите, я мог бы оседлать для вас Хафока. – Он мотнул головой. – Он сейчас там, на домашнем пастбище.

Элфрун кивнула. Она наблюдала за тем, как он пошел в конюшню и вышел оттуда с перекинутой через руку попоной и уздечкой.

– Леди, – крикнул он, – вы поедете в седле своего отца?

Она хотела отрицательно покачать головой, но передумала. Она ведь носит плащ отца – правда, не сейчас, так как все еще дожидается, пока будет сделан новый серебряный наконечник на завязку, – и сидит в его кресле; теперь вот поедет на его коне, так почему же не использовать его седло? Да, Атульф ездил на Маре без ее разрешения, но зато он после вылазки в амбары Иллингхэма всю зиму и весну не смел прикоснуться к Хафоку.

Видиа вернулся, приведя под уздцы серовато-коричневого жеребца; он привязал его к столбу, а сам ушел за большим седлом. Лучи солнца заиграли на серебряных с позолотой заклепках сбруи. Видиа придержал Хафока для того, чтобы она села в седло, но конь вдруг заартачился, и егерю пришлось дернуть за узду и отвести его на несколько шагов назад, прежде чем вновь подвести его к ней.

– Нервничает, – сказал он. – На нем давно никто не ездил, леди. Я вывожу его на прогулку, когда могу, но этого недостаточно. Вы должны ездить на нем регулярно.

Она похлопала Хафока по покрытому шерстью носу и дала ему понюхать свою ладонь и прикоснуться к ней губами.

– Ты ведь в порядке, мальчик, правда? – Видиа сделал для нее ступеньку из своих рук и легко подбросил ее в седло. Она провела пальцами по красивым заклепкам: кое-где позолота стерлась, и проступившее под ней серебро приобрело тусклый розоватый оттенок. – Я помню, как девочкой ездила с отцом, примостившись на луке этого седла впереди него.

– Не нравится мне, леди, что вы собираетесь ехать туда одна.

– Но я же отправляюсь всего лишь на пастуший хутор. И со мной будет Гетин. – Но лицо его по-прежнему оставалось угрюмым. – Поехали со мной, если ты так переживаешь.

Ей было все равно, он должен был сам решить, ехать ему или не ехать.

Он помолчал.

– Мне нужно ремонтировать сети, но… – Раздумья его прервал топот копыт.

Обернувшись, они увидели, что через ворота во двор на своей Блисе въезжает Танкрад из Иллингхэма, сверкая на солнце рыжеватой шевелюрой.

Он приветственно поднял руку:

– Я ищу Атульфа.

Видиа коротко хохотнул:

– Желаю удачи. Он ускакал на Маре. Я думал, что он с тобой встречается – он так сказал. По крайней мере, он отправился в Иллингхэм.

Танкрад выглядел озадаченным, а потом пожал плечами:

– Мы, наверно, разминулись. Мы только что вернулись из Дриффилда. – Затем он повернулся к Элфрун: – У тебя прекрасный конь.

Элфрун наклонилась и похлопала Хафока по шее, пряча довольную улыбку.

– Это конь моего отца.

– И куда вы с ним направляетесь?

Она замешкалась с ответом: после того разговора с Фредегаром она вела себя более сдержанно.

– Она едет на пастуший хутор, – ответил за нее Видиа.

– Как, сама?

– Да, – сказала она, но тут вмешался Видиа:

– Мне это тоже очень не нравится.

Их с Танкрадом взгляды на мгновение встретились, и Элфрун увидела в них мужскую солидарность, которая вызвала у нее глубокое раздражение. Затем Танкрад развернул свою Блис.

– Я поеду с тобой, – сказал он. – Если не возражаешь.

Она была против, но не знала, как ему отказать. «Иногда надо быть невоспитанной», – сказал тогда Фредегар. Но как отказаться от такой обычной любезности?

Утром прошел дождь, и от молодой поросли ячменя поднимался легкий пар. Небо прояснилось, но, судя по тому, что воздух был насыщен влагой, и по собиравшимся на западе тучам, дождь пойдет опять. Хафок нагнул голову и сбился с шага. Накренившись, Элфрун схватилась за луку и подтянулась вперед; почувствовав, что теперь устойчиво сидит в седле, она наклонилась и похлопала его по шее. Он фыркнул и мотнул головой. Она чувствовала присутствие Танкрада, который ехал сбоку от нее и чуть сзади. Уж не подумает ли он, что она не может управиться с конем своего отца? От высокой травы поднимался теплый влажный воздух, который был наполнен густым и чуть кисловатым ароматом цветущей бузины, росшей вдоль тропы. Пастуший хутор располагался на краю земель, принадлежащих Донмуту, в трех милях от усадьбы, в холмах. Они подъехали к краю небольшой лощины, за которой за участком сожженной зимой травы начиналась роща – там росли береза, рябина, ольха и бузина; роща эта захватывала и небольшое плато, за ней были видны дом, сарай для сена и загоны для овец.

Вдруг Элфрун резко натянула поводья – резче, чем хотела. Она увидела кажущуюся белоснежной на солнце кобылу; на спине у нее не было ничего, кроме шерстяной попоны. Она была привязана к столбу забора, огораживающего загон для ягнят, ныне пустой. Овцы паслись на склонах холмов, куда их отогнали. Кобыла жевала высокую сладкую траву, доходившую ей до живота, но, заслышав приближение других лошадей, подняла голову и призывно заржала. Седло ее висело на соседнем столбике.

– Это Буря. Лошадь моего дяди, – сказала Элфрун. – Он, должно быть, тоже приехал поговорить насчет стрижки. – Она нахмурилась. – Странно только, что он приехал сам.

Овцы монастыря и поместья паслись вместе, у них только по-разному были подрезаны уши, чтобы их можно было различать. Но Элфрун считала, что с таким поручением сюда должен был бы приехать Хихред или другой служитель монастыря.

– Может быть, кто-то одолжил у него лошадь?

– Бурю? – Она едва сдержалась, чтобы не фыркнуть презрительно. – Ты определенно не знаешь моего дядю. Никто бы не посмел. – Она вдруг вспомнила, что Фредегар приехал на ней к Кудде. – Разве что речь будет идти о жизни и о смерти. – Элфрун набросила поводья на высокую резную луку седла и наклонилась вперед, схватившись рукой за темную гриву Хафока; перебросив правую ногу через круп лошади и оттолкнувшись от ее бока, она благополучно спрыгнула в траву. От напряжения у нее сбилось дыхание, но юбки в итоге были на месте, и достоинство она не уронила. – Хороший мальчик! – К ней тут же трусцой подбежал Гетин; розовый язык его был высунут, в глазах светилось обожание. – Да не ты! Впрочем, ладно. И ты тоже.

Она взглянула на Танкрада, который накинул поводья Блис на столбик.

– Танкрад, мог бы ты подержать Гетина? Тут могут быть поблизости поздние ягнята, а я ему не доверяю.

Танкрад взял одной рукой Гетина за ошейник, а в другую – поводья Хафока. Он уже открыл было рот, но Элфрун опередила его. Его опеки с нее было уже предостаточно. В этом смысле он был ничем не лучше ее бабушки.

– И подожди меня здесь.

Не дожидаясь его ответа, она быстро вошла в калитку.

Похоже, здесь никого не было. Элфрун нахмурилась. Слева от нее располагался сарай для зимовки скота, справа – небольшая хижина Хирела, а впереди – сарай для сена и хлев, возле которого на привязи сидел старый пес пастуха. Он поднял свою седеющую морду и уставился на нее, но так и не удосужился подняться на ноги. Она прошла к хижине, заметив дымок, тянувшийся струйками сквозь соломенную крышу и через приоткрытую дверь, просевшую до земли на своих кожаных петлях.

– Эй, есть кто?

В темноте хижины после яркого света ясного летнего дня она ничего не могла различить, но по тому, как глухо прозвучал ее голос, она поняла, что у тлеющего очага никого нет. Выйдя во двор, она прошла мимо аккуратно уложенных бочек и вязанок хвороста к безмолвным загонам. Встав на цыпочки, она поверх плетеной стенки обвела взглядом пустой загон. Ворота в сарай для сена были распахнуты, напоминая зияющую пасть, готовую поглотить сено нового покоса, которое свезут сюда уже очень скоро. Элфрун поспешно перекрестилась, чтобы не сглазить. Хорошо бы, чтобы такая погода продержалась еще немного.

Подобрав юбки, она переступила через высокий порог. Внутри стоял полумрак, пронизанный редкими косыми лучами солнца, проникавшими сюда сквозь дыры в соломенной крыше.

Сбоку от входа было свалено в небольшие кучки прошлогоднее сено, лежали колесо от телеги, напоминавшее блок гигантского веретена, какие-то палки, стояли маленькие горшочки для дегтя и охры. Она сделала еще несколько шагов вперед. Это было глупо с ее стороны. Если бы здесь кто-то был, ее бы к этому времени уже наверняка окликнули бы. Наверное, Хирел с Ингельдом ушли пешком на верхние пастбища, прихватив с собой и тех двух парней, которые помогали пастуху по хозяйству.

Но Сетрит все равно должна была находиться где-то здесь.

Элфрун недовольно поджала губы. В голове крутились вызывающие досаду воспоминания о радостном щебетании девушек, которое тут же стихало, когда она появлялась в женском доме, о Сетрит, искоса презрительно поглядывавшей на нее, о ее шевелящихся полных губах, когда она что-то шептала на ухо подруге. Но это все было в прошлом году. Сейчас Сетрит замужняя женщина. И должна была измениться.

В сарае витал густой, сладковатый запах прошлогоднего урожая – сена, гороха и вики. На стропилах без умолку весело чирикали воробьи, откуда-то доносилось монотонное жужжание насекомых. Вдруг она заметила, что солома слегка зашевелилась, а ухо ее уловило странный звук, напоминавший тихий вздох.

В какой-то момент ей показалось, что это была овца, запутавшаяся в сетке из солнечных лучей, изумительная овечка с необыкновенной шерстью, длинной и шелковистой.

Но затем она поняла, что это женские волосы.

Распущенные волосы Сетрит.

Они спадали на плечи и спину девушки волнистым каскадом и поблескивали, как самый лучший лен. Рядом с ней на земляном полу валялась деревянная бутылка без затычки. Ее густое содержимое растеклось, и теперь липкая лужица кишела пирующими осами.

Сетрит снова пошевелилась и что-то невнятно произнесла – ни одного слова нельзя было разобрать. Она крепко спала; одна ее нога была согнута в колене, а вторая лежала на чем-то ярком и пестром, расстеленном поверх сена. Это что-то сияло еще сильнее, чем волосы Сетрит.

Шелк.

Перед лицом Элфрун стала кружить жужжащая оса, и она махнула рукой, прогоняя ее.

Знакомый шелк.

Ингельд тоже спал. Он был обнажен, одной рукой он обнимал Сетрит за талию, а лицо спрятал у нее на груди. На сене они расстелили его лучшую ризу из тонкого желтого шелка, привезенного из итальянской Павии.

Элфрун часто заморгала. Ее вдруг бросило в жар, и ей стало тяжело дышать.

Сетрит вздохнула и теснее прижалась к Ингельду, забросив на него голую ногу. Элфрун видела бледную выпуклость женской ягодицы и на ее плавном изгибе – руку своего дяди. Такой загорелой руки не могло быть ни у одного священника. На пальце его блестел золотой перстень.

Воздух показался ей таким густым и пропитанным пылью, что его невозможно было вдохнуть. Она сделала один осторожный шаг назад, затем другой, потом оглянулась. На фоне проема ворот был виден темный силуэт Танкрада, который стоял всего в нескольких шагах от нее и смотрел на все это с таким же выражением лица, какое только что было у нее. Она прошла мимо него, устремив взгляд на светлый прямоугольник ворот. Она чувствовала, как кровь напряженно пульсирует у нее на шее, на запястьях, между ног.

Глазам было больно от яркого света во дворе; она прикрыла их ладонью от солнца и тут же споткнулась о край высохшей колеи от повозки. Почему стало так невыносимо жарко?

Танкрад не должен видеть, что эта картина так взволновала ее. Она с трудом сглотнула и открыла щеколду калитки. К ней тут же подбежал Гетин, и она, наклонившись к нему, стала теребить его уши. Блис фыркнула и начала переминаться с ноги на ногу, позвякивая подвесками на сбруе.

– Это ведь твой дядя, верно? И жена пастуха. – Он вдруг осекся. – Они рискуют. – Горячая кровь прихлынула к ее лицу: ей показалось, что он странно смотрит на нее. – А ты не знала. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Я знала… Знала, что у него кто-то есть.

Она вспомнила про тот злосчастный день четыре – нет, пять месяцев тому назад, когда она нечаянно подслушала разговор дяди с ее бабушкой. Она забыла о нем, потрясенная тогда тем, что Фредегар отказался учить ее латыни. Внезапно Танкрад резко повернул голову. Он сейчас смотрел не на нее, а куда-то в сторону холмов.

– Что?

Он предостерегающе поднял руку.

– Послушай.

Она, нахмурившись, стала прислушиваться. Одна из лошадей тихонько фыркнула. А потом и она услышала какой-то шум, не громче шелеста летнего бриза в листве берез. Где-то вдалеке позвякивали маленькие колокольчики, а кроме этого можно было различить едва слышное блеяние овец.

Хирел гнал отару с горных пастбищ на стрижку шерсти.

57

Танкрад перепрыгнул через калитку и бросился в темный проем ворот сарая. Элфрун услышала голоса на повышенных тонах, приглушенные деревянными стенами, и ей стало тошно, когда она представила себе эту панику, отвратительную спешку, с какой голая парочка хватает свою одежду. Было унизительно чувствовать себя причастной к этой сцене, пусть даже на таком расстоянии. Отвернувшись, она стала смотреть на густо поросший деревьями склон холма. Звяканье колокольчиков в такой теплый безветренный день должно было разноситься далеко, но все равно Хирел мог появиться здесь уже очень и очень скоро. Она должна подняться по склону и перехватить его.

Все ее мысли были направлены на то, чтобы не допустить позора Ингельда. Она взглянула на высокое и тяжелое резное седло на спине Хафока и покачала головой. Буря представляла собой не меньший вызов для нее. Без посторонней помощи она могла взобраться только на Блис. Но сделать это без разрешения Танкрада?.. Она оглянулась и судорожно сглотнула. А разве у нее есть выбор?

– Давай, девочка. Постой смирно. – Танкрада нигде не было видно, и она, задрав юбки и забросив на спину Блис правую ногу, вскочила на нее; одной рукой она тут же одернула свои юбки как можно ниже, а второй подхватила поводья. – Ну, давай, детка. Я уже ездила на тебе верхом. Ты наверняка меня помнишь, верно?

Блис послушно пошла вперед, а Элфрун, приняв устойчивое положение, погнала красавицу кобылу вверх по тропе, понукая ее в основном голосом.

Где-то впереди раздался яростный лай. Гетин убежал вверх по склону, то и дело принюхиваясь, и быстро скрылся из виду. Откуда-то сверху раздался пронзительный визг.

Элфрун решительно ударила Блис пятками в бока, и следующие несколько сот ярдов по хорошо утоптанной тропе стройная маленькая лошадка преодолела резвой рысью. Обогнув заросли цветущей бузины, они стали свидетелями яростной схватки: посреди тропы бешеным волчком крутился клубок – две пастушьи собаки дрались с Гетином. Хирел спешил к ним через стадо перепуганных овец и что-то громко кричал. Все овцы отчаянно блеяли. Хирел несколько раз без разбору огрел дерущихся псов своим посохом, и Гетин с визгом кинулся к своей хозяйке. Пастух свистнул, и его собаки тут же с опаской стали подползать к его ногам. Он что-то крикнул им, махнул рукой, и они унеслись сгонять овец, кусая за задние ноги отбившихся от стада.

Элфрун натянула поводья. Они с Хирелом пристально смотрели друг на друга. На лице его появилось испуганное выражение. Он стянул с головы свою засаленную шапку и неуклюже поклонился

– Леди! Прошу прощения, но вы должны были придержать свою собаку. Разве вы не слышали, что идут овцы?

Блис нервничала, пританцовывая и переступая с ноги на ногу. Ей явно не нравились рыскающие собаки и масса овец, которая продолжала двигаться на них; Элфрун было нелегко удержать ее на месте.

– Я хочу поговорить с тобой, – бросила она через плечо, стараясь развернуть Блис в нужную сторону.

– Я не могу ни с кем разговаривать, пока не загоню всех овец. – Он наклонился, набрал горсть камней на тропе и начал бросать их один за другим в кусты перед отбившимся овцами, стараясь вернуть их в стадо. Обе его собаки сердито заворчали и приникли к земле. – Да уберите же своего пса, леди!

То, что пастуху нужно было согнать в стадо всех испуганных и разбежавшихся овец, давало дополнительный выигрыш во времени. Благословляя про себя Гетина за его недисциплинированность, Элфрун отпустила поводья, и маленькая лошадка чуть ли не галопом рванула вниз по склону, к пастушьему хутору.

Кобыла Ингельда уже исчезла. От быстрой езды Элфрун запыхалась. Соскользнув с Блис на землю, она благодарно похлопала ее по шее и привязала рядом со спокойным и терпеливым Хафоком.

– Пойдем, Гетин.

Сетрит наблюдала за ней из ворот сарая; на ней было помятое синее платье, вокруг головы – серебристый ореол растрепанных волос.

– Ты? Почему ты здесь?

– Твой муж возвращается.

– Да, я уже… – Руки Сетрит вдруг испуганно взлетели к голове. – Поможешь мне расчесаться? – А потом: – Или ты приехала раньше, с тем парнем из Иллингхэма?

– Он любезно предложил сопровождать меня. – Элфрун сняла с нее самые большие соломинки, затем разделила шелковистую массу волос на три части и быстро заплела их в косу с лентой, которую ей сунула в руки Сетрит.

– Танкрад из Иллингхэма. – В голосе ее послышались насмешливые, дразнящие интонации. – Вы с ним здесь за тем же, что и мы?

– Заткнись! – Звон колокольчиков стада все приближался. – Тебе – сейчас – должно – быть – стыдно – за себя! – процедила она сквозь зубы, на каждом слове дергая ее за косу, которую она заплетала.

Сетрит подождала, пока та закончит, после чего резко обернулась; ее нежное, как лепесток розы, лицо исказилось в такой гримасе ненависти, что Элфрун отпрянула.

– А ты погоди, не суди меня, – со злостью прошипела она, натягивая на голову свой холщовый чепец и завязывая тесемки дрожащими пальцами. – Вот появится у тебя мужчина, который будет лазить у тебя между ног, вызывая отвращение, и при этом помыкать тобой на каждом шагу, и тогда посмотрим, как это тебе понравится. Тогда и будешь осуждающе сжимать свои губки, как кошка задницу.

– Мой дядя…

– Я не про твоего дядю говорю. Я говорю про него, – она показала большим пальцем через плечо, – про этого здоровенного тупого олуха, за которого ты меня выдала замуж.

– Я?

– Ты дала нам свое благословение.

– Ты не можешь обвинять в этом меня! Вы с Хирелом так весело отплясывали на своей свадьбе! Я видела это собственными глазами.

Элфрун заметила, как на лицо Сетрит опустилась тень.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. – Блеяние и звон колокольчиков слышались теперь совсем близко. – Когда он прикасается ко мне, он как будто трогает овцу. Мертвую овцу. С живыми овцами он добрее.

– Но тебя это не останавливает. Если все это так ужасно, почему ты это делаешь с отцом аббатом, моим дядей?

Выражение лица девушки по-прежнему было отрешенным, но Элфрун видела, как уголки ее губ вдруг начали растягиваться в улыбке.

– Потому что Ингельд другой. Совершенно другой. – Сетрит смотрела на нее своими огромными синими глазами. Она говорила хрипло и почти шепотом. – Ты и представить себе не можешь, каково это – быть с ним.

Перед глазами Элфрун вдруг вспыхнуло ослепляющее видение: раскинутые белые ноги Сетрит и рука Ингельда, ласкающая их. Ее охватила неистовая злость. Она дернула плечом и отвернулась.

Но Сетрит протянула руку и с силой развернула ее лицом к себе.

– А если бы это был кто-то другой, а не твой драгоценный дядюшка, ты бы так и оставила нас там спящими, да? Чтобы мой муж застукал нас и сделал с нами все, что только захотел?

Не веря своим глазам, Элфрун уставилась на ее руку на своем плече.

– Не смей прикасаться ко мне.

Хирел открыл ворота, и во двор хлынуло море шерсти – грязно-белой и серой, почти черной и теплого коричневого оттенка. Сетрит бросилась к входу в загон, крича и размахивая руками, и все стадо, голося без умолку, прошло мимо нее, блестя шелковистой шерстью в лучах вечернего солнца.

Хирел стоял, опираясь на свой посох; выглядел он крайне уставшим.

– Вы не поверите, насколько далеко забежали некоторые из них, леди. Я провел в холмах всю ночь напролет и весь день. – Он зевнул, широко открыв рот. – А ведь это валухи[49]. Сетрит, побыстрее загони их.

– Я хочу поговорить с тобой о стрижке. – Элфрун заметила, что голос ее звучит слишком резко. По ребрам у нее струйками стекал пот.

– Про шерсть? Она в этом году будет хорошая. Прочная. Трава… – Взгляд Хирела вдруг скользнул мимо нее, и он нахмурился.

Она обернулась и увидела выходящего из сарая Танкрада с каким-то свертком под мышкой. Он держал его так, чтобы шелка не было видно, но Элфрун узнала холщовую подкладку ризы. Оно и неудивительно: она ведь часто губкой вытирала с ризы пятна лампадного масла и капли воска, почему-то попадавшие даже на подкладку, и старалась при этом как можно меньше мять жесткую ткань.

– Что он здесь делает? – Голос пастуха напоминал глухое рычание. Одна из его собак навострила уши.

Элфрун расправила плечи.

– Он со мной. – Ей не понравилось подозрительное выражение лица Хирела.

Танкрад, не сказав ни слова, подошел к Хафоку и приторочил сверток ремнем позади седла, после чего вернулся, чтобы помочь Сетрит загородить тяжелой переносной плетеной изгородью выход из загона, где уже толкались и блеяли овцы. Хирел насупился еще больше. Он пересек двор и сам схватился за край изгороди, плечом отодвинув Танкрада. Когда загон был надежно закрыт, он повернулся к Элфрун, вжав голову в плечи и избегая смотреть ей в глаза.

Что с ним происходит? Она попыталась вспомнить, что привело ее сюда.

– Я хочу поговорить с тобой о стрижке овец. Нам нужно спланировать праздник, выкопать ямы для очагов, выбрать животных, которые будут забиты. Так что дай мне знать, когда определишься с этим. Я, конечно же, должна была приехать сюда раньше.

Хирел кивнул, но смотреть ей в глаза по-прежнему избегал.

И вдруг ее осенило.

– А еще я хотела спросить у тебя о шкурках ягнят. Я просматривала записи и говорила с Лудой, и выяснила, что за последние несколько лет ситуация все ухудшается. Но этот год, выходит, выдался самым плохим – по крайней мере, насколько я могу судить. Просто ужасным. – Она в упор посмотрела на него. – Что ты можешь сказать мне по этому поводу? Я пока не обвиняю тебя…

Ее слова едва не свалили его с ног – в буквальном смысле. Он замер, потом покачнулся, потом споткнулся, не сделав и шага.

– Леди! – Он сильно побледнел – кровь отхлынула от его лица, и только выпуклый шрам от когтя медведя над бровью остался темным. Он замотал головой. – Нет.

– Что ты хочешь сказать этим «нет»?

– Это не я, леди. Не я. Он сказал, что вы этого ни за что не заметите, – торопливо и сбивчиво пробормотал Хирел, выставив руки перед собой, словно пытался не подпустить ее к себе. – Я просто делал то, что он мне говорил.

Только к одному человеку могли относиться эти бестолковые объяснения.

– Луда.

– В прошлом году, – Хирел беспомощно взглянул на свою жену, – в прошлом году был очень большой падеж, причем померли все разом. Такой снег!

– Это правда, леди. – Сетрит, которая до этого стояла, прислонившись к изгороди, и хмуро ковырялась в зубах, выпрямилась. – Я это помню, мой отец много говорил об этом. Мы пытались сохранить шкурки, как могли, но очень много попортили черви.

– А два года назад? – Элфрун испытывала какое-то нездоровое удовольствие от своего праведного гнева. – И этот год – самый худший из всех? В этом году не было никакого снега, когда родились ягнята.

– Я кое-что придержал. Я спрятал их. Это он велел мне сделать так. – На Хирела жалко было смотреть. – Он сказал, что даст мне за это серебряный пенни.

– Что ты сделал? А ну повтори! – Сетрит, казалось, была и поражена, и взбешена не меньше, чем Элфрун.

Танкрад смотрел на них настороженно. На миг Элфрун очень пожалела, что он сейчас здесь, но уже в следующее мгновение была в такой же степени благодарна ему за это. Была бы она одна, неизвестно, чем бы закончился для нее этот день.

– Это все ради тебя, – сказал Хирел тоном провинившегося ребенка. – Это для тебя, жена, чтобы купить тебе много красивых вещей. Но я потерял ту монету.

Элфрун уставилась на пастуха:

– А тебе никогда не приходило в голову, что я наградила бы тебя за преданность, если бы ты пришел ко мне и все рассказал?

– Наградили бы? – изумленно протянул Хирел.

Сетрит разразилась смехом:

– Сейчас – да, могли бы, леди. Но это сейчас. А в прошлом году? В прошлом году вы сами были не более чем беспомощным маленьким ягненком, блеяньем зовущим своего папочку.

Элфрун резко повернулась к ней:

– Ты об этом знала?

– Я – нет. – Она пожала плечами, метнув испепеляющий взгляд в своего мужа. – Мне тут вообще никто ничего не говорит.

– Все, довольно! – сказала Элфрун. Тупость Хирела и озлобленность Сетрит вызывали в ней тошноту в равной мере. – Где теперь шкурки этих ягнят? Пойди и немедленно принеси их сюда.

Хирел, шаркая, торопливо поковылял к сараю.

– Они на стропилах, леди. Вы пойдете со мной?

Никакая сила на земле не смогла бы заставить Элфрун возвратиться в этот сарай.

– Я схожу с ним, – сказал Танкрад. Несмотря на свой внушительный рост, рядом с пастухом он выглядел подростком.

Сетрит подскочила к Элфрун:

– Я надеюсь, они между собой все выяснили, он и Ингельд. – Она дерзко ухмыльнулась. – А из этой шелковой ризы вышла отличная постель. А вот ты, Элфрун, не спишь на шелках, верно?

Элфрун повернулась к ней спиной. Пока мужчин не было, она прислонилась к изгороди и потрепала по голове Гетина, который лежал, положив голову на лапы, и тяжело дышал.

– Прости меня, мальчик. Пить хочется, да? Сетрит, принеси миску с водой.

– Для собаки, что ли? Каждая капля воды здесь в большой цене: я ношу ее бог весть откуда.

Элфрун закусила губу. В разгар лета Сетрит вынуждена была носить воду ведрами из родника, находящегося в миле от хутора.

– Прости. Я не подумала.

Сетрит презрительно ухмыльнулась:

– А ты никогда не думаешь.

Летний вечер, казалось, тянулся целую вечность, но вот солнце наконец коснулось верхушек холмов на северо-западе и окрасило в красный цвет небо, на фоне которого ярко выделялись полоски и пятна облаков с позолоченными краями. Воздух стал густым и вязким. Над их головами пролетел кроншнеп и спланировал в высокую траву, издав пронзительный и какой-то мистический крик.

В конце концов мужчины вышли из сарая, и Танкрад направился прямиком к Элфрун, которая стояла у входа в хижину.

– Там две стопки шкурок, – тихо сказал он. – Одна спрятана между двумя тюками соломы в стропилах – там примерно треть общего количества, и с виду они лучшие по качеству. Твой пастух сказал, что стюард собирался лично отвезти их в Йорк и продать.

– Треть? Самых лучших?

Карие глаза Танкрада вспыхнули.

– Тупые жадные придурки. Зарвались окончательно. Если стюард давал пастуху всего один пенни, тогда у него в доме должна быть припрятана целая кубышка украденного у тебя серебра.

Элфрун открыла было рот, но тут же закрыла его. Часто заморгав, она растерянно взглянула на Сетрит, которая внимательно смотрела на них. Но стояла она далеко, так что ничего услышать, конечно, не могла.

– Что теперь? – спросил Танкрад.

– Так это, выходит, моя вина? Они бы никогда не провели моего отца. – Она прикрыла рот ладонью, стараясь не расплакаться.

Танкрад бросил взгляд на Сетрит и Хирела, которые стояли в нескольких шагах друг от друга.

– А ты в этом уверена? – Он сделал шаг в сторону и собой заслонил ее от них. – Только не здесь. Не показывай им свою слабость.

Она кивнула и вздернула подбородок.

– Я пришлю кого-нибудь за шкурками, – громко сказала она и отвернулась.

Танкрад проводил ее до ворот.

– Ты держалась молодцом.

– Ты правда так думаешь?

Он кивнул.

– Давай. – Он сложил руки, сделав из них ступеньку, чтобы помочь ей взобраться на коня, и она вскочила в седло, при этом больно ударившись коленкой о его заднюю луку. Она развернула Хафока на месте. – Только не думай, что наш разговор на этом закончен, Хирел, – сказала она еще громче и еще резче, чтобы скрыть свою боль.

Но пастуха уже и след простыл. Элфрун в ярости огляделась, чувствуя, как инициатива ускользает из ее рук, словно песок сквозь пальцы.

– Где он?

– Думаете, он мне докладывает? – пожала плечами Сетрит. – Он поплелся куда-то вниз по склону, леди. – Уважительное обращение прозвучало почти издевательски из-за презрительной интонации в ее голосе. – Наверное, отправился искать еще одного потерявшегося ягненка.

58

Среди деревьев было уже темно, хотя небо еще долго будет оставаться светлым. Они ехали осторожно, пригибаясь под низкими ветками и предоставляя лошадям самим искать путь по высохшему руслу ручья.

Прошло какое-то время, прежде чем Танкрад нарушил молчание:

– И что ты собираешься делать?

– Ты насчет шкурок ягнят? Я вынесу вопрос на сборе. Такие вещи решаются не в Донмуте.

Танкрад искоса взглянул на нее. Лицо ее было бледным и отрешенным, плечи поникли, а пальцы слишком крепко вцепились в поводья.

– Но до сбора еще много недель. Месяцы. Наверное, мне следует обратиться к своему дяде… – Она вдруг прижала руку к груди.

– Погоди. – Он соскользнул с Блис на землю и взял Хафока под уздцы. – Ты сейчас вывалишься из седла.

Она похлопала рукой по высокой луке.

– Из этого седла нельзя вывалиться.

– Ты вообще ела сегодня?

– Ты так печешься обо мне, будто я одна из твоих охотничьих собак.

Он улыбнулся этой шутке:

– У тебя был тяжелый день.

– Да уж, с этим не поспоришь. – Она взглянула на его руку, державшую поводья Хафока. – Как думаешь, мой дядя поехал обратно в монастырь?

– Ну, думаю, да.

– Мне необходимо поговорить с ним о том, что мы видели сегодня. И чем дальше я буду откладывать этот разговор, тем сложнее мне будет его начать. – Она коротко насмешливо ухмыльнулась. – Будь я предоставлена самой себе, я, наверное, словно ничего не случилось, отправилась бы на вечернее богослужение и спокойно пела бы там, как и подобает хорошей девочке. – Горло ей сжал спазм. – Ты поедешь со мной туда? Прямо сейчас?

Танкрад помолчал, а потом спросил:

– Ты хочешь высказать ему все, что об этом думаешь?

– А что, не стоит?

– Ты можешь оставить все как есть.

Она уставилась на него. Такая мысль ей в голову не приходила. Он смотрел на тропу перед собой, и ей сверху была видна только его копна рыжеватых волос.

– Ты хочешь сказать, что мне нужно сделать вид, будто ничего не произошло? – На руку ей упала капля дождя.

Танкрад прищелкнул языком и оттащил Блис от зарослей высокой летней травы.

– Элфрун, про аббата из донмутского монастыря и жену пастуха знают все. Все, кроме, похоже, тебя да еще, наверное, этого пастуха. Они начали играть в свои грязные игры довольно давно.

Лицо Элфрун застыло, мышцы на челюстях заметно напряглись.

– Но это ведь неправильно.

Танкрад вздохнул. Рядом с тропой лежало поваленное дерево.

– Послушай, тебе нужно все спокойно обдумать, не надо пороть горячку. – Он широким жестом указал на лежащий ствол. – Посидим, побеседуем?

В конце концов она согласно кивнула.

Он расстегнул подпругу на Блис и снял седло, после чего сдернул попону и расстелил ее на стволе дерева.

– Ваше кресло, леди.

Губы его едва заметно изогнулись в намеке на улыбку. Она соскользнула на землю и села. Гетин улегся у ее ног.

Повисло молчание; тишину нарушало лишь задумчивое воркование горлиц да шорох дождя, стучавшего по листьям бука у них над головой. Наконец Элфрун подняла голову.

– Я думаю, мне нужно поговорить с моей бабушкой. Но Ингельд всегда был ее любимчиком. Я даже не уверена, что она станет меня слушать. И что ей не все равно, если уж на то пошло. – Но тут она вспомнила подслушанный разговор и поняла, что той на самом деле далеко не все равно, но она бессильна что-либо сделать.

Танкрад присел перед ней на корточки.

– А если так, хочешь ли ты причинить ей боль, заведя разговор об этом?

– Нет. – Элфрун вытерла глаза тыльной стороной кисти.

– А почему он так и не женился?

– Я толком не знаю. Но складывая вместе обрывки разговоров, которые мне довелось услышать… Она всегда хотела, чтобы он стал епископом. Даже архиепископом. Такая вот картина: мой отец – тэн короля, а ее разлюбезный Ингельд – великий принц Церкви.

Танкрад фыркнул:

– Есть и женатые епископы.

Она посмотрела вверх; ее темные глаза на очень бледном лице напоминали два колодца.

– Но не во Франкии. Отец Фредегар и моя бабушка часто говорят о чистоте Церкви во Франкии, о том, что мы отстали, что вера здесь приходит в упадок… Они думают, что я не понимаю их язык, но многие галльские слова очень похожи на латинские… Я немного знаю латынь. – Она нервно сглотнула и разгладила ладонями складки своей юбки. – Il fuiet lo nom christiien, сказал отец Фредегар. Он позорит имя христианина.

– Он имел в виду твоего дядю?

– Да. Его поведение очень огорчает Фредегара. И до слез злит мою бабушку. Я думала, что это касается только охоты, бражничества, игры в кости. – Между ее бровей вдруг появилась строгая складка. – Но это… Да еще с Сетрит!

Танкрад вспомнил великолепные волосы цвета золоченого серебра, мягкие контуры тела этой чувственной и распутной женщины, которую он видел в сарае. Он не мог осуждать аббата и даже немного завидовал ему. Он опустил голову и уставился на листья подорожника и стебли глухой крапивы, опутавшие его ноги, чтобы Элфрун не видела его лицо. Ему отчаянно хотелось откровенно поговорить с ней, но он не знал, с чего начать.

А она тем временем продолжала:

– Не пойму, что мужчины находят в ней.

Танкрад тяжело вздохнул:

– А это, наверное, и к лучшему. – Он встал. – Я так понял, что ты решила на некоторое время сохранить мир?

Неожиданный порыв ветра растрепал его волосы. Дождь, который до этого лишь слегка моросил, пустился вовсю; ее покрывало из тонкого полотна начало темнеть от дождевой воды, а промокшие пряди на висках стали похожи на прилипшие крысиные хвостики.

– Поехали. – Он подхватил влажную попону и, скорчив недовольную гримасу, аккуратно положил ее на спину Блис. – Не хочу объясняться с твоей бабушкой по поводу того, как я допустил, что ты простудилась.

– Только давай пройдемся. Я засиделась.

– Как пожелаешь. – Он оседлал свою лошадь. – В монастырь?

Она кивнула, и они отправились в путь. Тропа – если это можно было назвать тропой – быстро превратилась в топкую грязь, а тонкие колючие стебли ежевики постоянно норовили вцепиться в неосторожного путника. В этой ситуации у них обоих не было ни сил, ни возможности продолжать начатый разговор. Теперь они покинули русло ручья и стали двигаться по склону холма наискось, направляясь на юго-восток, к землям монастыря.

Через некоторое время молчание начало тревожить его. Между ними шли их лошади, и Танкраду было плохо видно лицо Элфрун, но было слышно, что она с трудом переставляет ноги.

– Ты уверена, что не хочешь сесть на лошадь?

– Мы уже почти пришли. Осталась примерно миля, но по этому лугу, где пасутся телки, идти будет тяжело.

Они вышли из-под деревьев на бугристое пастбище, широкую лощину с крутыми склонами, где обычно паслось стадо телок монастыря. Когда они спускались на луг, Танкрад заметил их, флегматичных и лохматых; сбившись в укрытии на дне лощины, они стояли, опустив головы и подставив ветру и дождю свои спины. Под обманчиво ровным покровом сочной зелени влажная земля луга была истоптана копытами животных, и Элфрун все время спотыкалась на этих неровностях почвы. Юбки ее промокли до колен и были издерганы колючками кустарника и репейником.

Когда они приблизились к топкому дну лощины, телки заволновались, стали топтаться на месте, то и дело поднимая головы. Танкрад нахмурился.

– Они напуганы. Наверное, это из-за Гетина. – сказала Элфрун и схватила пса за ошейник свободной рукой, и Танкрад кивнул, соглашаясь.

– Я попробую отогнать их в сторону. Насколько я понимаю, обойти их – это сделать большой крюк, так? – Элфрун кивнула. – Можешь подержать и Блис тоже?

Он набросил поводья своей лошади ей на руку, сделал пару шагов вперед и, оглянувшись, посмотрел на нее, державшую теперь двух лошадей и собаку. Гетин был встревожен не меньше телок: он упирался, скулил, и Элфрун было непросто справляться с ним. Танкрад поднял руки и закричал испуганным животным:

– Пошли! Пошли!

Земля, истоптанная стадом, превратилась в полужидкую грязь.

Что-то здесь, однако, было не так. Там кто-то находился. Танкрад сделал еще несколько неуверенных шагов, размахивая руками, но уже без прежней прыти. Когда он подошел ближе, телки не выдержали, развернулись и побежали.

В грязи и коровьем навозе лежал человек. Танкрад сразу понял, что он мертв, потому что лицо его глубоко погрузилось в жижу. Но не только поэтому он догадался, что перед ним мертвец, – тот был полностью обнажен, и беспощадно барабанящий дождь забрызгивал его совершенно белую, без кровинки, кожу грязью.

Чавкая ногами по грязи, Танкрад осторожно подошел ближе. Широкоплечий мужчина, хорошо сложенный, кожа очень бледная, жира почти нет. Короткие волосы были темными, но они вполне могли выглядеть так от дождя или от грязи. Присев рядом, он осторожно прикоснулся рукой к его спине и почувствовал холод смерти. Он попытался потрясти его за плечо, надеясь, что, может быть, каким-то чудом душа еще не покинула тело, но оно было тяжелым и уже окоченевшим. Перевернуть его будет непросто: лицо его было погружено в грязь по самые уши.

Должно быть, он уже был мертв, когда попал сюда.

А если и не был, то в этой жиже он не мог не задохнуться. Желудок Танкрада скрутило при мысли о том, что этому человеку, возможно, пришлось вдыхать и глотать эту гадость. Сделать тут, определенно, было уже ничего нельзя, и он отошел от трупа и вытер руку о тунику. У него было предчувствие, что ощущение холодной и скользкой кожи трупа под рукой еще долго будет преследовать его.

Он пару раз кивнул сам себе, стараясь привести в порядок мысли.

Кто-то должен остаться рядом с телом. Скоро налетят птицы-падальщики. Удивительно, что их еще здесь нет. Вероятно, их отпугивало присутствие телок.

И кто-то должен отправиться за помощью.

Он развернулся и направился к Элфрун. При его приближении глаза ее испуганно округлились, и он догадался, что вид у него человека, чем-то сильно потрясенного.

– Там лежит мертвый человек. Умер не так давно. Но от этого он не менее мертвый.

– О Господи! И кто же это?

– Я не знаю. Я останусь здесь и буду отгонять птиц, а ты езжай в монастырь за помощью, хорошо? Возьми Блис: она в ходу полегче.

Она колебалась.

– Ты ведь уже ездила на ней, верно? – Она закусила губу, и он покачал головой. – Да ничего, я, в общем-то, не против. Езжай.

Он еще не закончил, когда она подтолкнула к нему Хафока, а сама взгромоздилась на Блис. Платье ее прилипло к бедрам; она сидела, сжимая бока лошади посиневшими от холода коленками, покрытыми гусиной кожей.

– Пойдем, Гетин. – Она ударила лошадь босыми пятками, и Блис, слегка пошатываясь, легким галопом поскакала к дальнему краю луга; Гетин бежал сзади.

Танкрад взял Хафока под уздцы и пошел обратно к трупу. По мере приближения к нему серовато-коричневый конь начал упираться и взбрыкивать, и Танкрад принялся причмокивать губами, чтобы успокоить его, а заодно и себя.

Охотой он занимался всю свою жизнь; приходилось ему и свежевать дичь. Иметь дело с мертвыми телами не было для него чем-то особенным – рутина. Олень, кабан, заяц, бычок или молочный поросенок – застывшие, с мутными глазами, пахнущие кровью. Танкрад обхватил себя руками, спрятав кисти под мышки. Так почему же здесь все по-другому?

Было трудно поверить, что эта неподвижная, мертвенно-бледная масса совсем недавно была теплым человеком, который дышал, и ел, и смеялся.

Хафок тихонько заржал, Танкрад повернулся к нему и начал водить его туда-сюда.

– Я тоже замерз, приятель. Мне тоже холодно.

Казалось, что прошло очень много времени, прежде чем пришла помощь.

И пришла она пешком: священник-чужестранец и два монастырских слуги шли, низко склонив головы под струями дождя. Танкрад разозлился из-за того, что они позволили Элфрун вернуться вместе с ними, – хорошо хоть у кого-то хватило ума дать ей свой плащ.

– Повозка с волами уже в пути, – сказал священник. Он взглянул на лежащее тело. – Колеса здесь увязнут, нужно перенести труп на более твердую почву.

– Вы его знаете?

Ответа не последовало.

– Отче?

– Помогите мне, – попросил священник.

Танкрад присоединился к стоявшим возле трупа двоим мужчинам; все вместе, скользя ногами в грязи, выдернули тяжелое негнущееся тело из грязи. С громким чавкающим звуком оно вырвалось из жижи и упало на спину.

Элфрун тихо вскрикнула.

Даже сквозь толстый слой грязи и крови было видно, что лицо и грудь приобрели темно-фиолетовый, совершенно не свойственный человеческому телу цвет, и это невероятным образом подействовало на Танкрада успокаивающе. Он ничего не мог поделать, и эта смерть не на его совести. Струи дождя постепенно смывали грязь с тела, и теперь стала видна громадная дыра, зиявшая в перерезанном горле.

Все, кто стоял сейчас вокруг трупа, узнали этого человека.

Это был Ингельд, аббат Донмутский.

Часть четвертая

Летопись, скрипторий Йоркского кафедрального собора

22 июля 860 года. Праздник святой Марии Магдалены

Больше не было ничего, что могло бы быть записано. Чернила в чернильнице из рога высохли до дна, а между углом пергамента и углом наклонной подставки для письма маленький паучок сплел свою паутинку.

59

Это был прекрасный день, настоящий триумф позднего лета, совершенно безветренный, так что пушистые белоснежные облака висели в синей глубине неба над головой, словно горсти только что начесанной шерсти. Однако Элфрун все никак не могла согреться. Ей приходилось усилием воли заставлять себя стоять на месте с плотно сжатыми губами и гордо поднятой головой. Она крепко обхватила себя руками под полами отцовского плаща. У ее ног на песке, положив голову на скрещенные лапы, лежал Гетин. Время от времени он тихонько скулил, но при этом не шевелился.

По берегу двигалась плотная группа людей; они отбрасывали на песок дюн длинные тени, а вечернее солнце, светившее им в спину, золотило своими лучами контуры их фигур. Шесть из семи шли молча и сосредоточенно, лица у всех были такими же хмурыми и застывшими, как и у Элфрун. У пятерых в руках были копья.

По толпе прокатился ропот и волна вздохов.

Абархильд с ними не было. Всю неделю после погребения Ингельда Абархильд оплакивала усопшего; сбросив покрывало, она рвала на себе волосы и царапала щеки ногтями, как безутешная королева из древнего сказания. Когда Элфрун с Атульфом пришли за ней, чтобы отвести ее в церковь, старуха с причитаниями прильнула к Атульфу, называя его Ингельдом, ее любимым дитятей, ее последним сыночком. А позднее, уже у края могилы, она обернулась к Элфрун и сказала:

– А где мои детки? Я скучаю по моим маленьким деткам. Почему мои руки пусты? – Ее глаза сильно покраснели, но были сухими, а скрипучий голос звучал глухо.

Седьмой человек в этой процессии был на голову выше всех остальных; он шел, спотыкаясь и останавливаясь, а крики его были приглушены мешком, надетым на голову. Оступаясь, он не мог помогать себе руками удерживать равновесие, потому что они были крепко связаны у него за спиной. Сопровождающие давали ему падать, а затем двое из них грубо, рывком поднимали его на ноги, а еще один, самый худой из них, сильно бил его тупым концом копья в спину, заставляя идти дальше.

Когда они с сухого песка дюн вышли на более плотный песок приливной полосы, человек с мешком на голове взвыл и начал метаться из стороны в сторону, стараясь ударить ногами всех, до кого удавалось дотянуться. Зрелище это было жалкое и почти комичное, но никто не смеялся. Сопровождающие по какому-то молчаливому сговору отошли на пару шагов от него, предоставив ему возможность дать волю своим шутовским выходкам и снова упасть. На этот раз, когда он растянулся во весь рост, тяжело ударившись лицом о землю и беспомощно пытаясь освободить связанные руки в пятнах охры, он оказался всего в нескольких ярдах от ног Элфрун. Лицо ее оставалось каменным.

Теперь человек с мешком на голове жалобно стонал. Пятеро с копьями подождали немного, а затем начали тыкать в него своим оружием, заставляя в очередной раз встать на ноги. Даже самый молодой из них последовал примеру остальных, действуя вместе со всеми с напряженным и бесстрастным выражением лица. Шестой мужчина, тот, что был без копья, только смотрел на все это; на его землистого цвета лице читалась тревога.

Элфрун переступила с ноги на ногу и повернулась, чтобы посмотреть на море. На прибрежном песке ждала четырехвесельная лодка. В золотистых лучах вечернего солнца, освещавшего мыс, четко была видна мелкая рябь на поверхности залива. Вдалеке едва различимые белые птицы взмывали в небо и с высоты камнем падали в воду, снова и снова. Эта безмятежная картина составляла немыслимый контраст с мрачной сценой, разворачивавшейся на берегу позади нее. Но Элфрун уже знала, что скрывается за этой идиллией: ныряющие птицы выхватывают из воды серебристых рыб; в любой момент может разразиться ужасный шторм, пришедший за своей долей человеческих жизней; в морских глубинах скрываются чудовища.

Глухой удар. Шестеро мужчин швырнули седьмого головой вперед в лодку; тот продолжал отчаянно молотить ногами воздух.

Шестеро мужчин. Луда, стюард. Видиа, егерь. Кутред, кузнец. Хихред, дьякон. Фредегар, священник. И Атульф.

Седьмым был Хирел, пастух.

Элфрун настаивала на том, чтобы Фредегар и молодой дьякон не принимали участия во всем этом, но Хихред взглянул на нее, как на сумасшедшую. И тогда она кивнула, согласившись, чтобы все шло своим чередом. Хихред служил в монастыре с семилетнего возраста и всю свою жизнь восхищался отцом аббатом. И ему, конечно, было необходимо лично принять участие в свершении правосудия над убийцей Ингельда.

А Фредегар?

Когда Хихред, по-прежнему злой и растерянный, вышел, священник повернулся к ней. Взгляд его больших темных глаз был отрешенным, и ей казалось, что он смотрит куда-то вдаль сквозь нее.

– Вы здесь чужеземец. Священник, отправляющий мессы. Вы не обязаны принимать участие в таких вещах. Вам следует…

– Это моя вина. Я во всем виноват.

В первый момент ей даже показалось, что он признался ей в убийстве Ингельда.

– Вы? Я… Но каким образом, отче? Хирел…

Он поднял руку, останавливая ее.

– Не Хирел. Я не виню Хирела в том, что он сделал. – Он закрыл глаза и отвернулся, после чего заговорил тихо и торопливо. – Но аббат… Pro Deo amur, Элфрун, я мог бы поговорить с ним. Мог бы убедить его пойти к епископу, покаяться перед ним, постараться исправиться. Стать великим человеком, каким его всегда видела его мать – и каким он вполне мог бы стать. – Глаза его были бездонны. – А вместо этого я лишь презирал его за его слабости. Отвернулся от него. Viso illo praeterivi…

– Вы видели его, – прошептала Элфрун, – и прошли мимо. Но разве я сделала не то же самое?

– Вы? Вы еще ребенок. Девочка. – Голос его теперь звучал снисходительно. – Но я? Это все равно, как если бы я сделал это своими руками.

Он разговаривал с Хирелом, настойчиво убеждал его признаться и таким образом облегчить душу от бремени греха перед Господом, даже несмотря на то, что тело его все равно будет страдать от наказания, диктуемого мирскими законами. Однако Хирел отказался произнести хотя бы слово в свое оправдание.

И вот теперь Фредегар, уставший, с крепко сжатыми губами, участвует в исполнении приговора. Для этого нужны были шесть человек, и он сказал ей, что поможет с лодкой и проследит, чтобы остальные не были бы в отношении пастуха более жестокими, чем необходимо.

Элфрун еще крепче обхватила себя руками. Все это казалось нереальным, как будто происходило в каком-то страшном сне или выплывало из далекого, забытого прошлого. Кутред и Видиа удерживали Хирела в лодке. Атульф с Хихредом связывали в лодыжках продолжавшие дергаться ноги. Фредегар с Лудой столкнули лодку в воду и, мокрые насквозь, взобрались на борт.

Из всех мужчин, приводивших приговор в исполнение, громче всех настаивал на своем участии Атульф. Она пристально смотрела на него: такое лихорадочное рвение вызывало у нее отвращение и одновременно ставило ее в тупик.

– Конечно. Ты имеешь право на это больше, чем кто-либо другой. – Она и не думала, что он будет так горевать по отцу.

Начался отлив, но вода стояла еще высоко. Четверо мужчин на веслах быстро гребли. У них не будет сложностей с пересечением песчаной отмели. Напротив мыса было одно глубокое место, и все знали, где оно находится. Люди никогда не рыбачили там – на памяти Элфрун это место никогда не использовалось для этих целей. Она старалась не думать о том, как тело Хирела с подвешенным к ногам грузом будет медленно опускаться в немыслимую темноту бездны, населенной морскими чудовищами.

Выбора у нее не было. Однако она знала, что среди примерно сотни человек, стоявших сейчас на дюнах, были и те, кто не винил пастуха, кто бормотал себе под нос, что аббат, этот похотливый козел, получил наконец-то по заслугам; знала она, и что у некоторых семейных очагов частенько отпускались грязные шуточки в адрес Ингельда – и, без сомнения, в ее адрес тоже.

Но усадьба и монастырь объединились, и даже те, кто считал гнев пастуха справедливым, не сомневались в его виновности, так что исход у всего этого мог быть лишь один. А после кошмара, пережитого Элфрун, когда она увидела перевернутое, лежащее в грязи тело Ингельда, когда все внутри у нее стянулось в один тугой узел, а ногти безжалостно впились в ладони, она уже и сама была готова присоединиться к тем, кто взял на себя исполнение приговора.

Сейчас, покачиваясь на легких волнах, лодка была уже размером с упавший листок. Над головой, деловито попискивая, пролетела стая куликов-сорок, направляющаяся на дальний край прибрежной полосы. На юго-востоке над горизонтом начала подниматься луна.

Зашелестела морская трава, и Элфрун почувствовала, что прямо у нее за спиной кто-то стоит. Обернувшись, она увидела Сетрит. Выглядела девушка ужасно: лицо ее посерело, под опухшими красными глазами залегли густые фиолетовые тени.

– Ну, давай, – тихо сказала Сетрит.

– Что – давай?

– Спроси меня, довольна ли я теперь? Все остальные уже задали мне этот вопрос.

– Это здесь совершенно неуместно.

– А ты сама-то плакала по нему? – резко и с горечью бросила Сетрит.

– По моему дяде? Да, плакала.

Элфрун плотнее запахнула плащ и отвернулась от нее. Она не хотела больше выслушивать это. Сетрит еще повезло, что ее саму не вывезли на мыс Лонг-Нэб и не сбросили в море за борт, привязав к животу камень. Многие настаивали на этом, включая и дьякона Хихреда, который, раскрасневшийся и разгоряченный, в ярости кричал, тыча перед собой пальцем, что, если бы она не нарушила супружескую верность, их любимый аббат был сейчас жив и здоров. Луда, глядя на каменные лица собравшихся, только согласно кивал и что-то бормотал. Однако Элфрун наотрез отказалась выполнить требование мужчин.

Ситуация и так была скверная. На месте убийства не было никаких следов пребывания Хирела. Он клялся всеми святыми, что невиновен, пока Луда не приказал ему заткнуться. С другой стороны, а что они, собственно, рассчитывали услышать от пастуха? Виновность его была очевидна, а все его отговорки только еще больше убеждали всех в этом.

Ну у кого еще была такая веская причина ненавидеть Ингельда?

В ушах ее до сих пор звучал голос Луды. «У вас нет выбора, леди». Такая его готовность обречь на смерть своего сообщника и бывшего мужа своей дочери вызывала в ней отвращение, хотя она еще ничего не говорила ему о том, что ей известно о краже шкурок ягнят, – пока что.

Что уж говорить о лицемерном желании утопить собственную дочь, теперь волей-неволей вернувшуюся под крышу его дома.

Она почувствовала во рту вкус и жжение поднявшихся к горлу желчи и желудочного сока.

– Элфрун! Леди!

Сетрит до сих пор здесь? Элфрун не собиралась слушать, что она еще скажет. Неужто этой женщине недостаточно того, что она сама жива?

– Ну, что теперь?

– Леди, мой муж не делал этого.

На этот раз Элфрун обернулась.

– Что ты такое говоришь?

Сетрит задумчиво смотрела на море, и садящееся солнце золотило своими лучами ее распущенные волосы. Элфрун видела, что она судорожно сглотнула.

– О, уверяю вас, Хирел был бы рад видеть Ингельда в могиле. Но он бы никогда не перерезал ему горло. Он бы дрался с ним один на один, по-мужски, как он это делал с медведем. И еще он никогда бы не стал его раздевать. И он бы не опустился до того, чтобы снять золото с его пальца. Он не до такой степени жадный.

Элфрун вдруг вспомнила об украденных овечьих шкурках, и ее захлестнула волна гнева.

– Это ты так считаешь. Но, возможно, я знаю его лучше тебя. Он лжец, и вор, и мошенник.

– Но это тоже только слова, ваши слова, леди. Однако есть кое-что, известное вам так же хорошо, как и мне: Хирел был мягким воском в руках моего папаши. А вы знаете, что за человек мой отец. – Тон Сетрит стал резким. – Хирел припрятал эти шкурки, только чтобы получить серебряный пенни и накупить мне безделушек, и все это ради того, чтобы я любила его.

Элфрун почувствовала, как внутри у нее все медленно поднимается, а затем обрывается. Она через силу сглотнула.

– Они действовали сообща, обманывая меня.

– Так что, теперь вы и моего отца вслед за ним отправите на мыс Лонг-Нэб с мешком на голове?

Элфрун обернулась к ней.

– Несмотря на все грехи Луды, это не он убил моего дядю! И не делай вид, что тебе не все равно, что с ним будет. Он, кстати, хотел то же самое сделать и с тобой.

Сетрит надолго умолкла.

– Если Ингельда убил Хирел, куда он спрятал его одежду? – наконец сказала она.

– Она может быть где угодно. – Элфрун пожала плечами, стараясь сделать вид, что вопрос этот ей никогда не приходил в голову. – Он мог закопать ее, сжечь, выбросить в море, спрятать где-нибудь.

– Но когда? Время у него на это было? Нет, правда? – Голос ее звучал так, будто она пила горькую настойку. – И еще один момент, леди. Лошадь Ингельда.

Элфрун уже хотелось заткнуть уши. Бурю они не нашли и решили, что она сбежала и, вероятно, провалилась в трясину. Здесь были такие места, где в считаные мгновения мог утонуть целый конный отряд. Но как далеко должна была убежать светло-серая кобыла Ингельда, чтобы они не обнаружили ни малейшего следа ее присутствия?

– Почему ты говоришь все это мне только сейчас, когда уже слишком поздно? – Элфрун указала рукой на крошечную лодку, напоминавшую листик, которая находилась уже вне досягаемости человеческого голоса. Хирел был виновен. Хирел должен быть виновным.

– Это был не он.

– Кто же тогда?

Ответа не последовало.

– Ты не можешь просто так делать такие заявления. Если не Хирел, то кто? – Теперь в голосе Элфрун уже звенела злость. И она задала вопрос, прозвучавший в ее голове чуть раньше. – Кто ненавидел моего дядю настолько, что решился убить его?

– Держу пари, что это сделал священник. Чужестранец.

– Это просто нелепо. – Элфрун отвернулась. Она знала, что сейчас на нее все смотрят и она должна следить за лодкой.

– А вы вспомните, как он убил Кудду, зарезал, словно зверя. Он хладнокровный и жестокий человек. И я знаю, что он осуждал нас, меня и Ингельда. – Голос Сетрит взвился до вопля. – А если и не священник, то все равно не Хирел. А вы не можете как-то вернуть его? – Сетрит рухнула на колени и уткнулась лицом в ладони.

Элфрун закрыла глаза.

Никто из них не видел и не слышал, как длинная темная фигура соскользнула за борт маленькой качающейся на волнах лодочки-листика и со всплеском тяжело упала в море.

60

– А как насчет того, чтобы выгнать четырехвесельную шлюпку на отмель и поохотиться там на тюленей? – Атульф снял с крючка один из больших охотничьих ножей и, с восхищением глядя на него, взвесил его в руке. – У собакоголовых сейчас как раз появились детеныши. Легкая добыча.

Видиа пожал плечами:

– Мне это не нравится. – Желудок его выворачивался наизнанку уже от одной мысли о том, чтобы выйти на лодке в море, хотя здравый смысл подсказывал ему, что за те несколько недель, что прошли с тех пор, как утопили Хирела, крабы и мелкая рыбешка уже дочиста обглодали его косточки и те канули в морскую бездну. Хотя в последнее время его неожиданно начинало мутить много от чего.

Атульф ухмыльнулся:

– А если при этом добыть еще и белого меха на чепец для Сетрит? – Он повесил нож на место и повернулся вполоборота к Видиа, внимательно глядя ему в лицо.

– Что ты имеешь в виду?

Атульф удивленно поднял брови:

– Ты думаешь, это такой большой секрет? Да об этом все говорят, Видиа. Ты по-прежнему настолько влюблен, что не теряешь надежду подобрать объедки после ее погибших мужчин, когда она немного придет в себя.

– Ты мне отвратителен.

– Просто повторяю, что люди говорят.

– Кто говорит? Кто сказал тебе такое?

– Ты же сам прекрасно знаешь, что говорят про вдов. – Атульф пожал плечами и похабно ухмыльнулся: – Это же общеизвестно: те, у кого был муж, уже не могут без того, чтобы кто-нибудь не совал им между ног…

Видиа схватил его за грудки и с силой прижал к стене. В другой руке у него оказался нож с лезвием длиной в фут.

– Кто?

– Тот, кто думает, что ты достоин лучшего. – Атульф старался говорить беззаботно, но был загипнотизирован смертельным блеском стали. «Наверное, все-таки нужно было отнести свой меч Видиа», – подумал он. – Возможно, это была Элфрун.

– Элфрун? Я тебе не верю.

Они смотрели друг другу в глаза, а между ними холодно поблескивал клинок. Быстрота Видиа и его изуродованное лицо, искаженное яростью, лишали юношу присутствия духа.

– Убери свой нож, дурень. – Во рту у Атульфа пересохло. – Если и не Элфрун, то какая-нибудь другая девица, любящая посплетничать. Они все одинаковые. Какая тебе разница кто?

– Одинаковые, говоришь? Все равно? – Атульф заметил, как костяшки пальцев Видиа побелели от напряжения. – Господи, до чего же ты похож на своего покойного отца! Человеческая жизнь для тебя тоже всего лишь пустячок, повод для шутки, да?

– Опусти нож. – Атульф дышал медленно, выжидая подходящий момент. – И не смей говорить, что я похож на Ингельда.

– Я буду говорить то…

Атульф, согнув ногу в колене, саданул Видиа в пах и одновременно ударил его рукой в грудь, целясь туда, где были сильно повреждены ребра, навалившись при этом на него всем своим весом. Нож с лязгом упал на пол, и Видиа, задыхаясь, согнулся пополам; он был застигнут врасплох, как незадолго до этого Атульф. Он медленно выпрямился, держась за бок и за пах. Парнишка за последнее время набрал вес и раздался в плечах, и ощущение у егеря было такое, будто кто-то кувалдой вбил ему в бок кол.

– Да что вы за семейка такая! – хрипло сказал он. – Твой отец своим поведением позорил звание священника, твой дядя нарушил данное мне слово и бросил свой народ, а ты… ты считаешь себя великим воином и предводителем, но на самом деле ты не более чем зловредный ребенок. – Он нагнулся и, подняв нож, проверил, не повредилось ли лезвие. – Чем скорее король найдет нового правителя Донмута, тем лучше. И я не имею в виду тебя.

Атульф пожал плечами:

– К счастью для меня, твои соображения никого не интересуют. – Он направился к выходу, но на пороге задержался и обернулся. – Но не надейся, что я забуду хотя бы слово, сказанное тобой сейчас. И знаешь, я еще буду здесь хозяином. Хозяином и усадьбы, и монастыря. Вот увидишь.

Нож оказался неповрежденным, и Видиа, которому все никак не удавалось отдышаться, сунул его обратно в ножны. Он снова задумался над тем, почему остался в Донмуте, будучи вольным человеком. Мать его была родом с севера Йорка, и он знал, что родня с радостью примет его. Для хорошего охотника найдется место где угодно. Он не собирался быть на побегушках у Атульфа, особенно после случившегося только что. Внезапно ему стало тесно и душно в конюшне, захотелось на свежий воздух, захотелось побыть одному. Он готовил сейчас к охоте молодую самку сокола сапсана и решил потренировать ее с использованием вабила[50]. Летний вечер еще только-только начинался, и общение с птицей, доставлявшее ему радость, поможет ему забыться.

– Видиа?

Стоя спиной к воротам, он на мгновение замер с соколом на кожаной перчатке, протянув вторую руку, чтобы взять вабило.

– Можно мне войти?

– Уходи.

– Видиа! Прошу тебя.

Он и без Атульфа понимал, что она скоро оправится. Не могла же она вечно прятаться в доме отца – и он знал, что уж кто-кто, но она точно не станет этого делать, даже если бы могла. Ему было больно и его тошнило, но не из-за ее присутствия, а из-за нападения Атульфа.

– Уходи, – повторил он.

– А ты повернись и повтори это, глядя мне в глаза.

Он подчинился. Птица на его руке покачнулась, но сразу же восстановила равновесие. Даже сквозь толстую кожу перчатки он чувствовал мощную хватку ее когтей.

– Они не должны были выдавать меня за Хирела. Я должна была выйти за тебя.

Он смотрел на нее, словно не веря своим глазам.

– Ну да, возможно. И тогда Ингельд занял бы мое место в твоей постели.

– Ты и сам в это не веришь. – Она сделала несколько торопливых шагов в его сторону, но он предостерегающе поднял руку, и она остановилась. – Если бы у меня был ты, я бы ни за что не стала бы слушать Ингельда! – Голос ее временами звучал пронзительно.

– Да, но тот вепрь внезапно все испортил. Тебе не приходило в голову, что я тысячу раз думал о том, что нужно было мне просто отойти в сторону и пропустить удар зверя, предназначенный не мне? Это уберегло бы нас от многих бед. – Он изо всех сил старался говорить спокойно, чтобы не пугать выпестованную им птицу с колпачком на голове, доверчиво сидящую сейчас на его руке.

– Если бы ты попросил, Элфрун теперь дала бы тебе землю. – Сетрит прикусила свою пухлую чувственную губу; в глазах ее была мольба.

– Да, наверное, дала бы. Она хороший лорд – для меня, по крайней мере. – Видиа чувствовал, как изнутри медленно поднимается горячая волна. – Но ты радовалась, когда удалось заарканить Хирела, а затем с такой же радостью предала его, когда подвернулось кое-что получше. Смотри, что из этого получилось в результате. Еще и месяца не прошло после смерти и его, и Ингельда, а ты уже здесь, готовая, как сучка во время течки.

Выражение лица Сетрит стало замкнутым.

– А ничего и не получилось.

Ему показалось, что он ослышался.

– Как это?

– Я говорю, ничего из этого и не получилось, – по-прежнему тихо повторила она, но теперь он уже был уверен, что разобрал все слова правильно. – Хирел не убивал Ингельда. – От спокойной уверенности в ее голосе по спине у него побежали мурашки. – Я думала, что это, наверное, сделал ты.

Он уставился на нее. Повисло долгое молчание, но Видиа казалось, что воздух полнится пронзительными криками. В конце концов он покачал головой.

– И ты даже никогда не испытывал искушения убить его?

К его немалому удивлению, теперь в ее голосе звучала доверительная интонация, и она сделала еще пару шагов в его сторону.

Внезапно Видиа очень живо вспомнил Ингельда, уходящего от него вниз по склону, беспечно насвистывая, вспомнил его уверенную походку, вспомнил, с какой легкостью он мог бы тогда всадить в его спину свой нож. А сколько еще людей рассуждает так же, как Сетрит? Ответ будет простой – все. Каждый, кто знал, как их тянуло друг к другу до того случая с диким вепрем… Он должен был это как-то остановить. Она теперь собирается распространять по всему Донмуту эту грязную ложь?

– Какая разница, чего я когда-то хотел? Я никогда не поднимал руку или нож на этого человека, и я могу это доказать. Когда весть об этом долетела сюда, я был в конюшнях. – Но когда он сказал это, мысли его вдруг заметались в голове, точно попавшаяся в сеть коноплянка. А был ли кто-нибудь тогда с ним здесь? Только мальчик-собачник, но тот не может говорить. С другой стороны, ни один из тех, кто его знает, никогда бы не поверил, что он мог совершить такое.

– Ну, тогда, наверное, это был не ты. – Сетрит лениво пожала плечами. – Значит, это был кто-то другой, возможно, кто-то, кто тоже хотел меня. Или кто ненавидел Ингельда по другим причинам. Но только не Хирел.

Видиа покачал головой. Все указывало на пастуха. Его не очень удивляло, что горе и потрясение вывели Сетрит из равновесия, но ее присутствие выбивало его из колеи, и он хотел, чтобы она побыстрее ушла, оставив его наедине с птицей.

– Я сказала об этом Элфрун.

– Ну и?..

– На этом все. – Лицо Сетрит напряглось. – Она не захотела слушать, вот я и решила: пусть все остается как есть. Я ничего не сказала. А теперь и не скажу – разве что кто-то заявит, что это моя вина. – Он уже открыл рот, намереваясь ответить ей, но она все еще продолжала говорить тем же холодным и бесстрастным тоном. – А теперь я вернулась под крышу родного дома, к матери и отцу, вот и решила сходить к тебе. Ты всегда мне нравился, и, возможно, я смогла бы забыть про твои шрамы на лице. Но теперь вижу, что ты изменился. Все изменилось.

61

Каким-то образом вышло так, что сено собрали в срок, ячмень и овес уродили, над Донмутом сияло солнце, а все празднования в церкви, зале и на полях прошли должным образом и в свое время. Даже овцы были пострижены, а вся шерсть уложена в тюки – это сделали два парня, которые раньше работали с Хирелом, при помощи всех рабочих рук, какие только удалось найти. Так что теперь в женском доме с утра до ночи кипела работа под стук и скрежет ткацких станков. Элфрун знала, что женщины здесь – совсем как прежде – вновь делились последними сплетнями и смеялись.

Но только не в ее присутствии. При ней такого не было никогда.

Элфрун так и не собралась с духом, чтобы поговорить с Лудой об украденных шкурках ягнят. А когда она решилась в общих чертах рассказать Видиа о том, что произошло, попросив его поехать на пастуший хутор, забрать из тайника в сарае на стропилах шкурки и привезти их сюда, он, вернувшись, сообщил ей, что там уже ничего нет.

– Что вы теперь будете делать?

Она только покачала головой:

– Буду более осмотрительна. Что я еще могу сделать? – Она почувствовала знакомое ощущение, будто кто-то сдавливает ей виски. – Я заставила этого человека утопить собственного зятя. Разве этого недостаточно?

Где-то был припрятан мешочек с ее серебром, но Донмут большой, и кожаный кошель спрятать здесь несложно.

На сборе накануне Праздника урожая она вышла перед всеми, перед королем и архиепископом, перед представителями Донмута и Иллингхэма, перед всеми этими мужчинами с суровыми лицами и впервые поймала себя на том, что ей все равно, что скажут о ней люди. Она сообщила об убийстве своего дяди и о том, как был утоплен Хирел, и спокойно восприняла последовавшие за этим возгласы потрясенных услышанным людей и тихие слова скорби и одобрения, когда те, кто знал Ингельда с детства, останавливали ее, чтобы выразить свое сочувствие. Никогда еще имя аббата Донмута не произносилось с таким уважением. У нее состоялась короткая встреча с королем в его роскошном шатре; архиепископ с худым вытянутым лицом стоял рядом. Она смотрела на них, понимая, что ее благополучие находится в их руках, и бормотала слова признательности. Несмотря на происшедшее, Донмут продолжал, как и положено, платить дань королю и десятину Церкви. Они отпустили ее, благословив, но она понимала, что, не имея такого влияния, как Радмер и Ингельд, вряд ли удержит Донмут. Они не заберут его у нее сейчас – случись такое, это выглядело бы как наказание, а она не сделала ничего дурного.

Однако это, скорее всего, лишь вопрос времени.

Люди смотрели на нее искоса, с любопытством, а по их глазам было видно, что они что-то просчитывают.

Она сняла с крючка свой плащ. Винн принесла новый и старый наконечники, несколькими короткими точными ударами молотка вбила на место заклепки и окончательно зажала их маленькими щипцами. Элфрун была поражена искусством, с каким была выполнена девочкой эта работа. Честно говоря, новый наконечник был грубее, форма его была не такой идеальной, а резьба и гравировка не были такими тонкими, как у оригинала. Но даже с небольшого расстояния отличить их было трудно; весил он столько же, исправно оттягивал завязку вниз и сиял на солнце, так что Элфрун была очень благодарна Винн, этому неприветливому, ершистому ребенку. Она была в плаще на сборе, и его красные полы служили ей и кольчугой, и щитом.

И он понадобится ей, чтобы не замерзнуть по дороге в монастырь.

Была только середина сентября, а длинные летние дни стали уже забываться. На ясенях созрели семена, ягоды боярышника краснели на ветках среди высушенных ветром листьев с коричневой кромкой по краям, летние травы – курчавый щавель, крапива и амброзия – тихо поникли. Все увядало. Слабый ветер неожиданно поменял направление на северо-восточное и теперь, словно хорек, гнал перед собой мертвые опавшие листья, предвещавшие скорый приход зимы. Элфрун, как никогда, была рада тому, что весь урожай уже благополучно собран и помещен в амбары.

– Закончим завтра. Уже слишком темно. – Она намотала нитку на челнок и положила его на поперечную балку, чтобы котята не достали.

Выйдя из ткацкой мастерской, она увидела, что, хотя солнце уже село, было еще достаточно светло, чтобы можно было различить высокие облака, бегущие в небе наперегонки, точно листья, гонимые ветром.

За последние две недели у нее не было времени выбраться в монастырь, она была очень занята: сначала нужно было проследить за тем, чтобы из меда выловили всех мертвых пчел, и проверить, правильно ли взвешены тюки шерсти; потом – сбор и Праздник урожая. Когда же появилась возможность перевести дыхание, она почувствовала, что ей необходимы церковный покой и песнопения, распеваемые чистым и суровым голосом Фредегара. К вечерней молитве она уже не успевала, но иногда ей хотелось помолиться в ночное время. То был очень простой мир, и она знала его правила. Все, что ей нужно было делать, – это сохранять спокойное выражение лица, сложить ладони вместе перед собой и правильно реагировать на происходящее.

За все время после смерти Ингельда Абархильд ни разу не заговаривала о том, чтобы отправить ее в женский монастырь, но теперь Элфрун уже сама страстно желала оказаться в тихом приюте, как и хотела ее бабушка. Взять кошель серебра из сундука в хеддерне, оседлать Хафока, попросить Видиа сопровождать ее и три или четыре дня скакать на север. Постучать в ворота, спросить настоятельницу аббатства, упомянуть Абархильд и оказаться в тишине и мраке монастыря, где она сможет перестать быть Элфрун из Донмута…

Еще одна глупая мечта.

Было равноденствие, последняя ночь перед новолунием, и тьма сгущалась очень быстро. Возможно, она и не сможет покинуть Донмут навсегда, но она, как только захочет, может пойти в монастырь и поучаствовать в ночном бдении. Возможно, она проведет эту ночь с Абархильд, хотя вряд ли ее бабушку может это утешить, как и что-либо другое.

И она уж точно возьмет с собой Гетина.

У густой ясеневой рощи, отмечавшей собой середину пути между усадьбой и монастырем, она ненадолго задержалась; опершись рукой о ближайший гладкий ствол, она попыталась упорядочить свои хаотически метавшиеся мысли, глядя сквозь ощетинившееся переплетение корней и сучков на жухлую траву, соляные болота и море в белых барашках волн. Тяжелые ветви очень похожих друг на друга деревьев шуршали, качаясь на ветру; она не сразу заметила, что среди плотно стоявших стройных стволов один выделялся – это дерево не было похоже на остальные. Нет, не дерево. Это была фигура человека в зеленовато-коричневых одеждах, под цвет деревьев. Он стоял в дюжине ярдов от нее и смотрел на нее из полумрака.

Первой ее мыслью было, что это какой-то потусторонний – трауи – дух, и она быстро отступила назад, выйдя из-под крон деревьев и осеняя себя крестным знамением, но тут же сообразила, что фигура эта ей смутно знакома.

Та девушка, которая три месяца назад была с Финном. Элфрун тщетно пыталась вспомнить ее имя. Какое-то заморское. Сосредоточиться ей мешало яркое и постыдное воспоминание о том, как она тогда устроила истерику, кричала, точно резаный поросенок, и вдребезги разбила дорогую чашу о дверной косяк.

К ней подбежал Гетин, и теперь он тоже смотрел на девушку, навострив уши.

Та не шевелилась. Тогда Элфрун снова зашла под кроны деревьев и направилась к ней. Девушка стояла немного в стороне от тропы, ниже по склону, где деревья начинали редеть и, перемежаясь зарослями жухлой травы и ежевики, спускались вниз, к краю соляного болота. Она по-прежнему внимательно смотрела на Элфрун. Было в ней что-то странное; в сумеречном свете было трудно судить наверняка, но по необычно темным ее волосам и платью, по тому, как платье это облегало ее фигуру, а юбка собралась крупными складками, казалось, что она до нитки промокла. Может быть, она упала в ручей? Но тогда она так не вымокла бы, потому что еще летом ручей этот сильно обмелел. Элфрун нахмурилась и остановилась, а девушка повелительным жестом поманила ее к себе. Аилу – так, кажется, ее зовут?

– Чего ты хочешь? – Это прозвучало высокомерно, и она постаралась смягчить тон. – Почему ты здесь? С тобой все в порядке?

Широко открытые глаза девушки и ее напряженная поза напомнили Элфрун случай, как она однажды в лесу нос к носу столкнулась с оленихой. Тогда зверь уже осознал, что ему грозит опасность, а она поняла, что еще один шаг, одно ее движение – и дикое животное сбросит оцепенение и унесется в чащу.

Но все это было, конечно, глупо. Аилу – нет, Аули, так ее звали на самом деле – Аули была просто другой. И дело было не в том, что они с ней говорили на разных языках.

Она сделала еще один шаг, и Аули вдруг втянула голову в плечи и бросилась бежать вниз по склону, несмотря на то, что для этого ей приходилось обеими руками поддерживать свои прилипавшие к ногам грязные юбки, чтобы не путаться в них.

– Сидеть, Гетин! Погоди, Аули! – Элфрун сама не знала, почему она закричала, – девушка явно не собиралась возвращаться.

Все, что она хотела сказать Аули, – это извинится за то, что тогда накричала на них с Финном и выгнала их со двора, хоть она и не смогла бы объяснить все это так, чтобы девушка поняла.

Элфрун смотрела ей вслед, но та уже выбежала из рощи и исчезла в сгущающихся сумерках среди высоких зарослей тростника на соляном болоте.

Но что означал этот властный жест Аули?

И зачем она манила ее, если потом развернулась и убежала? И что она, незваная, вообще здесь делала, и к тому же совсем одна?

62

Элфрун сошла с тропы и, осторожно обходя грязь и заросли ежевики, начала спускаться, стараясь вспомнить, где именно увидела Аули. Среди плотно стоящих деревьев было темнее, и она раздраженно подумала об еще одной стороне жизни Донмута, которой сейчас пренебрегали. После отъезда ее отца здесь очень мало строили, а имеющиеся дома почти не ремонтировались. Теперь, когда урожай уже собран, Луде нужно будет послать сюда людей из усадьбы и монастыря, чтобы заготовить бревна на новый сезон, проредив эту рощу. И ежевику тоже нужно выкорчевать…

Гетин вдруг жалобно заскулил.

– Что такое, мальчик?

Пес вновь заскулил и, наклонив голову к земле, начал принюхиваться. Элфрун посмотрела вниз, чтобы узнать, что он нашел.

Она едва не наступила на него.

Человек лежал на правом боку спиной к ней, поджав колени к груди и сложив руки перед своим лицом. Мокрые волосы прилипли к голове; его отчаянно трясло. Склонившись над ним, она поняла, что его туника и штаны промокли насквозь.

А затем она поняла, что это Финн, и внутри у нее все перевернулось.

Аули тоже была мокрая. Что они здесь делали?

Однако то, что он промок, никак не объясняло его скорченной защитной позы. Может, он болен? Или пьян? Это живо напомнило ей, как она почти год назад склонилась над обгорелым телом Кудды, и она ужаснулась; она также вспомнила, что, когда впервые увидела Финна, идущего к ней, она приняла его за призрак Кудды, явившийся из морских глубин. Она протянула руку и осторожно коснулась его плеча, внутренне сжавшись в ожидании крика.

Но крика не последовало. Финн что-то невнятно пробормотал и сжался еще сильнее. Хотя деревья росли густо, холодный ветер, покусывающий своими острыми мелкими зубками, находил дорогу и сюда. Она потрясла Финна за плечо, а когда убрала руку, ладонь ее оказалась липкой и более темной, чем должна была бы. Туника его промокла не только от воды, но и от крови. Элфрун поняла, откуда этот терпкий запах.

Но почему на нем кровь? Поцарапался в ежевике? Нет, раз одежда так намокла, случилось что-то посерьезнее. На темно-коричневой шерстяной тунике кровь была не видна. Она должна была снять с него тунику – и чтобы он меньше мерз, и чтобы определить, откуда течет кровь.

Если, конечно, это была его кровь.

– Финн!

Он вздохнул, и его тело судорожно передернулось. Собрав все свое мужество, она положила ладонь на его лицо, а затем провела ею до основания шеи. Кожа была очень холодная, пульс поначалу не прощупывался, а когда она все-таки нашла его, он оказался очень слабым и частым. Элфрун с ужасом осознала, что времени у нее мало. А в этой промокшей тяжелой тунике он будет продолжать мерзнуть и терять силы. Она предостаточно насмотрелась на такие вещи после несчастных случаев в море, когда переворачивались рыбацкие лодки.

Куда же побежала эта бестолковая девчонка? Еще одна пара рук сейчас бы не помешала. К тому же, когда Аули и Финн были в зале, у нее был с собой красивый нож. Элфрун и сама носила небольшой нож на поясе, который годился, чтобы распороть шов или почистить яблоко, но и только. Отбросив полы плаща в стороны, она принялась за дело – начала разрезать и стаскивать жесткую, сотканную из плотной шерсти тунику, низко наклоняясь, поскольку ей было плохо видно в сгущающейся тьме. Элфрун разрезала ее, начав от шеи. Она старалась действовать осторожно, хотя лезвие ее ножа было не из самых острых и она не боялась порезаться в темноте, и переживала из-за того, что дело двигалось медленно. Нити расходились с неприятным звуком, а нож постоянно соскальзывал. В какой-то момент она отложила нож и попробовала разорвать плотную материю, но та не поддалась, и ей пришлось снова одной рукой оттягивать тунику, а второй разрезать нити по одной до самого низа.

Рану она обнаружила сразу: это была не рваная дыра, а порез от чего-то острого над левой ключицей. Вокруг образовался кровоподтек, и она поняла, что произошло это уже довольно давно. Рана не кровоточила и была небольшой; Элфрун с облегчением вздохнула, но потом сообразила, что не знает, насколько глубоко вошло лезвие. Кто-то с силой ударил его ножом, целясь в вену или горло, однако по какой-то невообразимой милости Божией туда не попал. Насколько она могла видеть, в ране ничего не было.

И тут она сообразила, что не он один мог быть ранен, и ее охватила паника.

– Я пойду за помощью

– Ei…

Она низко наклонилась, и теперь их лица разделяли всего несколько дюймов.

– Ты хотел что-то сказать?

Глаза его были закрыты. Сумерки уже поглотили все краски мира, но она все же видела, что, по сравнению с ее кожей, его была какого-то тревожащего серого оттенка.

– Аули, eigi hjálp.

– Что? Это не Аули. Я Элфрун. Я сейчас кого-нибудь приведу на помощь. Моя бабушка сможет…

– Алврун?

Он попытался сесть, но вынужден был отказаться от этого намерения и наклонился вперед, явно борясь с тошнотой. Когда дрожь немного утихла, он едва слышно сказал:

– Нет. Не нужно помощи. Мне не нужна помощь. Это всего лишь ключица.

– Но тебе необходимо согреться… Вот… – Она сняла с себя плащ и накинула его ему на плечи. – Давай снимем тунику, от нее ты только мерзнешь. – Теперь, когда он смог приподняться, ей стало легче стянуть ее, и когда она предложила снять также и холщовую нижнюю рубаху, он только пожал плечами и позволил ей стащить ее со своего дрожащего тела. Он вдруг сжался и, как от боли, затаил дыхание, и она остановилась, но он жестом попросил ей продолжать.

– Вытрись досуха краем плаща и… – Она вдруг осеклась.

– Что?

Она молча разглядывала его плечи, спину и ребра.

– Алврун, что там?

– Ничего. – Она снова накинула плащ ему на плечи и быстрыми движениями подоткнула его по бокам, защищая его от ветра.

Шрамы. Сначала их обнаружили ее пальцы, а затем глаза подтвердили, что это они и есть. Вся его спина была испещрена густой сеткой старых шрамов, выпуклых белесых линий, расположенных под разными углами; они напоминали паутинку, подсвеченную солнцем ранним осенним утром, и выделялись даже на фоне бледной кожи. Она помотала головой, прогоняя воспоминания и всплывающие в воображении картины того, каким образом эта страшная сетка могла появиться на его теле. Но нужно было заняться свежей раной. Что бы сделала Абархильд?

– Ляг так, чтобы голова оказалась ниже ног. Нужно, чтобы кровь прихлынула к голове и сердцу. – Она подумала о красной жидкости жизни, которая вытекала из него. Но то, что еще осталось, нужно было удержать, сохранить и правильно этим распорядиться.

Он вдруг снова попытался сесть.

– Где Аули?

– Она убежала. Тсс.

В голове Элфрун, словно ветер над крышами штормовой зимней ночью, метались десятки вопросов, не дававших ей покоя. Кто это сделал? Была ли это драка? Или на него напали? Все это ужасно напоминало историю с Ингельдом. И куда все-таки убежала Аули? Если Финн ее муж, как могла эта девчонка бросить его в таком состоянии? Однако все это было не важно, необходимо было срочно его согреть, от этого зависела его жизнь. Послышался едва различимый звон монастырского колокола, донесшийся до них издалека несмотря на все попытки ветра унести эти звуки. Она совершенно забыла о вечернем богослужении.

– Мне холодно.

– Я не знаю, что делать. Ты не хочешь, чтобы я шла за помощью, но больше я ничего не могу предпринять.

– Обнимите меня.

– Что?

– Лягте рядом. И обнимите меня.

– Я… – Не могу, хотела сказать она. Но вдруг обнаружила, что может.

Немного поколебавшись, она нерешительно села рядом с ним и, накинув плащ на них обоих, прилегла возле него, прижавшись грудью к его спине, а руками плотно прижимая плащ к его груди. Его все еще трясло, и она прижалась к нему крепче.

– Так лучше.

– Тсс. Ты должен отпустить меня за помощью. У меня нет с собой даже огнива, чтобы я могла развести костер…

– Не нужно огня, – сказал он. – Не хочу, чтобы они пришли…

– Они? Кто такие «они»?

Его лица она видеть не могла, но, чтобы напугать ее, хватило и того, что он вдруг отчаянно замотал головой.

– Тсс, – вновь беспомощно повторила она. – Прекрати.

Тьма сгущалась быстро. В голове ее громко и настойчиво звучал голос, твердивший, что она должна встать и уйти, – в крайнем случае оставить ему плащ, но все-таки уйти. Кто-то же это сделал. И этот кто-то может вернуться. И даже если нет поблизости никаких врагов, разве она может здесь находиться, лежать рядом с мужчиной?

Он скрестил свои руки поверх ее рук и еще крепче прижал их к своей груди.

– Я так устал. Холодно, – тихо сказал он, продолжая неудержимо дрожать.

– Финн, ты лежишь на земле? Я имею в виду, твоя кожа касается голой земли? – Это было и так ясно. – Давай-ка сядь. Плащ у меня довольно большой. Мне нужно подложить его под тебя.

– Не бросайте меня. – Страх в его голосе разбивал ей сердце.

– Не брошу.

Ей удалось помочь ему приподняться, опираясь на правый локоть, и он продержался в таком положении достаточно долго, чтобы она успела простелить полу плаща между ним и холодной землей, прежде чем он снова упал на нее.

– Гетин! – Она свистнула и жестом велела псу лечь по другую сторону от Финна, и он послушно улегся, придавив собой край плаща. – Хороший мальчик. – Она потянулась рукой через Финна и потрепала Гетина по ушам, после чего натянула полу плаща на них обоих, укутав их от макушек до икр. Теперь лежать здесь и обнимать этого мужчину почему-то не казалось ей уже настолько странным, как несколько минут назад, возможно, благодаря темноте. Она ерзала до тех пор, пока не прижалась к нему по всей длине тела, после чего вновь обхватила его руками и правой щекой прижалась к его голому плечу. Возможно, плащ и тепло ее дыхания хоть немного согреют его. Его штаны тоже были мокрыми, и она чувствовала, как их влагу впитывает ткань ее юбки, но с этим ничего не поделаешь. Руки ее стали действовать более уверенно, и она начала осторожно растирать ими гладкую кожу на его ребрах, стараясь передать ей часть своего тепла, не причиняя ему боли. Его дыхание стало более глубоким и замедлилось, и она наконец почувствовала, что ее действия дают какой-то результат. А еще ее безмерно успокаивало присутствие большого и теплого Гетина, который прижимался к Финну с другой стороны и тихонько посапывал.

Финн накрыл ее ладонь своей рукой, после чего поднял ее к своему лицу и прижался к ней губами.

– Ты заслужила свое зеркало, Алврун.

Голос его звучал очень устало.

– Спи, – сказала она.

63

Когда Элфрун проснулась, она – еще до того, как открыла глаза, и до того, как душа ее должным образом вернулась в бренное тело, – уже знала, что Финн ушел. Она лежала бездвижно и делилась своей осведомленностью с холодным утром. Его с ней рядом не было.

Но он здесь все-таки был. Она по-прежнему лежала, не шевелясь, вспоминая ощущение его прижатого к ней тела, прикосновение его губ к ладони ее левой руки. Кожу в этом месте до сих пор приятно покалывало. Возможно, если она и дальше будет так лежать с закрытыми глазами, со временем выяснится, что ночь продолжается, что все это был сон и она еще не проснулась. И тем не менее, даже лежа под плащом и не открывая глаз, она могла сказать, что наступил рассвет и что он ушел.

Ушел. А ведь он был ранен! Теплое янтарное сияние, в котором она спала сегодня, вдруг исчезло, как роса на солнце.

Она сдернула полу плаща со своего лица. Холод обжег кожу. Утро было унылым, стоял густой туман, так что даже трудно было сказать, взошло ли уже солнце.

Финн сидел в трех-четырех ярдах от нее, прислонившись спиной к стволу дерева, и смотрел вниз, на море. Он надел свою выпачканную и все еще влажную нижнюю рубаху, а рядом, свернутая, лежала его разрезанная туника. При таком освещении все выглядело серым и печальным; щеки у него запали, вид был очень уставший, и дело здесь было не только в этом гнетущем утре. Он выглядел так, будто внутри у него что-то было сломлено. Рядом с ним лежал на земле Гетин, и левая рука Финна покоилась у него на шее. При ее приближении он, не оборачиваясь, свободной рукой взял ее за руку, притянул к себе и усадил рядом.

– Доброе утро.

– Тебе холодно.

Он покачал головой:

– Нет, что такое холодно по-настоящему, я узнал прошлой ночью. А теперь я в порядке. – Он по-прежнему смотрел в сторону моря. – А с тобой все хорошо? Тебя не хватятся? – Он отпустил ее руку, и та безвольно упала.

– Я тоже в порядке. – В усадьбе решат, что она пошла в монастырь, а в монастыре никто не ждал ее прихода. Она вдруг задумалась, сколько она может отсутствовать, прежде чем зададутся вопросом, где она. – Финн, что произошло?

Он долго молчал – так долго, что она уже смутилась, решив, что задала бестактный вопрос. В конце концов, у нее не было на него никаких прав. Но он через какое-то время обернулся и посмотрел на нее.

– Нападение.

– Это была Аули? – Она хотела задать ему этот вопрос с тех пор, как вспомнила о внушительного вида ноже, который видела на поясе у девушки. Неужели его ударила она? Но он, видимо, неправильно ее понял.

– Аули была на болоте. Не думаю, чтобы они видели ее. Она спряталась в тростнике. Остальным нашим повезло меньше.

– Нашим? Они? Кто такие эти «они»? – Элфрун выпрямилась так резко, что Гетин заскулил и встревоженно навострил уши. – Ты хочешь сказать, что кто-то, причем не один человек, а несколько, напали на тебя на моей земле? И кого ты назвал «остальные наши»?

– Мир. Холми. Это все из-за медведя.

– Медведя? Ты хочешь сказать, что он напал на вас? – Нахмурившись, она недоверчиво покачала головой: она помнила, что медвежьи лапы сделали с Хирелом и с собаками, и не могла себе представить, чтобы колотая рана на его плече была оставлена когтем зверя.

Он снова умолк, но она видела, что на этот раз ему просто трудно об этом говорить. Он несколько раз открывал и закрывал рот, прежде чем ответить ей.

– Алврун, есть вещи, о которых я не могу тебе рассказать. А остальные… Думаю, они могут быть сейчас там. – Он подбородком указал в сторону болота и моря.

– Они ждут тебя?

– Нет, они меня уже не ждут. – Лицо его вдруг скривилось, как будто он попробовал эль, настоянный на горьких травах. – Если им повезло, они ушли, думая, что я погиб. Поэтому мне нужно пойти туда и посмотреть. Уже достаточно светло, и это можно сделать.

– Я могу пойти с тобой. – Она начала подниматься на ноги.

– Нет. Это не твое дело.

– И это после того, как тебя пырнули ножом и бросили умирать на моей земле? – От охватившего ее возмущения ей трудно было говорить связно. – Все это, Финн, делает происшедшее моим делом, причем не важно, кто напал на тебя – твои друзья, твои враги или даже «морские волки».

Он на мгновение застыл на месте, а затем сказал:

– Ну, во всяком случае, это были не «морские волки». – Он с трудом поднялся на ноги. – Что ж, пойдем, раз должна.

Они пошли вместе вниз по склону – между деревьями, по жесткой траве, к краю болота, над которым клубился туман. Отсюда к реке тянулась длинная протока с соленой водой. При отливе в этом месте можно было легко перейти протоку и оказаться в Иллингхэме. Но по мере того, как они все ближе подходили к зловещему месту, где вода смешивалась с землей, им стало видно, что стоявшая сейчас высоко вода плескалась в траву и тростник, растущие на выступающих из нее влажных кочках. Когда они подошли к воде совсем близко, в воздух, тяжело и неохотно взмахивая крыльями, поднялась цапля.

Элфрун остановилась.

– Здесь их быть не может. Иначе они бы вспугнули цаплю.

Гетин, который топтался на месте на прямых ногах, вдруг зарычал.

– Ему не хочется подходить к воде ближе, – сказала Элфрун, но Финн покачал головой:

– Он что-то учуял.

Элфрун взглянула на так хорошо ей знакомую серую морду пса. Гетин смотрел на заросли камыша на болоте. Она положила руку ему на холку и почувствовала, что он дрожит от нетерпения, готовый броситься вперед.

– Что, пустить его?

Финн кивнул.

– Ищи, мальчик, ищи!

Гетин, чуть раскачиваясь на ходу и пронзительно лая, поскакал вдоль кромки берега.

– Не подходи близко, – сказал Финн.

Она проигнорировала его предостережение.

Там было что-то большое, темное, лохматое…

Тело медведя лежало наполовину в воде. Из живота его торчало сломанное древко копья. Зверь все еще был в уздечке с завязанными на ней лентами – красной, зеленой и желтой, – которые плавали на поверхности.

– Я же просил, чтобы ты не подходила близко.

Она была не такой неженкой, как он полагал; она видела, как труп ее дяди вытаскивали из жидкой грязи.

– Ты думаешь, это настолько ужасно?

Но он уже отвернулся; она даже не была уверена, что он ее услышал.

Позади медведя лежало два человеческих тела. Элфрун сразу же узнала массивное лицо с темной бородой – это был поводырь медведя. Чтобы узнать мальчика, танцевавшего на канате, ей понадобилось больше времени: на его лице и слипшихся волосах было слишком много запекшейся крови. Было совершенно очевидно, что им уже ничем не поможешь.

Финн стоял и, судорожно обхватив себя руками, смотрел на все это. Тишину нарушал лишь слабый плеск воды.

– Финн, кто это сделал?

На скулах его заиграли желваки.

– Мы находились здесь, ждали лодку, которая должна была нас забрать. Так было договорено: после осеннего равноденствия мы должны были ждать ее каждую ночь новолуния. Они хотели прийти за нами на рассвете, когда позволяют ветер и прилив, и мы должны были просто ждать их.

Элфрун могла бы прервать его, потребовав объяснить, почему они свободно плавают в водах Донмута, но только плотно сжала губы.

– В первые две ночи ничего не произошло. Мы лежали в тростнике. Были уверены, что никто нас не видит. Но теперь я думаю, что мы ошибались. Думаю, за нами следили с тех холмов.

Она обернулась и посмотрела в сторону укрытого туманом склона, куда он указывал. Сейчас, конечно, ничего видно не было, но она понимала, что он мог быть прав: на неровном, поросшем кустарником гребне можно было легко укрыться.

– Кто?

– Я не знаю, кто они, Алврун. Они спустились к нам молча; стук копыт их лошадей мы услышали, только когда они были уже рядом. Мы все высматривали свою лодку и не ждали нападения, иначе мы ушли бы в болото, куда их лошади не смогли бы пройти. Трое всадников с копьями. Сначала они набросились на Варри, как на охотничий трофей. Думаю, вначале они планировали атаковать Варри просто ради развлечения, но это слишком возбудило их.

– Варри?

– Медведь. Его звали Варри. Мир пытался с ними драться. Понимаешь, он вырастил Варри из маленького медвежонка. Но у них были копья, и мечи, и лошади. Мы были практически безоружны. Да и с чего бы нам вооружаться?

– Твое плечо…

– Это копье. Я был дальше всех. – Он неопределенно махнул рукой в сторону болота. – Когда оно вонзилось в меня, то скользнуло по ключице, и от удара я упал на спину, в воду среди тростника. Должно быть, они решили, что убили меня тоже. Аули была недалеко от меня. Она пришла за мной, пока они… пока они были заняты. – Он умолк и судорожно сглотнул подступивший к горлу комок. – Она вытащила меня из воды и поддерживала голову так, чтобы я мог дышать.

– Три вооруженных человека на лошадях. – У Элфрун было такое чувство, будто холодная рука, пробравшаяся в ее грудную клетку, сжимает сердце. – Но почему, Финн? Кто были эти люди? Чего они хотели?

Он неловко пожал плечами.

– Злодеи, думаю, хотя вооружены они были не как обычные разбойники. Как бы то ни было, они ограбили нас. Забрали мою котомку и кошель Мира. – Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на тела своих друзей. – А что до того, кто они… Уже темнело, и у них на головах были капюшоны. Они громко кричали, но имен я не слышал.

Элфрун тоже смотрела на мертвые тела, лежащие в камышах, но невидящим взглядом. Разбойники на лошадях, но вооруженные, как воины. Постоянно ходили слухи о шайках грабителей, состоящих из тех, кто был вне закона и не имел своего лорда. Разбойники шатались по холмам и дорогам королевства в тех местах, где они пересекали топи и болотистую местность, но она никогда не слыхала, чтобы они появлялись в Донмуте.

Теперь вот это произошло.

– Наверное, это были те, кто убил Ингельда. – Ее губы онемели, и она не узнала собственного голоса, произносящего эти прерывистые звуки.

Финн по-прежнему стоял к ней спиной.

– В конце концов Аули вытянула меня из воды и оттащила под деревья, но ей пришлось подождать, пока они уйдут. А это случилось не сразу.

– А я приказала убить Хирела, – прошептала она.

– Ты могла натолкнуться на них.

Она прижала ледяные пальцы к вискам. Он был прав. По дороге в монастырь Элфрун, строя детские планы про то, как она возьмет серебро и сбежит отсюда, вполне могла натолкнуться на шайку разбойников. И Абархильд тоже была права, утверждая, что дорога в монастырь опасна. Абархильд вообще всегда права.

Финн тем временем присел перед Миром и склонился над его широким бородатым лицом. Казалось, он что-то шептал.

Хирел не убивал Ингельда.

Но Хирел давно мертв, и маленькие и большие рыбы уже успели обглодать его косточки.

Этого уже не поправишь. Она не могла вернуть его, не могла оправдать, а если бы она вышла перед людьми Донмута и объявила, что на самом деле он был невиновен, это только подорвало бы ее авторитет, который у нее все еще был. Доброе имя пастуха, его репутация и память о нем следовало принести в жертву высшим интересам, интересам Донмута. Дав добро на то, чтобы его утопили, она лишь добавила свой голос к общему единогласному решению.

А как же быть с этими людьми, убитыми здесь и сейчас? Она вспомнила тот туманный день в июне. Схватку с медведем и все, что за ней последовало. Тогда она стала перед толпой и заявила, что этот бродячий люд находится под ее защитой.

Нападение на них было равносильно нападению на нее. Трое хорошо вооруженных всадников представляли собой серьезную угрозу. Теперь, когда она знала о них, она могла проверить, где еще копыта их коней топтали ее земли.

Элфрун покосилась на Финна. Она прогнала его и Аули за несколько недель до того, как был найден труп Ингельда. Узнал ли он о смерти ее дяди во время своих скитаний по полям и лесам? Понял ли, к чему относились те слова, которые она в панике произнесла несколько мгновений назад? Связал ли он как-то эти вещи между собой? Она обхватила себя руками, стараясь стоять прямо под бременем давившей на нее вины. Она должна созвать сбор, признать свою вину и оправдаться – но каким образом? Останки Хирела уже невозможно достойно захоронить, предать земле… Медленное погружение в холодные темные воды, а на краю поля зрения мелькают бесформенные темные тени хищников…

Все ее ночные кошмары обернулись против нее самой – против одобрившей это.

Она с трудом сглотнула. Если она не укажет людям на то, что убийство ее дяди и эти смерти связаны между собой, этого не сделает никто.

Никто, кроме Сетрит.

О Сетрит нужно будет еще подумать, потом.

– Финн! – резко окликнула она его.

Он встал и обернулся.

– Пойдем со мной в усадьбу. – Она поняла, что голос ее прозвучал слишком жестко, и попыталась смягчить тон. В конце концов, он был не одним из ее людей. – Я хочу, чтобы ты рассказал всю эту историю людям Донмута. Тебя ограбили на моей земле, где ты и твои друзья были под моей защитой.

Он рассмеялся.

Она непонимающе уставилась на него.

Он качал головой.

– Ты выгнала меня вместе с Аули. Натравила на нас свою собаку. Неужели ты думаешь, что у твоих людей такая короткая память? На твоем месте я не стал бы настолько недооценивать стюарда.

Эти слова попали прямо в точку

– Я не натравливала на вас Гетина! Не говори так! Он просто был возбужден. – Лицо ее залилось краской при воспоминании о той недостойной сцене в зале ее отца. – И я сожалею, что повела себя с вами таким образом, – я просто не хотела слышать того, что вы мне говорили. Ты не дал мне возможности извиниться перед тобой прошлой ночью.

Финн щелкнул пальцами, и Гетин доверчиво подбежал к нему, чтобы его потрепали по ушам.

– Нет. Не дал. – Голос его смягчился.

– Так ты пойдешь со мной?

Он по-прежнему ласкал собаку правой рукой.

– А куда подевалась Аули?

– Аули? Она убежала. – Элфрун задумалась. – Она была насквозь мокрая, как и ты; должно быть, она только-только вытащила тебя из воды. Она привлекла мое внимание к тебе, а затем быстро скрылась. Но она не могла уйти далеко.

– Если только ее не подобрала лодка. Ты что-нибудь видела?

Теперь настал черед Элфрун рассмеяться.

– Я была слишком занята тем, что спасала тебе жизнь. После того как она тебя бросила. Кстати, а чья это лодка? Из Иллингхэма?

– Что? Нет… нет… Просто один купец… – Он все еще смотрел на лежащие в воде трупы, и голос его звучал тихо и отрешенно. – Один человек, у которого есть свой интерес, помогает – помогал нам… – Он выпрямился и, поморщившись, потер левую руку, а Элфрун почувствовала укол совести.

– Как твое плечо?

– Болит. Но бывало и похуже. Ничего, пройдет.

Перед глазами Элфрун внезапно возникло поразительно яркое и тягостное видение, даже больше, чем просто видение; все ее чувства вдруг объединились с целью сделать картину максимально реальной: Финн лежит рядом с ней, и она ощущает его кожу, покрытую сеткой шрамов. Она ничего не знала об этом человеке. Она не могла отдать свое сердце какому-то бродячему торговцу просто по его прихоти. А ведь он не проявлял ни малейшего интереса к ней после их встречи на берегу в прошлом году! Так с чего бы ей льстить себя надеждой, что это было нечто большее, чем обычное заигрывание заезжего коробейника?

Но он назвал ее прекрасной! Никто раньше не называл ее так, даже ее собственный отец. Внутри нее поселилась боль, какой она и припомнить не могла, – острые, жгучие стенания души, от которых на глаза наворачивались слезы, к горлу подкатывал липкий комок и становилось трудно дышать.

– Алврун, ты плачешь. Не нужно.

– Я не плачу, – огрызнулась она. – Почему тебе все время кажется, что я плачу?

Он поднял палец и осторожно провел им сначала по одной ее щеке, а затем по другой.

– Взгляни.

Она плотно сжала губы и замотала головой.

– Это все ветер.

– Для тебя так важно, чтобы я пошел с тобой и ты воспользовалась бы мною, чтобы укрепить свою власть над Донмутом? – Он улыбнулся ей той же улыбкой, какую она увидела на его лице во время их первой встречи в песчаных дюнах менее чем в полумиле отсюда, когда он появился в серебристом сиянии со стороны моря почти год назад. Улыбка, при которой кожа на его гладких скулах натягивалась, немного изменяя разрез глаз, была так прекрасна, что она помимо своей воли тоже улыбнулась ему в ответ. – Моя жизнь, леди, сейчас находится в ваших руках. Если я вам нужен, я пойду.

64

Видиа уже сидел в седле, сжимая в руке копье для охоты на вепря.

– Поехали, Атульф.

Элфрун смотрела вслед уезжающим: Видиа с Атульфом и еще горстка донмутских мужчин, относительно которых она надеялась, что они не отрубят уши собственным лошадям, бестолково размахивая своими охотничьими ножами. Финн также наблюдал за этим; лицо его было мрачным. Взгляд его то и дело останавливался на Атульфе, и тогда между его нахмуренными бровями появлялась суровая складка.

– Он молодец, – сказала она. Ей хотелось заверить Финна, что это лучшие люди, каких только может сегодня предложить Донмут. – Возможно, он выглядит слишком юным, но он умеет обращаться с мечом.

Во двор она ворвалась с грозным криком. Весь путь от места кровавой расправы она старалась усилием воли воскресить перед собой образ отца, вспомнить разворот его плеч, его интонации, его громоподобный голос, вспомнить, как зычно орал он на своих людей, если обнаруживал, что одна из его лошадей не ухожена или не накормлена после дня, проведенного на охоте. Как звучал бы голос Радмера, если бы он нашел на своих землях трупы людей, убитых какими-то негодяями?

И это сработало. Элфрун, когда кто-то пытался ее перебить, просто начинала кричать, стараясь тем не менее, чтобы голос не сорвался на визг, и помня о том, что рядом с ней молча, с серым лицом стоит Финн, прижимая руку к боку, в мокром и грязном исподнем – безмолвное подтверждение правдивости сказанного ею. Она распорядилась, чтобы Видиа и Атульф организовали охоту на преступников. Правда, Атульф поначалу заартачился: стал жаловаться, что устал, что лошади его требуется отдых, заявил, что он продолжает поститься.

– Зайди в дом, – сказала она Финну, желая скрыться от множества любопытных глаз. – Садись. Отдохни. Ты выглядишь изможденным.

– Сесть? Где?

Она указала на кресло отца.

– Я туда не сяду. – Он огляделся в поисках простой лавки.

– Не глупи. Как твое плечо?

– Все лучше и лучше.

Но он все же не сел, и она знала, что он лжет.

Элфрун смотрела на сплетенные пальцы своих рук, а затем подняла глаза на Финна.

– Что все вы делали на нашей земле, ничего не говоря мне – нам? – Этот вопрос мучил ее все утро. – И почему не пришли в усадьбу?

Прежде чем ответить, он помолчал.

– Ты и вправду не догадываешься, какой страшной можешь быть в гневе? – Он покачал головой. – Ты прогнала нас, меня и Аули. И я не собирался здесь появляться – особенно после того, как мы тебя так расстроили. – Их взгляды встретились. – А место, где нас должна была подобрать лодка, было оговорено еще в апреле. Мы уже ничего не могли изменить. Вот мы и перевалили через холмы, а ручей перекрывал нам путь… – На лицо его вдруг легла тень.

– Выходит, в этом виновата я, прогнав вас тогда, в июне.

– Этого я не говорил и даже так не думал.

– И тем не менее, возможно, так оно и есть. – Чувство вины было очень болезненным, как будто она проглотила острый нож; ей даже показалось, что в комнате стало темнее.

– Нет, – строго сказал он. – Мы не хотели, чтобы ты и твои люди знали про лодку. Нам следовало держать это в тайне. И даже если бы мы пришли по дороге, на нас напали бы в любом случае. И к тебе, Алврун, это никакого отношения не имеет. Как не имеет никакого отношения и к твоему правлению в Донмуте.

Он пытался остановить ее, просил не быть такой строгой к себе, но в итоге лишь показал, как плохо она его знает и как мало значит для него. И ее охватил гнев.

– Мне не нравятся все эти ваши секреты.

– Мне они тоже не по душе.

Она смотрела на него очень пристально и очень долго, пока он наконец не выдержал.

– Мне холодно, – в конце концов сказал он. – Я замерз, и я мокрый. Могу я побеспокоить тебя, попросив найти мне другую тунику вместо той, которую ты так опрометчиво порезала на куски?

Она уже готова была резко ответить ему, но потом сообразила: его вопросительно поднятые брови должны были подсказать ей, что он подшучивает над ней, стараясь снять напряженность. И перевести их разговор на более надежную, не такую скользкую почву. Внезапно она живо представила, как он лежит в грязной болотной воде, истекая кровью; ему становится все холоднее и холоднее, и он понимает, что умирает. Ему неизвестно, убиты его друзья или только ранены, но в любом случае помочь им он все равно не может.

Финн.

Она вполне могла потерять его.

– Садись. – Ослепленная неожиданными слезами, она практически на ощупь направилась в дальний конец зала, к хеддерну, где у нее почти полгода назад состоялась стычка с Атульфом по поводу меча. Тогда она проиграла, но больше проигрывать не собиралась. В небольшой кладовой было темно, и Элфрун запоздало подумала, что нужно было распорядиться принести сюда свечу. Ничего, она и так справится – не стоит терять время на такие вещи. Старые туники отца хранились в большом сундуке, и Финн получит одну из них. Она имела в виду тунику из серой шерсти, скорее летнюю, но зато более теплую и мягкую, чем остальные; а еще она была просторная – достаточно просторная, чтобы раненый человек мог натянуть ее, не испытывая невыносимой боли. Это была одна из самых любимых туник отца, однако он оставил ее дома, отдав предпочтение более изысканным нарядам.

Но когда она подняла крышку сундука и начала разворачивать серую тунику, оказалось, что под мышкой ее поела моль. Подняв ее и зарывшись в ткань лицом, Элфрун вдохнула запахи бараньего жира, пижмы и полыни, которые, по идее, должны были отпугивать моль. Она не смогла уберечь одежды своего отца, как не смогла сохранить в неприкосновенности и другие вещи в его усадьбе. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют…»[51]

Столько труда, и все напрасно!

Дышать. Дышать. Финн ждет. А может быть, эта все-таки подойдет, несмотря на дырки? Луда, можно не сомневаться, сказал бы, что Финну, как страннику, живущему тем, что дадут люди, повезло получить такую вещь и что он должен быть благодарен и за это.

Она стиснула зубы. Если у нее есть выбор, она не допустит, чтобы Финн ушел отсюда в побитых молью обносках, выставив себя на посмешище перед Лудой. Элфрун вновь склонилась над сундуком и стала перебирать аккуратно сложенные одежды. Она так хорошо знала их все, что ей не нужен был свет. Темно-коричневая была слишком тяжелой, чтобы раненному в плечо человеку было в ней удобно. Синяя тоже не годилась – отец никогда не любил ее, и она видела, как он проводил пальцем по внутренней части ворота и жаловался, что шерсть очень жесткая и что она натирает ему шею. В ткань каждой из этих одежд были вплетены какие-то ее воспоминания, и ни одна из них не годилась.

Уже не думая о бережливом отношении к этим вещам, она теперь вытаскивала их одну за другой, но лишь затем, чтобы отвергнуть, бросить на пол и взять следующую. Она уже чувствовала, как на нее наползают грозовые тучи истерики; воспоминания кружились в голове, словно густой рой надоедливой мошкары.

Наконец Элфрун сделала глубокий вдох, села на корточки и, положив руки на колени, попыталась успокоить сердце, гулко и часто стучавшее в ее груди.

Возможно, ей следует послать кого-то в монастырь посмотреть, что оставил в своем сундуке Ингельд, хотя Абархильд никому не позволяла и пальцем прикоснуться к имуществу своего любимого сына, даже Атульфу, которому все это принадлежало по праву. Там было несколько действительно хороших вещей – намного лучших, чем все, что оставил после себя Радмер. Несмотря на все возражения бабушки, все это нужно будет перебрать – и лучше сделать это раньше, а не позже, судя по тому, в каком состоянии находятся вещи отца. Меньше года небрежения и вот… Она судорожно сглотнула, вспомнив праведный гнев Атульфа относительно поржавевшего меча, потрескавшейся и расслоившейся кожи доспехов, потускневших серебряных пряжек. Он был, конечно, прав, но она слишком была зла на него, чтобы согласиться с этим.

Потом нужно будет уложить все эти вещи обратно в сундук более или менее аккуратно. Но Финну туника нужна сейчас, а не через полдня. Наверное, все-таки серая сойдет. Если вытащить ее на свет и рассмотреть получше…

– Алврун!

– Что? – Он стоял прямо у нее за спиной.

– Ты слишком долго ищешь. И я подумал… все ли у тебя в порядке.

– Прости. Я… я тут думала про моль. – Она, не глядя, сунула ему тунику в руки.

Но, вместо того чтобы взять ее, он схватил Элфрун за запястье, и туника упала на пол.

– Алврун… я уже благодарил тебя? Благодарил должным образом? Я должен был умереть. Что я могу для тебя сделать?

Наступил трепетный момент. Элфрун почувствовала, как внутри у нее что-то неотвратимо набухает, словно какое-то громадное чудище поднимается из морских глубин и его темное лоснящееся тело блестит, показавшись наконец над поверхностью воды.

Она бросилась в его объятия и уткнулась лицом в его левое плечо, чувствуя через влажную ткань возродившееся тепло его тела. Как это было не похоже на мертвенный холод прошлой ночи! Она почувствовала у себя на затылке его ладонь, которая нежно гладила ее волосы.

Ох уж эти его секреты! У нее была к нему масса вопросов, которые требовали ответов. Она до сих пор понятия не имела, кем ему приходится Аули. Откуда взялась у него на спине эта паутина из шрамов? Что это за тайные встречи с какими-то купцами на ее землях? Но ни одна из этих навязчивых, словно слетевшиеся на сладкое осы, загадок в данный момент не имела никакого значения. Как будто кто-то неожиданно слил из ее жил всю кровь, заменив ее на разогретую на солнце медовуху. Подняв к нему свое лицо, она обняла его руками за талию и неожиданно поцеловала, крепко и неловко, прямо в губы.

Он опешил и покачнулся, но, восстановив равновесие, ответил на ее поцелуй. Элфрун чувствовала, как ноги ее подкашиваются, земля неотвратимо тянет вниз, и в конце концов они оба оказались на коленях на полу, среди разбросанных вещей ее отца, продолжая неистово целоваться, до синяков придавливая губы к зубам. Он положил ладонь здоровой руки ей на щеку и большим пальцем нежно провел по ней.

– Алврун…

Она попыталась крепче притянуть его к себе, уложить его рядом с собой, как это было там, в ясеневой роще, но он вдруг дернулся, отпрянул от нее и поморщился.

– Прости… мое плечо…

Сердце ее колотилось так бешено, что было трудно дышать; оно было похоже на какую-то дикую птицу, отчаянно бьющуюся на ветке, которую охотник обмазал птичьим клеем. Она чувствовала, что, если заговорит сейчас, чары рассеются и ее покинет безумная решимость, поэтому она просто коротко кивнула и попыталась перетащить его через себя на другой бок. Он застонал и уткнулся лицом ей в шею, и тут она вдруг пришла в ужас, подумав, что сделала ему очень больно.

– Что там?

– Алврун… Алврун…

– Что? – Теперь она по-настоящему испугалась.

– Не здесь. – Его хриплое дыхание будто застревало у него в горле. – Я… У меня болит плечо. Кости скрипят. Но дело не в этом. Сюда может войти твой очаровательный стюард. – Теперь, когда он сел, дыхание его начало выравниваться. Глаз его при таком тусклом освещении видно не было. Где-то у них над головами, на стропилах, попискивала и скреблась мышь или крыса. – Он может появиться в любой момент. И что тогда будет с твоим честным именем и твоей репутацией, Алврун? И чего будет стоить моя жизнь? Не для того же ты спасала меня прошлой ночью, чтобы посмотреть, как я болтаюсь на веревке.

Она небрежно пропустила весь тот жужжащий хор неприятных слов, прозвучавший после первых двух.

– Не здесь? Тогда где же?

Он вздохнул:

– Чего ты хочешь?

– Тебя. – Она и сама была потрясена такой прямотой.

– В качестве средства достижения цели? Но какой именно?

– Что? – Она замотала головой; ей хотелось не говорить, а лишь снова ощутить ту медово-сладкую энергию, которая переполняла ее несколько мгновений назад.

– С тобой что-то происходит. Ты чего-то боишься, так что же пугает тебя настолько сильно, что ты хочешь использовать меня, чтобы вдребезги разрушить свой мир?

– Это не так. Все, что ты сказал, неправда. – Она была ошеломлена его словами. – Я не использую тебя. Я мечтаю о тебе. – Она вдруг прижала пальцы к своим губам, потому что с них только что едва не сорвалось я люблю тебя.

– Тогда что правда? Сон, мечта… – Он покачал головой. – Ты все правильно сказала, Алврун. Я только сон, не более того. Вор в ночи. Человек из тени. Не я тебе нужен.

Напор горячей крови и желания начал спадать; она чувствовала, как волна страсти медленно, будто во время отлива, отступает, уходит в песок, и ее охватывает скорбное томление. Откуда-то появилась и злость, но она, так и не поняв, почему она злится и на кого, просто прогнала ее.

– В одном ты прав. – Дыхание ее было прерывистым и шумным. – Сюда действительно мог войти Луда или кто-нибудь еще. – Она отодвинулась от него и расправила свои смятые юбки. Только теперь Элфрун сообразила, насколько нескромно себя вела, и почувствовала, как ее щеки начинают пылать от стыда. – Вот, возьми. – Это была серая туника. – Она самая мягкая, хотя моль…

Финн поймал ее за запястье.

– Ты бы ушла со мной?

65

Разумеется, она отвергла это предложение.

Но сначала был момент потрясения, когда время словно остановилось, – так бывает, если с размаху упасть и сильно удариться о землю; момент, когда перед глазами пролетел другой вариант ее жизни, свободной от Донмута, жизни, в которой чувство вины, горе и чудовищная ответственность были не более чем обрывками ночного кошмара и в которой они с Финном бесконечным летом беззаботно бредут по зеленым лугам.

Картина была настолько реальной, что она даже разглядела цветущие полевые травы с нее ростом – «коровью петрушку», таволгу, вербейник; напоенный ароматами воздух прозрачен и наполнен жужжанием пчел, собирающих нектар, а обращенное к ней лицо Финна золотится в лучах яркого солнца.

А затем…

– Нет! – Она яростно замотала головой, злясь на Финна за то, что вызвал у нее такую соблазнительную иллюзию. – Как я могу?

Это было сродни той глупой мечте взять отцовское серебро и укрыться в каком-нибудь тихом убежище в сопровождении Видиа, однако в тысячу раз хуже, потому что это был Финн, все происходило на самом деле, и он смотрел сейчас на нее своими серебристо-серыми глазами, чуть приподняв брови, что каким-то непонятным образом возвращало его изможденному лицу все его очарование и живость.

Быстро встав на ноги, она снова сунула серую шерстяную тунику ему в руки и попятилась к выходу.

– И не смотри на меня так.

Он вышел за ней на свет, в зал с высоким потолком и гулким эхом.

– Я серьезно. Пойдем со мной.

Теперь челюсти его были крепко стиснуты, и ей показалось, что он сердится. Элфрун почувствовала, как в ней самой упреждающей волной поднимается злость.

– Я не могу. Это просто смешно. Надень тунику. И будь осторожен с левым рукавом: моль…

– Плевать на моль! – Он быстро шагнул вперед и взял ее за руку. – Я и правда говорю серьезно, Алврун. Ты должна пойти со мной. – Он бросил взгляд на дверь, а потом вновь стал смотреть на ее лицо. – Ты не понимаешь.

– Донмут…

– Донмут сам о себе позаботится. Здесь нет ни единой живой души, которая заботилась бы о тебе должным образом. Посмотри на себя! Я подумал, что ты слишком худая, когда встретил тебя год назад…

– Ты сказал, что я красивая! – Она не собиралась этого говорить, но слова предательски сорвались с ее губ сами собой.

– Ты и есть красивая. – Он покачал головой. – И сильная, и отважная. А еще добрая, если уж на то пошло. Добрее, чем следует быть. Но твое лицо… – Он поднял другую руку и нежно провел пальцем от ее брови до подбородка, не отрывая от нее взгляда, и она почувствовала, что тонет в его глазах. – Ты совсем отощала, Алврун, кожа да кости. А Донмут ведь не голодает – в этом году, по крайней мере. Ты совсем не следишь за собой, и всех остальных явно не волнует твой внешний вид. – Он крепче сжал ее запястье. – Но я не это хотел сказать. Алврун. – Голос его теперь звучал угрюмо. – Я слышал разное…

– Обо мне? Что ты слышал? – Ей показалось, что пол под ее ногами зашатался.

– Нет-нет, не о тебе. О… разном. На… на дорогах. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Ну, ты сама знаешь, как относятся к путнику. На рынках. Люди… Думаю, они просто забывают о моем присутствии. – Взгляд его стал отчужденным, как будто он заглядывал в глубины своей памяти. – Грядут плохие времена.

– Для Донмута? – Пол по-прежнему покачивался.

– Для всей Нортумбрии. Но, судя по тому, что я видел и слышал… да, пожалуй, в первую очередь для Донмута.

Серьезность, с какой все это было сказано, ужаснула ее. И она постаралась заглушить свой страх злостью.

– Ну так разве я могу уйти в таком случае? Мои люди нуждаются во мне. Я не могу их бросить. Ты хочешь, чтобы я стала твоей женщиной? – Из памяти вспышкой возникла картина: загорелая рука Ингельда властно и по-хозяйски лежит на мягком чувственном изгибе белоснежного бедра Сетрит; она едва сдержала горячие слезы, внезапно подступившие к глазам. – С чего ты решил, что я такая доступная?

– Доступная? Ты? – Финн закрыл глаза. – Не нужно было мне просить тебя. Ни о чем. А если тяжелые времена действительно настанут, то в этом частично будет и моя вина. Наверное, для нас обоих было бы лучше, если бы вчера ночью ты оставила меня там, где нашла.

Она надолго замолчала, не в силах вымолвить ни слова. Это была какая-то бессмыслица.

– Но ты бы просто умер, – наконец сказала она.

– Да, вероятнее всего. – Он дернул своим здоровым плечом. – Знаешь, мужчины умирают. Они умирают все время.

Эта покорность судьбе привела ее в ярость.

– Ты думаешь, я этого не знаю?

– Мне неизвестно, Алврун, что ты знаешь и чего не знаешь. И мне неизвестно, чего ты хочешь. Я хотел, чтобы ты ушла со мной. Но это неважно. – Он стал к ней вполоборота и начал натягивать серую тунику через голову, дернувшись от боли, когда пришлось осторожно просовывать в рукав левую руку. Он был не такого крепкого телосложения, как Радмер, и туника обвисла на его плечах, но зато не было видно дырок, проеденных молью.

– Если позволишь, я бы переночевал сегодня где-нибудь здесь. – Голос его звучал холодно. – Мне необходимо отдохнуть, как ты понимаешь. А завтра с первыми лучами солнца я уйду.

– И куда же ты пойдешь?

Забывшись, он пожал плечами и вновь поморщился от боли.

– В Йорк, наверное. А потом – кто знает.

– Но ты же ранен!

– Со мной бывало такое и раньше. Выживу как-нибудь. – Он повернулся к двери зала, выходящей во двор.

– Финн! – Ее вдруг охватили паника и страстное желание удержать его, вернуть то общее, что, как ей казалось, их объединяло. – Ты, должно быть, умираешь от голода. Пойдем со мной в пекарню. Там сейчас как раз должны выносить хлеб для рабов.

Финн остановился, опершись рукой о дверной косяк.

– Ну конечно. Моя жизнь ведь полностью в твоем распоряжении.

– Что? – Она смахнула волосы, упавшие ей на лицо.

– Накорми меня вместе с остальными своими невольниками. Я знавал хозяев и похуже.

Элфрун испытывала невероятное, лишающее сил отчаяние – как будто кто-то открыл невидимый кран и выпустил из ее вен всю жизнь и радость. Всего несколько минут назад они были так близки, а теперь он спрятался в ледяной панцирь обиды и озлобленности, и она даже не догадывалась почему.

– Тогда иди. – Сама того не желая, она подхватила его язвительный тон. – Найди Луду. Скажи ему, что я приказала дать тебе все необходимое. Потом иди спать.

– Алврун… – Он обернулся к ней.

– Иди.

Он долго и пристально смотрел на нее, потом развернулся и сделал так, как ему было велено, но от его покорности Элфрун стало только хуже. После его ухода она, онемев и ощущая комок в горле, застыла, глядя в пустой проем двери. Затем она пошла в ткацкую мастерскую, села за свой станок и усилием воли заставила себя собраться и считать нити, следить за цветами и не слишком сильно стучать батаном[52] по краю ткани. Она оставалась в этом полумраке весь день, разговаривая только в случае крайней необходимости.

Позднее вечером вернулся Видиа со всеми своими спутниками за исключением Атульфа. Туман наконец рассеялся, вечер был теплым, все вокруг золотилось от лучей закатного солнца. В дверь мастерской несмело заглянула женщина и, поманив ее, сразу же ушла.

– Мы ничего такого не нашли. Ну, следы копыт, конский навоз, загашенный костер. И еще вот это. – Видиа кивнул одному из своих спутников, и тот вывел вперед своего коня и сбросил с его спины разломанную и смятую корзинку из ивовых прутьев. Это была котомка Финна. Не нужно было заглядывать внутрь нее, чтобы понять, что все «сокровища» исчезли.

– И что, непонятно, куда они ушли?

– Атульф остался там. Все еще ищет что-нибудь. Он просил не волноваться – вернется он поздно.

– Он там один? – Ей не удалось скрыть тревогу в своем голосе.

Видиа пожал плечами:

– Он может постоять за себя.

– Один против троих вооруженных мужчин? – А ведь их могло быть и больше, чем трое.

– Леди, – голос Видиа предательски дрогнул, выдав его крайнюю усталость, – вы ведь и сами пытались спорить с ним раньше. И чего вы добились?

Она кивнула, согласившись, что с ним спорить бесполезно. Он был прав. За год или около того ее младший кузен, которого, как ей казалось, она хорошо знала, исчез. Атульф стал мужчиной. У него был меч. Он сам мог позаботиться о себе.

– Спасибо, Видиа.

Его лицо смягчилось.

– Всегда к вашим услугам, леди. – Помолчав, он добавил: – Я бы хотел с вами поговорить, найдется у вас время? Это важно. Но только не прямо сейчас – мне нужно поесть и обогреться, да и вы слишком устали, чтобы и я еще нагружал вас этими проблемами.

– Конечно. Когда ты будешь готов, в любое время. – Слишком опечаленная, чтобы дать волю своему любопытству, она подобрала сломанную корзинку и унесла ее в конюшню.

Здесь было тихо: все лошади по-прежнему находились на летних пастбищах. Сначала она подумала, что здесь никого нет, но затем увидела Гетина и мальчика-собачника; при ее приближении тот, испуганно округлив глаза, закивал ей и приложил палец к губам.

На соломе лежал Финн и крепко спал. Войдя сегодня утром в ткацкую мастерскую, Элфрун приказала одной из женщин устроить ему постель в конюшне и перевязать ему плечо; можно было только догадываться, как сильно разошелся кровоподтек, поскольку рана была скрыта под мягкой тканью серой туники. Он выглядел спокойным и даже умиротворенным, насколько это было возможно в его положении. Хоть он и сказал, что она сильно отощала, «кожа да кости», но и сам он напоминал лишь тень прежнего Финна. Она присела рядом, пристально вглядываясь в его лицо. Пользуясь его забытьем, она вела себя довольно бесцеремонно, но ничего не могла с собой поделать. Теплый воздух в конюшне был пропитан сладковатыми запахами свежего сена.

– Выходит, это твой мужчина? – Сзади к ней неслышно подошла Сетрит.

К ней тут же, виляя хвостом, подбежал Гетин.

Элфрун покраснела и быстро встала; возражение, крутившееся на языке, так и не прозвучало. Мой мужчина. Она попробовала эти слова на вкус, произнеся их одними губами, беззвучно.

– Ну, значит, я ошиблась, – сказала Сетрит. – Видишь ли, – она обошла Элфрун и стала сбоку, – мой отец говорит, что здесь находится нищенствующий бродячий торговец, которого нужно гнать из Донмута кнутом. Еще он просил передать, что он пошлет людей на болото, чтобы те разобрались с той мертвечиной. Сожгли всю эту нечисть. Его слова, так и сказал.

Элфрун кивнула, полностью проигнорировав первые фразы Сетрит. Ну да. Те трупы. Это необходимо сделать.

– Кто ранил его? И кто убил их всех?

Этого вопроса Элфрун и боялась.

– Неизвестно. Какие-то злодеи.

– Все так говорят. А знаете, что лично я думаю по этому поводу, леди?

– Думаешь?

Женщины какое-то время в упор смотрели друг на друга, и Элфрун в конце концов все-таки потупила взгляд.

– Я уже говорила тебе раньше. Не следовало топить Хирела.

Элфрун с трудом сглотнула.

– У Ингельда было перерезано горло. Он был раздет. Не заколот копьем и не брошен тонуть в болоте. Это не одно и то же.

– Но весьма похоже. Ограблен и убит. – Сетрит выдержала паузу, глядя сверху вниз на Финна. – А что ты здесь делаешь? Он красавчик, не правда ли? Но выглядит как холодная рыба. Жизни в нем осталось мало. Вот Танкрад – это выбор получше.

Элфрун сдержалась и не вспылила.

– Конечно, в нем мало жизни – в настоящий момент. Но это ведь… не обычное его состояние. Он просто ранен, вот и все. – Она снова присела рядом с ним, загораживая его от Сетрит, как будто он нуждался в защите от ясных васильковых глаз этой женщины.

– Ранен? – Сетрит рассмеялась своим прежним журчащим смехом, который столько лет невыносимо резал слух Элфрун. – Так это его оправдание?

– Как бы то ни было, завтра утром он уйдет.

– А ты просто отойдешь в сторонку и дашь ему уйти. – Сетрит покачала головой. – Лучше уж заставь его отвести тебя в тот монастырь к монашкам, о котором все время твердит твоя бабушка. Там тебе самое место.

– Что ты хочешь этим сказать? – Элфрун начала подниматься на ноги, но Сетрит только пожала плечами и вышла во двор.

Просто отойдешь в сторонку и дашь ему уйти…

Элфрун села у ног Финна. Кто-то укрыл его старым одеялом, дыхание его было легким и размеренным. Ее собственный плащ, грязный и мятый, висел в зале. После всех ночных испытаний он нуждался в чистке. Она скрестила ноги и, сложив руки на коленях, стала разглядывать свои сплетенные коричневатые пальцы с неухоженными ногтями. Да и разлохмаченный край ее выцветшего синего платья с заплатками был выпачкан в грязи. Эти ногти – просто стыд. Абархильд наверняка сказала бы что-нибудь по этому поводу. «Сказала бы раньше», – мысленно поправила она себя. В последнее время ее бабушка была очень рассеяна и слишком погружена в какие-то воспоминания. Замечание, полученное от нее, было бы добрым знаком того, что она возвращается к жизни.

Вдруг Элфрун приняла неожиданное решение.

Она пойдет к королю и архиепископу и попросит их взять Донмут под свою защиту. Она больше так не может. Целый год она старалась изо всех сил, но у нее ничего не вышло. Ржавчина и моль, воровство, распущенность и прелюбодеяние, а теперь еще и по ее землям рыщут бандиты.

А что будет с ней? Какова ее собственная судьба? Подняв голову, Элфрун невидящим взглядом уставилась на дальнюю стену конюшни, где на крючках висели уздечки и сбруя.

Это будет женский монастырь, если сильные мира сего согласятся с Абархильд.

Или замужество. Большинство женщин в ее возрасте были уже два-три года как замужем, с одним ребенком у груди и вторым, держащимся за юбку. Вероятнее всего, король отдаст Донмут кому-то из своих надежных и достойных подданных, суровому бородатому мужчине лет тридцати-сорока, возможно, с одним или двумя браками за плечами, а ее тело послужит печатью, скрепляющей эту сделку. Это будет кто-то вроде ее кузена Эдмунда. А невеста хочет этого? Разумеется, она всегда может сказать «нет», но можно себе представить, с каким недоумением будет воспринят ее отказ.

А если она и правда откажется, что ее ждет тогда?

Король пожимает плечами и указывает ей на дверь – она увидела это так четко, будто он стоял прямо перед ней.

Она может найти работу в каком-то другом поместье. Ее, умелую ткачиху, с распростертыми объятиями примут в доме любой из многочисленных дальних родственниц. Стóящая и умелая женщина не останется без крыши над головой, пока она не слишком стара для работы. А у добрых хозяев даже и для старухи найдется теплый угол, и сухарик, чтобы ей было что пожевать.

Однако за прошедший год она привыкла делать выбор и принимать решения. Привыкла к тому, что люди слушают ее. Даже если, выслушав, дают обещания и не выполняют их, если лгут. Даже если ее выбор и ее решения в итоге оказывались неправильными. Так что она должна забыть о роли бедного родственника.

Тогда что же?

Выбор у нее был, и Финн, похоже, понимал это.

Элфрун ощущала глубокую, охватившую все тело усталость, которая лишь отчасти объяснялась ночью, проведенной под открытым небом, и ужасами произошедшего с Финном и его компаньонами. Дело было в ней самой, в угрызениях совести, глупом тщеславии и страхе перед тем, что может случиться; это тяжкое бремя разрушало ее. Куда подевалась ее пресловутая вера, которая так необходима была ей сейчас? Она опустила взгляд на Финна. Губы его были слегка приоткрыты, а на лоб упала прядь тонких пепельных волос.

Пока она смотрела на него, он открыл глаза.

Словно во сне, обернувшемся в итоге кошмаром, она видела, как лицо его просветлело, правая рука потянулась к ней, но затем наступило пробуждение, память вернула его к реальности, и он тут же замкнулся и перевернулся на бок, как бы отгородившись от нее.

– Финн!

– Леди. – Он по-прежнему лежал к ней спиной.

– Кем вы с Аули приходитесь друг другу?

Она не имела права спрашивать его о таких вещах. Она и сама толком не знала, почему именно этот вопрос из всех, кружившихся у нее в голове, вдруг сорвался с ее губ. Но она знала, что Аули оставила его на ее попечение; и хотя это обстоятельство не гарантировало ответа, она считала, что, по крайней мере, позволяло ей задать этот вопрос.

Он долго не отвечал, а затем перевернулся на спину, зашуршав соломой, и осторожно сел, опираясь на здоровую руку; одеяло соскользнуло на солому.

– Аули.

– Да. – Ей пришлось прикусить губу, чтобы не начать подсказывать ему. Сестра. Кузина. Случайная попутчица. Все что угодно, кроме одного-единственного варианта, которого она так боялась.

Однако услышала она нечто совершенно иное, чего не могла предугадать.

– Алврун, Аули – моя хозяйка.

Она ошарашенно уставилась на него, не в состоянии сложить услышанные звуки в наполненные смыслом слова.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он вздохнул.

– Я ее невольник. Я работаю на нее. Я принадлежу ей, ей и ее отцу.

– Ее отцу? Поводырю медведя?

– Кому, Миру? – Финн хрипло рассмеялся. – Нет-нет. Мир, и Холми, и я, мы все ее невольники.

– Так кто же ее отец? И где он?

– Этого я не знаю. Это его лодка должна была нас забрать, но был ли он в ней… – Финн пожал плечами и поморщился от боли. – За лето все могло случиться.

– Выходит, когда ты звал меня с собой…

Раб, намеревающийся получить свободу. Неудивительно, что он так грубо льстил ей. Должно быть, он еще при той их давней первой встрече в дюнах уже знал, кто она такая. Зеленая девчонка, имеющая доступ к отцовскому серебру и готовая улечься с первым встречным мужчиной, который назвал ее красавицей.

Пустота. Пустота. Она и не догадывалась, что можно чувствовать себя настолько униженной.

– Думаю, мне лучше уйти.

– Алврун!

Она развернулась и молча вышла из конюшни в тихие осенние сумерки.

66

Двор оказался пустынным – только клубы дыма очагов расползались в неподвижном сентябрьском воздухе, разнося запах приготовленной еды. Все, похоже, разошлись по домам ужинать, и Элфрун была им за это благодарна. Она раскраснелась и едва сдерживала слезы, и меньше всего ей сейчас хотелось бы повстречать Сетрит или кого-либо из местных сплетниц, которые вполне могли подслушать их с Финном разговор. Она вернется в ткацкую мастерскую – нет, сначала пойдет попросит половину хлеба и немного сыра. Ведь она не ела с… Тут она поняла, что не ела со вчерашнего вечера, и внезапно почувствовала приступ волчьего голода.

Однако не успела она сделать и десятка шагов от ворот конюшни, как услышала топот копыт, такой громкий и непривычный в узком замкнутом пространстве двора.

Элфрун резко обернулась, набрав воздуха в легкие, чтобы выкрикнуть что-то гневное и предостерегающее, но шанса ей не дали. По обе стороны от нее оказалось по всаднику в надвинутом на голову капюшоне, а третий летел прямо на нее, бросив поводья и свесившись вбок; на вытянутых руках он держал развернутый серый плащ. Прежде чем она успела удивиться и понять, что он затевает, ее голова и верхняя часть тела оказались окутанными жесткой колючей тканью. В ярости она попыталась высвободить руки, чтобы сбросить с себя эту удушливую оболочку, но в этот момент ее подхватили под мышки и забросили на спину одной из лошадей: она лежала лицом вниз, и лука седла больно давила ей в живот при каждом шаге лошади. Она закричала и попыталась сползти вбок, но лошадь в этот момент развернулась и рванула с места, переходя с рыси на легкий галоп, а затем – на галоп бешеный, и теперь Элфрун уже больше боялась свалиться на землю, чем остаться там, где была, независимо от того, что произошло и кем могли быть эти всадники.

Правда, она прекрасно понимала, кто это такие.

Те, кто убил Ингельда. Кто заколол копьем медведя, друзей Финна и ранил самого Финна. Трое на лошадях. Бандиты вне закона.

Элфрун в отчаянии пыталась сообразить, как ей выпутаться из этой ситуации, несмотря на то, что по венам, словно затуманивающая мозг лихорадка, растекалась паника, что в живот, выталкивая воздух, больно била лука седла, что грубая шерсть плаща плотно прилегала к глазам, носу и рту, отчего было трудно дышать.

Они должны замедлиться. Они не смогут скакать так быстро, когда съедут с дороги, если только не хотят, чтобы их лошади поломали себе ноги в ямах и на камнях. И тогда у нее появится шанс. Когда они сбросят скорость… Нет, пусть немного поднимутся в холмы. Она хорошо знала эту местность, каждую ложбину, каждый перелесок. Она сможет убежать и залечь где-нибудь.

День клонился к закату. Они скоро должны замедлиться. И темнота станет ее другом.

Надо просто подождать.

Но эта лихорадочная скачка все продолжалась, и она слышала рядом топот копыт остальных двух лошадей. И в этот момент она почувствовала, что с каждым новым скачком постепенно соскальзывает с седла и голова ее оказывается все ближе к земле, и понимала, что никак не может этому помешать и что, если она все-таки упадет, ее могут растоптать копыта. С каждым движением шеи коня, с каждым новым толчком его холки она сползала все больше. Она принялась неистово извиваться и вскрикивать от ужаса, понимая, что это бесполезно, но в этот момент она почувствовала, как чья-то сильная рука схватила ее за платье на талии и медленно подтащила на седло. От облегчения ее затошнило, закружилась голова, но тут же она разозлилась на себя за испытываемую к похитителю благодарность.

В конце концов темп скачки и правда замедлился, и, к своему немалому удивлению, она услышала чавканье воды под копытами лошадей. Элфрун почему-то была уверена, что из имения они направятся в холмы, и ее озадачило то, что похитители выбрали другой маршрут. Через какое-то время ее осенила леденящая кровь догадка. Они переправлялись через реку.

Безлунная ночь. Отлив.

Ее везли в Иллингхэм.

Бандиты, нанятые хозяином Иллингхэма. Последствий этого вывода было слишком много, чтобы их мог охватить ее мозг, тем более что у нее кружилась голова.

Она слышала плеск воды, и звук этот делался громче по мере того как глубина увеличивалась. А потом она поняла, что либо ее платье, либо серый плащ, в который она была завернута, касается воды и намокает все больше, потому что она вдруг начала мерзнуть. Но стало еще холоднее, когда лошади вышли из реки и начали, покачиваясь, подниматься на противоположный берег.

Всадники всю дорогу ехали практически молча, если не считать странного сопения и окриков в адрес лошадей, но теперь тот, кто вез ее, что-то прокричал, и ему ответили. Раздалось тихое ржание: им навстречу двигалась еще одна лошадь.

Несколько тихих слов, которые она не разобрала, а потом низкий голос спросил:

– Она сопротивлялась?

Человек, везший ее, засмеялся в ответ, остальные подхватили его смех, и больше ничего сказано не было. А затем езда рысью, ужасной рысью, когда ее больно било о луку седла, так, что болели все ребра, тошнило и начала бешено кружиться голова. Потом приглушенный топот копыт по траве, который, замедлившись, сменился цоканьем по твердой поверхности: они въехали во двор, мощенный плитами или булыжником; послышались успокаивающие слова, позвякивание сбруи. И вот они остановились. Кто-то снял ее с лошади, поставил на ноги и высвободил ее голову из плаща.

– Наконец вы привезли то, что надо.

Говоривший обращался не к ней. Она часто заморгала, пытаясь справиться с головокружением.

Тилмон.

Могла бы догадаться. Но зачем все это?

Она боялась, что, если заговорит, ее вырвет; к тому же она могла наговорить лишнего, если откроет рот. Поэтому она отвернулась и стала рассматривать остальных всадников, которые до сих пор не спешились. Худощавый парень с угрюмым лицом. Второй покрепче, с черной бородой, благодаря которой, как она догадалась, он казался старше, чем был на самом деле.

И Атульф на Маре.

Элфрун закрыла глаза и обхватила себя руками. Не было таких слов, которые могли бы хоть на сколько-то восстановить ее достоинство. Она двое суток была в одном и том же платье, оно было влажным и грязным. Ну чего стоит такая Элфрун из Донмута?

Атульф с интересом наблюдал за ней, но, когда она повернулась к нему лицом, он тут же наклонил голову, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Теперь, когда она была у них в руках, они, похоже, не очень понимали, что с ней делать.

– Где мой сын? – Тилмон направился к залу – более длинному и просторному, чем в Донмуте.

Но вместо сына оттуда вышла его жена Свита, темноглазая женщина с добрым лицом, сияющей улыбкой и повадками квочки, кудахчущей над своими непослушными цыплятами. Элфрун почувствовала такое облегчение, как будто ее выдернули из болота.

– Ну и вид у тебя, детка! Неужто я буду всякий раз вытаскивать тебя после того, как какой-нибудь олух из Иллингхэма вываляет тебя в грязи? Пойдем со мной в женский дом, – многозначительно сказала она, бросая мрачные взгляды на молодых людей. Атульф нахмурился, но рта так и не открыл. Внезапно рядом появился Танкрад, все такой же уравновешенный и серьезный. – Предоставь это мне, – сказала ему мать; несколько мгновений он молча смотрел на них, затем кивнул, пожал плечами, развернулся и ушел.

Свита вела к дому Элфрун, которая все еще не пришла в себя.

– Но что это…

– Не думай об этом сейчас. – Мать Танкрада открыла дверь и подтолкнула ее в уютное полутемное помещение. – Эй, Ада, принеси немного теплой воды! – бросила она маленькой пожилой женщине, которая втянула голову в плечи и тут же выскочила на улицу. Свита подвела Элфрун поближе к очагу. – Где мой гребень? Давай снимем твои промокшие вещи.

Элфрун еще крепче обхватила себя руками. Теперь, когда шок после этих скачек прошел, ее начало трясти и она вдруг покачнулась – ноги ее не держали.

– Давай же, девочка. – Теперь женщина говорила более требовательно. – Ты вся промокла.

Элфрун и правда была мокрой и грязной, она замерзла, но как же ей не хотелось раздеваться! Расстегнув пояс со связкой ключей, она стянула платье через голову и отдала его Свите.

– И нижнюю рубашку тоже.

– Рубашку? – Элфрун уставилась на Свиту. Ее не оставляло чувство, что из дальних темных углов, куда не доставал свет очага, какие-то люди наблюдают за ней и перешептываются. – Но мне нечего будет надеть!

– Мы найдем тебе что-нибудь. – Голос матери Танкрада был приторно-сладким, а рассуждала она здраво. – Ты испачкалась и промокла. Я знавала твою мать, милое дитя. Что бы она сказала мне, если бы я должным образом о тебе не позаботилась? Или Абархильд? Не хочу, чтобы она отчитывала меня за то, что я за тобой не поухаживала. Ты только посмотри на себя!

Подчиняясь ее командному тону, Элфрун опустила взгляд на свои бледные, забрызганные грязью ноги, видневшиеся из-под сорочки. Подол был обтрепанным, в пятнах и такой влажный, что лип к телу. Свита была права.

– Да. Простите. Если бы вы нашли для меня… – Но, уловив в своем голосе извиняющиеся нотки, она разозлилась на себя. В конце концов, она находилась здесь не по собственной воле!

– Так чего же ты? Давай ее сюда.

Раскрасневшись от стыда и дрожа всем телом, Элфрун стянула холщовую рубашку, физически ощущая на себе взгляды из темноты, изучавшие ее тело. В комнате было тепло и душно, и она чувствовала, как по ребрам побежали капельки пота. Она продолжала неловко держать в руках пояс со связкой ключей и кожаный кошель.

Желая как-то прикрыть свою наготу, она посмотрела по сторонам в поисках обещанной ей одежды и тут, не веря своим глазам, увидела, как мать Танкрада сгребает снятые ею платье и сорочку в кучу и бросает все это в огонь.

– Я… вы… что… что вы делаете? – Она рванулась было к очагу, но увидела, что ткань потемнела, обуглилась, появились дырки с золотисто-красными краями; пламя уже наполовину поглотило ее старенькое синее платье, а помещение наполнилось удушливым запахом паленой шерсти.

– Не дури. Зачем тебе это старье в латках? – В голосе женщины слышалось самодовольство, и Элфрун почувствовала себя неловко. – Пойдем, дорогая моя. Давай тебя обмоем.

Маленькая рабыня, на которую Свита прикрикнула, когда они только вошли сюда, щипцами достала из очага горячий камень и бросила его в ведро воды, которое она только что принесла. Вода зашипела и забулькала. Смочив тряпку в теплой воде, Свита шагнула вперед и взяла Элфрун за руку, пытаясь приподнять ее.

Элфрун потребовалось сделать усилие над собой, чтобы не крикнуть и не вырвать свою руку.

– Я не хочу обмываться! – процедила она сквозь зубы и еще плотнее обхватила себя руками.

– Не дури, – повторила мать Танкрада, уже явно теряя терпение. – Ты грязная от пяток до макушки. И почему это ты так стесняешься? Прям как мальчишка. – Она подошла к Элфрун и, взяв ее за запястья и с силой разведя ее руки в стороны, стала осматривать ее с головы до ног. – Нет, вы только взгляните! Все ребрышки можно пересчитать. Нужно будет с этим что-то делать.

Это было уже не просто унижение. Элфрун отчаянным движением высвободилась из рук Свиты.

– Отпустите меня! Я хочу немедленно уйти.

Она ожидала возражений, но последовало короткое:

– Иди. – Свита скрестила руки на груди и отступила на шаг назад. – Вон дверь. Она не заперта. – Она мотнула головой в сторону выхода. – Ступай.

– Я не могу уйти голой! – Элфрун уловила в своем голосе приближение горьких детских слез и еще больше разозлилась на себя. – Дайте мне что-то надеть.

– Тогда позволь нам помочь тебе обмыться, и мы найдем для тебя какую-то одежду. – Интонации ее были вкрадчивыми и успокаивающими. – Ты, должно быть, еще и проголодалась.

Элфрун закрыла глаза. Теперь, когда приступы тошноты прошли, она не могла с этим не согласиться. Разве не за едой она направлялась, когда всадники схватили ее? Финну она предложила сходить за хлебом, а сама не ела целый день.

Финн.

Подступившие слезы жгли изнутри ее опущенные веки. Как глупо было идти на поводу у собственной гордости! Тот внезапный приступ лицемерного самодовольства был подпитан ее гневом, а также стыдом, возникшим как отголосок желания.

Гордыня, гнев, вожделение. Есть в этом всем что-то общее.

Три из семи смертных грехов.

Абархильд всю ее жизнь втолковывала ей, что такое грех, но только теперь Элфрун начала осознавать, насколько греховен реальный мир. И дело было не только в непослушании и своеволии, на что обращала внимание Абархильд. Грех был стеной из ее собственного эгоизма, которая, подобно зарослям ежевики, царапала ее, мешала смотреть вперед, не подпускала к ней близко других людей. А также причиняла им боль.

Она знала, что сделала Финну больно, – она видела тогда его лицо.

Хуже того, она сделала это намеренно.

И весь ее запал иссяк.

Она стояла, отрешившись от всего, как столб, закрыв глаза и разведя руки в стороны, давая возможность двум рабыням обтирать ее лицо, руки и ноги тряпками, смоченными в теплой воде, а затем расчесывать ее спутанные волосы так осторожно, насколько это было возможно сделать густыми гребнями. Она позволила поухаживать за собой, сдалась, подчинившись чужой воле, и это принесло ей глубокое успокоение. Она находилась в полусонном состоянии, стояла, слегка покачиваясь и мечтая о забытьи, и только подергивания гребнями волос не давало ей заснуть окончательно. Она никак не реагировала на тихое бормотание рядом, сетование по поводу синяков на ее ребрах и чуть ли не с сожалением восприняла слова матери Танкрада.

– Подними руки над головой, – сказала та.

Элфрун почувствовала, как свежая хрустящая ткань скользнула по ее коже сверху вниз. Сорочка была чересчур длинной и широкой для нее, край ее чуть ли не касался пола. Ощутив себя вновь одетой, она испытала невероятное облегчение и стянула складки тонкой белой ткани, словно это давало ей защиту не хуже кольчуги.

– Вот.

Обернувшись, она обнаружила возле своего локтя деревянное блюдо с еще теплым пшеничным хлебом, свежее масло и мед. Запах хлеба был почти невыносимым. Она очень старалась не есть с жадностью, не давиться им, откусывать понемногу и тщательно пережевывать, как учила ее Абархильд, но это было очень нелегко, когда во рту ощущался вкус мягкого хлеба с хрустящей корочкой, толсто намазанного чуть солоноватым маслом и невообразимо сладким медом. Она заставила себя остановиться, когда со стыдом заметила, что остальные женщины просто стоят вокруг и смотрят, как она ест, придерживая волосы, чтобы они не попали в мед.

– А что, больше никто не ест?

Мать Танкрада улыбалась:

– Сейчас важно позаботиться о тебе. Вот.

Ей подали чашу из рога, полную медовухи, густой и сладкой, с присущим ей горьковатым привкусом; как всегда, ей казалось, что в этом напитке есть что-то непостижимое. Элфрун отпила немного и хотела вернуть рог, но маленькая рабыня с улыбкой остановила ее руку, и она из вежливости допила медовуху до густого неприятного осадка, после чего ее руки и лицо снова вытерли. Волосы ей откинули назад и вновь принялись расчесывать, пока они не начали сухо потрескивать. Мать Танкрада стояла чуть сзади и внимательно наблюдала за всем этим процессом; Элфрун увидела, что кончик ее языка опять на миг беспокойно высунулся и коснулся усиков в углу ее рта. Вероятно, женщина не замечала, что делает это.

Пожилая Ада тем временем занялась очагом; она вытащила оттуда остатки обгоревших вещей Элфрун, свалила их в кучу в угол и подбросила в огонь березовой коры, взяв ее из тяжелой корзины, сплетенной из ивовых прутьев, которая стояла возле очага.

– Вот. – Перед ней развернули длинное и теплое шерстяное платье цвета спелой пшеницы, и Свита одобрительно осмотрела его. – Оно будет хорошо сочетаться с твоими волосами, – закивала она. – Они у тебя темнее, чем у Танкрада, но ненамного. Вас вполне можно было бы принять за брата с сестрой, если бы не это.

Если бы не это? Что – это? Но на нее как раз начали натягивать платье, и вопрос этот так и повис в воздухе. Платье, сшитое из тонкой саржи с узором из ромбов, было замечательным, мягче, чем любая из ее собственных вещей; по мягкости оно не уступало побитой молью серой тунике, которую она отдала Финну, но была легче ее. Манжеты были обшиты темно-красной лентой. Она повязала свой пояс и наконец-то почувствовала себя самой собой.

– Прелестно. Встань прямо. – К ней направлялась мать Танкрада, разворачивая на ходу отрез белого полотна, тонкого, как марля, но сотканного плотнее, с вышивкой белыми нитками по краю. – Позволь-ка. – Она накинула покрывало Элфрун на голову и стала закреплять его. – Забавно видеть невесту с ключами на поясе.

Элфрун вскрикнула.

Она не смогла сдержаться. Она попятилась, отмахиваясь от облака белой ткани, только теперь осознав, в какую паутину угодила. Принятие этих элей[53] белого тонкого, как марля, полотна было равносильно тому, что она дала свое согласие семье Танкрада стать его женой. Если она наденет это покрывало, уже никто не поверит ее заявлениям, что ее похитили и изнасиловали. Как она раньше этого не поняла? Какой же дурой они ее считают!

Но нет. Они не считали ее глупой, они решили, что она уступчива, покорна и даже будет довольна, что так все обернулось. Счастлива. Благодарна им за честь, оказанную ей.

Все это вспышкой молнии пронеслось в ее голове, пока она пятилась, тяжело дыша и вытянув перед собой руки, чтобы отвести надвигающуюся опасность.

– Конечно, ты сейчас переживаешь. – Мать Танкрада улыбалась, но улыбка эта не затрагивала ее глаз. – Видела бы ты меня в мою первую брачную ночь. А я ведь, милочка, тогда была намного младше тебя. – В уголке рта ее появился кончик языка, лизнувший темную щетину усиков. – Ты помнишь это, Ада?

– Вы, леди, тогда были напуганы до беспамятства, точно мышь в зубах кошки, – ответила маленькая женщина, угодливо кивая.

Но Элфрун от этого легче не стало.

– Простите, – пробормотала она, ненавидя себя за это не меньше, чем она ненавидела всех их. – Я не поняла… вы мне ничего не сказали… Никто мне ничего не сказал… – Платье стало казаться тяжелым, складки ткани путались между ногами. Она уже дошла почти до угла; пятясь, она споткнулась о ткацкий станок. Дверь была в самом дальнем конце помещения, и проход к ней загораживали три женщины, раскинувшие свадебное покрывало, словно охотник ловчие сети.

Но тут мать Танкрада вдруг остановилась и жестом приказала остальным сделать то же самое.

– Бедняжка. Ты выбилась из сил, что неудивительно. Мы слишком много от тебя хотим. Располагайся здесь, – сказала она, аккуратно складывая покрывало, уголок к уголку. – Ада, подбрось дров в очаг и устрой рядом постель. Собери немного золы в ведро для ее нужд. Когда все сделаешь, найдешь меня в зале. – Затем она обернулась к Элфрун, широко улыбаясь: – В конце концов, теперь, когда ты здесь, торопиться незачем.

– Я просто хочу домой, – сказала Элфрун, которую коробило от своей вежливости и извиняющегося тона. – Там будут беспокоиться.

Но будут ли на самом деле? Ей трудно было представить, как там отреагируют на этот набег. Где-то в самом дальнем уголке ее изможденного сознания вертелась мысль, что Донмут будет и дальше жить своей жизнью, что ее присутствие или отсутствие никак не скажется на нем. Но, конечно же, это говорили в ней усталость и страх. Абархильд, безусловно, будет с ума сходить от беспокойства. И Фредегар тоже. Видиа – она могла положиться на него, он организует погоню по следам всадников и вернет ее.

И Финн…

Будет ли он переживать, что она исчезла? Будет ли для него иметь значение, что сделали с нею?

И вновь все внутри у нее сжалось и ее начало выворачивать наизнанку, а жалость к себе готова была захлестнуть ее с головой. Она боролась с этим чувством. Так ли необходимо, чтобы ей кто-то помогал? Любой из них? Если ей удастся выбраться отсюда и спуститься к реке, все будет хорошо. Она сама найдет выход из этой нелепой ситуации.

Сознание ее ухватилось за это утешительное слово. Нелепость. Не ужас, не кошмар. С ней все в порядке. Она цела, не ранена. Она не дала своего согласия на брак. Не произошло ничего такого, чего нельзя было бы изменить.

Ада шаркающей походкой вышла, оставив ее наедине с ткацкими станками Иллингхэма. Заставив себя выждать как можно дольше с того момента, как за пожилой рабыней закрылась дверь, Элфрун про себя десять раз досчитала до дюжины, после чего быстро подошла к двери и попыталась ее открыть. Но, как она ни старалась, дверь даже не стронулась с места.

Подперта снаружи.

Она снова принялась считать, чтобы успокоить свой пульс, прогнать со щек румянец паники и начать рассуждать здраво. Стены из крепких досок, приколоченных внахлест. Плотно утоптанный земляной пол. Это не какая-нибудь плетеная хижина, в стене которой можно расковырять дыру.

Но она могла поспать. Она вымылась, согрелась, хорошо поела, и под рукой было ведро с золой. Здесь же были соломенный тюфяк и одеяло. Да, она могла бы поспать. А утром она потребует отпустить ее.

Часть пятая

Летопись, скрипторий Йоркского кафедрального собора

29 сентября 860 года. Праздник святого Михаила и всех ангелов

– Не прикасайся к этому! – Новообращенный моментально отдернул руку, словно обжегся. – Эти вещи должны лежать так, как их оставили.

– Но здесь же пыль, магистр!

– Да, пыль. И твой наставник задаст тебе трепки, если ты не будешь должным образом выполнять свои обязанности. Знаю, знаю. – Мальчишка энергично закивал. – Но я тоже поколочу тебя, причем делать это буду сильнее и дольше, если ты станешь совать сюда свой нос. Ты меня понял? – На глазах библиотекаря показались слезы. – В других местах здесь – да, делай что должен. Но только не на этом столе.

67

Видиа убедился, что соколы и охотничьи собаки ухожены, и наконец-то отправился в кухню, чтобы получить свою порцию хлеба и похлебки, а также немного эля, если дадут. Нужно поесть и собраться с духом, а потом настанет время для разговора, который он планировал уже давно. Сначала он удовлетворит свои потребности, а потом пойдет и поговорит с Элфрун, это для него очень важно. Он был уже довольно близко к цели, чтобы учуять аппетитные запахи готовящейся еды, чтобы в пустом желудке его заурчало, а рот наполнился слюной, когда вдруг почувствовал, как кто-то отчаянно дергает его за полу туники. Удивленно обернувшись, он увидел мальчишку-собачника, лицо которого исказила страдальческая гримаса.

– В чем дело? – Мальчишку кто-то обидел? Он, вообще-то, понял, о чем его спрашивают? Видиа был готов уже прогнать его, да еще дать оплеуху, чтобы не приставал.

Но рывки за тунику не прекращались, к ним добавилось еще и мучительное жестикулирование, и в конце концов это убедило Видиа, хоть и с большой неохотой, но все же последовать за ним в тускло освещенный внутренний двор. Ребенок указывал на собаку, на того никудышного пса, который так сплоховал в битве с медведем. Губы Видиа сжались. Элфрун была слишком мягка с ним, даже если он был ее добрым компаньоном. Егерь по-прежнему считал, что нужно было порешить его тогда вместе с остальными.

Он стал тенью Элфрун.

Но почему он здесь? И что это он делает?

Гетин припал к земле, поджав хвост и приподняв голову, и при этом издавал странные звуки – то ли скулил, то ли лаял. Потом он завыл так, что волосы на затылке Видиа зашевелились. Собака неотрывно смотрела куда-то вдаль, но когда он попытался проследить за его взглядом, то не увидел ничего, кроме тропы, извивавшейся между строениями и дальше уходившей через луга к реке. Гетин сделал несколько шагов вперед, потом столько же назад и снова заскулил.

– Что с ним?

Видиа присел рядом и протянул к нему руку. Он мог не уважать пса за отсутствие бойцовского духа, но посчитал неправильным не поддержать собаку, видя, как она страдает.

Но Гетин проигнорировал его жест.

– Он ранен?

Мальчик-собачник покачал головой. Выходит, он все-таки что-то понимает.

– Где Элфрун?

Мальчик выразительно пожал плечами, потом развел руки в стороны и указал на тропу.

– Но почему тогда он не ушел вместе с ней?

– Она уехала на лошади.

Видиа резко обернулся и увидел перед собой незнакомца с болезненно серым лицом – того раненого, которого Элфрун утром привела с собой в усадьбу. Он вышел из темного проема дверей конюшни; левую руку он прижимал к груди, а правой поддерживал ее за локоть.

– Но она, конечно же, должна была взять его с собой. Сколько раз, черт побери, я говорил ей, чтобы всегда брала с собой собаку!

– Думаю, она вообще не собиралась никуда уезжать. – Незнакомец сокрушенно покачал головой. – Сам я не видел, но я был здесь, неподалеку, и слышал топот копыт. И это не тот звук, который ожидаешь услышать во дворе усадьбы. Это произошло совсем недавно. Я просто не успел вовремя подняться на ноги. – Он огорченно махнул рукой.

– Ты хочешь сказать, что это случилось только что? – Видиа покачал головой и нахмурился. – А что за лошади? Наши? – Отодвинув незнакомца в сторону, он порывисто пошел вдоль стойл, вглядываясь в их полумрак. – Мары нет на месте. Она уехала на Маре? На маленькой гнедой лошадке? – Видиа еще больше нахмурился. На Маре весь день ездил Атульф. Должно быть, парень вернулся и поставил маленькую кобылку в конюшню, после чего Элфрун и взяла ее, но, если бы так и было, он этого не мог бы не заметить. Да и не стала бы Элфрун брать уставшую лошадь.

– Она вообще не выводила отсюда лошадь. – Чужак хмурился, явно пытаясь осмыслить все, что он слышал. Видиа даже захотелось встряхнуть его. – Отсюда она вышла на своих двоих. Она рассердилась на меня. – Он закрыл глаза. – А затем, почти сразу же, я услышал стук копыт скачущих лошадей.

– Лошадей? Их было больше, чем одна?

– Да, две или три. Могу поклясться. – Он тяжело вздохнул. – Но я не сразу смог встать. А когда я оказался у дверей, они уже пропали. И я ничего не увидел.

Видиа отошел от него в сторону. Присев, он стал внимательно рассматривать утоптанную землю, а потом покачал головой.

– Сегодня слишком много лошадей въезжало в усадьбу и выезжало отсюда. – Он двинулся в том направлении, куда смотрел Гетин, по-прежнему издававший странные жутковатые звуки.

– Я пойду с тобой.

– Какой с вас толк? – Незнакомца передернуло от этих слов. Видиа продолжал идти, не останавливаясь. – Ты ранен. Он немой, – показал он на мальчика. – Эта чертова собака не стоит того, чтобы ее кормить, о чем я не раз говорил Элфрун. – От голода и усталости он стал раздражительным. – А ты вообще нездешний. И что бы здесь ни происходило, тебя это не касается.

– Эта чертова собака вчера ночью спасла мне жизнь, – тихо сказал незнакомец. – Она и ваша леди.

Видиа остановился.

– Ясно. Да. Очень хорошо. Твой интерес мне понятен. – Он обернулся. – А кто-нибудь еще видел, что здесь произошло? Или только один немой мальчишка и одна бесполезная собака?

Но мальчик снова оказался рядом, настойчиво указывая в сторону тропы. Взяв Видиа за локоть, он стал тянуть его в том направлении, а незнакомец повернулся к Гетину и здоровой рукой трепал его по ушам. Когда он выпрямился, пес немного успокоился и трусцой побежал за ними.

– Пойдемте.

Смеркалось, а когда они, спускаясь по склону, зашли под кроны деревьев, стало еще темнее. Видиа время от времени приседал и рассматривал следы копыт, которые стали заметнее, когда они отошли подальше от истоптанной ногами земли вокруг построек и от исхоженных троп.

– Три лошади, – наконец сказал он, выпрямившись. – Здесь они неслись во весь опор. – Теперь он уже относился к происшедшему со всей серьезностью. – Мы знали, что по холмам рыщут бандиты, но чтобы среди домов? И почему они потом направились к реке? – Он покачал головой. Одно дело напасть на бродячих артистов с дрессированным медведем, но совершенно другое – захватить женщину во дворе собственной усадьбы.

Незнакомец внимательно смотрел на тропу, спускавшуюся к воде.

– Они увезли ее в Иллингхэм. Я мог бы догадаться.

Видиа резко обернулся к нему:

– Что ты хочешь этим сказать… как тебя там?

– Финн, – с горечью отозвался незнакомец. – Я слышал кое-что. Я знал, что они положили глаз на Донмут. – Он смотрел на погруженный во тьму противоположный берег. – Нужно было любым способом уберечь ее. – Он положил руку Гетину на загривок. Пес все еще скулил и повизгивал.

– Это не твоя забота. – Видиа был сбит с толку и теперь пытался осмыслить сказанное им. Если ее забрали в Иллингхэм, это могли сделать только люди из Иллингхэма. Не какие-то бандиты, которые могли захватить девушку случайно, наобум. И не торговцы рабами. Если люди из Иллингхэма увезли Элфрун к себе, то только потому, что она была леди Донмута. И тогда, конечно, не в их интересах обращаться с ней плохо. – Лучше не вмешиваться. Вполне возможно, что она отправилась туда по своей воле.

– Этого мы не знаем, – сказал Финн.

Мы? Видиа бросил на него гневный взгляд.

– Может, помолчишь и дашь мне подумать? – сердито выдохнул он. – Мы не можем вломиться в Иллингхэм со своими дикими обвинениями – ночью, без оружия и вдвоем.

– А стюард?

Видиа заметил, как напряглось лицо Финна. Он немного подумал, а потом отрицательно помотал головой. Он не любил стюарда.

– Нет, нужно обратиться к леди Абархильд. Я пошлю кого-нибудь в монастырь. – Он искоса взглянул на Финна. – Но это может подождать. Если она в Иллингхэме, обходиться с ней будут хорошо. – В желудке у него громко заурчало, и он криво ухмыльнулся. – Я целый день ничего не ел, и у меня еще куча дел. До утра время у нас есть.

68

Это был ее шанс. Тетя будет варить пиво, а мать забрала маленьких детей, чтобы взрослые могли встать пораньше и начать работать еще до рассвета. Это всего в нескольких сотнях ярдов отсюда, а все будут заняты сплетнями, сидя вокруг теплого очага. Она не знала, где отец, но и не особо переживала по этому поводу. Где-то в зале, для разнообразия отравляет жизнь кому-то другому. Нужно будет рискнуть.

Сетрит оглядела слабоосвещенную комнату. Куда бы она спрятала его на месте отца? Даже много серебра занимает совсем мало места. Хуже всего, если он его закопал. Не может же она перекапывать весь пол! К тому же он мог закопать и не в доме. Пол был хорошо утоптан и усыпан тростником. Что ж, это была ее работа. Убрать весь этот мусор, принести свежего тростника из скирды, а перед этим изучить каждый дюйм земляного пола, чтобы узнать, не копали ли его в каком-то месте.

На все это ушло немало времени, но зато теперь она была уверена, что отец в доме ничего не закапывал. Оставалось всего ничего – искать непонятно где за пределами дома.

Но в небе, на западе, все еще светило солнце, а скоро взойдет растущий месяц. Она взяла заостренную палку для делания лунок и отправилась на небольшой огород, глядя себе под ноги и тыча палкой в землю между засыхающими стеблями бобов. Конечно, он должен был как-то пометить это место. За ней по пятам следовали куры и утки, склевывавшие слизняков и прочих ползучих тварей, которых выковыривала ее палка. По мере того как опускались сумерки, она искала энергичнее, заглядывая под все увядшие листья. Куча вырванных сорняков быстро росла, ухоженная домашняя птица выглядела довольной, но нигде не было никаких намеков на то, что в земле кто-то что-то закапывал.

Сетрит стиснула зубы.

Деньги могли быть спрятаны где угодно.

Спина болела, на ладонях появились водянки. Она так тяжело трудилась, взбивая масло и делая сыр на прессе, так почему же от какой-то палки для лунок у нее образовались волдыри?

– Все еще думаешь о нем?

Она подняла голову.

У забора стоял Видиа и смотрел на нее; у его ног, как обычно, вертелась собака. Она выпрямилась. Они с ним были почти одного роста.

– Дай мне загнать птицу на ночь, – сказала она.

– Я помогу. – Он щелкнул языком, и пес послушно лег; после этого Видиа зашел в загородку. Загонять кур и петухов в курятник, а уток – в их загон вдвоем было намного проще, и она была благодарна ему за помощь. Как только маленькая деревянная дверь сарая захлопнулась за последней курицей, она повернулась к нему.

– Ты меня о чем-то спросил?

Он кивнул:

– Да. Но это не имеет значения.

– Нет, имеет.

– Ладно, – сказал он и повторил свой вопрос: – Все еще думаешь о нем?

Она на миг закрыла глаза:

– Постоянно.

– Об Ингельде.

– Постоянно. – Она с вызовом взглянула на него, ожидая осуждения, но он промолчал, а его изуродованное шрамом лицо осталось хмурым. – Он как-то сказал, что я затмеваю солнце. У меня сейчас ощущение, что от меня заслонили солнце. Но тогда он имел в виду, что я для него ярче солнца, а для меня сейчас все стало темным и холодным. – Она судорожно стиснула зубы, чтобы не дать волю неожиданно подступившим слезам, но они все же пробились наружу, и из-за спазмов в горле ей было трудно дышать. – С ним я была живой. Я сейчас жалею, что не умерла.

Видиа вдруг вспомнил, как тяжело ему было заставить самую молоденькую соколиху взять вабило, как она поначалу паниковала и пронзительно кричала, когда с ее головы снимали кожаный колпачок. В темноте ей было намного спокойнее, когда он говорил ей успокаивающие слова и гладил ей перья на шее. Он должен был ненавидеть эту женщину. Должен был презирать ее. Теперь он понимал, что все, что ей когда-либо было нужно, – это просто правильное обращение.

– Можно мне войти?

– Мне нечего тебе предложить.

– Это не имеет значения.

Она кивнула, а через миг вытерла руки и пошла вперед; но уже в дверях внезапно обернулась, и он вздрогнул от неожиданности.

– Знаешь, я и про Хирела тоже думаю. – Это снова было сказано с вызовом. – И больше я такой ошибки не повторю.

– Почему ты вышла за него?

Она пожала плечами:

– Он этого хотел. А я… я тогда думала, что у меня будет ребенок. – Она сверкнула на него глазами. – Но ребенка не было. А еще я думала, что ты умираешь. Или будешь калекой.

– К тому времени, когда ты вышла за Хирела, я уже поправлялся.

Она с трудом сглотнула.

– Мне сказали, что вепрь серьезно порвал тебя. И я не хотела себе кастрированного мужа.

– Но я не был ранен туда.

– Тогда нужно было прийти и сказать мне об этом!

– Я посылал за тобой. Я просил Элфрун, чтобы она привела тебя. Но ты не пришла. Да, меня тогда трясла лихорадка, но я все прекрасно помню. Если бы ты тогда пришла… – Но, взглянув на ее красное от гнева лицо, он потерял мысль и не смог закончить фразу. – Как бы то ни было, – он набрал побольше воздуха в легкие, отчего шрам на его ребрах больно натянул кожу, – я пришел попрощаться.

– Что?

– Я вскоре уеду. Я планировал это много недель. Даже месяцев. Меня здесь ничего не держит.

– Куда же ты отправишься?

– К своей родне. На север. Это не так далеко – три дня пути. По другую сторону Пикерингских болот. – Он видел, что название это ни о чем ей не говорит.

– А ты уже сказал им? Элфрун? И старой стерве?

Он нахмурился, и она тут же прикусила язык.

– Сейчас я направляюсь в монастырь. – Он продолжал хмуриться. – Я хотел сказать Элфрун, но она уехала в Иллингхэм. И в том, как она сделала это, что-то не так. Она не взяла с собой Гетина.

Сетрит нисколечко не интересовало, взяла Элфрун с собой на прогулку своего пса или не взяла, – это было видно по ее лицу.

– Так ты уезжаешь прямо сейчас?

– Нет, через день-другой. А что?

– Я поеду с тобой.

– А с чего ты взяла, что я тебя возьму?

Ее все еще красное лицо вдруг стало спокойным и вдумчивым.

– Если бы ты хотел спрятать мешочек с серебром, – сказала она, – куда бы ты его дел?

– Повесил бы его себе на шею.

Она покачала головой:

– Нет, не то. Возможно, он закопан, но я не нашла это место.

Он скривился и пожал плечами:

– Может, в тростнике крыши? На стропилах? Насколько большой этот мешочек?

– Не знаю, – сказала она, а потом тихо добавила: – Помоги мне.

Он прищурился и бросил на нее долгий испытующий взгляд. Она приняла вызов и не отвела взгляда, и через миг он кивнул. Как и в случае с домашней птицей, вдвоем это делать было намного легче. Стропила были низкими, и у них ушло совсем немного времени на то, чтобы обшарить каждую горизонтальную поверхность, каждый уголок на балках и перекладинах. Она уже приготовилась переходить к свесам крыши, крытой толстым слоем тростника, когда услышала, как он пробормотал:

– Тут дыра. И внутри что-то есть. – Засунув в дыру руку по самое плечо, он вытащил небольшой мешочек, держа его подушечками пальцев. – Ух ты… он с деньгами! Тридцать… возможно, сорок монет. – Потянув за кончик шнурка, он развязал его и высыпал на ладонь несколько блестящих дисков. – И все это хорошее серебро. Откуда оно?

– Мой отец украл его у хозяев Донмута. – Она затаила дыхание.

С ее стороны это был большой риск. Может, он сейчас презрительно подожмет губы и направится прямиком к Элфрун – как честный человек или просто чтобы увидеть, как будет унижен ее отец? Про себя она решила, что во втором случае она бы его поняла, хотя, наверное, и не смогла бы простить.

А может быть, он просто сунет все это в свой кошель и уйдет?

– Это мой шанс уйти отсюда, – сказала она. – Я уже не могу терпеть его побои, он бьет меня, как только я отвернусь. Тошно.

Так как же он поступит? Она наблюдала за тем, как его пальцы сжали маленький кожаный мешочек, и боялась дышать: очень медленный глубокий и беззвучный вдох и такой же медленный выдох.

– Ты с этим серебром уходишь вместе со мной на север – такую сделку ты предлагаешь?

– Нет, кое-что поважнее.

– Что же?

– Поцелуй меня.

Он хмуро взглянул на нее:

– Ну давай. Мне нужно знать, каково это – целоваться с тобой.

– Мы ведь уже целовались.

– Сейчас все по-другому. – Щеки ее горели, но она выдержала его взгляд. – Ты весь в шрамах. А я намного больше понимаю в поцелуях. – «Ну вот, – сказала она себе. – Сейчас он может просто развернуться и спокойно уйти, забрав все серебро с собой, и я не смогу остановить его».

Но вместо этого он пристально посмотрел на нее, потом отвел глаза, а затем взглянул снова и сделал шаг вперед. Голос его звучал глухо:

– Если я сейчас поцелую тебя, никаких аббатов больше не будет. Никогда.

Она согласно кивнула, и он крепко прижал ее к себе.

69

Элфрун очнулась от сна, наполненного мрачными беспорядочными видениями. Рядом кто-то был: она чувствовала на себе чьи-то руки и прижавшееся к ней тело. Было темно и душно, видимо, она была укрыта отцовским плащом; но здесь было тепло, так что она не могла находиться на том ужасном склоне холма, где лежал истекающий кровью Финн. К тому же у тела у нее под боком был незнакомый запах.

В этот момент она полностью проснулась и, сев рывком, сбросила с себя накрывавшую ее ткань и быстро отползла в сторону, упираясь в пол ладонями и ступнями. В комнате было темно, если не считать углей, тлеющих в очаге, но и этого освещения было достаточно, чтобы рассмотреть Танкрада, стоявшего на коленях возле того места, где она только что лежала; глаз его в тени скул видно не было.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Что я делаю? – Она судорожно поджала колени к груди, дико глядя по сторонам.

Он похлопал ладонью по одеялу:

– Иди ложись.

Она, хмурясь, молча замотала головой.

– Не дури, – сказал он. – Так нужно. Это нужно нам обоим.

Она в замешательстве взглянула на него, но потом до нее начало доходить и она почувствовала, как ее охватывает паника.

– Но я уже обещана. – Это было первое, что пришло ей в голову.

– Что? – Танкрад явно был потрясен и злился. Он мгновенно вскочил и направился к ней.

– Обещана Господу, – торопливо пробормотала она. – Моя бабушка говорит, что я должна стать монахиней.

Тут он рассмеялся.

Рассмеялся не зло и не громко; она поняла, что он на самом деле находит ситуацию забавной, но старается не показать этого. Вероятно, он не хотел оскорбить ее чувства. Когда его лицо вновь стало серьезным, он сказал:

– О да. Атульф говорил мне про это. Про твою бабушку и про то, что, по ее убеждению, Церковь – самое безопасное прибежище для вас обоих.

– Атульф?

– Атульф много рассказывал мне про тебя. – Лицо его на миг напряглось, и ее заинтересовало, что за нежеланная мысль мелькнула у него в голове.

– Так я могу уйти? – Она торопливо поднялась на ноги и направилась мимо него и мимо очага к двери, стараясь держаться от него подальше. «Если же станешь ты грозить мне дикими зверями, знай, что именем Христа станут они приручены…» Эти слова святой Агаты, обращенные к Квинтилиану, звучали в ее голове. «…Если же ты используешь огонь, небесные ангелы изольют на меня исцеляющую росу…» Но слова эти, казавшиеся ей такими прочувствованными, подходили для святой, противостоявшей всему языческому Риму, но были совершенно неуместны в этом темном помещении и не тронули бы этого рассудительного молодого человека.

Толкнув дверь, Элфрун сразу поняла, что она, как и раньше, заперта снаружи.

Их закрыли здесь вместе.

В этот миг вихрь паники, с которой она до сих пор довольно успешно справлялась, вдруг поднялся из глубин ее души и захлестнул ее.

Все это было спланировано. Эта добрая женщина с обрюзгшим лицом, этот хлеб с медом, эти ее сладкие слова… Элфрун почувствовала, как сердце бешено забилось где-то у нее в горле, грозя задушить ее.

– Прости, – сказала она. – Но это какое-то недоразумение. И если ты меня отпустишь, я не буду держать на тебя зла. И никому ничего не скажу. Я не расскажу об этом королю или… – Она изо всех сил старалась, чтобы в ее голос не проникла умоляющая интонация и чтобы ее руки оставались опущенными.

– Я понял тебя, – сказал он. – Не беспокойся. – Тон его был дружелюбным, как будто она скакала на Блис у него за спиной, и Элфрун почувствовала, как волна страха постепенно отступает. Он двинулся к ней, и в тусклом свете тлеющих в очаге углей было видно, что он улыбается. – Моя мать говорила, что тебе будет нелегко на это пойти. Что ты будешь бояться и даже можешь передумать.

– Передумать? Насчет чего?

– Она сказала мне, что девушки часто пугаются, когда это случается в первый раз, и что я не должен обращать на это особого внимания. – Вдруг он сильно толкнул ее в плечи, и она уселась на пол, опешившая и испуганная. Не успела она опомниться, как он оказался рядом; она быстро встала на четвереньки и попробовала отползти от него, но Танкрад толкнул ее на тюфяк и, навалившись на нее сзади всем своим весом, прижал ее к полу. Все это произошло так быстро, что у нее не было времени набрать воздуха в легкие, и тем не менее она все равно начала кричать, даже ощущая нехватку воздуха.

– Прекрати! – сказал он.

Но она не могла прекратить и кричала, пока воздух не закончился и она вынуждена была умолкнуть, чтобы вдохнуть его в свои пылающие легкие. Только теперь она заметила, что давление на нее ослабло. По каким-то причинам он откатился в сторону, и она теперь могла дышать.

Она вскочила на ноги и резко развернулась, приготовившись к новой атаке, но он сидел спиной к ней, понурив голову и обхватив колени руками. Она слышала его прерывистое дыхание, но он не шевелился. Сердце глухо стучало ей в ребра, и она бросила быстрый взгляд на двери. Что дальше? Может, он сейчас позовет своих друзей, чтобы они подержали ее?

Но он по-прежнему сидел неподвижно, и паника ее потихоньку пошла на убыль. Теперь она будет настороже. Ножа у нее нет, но она станет царапаться и может добраться до его глаз.

– Иди сюда, – наконец сказал он. – Садись. Давай поговорим. – Он обернулся, и она увидела бледный овал его лица. Он дернул головой, и она сделала шаг назад. – Иди же. – Он встал на ноги и пошел к ней. Она заставила себя оставаться на месте. Что хорошего, если он загонит ее в угол? – Нам необходимо поговорить.

Элфрун с трудом сдержала истерический хохот. При этом спазм так сжал ей горло, что она не могла сказать и слова, даже если бы очень захотела. Но рука его уже была на ее плече, и он слегка тряхнул ее.

– Не сердись. И не переживай. Все у нас получится. Мы попробуем еще раз, позже.

Получится? Попробуем еще раз? Элфрун выскользнула из-под его руки, а затем повернулась к нему лицом; она судорожно сглотнула и вытерла вспотевшие ладони о юбку.

– За кого ты меня принимаешь? – Она не узнала собственного голоса, таким жестким и бесстрастным был он. – За одну из своих девушек-рабынь, у которых нет другого выбора?

– Что? – Он сокрушенно покачал головой. – Не дури. Ты приняла покрывало. Ты моя жена.

Прошло несколько мучительных мгновений, прежде чем смысл сказанного им дошел до нее. А когда это случилось, слова эти подействовали на нее, словно ушат ледяной воды на голову.

– Это тебе твоя мама сказала? – Она выпрямилась и гордо развернула плечи. Смысл этого жеста был ясен. – Я не твоя жена и не буду ею никогда.

– Ну конечно же ты моя жена. – Он так напоминал свою мать, какой она была незадолго до этого: такой же рассудительный, такой же уверенный.

– Как ты можешь говорить такое? Ты похитил меня. Ты… ты пытался изнасиловать меня. Никто меня ни о чем не спрашивал. Я совершенно четко сказала твоей матери – нет. Мой отец умер. Мой дядя тоже умер. И никто не имеет права, никто…

Он нахмурился:

– Ты что, все забыла?

– Забыла – что? – Ей хотелось подлететь к нему, вцепиться в него и ногтями содрать благоразумное выражение с его лица. – Я-то как раз ничего не забыла. А вот ты – ты забыл. Я сейчас лорд Донмута. И никто не имеет права обращаться со мной таким образом.

– Но ты же передала мне свой подарок в знак своего согласия, – озадаченным тоном, глухо сказал он.

– Передала что?

Он нащупал на шее кожаный шнурок, вытянул висевший на нем крепко завязанный мешочек и, развязав его, вытряхнул что-то на свою ладонь. – Посмотри сама. Я ношу это с собой уже много недель. Нет, месяцев.

Она не хотела смотреть, но он опять подошел к ней и поднес то, что держал в руке, прямо к ее лицу.

– Ты не можешь делать вид, что это не твое. Брось, Элфрун. Любимая. Я сам видел его на тебе. – Теперь он говорил настойчиво, но было в его интонациях что-то щенячье; он напоминал сейчас Гетина, когда тот, понимая, что провинился, пытается вновь вернуть ее расположение.

Она согнула руки у груди и выставила вперед плечо; ей было все равно, что он собирается ей показать; более того, она даже боялась это увидеть. К горлу подступила тошнота.

– Оставь меня в покое.

Но это не помогло. Танкрад одной рукой развернул ее, а ладонь второй сложил лодочкой и поднес к ее глазам.

Там лежал наконечник завязки плаща с изображением весело скачущего зверя – черненое серебро. Танкрад наклонил ладонь, и на вещице заиграли отблески огня. Из заклепанного конца наконечника до сих пор торчали красные шерстяные нити. Даже в темном помещении Элфрун узнала его, он был знаком ей, как биение собственного сердца, как лицо отца. Все вокруг нее вдруг закружилось.

– Откуда он у тебя? – Однако ответ она знала еще до того, как Танкрад открыл рот.

– Атульф принес его вместе с твоим посланием, переданным на словах. Все лето он передавал мне от тебя приветы.

– Я ничего тебе не передавала.

– Ты просто дразнишь меня. Прекрати, Элфрун, прошу тебя! Это уже не смешно.

– Танкрад, – она услышала в своем голосе нотки паники и быстро подавила ее, – я никогда ничего тебе не передавала. Если Атульф это говорил, значит, он лгал. А этот наконечник у меня украли.

– Я не верю тебе. – Губы его плотно сжались, уголки рта поползли вниз, и в какой-то пугающий момент ей показалось, что он сейчас заплачет. – Все эти приветы от тебя, такие добрые слова…

Она гневно топнула ногой:

– Позови его сюда. И снова спроси его. Посмотрим, сможет ли он солгать, глядя мне в лицо.

Она заметила, что его лицо напряглось. Он крепко зажал серебряный наконечник в кулаке.

– Что ж, ничего плохого не произошло. Теперь ты здесь.

– Я не принимала покрывало. И не давала своего согласия.

Голос ее дрожал, но и сама она не могла бы сказать отчего – от страха или от ярости. Она знала, что были случаи, когда девушек увозили и выдавали замуж насильно, независимо от того, нравилось это ее семье или нет, но никогда бы не подумала, что такое может случиться с ней. Когда люди узнают о событиях этой ужасной ночи, кому они поверят? Она представила себе алчные лица и горящие глаза треплющих языками людей на весеннем и осеннем праздниках. Как все будут смаковать это!

– Не бойся. – Он снова попробовал улыбнуться. – Думаю, я не должен был удивляться…

– Я и не боюсь, тупица ты этакий. – Он бросила на него испепеляющий взгляд и сжала перед собой кулаки. – Я злюсь. Неужели ты настолько глуп, что не улавливаешь разницу? Атульф украл этот наконечник. Он солгал мне, лгал тебе. Что же это за преданность такая? И ты еще удивляешься, что я не хочу иметь ничего общего с…

– Да что с тобой? – Теперь и он разозлился. – Думаешь, это была моя идея? Льстишь себя мыслью, что ты мой единственный выбор?

Она потупила взгляд, потрясенная таким резким переходом от задабривания к враждебности.

– Тебе следовало бы благодарить судьбу, – с горечью сказал он. – Знаешь, на свете есть и другие девушки.

– Тогда почему я?

– Ты назвала меня тупицей, а теперь задаешь такие вопросы? – Он явно обиделся, но она не испытывала никакого желания извиняться.

Они долго смотрели друг другу в глаза, пока до Элфрун дошло.

– Донмут.

Он кивнул.

Она, отвернувшись от него, крепко обхватила себя руками. Дело было совершенно не в ней. И вовсе не желание обладать ею понукало его домогаться ее. Все дело было в земле, которую она олицетворяла, – в зарослях тростника, в заливных лугах, в полях, засеянных ячменем и овсом, в стадах овец на холмах. И важно было даже не столько то, что находилось на этой земле, как то, где она располагалась. Донмут – ворота Нортумбрии. Завладей Донмутом – и все королевство у тебя в руках.

Жгучие слезы подступили к глазам, но она не могла позволить им пролиться.

– Элфрун!

Не обращая на него внимания, она напряженно думала.

– Возьми это, – сказал он. – Раз это не подарок от тебя, он мне не нужен.

Танкрад взял ее за руку и, разжав ее кулак, положил на ладонь серебряный наконечник и вновь сжал ее пальцы. Но как только он отпустил ее руку, она тут же уронила наконечник в тростник на полу.

– Ты собираешься удерживать меня здесь?

– Это была не моя идея, – сказал он. – Не вини меня. – Он смотрел куда-то мимо нее. – Я не хотел, чтобы так вышло.

– Ты на самом деле считаешь, что мне не все равно, кто именно до этого додумался?

Танкрад уставился на нее, а затем, протиснувшись мимо нее, направился к двери. Он выкрикнул чье-то имя и забарабанил кулаками по деревянным доскам; снаружи ему ответили приглушенные голоса. Элфрун услышала, как с грохотом убирают подпиравший дверь брус. Она думала, что все еще длится эта бесконечная ночь, но в дверной проем хлынули лучи утреннего солнца, окутав золотым светом фигуру Танкрада, а за ним – двор, полный народу.

И из всех этих незнакомых лиц взгляд Элфрун четко выхватил лицо Аули.

70

Финн резко открыл глаза.

Он долго ждал и не спал, но в конце концов где-то за полночь, продолжая ждать, все же провалился в сон, вопреки своему желанию и здравому смыслу.

Видиа сдержал слово и нашел для Финна полоску ткани, чтобы тот мог связать ее и, набросив на шею, положить на нее свою левую руку; теперь боль в плече утихла, стала тупой и пульсирующей, но к ней добавилась мучительная тошнота, которая, как он знал, пройдет. В конечном итоге.

Пока он дожидался возвращения Видиа, мысли его были больше заняты болезненными ощущениями на губах – напоминанием о неумелых безрассудных поцелуях Элфрун, непонятно почему случившихся в полумраке хеддерна, о ее безудержной страсти, которая тронула его, но в не меньшей степени привела в ужас. Как он мог хотя бы на миг подумать, что это удачная мысль – предложить ей уйти вместе с ним?

А что он вообще мог ей предложить? Не только абсолютную пустоту его кошеля, но еще и пустоту его жизни, пустоту в его сердце. Когда Финн думал о том, что священники называют душой, перед глазами у него возникало одно из тех длинноногих насекомых, которые бегают по поверхности озера так быстро и так легко, что их крошечные ножки едва касаются воды и они свободно скользят то в одну сторону, то в другую. Остановиться для них означает утонуть. Без труда избегают препятствий и ненужного внимания. На миг появляются перед глазами человека, а уже в следующее мгновение исчезают, словно ласточки, и уже забыты.

Но Элфрун смотрела именно на него. На него, не на всякие пустяки и безделушки, которыми он торговал. Она глядела на него своими умными темно-карими глазами, похожими на озера с торфяной водой, и у него было такое ощущение, что она видит его насквозь, что ее взгляд проникает в самые мрачные глубины его души, где прячутся чудовища. Она заглянула туда и даже не дрогнула. Внезапно он вспомнил ощущение от прикосновения ее пальцев к старым шрамам у него на спине, легкого, как касание крыльев бабочки.

Так как же он мог заснуть после всего этого? Причем ему казалось, что проспал он несколько часов.

Окончательно проснувшись, он сел, прислонившись спиной к стволу дерева, и стал наблюдать за Донмутом, где начиналась обычная жизнь по мере того, как небо на востоке бледнело. Это было утро тумана и эха, звонкой переклички петухов с навозных куч и диких гусей, с гоготанием садившихся на воду эстуария. Он слышал тихие и громкие голоса, доносившиеся со стороны женского дома. Теперь, когда он лишился своей котомки, эти девушки потеряли к нему интерес. Рядом с ним сидел Гетин, а возле пса, словно его брат-близнец, устроился мальчик-собачник – такой же безмолвный и такой же терпеливый.

А Видиа все не было.

Финн закрыл глаза. Интересно, как его примут в Иллингхэме? Он знал, что должен идти туда, и идти прямо сейчас, и это никак не связано с тем, что Элфрун увезли туда, кто бы это ни сделал. Он солгал ей, когда сказал, что направится в Йорк. Если Аули находится где-то на побережье Хамбера, она будет там, как и остальные из их команды. И он должен вернуться к ним, растеряв самое ценное. Речь идет не о товарах из его котомки, дорогих и дешевых. Он вернется без Мира и Варри, и это приведет Туури в ярость.

По поводу Холми он так переживать не станет. Мальчишек, танцующих на канатах, можно подобрать на любом рынке. А вот хорошего медведя найти непросто, как и поводыря для него.

Варри был замечательным медведем.

Это не имеет ничего общего с теми, кто увез Элфрун. Он мог не знать всех тонкостей взаимоотношений Иллингхэма и Донмута, но он хорошо знал, кто платит Туури, и мог догадаться, какие цели они преследуют.

Финн вглядывался в темноту под своими опущенными веками. Он должен был все рассказать Элфрун. Предупредить ее, не позволяя ее гордости – и его гордости тоже – помешать ему. Ну вот чего он добился, цепляясь за обрывки собственной спеси? Он вспомнил прямую осанку Элфрун, ее красиво изогнутые брови, россыпь веснушек на носу. Серьезное, всегда слегка нахмуренное лицо. Вспомнил он и то, как с первого момента, с той встречи, когда почти год назад они с ней перекинулись парой слов на берегу, ему все время хотелось прикоснуться кончиком пальца к суровым складкам на ее лице и разгладить их.

Он должен был рассказать ей об угрозе, нависшей над Донмутом, столь же отчетливо видевшейся ему, как клубы тумана и дыма от очагов, которые и теперь вились над этими низкими, крытыми тростником крышами. Но он ей ничего не сказал. Почему-то он тогда решил, что ей и без того хватает забот. И еще он позволил ей уйти от него, выйти из конюшни и подвергнуть себя безмерной опасности.

Видиа считает, что в Иллингхэме она в безопасности?

Тогда этот Видиа просто глупец.

Лучи встающего солнца стали просвечивать через его опущенные веки, и они стали красными. Элфрун нет уже целую ночь, а он тут сидит без дела.

– Это был ты. Ты принес то зеркало.

Он резко открыл глаза. Туман приобрел золотистый оттенок.

К нему обращалось хрупкое худенькое создание; казалось, что детство никак не хочет отпускать эту девочку. На ней было платье, из которого она явно выросла и которое уже не скрывало ее выпирающих косточек на запястьях и голых икр. Он не сразу узнал ее. Подсказкой послужило упоминание о зеркале. Девочка с печального ноябрьского берега, которая тогда несла полный подол моллюсков. На ее сияющем лице выделялись огромные глаза.

– Да, – сдержанно сказал он.

Она кивнула, словно удовлетворившись его коротким ответом, и присела рядом с ним.

– Я искала леди. – Она помолчала. – Я даже заходила в зал. Там висит ее красный плащ, так что она должна быть где-то поблизости. Она не расстается с этим плащом, держит его под рукой. Постоянно. Но ее никто не видел. – Она оглядела его с ног до головы. – Ты ранен. – Она это просто отметила.

Он кивнул, а затем сказал:

– Пойди и принеси ее плащ.

Ее голубые глаза округлились.

– Ступай, – сказал он.

Она на миг задержала на нем свой тяжелый взгляд, а затем медленно поднялась на ноги.

– Да поможет мне Бог, если этот зануда Луда с кислой рожей поймает меня.

Не было ее долго.

Когда же она наконец вернулась, глаза ее сияли, а губы были плотно сжаты.

– Я немного почистила его, – сообщила она. – Я еще никогда не видела его в таком плачевном состоянии. А Луде я сказала, что леди попросила принести его.

Финн протянул руку, чтобы прикоснуться к мягкой красной ткани, но Винн убрала плащ подальше.

– Леди только мне доверяет свои вещи, – многозначительно сообщила она, и он согласно кивнул, принимая ее подозрительность по отношению к себе как должное. – Мы отнесем его ей?

Финн поколебался, но все же решился.

– Да, – сказал он. – Прямо сейчас.

Он должен положить конец этому тягостному бездействию, иначе он рискует сойти с ума. Финн с трудом поднялся, используя в качестве опоры ствол дерева.

– Где она?

– В Иллингхэме.

Винн задумчиво кивнула:

– Ей понадобится ее плащ. – Она пошла рядом с ним, нога в ногу, Гетин и мальчик-собачник шли следом.

Был прилив, и уровень воды в реке был высоким. Чтобы перейти речку вброд, они разделись – глубина здесь доходила мальчику-собачнику до груди. Свои вещи и плащ Элфрун они свернули в узлы и перенесли на головах. Гетин выглядел очень несчастным, но в конце концов также полез в воду.

Едва они успели одеться – у Финна с его посиневшим и опухшим плечом на это ушло немало времени, – как пес вдруг насторожился.

– Я слышу лошадей, – сказал Финн. – Дальше по берегу, за кустами.

Лошадь была всего одна, сидевший на ней молодой человек направлял ее к броду. Финн понимал, что тот проедет совсем близко от них, но прятаться было уже поздно, так что он просто наблюдал за ним, едва дыша. Он сразу же узнал Атульфа, но, как и прошлым утром, оставил свои подозрения при себе. У тех людей, которые напали на них, лица скрывали капюшоны. Коренастые гнедые лошадки с жесткой белой гривой все очень похожи друг на друга. Но он узнал Атульфа, когда увидел, как он в Донмуте выезжал со двора – тот же разворот плеч, настороженно выставленный подбородок, манера держать поводья. Глядя сейчас на то, как он подгоняет свою лошадь, Финн еще больше убедился, что его предположение было правильным.

Младший кузен Элфрун, парень с поникшими плечами и постоянно хмурым лицом, был одним из тех убийц.

Одним из тех людей, которые стремительно вылетели из маленькой долины, по дну которой течет ручей, и сразу же направились к Варри, стали кружить вокруг него и тыкать в него копьями, крича и улюлюкая. А когда Мир встал перед своим любимым зверем, прося пощады, широко раскинув в стороны руки, в которых не было оружия, они напали на него. Финн и Холми были в это время уже на небольшом болотистом островке, а Аули, которая продолжала высматривать лодку, – еще дальше, но Холми очень любил Мира и Варри, и поэтому он, тяжело ступая по грязи, пошел обратно, и Финн не смог остановить его. А затем было то копье, которое, словно воплощение гнева богов, ударило его с такой силой, что он отлетел далеко назад…

Его до сих пор удивляло то, что копье не пронзило его насквозь, что вся его кровь не вытекла в грязную солоноватую воду эстуария, что тело его, холодное и окоченевшее, не унесло отливом.

А ведь все должно было случиться именно так. Но тут вернулась Аули.

От нее он уж никак не ожидал, что она будет удерживать его на поверхности воды, что каким-то образом, то толкая, то волоча, вытащит его на сушу, что, подставив свое плечо, поможет добраться под прикрытие зарослей ежевики.

Где и нашла его потом Элфрун.

Элфрун, которая сняла с себя плащ, чтобы согреть его, и которая теплом своего великолепного, хрупкого, но здорового тела удержала жизнь, вытекавшую из него в сырую землю.

Мыслимо ли, чтобы этот заносчивый молодой человек, который теперь подгоняет свою лошадь в каких-то нескольких шагах от них, творил свои чудовищные дела с ее благословления? А еще двое из этой банды убийц, кто они такие? Финн пристально вглядывался в Видиа и остальных людей, посланных из Донмута на поиски Элфрун вчера утром, но никто из них, кроме Атульфа, не вызывал в нем такого болезненного, тошнотворного ощущения узнавания.

Финн неотрывно следил за Атульфом. Вот его маленькая лошадка добралась до первых деревьев, и косые лучи осеннего солнца расцветили ее мокрую шкуру золотистыми пятнами. Долгий жизненный опыт научил его, что нет поступка настолько отвратительного, чтобы кто-нибудь не совершил его, и что, какими бы мрачными ни были ожидания и представления, правда обычно оказывается еще более суровой. И тем не менее он все же не мог поверить – и не поверил бы никогда, – что Атульф действовал с благословения Элфрун или хотя бы при ее попустительстве.

– Так или иначе, я все равно доберусь до тебя, молодой заправила, – пробормотал он себе под нос. – И тогда посмотрим, как ты запоешь.

71

Зал был забит чужеземцами, хотя большая часть членов команд все еще оставалась на своих кораблях. Здесь были только капитаны и по паре человек от каждого судна, но вместе с людьми Туури все же получалось не менее дюжины бойцов, которые подчинялись не Тилмону, и, по его рассуждению, этого было более чем достаточно. Глядя поверх голов, он видел самого Туури и людей из его команды, состоящей из восточных прибалтов. Они быстро переговаривались между собой – это их непонятное бормотание выводило Тилмона из себя. Плохо, конечно, когда люди разговаривают по-датски или по-франкски, но эти языки хотя бы похожи на нормальную человеческую речь, в которой он мог, по крайней мере, уловить смысл. А эта невнятная тарабарщина с посвистываниями больше напоминала чириканье птиц в кустарнике, и он воспринимал ее как личное оскорбление.

Но человек мудрый не станет упоминать о таких вещах, особенно когда на непонятном языке говорит народ, способный очень быстро выставить человек шестьдесят хорошо вооруженных воинов, поджидавших в нескольких сотнях ярдов отсюда. Он оглядел зал, всматриваясь в знакомые и незнакомые лица. На людей из Иллингхэма он не полагался. Король жаловал ему земли, но Тилмон понимал, что Осберт уже целый год проверяет его, слегка подергивая, словно мастер, который отлил новый колокол и теперь вслушивается в его звучание – не прозвучит ли фальшивая нота. Он все время жил, затаив дыхание. Но теперь настал его час.

Он встал во весь рост и сделал несколько шагов вперед.

Как и Туури.

Тилмон угрюмо смотрел на этого человека. Туури был ему необходим, потому что он приносил нужную информацию и был человеком влиятельным. Команды этих кораблей согласились участвовать в этом деле только потому, что Туури замолвил за Тилмона словечко. Но здесь, в зале, хозяином был не Туури.

Как только он встал, в зале наступила тишина, но теперь он слышал тихое бормотание, шепот, отражавшиеся от стен и напоминавшие присвист ветра в щелях между досками.

Элред был на севере, за рекой Тайн, поднимал людей в своих владениях в Берниции. Несколько месяцев тому назад они говорили о том, что начать войну с Осбертом следует с того, чтобы сжечь Донмут, зал вместе с монастырем, но когда он рассказал об этом Свите, она предложила свой план.

– Побереги своих людей. Ключ к Донмуту – эта девчонка. Тихое маленькое существо. Но Танкраду она почему-то нравится. – Она улыбнулась. – Предоставь это мне. Это будет несложно.

Так все и вышло. Он с обожанием взглянул на жену. Она понимает девушек.

Девушки. Какие все-таки полезные создания!

Но тут была и другая, приводящая его в замешательство девушка – дочка Туури со светло-золотистыми глазами. Сейчас она находилась по правую руку от отца и выглядела рассерженной – голова вскинута, губы сжаты в тонкую линию.

После прокатившейся волны шепота в зале снова стало тихо. Северные и южные двери были приоткрыты, и путь к обоим перекрыли люди Туури. Впервые в голову Тилмону пришло, что, возможно, в этом была его ошибка. Однако все равно его люди числом превосходили чужестранцев.

Кроме того, он пообещал им достаточно серебра. И даже сверх того – если все получится, как задумано.

На улице заржала лошадь, ей отозвалась другая.

Тилмон жестом подозвал Туури, а потом сказал:

– Подойди сюда. – Пусть он окажется рядом, можно будет положить руку ему на плечо, показать всем, что они стоят бок о бок.

Но Туури остался стоять на месте и только пристально смотрел на него. Если напряжение не спадет, руки его людей потянутся к рукоятям мечей.

В проеме южных дверей появилась чья-то тень, и все головы повернулись в ту сторону.

Тилмон вскинул руку в приветствии. Тот парнишка из Донмута. Атульф. Сын Ингельда.

И в этот момент неожиданно раздался пронзительный крик Аули. В нем не было страха, он напоминал, скорее, крик болотной крачки, готовящейся броситься сверху на беспечного незваного гостя, оказавшегося в опасной близости от ее гнезда. Крик одной из древних богинь войны, которым до сих пор поклоняются люди на севере. Она вскочила на ноги и теперь указывала на юношу, стоявшего в дверях. Все взгляды последовали за ее обличительно указующим перстом. Парень стоял в лучах низкого солнца, подсвечивающих облако плавающих в воздухе пылинок. Его лица Тилмону видно не было.

Двое людей Туури тут же подскочили к нему и, схватив за локти, выволокли его вперед.

– В чем дело? – Тилмон был застигнут врасплох и обескуражен. Это его зал, и никто, кроме него, не имеет права действовать тут по своему усмотрению.

Свита крепче сжала его руку, и он понял ее молчаливое послание. Спокойно, спокойно. Кое-кто мог бы воспринять этот ее жест как проявление страха, но он слишком хорошо знал свою жену.

– Аули говорит, что там были еще двое. Они убили трех моих людей и моего медведя. Они пытались убить и ее тоже. – Голос Туури звучал жестко, а по его суровому лицу пошли красные пятна гнева.

Тилмон резко обернулся. Танкрад стоял всего в нескольких футах позади него; на лице его застыло обычное надменное выражение, которое бесило Тилмона.

– Что тебе известно об этом?

– Ничего.

Тилмон нанес ему мощный удар тыльной стороной кисти, от которого юноша отлетел назад и врезался в стоявшего позади него человека. Они оба, не удержавшись на ногах, свалились на дощатый пол. Когда Танкрад встал на ноги, из носа у него текла кровь.

– Не смей лгать мне! – Тилмон разгневанно указал на юношу, стоявшего перед ним. – Это твой человек. Вы с ним не один месяц провели бок о бок. Что вы натворили?

Танкрад вытер сочащуюся кровь тыльной стороной кисти и посмотрел на отца, как на чужого, постороннего человека. Затем он бросил такой же взгляд на Атульфа.

– Это не мой человек, но, возможно, он как раз твой. – Голос его звучал глухо, но в нем безошибочно угадывалась злость.

Тилмон снова замахнулся на него, однако Танкрад даже не дрогнул. Он прижимал ладонь к носу, и вся нижняя часть его лица напоминала окровавленную маску.

– Где Аддан и Дене? – снова обратился он к сыну. – Спроси его об этом. Что они творили за моей спиной?

Повисло долгое молчание. Наконец Атульф сказал:

– Аддан и Дене находятся там, где им и положено быть. В конюшнях. Выгребают лопатами навоз.

– Приведите их! – распорядился Тилмон, гневно выбросив руку в сторону сына. Он не хотел, чтобы его об этом попросил Туури.

Танкрад протолкался к двери, обходя людей, которые по-прежнему держали Атульфа за руки.

– Теперь ты. – Тилмон уставился на юношу. – Тот же самый вопрос: что ты натворил?

Тот горделиво вскинул подбородок:

– Я имел на то право.

Туури что-то прорычал, и парень, повернувшись к нему, бесстрашно посмотрел ему в глаза. Он выглядел таким юным по сравнению с двумя видавшими виды прибалтами, стоявшими рядом с ним, но держался непринужденно и высокомерно поглядывал на них.

– Твои люди нанесли оскорбление Донмуту.

– Мои люди? – медленно произнес Туури. – Финн, бродячий торговец. Холми, маленький мальчик, танцевавший на канате. И Мир, которого не интересовало ничего, кроме его медведя. Даже если они вели себя неуважительно – в чем лично я очень сомневаюсь, – неужто честь Донмута настолько хрупкая штука, что пострадала вследствие небольшого вызова такой маленькой компании? – Он прищелкнул языком. – Заберите у него меч.

Атульф, отвернувшись, пренебрежительно сплюнул на пол и теперь смотрел Туури в глаза, в то время как один из прибалтов начал возиться с застежками ремней у него на поясе и на плече.

– Сначала они выставили на посмешище нашего пастуха, – сказал он. – Потом подбили моего отца на то, чтобы он натравил своих дорогих собак на их медведя, хотя знали, что медведь в этой схватке победит. А в-третьих, этот бродячий торговец и эта девушка, – он бросил злой взгляд на Аули, – напугали и обидели мою кузину.

– И за это они должны были умереть?

Атульф кивком указал на девушку.

– Ее мы убивать не собирались.

Туури положил руку на плечо дочери.

– Я рад это слышать. – Голос его звучал тихо и спокойно, но Тилмон уловил в нем угрозу.

– Мы рассчитывали на то, что они будут драться. С ними ведь был медведь! Мы не знали, что они безоружны. – Атульф снова сплюнул, и среди мужчин, стоявших у стен, прокатился ропот.

Тилмон не знал, что они поняли из всего сказанного, но видел, что забеспокоились.

– Нашей целью был только медведь, – со злостью бросил Атульф, – а людей мы хотели просто попугать. Я не знаю, как это произошло.

Голос его упал, и Тилмон понял, что тот уже не так уверен в своей правоте.

Но его озадачило одно обстоятельство.

– А почему Танкрада не было с вами?

К его удивлению, Атульф поднял глаза, и рот его скривился в ухмылке.

– Конечно, Танкрад ваш сын, но он… Танкрад мягкий. – Тон его стал доверительным, словно они были здесь только вдвоем. – Я следил за ними – за медведем и людьми – пару дней. Я знал, что наступил подходящий момент, знал, что Аддан и Дене пойдут за мной. Но мы ничего не говорили Танкраду. Мы все знали, что он увильнет. А может, и того хуже.

– Хуже? Что ты имеешь в виду? – прорычал Туури.

– Попытается предупредить их. – Атульф пожал плечами, хотя его руки были по-прежнему заломлены за спину людьми Туури. – В случае опасности положиться на него нельзя. Вы должны это знать.

– Замолчи! – Но Тилмон был впечатлен как отвагой этого юноши, так и его выдержкой.

Он уже некоторое время наблюдал за этим парнем, и многое ему в нем нравилось. Они со Свитой могли не признавать этого, но Атульф, по сути, был прав. Танкраду были присущи привередливость, невозмутимость, отрешенность, и все это не удовлетворяло Тилмона. Мягкий. Очень точное слово. Слишком мягкий для этого жесткого мира.

И вот до чего Танкрад докатился!

72

Дверь захлопнулась у Элфрун перед носом. Несколько мгновений она молча стояла, беспомощно уставившись на нее. Видел ли ее кто-нибудь?

Во дворе было столько народу, и кто-то, конечно же, мог бы ей помочь.

Нужно колотить в дверь руками, ногами, нужно кричать, пока кто-нибудь не придет. И тут она обнаружила, что по-прежнему боится, что на нее будут пялиться, когда она, часто мигая от яркого солнечного света, выйдет вслед за Танкрадом в своем свадебном убранстве, вывалянном в соломе. Все решат, что они и на самом деле муж и жена…

Нет, она не могла так поступить. После такой публичной демонстрации пути назад уже не будет. Люди во дворе подтвердят, что они видели это своими глазами. Что они как будто бы видели это. И тогда она окажется в западне.

Она прижала ладонь к груди и попыталась успокоить дыхание. Но глупо же так рассуждать! Тогда ей придется до конца своих дней оставаться в этом запертом помещении. Она оказалась здесь не по своей воле. И к тому же ничего такого не произошло. Танкрад не причинил ей вреда. По крайней мере не сделал ничего, что могло бы иметь серьезные последствия.

Когда она закричала, Танкрад понял, что она не шутит, и отпустил ее. Она слишком ненавидела его, чтобы быть ему за это благодарной, однако же была благодарна.

Но он-то думал, что они поженились. И на его месте – после лжи Атульфа, после лжи его матери – она думала бы точно так же.

О господи!

Атульф.

Она прислонилась спиной к стене и тяжело сползла по ней, и тут взгляд ее привлек блеск серебра в тростнике на полу. Ночью она с отвращением зашвырнула куда-то наконечник завязки ее плаща, но теперь потянулась за ним, и сердце отозвалось болью. Она зажала наконечник в кулаке, и его края впились в ее ладонь и пальцы.

Ну зачем Радмер уехал?

Атульф предатель. Она должна была догадаться об этом раньше. Пока она страдала из-за обмана Луды и краж шкурок ягнят, Атульф спокойно разрабатывал план ее устранения.

Как же он должен ненавидеть ее!

Она разжала кулак и посмотрела на узор, выгравированный на черненном серебре, – весело скачущий маленький зверь. Он запрокинул голову и как будто смеялся над ней. Или, скорее, приглашал посмеяться вместе с ним. Сколько в нем энергии! Королевский подарок ее отцу, вернувшийся к ней.

Элфрун вновь сжала пальцы в кулак, чувствуя, как серебро нагревается, соприкасаясь с плотью, и, встав на ноги, спрятала наконечник в маленький кошель, висевший у нее на поясе. Где-то на краю ее сознания последние несколько мгновений назойливо крутилась одна мысль. После того как дверь за Танкрадом захлопнулась, никакого шума, а тем более удара слышно не было. Неужели он не позаботился о том, чтобы подпереть дверь снаружи?

Когда она почувствовала, что тяжелая дубовая дверь поддается под ее рукой, она стала очень осторожно толкать ее, пока та не приоткрылась достаточно, чтобы можно было увидеть, что делается во дворе.

Она рассчитывала увидеть толпу, но в залитом солнцем дворе было пусто; по крайней мере людей здесь не было, хотя повсюду валялось множество каких-то мешков, свертков и тюков. Не померещилась ли ей Аули, когда она на мгновение выглянула из-за спины Танкрада? Внешность у той была очень характерная – правильный овал лица, уложенные на голове косы, янтарного цвета глаза, – но что она могла делать в Иллингхэме? Элфрун посмотрела по сторонам, пытаясь сориентироваться по солнцу. Она умела это делать, но нужно было не забывать, что теперь она находится на другом берегу реки, и учитывать это, несмотря на то что у нее голова шла кругом от усталости.

Должно быть, ей туда.

Еще один осторожный взгляд через образовавшуюся щель, и она приоткрыла дверь пошире.

По-прежнему никого, но из зала доносились приглушенные голоса. Впрочем, дверь в зал была закрыта.

Элфрун, подобрав мешающие полы чужого платья и сорочки, вышла на свет, ступила на незнакомую землю. Все чувства ее обострились, кожа на голове натянулась, плечи напряглись, ноздри расширились. Она еще раз быстро посмотрела по сторонам. Тянуть не имело смысла. Если ее увидели, то это уже случилось. Она быстро пошла через двор, направляясь к просвету между строениями, через который, как ей казалось, можно было выйти к воротам, а потом и к реке.

Постройки здесь располагались не так, как у нее дома: в Иллингхэме длинный ряд стойл для лошадей находился справа, в дальнем конце двора, загораживая собой ворота. Она уже почти пересекла двор, когда вдруг услышала голоса, но они звучали уже отчетливее и ближе. Говорили двое молодых мужчин – вопрос и ответ, – а затем третий, издалека, позвал их по именам.

Они не кричали, просто негромко разговаривали где-то за углом, однако этого было достаточно, чтобы она бросилась в открытые двери конюшни и, подобрав юбку, поспешила в дальний ее конец, все время ожидая, что в проеме двери появится чей-то силуэт.

Она присела у стены, там, куда не попадал солнечный свет, и стала ждать, затаив дыхание; глаза ее тем временем бегали по сторонам в поисках более надежного убежища. Тут она заметила стог сена и оставленные вилы, торчащие из него. Укрытие и оружие? Платье ее было почти такого же цвета, что и сено.

Или все-таки спрятаться среди лошадей?

Она легким бесшумным движением переместила вес своего тела на другую ногу, чтобы заглянуть в ближайшее к ней стойло, последнее в ряду.

Там стояла, опустив голову, светло-серая кобыла; она пощипывала сено из яслей. Элфрун не видела ее морду, но сразу узнала волнистый хвост, характерный завиток шерсти на боку, спадающую гриву, хотя после возращения Ингельда из Йорка редко видела эту лошадь, в отличие от Атульфа, который день и ночь был с ней.

– Буря! – прошептала она, не веря своим глазам.

Кобыла навострила уши.

Элфрун прищелкнула языком – лошадь подняла голову и обернулась.

– Привет, девочка. – Продолжая говорить успокаивающие слова, она подобралась к лошади сбоку. Ладони у нее были влажные, сердце глухо билось в груди; двигаться и дышать она старалась как можно осторожнее. В том, что это была Буря, она не сомневалась.

Она выглядела ухоженной, даже немного располнела, но все же была не той великолепной лошадью, которой так гордился Атульф.

Элфрун поискала взглядом сбрую Бури, но ее нигде не было видно.

– Ох, Буря… – Впервые она вдруг ощутила тоску по Ингельду и удивилась этому.

Обхватив руками шею кобылы и прижавшись к ней, теплой и невероятно успокаивающей, Элфрун задумалась.

После гибели дяди Бурю так и не нашли. Видиа предполагал, что ее засосала трясина или же она запаниковала, учуяв запах свежей крови, и ускакала так далеко, что потом просто не смогла найти дорогу домой.

Либо ее украли, заявил он всего несколько часов назад. Украли те же бандиты, которые позапрошлой ночью ограбили Финна и убили его друзей.

Украдена.

Теми же бандитами…

И оказалась здесь.

Элфрун вдруг похолодела. Она смотрела на свою правую руку, гладившую Бурю вдоль гривы и за ушами, и не узнавала ее, как будто это была чужая рука. Это просто невозможно.

Хозяева Иллингхэма хотели получить Донмут. Они всегда хотели Донмут.

Похитить ее и принудить к замужеству – это одно. Теперь еще и это. Выходит, им нужно не только поместье, но и монастырь?

А почему, собственно, и нет? У них разные правители, хозяйство тоже ведется отдельно, но земли их граничат, стада пасутся вместе, лорд поместья и аббат донмутского монастыря, сколько помнили люди, всегда были родными братьями или двоюродными. Нельзя было прибрать к рукам поместье, оставив монастырь как он есть.

Как просто было позволить монастырю плыть по течению – ни священника, ни служб, – пока архиепископ не согласится с тем, чтобы он стал просто частью поместья. Впрочем, при Ингельде уже была пройдена половина этого пути.

Перед глазами возникла жуткая и очень живая картина: тело Ингельда с чавкающим звуком переворачивают в месиве из грязи и навоза лицом вверх. Те же самые бандиты… Мир, Холми и медведь в затопленном приливом болоте, и цветные ленты, плывущие по воде, – зеленая, красная, желтая… И еще раненый Финн. У нее задергался глаз, и она ничего не могла с этим поделать. Пальцы ее судорожно сжались, и Буря заржала, переступая с ноги на ногу. Элфрун была не в состоянии успокоить дыхание и разжать руку.

Думать, думать…

А может быть, это всего лишь игра ее горячечного воображения?

Может быть, Буря действительно убежала и сама пришла в Иллингхэм, а здесь по какой-нибудь вполне объяснимой причине – например, ничем не брезгующий конюх просто решил присвоить красивую кобылу, – никто и не подумал поинтересоваться ее происхождением.

Все это представлялось вполне правдоподобным. Если не знать Бурю, не знать, насколько она умна и предана хозяину. Элфрун не сомневалась, что, если бы она поинтересовалась в Иллингхэме, как сюда попала Буря, она услышала бы какую-нибудь историю, очень похожую на только что придуманную ею.

Но она бы в это не поверила, как не верит и сейчас.

Ингельда убили люди из Иллингхэма. Сейчас ее не очень волновало, почему это произошло и чья рука сжимала клинок.

Все внутренности вдруг сжало спазмом. Это место не для нее. И не для Бури. Если повезет, они выберутся отсюда вдвоем. Она успокаивающе похлопала Бурю по крупу, отвязала ее и осторожно вывела на двор. На лошади был только недоуздок, так что она прихватила еще и веревку. Лоснящаяся шкура блестела в лучах утреннего солнца.

– Куда это ты направляешься?

Она охнула и резко развернулась. Кровь прихлынула к лицу и рукам, и на короткий миг ей показалось, что это явился потусторонний призрак, чтобы забрать ее душу. Однако она испугалась не меньше, когда в следующий момент поняла, что это Танкрад. Он стоял на фоне солнца в той же позе, что и на том памятном весеннем празднике, – руки скрещены на груди, одна нога чуть выставлена вперед, губы плотно сжаты в тонкую линию. Как же давно это было!

– А ты как думаешь? Домой направляюсь. На кобыле моего дяди. – Она мельком взглянула на него и тут же повернулась к Буре, не ожидая его реакции.

Проклятье! Взобраться на спину лошади было и так непросто, а тут еще эти путающиеся в ногах ярды свадебной сорочки и шерстяного платья цвета зрелой пшеницы. Она чувствовала его взгляд на своем затылке.

– Кобыла твоего дяди?

Почему это он тупо повторяет ее слова?

– Только не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю.

– Но я и правда не понимаю. – Он взглянул на Бурю, потом на Элфрун, а затем повернулся и посмотрел на зал. Дверь его теперь была приоткрыта. – Нет, правда? Это кобыла твоего дяди? Ингельда?

Теперь ей уже хотелось стукнуть его.

– Конечно Ингельда. – Голос ее срывался на крик. – Что она здесь делает?

– Я не знаю, – сказал он. – Элфрун, ты должна мне верить. – Он странно выговаривал слова, как будто только что получил ошеломительный удар кулаком в лицо.

И тут она сообразила, что, видимо, именно это с ним и произошло в действительности, причем совсем недавно. Эта мысль доставила ей немалое удовольствие. Он бросил еще один взгляд через плечо на открытую дверь холла, и теперь она поняла почему. Он боялся.

– Сын хозяина дома, и ничего об этом не знал? Насколько я поняла, ты принимал в этом участие.

– Я все время был с тобой! – Он не мог скрыть свою боль и обиду.

Господь Всемогущий, а это ведь правда! Она упустила это из виду. Да, они ведь не только вместе обнаружили тело Ингельда. Большую часть того жуткого дня он действительно был рядом с ней. Кем бы ни был тот, кто поднял руку на Ингельда, кто задрал голову ее дяди и перерезал ему горло, это был точно не Танкрад. Он просто не смог бы стоять рядом и держать лошадь убийцы.

Возможно, правда и то, что он ничего про все это не знает. А возможно, и нет. Может быть, он быстро сообразил, что она станет более покладистой, если будет считать его глупым, но не виноватым. Такая замечательная кобыла появляется в конюшне отца непонятно откуда. Лучше не задавать никаких вопросов.

– Подарок, – тихо сказал он. – Мой отец сказал, что это подарок.

– Но ты ведь сам видел ее в тот день на пастушьем хуторе. Неужели ты не узнал ее?

Он недоуменно уставился на нее:

– Думаешь, я тогда обращал внимание на лошадей? Все мои мысли были только о тебе.

Элфрун покраснела – то ли от злости, то ли от смущения, вызванного тем чувством, с каким это было сказано, но не могла позволить увести разговор в сторону.

– А Атульф? Какую историю твой отец рассказал ему?

Он пристально смотрел на нее. Кожа в уголках его глаз собралась в напряженные складки.

– Атульф был в этой конюшне сто раз. И, разумеется, видел эту кобылу. Но ни разу ничего не сказал. – А потом снова: – Ты уверена, что это лошадь Ингельда?

– Не будь тупицей.

Танкрад покачал головой и поморщился, взявшись пальцами за переносицу.

Но когда их глаза встретились, Элфрун вдруг поняла, что он сейчас вспомнил о маленьком серебряном наконечнике. Лицо ее раскраснелось.

– Мы оба знаем, что Атульф лжец, – тихо сказала она. – Он предал нас обоих, и тебя, и меня. Но получить хоть какую-то зацепку относительно того, кто убил его отца, и не предпринять ничего?! – Она сокрушенно покачала головой.

Она могла, пусть и с неохотой, согласиться с тем, что Танкрад действительно ничего не знает об убийстве Ингельда. Ну а что насчет убийства танцующего мальчика, поводыря и медведя Варри?

И еще Финн. То, что он остался жив, было настоящим чудом.

Губы ее плотно сжались, и она снова повернулась к Буре.

Он тут же оказался рядом.

– Вот. Ты должна бежать отсюда. И как можно быстрее, – пробормотал он, сделав для нее ступеньку из своих рук.

Она взглянула на него и судорожно сглотнула.

– А что касается Финна, кто напал на него? Не ты? – Она хотела, чтобы он признался в этом: ей нужно было больше оснований ненавидеть его.

– О ком ты?

– О Финне и его друзьях. О медведе.

– О каком медведе? О чем ты вообще говоришь? – Его побледневшее лицо стало хмурым. Элфрун вдруг заметила, что у него возле носа запеклась кровь. – Атульф что-то рассказывал про медведя. Тот еще убил нескольких собак, верно? Но сейчас это не важно. Тебе нужно бежать, Элфрун.

Она уперлась пяткой в подставленные им руки, одной рукой схватилась за веревку, второй подхватила юбки, после чего он забросил ее на спину лошади. Элфрун ударила Бурю коленями и направила ее к воротам.

В проеме ворот стоял Финн.

73

– Хватайте их! Остановите!

Крик этот прозвучал сзади, скорее всего, из зала. Буря внезапно остановилась, заартачилась, а Элфрун чуть не перелетела через ее голову, но успела ухватиться за гриву. Она ударила Бурю в бока босыми пятками.

– Ну же, девочка! Давай!

Танкрад бежал рядом с ней и кричал:

– Скачи к реке! К реке!

Она пролетела через ворота, мельком отметив, что стоящий там человек действительно Финн. На его усталом лице внезапно проявилась тревога, он пытался поймать ее взгляд, а в руках у него была какая-то свернутая одежда. По непостижимым причинам его сопровождали Винн и немой мальчик-собачник. Однако она пронеслась мимо них, не успев никак на них среагировать. Боковым зрением она заметила какое-то движение у своей ноги и поняла, что рядом бежит Гетин, не отставая даже тогда, когда резвая рысь покачивающейся на бегу Бури перешла в легкий галоп.

Теперь она была уже на расстоянии нескольких сотен ярдов от ворот, где уже начинали расти деревья. Элфрун, вопреки доводам разума, наполовину развернула лошадь, высматривая погоню. Она думала, что увидит Тилмона, Свиту, Атульфа, еще каких-то людей – увидит хоть кого-нибудь, преследующих ее, но дорога, ведущая к воротам усадьбы, была пустынна.

После возбуждения, вызванного посадкой на Бурю, после всех увещеваний Танкрада Элфрун чувствовала, что напряжение, испытываемое ею, спадает. Почему же за ней никто не погнался?

Может быть, те крики вообще не имели к ней никакого отношения?

И каким образом там оказался Финн, да еще не один, а с ее собакой и детьми из Донмута?

Почувствовав, что мысли ее седока витают где-то далеко, Буря поскакала медленнее. Гетин трусил рядом, подняв к ней морду с открытой пастью и высунутым языком. Элфрун разрывалась надвое. Танкрад прав: она должна ехать домой. Но там оставался Финн.

Если для нее и существовало на свете что-то такое, что было важнее ее собственной безопасности, то только горячее желание разобраться в своих отношениях с Финном. Что бы ни случилось, она должна была сказать ему, что сожалеет о том, что произошло. Неожиданно приняв решение, конечно же, опрометчивое, она остановила Бурю, соскользнула с ее спины, привязала ее за недоуздок к ветке и пошла назад.

– Финн. – Она была слишком возбуждена, чтобы смущаться от воспоминаний о том, какие слова она бросила ему при их последней встрече. – Что происходит?

Гетин, свесив язык, тяжело дышал, стоя у ее ноги.

– Я пришел, чтобы спасти тебя, – сказал он. – И чтобы отдать тебе вот это. – Он передал ей свернутую красную материю, и она взяла ее, не поняв, что это такое. – Но ты обошлась без моей помощи. – Он посмотрел на Бурю, стоявшую вдалеке, затем вновь перевел взгляд на нее. – Как ты? С тобой все в порядке? – с тревогой спросил он, стараясь заглянуть ей в глаза.

Она понимала, что он имеет в виду, и постаралась его успокоить:

– В порядке? Да, я в порядке. – И вдруг поняла, что теперь, когда эти встревоженные серые глаза смотрят на нее с таким участием и любовью, это чистая правда. Его взгляд проникал в самую душу. Она тщетно пыталась найти слова, чтобы выразить свое сожаление по поводу случившегося, сказать, что она готова уйти с ним куда угодно, и вместо этого лишь снова повторила: – Что происходит?

Внезапно словно из-под земли рядом возник Танкрад.

– Ты все еще здесь? – Он взглянул на Финна. – Я видел тебя раньше. Ты один из людей Туури.

Финн согласно кивнул.

– Он думает, что ты умер. Точнее, убит.

Финн улыбнулся, но взгляд его вдруг стал холодным.

– Так и случилось бы, если бы не леди Донмута.

Крики, доносившиеся из зала, становились все громче. Танкрад резко обернулся и торопливо сказал Финну:

– Они там спорят – про те убийства. Про медведя. Советуются, что делать с Атульфом и остальными. Они пытались сбежать, но люди Туури схватили их уже в дверях. Тебе нужно появиться там, чтобы все увидели, что ты жив.

Финн кивнул и развернулся, чтобы идти в зал, но его опередили. Из зала высыпали какие-то люди, они толкались, размахивали кулаками и хватались за висевшие на поясе ножи. Было невозможно разобраться, кто с кем дерется.

Элфрун в ужасе смотрела на все это и вдруг заметила, что к ним бежит Атульф, а за ним гонятся три или четыре человека. Тем временем образовывались и другие очаги драки. Тилмон стоял, возвышаясь над всеми на целую голову. Свита держала его за руку.

Но не только мужчины гнались за Атульфом: одной из рассвирепевших преследователей была Аули.

– С дороги! – тяжело дыша, на бегу крикнул Атульф.

Элфрун сделала шаг в сторону, тогда как Финн с Танкрадом переглянулись и стали ближе друг к другу, преграждая ему путь.

– Уйдите!

Но они не ушли, а он не остановился и врезался в них с такой силой, что они смогли лишь немного замедлить его бег. Он разбросал их и пробежал через ворота, направляясь к привязанной Буре.

Прежде чем вскочить на лошадь, ему необходимо было снизить темп или даже остановиться, чтобы не напугать ее. Но внезапно из зарослей орешника и боярышника вынырнула маленькая фигурка – нет, две маленькие фигурки. Дочка кузнеца и мальчик-собачник. Мальчик уверенно подошел к Буре и стал отвязывать ее. Зачем же они помогают Атульфу?

Но они и не думали этого делать. Винн, возможно, не очень понимала, что происходит, но, окинув всех поочередно проницательным взглядом, словно дикая кошка, кинулась на Атульфа, норовя впиться ему ногтями в глаза. А мальчик-собачник тем временем погнал Бурю вниз по склону холма в сторону реки, к Донмуту.

Элфрун в испуге прижала ладонь к губам. Даже при той немалой силе, которую приобрела девочка, работая в кузнице, она бы никогда не справилась с Атульфом.

Но ей это и не нужно было. Она хотела только задержать его. Теперь Атульфа уже догоняли и окружали преследователи. Он отбросил Винн в сторону; из царапин от ее ногтей на его лице сочилась кровь.

Элфрун нервно сглотнула и пошла к ним. Винн с невозмутимым видом поднималась на ноги. Атульф бросил на девочку взгляд, полный ненависти. Теперь он был окружен, но никто к нему не прикасался.

Элфрун глубоко вдохнула. Атульф был ее человеком, и ей решать, судить его самой или передать высшим властям. Однако прежде всего она должна была задать ему вопрос про Бурю. Она уже открыла было рот, но Аули, поймав ее взгляд, подняла руку. Финн стоял рядом с ней. Финн, раб Аули. Женщины смотрели друг на друга. Глаза у Аули были янтарные, ясные и в то же время загадочные. Голова ее слегка склонилась набок, брови поднялись.

Элфрун понимала, что позади них собираются люди: она физически чувствовала на себе их взгляды, которые ползали по ее затылку и между лопаток. Она не знала почему, но кожу покалывало от страха, поэтому она наклонилась к Винн и тихо, но требовательно сказала:

– Забирай Гетина и иди за собачником. Уходите в Донмут.

Винн кивнула; в глазах ее светилась решимость, но она произнесла с сомнением в голосе:

– Пес может не пойти со мной, леди.

– А ты постарайся.

Элфрун повернулась к Аули и набрала побольше воздуха в легкие. Если у этой чужестранки есть что сказать по поводу нападения на ее собственность – ее людей и ее медведя, пусть скажет.

Аули что-то шепнула Финну. Он кивнул, а она сделала шаг вперед. Внезапно в руке у нее появился большой нож. Глаза Атульфа испуганно округлились, взгляд забегал по сторонам. Бежать ему было некуда.

– Подождите! – Элфрун едва узнала собственный голос. Исход ей виделся другим.

Аули, не сводя глаз с Атульфа, снова что-то сказала Финну. Теперь к Атульфу приближался крепкий мужчина с обветренным лицом и щербатой улыбкой, а он топтался на месте и пятился, не зная, с какой стороны ждать нападения.

Ее кузен. Маленький Атульф с челкой, постоянно падавшей ему на глаза, с вечно липким подбородком; мальчик, всегда боявшийся, что его вдруг оставят одного, и кричавший: «Подождите меня!»

– Подождать? – сказал Финн. – Почему?

Элфрун понимала, что он лишь перевел вопрос Аули, но от его ровного, бесстрастного голоса сердце ее переворачивалось. Неужели это тот же человек, который тогда заметил, что она плакала, который называл ее красивой, которого она видела в своих горячечных недосмотренных снах, в зыбком забытье на грани сна и пробуждения у домашнего очага. В снах, которые казались удивительно реальными…

Она встрепенулась, возвращаясь к действительности.

– Что значит почему? – Нужно было как-то оправдывать свою нерешительность. – Потому что там был не только Атульф. А что насчет тех двоих? – Она указала рукой на двух молодых людей, которые всегда выезжали с Атульфом и Танкрадом. Один с темной бородой, а второй более хрупкий и более спокойный. Она никак не могла запомнить, как кого зовут.

И тут прозвучал еще один голос:

– Убить их обоих.

Обоих? А почему не всех троих? Обернувшись, Элфрун увидела, что Свита смотрит на нее тяжелым взглядом. Она стояла рядом с Тилмоном, но, несмотря на массивность и явную физическую силу ее мужа, он казался малозначительным по сравнению с этой женщиной с темными глазами, излучающими искрящуюся энергию. Тилмон хмурился. Похоже, с пониманием сказанного его женой у него, как и у Элфрун, были сложности.

Свита взглянула на него:

– Ты хочешь получить Донмут без того, чтобы сначала сжечь его дотла? Тогда это твой шанс. – Она едва заметно кивнула в сторону Элфрун.

Было в этом жесте что-то такое, что не было сказано на словах, что-то, чего Элфрун все еще не понимала. При ней шел какой-то безмолвный разговор, она видела это, он был ощутим, точно смертельно опасная паучья сеть, паутина, сотканная из косых взглядов, выразительно приподнятых бровей, кривых ухмылок. Да, она все это видела, но не понимала, что это означает.

Зато понял Финн. Схватив Аули за руку, он торопливо пробормотал ей что-то; она вдруг напряглась и резко обернулась вполоборота, продолжая держать перед собой нож. Они с Элфрун вновь встретились взглядами. Аули оторвалась от Финна и вытянула вперед руку. Немного поколебавшись, Элфрун хлопнула по ней. Еще один короткий рывок из паутины. Рядом с ней возник рыжий обветренный мужчина со щербатой улыбкой. Элфрун, нервничая, подняла на него глаза.

– Элфрун, – сказал Финн, – это Туури. Отец Аули.

– Чего же он хочет? – Она не могла отвести взгляд от Свиты. Она была так напряжена, что, казалось, ее тело звенело, и она все еще не могла понять, что происходит.

Рука Аули, сухая и твердая, на мгновение сжала ее руку – успокаивающий знак поддержки – и отпустила.

– А он говорит по-английски, – произнес хриплый голос, и Элфрун, вздрогнув, взглянула на Туури.

Он улыбался ей, и в этот момент она заметила какое-то движение, и вокруг нее и Атульфа образовалось кольцо из людей Туури. Тилмон и Свита остались за его пределами. Тем не менее оружие никто не вынимал, если не считать Аули с ее ножом.

– Моя дочка говорила мне, – сказал Туури, – что ты защитила ее, моих людей и медведя. А потом она оставила Финна с тобой, зная, что ты поможешь ему.

Элфрун покраснела.

– Это случайность, так получилось.

– Случайность – да, но еще и твой выбор. Ты могла бросить его умирать, но ты согрела его, ты ухаживала за ним и ты попыталась найти убийц. Как ни крути, я у тебя в долгу. – Лицо у него было доброе, а говорил он уважительно. – А что касается схватки с медведем, то, судя по словам Аули, никакой случайности там не было.

Все это казалось уже далеким прошлым. Она порылась в памяти, пытаясь вспомнить, что она тогда сделала. День тумана, пронизывающей сырости, день ужаса. Ингельд, такой крепкий, живой, красивый, и золотой перстень аббата на его пальце, блестевший в лучах солнца.

Она нашла Бурю, но перстень и одежда ее дяди пропали.

Так кто же убил его?

– Я думаю, что, возможно, тебе сейчас нужна моя помощь, – продолжил Туури.

74

Они смыкались вокруг них. Боковым зрением Элфрун улавливала это движение. Атульф пристально смотрел на нее, лицо у него было бледное, но спокойное, глаза прищуренные. Он выглядел так же, как и во время схватки с медведем, когда она ошибочно приняла его злость за ужас.

– Что случилось тогда? Там, на пастбище? – Она понимала, что сейчас не самое подходящее время для таких вопросов, но она должна была это выяснить. – Атульф, как погиб Ингельд?

И тут Атульф вдруг улыбнулся:

– На моих руках нет его крови, кузина. Это тебя волновало? Разве я сторож моему отцу?

Он, конечно, не к месту цитировал – искаженно – Библию[54]. Но ведь Каин действительно убил своего брата Авеля. И кровь Авеля взывала к отмщению.

– Так что же там произошло на самом деле? – Элфрун сделала шаг по направлению к нему, но замерла, остановленная полуулыбкой, все еще блуждавшей на его лице.

Он был сейчас похож на своего отца, которого всегда так расхваливала Абархильд. Но ему не хватало беззаботности и обаяния Ингельда, той непринужденности, с какой его отец давал понять каждому, с кем общался, что время, проведенное с ним, озарено для него солнечным светом. За улыбкой Атульфа таился пугающий холод, и она даже удивилась, почему раньше не замечала этого.

Атульф кивком указал куда-то в сторону, и она, взглянув туда, увидела Аддана и Дене.

– Это не я! – Голос Дене звенел от напряжения и мог сорваться в любой момент. – Я не причинял ему вреда, просто держал поводья. И вчера, когда мы увезли тебя, я просто скакал рядом с ними… Я никогда никого не убивал. Я действительно бросил копье в медведя, но я промахнулся! Клянусь!

Он был еще бледнее Атульфа, а уголки его рта стали зеленовато-желтыми. Спереди на его штанах расползалось мокрое пятно. Элфрун с отвращением отвернулась.

Кольцо вокруг них перестало сжиматься. Лицо Туури было сосредоточенным, взгляд перескакивал с Аддана на Дене, потом на Тилмона и обратно. При этом он притянул дочь ближе к себе.

– Значит, ты – как там тебя, Дене? – держал поводья Бури. А Атульф вообще не прикасался к нему… Так что же ты там делал, Атульф?

– Я говорил с ним. – В его голосе звучало злобное удовлетворение. – Я сказал ему все, что о нем думаю. И ему это не понравилось. – Он взглянул на Туури исподлобья. – И пока я был занят этим, к нему сзади подошел Аддан. – Атульф одним быстрым движением чикнул себя пальцем по горлу.

– Это была не моя идея, – оправдывающимся тоном заявил Аддан.

– Мне такое и на миг в голову не пришло. – Элфрун боролась со слабостью, но в ее голосе отчетливо слышалось презрение. – Я уверена, что вся ответственность за это лежит на Атульфе.

Сознание ее трепетало, как мотылек у пламени свечи. С ее согласия утопили Хирела за убийство Ингельда. Нет, это Атульф утопил Хирела. Атульф тогда захотел участвовать в исполнении приговора. У нее было такое ощущение, что она сама сейчас погружается в темные и холодные глубины.

Она покачнулась, и кто-то поддержал ее под локоть.

Финн. Ей стало легче дышать, и она надеялась, что он понял, как она ему благодарна.

– Печально, – Атульф пожал плечами, – что это была не моя идея, хоть я и жалею о том, что так все обернулось. Я придумал только срезать наконечник с твоей завязки. – Взгляд его скользнул с Элфрун, неловко державшей под мышкой свой свернутый плащ, на Туури, потом на Тилмона со Свитой. – Ах да, и еще отомстить медведю – вот это была моя идея. Мы убили тех людей только потому, что они пытались защитить зверя. Однако на все остальное нас вдохновила леди Иллингхэма. – И он насмешливо отвесил в ее сторону легкий поклон.

Элфрун резко развернулась и бросила взгляд на Свиту, которая стояла, положив унизанную кольцами руку на локоть Тилмона. Слащавое лицо этой женщины, ее темные глаза, тронутые сединой темные пряди, выбившиеся из-под покрывала, даже маленькие усики в уголках ее рта – все эти мельчайшие детали Элфрун внезапно увидела с невероятной четкостью. Свита улыбалась, а потом совершенно непринужденно сказала мужу:

– Я же говорила тебе, что нужно было убить их обоих. – А затем добавила, обращаясь уже к Атульфу: – А ты просто маленький глупец. Как легко было втянуть тебя в эту игру. Неужели ты и в самом деле думал, что я помогу тебе стать хозяином Донмута?

Атульф, мертвенно-бледный, пристально смотрел на нее с перекошенным ртом.

Картина вдруг начала меняться, люди задвигались. У Элфрун неожиданно возникло ощущение, что она уже видела нечто подобное раньше, апрельским утром полтора года назад. Тогда толпа перед шатром короля пришла в движение, словно облака в летнем небе; распадались одни союзы и группировки и тут же образовывались новые. Люди Тилмона, люди Туури. Их мало что отличало. Манера носить головной убор, подвязывать штаны, сплетать волосы в косы…

Но теперь люди Туури заслонили ее от людей Тилмона, а Финн и Аули оказались по бокам от нее. Финн коротко бросил ей:

– Беги.

И она побежала.

Из людей Туури она знала только Финна и Аули и понятия не имела, кто сражается за нее, а кто ее противники. Позади нее раздавались крики, хриплое рычание, потом вопли боли и, наконец, звон стали. Ей ужасно хотелось обернуться, но она уже сделала это однажды, и повторить это еще раз означало слишком часто испытывать судьбу. Они теперь неслись между деревьями, усыпанными ягодами рябин и кустов бузины. Она также не понимала, куда они движутся, но и времени раздумывать над этим не было. Руки ее были заняты – она держала свой плащ, и поэтому ей было нелегко бежать в слишком длинных и свободных одеждах, в которые ее обрядили в Иллингхэме. В голове мелькнула мысль, что можно было бы ускакать на Буре, но ни лошади, ни мальчика-собачника нигде видно не было. Увел ли он ее в Донмут вместе с Винн и Гетином? С животными этот ребенок творил настоящие чудеса.

Ей казалось, что сердце ее стало слишком большим, что оно сейчас разбухнет еще больше и взорвется, разнеся грудную клетку; дыхание обжигало горло. Снова крики за спиной и дикий вопль, вдруг резко оборвавшийся. Звон клинков.

Они выбрались из-под деревьев на простор, к свету, где воду рябило и она поблескивала в ярких лучах утреннего солнца так, что смотреть было больно. Они выбежали к берегу в том месте, где река расширялась, переходя в эстуарий, а затем и в открытое море. Был прилив, и на песок накатывали небольшие волны. При их приближении стая куликов-сорок, возмущенно крича, разом поднялась на крыло.

А дальше – прямо в воду, где на якоре стоял изящный корабль с вытянутым, заостренным носом. Не рыбацкая шхуна из Иллингхэма – те были меньше и более округлые, к тому же сейчас все они были вытащены на берег, чтобы их не достал прилив. Элфрун и Аули двигались с большим трудом: тяжелый сверток у Элфрун и намокшие юбки замедляли их ход. Они были тут одни.

И тогда Элфрун все-таки оглянулась.

По берегу, в каких-то пятнадцати-двадцати шагах от них, бежали трое. Высокий рыжеволосый Танкрад, более худой и изящный Финн и еще Атульф. Первые двое наседали на Атульфа, который двигался спиной вперед и спотыкался с плеском на отмели.

Никто из них не был вооружен, но на лицах Танкрада и Финна читался смертный приговор. Обернувшись на всплеск рядом с собой, Элфрун увидела Аули, которая с ножом в руке – все еще? опять? – направлялась к берегу. На воде покачивались белые чайки.

Аули двигалась тихо, пряча от Атульфа правую руку. Она подкрадывается к нему, поняла Элфрун. Когда до Атульфа оставалось всего несколько шагов, девушка подняла свой нож. И тут Элфрун ахнула.

Видимо, именно этот звук насторожил его. Резко, как пикирующий сокол, он развернулся и сделал бросок к Аули. Он схватил ее за запястье, вывернул руку, и нож, выскользнув из ее пальцев, упал в воду. Атульф тут же погрузился в воду, поднялся, промокший насквозь, но с ножом в руке; блеснуло страшное, направленное снизу вверх лезвие, готовое пронзить чье-то сердце или легкие.

Элфрун видела, как Финн и Танкрад переглянулись. И снова все произошло так быстро, что она не успела ничего понять. Финн бросился к Атульфу, обхватил его за талию так, чтобы нож не мог достать его, и попытался свалить его в воду. Атульф пошатнулся, но все же устоял на ногах. Ему потребовалось лишь мгновение на то, чтобы перевернуть нож острием вниз и ударить им в спину Финна под серой туникой, тут же высвободив клинок для следующего удара.

Но в этот момент Аули подскочила к нему сзади; упершись коленом ему в поясницу, она обеими руками схватила его за голову и, резко дернув ее назад, сломала ему шею.

Элфрун слышала этот зловещий хруст.

На берег высыпали какие-то фигуры.

Аули отпустила тело, и оно упало в неглубокую, до колен, воду. Затем она нагнулась, подобрала свой нож и с силой сунула его в ножны на поясе. Финн тоже упал, и Аули с Танкрадом подняли его, подхватив под руки. Элфрун последовала за ними к кораблю, покачивавшемуся на воде, которая доходила им тут до груди. Чуть дальше на якоре стояли еще три судна.

Аули перелезла через борт и обернулась, чтобы помочь Танкраду поднять Финна на палубу. С того ручьем текла вода, смешиваясь с кровью; Элфрун услышала глухой удар и видела, как качнулось судно, когда он тяжело упал на палубу.

– Элфрун! – Танкрад забрал у нее из рук плащ.

Она уже сама не понимала, почему так вцепилась в него. Будь она сообразительнее, уже давно бросила бы его на бегу. Танкрад швырнул его за борт и теперь делал из своих рук опору для ее ноги – так же, как когда помогал ей взобраться на Бурю.

Она отрицательно помотала головой. Раз Аули смогла перевалиться через борт, словно тюлень, она, конечно, тоже сможет это сделать. Край обшивки врезался в ушибленные и покрытые синяками ребра, и на миг ей показалось, что она свалится обратно в воду, но в конце концов она все-таки оказалась на палубе.

Аули склонилась над Финном. Судно заскрипело и закачалось: это в него забрался Танкрад. Финн лежал на боку в скопившейся воде. Она постепенно становилась красной, и по ее подсвеченной солнцем поверхности кольцами расползались прожилки крови.

Аули сокрушенно качала головой.

Элфрун открыла рот, но с губ ее не сорвалось ни звука. Она наклонилась, и они вдвоем с Аули начали осторожно поворачивать Финна на спину. Тонкая шерстяная туника пропиталась кровью, а его кожа прямо у них на глазах приобретала сероватый оттенок. Глаза его были открытыми, но мутными. Когда они двигали его, рука его безвольно упала на палубу, словно не было в ней костей и сухожилий.

Танкрад с угрюмым видом отошел на нос судна.

Аули наклонилась и поцеловала Финна в лоб, а затем большим и указательным пальцами правой руки закрыла ему глаза. Она что-то тихонько пробормотала себе под нос, но Элфрун ничего не поняла.

Казалось, что все пять чувств вдруг оставили ее: перед глазами все было серым, уши не слышали ничего, кроме пульсирования собственной крови, тело стало холодным и занемело; а еще она почему-то чувствовала вкус и запах пепла.

Слез не было.

Она даже не дышала.

Она почувствовала руку на своем плече, а потом кто-то заключил ее в теплые объятия. Это была Аули, и Элфрун с готовностью прижалась к ней, позволив девушке поддержать себя. Она чувствовала ее теплое дыхание на своей шее, прикосновение рук к спине, и какое-то время они так и стояли на коленях в красной от крови воде, прильнув друг к другу. Они находились в идеальном равновесии, не давая друг другу упасть. На душе было горько и одновременно сладко. Элфрун никогда в жизни не испытывала такой близости с девушкой своего возраста, как сейчас с этой чужеземкой, с которой они не могли обменяться хотя бы словом.

Судно вновь накренилось и закачалось – это был Туури. Одним взглядом охватив всю сцену, он произнес на своем непонятном языке что-то явно богохульное, после чего отвернулся и, продолжая ругаться, в сердцах несколько раз ударил кулаком в деревянный борт, разбив в кровь костяшки пальцев.

Аули осторожно отпустила Элфрун и повернулась к своему отцу. Она указала рукой на берег, затем на судно, очевидно, описывая происшедшую здесь схватку. Элфрун посмотрела туда, где прибой покачивал на волнах длинную и темную фигуру – тело Атульфа. Возьмет ли кто-нибудь на себя труд похоронить его?

Теперь Туури сурово смотрел на Танкрада, но Аули что-то сказала ему, и он смягчился. На другие корабли вскарабкивались из воды люди. Из-за деревьев потянуло дымом.

– А как же Тилмон? – спросила Элфрун. – Свита? – Она тоже посмотрела на Танкрада.

На лице Туури появилась заразительная щербатая улыбка.

– Они совершили большую ошибку. Допустили наш численный перевес. И еще одну, даже еще большую. Закрылись в своем зале.

Прошло некоторое время, прежде чем смысл этих слов дошел до Элфрун, и тогда она повернулась и снова посмотрела на Танкрада, на этот раз пристально. Он смотрел на дым и был похож на застывшего неоперившегося птенца, загипнотизированного взглядом змеи. Дым становился все темнее и гуще и теперь волной поднимался над верхушками деревьев – ветер подхватывал его и уносил вдаль. Теперь уже стало слышно потрескивание пламени.

– Блис! Лошади! – Загорелое лицо Танкрада побледнело, рот приоткрылся от ужаса. Он рванулся к борту корабля, но Туури, вытянув руку, остановил его:

– Nej, парень. Конюшни мы не поджигали.

Элфрун подумала, что от зала до конюшен добрая сотня ярдов. И ветер дул со стороны моря. Лошадям ничего не угрожает. Но ситуацию могла изменить одна неудачно упавшая искра.

Танкрад остановился и заговорил.

– Все равно, – сказал он, явно пытаясь вернуть себе самообладание. – Запах дыма… Я не могу оставить ее здесь. И других лошадей тоже.

Его родители оказались в западне в пылающем зале, возле всех выходов их встречают мечами, а он думает только о лошадях? Но Элфрун понимала его. Свита и Тилмон сами виноваты, ткань их судьбы была соткана на ткацком станке, который они создали и настроили своими собственными руками. А безвинные лошади, конечно, тут ни при чем.

Туури, судя по всему, тоже так это понимал. Он что-то рявкнул, и один из его людей, остававшихся на берегу, выполняя его приказ, побежал вверх по склону так быстро, как это позволяли трава и песок дюн.

– Он приведет лошадей сюда и стреножит их. Так пойдет?

Танкрад кивнул, и на скулах его заиграли желваки.

Аули схватила отца за рукав и что-то сказала ему своим высоким и чистым голосом; это было похоже на пение птицы. Туури кивнул.

– Алврун!

Она вздрогнула. Все вокруг казалось ей зыбким, смутным и очень далеким.

– Моя дочь хочет, чтобы ты знала: останься Финн в живых, она отдала бы его тебе, он стал бы твоей собственностью.

Собственностью? Элфрун часто заморгала и замотала головой, как собака, в ухо которой забралась блоха. Это была какая-то бессмыслица. Как может неуловимая, точно ртуть, душа Финна кому-то принадлежать, быть купленной или подаренной?

Как может леди Донмута любить раба или даже освобожденного раба?

Наверное, даже лучше, что он теперь выше всего этого. Просто улетел, как гуси летом или ласточки зимой, улетел в какое-то место, о котором она ничего не знала. Она хотела было спросить о сетке шрамов у него на спине, но передумала. Все это уже не имело значения теперь, когда его тело остывало у ее ног, в воде, которая плескалась с каждым покачиванием судна. Его кровь свернулась и осела более темным слоем.

Смерть Финна была немыслима, но только она была непреложной в этом качающемся беспокойном мире, застигнутом врасплох на границе между дымом и водой. И с этим ничего невозможно было поделать.

Она вновь посмотрела на черный дым, поднимавшийся над Иллингхэмом, а затем на блестящую воду, отделявшую ее от Донмута. Раньше она никогда не видела свой родной дом со стороны моря. Куда ей теперь направиться и что делать?

Она оставалась лордом Донмута. А Танкрад, надо полагать, теперь был лордом Иллингхэма. Пока король не распорядится иначе.

Вот чем они должны заниматься.

– Король, – вслух произнесла она. – Осберт. Мы должны сообщить ему.

Танкрад наконец оторвал взгляд от дыма.

– Йорк. Король сейчас в Йорке. Вместе с архиепископом.

Туури кивнул и повернулся, чтобы помахать своим людям на берегу.

– Мы можем подвезти вас до Хамбера, а затем по реке Уз. – Он осклабился и рассмеялся невеселым смехом. – Но вы должны будете извинить нас, если мы не пойдем вместе с вами в покои Осберта.

Элфрун понимающе кивнула:

– Вы окажете нам большую услугу. – Обернувшись, она посмотрела на Аули, которая сидела на корточках возле тела Финна. Даже несмотря на то, что она промокла и была перепачкана кровью, в этой чужестранке с аккуратной головкой на длинной изящной шее чувствовалось горделивое спокойствие лебедя. И еще эти янтарного цвета глаза с мистическим сиянием. Элфрун горько рассмеялась, и смех этот застрял у нее где-то в груди и в горле. – Ты тогда что-то напутала в своем гадании, Аули. Кровь – да, огонь – тоже. Но здесь не глубоко – мелко.

75

На этот раз лесные орехи. Еще одна простая маленькая корзинка, аккуратно сплетенная из тростника, с парой дюжин орехов. Фредегар стоял в дверях церкви, смотрел на подарок, который держал в руках, и качал головой. Вполне обычные, в общем-то, вещи. Орешник созрел, ветки ломились от плодов, но корзинка была сплетена так аккуратно, а орешки уложены в нее так тщательно, что это делало особо ценными такие, казалось бы, простые, обыденные вещи.

Когда он поднял глаза, перед ним стояла маленькая девочка. Дочка кузнеца, та самая, которая оставалась с ним в кузнице, пока ее мать уводила маленьких детей в дом своего отца. Он пытался потом поговорить с ними, но натолкнулся на стену молчания. Он хотел объяснить, почему он так поступил, сказать, что сделано все это было с благословения кузнеца, что мальчик тот, скорее всего, все равно бы умер, но только после длительной мучительной агонии.

Пустые слова, чтобы оправдать то, чему оправдания быть не может. Он убил Кудду, просто чтобы унять собственную боль, потому что не мог больше видеть, как страдают другие.

А теперь эта девочка. Он заметил на одной ее щеке синяк. Он вытянул вперед руку, в которой держал корзинку.

– От тебя, – сказал он.

Это был не вопрос, а утверждение.

Она кивнула.

– Все это было от тебя – цветы, заяц, земляника.

– И еще маленький крестик, – почти шепотом добавила она.

Он вытащил его через ворот рясы и показал ей, и ее напряженное остроносое личико расслабилось. Он задумчиво кивнул:

– Но почему?

Ее взгляд скользнул на дверь церкви.

– Тогда войдем внутрь.

У дальней стены, в полумраке, стояла длинная скамья, предназначенная для людей вроде Абархильд, которые не могли выстоять всю мессу на ногах. Фредегар сел и жестом велел ей сделать то же самое, но вместо этого она встала перед ним – пальцы крепко сплетены, ноги неосознанно скрещены, словно завязаны, лодыжка за лодыжку, в какой-то судорожный узел. Что же так мучает это дитя? Он поймал себя на том, что не может вспомнить ее имени, и сказал ей об этом.

– Винн, – прошептала она.

Что означает радость. Это казалось до нелепости неуместным по отношению к этому бледному крохотному созданию.

Он снял крестик с шеи – впервые за много месяцев – и еще раз внимательно рассмотрел его. Кость стала теплой от его тела.

– Должно быть, на это у тебя ушло много времени.

Она кивнула.

– Ты настоящий мастер.

В первый раз в ее глазах сверкнула живая искра.

– Почему ты приносишь мне все эти подарки?

Он видел, что она нервно сглотнула и провела языком по пересохшим губам, пока подбирала правильные слова и пыталась заглянуть ему в глаза. Наконец она глубоко вдохнула, впилась в него взглядом своих голубых глаз и выпалила:

– Чтобы отблагодарить вас.

Такой ответ его озадачил.

– Отблагодарить? Меня? За что?

– Вы сделали это хорошо.

– Я сделал?.. – Чувствуя себя глупо, он взглянул на маленький крестик. Но ведь это она сделала его, не он.

– Кудда, – добавила она и залилась слезами.

Ощущая себя абсолютно беспомощным, Фредегар протянул к ней руки, а она с удивительной для нее силой схватила их и прижала к своему лицу.

– Дитя мое…

Это проявление горя было неожиданным и ошеломляющим, словно прилетевший неизвестно откуда порыв сильного ветра, который вдруг врывается в лес, ломая ветки и валя дубы. Все ее тело содрогалось от рыданий; она все крепче прижимала его узловатые пальцы к своим глазницам, точно хотела не остановить ими поток слез, а выдавить свои глаза.

Она плакала беззвучно – или почти беззвучно, насколько беззвучно может человек выплакивать свое сердце. Придыхания, шмыганье носом, но никаких всхлипываний.

Фредегар позволил ей держать его за руки и ждал, пока порыв этот не уляжется сам собой. И думал. Кудда. Она хотела поблагодарить его за то, что он все правильно сделал для ее брата.

Неужели возможно, чтобы такой ребенок все понимал? Неужели прощение, которого он так жаждал, он сможет найти в ее руках?

Спазмы стали не такими сильными, паузы между ними увеличились. Но он по-прежнему ничего не говорил, позволял ей выплакаться, прижимая его руки к своим глазам.

Наконец она судорожно вдохнула и немного отстранилась, продолжая держать его за руки. Теперь она внимательно смотрела на них, на их желтоватую кожу, на мокрые от ее слез утолщенные суставы пальцев. Фредегар тоже рассматривал свои руки так, будто никогда их до этого не видел.

Внезапно ее левая рука сжала его правую.

– Эта рука?

– Что – эта рука?

– Вы убили Кудду этой рукой и ножом моего отца.

Он медленно кивнул.

Она отпустила его руки.

– А я толкнула его обеими. – Лицо ее было пустым, а голос – тусклым.

Ее слова упали в его сознание, словно в глубокую темную воду, а потом, покачиваясь, медленно опустились на дно.

Через несколько мгновений он спросил:

– Нарочно? – Но ответ он знал и так – для этого ее кивок был ему не нужен. – Ты рассердилась?

Она слегка пожала плечами:

– Он опять был пьян. И опять смеялся надо мной.

– Но ведь ты не хотела причинять ему боль? – Он предлагал ей пересмотр и отмену приговора, предлагал способ выбраться из сетей, в которые она попала, и видел, что она это понимает.

Но она подняла свое остроносое личико, выставила вперед подбородок, и жилы на ее тонкой шейке натянулись.

– Не так все просто. Я именно хотела причинить ему боль. Не уверена, что я хотела его убить, но в тот миг я желала ему смерти.

– Однако… – он обязан был уточнить для себя этот момент, – однако ты же не хотела, чтобы он упал в огонь и сгорел?

Она покачала головой – короткий испуганный жест, округлившиеся огромные глаза, словно напоминание ему о том, какая же она еще юная.

– Ох, дитя мое… – Он постарался вспомнить ее имя. – Винн. Уживаться с другими людьми – это самое тяжелое из того, к чему призывает нас Господь.

– Я думала, он просто споткнется, и собиралась убежать. Я думала, что он побьет меня. Но он зацепился за камень и упал, и не вставал. Он упал в огонь! – Голос ее надломился, и он, услышав готовящийся сорваться вопль, схватил ее руки и держал их, пока она снова не задышала ровно. – И я не пыталась вытащить его. Я думала, что он притворяется. А потом я почувствовала запах паленого. Он горел. И пахло жареным мясом. – Она содрогнулась всем телом. – Я не могла смотреть на это. Я просто убежала.

Фредегар чувствовал, как у него самого от волнения колотится сердце. Только сейчас он осознал, что в тот день в кузнице он не задумывался. Двигался со зловещим спокойствием, соборовал и убил мальчика, потом горячо убеждал Ингельда принять тело на монастырский погост – как будто захоронение вблизи священного места, где совершаются таинства, могло как-то компенсировать то, что усопший не исповедовался перед смертью. Как будто то, что он, оборвав мучения Кудды и вырыв яму на священной земле, благодаря чему душа юноши найдет дорогу в рай, сможет заглушить боль, живущую в нем после резни в Нуайоне, в которой каким-то образом уцелел он один. Он разжал пальцы, и она опустила руки.

– Вы помогли этому уйти, – прошептала она.

Он горестно покачал головой:

– Это не уйдет никогда. Посмотри на меня, Винн. – Она послушно подняла глаза. – Ты должна принять то, что ты это сделала, – так же, как и я. То, что мы сделали и чего сделать не смогли. И мы должны сожалеть и раскаиваться, раскаиваться так, чтобы сердце наше разбивалось каждый день до самого конца нашей жизни.

Она нахмурилась и кивнула.

– Но, – он предостерегающе поднял руку, хотя она даже рта не открыла. Фредегар только сейчас понял, что никогда раньше не позволял себе таких мыслей. – Но мы не должны брать на себя чужую вину. Господу нашему это ненавистно так же, как когда мы не признаем нашу истинную вину. Ты рассердилась на брата. Ты толкнула его. Это привело к ужасным последствиям, но разве этого ты хотела? – Сможет ли она понять его?

Он подумал, не рассказать ли ей про Нуайон, про то, как он зазвонил в колокол и таким образом – сам не зная того – подал врагам сигнал к атаке в момент, когда все пилигримы, все жители и все монахи, кроме него одного, уже были на пути в церковь, где должна была отправляться торжественная месса.

Зазвонил в колокол и тем самым спустил с цепи Дьявола.

– Нет. – Он понял, что произнес это вслух, только тогда, когда взгляд его вновь упал на бледное нахмурившееся личико ребенка.

Он едва заметно улыбнулся и покачал головой. Он помогал ей нести ее бремя. Могла ли она сделать то же самое для него? Может быть, ему нужно пойти в Йорк и исповедоваться там? А может быть, и не стоит этого делать. Ведь Ратрамнус послал его сюда именно во искупление грехов, верно? Они сделают Хихреда первым священником, а потом и аббатом Донмута. Теперь он это понял. Но если его место здесь, он постарается сбросить бремя вины и принять на себя новое бремя, бремя любви, – и с еще большим энтузиазмом, чем до сих пор.

А с чего лучше начать, как не с этого ребенка, с которым они теперь неразрывно связаны одной кровью?

– Винн, – серьезно сказал он. – А твой отец, он разрешит тебе делать разные вещи для церкви? – Крест для алтаря. Канделябры. Им столько всего сюда нужно! Она совсем юная, но она научится.

Она пожала плечами, изобразив на лице равнодушие, но его это не обмануло.

76

– Начнем еще раз?

Танкрад протянул руку.

Элфрун уставилась на нее, как будто это было что-то чуждое и непонятное, а не обычная человеческая рука с пальцами. Мерный и бесконечный плеск волн напоминал шум пульсации крови в ее ушах; над головой кричали серебристые чайки. Ее собственные руки были спрятаны: она придерживала ими изнутри полы своего запахнутого плаща. На одной из его завязок по-прежнему висел наконечник, сделанный Винн, а оригинальный все еще был спрятан в кошеле у нее на поясе. Плащ был грязный, в пятнах, красная материя выцвела, нижний край обтрепался; она подозревала, что Радмер счел бы ниже своего достоинства надевать его теперь. Но это был уже не плащ ее отца. Это был ее собственный плащ.

День накануне праздника Всех Святых. Целый год прошел с тех пор, как она под дождем ждала на берегу Финна, выковыривая из песка моллюсков. В этом году погода в этот день была хорошая – слабый солнечный свет пробивался сквозь тонкий серовато-золотистый туман, напоминавший потускневшую позолоту на металле.

– Они оставили меня в дураках, – сказал он. – Мой отец лгал мне во всем, также как и моя мать, мои друзья, а больше всех – Атульф. Я думал, что ты любишь меня, я думал, что все, что я делаю, происходит с твоего благословения. Ради нас, ради всего самого лучшего. Я ошибался, прости меня.

Элфрун внимательно вслушивалась в каждое слово, взвешивая его, примеривая, проверяя на прочность. Все сходилось. Более того, она понимала, как тяжело было ему произносить эти слова, и тем не менее он это делал.

– Я причинил тебе боль.

Она кивнула.

– И тебе все еще больно.

Еще один кивок, и его протянутая рука наконец безвольно упала.

Она отвернулась от него, чтобы взглянуть на реку и на эстуарий. Было раннее утро, низко над водой висел туман. Не было видно ни кораблей чужеземных купцов, ни красно-белых английских парусов. Страдание стояло в ее горле плотным комком, перекрывая воздух, мешая воспринимать происходящее. Финн ушел и унес с собой свои тайны. Она никогда не узнает, как у него на спине появилась паутина из шрамов и та гораздо более глубокая рана в его душе, из-за которой он был таким веселым и беззаботным внешне и таким задумчивым и отчужденным внутри. Холодная рыба, сказала тогда Сетрит. Элфрун была уверена, что это не так, что она согрела его душу. Ей никогда не забыть, как он подарил ей зеркальце, как назвал красавицей, не забыть тот неожиданный порыв, когда он предложил ей уйти с ним вдаль, по летним зеленым лугам, между зарослями купыря высотой в человеческий рост, когда высоко в небе кричит одиноко парящий коршун, а дорожная пыль так приятно греет босые ноги…

– Я не имею права задавать тебе такие вопросы, – сказал стоявший у нее за спиной Танкрад, – но все же хочу, чтобы ты дала мне ответ. Грядут тяжелые времена – и для нас, и для всей Нортумбрии, и вместе мы стали бы сильнее. – Он шумно выдохнул. – И еще мы должны быть благодарны судьбе, что у нас есть такие друзья, как Туури и Аули.

Элфрун покачала головой, но это не был отрицательный ответ, просто она не могла ответить ему – пока что.

Но она больше не может следовать по уводящей вдаль извивающейся дороге за эфемерным образом Финна. Да и насколько безопасными будут эти зеленые луга и морские пути, если разразится война? Ей все еще было невыносимо трудно повернуться и посмотреть в глаза Танкраду, и поэтому она продолжала глядеть на море с плывущим над его поверхностью туманом. Выше небо было ясным, и там с севера летели дикие гуси, клин за клином – маленькие черные значки, складывавшиеся в небесной синеве в слова на неизвестном ей языке и выкрикивавшие песни, чуждые ее слуху. Они прилетали с появлением первых листочков и исчезали, когда расцветали нарциссы, и так из года в год, словно вдох и выдох этого большого мира. И она понятия не имела, куда они летят и что они видели.

– Я нашел это для тебя.

Она наконец повернулась к нему. Его рука вновь была протянута вперед, и на этот раз на его ладони лежало что-то белое, вытянутое, изогнутое, величиной с большой палец. Сначала она не поняла, что это, – нечто похожее на увядший бутон белесого цветка или зуб какого-то чудища. Но когда она вынула руку из-под плаща и взяла этот предмет, все стало понятно. Это была внутренняя часть ракушки большого моллюска, багрянки, отшлифованная морем. Она рассматривала ее со всех сторон, подмечая места, где ее давным-давно проточили маленькие червячки, и представляя себе, как эту спираль закрывала внешняя оболочка раковины, словно родитель, обнимающий свое дитя. Как долго должна была эта раковина болтаться в море, чтобы оно ее так разбило, отполировало и чтобы она совершенно преобразилась? Неумолимое и обезличенное совершенство этой спирали натолкнуло ее на мысль: тот, кто сделал ее зеркало, должен был часами разглядывать подобные формы. Интересно, что смогла бы сделать из этого Винн?

Теперь уже он выглядел смущенным.

– Бесполезная штука. Я просто так подобрал ее на приливной полосе. Но подумал, что тебе может понравиться.

Она плотно сжала ее в кулаке, и она идеально легла в ее ладонь.

– Мне понравилось. – Она подняла голову и посмотрела ему в лицо. В его карих глазах застыла тревога, и ей захотелось поддержать его. – Она очень красивая.

Она почти не знала его, этого замкнутого и гордого молодого человека, несмотря на то, что они были близки в силу обстоятельств. С другой стороны, она раньше и не удосуживалась вглядеться в него. Дымка над морем рассеивалась, пелена и клубы тумана, казавшиеся такими плотными, быстро исчезали под утренним солнцем. Продолжая смотреть ему в глаза, Элфрун развязала шнурок на своем кошеле и положила спираль ракушки в это безопасное место. В этот момент она приняла решение.

Когда кошель был снова завязан, она протянула Танкраду левую руку. Она не знала, как сейчас выглядит, но могла догадаться по выражению лица Танкрада, на котором читалось облегчение и – да, восторг; она была удивлена такими изменениями на его мужественном скуластом лице. Рука ее была холодной, но он крепко сжал ее, и она почувствовала, как постепенно в маленькой тайной полости между их сложенными ладонями зарождается тепло.

Эпилог

Летопись, скрипторий Йоркского кафедрального собора

2 ноября 860 года. Праздник Всех Святых

– Что мне делать со всем этим, милорд?

Архиепископ Вульфхер пододвинул к себе лист пергамента. Когда он развернул его и разгладил, то оказалось, что на все еще не разрезанном на страницы листе исписана только первая. Его глаза сначала округлились, а затем он напряженно прищурился, когда начал читать убористый текст.

В этом году умер король пиктов Киниод ап Алпин, а также король западных саксов Этельвульф Экгбертинг. Их троны наследовали Домналл ап Алпин и Этельбальд Этельвульфинг. Также в этот год язычники сожгли собор в Туре. В этот год девушка подарила мне цветок в мартовские календы. Лицо ее и грудь были покрыты веснушками. Глаза ее были голубыми – их вид по цвету напомнил мне яйца певчего дрозда. В этот год не было голода, не было мора скота. Язычники были где-то в других местах. В этот год Ингельд, вопреки своим убеждениям, стал священником и получил назначение в аббатство в Донмуте.

Также в этот год Амлаиб и Имхаир заключили союз с Керболлом против Маэла Секнейла, и потому сильно страдало королевство Мит. Этельбальд из Уэссекса женился на молодой вдове своего отца, и это немало встревожило епископов Западной Саксонии. В этот год король нортумбрианцев Осберт вернул свое расположение Тилмону, пожаловав ему Иллингхэм. Также в этот год тот же король отправил Радмера из Донмута в Рим. Оба эти решения удивили многих. В этот год ласточки вернулись в свои обычные места обитания на апрельские иды. В лесу куковала кукушка. Светило солнце.

В тот год женские груди напоминали мне холмы из взбитых сливок, увенчанные клубникой, и они так побуждали меня к действию, что не передать словами. В тот год я вторгался в чужие поля и леса, охотясь там на чужую дичь. В тот год я потерял свою душу, но затем вновь обрел ее.

– Ингельд?

Библиотекарь кивнул, но Вульфхер мог и не спрашивать. Просто хотелось еще раз, последний, произнести вслух имя друга. Он и так повсюду здесь узнавал разборчивый почерк Ингельда – это квадратное «а», эти длинные и лихие подстрочные элементы литер.

Более того, за этим слышался его голос.

– Наверное, мне следует отдать это его матери. Я слышал, она нуждается в утешении.

Библиотекарь хихикнул.

– Лучше уж отдать его девушке. Вот только которой? Певчим дроздам или клубничкам?

Настороженное лицо Вульфхера скривилось в улыбке.

– Да, это, конечно, лучший вариант. Но даже если бы я знал, кто они такие, очень сомневаюсь, чтобы хоть одна из них умела читать. – Он снова свернул пергамент – один раз, второй, третий – и протянул его библиотекарю. – Поместите это в наш архив. Возможно, когда-нибудь кто-то сочтет это интересным.

Историческая справка

Донмут – это реальное место, хотя никто точно не знает, где он находился. В 757–758 годах Папа Римский написал письмо королю Нортумбрии с требованием вернуть полноправному аббату Церкви три конфискованных монастыря. Два из них представляют собой хорошо известные в Северном Йоркшире места – это Стоунгрейв и Коксуолд. Третьим был Донэмуте (Donaemuthe). Не существует географического места с таким именем, хотя из самого названия следует, что располагаться оно должно было в том месте, где река, известная как Дон, впадает в море. Из всех возможных вариантов я выбрала эстуарий Хамбер и приграничную, покрытую болотами и торфяниками территорию между двумя королевствами, Нортумбрией и Мерсией. Однако моего ландшафта вы не найдете ни на одной карте, да и современная осушенная и мелиорированная местность этого региона очень отличается от того, что было здесь двенадцать веков тому назад. Многое изменилось вследствие береговой эрозии. Изменчивый пейзаж и неопределенный в смысле доказательной базы статус Донмута, словно складки пространственно-временного континуума, позволили мне органично внедрить мою реку, эстуарий, холмы и соляное болото в реальную географию прибрежной зоны Хамбера.

На различных аспектах моего повествования не могли не сказаться и другие пробелы и неясности в истории. В 866 году Йорк пал, захваченный «Великой армией» викингов. То, каким образом эти военачальники использовали особенности политики Церкви и государства в Нортумбрии, чтобы утвердиться в пространстве между Хамбером и рекой Тис, свидетельствует об их прекрасной информированности, однако есть очень мало исторических свидетельств, которые могли бы подсказать, откуда они брали эту информацию. Короли и архиепископы Нортумбрии девятого века для нас всего лишь имена: мы ничего не знаем ни об их семьях, ни об их союзах, ни о том, как они умерли. То, что Нортумбрия во время нашествия викингов была втянута в гражданскую войну, – один из немногих известных нам фактов. Обратите внимание на то, что слово «викинг» появляется в этой книге впервые только в этом абзаце и что оно умышленно набрано другим шрифтом. Слово это означает «пират» и говорит о роде занятий, а не об этнической принадлежности. Этого слова применительно к бандам сначала налетчиков, а потом захватчиков, мы также не найдем в английских источниках тех времен, начиная с 793 года. Идея, используемая в данном повествовании, – что существовали балтийские и скандинавские торговцы и бродячие артисты, путешествовавшие по берегам Восточной Англии, и что содержали их военачальники-викинги, которые и сами были порой не прочь выступить в роли наемников на стороне одной из нортумбрианских группировок, – является правдоподобной гипотезой, однако подтверждения этому не сохранилось. В этом я опираюсь на труд Шейн Маклеод; я также очень благодарна Кларе Даунхэм за дискуссии с ней относительно природы торговой диаспоры викингов, а также того, что существование таких коммерческих сетей основывалось на взаимном доверии и общих интересах. Она привела очень мощный и убедительный аргумент, что викинги и церковники образовывали взаимовыгодные союзы с самого начала, с тех пор, как они начали пересекаться. Документальных источников, подтверждающих нападение викингов на Нортумбрию в 850-х годах, нет. Конечно, это не должно означать, что таких нападений вообще не было, но для своего повествования я выбрала такое прочтение. Доказательства в виде монет предполагают, что в середине IX века в Нортумбрии имела место политическая нестабильность, это могло быть следствием междоусобицы, зафиксированной в хрониках.

Один замечательный пример в отношении таких монет наглядно иллюстрирует неоднозначность и запутанность подобных сведений. В восьмом-девятом веках английские королевства достигли консенсуса относительно валюты – широко распространенного и стандартизованного серебряного пенни, весившего 1/240 часть фунта, часто красиво оформленного и чеканившегося по лицензии королей, а иногда и архиепископов. Даже один такой пенни был ощутимой суммой и не мог использоваться в мелких повседневных сделках. Нортумбрия в IX веке отошла от модели с серебряным пенни и ввела у себя неполноценную серебряно-бронзовую монету с весьма грубым изображением на ней, известную как стика (styca), которая ценилась гораздо ниже серебряного пенни. Предыдущее поколение историков и нумизматов интерпретирует этот факт как показатель изолированности и отсталости Нортумбрии; однако сейчас некоторые ученые-ревизионисты видят в этих монетах подтверждение наличия сложного экономического устройства, сфокусированного на внешней торговле.

Эти монеты, вероятно, являются в наши дни лучшим источником информации о политике и экономике Нортумбрии середины IX века – периода, к сожалению, малоизученного. У нас есть перечень имен королей, составленный по изображениям на монетах и по летописям, но практически нет описаний событий тех времен, почему и трудно установить даже точные даты жизни этих королей. Свидетельства, почерпнутые из истории монет, не всегда стыкуются с данными летописей (которые тоже зачастую сами противоречивы). Хотя в своем романе я посадила на трон Осберта, поскольку принято считать, что он пришел к власти примерно в 850 году, некоторые исследователи передвигают начало его правления на десять лет позднее. Практически все, что нам известно об Осберте, – это что вражда между ним и претендентом некоролевской крови Элле (Ælle) (настоящее имя которого я переделала в Элред) была настолько непримиримой, что гражданская война продолжалась даже после нападения викингов на Йорк 1 ноября 866 года. Об архиепископе Вульфхере нам, помимо дат его жизни, также известно крайне мало (по тем же самым причинам).

Историки и археологи, занимающиеся англосаксонской Англией, в моем видении Донмута могут углядеть сходство с двумя местами, где проводились раскопки: Брэндоном в графстве Саффолк и Фликсборо в Северном Линкольншире, к югу от Хамбера. Оба они представляют собой довольно сложно устроенные поселения, не упоминавшиеся в письменных источниках. Здесь были обнаружены остатки множества строений и интересные находки, включая убедительные свидетельства наличия грамотности и исповедования христианства. По имеющимся данным, они соответствовали очень высоким стандартам. Исследователи спорили, считать их монастырями, светскими аристократическими поселениями или чем-то промежуточным. Это также дало толчок более широкой дискуссии в научных кругах относительно того, в какой степени комплексная, процветающая и в значительной мере опирающаяся на овцеводство экономика классического Средневековья зарождалась в англосаксонский период. Я использовала некоторые элементы этого – в сочетании с маленькими бронзовыми стиками, – чтобы нарисовать портрет сельской элиты, сочетавшей в себе элиты церковную и светскую, связанные с местными, национальными и интернациональными рынками, и элит королевской и епископальной, специализировавшихся на производстве высококачественной шерсти и обработке кож.

Несмотря на эти и ряд других раскопок, преставления о жилищах элит середины англосаксонского периода остаются весьма смутными. Так что я безмерно благодарна Джону Блэру за продуктивные беседы с ним и в особенности за допуск к материалам своих исследований, которые в то время еще не были опубликованы. Можно сделать вывод, что региональная власть тогда еще не была сосредоточена в руках отдельных династий, что все преуспевающие поместья были примерно одного уровня, что любое из этих хозяйств могло преуспевать в одном поколении, а в следующем дела могли идти уже не так хорошо: поскольку в то время, скорее всего, имело место деление наследства, было трудно сосредоточить ощутимое богатство в одних руках. Должности при королевских дворах раздавались за заслуги, а не по родству. Здесь, наверное, будет уместна аналогия с исландскими сагами про зажиточных крестьян, тех, у кого дела шли намного лучше, чем у их соседей, – благодаря их уму, осмотрительности, обаянию, грубой силе и/или желанию рисковать. Отсутствие археологических подтверждений наличия более крупных поселений в восьмом-девятом веках означает, что дома, в которых жили люди вроде Радмера или Тилмона, могли быть богато украшены, но предметы роскоши, которыми они себя окружали, были транспортабельными – это, скорее, убранство вроде сценического реквизита, а долгосрочные вложения в стационарные здания начинают делать в десятом веке. Следует напомнить, что люди эти значительную часть своей жизни проводили в шатрах – во время королевских или местных собраний, а также военных кампаний, и что временные жилища и переносное убранство являлись неотъемлемой составляющей их имиджа.

Пожалуй, труднее всего было прописать любовную линию, характерную для того периода. Подавляющее большинство англосаксонских текстов – на латыни или староанглийском – составлялось при посредничестве церкви, и практически бесполезно искать здесь какую-то любовную лирику, присущую классической античности либо более позднему Средневековью. Исследования относительно чувственной любви в ту эпоху редки и обычно имеют негативную окраску. Когда же мы наталкиваемся на упоминание о женщине, разрывавшейся между двумя мужчинами, они обычно оказываются ее братом и сыном, противостоящими друг другу в семейной междоусобице. Для англосаксонской литературы характерно изображение одинокой влюбленной женщины, озабоченной, обездоленной и либо уже скорбящей, либо находящейся в ожидании горя, а вовсе не счастливой в романтической любви или исполненной эротических устремлений. Я попыталась исправить эту ошибку – в рамках тогдашних социальных и культурных особенностей.

Я весьма обязана Алексу Вульфу за то, что он вместе со мной исследовал вопрос возраста вступления в брак в Британии периода раннего Средневековья. Относительно этого нет последовательных и всесторонних свидетельств, а когда какие-то подробности все же всплывают, они обычно касаются только высших слоев общества. Однако будет правомерным предположить, что в том мире большинство девушек выходили замуж к пятнадцати-шестнадцати годам, причем, как правило, за мужчин значительно старше себя. Само собой разумеется, что беременность и деторождение при этом означали смертный приговор для матери или ребенка или для них обоих. Тем не менее, похоже, девушка имела право отвергнуть своего поклонника; после замужества она сохраняла некоторую экономическую независимость; как замужняя женщина, она обретала определенный статус и по своему желанию могла разорвать брак. Брак тогда представлял собой социальную сделку и еще долгие века не освящался Церковью.

Конечно, повествование это изобилует непонятными анахронизмами, хотя я и старалась их избегать. Однако пробелы в наших знаниях огромны и ранжируются от мелочей повседневной жизни до глобальных вопросов относительно того, как структурировалось тогда общество и каков был его уровень культуры. Мы, например, мало знаем о том, как англосаксы содержали своих лошадей, но я все же должна была этих лошадей куда-то поместить: необходимость в этих животных существовала на протяжении 1200 лет. К тому же в староанглийском языке есть слово horse-stall – лошадь + стойло. Другой пример: я дала в руки моим бродячим артистам барабан, основываясь на описании ирландского бойрана (bodhrán) – кельтского бубна, в который обычно стучали палкой с закругленными концами, хотя это, конечно, просто принятие желаемого за действительное. У нас нет свидетельств того, что в середине девятого века в этой части мира использовались барабаны, однако, опять-таки, трудно представить, что они там не были известны. Еще одна проблема – одежда. Если различия в одеждах женщин из Скандинавии, Восточной Балтии и англосаксонских территорий были очевидны стороннему наблюдателю, гораздо менее понятно, служила ли также и одежда мужчин тем признаком, который позволял на расстоянии определять их этническую принадлежность. Следующий проблемный вопрос – управление хозяйством. Стюарды поместий времен династии Каролингов вели записи (по крайней мере некоторые из них), однако мы практически не знаем, как осуществлялось управление в англосаксонском поместье. Нам также неизвестно, были ли в те времена бродячие торговцы. Купцы, торговавшие экзотическими товарами, конечно, были, но кто они такие, где они брали товар, как его продавали и за какую валюту (бартер, слитки драгоценных металлов или монеты) – обо всем этом можно лишь догадываться. И наконец, последнее: большую часть этой истории мне, естественно, пришлось придумывать (это все-таки роман), но если эта книга попадет в руки тому, кто знает больше меня, я очень прошу его связаться со мной через мой веб-сайт, vmwhitworth.co.uk, поскольку я очень хотела бы знать об этом времени как можно больше.

Я выдумала игру в бочонок, но она основывается на нескольких местных видах спорта, предшественников командных игр вроде регби. Лучше всех я знакома с игрой Ба, популярной в шотландском графстве Оркни, которая проводится на узких улочках Киркволла между двумя командами, Uppies и Doonies, на каждое Рождество и Новый год. Еще один пример – игра в «хэксийскую шляпу» (Haxey Hood Game), в которую играют каждый январь в Северном Линкольншире (кстати, совсем недалеко от выдуманной мной местности).

Одним сознательным анахронизмом в тексте, за использование которого я не стану извиняться, было прилагательное «трауи» (trowie). Это слово из оркнейского диалекта обозначает сверхъестественных людей, «трау» (trow), а произошло оно, в конечном счете, от старонорвежского «тролль» (troll). Англосаксы при этом, вероятно, имели в виду живущих внутри гор гуманоидов, таких же музыкальных, часто злобных и всегда мистических существ, как и эльфы. Но слово «эльф» сейчас широко эксплуатируется писателями в жанре фэнтези и приобрело много самых разных оттенков, включая что-то возвышенное и что-то в стиле романов Толкиена, и это сильно отличается от того, как оно воспринималось в девятом веке. В более позднее время, в Средние века, появилось понятие «фея», но это совсем другое. «Тролль» точно так же не подходит. А трауи в языке оркнейских островов используется до сих пор – например, про нездоровую или упрямую овцу говорят «трауи», хотя современные фермеры не используют это выражение в буквальном смысле, чтобы сказать, что овца эта из потустороннего мира или что ее сглазили какие-то злобные темные силы. Из языка оркнейцев и/или скоттов в мое повествование просочились и другие слова, такие как «смирр» (smirr) для моросящего дождя и «шарн» (sharn) для экскрементов. За них я тоже не извиняюсь: нортумбрианский староанглийский является наследником языка древних скоттов, и он гораздо ближе к нему, чем более литературный и лучше сохранившийся в летописях староанглийский южных королевств.

Современный обычай отмечать начало нового года 1 января был известен и в англосаксонской Англии, но никоим образом не повсеместно: логики в этом было мало. В «Англосаксонских хрониках», например, в качестве начала года указывается несколько дат, включая Рождество, праздник Благовещения 25 марта[55] (его в своей летописи использует Ингельд) и 1 сентября. Гораздо большее значение имел цикл дней разных святых, временные вехи, связанные с движением Солнца и Луны, такие как, например, дни солнцестояния и равноденствия, и сельскохозяйственные праздники, даты проведения которых из года в год менялись в зависимости от погоды.

Строго говоря, лошадей в англосаксонской Англии не было вообще – только пони. Относительно природы искусства верховой езды у англосаксов все еще ведутся споры. В девятом веке металлических стремян еще не было, хотя слово stirrup (стремя) происходит от steer-rope (направляющая веревка), что указывает на то, из чего изначально изготавливалось стремя. Из таких источников десятого и одиннадцатого веков, как поэма «Битва при Молдоне» и гобелен из Байё, где изображено завоевание Англии норманнами, следует, что у англичан не было конных воинов – по крайней мере на юго-востоке. В противовес этому конные воины изображены на найденных в Пикленде (на востоке современной Шотландии) камнях, и рисунки эти датированы восьмым-девятым веками, а та тщательность, с какой изображены аллюры лошадей, предполагает, что разведению и подготовке лошадей, а также искусству верховой езды там уделялось большое внимание, и это являлось предметом инвестиций. В английской поэме «Беовульф» мы также находим описание видных аристократов, которые очень пеклись о своих лошадях, устраивали скачки, сочиняли стихи во время конных прогулок. Такое отношение к лошадям я привнесла и в свой роман.

Языки: родным языком Абархильд и Фредегара является галльский – потомок латыни, которому суждено было превратиться во французский. Они также говорят на франкском – германском языке, родственном староанглийскому (и старонорвежскому). Ради логичности повествования люди, говорящие на франкском и английском языках, при определенном усилии понимают друг друга; то же касается и старонорвежского (сравните, например, языки современных Швеции и Норвегии). Финн и другие члены команды корабля используют в качестве лингва-франка (языка межэтнического общения) старонорвежский, но Аули и Туури, которые родом из Восточной Балтии и говорят по-фински, также пользуются этим языком (тем самым, который Тилмон находит таким неудобным).

Чтение Ингельда: грандиозная библиотека Йорка исчезла практически бесследно. Мы знаем о ее существовании, и в какой-то мере то, что в ней хранилось, может быть оценено исходя из трудов Алкуина – ее самого влиятельного пользователя. Происхождение роскошного манускрипта «Естественной истории» Плиния Мэри Гаррисон как раз приписывает скрипторию Йоркского собора, а из поэмы Алкуина о Йорке следует, что в учебном плане школы при монастыре были широко представлены естественные науки и классическая поэзия. Нет никаких подтверждений тому, что любовная лирика Овидия была популярна среди церковников Нортумбрии в девятом веке, но известно, что манускрипт первой книги «Ars Amatoria» («Искусство любви») из Уэльса того же времени действительно в десятом веке попал в руки монаху Данстену, который впоследствии стал архиепископом Кентерберийским. Исследователи согласились с тем, что Данстен читал и комментировал «Ars Amatoria» скорее из интереса к грамматике, словарному запасу и стилю Овидия, чем из-за эротического содержания этой книги. Но в жизни редко бывает все просто.

При написании этой книги мне помогало много добрых и мудрых людей. Некоторых из них я уже упоминала выше, но я также должна поблагодарить своего замечательного агента Лауру Лонгригг и издателя Рози де Курси. Кэролин Ларрингтон, Кристина Ли, Алекс Сэнмарк, Рагнхильд Лйосланд, Донна Хеддл, Пол Макдоналд и Кристин Линдфилд-Отт, а также Кирсти Тэмс-Грей, Джим Макферсон, Сьюзен Устхьюзен, Доннча Макгэбханн – это только некоторые из моих друзей, которые существенно поднимали мой моральный дух и/или вносили свой вклад в написание романа иным образом. А Джулия и персонал ее кафе «У Джулии» в Оркни предоставили мне очаровательный теплый уголок, где было так здорово писать. Особая благодарность Мартину Рундквисту, «повелителю тьмы» в том, что касалось критики моей рукописи, за то, что помог мне преодолеть несколько скользких моментов.

Об авторе

Виктория Витуорт – историк, автор бестселлеров «Похититель святых мощей» («The Bone Thief») и «Волчья яма для изменников» («The Traitors’ Pit»). Работала преподавателем, экскурсоводом, натурщицей и учителем. В настоящее время проживает в Оркни (Шотландия), где все свое время посвящает написанию исторических романов.

Примечания

1

Скрипторий – мастерская рукописной книги, преимущественно в монастырях. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Аве (Ave) – приветствие ангела, адресованное Марии (Аве, Мария – Радуйся, Мария), перед тем, как он сообщил ей, что она зачала сына. Обожающее загадки средневековое воображение, радостно отраженное в этой фразе, противопоставляет ее Еве: благодаря Еве мы пали, благодаря силе Марии мы искупили грехи. (Примеч. авт.)

3

Год Господень (лат.).

4

Календы – в древнеримском календаре название первого дня каждого месяца.

5

В сторону Гипербореи – вслед за северным ветром. (Примеч. авт.)

6

Элмет – королевство бриттов в районе Лидса, которое просуществовало до XVII века; в наши дни это слово сохранилось в региональном справочнике в названиях таких населенных пунктов, как Шерберн-ин-Элмет и Барвик-ин-Элмет. (Примеч. авт.)

7

Датские границы, Дейнмарч (Danemarch) – Дания, точнее, граница современных Дании и Германии. (Примеч. авт.)

8

Хедебю (Hedeby) – в VIII–XI веках крупный торговый центр на побережье у германо-датской границы. (Примеч. авт.)

9

Франкия (Frankia) – условное название государства в Западной и Центральной Европе, существовавшего c V по IX век на территории Западной римской империи (современные Франция, Голландия, Германия, Австрия, Швейцария и северная Италия).

10

Дейра (Deira) – южная Нортумбрия; обычно считается, что это территория, ограниченная рекой Хамбер с севера и рекой Тис на востоке. И для Берниции, и для Дейры их западные земли и границы определены менее четко, чем восточные. (Примеч. авт.)

11

Кильсон – продольный брус, накладываемый поверх киля внутри судна.

12

Хамбер – эстуарий рек Уз и Трент на восточном побережье Англии.

13

Кирка – шотландская церковь (разг.).

14

Псалтырь, 51: 15.

15

Облаты – в христианском монашестве частные лица или сообщества людей, которые посвящают свою жизнь служению Богу, следуя определенной монашеской традиции, но не становясь при этом монахами.

16

Фарлонг – единица длины в системе английских мер, используется для измерения расстояния на скачках; 1 фарлонг равен 220 ярдам или 201,168 м.

17

Трауи (trowie) – слово из диалекта жителей Оркнейских островов (Шотландия), используемое для обозначения чего-то таинственного, мистического (см. «Историческую справку» в конце книги).

18

Бауэр (bower) – личное жилище; от староанглийского bur. В более поздние времена это слово использовалось в значении сугубо женской отдельной комнаты, но в англосаксонском английском обычно было нейтральным в отношении рода владельца. (Примеч. авт.)

19

Хеддерн (heddern) – небольшое внутреннее помещение, используемое как кладовая. На самом деле сейчас точно неизвестно, запиралось оно или нет. (Примеч. авт.)

20

«Розы румянцем таким меж лилий цветущих горят…» – цитата из «Любовных элегий» Овидия (пер. с латыни С. Шервинского).

21

«Дикий вепрь целиком вонзил клыки свои ему в пах…» – цитата из «Метаморфоз» Овидия (пер. с латыни С. Шервинского).

22

Острова блаженных, или Блаженные острова – мифическая область, сакральная заморская страна где-то на краю света или даже в ином мире.

23

Так называемый «пенс Петра», или лепта святого Петра – ежегодная обязательная дань в пользу Папы, взимавшаяся в некоторых странах; в Англии с VIII века католики платили по 1 пенни с дома.

24

Настоятельница (лат.).

25

Сегодня мы назвали бы его перевалом Сен-Бернар в Альпах. (Примеч. авт.)

26

…И раз Бог с такой роскошью одевает полевые травы, которые сегодня есть, а завтра будут брошены в печь, то разве не оденет Он вас, маловеров, еще лучше? (Евангелие от Матфея, 6: 30).

27

«Позолотить лилию» – пытаться улучшить или украсить что-либо, не нуждающееся в улучшении или украшении.

28

По легенде Господь проклял воробья за предательство Христа (птица выдала его своим чириканьем), связав ему ноги невидимыми оковами; поэтому воробей не может ходить, а только скачет.

29

Иды – в древнеримском календаре так назывался день в середине месяца. На 15-е число иды приходятся в марте, мае, июле и октябре, на 13-е – в остальных восьми месяцах.

30

Префекти (prefecti) – старшие королевские чиновники и распорядители.

31

Галево, или галева – элемент ручного ткацкого станка.

32

Книга притчей Соломоновых, 12: 10.

33

Английская поговорка, связанная с поверьем, что человек неожиданно вздрагивает, когда кто-то проходит по тому месту, где в будущем будет находиться его могила.

34

Книга пророка Даниила, 5: 27.

35

Псалтырь, Псалом 129.

36

Древнеримские грамматики Доната и Присциана были образцом изложения грамматического строя латинского языка на целых тысячу лет, в том числе и на весь период Средневековья.

37

Стола – шелковая лента шириной 5—10 см с нашитыми крестами, которую надевает дьякон, священник или епископ во время богослужения.

38

Псалтырь, 48: 15.

39

Шарн (sharn) – экскременты (у скоттов). (Примеч. авт.)

40

Облат – ребенок, отданный родителями в монастырь на воспитание.

41

Хайд – старинная английская земельная мера, первоначально равная земельному участку, который мог бы прокормить одну семью; составляет 80—120 акров или 32,4—48,6 гектаров.

42

Пенитенциал, покаянная книга – сборник, предназначенный для священников и содержащий перечни разновидностей грехов и соответствующих им епитимий.

43

Йол (yole) – небольшое рыбацкое судно с одной или двумя мачтами, с заостренными носом и кормой. (Примеч. авт.)

44

Евангелие от Матфея, 10: 34.

45

Навой – вал, на который в ткацком станке навивают основу.

46

Основа и уток – в ткацком деле продольные и поперечные нити.

47

Дор – в настоящее время деревня на окраине Шеффилда; название Дор (Dor) – видоизмененное door (двери, англ.) – обозначает пересечение трех водных путей, формирующих пограничную область между Нортумбрией и Мерсией. (Примеч. авт.)

48

И не введи нас во искушение… (лат.)

49

Валух – кастрированный баран.

50

Вабило – снаряжение для обучения ловчих птиц.

51

Евангелие от Матфея, 6: 19.

52

Батан – одна из основных частей ткацкого станка, представляет собой прямоугольную деревянную раму, верхняя перекладина которой направляет челнок, вводящий уток в основу.

53

Эль – мера длины; расстояние от вытянутого среднего пальца до верхней точки плеча; в Англии равна 45 дюймам, или 114 см; в Шотландии – 37 дюймам, или 94 см.

54

Книга Бытие, 4: 9: «И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?»

55

Католическая Церковь отмечает праздник Благовещения 25 марта.

Content

Виктория Витуорт
Дочь Волка

Дочь Волка

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть третья

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

Часть четвертая

59

60

61

62

63

64

65

66

Часть пятая

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

Эпилог

Историческая справка

Об авторе

Примечания