Ги Сайер

ПОСЛЕДНИЙ СОЛДАТ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

Перевод с английского С. А. Данилина

От автора

Ги Сайер… Кто же вы на самом деле?

Сразу оговорюсь, иногда я называю себя по имени, как будто со мною разговаривает кто-то другой, чьи слова имеют надо мной больше власти.

Кто я такой? Вопрос вроде бы несложный, хотя как сказать…

В общем, родители у меня люди простые, обыкновенные труженики, наделенные от природы тактом и умом. Провинциальный городишко Висамбур, где у нас скромный домик с небольшой усадьбой, находится на северо-востоке Франции, буквально в двух шагах от границы с Германией.

Когда мать с отцом познакомились, никому из них и в голову не могло прийти, что им, юным и влюбленным друг в друга, отчий край[1] сулит весьма тернистый жизненный путь.

Да и не только им, но и мне — их первенцу — тоже!

В самом деле, если у вас не одно, а два отечества, то и проблем, разумеется, вдвое больше, при том что жизнь всего одна. Когда задумываешься о будущем — что предпринять? как поступить? — очень хочется, чтобы сбылось все, о чем мечтается. Не правда ли?

С возрастом, конечно, приходит понимание, что прожитые годы, по сути, сплошной разлад мечты с действительностью. Но это я так, к слову…

Детство у меня было замечательное, а вот юность не заладилась. В лучшую пору жизни, когда все так значительно и важно, когда живешь ожиданием первой любви, подоспела война, и я в свои неполные семнадцать вынужден был обручиться с нею. Разумеется не по любви и, конечно, не по расчету! Какой уж тут расчет, если, уходя в армию, собирался служить под одним флагом, а довелось служить под другим, если пришлось, условно говоря, защищать «Линию Зигфрида»,[2] но не «Линию Мажино».[3]

И все же, когда меня призвали в армию, я испытывал ни с чем не сравнимую гордость защитника отечества. Отец не раз говорил мне, что защита от недругов домашнего очага, в котором огонь испокон веку поддерживает женщина, святая обязанность настоящего мужчины.

Все правильно! Вот только война меня погубила, хотя я и спасся от снарядов.

Я не такой, как те, кто не воевал. Я — солдат, и, стало быть, другой потому что побывал в кромешном аду и теперь знаю страшную правду фронтовых будней.

Я стал черствым, безжалостным грубым и мстительным. Возможно, это хорошо, потому что именно этих качеств мне не хватало. Если бы у меня не было этой закалки, я на войне, скорее всего, сошел бы с ума.

Пролог

18 июля 1942 года

Прибыл в Хемниц. Городские казармы привели меня в восторг. Когда смотришь на овальной формы огромное здание белого цвета, просто оторопь берет. Я попробовал зачислить меня в 26-й отряд летной эскадрильи под командованием Руделя. К моему великому огорчению, опытные полеты на пикирующем бомбардировщике «Юнкерс-87» продемонстрировали мою полную непригодность для службы в воздушном флоте. Жаль, конечно! Мой отец считает, что, хотя выучка и боевое воспитание на высоком уровне во всех родах войск вермахта, все же в танковых войсках и авиации — в особенности.

Хемниц уютный город. Его красные островерхие крыши утопают в зелени. Стоит прекрасная погода, мягкая и нежаркая. В парке, который рядом с казармами, столетние липы и дубы разрослись широко и буйно, а буки, напротив, растут вверх и, несмотря на свою старость, остаются прямыми и стройными.

Время летит с бешеной скоростью. Прежде такого никогда не было. Каждый день что-то новое. У меня новехонькая, с иголочки форма. Сидит на мне как влитая. Я — настоящий солдат. Меня так и распирает от гордости. Сапоги, правда, ношеные, но в приличном состоянии. Интересно, кто в них топал до меня?

На предпоследних тактических занятиях отрабатывали «наступление стрелкового взвода на долговременную огневую точку противника». Наша пехотная подготовка — пока что напоминает спорт. Возле парка, на лужайке, ложимся в цепь, перебежки, атаки. В лощине у леса залегаем в высокую траву, валяемся, хохочем…

Недавно целый день шел дождь, а нас гоняли с полной выкладкой и с винтовкой в руке по мокрому пустырю. Команды «Ложись!», «Бегом марш!», пока мы не стали похожи на огородные пугала и не валились с ног от изнеможения.

Но чаще всего, разбившись по отделениям, под руководством унтер-офицеров мы маршируем на лужайке. Шагаем, останавливаемся по команде, с шага переходим на бег, с бега — на шаг, подходим с вымышленным докладом к фельдфебелю, отходим от него по всем правилам военной науки. Слова команд слышатся то там, то здесь, одновременный топот ног сотрясает долину.

Козырять, стоять навытяжку, брать на караул, поворачиваться «напра-во» и «нале-во», щелкать каблуками, терпеть тысячи придирок — разве это подготовка к подвигам?

Оказывается, строевая подготовка теперь приобретает особое значение, потому что, как сказал наш фельдфебель, внешний вид армии в военное время играет особую роль. Он вообще прочел нам целую лекцию о том, что в нынешние времена храбрость — дело неплохое, но второстепенное. Главное сейчас — умение научиться всему тому, что солдат должен знать.

Мы уже знаем назубок все существующее пехотное оружие противника, потому что недооценка врага, как заявил наш фельдфебель, большая глупость.

Я нахожусь в состоянии, которое можно определить словами: «Сдержанно счастлив». Чувствую себя прекрасно. Правда, тактические занятия и строевая подготовка выматывают до предела. За ужином буквально клюю носом. Кстати, кормят сносно, но я время от времени вспоминаю наши семейные трапезы дома. Скатерть в красную и белую клеточку… На завтрак кофе, мед, круассаны и горячее молоко.

Я выучил пару строевых песен и теперь горланю их вместе со всеми, но только с чудовищным французским акцентом. Все, конечно, смеются. Ну и пусть! Мы теперь одна семья. Мы теперь друзья. Воинское товарищество, где все за одного и один за всех. Это пришлось мне по душе. Тяготы казарменной муштры я сношу легко и даже с охотой.

15 сентября 1942 года

Отправляемся в Дрезден.

В течение девяти недель мы проходили военное обучение, и за это время меня успели перевоспитать более основательно, чем за все школьные годы. Я уже усвоил, что начищенная пуговица важнее многих школьных премудростей, а без сапожной щетки вообще не обойтись.

То, что строевая подготовка — полезная вещь, я понял сразу и пришел к выводу, что, в конце концов, главное — быть добросовестным. Как это в общем-то просто и как нелегко в условиях, когда приказ — почти закон.

«Выполнить приказ» — как привычно стало это словосочетание, как убедителен его смысл, избавляющий от необходимости строить собственные планы.

Что ж, прощай, Хемниц! Мы вышли рано утром ускоренным маршем. Легкий сероватый туман с каждой минутой таял, и вскоре небо очистилось и заголубело. На обочинах дороги, по которой мы шагали, среди кустов боярышника и бузины проглядывали темно-зеленые елки. Было тихо. За спиной вставало огромное солнце. Впереди каждого солдата двигалась его длинная тень.

Мы шли тремя квадратами, повзводно — по всем правилам устава. Пройдя километров пятьдесят, погрузились в Дрездене в воинский эшелон и покатили на восток.

Несколько часов мы стояли в Варшаве. Многие изъявили желание ознакомиться с достопримечательностями польской столицы. Осмотрели гетто, вернее, то, что от него осталось. А когда пришло время возвращаться, разбились по трое-четверо. Поляки улыбались нам. В особенности девушки. Солдаты постарше и посмелее меня уже завели себе подружек и общались в милой компании.

Наконец, наш эшелон отправляется, и через какое-то время мы прибываем в Белосток. Спустя пару часов, чеканя шаг, уже шагаем по шоссе. Предстоит пройти километров двадцать до казарм для формирования перед отправкой на фронт.

Сквозь листву деревьев, возвышающихся по сторонам шоссе, прорываются солнечные лучи и падают густой сеткой на белесое покрытие дороги и зеленые каски солдат.

Осень уже вовсю хозяйничает в этом краю. Красиво и повсюду тихо! Широкая всхолмленная равнина греется в лучах теплого осеннего солнца.

Фельдфебель Лаус отдает команду перейти на ускоренный марш, и буквально минут через десять высоко на холме возникают приземистые башни средневекового рыцарского замка, одного из тех, что некогда охраняли княжества, а возможно, и герцогства от разбойничьих набегов и крестьянских восстаний. Серый и сумрачный при любой погоде, он и теперь — в солнечный день — имеет грозный вид, напоминая декорацию, на фоне которой обычно разыгрываются действия какой-либо оперы Рихарда Вагнера.

Замок, издали казавшийся пустующим и необитаемым, оказался нашей казармой. В комнатах со стенами необычайной толщины, расположенных в крепостной стене, квартировали солдаты.

— Запевай! — рявкает фельдфебель, когда мы подходим к мосту, перекинутому через крепостной ров.

Запевала из второго взвода, на вид совсем замухрышка, худой и малорослый солдат, неожиданно высоким и сильным голосом выводит первую строфу: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллеc…»[4]

Потом все мы вступаем в два голоса, и это двухголосие нежданно-негаданно придает песне торжественное звучание.

У крепостных ворот стоит рослый часовой, держа у ноги самозарядную винтовку с примкнутым штыком. Он делает нам на караул.

Мы входим во двор замка, чеканим шаг по неровным выщербленным плитам и застываем по команде «Смирно!». С речью обращается старший офицер в звании майора:

— Солдаты, перед нами поставлена цель ликвидировать советских комиссаров, наделенных неограниченной властью над жизнью и смертью людей. Уничтожить их значит сберечь германскую кровь на поле брани и в тылу. Вопросы есть?

— Как думаете, господин майор, а у нас все получится? — отважился кто-то задать вопрос.

— Я не думаю и вам не советую. Приказ есть? Есть. А думать будем, когда его выполним. Зиг хайль![5]

— Хайль Гитлер! — рявкнули мы во все горло.

Раздалась команда «Вольно!» — и началась перекличка. Тем, чье имя и фамилию назвали, велят строиться в две шеренги. Я поглядываю по сторонам. Во дворе полно военных машин, возле которых переминаются с ноги на ногу сотни четыре солдат с полной боевой выкладкой.

Наша проверка, проходящая четко и сноровисто, заканчивается. Звучит команда разбиться на группы по тридцать человек для размещения в казармах.

Пожилой солдат лет пятидесяти, сопровождающий нас, кивает в сторону крытых грузовиков и вполголоса произносит:

— Деблокирующие войска… Вот такие дела!

Так вот в чем дело… Недаром у солдат такие хмурые лица!

Вечером я узнаю, что все они отбыли куда-то в Россию, а Россия — это война, о которой мне пока не так-то много известно. Припомнилась глава из школьной хрестоматии, которая называется «Русский». В ней сказано: «Русский белокур, ленив, хитер, любит пить и петь». Вот и все!

Не успел я положить свой ранец на приглянувшиеся мне деревянные нары, как раздалась команда на построение. Обедать, что ли? Давно пора… Последний раз нас кормили в Белостоке. Ржаной хлеб и творог с вареньем с удовольствием лопали все. Интересно, чем здесь собираются потчевать?

Оказывается, я чересчур большой оптимист.

Фельдфебель Лаус, успевший натянуть теплый свитер, улыбаясь предлагает нам пойти искупаться. Ничего себе! Сентябрь на дворе, как-никак!

— Холодно, по-моему, — бросает сквозь зубы гигант эльзасец. Неробкого десятка солдат, осмелился возразить майору. — У любого здравомыслящего человека, на мой взгляд, есть право отказаться от принятия этой водной процедуры.

Фельдфебель Лаус, продолжая улыбаться, произносит с расстановкой:

— У любого человека есть лишь обязанности, а права только у Бога. Это раз. Если солдат сам не любит себя, он доставляет другим лишние заботы, а на войне не должно быть ничего лишнего. Это два. Русская зима нешуточное дело, поэтому будем закаляться. Это три. Не воевавши в госпиталь угодить — вроде дезертирства. Ясно?

Пришлось нам сделать над собой усилие. Пружинистым шагом, как заправские спортсмены, преодолеваем километр или полтора и оказываемся на песчаном берегу озера, куда несет свои воды говорливый ледяной ручей.

Фельдфебель Лаус перестает улыбаться, приказывает раздеться догола и обводит нас взглядом с хитроватым прищуром.

Догола так догола! Мы уже научились преодолевать не только стыдливость, но и многое другое. Я помню, как стеснялись мы на первых порах, когда новобранцами жили в казармах. Со временем привыкли еще и не к такому.

Первым в воду, обдав нас брызгами, прыгает сам фельдфебель. Все смеются, но мне не смешно. Погода, конечно, замечательная… для прогулки, но не для купания. Я пробую ногой воду. Бр-р! И тут же получаю тычок в спину. Сопровождаемый взрывом хохота, лечу в воду. Когда выбираюсь на берег, меня бьет колотун. Воспаление легких, вне всякого сомнения, к вечеру обеспечено! Так, а где полотенце? Полотенца нет ни у кого! Зато у меня есть пуловер. Его я и натягиваю на мокрое тело.

Мы едва поспеваем за нашим фельдфебелем. Он несется во весь опор и проделал уже половину пути до нашего замка. Мы страшно проголодались и, влетев во двор, ищем взглядом вход в столовую. Но не тут-то было! Никакого намека на то, что нас собираются кормить.

— Дадут нам пожрать или нет? — спрашивает гигант эльзасец у стоящего поодаль унтер-офицера.

— Смирно! — рявкает фельдфебель.

Мы застываем. Даже наш храбрый эльзасец.

— Обед здесь в одиннадцать, — гаркает Лаус. — А мы прибыли с опозданием на три часа. Тройками, справа от меня, становись! Сейчас у нас стрельбы.

Сжав зубы, мы отправляемся за нашим мучителем.

Узкая тропинка бежит через лес. Тихо. Припекает солнце. Пахнет хвоей и смолой. Неподалеку стучит дятел.

Наши ряды расстроились, и мы плетемся гуськом. Фельдфебель Лаус умчался. Вероятней всего, чтобы выяснить, все ли готово к стрельбам, которые для офицеров серьезное испытание, а для солдат любимое занятие. Стрельбы — настоящее дело, для которого требуется умение.

А голод между тем давал о себе знать. Неужели после этих учебных стрельб состоится обсуждение результатов? Скорее всего… При поистине пчелином усердии Лауса не миновать нам разбора стрельбы по мишеням с бесконечными придирками. Похоже, сегодня мы окончательно убедимся в том, что голод и в самом деле не тетка.

Тропинка вывела на опушку леса, где матерые ели стояли вперемежку с кряжистыми березами. Я поймал себя на том, что природа на голодный желудок не вызывает у меня прежнего радостного чувства.

Неожиданно среди идущих впереди солдат возникло замешательство. Что такое? Я пускаюсь во всю прыть к развилке, где человек тридцать солдат сгрудились вокруг троих поляков в гражданском с корзинками с отборными куриными яйцами.

Поляки что-то лопочут, но я по-польски ни бум-бум! Но и так ясно, что они продают яйца, а нам, к несчастью, до сих пор не выплатили жалованье.

Короче говоря, довольно быстро выясняется, что в наших карманах пусто.

Не в силах противостоять искушению, мы запускаем руки в корзины. Направо-налево сыплются удары, но все это происходит в полном молчании. У меня в пилотке оказалось восемь целехоньких яиц. Не так уж и плохо, если не обращать внимания на боль в ноге. Кто-то вмазал мне каблуком по щиколотке.

На меня во все глаза таращится упитанный австрияк. Глядя на его румяное мальчишеское лицо, я и представить себе не мог, каким оно станет через месяц, когда утомительная беспощадная фронтовая жизнь всей тяжестью обрушится на нас.

Я протягиваю ему пару яиц. Он от изумления и счастья теряет дар речи.

Оставшиеся шесть яиц я проглатываю чуть ли не со скорлупой.

Наконец-то мы на стрельбище. Здесь по меньшей мере тысяча солдат. Стрельба не прекращается. Издалека виднеются поднятые над бруствером темные и белые мишени. Те, что ближе, — для стрельбы из винтовок, а подальше — из пулеметов. Я прихватываю к винтовке дюжины две патронов, намереваясь расстрелять их, когда настанет моя очередь. Некоторые берут и больше, но и двадцати хватит.

Яйца в желудке начинают вести себя кое-как. Что обо мне думает при этом мой организм, вряд ли можно описать цензурными словами.

Время близится к вечеру. Мы голодны как волки. Наше отделение отстрелялось вполне прилично. Лаус получает благодарность. Вскинув винтовки на плечо, мы уходим со стрельбища. Шагаем по узкой гравиевой дорожке. Сюда, кажется, шли другим путем.

Далеко ли до нашего замка? Оказывается, нам еще идти и идти. Километров десять точно. Мы шагаем и поем. Наверное, нет лучшей тренировки для легких, чем петь на марше. Поскольку я в добром здравии, думаю, тем вечером они превратились в кузнечные мехи.

Время от времени успеваю бросить взгляд на товарищей, которые уже задыхаются. На лицах у многих из них отчаяние. Что, собственно, происходит? Петер Делейге — он шагает наискосок от меня — вытягивает руку. На запястье у него поблескивает циферблат часов.

— Время! — произносит он вполголоса.

Наконец-то до меня дошло! Уже стемнело. Сейчас наверняка около шести… Получается, мы не успеем и на ужин?

Не мешает поднажать! Может, еще успеем и нам хоть что-нибудь перепадет.

Пустившись чуть ли не галопом, обгоняем фельдфебеля Лауса.

Тот в недоумении смотрит на нас, срывается было на крик, но спохватывается и на ходу бросает:

— Решили меня обставить, да? Ну, это мы еще посмотрим!

По его команде мы в седьмой раз затягиваем: «Эрика, мы тебя любим» — и, не замедляя шага, минуем массивный каменный мост, перекинутый через ров, вваливаемся на двор и видим колонну солдат, вооруженных котелками и кружками. Они выстроились в очередь у походной кухни с тремя огромными котлами.

По команде Лауса мы останавливаемся. Сейчас он гаркнет: «Разойтись!» — и мы рванем за котелками. Но наш мучитель заставляет поставить винтовки в пирамиду. Еще десять минут коту под хвост!

— Ладно, — наконец бросает он, — действуйте! Может, и вам чего достанется. И чтоб никакой свалки!

Мы соблюдаем порядок до двери оружейного склада, но за его пределами уже ничто не сможет нас удержать. Со всех ног несемся в казарму. Перепрыгивая через ступени лестницы, сбиваем с ног спускающихся солдат. Однако на своем этаже останавливаемся в растерянности. Никто не помнит наверняка, где живет. Носимся из одной комнаты в другую, отпихиваем друг друга, чертыхаемся, обмениваемся тумаками.

Счастливчики, сразу обнаружившие свои котелки, галопом пускаются вниз по лестнице. Какое свинство! Сметут ведь все, что осталось!

Наконец я нахожу свой ранец, хватаю котелок и кружку, бегу во двор и, сопровождаемый дружелюбным взглядом фельдфебеля Лауса, занимаю место в очереди. Вижу, что в одном котле еще кое-что осталось, и с облегчением вздыхаю.

Улучив момент, разглядываю товарищей. Вот Бруно Ленсен. Он уже получил свою порцию. Жует прямо на ходу. Фарштейн, Оленсгейм, Линдберг, Гальс следуют его примеру. Настает и моя очередь. Я протягиваю котелок. Повар опрокидывает в него черпак, а в крышку отваливает приличную порцию каши. Я усаживаюсь на скамейке неподалеку и набрасываюсь на пищу так, будто голодал годами. А вообще, неплохая стряпня! Попадаются кусочки мяса, чернослив, манка. Через пять минут от них не остается и следа.

Напитков, похоже, не предвидится. Как и все мои товарищи, я иду в умывальню и опрокидываю в себя три кружки ледяной воды. Заодно мою котелок.

Вечерняя перекличка проходит в большом зале. Капитан сообщает нам об успехах рейха. Уже восемь. После сигнала «Отбой» был исполнен хорал «Возблагодарим Господа нашего». Затем мы плетемся к себе, валимся на топчаны и сразу же засыпаем.

Так проходит мой первый день в Польше. Сегодня 18 сентября 1942 года.

Нас поднимают в пять. И так ежедневно в течение двух недель. Организуется устоявшийся быт с дежурствами по казарме, маневрами, учебными стрельбами. Каждый день форсируем озеро. Разумеется, не вплавь…

Вечером только и хватает сил повалиться на матрас. Черкнуть родным уже не в состоянии.

В стрельбе мне сопутствует успех. Раз пятьдесят я удачно бросил гранату.

Время от времени моросит. Занудный дождь говорит о скорой зиме? Но на дворе октябрь. Сегодня только пятое. Небо с утра чистое. Прохладно. Может, будет отличный денек. После завтрака отправляемся повзводно на маневры.

Не поем — не было приказа. Слышно только, как грохочут сапоги. Этот звук мне по душе. Разговаривать с кем бы то ни было не хочется. Я набираю полные легкие холодного воздуха. Здорово! Я даже не пытаюсь понять, почему испытываешь душевную бодрость после ежедневной изматывающей муштры. Навстречу шагает взвод, расквартированный в двенадцати километрах от нас, в местечке Кременстовск. Мы салютуем друг другу. Они идут, повернув головы налево, мы — направо. Не меняя построения, переходим на ускоренный марш, затем возвращаемся к обычной скорости, и снова на ускоренный марш. По возвращении в замок застаем здесь пополнение.

Все унтер-офицеры заняты новобранцами. Мы в ожидании стоим у входа. Но и через полчаса до нас по-прежнему никому нет дела. Тогда мы составляем винтовки в козлы и располагаемся прямо на плитах.

Я завожу беседу с лотарингцем. Получается забавная смесь французского с немецким. Так проходит утро. Удары колокола возвещают обед. Мы ставим винтовки в пирамиду на оружейном складе.

Уже полдень миновал. Так как никаких изменений в распорядок дня не поступило, Лаус объяснил нам, что у него сейчас тактические занятия, но не с нами, а с вновь прибывшими рекрутами. Прекрасно, просто великолепно! У нас мгновенно проснулась любознательность и жажда исследования. Мы поднимаемся на третий этаж, осматриваем местные достопримечательности, после чего карабкаемся по лестнице на чердак, а потом выбираемся на крышу, где пахнет летом.

Мы чувствуем себя как на пляже. Однако жара становится невыносимой. Скоро я, как и другие, отползаю в тень, а затем спускаюсь во двор и снова оказываюсь в обществе зануды лотарингца, который только и талдычит о том, с каким рвением он штудировал медицину. Сдалась мне его медицина! Отец собирался найти мне работу механика. Мы оба любим технику. А вообще, нет никакого смысла рассуждать о мирной жизни, когда тебя вот-вот отправят на фронт!

Хорошо бы научиться водить машину. А что, собственно, мешает? Мою просьбу принимают во внимание. И вот я уже испытываю удовлетворение, когда мне подчиняется сначала мощный мотоцикл, затем «Фольксваген» и, наконец, «Штейнер», или армейский вездеход. Впечатление, будто я всю жизнь только и делал, что водил машины.

10 октября

По-прежнему стоит прекрасная погода, но по утрам подмораживает. Весь день мы практикуемся в вождении легкого танка, предназначенного для использования в разведывательных подразделениях. Набиваемся в танк, как сельди в бочку. Носимся по пересеченной местности и не вываливаемся только потому, что то и дело проделываем акробатические кульбиты. Смеемся до упаду. Зато к вечеру из каждого получился заправский танкист. Мы до смерти устали, но довольны.

На следующий день с неослабевающим рвением принимаемся закреплять навыки, приобретенные накануне. Так хоть согреться можно. Но тут появляется Лаус и дает команду на построение.

— Сайер! — рявкает он. Я делаю шаг вперед.

— Лейтенанту Штарфе нужен солдат, умеющий водить танк. Ты вчера, по-моему, отличился больше всех. Вот и иди готовься!

Отдаю честь и пускаюсь вскачь. Разве такое возможно?! Оказывается, я — лучший танкист взвода! В два счета одеваюсь и выбегаю во двор. Рванул в штаб, и оказалось — не напрасно. Лейтенант Штарфе уже ждет. Это худощавый, с угловатыми чертами лица человек. Настроен довольно дружелюбно. Говорят, в Бельгии он получил ранение, но остался в армии и теперь направлен сюда на должность инструктора. Беру под козырек.

— Вы знаете дорогу в Кременстовск? — спрашивает лейтенант и улыбается.

— Так точно, господин лейтенант.

По правде говоря, я не был уверен, что знаю. Мелькнула догадка: а не та ли это дорога, по которой иногда проходят отделения из какого-то отдаленного поселка? Мы еще пару раз встречались у перекрестка…

Надо сказать, я польщен и, разумеется, не раздумывая, выдаю желаемое за действительное.

— Вот и отлично, — отвечает Штарфе, продолжая улыбаться. — Что ж, тогда в путь!

Он указывает на один из легких танков, искусством вождения которого мы овладевали вчера У боевой машины на прицепе прикрытое камуфляжной сеткой 88-миллиметровое зенитное орудие, у которого пробивная способность не имеет себе равных: снаряды прямой наводкой пробивают обычные блиндажи с расстояния до двух тысяч метров. Я усаживаюсь на место водителя и завожу мотор. Топлива осталось всего литров десять. Соображаю, что этого явно недостаточно, и прошу разрешения заполнить бак. Получив его, хвалю сам себя за сообразительность. Минуты через три мы отправляемся. Я веду машину неуверенно. Однако крепостные ворота и мост через ров минуем благополучно. На Штарфе даже не гляжу. Он-то наверняка заметил, что я тот еще танкист. Отъехав от замка метров восемьсот, поворачиваю на дорогу, которая, как мне кажется, ведет в Кременстовск. Минут десять мы еле ползем. Я боюсь ошибиться. Мимо на телеге с сеном громыхают поляки. Они видят танк и сразу же уступают дорогу. Штарфе поглядывает на меня. Маневр поляков вызывает у него улыбку.

— Наверное, решили, вы нарочно не торопитесь. Откуда им знать, что вы новичок?

Ума не приложу, как реагировать. Если это шутка, то совсем не смешно. Нервы у меня на пределе. Беднягу лейтенанта трясет так, будто он едет на верблюде. Впереди проглядывают какие-то постройки. Я ищу глазами указатель, но вижу лишь светловолосых ребятишек, сбежавшихся поглазеть на танк. Рискуют попасть под гусеницы, я усмехнулся.

Наконец замечаю колонну немецких автомашин на обочине. Штарфе указывает на дом с развевающимся флагом. Я облегченно вздыхаю. Слава богу!

— В этом Кременстовске ждать придется час, не меньше, — говорит Штарфе. — Загляните в столовую. Может быть, дадут чего-нибудь согреться.

Он похлопывает меня по плечу. Дружелюбие лейтенанта трогает меня. Доставил я его в Кременстовск не лучшим образом. Да и вообще, кто он мне? А повел себя как родной отец.

Я направляюсь к зданию, которое по внешнему виду напоминает ратушу. На двери надпись: «Столовая для солдат 27-й роты». Караульного нет. Вхожу. В вестибюле трое солдат заняты распаковкой коробок с продовольствием. В соседнем помещении стоят и разговаривают еще человека три-четыре.

— Не найдется чего-нибудь горяченького? Я только что привез сюда офицера, но я не из двадцать седьмой роты.

— Ну вот, — бурчит солдат за перегородкой. — Еще один из этих эльзасцев, так их и разэдак! Вечно из себя немцев корчат!

Но что ты будешь делать?! Вечно меня подводит акцент, будь он неладен!

— Я не эльзасец, а немец — наполовину. Моя мать немка. А вы полегче! — огрызаюсь я.

Но им вообще наплевать. Тот, который за перегородкой, шагает на кухню. Я в своей серо-зеленой шинели стою посреди комнаты. Минут через пять хамоватый солдат возвращается с кружкой, до половины наполненной козьим молоком. Он вливает в нее целый стакан спирта и, не говоря ни слова, протягивает мне.

Напиток обжигает, но я выпиваю все до дна. Глаз с меня не сводят, ждут, как я поперхнусь… Терпеть не могу алкоголь, но пусть не думают, будто я размазня!

Ухожу, не козырнув, и снова оказываюсь на улице. Холодно! Вот теперь уж точно в Польше настала зима. Небо покрыто тучами. Температура опустилась до минус шести.

Куда податься? На площади ни души. Поляки сидят по домам, у печек греются. Иду на стоянку, где солдаты возятся с грузовиками. Отваживаюсь произнести несколько слов, мне отвечают, но без особого энтузиазма. Для них я желторотый юнец. Им всем уже за тридцать. Продолжаю бесцельно шататься. На глаза попадаются четверо бородачей в шинелях бурого цвета. Они пилят ствол дерева длинной пилой. А такую форму я вижу впервые.

Подхожу к ним. Улыбаясь, спрашиваю, все ли в порядке. Вместо ответа, бородачи прекращают пилить, выпрямляются и робко улыбаются. Один из них рослый парень. Остальные поприземистее, коренастые. Я задаю два-три вопроса, но в ответ ни слова. Они что, издеваются?!

— Оставь их в покое, — раздается голос у меня за спиной. — Не знаешь разве, разговаривать с ними запрещено. Им можно только приказывать.

— Да они молчат, будто язык проглотили. Какой от них в вермахте толк?

— Ну ты даешь! — присвистнул парень, надумавший меня поучать. — Да ты, похоже, и пороху не нюхал! Они русские, понял? Коль случится попасть на фронт и ты увидишь перед собой кого-нибудь из русских — стреляй не раздумывая, иначе ты уже никого больше не увидишь.

Я смотрю на русских. Они продолжают пилить. Вжик-вжик, вжик-вжик! Так вот они какие, наши враги, те, что стреляют в немецких солдат, на которых форма, похожая на мою. Почему же тогда они мне улыбались?

Следующие две недели жизнь в замке у меня и у моих товарищей из 19-й роты катится по наезженной колее. Мало-помалу я начинаю забывать о встрече с мрачными грубиянами из 27-й роты. Да ну их! Как-никак, они были призваны в 1940 году.

Зима. Здесь — грязь непролазная. Дождь и снег превратили землю в месиво. С наступлением сумерек мы возвращаемся в казарму грязные и жутко усталые. И все же радость жизни не идет на убыль: мы молоды и здоровы. Я догадываюсь, что эти временные трудности — ерунда по сравнению с испытаниями, которые ждут нас впереди. По вечерам ныряем под одеяла и травим анекдоты, пока не одолеет сон.

28 октября

Хотя погода не слишком холодная, приятного мало. По небу целый день ходят тяжелые тучи, буйствует ветер, и моросит дождь. Нашим фельдфебелям надоело возвращаться в казармы промокшими до нитки, так что большую часть времени мы совершенствуемся в стрельбе и вождении танка. Кстати, нет ничего более отвратительного, чем копаться в моторе под дождем.

Столбик ртути в термометре постоянно на нуле.

30 октября

Идет дождь, холодный ветер пробирает до костей.

После присяги нас посылают на склад. Идем, не требуя объяснений. Там хотя бы можно согреться. Из складского помещения, оборудованного под внушительным навесом, уже выходят два взвода нашей роты. Наступает и моя очередь. Мне вручают четыре банки сардин, на которых значится, что они произведены во Франции, две вегетарианские колбаски в целлофановой упаковке, пачку витаминизированного печенья, две плитки швейцарского шоколада и граммов двести кускового сахару. Прохожу немного дальше и получаю плащ-палатку, пару носков, шерстяные перчатки. На выходе мне вручают коробочку с надписью: «Аптечка. Первая помощь». Присоединяюсь к своим товарищам. Они толпятся и мокнут под дождем возле грузовика, в кузове которого стоит офицер. На нем серо-зеленое кожаное пальто. В таком одеянии ни дождь, ни холод не страшны. Офицер, похоже, ждет, пока соберется вся рота. Решив, наконец, что все на месте, он обращается к нам, но говорит так быстро, что я едва успеваю понять, о чем речь:

— Через полчаса на передовую отправляется эшелон. Вы будете его сопровождать. Паек, который вы только что получили, рассчитан на восемь дней. Берите все с собой. На сборы вам дается четверть часа. Через двадцать минут жду вас здесь.

Вот этого мы никак не ожидали. Несемся в казармы складывать пожитки. Я застегиваю ранец и надеваю его.

— Сколько мы там пробудем? — спрашивает у меня сосед.

— Понятия не имею.

— А я как раз отправил письмо родителям. Просил прислать еще книг.

— Не бери в голову, — откликаюсь я. — Посылку тебе перешлют, вот и все.

И тут Гальс, с которым я уже успел подружиться, хлопает меня по плечу. Я оглядываюсь.

— Хоть посмотрим на этих русских! — подмигивает он мне и ухмыляется.

Ясное дело. Хорохорится… Самообладание, конечно, ценная черта характера, но при мысли о войне, фронте, боях всем становится не по себе.

И вот мы снова во дворе, стоим, мокнем. Каждый из нас получает винтовку «Маузер»[6] и двадцать пять патронов. Ребята немного нервничают. Нас можно понять — в роте нет никого старше восемнадцати. Лейтенант улавливает наше замешательство и для поднятия духа зачитывает последнюю сводку вермахта. Фон Паулюс уже на Волге, фон Рихтгофен приближается к Москве. Англичане с американцами хоть и бомбят города рейха, но несут тяжелые потери. Мы рявкнули во все горло:

— Зиг хайль!

У офицера определенно отлегло от сердца.

Наша 19-я рота выстраивается перед знаменем.

Здесь же и Лаус, наш фельдфебель. Он в каске, как и мы, и в полном снаряжении. На боку — блестящая от капель дождя длинная черная кобура. Мы молчим. Приказ разрывает гробовую тишину:

— Смирно! Направо! Шагом марш!

Выстроившись в шеренгу по трое, покидаем замок, ставший нам домом. Последний раз проходим по каменному мосту, топаем по дороге, по которой шагали сюда полтора месяца назад. Пару раз я, оглянувшись, бросаю прощальный взор на средневековый рыцарский замок. Пожалуй, больше не доведется его увидеть.

Меня охватило бы уныние, не будь рядом товарищей. В Белостоке, куда мы прибыли, целое море зеленых шинелей. Выстраиваемся в походную колонну и направляемся к железнодорожной станции.

Часть первая

РОССИЯ

Осень 1942 года

Глава 1

На Сталинград

Минск — Киев — Харьков

Мы стоим у длинного железнодорожного состава. Винтовки составлены в козлы, ранцы сняты. Сейчас, вероятно, полдень, а может, час дня. Лаус достал из ранца какую-то еду и сосредоточенно жует. В физиономии его привлекательного мало, но мы с нею сроднились. Он поднимал наш дух. Будто по команде, мы тоже вытащили продукты. Кое-кто принялся уплетать все подряд. Лаус поморщился, но орать не стал.

— Ну давайте, впихните в себя сразу восемь комплектов! Раньше следующей недели все равно ничего не получите.

Мы съели вполовину меньше того, что требовал разгулявшийся аппетит, но хоть согрелись чуть-чуть.

Ведь уже часа два, как мы стояли на холоде, и здорово продрогли. Ходили вдоль состава, шутили, притоптывали каблуками, чтобы согреться. Те, у кого была бумага, принялись писать письма. У меня закоченели пальцы, так что было не до письма. Через станцию непрерывно шли эшелоны с боеприпасами. Неожиданно составы остановились и растянулись чуть ли не на километр. Что ж это такое? Прибывают составы, высаживают подкрепления, а на путях стоят, ожидая отправления, другие. Вот подошел еще один поезд, постоял несколько минут и проследовал в обратном направлении. Ну и беспорядок!

Состав, возле которого мы стояли, замер, кажется, навечно. Может, оно и к лучшему.

Решив размяться, я подтянулся и заглянул в товарняк. Скота, разумеется, там не оказалось, зато боеприпасов хоть отбавляй.

Мы толклись на станции уже четыре часа и совсем окоченели. С наступлением темноты холод усилился. Чтобы скоротать время, снова полезли в рюкзаки. Почти совсем стемнело. Лаусу, видно, тоже все уже осточертело. Он надвинул шапку на уши, поднял воротник и ходил туда-сюда, стараясь согреться. Наверно, прошагал километров десять. Наши хеминцевские собрались кучкой. Ленсен, Оленсгейм и Гальс — немцы, говорившие по-французски ничуть не лучше, чем я по-немецки; эльзасец Морван; австриец Утербейк, походивший из-за темных курчавых волос на итальянца (потом, правда, он оторвался от нашей группы), и, наконец, я, наполовину француз, наполовину немец. Шестеро из нас кое-как нашли общий язык. Утербейк же, будь он неладен, напевал под нос итальянские песенки про любовь, совершенно неподходящие к обстановке. Мы вообще-то к Вагнеру привыкли, а тут слушай жалобные стенания о судьбе неаполитанского чудика.

Часы Гальса со светящимся циферблатом показывали уже половину девятого. Мы решили, что уж на ночь-то нас на станции не оставят. Не тут-то было. Прошел еще час, и некоторые солдаты, разложив спальные мешки, начали устраиваться на ночлег. Чтобы защититься от сырости, некоторые не побоялись лечь прямо на шпалах, под вагонами.

Наш фельдфебель примостился на тюке с армейскими шмотками и закурил. Выглядел он не лучшим образом. В голове не укладывалось, что нас бросят на произвол судьбы, заставят ночевать вот так, под открытым небом. Не может такого быть! Вот-вот раздастся гудок, извещающий об отправлении, тем умникам, что уже расположились на ночлег, придется в спешке паковать спальные мешки. Но лучше бы мы последовали их примеру. Прошло два часа, а мы по-прежнему сидели на холодном каменном полу. Мороз усиливался. Пошел дождь. Наш фельдфебель устроил себе палатку: чемоданы он накрыл водонепроницаемой тканью и так спасался от непогоды. Старый лис!

Нужно найти укрытие. Далеко отходить от ружей нельзя, но мы все равно оставляем их мокнуть под дождем, ожидая наутро настоящую взбучку. Лучшие места уже, конечно, заняты. Остается забраться под вагоны. Лучше бы внутрь, но двери завязаны проволокой.

Проклиная все на свете, устраиваемся на ночлег: какое-никакое, а все ж убежище! С нас течет ручьем; мы вне себя от злости. Но у командования наши мелкие проблемки, наверное, вызывают только смех…

Впервые я спал под открытым небом. Что и говорить, пробыть с закрытыми глазами больше пятнадцати минут мне не удавалось. Пологом постели мне служила огромная ось; иногда мне казалось, что она перемещается, словно бы поезд поехал. Я просыпался и обнаруживал, что все по-прежнему на месте; снова погружался в дремоту и опять пробуждался. С первыми лучами солнца мы, разминая затекшие члены, выбрались наружу. Выглядели, наверно, как мертвецы, которых только что выкопали из земли.

В восемь утра мы построились и направились к перрону. Гальс не переставал повторять, что с тем же успехом мы могли бы заночевать и в казармах. О тяготах солдатской жизни никто из нас не имел ни малейшего представления. Впервые мы провели ночь под открытым небом, а сколько еще таких ночей, только в худших условиях, ожидало нас!

А пока нам предстояло сопровождать состав с боевой техникой. Нашу роту загодя разделили на три части для сопровождения трех эшелонов — по три, а то и два человека на платформу. Мне с Гальсом и Ленсеном выпало охранять прикрытые брезентом крылья самолетов с изображением черного креста и другие детали военной техники, предназначенные для люфтваффе. Судя по маркировке, груз следовал из Ратисбонна в Минск.

Минск, значит, Россия. Во рту пересохло. Сердце забухало.

Вскоре раздался свисток, и состав тронулся.

Спустя какое-то время дождь прекратился, но зато повалил снег. Поразмыслив, мы забрались под брезент и устроились возле авиационного двигателя. Ветер перестал нас трепать. Сразу стало теплее. Прижавшись друг к другу, почти согрелись. Мы, разумеется, пустословили и время от времени разражались хохотом — хотя над чем было смеяться? Состав катил на Восток, что происходит вокруг — мы не знали. Лишь время от времени доносилось громыхание встречных поездов.

Вдруг Ленсену послышался крик. Он сделал нам знак замолчать и с опаской высунул голову из-под брезента.

— Лаус… — сказал он спокойно. Помолчав, добавил: — Ложная тревога.

Однако спустя пару секунд кто-то рванул край брезента. Перед нами предстала физиономия фельдфебеля. При виде наших счастливых лиц его перекосило от ярости. Спасаясь от стужи, Лаус надвинул на голову каску и натянул перчатки. Снег запорошил его с ног до головы.

— Стоять! Смирно! — гаркнул он.

Но выполнить команду с обычной резвостью мы не могли. Платформу так и качало из стороны в сторону.

То, что произошло далее, достойно театра абсурда. Я до сих пор, по прошествии стольких лет, вижу неуклюжего медведя Гальса. Он изо всех сил пытается стоять прямо, но состав трясет так, что Гальс вместе с ним шатается влево-вправо. У меня шинель зацепилась за какую-то деталь двигателя и тянет к полу. Лаус тоже не на высоте. Впечатление такое, будто он здорово перебрал.

Наконец, наш фельдфебель состроил зверскую гримасу и встал на одно колено. Мы последовали его примеру. Со стороны нас можно было принять за четверку заговорщиков. Но все было гораздо прозаичнее. Фельдфебель честил нас последними словами.

— Какого дьявола вы тут расселись? — бушевал он. — Вы вообще соображаете, кто вы и зачем мы все здесь?

Гальс, которого тошнило от всяких там церемоний, не долго думая, перебил вышестоящее начальство.

— Стоять снаружи нет смысла, — резонно заметил он. — Холод ужасный, да и чего тут увидишь?

Как рассвирепел Лаус — это надо было видеть! Он схватил Гальса за воротник, тряхнул, как мешок с сеном.

— На первой же остановке я подам рапорт! — отчеканил он. — Штрафного батальона тебе не миновать. Вы оставили свой пост, ясно? Ты хоть подумал: а что, если взорвется впереди идущая платформа? Каким образом вы оповестите остальных? Штаны просиживая под брезентом?

— А что? — спросил Ленсен. — Впереди идущая платформа вот-вот взорвется?

— Да заткнись ты, идиот! Повсюду орудуют диверсанты. Русские готовы на все. Партизаны отправляют под откос целые поезда, кидают гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Для того вы и здесь — чтобы этому помешать. Надевайте каски и вперед, а не то я вас вышвырну!

Повторять приказ ему не пришлось. И хотя холод пробирал до костей, мы расположились в назначенных Лаусом местах. А он, уцепившись за выступ, перепрыгнул на следующую платформу. Он всегда четко выполнял поставленные перед ним задачи. Хотя мне и не доводилось беседовать с ним по душам, я подозревал, что он, в сущности, неплохой человек. Все другие унтер-офицеры не проявляли такой строгости: говорили, будто берегут себя для настоящего дела. Однако в нужный момент от Лауса пользы было не меньше, а то и больше, чем от других. Из фельдфебелей он был самым старым. Может, побывал на передовой, даже пороху понюхал. Короче говоря, на мой взгляд, его нельзя было назвать безответственным. Во всяком случае, нам он спуску не давал.

Если мы не в состоянии переносить холод и прочие тяготы, на фронте нам не выжить. Погибнуть от рук какого-то диверсанта, не повидав настоящей войны, просто глупо.

Неожиданно впереди я увидел человека. Он бежал по соседнему пути. Наверное, заметил его не я один, но никто из солдат, сидевших на передних платформах, даже не шелохнулся.

Я схватил свою винтовку и прицелился в диверсанта. А кто же это, если не диверсант?

Эшелон шел медленно. Лучшей мишени и не сыщешь. Через несколько минут наша платформа поравнялась с бегущим человеком. В его облике не было ничего особенного. Может, просто лесоруб решил поглазеть на состав. Как-никак, мы пока еще в Польше. Я почувствовал себя дураком: приготовился стрелять, а врага-то и нет. Всего-навсего какой-то поляк-ротозей. Я прицелился, намереваясь дать выстрел поверх его головы, и спустил курок.

Прогремел выстрел. Поляк со всех ног бросился бежать. А я подумал: вот так у рейха стало врагом больше…

Эшелон шел с прежней скоростью. Немного погодя появился Лаус. Мороз морозом, а обход надо продолжать! Он окинул меня удивленным взглядом.

Решили дежурить посменно: двое несут вахту на боевом посту, третий греется под брезентом. Мы были в пути уже восемь часов и жутко продрогли; стоило нам подумать, что будет ночью, и становилось совсем паршиво Я нырнул под брезент, и все двадцать минут у меня зуб на зуб не попадал. Мы приближались к Минску. Темнел лес. Четверть часа назад эшелон стал прибавлять скорость. Свирепый ветер обещал смерть от холода. Чтобы согреться, мы съели чуть ли не половину рациона.

Вдруг поезд стал сбавлять ход. Заскрипели тормоза, брякнули муфты сцепления. Вот мы уже движемся еле-еле. Первые платформы повернули направо. Нас переводили на второй путь.

Еще минут пять эшелон продолжает двигаться и, наконец, замирает. Два офицера, спрыгнувшие с одной из передних платформ, идут в конец состава. Им навстречу вышли Лаус и еще два сержанта. Они о чем-то посовещались, но нам ничего не сказали. Солдаты высунули головы и осматривали округу. Для террористов лучшего места, чем лес, не найти. Поезд стоял уже несколько минут — и тут вдалеке раздался стук колес. Мы спустились и, чтобы согреться, ходили туда-сюда, когда раздался свисток, призывающий нас вернуться в вагоны. На колее, с которой наш состав только что ушел, показался локомотив, окутанный облаком дыма.

То, что я увидел, ужаснуло меня. Хотел бы я быть гениальным писателем, чтобы во всех красках описать представшее перед нами зрелище. Вначале появился вагон, наполненный железнодорожным оборудованием. Он шел впереди локомотива и скрывал и без того неяркий свет фар. Затем последовал сцепленный с ним локомотив, затем — вагон, в крыше которого была проделана дыра — судя по всему, полевая кухня. Из короткой трубы ее шел дым. Вот еще один вагон с высокими поручнями; в нем едут до зубов вооруженные немецкие солдаты. В остальной части состава — открытых платформах, вроде той, на которой ехали мы, — перевозился совсем иного рода груз. Вначале я с непривычки даже не смог разобрать, что же это, и лишь через несколько мгновений понял, что вагон переполнен человеческими телами, за которыми сидели или стояли скорчившись живые люди. Самый осведомленный из нас коротко пояснил: «Русские военнопленные».

Мне показалось, что именно такие коричневые шинели я уже видел в замке, но полной уверенности не было. На меня взглянул Гальс. Его лицо было смертельно бледным, лишь красные пятна проступали кое-где от холода.

— Видал? — прошептал он — Они выставили мертвецов, чтобы защититься от мороза.

От ужаса я и слова не мог вымолвить. Трупы были в каждом вагоне: бледные лица, ноги, закостеневшие от мороза и смерти. Я стоял, не в силах отвести глаз от отвратительного зрелища.

Мимо нас проезжал десятый вагон, когда произошло нечто еще более ужасное. Четыре или пять тел съехали с платформы и упали в сторону от путей. Похоронный поезд не остановился. Группа офицеров и сержантов из нашего поезда пошла посмотреть, что случилось. Я, движимый каким-то странным любопытством, спрыгнул с вагона и подошел к офицерам, отдал честь и спросил дрожащим голосом, мертвы ли эти люди. Офицер окинул меня удивленным взором. Ведь я не имел права оставить свой пост. Наверное, он заметил, как я смущен, поскольку не стал делать замечаний.

— Думаю, да, — печально сказал он. — Помогите товарищам похоронить их. — С этими словами он повернулся и ушел.

Со мной пришел Гальс. Мы вернулись к вагонам за лопатками и начали копать яму неподалеку от насыпи. Лаус и еще один парень обшарили одежду мертвецов, пытаясь найти документы, по которым можно было бы установить их личность. Позже я узнал, что никаких гражданских документов у бедняг не было. Гальсу и мне понадобилось собрать в кулак волю, чтобы не смотреть на трупы, когда мы тащили их к яме. Мы засыпали их землей, когда раздался сигнал об отправлении. С каждой минутой становилось все холоднее. Меня переполняло чувство отвращения.

Час спустя наш поезд прошел мимо разрушенных, как мы заметили, несмотря на плохую освещенность, зданий. Проехал еще один поезд, который не произвел на нас столь мрачного впечатления, но и лучше от его вида нам не стало. Вагоны были помечены красными крестами. На носилках, которые были видны через окна, лежали, скорее всего, тяжело раненные. Из других окон нам приветливо махали перевязанные солдаты.

Наконец мы прибыли на вокзал в Минске. Поезд остановился на всем протяжении длинной широкой платформы, по которой сновали занятые делом солдаты и русские военнопленные, которых вели другие пленники с белыми повязками на рукавах. Это были русские перебежчики. Они сами вызвались караулить товарищей, что как нельзя лучше устраивало наших властей: кто еще может заставить русских пленников целый день трудиться?

Раздавались приказы, сначала по-немецки, затем по-русски. К нашему поезду подошла толпа. При свете подогнанных к платформе грузовиков началась разгрузка. Мы также приняли участие в работе, на которую ушло почти два часа: немного согрелись, а затем снова занялись своими запасами продовольствия. Гальс, не страдавший отсутствием аппетита, за две недели поглотил больше половины пайка. Ночь мы провели даже с удобствами в каком-то здании.

На следующий день нас отправили в госпиталь, где продержали два дня и сделали несколько прививок. Минск подвергся сильным разрушениям. Город пострадал от обстрела. По некоторым улицам вообще невозможно было пройти, так много было там ям, образовавшихся после бомбежки. Многие из них достигали порой глубины пятнадцати футов. Чтобы как-то перебраться через препятствия, через траншеи перебрасывали доски. Один раз мы уступили дорогу нагруженной продуктами русской женщине, за которой бежало четверо или пятеро ребятишек, таращивших на нас удивленные круглые глаза. Встретилось нам и несколько необычных магазинчиков, вместо разбитых стекол в которых были вставлены доски или мешки с соломой. Мы с Гальсом, Ленсеном и Морваном любопытства ради заглянули в некоторые из них. На полках стояли разрисованные в разные цвета глиняные кувшины с напитками, растениями, сушеными овощами или густым сиропом.

Как поздороваться по-русски, мы не знали, поэтому разговаривали только между собой. Русские в лавочках смотрели на нас со смешанным страхом и улыбкой. Владелец магазинчика подходил с вымученной улыбкой, предлагая взять его продукты, надеясь таким образом умилостивить безжалостных вояк, какими мы представлялись его воображению.

Мы зачерпывали ложками сироп с желтоватой мукой, довольно приятной на вкус, немного напоминающей мед. Единственное, что мне не нравилось, — было слишком много жиру. Как сейчас передо мной встают лица русских. Вручая нам свой сироп, они улыбаются, произнося слово «орулка». Я так никогда и не узнал, что оно значит: приглашение отведать кушание или так называлась эта смесь. «Орулкой» мы питались все эти дни, что, однако, не мешало вовремя появляться и к обеду, начинавшемуся в одиннадцать часов.

Гальс с исключительной вежливостью брал все, что предлагали ему русские. Меня это порой даже раздражало: он клал в котелок все продукты советских торговцев, отличающиеся друг друга лишь консистенцией. Иногда в его котелке были смешаны пресловутая «орулка», вареная пшеница, селедка, нарезанная на кусочки, и прочие продукты. Что бы там ни было намешано, Гальс поглощал все, напоминая при этом ненасытного борова.

Впрочем, времени для отдыха особенно не было. Минск — важный центр армейских поставок. Нужно было отправлять грузы по назначению и распаковывать прибывающие.

Жизнь войсковой части этого сектора была на удивление хорошо организована. Приходила почта. Солдатам, уезжавшим в отпуск, показывали фильмы — нас, правда, на них не пускали. Были также библиотеки и рестораны, работали в которых русские, обслуживая немецких солдат. Для меня посещение ресторана обходилось слишком дорого, и я в них не ходил, зато Гальс, готовый пожертвовать чем угодно, лишь бы наполнить желудок, тратил здесь все свои деньги да и добрую часть наших. В обмен он подробно расписывал все меню заведения, не забывая немного и приврать. От его рассказов у нас слюнки текли.

Кормили нас гораздо лучше, чем в Польше, к тому же мы без особых затрат добавляли к рациону продукты, купленные на свои деньги. А это было необходимо. В начале декабря начались жуткие морозы, температура упала до пяти градусов ниже нуля. Снег, выпадавший в огромных количествах, не таял; местами лежали сугробы до трех футов высотой. В таких условиях поставка на фронт продовольствия замедлялась, и, как рассказывали солдаты, возвращавшиеся с передовой, где было еще холоднее, чем в Минске, им приходилось делить между собою скудные рационы. Недостаток пищи и морозы приводили к болезням, главным образом воспалению легких и обморожениям.

В это время рейх прилагал все усилия, чтобы защитить солдат от русской зимы. В Минск, Ковно и Киев были привезены в огромном количестве одеяла; зимняя одежда из овечьей кожи; калоши с толстыми мысками и шерстяным верхом; перчатки, капюшоны и переносные обогреватели, работавшие одинаково хорошо как на бензине, нефти, так и на алкогольном спирте; продукты, запечатанные в особые коробки, да и тысячи других необходимых вещей. Наша задача, конвойных войск Ролльбана, — доставить все это на передовую, где груз ждали наступающие войска.

Мы предпринимали сверхчеловеческие усилия, но успевали далеко не всегда. Никакими словами невозможно описать наши страдания — не от солдат русской армии (она пока только отступала), а от мороза. Дороги, находившиеся за пределами крупных городов (которых, прямо скажем, и так было немного), отремонтировать не успели; тем более не смогли провести новые. Пока мы осенью занимались гимнастикой, вермахт, проведя блестящее наступление, застрял в невероятной трясине вместе со всеми поставками. Наступили холода — и замерзли отвратительные колеи, ведущие на восток. На этих дорогах можно было проехать только в телегах, и все же появилась возможность перевозить войска. Но наступила зима, на огромные пространства России обрушились тонны снега, и движение снова оказалось парализовано.

В декабре 1942 года мы сопровождали грузы. Разгребали снег, чтобы наши телеги смогли продвинуться на пятнадцать-двадцать миль, но на следующий день все опять оказывалось засыпано снегом, и приходилось снова браться за дело. Под снегом были сплошные кочки и овраги, на которых мы постоянно спотыкались, а к вечеру приходилось подыскивать себе крышу над головой.

Иногда ночное прибежище сооружали наши инженеры, иногда мы устраивались на ночлег в избе или еще в каком-нибудь первом попавшемся доме. В помещение, предназначенное для одной семьи с двумя детьми, нас набивалось человек по пятидесяти. Особенно ценились специально для условий русской непогоды изобретенные палатки из плотной водонепроницаемой ткани; они были рассчитаны на девять человек. Еды было предостаточно, и хотя бы в этом наше существование оказывалось более-менее сносным. Мылись мы редко; стали заводиться насекомые; поэтому первое, что мы делали, возвращаясь в Минск, это проходили дезинфекцию.

Мне изрядно надоели и «священная Россия», и передвижение в повозках. Я, как и все, боялся попасть под обстрел, но в то же время мне пора было бы и пострелять из маузера, который постоянно болтался при мне без всякой нужды. Казалось, стрельба будет моей местью за мучения, доставляемые морозом, и волдыри, которыми покрылись мои руки от непрерывного разгребания снега. Кожаные перчатки порвались, и из них выглядывали мои заледеневшие пальцы. Ощущение холода в руках и ногах было настолько сильным, что казалось, холод пронзил меня в самое сердце. Температура не поднималась выше минус пяти градусов.

Нас расквартировали в пятнадцати милях севернее Минска для охраны огромного гаража военных машин. В деревне было восемь изб; мы заняли семь; лишь в одной, самой большой, жила семья русских: отец, мать и две дочери Хорские. Они говорили, что приехали сюда из Крыма; о родине своей вспоминали с ностальгией. Хорские содержали трактир; в нем мы питались — на свои деньги — и убивали время с попутчиками.

Снег прекратился, но мороз крепчал. Как-то вечером (к этому времени мы простояли в деревне уже больше недели) я отправился на два часа в караул. Я пересек стоянку, на которой были запаркованы машин пятьсот, а то и больше, наполовину засыпанных снегом. Весь день со страхом думал, как буду прохаживаться тут в темноте. Пока мы тут ходим, партизаны могут пробраться незаметно между машинами и всех нас перестрелять — чего уж проще. Правда, я уже успел себя убедить, что война, если она и идет, происходит не здесь, а где-то еще. Никого из русских, кроме торговцев и пленных, я пока еще не встречал.

Разубедив сам себя, я направился на свой пост, расположенный ярдах в пятнадцати от первых машин. Путь пролегал через траншею, выкопанную специально для того, чтобы мы могли дойти до самых машин или, наоборот, незаметно отойти. Прошел снег, и края траншеи поднялись еще почти на три фута; после каждого снегопада нам приходилось заново рыть окоп. Чтобы хоть что-то разглядеть, я встал на ящик. Я накинул на шинель еще и одеяло и едва мог пошевелить руками.

От порции алкоголя я отказался: от него мне становилось еще хуже. Начал настраиваться на противостояние ужасному морозу. Ночное небо было чистым; мне открывался обзор на сто ярдов. На горизонте виднелся чахлый кустарник. В разные стороны расходились телефонные провода; столбы, к которым они прикреплены, не прочно держались в земле и от тяжести снега часто заваливались.

Нос так и жжет от холода. Только нос: его я и высунул из-под одеяла. Шапка надвинута дальше некуда: она закрывает лоб и даже щеки. Сверху каска: ее полагается носить во время караульной службы. Поднятый воротник пуловера, который прислали родители, сзади доходит до края шапки.

Время от времени смотрю на технику, которую охраняю. Трудно и представить себе, что будет, если нам срочно придется уносить отсюда ноги. Двигатели, должно быть, промерзли насквозь.

Я пробыл на посту уже добрый час, когда на дальнем конце стоянки появилась чья-то фигура. Я забился в окоп. Перед тем как вытащить руки из карманов, отважился еще раз высунуться и посмотреть. Фигура направлялась в мою сторону. Может, это разводящий; а что, если большевик?!

Кряхтя от напряжения, я вытащил руки из теплых карманов и схватился за винтовку. Курок от мороза примерз к пальцу. Я взял оружие на изготовку и крикнул:

— Кто идет? Пароль!

Последовал правильный ответ, и я опустил ствол. И все же не зря принял меры предосторожности: это был офицер, совершавший обход. Я отдал честь.

— Все в порядке?

— Да, лейтенант.

— Ну, с Рождеством тебя!

— Как? Уже Рождество?

— Конечно. Смотри.

Он указал на дом Хорских. Покрытая снегом изба, казалось, ушла в землю, но узкие окна светились ярче, чем разрешали правила затемнения. А в окнах виднелись силуэты моих товарищей. Прошло несколько секунд, и из вязанки дров, вероятно пропитанной бензином, показалось пламя.

Три сотни голосов, как один, орали в тиши морозной ночи песню: «О Wainacht, о stille Nacht!»[7] Неужто такое возможно? В ту минуту все остальное, все, что находилось за пределами лагеря, потеряло для меня значение. Я не мог отвести взор от горящих окон. Лица одних товарищей освещал костер; лиц других не было видно. А песня продолжала звучать, теперь уже на несколько голосов. Не знаю, может, меня растрогала тишина ночи, но ничего лучшего в жизни мне не приходилось испытывать.

Впервые с тех пор, как я стал солдатом, мне вспомнилась юность. Что сейчас у меня дома? Что творится во Франции? Из сводок мы знали, что многие французы встали теперь на нашу сторону. Это прекрасно! Хорошо, что французы и немцы сражаются плечом к плечу! Скоро мы перестанем мучиться от холода. Война закончится, и мы будем дома рассказывать о своих подвигах. На это Рождество я не получил никакого подарка, который можно было бы потрогать руками, но зато узнал о союзе между двумя родными для меня странами, и этого было достаточно. Я знал, что теперь я мужчина, и отгонял от себя неотступную мысль: как хорошо было бы получить в подарок какую-нибудь заводную игрушку.

Мои товарищи пели, и наверное, по всему фронту точно так же пели тысячи таких, как они. Тогда я еще не знал, что именно в это время советские танки Т-34, воспользовавшись тем, что из-за Рождества прекратилось наше наступление, сокрушили посты Шестой армии в районе Армотовска. Тогда я и представить не мог, что тысячи моих товарищей в Шестой армии (в которой служил и мой дядя) полегли в аду Сталинграда. Разве мог я знать, что немецкие города подвергаются разрушительным налетам английской королевской авиации и ВВС США? Мне и в голову не могло прийти, что французы изменят франко-германской Антанте.

По-своему это было самое прекрасное Рождество в моей жизни. Я ни о чем не думал и ничего не хотел знать. Я был один под огромным небом, на котором светились звезды. Помню, как по моей замерзшей щеке пробежала слеза — не от горя и не от радости, а от какого-то другого, странного чувства.

Когда я вернулся на квартиру, празднование закончилось. Костер загасили. Гальс припас для меня полбутылки шнапса. Чтобы не обижать его, я сделал несколько глотков.

Прошло еще четыре дня. По-прежнему свирепствовали морозы; к тому же начались сильные снегопады. Наружу мы выходили лишь по обязанности, которые были сведены к минимуму. Мы спалили несколько тонн дерева. Дома сохраняли тепло, так что иногда мы даже потели от жары. Чувствовали себя совсем неплохо, и, как всегда бывает, тут как раз и начались неприятности.

Рано утром, часа в три, караульный ударом ноги распахнул дверь избы, впустив вихрь холодного воздуха и двух солдат, казавшихся близнецами, так похоже выглядели их посиневшие от мороза лица. Они прошли к печке и лишь через несколько минут заговорили. Я, как и все, крикнул им, чтобы закрыли дверь. В ответ раздались ругательства и приказ встать. Мы, кряхтя и не слишком быстро, начали подниматься. Солдат, отдавший приказ, пнул скамейку, стоявшую подле, и снова проорал приказ, схватил одного из наших товарищей, укрытого одеялами, шинелью, мундиром, и выкинул его из импровизированной постели. При неясном свете от печки мы различили погоны фельдфебеля.

— Вы, свиньи, вы собираетесь вставать? — прокричал он, вытаскивая из постели всех, до кого мог дотянуться. — Кто отвечает за это стадо? Какой позор! Так вы надеетесь остановить наступление русских? Если не будете готовы через десять минут, вышвырну вас прямо в таком виде.

Ничего не понимая после внезапного пробуждения, мы в спешке собирали пожитки. Не закрывая дверь, фельдфебель, как бешеный, выбежал из избы и бросился в другую, сея повсюду панику. Мы никак не могли понять, что происходит. Наш часовой, который с трудом пришел в себя, сообщил, что чужаки прибыли из Минска на попутной машине. Пятнадцать миль по заснеженной дороге проделать не так-то просто; вот чем объясняется их возбужденное состояние.

Но, как бы ни орал свирепый фельдфебель, собрать нас в строй меньше чем через двадцать минут ему не удалось. Лаус, спавший так же крепко, как и остальные, пытался привести нас в чувство, прикидываясь, что рассержен не меньше, чем его коллега.

Фельдфебель, гнев которого так и не улегся, выкрикивал приказы:

— Еще до рассвета вы должны отправиться в отряд коменданта Ультренера в Минске. — Он повернулся к Лаусу: — Берите из депо пятнадцать машин и отправляйтесь.

Непонятно, разве нельзя было позвонить? Зачем создавать себе лишние проблемы? Позже мы узнали, что во время нашего мирного сна телефонный провод был перерезан в четырех местах.

Невозможно представить себе, сколько мы потратили сил на то, чтобы завести грузовики и вывести их из депо. Мы перетащили целые баррели бензина, чтобы наполнить бензобаки, и алкоголя, который заливали в радиаторы, и, валясь с ног от усталости, разгребли кубические ярды снега. И все это почти в полной темноте. По разбитой заснеженной дороге, по которой добрался до нас фельдфебель, отправились в путь. Один грузовик съехал в кювет, и мы битых полчаса пытались его достать. Его взяла на буксир другая машина, но это не помогло: она только скользила по снегу и сама едва не съехала в яму. В конце концов пришлось нам всем заняться спасением чертова грузовика: мы в буквальном смысле слова вынесли его на руках. Часов в восемь утра, еще до наступления рассвета (в этих местах рассветает довольно поздно), мы прибыли в подразделение Ультренера. Выстроились, дрожа от холода, на огромной городской площади, где уже стояло помимо нас еще две-три сотни солдат. В Минске кипела жизнь.

Из громкоговорителей, расположенных на площади, слышалась речь верховного главнокомандующего. Он сообщал, что даже победоносной армии не избежать потерь и гибели солдат; наша роль конвойных войск доставить, несмотря на любые невзгоды, о которых прекрасно знает командование, продовольствие, боеприпасы и все прочее, что требуется войскам, ведущим наступление. Любой ценой мы должны пробиться к берегам Волги: только так сможет продолжать победоносную битву генерал фон Паулюс. От места назначения нас отделяет тысяча миль, так что нельзя терять ни минуты.

После обеда мы отправились в путь. Я оказался один на 5,5-тонном ДКВ, нагруженном тяжелым автоматическим оружием. Дорога, ведущая из города, была прекрасно утрамбована, поэтому передвигались мы на большой скорости. Должно быть, здесь круглосуточно работала дорожная бригада. Снег на обоих берегах реки достигал двенадцати футов. Проехали через пост со множеством указателей. Мы свернули на стрелку: «На Припять, Киев, Днепр, Харьков, Днепропетровск».

На дорожные работы согнали всех, кто в состоянии был держать лопату, вот почему мы за небольшой промежуток времени проделали сто миль и поднялись на вершину холма, с которого открывался вид на безбрежные просторы.

Десять или двенадцать грузовиков, шедших впереди нас, сбавили скорость. Впереди отряд солдат убирал снег. Мощный грузовик толкал сани, снабженные чем-то вроде вентилятора, который разбрасывал снег во всех направлениях. А впереди лежали его огромные массы высотой почти в метр. (Дороги засыпали обильные снегопады, и без компаса даже невозможно было определить, где копать.) Наш командир с подчиненными ему офицерами рискнули совершить разведку в том направлении, где снег еще не был убран; погрузившись до колен, они обозревали горизонт и недоумевали, как же пробраться через эти непроходимые леса. В нашей машине было тепло, все окна закрыты, мотор работал.

Последовал приказ выйти из грузовиков и взять лопаты. Их всем не хватило, и офицеры приказали работать досками, касками, даже подносами.

Мы с несколькими солдатами решили отодрать заднюю дверцу грузовика и использовать ее как плуг для разгребания снега. Наши бестолковые попытки были прерваны свистком фельдфебеля.

— На что вы надеетесь? Ступайте со мной; пойдем поищем работников. Да захватите оружие!

Подобный поворот дела меня только обрадовал. Лучше уж идти с фельдфебелем, чем снег разгребать. Где он собирался раздобыть работников, совершенно неясно. Выехав из Минска, мы миновали всего две опустевшие деревни. Захватив винтовки, пошли в сторону от колеи, проделанной колесами грузовиков, с каждым шагом все больше погружаясь в снег.

Первые десять минут я изо всех сил пытался поспевать за фельдфебелем, который шел впереди на расстоянии пяти метров от меня. Я начал задыхаться, по спине, под тяжелыми слоями одежды, заструился пот. Изо рта вырывался пар, тут же исчезавший в холодном воздухе. Я не отрывал глаз от глубоких следов, которые оставлял фельдфебель, пытаясь идти с ним в ногу, но, поскольку он был покрупнее меня, я каждый раз ступал ногой в снег. На горизонт даже боялся посмотреть: он казался так далеко. Вскоре березы скрыли от наших взоров конвой.

Наш маленький нелепый отряд бесстрашно устремился в безбрежную пустыню снега. Так продолжалось около часа. Неожиданно, в полной тишине, мы услыхали звук, становившийся все громче и громче, и остановились.

Фельдфебель сказал:

— Теперь уже близко. Жалко упускать такую возможность.

Что он имел в виду, я так и не понял, но вскоре услышал грохот. Слева я увидел черную полосу, прорезавшую снег. Поезд! Мы дошли до железнодорожной ветки. Но что это нам даст? Не взвалим же мы грузовики на вагоны?

Поезд медленно двигался примерно в полукилометре от нас. Состав был очень длинный: черные вагоны, перемежающиеся изредка локомотивами, из труб которых шел дым, который сразу же исчезал, как по волшебству. Наверное, поезд был снабжен особым снегоуборочным механизмом.

— Здесь полно товарных составов, — сказал фельдфебель. — В большинстве вагонов боеприпасы, но есть в них и пассажиры. Остановим один и возьмем русских работников.

Наконец-то я понял.

Теперь оставалось только ждать. Мы без конца ходили, пытаясь согреться. Правда, температура, кажется, слегка повысилась, может, градусов до пятнадцати. Пока мы ждали поезда, мороз казался непереносимым. Солдаты, которые разгребали снег у грузовиков, были в лучшем положении: с них ручьем лил пот. Ни разу не видел, чтобы кто-то лучше, чем немцы, переносил мучения, будь то мороз, жара и что еще угодно. Я же во время пребывания в России только и делал, что без конца спасался от холода.

Первый поезд даже не остановился. Фельдфебель превзошел самого себя, пытаясь остановить состав. Он был вне себя от гнева. Солдаты прокричали нам с поезда, что получили приказ ни при каких обстоятельствах не останавливаться.

Раздосадованные, мы продолжали передвигаться по направлению прошедшего поезда. В любом случае наверняка колея идет параллельно шоссе; чтобы вернуться к товарищам, надо лишь повернуть под прямым углом. Плохо лишь, что мы оторвались от кухни: время обеда уже прошло. В кармане шинели у меня были припасены два куска ржаного хлеба, но доставать их я не торопился. Вскоре мы сообразили, что железная дорога проходит мимо того места, где находился конвой, и вернулись назад.

Солдаты, с которыми я разгребал снег, уже познакомились друг с другом. Они не прекращали разговаривать с тех пор, как мы отошли от конвоя.

Теперь фельдфебель уже шел во главе целого отряда, и я пытался поспевать за ним. С обеих сторон железную дорогу окружал тощий кустарник, простиравшийся вперед на несколько километров. Постепенно кустарник становился все более плотным и отодвигался все дальше от путей. Среди бескрайних снежных просторов ясно выделялась любая неровность ландшафта. Уже несколько минут я не отрывал взгляда от черного пятна, видневшегося в пятистах ярдах от нас. Десять минут спустя мы поняли, что это изба. Фельдфебель направился к ней. Видимо, это был дом железнодорожных рабочих. Фельдфебель повысил голос:

— Поторапливайтесь. Подождем здесь.

Мы перегруппировались. Молодой веснушчатый парень, один из тех, кто вместе со мною разгребал снег, рассказывал что-то остроумное своему приятелю. Мы приближались к избе, когда воздух прорезал резкий хлопок. Справа из избы показалось облачко дыма.

От изумления я не мог прийти в себя и испуганно оглядел своих товарищей. Фельдфебель распластался на земле, подобно вратарю, который ловит мяч, и зарядил винтовку. Веснушчатый парень, пошатываясь, направился ко мне; его глаза были широко раскрыты, и в них застыло глупое недоуменное выражение. Не дойдя шести шагов, он повалился на колени, открыл рот, как будто собрался вскрикнуть, но так ничего не произнес и опрокинулся на спину. Раздался второй щелчок и характерный свист пролетевшей пули.

Не раздумывая ни секунды, я бросился на снег. Фельдфебель выстрелил, и с крыши слетел комок снега. Я не мог оторвать взгляда от молодого солдата с веснушками, неподвижное тело которого лежало почти рядом.

— Прикройте же меня, идиоты, — прорычал фельдфебель, вскочил и бросился вперед.

Я посмотрел на приятеля убитого солдата. Казалось, он больше удивлен, чем испуган. Мы нацелили винтовки на избу, из которой по-прежнему раздавались выстрелы, и открыли огонь.

Звук маузера добавил мне уверенности. В ушах просвистели еще две пули. Сержант, с невозмутимым видом, выпрямился во весь рост и кинул гранату. Воздух разорвал звук взрыва. В избе образовалась брешь.

С хладнокровием, которое был сам не в состоянии понять, я продолжал наблюдать за избой. Фельдфебель по-прежнему стрелял. Я зарядил винтовку и уже готов был выстрелить, когда из развалин избы показалось две фигуры и побежали к лесу. Лучше возможности и не найти. Черная мишень была прекрасно видна на снегу. Я спустил курок… и промахнулся.

Фельдфебель тоже выстрелил в сторону убегающих, но, как и я, не попал. Немного погодя он приказал нам подняться, и мы вылезли из своих окопов.

В развалинах избы мы увидели прислонившегося к стене человека. Его лицо, наполовину заросшее густой бородой, было обращено к нам; в глазах застыло уныние. Он смотрел на нас, не говоря ни слова; на нем была не военная форма, а гражданская одежда. Мне бросилась в глаза его левая рука, покрытая кровью. В душе шевельнулась жалость. Голос фельдфебеля вернул меня к реальности.

— Партизан! — рявкнул он. — Скажешь, нет? Ты знаешь, что тебя ждет!

Он наставил пистолет на русского; тот испуганно забился в угол. Фельдфебель спрятал оружие в кобуру.

— Займитесь им, — приказал он, махнув в сторону раненого.

Мы вынесли партизана на воздух. Он застонал и произнес что-то неразборчивое.

Послышался стук колес приближающегося поезда. Но на этот раз состав возвращался в тыл. Нам удалось его остановить. Два солдата и лейтенант спрыгнули с первого вагона. Мы взяли под козырек.

— Ради всего святого, кто вы такие? — прокричал он. — Зачем вы нас остановили?

Фельдфебель объяснил, что мы ищем рабочих.

— В поезде едут только раненые и умирающие, — сказал лейтенант. — Если бы у нас были демобилизованные солдаты, я бы вам помог. А так — что я могу для вас сделать!

— У нас двое раненых, — заявил фельдфебель.

Лейтенант и без его слов уже направился к солдату с веснушками; тот неподвижно лежал там, где его настиг выстрел.

— Вы же видите, этот мертв.

— Нет, господин лейтенант. Он еще дышит.

— Да… ну, может… проживет еще минут пятнадцать… Ну ладно… мы его возьмем.

Он подал знак двум солдатам с носилками, и те подняли нашего товарища. На зеленом фоне его шинели застыла кровь.

— А второй? — нетерпеливо спросил лейтенант.

— Оттуда, из избы.

Лейтенант бросил взгляд на бородача, которому, видимо, тоже недолго осталось жить.

— Кто это?

— Русский, партизан.

— Вот оно что. Вы, наверное, думаете, что я буду заниматься этими свиньями, готовыми выстрелить в спину, чуть только отвернешься, — как будто мало раненых на фронте!

Он отдал приказ своим солдатам. Те подошли к бедняге, лежавшему на снегу; раздались два выстрела.

Вскоре мы отправились обратно к шоссе. Фельдфебель раздумал привлекать дополнительную рабочую силу. Мы возвращались к нашему конвою, который, можно не сомневаться, вряд ли преуспел в расчистке снега.

Впервые я попал под огонь; охватившие меня чувства трудно описать. События дня казались абсурдными: огромные шаги фельдфебеля по снегу; молодой веснушчатый солдат, который должен был возвращаться с нами… Все произошло так быстро, что я даже не успел уловить, какое значение имеют все эти события. И все же двое погибли бессмысленной смертью. Одному из них не было еще и восемнадцати.

Уже давно стемнело, когда мы добрались до конвоя. Стояла холодная и ясная ночь; температура падала с ужасающей быстротой.

Мы едва держались на ногах от холода и голода. В голове у меня помутилось, пар от дыхания застывал на воротнике, поднятом почти до глаз.

Вскоре мы увидели солдат конвоя: их черные фигуры четко вырисовывались на белом фоне снега. И вправду, не слишком они преуспели. Грузовики по самые колеса погрузились в снег; лед примерз к покрышками и бамперам. Все укрылись в кабинах, накинув на себя все, что попало, и пытались заснуть, несмотря на мороз. Неподалеку двое караульных притопывали, пытаясь согреть окоченевшие ноги.

Через покрытые морозными узорами стекла кабин пробивались огоньки сигарет и трубок. Забравшись в свой грузовик, я нащупал в темноте ранец и достал котелок. Зажав его в окоченевших пальцах, положил несколько ложек какой-то смеси, напоминавшей на вкус промерзшую сою. Есть это было совершенно невозможно. Я порылся в ранце и, к счастью, нашел кое-где съедобное.

Услышав снаружи какие-то голоса, я высунул голову в дверь. В проделанной в снегу лунке полыхал костер. Я выпрыгнул из грузовика и со всех ног побежал к этому источнику света, тепла и радости. Перед костром стояло трое, в том числе и фельдфебель, с которым мы сегодня путешествовали. Он ломал через колено хворост.

— Хватит с меня этого мороза. Прошлой зимой уже болел воспалением легких; если снова заболею, со мной будет кончено. Да и вообще, наши грузовики видать за две мили, так что ничего страшного не произойдет, если мы разожжем небольшой костер.

— Ты прав, — ответил другой солдат. Ему было по меньшей мере лет сорок пять. — Русские, партизаны и непартизаны, мирно спят.

— Я бы тоже не отказался от теплой постели, — сказал его приятель, уставившись на огонь.

Все подошли к костру, кроме фельдфебеля, который ломал на доски ящик.

Неожиданно раздался крик:

— Эй, вы там!

Кто-то приближался к нам, пробираясь среди грузовиков. На фуражке поблескивал серебристый значок. Фельдфебель и пожилой солдат принялись тушить костер. Мы вытянулись перед подошедшим капитаном.

— Вы что, с ума тут посходили! Разве не слышали приказа? Раз вам нетрудно было разжечь костер, берите оружие и патрулируйте окрестности. На ваш карнавал уже наверняка сбежалось несколько гостей. Будете дежурить парами до самого отправления. Все ясно?

Эта капля переполнила чашу моего терпения. Я умирал от голода, холода, истощения сил и бог знает еще отчего. Только мне и не хватало всю ночь бродить по снегу, в котором утонешь по колено. Меня обуревал гнев, но я даже не мог его выразить. Фельдфебель решил, что первыми будем патрулировать мы с пятидесятилетним солдатом.

— Мы сменим вас через два часа. Вам же лучше.

Почему нам будет лучше, я так и не понял; знал только одно: этот подлец нарочно поставил меня со стариком. Конечно, ему в пару больше подойдут другие: те, кому двадцать пять, мощного телосложения. Зачем ему хилый семнадцатилетний подросток или старик. Я отправился в путь со своим товарищем по несчастью. Более уязвимую пару трудно было себе и представить. Не пройдя и нескольких шагов, я свалился в снег. Пытаясь подняться, почувствовал, что по лицу катятся слезы.

Старик оказался не таким уж плохим человеком. Ему, видно, все это тоже порядком надоело.

— Ты не ушибся? — спросил он отеческим тоном.

— Да пошел ты! — произнес я в ответ.

Он ничего не ответил. Задрал воротник, пропустил меня вперед. Я даже не знал, куда мы должны были идти, да что с того? Что я знал наверняка, так это что я пойду в два раза быстрее, как только скроется из глаз темная масса конвоя. Так оно и случилось, несмотря на усталость, я здорово оторвался от старика, стараясь как можно меньше вдыхать холодный воздух. Пройдя еще немного, убедился, что дальше идти не могу. Колени дрожали. Я остановился и расплакался. Передо мной вставала картина Франции, моей семьи, игр, в которые я играл с друзьями. Что мне здесь понадобилось? Помню, как произнес, всхлипывая:

— Рановато мне быть солдатом. Не знаю, удивился ли спутник моим причитаниям. Поравнявшись со мной, он сказал:

— Ты идешь слишком быстро, молодой человек. Прости, но мне за тобой не угнаться. Какой из меня солдат. Меня отправили в запас еще до войны. Но полгода назад все равно призвали. Им нужные все, кто есть, сам понимаешь. Будем надеяться, что хоть вернемся домой целые и невредимые.

Не зная, как объяснить свое позорное поведение, я свалил всю вину на русских:

— Во всем виноваты эти свиньи! Все из-за них!

События сегодняшнего вечера не выходили у меня из головы. И партизан, и его казнь не давали мне покоя. Бедный старик стоял передо мной, не зная, что и думать. С кем он имеет дело: с сумасшедшим фанатиком или секретным агентом.

— Да, — произнес он осторожно. — Они заставляют нас попотеть, это точно. Лучше всего оставить их в покое. Большевики у них все равно долго не продержатся. Да и вообще, это не наше дело.

— А Сталинград! Нам необходимо помочь Шестой армии! Там воюет мой дядя! Им, наверное, приходится несладко.

— Что верно, то верно. Нам ведь не сообщают всего. Покончить с Жуковым будет не так-то просто.

— Жуков отступит, так же как под Харьковом и Житомиром. Генералу фон Паулюсу не впервой обратить его в бегство.

Старик промолчал. Мы мало знали о том, что происходило на передовой, так что говорить было особенно не о чем. В то время я и представить себе не мог, что войска под Сталинградом были блокированы, а солдаты Шестой армии, оставив последнюю надежду, сражались не на жизнь, а на смерть.

На небе сверкали звезды. При лунном свете можно было разглядеть циферблат студенческих часов, память об окончании школы, поблескивавших на моем запястье. Время, казалось, остановилось: два часа тянулись дольше двух столетий. Мы еле шли; при каждом шаге ботинки полностью погружались в снег. Ветер перестал, но мороз, с каждой минутой становившийся сильнее, подгонял нас.

В ту ночь мы мерзли так по очереди по два часа. Между каждым караулом я успевал немного поспать. Первые лучи солнца, которые я застал, разгребая снег, упали на мое лицо, искаженное от усталости.

С рассветом мороз еще более усилился. Выданные нам шерстяные перчатки давно прорвались, на закоченевшие пальцы мы надели вторую пару носков. Но, даже разгребая снег, согреться было невозможно. Мы хлопали себя по бедрам и топали ногами, чтобы разогнать кровь. Капитан приказал приготовить для нас кофе — почти кипяток. Это было как нельзя кстати: ведь на завтрак мы получили всего лишь порцию промерзшего сыра. Капрал, заведовавший полевой кухней, сообщил, что его градусник показал двадцать четыре градуса ниже нуля.

Не помню, сколько продолжалось наше путешествие. Все последующие дни сохранились в моей памяти как морозный кошмар. Температура колебалась между пятнадцатью и двадцатью пятью градусами. Однажды подул такой сильный ветер, что, несмотря на приказы офицеров, мы оставили лопаты и укрылись в грузовиках. В тот день температура упала еще ниже, и я был уверен, что уж теперь точно умру. Мы никак не могли согреться. Даже мочились на окоченевшие руки, чтобы согреться и дезинфицировать трещины на пальцах.

Четверо из нашего отряда, тяжело заболевшие воспалением легких и бронхов, лежали и стонали в раскладных кроватях, устроенных в одном из грузовиков. В роте было всего два врача, но они мало чем могли помочь. Помимо этих тяжелых случаев, сорок человек обморозились. У некоторых солдат на носу образовались волдыри, потрескались от холода лицо и руки. Я не слишком пострадал, но стоило пошевелить пальцами, как начинала сочиться кровь. Временами боль была настолько сильной, что я приходил в отчаяние, начинал безудержно рыдать; но всем хватало собственных забот, и на меня никто не обращал внимания.

Дважды в грузовике, где располагалась полевая кухня, а по совместительству и медпункт, мне мыли руки 90-процентным раствором спирта. Боль от этого была настолько сильной, что я не мог удержаться от крика, зато на несколько минут по рукам разливалось тепло.

К прочим неприятностям добавлялось плохое питание. Расстояние от Минска до Киева, где мы сделали первую остановку, составляло 250 миль. Учитывая проблемы, подстерегавшие нас по пути, мы получили пятидневный паек. На самом деле нужно было выдать восьмидневный, а так мы съели и неприкосновенный запас. Кроме того, тридцать восемь грузовиков сломались, и нам пришлось их уничтожить вместе с грузом, чтобы они не попали в руки партизанам. Двое тяжелобольных скончались, а у нескольких солдат ампутировали руки или ноги.

За три дня до прибытия в Киев мы пересекли бывшую линию обороны русских. Несколько часов ехали по местности, заполненной каркасами сгоревших танков, грузовиков, пушек и самолетов: ими было усеяно все поле, насколько хватало глаз. Кресты и столбы говорили о том, что здесь же было кладбище русских и немецких солдат, которые полегли в бою.

На самом деле русских погибло больше, чем немцев. Но солдаты рейха были захоронены по возможности по одиночке, а каждый православный крест отмечал братскую могилу, в которой лежало десять-двенадцать русских воинов.

Вся эта картина не прибавляла нам бодрости. К тому же приходилось заполнять воронки, образовавшиеся от разрывов бомб и гранат.

Наконец наш конвой прибыл в Клев. Этот красивый город не сильно пострадал. Красная армия пыталась остановить войска вермахта за пределами города, в той зоне, через которую мы проехали. Когда советские войска поняли, что больше не могут противостоять нажиму немцев, они ушли в другую часть города, не желая, чтобы с Киевом произошло то же, что и с Минском. В Киеве мы в первый раз сделали остановку на пути из Минска в Харьков. До конечного места назначения Сталинграда было еще не менее шестисот миль.

Киев представлял собою важный стратегический центр, в котором производилась перегруппировка отрядов, прибывавших из Польши и Румынии, и подготовка их к наступлению в направлении Кавказа и Каспийского моря. Город кишмя кишел солдатами, военными машинами. Их было даже больше, чем в Минске; но здесь царила атмосфера постоянной готовности к бою.

Наша рота вошла в город и остановилась в ожидании приказов комендатуры.

И снова мы ходили по заснеженным улицам, скользким и утрамбованным, как лыжня. Мы уже надеялись, что нашим бедам конец. Все ожидали поступления приказа о переводе на новые квартиры.

Первым делом нас послали в санпропускник, и не зря: холод стоял такой, что даже чуть-чуть вымыться было невозможно. Все мы покрылись грязью и паразитами.

Получившие тяжелые раны были госпитализированы. Но в эту категорию попало всего семь человек. Остальные продолжали путь: в Киеве мы провели всего несколько часов.

Выйдя из санпропускника, организованного на удивление хорошо, рота выстроилась на заснеженной площадке перед зданием. На «Фольксвагене» подъехал гауптман и, не выходя из машины, произнес короткую речь:

— Солдаты! Немцы! Войска конвоя! В этот час, когда завоевания рейха распространяются на огромную территорию, именно от вас зависит судьба нашей родины; от вашей преданности зависит победа немецкого оружия. Вы отвечаете за то, чтобы до наших войск, сражающихся на фронтах, как можно скорее доходили боеприпасы. Настал час исполнить обязанности на том фронте, который вы очень хорошо знаете: дороге, сопряженной с тысячью трудностей. Начиная с заводов, на которых наши рабочие выбиваются из сил, чтобы произвести необходимое фронту оружие, и кончая вашими отрядами обеспечения, его транспортировка должна быть такова, чтобы ни один германский солдат не страдал от нехватки оружия, продовольствия или обмундирования. Страна работает на всю мощь с тем, чтобы войска на фронте получили все необходимое и сохранили веру в победу. Нас не должны сломить никакие трудности. Ни у кого нет права сомневаться в героизме, который каждый день подтверждается нашими новыми победами. Нам всем приходится страдать, но все вместе мы сможем добиться успеха. Не забывайте, что страна отдает вам все, а в обмен ожидает от вас полного самопожертвования. И никаких жалоб: ведь вы же немцы. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответили мы в унисон. Гауптман прочистил глотку и продолжал уже менее театральным тоном:

— Ваша рота соединится с 124-й и 125-й ротами на окраине города, на шоссе, ведущем в Харьков. Потом двинетесь в сопровождении моторизованных войск из «Панцердивизион». Они защитят конвой от партизан, которые попытаются задержать ваше продвижение. Как видите, рейх делает все, чтобы облегчить вашу задачу.

Он отдал честь, и его автомобиль тут же сорвался с места.

Мы соединились с указанными гауптманом ротами в назначенном месте и вместе сформировали 19-ю роту под начальством команданте Ультренера.

Я надеялся, что встречу друзей из учебного лагеря, если, конечно, их не перевели куда-нибудь или не убили. Я не знал, уехали ли они из Минска раньше нас или отправятся позже. На самом деле оказалось, что старую роту переформировали.

Теперь в нашем распоряжении оказалась походная кухня, на которой готовили горячие блюда. Это было очень важно. Перед самым отправлением нас хорошо накормили. А горячий душ и смена обмундирования в Киеве окончательно подняли наше настроение. Потеплело до четырех градусов ниже нуля.

Гальса я нашел без труда: его нелепую жестикуляцию было видно издалека.

— Ну, что скажешь о погоде, молодчик? А о горячей пище? Ведь дней десять мы не имели ничего горячего. На этом чертовом поезде думали, что подохнем с голоду.

— Ты ехал на поезде! Ну, если это не везение…

— Везение! Скажешь тоже… Тебя бы туда, когда взорвался локомотив. Пар валил высотой метров в четыреста. Четыре парня погибли, еще семерых ранило. Морвана ранили, когда мы наводили порядок. Это продолжалось дней пять. Я был с патрулем, искали партизан. Поймали одного. Крестьянин, которого он ограбил, его же и выдал, а потом зазвал нас к себе домой и угостил на славу.

Я недолго думая рассказал ему о своих приключениях. Встретили Ленсена и Оленсгейма. От радости, что снова видим друг друга, обхватили друг друга за плечи и устроили пляску с криками и смехом. Старшие смотрели на нас с удивлением, не понимая, чему тут радоваться.

— А Фарштейн где? — спросил я.

— Уф, — прорычал Ленсен, продолжая смеяться. — Повредил колено, нарыв такой, что не может снять сапоги, и ждет, пока отек уменьшится.

— Пользуется положением на всю катушку, — заметил Гальс. — Если бы я вел себя так каждый раз, когда подвернул ногу…

Нашу беседу прервал сигнал к отправлению. Мы вернулись на свои посты. Зная, что друзья рядом и нас разделяет всего несколько грузовиков, я воспрял духом и почти забыл, что с каждой минутой мы все ближе подъезжали к фронту. Казалось, он еще так далеко. Мы ехали по разбитым дорогам, покрытым снегом и льдом. С обеих сторон их окаймляли холмы снега, образовавшиеся после расчистки. В просветах между ними виднелись разоренные и сгоревшие деревни и разбитая техника. Десятками километров мы просто ползли.

Войска фон Викса, Гудериана, фон Рейхенау и фон Штюльпнагеля отвоевали эту территорию после нескольких недель напряженных боев; между Киевом и Харьковом было взято в плен несколько сот тысяч военнопленных. Количество советских боеприпасов, погребенных под снегом, поражало. И как они еще после этого держатся?

От потепления начались новые снегопады, и нам снова пришлось взяться за лопаты. К счастью, два дня спустя к конвою присоединилась бронированная колонна сопровождения. К задней части танка мы прикрепляли четыре или пять грузовиков, и они, со включенными двигателями, медленно пробирались сквозь снег и лед.

Однако вскоре низкие облака исчезли; показалось бледно-голубое небо. Столбик термометра резко пошел вниз, и нас охватил мороз. Иногда над нами пролетали немецкие пилоты. Мы им махали изо всех сил, а они покачивали крыльями самолетов. Медленно пролетали эскадрильи «Юнкерсов-52», направлявшиеся на восток.

Горячие обеды больше нас уже не согревали. Мои руки снова закоченели. К счастью, на этот раз в нашем конвое был доктор. Каждый раз во время привала мы выстраивались в очередь у его грузовика. Он покрыл мне руки мазью, которая защищала ладони от холода. Я стремился к тому, чтобы сохранить ее на руках, и держал их в глубоких карманах шинели. Лишь в крайнем случае осторожно доставал руки, но так, чтобы удержать мазь.

Долгие часы проводил я в кабине многотонного «Рено», переваливавшегося с ухаба на ухаб. Время от времени мы убирали снег, накапливавшийся внизу, или вытаскивали другую застрявшую машину.

А вообще-то старались не выходить наружу. Пока что мне удавалось избежать ночного караула. Когда из-за темноты дальше ехать было невозможно, мы останавливались. Шофер не слезал с водительского кресла, а я спал на полу, ноги между педалями, прижав нос к мотору, от которого исходил отвратительный запах перегоревшего масла. Мы просыпались полуживые от холода.

Задолго до рассвета начинали заводить замерзшие моторы. Гальс несколько раз навещал меня, но водитель заявлял, что на крохотную кабину нас и так слишком много. Он посоветовал мне самому навестить друга, но там меня встречал тот же прием. О том, чтобы переброситься парой слов под открытым небом, не могло быть и речи.

Однажды, вскоре после того как мы проехали мимо крупного города, рядом с которым располагалось летное поле люфтваффе, к нам присоединился разведывательный самолет, вступивший в радиосвязь с командиром вооруженного отряда, который нас сопровождал. Минуту спустя самолет покинул конвой и отправился на север. Вслед за ним, разбрасывая гусеницами снег, исчезли танки. Мы продолжали путь, не испытывая особого беспокойства. Несколько часов спустя послышались отдаленные звуки разрывов. На мгновение все затихло, затем снова послышались взрывы, и снова тишина. В одиннадцать часов конвой остановился в деревне, покрытой снегом. Светило солнце, его яркий свет отражался на снегу, отчего у нас чуть не заболели глаза. Мороз был сильный, но переносимый.

Мы подошли к двум полевым кухням, из которых тянулся дымок. Первым, кто пришел, повар предложил доставать котелки. Он был совсем не плох: готовил так, что претензий ни у кого не возникало. Единственной странностью его стряпни было то, что все блюда без исключения повар приправлял одним и тем же густым мучным соусом. Я присоединился к Гальсу и Ленсену; мы направлялись к грузовикам, неся дымящиеся котелки с едой. Неожиданно воздух разорвали звуки близких разрывов. Мы на мгновение остановились и прислушались. Кажется, и все другие тоже замерли, прислушиваясь к тому, что происходит. Снова послышались взрывы. Мы, сами того не осознавая, ускорили шаг.

— Что там такое? — спросил Ленсен старого солдата, который забирался в грузовик.

— Пушки, ребята. Приближаемся, — сказал он. Это мы угадали и без него, но нам нужно было подтверждение.

— Ага, — сказал Гальс. — Пойду возьму пистолет.

Лично я не воспринял все происходящее всерьез. Раздалось еще несколько взрывов.

Раздался сигнал. Мы вернулись к грузовикам, и вскоре конвой отправился в путь. Час спустя, когда подъехали к вершине холма, орудия стреляли где-то совсем близко. Каждый разрыв в буквальном смысле слова сотрясал воздух. Водители стали резко тормозить, грузовики заносило. Я открыл дверь. Сзади на большой скорости ехал «Фольксваген», через открытую дверцу машины лейтенант кричал:

— Вперед, не останавливайтесь! А ты… помоги этому идиоту вытащить машину, он загнал ее в канаву.

Я выпрыгнул из кабины и присоединился к группе солдат, которые пытались вытащить на дорогу «Опель-Блиц». Снова началась стрельба. Казалось, стреляют совсем рядом, где-то на севере. Медленно, с большим трудом «Опель» вылез из снега, и конвой снова отправился в путь. Мы ехали по покрытой лесом гористой местности. По-прежнему раздавались глухие звуки взрывов. Неожиданно шедшие во главе колонны грузовики снова остановились. Выскочившие из машин солдаты бежали во главу конвоя. Что там произошло?

Лейтенант, который не так давно ехал в «Фольксвагене», тоже бежал вперед, собирая по дороге солдат. Захватив маузеры, мы побежали со всех ног и вскоре добрались до начала колонны. Большой грузовик командира группы, как нарочно, врезался в сугроб на краю дороги.

— Впереди партизаны, — прокричал фельдфебель. — Прячутся. — Он указал налево.

Не слишком понимая, что происходит, я последовал за сержантом, который во главе нашей группы, насчитывавшей пятнадцать солдат, бросился по заснеженному склону. Поднявшись, я увидел несколько темных фигур, двигавшихся под прямым углом к нам. Русские, кажется, передвигались так же медленно, как и мы. Мороз и тяжелые шинели мешали превратить нам все происходящее в некое подобие вестернов или американских фильмов «о войне». От холода все, казалось, застыло: радость, печаль, смелость и страх.

Опустив, как и остальные, голову, я двигался вперед, больше думая о том, как бы не застрять в снегу, чем о встрече с врагом. Партизаны были еще слишком далеко, и как следует разглядеть их не представлялось возможным. Я подумал: наверное, они, как и мы, передвигаются большими шагами, чтобы не утонуть в сугробах.

— Выройте себе окопы, — приказал фельдфебель, понизив голос, как будто противник мог нас слышать.

Лопатки с собой у меня не было, но рукоятью винтовки я выкопал небольшую ямку. Укрывшись в таком ненадежном убежище, я смог наблюдать за противником. Численность партизан, появившихся из противоположного леса, поразила меня: да сколько их здесь! В лесу, через ветви деревьев, стоявших зимой без листьев, были различимы многочисленные фигуры. Они напоминали муравьев, пробирающихся через высокую траву с севера на юг. Поскольку мы-то ехали с востока на запад, я не мог понять, что у них на уме. Может, они пытаются окружить нас?

Наши войска установили мощную батарею на ближайшем склоне, расположенном ярдах в двадцати от нас. Я не понял, почему до сих пор не началась перестрелка. Противник стал пересекать дорогу, лежавшую от нас в двухстах метрах. Звук крупнокалиберных пушек, доносившийся с севера, стал громче, а непосредственно напротив нас на огонь, кажется, начали отвечать огнем. Холод брал свое: у меня закоченели руки и ноги. Я не понимал происходящего, но оставался совершенно спокоен.

Отряд русских пересек дорогу, не побеспокоив нас. Их численность втрое, а то и вчетверо превосходила нашу. Наш конвой состоял из ста грузовиков, ста вооруженных шоферов и шестидесяти человек сопровождения, единственной задачей которых была защита грузов. Сопровождали колонну десять офицеров и фельдфебелей, врач и два его помощника.

От каждого взрыва образовывались облачка пропитанного порохом снега. С покрытого деревьями холма поднимались облака дыма. Заговорил справа от меня автомат, но вскоре замолк.

Вместо того чтобы зарыться поглубже в окопе, я, как дурак, высунул голову. Фигуры партизан окутали белые облачка. Трещали выстрелы, русские отвечали тем же.

Автоматные очереди раздавались теперь с разных сторон. Солдаты повсюду стреляли из маузеров. Темные фигуры русских двигались перебежками. Кто-то из них падал и оставался лежать неподвижно. По-прежнему ярко светило солнце. Казалось, все, что происходит, совершенно несерьезно. То здесь, то там в воздухе свистели пули. От шума я оглох. Реагировал на все происходящее медленно и поэтому до сих пор ни разу не сделал ни одного выстрела.

Справа раздался чей-то крик. Стрельба почти не прекращалась. Партизаны со всех ног бежали к укрытиям. К ним приближались непрерывно стрелявшие танки.

Несколько пуль угодили в снег прямо передо мной; я открыл беспорядочный огонь, как и остальные. Появилось еще семь или восемь танков; они повели наступление на партизан. Все действо продолжалось минут двадцать; я истратил около дюжины патронов.

Через некоторое время вернулись наши танки и бронированные машины. На трех из них везли пленников, группами по пятнадцать человек. Все они выглядели не лучшим образом. Три немецких солдата при помощи товарищей вылезли из грузовиков. Один из них, казалось, был почти без сознания, лица двух других исказила болезненная гримаса. В кузове одного из танков лежало три раненых русских и два немца; один из них издавал стоны. На небольшом расстоянии, облокотившись о сугроб, нам подавал какие-то знаки немецкий солдат с залитым кровью лицом.

— Дорога свободна, — объявил офицер. — Можете ехать.

Мы помогли отправить раненых в полевой госпиталь. Я вернулся в «Рено». Мимо прошел Ленсен, покачивая головой.

— Видал? — спросил он.

— Да. Не знаешь, кого-нибудь убили?

— Конечно.

Конвой снова отправился в путь. Мысль о смерти причиняла мне беспокойсво; я как-то сразу испугался. Поблекло сияние солнца, мороз стал невыносимым. По обеим сторонам дороги лежали тела в длинных коричневых шинелях. Один из них, когда мы проезжали, начал жестикулировать.

— Эй, — ткнул я в бок водителя. — Там раненый, он нам машет.

— Бедняга. Надеюсь, его люди о нем позаботятся. На войне всегда тяжело. Как знать, может, завтра придет и наша очередь.

— Да, но у нас же есть врач. Вдруг он ему чем-то поможет.

— Тебе легко говорить. У нас и так два грузовика с ранеными, так что доктору есть чем заняться. Не принимай все так близко к сердцу, мой тебе совет. Ты еще и не такого насмотришься.

— Я и так уже видел достаточно.

— Да и я тоже, — сказал он. — Я видал свое колено. Осколком оторвало коленную чашечку. Думал, меня пошлют домой. Как бы не так: впихнули в подразделение водителей, вместе со стариками, мальчишками и немощными. Дело нешуточное: рана чертовски болит, к тому же приходится несколько часов ждать, пока дадут морфий.

Он начал рассказывать про свое участие в боях на территории Польши. В то время он числился в Шестой армии, которая теперь сражалась под Сталинградом.

Наступала темнота. Конвой и его сопровождение остановились у большой избы. Снегопад и ухабы не позволяли хирургу проводить операции на ходу. От потери крови умерли двое русских, а остальные ждали помощи уже несколько часов.

Я уже собирался было распахнуть дверь и побежать к полевой кухне, когда меня остановил шофер:

— Не слишком торопись, если, конечно, не хочешь провести ночь на карауле. Здесь сержант не ведет такой учет, как в казарме. Берет первых попавшихся солдат, дает им поручение, вот и все дела.

Так оно и оказалось. Вскоре мне пришлось выслушивать жалобы проголодавшегося Гальса:

— Вот невезуха! Меня снова поставили в эту ночь на караул. Что с нами будет, одному Богу известно. Мороз-то крепчает. Мы не выдержим.

Вновь стояла ясная ночь, термометр показывал двадцать два градуса ниже нуля.

Я поблагодарил шофера. Мы направились к полевой кухне, намереваясь сытно пообедать. Увидав нас, повар не смог удержаться от саркастического замечания:

— Что, проголодались?

Он уже снял с огня котлы и заменил их большими кастрюлями, в которых кипела вода.

— Ешьте, да побыстрее, — проговорил повар, опуская поварешку в наши котелки. — Хирург приказал приготовить ему кипятка. Он там занят с ранеными.

Мы даже не сняли рукавиц, зачерпывая ложками кашу. Появился лейтенант.

— Вода готова?

— Да, как раз, лейтенант. Уже закипела.

— Отлично. — Взгляд лейтенанта обратился к нам. — Вы двое, отнесите воду доктору. — Он указал на освещенную дверь одной из хат.

Мы закрыли котелки, в которых осталась недоеденной часть каши, и пристегнули их к ремням. Я осторожно, чтобы не пролить кипяток себе на ноги, взял одну кастрюлю и направился в импровизированную операционную.

Единственное преимущество этой избы заключалось в том, что там было тепло. Уже давно никто не чувствовал себя дома. Врач устроил перевязочную в большой комнате и занимался беднягой, распластавшимся на стоявшем в середине столе. Двое солдат держали пациента, который дергался от боли. Везде — на скамьях, на полу, на сундуках — лежали или сидели раненые. Ими занимались два помощника лекаря. На полу валялись окровавленные бинты.

В кастрюле с горячей водой две русские женщины мыли хирургические инструменты. Освещение комнаты оставляло желать лучшего. У операционного стола врач поставил большую керосиновую лампу крестьянина, а сам хозяин держал над головой хирурга еще одну лампу. Еще по одной лампе держали в руках лейтенант и сержант.

В углу комнаты, образованном большой печкой, плакал молодой русский. На вид ему было лет семнадцать, как и мне. Я поставил кастрюлю перед врачом, опустившим в нее толстый комок ваты, и замер на месте, не в силах отвести взгляд от раны, которой занимался доктор. Кожа вокруг нее, казалось, была порвана, все пропиталось кровью. Из огромной дыры, над которой какими-то ножницами с загнутыми концами орудовал врач, струилась алая кровь. В голове все поплыло, я почувствовал тошноту, но так и не смог отвести взгляда. Пациент дергал головой из стороны в сторону. Двое солдат крепко его держали. Кровь отлила у него от лица, по нему струился пот. Во рту у него был бинт. Наверное, его засунули раненому, чтобы тот не кричал. Это был солдат из броне колонны. Я не мог пошевелиться.

— Подержи его за ногу, — мягко обратился ко мне врач.

Я помедлил, потом дрожащими руками взялся за ногу и почувствовал, как у меня трясутся руки.

— Осторожно, — проронил доктор.

Я увидел, как скальпель еще глубже забрался в рану, почувствовал, как напрягаются и снова расслабляются мышцы ноги. Затем закрыл глаза. Я слышал звуки от хирургических инструментов и тяжелое дыхание пациента, который не переставал дергаться, несмотря на местную анестезию.

Затем я услышал звук пилы. Несколько минут спустя нога, которую я держал, стала тяжелее. Теперь ее удерживали только мои руки. Хирург только что ампутировал ее.

Несколько мгновений я оставался в таком странном положении, держа непомерную ношу, и готов был упасть в обморок. Наконец, положил ее на кипу бинтов позади стола. Никогда, даже если мне суждено прожить сто лет, я не забуду эту ногу.

Моему шоферу удалось сбежать, и я ожидал, пока меня перестанут замечать, чтобы тоже испариться. Но к несчастью, до самой поздней ночи удобный случай так и не подвернулся. Мне пришлось помогать в других операциях, которые были ничем не лучше ампутации. Был уже почти час ночи, когда я, наконец, растворил двойные двери избы.

Налетел морозный ветер; холод казался особенно невыносимым. Я помедлил, но при мысли о том, чтобы снова вернуться к раненым, мертвецам и рекам крови, я решил, что лучше уж мороз. Небо было ясное, светлое, казалось, воздух замер. Тени домов и грузовиков выделялись яркими блестками снега. Не было видно ни души.

Я отправился по деревне искать свой «Рено». Так можно уничтожить весь конвой, прежде чем кто-нибудь спохватится. Раскрылась дверь избы, из нее показалась чья-то закутанная фигура. Было видно, когда сверкнул маузер. Фигура сделала несколько неуверенных шагов по сугробам. Заметив меня, человек в шинели проговорил:

— Заходи. Моя очередь.

— Куда заходить?

— Греться Если, конечно, не хочешь сделать еще круг.

— Но я не в карауле. Помогал хирургу, а теперь иду спать.

— Ясно. А я спутал тебя с… — Он назвал какое-то имя.

— Говоришь, здесь можно погреться?

— Да, заходи. Это штаб караула. Мы меняемся через каждые пятнадцать-двадцать минут. Конечно, не выспишься, но хоть не мерзнуть два часа подряд.

— Да уж. Спасибо. Я зайду.

Я нажал тяжелую дверь и вошел. В очаге горел огонь. В пепле четверо солдат (среди них был и Гальс) жарили картошку и еще какие-то овощи. Кроме огня, другого света не было. Сразу за мной вошел еще один солдат, наверное, тот караульный, за которого меня приняли. Я разогрел то, что осталось в котелке, без аппетита поел и растянулся на полу перед очагом, чтобы поспать в лучших из всех возможных условий. Через каждые пятнадцать-двадцать минут караульный будил какого-нибудь беднягу, только что погрузившегося в сон. Крики недовольных своей участью время от времени меня будили. Было еще темно, когда просигналили подъем.

Мы медленно поднялись с пола, послужившего нам вместо постели. Уже давно нам не приходилось просыпаться, не испытывая при этом чувства холода. Молодая русская женщина вышла к нам из-за занавесок в углу комнаты. В руках у нее был кувшин, который она с улыбкой протянула нам. Горячее молоко. На секунду я забеспокоился, уж не отравлено ли оно, но Гальс, предпочитавший умереть на полный желудок, схватил котел и сделал добрый глоток. Мы передали молоко по кругу, затем Гальс усмехнулся, отдал его русской и расцеловал в обе щеки. Она зарделась. Мы раскланялись и ушли.

Едва выйдя наружу, мы будто попали под холодный душ. Началась перекличка. Всем раздали по чашке кофе. Как и в любое другое утро, нам понадобилось добрых полчаса, чтобы раскочегарить двигатели. Задолго до рассвета 19-я рота отправилась по блестящему льду проклятой советской шоссейной дороги имени Третьего Интернационала.

Несколько раз мне уступали дорогу конвоям, направлявшимся в тыл. Остановку на завтрак сделали в деревушке. Здесь мы узнали, что от Харькова нас отделяет не более тридцати пяти километров, и мы прибудем к месту назначения через два-три часа. Мы пытались представить, какие казармы ждут нас в Харькове.

— Как думаешь, что там будет? — спросил Ленсен. Водитель, с которым я ехал на протяжении всего путешествия, не слишком радовался.

— Надеюсь, мы там не слишком задержимся, — сказал он. — Иначе могут отправить на Волгу, это на них похоже. Лучше уж отправиться обратно, чем идти на восток.

— Если никто не захочет идти на восток, с русскими нам не покончить, — заметил кто-то.

— Точно, — послышался еще один голос.

— Я бы на твоем месте держал рот на замке, а не трубил повсюду о своих страхах, — добавил третий.

Примерно через полчаса мы вернулись на шоссе. Туман застлал горизонт, мороз стал еще сильнее. Мы ехали примерно час. Я прикрыл глаза и чуть не заснул. От движения грузовика голова моталась из стороны в сторону. Попытался устроиться поудобнее, облокотившись о дверь. Перед тем как закрыть глаза, окинул взглядом заснеженные окрестности. Небо покрылось серыми облаками; казалось, что оно наступало на землю. Со стороны близлежащего холма к нам приближались две черные точки. Наверное, патрульные самолеты. Я закрыл глаза.

Прошло несколько секунд, и тут над нами раздался шум двигателя, а затем последовала пулеметная очередь.

Что-то ударило о ветровое стекло. Я почувствовал сильный удар в голову. Грохот был такой, что казалось, наступил конец света. Наш «Рено» едва не врезался во впереди идущую машину, которая резко остановилась.

Ошалев, я раскрыл дверцу машины и вылез наружу. Идущий позади грузовик перевернулся, его колеса крутились в воздухе. Больше не было видно ничего, кроме всполохов пламени и дыма.

— Быстро! В укрытие!

По снегу, насколько хватало взгляда, бежали солдаты.

— Они палят по грузовикам, — крикнул кто-то. Я укрылся за огромным сугробом.

— Воздух! — рявкнул сержант, со всех ног бежавший по обочине.

Солдаты, укрывшиеся кое-как в снегу, нацелили свои пистолеты в небо.

Боже! Ведь мой маузер остался в «Рено» Я бросился к грузовику, но тут снова послышался рев самолета, и я с головой уткнулся в снег. Надо мной прошел ураган, неподалеку раздались взрывы.

Выглянув из своего укрытия, я увидел два самолета, скрывшиеся за отдаленными березовыми лесами. «Фольксваген» капитана, преодолевая ухабы, несся мимо конвоя. В полном беспорядке бежали солдаты.

Я поднялся. Авиация нанесла удар по грузовику со взрывчаткой. Он взорвался, на воздух взлетели грузовики, находившиеся впереди и сзади. На расстоянии шестидесяти метров все было покрыто сажей. От грузовиков осталась лишь сплошная черная масса, от которой исходил зловонный дым. Из дымного облака появился фельдфебель с солдатом; они вытаскивали окровавленное и почерневшее тело.

Мы, не размышляя, бросились помогать. Дым застилал мне глаза, я пытался различить силуэты людей. Мимо прошел кто-то, закашлялся и крикнул:

— Не стой как вкопанный. Здесь слишком опасно. Вот-вот взорвутся боеприпасы.

Я услышал шум мотора: дымовую завесу прорезал свет фар. Вдоль обочины ехал грузовик, за ним еще один, затем два… Конвой продолжал путь.

Несмотря на пожар, я почувствовал, что замерзаю. Решил вернуться в кабину «Рено», где хоть было более или менее тепло. Дым постепенно рассеивался, стала видна дорога; я увидел группу солдат, закутанных в шинели, собравшихся перед офицером.

— Вы двое, быстро сюда! — прокричал лейтенант. Мы подбежали.

— Ты, — обратился офицер ко мне. — Где твой пистолет?

— Там, лейтенант, за вами… в «Рено».

От страха у меня задрожал голос. Лейтенант был вне себя от гнева. Он, верно, решил, что я потерял оружие и придумал эту историю, чтобы скрыть правду. Он ринулся ко мне, напоминая в этот момент взбесившуюся овчарку.

— Выйти из строя! — рявкнул лейтенант. — Внимание.

Я выступил вперед и только взял под козырек, когда почувствовал мощнейший удар. Хотя я успел пригнуться, шапка слетела на снег, открыв мои грязные нечесаные волосы. Я ожидал следующего удара.

— В караул до дальнейших приказаний, — пробурчал офицер, переведя пылавшие от гнева серые глаза с меня на сержанта Тот отдал честь. — Ты просто мерзавец, — продолжал офицер. — Пока твои товарищи по оружию погибают, чтобы защитить тебя, ты даже не заметил, что нас собираются обстрелять два самолета. Ты должен был их увидеть. Наверно, заснул. Все вы у меня отправитесь на фронт, в штрафном батальоне. Три грузовика уничтожено, семеро погибло, двое ранены. Они, видно, тоже задремали. Вот что ты натворил. Ты недостоин оружия, которое носишь. Я доложу о твоем поведении.

Он пошел дальше, не отдав честь.

— По постам! — прокричал сержант, пытаясь копировать тон начальника.

Мы побежали в разных направлениях. Я бросился за шапкой, но сержант схватил меня за плечо.

— Возвращайся на пост!

— Моя шапка, сержант.

Солдат, стоявший там, где валялась моя шапка, передал ее мне. В растерянности я забрался в грузовик, водитель как раз заводил мотор.

— Вытри нос, — произнес он.

— Да… Похоже, я расплачиваюсь за остальных.

— Да не волнуйся ты. Сегодня приедем в Харьков. Может, там и караулить будет нечего.

После испытанного потрясения я был вне себя от гнева.

— Сам-то он тоже должен был заметить самолеты. Или он не в конвое?

— Что же ты ему это не сказал?

Я подумал о двух маленьких точках, которые заметил в полудреме. В том, что сказал лейтенант, была доля правды, но мы даже не рассчитывали ни на что подобное. Ведь мы не сталкивались с настоящей военной опасностью, страдали лишь от недосыпания, мороза, бесконечной дороги, а также от омерзительной грязи, которую даже трудно себе представить. Мы так замерзли, что во время дневных остановок не умывались, да и воду найти было почти невозможно. Крестьяне, казалось, не понимали, что нам нужно, и смотрели на нас с удивлением. Все это отнимало время, а время было у нас лишь вечером, после наступления темноты, а тогда мы могли думать только о том, чтобы выспаться.

Но все эти оправдания не вернут жизни моим товарищам. Одна мысль о том, что, поменяйся три грузовика местами, и на месте пострадавших оказались бы мы, привела меня в ужас. Я никогда не получал ранение, но какая это адская боль, я знал уже слишком хорошо… Теперь я не отрывал взгляда от ветрового стекла.

— Если они вернутся, я уж их не пропущу. Водитель взглянул на меня со своей вечной усмешкой:

— Лучше поглядывай и в зеркало заднего вида. Вдруг они прилетят сзади. — Он явно издевался надо мной.

— Думаешь, я идиот. А что еще остается делать? Он пожал плечами. Выражение лица шофера не изменилось.

— Да знаешь, тут ничего не поделаешь. Когда я сломал колено, то подумал о голове. Лучше было бы идти в другую сторону.

— Вот оно что! И бросить наших товарищей, которые сражаются на фронте!

Шофер посмотрел на меня, улыбка сошла с его лица. Но вскоре его лицо разгладилось, и он сказал тем же беспечным тоном:

— Им надо было только послушаться меня: повернуться «кругом»! — Он явно передразнивал фельдфебеля.

— Сам не понимаешь, что говоришь. Большевикам только это и нужно. Это невозможно. Война еще не закончилась. Так нельзя говорить.

Водитель внимательно взглянул на меня:

— Ты еще слишком молод. Думаешь, я говорю серьезно? Да нет. Надо ехать так быстро, как только возможно, и даже еще быстрее. — Как будто желая подчеркнуть сказанное, он нажал на акселератор.

— Это я-то слишком молод! Меня бесит, когда ты так говоришь. Будто только от солдат твоего возраста есть толк. Разве на мне не та же форма, что и на тебе?

Я сам не верил в слова, которые так страстно произносил.

— Ну, раз тебе не нравится, возьми себе другое такси. — Водитель теперь в открытую потешался надо мной.

Ясно, он не хочет воспринимать меня всерьез. Я решил промолчать. Меня одновременно охватили гнев и печаль. Сначала бьют за недосмотр, потом смеются. Наши грузовики по-прежнему шли по льду и снегу. Приближалась ночь, с наступлением темноты мороз усилился. Мысль, что наше путешествие подходит к концу, утешала меня. Через полчаса мы будем в пригородах Харькова. Интересно, в каком состоянии город? Харьков был последним крупным городом перед фронтом. Сталинград от него отделяли четыреста километров. Подсознательно, несмотря на то что от советских окрестностей меня тошнило, я поскорей хотел попасть на фронт. И тут раздался оглушительный взрыв.

Помню, что мы спускались с горы. Перед нами затормозил грузовик, остановился.

— Ну, что там еще? — Я уже открыл было дверь.

— Закрой, и так холодно.

Но я хлопнул дверью перед лицом водителя и пошел по льду, которым было покрыто шоссе имени Третьего Интернационала. Передо мной затормозила машина, проехавшая еще немного по инерции. Курьер из Харькова привез приказ. При слабом освещении было видно, как быстро говорят что-то друг другу офицеры. Они пытались составить план, обсуждали новости. Капитан читал бумагу.

Прошло еще немного времени. Затем по всей длине конвоя прошел сержант, подавая сигнал сбора. К нам подошел капитан, за ним два лейтенанта и три фельдфебеля.

— Равняйсь! Смирно! — рявкнул фельдфебель.

Мы встали, как полагается. Капитан окинул нас продолжительным взглядом. Затем медленно, не снимая перчаток, поднес бумагу на уровень глаз.

— Солдаты, — произнес он. — У меня для вас тяжелые новости. Новости, которые огорчат и вас, и всех, кто воюет на стороне «оси» за наш народ и за нашу судьбу. Где бы ни получили эти новости, их везде воспримут с глубоким огорчением. Повсюду на безграничных пространствах нашего фронта, в самом нашем отечестве мы не можем сдержать обуревающих нас чувств.

— Смирно! — не унимался фельдфебель.

— Сталинград пал! — продолжал капитан. — Шестая армия под командованием маршала фон Паулюса была вынуждена принять безусловную капитуляцию.

Мы не знали, что и сказать. Немного помолчав, капитан продолжал:

— В предпоследнем рапорте фюреру маршал фон Паулюс сообщил, что присуждает крест за храбрость каждому своему солдату. Маршал также пишет, что страдания бойцов невозможно даже представить себе; что после адской битвы, продолжавшейся несколько месяцев, никто в большей степени не заслуживает славы победы. Передо мною послание, переданное по коротким волнам из разрушенного тракторного завода «Красный Октябрь». Высшее командование требует от меня зачитать его вам. Его прислал один из последних оставшихся бойцов Шестой армии, Генрих Штода. В этом сообщении Генрих говорит, что на юго-западе Сталинграда еще слышатся звуки битвы. Он пишет:

«Нас семеро. Мы последние, кто остался здесь в живых. Четверо ранены. Мы скрываемся в полуразрушенном заводе уже четыре дня. Во рту не было ни крошки. Я распечатал последний магазин для своего пулемета. Через десять минут большевики с нами покончат. Скажите отцу, что я выполнил свой долг, что я знаю, как умереть. Да здравствует Германия! Хайль Гитлер!»

Генрих Штода был сыном мюнхенского врача Адольфа Штоды. Воцарилось молчание; его нарушали лишь порывы ветра. Я подумал о том, что под Сталинградом сражался и мой дядя; я с ним ни разу не встречался из-за того, что две ветви нашей семьи оказались оторваны друг от друга. Я лишь видел его фотографию, знал, что он пишет стихи. У меня возникло такое чувство, будто я потерял друга. Какой-то солдат расплакался. Поседевшие виски придавали ему старческий вид. Затем он перестал стоять напряженно и направился к офицерам.

— Мои сыновья погибли, — закричал он. — Я знал, что так произойдет. Это вы во всем виноваты — вы, офицеры. Все бесполезно. Мы не выдержим русской зимы. — Он согнулся в три погибели. — Там погибли два моих сына, бедные мои дети…

— Успокойся, — приказал фельдфебель.

— Ну уж нет. Убейте меня, если хотите. Какая теперь разница. Теперь уже ничто не важно…

Вышли два солдата, схватили несчастного под руки, чтобы оттащить его: ведь он только что оскорбил офицеров. Но тот сопротивлялся, как будто им овладели демоны.

— Отведите его к врачу, — сказал капитан. — Пусть даст ему успокоительное.

Я подумал, что он еще что-нибудь добавит, но выражение лица офицера не менялось. Может, он тоже потерял родственника.

— Спокойно.

Маленькими группками, молча мы возвращались к грузовикам. Наступила полная темнота. На белой линии горизонта показались холодные голубовато-серые пятна. Я поежился.

— Становится все морознее, — сказал я солдату, который шел рядом.

— Да, — ответил он, не глядя в сторону.

Впервые на меня произвели такое впечатление необозримые просторы России. Я явственно ощутил, как сжимается вокруг нас серый горизонт. Три четверти часа спустя мы были уже в разоренных предместьях Харькова. Слабый свет фар не позволял как следует все разглядеть, но все, что попадало в луч света, было разрушено.

На следующий день, проведя еще одну ночь на полу «Рено», я смог убедиться, в каком хаосе находился разрушенный Харьков — город, который, несмотря на разорение, представлял такое большое значение.

В 1941, 1942 и 1943 годах наша армия несколько раз брала Харьков, город отвоевывали русские, затем снова брали немцы, и наконец он остался у большевиков навсегда. В тот момент, о котором идет речь, наши войска захватили его впервые. Город напоминал выгоревший скелет. На разрушенных обочинах располагались покореженные машины и орудия, собранные войсками, чтобы очистить дороги. Масса покореженного металла была дополнительным свидетельством того, как напряженно проходил здесь бой. Участь солдат было легко представить. Погребенные под снегом, стальные трупы стали знаком определенного этапа войны: сражения за Харьков.

Вермахт расположился в некоторых, более или менее уцелевших районах города. Санитарная служба, находившаяся в большом здании, дала нам возможность вымыться. Смыв с себя грязь, мы очутились в подвале здания в комнатушках, наполненных разными кроватями. Нам посоветовали попытаться уснуть, и, несмотря на неподходящее время — был полдень, все мы забылись сном. Разбудил сержант, который повел нас в столовую. Здесь я обнаружил Гальса, Ленсена и Оленсгейма. Мы говорили о падении Сталинграда.

Гальс настаивал, что это невозможно:

— Шестая армия! Господи Боже! Быть такого не может, чтобы русские разгромили их.

— Но ты же слышал сводку: их окружили, у них не осталось оружия, что им оставалось делать? Они были вынуждены сдаться.

— Тогда надо попытаться их спасти, — сказал кто-то.

— Бесполезно, — заметил солдат постарше. — Теперь уже все кончено…

— Черт, черт, черт! — Гальс стиснул кулаки. — Просто не верится!

Для одних падение Сталинграда стало болезненным ударом; у других это событие вызвало желание отомстить, поднявшее боевой дух. Среди нас, учитывая разброс в возрасте, не было единого мнения. У старших преобладали пораженческие настроения, а молодые со всей решимостью собирались освободить боевых товарищей. Мы уже направлялись в казарму, когда возникла стычка, в которой был виноват в основном я.

Парень с разбитым коленом, водитель проклятого «Рено», наткнулся на меня.

— Что, доволен? — сказал он. — Кажется, завтра мы возвращаемся.

На его лице была написана ирония. Я почувствовал, что краснею от гнева.

— Ну, хватит, — закричал я. — Мы отступаем, и это по твоей вине, а мой дядя погиб в Сталинграде. Он побледнел:

— Кто сказал тебе, что он погиб?

— А если не погиб, еще хуже. — Я продолжал кричать: — Ты просто трус. Разве не ты сказал мне: лучше бросить их на произвол судьбы!

Мой попутчик не мог прийти в себя. Он посмотрел вокруг. Затем схватил меня за ворот.

— Заткнись, — приказал он, замахнувшись. Я ударил его в голень. Он собирался ответить мне ударом, когда его руку перехватил Гальс.

— Достаточно, — спокойно сказал он. — Прекрати, или окажешься в карцере.

— Вот оно что. Еще один парень, которому нравится то, что с ним произойдет? — Мой противник не мог сдержаться от гнева. — Я вам покажу, всем вам…

— Перестань, — настаивал Галцс.

— Да пошел ты.

Больше он не успел ничего сказать. Кулак Гальса опустился ему на подбородок. Он согнулся и упал на снег. К этому времени подошел Ленсен.

— Вы, чертовы недоноски! — кричал водитель. Он попытался встать и снова вступить в драку.

Приземистый, крепко сложенный Ленсен ударил его в лицо носком ботинка, подкованным металлом, еще до того, как тот успел подняться. От боли шофер закричал и упал на снег и поднес руки к окровавленному лицу.

Мы не стали продолжать драку и вернулись к своим, тяжело дыша и ругаясь. Стоявшие рядом солдаты мрачно взглянули на нас, а двое из них помогли водителю подняться на ноги. Он еще что-то кричал.

— Надо будет за ним приглядывать, — предупредил Гальс. — Вдруг пальнет нам в спину, когда пойдем в атаку.

Подъем на следующий день состоялся позже обычного. Когда мы пошли на перекличку роты, в лицо нам ударил порыв ветра, смешанного со снегом. Чтобы защититься от снеговых порывов, мы подняли воротники, и тут услыхали приятную новость. Фельдфебель Лаус, которого мы не видели уже целую вечность, стоял перед нами, держа в обеих руках бумажку. Ему тоже мешал ветер.

— Солдаты! — прочитал он, пользуясь промежутком между двумя порывами. — Верховное командование, понимая, в каком вы состоянии, дает вам суточный отпуск. Тем не менее, учитывая сложность положения, в любую минуту может поступить приказ о сборе. Поэтому каждые два часа появляйтесь в казармах. Нечего и говорить, что времени на подружек или визит к семье у вас не будет, — добавил он со смешком. — Но хоть успеете им написать.

Двоих солдат Лаус послал забрать и разнести почту. Мне прислали четыре письма и посылку. Мы хотели осмотреть Харьков, но погода загнала нас в дом. Весь день мы отдыхали, готовясь к пути обратно. Поэтому, когда на следующий день нам сообщили, что мы привезем продовольствие и вооружение подразделению, находящемуся в районе боевых действий, где-то южнее Воронежа, новость эту мы восприняли без восторга.

— Да ладно, — сказал Гальс. — Какая разница, в каком снегу застрять, у Киева или у Воронежа.

— Точно, — осторожно произнес Оленсгейм. — Но Воронеж — это уже фронт.

— Да знаю я, — сказал Гальс. — Все равно когда-нибудь мы попадем на фронт.

Я же не знал, что и думать. Что творится на полях сражения? Меня разбирало и любопытство и страх.

Глава 2

Фронт

К югу от Воронежа — Дон

Казалось, что зима никогда не закончится. Каждый день почти непрерывно шел снег. В конце февраля, а может, в начале марта — уж и не помню точно когда, — нас по железной дороге доставили в городок — основной центр поставок. Он был расположен километрах в пятидесяти от Харькова. В больших сараях находились склады продовольствия, палаток, лекарств и боеприпасов: все ячейки, любое свободное место было ими заполнено. Мастерские частично располагались в зданиях, частично — под открытым небом. Солдаты, пальцы которых от холода уже не могли держать гаечный ключ, дули на руки. За пределами города были сооружены траншеи и укрепления. В этой части страны партизанские атаки не были редкостью. Когда начиналось нападение, механики бросали инструменты и брались за автоматы, защищая оборудование и самих себя.

— Единственное, что здесь хорошо, так это кормежка, — сказал мне один солдат. — Работы уйма. Самим же приходится себя оборонять: мы патрулируем по очереди. А с партизанами шутки плохи. Они нам причинили массу неприятностей, много всего уничтожили. Несколько раз командир просил прислать ему роту пехоты на помощь, — но прислали ее лишь единожды. Была тут рота СС, но шесть дней спустя их направили в Шестую армию. А у нас и так уже сорок убитых.

Во второй половине дня мы прикрепили к четырехколесным тележкам, взятым у русских, полозья — получились сани. Было несколько настоящих санок — простых и даже повозок, в которые запрягали лошадей с украшениями. Их всех реквизировали у местных жителей. Помню, когда мы отправились в путь, процессия напомнила мне рождественскую, только везли-то мы пули и гранаты.

Мы направились на северо-запад к Воронежу. Все получили особые рационы, рассчитанные на холод, новые аптечки и двухдневный запас приготовленных заранее обедов. Мы ехали по дороге, то тут, то там засыпанной снегом, которая пересекала линию обороны, разрезавшую степь. Толстый солдат в капюшоне — единственный караульный в окрестности — приветственно помахал нам, когда мы проезжали мимо. Он казался таким уязвимым здесь: стоял, опираясь на трубу, ноги по колено в снегу.

После часа пути снега стало еще больше. Наши кожаные сапоги, несмотря на то что они прекрасно защищали от влаги, были все же не приспособлены для снежных метровых сугробов. Мы быстро уставали, садились на повозки или сани, подобно калекам. Когда же бежали рядом, я запускал пальцы в гриву лошадей, напоминавшую по длине овечью шерсть. Но лошади шли слишком быстро, от этого мы еще больше уставали, с нас ручьем лил пот, несмотря на холод. Время от времени кто-нибудь во главе колонны останавливался и смотрел, как идет конвой, пользуясь возможностью перевести дыхание под этим предлогом. Возобновляли путь они уже в тылу конвоя: я ни разу не видел, чтобы кто-то пошел впереди колонны.

Гальс, настоящий друг, держался за лошадь с другой стороны. Хотя он был покрупнее меня и сильнее, видно было, что и его силы на пределе. Лицо Гальса почти полностью скрывал поднятый воротник и шапка, надвинутая как можно глубже. Из покрасневшего носа текло, как и у остальных.

Мы почти не говорили. Я научился молчанию, как настоящий немец. Но даже и без слов знал, что Гальс — настоящий друг, что он испытывает ко мне те же добрые чувства, как и я к нему. Время от времени мы ободряюще улыбались друг другу, словно говорили: «Не сдавайся! Прорвемся!»

В каком-то овраге мы остановились. Чувствуя, что больше не выдержу, я присел на край повозки. Ноги словно одеревенели, на лице моем было написано отчаяние.

Гальс бросился в сугроб.

— Ай, бедные мои ноги.

По всей длине конвоя солдаты сидели или лежали в снегу.

— Мы что, здесь заночуем? — спросил молодой солдат, сидевший рядом со мною. Мы окинули друг друга встревоженным взглядом.

— Плевать мне, что делают другие, — сказал Гальс, открывая котелок. — Я и с места не сдвинусь.

— Ты просто вспотел, вот и болтаешь. Погоди, когда остынешь: тебе придется шевелиться, если не хочешь замерзнуть насмерть.

— Черт, — сказал Гальс, не поднимая головы. — Нога болит.

Я достал котелок. Заранее приготовленные обеды, которые нам дали раньше, уже давно остыли и замерзли в металлической посуде; теперь содержимое напоминало какую-то требуху.

Все солдаты сделали то же самое открытие.

— Проклятье! — сказал Гальс. — Но разве можно выкинуть?

— А вы что думаете? — задал кто-то вопрос фельдфебелю, который разглядывал содержимое своего котелка.

— Эти мерзавцы, наверное, подсунули нам гнилье какое-то.

— Или недельную порцию объедков. Невероятно. В этом городе хватило бы еды, чтобы накормить дивизию.

— Есть невозможно… Застревает в зубах!

— Придется часть оставить.

— Нет, не придется, — прорычал, обращаясь к нам, фельдфебель. — Дорога дальняя, а еды и так не слишком много. Выбросите мясо, если не нравится, и ешьте все остальное.

Гальс, никогда не отличавшийся привередливостью, засунул в пасть нечто, напоминающее котлетку. Две секунды спустя он сплюнул в снег.

— Тьфу! Какая гадость! Эти гады, наверно, сварили большевика.

Несмотря на отчаянное положение, мы расхохотались. Гальс, который уже давно предвкушал обед, видя, что произошло с пищей, впал в бешенство. Учитывая его габариты, подобные сцены всегда производили впечатление. Выкрикивая проклятия, он со всех сил пнул котелок; тот пролетел над сугробом и упал. Последовало молчание, кто-то рассмеялся.

— Теперь тебе полегчало? — спросил молодой солдат, стоявший рядом со мной.

Гальс повернулся, но ничего не сказал. Затем он пошел, чтобы поднять котелок. Я начал поглощать смесь, заправленную гнилым мясом. Гальс совсем упал духом. Он собрал содержимое котелка, разбросанное по снегу. Несколькими минутами позже, проклиная судьбу, мы вдвоем поглощали мой паек.

Фельдфебели назначали караульных. Перед нами встал вопрос: где провести ночь? Уже и так закоченевшие, мы не знали, куда пристроить спальные мешки. Одни вырыли ямки в снегу; другие устроили себе нечто вроде шалаша, используя солому, предназначенную для лошадей; третьи грелись от лошадей, которых заставили лечь. Мы не впервые проводили ночь под открытым небом, но всегда была хоть какая-то защита от холода. Мысль о том, что придется спать среди поля, наводила на нас ужас. То здесь, то там обсуждали положение. Предлагали идти, пока не попадется на пути какая-нибудь деревня или хотя бы дом. Говорили, что, если мы останемся на месте, до утра половина из нас не доживет.

— До деревни не меньше трех дней пути, — сказал фельдфебель. — Надо постараться устроиться получше и спать в таких условиях.

— Если бы можно было развести костер! — воскликнул один солдат. Он стучал зубами и говорил чуть не плача. В ужасе от открывающихся перспектив, мы сделали все, что было в наших силах: переложили груз на санях так, чтобы между ящиками со взрывчаткой хватило места для нас обоих. Несмотря на то что в таких условиях спать совсем небезопасно, мы предпочли смерть от взрыва гибели от окоченения.

В таких условиях мы провели две недели. Для многих эти две недели оказались фатальными. На третий день двое подхватили воспаление легких. В последующие дни появились обмороженные. Вначале поражаются открытые части лица, а затем и остальное тело, даже если оно укутано. Спасались, покрывая лица толстым слоем желтого крема, отчего внешний вид становился смешным и жалким. Двое солдат, обезумевших от отчаяния, сбежали из роты и затерялись в безбрежных заснеженных просторах. Еще один, совсем юный, звал маму и часами плакал. Мы и утешали и проклинали его за то, что несчастный не давал нам спать. К утру, после того как он на некоторое время затих, нас разбудил звук выстрела. Мы нашли его чуть поодаль: он пытался положить конец кошмару, но не рассчитал и промучился до полудня.

Мои ноги, подвергавшиеся ужасным пыткам — непрерывной ходьбе и непрекращающемуся морозу, вначале ужасно болели, но вскоре я почти перестал их чувствовать. Позже, когда нас осматривал врач, я обнаружил, что на ноге три пальца стали пепельно-серого цвета. Ногти пристали к двойной паре вонючих носков, которые я снял для осмотра. В результате болезненного укола мои пальцы были спасены от ампутации. Мне до сих пор не верится, что кто-то из нас остался в живых после этого ада. Особенно меня удивляло, что я до сих пор жив — ведь я никогда не отличался особым здоровьем.

Теперь наконец-то я узнаю, что значит воевать на фронте — мне предстоит столкнуться с тем, что намного превосходит худшее из уже испытанного.

Бункеры и ангары временного аэродрома люфтваффе послужили нам местом отдыха, без которого просто нельзя было обойтись. Войска люфтваффе оставили большую часть поля: им пришлось уйти на запад. Но некоторые боевые самолеты еще оставались там, наполовину разобранные, обледеневшие. Большую часть оборудования штаб вывез на салазках, ведомых тракторами.

В этих более-менее удобных условиях нам дали несколько дней отдыха. Однако, как только мы немного пришли в себя, власти перебросили нас в самую гущу событий. Для бойцов, воюющих в этом секторе, наша рота стала неожиданным подкреплением. Нас разделили на отряды и поручили разные задания. Три четверти роты поставили на подготовку позиций для 77-миллиметровых орудий и даже для малокалиберных пулеметов. Это означало, что надо разгрести огромные массы снега и взяться затем за землю, которая была тверже камня, которую разбивали кирками и взрывчаткой.

Гальсу, Ленсену и мне удалось попасть в один отряд — тот, которому поручили доставку припасов и вооружения пехотному подразделению, находившемуся в десяти километрах отсюда. Нам дали пару салазок, каждая из которых была запряжена тройкой степных пони. Расстояние было невелико, оснащены мы были гораздо лучше, чем во время последней трагической экспедиции, и думали, что туда и обратно доберемся за день.

Нас было восемь человек, включая сержанта. Я находился на вторых санях, на которых везли гранаты и магазины для крупнокалиберных пулеметов. Усевшись на салазках, я мог вдоволь насладиться видом пустынных окрестностей. Изредка из белой от снега земли появлялись чахлые деревца. Казалось, они участвуют в неравной борьбе с безбрежной белизной; она их одолевала, медленно, но верно. Больше в этих краях, где, должно быть, обитали только волки, не было видно ничего — лишь бледное серо-желтое небо. Казалось, мы достигли края земли.

Через некоторое время мы вышли на тропинку. У края густого леса, откуда-то из-за деревьев, появился солдат и остановил первые сани. Перебросившись парой слов с сержантом, он отступил, пропуская нас. Мы въехали в лес, где увидали пулемет в действии. Его обслуживали двое солдат. Еще дальше виднелся целый муравейник: солдаты, бесчисленные палатки, орудия, легкие танки, мортиры, поставленные на полозья. Забитую лошадь подвесили на дерево, солдаты в шинелях, запачканных кровью, превращали ее в бифштекс. Нас спрашивали, не привезли ли мы почту, и разражались ругательствами, когда узнали, что писем с нами нет.

Офицер проверил документы. Рота, которую мы обслуживали, находилась восточнее. С проводником-адъютантом мы продолжили путь через леса, в которых скрывалось три, а то и четыре тысячи человек, а затем пересекли целый ряд небольших полупустых холмов; я и сейчас как будто вижу их перед собой. Белый снег пересекали три телефонных провода, слегка засыпанные.

— Вот мы и на месте, — сказал адъютант. Он ехал верхом. — За опушкой попадете под обстрел противника, так что не жалейте лошадей. Следуйте по проводу. Рота, которую вы ищете, находится в километре отсюда.

Он отдал честь, как полагается, и ускакал. Мы взглянули друг на друга.

— Ну вот, снова начинается, — сказал сержант, несомненно, ветеран тылового обслуживания.

Он повел нас вперед, но неожиданно остановился.

— Попытаемся прорваться, придется действительно ехать как можно быстрее. Гоните лошадей. Если русские нас заметят, будут стрелять, но обычно до начала стрельбы проходит какое-то время. Если станет совсем жарко, санки с боеприпасами придется оставить: окажетесь от них на расстоянии меньше тридцати метров, мамочку придется забыть навсегда.

Я вспомнил про нападение на конвой близ Харькова.

— Вперед, — прокричал кто-то, чтобы показать, что ничего не боится.

Сержант забрался на первые сани. Вскоре мы достигли вершины холма. Лошади, задыхавшиеся от подъема, остановились, прежде чем начать спуск.

— Гоните их! — проревел сержант. — Здесь оставаться нельзя!

— Хлыстом! — закричал Гальс парню, держащему поводья.

Наши сани начали спускаться первыми. Как сейчас вижу трех лошадок, прыгающих по снегу от одного ухаба к другому. Белое облако можно было увидеть издалека. Мы трое сгрудились позади возницы, в центре саней, на темно-зеленых ящиках с надписью белыми буквами, от одной мысли о которой становилось дурно. Мы так боялись, что и думать забыли о морозе.

Через застилавшую глаза белую пургу я пытался разглядеть горизонт, хотя ехали мы очень быстро. Мне показалось, что вдали перед нами виднеются избы. Вокруг на удивление симметричные окопы нарушили безупречную белизну склона. Несмотря на высокую скорость, я заметил, как необычно выглядели границы этих ям: вырванная взрывами земля приобрела ярко-желтый оттенок. Они напоминали огромные, причудливые цветы с темно-коричневыми середками и желтыми лепестками, на краю приобретавшими бледный, почти белый цвет. Окопы, которые уже давно там были вырыты и уже успели покрыться снегом, представляли собой разновидности этого удивительного узора.

Без происшествий мы спустились с горы. Показались несколько почти разрушенных изб и большие пушки, утонувшие в снегу.

У избы со слетевшей на землю крышей мы остановились. Ближайшая к нам стена представляла собой решетку, через которую было видно, как внутри трудятся саперы. Кажется, они разбирали дом. Вышли несколько человек с бревнами в руках. Появился пухлый сержант, который нес в руках что-то белое.

— Разгружайте прямо здесь, — сказал он. — Саперы восстанавливают сарай. Через час закончат.

От грохота выстрела мы бросились на землю. Справа показались желтые всполохи, а затем целый гейзер из камней и грязи, бивший в воздух футов на тридцать.

Сержант спокойно повернулся в сторону разрыва.

— Чертова грязь, — сказал он. Сержант проглядел наши бумаги.

— А, — произнес он, похлопывая рукой в перчатке по ящикам. — Это не для нас. Наши поставки опаздывают уже на три дня, мы живем на неприкасаемых запасах. Если так и дальше будет… Вы, шоферы, не упустите случая поразвлечься! Солдаты на фронте умирают от мороза. А уж когда внутри пусто, не слишком-то повоюешь. — Он похлопал себя по пузу.

Судя по его талии, не похоже было, что он долго постился. Наверное, успел завести себе личный склад с продуктами. На фронте же явно, несмотря на наши усилия, не хватало продовольствия.

— Пойдете вон туда. — Сержант указал на тропинку. — Подразделение удерживает часть побережья Дона. Лучше двигаться ползком, если, конечно, вам жизнь дорога.

Мы отправились по снегу. Дорогу указывали наполовину утопшие в снегу грузовики. За возвышением специально набросанным сугробом были прикрыты крупнокалиберные пушки и тяжелые гаубицы. Мы их прошли, и они полностью исчезли с наших глаз: великолепная маскировка.

Подошли к траншее, в которой рыли копытами землю тощие лошади. Им бросили связки сена — такого сухого, что оно напоминало пыль. Бедные твари тыкались ноздрями в сено, но аппетита оно у них явно не вызывало. Несколько замерзших лошадиных трупов лежало на земле среди тех лошадей, которые еще стояли. Солдаты в длинных шинелях наблюдали за лошадьми. Пройдя через окопы, мы услышали, как где-то рядом стрекочет пулемет.

— Вот теперь прибыли на место, — заметил наш возница со странной улыбкой.

Траншеи, окопы, убежища повсюду. Нас остановил патруль.

— Девятый пехотный полк, энская рота, — сказал лейтенант. — Это что, нам?

— Нет, господин лейтенант. Мы ищем другое подразделение.

— А, — сказал офицер. — Придется оставить сани здесь. Нужное вам подразделение находится там, на берегу реки, на небольшом островке. Придется идти по окопам: мы в районе досягаемости огня русских, а они не всегда спят.

— Спасибо, господин лейтенант. — Голос сержанта дрогнул.

Лейтенант подозвал к себе одного из солдат, стоявшего рядом:

— Покажи им, куда идти, и возвращайся.

Солдат отдал честь и пошел с нами. Как и остальные, я взял тяжелый ящик; пришлось нести его на спине. Снова раздалась пулеметная очередь, но теперь уже громче.

— Ну вот, опять. Это серьезно или нет? Стрельба прекратилась и затем началась снова.

— Это наши, — ответил проводник. — Но погодите. Так сразу не скажешь, просто ли они тревожат противника или начинают ледовый бросок.

Мы слушали его, не проронив ни слова. В этой напряженной обстановке он был на удивление спокоен. Куда нам, новичкам: несколько шрамов, полученных на шоссе имени Третьего Интернационала, казались пустяком по сравнению с тем, что может случиться здесь. Стрельба то прекращалась, то начиналась вновь, иногда совсем близко. А потом загремели пушки, откуда-то сзади.

Гальс предложил положить ящики на винтовки. Получилось нечто вроде носилок. Мы только воплотили его план в жизнь, как один за другим раздалось несколько взрывов.

— А это русские, — усмехнулся ветеран, шедший впереди.

Воздух сотрясался. Разрывы взрывали землю ярдах в трехстах-четырехстах от нас, слева.

— Это их артиллерия… Может, пошли в атаку.

Неожиданно в тридцати метрах слева раздался визг снаряда, напоминавший кошачий, затем еще и еще… Мы быстро опустили ношу и засели в укрытие, в испуге озирая окрестности. В воздухе на мгновение воцарилась тишина.

— Не бойтесь, ребята, — сказал наш провожатый, тоже засевший в укрытие. — Вон за тем сугробом у нас батарея 170-миллиметровых орудий, так что есть чем ответить русским.

Снова послышался странный звук. Хоть ветеран и объяснил нам, в чем дело, внутри у меня все похолодело.

— Наденьте каски, — сказал фельдфебель. — Если русские узнают, что рядом батарея, они будут стрелять по ней.

— И в путь, — прибавил провожатый. — На сорок километров вокруг нет спокойного места. Здесь мы не в большей безопасности, чем где-либо еще.

Мы в ускоренном темпе направились вперед. Воздух в третий раз затрясся от разрывов, вокруг раздавалась артиллерийская стрельба. Немецкая батарея палила без остановки. Мы прошли мимо трех солдат, разматывавших телефонный кабель по тропинке, пересекавшей наш маршрут. Теперь мы уже слегка успокоились.

— Возможно, началась атака, — сказал ветеран. — Оставляю вас. Мне надо возвращаться в роту.

— Куда же нам идти? — спросил перепуганный до смерти сержант.

— Идите по тропинке вон до того орудия. Там вам скажут, куда идти. Но сначала перекусите. Время обедать.

Он пошел обратно. Несколько шагов двигался в полный рост, а потом согнулся в три погибели. Вот, значит, как передвигаются на поле боя! Несколько дней спустя я настолько к этому привык, что казалось, иначе и ходить невозможно.

Мы открыли котелки и прямо на снегу приступили к еде. Впрочем, я был не слишком голоден Взрывы, от которых под обледеневшей каской гудела голова, отбивали аппетит.

Гальс, не вполне еще овладевший собой, вращал глазами, как загнанный зверь. Он взглянул на меня, покачивая головой.

— Не надо было нам есть…

Оглушительный свист снаряда, пролетевшего прямо над нами, прервал нашу беседу. Мы втянули головы в плечи и закрыли глаза. Гальс только собрался продолжить, когда раздался новый свист и громоподобный разрыв потряс землю; за ним прозвучал еще один взрыв. Казалось, под нами поднимается земля. Посыпался град камней и льда.

Мы сжались в комочки, не осмеливаясь пошевелиться. Винтовки и котелки полетели в сторону.

— Они меня убьют! — закричал какой-то юнец, схвативший во время всеобщего замешательства меня за руку. — Они точно меня убьют!

Разорвался еще один снаряд. А затем раздался оглушительный залп немецких орудий.

— Пошли, здесь оставаться нельзя! — проревел сержант, надвинув каску поглубже на голову.

Словно роботы, мы подняли ящики. Окоп был достаточно велик, чтобы четверо смогли пройти плечом к плечу, но мы шли поодиночке, держась одной стены. Я шел за Гальсом, а тот прямо за сержантом, который не переставая нас подгонял.

— Поторопитесь! Русские обнаружили нашу батарею! Ее они не видят, а наша траншея у них прямо на их линии огня. Надо скорее свернуть в другой окоп.

Почти каждую минуту мы бросались на землю. Тяжеленные ящики выскальзывали из заледеневших пальцев, как бы мы ни пытались их удержать. Странно, что они еще не взорвались.

— Быстрее! — орал сержант, не обращая ни на что внимания. — Туда.

— Скажи, сержант, — произнес Гальс. — Там на санях осталось в два раза больше ящиков Нам что, их тоже сюда переть?

— Да, конечно… Впрочем, откуда мне знать?.. Быстрей, ради всего святого!

Пока русские перезаряжали орудия, наша батарея произвела два выстрела. Следующий залп русских просвистел в пятидесяти метрах позади нас, а два следующих на неизвестном расстоянии, но мы все же слегка замедлили темп. Неожиданно раздался оглушительный свист, затем такой грохот, что сотряслись и земля и воздух Один край траншеи обрушился. Все произошло так быстро, что у меня даже не хватило времени укрыться. Помню, я лишь увидел всполох и множество осколков, разлетевшихся вокруг окопов. Мы снова упали на землю: подняться ни у кого не хватало смелости.

— Быстрей! Встать! Надо пробираться в другую траншею! — прокричал сержант, лицо которого исказил страх. — Если здесь упадет граната, мы все взлетим на воздух!

Раздалось еще два взрыва. Наши пушки палили не переставая. Схватив ящики, мы вскарабкались по завалу через труп какого-то бедняги, который взлетел на воздух. Пробегая, я успел бросить на него взгляд. Отвратительное зрелище. Его каска слетела с лица, а забрало наполовину врезалось ему в подбородок, а может, это была шея. Тяжелое зимнее обмундирование болталось, как мешок, на том, что больше уже не было человеком. Ему оторвало ногу, а может быть, она лежала под ним. Поблизости лежал еще один труп. Граната русских приземлилась прямо на каких-то бедняг, которые надеялись, укрывшись здесь, переждать грозу.

Я отчетливо помню первых мертвецов, с которыми мне пришлось столкнуться на войне. Тысячи и тысячи других, которых я увидел потом, стерлись из моей памяти; меня до сих пор мучит кошмар: ужасные увечья, фигуры одних людей, которые, кажется, мирно спят, или трупы других, с широко открытыми глазами, в которых застыл непередаваемый ужас. Я думал, что натерпелся столько страху, испытал такое, что вернусь домой как настоящий военный и буду рассказывать о своих героических подвигах. Я рассказываю сейчас о том, что испытал по дороге от Минска в Харьков и на Дон теми словами, которые показались мне наиболее подходящими. Но эти слова надо было оставить для того, что я увидел после; правда, их уже будет трудно подобрать. Например, нельзя употреблять прилагательное «ужасный», описывая разорванных на куски попутчиков, втертых в землю; но такая ошибка простительна.

Возможно, мне следует на этом закончить повествование. Тот, кто сам не испытывал того, с чем мне пришлось столкнуться, может сочувствовать происходящему, подобно тому, как мы переживаем события вместе с героем романа или пьесы. Но полностью понять мои чувства они не смогут: ведь никогда нельзя понять то, что невозможно объяснить словами. Все эти оговорки, возможно, неинтересны тому миру, к которому я сейчас принадлежу. Но я позволю своей памяти выразить мысль как можно четче. Оставшуюся часть повести я посвящаю своим друзьям, Мариусу и Жан-Мари Кайзер. Лишь они одни могут меня понять: они пережили в общем-то те же события в том же краю. Я попытаюсь описать словами глубочайшее человеческое безумие, которое даже и вообразить себе не мог; я не мог и представить, что такое возможно, если бы сам через это не прошел.

Мы дошли до траншеи, которая казалась нашему сержанту безопасным укрытием, и в буквальном смысле закопались в нее в то мгновение, когда мощнейший взрыв снес почву с ее края.

Два солдата в белых маскхалатах стояли в окопе. Один, у пушки, обозревал поле боя через полевой бинокль. Другой, в глубине окопа, возился с радиоаппаратурой.

— Энское подразделение? — спросил сержант, переводя дух: — У нас для них поставки.

— Тут рядом, — сказал солдат с биноклем, — но пробраться туда вам не удастся. Взлетите на воздух. Кладите свою взрывчатку — только не здесь — и идите в бункер. — Он улыбнулся.

Мы не заставили его дважды повторять приглашение и направились в напоминавшую гробницу сооружение из досок и земли, почти неосвещенное. Внутри уже находилось четверо солдат. Одному из них как-то удавалось спать. Остальные писали при мерцающем свете свечи.

Высота бункера не позволяла нам выпрямиться, всем сидящим в бункере пришлось подвинуться, чтобы мы могли войти.

— Выдержит? — спросил Гальс, указывая ободранным пальцем на крышу этого сооружения.

— Ну… если рядом упадет граната, может и обрушиться, — иронически улыбаясь, ответил один из солдат.

— А если приземлится прямо на нас, товарищам даже не придется нас хоронить, — добавил другой.

И как они шутят? Наверное, привыкли. Солдат, который спал, проснулся и зевнул.

— Я думал, нам женщин прислали.

— Да нет, каких-то ребятишек. Сержант, откуда у вас этот выводок?

Все засмеялись.

Земля снова содрогнулась, будто не позволяя нам слишком расслабляться. Отсюда звуки взрывов не казались такими сильными.

— Это новобранцы, из поезда с провизией. Они через всю Россию прошли, чтобы вам было чем набить брюхо.

— Подумаешь, — сказал парень, который только что проснулся. — Мы тут три месяца потеем, а вы пока только развлекались. На Украине, коне*шо, красивые девушки, это я знаю, но не следовало вам там торчать столько времени. Мы тут с голоду помираем.

Я вступил в разговор на своем отвратительном немецком:

— Ничего себе, девушки! Не видели мы никаких девушек! И вообще ничего, кроме снега.

— Эльзасец? — спросил кто-то по-французски.

— Нет, француз, — пошутил Гальс.

Все засмеялись. Гальса оттеснили на задний план.

— Спасибо, — сказал тот, кто задал вопрос по-французски, протягивая мне руку. У него было хорошее произношение.

— Моя мать немка, — ответил я.

— Ах, вот как! Ваша мать немка? Прекрасно! Земля в очередной раз содрогнулась. С потолка на наши каски что-то посыпалось.

— Тут у вас не больно здорово, — заявил сержант, который все еще не мог прийти в себя от страха. Ему плевать было, немка моя мать или китаянка.

— А, это русские так развлекаются, — сказал другой. — Три дня назад мы им так задали, что они мигом успокоились.

— Правда?

— Конечно. Подонки, заставили нас вернуться за Дон, наверное, месяц назад. Мы отступили километров на тридцать, а то и больше. Теперь линия фронта на западном берегу. Они уже раза четыре пытались перейти реку по льду. Последний раз пять дней назад. Вот тогда действительно было несладко. Вели атаки два дня, особенно по ночам. Ну и досталось же нам! Видишь, я и сейчас не могу отоспаться. В последнее время не слишком много спали. Мы должны контратаковать, но пока еще не собрались с силами. Взгляни в бинокль. На льду по-прежнему русские. Эти свиньи даже не подбирают раненых. Некоторые небось еще стонут.

— Но мы обязаны доставить груз энскому подразделению, — объяснил сержант.

— Найдете их дальше, прямо на берегу реки. Им не позавидуешь. Наверное, они снова взяли остров. Оставили его, когда пришлось драться врукопашную, но утром снова взяли обратно. Там никому не поздоровится, это уж точно. Я лично предпочитаю оставаться здесь.

Наша батарея молчала уже несколько минут, но гранаты русских, хоть и не так часто, летели постоянно. Сгорбившись, вошел солдат с биноклем; он дул на пальцы.

— Твоя очередь, — сказал он напарнику, — я так дрожу, что боюсь, зубы выпадут.

Тот, к кому он обращался, встал, что-то буркнув, и пробрался к выходу.

— Наши пушки больше не стреляют. Их что, уничтожили? — спросил сержант вновь пришедшего.

— Ну ты и скажешь, — ответил солдат. Он по-прежнему растирал пальцы. — Без них нам бы пришлось несладко. Несколько дней назад, когда их не было, пришлось отступать. Надеюсь, наши товарищи из 107-й роты живы.

— Я тоже надеюсь, — согласился наш сержант, понимая, что сморозил глупость. — Но почему они не стреляют?

— Боеприпасов и так не хватает. Приходится стрелять помаленьку, только когда мы знаем, что точно не промахнемся. Пехота и артиллерия вынуждены беречь патроны и снаряды. Но русские не должны об этом догадаться, так что время от времени мы показываем, на что способны… Слыхал?

— Слыхал.

— Они больше не стреляют, — произнес кто-то из нашего отряда.

— Да. Все затихло. Не упустите момент, — сказал один батареец.

— Ну, ребятишки, пошли, — сказал наш сержант, который слегка пришел в себя.

Перед этими ветеранами боев на Доне мы действительно казались детьми. Несколько ударов крупнокалиберных пушек мы восприняли как конец света. Мы совсем не были похожи на гордых солдат, какими были в Польше, когда маршировали с высоко поднятой головой по деревням с ружьями наперевес. Сколько раз в прошлом я считал себя неуязвимым в наплечниках, касках, великолепной форме; как мне нравилсд звук строевого марша — и нравится до сих пор, несмотря ни на что. Но здесь, на берегах Днепра, мы напоминали жалких тварей, дрожащих под кучей лохмотьев. Мы отощали и покрылись грязью. Огромная Россия поглотила нас; передвигаясь по ней в грузовиках, мы были не благородными воинами, а какими-то прислужниками армии. Как и остальные, погибали от холода, но о нашей участи никто и не думал.

Мы осторожно выбрались из укрытия, поглядывая на насыпь, которая отгораживала нас от войны, и взялись за свою опасную кладь. Все, казалось, успокоилось. Больше не слышно было шума, свет в небе померк. Мы пошли по траншеям, ставшими укрытиями для полузамерзших солдат, гревшихся у бензиновых обогревателей. Везде нас спрашивали: — Есть почта?

Пролетели три «мессершмита». Воздух огласился нашими приветственными возгласами. Вера пехоты в люфтваффе была полной; силуэты самолетов с черными крестами не один раз возвращали утерянную было храбрость и помогали отразить атаку русских.

Пока мы шли вперед, несколько раз приходилось прижиматься к стенам траншеи, чтобы могли пройти те, кто нес носилки с ранеными. Мы приближались к самому краю немецких позиций. Траншеи становились все ниже и уже, так что вскоре нам пришлось идти цепочкой, согнувшись в три погибели, чтобы нас не заметили. Несколько раз я выглядывал наверх. В шестидесяти метрах впереди виднелась высокая трава; это был берег реки, где находилось подразделение, которому мы везли провизию.

Теперь траншея скрывала нас лишь наполовину; прыгая от одной воронки к другой, мы выбивали ногами землю и снег. В одной из воронок санитар в тяжелом зимнем обмундировании перевязывал двоих солдат, сжавших зубы, чтобы не закричать. Он сообщил, что мы прибыли на место назначения. Мы не стали тратить время на оценку положения, в которой оказалось это чертово подразделение: просто поставили ящики в указанную дыру и повернулись, чтобы начать обратный путь.

К наступлению темноты мы завершили то, что, как оказалось, называется «приоритетными поставками для подразделения, находящегося на линии фронта». После бомбардировки, происшедшей днем, больше ничего не случилось; несчастные солдаты, угодившие на Дон, готовились к новой ледяной ночи. Хотя температура немного поднялась, по-прежнему оставалось очень холодно.

Мы ожидали двоих из нашего отряда, собиравших письма, которые удалось накорябать солдатам. Гальс, еще один солдат и я сидели на валу из застывшей от холода земли, скрытые от противника.

— Интересно, где мы проведем ночь, — сказал Гальс, разглядывая сапоги.

— Вероятно, под открытым небом, — ответил наш попутчик. — Гостиниц что-то поблизости не видать.

— Идите сюда, — позвал нас кто-то. — Отсюда прекрасный вид на реку.

Мы поднялись с земли и взглянули через обледеневшие ветви, под которыми скрывался крупнокалиберный пулемет, уже готовый стрелять.

— Смотрите-ка, — сказал Гальс. — На льду трупы.

Да, там лежали неподвижные тела — жертвы происшедших за несколько дней до этого боев. Солдаты на батарее не преувеличивали: русские не хоронили своих мертвецов.

Я вглядывался в даль, ища остров, о котором мы столько раз слышали; но увидеть его было непросто: сгустилась темнота. Я смог разглядеть лишь покрытые снегом деревья. Наверное, среди них наши солдаты. А позади, в густом тумане, спустившемся на мрачные окрестности, почти не было видно противоположного берега реки. Там русским удалось остановить наступление наших войск, и оттуда они наблюдали за нами.

Я оказался на линии фронта, о которой думал с содроганием и которую так хотел увидеть. Некоторое время ничего не происходило. Стояла почти полная тишина, которую лишь изредка нарушали голоса Мне показалось, что на том берегу, где находились русские, из тумана поднимаются тонкие струи дыма. Затем меня оттеснили другие солдаты.

— Если тебе так интересно, — сказал один гренадер, стоявший у пулемета, — я с радостью уступлю тебе свое место. Я уже достаточно натерпелся этого мороза.

Мы не знали, что сказать. Его место вряд ли было завидным.

В воронку забрался лейтенант в тяжелой шинели. Прежде чем мы успели отдать честь, он поднял полевой бинокль и уставился в даль. Несколькими секундами позже мы услыхали мощные взрывы, доносившиеся сзади.

Почти сразу же на льду раздались разрывы, затем неоднократное эхо, а потом пронзительный свистящий звук, пронзивший воздух почти рядом с нами. Немедленно раздался ответ со стороны всего немецкого фронта. Звук орудийных выстрелов сливался с разрывами снарядов. Мы засели в воронке, у самой земли.

— Они атакуют, — произнес кто-то.

Двое пулеметчиков не стали стрелять сразу же и тоже смотрели на Дон. От некоторых разрывов возникал резкий сильный звук; другие доносились глухо, как будто шли из-под земли Наконец, гренадер, столь любезно предложивший нам свое место, заговорил.

— Сегодня лед стал уже тоньше, не так холодно. Скоро придется им добираться вплавь.

Мы прислушались к его словам.

— Пошлем туда самого легкого, — сказал гренадер. — Если лед его выдержит, придется взрывать.

— Вот он самый легкий, — произнес с вымученной усмешкой Гальс, указывая на совсем юного солдата.

— Что мне нужно будет делать? — спросил мальчишка, побелев от страха.

— Пока что ничего. Да не трясись ты. Я пошутил, — сказал артиллерист.

Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Лейтенант еще немного посмотрел на окрестности через бинокль, затем вскарабкался вверх и исчез. Мы остались на месте, не шевелясь и не говоря ни слова. Чтобы нарушить молчание, от которого становилось не по себе, сержант приказал нам открыть котелки и подзаправиться.

Мы проглотили безвкусные замерзшие порции без особого аппетита. Жуя, я подошел к пулеметной позиции, чтобы еще раз взглянуть на реку.

Теперь я понял, почему наши орудия обстреливали реку. Огромные льдины, некоторые футов до двух толщиной, торчали перпендикулярно поверхности. От расколовшихся льдин образовались ледяные торосы, движущиеся по течению. Немцы палили по льду каждую ночь, чтобы не пустить русских разведчиков, которые, однако, все равно, не боясь опасности, пробирались на льдины. А они сталкивались друг с другом и разлетались на куски со страшным скрежетом. Появлялись новые трещины. В темноте непрерывно раздавался звук разлетающегося на куски льда.

Я так долго стоял, завороженный нереальностью происходящего: на восточном берегу реки зажигались сотни огней.

— Эй, — позвал я здешних солдат, — творится что-то неладное!

Они бросились ко мне и оттолкнули, чтобы посмотреть самим. Я просунул голову между их головами.

— Черт, а мы уж испугались, — сказал один. — Это ерунда: они так каждую ночь светят. Дают понять, что греются. Не такая уж плохая мысль. От этого света одни неприятности: реку теперь не разглядеть, даже осветительные ракеты не помогают.

А я не мог оторваться от этого зрелища. Повсюду, по всему горизонту, русские зажгли сотни огней, не для того, чтобы согреться самим, поскольку им приходилось держаться от огня подальше, а чтобы отвлечь наших наблюдателей. И действительно, окидывая взглядом восточный берег, нельзя было сосредоточиться ни на чем: глаз все время останавливался на огнях. Все остальное пространство погрузилось в темноту. Противник мог спокойно поменять свои позиции, а мы бы этого и не заметили. Яркий свет вспышек не позволял хорошенько разглядеть происходящее: мешала тьма и умело расставленные противником огни.

Я бы простоял так, вглядываясь в игру света и тени, гораздо дольше, если бы сержант не подал сигнал о возвращении в тыл. Мы вернулись без приключений. Ночь, в тиши которой не было слышно звуков войны, скрыла наше передвижение.

Повсюду в окопах сидели солдаты. Те, кому удалось заснуть, укутались всем, что попало под руку, не оставив открытым ни одной части тела — даже нос, губы и уши были закрыты. Только тот, кто приспособился к такому странному способу выживания, понимал, что под этими лохмотьями продолжают жить и набираются сил живые люди.

Кое-кто перебрасывался в карты или писал письма при мерцающем свете свечи. Многие сгрудились у ламповых обогревателей. Эти чудесные приспособления — я недаром называю их чудесными — работали как на бензине, так и на керосине: надо было просто отрегулировать вентиль и поступление воздуха. Расположенный за стеклянным абажуром рефлектор предохранял огонь от порывов ветра. Ходили слухи, что в армии разрабатывают улучшенную модель, которая будет работать на пиве.

Те же, кто не спал, не караулил, не играл в карты, не писал писем родным, поглощали спиртное, распространявшееся здесь так же свободно, как и другие поставки. Как-то один раненый пехотинец, ожидавший поезда для эвакуации, сказал мне:

— На фронте водки, шнапсу и ликера столько же, сколько пулеметов. Так легче всего сделать из любого героя. Водка притупляет мозги и добавляет сил. Два дня подряд я только и пью и забываю про осколки в кишках.

К нашим саням мы вернулись без происшествий.

— Я сплю, — сказал Гальс, — или действительно потеплело? В этой шинели я потею, будто в лисьей шубе. Может, у меня началась лихорадка, этого только не хватало.

— Тогда у меня тоже лихорадка, — заявил я. — Я весь промок.

— Это все от испуга, — сказал парень, который в свое время орал «Они меня убьют!».

— Кто бы говорил, — усмехнулся Гальс. — Ты до того перепугался, что до сих пор зеленее своей шинели, а говоришь о нас.

На санях теперь помимо нас лежало еще шестеро раненых. Хотя груз был легче, ехали салазки хуже. Низкорослым лошадям приходилось несладко: на наших глазах снег становился мягче. А вскоре он превратился в дождь. Потепление — и это после тех ужасных заморозков — мы воспринимали его так, будто попали на Лазурный Берег.

Лишь через два часа мы добрались до наших частей. Но, несмотря на то что за день я ужасно устал физически и столько пережил, не смог сразу заснуть. Перед глазами вставали берега Дона, мне слышался свист снарядов и взрывы, мощь которых я и представить себе не мог. Мои уши болели от выстрелов маузеров. Теперь наши учения в Польше казались детской забавой.

Расположенной на западном берегу реки пехоте приходилось бороться не только за выживание, но и с врагом — вот в чем была разница между нами и ими. Если мы отличимся на подвозе оружия и продовольствия, нас обещают перевести в пехоту, в наступающие войска. Ясное дело, такое обещание, данное командиром в лагере близ Минска, было рассчитано на новобранцев вроде Гальса, Ленсена, Оленсгейма и меня. Мы воспринимали это за честь и гордились, что нам доверяют.

А фронтовики обвиняли именно нас за отступление с Кавказа за Ростов. Из-за нехватки ресурсов войскам пришлось оставить территории, занятые с огромными потерями, чтобы их не постигла та же участь, что и защитников Сталинграда. Офицеры требовали от нас добиться поставок любой ценой, предпринять сверхчеловеческие усилия пусть и под страхом смерти. Мы думали, что сделали даже больше, а на самом деле, несмотря на отчаянное напряжение, не выполнили и половины того, чего от нас ждали. Может, нам тоже лучше было бы умереть.

«Полное самопожертвование» — так выражались командующие. Это словосочетание застряло в моей голове, пока я смотрел широко раскрытыми глазами в полную темноту, постепенно погружаясь в сон, будто падал в глубокую черную дыру.

Глава 3

Отходим в тыл

От Дона на Харьков. — Впервые в кольце. — Первое отступление. — Сражение на подступах к Северскому Донцу

Дня три-четыре мы были заняты тем же самым. Снег повсюду таял, мороз спадал так же быстро, как в свое время усиливался, — так, видно, у русских меняются времена года. После суровой зимы мы оказались в разгаре жаркого лета: весны между ними не было. От таяния наше военное положение не только не улучшилось, но даже ухудшилось. Температура подскочила с пяти градусов ниже нуля до плюс сорока; растаявший снег превратился в настоящий океан. Повсюду образовывались огромные лужи. Однако для вермахта, сполна испытавшего на себе ужасы пяти зимних месяцев, снижение температуры стало благословением Господним. Все чаще проглядывало солнце. Следуя приказам и даже без них, мы сняли замусоленные шинели и начали чистку. Раздевались и окунались в ледяную воду образовавшихся прудов, чтобы помыться. Стрельбы не было слышно.

Сама война, про которую мы все-таки не могли забыть, стала менее жестокой. Я познакомился с милым солдатом, фельдфебелем в инженерных частях, подразделение которого временно размещалось в избе, находившейся рядом с нашей. Он был выходцем из Келя, городка, расположенного около Страсбурга, и Францию знал лучше, чем Германию. Прекрасно говорил по-французски. Беседы с ним позволили мне отдохнуть от напряженного подыскивания немецких слов, без чего я не мог свободно общаться с остальными товарищами. Часто в наших беседах участвовал Гальс: он хотел подучить французский, подобно тому как я в разговорах с ним осваивал немецкий.

Мой новый друг — Эрнст Нейбах — прирожденный инженер. Ему не было равных в умении превратить несколько старых досок в убежище, не пропускавшее воду, словно его соорудил опытный каменщик. Из топливного бака большого трактора он сконструировал душ. Сорок галлонов воды, умещавшиеся в емкости, подогревались лампой-обогревателем. Правда, на тех, кто впервые воспользовался душем, вылился целый водопад из воды с примесью солярки. Хотя мы несколько раз перемывали бак, вода еще долго отдавала горючим.

Вечерами в очередь на душ собиралась целая толпа солдат, которые кричали и толкали друг друга; среди них попадалось и начальство. Первенство отдавалось тому, у кого оказывалось больше всего сигарет или хлебных паек. Однажды наш фельдфебель, Лаус, заплатил триста сигарет. Мытье начиналось всегда после пятичасового приема пищи и продолжалось до самой темноты. Здесь разыгрывались настоящие сражения. Принявших душ часто толкали прямо в грязь. У нас не было комендантского часа или других правил, которые устанавливались в казармах. Выполнив дневную работу, мы могли бездельничать и пить хоть всю ночь, если пожелаем.

Так мы провели почти неделю; стояли спокойные дни, небогатые на события. Для доставки грузов приходилось проходить по болоту из грязи, которое становилось все больше. Мы еще трижды возвращались к линии фронта; каждый раз там стояла невероятная тишина. Мы отвозили провизию войскам на лошадях или тележках. Они развешивали белье на всех валах, прикрывавших траншеи. Тем же занимались и русские по ту сторону Дона. Мы заговорили с бородатым солдатом:

— Почему у вас так тихо?

— Наверное, война закончилась. Гитлер и Сталин сговорились. Никогда не видал, чтобы так долго ничего не происходило. Иваны целыми днями только пьют и распевают песни. Ну и нервы у них: ходят не скрываясь прямо перед нашими орудиями. Верк видал, как трое их шли по воду. Правду говорю, Верк? — Он повернулся к солдату с хитрой физиономией, который полоскал в грязи ноги.

— Точно, — сказал Верк. — Мы просто не могли выстрелить. Может, и мы покажем нос наружу, не получив пулю между глаз.

Возобладала надежда. Может, и впрямь война закончилась?

— А что, возможно, — промолвил Гальс. — Солдаты на фронте всегда узнают новости последними. Если это правда, через несколько дней нам сообщат. Вот увидишь, Сайер. Уже скоро пойдем по домам. Ну и отпразднуем же мы! Нет, что-то не верится. Неужто это правда?

— Цыплят по осени считают, — проговорил солдат постарше.

Его слова заставили нас спуститься с небес на землю.

Как обычно, мы отправились по тропинке — вернее, по каналу из жидкой грязи, который вел к лагерю. На минутку остановились переброситься словечком с Эрнстом, подразделение которого ремонтировало грузовик.

— Если так и дальше будет продолжаться, — заметил он, — будем передвигаться на лодках. Удалось проехать двум грузовикам. Камни, которые мы загоняли в грязь, затонули. Вот в окопах сейчас здорово!

— Да, им досталось, — сказал Гальс. — Совсем пали духом. Не удивлюсь, если бы сложили оружие. У нас, да и у иванов творилось такое…

— Ну, пусть сейчас радуются, — произнес Эрнст. — Происходит что-то странное. В том грузовике с радиостанцией непрерывно получают радиосводки. И курьеры идут толпой. Последнему пришлось бросить самокат и шлепать по грязи, чтобы передать донесение коменданту.

— Может, поздравительная телеграмма за твой душ, — сказал Гальс.

— Мне нравится твоя мысль. Но что-то сомневаюсь. Если эти парни забегали, скоро забегают и остальные.

— Пораженец, — рявкнул Гальс, когда мы уходили.

Возвратившись в лагерь, мы увидели, что ничто не изменилось — по крайней мере, внешне. Мы поглотили дымящуюся смесь, поданную поваром, и приготовились еще к одному мирному вечеру. И тут раздался свисток Лауса: он созывал сбор.

Господи, мелькнуло у меня в голове. Нейбах не ошибся. Снова начинается.

— Я воздержусь от замечаний насчет вашего вида, — произнес Лаус. — Складывайте манатки. Мы можем отправиться в любую минуту. Все ясно?

— Вот дерьмо, — послышался чей-то голос. — Все хорошее кончается быстро.

— А вы что думали, будете здесь сидеть и прохлаждаться? Война не закончилась.

Раз приказано было «складывать манатки», следовало готовиться к смотру: привести в порядок мундиры, отполировать и застегнуть ремни и пряжки как полагается. Так, по крайней мере, было в Хемнице и Белостоке. Дисциплина здесь, конечно, упала, но все зависело от расположения духа проверяющего: он мог придраться и к тому, как смазана винтовка, и как начищены сапоги, а результат — тяжелые работы или непрерывный караул.

Я до сих пор вспоминаю четыре часа гауптвахты, которые мне достались через несколько дней после прибытия в Хемниц. Лейтенант сделал на цементном полу плаца круг на том месте, где ярче всего светило солнце. Сюда мне предстояло сложить «штрафные мешки», наполненные песком, весившие почти тридцать килограммов. А я весил всего пятьдесят два. Через два часа каска раскалилась на солнце, колени подкашивались, чтобы не упасть, приходилось прикладывать отчаянные усилия. Несколько раз я едва не расплакался. Вот так и выучил урок: настоящий солдат не разгуливает по двору казармы, засунув руки в карманы.

Поэтому мы поскорее взялись за форму и, как одержимые, начали начищать замызганные сапоги.

— И десяти метров не пройдем, как все снова будет заляпано грязью!

В нашем распоряжении был час, чтобы привести в более или менее приличное состояние свои пожитки. И еще двадцать четыре оставалось, прежде чем сельские каникулы на Дону превратились в кошмар.

На следующий день после спешных сборов меня поставили караульным. Время моего дежурства определили с полуночи до половины третьего. Собрав остатки терпения, я стоял на пустых ящиках из боеприпасов, поставленных для того, чтобы часовой не утонул в грязи. За возвышением из ящиков притаилась яма, наполненная водой, куда мог легко свалиться караульный, отвечающий за бензин, стоило ему задремать.

Стояла не очень холодная ночь. Ветер нес по небу густые белые облака, из-за которых временами показывалась большая луна. Справа виднелись силуэты грузовиков и палаток. Небо сливалось в необозримой тьме с гористым горизонтом. На расстоянии пяти миль от первой линии немецких окопов серебрился в свете луны Дон. Между нами и рекой несколько тысяч солдат спало среди невероятной грязи. Ветер доносил звуки двигателей. Обе воюющие стороны под прикрытием темноты передвигали свои тылы и войска. Подошли двое часовых, патрулировавшие границы лагеря; мы обменялись парой слов, которые обычно говорят в таком случае. Один из солдат сказал что-то смешное; я собирался ответить. И тут весь горизонт, с севера на юг, озарили яркие вспышки.

Подо мной задрожала земля, а в воздухе раздались громовые раскаты.

— Господи! — прокричал патрульный. — Наверное, началось наступление!

Из лагеря донеслись сигналы, кто-то отдавал приказы на фоне отдаленных разрывов. Мимо пробежало несколько человек. Проснувшиеся артиллеристы бежали к орудиям, стоявшим на краю заброшенного аэродрома. Поскольку приказа оставить пост не поступало, я оставался на месте, размышляя, какие указания получают мои товарищи. Продолжать доставку провизии при таком обстреле значит начать операцию совершенно иного рода по сравнению с теми, к которым мы успели привыкнуть. Вдалеке по-прежнему слышались звуки стрельбы, смешанные с грохотом наших орудий. При световых вспышках бегущие солдаты казались марионетками в театре теней.

Словно какой-то гигант, разгневавшись на мир, тряс землю: каждый человек превращался в песчинку, с которой колосс покончит одним махом и даже не заметит. Несмотря на то что опасность была еще далеко, я был готов при первом же сигнале броситься в яму, наполненную водой. Ко мне подъехали два трактора с выключенными фарами, колеса и гусеницы превратили грязь в жидкое месиво. Из них выпрыгнули двое солдат и почти с головой погрузились в жижу.

— Ну-ка, часовой, дай нам руку, — приказал один из них.

От непрекращавшейся стрельбы горело небо и земля. Мы заправили трактор бензином.

— Вечно что-то грохочет, — сказал мне один из трактористов.

— Удачи, — ответил я.

Чуть поодаль солдаты моего соединения пытались совладать с лошадьми, падавшими в грязь и отчаянно ржавшими. Несколько раз подходили грузовики забрать канистры с бензином; к рассвету, когда меня так и не сменили, я недоумевал, осталось ли мне что-нибудь охранять. Бомбардировка продолжалась с той же мощью, что и прежде. Я устал и отказывался понимать происходящее. Подошли парни из моей роты во главе с сержантом, который подал мне знак присоединиться к ним. Как раз в этот момент ярдах в ста от нас разорвался один из снарядов дальнего действия. Нас подбросило, и мы со всех ног бросились наутек. На бегу я лишь тщетно искал глазами широкие плечи Гальса. На лагерь падали все новые и новые снаряды; повсюду горело. Мы бросались на землю и снова вставали, все вымазавшись в грязи.

— Нечего зря валяться, — сказал сержант. — Смотрите на меня и делайте, как я.

В ушах что-то завизжало; мы вслед за сержантом бросились прямо в грязевое месиво. От мощнейшего взрыва прервалось дыхание, затем нас покрыло комьями грязи.

Мы снова выпрямились и вновь залегли, так как рядом раздались три или четыре разрыва. За нами вспыхивал пожар. Как только прошла опасность, мы бросились к складу боеприпасов.

От одного вида горы накрытых брезентом ящиков нам стало дурно. Если хоть самый маленький снаряд попадет сюда, в радиусе ста ярдов не останется ничего живого.

— Боже правый, — произнес сержант. — Да здесь никого. Невероятно.

Презирая опасность, он взгромоздился на самую вершину горы динамита и начал проверять номера на коробках, указывавшие, куда их направлять. А мы стояли и смотрели на него, подобно обреченным узникам, расставив ноги, с пустыми головами, ожидая приказов. Прибежали двое перемазанных в грязи солдат. Сержант начал им что-то кричать. Несмотря на грохот орудий, они отдали честь.

— Это вы здесь караульные?

— Да, герр сержант, — ответили они в унисон.

— Так где вас носило?

— Зов природы, — сказал один из караульных.

— Пошли сразу двое? Болваны! Тут такое творится, не до шуток. Назовите свои имена и соединения.

Сержант и не думал спускаться.

Про себя я проклял его: свинья, даже здесь думает о дисциплине, стоит там, готовит рапорт, как будто не происходит ничего особенного. Новые взрывы, прозвучавшие совсем близко, бросили нас на землю, лишь один сержант не обращал на них внимания.

— Зачищают наш тыл, — сказал он. — Выпустили небось свою чертову пехоту. Ну, что стоите, забирайтесь сюда и помогите мне.

Парализованные страхом, мы вскарабкались на жерло вулкана. Вспышки, освещавшие все вокруг, придавали нашим фигурам трагический облик. Через несколько минут мы уже бежали со всех ног, груженные тяжелыми ящиками.

Начался рассвет. Вспышки были почти не видны, горизонт окутало густым дымом. К полудню начала стрелять и наша артиллерия. Мы бегали, выполняя то один приказ, то другой, хотя и валились с ног от усталости. Помню, с Гальсом и Ленсеном мы сидели на краю огромной воронки, прислушиваясь к разрывам мощных снарядов. Два дня подряд мы практически не спали. Продолжалась все та же пляска смерти. Мы несли в убежища, наполовину наполнившиеся водой, все больше раненых; их клали тут же на срубленные из бревен носилки. Полевые медики оказывали первую помощь. Вскоре госпитали, в которых не прекращались стоны раненых, оказались переполнены; новых пришлось класть под открытым небом, прямо на грязь. Хирурги проводили операции на умирающих то здесь, то там. Человеческие обрубки состояли из крови и грязи.

На утро третьего дня бой стал еще более напряженным. Мы валились с ног от усталости. Обстрел продолжался до наступления темноты, а затем сразу же прекратился. По всему фронту виднелись облака дыма. Мы постоянно ощущали присутствие смерти: это был не просто запах разлагающихся трупов, а именно запах, исходящий от смерти, когда число убитых достигает запредельной величины. Все, кому приходилось пройти через такие бои, знают, о чем я говорю.

От двух из восьми изб, составлявших наш лагерь, остался один пепел. Оставшиеся были переполнены ранеными. Лаус, у которого было доброе сердце, разрешил каждому два часа сна. Мы валились прямо на землю, там, где стояли, как будто внезапно усыпленные. Когда время отдыха проходило и нас будили, казалось, мы спали всего несколько минут.

И снова приходилось носить агонизирующих калек или рыться на обожженных трупах, выискивая бляхи с номером. Их потом высылали семьям на Родину с надписью: «Пали смертью героя на поле боя во имя славы Германии и за фюрера».

Несмотря на тысячи убитых и раненых, на следующий день после прекращения стрельбы сражение на Дону немцы отмечали как свою победу. Рты умирающих раскрывали, чтобы и они насладились ею, напившись водки. По всей длине тридцатикилометрового фронта генерал Жуков и его «сибирская» армия, только что ставшая причиной разгрома немцев под Сталинградом, пытались прорвать линию фронта на Дону к югу от Воронежа. Но отчаянные атаки русских разбивались о наши непреклонно стоявшие боевые ряды. За эту неудачную попытку заплатили жизнью тысячи советских солдат, но и нам она обошлась очень дорого.

Тем вечером уехало три четверти моей роты. Грузовики были переполнены ранеными, лежавшими чуть ли не друг на друге. На некоторое время я остался без Гальса и Ленсена. Дружба на войне дорогого стоила: может быть, ей способствовала общая ненависть, сплотившая людей. В обычной мирной жизни о такой дружбе и помыслить было невозможно. Теперь же я оказался с парой солдат, с которыми, возможно, и было интересно поговорить, но перекинуться словом мне так и не удавалось. При первой возможности я ушел от них, уселся в грузовике и попытался собраться с силами.

Ранним утром следующего дня раздался сигнал сбора. Я открыл глаза. В кабине грузовика оказалось отличное ложе: наконец-то я хоть немного поспал. Но от усталости мои мышцы одеревенели, и, несмотря на сон, потом я с трудом поднялся на ноги. Выбравшись наружу, ту же усталость читал на лице каждого.

Даже про Лауса нельзя было сказать, что он брызжет энергией. Он, как и остальные, проспал в обнимку с ящиками. Лаус сообщил, что мы отправляемся на запад. Вначале мы должны быть готовы оказать помощь саперам в погрузке или уничтожении того, что нельзя захватить с собой. Мы собрались у большого чайника, из которого нам наливали горячий напиток, который даже и не пытались назвать кофе, а затем пошли к саперам.

Весь вермахт на западном берегу Дона получил приказ отступать. Нас послали зачистить всю территорию, оставляемую войсками. Был дан приказ брать все, что возможно увезти. Врагу ничего не должно достаться. Кажется, уезжали все. На запад маршировали длинные цепочки пехотинцев, перемазанных грязью. Зачем было героически сопротивляться целых три дня, а затем отступать, мы так и не смогли понять.

Большинство из нас и не подозревало, что на Восточном фронте с января произошли крупные перемены. После падения Сталинграда в результате мощного наступления советских войск им удалось достичь пределов Харькова, перейти Донец и взять направление на Ростов, отрезав немцам пути наступления с Кавказа. Расположенным там германским войскам пришлось отходить к Азовскому морю, неся тяжелые потери. Газета «Восточный фронт» сообщала, что под Харьковом, на Кубани и даже в Анапе идут напряженные бои.

Поскольку большинство солдат имело смутное представление о географии России, мы и понятия не имели, что происходит. Тем не менее одного взгляда на карту было бы достаточно, чтобы понять, что западный берег реки Дон представляет собой крайнюю восточную точку германских позиций на территории России. К счастью для нас, верховное командование отдало приказ об отступлении еще до того, как русские войска, замкнув клещи с севера и юга, отрезали бы нас от баз, расположенных в Белгороде и Харькове. Дон больше не являлся нашей линией обороны. От мысли о том, что мы могли бы оказаться в западне, как защитники Сталинграда, у меня холодело в жилах.

В течение двух дней пехотинцы уходили: либо на своих двоих, либо на грузовиках. Вскоре в почти полностью опустевшем лагере осталось лишь небольшое танковое подразделение роты. Аэродром люфтваффе являл собой странное зрелище: тысячи грузовиков, танков, тракторов и людей, копошащихся среди грязевых потоков.

А мы оказались в эпицентре этого сиропа: в нашу задачу входило распределение оставленных припасов. С нами работали саперы: они готовились взорвать боеприпасы, которыми мы обложили сараи, прикрепив к их каркасам остатки восьми сломанных грузовиков. К полудню мы подготовили настоящий фейерверк. На воздух взлетели повозки, сани и избы; все они сгорели. Две крупнокалиберные гаубицы, которые не удалось вытащить из трясины с помощью тракторов, также следовало уничтожить. Мы заталкивали в дула первую попавшуюся взрывчатку и как следует заделывали отверстие. От взрывов гаубицы раскололись пополам, во все стороны посыпалась смертельная шрапнель. А нас переполняла какая-то тихая радость. Вечером на территории лагеря обнаружили нескольких советских разведчиков, появившихся здесь, чтобы разузнать, что творится. Войска, прикрывавшие танковое подразделение, подали сигнал о том, что на нескольких направлениях враг проник на бывшие немецкие позиции. Спешно был дан приказ об отступлении. Мы уже не могли дальше удерживать нажим русских. В последний час перед отправлением мы попали под легкий артиллерийский обстрел. А затем отправились в путь.

Я нес с собой вещи, ища глазами машину, когда фельдфебель посадил меня за руль трофейного грузовика; в нем лежали раненые.

— Жми на газ! — крикнул он.

Считалось, что все солдаты вермахта умеют водить машину. Во время учений в Польше и я этому научился, но совсем на других машинах, а никак не на «татре». Однако обсуждать приказы не полагалось. На приборном щитке все стрелки стояли на нуле; тут же находилось несколько кнопок, а под ними что-то было написано непонятным шрифтом. Сапер прицепил тросом наш грузовик к танку. В любую минуту будет дан сигнал к началу движения, и мне во что бы то ни стало надо завести машину. Я подумал было вылезти и доложить, что не умею водить такой грузовик, но тогда мне могли бы дать более тяжелое задание или даже предложить добираться своим ходом.

Если я не уеду, то попаду в плен к большевикам — от одной мысли об этом у меня холодок пробежал по коже. Я отчаянно вцепился в руль, и тут произошло чудо. Мой взор остановился на Эрнсте, искавшем, кто бы его подвез. Я был спасен!

— Эрнст! — крикнул я. — Сюда. У меня полно места! Приятель с радостью забрался в грузовик.

— А я уж собирался забраться сзади на танк, — сказал он. — Спасибо, что оставил место.

— Эрнст, — спросил я заговорщическим тоном. — Ты знаешь, как завести эту чертову машину?

— Ну ты даешь: расселся тут, и не знаешь, что делать.

Времени для объяснений не было. Выглянув из своей машины, один из танкистов приказал начинать движение. Нейбах повернул ключи на щитке. В ответ послышалось урчание. Я вдавил акселератор: раздалось несколько выхлопов.

— Осторожно, — прокричал мне танкист.

Я улыбнулся, кивнул и отпустил педаль. Мы поехали. С какой скоростью? Откуда мне было знать! Главное — не пятились задом. Покачнувшись, грузовик пошел в путь; позади раздались проклятия.

Уже после войны, во Франции, один придурок, который много из себя воображал, учил меня, как водить «Рено 4 CV», с таким видом, будто командует океанским лайнером. Ради кусочка розовой бумаги, которая дала мне право водить автомобиль, мне пришлось пройти через глупейшие упражнения. Я даже не пытался объяснить ему, что прошел Россию на грузовике даже не по дороге, а по реке, а грузовик шел на буксире у танка, который вилял так, что вот-вот грозил снести перед моей машины.

Он бы мне ни за что не поверил. Ведь мой наставник принадлежал к победоносным войскам союзников. Все они корчили из себя героев, подобно французским солдатам, которых я встречал после войны. Только победителям дано право рассказывать истории. Поверженные же — к тому времени превратившиеся в ублюдков и недоумков — должны были молчать о своих воспоминаниях, страхах и радостях.

Положение дел в первую ночь отступления затруднял ливень, потребовавший от нас с Эрнстом акробатических трюков. Ведь временами нам приходилось следовать своим ходом по дороге, прокладываемой танком. Без него мы ни за что бы не выбрались из этой трясины Танкист раздраженно давил на акселератор, время от времени таща за собой «татру», которая, казалось, готова развалиться надвое. Гусеницы танка превращали землю в сироп, а дождь делал из него суп. Ветровое стекло залепило грязью, Эрнсту приходилось вылезать и бежать вперед, чтобы вытереть его руками.

Лишь небольшая часть фар оставалась чистой от грязи; но вскоре их полностью залепило грязью, и не стало видно даже танка, хотя он двигался от нас не более чем в пяти метрах. На дорогу наш грузовик танк вытягивал несколько раз, и каждый раз, когда это происходило, я думал, не отвалились ли еще передние колеса.

А в кузове раненые уже больше не стонали. Может быть, они все умерли — какая теперь разница! Конвой неумолимо двигался вперед; лучи поднимающегося солнца освещали изможденные лица солдат. Порядка не было никакого. Отстаем ли мы от графика или опережаем — это уже не важно. Неожиданно водитель танка свернул направо с дороги, которую даже на танке теперь пройти стало невозможно, и поехал по обочине, подминая под себя кусты.

Наш грузовик, колес которого было уже не видно из-под облепившей их грязи, протащило вперед с беспомощно тарахтящим мотором. Затем все остановилось. Это была уже вторая остановка с тех пор, как мы отправились в путь. Однажды мы уже останавливались ночью для заправки. Солдаты выпрыгнули из танка прямо на сломанные ветви. Зад их жег раскаленный двигатель, а остальные части тела замерзали под холодным дождем Возникла стычка между фельдфебелем из саперных войск и командиром танка Обмен любезностями чуть не привел к драке. Остальные воспользовались передышкой, чтобы подзаправиться.

— Часовой перерыв! — прокричал фельдфебель, взявший на себя командование отрядом. — Пользуйтесь им на всю катушку.

— Да пошел ты, — рявкнул танкист, который не желал выслушивать приказы новоиспеченного командира. — Мы отправимся, когда я хорошенько высплюсь.

— К утру мы должны быть в Белгороде, — произнес фельдфебель стальным голосом. Ему явно не давала покоя мечта стать офицером. Затем, положив руку на пистолет, висевший сбоку, он добавил: — Отправляемся по моему приказу. У меня звание выше, так что придется подчиниться.

— Пристрели меня, если хочешь, и сам поведешь танк. Я два дня не спал, а сейчас ни за что не сдвинусь с места.

Фельдфебель залился краской, но смолчал. Затем повернулся к щам:

— Вы двое! Вместо того чтобы спать на ходу, помогли бы раненым. У них тоже есть нужды.

— Вот именно, — произнес танкист, явно искавший неприятностей. — А когда они закончат, герр фельдфебель вытрет им задницы.

— Смотри у меня, я подам рапорт, — сказал фельдфебель, тяжело дыша. Он даже побелел от гнева.

Несмотря на тряску, раненые, лежавшие в кузове, были еще живы. Они не издавали ни звука, а бинты пропитались свежей кровью. Борясь с усталостью, мы помогли устроиться поудобнее всем, кроме одного, у которого не было обеих ног. Все они просили пить, и мы, не зная, как это опасно, дали им столько воды и спиртного, сколько они просили. Этого, конечно, нельзя было делать: вскоре двое умерли.

Мы похоронили их в грязи, отметив могилы палками с надетыми на них касками. Затем устроились с Эрнстом в грузовике, намереваясь хоть немного поспать, но сон не шел, и мы лежали просто так и говорили о мире. Через два часа командир танка дал приказ об отправлении — как он и говорил. Прошла половина утра. Стоял ясный день, с деревьев медленно падали крупные хлопья снега.

— Ха! — сказал танкист. — Генерал сбежал, пока мы спали. Наверное, захотел прогуляться!

И действительно, фельдфебель исчез. Может быть, его подвезли в одном из грузовиков, прошедших мимо, пока мы отдыхали.

— Этот подонок составит рапорт, — кричал танкист. — Ну, если я его найду, то дух из него выбью, как из проклятого большевика.

Некоторое время ушло у нас на то, чтобы выбраться из кустов, в которые мы съехали. Но уже через два часа мы въехали в деревню, название которой стерлось у меня из памяти; она была расположена в тридцати километрах от Белгорода. Повсюду кишмя кишели солдаты различных родов войск. Улицы в селе совершенно прямые; дома низкие, а крыши напоминали головы без лба: волосы сразу перерастают в брови. Двигались повозки с оборудованием, покрытым грязью. Бежали солдаты, искавшие свои полки. Дорога стала ровнее.

Мы отцепились от танка и взяли с собой десять саперов, ехавших на нем. В конце концов я остановил грузовик и стал искать свою роту. Двое военных сказали мне, что она ушла по направлению к Харькову, но не были в этом до конца уверены и порекомендовали обратиться в центр перенаправления, организованный в трейлере. В нем находилось три офицера. Когда, наконец, удалось привлечь их внимание, мне влетело за то, что я отстал. Они бы послали меня в трибунал, если б было время. Царила полная неразбериха; пехотинцы с криками и смехом занимали русские избы:

— Лучше уж поспать, пока все утрясется.

Им нужен был сухой угол, чтобы прилечь, но в каждую избу набилось столько, что для самих русских, которые в них жили, почти не осталось места.

Я же не знал, что предпринять, и стал искать Эрнста, который пошел в полевой госпиталь, и к «татре» вернулся с медиком, осмотревшим раненых.

— Еще продержатся, — сказал врач.

— Что? — спросил Эрнст. — Но мы уже похоронили двоих. Вы хоть бы перевязали их.

— Не говорите глупостей. Если я напишу, что им срочно требуется помощь, они проваляются на улице, ожидая своей очереди; вы раньше доберетесь до Белгорода — заодно не попадете в западню, которая тут явно намечается.

— Положение тяжелое? — спросил Эрнст.

— Да уж.

Таким образом, мы с Эрнстом оказались ответственными за судьбу двадцати раненых, некоторые из которых были в тяжелейшем состоянии; они несколько дней ожидали первой медицинской помощи. Мы не знали, что ответить солдату, который, корчась от боли, спросил, скоро ли мы прибудем в госпиталь.

— Отправляемся, — произнес, нахмурившись, Эрнст. Может, он был и прав.

Я провел за баранкой всего несколько минут, когда меня хлопнул по плечу Эрнст:

— Давай, малыш, останавливайся. Если так пойдет и дальше, прикончишь кого-нибудь. Я поведу сам.

— Но ведь я должен вести, Эрнст. Я ведь числюсь в подразделении водителей.

— Не важно. Ты нас отсюда не вывезешь.

Это была чистая правда. Хотя я старался изо всех сил, грузовик бросало с одной стороны дороги на другую. По обеим сторонам дороги шли тысячи солдат.

Мы добрались до выезда из деревни, где выстроилась длинная очередь грузовиков, ожидавших заправки. Проехав вперед, мы, не обращая внимания на очередь, стали заправляться. К нам подошел жандарм.

— Вы почему не ждете, как остальные?

— Мы должны немедленно отправляться, герр жандарм. У нас раненые.

— Раненые? Тяжело? — Как и любой полицейский, он говорил недоверчивым тоном.

— Конечно.

Полицейский просунул голову под брезент:

— А мне кажется, что им не так уж плохо. Раздались ругательства. Раненые пользовались своим положением, чтобы оскорбить жандарма.

— Ты, сукин сын, — проревел один, у которого оторвало часть плеча. — Вот таких мерзавцев и надо посылать на фронт. Пропусти нас, или я придушу тебя здоровой рукой.

Превозмогая боль, пехотинец поднялся, отчего с его лица отлила кровь. Казалось, он вполне может привести угрозу в исполнение.

Жандарм покраснел; его нервы не выдержали вида двадцати калек. Положение полицейского в крупном городе, который отчитывает буржуя за то, что тот проехал на красный свет, совершенно несравнимо с положением военного жандарма, который имеет дело с ветеранами, держащимися руками за кишки. И сами они, может быть, выбили кишки из противника. На лице жандарма появилась улыбка.

— Проваливайте, — сказал он тоном человека, которому на все плевать. Когда грузовик двинулся, он добавил: — Отправляйтесь, помрете где-нибудь еще.

Было трудно получить даже тридцать литров бензина, и, когда мы залили горючее, наша огромная машина тут же проглотила его. Но мы были рады и этому, лишь бы убраться подобру-поздорову. Дорогу пытались привести в нормальное состояние, но все равно остались еще участки непокрытой земли, превратившиеся в ужасные выбоины, которые надо было избегать любой ценой. Мы ехали и по шоссе, и по обочине, в зависимости от обстоятельств.

Справа от нас шла, как видно, еще необстрелянная часть. На солдатах было новое обмундирование. Нас остановил еще один отряд жандармов, проверивших документы. Они осмотрели грузовик, проверили наши удостоверения и место назначения… Вот последнее-то должны были назвать нам сами жандармы. Один из них взглянул в справочник, висевший у него на шее, и пролаял: направляйтесь в Харьков.

Это указание мы выполнили с большим неудовольствием: новая дорога представляла собой болото.

Бензина у нас осталось мало. По пути все время попадались брошенные в грязи машины: они либо сломались, либо у них кончилось горючее. Мы не успели еще проехать и пару километров, как нас остановил отряд пехотинцев, человек пятьдесят. Они приступом взяли грузовик. Среди них оказалось несколько раненых, которые сняли грязные лохмотья и шли с открытыми ранами.

— Ну-ка, потеснитесь, ребята, — говорили они.

— Вы же видите, у нас нет места! — кричал Эрнст.

Но избавиться от них нам не удавалось. Они пробрались в кузов, стали теснить раненых. Мы с Эрнстом пытались их остановить, но без толку: солдаты лезли повсюду.

— Возьмите меня, — кричал один из них, скребя о дверь окровавленными руками. Другой размахивал пропуском, срок действия которого истек. Порядок восстановило прибытие легковой машины, за которой шли два грузовика. Из нее вышел капитан СС.

— Это что за муравейник? Так недолго и сломать грузовик!

Чужаки, оставив раненых, немедленно разбежались. Эрнст отдал честь и объяснил положение.

— Отлично, — сказал капитан, — Вы берете с собой, вместе со своими ранеными, еще пятерых. Еще пять возьмем мы, а остальным придется идти, пока не прибудут санитары. За дело.

Эрнст объяснил, что у нас кончается горючее. Капитан дал знак солдатам, которые отпустили нам двадцать литров бензина. Через несколько минут мы снова отправились в путь.

Проезжая мимо группы солдат, пробирающихся по грязи, мы не останавливались, несмотря на просьбы их подвезти. К полудню, на последних каплях бензина, мы достигли городка, в котором собиралось фронтовое соединение. Еще чуть-чуть — и я бы преждевременно стал пехотинцем.

Нам пришлось ждать следующего дня, прежде чем мы смогли воспользоваться двадцатью литрами горючего, которые выбил Эрнст. Невдалеке послышались залпы крупнокалиберных орудий. Мы считали, что далеко отошли от фронта, и теперь недоумевали. Тогда мы еще не знали — я узнал об этом много лет спустя, — что маршрут наш пролегал параллельно линии Белгород — Харьков.

Тем не менее, выгрузив двух покойников, чтобы освободить место еще для трех раненых, мы немедленно выехали. Но во второй половине дня все снова пошло наперекосяк.

Наш грузовик шел в колонне из десяти машин. Мы миновали танковое соединение, выглядевшее как гигантская копия тварей, пробиравшихся по грязи. Они, очевидно, направлялись навстречу врагу. Мы с Эрнстом обменялись встревоженными взглядами. Какие-то солдаты, устанавливавшие противотанковое орудие, остановили нас.

— Поднажмите, парни, — крикнул офицер, когда мы притормозили. — Иван уже близко.

В этот раз нам хоть что-то объяснили. Но я никак не мог понять, каким образом русские, находившиеся километрах в семидесяти позади, смогли так быстро добраться сюда. Эрнст, сидевший за рулем, нажал на газ. Так же поступили водители и других грузовиков. Неожиданно в небе, на средней высоте, появилось пять самолетов. Я указал на них Эрнсту.

— Это «Яки», — крикнул он. — В укрытие!

Нас окружала грязь, изредка появлялся кустарник. С неба донеслись пулеметные очереди. Колонна ускорила движение, направляясь к пригорку, который мог хоть как-то нас защитить. Я высунулся из окна, смотря, что происходит. В небе появились два «Фокке-Вульфа»,[8] которые сбили «Яков».

До самого конца войны воздушные силы русских не могли противостоять люфтваффе. Даже в Пруссии, где наиболее активно действовала русская авиация, «Мессершмиты-109» или «Фокке-Вульфы» обращали дюжину бронированных «Илов» в бегство. В середине войны, когда у люфтваффе было вдоволь резервов, даже большое количество русских самолетов не представляло серьезной опасности.

Два из трех оставшихся «Яков» обратились в бегство. Их преследовали наши самолеты. Но один самолет противника все же прорвался к конвою. «Фокке-Вульф» погнался за ним.

Мы достигли пригорка. Советские самолеты снизились. Грузовики впереди нас резко остановились; те, кто способен был передвигаться, прыгали прямо в грязь. Я уже открыл дверцу и вылез наружу, когда услыхал пулеметные выстрелы.

Бросившись в грязь, прикрыв руками голову и машинально закрыв глаза, я услышал вой моторов. Затем последовал громкий взрыв. Я взглянул вверх и увидел, как самолет с черными крестами набирает высоту. Метрах в трехстах-четырехстах упал подбитый «Як», скрывшийся за облаком дыма. Все, кто ехал в грузовиках, поднялись.

— Ну вот, еще с одним подонком покончено, — громко сказал толстый капрал, который радовался, что остался в живых.

Несколько голосов приветствовали люфтваффе.

— Кто-нибудь пострадал? Нет? — прокричал один из фельдфебелей. — Тогда в путь.

Я подошел к «татре», стряхивая с себя грязь, прилипшую к форме. В дверце, которую я открыл, выбираясь наружу, и которая теперь сама закрылась, виднелись два отверстия. Вокруг облетела краска. В ужасе я открыл дверь и внутри увидал человека, которого никогда не забуду: он сидел, как и обычно, на водительском месте, только нижняя часть его лица превратилась в кровавую маску.

— Эрнст? — Мой голос дрожал. — Эрнст! — Я бросился к нему. — Эрнст! Что?.. Да скажи ты хоть что-нибудь! — Я в отчаянии пытался различить черты его лица. — Эрнст! — Я чуть не плакал.

Колонна готовилась к отправлению. Два грузовика позади посигналили, чтобы я двигался с места.

— Эй! — Я побежал к первому грузовику. — Стойте. Идите со мной. У меня раненый.

Я был в отчаянии. Дверца грузовика растворилась, показались головы двух солдат.

— Ну, парень, ты едешь или нет?

— Стойте! — закричал я еще громче. — У меня раненый.

— У нас тридцать раненых, — прокричал мне солдат. — Давай же. Госпиталь уже близко.

Звук заведенных моторов проезжавших мимо грузовиков заглушил мои отчаянные крики. Я остался один, с русским грузовиком, в котором полным-полно раненых, и в том числе Эрнст Нейбах, мертвый или умирающий.

— Подонки! Подождите! Не уезжайте без нас!

Я разрыдался и подчинился безумному порыву. Схватил винтовку, оставленную в грузовике. Перед глазами все поплыло, я почти ничего не видел. Нащупал курок и, наставив дуло в небо, расстрелял все пять патронов, надеясь, что хоть кто-нибудь в грузовиках воспримет это как призыв о помощи. Но никто не остановился. Меня объезжали грузовики, обливая со всех сторон грязью. Отчаявшись, я вернулся в кабину и открыл аптечку.

— Эрнст, — сказал я. — Я тебя перевяжу.

Я не понимал, что делаю. По шинели Эрнста текла кровь. Схватив бинты, я посмотрел на друга. Пули попали в нижнюю челюсть. Зубы смешались с осколками кости; было видно, как сокращаются лицевые мускулы.

В состоянии, близком к шоку, я попытался наложить бинт на эту рану. Это мне не удалось. Тогда я вставил в трубочку с морфием иглу и попытался проколоть толстую ткань, но безуспешно. Рыдая, как ребенок, я переложил друга на другой конец сиденья. Его глаза на покалеченном лице смотрели на меня.

— Эрнст! — кричал я сквозь слезы. — Эрнст!

Он медленно поднял руку и положил ее мне на локоть. В ужасе я завел двигатель и пытался ехать без тряски.

Четверть часа я вел грузовик, глядя одним глазом на друга. Он то сильнее сжимал мою руку, то ослаблял хватку. Его крики иногда перекрывали шум мотора.

Я молился, не выбирая слова, говорил первое, что приходило на ум:

— Спаси его, Боже. Спаси Эрнста. Он в Тебя верит. Спаси его. Сделай чудо.

Но чуда не произошло. В кабине серого русского грузовика, где-то среди необъятных полей России, шла отчаянная борьба мужчины и подростка. Мужчина боролся со смертью, а подросток с отчаянием. А Бог, всевидящий Господь, ничего не сделал. Умирающий тяжело дышал, с каждым вздохом на ране образовывались пузырьки из крови и слюны. Я обдумал все возможности. Я мог развернуться и поехать искать помощь, или заставить, если понадобится под дулом ружья, кого-либо присмотреть за Эрнстом, или даже убить его, чтобы прекратить страдания. Но я слишком хорошо понимал, что не смогу этого сделать.

Слезы мои высохли, оставив следы на покрытом грязью лице. Воспаленные глаза смотрели на радиатор, линия которого непостижимым образом переходила за необъятный горизонт. Каждый раз, когда Эрнст сжимал мою руку, меня охватывала паника. Я не мог заставить себя взглянуть на его окровавленное лицо. Сверху донесся шум немецких самолетов, летевших по покрытому облаками небу; каждая клеточка моего тела, пытаясь передать мысли на расстоянии, просила у них помощи. Но, может, это были и русские самолеты. Не важно. У меня не было времени. Нельзя терять его: эти слова только теперь, как часто случается на войне, проявили свое истинное значение.

Эрнст в конвульсии схватил меня за руку. Он так долго держал ее, что я снял ногу с акселератора и остановился, опасаясь худшего. Я повернулся и взглянул на изувеченное лицо, глаза на котором, казалось, смотрели туда, куда уже не смотрят живые. Они подернулись странной пленкой. Сердце у меня забилось так часто, что я испытал настоящую боль. Я отказывался поверить в то, что и без того было ясно.

— Эрнст! — закричал я.

Сзади грузовика послышались другие крики.

Я спустил товарища на сиденье, умоляя небеса оживить его. Но тело Эрнеста уже тяжело ударилось о другую сторону кабины.

Вот она, смерть! Он умер! Мама! Помоги!

Вне себя от ужаса, я облокотился о дверь грузовика и, дрожа, спустился на пол. Я пытался убедить себя, что все происходящее — всего лишь кошмарный сон.

Сидя там и размышляя, я не хотел понять ужаса случившегося. Я думал, как пойдет жизнь дальше, когда я стряхну с себя кошмарный сон, в котором умер мой друг. Но глаза мои видели одну грязь, приставшую к сапогам.

В окошке кабины грузовика показались две головы. Они что-то кричали, но я ничего не слышал. Я встал, вышел из машины и сделал несколько шагов. Небольшое физическое усилие снова вселило в меня надежу и жизненные силы. Я пытался убедить себя, что все это понарошку, все это плохой сон, который надо забыть. Я попытался изобразить на лице улыбку. Двое раненых вслед за мной выбрались из грузовика, чтобы прогуляться. Я глядел на них, ничего не замечая. Надежда побеждала мрачные мысли. Я думал, что, несомненно, все немецкие солдаты, находящиеся в России, будут посланы нам на помощь. И она к нам идет. Я неожиданно вспомнил о французах. Они уже в пути: об этом твердили все газеты. Я сам видел фотоснимки.

Я приободрился. Смерть Эрнста будет отомщена: смерть бедняги, который и мухи не обидел, который только и делал, что облегчал жизнь солдатам, трясущимся от холода. А его душа! Прибудут французы, и я первый побегу к ним навстречу. Эрнст любил их, как и немцев. Тогда я еще многого не знал. Не знал, например, что французы решили воевать совсем не на нашей стороне.

— Что стряслось? — спросил один из раненых, с серой повязкой на глазах. — Бензин кончился?

— Нет. Только что погиб мой товарищ. Они заглянули в кабину.

— Черт… ну, не все так плохо. Ему хоть не пришлось страдать.

Я знал, что это не так. Предсмертные страдания Эрнста длились полчаса.

— Надо его похоронить, — сказал один из раненых.

Мы трое вытащили труп. Он уже начал коченеть. Я двигался как автомат, на лице моем ничего не выражалось. Я увидел небольшой холмик, земля которого была истоптана меньше, чем вокруг; туда мы и перенесли Эрнста.

Лопат у нас не было. Мы копали землю касками, прикладами винтовок и просто руками. Я собрал документы и жетоны, по которым можно было опознать Эрнста. Двое попутчиков засыпали тело землей и утрамбовывали ее сапогами, когда я бросал последний взгляд на изувеченное лицо. Я почувствовал, что в душе у меня что-то навсегда застыло. Ничего более ужасного уже не могло произойти. Мы воткнули в могильный холм палку и повесили на нее каску Эрнста. Штыком я расщепил палку и прикрепил к ней листочек из блокнота, который всегда носил с собой Эрнст. На нем я написал по-французски: «На этом месте я похоронил друга, Эрнста Нейбаха».

Затем, чтобы снова не сорваться, повернулся и побежал к грузовику.

Мы отправились в путь. Один из раненых перешел вперед и занял место Эрнста: какой-то глупец, который почти сразу же погрузился в сон. Десять минут спустя мотор чихнул и заглох. От удара мой спящий попутчик проснулся.

— Что-то с двигателем?

— Нет, — сказал я не раздумывая. — У нас кончился бензин.

— Черт. И что теперь?

— Пойдем пешком. Приятно прогуляться в такой солнечный денек. Тем, кто посильнее, придется помочь остальным.

Смерть моего друга сделала из меня циника; я чуть ли не радовался, что остальным, как и мне, придется страдать. Мой попутчик оглядел меня сверху вниз.

— Что ты хочешь этим сказать? Мы не можем идти.

Его глупая уверенность довела меня до бешенства. Придурок, который никогда ни о чем не задумывается; и на войну-то пошел, потому что его послали. Затем слишком близко разорвалась русская граната и ранила его. Вот и все, что он знал и что чувствовал. С тех пор он накачивал себя сульфанамидом.

— Можешь оставаться здесь и ждать, пока придет помощь или придет иван. А я ухожу.

Я подошел к кузову, открыл борт и объяснил создавшееся положение. Внутри стоял отвратительный запах. Раненые лежали вперемежку. Некоторые даже не услышали моих слов. И постыдился своей жестокости. Но что еще оставалось делать? Семь-восемь раненых с трудом приподнялись. У них резко выступали черты лица. На щеках торчала щетина, а глаза лихорадочно блестели. Я уже раскаялся. Стоило ли заставлять их идти? Когда те, что могли ходить, выбрались из машины, мы обсудили участь оставшихся.

— Их поднять невозможно. Пойдем, не будем им ничего говорить. Может, кто-нибудь проедет мимо и поможет им. За нами еще идут грузовики.

Наш несчастный отряд отправился в путь. Нас преследовали призраки умирающих, оставшихся в «Татре». Но что еще оставалось делать?

Я был единственным, у кого не было ранений и кто нес оружие. Я предложил им пистолет Нейбаха, но никто не захотел его взять. Вскоре с нами поравнялся автомобиль; он остановился, хотя мы и не подавали сигнала. В нем ехали два солдата из бронетанковых войск — два благородных человека. Один уступил место раненому, собрал пожитки, вышел и пошел с нами. Как-то удалось втиснуть в машину еще троих раненых.

Итак, снова мне составил компанию сильный и молодой человек; его благородный жест вызвал во мне теплые чувства. Я уже не помню его имя, помню лишь, что мы проговорили о многом. Он сообщил, что русские совершенно внезапно предприняли наступление и на этой огромной территории нас в любую минуту может остановить их танковая часть. Во рту у меня пересохло, но мой попутчик не сомневался ни в своих силах, ни в возможностях нашей армии.

— Настала весна, так что мы возобновим наступление. Отбросим иванов за Дон и за Волгу.

Удивительно, как тот, кто чувствует себя совершенно разбитым, нуждается в уверенности и воодушевлении. Казалось, сами Небеса послали мне этого солдата, чтобы поднять мой дух. Мне, конечно, больше было бы по душе, если б остался в живых Нейбах, но перед лицом Провидения нет смысла протестовать. Ведь именно я, а не Нейбах должен был быть за рулем и погибнуть.

К вечеру мы подошли к одинокому хутору. Приблизились со всей осторожностью. Партизаны любили скрываться в подобных местах: выбор у них был тот же, что и у нас, а крыша над головой это для всякого крыша.

Высокий солдат, который шел со мной, отправился вперед, медленно и осторожно, не спуская рук с оружия. На некоторое время он скрылся за постройками. У нас по спине пробежал холодок. Но вскоре он снова выглянул и подозвал нас жестом. В хуторе жили русские, которые сделали все, чтобы облегчить страдания раненых. Женщина приготовила нам горячий обед. Крестьяне сказали, что ненавидят коммунистов. Их выслали с их собственного небольшого хутора, находившегося в окрестностях Витебска, для работы в большом колхозе, через который мы проходили. Они сказали, что часто дают убежище немецким солдатом. В одном сарае у них стоит «Фольксваген», который сломался и был оставлен каким-то немецким батальоном. Их не беспокоят партизаны, хотя и знают, что они часто укрывают солдат вермахта. Разговоры о «Фольксвагене» не очень понравились нашему высокому попутчику: может, они все наврали и просто украли его. Мы попытались завести машину, но, хотя двигатель и заработал, она не сдвинулась с места.

— Починим завтра, — сказал солдат. — А теперь надо отдохнуть. Я буду дежурить первым, а ты сменишь меня в полночь.

— Будем караулить? — с удивлением спросил я.

— Придется. Этим людям нельзя доверять. Все русские лжецы.

Значит, ночь не удастся поспать спокойно. Я прошел в заднюю часть сарая, в которой царила полутьма. Из тюков сена и соломы приготовил мягкое ложе. Я уже собирался снять сапоги, когда товарищ остановил меня.

— Лучше не надо. Завтра не сможешь их надеть. Пусть высохнут прямо на ногах.

Я собрался было ответить, что намокшая кожа сапог не даст ногам высохнуть, но ничего не сказал. Какая, в конце концов, разница, промокли ли мои сапоги или ноги? Я чувствовал себя выжатым, грязным и совершенно разбитым…

— Но вымыть ноги стоит. Это тебя взбодрит, но завтра.

Ну что за человек? Он так же, как я, перемазался в грязи, но, казалось, бурлил энергией, как будто не случилось ничего, что изменило привычный образ жизни.

— Я чертовски устал, — сказал я.

Он засмеялся.

Я бросился на спину, превозмогая изнеможение, от которого болели мышцы спины и шеи. Я вглядывался в темноту. Сквозь тьму виднелись лишь грязные перекрытия сарая. Сон был плохой, без сновидений. Только у счастливых людей бывают кошмары — от переедания. Для тех, кто живет в кошмаре, сон подобен черной дыре, в которой нет времени, как у смерти.

Оттого, что рядом кто-то задвигался, я проснулся. Медленно сел. Уже рассвело, через распахнутую широкую дверь сарая виднелось чистое небо. У двери, погруженный в сон, сидел мой вчерашний товарищ. Я вскочил как ужаленный. В моем мозгу пронеслось: вдруг и он уже мертв? Я убедился, что жизнь и смерть так смыкаются, что можно легко перейти из одного состояния в другое, и никто ничего не заметит. В свежем утреннем воздухе слышались звуки разрывов.

Я подошел к своему старшему товарищу и как следует потряс его.

Он забурчал что-то.

— Подъем!

Тут он сразу же встал и машинально потянулся к оружию. Я даже испугался.

— Да?.. Что стряслось? — спросил он. — Черт, уже рассвело. Заснул на дежурстве, черт побери.

Он так рассвирепел, что мне было не до смеха. Впрочем, его оплошность позволила нам обоим выспаться. Неожиданно он указал винтовкой на раскрытую дверь. Еще не успев повернуться, я услыхал чужой голос. Один из русских, приютивших нас вчера, вошел и встал в проеме.

— Товарищ, — сказал он по-немецки. — Сегодня утро нехорошо. Бах-бах уже рядом.

Мы вышли из сарая. На крыше маленького строения перед нами стояли какие-то русские и осматривали окрестности. Мы услыхали новые взрывы.

— Большевики уже рядом, — повторил украинец, повернувшись к нам. — Мы уходим с немец солдат.

— А раненые где? — спросил мой товарищ, раздосадованный, что его застали врасплох.

— Куда их положили вчера, — ответил иван. — Два немец умереть.

Мы, ничего не понимая, смотрели на него.

— Иди помоги нам, — сказал мой попутчик.

Двое из тех, кто был тяжело ранен, умерли. Осталось четверо, которым тоже было несладко. Один из них стонал и держался за правую руку, у которой не хватало кисти. Начиналась гангрена, которая поглощала его последние силы.

— Рой две могилы вон там, — приказал высокий солдат. — Мы должны их похоронить.

— Мы не солдаты, — ответил иван с улыбкой.

— Ты… рыть могилу… две могилы, — настаивал немец, нацелив ружье на русских. — Две могилы, и побыстрей!

Глаза русского, уставившегося на дуло ружья, заблестели. Он что-то произнес по-русски. Остальные принялись за дело.

Мы стали менять раненым повязки и тут услыхали на дворе звук мотора. Даже не раздумывая, выбежали наружу. Подъехало несколько бронетранспортеров, из них выскочили немецкие солдаты и побежали к колодцу. За машинами следовало четыре танка «Марк-4». Вышел офицер. Мы поспешили ему навстречу и объяснили, кто такие.

— Ладно, — произнес офицер. — Помогите нам разгрузиться. Поедете с нами.

Мы попытались сдвинуть с места «Фольксваген», но это оказалось нам не под силу. Тогда его вытащили из сарая и бросили гранату. Через секунду автомобиль разлетелся на кусочки. Появились новые машины. Мы не могли понять, что происходит. На юго-востоке не утихали взрывы. Шоссе, проходившее через колхоз, теперь оказалось забито. Когда грузовики останавливались, я спрашивал, не знают ли солдаты про мою роту, но никто о ней и понятия не имел. Кажется, мои товарищи по 19-й роте успели уйти далеко на запад.

Теперь я снова повернул на запад, оказавшись в машине в обществе солдат, собранных из нескольких пехотных подразделений. Мы, по-видимому, ехали параллельно линии фронта, перпендикулярно к позициям русских, которые с севера начали наступление в южном направлении, надеясь окружить наши войска, находившиеся по-прежнему в треугольнике Воронеж — Курск — Харьков. Полтора дня мы ехали на машинах, которые использовались в России со времен немецкого наступления 1941 года.

Нашим войскам пришлось бросить большое количество грузовиков, тракторов и танков.

Особенно тяжело приходилось танкам: они оказались в таких условиях, которые и в голову не могли прийти их разработчикам. Нередко можно было наблюдать, как один танк тащит за собой пять грузовиков. Но когда русские перешли в контрнаступление, стало понятно, что наши легкие танки не могли соперничать со знаменитыми Т-34, намного превосходившими «Марк-2» и «Марк-3». Позже у нас на вооружении появились «Тигры» и «Пантеры», способные противостоять Т-34 и KB.

К сожалению, на земле, как и в воздушных боях, нам приходилось сражаться с превосходящими силами противника, да к тому же на двух фронтах. По существу, оборонялась крепость, периметр которой составлял пятнадцать тысяч километров. Вот лишь один пример. Во время боев на Висле, к северу от Кракова, двадцативосьмитысячная немецкая армия при поддержке тридцати шести танков «Тигр» и двадцати «Пантер» оказалась бессильна против двух мощных советских армий, состоявших из шестисот тысяч солдат и семи полков, в распоряжении которых находилось тысяча сто танков различных наименований.

К полудню следующего дня мы прибыли в деревушку, расположенную милях в пятнадцати северо-восточнее Харькова. Называлась она Учены, или как-то в этом роде, точно не помню. Повсюду горели деревни, и, судя по доносившимся звукам, поблизости все еще кипел бой.

Легковушка офицера, взявшего нас с собой в колхозе, прошла вперед. Мы вышли из грузовиков. Впереди, на расстоянии восьми километров, мерцала освещенными ракетами линия фронта. Солдаты, вышедшие со мной, прислонились к изгороди и вытащили из рюкзаков запасы пищи. Их лица ничего не выражали. Мне же никогда не удавалось вести себя безразлично перед лицом опасности; тем не менее я попытался скрыть охвативший меня страх. Возможно, остальные тоже не желали показать, что боятся. Вернулся офицер; два фельдфебеля переписали наши имена. Затем нас разделили на отряды по пятнадцать человек под командованием сержанта или обер-ефрейтора. Офицер вскарабкался на сиденье машины и обратился к нам, не тратя попросту слов:

— Противник отрезал нас от линии отступления. Чтобы обойти врага, нам пришлось бы повернуть на север, в равнину, где нет дорог. Там нам конец. Поэтому, чтобы занять наши новые позиции, которые уже близко, придется прорывать блокаду. После чего вы станете обороняться до новых приказов. Удачи! Хайль Гитлер!

Я было собрался объяснить, что состою в транспортном полку, но понял, что это бесполезно. Раскрыли ящики с боеприпасами, распределили их содержимое. Мои карманы были заполнены до отказа; мне достались две гранаты, с которыми я не умел обращаться. Все вместе вышли на край сгоревшего села. Часть солдат занялась ранеными. Дымились обгоревшие немецкие машины. Лейтенант приказал мне и еще пятерым солдатам идти с ним. Мы двинулись по длинной улице, которая почти не пострадала. Раздался свист от летящего снаряда, и мы бросились на землю. Он разорвался где-то в центре села, в семистах-восьмистах метрах от нас. Осколки посыпались между двумя рядами зданий.

Мы шли в течение пятнадцати минут, придерживаясь строений. Неожиданно раздалась автоматная очередь. Из облака дыма вышло несколько человек.

— Берегись! — закричал лейтенант.

Мы бросились на землю, готовясь открыть огонь, но остановились, увидав немецкую форму. К нам на подмогу уже бежали другие солдаты.

Солдаты из отряда, который мы сначала приняли за русских, подбежали ближе.

Я увидел, как один из них, без ружья, держался за правое бедро обеими руками. Он упал, поднялся снова и снова упал. За ним плелись еще двое. Я услыхал крик:

— Ко мне!

Этот возглас раздался на моем родном языке. Тут стрельба возобновилась. Часть отряда бросилась в укрытие, но двое продолжали бежать к нам, невзирая на опасность. Они добежали до двери сарая, без труда вышибли ее и встали в проеме, ругаясь по-французски.

Не думая об опасности, я перебежал улицу и, подобно урагану, оказался рядом с ними. Солдаты не обратили на меня ни малейшего внимания.

— Эй, — сказал я, схватив одного из них за оружейный ремень. — Вы француз.

Какую-то долю секунды они молча разглядывали меня. Затем их взоры обратились к облаку пыли и дыма, прорывающемуся из только что загоревшегося дома.

— Нет. Валунская дивизия, — сказал один, не поворачивая головы.

От нескольких разрывов мы невольно согнули плечи.

— Эти мерзавцы стреляют нас, как в кроликов. В плен они не берут, свиньи.

— Я француз, — сказал я с неуверенной улыбкой.

— Тогда берегись. Добровольцы в плен не попадают.

— Но я не доброволец!

На улице опять раздалась стрельба, теперь уже ближе. В двадцати ярдах упала крыша. Лейтенант просигналил об отступлении. Мы со всех ног бросились бежать по тому же маршруту, каким пришли сюда, преследуемые пулеметным огнем. Два или три солдата с криками упали на землю. Мы чуть не наткнулись на двоих солдат, вооруженных крупнокалиберным пулеметом, стрелять из которого они перестали, так как мы загораживали им обзор.

Несколько человек добралось до улицы, расположенной перпендикулярно к той, по которой двигались мы; все укрылись за обломками. Лейтенант снова засвистел, чтобы перегруппировать нас, когда неожиданно в поле зрения появились два танка «Марк-3». Они подъехали к лейтенанту, который задержал их, размахивая руками. После недолгой беседы танки пошли по улице, с которой мы только что убежали, преследуя противника. Лейтенант перегруппировал наши ряды, и мы пошли за танками, гусеницы которых разбрасывали щебенку, покрывавшую улицы. Я перебегал от углов зданий к грудам щебня, не помня себя от страха, не соображая, что делаю, не видя возможных мишеней.

Несколько раз танки пропадали из поля зрения, скрытые пылью, песком, огнем, но потом появлялись снова; их пушки непрерывно стреляли. Вскоре мы достигли места, с которого началось наше отступление. Это была открытая площадка, окруженная крестьянскими избами, стоявшими вокруг пруда. Танки объезжали пруд, круша все препятствия. На дальней стороне пруда ясно различались фигуры людей, разбегающихся от танков. Мы закрепились на берегу и открыли огонь. Справа от нас появилась еще одна немецкая рота и стала бросать гранаты в избы.

Танки уже добрались до другой стороны пруда и принялись крушить позиции, только что оставленные врагом. Наконец-то мне представилась возможность стрелять в русских. Они были всего в тридцати метрах — выбежали из дома, взорванного гранатами наших солдат. Раздались выстрелы из десяти винтовок, и ни один русский больше не встал. То, что мы наступаем, то, что наконец взяли положение под контроль, воодушевило нас. Мы одолели численно превосходившего врага — так всегда случалось в России; от гордости за себя у нас словно выросли крылья.

Атакующие всегда действуют с большим воодушевлением, чем те, кто находится в обороне. Только наступающие войска способны на подвиг. Так обстояло дело и с немецкой армией: она была организована как наступательная, а оборонительная тактика ее заключалась в том, чтобы замедлить наступление противника с помощью контратаки. Несколько наших солдат захватили русское оружие и тут же развернули его и начали стрелять. Наши танки и эта импровизированная артиллерия стали действовать заодно: орудие стреляло снарядами, захваченными у русских, по тщательно выбранным целям.

Но вот танки развернулись и ушли, оставив нас оборонять участок. Под руководством лейтенанта мы заняли позиции и приготовились к обороне. Вокруг шла стрельба. Начался сильный дождь.

Сгущались сумерки. Мы, как и раньше, обменивались с противником огнем; ряды русских росли, они готовились вернуть оставленные позиции. С наступлением темноты огонь прекратился. Лейтенант отправил солдата раздобыть осветительные ракеты. На юго-западе горизонт горел от вспышек артиллерийского огня. Ничего не подозревая, мы стали участниками третьей битвы под Харьковом, фронт которой простирался вокруг города на расстоянии восьмисот километров. Для нашей роты бой подошел к концу. Мы слышали отдаленный звук автоматов, доносившийся из-за шума запущенных двигателей. Наши грузовики пытались, пользуясь темнотой, прорваться сквозь блокаду русских. А мы затаились, ожидая атаки русских. Сзади появился «Фольксваген» с включенными фарами. Водитель перебросился несколькими словами с командиром и передал четырем нашим солдатам мины.

С побелевшими лицами они пошли в темноту, чтобы расставить мины по обеим сторонам пруда. Через пять минут слева донесся приглушенный крик, а вскоре после этого вернулись только два солдата. Прождав еще полчаса, мы поняли, что двое других нарвались на ножи русских.

Позже той же ночью, когда всех нас уже обуревал сон, мы стали свидетелями трагедии, от которой кровь застыла в жилах. Мы бросили несколько гранат вслепую, для предотвращения возможной атаки, когда слева от меня из воронки раздался долгий пронзительный возглас. Создавалось впечатление, что кто-то отчаянно борется за свою жизнь. Затем раздался призыв о помощи; мы повыскакивали из укрытий. В темноте вспыхнули вспышки нескольких выстрелов. К счастью, никто не пострадал.

Мы достигли края воронки. Русский, бросив револьвер, поднял руки. Внизу в воронке боролись еще двое. Один из них, размахивая кортиком, подмял под себя солдата из нашего отряда. Двое занялись русским, поднявшим вверх руки, а молодой обер-ефрейтор пробрался в воронку и ударил нападавшего лопаткой по затылку. Русский тут же ослабил хватку; немец, с которым он боролся, выскочил наверх. Он весь покрылся кровью; одной рукой он размахивал ножом, а другой пытался остановить кровь, струившуюся из раны.

— Где он? — яростно кричал раненый. — Где этот второй? — Сделав несколько широких шагов, он подошел к двум солдатам, удерживавшим пленного. Прежде чем мы успели что-то сделать, он воткнул нож прямо в живот окаменевшего от ужаса русского. — Головорез! — проревел он, ища, кому бы еще вспороть живот.

Мы схватили его, чтобы солдат не прорвался через наши ряды.

— Отпустите меня! — не унимался солдат. — Я покажу этим дикарям, как орудовать ножом.

— Заткнись! — рявкнул лейтенант, уставший иметь дело с отрядом, состоящим не поймешь из кого. — Возвращайтесь в окопы, пока иван не раскрошил вас пулеметным огнем.

Помешанного, кровотечение у которого не останавливалось, потащили в тыл два солдата. Я вернулся в окоп. Я еще не успел свыкнуться с мыслями о событиях дня, а теперь, с опозданием, начал реагировать на происшедшее.

От дождя, который то начинался, то переставал, наша одежда пропиталась водой и отяжелела. Из пруда шел отвратительный запах. Двое моих соседей по окопу захрапели. Всю ночь, которая, казалось, никогда не закончится, я беседовал с товарищами, чтобы не сорваться. В отдалении слышалось тарахтение наших грузовиков. Задолго до рассвета противник снова перешел в наступление. Вспыхнувшие над позициями сигнальные ракеты ослепили нас неожиданными вспышками. Мы смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Ослепительный свет придавал нашим лицам жуткое выражение.

С рассветом вражеская артиллерия начала обстреливать дорогу в четверти мили от нас снарядами всевозможных калибров. Отважившись выглянуть наружу, я увидал, как то здесь, то там из окопов высовываются головы в касках; уставшие от бесконечного напряжения солдаты пытались угадать, что нас ждет у пруда.

Я доел последние крохи витаминизированного печенья. От бессонницы и изнеможения мы не могли даже понять, что именно происходит. Даже если бы появился крохотный отряд русских, мы бы не смогли их остановить.

К счастью, советские войска не пошли в атаку. Нам пришлось пережить лишь час артиллерийского обстрела; девять человек было ранено. Когда солнце достигло зенита, мы почувствовали себя лучше. Ведь солдат рейха должен был быть стойким, выдерживать стужу, жару, дождь, боль, голод, страх. В животе все переворачивалось, кровь стучала в висках. В воздухе, на земле, во всем мире тоже творилось что-то неладное. Но мы уже настолько привыкли ко всему, что старались не замечать постигших нас трудностей.

К шести часам вечера поступил приказ оставить позиции. Это указание надо было выполнять со множеством предосторожностей. Нам со всем вооружением нужно было пройти большое расстояние. Двое саперов шли сзади и минировали путь для противника Лишь добравшись до развалин первого дома, мы смогли выпрямиться. Войдя в избу, мы начали шарить по всем углам в поисках пищи. Помню, как я расправился с тремя сырыми картофелинами — никогда не ел ничего более вкусного.

Мы добрались до перекрестка, с которого отправился наш отряд сутки назад. Еще можно было узнать две дороги, по которым мы двигались за день до этого; теперь их поверхность была перерыта. В облаке дыма повсюду, куда хватало взгляда, на развалинах домов лежали останки брошенных машин вермахта. Здесь же, в грязи, лежали у машин и трупы немцев, ожидающие похоронного отряда.

Саперы поджигали грузовики, загораживавшие проезд. Некоторое время мы шли через этот хаос, поддерживая раненого. В ста ярдах отступал другой отряд, превосходивший нас по численности; солдаты вывозили оружие и оборудование.

Мы шли за лейтенантом до полуразрушенного здания, в котором раньше находились офицеры, отвечавшие за оборону города. Там не осталось ни души. Сидевший на мотоцикле сержант ждал перед зданием, чтобы дать указания тем, кто отстал от своих отрядов. Лейтенант повел нас дальше на запад.

Мы прошагали пешком еще двенадцать миль под угрозой быть схваченными партизанами, готовые не раздумывая открыть огонь. Сделав крюк в двадцать миль, чтобы избежать обстрела русских, мы прибыли на оставленный аэродром люфтваффе. Мы надеялись, что в деревянных строениях, напоминавших те, которые мы занимали на Дону, есть еще немного продуктов. Неся четырех раненых на изготовленных по пути носилках, мы вошли в один ангар, еле волоча ноги от усталости, и замерли, потрясенные ужасным зрелищем.

На дне бункера лежало тело. Две тощие кошки обгладывали его руку. Мне стало дурно.

— Брысь! — крикнул мой попутчик.

Лейтенант, чувствовавший себя не лучше, чем я, кинул гранату. Кошки бросились наутек, а от взрыва взлетели в воздух человеческие останки.

— Если уж кошки поедают мертвых, — произнес кто-то, — тогда здесь явно не осталось никакой пищи.

На пустом поле стояли два самолета с мальтийскими крестами на крыльях. Возможно, они были неисправны. С неба послышался тревожный звук, становившийся все громче. У всех побелели лица: мы поняли, что стоим у двух самолетов в самом центре огромного пустого поля. Вряд ли нас могли не заметить.

Мы бросились в убежище, не ожидая приказа. Распластавшись по земле, надеялись укрыться от шести черных точек, приближающихся к нам. Мне сразу же пришла в голову мысль о бункере, где утоляли голод кошки. То же подумали и шестеро моих товарищей. Хотя я и бежал со всех ног, но пришел предпоследним, когда бункер был уже забит до отказа. Я с отчаянием смотрел на него, надеясь, что произойдет чудо и бункер станет больше. Может, мы вообще ошиблись и это наши самолеты… Нет. Звук самолетов противника нельзя не узнать.

Тарахтение моторов становилось все громче. Я бросился на землю, понимая, что ничто теперь не защитит меня, обнял голову руками и закрыл глаза, пытаясь не замечать приглушенных взрывов. Земля поднималась вверх, потрясая каждую часть моего тела. Я наверняка знал, что не выживу. Но буря прошла так же быстро, как и началась. Я поднял голову и увидел, что самолеты противника разделилась, набирая высоту в бледно-голубом небе. Повсюду поднимались солдаты; со всех ног они бежали в поисках лучшего убежища. Русские летчики перегруппировались и теперь снова набросились на нас. Все внутри меня похолодело. Я, как сумасшедший, бросился бежать, хоть и знал, что не добегу до дороги с воронками, которые могут послужить мне убежищем. Ноги, обутые в тяжелые сапоги, вязли в земле.

В отчаянии, не обращая внимания на голос разума, бросился я на мокрую траву, чувствуя, что самолеты снова над нами. От разрывов содрогнулась земля; я ударился. Я начал скрести землю, как кролик, последняя надежда которого — похоронить себя. Я слышал леденящие кровь крики. Сквозь стиснутые кулаки и плотно закрытые глаза прорвались яркие вспышки. Я пролежал так всего две или три минуты, но мне показалось, что прошла вечность.

Когда, наконец, я решился поднять взор, два оставшихся на аэродроме самолета превратились в костер. Русские ушли вдаль, чтобы перегруппироваться перед новой атакой. Я собрался, поднялся и с последними силами побежал, теперь уже в другом направлении, к деревянным постройкам, показавшимся мне надежным убежищем. Я проделал треть расстояния, когда самолеты снова начали атаку; они ударили как раз по сараям, разлетевшимся на щепки. После нескольких ужасных мгновений мы услышали удаляющийся шум моторов. Все, кто был в состоянии, поднялись. Наступила тишина. Мы смотрели на пламя, на небо, на окровавленные человеческие останки. Лейтенант, который, казалось, сошел с ума, хотя и не был ранен, перебегал от одного раненого к другому.

— Черт, — прокричал кто-то. — Еще одна такая атака, и у нас не останется ни одного живого. Они лишь на время оставили нас. Нам не выбраться…

— Заткнись! — рявкнул лейтенант, державший раненого. — Война тебе не пикник.

Кому он это говорил? Мы собрались вокруг. Он поднял за плечи окровавленного солдата, который смеялся, хотя его разорвало надвое. На секунду мне показалось, что он плачет от боли, — но нет, он смеялся.

— Да это же Философ! — сказал кто-то.

Раньше я не замечал его. Его друг объяснил. Этот «философ» всегда говорил, что вернется домой без единой царапины. Трое из нас попытались поднять его на ноги, но поняли, что это невозможно. Взрывы хохота прерывались словами, которые я прекрасно расслышал. Они до сих пор не дают мне покоя. Я вспоминаю его смех: в нем не было ничего ненормального; это был смех человека, ставшего жертвой розыгрыша: он было поверил в него, но понял, что его обвели вокруг пальца. Никто не приставал к «философу» с вопросами. Он сам, превозмогая предсмертные страдания, попытался объяснить:

— Теперь я знаю, в чем дело… Знаю, в чем дело… Все так просто… Идиотизм…

Может быть, мы бы и узнали, о чем он думал, но тут кровь хлынула у «философа» горлом, и он умер. Мы вырыли могилы для новых жертв и затем растянулись прямо на золе, оставшейся от сгоревших построек.

С наступлением ночи нас разбудил гул орудий. Мы испытывали ужасный голод и жажду. Несмотря на сон, так и не удалось восстановить свои силы; все выглядели ужасно. Мы с подозрением взирали друг на друга: вдруг у кого-либо припрятана где-то пара печений. Но продуктов явно ни у кого не было. Даже если бы кто-то и надумал утаить паек, вряд ли можно было бы осудить его: все поступили бы так же.

В темноте, спасаясь от завесы огня, преследовавшей нас со времен отступления с Дона, мы снова услыхали шум танковых моторов. И снова нас охватила паника. Дождь, начавшийся еще утром, не переставал. Мы направились за лейтенантом: бог знает, куда он нас тащит. Все молчали. Сил наших хватало лишь на то, чтобы едва тащить уставшие ноги, отяжелевшие от грязи.

Наконец лейтенант произнес несколько слов:

— Может, пройдут, не заметив нас. Кто-нибудь знает, как обращаться с противотанковыми орудиями?

Мы повернули в сторону врага трофейную сорокапятку, намереваясь дать хоть какой-то отпор врагу. К счастью, от усталости я не осознавал серьезности своего положения. То, что мы остановились, принесло хотя бы минутный отдых. Я понимал, что страх снова вернется, и я осознаю все, что происходит.

Первый черный силуэт, показавшийся в поле зрения со включенными фарами, был, по-видимому, легкий танк. Вскоре мы услыхали шум его гусениц. Обознаться было невозможно: этот звук наводит ужас; о нем знают все, кто побывал на фронте.

Чем громче становился звук, тем больше мы паниковали. Одни смотрели, откуда идут танки, другие, и я в их числе, легли, уткнувшись лицом в землю. В тридцати метрах появилось два черных объекта. Раздались выстрелы танковых пушек. Кто-то разглядел появившийся танк и закричал:

— Да на нем же крест! Друзья, это наши!

Я еще плохо понимал по-немецки, и этот крик прозвучал для меня как сигнал к бегству, я вскочил и бросился бежать. Повсюду доносились крики и проклятия. Отряд воспринял мои действия как сигнал ко всеобщему бегству. Все вскочили, выкрикивая ругательства по адресу танкистов. Лишь лейтенант и один-два солдата, соображавшие, что к чему, остались на месте. Позднее мне пришло в голову, что нас могли изрешетить и немецкие танки, если бы приняли за русских.

Однако лейтенанту удалось объяснить, кто мы. Нас взял к себе отряд 25-й танковой дивизии, которой командовал генерал Гудериан.

Солдаты Гудериана были прекрасно оснащены. В нашем отступлении они не участвовали. Они посадили нас сзади на танки, на раскаленный двигатель. Никто не спрашивал, ели ли мы. Лишь несколько часов спустя, под огнем русской артиллерии, обстреливавшей Харьков, мы получили горячий густой суп, который показался нам пищей богов.

Именно здесь я впервые увидел огромный танк «Тигр» и две или три «Пантеры». Несколько часов спустя град снарядов, выпускаемый знаменитыми «катюшами», обстрелял немецкую пехоту, наступавшую со страшными потерями через Славянск-Кинисков — район, прилегавший к городу. Танки Гудериана доставили нас прямо в Харьков, где в течение уже нескольких недель велись сражения на Донце. Вермахт снова взял город, но в сентябре, после провала контрнаступления под Белгородом, потерял его уже окончательно.

Рассвет застал нас в песчаных ямах к северо-западу от города. Офицеры не придумали ничего лучше, как сформировать из нас новые соединения, не имевшие строго установленного профиля. Они лишь соответствовали общей численности армии, обозначенной в регистрационных военных журналах и на картах в штабах. Из рот с различной численностью солдат не получался хоть какой-то логически выстроенный полк. Соединения, к которым они первоначально принадлежали, уже приписали их к числу погибших или пропавших без вести. Для армии это были неожиданные подкрепления, беречь которые нет оснований. В ожидании приказов, которые должны были вовлечь нас в разворачивающиеся бои, солдаты сидели, лежали, кто-то спал, кто-то продолжал бодрствовать.

Я еще помню, как смотрел на долину реки Донец, той самой, с широкими песчаными берегами, достигавшими восьми-десяти миль. С фронта, переместившегося на двадцать миль южнее, до нас доносился грохот орудий. Немцы атаковали с севера и запада. Бронетанковые отряды, левое крыло которых прикрывали войска на Донце, врезались в ряды русской артиллерии, которая броском переправилась через реку, пытаясь развить контрнаступление. Теперь батареи снова отвели к реке, перейти через нее было невозможно: мосты взорвали. По существу, русские здесь сделали ту же ошибку, что и немцы под Сталинградом, хотя и не в таких масштабах. Стремясь выбить наши войска, они слишком растянули линии тыла и недооценили выставленные против них войска. В течение недели у Славянска-Кинискова оказались в окружении сто тысяч русских солдат, из которых пятьдесят тысяч погибло.

Лишь много месяцев спустя я узнал, что происходило в окрестностях Харькова. Для меня битва на Донце, как и сражения на Дону и в Ученях, были лишь облаками дыма, бесконечным страхом, тревогой и тысячами взрывов.

Меня только что перевели в другое подразделение, я ожидал дальнейших указаний с полудюжиной других покрытых грязью солдат, когда жандарм передал мне листок бумаги. Жандармы, как и командиры, отвечали за то, чтобы доставить к месту назначения отставших и заблудившихся солдат. На листке была схема с указанием, как добраться до роты.

Мы не тратили времени на сборы. Боязнь, что нас включат во вновь создаваемый батальон, приделала к нашим ногам крылья. Я никогда не обладал сильным чувством направления, но в таком хаосе даже перелетные птицы не определили бы, где север. В схеме указывались лишь основные пункты, по которым следовало ориентироваться. Для полков, дислоцированных на месте, эти названия что-то значили, но нам, попавшим в совершенно незнакомую местность, отличить один пункт от другого представлялось практически невозможным. Отдельные указатели, оставшиеся на разгромленных улицах, в ходе боев указывали уже не туда, куда нужно; поэтому им нельзя было доверять.

Два дня спустя мы наконец нашли свою роту. Временно нам дали указание проводить телефонный кабель для полка СС, который шел в атаку. Я еще помню железнодорожную насыпь, по которой наступали молодые эсэсовцы под мощным пулеметным огнем.

Мы укрылись в дренажной трубе и ожидали, когда эсэсовцы займут район, что они и сделали, понеся тяжелые потери. За двумя цементными стенами слышалась орудийная стрельба, в воздухе пролетали раскаленные осколки металла. Затем по указанию командиров полка мы устанавливали батарею гаубиц, которая несколько дней вела артиллерийский поединок с советскими орудиями, расположенными на восточном берегу Донца. Мы тащили тяжелые снаряды из отдаленного склада, когда наткнулись на людей из нашей роты, чинивших обрушившийся бункер.

Первым знакомым, которого я увидел, оказался Оленсгейм.

— Эй! — крикнул я, побежав к своему другу. — Это мы! Оленсгейм остановился как вкопанный и посмотрел на меня, будто пораженный молнией.

— Вернулось еще четверо! — закричал он. — Значит, с нами Бог! Лаус давно уже вычеркнул тебя из списков. Есть еще тридцать пропавших без вести. Мы уж решили, что тебя изрешетило пулями.

— Не каркай, — сказал я. — А где Гальс?

— Вот уж кому везет, так это ему. Сейчас он в Тревде, лечится, пока мы тут в грязи копаемся.

— Его ранило?

— У него царапина на щеке. Ерунда. Но его забрали с тяжелоранеными. Он сказал, что провалялся без сознания два часа. Всегда преувеличивает.

— А Ленсен?

— С ним все в порядке. Вон он там меняет колесо. Появился Лаус; мы не раздумывая отдали честь.

— Рад видеть вас, ребята. Правда рад. — Он потряс каждого из нас за руку; на старом солдатском лице отразились переполнявшие его чувства. Затем он отступил на несколько шагов. — Объявите о своем появлении четко и ясно, как я учил.

Мы произнесли слова, полагающиеся по уставу, чувствуя дружеское расположение. Но кроме этой встречи ничего приятного не было. Небо покрыли низкие облака, грозившие разразиться дождем, были видны вспышки, которым предшествовали на доли секунды целые гейзеры из комьев земли.

Вскоре Ленсен, который был тяжелее и сильнее меня, поднял меня с земли, вне себя от радости, что мы снова вместе. Несмотря на тяжелые работы, порученные нам, день казался прекрасным: мы встретились.

Через два дня я попал в Тревду, находившуюся в двадцати пяти милях от линии фронта. Какой-то солдат уступил мне место в грузовике,, который должен был вести, и я смог увидеться с Гальсом. Я нашел его среди раненых, он что-то напевал себе под нос. Наконец наступила весна, тяжело раненные в нетерпении ходили по дорожкам, обсаженным грушевыми деревьями.

Гальс не смог сдержать радости от нашей встречи. Меня с криками привели солдаты, пропитанные лекарственным запахом. Мне пришлось прикончить все, что осталось на дне бутылок, которые они открыли, так что я не смог прийти вовремя на встречу с солдатом, который меня привез. Он подождал немного, потом это ему надоело, и водитель уехал без меня. Меня, уже намного позже, довез на место другой шофер, приписанный к моему лагерю. Гальсу я пообещал, что снова навещу его, но такая возможность мне не представилась: через несколько дней доктор выписал его, и он вернулся в наши ряды.

Гальсу не нравились задания, которые нам давали; он уговорил меня записаться в моторизованную пехоту. Нам осточертело копаться в земле и прислуживать бойцам. Несколько раз это решение могло стоить нам жизни, но даже сейчас, оглядываясь на прошлое, я не жалею, что записался в действующее подразделение. Завязалась дружба, которую я никогда не встречал в дальнейшем.

Часть вторая

ДИВИЗИЯ «ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНИЯ»

Весенне-летняя кампания, 1943

Глава 4

В отпуске

Берлин. — Паула

Прекрасным весенним утром нас собрали в Тревде, где в свое время лежал в лазарете Гальс. На холме, покрытом короткой травой, такой, в которой каждая травинка борется за место и которая через месяц превратится в высокую саванну, — к нам присоединилось еще два полка. Всего здесь насчитывалось около девятисот человек. С вершины холма офицеры, стоя на развороченном грузовике, произносили речи. Грузовик был окружен двадцатью флагами и полковыми знаменами. О нас говорили только хорошее. Нас даже поздравили за совершенные в прошлом подвиги, от которых мы краснели каждый раз, когда слышали фронтовые сводки. Мы смотрели на офицеров широко раскрытыми глазами. Они заявили, что, учитывая проявленное нами мужество, они готовы сделать честь любому из нас, переведя его в действующие войска. Немедленно записалось добровольцами человек двадцать. Офицеры, признав, что мы ведем себя слишком робко, попытались сломить наше сопротивление и продолжали говорить о том же. После подробного рассказа о героических подвигах немецких солдат из рядов выступило еще пятнадцать человек, и среди них Ленсен, всегда искавший неприятностей. Затем офицеры упоминули о двухнедельном отпуске. Сразу появилось еще триста добровольцев. После этого несколько лейтенантов сошли с возвышения и прошли через наши ряды. Они выбирали отдельных солдат и приглашали их выступить вперед, а капитан тем временем не уставал расписывать преимущества наступательных отрядов.

Выбирали будущих бойцов среди самых крупных, здоровых и сильных. Неожиданно указательный палец в черной кожаной перчатке указал, подобно дулу маузера, на моего лучшего друга, ставшего на войне мне братом. Гальс, будто загипнотизированный, сделал три широких шага вперед; грохот его сапог прозвучал для меня как хлопок резко закрывшейся двери, которая разделит меня — и может быть, навсегда — с единственным другом, общение с которым только и могло заставить меня бороться за жизнь.

Поколебавшись мгновение, я, без всякого давления, присоединился к группе добровольцев. Лицо Гальса засияло, подобно лицу ребенка, получившего нежданный подарок, который даже не знает, что сказать. С этих пор в моих документах значилось: «Ефрейтор Сайер, 17-й батальон, легкая пехота, дивизия „Великая Германия“, юг».

Вечером мы вернулись в свое расположение. Совершенно ничто не изменилось. То, что нас записали добровольцами в пехоту, было единственной разницей в той жизни, которую мы вели вчера в качестве водителей грузовиков и жизнью бойцов действующей армии. Мы не знали, как себя вести, но сержанты не дали нам времени на размышление. Они заставили нас чистить и приводить в порядок вооружение, пострадавшее в последних боях. На это ушло несколько дней. Казалось, что военные действия утихли, хотя мощные советские контратаки вызвали на северо-западе, у Славянска, огни пожаров. Нас привлекли также к захоронению тысяч солдат, погибших в битве за Харьков.

Один раз утром, на рассвете, нас официально назвали похоронным отрядом. Было темно как ночью. Лаус сообщил, что, вместо обещанного нам двухнедельного отпуска, который мы так ждали, мы будем заниматься захоронением солдат. Как правило, для этого использовались попавшие в плен русские, но поговаривали, что они занимаются мародерством, крадут обручальные кольца и другие украшения. На самом деле, я думаю, бедняги обшаривали трупы в поисках еды. Пайки, которые они получали, были верхом нелепости — треть котелка слабого супчика на четырех военнопленных в сутки. Иногда им не давали ничего, кроме воды.

Каждого пленника, который попадался на краже, расстреливали на месте. Для этих целей не существовало специальных отрядов. Офицер либо убивал его, или передавал солдатам, которые любили подобного рода занятия. Однажды я с ужасом увидел, как один подонок привязывает пленных к решеткам ворот. Хорошенько закрепив их руки, он засунул в шинель одного из них гранату, снял чеку и побежал в укрытие. У русских вырвало кишки; до последней минуты они кричали о помощи.

Хотя на войне мы успели повстречать самых разных людей, то, что творили эти преступники, не могло не возмущать нас. Мы вступали с ними в споры, они раздражались и оскорбляли нас. Они заявили, что им удалось сбежать из лагеря в Томвосе, где русские держали немецких военнопленных. Тем, кто соглашался работать, давались пайки, такие же крохотные, как и у нас. Те же, кто не хотел работать, не получали ничего. На четырех человек — одна чашка с просом. Пищи не хватало даже тем, кто не отказывался работать. Часть вновь прибывших просто-напросто убивали: любимым способом казни было вогнать пустой патрон в затылок. Русские часто развлекались подобным способом.

Сам я верю тому, что русские способны на подобную жестокость: я видел, как они относятся к колоннам беженцев в Восточной Пруссии. Но преступления русских не оправдывают совершенные нами деяния. Все самые отвратительные последствия войны связаны с тем, что творят недоумки, из поколения в поколения совершающие пытки под предлогом мести.

Несколько часов мы рыли длинный тоннель, который в ходе боев превратился в полевой госпиталь.

Света здесь не было: единственное освещение давали электрические фонарики. Они бросали лучи света на жуткие трупы, которые приходилось вытаскивать с помощью крюков.

Наконец одним прекрасным весенним утром, казавшимся чем-то странным в этой мрачной, разоренной местности, пыльный грузовик отправился по направлению к новым казармам, в которые мы переехали днем раньше. Сделав поворот, он остановился у первого здания, где несколько человек, включая меня, занимались уборкой. Раскрылась задняя дверца грузовика; из него, щелкнув каблуками, выпрыгнул пухлый капрал. Не отдавая чести и ничего не говоря, он засунул руку в правый нагрудный карман, где хранилась военная документация. Вытащив аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги, он прочитал длинный список имен. По ходу чтения взмахом руки давал понять, что те, чьи имена называют, должны сделать шаг вправо. В списке было около ста имен, среди них Оленсгейм, Ленсен, Гальс и Сайер. С некоторым страхом я присоединился к тем, кто встал справа. Капрал сказал, что у нас три минуты на то, чтобы забраться в грузовик с оружием и рюкзаками. Он снова щелкнул каблуками, на этот раз отдав честь, и, ни слова не говоря, повернулся к нам спиной и пошел, как будто вышел погулять.

Мы в спешке принялись складывать пожитки. На разговоры времени не было. Три минуты спустя около ста задыхающихся солдат уже набились в грузовик, отчего у него чуть не отвалились борта. Капрал вернулся вовремя. Он окинул изумленным взглядом странно упакованные рюкзаки, но ничего не сказал. Затем нагнулся и посмотрел на что-то под грузовиком.

— Грузовик выдержит не более сорока пяти человек, — пролаял он. — Отправление через тридцать секунд.

Он сделал еще сто шагов.

Мы молча сопели. Выходить никому не хотелось; у всех были самые веские основания оставаться внутри. Двух-трех солдат спихнули сзади. Поскольку я находился в середине, подобно сардинке, уложенной в банку, о том, чтобы выйти, не было и речи. Наконец задело взялся Лаус. Он заставил выйти половину из тех, кто был в кузове. Осталось ровно сорок пять человек. Капрал, уже забравшийся на переднее сиденье, приказал водителю заводить мотор. Лаус махнул нам на прощанье и отдал последние указания. Его последняя улыбка заставила нас забыть все приказы, которые он нам давал. А за ним с застывшими лицами смотрели, как мы исчезаем в облаке пыли, те, кому пришлось сойти с грузовика.

Вторая половина числящихся в списке солдат присоединилась к нам через четыре дня, в ста милях от линии фронта, в лагере знаменитой дивизии «Великая Германия». Большая часть дивизии, в основном раненые, занимали лагерь Ахтырка. Сама же дивизия сосредоточилась в огромном районе Курска — Белгорода. Лагерь поражал чистотой и порядком. Он напоминал лагеря бойскаутов, правда, снабжали его даже еще более роскошно. Ахтырка стала для нас оазисом в пустыне бездорожья.

По приказу капрала мы вышли из грузовика и выстроились в два ряда. К нам подошли капитан, лейтенант и фельдфебель. Пухлый маленький капрал отдал честь. Все три офицера были. весьма странно одеты. Капитан напоминал маскарадную фигуру: китель из серо-зеленой материи с красными полосками наступательных войск, темно-зеленые брюки наездника и блестящие кавалерийские сапоги. Он махнул нам и что-то сказал фельдфебелю, который ничуть не уступал ему в элегантности. Посовещавшись с капитаном, фельдфебель подошел к нам, щелкнул каблуками и обратился к нам тоном, который, по крайней мере, был менее оскорбителен, чем у капрала, который приезжал за нами.

— Добро пожаловать в дивизию «Великая Германия»! — сказал он. — С нами вы будете вести жизнь настоящего солдата. Только такая жизнь по-настоящему объединяет людей. Все мы считаем друг друга товарищами, каждый из нас в любую минуту может подвергнуться испытанию. Белые вороны, те, кому не нравится товарищеский дух, не долго задержатся в дивизии. Каждый должен рассчитывать на другого, не важно, как бы он к нему ни относился. Ошибка одного отражается на всем отряде. Нам не нужны те, кто попал сюда случайно, или слюнтяи. Каждый должен быть готов без колебания повиноваться приказу или сам отдать приказ. Думать за вас будут офицеры. Ваша задача — показать, что вы их достойны. Вы получите новое обмундирование и сбросите свои лохмотья. Непреложное правило для боеспособной дивизии — полная чистота. Мы не терпим неряшливого внешнего вида. — Он сделал глубокий вдох и продолжил: — Когда с приготовлениями будет покончено, отряд добровольцев получит бумаги на двухнедельный отпуск, который им обещали. Если не последует иных указаний, отпуска вступят в силу через пять дней, когда конвой отправится в Недригайлов. Можете действовать. Хайль Гитлер!

Стоял прекрасный день. Судя по тому, что мы только что слышали, с приказами здесь не шутили. Но такая перемена была явно к лучшему: до этого мы сталкивались с грязью, ужасом, паникой и страданиями. И нам выдали увольнительные! От радости Гальс прыгал, как горный козлик.

Пухлый капрал припас для нас еще один милый сюрприз. Но мы были в таком настроении, что ничто не могло омрачить нашей радости. Он приказал нам выстирать грязную одежду перед тем, как сдать ее на склад, где нам выдадут новую форму. Мы превратились в прачек, стоя обнаженными перед длинными корытами. Нижняя одежда настолько пропиталась грязью, что отстирать ее было невозможно. Я подбросил в воздух шорты и разорвал фуфайку. Та же участь постигла мои носки: я носил их с начала отступления, и они превратились в сплошные дыры. Затем, совершенно голые, мы по траве прошли на склад, чтобы сдать старую одежду, с которой еще капало, и получить новую. Две женщины чуть не подавились от смеха, увидав наше приближение.

— Сапоги оставить! — прокричал фельдфебель, не слишком удивившийся нашему виду. — Здесь сапог нет!

Нам выдали все новое, начиная с фуражек и кончая аптечками. Но не хватало самого необходимого, например кальсон и носков. Но тогда нас переполняла радость, и мы на все закрывали глаза.

Переодевшись, мы направились к деревянному зданию казармы. На двери красовалась сделанная крупными буквами надпись, напоминавшая нам о необходимости соблюдать чистоту: «Вошь — значит смерть!» Пухлый маленький капрал, который привез нас из Харькова, провел нас внутрь. Мы с любопытством осматривали комнату, с весьма непритязательной обстановкой, но поражавшую чистотой.

— Поскольку фельдфебеля здесь нет, я назначу ответственным одного из вас.

Он прошел через наши ряды с полузакрытыми глазами, как будто хотел, чтобы для того, кого он выберет, назначение стало неожиданным; к тому же это придавало решению больше значимости. Наконец он выбрал солдата, в котором на первый взгляд не было ничего необычного.

— Ты! — выкрикнул он. Солдат выступил вперед.

— Как тебя зовут?

— Видербек!

— Видербек, до дальнейших приказаний ты отвечаешь за состояние этого помещения. Пойдешь в каптерку и возьмешь знаки дивизии. Все должны пришить их на рукава.

Он перечислил еще целый ряд наших обязанностей, после каждого из которых голова бедняги Видербека склонялась все ниже и ниже.

Каждый из нас получил знаменитый знак дивизии «Великая Германия»: название дивизии, написанное серебряными готическими буквами на черном фоне. Нашивка оставалась у меня на рукаве до самого 1945 года, когда прошел слух, что американцы расстреливают любого, у которого нашит не номер, а название дивизии. В тот момент, когда раздумывать было некогда, они вполне могли пристрелить любого из «Великой Германии» или Бранденбурга с такой же легкостью, как и героя «Лейбштандарта»[9] или дивизии «Мертвая голова». Но эти времена были еще далеко впереди. Тогда шла весна 1943 года, мы находились на завоеванной территории. Стояла чудесная погода, а в карманах у нас были разрешения на двухнедельный отпуск. После всего, через что мы прошли, новая жизнь казалась просто райской.

За исключением утренних и вечерних перекличек, мы могли свободно ходить куда угодно и развлекаться. Ахтырка была удивительным местом. Между домами или группами домов, построенными в русском крестьянском стиле, росла трава до метра в высоту и виднелись дикие степные цветы. Луга, на которых красовались огромные маргаритки и другие сильно пахнущие цветы, которые русские использовали для приготовления чая, к концу лета стали коричневыми. На полях приковывали к себе взгляд огромные подсолнухи.

Русские, особенно украинцы — очень веселые и гостеприимные люди; они готовы праздновать по любому поводу. Помню несколько пирушек в их домах, на которых все забывали горести, связанные с войной. Я знавал девушек, которые заливались смехом — и это при том, что у них были все основания нас ненавидеть. Они совершенно отличались от парижских красавиц, которых занимал только их внешний вид и косметика.

Около каждой группы домов располагалось собственное кладбище, которое никогда не было печальным местом. Напротив, здесь росло множество цветов, стояли деревянные столы, где часто сидели и пили крестьяне. У каждой группы домов красовалась табличка с видоизмененным названием села: «Прекрасная Ахтырка», «Наш городок, Ахтырка», «Милая Ахтырка».

Через четыре дня после нашего прибытия прибыла и вторая часть добровольцев. Им пришлось попотеть, чтобы добраться до нас: почти весь путь они проделали пешком.

Наконец, на пятый день мы заняли свои места в конвое, направлявшемся в Недригайлов. Наши пропуска на отпуск сказались недействительны. Они имели силу только в Познани. А оттуда мне предстояло проделать немало километров до места, где жили мои родители, — Висамбура. Таким образом, меня ожидало почти недельное путешествие. Мы проехали огромный район с совершенно ровной поверхностью — ни одного холмика или оврага. То здесь, то там работали на полях трактора. До Недригайлова добрались на приличной скорости, по дороге, перестроенной армейскими саперами; через каждые пять километров виднелись останки оставленных в спешке советских военных машин. Мы проделали уже километров двести, когда наше внимание привлекли крохотные точки, появившиеся на отдалении на фоне чистого неба. Их очертания были окутаны облаками; послышались звуки разрывов.

Два грузовика, шедшие впереди, замедлили ход, а затем и вовсе остановились. Как обычно, фельдфебель, отвечающий за конвой, вышел из первого грузовика и достал бинокль. А мы ждали приказа выйти из машин. Все вели себя тихо, пристально смотрели за фельдфебелем, пытаясь по его поведению сделать вывод о происходящем. В тишине слышалось урчание работающего вхолостую мотора. Веселье, появившиеся на наших лицах несколько дней назад, постепенно сменялось выражением страха. Послышались голоса:

— А я уж думал, что теперь мы далеко от всяких неприятностей.

— Черт побери!

— Как думаешь, кто это?

— Партизаны, — пробурчал Гальс. Высказывались и другие мнения.

— Кем бы они ни были, я не позволю этим подонкам испортить мне отпуск.

— Интересно, чего мы ждем. Пусть скажут, чтобы мы пошли и пристрелили их.

Мы уже взяли винтовки, которые были обязаны носить солдаты даже в отпуске в оккупированных странах. Сама мысль о том, что кто-то или что-то может помешать нам отправиться домой, вызывала у нас бешенство. Мы готовы были пристрелить первого встречного, если это нужно, чтобы ехать дальше на запад. Но приказ так и не раздался. Фельдфебель забрался в грузовик, и конвой снова отправился в путь. Когда через пятьсот метров мы поравнялись с двадцатью немецкими офицерами, которые везли орудия, мы так обрадовались, что наши опасения были преждевременны, что начали приветствовать их криками, будто перед нами шел сам фюрер.

Наконец мы добрались до Недригайлова, где и оставили конвой, повернувший на юг, чтобы направиться в Ромны, где нас должен был взять новый конвой, шедший на запад. В Недригайлове наши ряды пополнились другими солдатами, также получившими отпуск и съехавшимися сюда со всей России. Нас собралось почти тысяча человек. Однако грузовики использовались для многих других нужд, но только не для перевозки солдат, получивших отпуск. Несколько грузовиков, направлявшихся в Ромны, захватили с собой двадцать счастливчиков. А мы, те, кто остался здесь, болтались у полевой кухни, рассчитанной лишь на четверть нашего числа. Несмотря на голод, мы решили пройти двести километров, отделявшие нас от Ромнов, пешком, и выступили в путь, невзирая на поздний час, в самом прекрасном настроении. С нами пошли двадцать солдат, которые были намного старше нас и также принадлежали к дивизии «Великая Германия». Было также и семь или восемь человек из СС, певших себе что-то под нос. Остальные прихлебывали из бутылок, которые передавались из рук в руки. Они, должно быть, опустошили несколько подвалов: у каждого была настоящая коллекция.

Мы по привычке шли тройками, словно на поле боя, быстрым маршем, стремясь побыстрее сократить расстояние, отделявшее нас от Ромнов. Опускался вечер. Наша форма теперь, казалось, приобрела цвет ландшафта, как кожа хамелеона. От земли исходил терпкий, хорошо ощутимый запах. Горизонт исчезал в безграничной пустоте темнеющего неба. Становилась темнее земля, и наша форма также стала темнее, как по волшебству; наши шаги задавали ритм всей загадочной вселенной. Опускалась тьма ночи. Мы замолчали, пораженные необъятностью окружающего. Мы, солдаты армии, которую ненавидели во всем мире, были охвачены каким-то необъяснимым чувством. Как люди, которые начинают шутить, чтобы скрыть печаль, мы стали петь, чтобы не думать. Как гимн земле зазвучала любимая песня СС:

Мы идем все дальше по бурой земле,

И она станет принадлежать нам.

Наконец темнота полностью накрыла нас. Впервые за все эти месяцы мы не опасались ее. Хотя все и устали, никто не предложил сделать привал. Дорога домой предстояла длинная, и мы не хотели терять времени. Хотя официально наш отпуск не начинался до прибытия в Познань, мысль о том, что я окажусь дома, взяла верх. Длинный путь не пугал меня, хотя я и натер сапогами голые ноги.

Гальс, страдавший, как и я, последними словами проклинал кладовщика Ахтырки за то, что не дал нам носков. Прошагав километров тридцать, мы замедлили шаг. Ветераны, шедшие с нами, ноги которых были, верно, из железа, отнеслись к нам как к плаксивым детям. Но они дали нам свои носки, и мы могли продолжать путь, но смогли пройти еще километров пять, не более. Поскольку остальные продолжали идти, не обращая внимания на нашу просьбу остановиться, мы решили разуться и идти босыми ногами по траве. Вначале показалось, что так даже лучше, но вскоре и это не помогло. Кое-кому даже пришла в голову мысль обернуть ноги в новые фуфайки, которые нам выдали, но, испугавшись осмотра, они заколебались. Последние несколько километров, пройденные на рассвете, стали настоящей пыткой. Первый же жандармский пост еще более усугубил ее. Жандармы заставили нас надеть сапоги: они не позволят нам войти в город в таком виде. Мы чуть не убили их. Спасение нашли только в телегах цыган, которые подсадили тех, кому было совсем невмоготу.

Госпиталь находился в том же здании, что и комендатура. Нам даже удалось поговорить с комендантом. Он был вне себя: как, солдаты из «Великой Германии» не имеют даже носков! Он послал в лагерь Ахтырку гневное письмо, в котором разнес неумелых чиновников, которые не могут как следует обеспечить новобранцев. Те, кто нуждался в медицинской помощи, отправились в госпиталь. Здесь их ноги погрузили в воду с хлороформом, что сняло боль как по волшебству. Каждый из нас получил металлическую коробочку красного цвета с кремом, которым нужно натирать ноги, но носков так и не выдали.

Те же, кто в госпиталь не пошел, принялись рассуждать, куда нас направят теперь Железная дорога Харьков — Киев проходила через Ромны; ежедневно в обоих направлениях отправлялись поезда. Поэтому мы ужасно огорчились, когда два наших фельдфебеля объявили, что мы останемся в городе дня два, а то и больше. Составы, отправляющиеся ла фронт, заполнены боеприпасами, а в тех, которые возвращались в тыл, все места заняты тяжелоранеными. Для тех, кто ехал в отпуск, не хватало места. В нашем полутысячном отряде быстро распространялись самые невероятные слухи; ведь нам был дорог каждый час. Мы думали, как бы добраться в Киев своими силами: может, попросить солдат из конвоя подвезти нас или тайком забраться в поезд, пока он стоит, а то и просто украсть у русских лошадей и поехать на них. Некоторые договорились до того, что предлагали пройти двести километров пешком. Но, даже если мчаться галопом, это заняло бы не меньше четырех дней. Так или иначе не оставалось ничего, как ждать.

Ворчуны не унимались:

— Вот так и будем здесь протирать штаны, пока не закончатся отпуска. Надо отсюда выбираться! Сейчас говорят, что мы уедем через два дня, но пройдет неделя, а мы все так и будем здесь околачиваться. Нет уж, с нас хватит, мы уносим ноги.

Мои же ноги так болели, что от одной мысли о пешем походе у меня сжималось сердце. Гальсу и Ленсену было не намного лучше. Так что пришлось нам оставаться в Ромнах. Мы не знали, что делать и даже где спать. Жандармы не давали нам покоя. Пытаться им что-то объяснить было бесполезно: они даже не слушали. На Украине, в раю для уходящих в отпуск солдат, жандармы, наконец, обрели власть, которой они пользовались в мирное время. Лучше с ними было не спорить, а то порвут отпускное свидетельство прямо у тебя на глазах. Мы своими глазами видели, как это произошло с сорокалетним солдатом. Жандармы вдарили ногой по его ранцу, как по мячику, а он в раздражении сказал, что полгода воевал на Кавказе и не позволит с собой так обращаться.

— Предатели! — заорал жандарм. — Предатели, это вы побежали от русских, вы оставили Ростов. Всех вас надо вернуть на фронт и вообще не отправлять в отпуск. — И жандарм, прямо на глазах бедняги, разорвал его свидетельство на кусочки. Мы подумали, что тот от горя взвоет. Как бы не так: он набросился на обоих жандаров и сбил их с ног. Мы еще не успели оправиться от изумления, а его уж и след простыл. Жандармы встали на ноги, крича, что пристрелят его. Мы же решили убраться подобру-поздорову, пока не пристрелили нас.

Через два дня мы все же отправились в Киев: нас посадили в поезд, где было полным-полно скота. Но об удобстве мы не беспокоились. Ведь нам нужно было только добраться до Киева: а он — до уничтожения города оставалось еще несколько месяцев — был по-прежнему прекрасен.

В Киеве у нас возникло чувство: мы спасены, война кончилась. Повсюду распустились цветы, люди жили своей обычной мирной жизнью. Белые с красной полосой автобусы проезжали мимо толп ярко одетых жителей. Повсюду прогуливались солдаты в вычищенной форме, идущие под руку с украинскими девушками. Киев понравился мне еще зимой, а теперь город стал еще прекраснее. Я бы не отказался, если бы война закончилась прямо здесь.

В Киеве мы без труда сели в поезд, направлявшийся в Польшу. Путешествие прошло в гражданском вагоне, заполненном до отказа. С нами ехали русские: тут нам представилась возможность познакомиться с ними лучше, чем на войне. Состав с разными вагонами ехал по колее, которая вела через бесконечные болота Припяти. Русские не переставая горланили песни, непрерывно пили и предлагали выпить солдатам. Стоял невероятный шум. На полустанках люди входили и выходили; шутки самого неприличного свойства утопали в раскатах хохота. Женщины смеялись еще больше, чем мужчины. Так мы и ехали из Украины в Польшу. Через два с половиной дня прибыли в Люблин, где надо было делать пересадку. В Люблине жандармы произвели досмотр, а до отправления нам было приказано посетить военного парихмахера. Но мы так боялись, что не успеем на поезд, что отважились нарушить приказ. Нам с Гальсом и Ленсеном удалось пройти через пост военной жандармерии нестрижеными. Как оказалось, рисковали мы не зря: иначе б наверняка опоздали.

В Познань мы приехали посреди ночи. Здесь прием был организован как следует. Нам выдали талоны в столовую и казарму; для регистрации паспортов было приказано явиться в штаб утром. Он работал с семи до одиннадцати, но нам посоветовали прийти не позднее шести часов, потому что тут всегда выстраивалась очередь. Нам показалось странным слышать подобное. Ведь тогда отпускники, прибывшие в Познань, скажем, в пять минут двенадцатого, будут ждать до утра, чтобы продолжить свой путь. Думаю, эти ухищрения были призваны сохранить войсковой контроль над солдатами даже тогда, когда их направляли в отпуск. Так, с Восточного фронта можно было прислать приказ об отмене отпуска, пока человек еще не успел уехать. Бюро, через которое проходили солдаты, возвращающиеся на фронт, напротив, было открыто круглосуточно.

Остаток ночи мы провели в казармах, напомнивших мне о Хемнице, а в шесть утра уже ожидали своей очереди у штаба. Впереди стояло человек двадцать. Наверное, они провели там всю ночь. К семи же часам толпа достигла трех сотен человек. Бюрократы, которых так и распирало от важности, не торопясь проверяли наши документы, а мы стояли, храня напряженное молчание. Жандармы у двери были начеку: в случае чего тот, кто выйдет из себя, рисковал лишиться отпуска.

Получив необходимые печати на документах, мы отправились в зал, расположенный в здании напротив, где проверили форму. Еще раньше нам приказали до блеска натереть сапоги и начистить кители: глядя теперь на нас, все решат, что в России царит стерильная чистота! А в конце нас ожидал приятный сюрприз: женщины в форме раздали деликатесы, завернутые в бумагу с изображениями орла и свастики. На обертке красовалась надпись: «Храбрые солдаты! Счастливого вам отдыха!» Милая родина: она никогда не забывала нас!

Гальс, готовый на все ради мясного бульона, никак не мог прийти в себя:

— Если б нас так кормили в Харькове!

Подарки тронули нас. Казалось, выдав колбасу, варенье и сигареты, нам отплатили за ночи, проведенные в жутком морозе, и путешествие по грязным дорогам в районе Дона. Мы с Гальсом направились в Берлин, а Ленсен поехал в Пруссию.

В Берлине мы убедились, что война вовсе не окончена. Как вблизи Силезского вокзала, так и в округах Вайсензе и Панков виднелись развалины зданий, разрушенных первыми бомбежками. Но в целом жизнь огромной столицы шла своим чередом.

В Берлине я был впервые; здесь мне предстояло выполнить обязательство, которое я дал сам себе. Я решил, что должен встретится с женой Эрнста Нейбаха, которая жила с его родителями в южном районе города. Гальс уговаривал меня подождать до тех пор, пока я не окажусь в Берлине на обратном пути. Но я прекрасно понимал, что не захочу на день раньше уезжать из родительского дома, да и родители до последней минуты не захотят меня отпускать. Гальс осознавал это, хоть и пытался меня переубедить. Ему тоже не хотелось понапрасну тратить время, и при первой же возможности он отправился в Дортмунд, предварительно заставив меня пообещать, что я навещу его.

Лучше бы я последовал разумному совету, который давал мне друг. Уже на следующий день из-за пожара в Магдебурге я вынужден был остаться в Берлине — городе, который был мне совершенно незнаком и где приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы меня поняли.

С ранцем на плечах и с оружием, казавшимися значительно тяжелее, чем прежде, я начал поиски дома Нейбаха. К счастью, я смог прочитать адрес, нацарапанный на записке, оставшейся от моего погибшего друга. Но как туда добраться: ехать на метро или на автобусе? Я решил, что лучше всего все же пойти пешком, чтобы найти дом Нейбахов наверняка. В то время еще не было ничего необычного в том, чтобы пешком пересечь город. Впрочем, идти на запад, тогда как мне нужно на юг, я тоже не хотел. Я увидал знак: «Южный Берлин», который хотя бы верно указывал направление. Прошел мимо двух жандармов, окинувших меня с ног до головы продолжительным холодным взглядом. Я отдал им честь (приходится отдавать этим ублюдкам честь, как будто они армейские офицеры!), а затем продолжил путь.

Город обладал особой красотой, но при этом в нем царила атмосфера военной столицы. Бомбардировки начались совсем недавно; от них пострадали округа, расположенные в непосредственной близости от железнодорожных вокзалов. Все в этом величественном городе со строгими домами, окруженными пышными замысловатыми изгородями, казалось, было подчинено четкому ритму. Не было ни шумных толп, ни родителей, которые снимают детишкам штаны, чтобы те помочились. Мужчины, женщины, дети, велосипеды, машины, грузовики двигались в одном и том же ритме в четко заданном направлении: казалось, они сознательно выбрали такой темп, при котором невозможна напрасная трата энергии. Как редко такая обстановка отличалась от виденного мною в Париже. Ненужная спешка в Берлине была недопустима; ноги мои сами собой двигались в заданном ритме. Остановиться без веской причины было просто невозможно. Заработал огромный механизм, созданный режимом. Об этом можно было догадаться даже по жестам, которые делала маленькая старушка, шедшая передо мною: я остановил ее, чтобы спросить, как пройти по нужному мне адресу. Ее аккуратно уложенные седые волосы прекрасно гармонировали с безупречной красотой города. Звук моего голоса, казалось, оторвал ее ото сна. — Простите, сударыня, — сказал я с чувством неловкости, как будто заговорил в театре после начала пьесы. — Не могли бы вы помочь? Как пройти по этому адресу? — Я показал ей клочок бумаги, который выглядел так, будто его вытащили из помойки. Старушка улыбнулась, словно ангела увидела.

— Идти далеко, молодой человек, — произнесла она мягким голосом, напомнившим мне о детстве. — Очень далеко. Вам нужно на автостраду Темпельгоф. Но это очень далеко.

— Не важно. — Я не смог придумать, что бы еще сказать.

— Лучше поехать на автобусе. Так будет гораздо проще.

— Не важно, — повторил я будто во сне. В голову, как нарочно, не лезли другие немецкие слова. Доброта старой женщины, казавшаяся чем-то странным после крика военных, тронула меня. — Мне идти не трудно. Я пехотинец, — наконец сообразил я, что сказать, и улыбнулся.

— Знаю, — произнесла старушка. Теперь она улыбалась еще нежнее, чем минуту назад. — Вам, наверное, приходилось много ходить. Я доведу вас до замка императора Вильгельма. А оттуда покажу дорогу.

Старушка пошла со мной. Я не знал, что сказать, и она взяла на себя инициативу.

— Откуда вы, молодой человек?

— Из России.

— Россия большая страна. Где вы были?

— Да, большая. Я был на юге, близ Харкова.

— Харькова! — произнесла она с акцентом. — Вот как. Это большой город.

— Да, большой.

Для моей милой попутчицы Харьков был не более чем названием, о котором можно забыть. Для меня же Харьков — город, лишившийся жизни, который когда-то был большим, а теперь превратился в груду развалин. Над ним вьется пыль, дым, пламя, там раздаются крики и стоны, какие не услышишь в обычных городах, длинный коридор из трупов, которые надо выволочь на воздух, и трое большевиков, привязанных к изгороди, из животов которых торчат кишки.

— Мой сын в Брянске, — произнесла пожилая дама: она явно надеялась, что я сообщу ей новости с фронта.

— Брянск, — повторил я в раздумье. — Он, кажется, в центральном районе. Там мне бывать не приходилось.

— Пишет, все хорошо. Он лейтенант в бронетанковой дивизии.

«Лейтенант, — подумалось мне. — Офицер!»

— Вам, видно, пришлось несладко?

— Да, уж всего натерпелись. Теперь, правда, все путем. Я в отпуске, — добавил я с улыбкой.

— Я рада за вас, молодой человек, правда, — сказала она совершенно искренне. — Вы приехали в Берлин навестить семью?

— Нет, сударыня. Хочу увидеться с родителями друга.

Друг! Какой он теперь друг, Эрнст. Он ведь умер. Ради какого друга я битый час брожу по городу? Старуха начала действовать мне на нервы.

— Друг, наверное, из вашего полка, — сказала она так, как будто вместе со мной радовалась отпуску.

У меня возникло желание посадить ее на кол на одной из вычурных изгородей.

— А откуда ваши родители? — задала она вопрос.

— Из Висамбура. Это в Эльзасе.

Она с удивлением посмотрела на меня:

— Значит, вы эльзасец. А я прекрасно знаю Эльзас. Я хотел ей сказать: не сомневаюсь, она знает его лучше меня, но сдержался.

— Да, эльзасец, — сказал я, надеясь, что она от меня отстанет.

Пожилая дама начала рассказывать мне, как ездила в Страсбург, но я уже не слушал. Она заставила меня вспомнить об Эрнсте, и этого я не мог ей простить. Стоял прекрасный день, у меня был отпуск, мне нужно было увидеть что-то радостное. Я стал раздумывать, как вести себя, когда приду к Нейбахам. Ведь они только что потеряли сына, возможно, их переполняет горе… А может, они и не знают, что он погиб. Если это так, как я сообщу им такую новость? Лучше навестить их на обратном пути. Тогда им уж точно сообщат. Гальс был прав. Надо было поступить как он говорил. Он хоть, по крайней мере, жив.

Мы подошли к перекрестку, напротив которого располагался мост через речушку, а может, через большую реку. Я знал наверняка, что в Париже течет Сена, но на какой реке — на Эльбе или на Одере — стоит Берлин, мне было неизвестно. Справа находилось несколько внушительных зданий — замок императора Вильгельма, а прямо напротив улицы — большой памятник героям войны 1914–1918 годов: несколько касок того времени, разложенных во дворе: они символизировали жертвы, принесенные народом во время войны. Два часовых из личной гвардии Гитлера медленно прогуливались по покрытой цементом площадке, расположенной перед монументом. Их медленные шаги вызвали у меня мысли о движении человека к вечности. С точностью, которой мог позавидовать часовщик высшего разряда, два солдата разворачивались вполоборота, лицом друг к другу на расстоянии тридцати метров, возобновляли ход, сходились вместе, поворачивались и снова начинали путь. Эти движения произвели на меня угнетающее впечатление.

— Вот мы и пришли, молодой человек, — сказала пожилая дама. — Вам нужно перейти через мост и идти дальше по этой улице.

Она указала на огромный массив каменных зданий: где-то здесь находился и нужный мне дом. Но я уже перестал ее слушать. Я знал, что не пойду к Нейбахам. В ее объяснениях отпала всякая необходимость. Тем не менее я превзошел себя в изъявлениях благодарности, даже пожал руку пожилой дамы. Она удалилась, повторяя, Что не стоит ее благодарить. Я не мог сдержать улыбки. Как только она скрылась из виду, я бросился туда, откуда мы пришли, пытаясь нагнать потерянное время и как можно быстрее добраться до вокзала, с которого отходит поезд на запад.

Я пробежал по набережной со скоростью обезумевшего маньяка. Неожиданно в воздухе раздались звуки марша, по аллее прошел военный оркестр. Музыканты были одеты в великолепную форму. Я вспомнил, чему нас учили в Белостоке, и отдал честь, салютуя командиру, который не обратил на меня ни малейшего внимания. Через полчаса, несколько раз останавливаясь, чтобы узнать дорогу, я прибыл на вокзал, с которого отправлялись составы на запад Германии и во Францию. Я отчаянно пытался найти Гальса среди скопившихся на платформе солдат. Он наверняка поедет этим же поездом. Но увидеть его за несколько минут, оставшихся до отправления, мне так и не удалось. Я заметил, что ритм поезда, который набирал скорость, совпадает с ритмом города. Все разительно отличалось от России. Даже в солдатах чувствовалась солидность, которой была наполнена цивилизованная и организованная жизнь европейских стран. Все это было не похоже на то, что я видел в России. Я подумал: все испытанное там было всего лишь дурным сном.

Наступила ночь. Мы ехали часа три, может, больше, но казалось, никак не выберемся из города. Пригородов видно не было, одни здания. Неожиданно поезд остановился, но не на станции. Все высунулись из окон, чтобы посмотреть, что случилось. Несмотря на темноту, небо вдали озаряли ярко-красные вспышки. До нас доносились приглушенный гул и стрельба из зениток. От рева самолетов задрожали стекла поезда.

— Громят Магдебург, точно, — произнес солдат, который протиснулся рядом со мной к окну.

— Кто бомбит? — спросил я. Он удивленно воззрился на меня:

— Янки, кто же еще. — Он решил, что имеет дело с придурком. — Здесь приходится несладко, прямо как на фронте.

Я не мог оторвать взор от полыхающего города. Ведь мне казалось, что война осталась в прошлом. Снова поехал поезд, но через четверть часа опять остановился. Вдоль состава пробежали солдаты. Они заставили всех выйти. Кто-то сказал, что колею разбомбили, и всем военным, не важно, в отпуску они или нет, придется перейти в подчинение местным властям. Вот так я, в вычищенной форме, с подарком, отправился расчищать завалы с остальными солдатами.

Наверное, полчаса мы шли, продираясь через едкий дым пожарищ Принялись разбирать бревна и камни. В это время бомбы замедленного действия разносили на куски оставшееся в городе население. Мирных жителей, дрожащих от страха, загнали в бригады для разгребания руин; руководили всем этим делом военные, оравшие во всю мочь. Работать заставили всех. Хотя ночь была в самом разгаре, светло было как днем: вспыхнувший газ в разорванных трубах давал свету не меньше, чем осветительные ракеты, которые бросали мертвенный отблеск на груды камней, бревен, битое стекло, развороченную мебель, чьи-то ноги и руки.

Местные солдаты-добровольцы раздали нам кирки. Остальное оборудование мы сложили у пожарных машин. Разбирать завалы нужно было как можно быстрее: до нас доносились крики и стоны погребенных в подвале. Рыдающие от страха женщины и дети возили на тележках кирпичи и камни Повсюду слышались крики:

— Скорее, сюда!

— Здесь требуется помощь!

— Прорвало водопровод! Сейчас затопит подвал!

Разумеется, с самыми опасными случаями приходилось иметь дело военным: их посылали туда, где опасность обрушения была особенно велика.

Мы пробрались в подвалы через глубокие вентиляционные шахты. Чтобы проникнуть туда, откуда доносились крики, необходимо было разрушить кирпичную стену. Моя кирка попала во что-то мягкое — наверное, в живот какому-то бедняге, погребенному под развалинами. Ну и наплевать! У меня отпуск, а вместо отдыха приходится здесь копаться. От взрыва сотряслась земля: разорвалась еще одна американская бомба замедленного действия. И все же старались мы не зря. Под нашими ударами пала последняя кирпичная стена. Через образовавшийся проем в облаке пыли стали выбираться изможденные почерневшие люди. Кто-то из них бросился нас обнимать, радуясь, что заточение, наконец, подошло к концу. Все узники были ранены. Пришлось нам самим спускаться в подвал, чтобы оторвать обезумевших от страха женщин от детей: они так прижимали их к себе, что чуть не задушили.

Я вытащил первого же ребенка, который попался мне на глаза. Пятилетний малыш так сильно вцепился в мои брюки, что они вылезли из сапог. Он куда-то меня тащил. Рыдал он так сильно, что в перерывах между всхлипываниями у него замирало дыхание. Мальчик повел меня к нише в стене, в которой клетка для бутылок удерживала свод, готовый обрушиться. У моих ног под развалинами виднелось человеческое тело. Ребенок продолжал рыдать.

Я прокричал изо всей мочи:

— Свет, быстрее!

Кто-то поднес огонь. Нашим глазам предстал труп женщины, погребенной под развалинами хранилища для винных бутылок. Рядом с нею лежал мертвый ребенок, вцепившийся в мать. Мне удалось оторвать тело ребенка от матери: мне показалось, что он пошевелился. Таща с собой двух детей, я направился к выходу, передал спасателям ребенка, которого держал в руках. Второй еще некоторое время тащился за мной, но я оторвал его от себя. Он сам в состоянии о себе позаботиться. В Германии каждый должен быть готов подумать о себе сам, и чем раньше, тем лучше. Наши же руки требовались уже в другом месте.

Снова раздался рев сирен: англичане и американцы, как всегда, возвращаются. Они готовы устроить вторую бомбежку, пока мы спасали жертв первой. Бригадиры подали сигнал об отходе. Раздались голоса:

— Все в укрытие!

Но где найти это укрытие? В радиусе ста метров — одни развалины. Те, кто хоть чуть-чуть ориентировался на местности, бросились бежать в наиболее вероятном направлении. Заплакали до смерти испугавшиеся дети. Над нами раздался рев самолетов. Я тоже бежал, но я-то знал, чего ищу. Пожарная машина исчезла, однако наши ранцы остались на прежнем месте. Солдаты в спешке вытаскивали свои ранцы и убегали. Я узнал свой ранец по металлическому эдельвейсу, который пришил к лямке. Я схватил его, взял ружье… А как же мои подарки! Проклятье!..

— Эй, ты! Мой сверток!

Кто-то кинул мне сверток. Все уносили ноги.

— Эй! Это не тот! Погоди! Вот черт!

На другом конце города разрывались бомбы. Теперь не до подарков.

Я со всех ног пробежал по площади, еле увернулся от машины, торопившейся не меньше меня. Взрывались четырехсот– и пятисоттысячные бомбы, повсюду летело разбитое стекло.

На улицах почти никого не осталось. Лишь идиоты вроде меня еще искали укрытие. Несмотря на то что взор мне застилал едкий дым, в ярких вспышках я смог разглядеть силуэты домов. На одном из них различил белую наклейку, на которой черными буквами было написано: «Бомбоубежище. Тридцать человек». Какая разница, если там уже укрылось человек сто! Я бегом спустился по изогнутой лестнице, шедшей между двумя уцелевшими стенами здания. Кто-то догадался прикрепить лампу, освещавшую повороты лестницы. Но после двух поворотов путь заблокировал большой серый цилиндр. Я попытался протиснуться мимо него, но, когда пригляделся, кровь застыла у меня в жилах. Это была огромная бомба со сломанным оперением. Значит, она пролетела через все этажи здания. Весила она не меньше четырех тонн и в любую минуту могла взорваться. Я галопом побежал по лестнице обратно в темноту, освещавшуюся, подобно неоновой рекламе, неровными всполохами. Наконец, пытаясь перевести дух, бросился под стоявшую на площади скамейку и так и пролежал минут двадцать, пока сирены не объявили о прекращении бомбардировки. Когда, наконец, все утихло, я вернулся к солдатам, разгребавшим завалы. Лишь к утру меня отпустили. Тогда я и узнал новость, которая привела меня в уныние.

Мне не терпелось продолжить путешествие на запад. Я и так понапрасну потерял два дня отпуска. Теперь мне была дорога каждая минута. Местного солдата я спросил, как найти поезд на Кассель и Франкфурт. Он потребовал у меня пропуск, осмотрел его и велел идти за ним. Солдат привел меня в участок военной жандармерии. Через маленькое окошко я неотрывно смотрел, как мой пропуск переходит из рук в руки. На кусочке бумаги, привезенном из Ахтырки, добавилось несколько штампов. Затем мне вернули пропуск и холодным тоном сообщили, что я не смогу проехать дальше Магдебурга. Оказалось, что я дошел до крайней западной точки, на которую распространялось действие моей отпускной.

От потрясения я не мог прийти в себя. Стоял и молча смотрел на жандармов.

— Мы понимаем, вы расстроены, — сказал один из жандармов тем же официальным тоном. — В городском приемном центре о вас позаботятся.

Не говоря ни слова, я взял отпускной с конторки, куда положил его жандарм, и вышел через дверь. В горле застыли рыдания.

На улице по-прежнему ярко светило солнце. Я шел, шатаясь как пьяный; на меня глядели окружающие. Мне стало стыдно, я стал искать, где бы собраться с мыслями, укрылся в развалинах большого здания, присел на камень, схватил свой покрытый штампами пропуск и расплакался, как ребенок. Звук шагов заставил меня поднять голову. Кто-то, приняв меня за мародера, пошел за мной. Увидав, что я просто не в себе, человек вернулся на улицу. В те времена люди, к счастью, больше беспокоились о продовольственных карточках, чем о слезах. Я смог остаться наедине со своим горем.

Вечером того же дня я сел на поезд, идущий в Берлин. Судьба сама заставляла меня увидеть Нейбахов. Где живут мои немецкие родственники, я не знал, хотя в то время они и проживали в окрестностях Берлина. Осталось лишь две возможности: или пойти в комендатуру, или к Нейбахам. Я никак не мог успокоиться: я так ждал этого отпуска, я его заслужил, именно ради него записался в пехоту. А теперь у меня в руках лишь ненужный кусочек бумаги. Даже сверток с подарками и тот исчез: я оставил его в Магдебурге. Теперь мне придется идти пустым к Нейбахам — людям, которых я никогда раньше не видел. Денег купить что-то у меня не было.

Тем вечером мне повезло. В комендатуре Берлина меня направили в казарму, где выдали постель. Старый солдат, выслушавший мою историю с пропуском, посоветовал поговорить с фельдфебелем, занимавшимся регистрацией. Тот с сочувствием выслушал мой рассказ, записал все подробности и сказал, чтобы я вернулся через сутки.

На следующий день рано утром я отправился на поиски дома Нейбахов. Порядком поблуждав по городу, оказался наконец перед номером 112 по Клерингштрассе — простым трехэтажным домом с покрытой гравием дорожкой. От улицы его отделяла калитка. Девушка примерно моего возраста выглядывала из полуоткрытой двери на улицу. Немного поколебавшись, я решился все же спросить у нее, туда ли пришел.

— Сюда, — произнесла она с улыбкой. — Вам нужен именно этот дом. Они живут на втором этаже. Но в это время на работе.

— Спасибо, фрейлейн. Вы не знаете, когда они вернутся?

— Вечером, часов в семь.

— Благодарю, — сказал я, подумав, как долго мне предстоит ждать. Чем заняться в это время? Закрывая калитку, я еще раз поблагодарил девушку. Она робко улыбнулась и кивнула. Кого она ждет? Уж конечно, не Нейбахов.

Я уже успел пройти немного по Клерингштрассе, когда мне пришло в голову, что поговорить с девушкой я мог бы и подольше. Поколебавшись, я повернулся, надеясь, что она еще не ушла. Я готов был выслушать любой ответ и вскоре уже подходил к номеру 112. Девушка как будто и не уходила.

— Думаете, они уже вернулись? — рассмеялась она.

— Да нет, конечно нет. Но в этом городе я чужой. Лучше уж я посижу здесь на лестнице, чем буду снова блуждать в поисках дома.

— Вам придется ждать целый день. — Девушка не скрывала удивления.

— Думаю, да.

— Но вы могли бы погулять по Берлину. Здесь очень красиво.

— Согласен, мне так и следует поступить. Но право, в таком состоянии я все равно ничего не увижу.

Мое горе было столь велико, что даже не хотелось флиртовать с ней.

— Вы в отпуске?

— Да. У меня в запасе еще двенадцать дней. Но я не могу уехать из района Берлина.

— Вы вернулись с Восточного фронта?

— Да.

— Там, наверное, ужасно. Это написано у вас на лице.

Я с удивлением посмотрел на нее. Я подозревал, что выгляжу как сотрудник похоронного бюро, но никак не ожидал, что милая девушка скажет мне это в первые же минуты разговора.

Затем она говорила что-то о людях, живущих на третьем этаже, но я уже перестал слушать. Если она и вправду думает, что я выгляжу ужасно, беседа, которая хоть немного примирила меня с действительностью, скоро прекратится. Мысль об этом испугала меня. Я готов был на все ради продолжения нашего разговора.

Я попытался выдавить из себя улыбку и изобразить приятного собеседника. Я неловко спросил ее, знает ли она город.

— О да, — ответила девушка, не подозревая, какую ловушку я ей готовлю. — Я переехала в Берлин еще до того, как началась война.

Она рассказала мне о себе: часть дня она учится, а остальное время проводит в бригаде первой помощи в восьмичасовых сменах. Собирается стать учительницей. Я слушал вполуха. Звук ее голоса был так приятен, что мне хотелось только одного: чтобы она продолжала говорить. Я старался ей понравиться. Когда она замолчала, я заметил:

— Раз вам все равно не нужно быть в «Скорой помощи» до пяти, не могли бы вы показать мне достопримечательности города. То есть, конечно, если вы не заняты…

Она слегка зарделась.

— С радостью, — произнесла она. — Но мне надо поговорить с фрау X. (имя женщины стерлось из моей памяти).

— Понятно. Но у меня куча времени… Двенадцать дней…

Она рассмеялась.

Добрый знак, подумал я.

Так мы болтали почти час, до прихода фрау X. Не говорить о войне мы, разумеется, не могли, хотя я бы предпочел обойти эту тему стороной. Но я старался приукрасить свой рассказ, сочинял подвиги, которых и близко не видел. Какое дело этой девушке было до степной грязи: я не хотел рассказывать ей все как есть, не хотел, чтобы она почувствовала, что нам пришлось пережить. Зачем ей эта грязь, кровь, серый горизонт, которые не выходят у меня из головы. Я боялся заразить ее переполнявшими меня страхом, болью, боялся, что она не захочет слушать. Я рассказывал о героических подвигах, напоминавших голливудские фильмы. Мы весело смеялись, и наша беседа не прервалась.

Наконец, появилась фрау X. Вначале она с неодобрением воззрилась на нас. Но затем Паула — так звали девушку — объяснила, что я друг Нейбахов.

— По правде говоря, сударыня, я был дружен с их сыном Эрнстом. Хотел навестить его семью.

— Понимаю, юноша. Не стесняйтесь, идите ко мне, здесь и подождете. Вам будет гораздо удобнее. Нейбахи — какое несчастье! Как они только выдержали такое! Подумайте: потеряли двух сыновей за десять дней! Просто ужасно! Молю Господа, чтобы война закончилась, пока не убили моего сына.

Значит, Нейбахам уже сообщили… Они узнали о смерти не только Эрнста, но и еще одного сына. Я даже и не знал, что у Эрнста был брат. Передо мной снова, как в тот день, встала страшная картина: Эрнст, Дон, «татра». «Эрнст, я тебя спасу! Не плачь, Эрнст!» Лишь взглянув на Паулу, я смог стереть образ прошлого. Его нужно стереть из памяти, я должен все забыть. Со мной рядом Паула, она улыбается… Забыть… как это трудно!

— Если хотите, подождите здесь, а то пойдемте ко мне, — повторила пожилая дама. К семнадцатилетнему парню она обращалась как ко взрослому мужчине. — Как погиб Эрнст?

— Простите, мне трудно об этом говорить. — Я опустил глаза.

Но это не помогло. Мой взор упал на сапоги: именно этими сапогами я утаптывал землю на могиле Эрнста. Все напоминало мне о нем, кроме улыбки Паулы.

— Тогда вам придется что-нибудь придумать, — сказала добросердечная женщина, поняв, что скрывается за моим молчанием. — Пожалейте их.

— Можете не сомневаться, сударыня, — ответил я. — В этом у меня уже есть опыт.

Фрау X. перевела разговор на другую тему, не желая еще больше огорчать меня. Она, оказывается, была портнихой, а Паула ей помогала. Мы поднялись наверх. Фрау X. принесла большой кувшин какао с молоком и завела беседу с Паулой.

— Надеюсь, Паула, ты не дашь скучать здесь нашему другу Сайеру. Непременно покажи ему Унтер-ден-Линден и Зал победы. Молодому человеку нужно отвлечься от мрачных мыслей. Я отпускаю тебя на сегодня.

Я готов был расцеловать ее.

— Но, фрау X., как же с работой, которую я должна…

— Нет, нет, нет… Покажешь ему город. Нет ничего более срочного.

От всего сердца я поблагодарил добрую женщину. Радовалась ли Паула нежданному выходному? Мне не было до этого дела. Я был слишком доволен тем, как складывались обстоятельства, и не хотел задумываться над чужими чувствами.

Мы направились в горы, пообещав к обеду вернуться. Я шел рядом с Паулой, не помня себя от радости. Чтобы поддразнить меня, она пошла таким же широким военным шагом, что и я. Мы миновали выкрашенную в красный цвет будку: здесь торговали вяленой рыбой. Мне пришло в голову купить Пауле рыбу. Она пошла за мной, не переставая улыбаться своей восхитительной улыбкой. Женщина, продававшая рыбу, положила две порции на толстые куски хлеба и добавила масла. После этого она попросила у нас продовольственные карточки.

— Но у меня нет карточки. Я здесь в отпуске. — Я улыбнулся, надеясь растрогать торговку.

Но это не помогло. Паула помирала со смеху. Я чувствовал себя полным идиотом.

— Да подавись ты своей рыбой! — добавил я по-французски.

Обед с хозяйкой Паулы превзошел все мои ожидания. Несмотря на дефицит, добрая женщина приготовила превосходные блюда. Она достала вино. Я залпом выпил бокал, чтобы проглотить комок, подступивший к горлу, и сразу почувствовал, что пьянею. Вышел из-за стола в странном приподнятом настроении и начал напевать марш. Но ни Паула, ни фрау X. конечно же не подпевали мне. С опозданием придя в себя, я попросил у них прощения, хотя затянул еще одну песню, которая, впрочем, была ничем не лучше.

Хозяйка посмотрела на меня с удивлением, к которому примешивался страх. Паула заерзала на стуле. Я казался им существом из другого мира. Хозяйка, решив, что в таком состоянии я испорчу ей фарфор, предложила Пауле вывести меня на свежий воздух. Повинуясь приказу, Паула вытащила меня из квартиры. Общество напившегося солдата, который в любую минуту может наделать глупостей, было ей явно не по нутру.

На лестнице моя стеснительность уступила место взявшемуся невесть откуда нахальству. Я схватил Паулу за талию и закружил ее в танце, перебирая заплетающимися ногами. Она нахмурилась и так резко оттолкнула меня, что я чуть не растянулся на полу.

— Прекрати, или я с тобой никуда не пойду, — сказала она.

Меня словно холодной водой из ушата окатили. Какой же я идиот! Из-за собственной глупости, может, навсегда потерял Паулу.

— Паула! — в отчаянии закричал я.

Я застыл на месте. Паула уже спустилась с лестницы и стояла в дверном проеме. Ее фигура была освещена солнцем.

— Ну ладно, — сказала она. — Пойдем, только держи себя как полагается.

Еще не придя в себя от оцепенения, я обрадовался внезапному счастью.

— Что ты еще хочешь посмотреть?

— Не знаю, Паула. Что ты скажешь.

Я еще не пришел в себя от страха Ясное дело, Пауле надоело возиться с пьяным солдатом. Надо было бы мне стать офицером. Раздраженный голос Паулы раздавался в моих ушах… В помутневшем сознании я слышал голос фельдфебеля:

— Эй, ты там. Садись в «татру».

— Ну, ты решил? Куда пойдем?

— Газуй. Смотри, куда едешь!

— На твоей форме пятна. В следующий раз будь осторожнее…

— Ну, ты уже решил?

Так точно, господин лейтенант! Да, конечно, Паула.

Неожиданно она схватила меня за рукав, выведя из полусонного состояния. Я взглянул на нее. Наверное, в моих глазах застыла печаль. Она удивилась.

— Пойдем хотя бы на площадь, — сказала она. — Там и решим. Пошли.

Паула потянула меня за собой. Я не сопротивлялся, хотя знал, что, если мы наткнемся на офицера или на военного жандарма, мой отпуск тут же обернется работой в трудовом лагере. Держать девушку за руку на улице строго возбранялось. Но, когда я сказал об этом Пауле, она лишь засмеялась:

— Об этом не беспокойся. Я же не напилась. Я их вовремя замечу.

Поскольку я почти потерял способность говорить, Паула взяла инициативу в свои руки. Она водила меня по всему городу, показывала и рассказывала, но я думать ни о чем и не мог, кроме нее.

Мне было хорошо с ней. Она все больше очаровывала меня своей искренностью и влекла чем-то таинственным и загадочным, чему я не находил названия, но чувствовал ежеминутно.

На ней была темная юбка и светлая шелковая кофточка с крохотным кружевным воротничком. По тротуару постукивали каблучки модных туфель. Мы шли по вымощенной брусчаткой улице с узенькими, выложенными плиткой тротуарчиками, отделанными каменными скосами и бордюрами. На стенах многих домов густо зеленел виноград. Некоторые из них до третьего этажа были увиты его цепкими лозами.

Возле готической громады собора улица сворачивала, а дальше над липами сиял широкий простор. Чуть поодаль виднелся каменный мост через ров. Это был въезд в древний, с полуразрушенными стенами замок, по другую сторону от которого в глубине тенистого парка высился дворец за фигурной оградой.

— Там теперь музей, — сказала Паула. — Мы туда когда-нибудь сходим, я обожаю старину. А теперь давай спустимся вниз, на набережную нашей красавицы Шпре.

Паула говорила искренне, но я не мог отогнать от себя чувство, что она лишь выполняет свой долг, а на самом деле не испытывает ни малейшего удовольствия от общения со мной.

Действительно, я невесть зачем плелся по аккуратным улочкам Берлина. Почему кто-то должен терпеть пьяного солдата только на том основании, что тот провел много месяцев в снегу, грязи и ужасе? Те, кто счастливы, не могут понять людей, которые боятся радости. Мне надо было еще научиться понимать других, приспособиться и вести себя спокойно, никого не шокировать, правильно улыбаться — не слишком широко, не слишком напряженно. Рискуя показаться грубым или безразличным, я должен цзбежать того впечатления, которое, как мне кажется, производил после войны во Франции, рассказывающего скучные истории о войне. Мне порой хотелось убить тех, кто обвинял меня во лжи. Мне, паршивому солдату, которому не повезло служить в армии противника, нужно было научиться жить, потому что умереть у меня не получилось.

В пять часов, у Одербркже, дав подробные указания, как вернуться на Клерингштрассе, Паула оставила меня. Прощаясь, она держала меня за руку и улыбалась, будто ей было жаль расставаться со мной.

— Вечером я загляну к Нейбахам, — сказала она. — В любом случае, увидимся завтра. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Паула.

Вечером я встретился с Нейбахами. В лице фрау Нейбах я без труда узнал своего друга. Несчастные люди не желали распространяться о трагедии, которая поставила крест на их мечтаниях. Идея послевоенной Европы больше ничего для них не значила: ведь умерли те, кто должен был унаследовать ее. Тем не менее они изо всех сил старались отнестись ко мне как можно радушнее. К нам присоединилась и фрау X., которая столь благородно предложила днем мне промочить глотку. После одиннадцати ненадолго появилась и Паула. Наши глаза встретились. Паула пошутила:

— Пришлось днем дать ему урок хороших манер. Он принялся петь и танцевать прямо посреди улицы.

Я вглядывался в лица своих новых знакомых. Отругают они меня или засмеются? К счастью, мы смеялись все вместе.

— Ты поступила нехорошо, Паула, — сказала добрая фрау X. — Попроси у него прощения.

Паула, покраснев, с улыбкой обошла стол и поцеловала меня в лоб. Я сидел, будто приговоренный на электрическом стуле, покрылся краской и не в силах был пошевелиться. Все это поняли и закричали:

— Прощена!

Паула радостно попрощалась с нами и скрылась за дверью.

Паула! Паула! Как бы я хотел… сам не знаю чего. Я сидел окаменев, не понимая, о чем идет речь за столом.

Они расспрашивали меня о родителях, о прежней жизни, но, слава богу, не о войне. Мои ответы были уклончивыми. На лбу горел поцелуй Паулы. Я бы с радостью ежедневно стоял с нею одной в карауле — вместо того чтобы с пятью-шестью солдатами на войне.

Было уже поздно. Я искал предлог выйти из-за стола. Но пришлось просидеть с приветливыми хозяевами еще час, когда, наконец, все не собрались спать. Нейбахи предложили мне комнату Эрнста. Я рассыпался в благодарностях: к сожалению, военный распорядок таков, что мне нужно вернуться в центр. На самом деле мне становилось не по себе от мысли, что я буду спать в постели Эрнста. К тому же хотелось прогуляться по улицам. Вдруг наткнусь на Паулу.

Нейбахи понимали суровость военного распорядка и не слишком настаивали. На улице меня внезапно охватила радость, я засвистел. Весело спрашивал прохожих, как пройти в центр, и без труда добрался до казарм. Паулу я не встретил. Я прошел мимо конторки, за которой два штатских играли в карты с солдатами. Один из них был фельдфебель, пообещавший решить проблему с моим отпуском.

— Эй, ты, — позвал он.

Я развернулся и отдал честь.

— Это ты ефрейтор Сайер?

— Так точно, господин фельдфебель.

— Отлично. У меня для тебя хорошие новости. Кто-то из твоих родных приедет сюда навестить тебя через пару дней. Мне удалось добиться пропуска для членов твоей семьи.

— Не знаю, как и благодарить вас, герр фельдфебель. Правда, я вам очень благодарен.

— Да я сам вижу, парень.

Я щелкнул каблуками, повернулся, а четверо мужчин обменивались шуточками на мой счет.

— Ты развлекся в отеле «Фантазио», а?

Они, вероятно, имели в виду бордель.

Я лег спать, но провел бессонную ночь: все мысли занимала Паула.

Прошло два дня, наполненные радостью. Я ни на шаг не отходил от Паулы. Обедали мы у фрау X., а ужинали у Нейбахов. Фрау X., от которой ничто не скроется, заметила, что между мною и Паулой возникли какие-то чувства. Это ее пугало. Она несколько раз давала мне понять, что война еще не закончилась и глупо в такой обстановке влюбляться. Потом я могу раскрыть свои чувства, но сейчас думать о любви преждевременно.

В моем неоформившемся сознании война никак не могла повлиять на любовь к девушке. Ни о чем другом не могло быть и речи. Единственные ограничения налагала продолжительность отпуска, но как раз это-то от меня не зависело.

Поскольку кто-то из моей семьи должен был навестить меня, слишком удаляться от центра я не мог, и ночевал только там. Но при этом терял бесценное время, которое мог бы провести с Паулой. В день ожидаемого прибытия родителей я возвращался в центр раз пять или шесть. Наконец ближе к вечеру добряк фельдфебель сказал мне:

— Кое-кто ждет тебя в казармах, Сайер.

— А, — заметил я, как будто этого меньше всего ожидал. — Спасибо, герр фельдфебель.

Я взбежал по ступеням и открыл настежь дверь большой комнаты, где провел уже несколько ночей. Быстро оглядев двойной ряд коек, я встретился глазами с человеком в темно-сером пальто. Это был мой отец.

— Здравствуй, папа, — произнес я.

— Ты возмужал, — сказал отец свойственным ему робким тоном. — Как ты? Мы почти ничего не знаем о тебе. Мать жутко беспокоится.

Я внимательно слушал, как всегда, когда говорил с отцом. Я понял, что здесь, в самом центре Германии, в казармах, где все напоминает о беспрекословной войсковой дисциплине, он чувствует себя не в своей тарелке.

— Может, выйдем, папа?

— Как хочешь. Да, кстати. Я привез для тебя гостинец. Мы с мамой долго его собирали. Немцы держат его внизу. — Произнося «немцы», он понизил голос, как будто говорил о банде ублюдков.

Несмотря на то что отец взял в жены немку, он никогда не испытывал добрых чувств к Германии. Он так и не смог забыть ужасы первой войны, хотя с ним, военнопленным, обращались неплохо. Но то, что один из его сыновей служит в германской армии, мешало ему слушать новости по лондонскому радио.

Внизу я спросил у фельдфебеля, где посылка. Он передал мне ее, а к отцу обратился на безупречном французском:

— Мне очень жаль, месье, но в казармы запрещено вносить пищу. Вот ваша посылка.

— Благодарю вас, — ответил отец. Он явно был смущен.

Пока мы шли по улицам и разговаривали, я просмотрел содержимое посылки: плитка шоколаду, печенье и — о, радость! — пара носков, которые связала заботливая бабушка.

— Их мне как раз и не хватало.

— Я думал, тебя больше всего порадуют сигареты и шоколад. Но разумеется, у тебя нет в этом недостатка. — Мой отец был убежден, что мы с утра до ночи только и делали, что пировали. — Здесь же все иначе. Немцы забирают все.

— Да, у нас нормально. — Я уже научился наслаждаться сегодняшним днем и не думать о том, что несет с собой завтрашний.

— Что ж, тем лучше. У нас все не так здорово. Твоя мать с трудом может наскрести что-нибудь поесть. Нам приходится нелегко.

Я не знал, что ответить, и захотел вернуть ему гостинец.

— Да-а, — протянул отец. — Остается надеяться, что война скоро закончится. Немцам дают прикурить. По лондонскому радио только и слышишь: американцы то, американцы се. Италия… союзники…

Сказанное отцом стало для меня новостью. С песней прошел отряд военно-морских пехотинцев. Я, как полагается, отдал честь. Отец с отвращением взирал на меня. Когда во Франции творится черт знает что, ничто не могло его радовать.

Целые сутки он рассказывал мне о страданиях Франции, поясняя такие подробности, будто говорил с канадцем или англичанином. Я оказался в трудном положении, не знал, как отнестись к его словам. Я сдерживал себя, ограничившись короткими репликами: «Да, папа. Конечно, папа». Мне хотелось бы поговорить о чем-то еще, позабыть войну, рассказать о моей любви к Пауле. Но я боялся, что он не поймет меня и только рассердится.

На следующий день я проводил отца, пребывавшего в мрачном расположении духа, на вокзал. Я, как дурак, взял под козырек, когда отправлялся поезд, — от этого ему стало еще хуже. Мимо меня проплыло его встревоженное лицо. Стоял жаркий июньский вечер. Я увижу его снова только через два года, годы, которые растянутся на целую вечность.

Как только уехал отец, я бросился к Нейбахам. Я извинился за то, что не представил отца. Ведь мы провели с ним так мало времени. Они все поняли и нисколько не обиделись. Понимая мое нетерпение, фрау Нейбах сказала, что Паулы не будет до завтрашнего дня. Как такое вынести: мы и так потеряли целые сутки, плюс к этому день и ночь: у меня осталось всего семь-восемь дней, поэтому дорог был каждый час. Во время обеда у Нейбахов я хранил мрачное молчание, но они отнеслись к моим чувствам с уважением. Затем я пошел бродить по улицам, надеясь встретить свою возлюбленную. Так я ходил почти час. Часы пробили одиннадцать, и тут их заглушил рев сирен. Он слышался повсюду. Немногие огни, горевшие на улицах (по-прежнему поддерживалось затемнение), и те исчезли. Пожарные и жандармы уже вышли на защиту города. Над черным небом Темпельгофа послышался рев двигателей, выхлопы которых прочерчивали полосы в воздухе. Улицы заполонили мотоциклы местных дружинников: они призывали немногих прохожих в укрытие. Я оставался на улице. И тут же попал под шквал вражеских бомб.

Я знал, что, как только начнется бомбежка, заработают бригады первой помощи: значит, я, возможно, встречу Паулу. Я встал в дверном проеме напротив входа в бомбоубежище, находившееся в невысоком доме близ канала. Отсюда мне открывался вид на канал и далекий горизонт, слегка прикрытый небольшим туманом. На северо-западе небо освещали казавшиеся ненастоящими вспышки огня: обстрел, наверное, вели по заводам в Шпандау. То здесь, то там появлялись всполохи, прямо как во время фейерверка. Бесчисленные орудия противовоздушной обороны создавали непроходимый заслон против идущей на нас смертельной тучи. Каждая яркая вспышка, неожиданно появлявшаяся в небе и падавшая на землю, означала гибель еще одного вражеского самолета. Стену, к которой я прислонился, сотрясло от взрыва. Хотя мои глаза болели от непрерывной смены ярких молний и тьмы, я неотрывно смотрел на улицу и набережную, по которой бежали люди, до сих пор не нашедшие укрытия. Раздавшаяся затем какофония разбитых стекол оповестила, что в километре от меня город накрыло бомбами. По каналу пошли большие волны.

Вокруг меня все рушилось. Несмотря на то что мне хотелось остаться на улице, чувство страха пересилило: я побежал в убежище. Тротуар под моими сапогами отдавался гулким звуком. Вскоре я уже пробирался сквозь толпу испуганных людей. Царила удушающая атмосфера Мощный рев, доносившийся одновременно сверху и снизу, сносил с потолка кусочки штукатурки. Люди искали поддержку друг у друга и не находили ее. Дети со свойственной только им наивностью спрашивали: «Что это так воет, мама?» Матери в ответ только гладили светловолосые головки дрожащими пальцами. Те, кому повезло верить в Бога, молились. Я прислонился к трубе, по которой передавался каждый звук, каждое сотрясение, доносившиеся с улицы Шум моторов становился все громче, воздух застывал в легких. Затем раздался грохот, будто на нас неслись тысячи локомотивов. Из темноты доносились крики людей, не помнящих себя от ужаса. Зажглось электричество. Затем все бомбоубежище наполнилось густой темной пылью, сыпавшейся снаружи. Кто-то закричал:

— Закройте дверь!

Дверь захлопнулась. Мы оказались в братской могиле. Некоторые женщины выли и рвали на себе волосы. Пять или шесть раз, будто движимый сверхмощной силой, сотрясся пол. Мы прижимались друг к другу. Час спустя, когда буря улеглась, все выбежали из этой адской дыры. Пред нами предстало зрелище, достойное пера Данте. Темные воды канала озаряло пламя пожара, охватившего парапет. То, что некогда было аккуратной улочкой, превратилось в груду обломков, окаймлявших две гигантские расщелины. В летнем небе отражались всполохи пожарищ, отовсюду шел едкий удушливый дым. В разных направлениях бежали люди. Как и в Магдебурге, меня тут же включили в бригаду, занятую разбором завалов.

После такой ночи и большей части утра я с ног валился от усталости. Наконец мне удалось найти Паулу, которая чувствовала себя не лучше, чем я. Радость, охватившая меня, когда она сказала, что волновалась за меня, сполна отплатила мне за все пережитое ночью.

— И я думал о тебе, Паула. Всю ночь искал тебя.

— Правда?

По ее тону я понял, что она испытывает те же чувства, что и я.

Я не мог оторвать глаз от юной девушки. Хотелось сжать ее в объятиях. Я почувствовал, что краснею. Она нарушила молчание.

— Еле на ногах стою, — сказала Паула. — Может, поедем за город, в Темпельгоф? Так будет лучше.

— Отличная мысль, Паула. Поедем.

Я уговорил проезжавшего мотоциклиста, и мы с Паулой поехали к аэродрому гражданской и военной авиации в Темпельгофе. Сойдя с шоссе, мы поднялись на холмик, покрытый каким-то губчатым лишайником, и с удовольствием на нем растянулись. Стоял чудесный день. В километре от нас местность пересекали дорожки аэропорта, с которых с удивительной скоростью поднимались в небо учебные самолеты «Фокке-Вульф». Паула лежала на спине, ее глаза были закрыты, казалось, она спала. Я, облокотившись на локоть, смотрел на нее так, как будто остальной мир перестал существовать.

В голове у меня проносились тысячи слов о любви, но я не мог выдавить ни звука. Я понимал, что именно сейчас могу и должен сказать ей все, что больше ждать нельзя, что лучше момента не найти, глупо так стесняться… Может, Паула молчит нарочно, чтобы дать мне высказаться. Ведь время идет, мой отпуск кончается. Но, как я ни уговаривал сам себя, моя любовь к Пауле не могла найти подходящих слов. Она прошептала:

— Как ярко светит солнце.

Я ответил какой-то глупой фразой. Наконец, отважившись, я протянул свою руку к ней. Кончики наших пальцев соприкоснулись. Какое-то время я застыл неподвижно и просто ощущал это удивительное прикосновение. Наконец, собрав всю смелость, я взял ее ладонь в свою. Она не сопротивлялась.

Робость стала для меня большим препятствием, чем минное поле. Еще немного я лежал на спине, собираясь с силами, смотрел в небо и не помнил себя от счастья. Окружающее перестало для меня существовать.

Паула повернулась ко мне лицом. Ее глаза были закрыты, как и прежде, а рука сжимала мою руку. Поддавшись охватившим меня чувствам, я, кажется, сказал, что люблю ее. Затем долго собирался с мыслями. Не знаю, сказал что-то или нет. Паула не шевелилась. Мне казалось, что я вижу сон.

В воздухе раздался рев сирен, оглашавших округу. Мы посмотрели друг на друга.

— Это налет? — спросила Паула.

Такая возможность казалась маловероятной. В то время налеты днем еще были редкостью. Однако ошибиться было невозможно. Да, самолеты заходили на город. В аэропорту набирали на дорожках скорость самолеты.

— Истребители идут в воздух, Паула! Это действительно налет!

— Ты прав! Посмотри: люди бегут в убежище.

— И нам нужно в убежище, Паула.

— Но мы здесь в полной безопасности — здесь же не город. Они будут снова бомбить Берлин.

— Наверное, ты права. Нам здесь не так опасно, как в этих душных дырах.

Над нашими головами взмыли в небо истребители.

— Десять… двенадцать… тринадцать… четырнадцать! — кричала Паула, указывая на «Фокке-Вульфы», пролетавшие над нашими головами. — Удачи нашим пилотам!

— Вперед, ребята! — завопил я.

— Вперед, — повторила Паула. — Сейчас светло, им все будет видно. Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре — как их много! Ура!

Стартовали тридцать истребителей. Их тактика состояла в том, чтобы как можно выше подняться в небо и оттуда ударить в тыл вражеским бомбардировщикам. Издалека доносилась стрельба зенитных орудий.

— Если нам удастся перехватить их здесь, на подлете, до Берлина они не доберутся, — сказала Паула.

— Надеюсь, так и будет, Паула.

Я уже и позабыл про налет, будь он неладен. Из-за него я выпустил руку девушки. Решив, что истребители и сами знают, что делать, я снова приблизился к Пауле. Но тут рев вражеских бомбардировщиков заглушил звуки аэродрома.

— Смотри, Гиль, — сказала Паула, как всегда, неправильно произнеся мое имя. — Они летят оттуда — гляди!

Хрупкой рукой она указала на множество черных пятен в бледно-голубом небе, которые с каждой секундой становились все больше и больше.

— Сколько их! — вскрикнула она. — Гляди, вон летят еще.

Я смотрел, как на город и на нас с обеих сторон надвигаются полчища самолетов. Шум двигателей становился все громче.

— Их, наверное, сотни.

Я испугался — за нас, за нее, за свое счастье.

— Надо выбираться отсюда, Паула. Становится слишком опасно.

— Да что ты. — Паула нисколько не испугалась. — Что с нами может случиться?

— Вдруг они начнут бомбить и нас: надо найти укрытие.

Я попытался утянуть ее за собой.

— Смотри. — Ее словно заворожило зрелище приближающейся опасности. — Они летят прямо к нам!

Зенитки из города начали обстрел бомбардировщиков.

— Ну же, быстрее. — Я схватил Паулу за руку. — В укрытие.

До бомбоубежищ, расположенных на территории аэродрома, нам не добежать. Я потянул Паулу к оврагу близ большого дерева.

— Но где же наши истребители? Она задыхалась.

— Сбежали, наверное: у врага слишком большое превосходство.

— Как ты можешь такое говорить! Немецкие асы не трусы!

— Им ничего не остается, Паула. Против них не меньше тысячи бомбардировщиков.

— Ты не имеешь права так говорить о наших героях!

— Прости, Паула. И верно: даже помыслить себе не могу, что они сбежали.

Над городом снова раздался грохот бомбежки. Германские солдаты не убегают, так-то оно так. Но кому об этом лучше знать, чем мне: ведь я отступал от самого Дона до Харькова. Правда, надо признать, немцы мужественно сражались против превосходящих (иногда в тридцать раз) сил противника. Так было и в России. Из оврага мы наблюдали, как бомбят город: удару подверглась также третья часть аэродрома и почти весь Темпельгоф.

Днем налеты совершались еще с большей жестокостью, чем ночью. В тот день Берлин и окрестности бомбардировали тысяча с лишним англо-американских самолетов. Им противостояло всего шестьдесят истребителей. Основной удар по противнику нанесла наша зенитная артиллерия: было сбито не меньше сотни самолетов. Наши пилоты-истребители действительно не трусили, но и им крепко досталось.

И ныне я, как наяву, слышу свистящий звук бомб, с высоты семи-восьми тысяч футов обрушившихся на Темпельгоф и аэродром, чувствую, как под их ударами сотрясается земля. Я вижу воронки, проделанные бомбами, горящие дома, облака дыма, поднимающиеся в небо на несколько сотен метров из нефтехранилищ, в которых начался пожар… Смотрю, как на жителей пригорода спускается дым. С широко раскрытыми от ужаса глазами я наблюдаю, как ураган вырывает из земли сразу десять-двенадцать деревьев. Слышу, как ревут двигатели сбитых самолетов, вижу, как они теряют высоту, взрываются и падают. А еще я вижу ужас в глазах Паулы, прижавшейся ко мне. Вокруг нас все горит и рушится. Мы спрятались на самом дне овражка, сжавшись в комочек. Паула спрятала лицо между моим плечом и щекой; я чувствую, как она дрожит; а вместе с нею дрожит земля.

Мы, испуганные будто маленькие дети, наблюдали за происходящим, не в силах пошевелиться. Уже после прекращения бомбардировки, унесшей двадцать две тысячи жизней, в Темпельгофе все еще раздавались взрывы бомб замедленного действия. Не меньше пострадал и Берлин; обычная жизнь столицы была полностью парализована. В Шпандау продолжался пожар, а на юго-западе города и через пятнадцать часов взрывались бомбы. Казалось, Темпельгофа больше не существовало.

Не помня себя от ужаса, выбрались мы из убежища. Паула не выпускала моей руки и непрерывно дрожала.

— Гиль, — произнесла она. — Какой ужас. Ты только посмотри: я вся в грязи.

Ее голова опустилась ко мне на плечо. Даже не задумываясь, я поцеловал ее в лоб. Она не сопротивлялась. Теперь я не боялся поцеловать возлюбленную: мы уже прошли через полудетские игры. Я поцеловал ее волосы, как целуют испуганного ребенка. Ее слезы напомнили мне о плаче мальчика из Магдебурга. Я подумал и об Эрнсте, обо всех рыданиях и боли, испытанной на войне. Я испытал жалость и проявлял ее. Мое счастье слишком смешалось с болью. Я не мог принять его и забыть об остальном. В непрекращающемся хаосе моя любовь к Пауле казалась невозможной. Пока в разрушенных домах плачут дети, я не смогу жить с любимой. Ни в чем нет уверенности. Может, мне и не суждено пережить этот чудесный летний день, останется лишь моя любовь к Пауле, а я даже не знаю, как о ней сказать.

Все небо покрылось дымом: горел Темпельгоф, дороги, Берлин. Я перевел взгляд со светлых волос Паулы на царившие вокруг разрушения.

Мы снова упали на землю. Я не знал, как успокоить ее. Собравшись с силами, мы медленно направились к дороге, по которой ехали в направлении Темпельгофа грузовики спасателей. Не подавая сигнала, рядом остановился грузовик.

— Садитесь, молодежь. Нужна ваша помощь.

Мы переглянулись.

— Да, идем.

— Паула, я помогу тебе.

Спасатели забирали с собой всех встреченных на пути. Они решили оставить на произвол судьбы один район города и спасти второй. Несколько часов мы работали на развалинах, вытаскивали раненых. В наиболее опасных местах действовал отряд гитлерюгенда.[10] Многие из добровольцев погибли, будучи погребены под обрушившимися зданиями. Глаза мои по-прежнему застилал дым, а перед взором все время стояли картины происшедшего. Когда стемнело, мы зашли в полуразрушенный дом. Паула взялась за пуговицу на моем грязном кителе.

— Думаешь, мы сумеем здесь поспать? — спросила она.

— Кто знает. В любом случае…

— Вдруг нас обнаружат. Будут неприятности… О чем она думала?

— Да наплевать. Я слишком устал.

Паула, облизавшая пораненный палец, ничего не сказала. Я готов был сразиться хоть с Богом, хоть с дьяволом. Я обнял ее и страстно поцеловал; ее руки гладили мои волосы. Мы хотели вернуть то, что не удалось осуществить днем, но усталость взяла свое, и мы погрузились в сон.

Весь следующий день мы провели на спасательных работах. Чтобы более или менее наладить жизнь города, понадобилась неделя. Однако уже вечером нас сменили новые отряды добровольцев. К счастью, мне не дали никаких особых поручений.

Прошло еще два дня. Я не отходил от Паулы. Каждый день приносил из привезенной отцом посылки новую порцию шоколада и сигарет. Город зализывал раны и хоронил мертвецов. По улицам тянулись длинные погребальные процессии. Однако все уже возвращалось к своему обычному ритму.

В моем распоряжении оставалось пять дней. Паула делала все, чтобы отвлечь меня. К счастью, больше налетов не было. У Нейбахов выбило стекла и разрушилась крыша. В ста пятидесяти ярдах, на площади, упали бомбы: теперь она напоминала улицу в Минске.

У матери Паулы, с которой я встретился, закрались подозрения: ведь мы с ее дочерью не расставались ни днем, ни вечером. Но она понимала, в какое время мы живем, и не особенно протестовала. Однажды Паула, у которой было больше денег, чем у меня, повела меня в кино. Мы смотрели фильм «Необъятное море», в основу которого легло стихотворение о водяных лилиях.

Так мы прожили до последнего моего дня в Берлине. Я должен был прибыть на Силезский вокзал в семь часов вечера. Наше прощание с Нейбахами было трогательным. Они понимали, что я хочу провести оставшееся время с возлюбленной. Фрау Нейбах убедила меня взять теплый пуловер, который когда-то носил Эрнст. Ее муж подарил мне сигары, мыло и две коробки консервов. Они обняли меня и заставили пообещать, что во время следующего отпуска я навещу их. Я заверил их: так и будет, я буду время от времени присылать им весточки. Со своей стороны, я попросил их позаботиться о Пауле.

— Ты ведь ее любишь? — спросила меня фрау Нейбах.

— Конечно, фрау Нейбах. — Я попытался произнести эти слова спокойно, но мои чувства готовы были выплеснуться наружу.

Я расцеловал их и ушел. Фельдфебель позволил Пауле пойти в казармы и помочь мне упаковать пожитки.

От горя у меня сжималось горло. Сколько времени пройдет, прежде чем я снова увижу Паулу? Мы без конца повторяли, как любим друг друга, и нам слегка полегчало. Через три-четыре месяца мне наверняка дадут новый отпуск, а Паула конечно же будет ждать меня. Она клялась, что будет писать мне каждый день, что совсем скоро мы будем принадлежать друг другу, что мы поженимся. Ее губы во время поцелуев тысячу раз повторяли мне эти слова. Война уже скоро закончится: ведь так дальше продолжаться не может. Мы не выдержим такой зимы, как в прошлом году. Все сполна натерпелись, бои придется прекратить. В этом мы были уверены.

Мы добрались до Силезского вокзала и здесь узнали, что из-за бомбардировок перрон, с которого отправлялся поезд, перенесли на полкилометра. Паула шла рядом со мной и, несмотря на обуревавшие ее чувства, улыбалась. Она несла с собой гостинец, который хотела отдать в последнюю минуту. На платформе красовались знамена в честь солдат, возвращающихся на Восточный фронт. Перед первым вагоном поезда на Познань мы остановились. Я поправил ранец и, повернувшись, увидел отчаянное лицо Паулы.

— Не печалься, любимая. Я так тебя люблю.

Я долго стоял так, не выпуская ее рук, и не мог ничего сказать. Я хотел бы обнять ее, но в общественных местах это было запрещено. Мимо проходили люди. На покрытом цементом перроне раздавались шаги солдат. Мир исчез для меня, оставалась одна Паула.

Вот и наступило время отправки. По моему телу пробежала дрожь, задергались пальцы. Смотритель в красной фуражке прошел по платформе и объявил станции: Познань, Варшава, Люблин, Львов, Россия. Эти слова доконали меня. Я с трудом собрался с духом.

— Паула…

Железнодорожник продолжал называть далекие пункты, в которые направлялся поезд.

— Паула… Как я буду жить без тебя?

— До свидания, любимый, — прошептала Паула. По лицу ее катились слезы.

— Паула, прошу… не плачь… умоляю… Ты же знаешь, я скоро вернулсь.

— Знаю, любимый. До свидания, Гиль. По другой платформе прошел взвод солдат, распевавших во все горло:

Эрика, мы тебя любим,

Эрика, мы тебя любим,

Поэтому мы и вернулись,

Потому и вернулись

— Слышишь, Паула… даже в песне поется о возвращении. Послушай…

Чувства душили меня. Я вернусь — вернусь только потому, что меня ждет Паула. Вот о чем поется в песне. И тут раздался сигнал отправления. Все кончено. Я прижал к себе Паулу и изо всех сил обнял ее.

— Займите свои места! Скорее! Скорее! Уезжающие, займите места в поезде! Внимание! Пассажиры, займите свои места! Внимание!

— Я люблю тебя, Паула. Мы скоро увидимся. Не плачь. Смотри, какой прекрасный день! Разве можно плакать в такой день!

Но Паула была безутешна. Я сам готов был разрыдаться. Вагоны поезда дернулись. Я вскочил на подножку. Паула махала рукой. Стоявшие на платформе люди плакали. Солдаты высунулись из вагонов. Пока поезд набирал скорость, Паула бежала за нами. Но в конце концов она отстала.

— Мы скоро увидимся, любимая!

Стоял такой прекрасный день; можно было подумать, что мы уезжаем на пикник. Еще долго я стоял на подножке и смотрел, как уменьшается силуэт возлюбленной. Наконец он исчез, исчез навсегда. Я вернусь, вернусь… Но я так и не вернулся. Я никогда больше не увидел Паулу, Берлин, Клерингштрассе и Нейбахов.

Война помешала мне выполнить свое обещание, когда же настал мир, оно потеряло цену. Франция жестоко напоминает мне об этом. Прости меня, Паула. Не я один виноват. Ты сполна познала горести войны, страх, боль. Может быть, ты тоже выжила. Всем сердцем я желаю, чтобы это было так. Тогда ты тоже вспомнишь обо мне. Война покончила с Берлином, с Германией, с Клерингштрассе, может быть, с Нейбахами, — но не с тобой, Паула, не с тобой: это было бы слишком… Я ничего не забыл. Закрыв глаза, я вспоминаю мгновения, которые мы провели вместе. Я снова слышу твой голос, ощущаю запах твоей кожи и сжимаю твою ладонь в своей…

Глава 5

Переподготовка для элитной дивизии

Вперед марш! Марш!

Я остался стоять в коридоре переполненного поезда. Не теряя ни секунды, открыл коробочку, которую дала мне Паула при расставании. В ней лежали две пачки сигарет, которые я подарил ей: их привез мне отец. Отец не курил, наверное, он годами собирал сигареты от случая к случаю. В коробочку Паула вложила короткую записку и свою фотографию. В записке она выражала надежду, что сигареты будут мне подспорьем в трудные минуты, которых впереди у меня еще много. Наверное, я раз десять перечитал записку, прежде чем засунул письмо и фотографию в пропуск.

Поезд двигался не спеша. Все погрузились в печальные размышления. Я нашел уголок, где не слишком качало, положил листок бумаги на оконную раму и начал письмо к Пауле. Но не тут-то было: ко мне подошел какой-то придурок из Альпийского корпуса и завел беседу:

— Вот и закончился отпуск. Вечно он заканчивается слишком быстро! Я тоже возвращаюсь — назад, к оружию!

Я посмотрел на него, но ничего не сказал. Он был просто невыносим.

— Погода стоит прекрасная, так что на фронте, видно, жарко. Помню прошлое лето. Как-то раз мы…

— Извини, друг, я пишу письмо.

— Вот оно что? Небось своей девчонке, угадал? Да не волнуйся ты так.

Мне захотелось проткнуть его штыком.

— Встречаются такие девчонки, ты не представляешь! Вот как-то в Австрии…

Вне себя от гнева я повернулся к нему спиной и попытался закончить письмо. Но стоял такой шум, что здесь было не до письма. Пришлось отложить это дело на потом. Долго простоял я, прижавшись к стеклу и глядя невидящими глазами на пробегающий мимо пейзаж. Ни на минуту не умолкали хриплый смех и разговоры. Многие шутили, чтобы отвлечься от страшной действительности: фронт простирался от Мурманска до Азовского моря, и двум миллионам едущих со мной солдат придется поплатиться на войне своими жизнями. Поезд шел с частыми остановками. На каждой станции выходили и садились гражданские военные. Последних было большинство: они направлялись на Восточный фронт. Ночью мы прибыли в Познань. Я бросился в центр перегруппировки, где до полуночи должны были проштемпелевать мой пропуск. Я думал, что меня сразу же направят в казармы, где я провел несколько часов на пути в Берлин. Шум толпы, скопившейся в военной жандармерии, не давал мне думать о Пауле. С формальностями было покончено гораздо быстрее, чем на пути в отпуск: было похоже, что в дьявольской машине непрерывно движется двойная очередь солдат. За десять минут мой истекший пропуск был подписан, проштемпелеван и зарегистрирован. Мне приказали идти в поезд номер 50, направляющийся в Коростень.

— Правда? — удивился я. — Когда же он отходит?

— Отправление через полтора часа. У вас еще есть время.

Значит, ночь мы проведем в дороге. Вслед за солдатами по деревянной галерее я прошел к поезду, состоявшему как из пассажирских, так и из товарных вагонов.

Я пробирался через шумную толпу, ища уголок, где можно присесть и все же написать письмо. По совету отца, который считал, что безопаснее всего ехать в задних вагонах, я прошел в один из них, пол которого покрывала солома, протиснувшись среди пяти пар ног, торчащих из открытой двери.

— Добро пожаловать, парень, — приветствовал меня какой-то пехотинец. — Приготовься к райскому удовольствию.

— Что, мальчик, ты с нами охотиться на русских? — добавил другой.

— Охотиться, и не впервые.

— Да что ты! В первый раз, верно, ехал в пеленке?

Что бы ни случилось, мы не теряли чувства юмора. Неожиданно среди других зеленых шинелей я разглядел Ленсена.

— Эй, Ленсен! Ленсен!

— Будь я проклят, — проговорил Ленсен, пробираясь мимо солдат, столпившихся у выхода. — Так ты не дезертировал!

— Ты, я смотрю, тоже!

— Для меня все не так: я же пруссак. Разве я похож на темноволосых дезертиров, сбежавших в Берлин?

— Хорошо сказано! — прокричал солдат, стоявший в проходе.

Ленсен смеялся, но я знал, что он говорит серьезно.

— Гляди-ка, — молвил он. — Вон и еще один из нашей банды.

— Где?

— Да же здесь на платформе: здоровяк, которому все нипочем.

— Гальс!

Я выпрыгнул из вагона.

— Кто выпал из гнезда, тому в нем больше не бывать! — крикнули мне вслед.

— Эй, Гальс!

Он увидел меня, и его физиономия засветилась радостью.

— Сайер! А я-то думал, как разыскать тебя в такой толпе.

— Это Ленсен тебя заметил.

— Он что, тоже здесь? Мы вернулись к поезду.

— Вы опоздали, ребята. Свободных мест нет.

— Это ты так думаешь! — рявкнул Гальс, схватил одного из солдат за ноги и вышвырнул его на перрон. Раздался всеобщий смех. Мы залезли в вагон.

— Вот это здорово, — заметил парень, которого выставил Гальс. Он забрался вслед за нами и потирал спину. — Если так пойдет дальше, скоро нас набьется здесь как тараканов, даже поспать не удастся.

— Значит, это ты, нахал, — произнес Гальс, пронзая меня взглядом. — Я ожидал от тебя вестей целых две недели.

— Прости… но когда я расскажу тебе, что произошло…

— Да уж, сочини что-нибудь поубедительнее. А то я и не знал, что говорить родителям.

Я рассказал другу о своих приключениях.

— Ничего себе. — Гальс сокрушенно покачал головой. — Здорово они тебя надули. А надо было меня слушать. Могли бы вместе поехать в Дортмунд. Там, конечно, тоже без конца объявляли тревогу, но самолеты только пролетали над нами. Тебе же пришлось несладко.

— Что ж, такова жизнь, — ответил я вроде бы с сожалением.

На самом деле я ни о чем не жалел. Если б я поехал с Гальсом, то никогда бы не встретил Паулу. А она сполна вознаградила меня за все, что я увидел при пожаре Темпельгофа.

— Ну и морда же у тебя, — посочувствовал Гальс.

Я был не расположен вести беседы. Гальс быстро понял мое настроение и оставил меня в покое. Мы растянулись на соломе и попытались заснуть. Каждый раз, когда поезд лязгал на стрелке, мне казалось, что Паула все дальше уходит от меня. Мы проезжали деревни, города, леса, такие же темные, как ночь, бесконечные пространства. Поезд не останавливался. Наступил рассвет, а мы по-прежнему были в пути. Через три часа прибыли в Польшу, проехали Пинские болота, идущие параллельно ухабистой дороге, искореженной войной, умытой кровью и потом солдат, которые по ней прошли. Небо казалось еще больше, чем обычно: в нем царило лето, которого была лишена земля. Несколько раз я погружался в дрему и просыпался, а колеса все выстукивали свою мелодию.

Но вот наконец поезд замедлил ход и остановился. У хижины, выполнявшей роль станции, паровоз заправился углем и водой. Чтобы поразмяться, мы выпрыгнули на покрытую щебнем дорогу. О том, что нам дадут поесть, не могло быть и речи. Немецкие военные перевозки, как тогда считалось, не отличались подобными излишествами: до Коростеня еды не будет. К счастью, у всех были с собой домашние запасы — на это и рассчитывал генерал-квартирмейстер.

Поезд подал сигнал, и мы отправились дальше на восток. Несколько раз Гальс пытался занять меня беседой, но безуспешно. Я бы рассказал ему о Пауле, но боялся, что он лишь посмеется надо мною. С наступлением сумерек мы приехали в Коростень. Нам приказали выйти и выстроиться у полевой столовой. Отвратительное варево, которое там подавали, не шло ни в какое сравнение со стряпней фрау X. Поев, мы вымыли котелки и попили из бочки, в которой хранилась вода для паровоза.

После этого мы пересели в русский поезд. Удобств в нем было еще меньше. На восток! На восток! Безостановочно, днем и ночью, на фронт двигались составы. Меньше чем за три дня мы доехали до нашей линии обороны. Южный фронт, тяжелые бои на котором шли во время моего отъезда в районе Кременчуга, переместился, но наши окопы остались без изменений. Утомительное путешествие завершилось в Ромнах, из которых в свое время мы еле выбрались. Из поезда нас, словно овец, загнали в столовую и затем, не давая опомниться, жандармы распределили нас по ротам. Стояла сильная жара, нам ужасно хотелось спать. Русские собирались толпами и смотрели на нас, будто присутствовали при открытии ярмарки. Из дивизии «Великая Германия» прибыл мотоциклист. Нам приказали следовать за ним, а он и не подумал замедлить ход и заставил нас нестись со всех ног. По такой жаре, с тяжелой поклажей! Мы едва не задохнулись, пока добрались до места назначения.

Фельдфебель вышел из мотоцикла и разбил нашу роту на взводы в сорок-пятьдесят человек. Мы двинулись к новому лагерю. Поскольку командовали нами солдаты, тоже только вернувшиеся из отпуска, а значит, не горевшие желанием возвращаться на линию огня, мы сделали несколько остановок, прежде чем прибыли в лагерь дивизии «Великая Германия», расположенный в сельской местности в тридцати километрах от Ромнов и более чем в ста пятидесяти от Белгорода.

В лагере переподготовки для элитной дивизии — такими были все дивизии, которым вместо номеров присвоили названия, — мы как следует попотели. В результате через неделю ты или оказывался в госпитале, или зачислялся в дивизию, что было еще хуже, потому что оттуда тебя направляли сразу на фронт.

В лагерь мы попали через большие ворота, поставленные прямо посреди густого леса, протянувшегося на северо-восток. Хоть мы и соблюдали строевой шаг и во всю глотку орали «песни», успели все же прочитать лозунг, красовавшийся на массивных воротах. Черными буквами на белом фоне было выведено: «Мы рождены, чтобы умереть». Не думаю, что кто-то, прочитав такую надпись, не содрогнулся от страха. Еще один лозунг красовался неподалеку: «Служу».

Фельдфебели подвели наш безупречный строй к правой стороне плаца и приказали остановиться. Навстречу нам вышел огромного роста капитан. Сбоку рядом с ним шли еще два фельдфебеля.

— Смирно! — рявкнул наш сопровождающий.

Капитан-гигант отдал честь медленно, но решительно. Затем он прошел по нашим рядам, разглядывая каждого. Даже Гальс рядом с ним казался коротышкой. Парализовав всех нас пристальным взглядом, который невозможно было выдержать, он вернулся на место к двум фельдфебелям, которые стояли как вкопанные.

— ДОБРОЕ УТРО, ГОСПОДА. — Каждое его слово звучало будто камень, вбиваемый в землю. — ПО ВАШИМ ЛИЦАМ Я ВИЖУ, ЧТО ВЫ УСПЕЛИ ХОРОШЕНЬКО ОТДОХНУТЬ. Я ЭТОМУ ОЧЕНЬ РАД. — Даже птицы умолкли, испугавшись громоподобного голоса капитана — ОДНАКО ЗАВТРА ВАМ ПРИДЕТСЯ ПОДУМАТЬ О ЗАДАЧЕ, КОТОРОЙ ВЫ ДОЛЖНЫ ПОЛНОСТЬЮ ПОСВЯТИТЬ СЕБЯ.

Ко входу подошел запыленный отряд. Он остановился, чтобы не помешать капитану закончить речь.

— ЗАВТРА НАЧИНАЕТСЯ ВАША ПЕРЕПОДГОТОВКА В РЕЗУЛЬТАТЕ КОТОРОЙ ВЫ ПРЕВРАТИТЕСЬ В ЛУЧШИХ БОЙЦОВ ВО ВСЕМ МИРЕ. ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ, — загремел он еще громче, — НОВЫЙ ВЗВОД ПОДНЯТЬ НА РАССВЕТЕ.

— Так точно, господин капитан.

— ПРИЯТНО ПРОВЕСТИ ВЕЧЕР, ГОСПОДА.

Он было повернулся на каблуках, но передумал и подал вновь прибывшему отряду знак подойти ближе. Когда солдаты, полураздетые и все в пыли, поравнялись с нами, он так же одним пальцем остановил их.

— К нам прибыли новые друзья, — обратился он к обоим отрядам. — Прошу, поприветствуйте друг друга.

Триста человек, которые валились с ног от усталости, развернулись вправо в четверть оборота и отдали нам честь. Мы взяли на караул. Капитан, довольный собой, ушел. Как только он исчез, пришедшие с ним фельдфебели, как безумные, погнали нас к казармам.

— В вашем распоряжении четыре минуты на то, чтобы расположиться, — рявкнули они.

Забыв об усталости, мы встали у двухъярусных коек. Под пристальным взором фельдфебелей офицеры объявили перекличку. Затем объяснили, что от нас требуется соблюдать полный порядок и дисциплину. Хотя было еще рано, нам посоветовали хорошенько выспаться. Мы уже знали, что в немецкой армии подобные слова имеют вес. Слово «усталость» означало совсем не ту усталость, с которой приходилось сталкиваться после войны. А в те времена «усталость» означала потерю за несколько дней по крайней мере пяти кило веса. Когда офицеры и фельдфебели, захлопнув дверь, удалились, мы воззрились друг на друга в полном замешательстве.

— Да, похоже, здесь не соскучишься, — произнес Гальс. Его постель располагалась под моею.

— Это уж точно. Ты видал капитана?

— Я только его и видел. Уже предчувствую, как он даст мне по заднице.

На улице взвод в камуфляже уходил куда-то — наверное, на ночную тренировку.

— Извини, Гальс. Мне надо написать письмо. Хочу закончить, пока светло.

Фельдфебель сказал, что свечи, после того как выключат свет, полагается использовать лишь в случае крайней необходимости.

— Валяй, — сказал Гальс. — Оставляю тебя в покое.

Я поскорее вытащил листок бумаги, на котором мне так и не удалось написать ни строчки.

«Любимая…» — начал я и вслед за тем описал наше путешествие и прибытие в лагерь.

«Паула, — продолжил я, — со мной все в порядке. Я не думаю ни о чем, только вспоминаю тебя. Здесь все спокойно. Я помню каждую минуту, которую мы провели вместе, и надеюсь вернуться к тебе.

Я так тебя люблю».

Лучи солнца уже освещали верхушки деревьев, когда дверь казармы распахнулась с таким шумом, будто сюда ворвались советские войска. Фельдфебель свистнул, и мы все попрыгали с коек.

— У вас тридцать секунд на то, чтобы помыться, — прокричал он. — Затем всем раздеться и собраться перед казармами для физической тренировки.

Все сто пятьдесят солдат бросились в душевую, расположенную на другом конце лагеря. Неподалеку в сумеречном свете было видно, как бежит умываться еще одна рота.

За короткое время мы вымылись и выстроились в одних трусах перед казармами. К счастью, только начался июль, так что простуда нам не грозила. Фельдфебель выбрал одного из нас, чтобы тот руководил гимнастикой до возвращения начальства. Нам надо махать руками, дотрагиваться до носков, наклоняться вправо и влево как можно ниже, а затем повторить все упражнения.

— Начинайте, — сказал фельдфебель, уходя. — И чтобы без остановок.

Так мы и упражнялись в течение пятнадцати минут.

К моменту возвращения фельдфебеля кое у кого уже закружилась голова.

— Вам сорок пять секунд на то, чтобы вернуться в казарму. Шагом марш!

Через сорок пять секунд сто пятьдесят человек, на голове которых блестели сто пятьдесят касок, уже собрались перед знаменем. Именно тогда мы и познакомились с капитаном Финком и его прославленными методами переобучения. Он появился перед нами в галифе и с хлыстом под мышкой.

— Смирно! — раздался приказ фельдфебеля.

Капитан остановился на некотором удалении, медленно повернулся вполоборота и отдал честь флагу. Раздался приказ взять на караул.

— Вольно, — произнес капитан, повернувшись к нам. — Фельдфебель, сегодня вы будете лишь сопровождать меня. В честь прибытия новобранцев я сам займусь тренировкой.

Он слегка наклонился и посмотрел на землю, уже освещенную солнцем. Затем выпрямил голову.

— Смирно!

За сотую долю секунды мы стали смирно.

— Отлично, — произнес капитан приторным голосом. Он приблизился к солдатам, стоявшим впереди. — Господа, у меня сложилось впечатление, что вы несколько поспешно записались в элитную пехоту, не успев как следует поразмыслить. Возможно, вы не понимаете, что в специальных отрядах пехоты, вроде того, в котором мы состоим, нет ничего общего с тем, к чему вы привыкли во вспомогательных войсках, из которых добровольно ушли. Никто из вас не подходит для поставленной перед нами задачи. Мне хотелось бы ошибаться, хотелось бы, чтобы вы доказали, что я не прав и мне не придется посылать вас в штрафной взвод, где вы поймете, что совершили ошибку.

Ошеломленные, затаив дыхание, мы вслушивались в его слова.

— Дело, которому вам раньше или позже придется себя посвятить, потребует от вас такого напряжения сил, о котором вы даже не подозреваете. Иметь высокий боевой дух и уметь обращаться с оружием — этого уже недостаточно. Вы должны проявить настойчивость, решительность и храбрость, умение противостоять врагу в любых условиях. Дивизия «Великая Германия» удостоилась чести быть упомянутой в официальных сводках, распространяемых по всему рейху. Такую честь непросто заслужить. Для этого нужны настоящие мужчины, а не такие размазни, как вы. Предупреждаю заранее: вы встретитесь с трудностями. Мы не прощаем ошибок и требуем быстрых реакций.

Как воспринять такую тираду?

— Смирно, — рявкнул капитан. — Всем на землю!

Не колеблясь, мы растянулись на песке. Капитан Финк шел, будто прогуливаясь по пляжу. Он продолжал говорить, наступая сапогами — а весил он более восьмидесяти кило — на парализованные тела: кому-то на спину, кому-то на бедро, на голову или на руку. Но никто не пошевелился.

— Сегодня, — произнес капитан, — мы устроим прогулку за город. Я хочу посмотреть, на что вы годитесь.

Он разделил нас на две группы: в одной было сто человек, в другой пятьдесят.

— Господа, сегодня, — обратился капитан к первой группе, в которую не попали ни я, ни Гальс, — вам дается честь выполнять роль раненых. Завтра вы будете ухаживать за товарищами. РАНЕНЫЕ, НА ЗЕМЛЮ!

Он повернулся к нам:

— Парами! Подобрать раненых!

Мы с Гальсом соорудили из своих рук носилки для здоровяка, который весил не меньше ста килограммов. Капитан Финк повел нас к выходу из лагеря. Мы дошли до невысокого холма, расположенного на расстоянии двух километров. Наши руки разламывались от усталости под тяжестью «раненого» товарища, которому очень нравилось его положение. Добравшись до холмика, мы поднялись на него и перебрались на другую сторону. Стало жарко, с нас ручьями катил пот. Время от времени солдаты на мгновение опускали руки, и «раненый» оказывался на земле. Финк с фельдфебелем сразу же отделял эту тройку от остальных и поручал им еще более тяжелую задачу: нести одному другого на спине. У склона я понял, что настала моя очередь.

— Гальс, я так больше не могу. Надо отдохнуть.

— Спятил?! Да ты что, хочешь нести его на себе?

— Я все знаю, Гальс. Но у меня нет сил.

— Не останавливаться, — произнес капитан. — Вперед!

Гальс покрепче ухватил мои руки, чтобы я не сбросил ношу. Мы слышали, как сзади едва переводит дух солдат, который валится с ног под тяжестью усевшегося на него в полном снаряжении товарища. Фельдфебель обрушил на него целый град проклятий, требуя, чтобы тот не останавливался. Гальс, который был намного сильнее меня, стиснул зубы. По его лицу струился пот.

— Простите, парни, — сказал солдат, которого мы несли. — Я не виноват. С радостью прошел бы это расстояние пешком, да ведь мне не разрешат.

Мы доплелись до следующего холма и взобрались на него, собрав остатки сил. Те, кто тащил «раненых» на спине, сильно отстали. Их подгонял фельдфебель. Капитан не сводил с нас глаз. Мы ожидали, что он даст приказ остановиться, но за каждым пройденным метром следовал еще один и еще, а его стало проходить все труднее. Мои руки совсем онемели.

— Гальс, я больше не выдержу. Отпусти.

Гальс стиснул зубы и ничего не сказал. Я испытывал такую усталость, что перестал держать «раненого», и Гальс понес его один.

Я размял окоченевшие от усталости руки и сделал глубокий вдох. Надо мной нависла огромная тень капитана. Раздался приказ, и я взвалил на свои дрожащие плечи солдата, вес которого значительно превышал мой. Но изменение в положении тела позволило мне хоть как-то перевести дух. Перед глазами стоял туман, и все же я плелся со своей ношей.

Целый час продолжалась наша пытка. От крайнего напряжения сил мы едва не лишились сознания. Капитан Финк явно переоценивал наши возможности. В конце концов он решил дать нам новое упражнение.

— Вы, похоже, изрядно утомились. Следующее упражнение будете выполнять в лежачем положении, это вернет вам силы. Представьте себе: там, за холмом, гнездо большевистского сопротивления. — Он указал на холмик, расположенный в километре от нас. — Вообразите, — продолжал он, засветившись от радости, — что вам совершенно необходимо взять этот холм. Если вы пойдете туда просто так, они с радостью уложат вас. Поэтому вы должны слиться с землей и двигаться к цели на животе по-пластунски. Я пойду первым и буду стрелять в каждого, кого замечу. Все ясно?

Мы смотрели на него разинув рот. А он уже пошел к холму, вытаскивая на ходу из кобуры маузер. Пара минут, которая ему понадобилась, чтобы добраться до холма, позволила нам перевести дыхание. Наши взоры были прикованы к капитану, отправившемуся на свою позицию. Мы недоумевали: правильно ли его поняли?

По приказу фельдфебеля мы по-пластунски двинулись вперед к пригорку. Фельдфебель побежал к капитану. Слева от меня пыхтел Гальс. Мы преодолели четыре пятых пути, когда на фоне неба показалась крохотная фигура капитана. Он тут же начал пальбу. Мы было заколебались, недоумевая, что творится, но свисток фельдфебеля заставил нас продолжить движение. По-видимому, капитан не имел права зря расстреливать нас. В противном случае, не сомневаюсь, он целился бы в каждого отстающего. Его пули свистели среди нас, пока мы не достигли холма. Игра была небезопасной.

За три недели переподготовки мы потеряли четырех товарищей: они пострадали от несчастных случаев во время учений. Было еще двадцать раненых: у кого-то воспалилась царапина, полученная при преодолении колючей проволоки, кого-то задело пулей или шрапнелью, кого-то переехал грузовик или учебный танк. Пришлось спасать солдат, едва не затонувших на плотах, изготовленных из шпал.

Мы ходили в бесконечные походы. Как-то несколько часов шли по краю болота по воде, в то время как другой взвод обстреливал нас, из-за чего мы не вылезали из воды и старались спрятать хотя бы головы. Нас учили бросать наступательные и оборонительные гранаты на заранее подготовленный участок. Мы практиковались в штыковом бою, тренировались держать равновесие (в этих упражнениях каждый пятый сломал себе шею). А испытания на выносливость велись без конца. Одно такое испытание проводили в заброшенном газопроводе, который в свое время снабжал несколько городов. Он состоял из двух трубоотводов. Солдаты, которым было приказано пролезть там, узнали на собственной шкуре, что такое клаустрофобия. А подобные испытания проводились сотни раз. Мы занимались по тридцати шести часов кряду. В течение смены устраивалось всего три получасовых перерыва, во время которых мы расправлялись с содержимым котелков и возвращались в казармы чистить форму. После тридцатишестичасовых смен нам полагалось восемь часов сна. Затем следовало еще тридцать шесть часов занятий, и так каждый день. Проводились и ложные тревоги: по сигналу мы вскакивали с нар и неслись на плац в полном обмундировании и снаряжении, и лишь потом могли вернуться ко сну. Первые пять дней пришлось особенно тяжко. Разговоры были запрещены. Тех, кто валился от усталости, взвод должен был поставить на ноги, отхлестав по щекам и облив водой.

Иногда кто-нибудь из нас мог доплестись в лагерь лишь с помощью двоих товарищей. Не доходя пятисот метров до казармы, мы должны были выстроиться, идти строевым шагом и петь, будто возвращаемся с прогулки. Но иногда, как бы ни орал фельдфебель и как бы ни угрожал гауптвахтой, мы так уставали, что ему не удавалось гнать нас в строю. Как он ни бесился, ему приходилось вести за знаменем длинную цепочку полусонных солдат. Наконец мы возвращались в казармы и валились в полном обмундировании и снаряжении на постели; во рту пересыхало, а голова раскалывалась от боли. Но никакие обстоятельства не могли изменить заведенный в лагере порядок: капитан Финк гнул свое, и ему было наплевать на наши кровоточащие десны, и исхудалые лица, и на волдыри на ногах, из которых тоже сочилась кровь. Впрочем, голова болела так, что об остальном мы были не в силах и думать. Просить пощады — бесполезно: на зов о помощи отвечали одной и той же фразой: «Шагом марш! Марш!»

Мы видели и чувствовали совсем немного: русское лето, которое без весны сменило зиму. Грозы и ливневые дожди. Плечи, натертые лямками ранцев и оружием. Тычки, синяки и удары хлыстом. Котелки, наполненные безвкусной жижей. Боязнь оказаться в штрафном батальоне. Боязнь преуспеть и геройски погибнуть на войне. Пустые головы, устремленные в никуда взоры товарищей, которые не видят ничего, кроме земли…

Я получил два письма от Паулы, но от изнеможения даже не смог их разобрать. Злился на самого себя, что не могу написать ни строчки во время восьмичасового отдыха.

Когда я узнал, что на западе, на расстоянии трех тысяч километров от нас, в Париже перестали отпускать спиртное после установленных часов, и парижане считали это «ужасным», то смеялся при мысли о подобной несправедливости.

Одна из крупнейших ошибок немецкого командования во время войны состояла в том, что с немецкими солдатами обращались еще хуже, чем с пленными: и это вместо того, чтобы позволить нам грабить и насиловать, — осудили-то нас в конце концов все равно именно за это.

Мы учились обороне при танковой атаке. За рекордное время выкапывали окопы в сто пятьдесят метров длиной, пять метров шириной и метр глубиной. Нам приказывали плотными рядами занимать окоп и не выходить из него, что бы ни случилось. Затем под прямыми углами на нас пошли три или четыре танка «Марк-3». С разной скоростью они пересекли траншею. Эти чудища весили столько, что земля под ними проваливалась на десять-двадцать сантиметров. Гусеницы танков вгрызлись в землю окопа и проходили всего в нескольких миллиметрах от нашей головы. Мы орали от ужаса. Даже теперь, видя бульдозер, я вспоминаю об этом. Нас выучили, как обращаться с фаустпатроном[11] и использовать для нападения магнитные мины. Надо затаиться в убежище и ждать подхода танка, затем бежать и ставить взрывчатку (во время тренировок чеку не срывали) между корпусом и орудийной башней. Выбежать из укрытия до того, как танк приблизится на пять метров, не позволялось. Затем с отчаянной скоростью мы бросались к чудовищу, хватались за крюк и карабкались на танк, устанавливали мину и справа спрыгивали с танка, совершив особый кувырок. К счастью, в дальнейшем мне ни разу не пришлось взрывать идущий прямо на меня танк.

Ленсену обещали присвоить звание обер-ефрейтора, а затем и фельдфебеля за успехи, проявленные на тренировке. Во время упражнений он показывал нам, как действовать. Такое зрелище не увидишь ни в одном приключенческом фильме. Но именно эта самоуверенность Ленсена и привела его через полтора года к ужасному концу.

Во дворе стояла изба — крыша на четырех столбах — для тех, кто не потерял чувства собственного достоинства и отваживался проявить неповиновение. Под крышей стояли пустые ящики, служившие скамьями. Сооружение это называли «собачьей конурой». Никогда не видел, чтобы кто-то томился там, но слухов о том, как обращались с узниками, ходило немало. Им давали понять, что эти карцеры отличаются от тех, в которых наказывают солдат во Франции. Там наказанный спит на матрасе. В нашем лагере штрафники тридцать шесть часов вместе с остальными проводили на учениях. По окончании тренировок их отводили в «собачью конуру» и приковывали цепями, заведя руки за спину, к тяжелой перекладине, расположенной вертикально. В таком положении они должны были провести восьмичасовой отдых, сидя на пустых ящиках. Похлебку им приносили в большой лохани. Они хлебали ее как собаки: ведь руки у них были связаны за спиной. Нечего и говорить, что, побывав два-три раза в таких условиях, жертва, не имевшая возможности как следует отдохнуть, впадала в кому, которая бесславно прекращала страдания. Затем солдата посылали в госпиталь. Ходила ужасная история о парне по имени Кнутке. Он побывал в конуре шесть раз, но не желал, как бы его ни били, повиноваться. Однажды умирающего подвели к дереву и застрелили. «Вот чем кончается „конура“, — говорили солдаты. — Лучше туда не попадать». Поэтому, как мы ни страдали от усталости, продолжали исправно маршировать.

Больше всего меня удивляет то, что мы считали себя бестолковыми, ни на что не годными солдатами. А ведь несмотря на мучения, мы вовсю стремились совершенствовать свои навыки. Но герр капитан Финк лучше нас знал, что нам надо. От его отеческой заботы многие едва не погибли.

Где-то в середине июля, за несколько дней до начала боев под Белгородом, комендант лагеря на торжественной церемонии, проходившей под открытым небом, присвоил нам звание пехотинцев. Перед трибуной, украшенной знаменами, на которой стояли офицеры лагеря, мы принесли присягу фюреру. Один за другим парадным шагом подходили к трибуне, поворачивались и направлялись к ней. Подойдя на определенное расстояние — семь-восемь метров, — брали под козырек и громким голосом выкрикивали:

— Клянусь служить Германии и фюреру до победы или до смерти!

Затем мы совершали еще один поворот налево и вливались в ряды тех, кто уже завершил церемонию. Нас переполняли возвышенные чувства: мы готовились наставить большевиков на путь истинный, будто крестоносцы у стен Иерусалима.

Поскольку я был немцем лишь наполовину, церемония имела для меня особое значение. Несмотря на все трудности, через которые пришлось пройти, мое самолюбие согревала мысль: меня приняли в роту как равного среди равных, как воина, достойного носить оружие.

Затем свершилось чудо. Финк роздал каждому из нас по бокалу превосходного вина. Он выпил с нами под рев сотен глоток: «Зиг хайль!» Потом прошел по рядам, пожал каждому руку, поблагодарил и объявил, что доволен и нами и собой. Я, сказал он, рад, что посылаю в дивизию настоящих солдат.

Не знаю, какими мы стали солдатами, но прошли мы точно огонь и воду. Мы сильно похудели: об этом говорили запавшие глаза и осунувшиеся лица. Но этого стоило ожидать. До отбытия из лагеря нам позволили два дня отдохнуть, и этой возможностью мы воспользовались на полную катушку. Трудно поверить: мы все восхищались господином капитаном и мечтали, что когда-нибудь станем его последователями.

Глава 6

Белгород

Жарким летним вечером 1943 года мы снова оказались в непосредственной близости от фронта. Русские недавно взяли Белгород и оборудовали позиции на подступах к городу в наших бывших окопах. На линии фронта, проходившей через Белгород (фронт простирался от Харькова до Курска), пока было спокойно. Кампания, продолжавшаяся почти без перерыва после нашего отступления от треугольника Белгород — Воронеж — Курск, отнимала у обеих сторон последние силы. Русские хоронили погибших, которым было несть числа, и готовили новое мощное наступление на наши позиции, намеченное на сентябрь. После бойни под Славянском Харьков остался в наших руках, а прорыв русских на Южном фронте был остановлен в районе Кременчуга.

Советские войска, зализав раны, выгнали немцев и румын с Кавказа и из калмыцких степей. Они прогнали нас и с Северского Донца. Тем не менее они еще не до конца овладели положением; предпринимая мощные контратаки, мы могли сломить их наступление. Такие города, как Белгород, Харьков и Сталинград, фигурируют во всех рассказах о контратаках немецких войск. В битве под Белгородом приняли участие шестьдесят тысяч солдат. Одним из них стал я. Из лагерей в Силезии прибыли восемнадцать тысяч новобранцев гитлерюгенда: в неравном бою произошло их боевое крещение; треть этих мальчиков лишилась жизни. Я прекрасно помню их прибытие: они шли ровными колоннами и были готовы на все. Некоторые взводы несли знамена, на которых выделялись золотые буквы надписей: «Молодые львы» или «Мир принадлежит нам».

Появились на фронте взводы автоматчиков; пехотные полки, патронташи у которых были наполнены патронами, а на поясе висели гранаты; моторизованные бригады со всем своим тяжелым снаряжением. Повсюду были солдаты, и в течение следующих трех-четырех дней они все прибывали…

Затем все затихло. Нас распределили по полкам, подразделениям и ротам, каждому указав точное место назначения. Мы и понятия не имели о готовящейся атаке, но участвовали в приготовлениях к ней, думая, что выполняем обычную воинскую работу.

Как и в прошлом, мы с товарищами стали мальчиками на побегушках: нам вспомнились прежние дни учебы. Стояла удушающая жара, сухая желтая трава степи не удерживала пыль: от малейшего дуновения ветерка она засыпала глаза.

Вечерами мы разжигали костры, вели беседы или заводили песни. Времени, чтобы переписываться с Паулой, было предостаточно, и теперь я только и думал, что о ней.

Однажды вечером нас собрали и роздали боеприпасы. Каждый солдат получил по 120 патронов и по четыре гранаты. Десять человек — девять солдат под командованием офицера — составили наступательный отряд. Пулеметчиком был Гальс, помимо него при пулемете был еще один солдат. Мы получили ружье, еще два гренадера — автоматы. Кроме этого нас нагрузили ящиками, наполненными гранатами. В полном молчании, приняв все меры предосторожности, мы прошли в убежище, находившееся близ крупной фермы, прямо перед линией фронта. Бронетанковая бригада дивизии «Великая Германия» находилась рядом: тракторы притащили танки «Тигр» и тяжелые гаубицы. Их замаскировали настоящими и искусственными листьями. Мы отметились у служащего, сидевшего за столом. За другим столом лейтенант изучал карту; его окружили офицеры танковых отрядов и фельдфебели. На краю леса я увидел широкие траншеи коммуникаций, которые вели к линии фронта. Думаю, у всех у нас возникла одна и та же мысль: вот оно, началось. Вокруг занимали позиции другие подразделения.

Нас, взвод пятой роты, направили по ходу сообщения, изгибавшемуся под прямым углом. Траншея вела к низкому кустарнику. Саперам пришлось здорово попотеть, пока они прорыли эти изгибы. Повсюду — солдаты из разных подразделений: они углубляли и совершенствовали блиндажи. Дело шло к шести вечера, и дневная жара спала.

По траншее мы выбрались из леса и пошли вдоль холмов, окаймленных деревьями. Дорогу нам показывал офицер, не отрывавший глаз от карты. Мы повернули направо и снова оказались под деревьями: здесь еще стояла жара. Повсюду толпились солдаты: они искали позиции. Наконец мы подошли к блиндажу, в котором битком набились молодые солдаты из гитлерюгенда.

— Стоять! — рявкнул офицер, который вел нас. — Здесь вы разделитесь на группы и займете позиции согласно приказу. Фельдфебель вам объяснит, что делать.

Он отдал честь и оставил нас с ребятами из гитлерюгенда, которые расселись на земле или на корточках и весело болтали. Я пошел к Гальсу, который положил МГ-42 и стирал с лица пот.

— Проклятье, — выругался он. — Лучше бы мне оставили винтовку. Этот пулемет весит целую тонну.

— Я с тобой, Гальс. Нас, кажется, определили в один и тот же взвод.

Мы сравнили ладони левой руки: на обеих виднелся штамп: «5 Р. 8», что означало «пятая рота, восьмой взвод».

— Это что такое? — спросил Оленсгейм, который подошел к нам.

— Номер нашего отряда, ефрейтор, — объяснил Гальс. — Если ты не в восьмом, мы тебя знать не знаем. Оленсгейм с опаской поглядел на ладонь.

— Вот черт. Я в одиннадцатом. Ты не знаешь, какова наша задача?

— Я-то нет, — молвил Гальс. — Спроси лучше капрала Ленсена. Он уж наверняка знает, что к чему.

— Мы едем на пикник, — засмеялся Ленсен. Он был недоволен: его звание не дало ему еще доступа к тайнам богов.

К нам подошел парень из гитлерюгенда, прелестный, как спелая барышня.

— Русские в бою держатся вместе? — спросил он, как будто задавал вопрос о футбольной команде противника.

— Еще как. — Гальс напоминал пожилую даму в гостиной.

— У вас вроде есть опыт, вот я и спросил, — оправдывался парень. Мы все были примерно одного возраста.

— Вот что я посоветую вам, молодой человек, — сказал Ленсен. Должна же быть хоть какая-то польза от повышения в звании! — Стреляй в первого попавшегося русского, и не раздумывая. Больших подонков, чем эти русские, нет на свете.

— Русские что, пойдут в атаку? Оленсгейм аж побелел.

— Несомненно, мы атакуем первые, — произнес парень с лицом Мадонны, которого трудно было представить жестоким. Он вернулся к своим товарищам.

— Думаешь, нам скажут, что все-таки происходит? — Ленсен говорил громко, чтобы его услыхал фельдфебель.

— Заткнись, — рявкнул какой-то ветеран, растянувшийся на земле. — Когда всадят тебе свинец в задницу, тогда и узнаешь.

— Эй. — Солдат из гитлерюгенда не смог пропустить этих слов мимо ушей. — Какой ублюдок это так разговаривает?

— Вы бы молчали, сосунки, — пробурчал ветеран. По сравнению с нами он казался стариком: ему было уже за тридцать. Значит, он выносил тяготы войны уже несколько лет. — Мы еще тебя наслушаемся, когда получишь первую порцию.

Солдат из отряда «Молодых львов» поднялся и подошел к ветерану.

— Может быть, — произнес он уверенным тоном студента, изучавшего право или медицину, — вы объясните свое пораженческое настроение, которое подрывает всем боевой дух?

— Да пошел ты… — проговорил тот.

Цветастая речь парнишки его нисколько не тронула.

— Боюсь, я вынужден настаивать на ответе, — не унимался молодой солдат.

— Я уже сказал: вы — стадо баранов. Пока не получите по зубам, думать не начнете.

Еще один солдат из гитлерюгенда подскочил к ветерану словно ужаленный. Он был крепко сложен, а в глазах цвета стали сквозила непреодолимая решимость. Я думал, он кинется на ветерана, который даже не посмотрел в его сторону.

— Говоришь, мы маменькины сынки? — Его голос был таким же внушительным, как и вид. — Мы несколько месяцев проходили учения, так что не ты один крутой. Нас всех испытали на выносливость. Рюммер. — Он повернулся к товарищу. — Ударь меня.

Рюммер вскочил на ноги, и его крепкий кулак заехал другу в лицо. Тот покачнулся от удара, а затем подошел к ветерану. С губ «молодого льва» сочились две струйки крови, сбегавшие на подбородок.

— И не только я способен переносить удары.

— Ну и черт с тобой, — проговорил ветеран. — Он решил, что дело не стоит того, чтобы вступать в драку перед самым началом наступления. — Вы все просто герои.

Он повернулся и начал насвистывать.

— Может, лучше напишете письмо семье, а не будете цепляться друг к другу? — предложил фельдфебель. — Скоро начнут собирать почту.

— Неплохая мысль, — сказал Гальс. — Напишу-ка я родителям.

В моем кармане лежало письмо Пауле, которое я носил уже несколько дней, никак не мог закончить. Я добавил еще нежных слов и свернул его в треугольник. Затем начал письмо к родителям. Как только становится страшно, все мы вспоминаем о родителях, особенно о матери. Чем ближе был час наступления, тем больше я боялся. Я хотел поведать матери о своих чувствах в письме. Лицом к лицу мне всегда было трудно говорить с родителями начистоту, признаваться им даже в мельчайших проступках. Я часто злился на них за то, что они мне не помогают. Но в этот раз я смог выразить наболевшее.

Я привожу свое письмо полностью:

«Дорогие мои родители, особенно мама!

Вы, наверное, ругаете меня за то, что я вам мало пишу. Я уже объяснил папе, что мы здесь живем так, что на письма времени не остается. (Тут я слегка приврал: Пауле я написал раз двадцать, а родителям лишь один раз.)

Но вот, наконец, я решил попросить у вас прощения и рассказать, как мне живется. Я мог бы написать тебе, мама, по-немецки: я достиг в нем больших успехов. Но по-французски мне писать пока еще немного легче. Жизнь у меня сносная. Я закончил переподготовку и стал настоящим воином. Хотел бы, чтобы вы своими глазами увидели Россию. Вы даже представить себе не можете, какая это огромная страна. Пшеничные поля в окрестностях Парижа — ничто по сравнению с тем, что мы видим здесь. Зимой было ужасно холодно, а теперь стоит сильнейшая жара. Надеюсь, нам не придется провести здесь еще одну зиму. Вы представить себе не можете, через что нам пришлось пройти. Сегодня мы подошли к линии фронта. Пока все спокойно; похоже, нас перебросили сюда на помощь товарищам. Гальс остается моим лучшим другом, нам весело вместе. Вы встретитесь с ним во время моего следующего отпуска, думаю, он вам понравится. А может, война к тому времени уже закончится, и мы благополучно вернемся домой. Все уверены: войне конец, так дальше не может продолжаться, мы не вынесем еще одной такой зимы. Надеюсь, что с моими братьями и сестрами все в порядке, а мой младший брат не слишком распространяется о том, что со мной происходит. Я даже выразить не могу, как мне хочется их увидеть. Папа рассказал, как вам трудно живется. Надеюсь, сейчас немного легче, и вы не так нуждаетесь. Не надо лишать себя всего, лишь бы собрать мне гостинец, мне хватает того, что есть. Мамочка, скоро я расскажу тебе о чудесном событии, которое произошло со мной в Берлине. А пока хочу еще раз сказать, как я вас всех люблю».

Я сложил письмо и вместе с посланием Пауле передал его почтальону. Письма отдали также Гальс, Оленсгейм, Краус, Ленсен.

Тем летним вечером 1943 года все было тихо. В темноте, правда, происходят столкновения между патрулями — но что делать, такова война.

Солдаты принесли ужин. Чуть позже мы поели. Трогать консервы из неприкосновенного запаса нам было запрещено: других запасов у нас не было.

Приближались сумерки, когда фельдфебель из нашего взвода подозвал нас к себе. Он объяснил, что мы должны делать На большой карте района показал нам пункты, которые необходимо занять со всеми предосторожностями. По приказу мы должны быть готовы прикрыть пехотинцев, которые сначала поравняются с нами, а затем пойдут вперед. Он назвал места сбора и указал на другие подробности, которых я до конца не разобрал; затем фельдфебель посоветовал нам отдохнуть: до полуночи мы не понадобимся.

Мы стояли и долго смотрели друг на друга. Теперь все стало ясно: мы примем участие в полномасштабной атаке. У всех у нас появилось дурное предчувствие у каждого на лице было написано: кто-то не вернется живым из боя. Даже в армии победителя есть убитые и раненые: так сказал сам фюрер. Но представить себя на месте убитого никто из нас не мог. Конечно, кто-то погибнет, но я-то буду лишь присутствовать на похоронах. Несмотря на то что опасность не вызывала сомнений, никто не мог и помыслить, что он будет лежать смертельно раненный. С другими людьми такое случается — это случается с тысячами других людей, но не со мной. Все мы думали только так, несмотря на терзавшие нас страхи и сомнения. Даже солдаты из гитлерюгенда, которые несколько лет только и воспитывали в себе готовность к самопожертвованию, не могли представить, что через несколько часов кого-то из них не будет в живых. Можно служить идее, построенной на логике, и готовиться к большому риску, но верить, что произойдет самое худшее, невозможно.

И вот наступила ночь. После удушающей дневной жары она принесла прохладу. Там, где не было войны, люди, должно быть, растянулись на траве перед домами и беседовали с друзьями, наслаждаясь погодой. Часто, когда я был маленький, мы с родителями перед сном совершали прогулку. Отец полагал, что нужно как можно больше наслаждаться такими летними вечерами, и держал меня на свежем воздухе, пока у меня не начинали сами собой закрываться глаза. Гальс заставил меня спуститься с облаков на землю:

— Сайер, приятель, будь внимателен, когда начнется бой. Глупо оказаться убитым перед самым концом войны.

— Да уж, — сказал я. — Глупо.

Всех нас занимали одни и те же мысли, разговаривать было невозможно. Нас всех занимал один вопрос: «Вернусь ли я из боя?»

Где-то в глубине блиндажа играл на гармонике один из «молодых львов». Ему подпевали товарищи. От внезапно раздавшегося разрыва снаряда мы вскочили.

Вот оно, началось! — подумалось каждому.

Но все затихло.

К нам подошел Ленсен.

— Первая линия советского фронта находится отсюда менее чем в четырехстах метрах, — объяснил он. — Мне только что сказал фельдфебель. Это же совсем рядом.

— Но и не слишком близко, — заметил ветеран, который не участвовал в споре. — Хоть выспимся в покое. Под Смоленском иваны прорыли окопы на расстоянии броска гранаты.

Все молчали.

— Я командую шестым взводом, — сказал Ленсен. — Мне нужно пробраться прямо под нос ивану, чтобы сковать движение, когда начнется наступление основных сил. Можете представить…

— И нам предстоит то же самое, — произнес фельдфебель, которому было поручено возглавлять наш взвод. — Я слыхал, что мы подойдем прямо к их позициям.

А мы-то молились о том, чтобы нам не выпало слишком опасное задание.

— Но ведь русские разведчики наверняка нас заметят, — в ужасе вскричал Линдберг.

— Да, это будет самая сложная часть операции. Остается надеяться на темную ночь. Нам сказали не стрелять до начала атаки, чтобы незаметно подобраться к позициям врага.

— Не забудьте о минах, — произнес ветеран, который и не собирался спать.

— Солдаты из штрафного батальона проверили подходы. Они сделали все, что было в их силах.

— Вот это мне нравится! — хмыкнул ветеран. — В любом случае, увидите проволоку, не дергайте.

— Если ты не заткнешься, — угрожающе произнес Ленсен, — то заснешь еще до атаки. — Он потряс крепким кулаком перед носом старого солдата. Тот ухмыльнулся, но промолчал.

— А что, если мы наткнемся на ивана? — спросил гренадер Краус. — Тогда нам нужно будет воспользоваться оружием, разве не так?

— Лишь в самом крайнем случае, — отвечал фельдфебель. — По идее мы должны неожиданно напасть на них и устранить без всякого шума.

Без всякого шума! Это как же?

— Ударить прикладом ружья или огреть лопатами? — встревоженно спросил Гальс.

— Лопатами, штыками, да чем угодно. Мы должны от них избавиться, вот и все. Не поднимая тревоги.

— Возьмем их в плен, — пробормотал юный Линдберг.

— Ты что, рехнулся? — сказал фельдфебель. — Отряд не может брать пленных во время наступления. Что мы с ними будем делать?

— Черт, — произнес Гальс. — Получается, нам нужно их ухлопать?

— Что, испугался? — спросил Ленсен.

— Вовсе нет. — Гальс желал показать, что он настоящий мужчина. Но лицо его побелело.

Я посмотрел на лопатку, висевшую у пояса моего лучшего друга. Тут нам пришлось встать, чтобы пропустить капитана и его роту.

— А в каком именно пункте мы находимся? — наивно спросил юный Линдберг.

— В России, — ответил ветеран.

Но никто не засмеялся. Фельдфебель объяснил, что мы находимся в трех милях к северо-западу от Белгорода.

— Пойду-ка я спать, — заикаясь, произнес Гальс. От всех этих приготовлений ему было явно не по себе.

Мы улеглись рядом друг с другом, даже не раскладывая спальные мешки. Во тьме поблескивал металл пулемета, который Гальс опустил дулом в траншею. Сон не шел — не потому, что мы не могли спать под открытым небом во всем снаряжении — так мы спали уже не один раз, но из-за того, что нас беспокоило будущее.

— Ну вас к черту… Высплюсь, когда окажусь на том свете, — во весь голос сказал гренадер Краус. Он поднялся и стал мочиться у стены траншеи.

Я еще долго лежал без сна и все думал, думал… В конце концов я погрузился в сон и проспал часа три. Разбудил меня отдаленный шум мотора. От моего движения проснулись Гальс и Гумперс, еще один гренадер, который лежал рядом и положил голову мне на плечо.

— Что там еще? — просипел он сонным голосом.

— Не знаю. Мне показалось, нас зовут.

— Который час? — спросил Гальс.

Я взглянул на подаренные в школе часы:

— Двадцать минут третьего.

— А когда светает? — спросил юный Линдберг, который совсем не сомкнул глаз.

— В это время года, наверное, рано. Двигатели не умолкали.

— Если эти водители не заткнут свою тачку, они перебудят всех русских.

Мы попытались снова заснуть, но не смогли. Через полчаса за стенами блиндажа послышались какие-то звуки. Поскольку было темно, мы предположили, что это солдаты собирают свои пожитки. Повернулись в ту сторону, чтобы понять, что происходит, когда появился фельдфебель.

— Взводы восемь и девять? — спросил он, понизив голос.

— На месте! — отвечали взводные.

— Выходите через пять минут и отправляйтесь на назначенные позиции. Желаю удачи!

Все размышления мы тут же оставили позади, а в голове стало пусто, будто после анестезии. Все взялись за оружие, проверили, хорошо ли закреплено снаряжение, как учил нас капитан Финк, особенно правильно ли сидят ремешки, удерживающие каску. Гальс взвалил на плечи пулемет, а Линдберг, его помощник, протиснулся перед ним. Лишь ветеран — второй пулеметчик нашего взвода — действовал так, будто забыл, что нам предстояло. Он не спешил, в отличие от остальных. Он уже бывал в таких переделках, поэтому, прислонив тяжеленный пулемет к ноге, ждал приказа двигаться.

— Надеюсь, с тобой все в порядке, — обратился ветеран к своему пулемету с сардонической усмешкой.

— Восьмой взвод! — вызвал фельдфебель. Его голос звучал так, будто он получил удар током. — За мной и молча!

Мы вышли и, держась вместе, пошли по траншее к передовым позициям. Фельдфебель возглавлял шествие. Перед ним шел двадцатидвухлетний гренадер Гумперс; затем Гальс, которому только исполнилось восемнадцать, и Линдберг, которому не было и семнадцати; затем три пулеметчика, чех, возраст которого было трудно определить, а имя невозможно произнести, выходец из Судетской области. За мною шел ветеран с помощником, еще одним насмерть перепуганным мальчишкой. Замыкал шествие Краус, которому было далеко за двадцать. Мы шли правильным порядком, как нас учили в лагере, где пришлось здорово попотеть.

Слышались звуки, но, откуда они доносились, с русской стороны или с немецкой, было непонятно. Мы прошли несколько траншей, переполненных солдатами, еще спавшими в теплой летней атмосфере, и наконец посреди леса выбрались из своего окопа. Юный Линдберг, навьюченный, как ослик, споткнулся при подъеме, магазины пулемета, которые он нес, ударились друг о друга. Фельдфебель схватил его за лямки и помог выбраться наружу. Затем гневно посмотрел на него и двинул по голени. Мы поодиночке дошли до края леса. Вдруг фельдфебель остановился как вкопанный, и мы чуть не врезались друг в друга.

— Да здесь потемней, чем в преисподней, — шепнул мне ветеран.

Мне показалось, что наш проводник, дав нам сигнал остановиться, сам продолжал идти вперед. Мы ждали нового приказа. Несмотря на попытки соблюдать полную тишину, оружие все же издало несколько металлических звуков.

Фельдфебель вернулся, и мы снова отправились в путь. Добрались до окопов, расположенных на краю леса, где нас уже поджидали разведчики, затаившиеся, как змеи. Мы спустились в их небольшой окоп.

— Ложись на землю, — прошептал мне судетец, который в принципе шел впереди меня. — Передай остальным.

Один за другим мы покинули последние немецкие позиции и поползли по теплой земле, находившейся на ничейной территории. Я не отрывал глаз от подбитых гвоздями сапог судетца, пытаясь не выпускать его из виду. Время от времени передо мной возникал силуэт товарища, которому приходилось перелезать через какое-то препятствие. Иногда же носки сапог солдата, который полз передо мной, неожиданно останавливались в сантиметре от моего носа. Тогда меня охватывал ужас: а вдруг судетец потерял из виду идущего впереди. Но через мгновение он уже снова пускался в путь, и ко мне возвращалась уверенность: ведь я был не один.

В такие минуты даже у тех, кто склонен к размышлению, все мысли из головы улетучиваются. Кажется, что нет ничего важнее, чем сухая палка, которая врезалась тебе в живот и которую ты должен отбросить, не произведя шума. Чувства до предела обостряются, а сердце бьется так, что вот-вот выскочит из груди.

Мы, как черепахи, продвигались по успевшей нам изрядно надоесть русской земле.

Нам пришлось проползти по полосе песка, на которой нас можно было прекрасно заметить. Мы подмяли под себя колючие вьющиеся стебли, которые сначала приняли за протянутую русскими проволоку. Затем подошли к заболоченному оврагу и здесь остановились. Фельдфебель, который прекрасно ориентировался на местности, еще раз прокрутил в голове пройденный нами путь, пытаясь понять, где мы находимся в данный момент. Запах в овраге был как в чумном бараке. Когда мы снова отправились в путь, я с ужасом увидел две неподвижные фигуры, лежавшие на песке в двух метрах справа от нас. Я толкнул под локоть ветерана и указал на них, но тот посмотрел и равнодушно отвернулся. С ужасом я понял, что перед нами два трупа, и мы оставим их гнить, пока они не будут захоронены в братской могиле.

У меня возникло впечатление, что мы ползем в Китай. Прошло полчаса с тех пор, как мы отправились в путь, когда на глаза нам впервые попалась протянутая русскими проволока. Каждый из нас с сжавшимся сердцем ждал, когда передовой разведчик откроет нам путь. Всякий раз, слыша, как перекусывают проволоку, мы ожидали, что вот-вот взорвется мина и появится облако дыма. По нашим лицам, покрытым сажей, струился пот. Пока мы пробирались под советской проволокой, делая не более пятнадцати метров в час, постарели, наверное, на несколько лет.

Мы на минуту остановились и собрались вместе С передовых позиций русских доносились какие-то звуки. Мы посмотрели друг на друга и поняли, что каждый из нас испытывает одни и те же чувства. Еще двадцать метров мы проползли по низкому кустарнику и по траве. Послышались голоса. Теперь сомнений не оставалось: мы добрались до первой линии русских.

Неожиданно показалась едва заметная фигура — советский разведчик, склонившийся над окопом, где находились его товарищи. Мы затаили дыхание и медленно подняли оружие, глядя на фельдфебеля, который застыл в напряжении, и друг на друга. Этот взгляд было трудно объяснить. Русский пошел в нашем направлении, затем вернулся. Фельдфебель достал из-за пояса нож. На мгновение сверкнуло его лезвие, а затем он медленно воткнул его в землю перед Гумперсом, указывая пальцем на русского.

Гренадер широко раскрыл глаза и с ужасом переводил взгляд с ножа на фельдфебеля. Тот нетерпеливо взмахнул рукой, и Гумперс дрожащей рукой схватился за рукоять кинжала. С немой мольбой гренадер пополз вперед. Мы со страхом следили за его движениями и покрепче сжали зубы, чтобы не закричать. Затем он исчез в темноте.

Русский продолжал мирно беседовать с друзьями, как будто война шла в тысяче километров от него. Он сделал еще несколько шагов. В отдалении послышались новые голоса. На несколько секунд, показавшихся вечностью, каждый из нас, казалось, забыл о своем существовании. Русский пошел туда, где затаился Гумперс, и повернулся. В этот момент за ним возникла вторая фигура. Это был Гумперс, одним прыжком преодолевший четыре-пять метров, отделявших его от жертвы. Русский развернулся. Мы услыхали приглушенный крик и звуки борьбы. Из окопа, находившегося чуть поодаль, донеслись голоса русских. Затем мы увидели фигуру нашего гренадера, который катился по земле, и услышали его крик:

— Друзья, на помощь!

Русский отпрыгнул в сторону. Ночь прорезал звук пулемета. Слева от меня начал стрельбу еще один пулемет, его пули настигли русского, который свалился в окоп.

Донеслись испуганные голоса:

— Немцы! Немцы!

Совершив бросок, на который, как я думал, он даже и не был способен, ветеран бросил правой рукой гранату. На две-три секунды она исчезла в темноте. Затем в окопе вспыхнул яркий свет и послышалось несколько вскриков. Вновь наступила тишина.

Мы как можно быстрее отошли, держась параллельно проволоке. Позади послышался шум. Рискуя нарваться на мину или на пулю, укрылись за холмом и, еле переводя дух, попытались занять оборонительную позицию.

— Идиоты! — закричал фельдфебель на Крауса и ветерана. — Разве я давал приказ открывать огонь? Теперь мы отсюда не выберемся.

Он боялся не меньше остальных.

— Но Гумперс просил о помощи, фельдфебель, — оправдывался Краус. — Он попал в переплет.

Через мгновение от вспышек трассирующих пуль и осветительных ракет вокруг стало светло: русские стреляли непрерывно и наугад бросали гранаты.

— С нами покончено.

Юный Линдберг чуть не плакал.

— Быстро, достаньте лопаты! — закричал судетец. — Надо окопаться, или они перебьют нас.

— Никому не двигаться! — скомандовал ветеран. Мы так боялись, что повиновались ему, ни говоря не слова. В его голосе звучало больше уверенности, чем у фельдфебеля. Мы совершенно застыли, даже боялись моргнуть. Снова вспышка. Каждому, кто не лежал лицом к земле, стали видны мельчайшие подробности на поле боя. Перед нами распростерлись трупы Гумперса и русского, еще пять или шесть линий окопов располагались перед клинообразными позициями пехоты. От других вспышек осветился край леса, откуда мы пришли. К счастью, русские, которые находились ближе всего от нас, ничего не заметили за прикрывавшим нас холмом Но солдаты, расположенные на дальних позициях, которые мы заметили при вспышке, могли нас увидеть. И они действительно стали швырять гранаты, что получалось у русских совсем неплохо.

— Господи, — сказал ветеран. — Если они попадут в нас, с нами покончено.

— Давайте выроем окоп, — распустил сопли Линдберг.

— Да заткнись ты. Можешь копать животом, если уж так хочется, но оставь лопаты в покое. Если прикинемся мертвыми, может, они решат, что так оно и есть.

На другой стороне холма что-то упало с глухим звуком. С вершины на нас посыпалась земля. Новых вспышек не было, а уже упавшие осветительные ракеты затухали. Русские выкрикивали какие-то проклятия Где-то слева разорвалась еще одна граната, мы услыхали сквозь шум взрыва, как разлетаются осколки. Рядом с ветераном раздался стон.

— Тихо. Держись! — проговорил он сквозь зубы своему напарнику. — Если они услышат хоть один звук, с нами будет покончено.

Парень схватился за лицо, перекошенное от боли. Его руки дрожали.

— Молчи. — Ветеран положил руку на локоть солдата. — Будь мужчиной.

Повсюду вокруг рвались гранаты. Напарник ветерана сжал кулаки, глаза его наполнились слезами. Он шмыгал носом.

— Тихо, — снова прошептал ветеран.

Ракеты на земле догорели, вокруг нас снова стало темно. Русские обнаружили севернее нас еще один немецкий отряд. Теперь пришла его очередь получить свою порцию пуль и гранат.

Параллельно нашей позиции проползли несколько русских солдат. По нашим спинам заструился холодный пот. Ветеран держал гранату в десяти сантиметрах от моего носа. Мы застыли. Русские добрались до самой проволоки, а затем повернули обратно.

Мы снова вздохнули. Раненый солдат зарылся лицом в землю, чтобы приглушить стоны.

— Трясутся не меньше нашего, — произнес ветеран. — Им приказывают ползти сюда и выяснить обстановку. Они пройдут немного, а затем со всех ног несутся обратно, и докладывают, что ничего не видели.

— Уже почти рассвело, — прошептал фельдфебель. — Думаю, нам лучше остаться здесь.

— А я так не думаю, фельдфебель. Нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

— Может, вы и правы. Ты. — Фельдфебель указал на Гальса. — Метрах в двадцати отсюда окоп, рядом с проволокой. Быстро туда.

Гальс и Линдберг заскользили по-пластунски в указанном направлении.

— Куда попало? — спросил ветеран у раненого, тронув его за плечо.

Мальчишка поднял лицо, вымазанное грязью и слезами.

— Я не могу пошевелиться, — сказал он. — Болит здесь. — Он дотронулся до бедра.

— Задело осколком. Не двигайся. Мы пришлем тебе помощь.

— Хорошо, — сказал парень и снова уткнулся в грязь.

— Наши войска должны быгь здесь через десять — пятнадцать минут, если все пройдет хорошо, — сказал фельдфебель, посмотрев на часы.

На горизонте замаячил рассвет. Вскоре встанет солнце. Мы лихорадочно ждали.

— Разве вначале не будет артподготовки?

— Нам повезет, если ее не будет, — произнес ветеран. — Нам от нее будет не легче, чем Иванам.

— Артподготовки не будет, — объяснил сержант. — Первые отряды должны неожиданно напасть на противника. Нас же послали нейтрализовать его оборону.

— Но наши солдаты могут принять нас за русских и перерезать глотки.

— Не исключено, — усмехнулся ветеран. До нас доносились голоса русских. Слышимость была такая, что казалось, мы сидим рядом с ними в траншее.

— Они-то уж не беспокоятся, — заметил чех.

— А что толку беспокоиться? Через час мы все равно будем на том свете, — произнес ветеран так, будто думал вслух.

Быстро светало. Мы уже различали пехоту русских, находившуюся на прицеле пулемета ветерана, а ниже слева неподвижную серую массу: это затаились Гальс, Линдберг и пулемет.

— Ты, парень, — обратился ко мне ветеран. — Заменишь моего напарника. Давай сюда, ложись слева от меня.

— Сейчас, — сказал я и пополз в указанном направлении, уткнувшись через минуту носом в ленту пулемета.

Теперь мы могли как следует рассмотреть позиции русских, находившиеся в ста метрах от нас. С нашего холма, расположенного прямо напротив противника, мы видели серые, испачканные лица. Теперь я сам удивляюсь, как это русские не захватили наш холм. Однако повсюду вокруг были такие же возвышенности, и занять их все противнику не представлялось возможным. Фельдфебель указал нам на что-то происходившее слева от нас.

— Глядите! — Он едва не закричал.

Мы осторожно повернулись. По земле ползли немецкие солдаты, они прорывались через защитную проволоку русских. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись распластанные на земле фигуры.

— Наши! — произнес ветеран. На его лице появилась слабая улыбка.

— Приготовьтесь стрелять, как только противник пошевелится, — добавил фельдфебель.

Неожиданно по моему телу прошла дрожь, которую я был не в силах остановить. Я дрожал не от страха: просто теперь, когда наша задача близилась к завершению, страх и напряжение, которые я до сих пор держал в себе, вырывались наружу. Мне удалось открыть затвор магазина и при помощи ветерана запихнуть туда пулеметную ленту. Чтобы затвор не щелкнул, я не до конца закрыл его.

Слева начался бал, достойный музыки Сен-Санса. Он будет продолжаться несколько дней. Через секунду кто-то из немецких солдат задел проволоку, прикрепленную к минам. Все вокруг — позиция русских, тела Гумперса и его противника, наш холмик и даже наши сердца — сотрясли взрывы, напоминавшие раскаты грома. Нам показалось, что ползущих солдат разнесло на куски. Но воины гитлерюгенда — ведь это они ползли в нашем направлении — поднялись и рванули через проволоку. Гальс открыл огонь. Ветеран защелкнул затвор и прислонил пулемет к плечу.

— Огонь! — скомандовал фельдфебель. — Сотрите их с лица земли.

Русские бросились в окопы. По моим рукам со страшной быстротой прошла лента патронов калибра 7,7; грохот пулемета оглушил меня.

Сквозь дымку от выстрелов я с трудом наблюдал за происходящим. Пулемет подпрыгивал на станине, вместе с ним трясся и ветеран. Его стрельба поставила окончательную точку в завязавшейся схватке. Вдалеке за нами палила из всех орудий немецкая артиллерия, обстреливавшая вторую линию окопов неприятеля Русские, не ожидавшие нападения, отчаянно пытались организовать оборону, но отовсюду из темноты выпрыгивали на них «молодые львы». Они разносили на куски и солдат, и оружие. Повсюду в долине слышался оглушительный грохот тысяч взрывов.

Впереди, за позициями русских, немецкая авиация бомбила довольно крупный город. От огромных пожарищ по земле на расстоянии пятидесяти метров стелился дым. Я заправил в магазин пулемета вторую ленту. Ветеран безостановочно палил по живым и мертвым людям, укрывшимся в передовых окопах советских войск. Тут, среди всего этого грохота, мы ясно различили рокот танков.

— Наши идут! — радостно закричал чех.

Гальс с Линдбергом оставили свою позицию и вприпрыжку побежали к нам; мы даже подумали, что кого-то из них ранило. Они ушли вовремя. Секунду спустя по земле, на которой они только что лежали, прошел танк, который подмял гусеницами проволоку. Развороченная земля сотрясалась от взрыва мин, останавливавших танки или осыпавших осколками пехотинцев. Танк, а за ним еще два подошли близко к нам, направляясь к позициям врага, которые мы уже обстреливали в течение нескольких минут. И вот танк уже переходит траншею, в которой полно трупов русских солдат. Через кровавое месиво проходит второй, а затем и третий танк. К их гусеницам пристали остатки человеческих тел, от вида которых наш фельдфебель непроизвольно вскрикнул. Молодые солдаты, которые до сих пор знали только удовольствия казарменной жизни, поняли наконец, какова действительность. Мы услышали, как кто-то закричал от ужаса, а затем раздался победный клич: первая волна немецкого наступления продолжала продвигаться вперед. Из лесов позади появлялись новые танки. Они подминали под себя молодые деревца и кусты и шли прямо на отряды пехоты. Пехотинцы разбегались, освобождая им путь. Если где-то на земле лежали раненые, значит, им крупно не повезло.

Первый этап атаки намечалось пройти молниеносно: ничто не должно задерживать продвижение танков. К нам присоединился отряд пехоты. Их фельдфебель разговаривал с нашим, когда танк пошел прямо на нас. Все разбежались. К танку побежал солдат. Он махал танкистам, чтобы они остановились, но танк, будто ослепшее чудище, продолжал ползти по земле, пройдя в паре метров от нашего холма. В спешке я зацепился за станину пулемета и растянулся на противоположной стороне холма. Чудовищная машина прошла по линии нашей обороны; ко мне с угрожающей быстротою приближались ее гусеницы.

Что было дальше, я почти ничего не помню. Лишь отдельные моменты всплывают в моей памяти. Трудно вспомнить, что происходит, когда ты ни о чем не думаешь, не пытаешься что-либо предвидеть или понять, когда под стальной каской одна пустая голова и пара глаз, остекленевших, как глаза животного, столкнувшегося со смертельной опасностью. В голове звучат взрывы: одни ближе, другие дальше, одни сильнее, другие слабее, слышатся крики обезумевших людей, которые затем, в зависимости от исхода битвы, будут названы криками героев или безжалостных убийц. Слышатся и стоны раненых, тех, кто умирает в муках, взирая на свое изувеченное тело, панические крики солдат, которые бегут, не разбирая дороги. Мелькают в сознании наводящие ужас зрелища: внутренности, которые тянутся от одного мертвеца к другому среди развалин; дымящиеся орудия, напоминающие разделанных животных; деревья, поваленные на землю; окна домов, превратившихся в пыль… Офицеры и фельдфебели среди всего этого ужаса проводят перегруппировку взводов и рот.

Вот так мне впервые пришлось участвовать в немецком наступлении к северу от Белгорода; под приказы, еле доносящиеся из-за шума и облаков пыли, идя за танками. Сопротивление неприятеля было сломлено; снова все или попало в руки немцев, или было уничтожено. Полчища русских солдат отступили в глубину своей огромной страны.

Помню и то, что мы захватили тысячи военнопленных. Среди них были те, кто перешел на нашу сторону и тут же передал нашим солдатам, которым было на все наплевать, списки тех, кого следовало расстрелять в первую очередь. Мне вспоминаются русские грузовики, в которых укрылось две-три тысячи солдат противника, намеренные во что бы то ни стало остановить наше наступление, и пулемет, который мы с ветераном непрерывно подпитывали патронами, пулемет Гальса, а также 10-й роты, которая была переформирована. Солдаты 10-й роты стреляли и смеялись: они мстили за павших товарищей. Мы обстреляли танки врага противотанковыми снарядами и слышали вопли русских, которые уже не отваживались двигаться, сдаваться или перейти в наступление. А затем все поглотил огонь. Жар стал настолько сильным, что мы отошли.

К полудню советские войска попытались перейти в наступление. Они осыпали градом снарядов новые волны «молодых львов». Но ничто не могло их задержать даже на мгновение. К исходу второго дня выжженные останки Белгорода перешли в руки победителей.

Обезумев от успеха, мы без передышки продолжали наступление, увеличивая клин, которым врезались в центральный фронт советских войск. Как утверждали наши так называемые информационные службы, против нас сражалось 150 тысяч солдат. На самом деле их было скорее 400–500 тысяч; их сопротивление смогли сломить 60 тысяч немцев.

К вечеру третьего дня непрерывного боя, во время которого нам удалось сомкнуть глаза лишь на полчаса, не более, мы совершенно обезумели: нам казалось, что мы способны на все. Из нашего взвода выбыли чех и фельдфебель, которые либо погибли, либо были ранены и остались лежать среди развалин; в наши ряды влилось два гренадера, оторвавшиеся от своих частей. Теперь мы разделились на три группы — среди них был одиннадцатый взвод, в котором сражался Оленсгейм, и семнадцатый, снова влившийся в наши ряды. Ими командовал лейтенант. Нам было приказано уничтожить очаги сопротивления на развалинах деревни. Там еще продолжались бои, хотя отступающие советские войска уже оставили эти позиции.

Перед нами открылось зрелище, которое напоминало судный день. Впрочем, возможность уснуть в тихом углу занимала нас больше, чем шальная пуля русских. От взрывов, раздававшихся с переднего края наступления, содрогался воздух, засоряя наши ослабевшие легкие. Все молчали, лишь изредка слышались команды: «Стой!», «Смирно!», и мы бросались на горящую землю. Мы настолько устали, что поднимались лишь тогда, когда полностью подавляли очередной очаг сопротивления — оставшихся без подкрепления солдат, засевших в каком-нибудь окопе. Иногда из укрытия появлялись солдаты с поднятыми руками: те, кто желал сдаться в плен. И каждый раз повторялась одна и та же трагедия. Краус по приказу лейтенанта пристрелил четверых капитулировавших, судетец двух, а солдаты из 17-й роты девятерых. Юный Линдберг, который с самого начала наступления пребывал в состоянии панического ужаса (он или рыдал, или хохотал), взял у Крауса пулемет и уложил двух большевиков. Двое убитых были намного старше парня и до последнего момента молили о пощаде. Еще долго мы слышали их крики. Но Линдберг, которого охватил приступ гнева, стрелял, пока крики не затихли.

Помню еще «хлебный дом». Мы его так назвали, потому что, перебив всех, кто в нем засел, нашли несколько буханок хлеба и расправились с ними в качестве вознаграждения за ужасы, которые свалились на нашу голову. От страха и усталости мы обезумели. Нервы наши были напряжены до предела. Мы с трудом повиновались приказам и крикам, предупреждающим об опасности, которые сыпались непрерывной чередой. Брать пленных нам было запрещено. Мы знали, что и русские не берут в плен, поэтому, как ни хотелось нам спать, приходилось поддерживать себя в полусонном состоянии, зная, что где-то поблизости бродят большевики. Или они, или мы — вот почему и я, и мой друг Гальс кинули в «хлебный дом» гранаты, хотя русские выставили там белый флаг.

Когда наше бесконечное наступление подошло к концу, мы растянулись на дне воронки и долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Мы все словно онемели. Кители наши были расстегнуты, изорваны в клочья, а от приставшей к ним грязи сливались с цветом земли. В воздухе по-прежнему грохотали взрывы и ощущался запах гари. Погибло еще четверо наших, а с собой мы несли пять-шесть раненых, среди которых был и Оленсгейм. В окопе нас собралось человек двадцать. Мы пытались привести в порядок мысли, но невидящий взор блуждал по выгоревшей окрестности, а в головах было пусто.

По радио объявили, что наступление под Белгородом увенчалось успехом. С него должно было начаться дальнейшее продвижение немецких войск на восток.

На четвертый или пятый день мы прошли через Белгород, не останавливаясь в городе. Солдаты, участвовавшие в наступлении, собирались с силами. На обочинах дороги спали бесчисленные пехотинцы. Вскоре нас погрузили в грузовик и привезли на новую позицию. Я не понимаю, в чем заключалось стратегическое значение полуразрушенной деревни, но, вероятно, с нее должно было начаться следующее наступление. Красивый ландшафт — сады крепких деревьев и ручьи, по берегам которых росли ивы, — напомнил мне почему-то Нормандию. Повсюду виднелись оборонительные сооружения и сборные пункты наступательных немецких подразделений.

Среди развалин деревенских изб мы начали сооружать позицию. Прежде всего надо было избавиться от трупов тридцати большевиков, лежавших среди руин. Мы сбросили их в небольшом садике, за которым когда-то, по-видимому, тщательно ухаживали. Стояла невыносимая жара. От ярких лучей солнца мы жмурились, и складки на наших лицах обозначались еще более резко. Свет лился и на лица убитых русских, остановившиеся зрачки которых были неестественно расширены. Я смотрел на них, и внутри у меня все переворачивалось.

— Разве не удивительно, — спокойно заметил судетец, — как быстро растет борода у мертвецов. Ты только посмотри. — Он ногой перевернул труп. В рубашке мертвеца зияло семь-восемь отверстий, вокруг которых запеклась кровь — Небось вчера побрился, как раз перед тем, как его пристрелили. Посмотри на него. У него борода, которую, будь он жив, пришлось бы отращивать неделю.

— А вот гляньте на этого, — засмеялся другой солдат. Он расчищал здание, в которое попал тяжелый минометный снаряд. У русского солдата, которого он с собой притащил, не было головы.

— Ты лучше пойди да сам побрейся, а то, когда завтра настанет твоя очередь, тебя никто и не узнает. От твоих глупостей тошно становится. Можно подумать, ты такое впервые увидел. — Ветеран присел на кучу обломков и открыл котелок.

Мы обнаружили подвал, из которого вышел отличный оборонительный пункт, и втащили туда оба наших пулемета. Мы прорыли вентиляционное отверстие, которое засыпало, когда дом обрушился, и даже расширили его. На несколько минут прервали работу и смотрели на пролетающий немецкий самолет. Где-то неподалеку на иванов посыпался целый дождь бомб.

Гальс пробил в каменной стене дыру, соображая, как лучше устроить бойницы. Линдберг, который тоже участвовал в сооружении убежища, радовался до безумия. Все, что работало в нашу пользу, приводило его в жуткий восторг. А он только плакал от страха и мочился в штаны. Мы с ветераном пытались скобами закрепить вентиляционное отверстие, но дело не ладилось. При каждом движении наши каски бились о низкий потолок. За нами Краус с двумя гренадерами убирали камни и прочий мусор, валявшийся на полу. Один поднял пустую бутылку и, по гражданской привычке, поставил ее у стены.

Как я уже говорил, мы потеряли фельдфебеля. Командование нашим взводом взял на себя ветеран, получивший звание обер-ефрейтора. Но мы по-прежнему подчинялись приказам другого толстого фельдфебеля, который погиб через два дня. Этот мерзавец дотошно проверял нашу работу: он заставлял доделывать то одно, то другое, и даже не знал, что жить ему осталось всего два дня.

Целый день мы наблюдали за тем, как мимо проходят солдаты, с которых ручьем льет пот. А в отдалении раздавались взрывы и вспыхивали огни осветительных ракет.

Именно тогда начались наши новые мучения. Придя потихоньку в себя, мы стали осознавать, что же, собственно, с нами произошло. Нам вдруг пришло в голову, что с нами рядом больше нет ни фельдфебеля, ни Гумперса, ни чеха, ни раненого парня, предоставленного своей участи. Мы пытались стереть из памяти воспоминания о русской траншее, которую сами же обстреляли из пулемета, и о танках, кативших прямо по человеческим телам, о деревне, переполненной трупами большевиков, о разрывах снарядов вражеской артиллерии на узких улочках, напичканных солдатами гитлерюгенда, — пытались забыть о всем, что нас пугало и вызывало отвращение. Нас внезапно охватил ужас, от которого по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом. Я больше не мог ощущать внешний мир: было такое впечатление, будто я раздвоился. Я знал, что не способен такое вынести — не потому, что я лучше других, а потому, что такое не должно происходить с молодым человеком, который живет нормальной жизнью, как другие люди.

Три гренадера стояли у лестницы. Ветеран, расположившийся в одиночестве у вентиляционного отверстия, через которое заглядывало в комнату солнце, шарил по карманам и раскладывал свои припасы на гладком камне. Гальс свернулся на скамье и молчал, а Линдберг и судетец молча смотрели в дыры, пробитые в стене, хотя мысли их были явно далеко отсюда. Я подошел к Гальсу и лег рядом. Несколько минут мы смотрели друг на друга, не в силах произнести слова.

— Какого дьявола нам здесь понадобилось? — наконец произнес Гальс. Черты его лица со времен нашего пребывания в белостокских казармах ужесточились.

Я ограничился жестом, давая понять, что и сам не знаю.

— Спать хочется, да не могу заснуть, — произнес он.

— Да уж. Здесь такая же жарища, как снаружи.

— Может, все-таки пойдем прогуляемся? Мы выбрались наружу и сделали несколько шагов по освещенному солнцем дворику.

— Может, хоть там холодная вода. — Я указал на сад, перед которым тек ручеек.

— Я пить не хочу — и есть тоже, — к моему изумлению, ответил Гальс.

А я-то привык к его прожорливости!

— Ты что, заболел?

— Да нет, просто тошно. Я чертовски устал, а как посмотрю вон на тех парней, становится совсем паршиво. — Он кивком указал на тридцать трупов, разлагавшихся в садике.

— Что поделать. Теперь они нам не страшны, — ответил я тоном, которму удивляюсь до сих пор.

— Наших подобрали еще до того, как мы сюда пришли, — продолжал Гальс. — В деревне свежевскопанная земля. Не знаю, сколько они туда впихнули. А скольких мы застрелили!

Несколько минут прошли в молчании.

— Как знать, может, скоро нас сменят.

— Да уж, — сказал Гальс. — Хотелось бы. Когда мы расстреляли иванов в «хлебном доме», то вели себя как последние подлецы.

Ему явно не давали покоя те же мысли, что и мне.

— Но теперь с «хлебным домом» покончено, и тут уж ничего не поделаешь, — отвечал я.

Я до сих пор ощущаю, как бегут по моим рукам пулеметные ленты, вижу, как из дула пулемета при каждом выстреле вылетает со вспышкой смертоносный свинец, сила отдачи ранит мне лицо и руки, а в грохоте пальбы раздаются отчаянные крики: «Помогите! Помогите!» Что-то страшное и отвратительное вселилось в наши души, не желает выходить и преследует нас.

Солнце светило ярко, но мы понятия не имели, который час. Еще утро или уже наступил день? Да какая разница: ели и пили мы, когда хотели, спали, когда могли, а думать пытались, когда снимали каску. Просто удивительно, как каска мешает думать…

Еще стоял день, когда в сады ворвался грохот заградительного огня противника; но пострадали от него прежде всего наши войска, которые вели наступление. Мы же забрались в убежище, в подвал, и со страхом взирали на потолок, с которого при каждом разрыве сыпалась штукатурка.

— Надо было его укрепить, — сказал ветеран. — Если рядом разорвется бомба, нас погребет под развалинами.

Обстрел продолжался не менее двух часов. Несколько снарядов упало поблизости от нас, но рассчитаны они были явно для немецких войск, которые вели наступление. На пальбу орудий противника отвечали огнем наши пушки, и грохот от артиллерийских снарядов был столь силен, что больше практически ничего было слышно Русские гаубицы стреляли на расстоянии всего лишь тридцати метров. К тому же над нами пролетали снаряды наших гаубиц, и вероятность того, что потолок обрушится от них, была ничуть не меньше.

Во время обстрела мы чувствовали огромное напряжение. Пытались делать предсказания, но события опровергали только что сделанные прогнозы. Ветеран с беспокойством курил одну сигарету за другой и без конца требовал, чтобы мы заткнулись. Краус забился в угол и там бурчал себе что-то по нос, наверное, молился.

Вечером у нас побывал взвод, участвовавший в контратаке; солдаты установили поблизости противотанковое орудие. Немного позднее появился полковник, который проинспектировал подпорки, поставленные нами, чтобы крыша совсем не обрушилась.

— Молодцы, — произнес полковник. Он обошел наш взвод, предложил каждому сигарету и затем направился в дивизию «Великая Германия», расположенную еще ближе к фронту.

Темнело. На фоне сломанных деревьев вспыхивали огни. Битва продолжалось, и напряжение становилось невыносимым. Нам пришлось выставить снаружи караул, так что никто из нашего отряда как следует не выспался. На рассвете нас подняли и приказали оставить обжитое убежище и продвигаться в глубь советской территории. Немецкое наступление продолжалось.

Мы своими глазами увидели целое поле мертвых солдат гитлерюгенда: они погибли во время вчерашнего артиллерийского налета. С каждым шагом мы понимали, что может произойти и с нашей презренной плотью.

— Хоть бы закопали их, нам бы не пришлось на это смотреть, — пробурчал Гальс.

Все засмеялись, словно он пошутил.

Участок, по которому мы шли, представлял собой сплошные воронки. Как кто-то смог выжить здесь, просто удивительно. За насыпью располагался полевой госпиталь: по крикам и стонам, доносившимся из него, можно было подумать, что там скотобойня. Увиденное нас потрясло. Я чуть не упал в обморок, а Линдберг от страха разрыдался. Пройдя за загородку, мы уставились в небо. Перед нами будто во сне проходили молодые солдаты с оторванными руками, гноящимися ранами, торчащими из животов кишками, прикрытыми простынями.

Пройдя госпиталь, мы форсировали канал. Вода доходила нам до груди; но ее прохлада привела нас в чувство. На дальнем берегу поросший травой дерн был покрыт трупами русских. Черный от гари, стоял русский танк; позади его виднелось орудие и тела танкистов, которых разнесло на куски. Слева еще с большей яростью кипел бой. Нам показалось, что один из русских пулеметчиков, лежащий на поле боя, застонал. Мы подошли к нему. Кто-то из солдат откупорил фляжку и поднял его окровавленную голову. Русский уставился на нас широко распахнутыми глазами, в которых сквозил страх. Он вскрикнул, и его голова упала на колесо орудия. Пулеметчик был мертв.

Мы миновали лесистые холмы, сменявшие друг друга. Здесь в тени деревьев перегруппировывались и отдыхали войска, вернувшиеся с линии фронта. Многие солдаты были перевязаны. Белые бинты резко выделялись на фоне их лиц, посеревших от грязи и усталости. В нашем взводе провели перекличку и всех направили в назначенные пункты.

Гренадеров из нашего взвода направили в другую часть, а в наши ряды влились два солдата из дезорганизованных подразделений. К несчастью, возглавил наш взвод фельдфебель, о котором уже шла речь; теперь ему оставалось жить всего один день. Как и было приказано, мы на танках добрались до громадного плато, уходившего в бесконечную даль…

Спрыгнув с танков, которые остановились, мы оказались среди солдат, лежавших ничком на дне траншеи. Выстрелы из пятидесятимиллиметровой артиллерии противника показали нам, что здесь уже передовые позиции. Танки развернулись и скрылись за деревьями, расположенными в пятидесяти метрах позади нас.

Мы протиснулись сквозь толпу солдат, набившихся в окоп. Наше появление они восприняли без особого восторга. Артиллерия неприятеля вела огонь по движущимся танкам: по мере того как они удалялись в лес, стихали и звуки разрывов. Тупица фельдфебель забеспокоился, что вокруг только и делают, что стреляют, и стал обсуждать создавшееся положение с молодым лейтенантом. Вскоре тот подал знак своим подчиненным. Согнувшись в три погибели, они направились в лес. Иваны, от которых не скрылось происходящее, дали по ним пять-шесть очередей. Вокруг нас засвистели пули.

И снова мы оказались одни в окопе: нас было девятеро, а прямо перед нами — позиции русских. В небе ярко светило солнце.

— Хватит прохлаждаться, за работу, надо установить пулемет, — рявкнул фельдфебель голосом, который больше подходил для воинского смотра.

Как и было приказано, мы принялись ворошить кирками пыльную землю Украины. Времени на разговоры не хватало: солнце палило так, что едва хватало сил работать руками.

— Нас и пристрелить не успеют, — сказал Гальс. — Мы раньше загнемся от усталости.

— Голова раскалывается, — тяжело вздохнул я.

Но фельдфебель не желал давать нам поблажки. Он с тревогой вглядывался в даль: сколько хватало глаз, там простиралась пустыня, на которой не росло ни травинки.

Едва мы поставили пулемет, как раздался грохот танков, отчего нас бросило в дрожь. В этот превосходный денек невесть откуда возникли танки; они направились на восток. Позади них, согнувшись, скрытые облаками пыли, шли немецкие солдаты. Минут через пять русские начали жесточайший обстрел. Все вокруг покрылось дымом, за огненными вспышками не стало видно солнца. Едва заметные за облаком пыли, вдалеке, метрах в восьмидесяти-ста, мерцали всполохи. Никогда раньше я не видел, чтобы так трескалась земля. От обстрела в лесу начался пожар. Мы готовы были кричать от ужаса, но горло пересохло, и не удавалось выдавить ни звука. Все полетело в тартарары. В воздухе носились осколки снарядов и огненные искры. Первый же вал поглотил Крауса и новеньких солдат, прежде чем они успели опомниться. Я забился в самый дальний угол окопа и безумными глазами смотрел, как на нас движется смерч. Обезумев от страха, я взвыл. Голова Гальса уткнулась в мою, наши каски ударились друг о друга, как будто стукнулись две кастрюли. Лицо друга исказил ужас.

— Нам конец, — еле просипел он. Его слова перекрывал грохот разрывов, от которого захватывало дух.

Вдруг в наш окоп, будто с неба, свалился кто-то. Затем навалилось еще чье-то тело. Это были два новобранца из нашего взвода. Задыхаясь, один из них прокричал:

— Вся наша рота погибла!

Он осторожно высунул голову, и в тот же миг прогремело сразу несколько взрывов, от которых солдату снесло каску, а вместе с ней и часть черепа, упавшую Гальсу прямо в руки. Мы оба перемазались кровью и останками человеческой плоти. Со всех сил Гальс отшвырнул кровавые мозги и зарылся лицом в грязь. Взрывы были столь сильны, что нам показалось — началось землетрясение. Тут по дну окопа прошла мощнейшая вспышка. Сверху вместе с землей на нас обрушился один из пулеметов. Те, кто от страха были еще в состоянии шевелить губами, кричали:

— Нам конец!

— Мама!

— Нет! Нет!

— Нас погребет заживо!

— На помощь!

Но никакие слова не могли остановить обрушившийся на нас ураган…

В окоп завалилось еще около тридцати солдат. Они без стеснения стали нас распихивать: каждому хотелось забраться поглубже. Шансов выжить у тех, кто остался снаружи, не было. Вся земля покрылась воронками от снарядов. Доносился топот солдат, бегущих в укрытие. Но обстрел не прекращался, и погибали те, кто уже решил, что спасся.

Раздался рев истребителей. Мы закричали «Ура!» пилотам люфтваффе. Прошло несколько секунд, и обстрел прекратился. Оставшиеся в живых офицеры подавали сигналы к отступлению. Из окопа, как кролики из норы, преследуемые удавом, стали выползать солдаты. Мы уже было влезли, но тут раздался рык фельдфебеля (он был еще жив):

— А вы куда? Мы обязаны остановить контрнаступление русских. Приготовьте пулемет к бою.

На дне окопа, который теперь было не узнать, лежало шесть трупов солдат из гитлерюгенда. Из ямы, образовавшейся слева, торчали сапоги Крауса. А гренадера засыпало полностью.

При помощи ветерана, лицо которого было залито кровью, нам удалось установить на место пулемет. Местность перед нами изменилась до неузнаваемости: повсюду виднелись ямы, как будто тут поработал мощный экскаватор. Везде нашим взорам представлялась одна и та же картина: дым, пламя, трупы. Вдали, через завесу из пыли и дыма, проглядывали огненные гейзеры: это наши «мессершмиты» сбросили бомбы на русскую артиллерию; похоже, они подожгли склады с боеприпасами. От взрывов со страшной силой сотрясался воздух и все вокруг горело.

— Ублюдки! — кричал ефрейтор. — Наконец-то они получили по заслугам.

Наши истребители повернули на запад, и русская артиллерия снова открыла огонь. Главной мишенью ее стали танки: они беспорядочно отступали, треть их была уничтожена.

Когда в наш окоп ворвались обезумевшие от страха солдаты, они чуть не сломали мне руку, но в тот момент я ничего не ощущал. Теперь же я почувствовал зверскую боль, которая никак не желала отступать. Впрочем, дел у меня было по горло, так что слишком сокрушаться о здоровье не приходилось. На севере и на юге продолжался обстрел. Затем нас снова охватил ураган, сея боль и ужас. Солдаты нашего взвода дышали с таким трудом, с каким дышит инвалид, который только что выздоровел и вдруг понял, что у него совсем не осталось сил жить. Мы потеряли дар речи, не находили слов, чтобы выразить то, что чувствовали. В душе тех, кому пришлось пройти через то, через что прошли мы, навечно остается подспудный страх, с которым человек не в силах совладать. С годами этот страх лишь усиливается, и с ним ничего нельзя поделать: даже я, пытаясь выразить пережитое, не могу об этом говорить.

В оцепенении, забытые Богом, в которого многие из нас верили, мы лежали в окопе, напоминавшем теперь гробницу. Время от времени кто-нибудь выглядывал наружу: смотрел, не движется ли на нас с севера, из песчаной пустыни, смерть. Мы потеряли жизненные ориентиры: забыли, что люди созданы не только для войны, что жизнь продолжается, что помимо страха есть надежда, другие человеческие чувства, что иногда встречается настоящая дружба, что человек даже может влюбиться; что в земле можно не только хоронить мертвых, но и выращивать хлеб.

Мы потеряли способность думать, двигались без единой мысли в голове. От пребывания в окопе, битком набитом солдатами, руки и ноги перерастали слушаться: слишком много энергии уходило на то, чтообы растолкать живых и мертвых соседей. Фельдфебель без конца повторял, что мы должны удержать позицию, но каждый новый разрыв все глубже загонял нас на дно траншеи. Мы не успели понять, что уже прошел день и наступила ночь. С нею вернулся наш страх. Линдберг совсем лишился рассудка: он впал в ступор и уже ни на что не обращал внимания. Состояние судетца было немногим лучше. У него начался тик, рвота, которую было невозможно остановить. Весь наш взвод охватило безумие. Будучи в почти бессознательном состоянии, я увидел, как гигант, которого в обычное время я знал под именем Гальс, пробрался в пулемету к открыл пальбу в воздух. Фельдфебель в ярости колотил по земле сжатым кулаком, затем набросился на одного из оставшихся в живых гренадеров. Тот еще сохранял присутствие духа, но после этого происшествия он в трансе уставился на фельдфебеля и разрыдался. Я понял, что вот-вот упаду в обморок, стоял и выкрикивал проклятия. От ярости я совсем обессилел, в голове все закружилось, и я упал на край траншеи. Мой распахнутый рот наполнился грязью. Меня затошнило: я знал, что рвота не прекратится, пока желудок не очистится. Ничего не соображая из-за тошноты, я нащупал руками опору. Вдруг, как в кошмарном сне, в окружавшей нас тьме вспыхнуло яркое пламя. У меня возникло странное чувство, будто я дома, все вокруг мне мерещится, а пламя, спустившееся на нас, — всего лишь падающая звезда.

Мои товарищи стояли, не меняя позы, они словно заснули с открытыми глазами. К полуночи обстрел стих. Но никто даже не пошевелился. Мы настолько обессилели, что любое движение казалось пыткой. Лишь ветеран смог достучаться до нашего сознания:

— Ребята, не время спать: как раз сейчас иваны пойдут в атаку.

Фельдфебель с испугом взглянул на него. Он встал и оперся о стену траншеи. Через несколько мгновений его голова опустилась: он забылся нервным сном.

Ветеран пытался привести нас в чувство, но шестеро оставшихся в живых не обращали на него внимания. Нас не удалось победить орудийным огнем, но сон одолел бойцов. Если бы в этот момент русские пошли в атаку, они бы сберегли жизни множества своих солдат. Немецкие солдаты, на которых была возложена задача не допустить продвижения врага, либо спали, либо были убиты. Хотя крупнокалиберные орудия еще стреляли и было много вспышек, на четыре часа мы полностью отключились от происходящего.

Первым проснулся фельдфебель. Открыв глаза, мы увидели, что он склонился над судетцем, который спал рядом. Во сне судетец вскрикнул, и, видимо, этот крик разбудил фельдфебеля. Наше изнеможение было столь велико, что любое движение давалось с болью. Небо порозовело: при первых лучах солнца нашим глазам снова предстала мертвая долина. Мы неотрывно смотрели на громадное пространство, открывшееся перед нами. Мы достали кое-какие припасы и попытались завязать беседу.

— Молодцы, надо подкрепиться, — пошутил фельдфебель. — Вряд ли дальше будет так тихо.

— Может, и будет, — сказал кто-то. — Как знать, насколько может затянуться бой.

— Вряд ли, — возразил фельдфебель. — Фюрер отдал приказ о продвижении на восток: теперь никому и ничему не удастся остановить наши войска. Как только рассветет, мы начнем наступление.

— А это точно? — Линдберг, услышав, что наша сторона одерживает победу, пришел в возбуждение. — Наши войска покончат с русскими?

— Если опять начнется заваруха, — прошептал мне на ухо Гальс, — я точно свихнусь.

— Или погибнешь, — отвечал я. — Вряд ли сегодня нам так же повезет.

Гальс, не переставая зевать, уставился на меня. Фельдфебель, Линдберг и гренадер продолжали беседовать, мы же с Гальсом обменивались пессимистическими прогнозами. Лишь ветеран молчал. Покрасневшими от бессонницы глазами он смотрел на утреннюю звезду.

— Вы двое, — фельдфебель обращался к нам с Гальсом, — будете внимательно следить за обстановкой, а остальные соснут пару часиков. Но сначала надо избавиться от покойников. — Он указал на восемь изувеченных трупов, от которых уже шло зловоние.

Мы смотрели, как снимают с мертвецов бляхи. Нам хотя бы не пришлось исполнять обязанности гробовщиков: лучше уж в караул. Наверное, те, кто остался в живых, всегда осыпают мертвых одной и той же бранью:

— Вот дерьмо… Этот парень весит целую тонну.

— Господи! Лучше бы они его просто пристрелили, посмотри, что с ним стало.

Наконец раздается металлический звук: бляхи сняты.

— Ба, да он утопает в дерьме!

Мы с безразличием взираем на происходящее. Смерть потеряла для нас привкус драмы — мы к ней привыкли. Пока солдаты возятся с трупами, мы с Гальсом обсуждаем наши шансы остаться в живых.

— Руки и ноги болят, но ничего серьезного.

— Интересно, что там с Оленсгеймом?

— Вроде перелом руки.

— А как твоя рука?

— Плечо жутко болит.

А за нами потели на грязной работе остальные солдаты, обмениваясь впечатлениями:

— Хайнц Феллер, 1925 года рождения, не женат… бедняга.

— Дай-ка посмотрю, что там у тебя с плечом, — сказал Гальс. — Вдруг ты тяжело ранен!

— Вряд ли… просто царапина. — Я расстегнул ремень.

Я уже собрался было обнажить плечо, как в утреннем воздухе раздался грохот. Через мгновение вокруг нас засвистели русские снаряды. Мы снова в ужасе забились на дно окопа.

— Господи, — закричал кто-то. — Опять началось!

Ко мне, пробираясь между сыплющимися камнями, приближался Гальс. Он что-то сказал, но его голос потонул в грохоте разрыва.

— Нам не удастся продержаться, — произнес он. — Надо выбираться отсюда.

Совсем рядом упал снаряд, от разрыва которого все вокруг окрасилось всполохами пламени. Нас окутал густой дым, в окоп посыпались целые тонны земли. Послышались испуганные крики, а затем голос штабс-фельдфебеля:

— Никто не пострадал?

— Боже, — прохрипел ветеран. — Что же молчит наша артиллерия?

Линдберг снова задрожал. И тут обстрел прекратился. Ветеран осторожно высунулся наружу. Еще семь голов показалось следом. В равнине еще не улеглась пыль.

— Значит, снаряды кончились, — усмехнулся фельдфебель. — А то бы они ни за что не остановились.

Ветеран, как обычно, с отсутствующим видом взглянул на него.

— А я-то подумал, что это у нас снаряды кончились. Иначе почему наша артиллерия не стреляла?

— Мы готовимся к наступлению, поэтому орудия молчат. Подождите, скоро появятся наши танки… Ветеран не отрывал взгляда от горизонта.

— Не сомневаюсь, — продолжал разглагольствовать фельдфебель, — в любую минуту немецкие войска перейдут в наступление.

Но мы больше не слушали его: наши взоры были прикованы к ветерану. Его зрачки расширились, он раскрыл рот, словно собирался закричать. Фельдфебель, наконец, замолчал. Мы все посмотрели туда же, куда и ветеран.

Вдалеке растянулась по всему горизонту черная полоса. Она набегала, как волна на берег. Несколько мгновений мы не могли оторвать взор от страшной картины. Войска шли сплоченными рядами, которые казались нереальными. От крика ветерана у нас душа ушла в пятки:

— Сибиряки! К нам идут сибиряки! Да их миллион!

Он схватился за пулемет и засмеялся сквозь зубы. В отдалении, подобно урагану, разносился рев тысяч глоток: «Ура!»

— Всем занять свои места, — приказал фельдфебель. Он как завороженный смотрел на приближающиеся войска противника.

Мы взялись за винтовки и автоматы и оперлись о насыпь окопа. Гальс весь дрожал, а его напарник, Линдберг, не мог совладать с пулеметной лентой.

— Ко мне, быстро, — рявкнул Гальс. — Ко мне, или я пристрелю тебя!

Лицо Линдберга задергалось: он готов был расплакаться. Ветеран больше не кричал. Он опер пулемет о плечо, взвел курок и со всех сил сжал зубы. Крики советских солдат становились все громче, их раскаты долго не затихали.

Застыв от ужаса, мы даже не могли представить себе, сколь велика мощь противника. Подобно мыши, застывшей при виде змеи, нас парализовал страх. Линдберг сломался. Он плакал и кричал, затем бросился на дно окопа:

— Они нас убьют, убьют. Нас всех прикончат!

— Вставай! — рявкнул фельдфебель. — Вернись на пост, или я сам прикончу тебя!

Он с силой поднял Линдберга на ноги, но тот с рыданием опять сполз на землю.

— Подлец! — крикнул Гальс. — Ну и черт с тобой, подыхай! Я и без тебя обойдусь.

Крики русских раздавались вполне отчетливо, вновь прозвучало мощнейшее «Ура!».

«Мама, — подумал я. — Мамочка!»

— Ура! Ура, победа, — передразнил русских ветеран. — Только подойдите!..

Масса солдат была от нас всего в ста метрах. Тут до нас донесся рев двигателей. В утреннем небе показалось три самолета.

— Бомбардировщики! — закричал судетец. Но мы и без него их заметили.

Мы оторвали взгляд от орды русских. Самолеты, не снижая скорости, спускались на солдат.

— «Мессершмиты»! — крикнул фельдфебель. — Вот это да!

— Ура! — закричали мы. — Да здравствует люфтваффе!

Три самолета парили над русской армией и поливали ее смертоносным огнем. Обстрел с неба послужил сигналом нашим пушкам, скрытым в лесу: они тоже открыли огонь по противнику. Застрочили и уцелевшие во время бомбежки пулеметы. Самолеты летели прямо над головами наступающих и вдохнули в наших солдат волю к победе. Через мои руки бежала лента пулемета. Одна закончилась, и мы заправили вторую. Открыли огонь и крупнокалиберные орудия вермахта. Они нанесли по большевикам, шедшим в атаку, как во времена Наполеона, смертельный удар.

Но русские солдаты продолжали двигаться. Но теперь смерть нас больше не пугала. Я не отрывал взора от раскалившегося дула пулемета, который удерживал ветеран.

— Приготовить гранаты! — приказал фельдфебель, стрелявший из «люгера» с левого плеча.

— Бесполезно! — еще громче крикнул ветеран. — У нас не хватит боезапаса. Нам их не остановить. Фельдфебель, отдавайте приказ об отступлении, пока еще не слишком поздно.

Мы переводили взгляд с фельдфебеля на ветерана. Все громче и громче становились крики русских:

— Ура!

Они стреляли с бедра, прямо на бегу. Вокруг засвистели пули.

— Ты спятил, — упирался фельдфебель. — Отсюда не уйдешь. В любую минуту появятся наши войска. Так что, ради бога, стреляйте, не останавливайтесь.

Ветеран зарядил последний магазин.

— Сам ты спятил. «В любую минуту»… Да пошел ты к черту! Сиди здесь! Помирай, если хочешь!

— Вернитесь! — заорал фельдфебель.

Ветеран выбрался из окопа и, пригнувшись как можно ниже, со всех ног бросился в лес. Не останавливаясь, он крикнул:

— За мной!

Мы в спешке похватали оружие.

— Бежим! — закричал судетец.

И весь взвод побежал за ним. От страха мы обезумели. Сломя голову, задыхаясь, неслись к зарослям. Вокруг свистели русские пули. Как ни странно, мы бежали все семеро: фельдфебель, не прекращая выкрикивать ругательства, оказался рядом с нами:

— Подонки! Отстреливайтесь! Вы же погибнете! Лучше умереть в бою!

Но мы не останавливались.

— Стоять! — орал фельдфебель. — Стойте, «свиньи! Мы поравнялись с ветераном, который остановился перевести дух у покореженного дерева.

— Ах ты, ублюдок! — не унимался фельдфебель. — Ну, я о тебе доложу!

— Плевать, — рассмеялся ему в лицо ветеран. — Лучше штрафбат, чем русский штык.

Мы снова бросились бежать. Принялись карабкаться на горку. Снарядами вырвало с корнем все деревья.

— Быстрей! — заорал ветеран, услышав, как вокруг свистят русские пули. — Скорей, фельдфебель, чего застрял! — прокричал он нашему командиру. — Вот увидишь, как только доберемся до своих, мы дадим русским понюхать пороху…

Ветеран не успел закончить. Фельдфебель вскрикнул и замер, комично взмахнув руками, затем покатился с горки вниз и остался лежать на земле.

— Придурок, — выругался ветеран. — Говорил же ему, нечего мешкать.

Наш отряд, уже во второй раз лишившись командира, продолжал продираться через заросли, сгибаясь под тяжестью оружия.

— Сделаем привал, — предложил я. — Я еле дышу.

Гальс опустился на землю. За нами слышался грохот орудий и свист немецких снарядов, выпущенных в сторону противника.

— Этим ивана не остановить! — проговорил ветеран. — Неужто они не понимают! Ребята, не останавливайтесь. Сейчас не время расслабляться.

— Слава богу, вы были с нами, — поблагодарил ветерана Гальс. — А то бы нам конец.

— Это уж точно. Ну, хватит, отдохнули — и в путь.

Мы опять побежали, хотя от усталости я перестал что-либо соображать. К нам присоседились еще три пехотинца.

— Ну, вы нас и напугали, — сказал один. — Мы уж решили, что вы большевики.

Мы подошли к небольшой прогалине. Здесь находился разбомбленный полевой склад, в который вчера попал русский снаряд. Меж ветвей упавшего дерева лежал почерневший труп. Неожиданно нас окружила целая рота солдат, готовых броситься в атаку. Навстречу вышел высокий лейтенант.

— Где фельдфебель? — спросил он, не тратя времени на церемонии.

— Погиб, — отвечал ветеран, вытянувшись по стойке «смирно».

— Проклятье! Откуда вы? Какая рота?

— Восьмой взвод пятой роты: войска перехвата дивизии «Великая Германия», господин лейтенант.

— Двадцать первый взвод, третья рота, — отрекомендовались трое солдат, которые только что влились в наши ряды. — Мы единственные, кто остался в живых.

Офицер взглянул на нас, но смолчал. Слышался грохот орудий и крики сибиряков.

— Где неприятель? — спросил лейтенант.

— Перед вами, господин лейтенант, повсюду в долине, их там тысячи.

— Продолжайте отступление. Мы не относимся к «Великой Германии». Когда встретите один из своих полков, присоединитесь к нему.

Приказ повторять не было нужды. Мы вернулись в пролесок, а офицер подошел к солдатам и отдал им какой-то приказ. Таким образом мы миновали множество подразделений, готовых к атаке. Наконец мы прибыли в деревню, в которой незадолго до этого устраивали оборонительный пост. Здесь мы и остановились: в деревне находился отряд из нашей дивизии, но о пятой роте никто и знать не знал. Сначала офицер, а затем солдаты забросали нас кучей вопросов. Но зато и позволили передохнуть под крышей, и даже принесли попить. Повсюду кипела работа: солдаты сооружали оборонительные укрепления и занимались маскировкой. К полудню вновь открыла огонь русская артиллерия. Мы бросились в уже знакомый подвал. Там, невзирая на взрывы, от которых тряслась земля, пел и танцевал толстяк — ветеран «Великой Германии». Присутствующие не обращали на него ни малейшего внимания.

— Очумел, что ли? — Гальс остановился в недоумении.

— Он уже тут бесился, когда мы пришли, — объяснил кто-то.

Вскоре мы перестали смотреть на сумасшедшего толстяка. Теперь он исполнял французский канкан.

— Это уж слишком, — пробурчал Гальс. Но спятивший солдат лишь взмахивал руками. К вечеру навстречу русским выехали пять-шесть танков, позади них шло несколько рот гренадер. Издалека доносились звуки боя, которые не утихали уже час. Затем гренадеры вернулись, за ними двигались солдаты дезорганизованных частей. Деревья окрасились вспышками пламени. Вокруг со свистом пролетали пули. Отступающие тащили за собой раненых товарищей.

Мы поняли, что вскоре снова окажемся на линии фронта. Боевые действия приближались: еще громче становились разрывы. От их грохота нас снова охватил ужас. Контратаки полков, мимо расположения которых мы проходили, захлебнулись в бескрайней русской массе, не боявшейся потерь.

Наша деревня превратилась в важный стратегический пункт: здесь было полным-полно пулеметов, минометов и даже противотанковых орудий. Именно этому мы и были обязаны тем, что пришлось пережить в следующие полтора суток. На расстоянии шестидесяти метров были укрыты два пулемета, у которых стояли Гальс и ветеран. Справа от нас, под прикрытием развалин, поставили миномет, приготовленный к бою. У остальных солдат были винтовки, пулеметы, гранатометы; все они скрывались за развалинами пяти или шести изб, за дровами или за изгородями. Немного поодаль, за низкой стеной поставили солдат из отступавших частей. Их перегруппировали и заставили копать новые траншеи. Слева, за домом, который уцелел, располагался взвод минометчиков, который также пополнился дезорганизованными отрядами пехотинцев. Немного позади над дорогой, проходившей через деревню, стояло пятидесятимиллиметровое противотанковое орудие, защищенное чем-то вроде бункера. Его дуло было нацелено на сады. За ним, чуть пониже, рядом с трактором, остановились грузовики радиосвязи.

Из убежища в подвале непрерывно сыпались приказы. Офицеры спешно производили перегруппировку отступивших солдат, создавали из них отряды особого назначения. Таким образом расширялась линия обороны поселка, где, очевидно, располагался командный пост. Случайные пули вынуждали то один, то другой отряд бросаться на землю. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что пришлось нам испытать вчера: сейчас нам казалось, что мы находимся на отдыхе. Лишь вдалеке, на расстоянии двух километров, не прекращались схватки между последними отрядами отступающих немецких войск и русской армией.

Ветеран, который вслушивался в доносившийся спереди и сзади гул, кивнул.

— Похоже, — повторял он, — им взбрело в голову устроить еще одну «линию Зигфрида». Неужели эти дураки всерьез думают, что так удастся остановить русских? Вы, поп, — обратился он к священнику, — может, помолитесь Господу, чтобы Он послал молнию. Она как нельзя кстати: от артиллерии толку мало.

Раздался всеобщий смех. Засмеялся и священник: он своими глазами видел, как без малейших угрызений совести рвут друг друга на куски Божьи твари, и теперь уже не так был уверен в том, что проповедовал.

В убежище заглянул фельдфебель:

— Это что еще за сборище?

— Отряд перехвата номер восемь, пятая рота, фельдфебель, — отрапортовал ветеран, имея в виду шестерых солдат. — Остальные напросились в гости.

— Ладно, — смилостивился фельдфебель — Оставайтесь на месте. Посторонние пусть идут на свои позиции. У нас полно пустых окопов.

Чужаки, ворча, стали подниматься.

— Фельдфебель, — обратился к нему ветеран — Оставьте нам кой-какой резерв на случай, если погибнет кто-нибудь из наших нам же нужно удержать позиции.

— Так и быть.

Фельдфебель еще не успел принять решение, как перед ним возник сумасшедший толстяк:

— Под Москвой я служил пулеметчиком, господин фельдфебель.

— Отлично: тогда вы и тот парень остаетесь здесь. Остальные — за мной.

Так в нашем отряде оказался толстяк, которого мы прозвали «Французский Канкан», и тощий унылого вида солдат.

— Примите мои извинения, — обратился к нам Канкан. — Надеюсь, вы не очень сердитесь, что я к вам навязался. Все дело в том, что не так-то просто вырыть окоп, в котором я помещусь.

Канкан ни на секунду не закрывал рот. Он болтал первое, что взбредет в голову. Лишь разрывы заставляли его умолкнуть, но, как только опасность оставалась позади, он снова начинал блистать красноречием.

— Можешь быть спокоен: места в земле тебе хватит, — без улыбки произнес ветеран. — Несколько глыб на твоем пузе, раздувшемся от пива, — и хватит с тебя.

— Я не слишком люблю пиво, — озадаченно сообщил Французский Канкан. Его прервал Гальс.

— Снаружи как в аду, — сказал он. — Глядите: вон возвращаются два наших танка.

— Наши, держи карман шире, — усмехнулся ветеран. — Это Т-34. Надеюсь, парни из противотанковой бригады их заметили.

Мы вперились глазами в чудищ, которые двигались прямо на нас.

— Остается уповать на Бога, — сказал Гальс. — Мы с нашими пулеметами тут бессильны.

Но он все же открыл огонь из крупнокалиберного пулемета. На танки словно посыпался град камней. На орудийных башнях показались всполохи, но других повреждений не было заметно. Пушки танков вращались, как хоботы. Взрывом нас бросило на пол. Над нами просвистел русский снаряд. Он взорвался где-то за деревней. Танки замедлили ход. Один из них начал разворачиваться. Наш миномет стал непрерывно палить по танкам. Те дали задний ход. По левой стене здания ударил еще один русский снаряд. Подвал ходил ходуном.

Последовало еще несколько взрывов, но мы больше не отваживались высовываться наружу. Затем послышался победный крик, и мы увидели, как в один из танков попал снаряд противотанковых орудий. Танк медленно отступал, выписывая одной гусеницей зигзаги. Он врезался в другой танк, который зашатался от удара, и подставил фланг нашему миномету. Через несколько минут, окутанный густым облаком дыма, он ушел, вместе с ним отступил и другой танк. Из первого валил черный дым. Было ясно, что ему не удастся уйти далеко. Мы услыхали победные крики немцев.

— Видали! — воскликнул ветеран. — Вот как можно обратить ивана в бегство.

Все мы, кроме тощего темноволосого парня, засмеялись.

— Ты что такой мрачный? — спросил его Гальс.

— Я болен, — ответил тот.

— Хочешь сказать, до смерти перепуган, — произнес судетец. — Но мы все боимся.

— Естественно, я боюсь, но к тому же я еще болен. Во время испражнения у меня течет кровь.

— Так тебе надо в госпиталь, — заметил ветеран.

— Я пытался туда попасть, да вот майор мне не верит. Он же не видит, что со мной.

— Да уж. Вот если б у тебя оторвало руку или череп пробило, было бы легче.

— Попытайся уснуть, — сказал ветеран. — Пока мы и без тебя обойдемся.

В деревню прибыла полевая кухня. Тем, кому хватило смелости выйти наружу, наполнили котелок. Одно то, что нас кормят, вернуло нам уверенности: все-таки мы не совсем оторваны от мира. Но с наступлением ночи вернулся и наш страх.

Бой возобновился с новой силой. Теснимые русскими силами, отступали остатки немецкой армии. Русские успели появиться еще до того, как отошли последние наши пехотинцы. Повсюду на фоне садов виднелись группы наступающих. Они с криками бежали к нам, но их голоса утопали в грохоте орудий. Началась кровавая резня.

Воздух в подвале наполнился дымом двух пулеметов. Дышать стало совсем невозможно. От стрельбы противотанковых орудий, раскалившихся до предела, в потолке появлялись все новые трещины. Штукатурка дождем сыпалась нам на голову.

— Будем стрелять по очереди, — прокричал Гальсу ветеран. — Иначе пулеметы расплавятся.

Лицо Линдберга стало серее шинели. Он заткнул уши грязью, чтобы ничего не слышать. Через мои израненные пальцы шла уже пятая пулеметная лента. Пулемет раскалился, но ветеран продолжал стрелять.

Пулемет Гальса снесло гранатой. Ветеран же продолжал стрелять, сея смерть в рядах русских, которые наступали устрашающим дефиле. Несмотря на отчаянные попытки неприятеля совершить прорыв, под огнем немецких минометов и пулеметов гибли тысячи русских солдат. Что происходило за пределами нашего поля зрения, мы понятия не имели. Прямо же перед нами враг нес ужасные потери.

Через трещину в стене к нам влетело несколько осколков шрапнели. Каким-то чудом все остались целы.

Затем раздался мощнейший грохот. Вражеские солдаты бросились на землю. В темноте живых и мертвых осветили сотни вспышек. И тут раздался крик.

— Наша артиллерия!

— Слава богу, — сказал ветеран. — А я уже потерял всякую надежду. Что ж, ребятки, на этот раз мы выстояли. Иваны не пройдут.

Части вермахта произвели перегруппировку и обрушили на противника смертоносный огонь. На наших лицах проглянула надежда.

— Вот это по-нашему! — орал Канкан — Глядите, что творится с русскими. Так им и надо. Браво!

Перед нами взлетала в воздух земля. Линдберг, обезумев от радости, во всю глотку орал: «Зиг хайль!» Как и мы накануне, русские не смогли устоять перед орудийным обстрелом.

Орудия перенесли огонь на дальние позиции русских Повсюду раздавались предсмертные вопли. Мы решили, что деревня спасена.

— Выпьем, — предложил ветеран, — нам есть что отметить. Не видал такой резни с тех пор, как попал в Россию. Теперь вздохнем легче. Ты, — взглянул он на Линдберга. Тот с неохотой выбрался из своего угла. — Вместо того чтобы распускать нюни, иди принеси нам выпить.

Было ясно, что Линдберг окончательно потерял рассудок Он то смеялся, то рыдал.

— Вперед. — Гальсу осточертел Линдберг. — Бегом принеси нам выпить. — Он пнул его под зад.

Линдберг, схватившись за голову, пришел в себя.

— Но где я разыщу выпивку? — спрашивал он.

— Это уж твое дело. У радистов всегда что-нибудь припрятано. Или еще где. Только не вздумай возвращаться с пустыми руками.

Снаружи наши солдаты также праздновали отступление многотысячной армии Иванов. И у нас в подвале стало весело. Канкан снова пустился в пляс, а мы последовали его примеру.

— А я уж решил, что нам конец. Слава богу, артиллеристы нас спасли.

— «Слава богу», это уж точно, — засмеялся гренадер, который был с нами три дня.

Из наших покрасневших глаз по лицам, черным от сажи, струились слезы радости и облегчения. Мы теперь все верили ветерану. Тем утром он нас спас. Теперь он празднует, значит, и мы можем последовать его примеру. Он знает, чего ожидать от русских, сколько боев пришлось ему пройти! Но на этот раз ветеран ошибся. Ряды русских становились все плотнее. Это были уже не те дивизии, которые мы без труда изгнали из Польши и тысячи километров гнали по России. Снаружи, вдалеке от подвала, деревни и окружавших ее траншей, от тысяч трупов мужиков и горящих лесов, попирая ногами убитых немцев и своих, вступало в бой новое русское войско. Теперь оно было, как никогда прежде, мощным. В распоряжении русских солдат оказались сотни, тысячи орудий. Вскоре наш смех умолкнет; его сменят победные крики русских.

Пять пар испуганных глаз смотрели на сад, освещаемый тысячами огней. Советские войска вот уже три дня пытались прорвать немецкую оборону, и уже три дня мы отчаянно отбивали русское наступление. В перерывах между атаками русские стреляли по пехоте и артиллерии из мощнейших орудий. Наша артиллерия, как могла, палила по противнику. Уже пять часов прошло с тех пор, как умолк наш смех: в наши позиции неумолимо врезались сталинские отряды. Те, кому, как нам, повезло найти хорошее убежище, в беспорядке расстреливали остатки боезапаса В потолке у нас образовались пробоиьы, через них, как через трубу, выходил дым. У пулемета Гальса сменил долговязый парень, страдавший о г дизешерии. Пуля или осколок шрапнели задели Гальса. Он тежал рядом с тремя умирающими, которых принесли нам в укрытие, чтобы дать им умереть спокойно. Пулемет Гальса сделал последние выстрелы и замолчал остался стрелять лишь ветеран, едва державшийся на ногах Ему помогали Канкан, судетец и я.

Когда русские ракеты «катюши» накрыли траншею с минометами, нас охватило отчаяние. Последний миномет убрали, а противотанковые орудия уже давно молчали. Лишь несколько пулеметов и пехотинцы не давали вопящей толпе захватить деревню. В любой момент нас могли окружить и смять.

— Видно, пришло время умирать, — молвил ветеран. — Паршиво, да что делать.

Временами меж вспышек мы различали стук пулеметов, продолжавших героическое сопротивление.

Русские не отступали. Как только рассвело, они пустили в ход танки. Погибли те, кто еще оборонялся. Снарядом уничтожило наше укрытие. Мы бросились на пол. Наши крики слились со стонами пулеметчиков и грохотом русских танков, втаптывавших в землю останки двух пулеметчиков.

Целую минуту Гальс не мог оторвать взора от представившегося ему зрелища. Он единственный хорошо видел, что произошло. Позже он рассказал нам, что танки еще долго утрамбовывали землю, смешивая почву и человеческие останки. Танкисты же кричали:

— Гитлер капут!

Нам удалось отступить минут за десять до того, как подошли русские войска. Сомнений не было: армия бросила нас на произвол судьбы. Одному Богу известно, как мы пробрались сквозь горы мертвецов, вспышки, хаос. Голова разламывалась от грохота снарядов, одна мысль о тишине казалась невообразимой. За мной плелся Гальс. Его руки были испачканы кровью, сочившейся из раны на шее. Линдберг молчал. Он шел впереди. Ветеран двигался сзади; он последними словами ругал войну, наших артиллеристов и русских. Бок о бок со мною шагал толстяк; он непрерывно бурчал что-то себе под нос. Шум боя усилился, а солнце поднялось еще выше. Мы бросились бежать.

— Сайер, нам конец! — задыхаясь, прокричал мне Гальс. — Бежать бесполезно.

Голова раскалывалась от грохота снарядов. Вдруг Канкан истошно закричал. Я повернул голову и невидящими глазами посмотрел на него. Мне показалось, что я сплю: я взглянул на него, не испытывая ни малейших ощущений и продолжая еле-еле передвигать ноги.

— Не дай мне упасть, — умолял Канкан. Он обхватил живот руками, как будто держал что-то. Вонь была страшная, как от требухи на скотобойне.

— Держись! — крикнул я, сам не понимая что. Канкан снова вскрикнул и согнулся вдвое.

— Ну же, — зычно произнес судетец. — Мы бессильны ему помочь.

Мы продолжали бегство, но напоминали, скорее всего, каких-то лунатиков. Сзади донесся звук двигателя. Мы обернулись, ожидая новой опасности. К нам приближалось что-то темное. Фары не горели. Собравшись с последними силами, мы пустились наутек. Полугусеничная машина, поравнявшись с нами, озарялась вспышками взрывов.

— Забирайтесь, ребята, — предложили нам братскую помощь.

Мы, спотыкаясь, засеменили к грузовику. Оказалось, что именно он стоял перед нашим убежищем в деревне. Трем солдатам удалось завести его. Мы взгромоздились на узкую площадку, часть которой занимало тяжелое орудие, снятое с позиции. Двигатель зачихал, и мы покатили по полю. Раньше здесь стояло много орудий. Теперь остались лишь пустые ящики из-под боеприпасов. Солдаты махали нам руками.

— Спасайтесь! — крикнул им наш водитель. — Иван уже рядом.

Один из артиллерийских тракторов, видно, ослепил нашего шофера. Так или иначе, мы въехали в глубокую воронку. Всех, кто был в машине, выбросило наружу. Я лежал у переднего колеса грузовика и стонал от боли в плече.

— Какого черта! — выругался кто-то. — Что же ты наделал!

— Да пошел ты! — рыкнул в ответ шофер. — Кажется, я сломал колено.

Я поднялся на ноги. Левая рука онемела.

— У тебя все лицо в крови, — сказал, взглянув на меня, судетец.

— Но болит только плечо.

На земле лежало распростертое тело Гальса. Он и так был ранен, а тут его еще и отбросило на большое расстояние. Может, он потерял сознание, а может, умер.

Я потряс его, произнес имя. Его рука поднялась к шее. Слава богу, жив! Попытка вытащить машину из ямы оказалась безуспешной. Колеса лишь бессильно крутились на холостом ходу. Пришлось нам пешком добираться до следующей артиллерийской позиции, где собирали свой хлам солдаты. Вместе с ним они погрузили в машину и нас. Мы снова отправились в путь.

Вдали алел горизонт.

— Выбрались из этого ада? — обратился один из артиллеристов к ветерану. Тот не ответил: его сморил глубокий сон, в котором не так чувствовалась боль. Прошло несколько минут, и почти все наши спутники погрузились в сон, несмотря на тряску. Лишь мы с Гальсом едва дремали. От жуткой боли в плече я не мог пошевелиться. Надо мной склонилась чья-то фигура. Мое лицо было в крови: осколками ветрового стекла меня всего изранило так, что казалось, кровь сочится из глубокой раны.

— Парню конец, — произнесла фигура.

— Скажешь еще! — крикнул я.

Чуть позже нам оказали первую помощь. От каждого толчка боль в плече становилась невыносимой. В животе все переворачивалось. Меня тошнило. Два солдата провели меня в дом. Здесь на полу расположились раненые. Вместе со мной приковылял и Гальс. У него была окровавлена шея. Хромая на одну ногу, появился водитель.

— Тебе совсем паршиво? — спросил Гальс. — Сайер, ты же ведь не собираешься помирать, правда? Его слова заглушили стоны раненых.

— Я хочу домой, — произнес я, сдерживая рвоту.

— Я тоже, — отвечал Гальс. Он перевернулся на спину и заснул.

Чуть позже нас разбудили санитары, пришедшие отсортировать мертвых от раненых. Холодные пальцы приоткрыли мне веки. Кто-то полез пальцами в глаза.

— Тихо, парень, — произнес санитар. — Где болит?

— Плечо. Не могу пошевелить рукой. Санитар расстегнул лямки. Я взвыл от боли.

— Видимых повреждений нет, господин майор, — сообщил он высокому мужчине в фуражке.

— Ас головой что?

— Все в порядке, — ответил санитар. — Лицо в крови, вот и все. У него что-то с плечом.

Санитар пошевелил моей рукой, я снова вскрикнул от боли. Майор кивнул. Санитар прицепил ко мне записку, затем проделал то же с Гальсом и водителем. Его он повел в госпиталь, заполненный до отказа. Мы с Гальсом остались лежать на полу. К полудню появились еще два санитара. Они занялись теми, кого оставили ждать. С их помощью я поднялся.

— Ничего, — выговорил я. — Я могу идти. Болит только плечо.

Санитары собрали всех, кто мог передвигать ноги, и направили в госпиталь.

— Всем раздеться! — едва мы открыли дверь, рявкнул фельдфебель.

Раздеваясь, от жуткой боли я чуть не упал в обморок. Мне помогли два солдата. Наконец с моего плеча, на котором уже начался отек, удалось снять мундир. Мне сделали укол в бедро. Затем санитары промыли нам раны и приклеили пластырь. За закрытой дверью зашивали шрам солдату: его рана тянулась через всю спину. После каждого прикосновения инструментов раздавался вопль. Пришли два санитара и схватили меня за плечо. Я взвыл от боли и выругался, но они даже не повернулись в мою сторону. Раздался хруст, все тело, с головы до пят, пронзила боль. Санитары вправили мне вывих и пошли дальше.

Снаружи я встретил Гальса. Ему сделали марлевую повязку. Вся шея была обмотана бинтами. Осколок металла попал ему сантиметрах в восьми ниже первой раны, которую он получил под Харьковом.

— В следующий раз поразит прямо в голову, — сказал Гальс.

Немного поодаль мы обнаружили ветерана, судетца, Линдберга и гренадера. Они спали, растянувшись на траве. Мы улеглись рядышком и вскоре тоже погрузились в сон…

Так закончилась битва за Белгород. Немецкие войска утратили земли, с громадными потерями захваченные десятью днями ранее, и отдали многие другие территории. Треть солдат полегла на поле боя. Среди них было много солдат гитлерюгенда.

Что же случилось с юным красавцем с лицом Мадонны, с его другом, у которого был чистый взгляд, и с красноречивым студентом? Возможно, они полегли на русской земле, как гармонист, который пел о том, что хочет вернуться в мирную зеленую долину только затем, чтобы умереть.

Над останками погибших в России немцев нет надгробий. В один день какой-то мужик запашет останки, засыплет их удобрением и засеет пашню подсолнухами.

Часть третья

ОТСТУПЛЕНИЕ

Осенняя кампания, 1943

Глава 7

На передовой, 1943 год

В результате окончательного перехода Харькова под контроль советских войск по Южному и Центральному фронтам был нанесен мощный удар. Через образовавшиеся бреши действовали танки неприятеля, поставившие под угрозу нашу оборону. Началось всеобщее отступление. Русским удавалось взять в кольцо окружения целые дивизии. После того как нашу часть снабдили новым оружием и боевыми машинами, нас часто использовали для отражения атак неприятеля, вклинившегося за линию обороны. Мы совершали подвиги, о которых затем сообщалось в сводках командования. Стоило только появиться бойцам «Великой Германии», как противник бросался в бегство. По крайней мере, это следовало из официальных сводок. О том, что нам приходится несладко, — еще бы, мы в окружении, войска оставляют оружие и боеприпасы и бегут по болотам, — об этом, разумеется, ничего не сообщалось. Не говорили сводки и о том, как попал в плен целый взвод во главе с адъютантом: его не успели освободить. Или о том, что мы совсем пали духом. Ведь нам предстояло провести на войне еще одну зиму, а значит, на покрытых льдом реках появятся новые мосты из трупов (такое мне уже приходилось видеть на Днепре). Снова будут оставлены на произвол судьбы целые полки. Опять разворотят землю снаряды, а мы будем задыхаться от страха где-нибудь, скажем, под Черниговом. На руках снова появятся волдыри, а мы все смиримся с мыслью о неизбежной смерти.

С тех пор прошло много лет. Генералы успели написать кучу мемуаров. В них они остановились на трагической судьбе немецких солдат. Им понадобилось всего несколько слов, чтобы сообщить, сколько человек замерзло или погибло от болезней. Но о том, что испытывают те, кто остается в живых, те, кто хоть и находится среди товарищей, но понимает, что никому нет дела до его страданий, — об этом они не написали ни строчки. Я, по крайней мере, ничего такого не читал. Ни разу не приходилось мне встречать упоминания о простом солдате — том, на котором срывает зло начальник, которого готов разорвать на куски неприятель (неприятеля хотя бы официально положено ненавидеть), солдате, перед которым проходит бесконечная череда смертей. А затем в момент победы наступает самое главное разочарование: солдат понимает, что даже она не вернет ему свободы. Остаются лишь преступления, совершенные на войне, и презрение за все содеянное в годы мира.

— Только затем вы и вступаете в бой, — заметил как-то наш командир, капитан Весрейдау. — Вы, озверев, отчаянно обороняетесь даже тогда, когда приказано наступать. Так не бойтесь ничего. Ведь жизнь — это война, а война — это и есть жизнь. Свобода — сказка для простачков.

В минуты уныния капитан Весрейдау всегда приходил нам на выручку. Он никогда не кичился своим званием. Напротив, всегда подчеркивал, что он — один из нас. Капитан вместе с нами проводил часы в карауле, а порой заходил в землянку и заводил беседу. В такие минуты мы забывали о том, что происходит вокруг. И сейчас передо мною, будто наяву, встает его изможденное лицо. Вот он сидит среди солдат. Лампа бросает на его лицо неровные блики.

Весрейдау любил повторять:

— Германия — великая страна. Поэтому и проблемы перед нею стоят колоссальные. Чем мы хуже противника? Мы должны выполнять приказ, даже если не согласны с ним: ведь за нами наша страна, наши товарищи, наши семьи. Против же нас — половина мира. Да вы и сами понимаете. Я изъездил весь мир. Приходилось бывать даже в Южной Африке и Новой Зеландии. Воевал в Испании, потом в Польше, потом во Франции. Теперь вот воюю в России. Везде я видел одно и то же. Еще отец учил меня гибкости, и, хотя на мою долю выпало много бед, я последовал его совету. Часто, вместо того чтобы обнажить меч, я лишь улыбался и говорил себе, что виноват я сам.

Впервые столкнувшись с войной — было это в Испании, — я решил наложить на себя руки: так мне стало тошно от того, что мы там творили. Но я видел, как вели себя испанцы. Ведь они тоже верили, что сражаются за правое дело, и не стеснялись убивать. Я видел, как, оправившись от страха, брались за оружие французы: начинали воевать, хотя это и было бесполезно. А ведь мы готовы были протянуть им руку. Люди вообще не любят перемен. Они их боятся, ненавидят и будут сражаться за то, против чего протестовали, лишь бы все оставалось по-старому. Какой-нибудь философ, который всю жизнь провел за письменным столом, может повести за собой целое стадо: стоит лишь провозгласить, что все люди равны. Дураку ясно, что между людьми различий больше, чем между петухом и теленком, но попробуй это докажи. У каждого, видите ли, свои убеждения, каждый готов сражаться за свободу! Они начинают угрожать нам, и мирному существованию приходит конец. Так что лучше всего давать человеческому стаду хлеба и зрелищ: люди ценят их гораздо больше, чем какую-то свободу.

Как раз такое и происходит сейчас с нашим противником. Мы, немцы, не такие тюфяки, как они. Мы хоть можем взглянуть на себя со стороны. Конечно, мы далеки от совершенства, но в нас нет зашоренности. Мы готовы экспериментировать. Мы выступаем за единство немецкой нации. Конечно, такую идею непросто принять, но ведь большинство немцев поддерживает ее и готово действовать сообща во имя великой цели. Вот тут-то и начинается главный риск. Мы пытаемся разрушить старый мир и возродить прежние добродетели, которые оказались погребены под тяжелейшим слоем грехов, совершенных нашими предками. Дело это неблагодарное. Над нами все смеются. Если завтра мы проиграем, то на милосердие рассчитывать не приходится. Нас будут обвинять в том, что мы убийцы, — как будто солдаты во все времена занимались не тем, что убивали. Идеалы, в которые мы верим, будут осмеяны. Не пощадят никого и ничего. Наши могилы уничтожат. Оставят памятники лишь тем, кто в глубине души был на стороне врага, — подумаешь, какое геройство! А подвиги, которые мы совершаем каждодневно, наши страхи и наши надежды, память живых и мертвых товарищей — все это будет предано забвению, и потомки никогда не узнают правды. Они будут думать, что мы болваны, и пожертвовали жизнью ради глупейшей цели. У вас больше нет выхода. Пусть завтра победят враги, пусть закончится война и наступит мирная жизнь. Но вам не будет покоя. Вам не простят, что вы остались в живых. На вас будут взирать с презрением. Или, в лучшем случае, так, будто вы ископаемый мамонт. Среди других вы всегда будете чувствовать себя чужими. Такой участи вы себе желаете?

Пусть те, кому надоело воевать и кто остается в наших рядах лишь из страха, поговорят со мной. Я не пожалею времени, чтобы вас разубедить. Но еще раз говорю: те, кто хотят уйти, — пусть уходят. Что толку от таких солдат? Поверьте, я прекрасно знаю, что вы испытываете. Мне, так же, как и вам, приходится выдерживать мороз, страх, приходится стрелять в противника. Ведь я офицер, а значит, от меня ожидают большего, чем от вас. Я не хочу умирать, пусть даже мне всю оставшуюся жизнь придется провести на войне. Я хочу, чтобы моя рота мыслила и действовала, как один человек. Во время боя сомнений и пораженческих настроений я не потерплю. Ведь мы сражаемся не только за победу, но и за жизнь. Противник хочет стереть нас с лица земли, и ему плевать на наши идеалы. Вы не должны сомневаться во мне. Знайте: я не подставлю вас под пули.

Я готов спалить сто деревень, если это потребуется, чтобы накормить хоть одного солдата. Здесь, в дикой степи, мы по-настоящему ощутим свое единство. Все вокруг нас полно ненавистью. Нам остается только одно: противопоставить недисциплинированному врагу свою сплоченность и мужество. Каждый обязан мыслить и действовать как все. Если нам это удастся, то, даже умирая, мы останемся победителями.

Беседы с капитаном Весрейдау глубоко запали нам в душу. Он говорил так искренно, что мог убедить любого. Как не похожи были его слова, исходившие от чистого сердца, на напыщенные речи о необходимости самопожертвования! Он не боялся вопросов и всегда находил ответ. Улучив свободную минутку, он приходил к нам. Мы его просто обожали: в его лице мы нашли настоящего командира и верного друга, на которого можно было положиться. Он был гроза врагу и отец солдатам. Во время боевых действий или передислокации его вездеход неизменно следовал впереди.

Ветеран, неплохо разбиравшийся в людях, сразу же после боев под Белгородом, пока мы зализывали в тылу раны, обратил на него внимание.

— Видал капитана, — сообщил он. — Он, похоже, далеко не дурак.

Перед тем как в начале осени мы отошли за Днепр, нам пришлось выдержать еще два боя. Перед началом сражения многим пришлось получить новое оружие. Тем, кто приходил с пустыми руками, приходилось оправдываться.

Линдбергу, судетцу и Гальсу повезло: их официально признали ранеными и не потребовали явиться с оружием. Разумеется, и дураку было ясно, что во время отступления солдату не до оружия. Но предполагалось, что германские солдаты не должны расставаться с оружием: обязаны так и умереть с винтовкой в руках. Правда, я, сам того не сознавая, тащил с собой винтовку, будто слепой палочку. Ветеран дотащил пулемет. Но каску я потерял, лишился также и спального мешка, и противогаза (его нам так и не пришлось использовать); где-то на дороге остались пулеметные ленты.

Мы встретились с Ленсеном. Он остался в живых, но снаряжение потерял. При одной мысли о том, что подобная халатность может стоить ему звания, у него волосы вставали дыбом.

Ветеран, также носивший звание оберефрейтора, в шутку сказал:

— В следующий раз придется тебе совершить подвиг. Получишь повышение посмертно.

Ленсен был вне себя, а мы хохотали вовсю. На столе вскоре появился самогон, обнаруженный в подвале брошенного дома, и наши мысли приняли иное направление.

Именно благодаря Весрейдау нам удалось избежать военного трибунала. Суда мы боялись не меньше, чем советских снарядов.

Вот так, вдали от боевых позиций, мы провели три недели. Стояла великолепная погода. Я пользовался затишьем и только и делал, что писал Пауле. Правда, об ужасах белгородского сражения я так и не решился ей рассказать. Гальс познакомился с русской девушкой. Впрочем, оказалось, что не он один получает удовольствие от общения с нею. Как-то вечером, придя к ней, он наткнулся на нашего священника. Тот натерпелся под Белгородом не меньше нашего, и теперь в качестве компенсации ударился в плотские прегрешения. До этого он вел себя образцово, а посему надеялся, что и нынешние грешки ему простятся. Теперь стоило ему открыть рот, чтобы пропеть псалом, как раздавался дружный смех. Он весь краснел и хохотал вместе с нами.

Так все и шло. Но вот однажды в конце сентября грохот орудий, донесшийся издалека, напомнил нам, что мы не развлекаться пришли в Россию. Оказалось, что русские прорвали линию фронта, которую удалось восстановить немецким войскам к западу от Белгорода. Мы снова оказались в жерле вулкана.

Наши генералы, считавшие, что войска должны если не перейти в атаку, то, по крайней мере, удержать фронт, с большим опозданием поняли, что истребление наших солдат лишь ненамного удерживает удары русской армии, которая вела наступление по всему Центральному фронту.

Теперь то, что нужно было сделать вместо нового похода на восток, кажется таким простым. Но в то время понадобилось много времени, прежде чем был отдан приказ отходить на западный берег Днепра. Линия Днепра означала, что Киев находится на Центральном фронте, Черкассы на юге, а Чернигов к северу, на Десне. Расстояние составляло несколько сот километров. Нас непрерывно преследовал враг, который действовал все более подвижно и в любую минуту мог захватить наши позиции.

Перед Белгородом еще что-то было можно предпринять. Теперь же положение изменилось. Нам пришлось бы заплатить огромную цену потом и кровью, вести арьергардные бои. Начатое с опозданием отступление стоило вермахту гораздо больше жизней, чем унесло наступление. Мы тысячами мерли в ту осень в украинской степи, а сколько героев погибло в боях, так и не получив признания! Даже упрямцы и те понимали, что не важно, сколько сот русских ты убьешь, с какой храбростью будешь сражаться. Ведь на следующий день появится еще столько же, а потом — еще и еще. Даже слепой видел, что русскими движет отчаянный героизм, и даже гибель миллионов соотечественников их не остановит.

Было понятно, что при таких обстоятельствах выигрывает тот, кто обладает численным превосходством. Вот почему мы отчаялись. И разве можно нас за это винить? Мы знали, что наверняка погибнем. Да, наша смерть позволит произвести переброску войск, послужит благой цели. Но мы не хотели умирать и принимались убивать всех без разбору как бы в отместку за то, что ждало нас впереди. Умирая, мы понимали, что так и не смогли отомстить. А если выживали, то превращались в безумцев и не могли уже жить в мирное время.

Мы пытались убежать от действительности, но четкие приказы были для нас словно уколы морфия.

— На Днепре, — говорили нам, — все будет проще. Иваны не прорвут оборону. Мужайтесь. Сделайте все, чтобы задержать их, если хотите дождаться подкрепления. На Днепре контрнаступление русских ждет крах, а мы возобновим наступление на восток.

Как мы ни паниковали и ни отчаивались, приказ есть приказ. Неприятель был поражен, с каким мужеством сражались простые немецкие солдаты. Мы отходили к Днепру, каждый раз отступая на сто метров, и задерживали врага как можно дольше. А вокруг гибли наши товарищи. Бои продолжались несколько дней по фронту на сотни километров.

Тех же, кому удалось спастись и добраться до реки, встречала масса ожидающих переправы. У мостов, восстановленных нашими саперами, стояли целые армии. Солдаты пытались пересечь реку на любой посудине. Русские шли за нами по пятам, вели бои по всему периметру обороны, а он постоянно сокращался.

Частично нас защищала авиация люфтваффе, но вскоре и самолеты наши не устояли перед численным превосходством «Мигов» и «Яков». Те, кому удалось избежать огня зениток противника, вступали в бои с вражескими истребителями, которых становилось все больше.

Те, кто не смог переправиться через Днепр, вели бои. Шансы выжить у них были сто к одному. Мы совершали героические подвиги, еще раз доказавшие, на что способны германские солдаты. Погода стояла хорошая, и не один раз нам сопутствовала удача. Однако бывают победы, которые нельзя праздновать. Ведь нельзя же говорить о победе армии, борющейся за выживание.

И все же это были победы. Правда, стоили они нам больше, чем бои, которые мы вели в качестве завоевателей. На берегах реки мы бились не за взятие города или района, а за то, чтобы избежать катастрофы. Это знал и чувствовал каждый. Были часы и дни, когда царило спокойствие, но тревога и ожидания так давили на нас, что мы бросались в бой, лишь бы поразить красное чудовище, которое хотело поглотить нас. Нам удалось избежать полной катастрофы: группа армий «Центр» совершила прорыв, а полкам, которые продолжали сражаться, было приказано отступать. Ночью мы уничтожили все, оставив лишь легкое вооружение. Тех, кто бился на берегу, должны были перевезти суда, предоставленные для переброски остатков наших войск на запад.

Но сражавшиеся у реки, погруженной в туман, солдаты не дождались своих друзей. Вместо этого их встретили пулеметы Иванов. Русские опережали нас, топили лодки, убивали моряков. Солдаты бросались в реку и пытались доплыть до другого берега, оставляя вооружение. Русские стреляли по головам, высовывающимся из воды, будто по мишеням в тире. Кому-то из солдат, возможно, и удалось доплыть до берега.

Кое-кому из солдат удавалось сесть на подошедшие позже суда, которые обстреливались и с берега, и с неба. Часть судов окружили катера противника. Солдаты в них сражались до последнего. Большинство погибло. Русские не брали пленных.

Мы надеялись, что на западном берегу Днепра окажемся в безопасности и создадим новый фронт. Мы соорудили укрепления и приготовились остаться там надолго. На этот раз иваны не прорвутся. Пошел снег, мы принялись строить блиндажи, реорганизовываться и ждать. Но среди солдат со скоростью русской ракеты распространялась новость. Офицеры всеми способами пытались скрыть происходящее. Но слишком сильна была реальность. Она разбила барьеры секретности, а вместе с ними — и наши хрупкие мечты.

С Черкассов на востоке и с Днепра на западе на нас шла Красная армия. На севере русские перешли Десну. Огромное число солдат погибло у слияния Десны и Днепра. Наступила зима. Снегопад вселил в нас отчаяние. Мы были измотаны, а на передышку рассчитывать никак не приходилось. Сколько еще можно отступать? Куда? К Припяти? К Бугу? — К Одеру, — усмехался ветеран. Но разве такое возможно?

Из этих строк можно понять, в каком мы оказались положении. Я не пытаюсь восстановить хронологию и географию русско-германской войны. Мне важно дать представление о трудностях, с которыми мы столкнулись. Я никогда не знал, куда движутся наши войска, где находится центр боевых действий, и не смогу обрисовать фронт в каждый период войны. Это дело бывших штабов. Я могу описать лишь отдельные события, но в мельчайших подробностях. Даже запах вызывает во мне трагические воспоминания, и я погружаюсь в них, забывая о настоящем.

Я на собственной шкуре понял значение слова «мужество» — дни и ночи смирения и отчаяния, страх, с которым ты борешься, хотя твой мозг уже перестает работать. Промерзшая земля, лежа на которой чувствуешь, что продрог до костей. Крик незнакомого солдата в соседнем окопе. Начинаешь молиться всем святым, даже если и не веришь в Бога.

Описать именно это — вот моя задача, даже если мне придется вновь окунуться в кошмарные воспоминания. Ведь именно такую цель я и поставил перед собой: оживить стоны, доносящиеся со скотобойни.

Люди любят узнавать про войну, не испытывая при этом ни малейших неудобств. Они читают про Верден или Сталинград, расположившись в удобном кресле, вытянув ноги к камину и готовясь на следующий день вернуться к обычным занятиям. На самом же деле тебе повезло, если эти события не приходится описывать в письме родным, сидя в грязном окопе. О войне нужно читать, когда перед тобой стоят проблемы. И помнить, что никакие заботы мирного времени не стоят седых волос. Только идиот может волноваться из-за зарплаты. О войне нужно читать во время бессонницы, когда ты чертовски устал, или на рассвете, как пишу я о ней сейчас, после приступа астмы.

Те, кто, прочитав о Вердене или Сталинграде, делятся своими теориями с друзьями за чашечкой кофе, ничего не поняли. Те, кто читает о боях с молчаливой улыбкой, считают, что им повезло. Ведь они остались живы.

Продолжаю рассказ о нашей жизни, о том, как мы начали приходить в себя, хотя вдали уже слышался грохот орудий.

— Хорошенького понемножку, — проворчал судетец.

Уже сутки транспорты для перевозки личного состава доставляли к нам подкрепления.

Каждая деревенская изба стала временным штабом офицеров, решающих, что будет с теми, кого они ведут в бой. Сами же солдаты терпеливо ждали, сгрудившись у оружия, которого было раз в десять больше, чем домов. Нас выгнали из квартир. Мы ждали под ветвями деревьев на краю деревни. Там собралась вся наша рота, выстроенная в боевом порядке. Оружие было погружено в гражданские машины. По сухой степи гулял ветер, облака пыли поднимались на горизонте.

— Нас просто вышвырнули, — обратился ветеран к пьянице по имени Вортенберг. — Но мы им ничего не оставили, только пустые бутылки. — Он махнул на вновь прибывших, которые выставили нас из изб.

— Я упаковал самогонку, оставшуюся под сиденьем грузовика.

— Рад за тебя, Вортенберг, — рявкнул худощавый фельдфебель. — Да, самогон — это для нас, для элитных частей. А остальные пусть хлебают воду из бадьи.

У меня появился новый друг, мой ровесник, который хорошо говорил по-французски. Голен Грауэр, так его звали, учился во Франции в сорок первом году. В шестнадцать лет его переполняло желание стать военным. Он пошел в армию добровольцем. Его забрали, пообещав в дальнейшем дать возможность продолжить учебу. Грауэр маршировал, чеканя шаг, и пел: «С моим народом я везде и всюду». Затем прошел через войну в Польше и на огромных пространствах в России, побывал под Белгородом. Теперь он сидит и размышляет о мире и войне.

Как и я, он мечтал стать знаменитым авиатором, летать на «Юнкерсе-87». Как и у меня, все, что осталось от этой мечты, — это огромные птицы, крики которых доносились с неба. В обычной жизни у нас было мало общего, но неудавшаяся мечта скрашивала наши отношения.

В эти дни я почти не видел Гальса. Он был поглощен девушкой, помогавшей ему забыть войну. Гальс поделился со мной тем, что его беспокоило:

— Если капитан Весрейдау не разрешит взять с собой Эми, ее убьют красные. Этого нельзя допустить.

— Понимаю тебя, но что здесь можно поделать, — ответил я.

Наша наивность поразила Вортенберга и ветерана. Они захохотали.

— Если все в роте будут брать с собой девчонок, с которыми спят, машин для всей дивизии не хватит.

— Как вы не понимаете, речь не об этом!

— Утри слезы! Будет время заняться тем же где-нибудь еще.

— Вы просто толстокожие.

На этот счет посыпалось много шуток, но Гальс не счел их остроумными.

— Ты влюблен в нее, Гальс.

Я-то хорошо понимал, что значит слово «любить». У Грауэра в любовных делах был тот же опыт, что и у меня.

Гальс немного успокоился.

— Пойдемте прогуляемся. — Он обхватил нас за плечи. — С вами двоими хоть можно поговорить по-человечески.

Мы отошли, и он раскрыл, что его беспокоило. Гальс по уши влюбился, да так, что не мог уже полюбить кого-то еще. На последнем он особо настаивал. Как ни заверял я раньше себя, что никому не расскажу про Паулу, я тут же выложил все Гальсу и Грауэру.

— Так вот почему в конце отпуска у тебя было такое лицо, — проговорил Гальс. — Что ж ты не сказал? Я бы все понял.

Мы еще долго обсуждали наши любовные затруднения. Гальс заявил, что мне повезло.

— Ты хотя бы снова ее увидишь, — сказал он.

Мы затуманенными любовью взорами смотрели, как сгущаются сумерки и появляются на небе звезды.

На рассвете рота выступила в путь, на запад. Днем мы наблюдали воздушный бой, и мы с Грауэром вспомнили, как хотели поступить в люфтваффе. «Мессершмиты-109» вышли победителями. Семь или восемь «Яков» рухнули на землю, рассыпавшись фейерверком.

К полудню мы добрались до стратегически важной базы. Здесь была произведена перегруппировка тридцати рот, среди них и нашей. В результате возникло крупное моторизованное соединение.

Впервые нам дали двустороннюю одежду: белую с одной стороны и камуфляжного цвета — с другой. Нас осмотрели врачи, чего мы никак не ожидали. Кроме того, дали запас продовольствия. Нашим «автономным» отрядом командовал полковник-танкист.

Снабжение бронетанковых войск приятно удивило нас.

Водители и механики в последний раз осмотрели машины и готовились выступить в путь. Взревели моторы. Заурчали танки. Со стороны можно было подумать, что начинаются автогонки. Через два часа поступил приказ выступать.

Мы с Гальсом, Грауэром и другими старыми друзьями забрались в новехонький грузовик. Спереди у него были колеса, а сзади — гусеницы. Мы добрались до леса на краю аэродрома. Все шло отлично. Нам мешала лишь пыль, поднимавшаяся с дороги. Фильтры, установленные на новых машинах, иногда такие большие, что капот невозможно было закрыть, помогало мало.

Остановились на привал в тени. Вытрясли посеревшую от пыли форму. Хоть мы проехали совсем немного, пыль въелась повсюду, и больше всего набилось ее в рот.

— Проклятая страна! — проворчал кто-то. — Даже осенью здесь жить невозможно.

К нам присоединился еще один полк той же численности. Мы расположились вдоль большого кустарника. Весрейдау совещался с другими офицерами у грузовика радистов. Он был покрыт камуфляжной сеткой, так что машину невозможно стало отличить от листвы: кусочки ткани совершенно естественно трепетали на ветру.

Мы стали мощной, хорошо организованной частью. В двух наших полках было собрано шесть-семь тысяч солдат, около ста танков, столько же пулеметных установок и несколько передвижных мастерских. Помимо этого в нашем распоряжении было три роты мотоциклистов, которые должны были проводить разведку перед боем.

В этот период основное вооружение сосредоточивалось в моторизованных частях, которые, в свою очередь, поддерживали плохо оснащенные отряды пехоты. И все же наше положение в новом подразделении поднимало наш боевой дух, который со времени боев под Белгородом сильно упал. Солдаты снова приобрели уверенность в себе. Лишь один Гальс страдал: ему пришлось бросить Эми, предоставив ее страшной участи. Он был безутешен.

— Во время войны солдат надо кастрировать. Тогда парни вроде Гальса не будут искать неприятностей на свою задницу, — ворчал Вортенберг.

— Тебе приходилось видеть, чтобы евнухи воевали?

— Но ведь мерины, — заметил капеллан, — так же сильны, как и обычные лошади.

Но мы слишком хорошо знали нашего святого отца. Он был способен на нечто подобное не больше, чем мы.

С наступлением темноты наша бронетанковая колонна выступила в путь. Я понимал теперь, какое впечатление производили длинные танковые колонны немецких войск в начале войны, во время вторжения. Танки с грохотом набрали скорость и обгоняли грузовики.

Мы ехали, а тем временем становилось все темнее. Грохот машин слышно издалека. Солдаты, как всегда, не знали, куда их ведут. Но для нас поход стал знаком, что дела идут к лучшему. Мы ощущали свою мощь, и действительно были сильны. Мы даже и представить себе не могли, какое отступление идет на Центральном фронте, от Смоленска до Харькова.

Скорость нашего передвижения определялась скоростью грузовиков. Однако в целом картина была совсем иной. Многие полки отходили пешим ходом, пробивая путь среди превосходящих сил противника. Войска лишились даже лошадей, с помощью которых мы еще год назад тянули по снегу тяжелые машины: зимой почти все лошади погибли. Не хватало горючего. Сжигались грузовики, находившиеся в превосходном состоянии, лишь бы они не достались неприятелю, а пехоте приходилось топать в разваливающихся сапогах.

Русские прекрасно знали, что с нами творится, и не жалели сил, чтобы максимально ослабить могущество армии.

Все ресурсы были предоставлены в распоряжение частей, прошедших полную реорганизацию. Эти части направляли в места, где положение было особенно отчаянным. Именно так обстояло дело и с нашим подразделением, а мы-то решили, что степь снова наша. Главная трудность состояла в невозможности полноценного тылового обеспечения.

На рассвете бронетанковая армия остановилась. И люди и машины были покрыты грязью. Мы добрались до огромного леса, который простирался далеко на восток, куда хватало глаз. Нам дали два часа отдыха, чем мы и не преминули воспользоваться, но разбудили, едва мы успели заснуть. Стояла прекрасная погода. Дул мягкий прохладный ветерок. Все казалось таким спокойным. Мы снова вскочили в грузовики.

К полудню вернулись наши разведчики-мотоциклисты. Раздались короткие приказы, и вскоре отряд повернул к деревне. Оттуда доносился стрекот автоматов. А пятнадцать «Тигров» стали обстреливать село.

Поступил приказ готовиться к бою. Мы бросились на землю, жалея, что приходится нарушить спокойствие такого прекрасного дня. Но делать было нечего. Танки прошлись по селу, и вскоре все оно запылало. Открыла огонь русская артиллерия, о наличии которой мы и не подозревали. Покончить с артиллеристами отправили несколько отрядов. Через двадцать минут они вернулись, ведя перед собой колонну в двести-триста русских военнопленных. Танки прошли через выгоревшее село, стреляя по тому, что еще не было разрушено.

Вся операция заняла не более сорока пяти минут. Раздался сигнал. Мы вернулись на место и снова двинулись в путь. Ближе к вечеру заняли две передовые советские позиции. Русские не ожидали нашего появления и сдались почти без боя.

На второй день пути мы прибыли в Конотоп. Наши полки шли на юго-запад, навстречу мощной русской армии. В городе мы заправились. Офицеры комиссариата пришли в ужас: ведь мы взяли бензин, который они приготовили для своего бегства. Не прошло и двадцати минут, как мы схватились с передовыми отрядами русских, неожиданно напавшими на нас. В бой вступили танки, но вскоре раздался приказ отступать.

Остаток дня мы провели в дороге. Добрались до места, где, по плану, должны были получить новые поставки. На склад мы прибыли за несколько минут до того, как саперы взорвали его. На воздух должны были взлететь котелки, напитки, разнообразная еда. Мы набили карманы и машины всем, что попалось под руку. Но многое уберечь не довелось. Этих запасов хватило бы на то, чтобы несколько дней кормить целую дивизию. А ведь где-то так нужны эти продукты!

На глаза Гальса навернулись слезы. Он до отказа набил себе живот. Да и все мы с сожалением смотрели на уничтожение склада, не переставая дымить сигарами: они, по крайней мере, достались нам. Мы отдохнули и снова отправились в путь. А в это время Красная армия заняла Конотоп. Немецкие войска отступали.

Наша рота врезалась в левый фланг наступающих русских войск. Танкам удалось пробиться через резервную зону противника. Враг разбежался, не дав нам открыть огонь из орудий. Однако тем же вечером русские повернули назад и сосредоточили на нас свои усилия. Немецкие танки подожгли шесть русских. Орудия наконец начали стрелять. Впервые я увидел в действии немецкие реактивные установки.

Наша и еще две роты под командованием капитана Весрейдау защищали левый фланг бронетанкового соединения. Кое-кто забрался на броню танков, остальные плелись за машинами, двигавшимися со скоростью пешехода.

Странно: когда солдаты считают, что завладели инициативой, они готовы выступить против намного превосходящего по численности врага. За последние два дня наши танки никому не удалось остановить. Мы решили, что нам все под силу. Три роты, отрядами по тридцати человек, пробирались холодной ночью сквозь кустарник. Неподалеку слышалось урчание двигателей. Оно вселяло в нас уверенность, а русских, шедших нам навстречу, должно было испугать. Доносились и выстрелы.

Так мы шли километра три. Вдруг вокруг все вспыхнуло, и все восемьсот человек, как один, бросились на землю. Стальные каски отражали вспышки не хуже зеркала. Танки тут же укрылись за кустарником, а их дула поворачивались в поисках врага. Мы собрались с духом и приготовились к обстрелу русских гранатометов.

Небо осветили две фиолетовые вспышки: сигнал к наступлению. Немного поколебавшись, мы поползли вперед. Некоторые даже встали. Большинство русских осветительных ракет потухли, и мы воспользовались перерывом для броска.

Я добрался до оврага, на краю которого рос низкий кустарник. Со мной поравнялись еще два солдата. Их прерывистое дыхание выдавало наше нервное напряжение. Пробираешься по лесу ночью и ожидаешь: вот-вот заденешь за куст, вспыхнет огонь и осколок поразит тебя. Идти тихо было совершенно невозможно, а для русского снайпера в любой момент может представиться отличная возможность.

Но стояла тишина. Враг, бывший совсем рядом, решил укрыться и подольше подержать нас в стрессовом состоянии. Мы медленно и осторожно продолжали наступление. В висках стучало, сам я напрягся, готовясь в любую секунду сорваться с места.

В двадцати-тридцати метрах слева послышался шум голосов, и мы бросились в высокую траву, прощаясь с жизнью. Я упер приклад винтовки в плечо и, закрыв глаза, приготовился стрелять.

Однако ничего так и не произошло. Слева, откуда донесся звук, двое русских сдались нашим солдатам. Мы ничего не понимали. Что творится у них в голове: ведь им приказали нас задержать! Остается строить предположения. Может быть, решили, что отрезаны от основных сил, и испугались. В то время, когда так силен был дух отмщения, русские боялись нас не меньше, чем мы их. Мы даже решили сначала, что нас завлекают в ловушку.

Прошел час, прежде чем нам удалось перегруппироваться. В это время в бой вступили наши танки. А мы тихо отошли, погрузились на машины и снова поехали. Разведчики на мотоциклах сопровождали тяжелые машины. Впереди, километрах в трех, танки оттесняли врага почти без сопротивления. Именно тогда наступил рассвет и на нашу колонну, растянувшуюся на пятьсот метров, упали первые лучи света.

Передовые подразделения вели обстрел всю ночь. Впереди за туманом виднелся город, названия которого я уже не помню. Моторизованные части «Великой Германии» вели там уличные бои. Вскоре и мы вошли в город. Ставни были плотно закрыты. Мы медленно ехали по улицам. По обеим сторонам шли солдаты с винтовками в руках, готовые к любым неожиданностям. Мы добрались до площади. Здесь стояло несколько машин, среди них две санитарные. Под охраной сгрудилось до тридцати русских жителей. Все вокруг горело. На несколько минут мы остановились. Тротуара не было. Дома стояли как попало. Как и любое предместье бесчисленных русских городов, все выглядело как огромный скотный двор. Деревни, затерявшиеся в дикой степи, с их избами, повернутыми к северу, казались гораздо красивее. Предместья же городов производили тоскливое впечатление.

Мы остановились, чтобы помыться и запастись водой. Одни развесили одежду на ветвях деревьев, другие поливали себя водой из корыт, несмотря на холодную погоду и противный ветер. Больше всего нас томила жажда. Фляги для воды маленькие, и мы взяли запас, налив ее в любую посуду, которая попадалась под руку.

Следуя за ветераном, мы перелезли через забор, за которым находился садик. С ветвей ближайшего дерева свешивались недозрелые груши, которые мы ели с удовольствием. Откуда ни возьмись появился русский. В руках у него была корзина с грушами. С вымученной улыбкой он сказал что-то ветерану, не отрывая взгляда от его кобуры.

— Давай, — сказал по-русски ветеран, протягивая руку. Тот передал корзину, и ветеран взял из нее грушу. Попробовав, выплюнул ее, взял другую, которую постигла та же участь. Так повторилось раз пять-шесть. Затем ветеран начал кричать на русского. Тот отступил назад.

— Да они же гнилые, — прорычал ветеран, вернувшись к нам.

В надежде спасти сад русский дал нам плоды, которые оставил для свиней. Стоило нам это понять, как мы энергично затрясли дерево. Русский удалился.

На северо-западе грохотали орудия. Наши передовые части вступили в схватку с врагом. Продолжив путь, через полчаса мы снова выбрались из грузовиков. Свисток фельдфебеля призывал готовиться к бою. Он уже кипел километрах в двух, в небольшой деревне рядом с фабрикой.

Весрейдау кратко объяснил нашу задачу: нейтрализовать крупные части противника, удерживающие деревню. На выполнение задания были высланы две роты. Остальные продолжали движение.

Мы направились в деревню, куда уже были стянуты реактивные установки и противотанковые орудия. Наблюдавшие за нами из окопов русские тут же обстреляли нас снарядами. Если бы они прицелились получше, нам всем настал бы конец. К счастью, этого не случилось: мы бросились в укрытие. Наши две роты разделились и частично окружили окопы русских. Затем мы десять минут ждали, пока капитан обсудит предстоящую операцию с подчиненными.

Офицеры вернулись к нам и назвали позиции, которые следовало занять. Пока они объясняли, мы осмотрелись вокруг, выискивая любое место, где может укрыться враг. Но все было тихо, и задача, поставленная перед нами, казалась детской.

Ничто не шевелилось. Слышался только шум удалявшихся по дороге бронетанковых частей. Русские вели себя тихо. Многие даже подумали, что с ними уже покончено.

Раздался приказ: «Вперед!» Из укрытия, пригнувшись, вышли солдаты. Слышался смех. Что это было? Игра или бравада?

Солдаты дошли до первых изб. По-прежнему тихо, никого не видно. Я присоединился к своему взводу. Тут был и Гальс. Мы обменялись с ним взглядами, говорившими гораздо больше, чем долгие беседы.

Теперь все пойдет иначе, думалось нам. Бои на Дону и отступление из-под Белгорода остались в прошлом. Больше этого не повторится. Мы знали, конечно, что война еще не кончилась, но за последнюю неделю враг все время отступал.

Солдаты пробирались через развалины, в их числе было пять-шесть танкистов. Один из них швырнул в раскрытое окно гранату. Через секунду в воздухе раздался взрыв, а затем стон, которых мы слышали уже немало. Из окна выскочила русская женщина в белом, поднялась и, крича, побежала к нам. Один из солдат поднял ружье, и нам показалось, что оно выстрелило. Но женщина продолжала бежать.

Никто не произнес ни слова. На секунду война остановилась. Гренадеры вышибли дверь и бросились в дом. Вышли еще три мирных жителя: двое мужчин и ребенок. Русские не вывезли из деревни мирное население. Нам придется учесть, что здесь остались гражданские. Весрейдау понял это. Из установленного на полугусеничной машине громкоговорителя раздалось несколько слов по-русски.

Наверное, русским предоставлялась возможность сложить оружие. Но машина прошла всего сто метров, когда произошла трагедия. Неожиданно машина взлетела на воздух, а в воздухе прозвучало несколько оглушительных взрывов. Разлетелись ближайшие избы.

Деревня скрылась из наших глаз под облаками пыли и дыма. Из горящей машины выскочили две обугленные фигуры.

— Осторожно, мины! — крикнул кто-то.

Но его голос заглушил грохот гаубиц. Впереди поднялись огненные гейзеры. С домов полетели крыши.

Русские тотчас отреагировали на обстрел. Они открыли огонь из двух батарей тяжелых гаубиц. Разорвавшийся в ста пятидесяти метрах от нас снаряд сотряс землю. Несмотря на то что вокруг было полно мин, раздался сигнал к наступлению. Мы выбежали из укрытия и бросились к ближайшему холму. Впереди вели огонь зенитки. Русские обстреливали все вокруг из многоствольных пулеметов, установленных на грузовиках.

Еще пятнадцать минут назад все казалось так просто. Теперь же положение коренным образом изменилось. Нашей уверенности словно и не было. В развалинах среди кирпичей нас укрылось пятеро. От каждого взрыва мы еще глубже закапывались в грязь. Со стороны другой кучи кирпичей до нас доносился крик фельдфебеля. Он приказывал открывать огонь по всему, что мы увидим. Однако даже самый храбрый из нас не поднял головы.

Лишь зенитные и реактивные орудия не прерывали обстрел врага. Но у того пока что было преимущество.

В тридцати метрах от нас убило пятерых солдат, засевших за небольшим сараем. Последние два оставшихся в живых не знали куда бежать и в отчаянии ожидали своей участи. В конце концов они бросились на землю среди трупов товарищей. Заструилась кровь. Серая пыль впитывала ее, как промокашка.

Слева загорелось сразу несколько сараев. Дым поднимался высоко в небо. Огонь разрастался с потрясающей быстротой. Даже нам стало жарко.

Оттуда в спешке кто-то выбежал. Загорелись избы, находившиеся рядом. Из горящих домов бросились бежать русские, как штатские, так и военные. Мы перестреляли их, как кроликов.

Должно быть, наш снаряд угодил в склад с горючим. Русские дорого заплатили за то, что сосредоточили близ него столько народу. Враг бросился бежать. Разобраться с теми, кому удалось спастись, было предоставлено нам. Перед прицелом моей винтовки время от времени появлялся силуэт русского. Спуск курка, облачко дыма — и я ищу уже новую жертву. Буду ли я прощен? Виноват ли я? Вот передо мной уже раненый молодой парень. На несколько секунд он замер передо мной, а затем бросился бежать. Но было поздно. Его лицо посерело. Он схватился обеими руками за грудь и упал лицом на землю. Заслужу ли я прощение? Смогу ли это забыть?

Страх, перерастающий в безудержную смелость, заставляет невинных юношей совершать настоящие преступления. Для нас, как и для русских, все, что двигалось, превращалось в опасность. Нас охватывало желание убивать, которое стоило жизни и нашим солдатам, бросившимся преследовать врага.

Наши крупнокалиберные орудия расстреливали окраину деревни, где располагалась русская артиллерия. Несгоревшие еще избы мы брали одну за другой, бежали изо всех сил по земле, которая могла быть заминирована. Но нас ничто не останавливало. Гальс ворвался в конюшню и застрелил двух русских, отчаянно пытавшихся оживить свой пулемет. Ничто не останавливало покрывшие себя славой 8-ю и 13-ю роты немецкой пехоты. В сводках потом сообщалось: «Этим утром, после упорных боев наши войска взяли такой-то город». Наше дьявольское наступление продолжалось, несмотря на крики ефрейтора Вортенберга, схватившегося за живот, из которого струилась кровь.

Пока мы пробивались к фабрике, погибло еще несколько наших парней. В этот момент обстрел немецких орудий прекратился: возникла опасность попасть по своим. Русские не желали уступать ни пяди земли и отчаянно сражались за район, окружавший фабрику.

Я не помню, что именно произошло. Мой взвод присоединился к ребятам ветерана, которые расположились передохнуть в цементном погребе. Мы осушили фляги, но так и не утолили жажду. Все покрылись грязью. Рядом сидел радист. Он вызвал командира роты, капитана Весрейдау. Бой слегка поутих. Немецкие войска производили перегруппировку, готовясь к решающему наступлению. В распоряжении взвода ветерана была зенитная установка и два пулемета. В нашем взводе — пулеметы и винтовки. Сержант расположил нас вдоль цистерны и указал позиции, на которые мы должны выйти во время атаки. Сложнее всего было пережить минуты ожидания.

Внезапно появились русские. Они пробирались через строительные леса. В руке один из них нес белый флаг. Их было не меньше шестидесяти; не солдаты, а скорее всего, рабочие с фабрики или же партизаны. Они подошли к нам и начали переговоры.

Ветеран прекрасно владел русским и о чем-то поговорил с пленными. Потом солдаты отвели их в сторону. Наступило странное спокойствие, когда казалось, что дружелюбные слова, которыми обменяются противники, смогут прекратить насилие. Мы сядем и выпьем.

Но мы не задумывались над этим, не понимали, как трудно было предпринять шаг, на который решились эти люди. Даже те, кто стремился выжить и понимал, как трудно нашим противникам, не отрывали взгляда от фабрики: скоро мы должны будем атаковать ее. У животных инстинкт выживания гораздо сильнее, чем у людей. Они бегут от огня. А мы, избранные, цари природы, упорно идем вперед, как моль, стремящаяся к свече. Это и называется храбростью, которой мне так недостает. Глотку сдавил страх. Я чувствовал себя овцой на пороге скотобойни.

Думаю, не я один испытывал подобные чувства. Солдат с почерневшим лицом, стоявший рядом, пробормотал:

— Уж сдались бы, что ли!

Но какое значение имело, что мы чувствуем? Зазвонил телефон. Раздался приказ:

— Взвод, вперед! На первый, второй рассчитайсь!

Первый, второй… Первый, второй… Я стал «первым» и, следовательно, мог остаться в цементном убежище, которое для меня в тот момент было лучше любого дворца: ведь снаружи бушевала смерть. Я подавил улыбку: вдруг фельдфебель заметит и отправит меня в бой. Мысленно я благодарил Бога, Аллаха, Будду, небеса, землю, воду, огонь, деревья — все, что мне приходило в голову. Ведь я остаюсь в подвале, который станет мне прикрытием.

Солдату рядом выпал номер два. Он отчаянно взглянул на меня, но я упорно глядел мимо, чтобы он не заметил моей радости. Я смотрел на фабрику, как будто именно я должен совершить этот бросок, как будто мне выпал второй номер. Но пойдет проверять фабрику мой сосед. Фельдфебель дал знак, и сосед вместе с остальными вышел из убежища.

Тут же застрекотали русские пулеметы. Перед тем как скрыться на дне убежища, я видел, как пули выбивают фонтанчики пыли по пути следования бегущих солдат. Разрывы орудий и гранат заглушали крики раненых.

— Внимание! Номера два — вперед!

Ринулся вперед ветеран, не расстававшийся со своим пулеметом.

А вот настала и моя очередь! Вокруг поднималась земля, а я почему-то стал думать о номерах. Обычно люди начинают счет с единицы. Почему же на этот раз вперед пошли «вторые»? Но вопрос повис в воздухе. Я не успел придумать на него ответ, когда раздался приказ:

— Номера один! Вперед — пошли!

Секунду поколебавшись, я выскочил из убежища, как чертик из коробочки. Вокруг стояла темнота. Кружащаяся пыль окутала все туманом, в котором вспыхивали лишь разрывы снарядов. Я добежал до фундамента сарая. Там лежал мертвый немецкий солдат. Его глаза застыли на раскрытой казенной части пулемета.

Странно. Как часто люди умирают вот так незаметно. Два года назад, увидав женщину, которую переехала бочка с молоком, я чуть не упал в обморок. Проведя почти два года в России, я перестал замечать смерть. Трагическое стало казаться мелким и незначительным.

В двадцати пяти метрах один за другим взорвались несколько грузовиков. Погибло четыре или пять бегущих солдат. Русских или немцев? Кто их разберет.

Я с двумя товарищами оказался в открытом убежище, сооруженном из грязных досок. Русские построили его, чтобы установить пулемет. Мы сидели чуть ли не на трупах четырех иванов, убитых взрывом гранаты.

— Поразил их одним махом! — похвастался молодой солдат из «Великой Германии».

Зенитный огонь вынудил нас прикрыться трупами. В край блиндажа попал снаряд. Земля и доски попадали нам на головы. Попало в солдата, сжавшегося в комок между мною и мертвым русским. Он дернулся, а я собрался бежать. В блиндаж попал еще один снаряд, взрывом меня отбросило к противоположной стене. Я решил, что мне переломало ноги, и, боясь пошевелиться, лишь тоскливо звал на помощь. Брюки были разорваны, но на коже под ними ран вроде не наблюдалось.

Я вновь укрылся между трупами русских и упал на раненого солдата. Мы лежали рядом, наши головы касались друг друга, а вокруг сыпались осколки.

— Вся спина горит, — простонал он. — Скажи, чтобы принесли носилки.

Я бросил на него взгляд и закричал:

— Санитар!

Но два пулемета, стрелявшие рядом, заглушили мои крики. Здоровяк из «Великой Германии» призывал нас наступать:

— Давайте, ребята! Кое-кто уже добежал до цистерны с водой!

Я взглянул на раненого. Тот, схватив меня за рукав, глядел с мольбой в глазах. Я не знал, как объяснить ему, что ничем не могу помочь. Здоровяк выпрыгнул из убежища. Я резко отстранился и повернул голову. Раненый все еще звал меня, но я уже выскочил из блиндажа и со всех ног побежал за солдатом. Тот опередил меня метров на пятнадцать.

Я оказался с солдатами огневого взвода, которые лихорадочно устанавливали два зенитных орудия. Я как мог помогал им. Пехотинец с разбитым в кровь лицом сказал, что русские укрылись в центральной башне.

Ветеран, которого я только сейчас заметил, проревел:

— Ну теперь им капут!

Его лицо, покрытое слоем грязи, озарила яркая вспышка. Башню окутало дымом.

Русские не выдержали обстрела. Наши роты покончили с последними очагами сопротивления. Теперь слышались лишь отдельные выстрелы.

Мы бросились в развалины фабрики. Это была победа, но особой радости она не доставила. Не в силах прийти в себя, мы бродили среди развалин. Пехотинец не задумываясь поднял табличку, на которой что-то было написано кириллицей. Может, указатель, может, слово «туалет».

Город перешел в наши руки. Мы захватили триста раненых, а не менее двухсот солдат противника расстались с жизнью. На окраине города капитан Весрейдау выстроил свои роты и назначил перекличку. Мы недосчитались шестидесяти человек. Голену Грауэру выбило глаз. Собрав человек пятнадцать раненых, мы ждали, когда прибудут санитары. Было непросто разыскать воду. Пришлось опустить ведра в колодец в развалинах одной избы. Вода покрылась сажей. Раненые стонали от боли. Многие бредили.

Было ранено еще и семьдесят пять русских. Что было с ними делать? В принципе мы должны были оказать им помощь. Но приказы требовали от нас срочно воссоединиться с дивизией, как только мы закончим операцию. Так что русских раненых мы бросили, а наших погрузили на лафеты и тягачи, совсем не напоминавшие кареты «Скорой помощи».

Возникла проблема и с пленными. Их было пятьдесят. Наши машины были и так набиты до отказа.

Теоретически раненых и пленных должны везти машины с боеприпасами и горючим, по мере того как они освобождаются от груза. Но в дивизии уже и так было не меньше тысячи пленных. Что с ними делать? Немцы и русские вскарабкались на все, что в состоянии было двигаться.

Мы бросили последний взгляд на город. Над ним поднимался густой дым. В небе сгустились тучи. Вскоре дождем омоет могилы сорока немецких солдат, принесенных в жертву ради подавления очага вражеского сопротивления, который мы даже не стали удерживать. Мы готовились к очередной операции. Не потому, что нами двигало стремление к завоеванию. Просто нужно было прикрыть массу отступавших войск, которые отходили на западный берег Днепра.

Никто не улыбался. Мы знали, что наша победа никак не повлияет на исход войны. Надеялись лишь, что она имеет хоть какое-то стратегическое значение. А сами бои приносили только одно — невероятный страх и неизлечимые увечья.

Молодой светловолосый солдат, сидевший рядом с водителем машины, в которую набилось человек тридцать, начал играть на губной гармошке. В наших ушах, почти потерявших способность слышать, зазвучала красивая мелодия: «Мы с тобой, Лилли Марлен, мы с тобой, Лилли Марлен…» Медленная мелодия, наполненная тоской. Гальс слушал. Его рот был приоткрыт, но он молчал и лишь смотрел в пустоту.

Глава 8

Прорыв линии обороны под Конотопом

Мы ехали в течение часа, то есть проделали километров пятьдесят. Наконец стемнело. Все мечтали остановиться и очиститься от грязи, покрывавшей нас с головы до пят. Все мы устали и хотели спать. Конечно, никто не отказался бы от удобной постели в теплых казармах, но нам подходило любое место, где можно растянуться и ни о чем не думать. Мы знали: стоит остановиться, как мы все бросимся на траву и тут же заснем.

Небо потемнело от туч. Началась гроза, пошел ливень. Мы раньше проклинали дождь, но теперь радовались ему: он смывал грязь с наших лиц. Вскоре на нас полились целые потоки воды: Провидение делало подарок и друзьям и врагам. Форма, наша, серо-зеленая, и русская, светло-коричневая, прилипла к телам. Мы смеялись друг над другом, как игроки двух команд, встретившиеся в душе после игры. Перестали даже испытывать ненависть и желание отомстить. Возобладала усталость.

Пришлось сооружать укрытие. Мы накрыли плечи и головы плащ-палатками. Почти никто не понимал русского языка, но мы смеялись и обменивались куревом: ганноверский табак на махорку из татарской степи. Мы хохотали и смеялись просто так, но при этом испытывали самую невероятную радость, доступную людям. Обмен табаком, дымок, вьющийся из-под плащ-палаток, отчего мы кашляли, смех без удержу — все это стало крохотным островком радости в море трагедий. Мы забыли разделявшую нас вражду, к нам снова вернулась способность наслаждаться жизнью.

Неожиданно мне пришла в голову страшная, мысль. Неужели завтра нам надо будет застрелить наших русских спутников? Но это же невозможно. Не може' быть, чтобы такое продолжалось и дальше.

Нас нагнал моторизованный полк, который также остановился посреди долины. На мотоциклах, прикрытых листвой деревьев, поблескивали дождевые капли.

Весрейдау направился к командиру полка. На мотоциклистах были длинные штормовки, защищавшие их от дождя. Однако все их вещи, необходимые для лагеря, находились в грузовиках провиантской колонны. Так что поспать им не пришлось.

Два солдата разносили еду: протухшую сосиску на каждого солдата и ломти хлеба — их надо было поделить на восьмерых. Пленным еды не полагалось: теоретически их должна была накормить дивизия. Мы хотели было отойти в сторонку и там расправиться с пищей, но приходилось сидеть всем вместе. Еду было невозможно скрыть. Русские не отрывали глаз от хлеба. Наконец, мы разломили его и отдали этим людям, которые еще несколько часов назад пытались нас убить.

Проглотив последние крохи хлеба, мы так и остались голодными. Всем хотелось пить, но фляги уже были осушены сразу после боя. Мы добились разрешения пойти поразмяться, но не более того. Бочек с водой поблизости не было: местность вокруг была необитаемая. Пришлось собирать воду с листьев деревьев. Напившись, мы отправились в путь с мотоциклетным полком.

Дождь наконец прекратился, но время от времени сверкали молнии и гремел гром. Были и другие вспышки, но они к грозе отношения не имели. Это стреляли орудия у Конотопа. Там шел грандиозный бой.

Мы надеялись увидеть крышу над головой для ночевки. Вместо этого нам предстояло выдержать очередное сражение. Лицо светловолосого парня, который совсем недавно играл на гармонике, постарело на двадцать лет.

Прибыли в город, темный, обезлюдевший. То и дело взлетали осветительные ракеты. В воздухе раздавало! грохот взрывов, от которых вылетали стекла.

Снова пошел дождь, правда небольшой. Раздался приказ выйти из грузовиков. Сбившись в кучу, мы пошли за командирами, а водители грузовиков оставили свои машины на улице рядом. Глаза слипались. Я, как робот, следовал за солдатом, идущим впереди меня, и даже не осознавал, что меня снова ведут в бой.

Что же случилось той ночью в Конотопе? Я помню взрывы, пожары, обрушившиеся дома и темные улицы. Ручьи воды и потяжелевшие сапоги, которые я едва волочил. Отекшие ноги. Стук в висках. Ужасная усталость, клонившая меня к земле. Тяжесть ранца и патронташа. И враждебный мир…

Утро было серенькое, как утро приговоренного к казни. Меня сломил сон, и я забыл про кошмарную явь. Мы разлеглись на лестничной площадке, крыша которой защищала нас от дождя. Правда, иногда порывы ветра доносили и до нас капли дождя. Проспали несколько часов. Затем нас разбудили. Лица у всех — белые и вытянувшиеся. Наши родители, наверное, не сразу бы узнали нас. Голова раскалывалась от боли. Я лежал и думал, что принесет нам новый день.

Перед моими глазами стояло облупленное здание в несколько этажей, далее несколько жалких лачуг, служивших убежищем бродячих котов и солдат, ищущих место для постоя. В дальнем конце улица была перегорожена камнями. Накануне вечером русские обстреляли город.

Я пытался увидеть еще хоть что-то, но тут подошел ветеран с двумя котелками горячего супа. Одному Богу известно, где он его обнаружил. Его серая грязная форма соответствовала по цвету окружающему фону, а исхудалое лицо под тяжелой каской как нельзя лучше подходило к обстановке. Я поднял голову: небо покрывалось серыми облаками.

— Кто хочет есть, тому лучше проснуться, — произнес ветеран, поставив котелки.

Я растолкал Гальса. Он вскочил, но, поняв, что дело не в обстреле, собрался и, что-то пробурчав, выпрямился, потирая затекшее тело.

— Господи, как я ото всего устал, — произнес он. — Где мы и какого черта нам здесь понадобилось?

— Идите поешьте, — сказал ветеран.

Мы молча поглощали суп, который уже начал остывать. Кто-то предпочел еще поспать. Но тут поступил приказ: отправляться в путь. Мы пошли через разрушенный район Конотопа. Мы так устали, что лишь разрывы снарядов или рев самолета заставляли нас бросаться на землю. А затем мы вставали и снова плелись.

Я чувствовал, что заболел. Голова раскалывалась, спина ныла, меня трясло, как в лихорадке. Но что поделать… Если станет совсем плохо, попытаюсь попроситься в госпиталь. Но для этого не иначе как придется упасть в обморок.

Мы оказались в районе, который пострадал больше остальных. В развалинах стоял огромный «Тигр». Взрыв мины повредил ему правую гусеницу, но это не мешало ему посылать снаряды в сторону противника.

В развалинах могли быть русские. Мы осторожно пробрались через руины и в конце концов получили приказ остановиться. Надрываясь от усилий, мы с Гальсом подтащили ко дну окопа тяжелые камни, чтобы не сидеть в воде. Смотрели друг на друга и молчали. Все и так было сказано. События разворачивались так быстро, что от одного этого можно было сойти с ума.

— Ну и запаршивел же ты, — наконец проговорил Гальс.

— Я болен.

— Все мы больны, — ответил Гальс, не отрывая взгляда от развалин. На секунду наши взоры встретились, и на лице его я прочитал глубочайшее отчаяние.

Что с нами будет? Эта мысль преследовала меня. Не может же так дальше продолжаться! Мы живем уже год как цыгане. Да и это слабое сравнение. Даже беднейшие цыгане и то живут лучше. Прошел целый год, и сколько же друзей я потерял. Всколыхнулись воспоминания: Дон, шоссе имени Третьего Интернационала, Учени, батальоны солдат, Эрнст, Темпельгоф, Берлин, Магдебург, ужасы Белгорода, отступление и Вортенберг, истекающий кровью.

Как получилось, что судьба оставила меня в живых? Перед глазами прошло столько смертей, что я уже и не знал, вправду это или мне привиделось Каким чудом спаслись Гальс, Ленсен, ветеран, другие ребята из нашего взвода? Ведь нам невероятно везет, все мы живы. Но любое везение когда-либо закончится. Завтра похоронят ветерана, а может, Гальса, а может, и меня. Я огляделся вокруг. Да, да. Скоро настанет и моя очередь. Я погибну, а никто этого не заметит. Мы уже ко всему привыкли. Обо мне будут печалиться, пока пуля не попадет в следующего солдата: трагедии, следующие одна задругой, быстро стираются из памяти. Ужас охватил меня. Руки задрожали. Я вспомнил, как ужасно выглядят мертвецы. Я вдоволь насмотрелся на солдат, падающих лицом в грязь; так они и остаются лежать. А родители?.. Мне нужно их повидать. А Паула? В глазах стояли слезы.

Гальс смотрел на меня, безразличный к страданиям, к смерти, ко всему. С этим ничего нельзя поделать: люди кричат от страха, стонут умирающие, льются реки крови, но война все равно продолжается, и ей на все наплевать. Нам остается лишь надеяться. Но на что? На то, что нас подстрелят и мы тоже будем лежать лицом в грязи? А ведь стоит лишь приказать — и сражения прекратятся. Ведь люди всего-навсего люди…

Так я плакал и говорил сам с собой. Гальс не обращал на меня внимания.

— Гальс, — произнес я. — Надо выбираться отсюда. Мне страшно.

Он взглянул сначала на меня, потом на горизонт.

— Куда еще уходить? Спи. Ты болен.

Во мне вспыхнула ненависть. Но ведь Гальс всего лишь часть царящего вокруг безразличия.

Неподалеку раздался выстрел танка. Русские ответили на него полудюжиной снарядов В городе уже почти не осталось целых зданий. Масса раненых и убитых. А что если погиб ветеран? Все вдруг стало невыносимым. Я обхватил руками голову и сжал ее так, будто пытался раздавить охватившее меня отчаяние.

Наконец очнулся и Гальс — с раздражением взглянул на меня:

— Спи ты, ради всего святого. Так больше нельзя.

— Разве тебе не все равно, засну я или умру? Тебе плевать. Всем плевать. Всем на все наплевать. И даже если подстрелят тебя.

— Верно. Ну и что с того?

— Что? Нужно что-то делать, а не сидеть просто так. Гальс, видимо, чувствовал то же, что и я, но равнодушие и апатия взяли у него верх над раздражением.

— Говорю же тебе, спи. Ты болен.

— Нет! — Теперь я уже кричал. — Пусть лучше меня убьют, и все наконец закончится.

Я вскочил и вылез из убежища. Но не успел сделать и двух шагов, как Гальс схватил меня за ремень и втащил обратно.

— Отпусти, Гальс! — завопил я. — Ты что, оглох? Отпусти!

— Заткнись, ради бога! И успокойся! Он стиснул зубы и обхватил здоровенными руками мою шею.

— Ты не хуже моего знаешь, что нас пристрелят, одного за другим. Отвяжись от меня. Какое тебе дело? Не все ли равно?

— Вовсе нет. Время от времени мне нужно видеть твое лицо, лицо ветерана или этого подлеца Линдберга. Слышишь? Будешь ныть дальше, я тресну тебя по башке, чтобы успокоился.

— Но если русский подстрелит меня, я же все равно умру, и ты ничего не сможешь поделать.

— Ну что ж! Всплакну по тебе так же, как плакал, когда умер мой младший брат Людовик. Но тебя подстрелят только тогда, когда ты сам нарвешься на пулю.

Я содрогнулся. По лицу текли слезы. Мне хотелось расцеловать друга в его грязные щеки. Гальс ослабил хватку и наконец отпустил меня. Мы оба улыбнулись.

В конце того же дня провалилась третья попытка нашего наступления. К этому времени развалины почти сравнялись, только торчали трубы.

Тьму то и дело озаряли вспышки снарядов. Началась еще одна страшная ночь: темный окоп, холодная вода под камнями, усталость, от которой хочется умереть. Ночь, в которую не произойдет ничего важного. А может быть, и наступит конец.

От обстрела и взрывов мы в любом случае не могли заснуть. Поднялись в воздух осветительные ракеты. В моей голове пронеслись тысячи воспоминаний о юности, такой близкой и такой далекой. Игрушки, такие мягкие, как мама… Паула…

Этой ночью мы больше не сказали ни слова. Но я знал: ради друга нужно выжить.

Лихорадка охватила меня задолго до наступления рассвета. Гальс укутал меня плащом, который я больше не хотел расстегивать.

— Съешь. — Он протянул мне наполовину опустошенную банку. — Попробуй. Почувствуешь себя лучше.

Я в отчаянии смотрел на варенье, смешавшееся с пылью из ранца.

— Что это?

— Ешь. Вкусно. Вот увидишь.

Я повиновался, подцепил двумя пальцами варенье, но не успел проглотить и половину, как ко рту подступила рвота. Меня стошнило, и в нашем укрытии стало еще грязнее.

— Вот черт, — сказал Гальс. — Ты болен серьезнее, чем я думал. Попробуй заснуть.

Трясясь от лихорадки, я погрузился в слякоть и попытался устроиться поудобнее, чтобы заснуть. Сознание вернулось ко мне лишь через несколько часов.

Тем же утром нам прислали подкрепление. Гальс отвел меня в другой окоп. Там стояла кровать. Два солдата уложили меня на нее. Еще двое лежало на досках, переброшенных через камни.

Даже лихорадка не позволяла мне уйти от войны. Я слушал грохот и трясся от озноба, хотя меня как следует укутали. Потом кто-то разбудил меня и заставил проглотить таблетку.

Сколько прошло времени, я не знал. Боролся с лихорадкой как мог, а в это время на подступах к городу сражались русские и немцы. Оттеснив противника к востоку от Конотопа, мы отошли, но нас уже поджидал враг, отрезавший сообщение с тылом. Попытки прорваться на запад закончились неудачей. Мы оказались в кольце, которое сжималось вокруг нас с севера, с запада и юга.

Положение наше стало безнадежным. Офицеры всеми способами пытались скрыть то, что мы окружены.

На следующий день мне приказали встать с постели и перейти в подвал, где было безопаснее. Здесь собралось уже пятьдесят больных и раненых. Я выглядел ужасно. Санитар вставил мне в рот градусник: температура около сорока. Мне сказали, чтобы я сидел в углу и ждал утра, пока мной займутся.

Город подвергался тяжелому обстрелу и с земли и с воздуха. Санитары сбились с ног: без конца прибывали новые раненые. Товарищи вернулись на линию обороны. К полудню санитары напоили меня хинином и заставили уступить место солдату, истекавшему кровью.

В глазах двоилось. Я проковылял по лестнице и вышел из подвала. Меня ослепило солнце. Повсюду тянулись облачка дыма. Легко раненные переговаривались. Они сообщили мне, что мы окружены.

Ужасная новость была страшнее бомбежки. Каждый стал беспокоиться за себя, и офицерам пришлось пойти на самые жестокие меры, чтобы избежать позорного бегства.

Окружение… положение безнадежное… русские под городом… мы в ловушке… Надеялись, что люфтваффе поспешит на помощь… Но вместо нашей авиации мы услышали грохот «Яков» и «Илов». Русские бомбы уничтожали то, что осталось от города.

Никто не знал, что точно происходит. Я вспоминаю перекличку. Фельдфебели собирали всех. Избежать боевого построения можно было только лишившись ноги. Остальные, в том числе и я, должны были воевать. Нас с несколькими перевязанными солдатами отправили в район боевых действий.

На площади, окруженной домами без крыш, собрали новый полк. Среди пяти-шести офицеров я сразу же узнал капитана Весрейдау. Совсем рядом, на северо-западе, раздавался грохот сталинских орудий. Они заглушали наши голоса и вызвали панику, с которой было невозможно справиться. Во рту у меня стояла горечь, а исхудавшее тело едва держалось на ногах.

Говорил Весрейдау. Ему пришлось повысить голос: так сильно грохотали пушки. Наверно, он предпочел бы объяснить все подробнее, но времени не оставалось, к тому же наши три роты могла атаковать русская авиация. Но Весрейдау сказал главное:

— Товарищи! Мы окружены… Вся дивизия… окружена.

Это мы и так знали. Но, услышав новость из уст начальства, пришли в ужас. Уж если офицеры признали положение опасным!.. Послышался вой русских «катюш». Он подтверждал слова Весрейдау.

— У нас остается лишь одна надежда, — продолжал офицер, — сосредоточение войск в одной точке на востоке и быстрый прорыв. Мы выступим силами всех частей. Успех операции зависит от мужества каждого. В бой вступят мощные пехотные полки, находящиеся по другую сторону русского кольца. Знаю: если каждый выполнит свой долг, нам удастся прорвать окружение. В храбрости германских солдат я не сомневаюсь. Весрейдау отдал честь и приказал готовиться. Роты прибыли в пункты, из которых следовало начать решающее наступление. Среди нас было много раненых, которым больше подошла бы теплая постель, чем жаркие бои. Были и больные, вроде меня. Остальные чертовски устали. Именно их и призывал Весрейдау проявить мужество. Храбрые германские солдаты напоминали старых кляч, которых ведут на скотобойню.

Но у нас не было выбора: или атаковать, или погибнуть. О плене в то время и речи быть не могло. Пережив тяжелый удар, мы почувствовали, как сильно связаны друг с другом. Появились последние сигареты и куски шоколада, которые обычно поглощались втайне.

Окружающее наводило на меня тоску. В животе все переворачивалось, я замерз. Поискал знакомое лицо, но вокруг были одни чужаки. Должно быть, моих друзей направили в другой взвод. Для меня они стали братьями, и без них я чувствовал себя потерянным. Я стал мечтать о мягкой постели с шелковым бельем, подражая ветерану: тот тоже любил говорить о подобной роскоши, которой он в общем-то и не знал, ему никогда не сопутствовала удача. Но он умел мечтать. Иногда, растянувшись на жесткой земле, он улыбался, и в улыбке его виделось такое благодушие, что становилось ясно: ветеран отрывался от реальности, его мечта заступала ее место. Я еще не сумел себя так натренировать, и никакие мечты не заглушали грохота молоточков, стучавших в висках.

Впереди, на западе, дым поднялся так высоко, что загораживал небо. Горизонт окрасился огнем.

Отступающие войска оставили на наше попечение раненых, но как с ними быть, мы не представляли. Медики, которых и так не хватало, сложили вещи и уехали или собирались уезжать. Раненых бросали прямо на улице. Они вынуждены были сами останавливать кровь, которая текла из их ран. Мы делали все возможное, но чем мы могли им помочь. Подошел толстяк ефрейтор:

— Только что бросили парня с разбитым коленом. Так орал, что я не выдержал. Дайте мне кого-нибудь в помощь.

Пока что наш участок еще не подвергся обстрелу. Прямо перед нами шел бой. Сражения разворачивались также на северо-западе и юго-западе. Русская артиллерия била по району, расположенному севернее. Но когда до нас добрались задыхающиеся солдаты, русские принялись обстреливать наши позиции. Вновь прибывшие бросились врассыпную, ища укрытия.

Крики о помощи и стоны заглушали разрывы. Все, кто мог бежать, скрылись, искали любого убежища: по двум тысячам солдат, сосредоточившимся на площади, прошел огненный вал. Раненые так и остались лежать брошенные на улице, в грязи. Слышались стоны поверженных на землю все новых и новых солдат. Земля содрогалась, как под Белгородом. Грязные руки больных и раненых, смирившихся со смертью, начали скрести землю, и даже на морщинистых лицах ветеранов, уже много повидавших за свою жизнь, виделась паника Совсем рядом, у кучи кирпича, в сгрудившуюся толпу солдат попал снаряд. В ручьях крови смешались плоть, кости и кирпич.

Удача по-прежнему сопутствовала мне. Я и еще три солдата бросились под лестницу в доме, оставшемся без стен и крыши. Подвал был забит сломанными стропилами и осколками шифера. Но каски спасли наши головы. На мгновение грохот прекратился. Мы услыхали стоны раненых, выглянули наружу и замерли от ужаса.

— Храни нас Господь, — крикнул кто-то. — Там реки крови.

— Надо убираться отсюда, — раздался другой, почти безумный крик солдата, который выскочил на улицу.

Мы бросились за ним. В воздухе то и дело слышались крики. Те, кому удалось выжить, направлялись на запад. Там ведь фронт, там прорыв, через который, может быть, удастся уйти. Помогали всем, кто еще мог стоять. Раненые цеплялись за пробегавших мимо. Передо мной два солдата волокли по грязи раненого, наверное, друга, находившегося при смерти. Сколько они еще выдержат? Когда его бросят?

Не знаю, сколько прошло времени. Русские обстреливали нас из пятидесятимиллиметровых орудий. Они вели огонь прицельно, со всех сторон. Мы старались все же не бросать раненых.

В полном беспорядке подошли к железнодорожной колее, на которой валялся искореженный паровоз и несколько русских трупов. Пути вели в какую-то траншею. Мы пробежали по ней, миновав второй разрушенный поезд. Здесь находились наши танки. Их окружали офицеры, солдаты и танкисты. Среди них оказался Весрейдау. Нам дали несколько минут отдыха. Доносившийся с юго-запада грохот стал еще сильнее. Кружилась голова.

Весрейдау с двумя помощниками прошли по рядам:

— Поднимайтесь! Вперед! Надо двигаться! Дивизии удалось совершить прорыв. Если не поторопитесь, окажетесь в ловушке. Так что вставайте, чего ждете! Мы здесь последние.

Солдаты, умиравшие от усталости, поднимались на ноги. Фельдфебели приказали бросить раненых, вынесенных из города.

— Оставьте тех, кто не может идти. Сейчас нам нужны только живые!

Как ни молили нас о помощи раненые, пришлось их бросить, предоставив ужасной участи. Парализованные от страха люди поднимались на ноги и, превозмогая боль, шли рядом. Мне не хватает слов, чтобы описать решимость и героизм наших солдат. Преодолев себя, трусы стали героями. Но многим удалось пройти лишь половину расстояния.

Мы пробились сквозь огневой вал, теряя сотни солдат, двигались почти девять часов, от одного окопа к другому, по дороге Конотоп-Киев, минуя сожженные танки и тысячи трупов.

Возможно, кто-то из тех, кто читает эти строки, помнит официальные сводки. Летом 1943 года объявили, что попавшим в окружение под Конотопом немецким войскам удалось прорвать линию обороны противника. Но никто не сказал, чего это стоило. Впрочем, для нас наступал день избавления.

Глава 9

У переправы через Днепр

Ветер дул с горизонта. Иногда луч света освещал воду, текущую среди степи. Дождь не прекращался уже два дня. И все же мы надеялись, что он будет лить еще столько же. Если будем по-прежнему делать пятьдесят километров в день, то за пару суток доберемся до Днепра.

В такую отвратительную погоду не летали самолеты. День без «Яков» означал спасение для нескольких сот человек. В этой части России вермахт лишился важнейшего источника своей мощи — подвижности. Люди из группы армий «Центр» тащились со скоростью не более пяти километров в час. Дававшая нам преимущество над огромными, но медлительными советскими формированиями мобильность теперь превратилась в воспоминание. Более того, вооружение Красной армии становилось все более современным. Мы оказывались лицом к лицу с чрезвычайно подвижными моторизованными полками свежих частей. В довершение всего русские, освободившиеся под Конотопом, теперь могли преследовать нас, пока мы медленно отступали. Германская авиация, занятая на юге, отдала нашу часть неба «Якам». Те не преминули воспользоваться представившейся возможностью и нападали на нас, пользуясь своим численным преимуществом. Вот почему, несмотря на тяжелую одежду, пропитавшуюся водой, сношенные сапоги, лихорадку, невозможность выспаться, мы благодарили судьбу за ливень.

Утром появилось пять самолетов большевиков, которым погода была не помехой. Наши солдаты отреагировали, как и полагается любому, кто желает спасти свою жизнь: они принялись искать укрытие в ровной долине. Но, будто животные, загнанные в ловушку, мы понимали, что выхода нет. Роты, находившиеся на непосредственной линии огня, бросились ничком, как предписывали инструкции. Нескольких человек разорвало на куски, но тем не менее один самолет удалось сбить. Однако нам не повезло: этот самолет упал прямо на наш обоз, попав в грузовик с ранеными и образовав воронку метров двадцать шириной. Никто не закричал. Большинство даже и не взглянуло в ту сторону. Мы подхватили свои вещмешки и продолжили путь.

Слишком много мы повидали. Для меня, например, жизнь потеряла всякое значение. Конечно, остается дружба. Ведь есть Гальс и Паула. А за ними — воронка с внутренностями, кровью, отвратительным запахом. Помереть можно в одну секунду, а чужие кишки еще долго остаются в памяти.

Мы шли не останавливаясь. А Днепра все еще не видать. Мы рассчитывали, что доберемся до реки за пять дней, но уже шел шестой. По этой грязи удавалось пройти не более тридцати километров. Никогда не приходилось мне раньше видеть такие огромные и пустые пространства. Грузовики, заправившиеся бензином, давно обогнали нас. Те же машины, на которые не хватило бензина, тянули едва живые лошади из числа тех, которых мы еще не успели сожрать. Время от времени кто-нибудь сходил с машины, которую тянули две клячи, и продолжали путь пешком. Нам приказали ни при каких условиях не бросать оборудование. Обещали, что подвезут горючее. Только неизвестно как. Может, по воздуху. Тогда мы сможем заправить машины.

И вправду, однажды утром самолеты доставили нам грузы. Два «Юнкерса-524» сбросили восемь здоровенных свертков с канатами. Ими можно было бы привязать машины к танкам. Но танки были уничтожены еще неделю назад под Конотопом.

Две лошади тащили наш грузовик, на который я сложил все свое вооружение. Лошадей этих забрали год назад с полевых работ. Одна из них покрылась язвами, глаза ее лихорадочно блестели.

Через два дня у Днепра бравый конь получил свою награду. Фельдфебель-кавалерист застрелил его вместе с десятью остальными. Оставлять то, что могут использовать русские, было нельзя. Так мы стали применять тактику «выжженной земли».

Соотношение здоровых и больных стало угрожающим. Наши командиры не уставали повторять: «В здоровом теле здоровый дух». Но в условиях отступления трудно было сказать, что страдало раньше — дух или тело. Больше чем у половины солдат и то и другое.

К счастью, погода продолжала стоять отвратительная. Больным, особенно лихорадкой, приходилось несладко. Не хватало пищи, воды, раны покрылись грязью, на них висели лохмотья. Но лучше уж ветер, дождь и тяжелые облака, чем ясное небо и самолеты. Мы, не обращая ни на что внимания, продолжали свой медленный путь.

Два-три раза в день мимо нас проходили отряды прикрытия. Они должны были задержать врага, который, правда, не слишком активно нас преследовал.

Мы знали, что можем распрощаться с прикрытием навсегда. Русские бронетанковые корпуса расправлялись с целыми полками. Отступление дорого нам обходилось. А на восточном берегу Днепра оно унесло больше всего жизней: здесь находилось столько людей и оборудования, а песок был таким ровным, что любой снаряд, посланный русскими, наносил максимальный ущерб. Те, у кого в здоровом теле оставался здоровый дух, может, и придумали бы, как избежать самого страшного, но таковых у нас не было.

Глаза, привыкшие видеть всякое, все равно раскрывались от удивления.

Каждый солдат, кто добирался до границы безопасной зоны — берега Днепра, оказывался в состоянии невероятной паники. И тут же узнавал, что нужно растолкать остальных солдат, даже потопить их, чтобы уместиться на суда, часто тонувшие, так и не успев дойти до противоположного берега.

На восьмой день пути, преодолев огромный холм, мы добрались наконец до берега реки, вернее, до огромного количества пехотинцев, стоявших на берегу. Повсюду раздавались ругань и перебранки. Доносился также звук двигателей, отчего у нас поднялось настроение: раз двигатели работают, значит, где-то есть бензин. Мы знали, что в такой огромной стране без транспорта не обойтись, но даже и на нем не слишком далеко можно добраться из-за ужасных дорог. Но раз слышны моторы, значит, началась хоть какая-то реорганизация. В толпе виднелось множество машин, которые солдаты, несмотря ни на какие сложности, умудрились дотащить до реки.

Но это был шум двигателей не грузовиков, а моторных лодок. Впрочем, их было явно недостаточно. На лодках перевозили и людей и машины. Оборудованию отдавалось предпочтение. Непросто было погрузить на суда, рассчитанные на перевозку телег с сеном, машины, орудия и легкие танки. К счастью, людей, заменявших портовые краны, было больше чем достаточно: даже на том месте, куда мы прибыли, их было не меньше тысячи. Солдаты стояли по шею в воде, держа доски, с которых производилась погрузка, пока вода не доходила им до подбородка. Им приходилось сражаться со временем.

Лишь через два дня после нашего прибытия, когда перевезли на другой берег реки все возможное оборудование, началась переправа пяти дивизий. В нашем распоряжении было десять судов, каждое из которых вмещало не более двадцати человек и четыре баржи. Их тащили две маленькие лодки, снабженные переносным двигателем. Кроме того, имелось еще два странных понтона, каждый из которых вмещал сто пятьдесят человек.

В этом месте, к югу от Киева, ширина Днепра достигает восьмисот метров. Если бы мы выбрали для переправы район, расположенный севернее Киева, то оказались бы в густонаселенной местности, где наверняка нашлись бы лодки. Да и река там сужается до ста метров. И в самом Киеве остались мосты.

К вечеру третьего дня после нашего прибытия на западном берегу Днепра собралось уже десять тысяч человек. Первыми отправляли больных и раненых. Часто те, кто получил легкое ранение, уступали места тем, кто уже не мог идти. Несмотря на ливень и монотонную диету — конину, часто сырую, мы воспользовались вынужденной задержкой, чтобы отдохнуть.

На третий или четвертый день все снова превратилось в ад. Стоило закончиться дождю, как мы услыхали грохот войны, вначале едва слышный, плохо различимый, а затем ясный. К нам сквозь грязь двигались танки.

Одного урчания было достаточно, чтобы вызвать ужас среди восьмидесяти пяти тысяч солдат, оказавшихся в ловушке. Все подняли головы и внимательно прислушивались.

Мы вглядывались в темноту и пытались заметить то, что увидеть невозможно. Затем повсюду раздались крики:

— Танки!

Мы схватили поклажу и побежали к реке. Вдруг лодки отошли еще не слишком далеко, и мы успеем сесть.

Крики ужаса раздались над рекой. Многие кидали пожитки и бросались в воду, надеясь доплыть до противоположного берега. Раздавались крики о помощи. Безумие распространялось, как лесной пожар.

От усталости я был почти в бессознательном состоянии. С пятью-шестью солдатами мы сидели на горе мешков, брошенных на влажную траву, и смотрели, как несется мимо нас воющая толпа.

Офицеры, которые сохранили хоть немного самообладания, с помощью солдат, еще соображавших, что происходит, пытались вразумить толпу, будто пастухи обезумевшее стадо. Им удалось организовать несколько отрядов. Они поставили их на склонах холма. Солдаты должны были остановить советские танки. Солдаты растянулись в цепь вдоль берега реки, чтобы сохранить как можно больше жизней. Через полтора часа появились Т-34. Их было немного. Они направлялись к Киеву, где шли напряженные бои.

Я оставался на месте, когда разнесся слух, что из шин сделали плот и, возможно, на нем смогут переплыть на западный берег несколько солдат. Мы пробежали несколько сот метров и увидали у воды не менее сотни солдат. Несколько человек снимали покрышки с машин и сооружали из них плот. На нас воззрились отнюдь не дружелюбно. Наконец, какой-то здоровяк сказал:

— Вы же видите, на этой штуковине не уместится и половина. Идите дальше, может, что там и найдете.

Он говорил то же самое тем, кто пришел раньше, но большинство все же осталось, надеясь пробиться на плот, если нужно, силой. Но это не для меня. Да и все равно этот плот затонет. Я пошел вверх по реке в обществе двух артиллеристов, отставших от своих частей.

Мы пробирались сквозь густой туман. Повсюду на берегу стояли испуганные солдаты. Туман становился все плотнее, и наконец совсем стемнело. Мы перестали понимать, куда идем. Время от времени кто-нибудь проверял, где река, и кричал в темноту:

— Вода там.

Так мы и шли, ни о чем не думая. А пройди мы еще дальше, то оказались бы под Киевом, где разворачивались кровопролитные бои. Но мы потеряли способность мыслить логически. Страх перед танками заставлял идти вперед, лишь бы спастись. Не важно куда, лишь бы уйти подальше.

Время от времени в темноте возникали вспышки, доносился грохот орудий. Рядом прошел взвод. Людей было не видно, зато слышны голоса.

— Берегись, иваны идут!

Я вопрошающе взглянул на артиллериста, который шел рядом уже полчаса, но он смотрел только вперед, как затравленное животное. Мы потеряли способность понимать происходящее. Считали, что русские находятся справа, за холмами. А стрельба доносилась слева, со стороны реки.

Теперь осталось лишь найти какое-нибудь укрытие Наконец, забились на дно высохшего пруда и попытались осмыслить положение.

Один из моих спутников сказал, что русские небольшими отрядами ездят в лодках и расстреливают немцев. Судя по вспышкам, которые были видны на расстоянии нескольких сот метров, лодок действительно было немало.

С запада летели снаряды. Они разрывались восточнее, за холмами. Это нас успокаивало. Артиллерист знающе произнес:

— Это наверняка наши снаряды. Их звук я всегда узнаю.

— Даже не думал, что нам придут на помощь, — заметил другой солдат, только что присоединившийся к нам.

Обстрел продолжался всего десять минут и вряд ли принес бы результаты: стреляли-то ведь наугад. Туман стал. настолько плотным, что вспышек 77-миллиметровых орудий было почти не видно: казалось, мы смотрим через полупрозрачную ткань. Воздух становился все холоднее.

— Господи, ну и холодрыга!

Вода, доходившая нам до середины сапог, почти замерзала. Сапоги здорово пропитались водой, и ноги совсем окоченели.

— Так больше нельзя, — сказал артиллерист. — Надо выбираться отсюда, иначе долго мы не протянем. Да и чего нам бояться своих же орудий?

Каждый сапог весил не меньше тонны.

От усталости, которая ни на минуту не покидала нас, страх только усилился. Мы научились, как кошки, видеть в темноте. Но проникнуть сквозь туман, напоминавший густую гороховую похлебку, не смог бы и самый острый взор. Нос был забит так, что я мог дышать лишь ртом. Я плотно сжал губы, чтобы проникала лишь необходимая для поддержания жизни порция воздуха. Мы вышли из оврага и шагали словно в смеси воды и серы. Все внутри обжигало.

Я вспомнил совет, который дал мне ветеран, но в голову не лезло ничего. Тогда я принялся припоминать, что случилось со мной хорошего когда-нибудь давным-давно. Но и это оказалось невозможно. В голову полезла всякая дрянь. Спины солдат напоминали спину матери, занятой чем-то долгим зимним вечером, или спину брата, или еще кого-то, кого я знал до войны. Я видел Россию, и ее не могли заглушить воспоминания юности. Война до конца жизни оставит отметину на всех нас. Мы позабудем про женщин, деньги, про счастье, но не сможем забыть войну. Даже предстоящая радость, например ожидание победы, не сможет ее заглушить. В смехе тех, кому пришлось пройти через войну, есть что-то неестественное, какое-то отчаяние. Бесполезно говорить им, что они должны извлечь уроки из пережитого. Им пришлось нелегко, и что-то сломалось у них внутри. Для них смех ничем не лучше, чем слезы.

Мне захотелось хорошенько треснуть впереди идущего солдата. Пусть упадет, тогда он окажется на одном уровне с войной. Но останется спина солдата справа. И еще тысячи таких же спин, проступающих из-за едкого тумана. В России наших полно, и нужен еще не один бой, прежде чем падут все.

Грохот орудий становился все громче, как звук приближающегося поезда. Слышался и треск пулемета. Правда, пока еще ничего не было видно. До нас доносились и крики, заглушаемые грохотом орудий и танков. Мы застыли на месте. Изо рта у каждого вился легкий дымок. На лице товарищей я пытался прочитать хоть какое-то объяснение происходящего, но видел лишь испуг. То же, наверно, написано и на моем лице: воспоминания ничуть не помогли. Зная, что нас поджидают одни неприятности, мы тут же стали искать убежища. Ничего, кроме высокого берега реки. Я погрузился в воду по бедра. После ледяного воздуха вода показалась даже теплой.

Я тут же перестал вспоминать о чем бы то ни было и лишь смотрел в черную стену, которая закрывала от нас происходящее, как театральный занавес. Грохот танков становился все громче. От него дрожала поверхность воды. Это было единственное, что мне удалось уловить.

Когда после нескольких часов ожидания наконец приходит опасность, испытываешь облегчение. Знаешь, что начинается сражение. Если враг слишком силен, все скоро закончится. Но хуже всего неизвестность, тогда положение становится невыносимым. Не помогают даже рыдания. Проведя в страхе несколько часов или даже дней, как под Белгородом, погружаешься в настоящее безумие. Слезы — лишь его начало. Тебя тошнит, и ты падаешь без сознания, как будто смерть уже выиграла свою битву.

Пока что мне удавалось сохранять спокойствие. Хотя река не давала нам убежать, она все же оставалась единственной надеждой на спасение. Я уже по колени зашел в воду. Туман скрывал ее от меня. Я рассудил: если сбудутся худшие ожидания, я смогу попробовать спастись даже в воде. Я убедил себя, что способен на это.

Затем показался свет, послышались взрывы гранат. В воду бросилось пять-шесть задыхающихся солдат.

— Все эти придурки артиллеристы виноваты. Подманили сюда ивана.

Двигателей не было слышно. Их заглушили крики, настолько протяжные, что кровь застывала у меня в жилах.

— Господи Боже! — проговорил кто-то.

Выстрелы орудий и взрывы слышались все ближе. После каждого из них раздавался крик. Люди появлялись откуда-то из тумана и исчезали в темной массе воды. Всплеск подсказал нам, что они пытаются плыть. Мы же застыли от страха. В метре от нас прошла колонна танков. От нее затряслись земля и вода. Туман прорезал луч прожектора. Мы не видели, куда они направляются, но поняли, что вот-вот доберутся до нас. В эти минуты отчаянного страха мы, как дети, прижались друг к другу. Я погрузился в воду, а когда вынырнул, уже не видел ничего, кроме высокой травы и берега реки. Совсем рядом раздались пулеметная очередь и шелест танковых гусениц. Одно из этих бронированных чудовищ утюжило берег, превращая парализованную от страха толпу в кровавое месиво. Два прожектора выискивали новые жертвы.

Наступил рассвет. Мы еще долго стояли в воде и не двигались, несмотря на то что буквально утопали в грязи и иле.

Немецкая артиллерия вела огонь с другого берега реки. Это и заставило танки русских свернуть прямо к нам, обрекая на гибель многих немецких солдат.

Из убежища нас заставили выйти крики о помощи. Мы пошли посмотреть, чем можно помочь умирающим. Однако на берегу творилось такое, что и представить себе было невозможно. Приходилось стрелять в умирающих, чтобы прекратить их страдания, хотя подобные убийства строго запрещались. С рассветом туман рассеялся. Ярко светило солнце. Наступил новый день, а с ним — очередные страдания.

Мы быстро организовали похоронные отряды. Они приступили к работе, кривясь от отвращения. Те, кому удалось избежать этой обязанности, пытались заснуть или согреться. Моя одежда почти высохла, но отвердела. Я еще не оправился от болезни и даже не подумал раздеться, чтобы вымыться в реке. Словно во сне я смотрел на свою серо-зеленую форму. Она приобрела желтый оттенок. Стоило мне заснуть, как меня тут же разбудили крики.

Я открыл глаза и уставился в бескрайнее бледно-голубое небо. Доносились знакомые звуки. Самолеты. Я оперся на локоть. Спящие солдаты в полусне подняли головы и смотрели в небо.

Рядом со мной раздался грохот мощного пулемета. Мы с трудом сбрасывали с себя оцепенение. В тысяче метров над нами кружили четыре русских самолета.

— Вы хотите погибнуть без боя? — крикнул нам лейтенант в лохмотьях. — Хотя бы попытайтесь защититься.

Мы схватили винтовки и, опершись коленом о землю, поджидали врага. Но «Яки» улетели, не сделав ни единого выстрела. Нас они явно не могли испугаться. Значит, у них кончилось топливо. Мы вздохнули с облегчением. Всем захотелось снова растянуться на земле и продолжить сон. Вдруг крупнокалиберный пулемет развернулся вокруг своей оси и начал стрелять. Русские самолеты вернулись и давали короткие очереди из всех своих пулеметов. Лейтенант закричал во все горло, пытаясь перекрыть грохот моторов:

— Стреляйте, мерзавцы!

Самолеты пролетели. Я видел, как лейтенант упал на землю, снова поднялся и, схватившись одной рукой за живот, другой разрядил в воздух свой револьвер. Его лицо исказила боль, он упал на колени. Из всех, кто лежал поблизости, его единственного ранили. Основной удар самолеты нанесли по перегруженным плотам, которые едва двигались и представляли собой удобную мишень.

— Помогите! — крикнул худощавый парень. Он с товарищем пошел посмотреть, чем можно облегчить страдания лейтенанта.

— Он вел себя как настоящий герой, — ответил кто-то из фельдфебелей. — Лишь один так поступил. Нам должно быть стыдно.

Парень нес умирающего к краю реки. Я шел рядом.

— При чем тут стыд, — сказал он, тяжело вздохнув.

Нас не бросили на произвол судьбы. С западного берега заработали зенитные орудия. И плоты возобновили опасное плавание. Судя по всему, на них было полно убитых и раненых.

Самолеты снижались, подлетали к плотам и открывали огонь, а затем улетали. Тогда мы отрывали головы от земли. Те, кто остался жив на плотах, прыгали в воду и пытались плыть. Самолеты прилетели в четвертый раз. На этот раз их встретил огонь всех наших орудий и пулеметов — и стервятников удалось отогнать. Один из русских самолетов был сбит. Пилот пытался набрать высоту. Сзади показался дым, потом самолет резко пошел вниз, к воде. Пилот попытался выпрыгнуть с парашютом, но тот не раскрылся. И пилот и самолет ушли под воду. Наши радостные крики заглушили стоны раненых.

К полудню самолеты вернулись. Теперь их было не меньше дюжины.

В перерыве между налетами нам удалось вырыть окопы. Теперь мы были хоть как-то защищены. Но отогнать авиацию не могли. Русские снова и снова атаковали перегруженные плоты, даже те, которые почти добрались до западного берега. Мы в бессильной ярости смотрели на летящие бомбы. Плоты со всеми, кто был на их борту, разносило в клочья. Наш флот был ликвидирован, а атаки только начались. «Илы» набирали высоту. Солдат рядом со мной непрерывно кричал:

— Ублюдки! Ублюдки! Нам отсюда не выбраться! Они всех нас перебьют.

И тут произошло чудо. Раздались радостные возгласы:

— Победа! Победа! Люфтваффе!

В небе появились девять «Мессершмитов-109-Ф». Они направились к русским самолетам, выстроившимся для атаки. Русские пилоты знали, что «мессершмиты» их превосходят, и бросились врассыпную. Раздались пулеметные очереди: два «Илюшина» были сбиты.

Солдат, который еще несколько минут назад совсем отчаялся, теперь вскрикивал от радости. Наши пилоты принялись преследовать «Илы». Те спасались бегством, летя низко над землей. Они скрылись за холмами, и больше их не видели. Нам оставалось заняться ранеными.

На следующий день, на наше счастье, пошел дождь. Всю ночь продолжались перевозки. Удалось перебросить максимальное число солдат. Но еще больше оставалось на восточном берегу. Мы уже не считали, сколько дней здесь провели, но все же начали как-то приводить себя в порядок. Те, кто принадлежал к одним и тем же частям, нашли друг друга. На холмах офицеры поставили вооруженных часовых, которые должны были предупреждать об атаке. Мы знали, что русские уже близко, и удивлялись, почему они до сих пор не напали на нас. Возможно, все их силы были поглощены сражением за Киев.

Я присоединился к большой группе, состоявшей из солдат «Великой Германии» и пехотного полка, который пришел к нам на помощь, когда мы совершили прорыв под Конотопом. Находившиеся рядом офицеры, среди которых я с радостью увидел капитана Весрейдау, сказали, что мы — солдаты элитной дивизии — должны первыми отправиться на запад и сядем на следующий же понтон. Мы,, конечно, обрадовались, каждому хотелось побыстрее добраться до западного берега. Кто-то из солдат предложил связать ремнями тростник и перебираться на нем, как на плотах. Возможно, мы сумели бы это сделать, но тогда пришлось бы бросить вооружение, и нас посчитали бы дезертирами.

Офицеры запретили строить такие плоты, опасаясь худшего, но совладать с теми, кто потерял голову от страха, были не в силах. Многие отправились на них в путь. Кто-то утонул, кто-то попал под пули, а переплывшие на другой берег попали под трибунал.

Я и вовсе перестал соображать, не понимая, в каком положении мы находимся. Я решил найти среди солдат своей части старых друзей. Вдруг наткнусь на Гальса, Ленсена или ветерана.

Но поиски не увенчались успехом. Никто не мог сказать мне о друзьях ничего определенного. Я узнал нескольких солдат из нашей роты, но они ничего не знали. Мои вопросы лишь раздражали их. У них на уме было лишь одно: надо любым способом преодолеть реку.

Остается лишь один человек, который наверняка знает больше остальных, — капитан Весрейдау. Но я так его уважал, что не отваживался с ним поговорить, и лишь старался держаться рядом. Однажды капитан заметил меня. Я растерянно смотрел на его высокую фигуру, на длинный кожаный плащ, блестящий от капель дождя, и готовился встать по стойке «смирно». Но капитан жестом приказал оставаться на месте.

— В каком полку вы числитесь, молодой человек? — спросил он.

Я назвал номера полка и роты, в которую попал, отступая из Конотопа. Он решил, что я чех. Пришлось рассказать ему свою биографию.

— Гм, — произнес он. — Эти роты были последними. Я сам вел несколько из них.

— Знаю, господин капитан. — Я залился краской. — Я вас видел.

— Вот как, — произнес Весрейдау. — Значит, нам есть что вспомнить.

— Так точно, господин капитан.

Он потянулся за сигаретой, но пачка оказалась пустой. Уж не собирался ли он и мне предложить закурить?

— Завтра мы переправимся через Днепр. Наверное, вам дадут небольшой отпуск.

Слово «отпуск» прозвучало для меня неожиданно.

— Отпуск!

— Думаю, да.

Ко мне снова вернулись воспоминания, оживить которые я уже отчаялся. Неужели такое возможно! Ну конечно же! Как я мог сомневаться? Я снова начал вспоминать Паулу. Поскольку мы постоянно наступали, почту нам не доставляли. Меня сильно беспокоило отсутствие новостей. А когда начался этот ад, слова любви и нежности потеряли всякое значение. Я часто думал, что если удастся пережить войну, то сама жизнь будет уже совсем другая. Как можно расстраиваться из-за любовного разочарования, если тебе удалось вырваться из лап смерти? Я никак не смирился со смертью и в самые ужасные минуты готов был отдать все, что угодно, — удачу, любовь, даже руку или ногу — за возможность остаться в живых.

Я понял, что капитан Весрейдау собирается уходить, и спросил его, не знает ли он что-нибудь о моих друзьях. Он вспомнил лишь ветерана, назвав его полным именем:

— Рота Августа Винера помогала гаубичной батарее в начале наступления. Первым отрядам пришлось трудно. В любом случае, тех, кто сражался там, наверное, послали под Киев. Там мы должны были произвести перегруппировку.

Я молча слушал его. Он кивнул и отошел.

Завтра мы должны переправиться через Днепр…

В голове смешались радость от предстоящего отпуска и страх, что я потерял своих ближайших друзей. Может, я уже прошел по их трупам на дороге Конотоп — Киев? Неужто мне придется отказаться от друзей, которые для меня столько значат? Неужели придется без сожаления (ведь сожаление в бою — непозволительная роскошь) стереть из памяти имена Гальса, Ленсена и трусишку Линдберга?

Пусть мои друзья исчезли навсегда. Но я помню совет, данный ветераном. В минуты отчаяния я буду вспоминать все хорошее.

Я лежал на земле, не обращая внимания на ливень, а струившаяся по лицу вода заменяла мне слезы. Дождь шел еще долго, всю ночь и следующий день, до самого вечера. Земля превратилась в болото. От прикосновения к ней мы промокали не меньше, чем от дождя. Мы промокли насквозь, многие разделись и в таком виде ждали парома. В основном мы стояли, набросив на плечи водонепроницаемые плащи, и смотрели, как приходят и возвращаются паромы.

Несмотря на отвратительную погоду, в полдень появилась новая эскадра «Илов». Проклиная все на свете, мы снова бросились в вязкую грязь. Самолеты пролетели над нами три раза. Они бомбили и поливали нас пулями. Еще больше вырос список убитых и раненых.

Когда заходило солнце, часов в шесть вечера, перевозчики занялись нашим взводом. Нам приказали взять вещи и идти в строю к трем пунктам, где производилась посадка.

С оружием и ранцами взвод отправился куда было указано, едва не утопая в грязи.

Пройдя насквозь промокшими сапогами по грязной воде, мы пришли на место.

Каждый терпеливо ждал своей очереди, без жалобы перенося проливной дождь.

На наших лицах появились улыбки. Наконец-то мы переправимся через реку, и этот кошмар закончится. Мы высохнем, поспим, может даже в удобных условиях, и забудем о страхе. Мы пытались думать о приятном, хотя каждого беспокоила мысль: как пройдет переправа? Не затонут ли перегруженные плоты? А если появятся русские самолеты? Мы прекрасно помнили расстрел, виденный накануне.

Наступила темнота. Ночью русские редко летали, так что от них нам в это время, по крайней мере, возможно, удастся спастись.

Настала моя очередь. В числе сотни солдат я вскарабкался на плот, настил которого пришел в полную негодность от тысяч подкованных сапог. Я со страхом смотрел на воду: она покрыла его уже на несколько сантиметров.

— Ну, хватит, капитан, — прорычал фельдфебель, которому было не меньше сорока. — Вы что, хотите утопить нас?

— Мы должны забрать как можно больше солдат, господин фельдфебель. — Сапер засмеялся. — Таков приказ, а приказ надо выполнять. Давайте, еще десять человек.

Мы почти погрузились в воду, когда саперы отпустили канаты и с легкостью молодых козлов впрыгнули на борт.

Плот шел по воде. Саперы работали веслами так медленно, что мы почти не ощущали движения. Казалось, стоит пошевелиться — и мы затонем. Постепенно исчезал из виду проклятый берег, окутанный туманом. Я стоял посреди парома, зажатый между двумя военными, с которыми не был знаком: один молодой лейтенант из пехотного полка, пришедшего нам на помощь под Конотопом, другой — из моей роты. Он спал стоя, так как относился ко всему происходящему абсолютно безразлично. Остальные без конца смотрели на дождливое небо. С нами поравнялась лодка с подвесным мотором. Она была переполнена не меньше, чем наш плот.

Сколько продолжалась переправа? Наверное, четверть часа. Но казалось, что она никогда не закончится. Вода проходила рядом медленно, ровно, и от ее мерного плеска нам становилось не легче. Кто-то принялся считать: может, секунды, а может, пытаясь заснуть.

Саперы объявили, что мы приближаемся к западному берегу. Приходит конец нашим мучениям. Те, кто стоял спереди, уже видели берег, окутанный туманом. Кровь быстрее побежала в жилах. Скоро мы будем в безопасности. Побыстрее бы, пока в небе еще все спокойно.

Навстречу шел пустой паром, направлявшийся к восточному берегу. Мы окинули его мрачным взглядом. От воспоминания бросало в дрожь.

Мы боялись пошевелиться, лишь бы не затонуть. При других обстоятельствах от радости вскочили бы и принялись кричать. Но теперь… Ждали уж столько дней, столько пережили. Наконец-то мы спасены…

Осталось десять метров… Пять… Паром приближался к дощатому причалу. Саперы предупреждали: выходить медленно и осторожно.

Чувствуя себя на седьмом небе от счастья, мы наконец ступили на твердую землю — вернее, в ту же самую жижу, что и на восточном берегу. Но что нам теперь до грязи! Мы на другой стороне! Западный берег — это безопасность, граница, которая прочно разделяет нас и русских. Так долго мы ждали этого момента, чго даже забыли про войну.

В сводках официально указывалось: немецкие войска удержат Днепр. Через эту границу враг не пройдет. А весной мы оттесним русских за Волгу. Во время нашего ужасного отступления и бесконечного ожидания мы все верили в это. Вступив на западный берег, решили, что всем страданиям настал конец. Начнется реорганизация, нам выдадут чистую одежду, дадут отпуск. И вообще мы победим!

Конечно, западный берег — это все равно Россия. Но мы проходили уже здесь с боями как победители! Западный берег для нас стал родным.

Часть четвертая

НА ЗАПАД!

Зимне-весенняя кампания 1943/44 года

Глава 10

«С нами Бог!»

Офицеры и солдаты, которые должны были нас проводить, не произвели на нас приятного впечатления, а военные жандармы, бляхи которых блестели в тумане, были и вовсе отвратительны. У всех организаций есть полиция, может, встречаются среди полицейских и неплохие люди. Но полицию под Ромнами мы хотели бы забыть навсегда.

Так мы и шли. Нас сопровождала пара жандармов в грязном мотоцикле. Они не стали слишком затруднять себя и сгонять нас в тройки, а пустили шагать так, как есть. Это отступление от обычая было нам приятно. Может быть, жандармам было известно, что нам пришлось пережить, и они решили дать нам послабление. Нам удалось выбраться. И теперь все будет, наверное, в порядке.

Мотоцикл вынуждал нас нестись во весь опор. Мы прошли по грязной жиже километра три и, наконец, очутились перед большим лагерем, где ожидали нас те, кто пришли сюда раньше. Стемнело. Шел ливень. Колючая проволока покрылась влагой. Два солдата с автоматами провели нас на территорию. Тут мы и остановились. Мотоциклы уехали. Мы сгрудились на небольшой площадке за проволокой и не знали, что и думать.

Мы пытались убедить себя, что в армии такой порядок. Холодный прием объясняется нашим поражением под Конотопом. Они заставляют нас ждать, чтобы разместить в чистых удобных казармах, или же готовят наши пропуска. Размышляя так, мы позабыли про грязь, ливень и колючую проволоку.

Так мы простояли два часа. К нам присоединился еще один взвод. Дождь усиливался. Вода текла с нас ручьями. Неподалеку стояли сараи с хорошими крышами и окнами со стеклом. Туда отправляли группами по двадцать человек. Мы ожидали своей очереди. Наконец-то всем нашим страданиям настанет конец. Те, кто попадал в бараки, не возвращались. Наверное, уже спят и видят сны.

Через час настала и наша очередь. Двадцать солдат во главе с двумя фельдфебелями и лейтенантом пошли в здание. Здесь стоял автономный генератор. Повсюду было светло. Нам даже стало неудобно оттого, что мы ввалились сюда все в грязи. Перед нами за длинным столом сидели военные разных рангов и жандармы. Подошел обер-ефрейтор и рявкнул так, как в прежние времена в Хемнице:

— Приготовиться к проверке, подготовить документы и оружие!

От такого приема нам стало совсем не по себе.

— Предъявите документы, — снова прорычал жандарм.

Он допрашивал лейтенанта, стоявшего прямо передо мной.

— Где ваш взвод, лейтенант?

— Уничтожен, господин жандарм. Одни пропали без вести, другие погибли. Нам пришлось нелегко.

Жандарм не обратил внимания на его слова, продолжая листать документы:

— Вы оставили свой взвод?

Мгновение лейтенант молчал. Воцарилась тягостная тишина.

— Это что, военно-полевой суд? — громко спросил он.

— Я здесь задаю вопросы, лейтенант. Где ваша часть?

У лейтенанта, да и у всех нас возникло чувство, что мы в западне. Мало кто из нас мог дать точный ответ на этот вопрос. Лейтенант пустился в объяснения, но все было тщетно. Жандармы ничего не хотели понимать и требовали только ответа на вопросы, которые были в анкете.

К тому же у лей генанта не было полагающегося ему бинокля. Жандарм был просто поражен. То, что перед ним стоит чудом оставшийся в живых человек, потерявший десять килограммов веса, его не удивляло. Зато пропал выданный всем офицерам «цейс», а также футляр для карты и список взвода, за который отвечал лейтенант. Слишком многого не хватало. Армия не разбрасывается вооружением. Немецкий солдат скорее умрет, чем будет швырять где попало армейскую собственность.

Лейтенанта приписали к штрафному батальону, а с петлиц сняли три лычки. Ему еще повезло. Смотреть на него было жалко. Его отвели в сторонку два солдата.

Настала моя очередь. Я застыл от страха. Достал документы из внутреннего кармана. Жандарм просмотрел их, бросив на меня укоряющий взгляд. Но мой жалкий вид несколько смягчил его. Молча он продолжал разглядывать бумажки.

К счастью, я соединился со своей частью, поэтому избежал необходимости подписывать какие-либо бумаги. Кружилась голова, ноги стали как ватные. Жандарм зачитал список предметов, которые обязаны иметь солдаты. Я выложил все, что было в моем распоряжении. Оказалось, у меня пропало четыре предмета, в том числе и чертов противогаз. А я его выбросил сознательно.

Мои бумаги переходили из рук в руки: жандармы изучали их и ставили печати. В панике я предпринял идиотский шаг. Чтобы вызвать их расположение, я вытащил из патронташа девять неиспользованных патронов. Глаза жандарма загорелись. Он напоминал альпиниста, покорившего вершину.

— Вы отступали?

— Так точно, господин унтер-офицер.

— Так почему же не отстреливались? — рявкнул он.

— Так точно, господин унтер-офицер.

— Что значит «так точно»?

— Нам было приказано отступать, господин унтер-офицер.

— Черт побери! — гаркнул он. — Что же это за солдаты такие? Спасаются, не сделав ни единого выстрела.

Бумаги опять пошли по рукам. Допрашивавший меня жандарм перелистал их, переводя глаза с замызганных страниц на мое лицо.

Я следил за движением его губ. Возможно, он отправит меня в штрафной батальон, и тогда меня ждет передовая, разминирование полей, лагерь, где теряет всякое значение слово «свобода», и запрещение переписки.

Я едва сдерживал слезы. Наконец жандарм вернул мне бумаги и солдатскую книжку, а тем самым и свободу. Штрафной батальон миновал меня. Беря свой ранец, я всхлипнул. Слезы показались и у солдата, что стоял рядом.

Толпа в изумлении взирала на меня. Чувствуя себя полным ничтожеством, я выбежал на улицу через дверь напротив и присоединился к товарищам. Они стояли под дождем в другом конце лагеря, а вовсе не нежились в мягких постелях, о которых мы мечтали. Струившаяся по спинам и плечам вода подтверждала крушение нашей мечты.

Несмотря на пощечину, которую мы получили от благодарной родины, нам еще повезло.

Через три дня мы узнали, что на следующий же день после того, как мы переправились на другой берег, русские предприняли атаку. Возможно, причиной этого стал провал операции по захвату Киева, где отчаянно сражалась крохотная немецкая армия. В отместку русские решили очистить территории, занятые вермахтом. Через сутки оставшиеся на восточном берегу шесть-семь тысяч солдат уже были обречены.

Наблюдатели, находившиеся в траншеях западного берега, видели, как двигались к реке орды русской пехоты. Началась паника. Многие бросились в воду. Кругом рвались снаряды; они уничтожали наши пулеметы и легкие зенитные орудия. Русские, которыми двигало желание во что бы то ни стало добиться победы, шли вперед, не считаясь с потерями. Паника сменилась безумием. На последний отбывавший паром бросилась толпа. Те, кому удалось сохранить спокойствие, призывали не отчаиваться. Пришлось даже использовать оружие. Плот отшвартовался и прошел несколько метров, едва держась под весом массы людей. Тех, кто пытался ухватиться за плот, ждал удар тяжелых сапог. А на причале солдаты дрались за каждое плавучее средство. Многие кончали жизнь самоубийством. Плот прошел еще несколько метров и начал тонуть. Крики ужаса смешались с грохотом боя. В воде оказалось две тысячи перепуганных до смерти солдат. Одни цеплялись за других и топили своих товарищей.

В этот момент с вершины холма начали спускаться войска русских, смявших нашу оборону. Опьяненные успехом, они спустились к воде и начали расстреливать немцев, как мишени в тире. Некоторые солдаты пытались отстреливаться, но их было так мало, что русские не обращали на них внимания. Остальные бежали, кричали, бросались в воду, гибли. Русские освещали ракетами темноту и стреляли во всех, кто плыл по воде.

Через час русские войска полностью овладели побережьем. Треть остатков немецких войск попала в плен, для остальных же война закончилась навсегда. По крайней мере, над ними не будут издеваться жандармы.

Мы еще некоторое время простояли под дождем. Появились три грузовика, и началась погрузка. В каждый набилось до пятидесяти солдат с полным обмундированием. Ночь стояла тихая. Я не мог понять, куда мы движемся.

Через час мы оказались у зданий, едва различимых в темноте. Вся площадь перед ними была забита машинами. Войска были везде: пехотинцы, мотоциклисты, офицеры, военные жандармы. Грузовики затормозили, и мы стали выбираться наружу. Жутко хотелось есть и спать.

Однако пришлось ждать. Дождь не прекращался. Интересно, везде идет дождь? И во Франции дождь? Мне вспомнился мой дом. Где он сейчас? Все это осталось в прошлом. Нынешним моим миром стала огромная Россия, которая поглотила нас всех.

Наконец к нам подошел офицер. Командир педал ему документы, и тот просмотрел их при свете фонарика. Затем приказал собрать вещи и следовать за ним. Наконец-то мы оказались под крышей и радостно уставились в потолок, будто находились в Сикстинской капелле.

— Позже вас направят в ваши части, — сообщил фельдфебель. Ему все осточертело не меньше нашего. — Пока отдыхайте.

Ему не пришлось повторять свой совет дважды. С помощью фонариков мы осмотрели избу. Обнаружили несколько скамеек и четыре-пять больших столой. Все расположились где попало. Подушкой служила б нижайшая нога, живот или сапог. Мы не заботились об удобствах. Самое главное, что здесь сухо. Кто-то сразу же захрапел. Приняли нас не слишком любезно, но мы надеялись, что с этой минуты все пойдет хорошо. Мы подумали, что наверняка получим отпуск. Остается юлько ждать.

Но солдаты не могут позволить себе роскоши нидеть сны. От недосыпания в висках стучало железным молотом, и вскоре всех охватил глубокий сон.

Так мы проспали, наверное, долго. Нас разбудил длинный свисток, сигнал подъема. Уже вовсю сияло солнце. Мы встали, грязные и изрядно помятые.

Видел бы нас фюрер! Верно, отправил бы домой. Или на расстрел.

Разбудивший нас офицер с любопытством осматривал вновь прибывших. Он и представить себе не мог германских солдат в подобном состоянии. Принялся что-то объяснять, но я его не слушал. Я еще не проснулся толком и понимал лишь то, что он произносит какие-то слова. Но ясно было одно: надо готовшься к отправлению. Мы возвращаемся в свои части.

В одной из изб была оборудована душевая, но стало ясно, что попасть туда мы не успеем. Вместо этого нам дали бачки из-под бензина с горячей водой. Но мы настолько устали, что мыться не хотелось. Когда-то нас приводило в ужас даже крохотное пятньичко на гимнастерке. Теперь все это было в прошлом. Гигиена перестала нас волновать. Оставались более важные вещи. К тому же холод был ужасный, и нам не хотелось ничего снимать с себя, даже мешковину, свисавшую с плеч.

От холода я весь дрожал. Уж не заболею ли я снова? Мы вышли наружу и выстроились перед полевой кухней. Со стороны все это напоминало какое-то сборище бездомных.

Ветер нес с реки мокрый туман.

Повара опрокинули в наши немытые котелки большие порции горячего супа. Мы ждали, что выдадут ячменный кофе, к которому успели привыкнуть. Но видно, и эти времена остались далеко в прошлом. В качестве жеста признательности нам хотя бы выдали суп. От обжигающей смеси стало намного лучше.

Мимо прошел капитан. Он бросил на нас пристальный взгляд. Лейтенант, исполнявший обязанности командира группы, направился к нему.

— Лейтенант, — произнес капитан, — вашим солдатам дали возможность вымыться. Думаю, не стоит ею пренебрегать.

— Слушаюсь, господин капитан.

Лейтенант приказал нам пройти к душам, цистернам, находившимся под сводами одной избы. Мы с завистью глядели на счастливчиков, подходивших к воде. В ожидании очереди стояло не меньше трехсот солдат.

Те, кто был впереди, успели снять с себя часть одежды. Они искали вшей, засевших на уровне ремня, когда раздался приказ о немедленном отправлении. Я даже обрадовался. Раздеваться на таком холоде — ну уж нет! Лучше пусть мои вши греются между серой фуфайкой и животом, в котором бурчит от голода. Я снова заболел, точно! Меня трясло, как в лихорадке, ноги окоченели.

Мы погрузились в машины. Как всегда, в каждую набилось до отказа. Но никто не жаловался. Все лучше, чем идти пешком. Впрочем, я предпочел бы остаться в лагере.

Грузовики тронулись по дороге, раскисшей от дождей до состояния трясины. Из-под колес, словно вода в городском фонтане, брызгали сгруи жижи.

Вспомнилось отступление с Дона. Неужто вся Россия представляет собой гигантское болото?

Мы ползли на север, где простирались дремучие леса. Ветром доносило редкие взрывы. Наверное, где-то шли бои. Небо заволокли темные тучи. Скоро опять начнется дождь.

Зажатый между двумя попутчиками, я подскакивал на каждом ухабе. Мне становилось все хуже и хуже. Губы и лицо горели. То и дело накатывала дурнота. Вначале я решил, что это последствия пережитого: я ведь так и не оправился от болезни, что приключилась со мной под Конотопом. Теперь, наверное, я напоминал живой труп. Кишки точно завязались в узлы. Всем, конечно, на меня наплевать. Да и не у меня одного бурчит в животе.

Боль стала настолько сильной, что я, несмотря на поклажу, согнулся вдвое.

Сидевший рядом бородатый солдат заметил мое состояние и сказал:

— Держись, парень! Скоро приедем.

О том, куда мы едем, он знал не больше, чем я.

— У меня резь в желудке.

— Понимаю, но придется терпеть.

Внезапно я понял, что со мной. Понос! Но не остановится же из-за меня военный конвой. Ничего себе ситуация! Доберемся до места, и что же, сразу бежать в кусты? Пожалуй, пристрелят как дезертира.

Но сдерживаться дольше я был не в состоянии. Пытался думать о другом — все напрасно. Я покрылся потом. Наконец мои внутренности разверзлись.

— Отодвинься, приятель, — просипел я, сморщившись. — Понос у меня. Больше не могу…

Грузовик натужно урчал. Меня, похоже, никто не слышал. Я принялся распихивать окружающих плечами и попытался спустить штаны.

— Что за спешка? — спросил сосед, которого я отпихнул. — Успеешь, когда прибудем на место.

— Но я болен, черт возьми.

Он буркнул что-то себе под нос и отодвинул ногу, хотя пристроить ее еще куда-то было невозможно. Всем было наплевать на то, что происходит со мной. Я отчаянно сражался с шинелью, со штанами, но даже повернуться было невозможно, к тому же я был при полной боевой выкладке. Я понял, что бессилен, и сдался. По ногам потекла жижа. Желудок снова скрутило от боли. Я погрузился в прострацию. Я весь горел. Хроническая дизентерия с тех давних пор преследует меня.

Наша поездка продолжалась еще долго, и у меня случилось еще два приступа диареи. Хотя намного грязнее я не стал, но с радостью обменял бы десять лет жизни за возможность вымыться и броситься в теплую постель. Меня трясло то от холода, то бросало в жар, а живот болел все сильнее.

Прошла целая вечность. Наконец мы прибыли в новый лагерь и я выбрался из грузовика. Началась перекличка. В полуобморочном состоянии я пытался удержаться на ногах, хотя обморок быстрее всего привел бы меня в госпиталь. Каждый из товарищей был занят собой, но мой ужасный вид обратил на себя внимание офицера. Обычный распорядок переклички был прерван.

— Что с тобой? — спросил офицер.

— Я заболел… Я., я… — Я едва ворочал языком. Вместо офицера перед моими глазами стоял лишь размытый силуэт.

— Что болит?

— Живот… У меня лихорадка… Разрешите вымыться, господин…

— Срочно отведите его в госпиталь, — обратился офицер к фельдфебелю.

Тот вышел вперед и взял меня за руку.

Неужели кто-то пытается мне помочь! Просто невероятно!

— У меня понос. Мне надо вымыться, — выдавил я из себя, когда мы пошли.

— В госпитале есть все необходимое.

В очереди перед госпиталем стояло человек тридцать. От боли в кишечнике я тихо стонал. Скоро кишки выбросят очередную порцию. Я вышел из очереди, пытаясь не шататься, и, следуя указателям, направился в уборную. Покончив с делом, не сразу надел штаны. Как ни грязен был, но все же заметил кровь в экскрементах. Я вернулся и еще полчаса простоял в очереди.

Наконец дошло дело и до меня. Я стянул с себя лохмотья.

— Господи, ну и вонь, — воскликнул санитар. Он выглядел так же грозно, как плакат на воротах при лагере: «Вошь — это смерть!»

Я обвел взглядом длинный стол, за которым, словно судьи, сидели врачи. Отпираться бесполезно. Мне оставалось лишь признать свою вину.

— Бактериальная дизентерия, — проворчал один из медиков, потрясенный видом жидких испражнений, струившихся по моим ногам.

— Иди в душ, свинья, — проговорил другой. — Займемся тобой, когда вымоешься.

— Я только этого и хочу.

— Сюда, — указал первый санитар. Он был явно рад, что избавился от меня.

Я накинул шинель на костлявые плечи и пошел в душевые. Там, к счастью, был лишь какой-то один странный парень, который скреб пол.

— Горячая вода есть? — спросил я, не надеясь на чудо.

— Тебе нужна горячая вода? — Он говорил мягким дружелюбным голосом.

— А что, есть?

— Есть. Для стирки на шестнадцатую роту заготовили две цистерны. Сейчас притащу. В душе только холодная.

Несмотря на приступ лихорадки, я понял: еще одна сволочь. Хочет мне услужить в обмен на сигареты или еще что-нибудь.

— Сигарет у меня нет, — сообщил я.

— Не важно. Я не курю, — ответил солдат дружелюбным тоном.

Я замер на месте от удивления:

— Вот оно что! Значит, я могу рассчитывать на горячую воду?

Солдат кивнул.

— Заходи, — пригласил он жестом в душевую кабинку. — Там тебе будет удобнее.

Через две минуты он вернулся с двумя кувшинами кипящей воды.

— Прямо с фронта? — спросил он. Я взглянул на него. Что ему нужно? Глуповатая улыбка не сходила с его лица.

— С фронта. И если хочешь знать, с меня хватит. Заболел я…

— Фронт — это ужасно… Фельдфебель Гульф говорит, — скоро пошлет и меня на передовую, чтобы там я получил пулю.

Под душем я испытал невероятное облегчение. С удивлением взглянул на солдата:

— Таких полно. Им нравится посылать других на смерть. А до этого чем ты занимался?

— Меня призвали три месяца назад. Я работал у герра Фештера. Потом попал в Польшу и записался в «Великую Германию».

«Знакомая история», — подумалось мне.

— А кто такой этот герр Фештер?

— Хозяин. Он, правда, строгий, но хороший человек. Я с детства на него работаю.

— Родители послали тебя работать совсем ребенком?

— У меня нет родителей. Герр Фештер забрал меня прямо из сиротского дома. У него на ферме много работы.

Я разглядывал его. Надо же, есть и те, кому повезло меньше. Он продолжал улыбаться. Я схватился за живот.

— Как тебя зовут?

— Фреш. Гельмут Фреш.

— Спасибо тебе, Фреш. Теперь мне нужно возвращаться в госпиталь.

Я уже готов был уйти, когда в дверях заметил коренастую фигуру, наблюдавшую за нами. Не успел я и слова произнести, как незнакомец рявкнул:

— Фреш!

Фреш сделал резкий поворот и бросился к влажной тряпке, оставленной на полу. Я медленно отступал, чтобы уйти незамеченным. Но фельдфебель сосредоточился на Фреше:

— Фреш! Почему отлыниваешь от работы?

— Я просто спросил его про войну, вот и все.

— Тебе запрещено трепаться на гауптвахте, Фреш. Ты имеешь право отвечать только на мои вопросы.

Фреш хотел было что-то сказать, но тут раздался звонкий хлопок. Я обернулся. Фельдфебель только что дал пощечину Фрешу. Я решил побыстрее выбраться отсюда. А на голову моего нового знакомого посыпались ругательства.

— Ублюдок! — процедил я сквозь зубы.

В госпитале меня без особого энтузиазма осмотрел терапевт. Я сразу понял, что общение с грязными оборванцами вроде меня для него — каторга. Он ощупал меня, а в заключение засунул палец в рот, проверить, в каком состоянии у меня зубы. Что-то написал на карточке, прикрепленной к моим документам, и меня послали дальше, к столу хирурга. Там проверили мои документы пять-шесть санитаров. Они попросили меня снять одежду, которую я набросил на плечи. Какой-то грубиян сделал мне укол, и меня отправили в здание госпиталя, где находились постели для больных. Там снова просмотрели мои документы, а затем произошло настоящее чудо: мне дали койку — чурбан, накрытый серой тканью. Ни одеял, ни простыни не было. Но зато я оказался на настоящей постели, в сухой комнате и под крышей.

Я бросился на койку. Голова разламывалась от лихорадки. Я так привык спать на земле, что никак не мог приспособиться к мягкому чистому матрасу. В комнате было еще несколько коек вроде моей. Там лежали и стонали солдаты, но я обращал на них внимания не больше, чем постоялец на гостиничную обстановку, если она ему не по вкусу. Я снял часть одежды и вместо одеяла укрылся шинелью и простыней. Так я лежал долго и пытался не думать о боли в животе.

Прошло какое-то время. Появились два санитара. Ни слова не говоря, они стащили с меня одеяло.

— Перевернись, дружок, и подставь нам свою задницу. Прочистим тебе кишечник.

Прежде чем я успел понять, что происходит, они поставили мне клизму и пошли к следующему пациенту. В моем кишечнике разливалось несколько литров воды.

Я не разбираюсь в медицине, но меня всегда поражало, как можно ставить клизму тому, кто страдает от поноса. Так или иначе, после того, как эту операцию повторили еще дважды, мои страдания еще усилились. Я только и делал, что ходил в уборную, которая находилась на некотором расстоянии от госпиталя. Приходилось пробираться под леденящими порывами ветра. Так что, может, пребывание в постели мне и помогло бы, но такие прогулки свели всю пользу на нет.

Через два дня меня объявили выздоровевшим и отправили обратно в роту, хотя я еле волочил ноги. Моя рота находилась совсем рядом, километрах в десяти от штаба дивизии, в крохотной деревушке, из которой ушла половина жителей. Я был ужасно рад снова увидеть друзей — а там были все, в том числе и Оленсгейм. Но состояние мое было не лучше того, когда я прибыл в госпиталь.

Ближайшие мои друзья — Гальс, Ленсен и ветеран — суетились вокруг меня, пытаясь хоть как-нибудь помочь мне. Они особо настаивали на том, чтобы я вливал себе в глотку как можно больше водки. Это, говорили они, единственное средство от болезни. Однако я посещал туалет все чаще. Вид моих кровавых экскрементов заставил забеспокоиться ветерана, который сопровождал меня на случай, если я потеряю сознание. По настоянию друзей я дважды пытался пробиться в госпиталь, но там было полно раненых из-под Киева, а мои бумаги свидетельствовали о том, что я выздоровел.

Мне стало совсем плохо. Я не вставал с койки. Друзья несколько раз несли за меня караул и выполняли другие задания. В роте, которой по-прежнему командовал Весрейдау, все шло хорошо. Но мы оставались в районе военных действий, а значит, в любую минуту могли отправиться на позиции. Весрейдау понимал, что я не смогу продержаться в боевых условиях.

Как-то вечером, через неделю после выписки из госпиталя, у меня начался бред. Я и не подозревал, что в небе происходило кровопролитное сражение.

— С другой стороны, тебе даже повезло, — пошутил Гальс.

Он отважился поговорить обо мне с Весрейдау. Тот объяснил ему:

— Мой мальчик, мы в ближайшее время отводим войска. Нас переводят в оккупационную зону, в ста километрах западнее. Конечно, там нам тоже предстоит много работы, но по сравнению с нынешним временем это будут каникулы. Упроси друга продержаться еще сутки. И скажи всем, что мы уезжаем. Вскоре нам всем станет легче.

Гальс щелкнул каблуками и как ураган вылетел из штаба. Он заглядывал в каждую встречную избу и распространял радостные новости. Добравшись до нас, он вывел меня из бессознательного состояния.

— Сайер, ты спасен! — крикнул он. — Скоро мы уезжаем. Нас ждет настоящий отдых.

Он повернулся к солдатам, которые жили в избе вместе с нами:

— Надо дать ему побольше хинину. Парню надо продержаться еще сутки.

Как я ни был слаб, веселое настроение Гальса передалось и мне.

— Ты спасен! — повторял он. — Сам понимаешь: с такой лихорадкой тебя наверняка отправят в госпиталь, а потом еще дадут отпуск. Ну и повезло тебе!

От каждого движения у меня возникала резь в желудке. Несмотря на это, я начал собирать вещи. Все вокруг были заняты тем же. Поближе положил пачку писем. Почтальоны дивизии выдали мне кучу корреспонденции. От Паулы было не меньше дюжины писем, что значительно облегчило мои страдания. Пришли весточки и от родителей: они укоряли меня за долгое молчание. Написала даже фрау Нейбах. Пересилив себя, я ответил всем, хотя из-за лихорадки, наверное, писал бессвязно.

Наконец, мы отправились в путь. Мне выделили место в грузовичке «ауто-униона», и мы по дорогам эпохи Каролингов добрались до Винницы. Машины едва не тонули в ямах, наполненных дождевой водой. Мне даже показалось, что мы едем по знаменитым Припятским болотам. Они и действительно были неподалеку. Объезжали по доскам, плававшим в грязи. Как ни удивительно, эти дощатые дороги, несмотря на то что быстро по ним не покатишь, сильно помогли нам в дождливую погоду. Сто пятьдесят километров мы проделали за девять часов. Стояла отвратительная поюда: холод, снегопад, сменявшийся дождем. Зато нас не беспокоила советская авиация, активизировавшаяся в это время.

По прибытии меня и еще шестерых солдат нашей роты направили в госпиталь. В то время диарея была распространенным заболеванием. Специалисты стали приводить меня в порядок. Друзья находились в двадцати пяти километрах. Я знал, что, как только поправлюсь, присоединюсь к ним.

Доктора объяснили мне, что лечение затянется, так как моя «кишечная флора» сильно пострадала.

Прошло не меньше двух недель, прежде чем я смог нормально питаться. Ежедневно подставлял задницу санитару. Он проделал в ней дырок не меньше, чем в подушечке для булавок. Два раза в день измеряли температуру. Но градусник упорно показывал 38 градусов. Лихорадка не отступала.

Началась зима. Я с радостью наблюдал за снегопадом из окна теплой палаты. Знал, что мои друзья вне опасности. О том, что положение на фронтах резко ухудшилось, я и не подозревал.

В газетах печатали лишь фотографии сияющих артиллеристов, которые располагаются на новых позициях или устраиваются на зимние квартиры. А статьи были полны ничего не значащих слов. Дважды меня навещал Гальс. Он приносил почту: ему удалось выбить себе должность помощника почтальона, и Гальс с легкостью отлучался, чтобы навестить меня. Он радовался всему и бросал в меня снежки и принимался раскатисто хохотать. Он не больше, чем я, знал о том, каково в действительности наше положение. Мы и представить себе не могли, что вскоре начнется ужасное отступление, которое унесет еще много жизней.

Я пробыл в госпитале три недели, когда мне сообщили новость: меня выписывали. Санитар сказал, что уже подписан приказ о моем отпуске.

— Мне почему-то думается, — сказал он, — что дома ты поправишься быстрее, чем здесь.

Я ответил лишь, что мне тоже так кажется, хотя готов был броситься ему на шею. В результате мне выдали десятидневный пропуск (отпуск был короче, чем первый), вступавший в силу, как только будет поставлена печать. Я сразу же подумал о Берлине и Пауле. Добьюсь разрешения, чтобы она поехала со мною во Францию. А если не получится, останусь с ней в Берлине.

Хоть силы мои не вполне восстановились, я едва не прыгал от радости. С невероятной быстротой упаковал вещи и с широкой улыбкой вышел из госпиталя. Друзьям я написал записку, прося прощения, что не зашел перед отъездом. Я знал, что они не обидятся.

Начищенные до блеска сапоги оставляли отпечатки на снегу. Я шел к станции. Радость настолько переполняла меня, что я даже заговорил со встреченным по дороге русским. Гимнастерка и форма были выстираны и выглажены. Я чувствовал себя новым человеком и позабыл про свои прежние страдания. К Германии и лично к фюреру я испытывал огромную признательность: они заставили меня по-новому оценить чистую постель, крышу над головой и друзей, которые заботятся о тебе.

На меня накатило счастье. Мне даже стало стыдно за свой страх и отчаяние. Я вспомнил прошлое, когда еще жил во Франции, и случаи, когда жизнь казалась мне пыткой.

Теперь-то уж меня ничто не печалит! Только если Паула скажет, что я ей неинтересен.

Я излечился от своих страхов. Когда бой становился особенно опасным, я просил у Всевышнего прощения за то, что у меня возникают в голове дикие мысли, но был готов заплатить и за это, лишь бы остаться в живых.

Война превратила меня в бесчувственное животное. До восемнадцати мне оставалось еще три месяца. А чувствовал я себя уже тридцатипятилетним.

Ко мне вернулись многие радости жизни. Но не осталось ничего более важного, как желание во что бы то ни стало остаться в живых. Я с ужасом думаю: как монотонно течет жизнь в мирное время. Во время войны каждый стремится к наступлению мира. Но нельзя же в мирное время желать того, чтобы началась война!

Железнодорожная станция располагалась на краю тупика. Перед лужайкой, заменявшей перрон, шли три широкие русские колеи, переходившие за станцией в две. Третья колея через пятьсот метров прекращалась, непонятно почему. Снег заглушал любые звуки. Повсюду валялись разбитые вагоны и пустые ящики. Рядом с главным зданием полустанка скопилась целая гора ящиков с надписью «WH». У горевшей печки сидело несколько русских железнодорожных рабочих. Не было видно, чтобы в какую-то сторону шел поезд. Только старый станционный паровоз, который служил не меньше ста лет, дымил в отдалении. Не помню, как называлось это место. Может, названия-то и вообще не было, а может, табличку сняли и забросили подальше, чтобы мы, европейцы, не наткнулись на эти буквы, которые все равно не можем разобрать. Приход поезда казался столь же далеким событием, как наступление весны.

Справка об отпуске, лежавшая в кармане, грела меня лучше всякой печки. Но я был одинок в этой огромной стране. Недолго думая, я пошел к зданию вокзала. Русский железнодорожник лениво прохаживался возле дверей. Я знал, что с ним мы не найдем общий язык, даже если он и говорит по-немецки. Но должен же кто-нибудь меня заметить и сообщить, когда будет поезд! Я прижался носом к стеклу и заметил в помещении четырех железнодорожников и сидевшего рядом с ними седоволосого солдата. Я глазам своим не верил: солдат рейха дремал рядом с гражданами оккупированной России.

Я резко распахнул дверь и вошел в комнату. Нагретый воздух обжег щеки. Со всей силой щелкнул каблуками, и этот звук прозвучал в комнате как выстрел.

Русские раскрыли глаза и медленно привстали. Мой соотечественник лишь шевельнул ногой. Ему было не меньше пятидесяти.

— Чем могу служить, приятель? — спросил солдат. Таким тоном лавочник разговаривает с богатеньким покупателем.

Я продолжал стоять, не в силах прийти в себя от увиденного.

— Мне хотелось бы узнать, — произнес я, корча из себя настоящего немца, — когда пройдет поезд на родину? Я еду домой в отпуск.

Солдат улыбнулся и медленно встал. Держась за стол, будто у него был ревматизм, он приблизился ко мне.

— Значит, в отпуск едешь? — Он едва сдерживался от смеха. — Хорошенькое ты выбрал время для отдыха!

— Когда будет поезд?

Я попытался направить беседу в нужное мне русло.

— У тебя странный акцент. Где ты родился? Я почувствовал, что краснею.

— У меня родственники во Франции. — Я готов был вцепиться ему в глотку. — Мой отец… в общем, я вырос во Франции. Но уже два года служу в германской армии.

— Выходит, ты француз?

— Нет. У меня мать немка.

— В таких случаях считают по отцу. Вы только взгляните, — обратился он к железнодорожникам, которые вообще не понимали, о чем идет речь. — Они даже французских детей забрали.

— Во сколько прибудет поезд?

— О поездах можешь не волноваться. Здесь они приходят по возможности.

— Это как же?

— Расписания нет. А чего ты хочешь? Ты же не на германских железных дорогах.

— Но ведь…

— Естественно, время от времени мимо станции следуют поезда. Но когда именно, кто знает. — Он улыбнулся: — Посиди с нами. У тебя уйма времени.

— Нет. Времени у меня совсем нет. Мне надо поскорее уехать отсюда. Не собираюсь без толку здесь куковать.

— Как хочешь. Можешь прогуляться по улице и заработать простуду. Можешь отправиться в Винницу. Оттуда поезда ходят чаще. Только я предупреждаю: придется километров шестьдесят идти сквозь густой лес, где полным-полно друзей этих ребят. — Он кивком указал на железнодорожных рабочих. — А они не друзья с Адольфом и могут прекратить твой отпуск досрочно.

Он посмотрел на русских и усмехнулся. Они улыбнулись в ответ, хотя так и не поняли, о чем идет речь.

— Вы это о ком? — недоумевал я.

— О партизанах, о ком же еще!

— Хотите сказать, что здесь еще остались эти мерзавцы?

Теперь настала его очередь удивляться.

— А куда они денутся! Их и в Румынии полно, и в Венгрии, и в Польше. Да, наверно, и в Германии. Меня будто по голове ударили.

— Присаживайся, парень. Не стоит лезть на рожон. Глупо подставляться под пули из-за нескольких часов. Мне удалось достать настоящий кофе. Он здесь на кухне, крепкий и горячий. Есть у меня в комиссариате приятель, отличный парень. Ему тоже это все осточертело.

Он вернулся с большим армейским кофейником.

— Мы тут только и делаем, что дуем кофе.

Он взглянул на русских. Те продолжали улыбаться.

Мне стало немного не по себе.

— А что вы здесь делаете?

— Что делаю! — раздраженно повторил он. — Охраняю эту кучу. — Он указал на стоявшие снаружи ящики. — И этих бедняг. За кого они меня принимают? Мне стукнуло уже шестьдесят, а они хотят, чтобы я изображал из себя часового. Тридцать лет я проработал на железных дорогах в Пруссии и Германии. И вот как меня отблагодарили! Специализация — вот что нам нужно. Каждому дать свое место. Организовать все как следует. Зиг хайль! Мне все это до смерти надоело.

К концу этой тирады он уже кричал и со всей силой бросил чашку на блюдце. Сцена напоминала парижское бистро Мне показалось, что мир переворачивается вверх тормашками.

— Кофейник — армейская собственность. А вы его взяли без разрешения, — не желал сдаваться я.

Солдат взглянул на меня и медленно поставил чашку, которую только что наполнил дымящейся жидкостью. Затем передал ее мне.

— Держи-ка. Попробуй.

На несколько секунд наступило молчание. Потом солдат снова заговорил, на этот раз спокойно и серьезно:

— Послушай меня, мой мальчик. Мне пятьдесят семь. С четырнадцатого по восемнадцатый воевал, был кавалеристом. Два года сидел в плену в Голландии. Прошло уже три с половиной года, как меня снова забрали в армию. На фронтах, которые решила защищать наша обожаемая родина, у меня сражаются три сына Я уже старик. Когда-то меня, может, и волновала политика, а теперь мне важнее эта чашка кофе, чем она. Так что выпей горяченького и попытайся хоть на немного забыть, куда попал.

Я молча смотрел на него.

— Я не какой-нибудь там фельдфебель, не офицер и не фюрер. Просто старый железнодорожник, которому пришлось сменить форму. Сядь, расслабься.

— То, что вы сказали, это же просто возмутительно. Каждый день на фронте гибнут за нашу родину солдаты, а…

— Если нашей родине что-то от меня нужно, я готов отложить выход на пенсию еще на пару лет.

— Но… но…

У меня перехватило дыхание. Хотя я сильно пострадал из-за войны, но никак не мог представить для себя другой жизни. Мне казалось, что старый солдат передергивает, но я не мог выразить свою мысль. Возможно, я был слишком молод и ничего не понимал.

— Не согласен ни с одним вашим словом! — крикнул я, вне себя от гнева. — Если бы все думали как вы, все потеряло бы значение. Для вас, таких, нет цели в жизни!

В углу комнаты валялась его винтовка.

— Что, если ваши друзья возьмут оружие? — Я кивком указал сначала на нее, потом на русских. — Вам это не приходило в голову?

Я подумал, что он вышвырнет меня. Но он никак не отреагировал. Может, боялся?

— Когда закончим, я отнесу кофейник, — произнес он с усмешкой. — Налить еще?

Я взялся за чашку, довольный, что наставил товарища по оружию на путь истинный.

Мне пришлось прождать здесь почти девять часов. У меня пропала последняя надежда. Но тут все же появился поезд, и я уехал.

Глава 11

Отмена отпуска

Партизаны

Моими попутчиками в поезде, шедшем из Винницы на Львов и Люблин, стали солдаты, побывавшие в боях под Черкассами и Кременчугом. Они рассказали мне о том, какие ужасные бои разворачивались близ этих городов, сейчас уже занятых русскими. Повсюду численное превосходство врага сокрушало наши позиции, которые мы защищали с отчаянной решительностью, что не замедлило отразиться на числе убитых и раненых. Все, кто был в поезде, также ехали в отпуск, но, хотя это их радовало, только что прошедшие бои наложили на их лица суровый отпечаток.

С рассветом поезд прибыл на вокзал в Люблине. Всюду лежал снег. Мороз в Польше был еще суровее, чем в России. Хотя мы привыкли спать без крыши над головой, в поезде никто так и не сомкнул глаз. Утром мы встали с поднятыми воротниками и серыми лицами. Несмотря на ранний час, на платформе толпились солдаты. Они ходили туда-сюда, чтобы согреться. По их обмундированию и вооружению стало ясно: их отправляют на фронт. Среди солдат, судя по розовым юношеским лицам, было немало новобранцев. Военные жандармы стояли через каждые десять метров и ждали прибытия поездов. Я переоценил свои силы. Подчиняясь приказу, сошел на платформу, и тут же почувствовал слабость. Ноги сами сгибались подо мной.

Мы выстроились параллельно составу и прошли в большой зал вокзала. В это время локомотив отвел пустой поезд на запасной путь.

Нам выдали по чашке обжигающего ячменного кофе и немного варенья. Пока мы пили, офицеры взгромоздились на возвышение, оборудованное динамиками. Жандармы встали внизу.

Усилитель щелкнул и зашипел. Раздался гнусавый голос. Мы услышали слова, прозвучавшие как пощечина:

— Отпуск отменяется…

Мы подумали, что не так его поняли. Но он продолжал говорить:

— … Настоятельная необходимость… Долг… Приложить все усилия… Победа…

И мы поняли, что не спим. В наших рядах возник ропот. Многие не скрывали возмущения. Но из громкоговорителей уже доносился марш. Надежды и планы нескольких тысяч людей полетели к чертям. Гремела музыка. Варенье, которое мы только что проглотили, показалось безвкусным, а кофе отвратительным. Мы не успели еще себя пожалеть, а жандармы уже погнали нас к составу, готовому отправиться на восток.

Три вагона были заняты провиантом. Нам приказали выстроиться за ними. Мы и не пытались скрыть разочарования и желания сбежать, так что жандармы не отходили от нас ни на шаг. Нам выдали меховые шапки, вроде тех, которые красовались на головах русских солдат, из вывернутой наружу овечьей шерсти, хлопчатобумажные перчатки с шерстяной подстежкой и огромные калоши. Кроме этого, каждый получил несколько банок консервов. Сомнениям был положен конец: нас отправляют провести еще одну зиму в России. Многие готовы были разрыдаться.

Поезд был забит до отказа. В нем ехали совсем мальчишки, которые еще ни разу не ходили в бой, ветераны, возвращавшиеся из отпуска, чувствовавшие себя не радостнее нас, и те, кому пришлось оставить и мысль об отпуске.

Мы долго ехали в поезде и лишь постепенно осознавали, что с нами случилось. Я вспомнил, какие чувства охватили меня в Магдебурге, когда я узнал, что мне не дадут добраться до дома. А на этот раз мне даже не удалось побывать в Берлине и увидеться с Паулой. Я думал о происшедшем, и на душе становилось все мрачнее. Правда, у меня оставалась небольшая надежда добраться до полка и получить бумажку, что я — выздоравливающий. Надо было объяснить это жандарму! Да что толку: с ними говорить бесполезно! Надо вернуться в свою роту, а там Весрейдау все устроит.

Поезда, идущие на фронт, двигались, как всегда, на максимальной скорости. Не то что поезда на запад, которые подолгу стояли без всякой видимой причины. Наш состав не стал исключением. Но чрезвычайное происшествие прервало наш путь.

Паровоз на полной скорости мчался к Виннице. Мелькали стрелки с названиями городов, в которые теперь было не попасть: Конотоп, Курск, Харьков…

Прошло четверть часа после отправления, когда поезд вдруг затормозил, да так резко, что чуть не сошел с рельсов. Нас бросило на пол. Раздались ругательства. Вдоль железнодорожного полотна бежали солдаты в длинных шинелях и на вопросы отвечали:

— Вам еще повезло, что мы вас остановили.

В пятистах метрах восточнее колея, шедшая посреди лесного массива, была заблокирована перевернутыми машинами. Мы вылезли, чтобы разузнать, что случилось, и расслышали приглушенные голоса:

— Партизаны… дорога заминирована… поезд нагружен взрывчаткой… погибло сто пятьдесят солдат… месть… отряды… преследование.

Те из солдат, кто не пострадал, начали разбирать завал. Мы помогали раненым. Оказывается, партизаны, разрушив путь, еще и открыли огонь по тем, кто пытался выбраться из горящих вагонов. Офицеры свистели, собирая людей. Из нашего состава вылезло не меньше трех тысяч солдат. Нас разделили на три отряда. Самый большой отправился преследовать врага. В этот отряд попал и я. Второй послали помогать раненым, а третий оставили на месте защищать поезд. В вагонах остались мои пожитки.

По свистку мы пошли в лес, пробираясь через глубокие сугробы.

Идти по сугробам не так просто, как кажется. Через десять минут весь покрываешься потом. Через двадцать — перехватывает дыхание. Через час легкие перестают работать, а в глазах начинает двоиться. Мороз был небольшой, и от «гимнастических упражнений» мы все покрылись потом. Офицерам надоело нестись во весь опор. Они приказали перейти на обычный шаг.

Через полтора часа мы добрались до большой деревни. Избы покрывали соломенные крыши; рядом стояли сараи, сплетенные из ветвей.

К моменту нашего прибытия деревня кишела немецкими солдатами. На главной площади столпились жители — мужчины, женщины, дети. Они жестикулировали и что-то громко обсуждали. Вокруг стояли солдаты. Многие держали оружие наготове. Посреди площади еще один отряд оттеснял некоторых из крестьян в сторонку. Справа, в доме, где, по всей видимости, жил деревенский староста, стоял третий отряд, который навел ружья на русских, лежавших на животе прямо в снегу. Я сначала даже решил, что это мертвые.

— Партизаны, — объяснил мне солдат, стоявший рядом. — Поймали их здесь.

Действительно ли они виновны или их только подозревали? Допрос продолжался не меньше часа. У русских, распластавшихся на промерзшей земле, наверное, замерзли все кишки. Но и у наших пулеметчиков тоже.

В отряд, преследовавший партизан, был включен взвод СС. Их внимание, вероятно, привлекли нашивки с надписью «Великая Германия». СС предпочитали иметь дело с солдатами элитных дивизий. Ничего не объясняя, нас погрузили на грузовики СС. О том, что стало с теми, кто лежал на земле, мы так и не узнали. Минут двадцать мы ехали по гористой местности, а затем нас высадили. С короткой речью выступил капитан СС, одетый в длинное кожаное пальто:

— Пойдете вправо, в лес, приняв все меры предосторожности. Отсюда не видно, но примерно в полутора километрах западнее находится фабрика. Сопровождающие нас русские информаторы говорят, что там партизанский центр. Мы должны неожиданно напасть на партизан и перебить их.

Капитан назначил командиров отряда. Мы выступили в путь. Да, хорошо же я поправляюсь! Лучше бы остался в винницком госпитале.

Прошло немного времени, и перед нами возникли металлические крыши фабрики, о которой вел речь капитан. Но не успели мы их как следует разглядеть, как раздалась пулеметная очередь.

— Попались, мерзавцы! Сдавайтесь, не то пожалеете! — закричал эсэсовец.

Раздалось еще несколько выстрелов, затем послышались щелчки русских автоматов. Мы с солдатом бросились под деревцо. Его ветви под тяжестью снега почти касались земли. Свистки призывали нас начать наступление, но я решил переждать на месте. Глупо лезть под пули кучки партизан. Парень, что лежал рядом, шепнул мне:

— Попались, подонки! На этот раз им не уйти! Мы им покажем, как взрывать поезда!

После пятиминутного сражения эсэсовцы взяли в плен еще десятерых русских. Кое-кто из них храбрился и пел песни, но в основном они просили пощады. Тридцать эсэсовцев гнали их к грузовику, избивая прикладами и задавая вопросы. Мы подумали, что все уже закончено, но тут опять раздался свисток капитана.

— Эти мерзавцы, — указал он на русских, — говорят, что, кроме них, здесь никого нет. Решили, что смогут перехитрить нас, защитить своих дружков, укрывшихся в здании. Приказываю все прочесать. — Он указал на здания фабрики. — Мы должны взять их всех вместе с оружием.

Спорить, разумеется, не приходилось. С пересохшими ртами мы двинулись в фабричные здания, в которых вполне могли укрываться снайперы. То, что наш отряд был большой, ничего не значило. Пусть мы одержим над партизанами верх, но каждая выпущенная ими пуля куда-то да попадет. Даже если я один буду ранен в миллионной армии победителей, на победу мне будет наплевать. Обычно гордятся небольшим количеством убитых, но тем, кто погиб, от этого не легче. Лишь Адольф Гитлер сказал по этому поводу что-то путное: «Даже армия победителей должна считать жертвы».

Что же могли изготовлять на фабрике в такой глуши? Может, это лесопилка? В первом здании стояла большая пилорама, далее их было еще несколько. Видели мы и экскаватор с грязными ковшами. В первых двух зданиях — никого. Может, партизаны и не врали. Но нам было приказано осмотреть все. Отряд окружил фабричные здания, а затем начал сжимать кольцо, двигаясь к центру. Мы миновали несколько огромных сараев, которые, казалось, вот-вот развалятся. Они стояли некрашеные, железные части их были съедены ржавчиной, как старый якорь в порту.

Ветер усиливался. Сараи скрипели. А вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь металлическим звуком от перевернутых эсэсовцем предметов.

Восемь человек вошли в здание, в котором что-то щелкало. Окон здесь не было, а значит, стояла кромешная тьма. Каждый порыв ветра шевелил черепицу и неплотно лежащие доски. В теории все понимали, что каждая минута может оказаться последней, но на практике никто не принимал мер предосторожности. Похоже, снаружи эсэсовцы загнали в угол нескольких русских. До нас донеслись выстрелы, крики и топот ног. Неожиданно темноту разорвали гранаты, брошенные с верхнего этажа или из чулана. Тут же застонали раненые. Через секунду двое упали на пыльный пол, а двое заковыляли к открытой двери. Остальные принялись искать укрытие, но в темноте это было непросто. Раздалось еще несколько выстрелов. Справа от меня вскрикнули еще два солдата. Я едва удержал винтовку: пуля прошила приклад и просто чудом не задела меня. Те солдаты, кто шел к двери, были ранены во второй раз. К нам прибежали солдаты снаружи, но входить они не решались: остановились у порога и сделали несколько выстрелов, которые скорее попали бы в нас, чем в партизан. Мы завопили изо всех сил. Вдруг какому-то идиоту придет в голову швырнуть гранату. Тогда конец не только русским, но и нам. Русские стреляли наугад по движущимся мишеням. Пули пробивали тонкие стены. Для тех, кто оставался снаружи, они были не менее опасны, чем для нас. Я чуть не умер от страха.

Я что, остался здесь один? Мне стало даже еще страшнее, чем под Белгородом. Я до крови сжал губы, чтобы не закричать. Снаружи наши не отступали: они добьются того, что сарай взлетит на воздух. Внутри же затаились, как пауки, поджидающие добычу, русские.

С того места, где я лежал, ничего не было видно. Неожиданно сзади, где-то между какой-то кучей и балкой, послышалось поскребывание. Я застыл, укрывшись за здоровенной трубой, и весь превратился в слух. Явно, кто-то скребется: то тише, то громче. Я до предела задержал дыхание и даже попытался остановить биение сердца. В голове проносились ужасные предположения. Я представлял себя пленником партизан, заложником, с которым они будут выходить из окружения. Меня охватила паника, какую раньше никогда не случалось испытывать. Она сменилась страстным желанием выжить во что бы то ни стало. Дрожа от страха и ярости, я испытывал жуткое одиночество и отчаяние, но решился сражаться» до последнего. Неожиданно метрах в пяти показался человек. За ним появился еще один. Он полз к сложенным в кучу мешкам. Оба они были в тени, но я разглядел их гражданскую одежду. На первом из них была надета большая шапка. Его фигура навсегда отпечаталась в моей памяти. На мгновение он застыл и принялся вглядываться в темноту. Затем отошел от меня на несколько шагов.

Я медленно и тихо поднял ружье и наставил на него дуло. У меня осталась лишь одна пуля, и затвор открывать не приходилось. Произведи я хоть малейший шум, и мне конец. К счастью, снаружи шумели, отвлекая внимание партизана. Я прицелился. Палец лежал на курке. На минуту я заколебался. Трудно вот так, хладнокровно пристрелить человека, если ты, конечно, не совсем бессердечный или не потерял голову от страха. А он медленно двигался ко мне. Его спутника не было видно. Он, вероятно, шел на расстоянии двадцати метров от нас.

Я слышал, как дышит приближающийся ко мне человек. Может, ему почудилось, что в тени кто-то скрывается, может, он различил блеск винтовки. На десятую долю секунды он заколебался. Тут я выстрелил, и он упал в грязь. Второй русский побежал, оставив товарища лежать у моих ног. И тут меня охватила паника. Казалось, я падаю в пропасть. Меня раздирало противоречивое желание: я хотел бежать, но от страха все тело словно парализовало. Я смотрел на труп, лежащий передо мной лицом вниз. Никак не мог поверить, что это я убил его. Я ждал, когда на земле покажется кровь. Остальное казалось не важным. Я был просто потрясен.

Внезапно часть стены обрушилась. При свете дня происшедшее перестало казаться таким уж трагическим. При виде немецких солдат, входящих в сарай, я вышел из летаргии. И даже различил среди них капитана СС. Он стоял лицом ко мне метрах в двадцати.

— Есть кто живой? — крикнул он. Я поднял руку, и он увидал меня. Я не забывал, что где-то в ангаре скрывается еще один русский, поэтому не хотел привлекать к себе внимание. Откуда-то раздался крик второго немецкого солдата, перепугавшегося не меньше меня:

— Сюда, друзья. У меня здесь раненый.

— Не шевелись! — откликнулся капитан. — Пока мы не очистим сарай от русских.

Он заметил труп, лежащий у моих ног. Раздался звук мотора, он становился все громче и громче. Из укрытия я увидел, как ползет по снегу бронетранспортер. Через секунду он пробил отверстие в стене. С корпуса свешивался пулемет. Ангар осветил луч мощного прожектора. Ехавшие на броне солдаты подняли винтовки. Меня на секунду задел луч света, и по спине у меня пробежал холодок. Я представил себе лица русских: как же им, должно быть, страшно! Через дверной проем видны были остатки нашего отряда.

Капитан закричал:

— Сдавайтесь, пока мы не перебили вас всех!

Ответа не было. Затем с едва освещенных стропил раздались крики. Заговорил мощный пулемет. Казалось, что каждый выстрел разнесет ангар на куски. Взрывные пули оставляли в крыше дыры, через которые проникал свет. Собравшиеся снаружи немецкие солдаты палили по стропилам, за которыми скрывалось не менее пятнадцати партизан. Я согнулся на полу и зажал руками уши, чтобы не оглохнуть. Над головой застрочил русский пулемет. Кто-то заорал так, что кровь застыла в жилах, и на пол свалилось чье-то тело. Пулемету удалось снести остаток крыши. В ангар ворвался свет. Теперь уж партизанам точно не уйти. Еще один русский упал на пол, остальные попытались бежать, но в конце концов погибли все. Так мы отомстили за смерть немецких солдат, ехавших в поезде. Сарай наполнился немецкими солдатами. Я смог выйти из убежища, весь покрытый грязью. Между ремнем и шинелью застряли кусочки древесины. Мы вернулись в село, горланя песню:

Это моя земля,

Это моя родина!

Мы победили, и никто не мог нас судить.

Эсэсовцы погрузили пленных в свои машины и поехали по дороге, по которой мы добрались сюда. Нам было приказано двигаться следом тройками. К тому времени как мы дошли до деревни, толпа, видевшая, как мы идем к фабрике, уже разошлась.

Эсэсовцы дали каждому по справке, объяснявшей, при каких обстоятельствах мы задержались с прибытием. Нам было приказано вернуться в поезд. Мы и не жалели, что уходим.

Последняя сцена, которую мы увидели, была не из приятных. Команда, наряженная для расстрела, принялась за свое дело. Раздалось четыре выстрела, и с четырьмя партизанами было покончено. Они упали на снег. Мы молчали. Офицер разъяснил нам. В результате диверсии погибло не меньше сотни наших солдат. Во всем, что произошло, виноваты партизаны. К тому же как можно сравнивать партизана и человека в немецкой форме? Они так или иначе должны быть расстреляны без суда. Таковы законы военного времени.

Ночь мы провели в поезде, стоявшем без движения. С большим трудом мне удалось заснуть. Стоило закрыть глаза, как на меня наваливался кошмар. Передо мной возникал огромный камень, а снизу струилась темная кровь. Она попадала мне на ноги и жгла их.

На следующий день мороз усилился. Мы сели в другой поезд, пришедший забрать нас, и принялись слушать монотонное постукивание колес. Мимо пробегали леса, погруженные в сугробы. Лишь изредка однообразную картину нарушали одинокие сосны, стоявшие на холмах. Безбрежные пространства, где не ступала нога человека, будто созданные для гигантов, снова вселили в нас неуверенность. Сможет ли кто-нибудь подчинить эту страну?

Вечером мы прибыли в Винницу. Движение было беспорядочное из-за начавшейся воздушной тревоги. Станцию переполнили солдаты в длинных зимних шинелях. Часть дивизии «Великая Германия» базировалась в это время в Виннице, поэтому жандармы направили меня прямо на командный пункт. Организованность, царившая в дивизии, приятно меня удивила. Стоило мне назвать свое имя и номер роты, как мне тут же указали расположение части. С ужасом я услышал, что мы вернулись на передовую и вместе с двадцатью другими ротами занимали район в пятистах километрах от Винницы. Мне указали округ и номер сектора. А я-то думал, как встречусь с друзьями и буду рассказывать им об отмене отпуска и как мы придумаем, каким способом его восстановить. А вместо этого мы встретимся в заледеневшей траншее. Меня словно обухом ударило. Растерявшись от услышанного, стоял перед штабс-фельдфебелем, который нашел мое имя в списках. Он бы и не обратил на меня внимание, если бы мое поведение не заставило его заговорить:

— Что еще? Вы больны?

Потрясение было настолько велико, что я сказал ему правду:

— Я отбыл в отпуск, на поправку, господин штабс-фельдфебель. А в Люблине узнал, что его отменили.

— Нашей родине приходится нелегко, — ответил тот, помолчав. — Не вы один лишились заслуженного отдыха. В таком же положении оказались те, кто был здесь до вас, и окажутся те, кто придет позже.

Я хотел было добавить, что отпуск полагался мне официально, но штабс-фельдфебель наткнулся на выданную капитаном СС справку.

— Вижу, вы отличились в бою с партизанами, — проговорил он. — Поздравляю. Я включу справку в ваше досье, и командир роты, несомненно, даст вам повышение.

Как я ни был опечален, все же улыбнулся.

— Я очень рад, господин штабс-фельдфебель, — выдавил я из себя, наполовину искренне, наполовину официально.

— И я за вас рад. — Он протянул мне руку.

Я оказался в обществе тридцати солдат, которых постигла та же участь. Однако ночь мы провели в теплом удобном здании, превращенном в казармы. Постелей на всех не хватило, но каждая комната обогревалась, и пол был теплый. Несмотря на тревожные предчувствия, мы как следует выспались.

Мы уже давно научились засыпать при удобном случае, когда приходилось ждать: это позволяло отвлечься от тяжелых мыслей и перейти в бессознательное состояние. Зачем размышлять, когда на душе и так скребут кошки. Сон же помогал: мы переставали думать о настоящем, а силы наши восстанавливались. Жалко, что нельзя выспаться заранее, на случай, когда сон будет невозможен.

Остаток вечера и весь следующий день мы провели во сне, прерываясь лишь на еду. Из дремы нас вывел офицер. Вечером он приказал нам занять грузовики, чтобы отправиться на позиции. Ежась, будто попали под душ с холодной водой, мы вышли на улицу. Прошла перекличка, и мы заняли места в грузовиках.

Еще не наступил рассвет, а мы уже прибыли в деревеньку, построенную саперами. Нам было приказано выйти из грузовиков. Каждый получил порцию ячменного кофе, который постоянно подогревали в трех кубах. Стоял ужасный мороз. В нашей памяти ожили воспоминания о предыдущей зиме: как мы просыпались от холода, как невозможно было помыться, вши, короче, о том, какая была пытка. Все вокруг напоминало о войне. Воронки говорили о том, что постоянно идут артналеты. Значит, сектор не находится под нашим контролем.

Пятьдесят человек должны были присоединиться к своим взводам, которые отделяло друг от друга пятьдесят-шестьдесят километров. Нас разделили на четыре группы, каждому дали почту и поставки, запрошенные ротами, показали, куда идти, и офицер радостно сообщил, что нам предстоит покрыть расстояние не менее сорока километров.

Мы выступили в путь по заснеженным долинам. Еще за километр от сборного пункта начались мощные укрепления: противотанковые орудия, минные поля, позиции для пулеметов. А вокруг — безбрежная страна, от которой можно было ожидать одних неприятностей. Пройдя последнюю линию укреплений, мы поняли, что находимся на земле, которая принадлежит тому, кто идет по ней. А значит, каждый день может переходить из рук в руки. Где на этом участке проходит линия фронта, никому не было известно. Повсюду можно было ожидать засады. С каждой минутой ожидали столкновения с врагом.

Со мной шел солдат из нашего взвода. Он был новобранцем, совсем еще мальчишка, высокий и жилистый. Глаза у него, как у газели, все время смотрели на бесконечные пространства и никак не могли воспринять увиденное. Он видел лишь крохотные перспективы Рейнланда и даже представить себе не мог, что существуют горизонты, которые могут тянуться до бесконечности. Те же чувства испытывал и я год назад.

После десятидневных снегопадов наступила солнечная морозная погода. Порывы ветра обнажали полоски земли, и мы при возможности шли по ним.

К югу пролетело пять-шесть самолетов. Мы застыли, пытаясь определить, чьи они. Но самолеты исчезли вдали, а мы даже не успели понять, «Яки» это или «Мессершмиты-109».

К полудню мы все еще толком не знали, правильно ли идем. Отвечавший за доставку нас на место офицер заявлял, что мы идем правильно, но по выражению его лица я видел, как он волнуется. С этой тундрой не шутят. Можно изображать из себя следопыта в лесах Фонтенбло, а здесь ты чувствуешь себя крохотным и затерянным. Природа ведет себя с таким враждебным безразличием, что просто хочется довериться Богу.

Так мы блуждали еще долго. Наконец наткнулись на телеграфные столбы, едва державшиеся в земле. Они шли вдоль дороги, по которой явно ездили: в ней было полно свежих выбоин.

Фельдфебель решил, что надо идти на юг: так мы быстрее найдем свои части. Его мысль показалась странной: ведь тогда мы пойдем перпендикулярно пути, по которому шли только что. Но мы не стали вступать в перебранку. Что толку спорить о том, что все равно не имеет значения. К тому же перспектива провести ночь под открытым небом нас совсем не радовала. Снова придется вспомнить старое, собраться со всеми силами, чтобы выжить. В моем сознании опять пронеслась мысль об отпуске, но я отбросил ее, и окружающее снова приобрело окраску цвета нашей формы.

Юный новобранец потерял дар речи. Он взирал на заснеженную степь, на лица опытных ветеранов, которыми мы ему казались, и, доверяя нам, как пастух доверяет звездам, покорно плелся за нами.

Неожиданно в километре от нас мы увидали что-то огромное. Из сугроба торчало дуло. Мы поняли, что это закамуфлированный танк. Конечно, наш, иначе мы бы давно были на том свете. «Пантера» была погружена в снег по башню. А рядом виднелось два-три блиндажа. На танке показался танкист, одетый в безрукавку из овечьей шерсти. Он отрекомендовался и вышел нам навстречу. Мы тоже представились. Так было тогда принято. Он сказал, что танк сломался, и им приказали закопать его. Выполнить это оказалось непросто. Всего танкистов было восемь человек. Отделенные волею судеб от своего танкового подразделения, они уже три недели торчали одни в этих безбрежных пространствах. Однажды появлялись русские, но два пулемета заставили их отступить. После этого место, где стоял танк, обозначили как официальный наблюдательный пункт. Через две недели их должны были сменить. Они пробыли здесь уже три недели, и говорили, что почти не спят ночью.

— Где проходит линия фронта? — спросил наш фельдфебель.

— Да везде, — отвечал танкист. — В основном здесь подвижные части. Вечерами через дорогу проезжают обозы. Фары они боятся зажигать. Каждый раз мы пугаемся до смерти. Нашу радиостанцию разбомбили, так что мы полностью отрезаны от мира. Так и с ума недолго сойти.

— Мы должны вернуться в свои части, — объяснил офицер. — Нам еще далеко?

— Линия фронта находится отсюда в десяти-пятнадцати километрах. Но точно сказать трудно: положение меняется каждый день.

Мы остановились в замешательстве.

— Пойдемте, — произнес наконец наш проводник. — Должны же мы что-нибудь найти.

Танкисты с сожалением смотрели, как мы покидаем их пост. Темнота наступила раньше, чем мы думали. Спустился тяжелый туман. Наконец мы добрались к ближайшей к фронту позиции. В темноте показались брошенные машины. Часовой, позеленев от страха, дрожащим голосом закричал:

— Кто идет?

Наш фельдфебель от страха пролепетал в ответ что-то невразумительное. Лишь недостаточной бдительностью часовых можно объяснить, что мы остались в живых. Замерзший солдат повел нас к командиру роты.

— Русские проникают сюда со всех направлений, — объяснял он по пути. — Мы не знаем, что и делать. Если фронт не стабилизируется, он дойдет и сюда. В любом случае, полка, который вы ищете, здесь нет.

Мы наткнулись на командира роты, капитана по званию. Он вышел из освещенного свечой окопа. Выглядел капитан старым и больным. Он небрежно набросил на плечи шинель, а шея была завязана толстым светлым шарфом. Вместо каски на голове у него была фуражка. По привычке мы взяли под козырек.

Офицер развернул карту, пытаясь дать нам указания. Но по этой карте было еще труднее что-либо найти, чем на местности. При свете фонарика капитан наметил направление и решил послать нас на северо-восток. Судя по расположению других полков, наш должен был находиться где-то там. Как не похоже было это на упорядоченность, царившую в Виннице!

Как ни устали мы — ведь в дорогу вышли еще на рассвете, — пришлось снова пробираться сквозь снег и туман. Три четверти часа спустя мы наткнулись на окоп, затерянный в этой снежной пустыне. Солдаты потеснились и дали нам место. Другого выхода, кроме как остановиться здесь, у нас не было. Иначе мы наверняка заблудились бы. Движение в едком тумане давалось с большим трудом. Холод в начале зимы было переносить сложнее всего: наш организм от него отвык. И все же нам удалось заснуть. Снаружи, в траншеях, притопывали ногами часовые. Туман покрыл все, и часовые не видели ничего, кроме брустверов.

Ночью мы едва не замерзли, несмотря на занавески и ламповые нагреватели. Температура опустилась до минус двадцати пяти. В окоп набился туман.

Солдаты проводили время кто как мог. Кто-то, наплевав на мороз, предпочитал спать, кто-то играл в скат, кто-то, зажав онемевшими пальцами ручку, писал домой. На свечах приходилось экономить. Под них подставляли котелки, куда собирался сплавившийся воск. Таким образом удавалось продлить жизнь свечи в четыре-пять раз. Я до сих пор вспоминаю о блиндажах, погребенных под снегом, будто о предании, услышанном в детстве.

Мы выбрались из окопа, стуча зубами от холода, и возобновили свои поиски. Стояла полная тишина. Все вокруг было парализовано холодом — врагом не менее опасным, чем Красная армия. Мы долго шли вдоль проволоки, на которой висели сосульки.

К концу утра часть нашего отряда наконец-то нашла свои полки. Их офицеры сообщили нам точное местоположение двух других подразделений. Нас оставалось еще шестнадцать человек. Мы искали каждый свои роты, так как новобранец числился совсем в другом взводе. А погода была не из лучших. Приходилось действовать методом проб и ошибок, а значит, каждый из нас проделал большой крюк, прежде чем добрался до места.

Нас обуял гнев. Да что же это такое! Почему нам не дали четких указаний? Немецкие солдаты, привыкшие к идеальной точности, не могли понять, как допускается подобный беспорядок. В Польше, Франции, малых странах, работа вермахта была организована просто великолепно. Но в безбрежной России, где линия фронта составляла тридцать тысяч километров, эффективность сошла на нет. Положение затрудняло отсутствие транспорта в эту ужасную зиму. А нам предстояло пережить еще одну, хотя тогда мы об этом еще не знали.

Не успело стемнеть, как четырнадцать солдат нашей группы наконец нашли свои подразделения. Мы с молодым новобранцем остались вдвоем на заледеневшей дороге, по которой мотались туда-сюда. Прошли через почти заброшенную деревню, где осталось всего несколько солдат, одетых во что попало. Они молча смотрели на нас. Мы поспешили удалиться.

Итак, нам следовало двигаться на северо-восток. Пока еще не совсем стемнело, мы пытались по сохранившимся указателям определить наше местоположение. Мы держались справа от земляных укреплений и траншей. Но в сгустившемся тумане все наши попытки сводились к нулю.

Несмотря на молодость, я должен был что-то придумать. Спутник ждал от меня проявления инициативы. Я предложил вырыть окоп на ночь. Это привело новобранца в ужас. Он во что бы то ни стало хотел идти.

— Скоро мы найдем наш полк, — сказал он.

— Да ты что! Здесь нельзя бродить по ночам. Мы совсем заблудимся и попадем в пасть волкам.

— Волкам?

— Естественно. Но в России есть много чего и похуже.

— Но волки могут напасть на нас и прямо здесь.

— Еще бы! Конечно нападут, если будем стоять. А когда заберемся в окоп, они оставят нас в покое. Если полезут, пристрелим их, вот и все дела.

— Мы и так можем их пристрелить. А к завтрашнему утру вообще не вспомним, куда шли.

— Мы же идем по дороге! Настанет утро, пойдем по ней дальше. Говорю же тебе: лучше вырыть окоп. Уж я-то знаю, что говорю.

Наконец мне удалось его убедить. Только мы начали долбить окаменевшую землю, как послышался звук мотора.

— Грузовик! — обрадовался новобранец.

— Грузовик? Ты что, спятил? Неужели не слышишь, как лязгают гусеницы? Он уставился на меня:

— Танк? Это наш танк, да?

— Да откуда же мне знать?

— Но мы же за линией фронта, правда?

— Господи, конечно… Я надеюсь… Меня всегда раздражали люди, которые любят долгие объяснения тогда, когда надо действовать мгновенно.

— Так что же нам делать?

— Убирайся с дороги и хотя бы укройся за сугробом!

Я уже отошел. Урчание приобрело угрожающий оттенок. Танк почти поравнялся с нами, а видимость была нулевая. Прошла целая вечность, пока, наконец, в темноте показался силуэт. Грохот был оглушающий. Я всматривался в темноту, но без толку. Наконец, я решился и, выбравшись из укрытия, направился к танку, оставив спутника самому решать, как ему быть. Через секунду новобранец уже был рядом. В его глазах стоял вопрос.

— «Тигр», наш танк, — объяснил я. — Надо попытаться его догнать.

— Побежим следом! Да?

— Да, только осторожно. А то, не дай бог, примут нас за русских.

— Но если мы догоним, они возьмут нас на броню?

— Наверняка.

Истошно вопя, мы побежали к танку изо всех сил. Но шум двигателя заглушил наши крики, и танк прошел мимо.

— Хватай свои пожитки, — крикнул я новобранцу. — Бежим вперед! Надо их остановить.

Мы помчались за танком, но, как ни медленно он шел, за ним было не поспеть. Мы уже задыхались. Я понял, что так мы его не догоним, и остается один выход. Схватил винтовку и выстрелил в туман, в котором почти скрьшся танк. Так вообще-то действовать не полагается. Танкисты могут принять нас за врага и расстрелять из пулеметов.

Танк остановился. Экипаж все-таки услышал выстрел. Мы изо всех сил закричали:

— Эй, танкисты. Мы свои!

— Чего надо?

Двигатель работал на холостом ходу, шума стало меньше.

Мы бросились вперед. Теперь танк стоял совсем рядом. Солдат наверняка не спускал палец с курка.

— Вас что, только двое? — воскликнул он, увидев нас. — Какого черта вы тут делаете?

— Пытаемся разыскать свой полк. Мы заблудились.

— Ничего удивительного. Мы тоже.

С облегчением мы разглядели черно-белые полосы на его каске. Значит, он тоже принадлежит к «Великой Германии». Мы объяснили, в каком положении оказались, и танкисты взяли нас в танк.

— Вы оба из «Великой Германии»?

— Да.

В башне сидело два солдата. Еще двое сидели спереди. Внутри танк был выкрашен в оранжевый цвет. Металлическая лампа, свешивавшаяся с потолка, бросала вокруг желтый свет. От грохота двигателя говорить было невозможно. Зато воздух был теплый. Пахло перегорелым маслом.

Несмотря на огромные размеры, ящики со снарядами занимали столько места, что мы едва втиснулись. Командир машины внимательно прислушивался и вглядывался в окружающее. Время от времени он высовывался из машины. На нем была русская ушанка.

Танкисты рассказали, что тоже ищут свой полк. Из-за поломки двигателя они на два дня опоздали. Теперь пытались сориентироваться по батареям и ротам, мимо которых проезжали, что довольно опасно: ведь одинокий танк — то же самое, что слепой зверь. Радиостанции у них не было, а командир их взвода, наьерное, посчитал, что они пропали без вести.

Еще танкисты рассказали нам, что все новые танки покрываются противоминной пастой и оборудуются внешними огнетушителями. Наибольшую опасность для них представляют противотанковые ружья, которые стали использовать русские, познакомившись с нашим фаустпатроном.

Ни один русский танк, сказали танкисты, не сравнится с нашим «Тигром». Весной на границе с Румынией они показали себя в действии. Т-37 и КВ-85 против «Тигров» не выстоят.

Через час танк остановился.

— Указатель! — крикнул командир экипажа. — Здесь где-то поблизости лагерь.

Пошел снег, облепивший все вокруг. В темноте торчал указатель. Танкист смахнул с него снег и прочитал направление. Рота, в которую направляется новобранец, была расположена восточнее, рядом с тремя-четырьмя другими. Остальные подразделения полка находились на северо-востоке. Как раз туда и шел танк.

Юному солдату, впервые оказавшемуся на фронте, пришлось распрощаться и идти в темноте в одиночку. До сих пор помню испуганное выражение на его побелевшем лице.

Через двадцать минут мы вышли на мою часть. Танкисты решили здесь заночевать. Я вышел из танка и пошел к избам спросить, куда идти дальше. В избе командира сидел за столом, изготовленным из досок, положенных на ящики, офицер. Помещение освещалось тремя свечками. Обогревателя не было, и он набросил на шинель одеяло. Офицер в общих чертах объяснил, где найти роту.

Я стал пробираться через бесконечные блиндажи, окопы, траншеи. Они напоминали те, что я впервые увидал на фронте, но вырыты были небрежно. Саперы постарались на славу, но основную работу пришлось снова выполнять пехотинцам своими лопатками. Началась настоящая зима. Земля промерзла насквозь. Теперь будет только хуже.

Я без конца задавал вопросы. Наконец, солдат-связник отвел меня в блиндаж офицеров. Перед тем как пропустить, часовой оглядел меня с головы до ног: с чего это вдруг простого солдата сопровождают, будто офицера.

Весрейдау не спал. Воротник закрывал большую часть его лица. На голове шапки не было. Похоже, он изучал карту. Окоп освещали два обогревателя, однако тепла от них было маловато. В конце землянки лежал прямо на полу спящий солдат. Спал и лейтенант, усевшийся на мешке, обхватив голову руками.

Капитан Весрейдау поднял голову и посмотрел на меня. Я уже собирался представиться, как зазвонил телефон.

Когда Весрейдау положил трубку, я, наконец, выпалил:

— Ефрейтор Сайер, господин капитан…

— Вернулся из отпуска, мой мальчик?

— Да как сказать, господин капитан. Отпуск отменили.

— Вот как. Но ты поправился? Как ты себя чувствуешь?

Я хотел рассказать ему о своем разочаровании, о том, что мне хочется отдохнуть, пусть хотя бы несколько дней. Но слова застряли в горле. Я ощутил привязанность к друзьям, которые совсем рядом. Я рассердился на самого себя, но ничего не мог поделать с этим глубоким чувством.

— Все в порядке, герр гауптман. Подожду до следующего отпуска.

Весрейдау встал. Лица его я не видел, но мне показалось, что он улыбается. Он положил руку мне на плечо:

— Я отведу тебя к друзьям. Знаю, что рядом с ними не нужна ни теплая постель, ни еда.

Я был потрясен. Капитан вышел первым, а я засеменил за ним.

— Люблю, чтобы друзья сражались рядом, — объяснил он. — Винер, Гальс, Ленсен и Линдберг прикрывают позицию. Вот они обрадуются, когда тебя увидят!

Когда высокая фигура Весрейдау появилась на фоне тумана, заспанные солдаты вскочили. Фельдфебели доложили обстановку.

Мы подошли к глубокому окопу. Там лежало три мешка, о бруствер облокотились два солдата. Я тут же узнал голос ветерана:

— Добро пожаловать к нам, господин капитан. Сегодня сможем спокойно поговорить.

Каким же знакомым показался мне его голос. Весрейдау сказал:

— Вот Сайер. Только что вернулся.

— Сайер! Да быть того не может! Я уж думал, он перебрался в Берлин.

— Просто соскучился, — объяснил я.

— Вот молодец, — отвечал ветеран. — Правильно поступил. Здесь у нас каждую ночь фейерверк, а в Берлине полное затемнение. Помню по последнему разу, когда там был, полтора года назад.

Разбуженный Гальс закричал:

— Что там за шум?!

— Просыпайся, — закричал Винер. — Тут господин капитан привел нашего старого друга Сайера. Гальс вскочил на ноги.

— Сайер! — произнес он. — Он что, с ума сошел? Надо же было возвращаться!

Весрейдау посчитал необходимым вмешаться:

— Если бы я лично не знал, как храбро вы ведете себя в бою, то мне пришлось бы записать вас в штрафной батальон, ефрейтор Гальс.

Сонливость с Гальса как рукой сняло.

— Простите, господин капитан. Просто я толком не проснулся.

— Невеселые же у вас сны, ефрейтор Гальс.

За него ответил ветеран:

— Позавчера Дон. Вчера Донец. Сегодня утром Днепр. Признайтесь, капитан, даже стаду слонов и то такое не понравится.

— Знаю, — ответил Весрейдау. — С тех пор как мы пришли в Россию, я не видел здесь ничего хорошего. Но если мы лишимся уверенности в победе, станет совсем плохо.

— Пока мы теряем земли и людей, господин капитан, и гораздо быстрее, чем уверенность в победе.

— Через Припять русским перейти не удастся, просто из-за географического положения. Поверьте.

— А если перейдут, куда нам тогда отступать? — задал глупый вопрос Линдберг.

— К Одеру, — произнес ветеран. По спине у всех прошел холодок.

— Избавь Господь, — произнес вполголоса капитан. — Я предпочел бы умереть, только не видеть такого.

Наверное, Весрейдау верил в Бога. Во всяком случае, тот услышал его молитвы.

Глава 12

Танки Красной Армии

Второй фронт на Днепре

С момента моего возвращения прошло десять дней. Мой приезд мы отпраздновали на славу. В избе без окон, в которой отдыхали, устроили настоящее пиршество. Правда, ни водки, ни бисквитов не было. Но на войне как на войне.

Излишек продовольствия, найденный в избе, оставили только для меня с друзьями. Пусть другие солдаты хоть помрут с голода. Мы грели ноги в больших тазах с теплой водой, или искали вшей, или же организовывали «вшивые бега». Но пустое времяпрепровождение вскоре надоело. Осточертело слушать тысячу раз одни и те же байки. Вскоре нас охватило безразличие, которое так характерно для солдат на фронте. Ничто нас не удивляло: все уже мы повидали.

Дней десять мы слонялись между окопом и избой, в которой отдыхали. Каждые двенадцать часов проходили по двадцать километров, отделявших аванпост от развалин деревни. Днем мы оглядывали пустое пространство, простиравшееся перед окопом. По ночам на расстоянии трех-четырех метров из-за тумана ничего не было видно. Мы еще по-настоящему не столкнулись с русскими, их наступление еще не набрало полную мощь.

Временами появлялись советские танки. Мы открывали огонь. Как-то они обстреляли наши замерзшие батареи. Когда было тихо, мы убивали время, глядя на снег, приставший к сапогам, которые за двенадцать часов караула становились твердыми как камень, а затем, когда возвращались в избу, снова размягчались. Разводить огонь было строго воспрещено: дым мог выдать расположение нашей позиции.

Часто нас навещал Весрейдау. Думаю, к нашему отряду он относился с особой теплотой. С ветераном он говорил на равных, как мужчина с мужчиной. А мы, молодежь, слушали их беседы, как мальчишки взрослых, но ничего положительного так и не узнали. Наши выдохшиеся войска оставили Киев, остававшийся центром боя. Мы пытались удержать Днепр, но от этого толку оказалось мало. Оба его берега теперь были в руках русских. В Недригайлове победа также была невозможна. Перед нашими солдатами стоял выбор: или плен, или смерть.

К счастью, мы должны были прикрывать лишь южное крыло фронта. Мы находились на участке, на котором гор было не больше, чем на бильярдном столе. Создать здесь мощную оборону затруднительно. На двенадцатый день после моего возвращения нас атаковали русские самолеты. Многие солдаты погибли. А вечером того же дня на горизонте показались немецкие части, изгнанные из Черкассов. Семь-восемь полков в лохмотьях, проголодавшиеся, обремененные ранеными, обрушились на нас, как саранча, и принялись уничтожать наши запасы. По их лицам можно было с легкостью прочитать, какой бой им пришлось вынести. Солдаты успели отступить от Херсона и западного берега Днепра. Как раз тогда, как нарочно, зима стала показывать, на что она способна: столбик термометра упал до минус двадцати.

В один из морозных вечеров враг добрался и до наших позиций. Шум танков мы услышали загодя. Как загнанное стадо, сидящие в окопах, закутанные в одеяла и тряпки солдаты вслушивались в тревожные звуки и застывшими глазами, которые слезились от мороза, смотрели в пустоту. Хотя никто ничего и не увидел, то один, то другой говорил:

— Вот они!

В нашем сознании пронеслись тысячи мыслей, тысячи воспоминаний: далекая родина, семья, друзья, отчаянная любовь. Мы перебирали варианты исхода боя: капитуляция, плен, побег… Побег… А может, лучше умереть и раз и навсегда покончить со всем? Но кто-то уже хватался за оружие и представлял, как героически будет оборонять позиции, отбросит русских и будет стоять насмерть. Но большинство смирилось со смертью. Однако именно это смирение и приводило к героическим подвигам. Трусы или пацифисты, с самого начала выступавшие против Гитлера, часто спасали и свои жизни, и жизни других, несмотря на отчаянный страх, оправданный тяжелейшим положением.

Перед лицом русского урагана мы бежали. Но выбора у нас не было. Мы стали героями без славы. С трудом преодолевали превосходившую мощь противника. Мы перестали сражаться за Гитлера, за национал-социализм, за Третий рейх… и даже за наших возлюбленных, матерей, семей, оказавшихся под бомбежками. Мы боролись из страха. Он придавал нам сил. Мысль о смерти вызывала в нас бессильную ярость. Может, воевать ради этого — позор. Но такие мотивы гораздо сильнее любой идеологии.

Да, мы сражались за сямих себя, чтобы не умереть в окопах, полных грязи и снега. Мы, как крысы, готовы были вцепиться в противника, пусть он даже в тысячу раз превосходит нас. Страх превратил наши позиции в отчаянно сражавшуюся крепость, и русским было трудно прорваться.

Мы лежали в замерзшей земле и прислушивались к шуму за нашими окопами.

Мешок картошки — Гальс — зашевелился и приблизился ко мне.

— Слышишь? — прошептал он. — У них танки.

Кроме шума танков, я вначале ничего не слышал. Затем раздались песни: их затянули русские. Теперь они были полны энтузиазма, как и все солдаты наступающей армии.

— Полтора года назад мы шли на Москву. Тогда я тоже горланил песни, — промолвил ветеран.

Доносившиеся до нас звуки становились то громче, то тише, но не прекращались. Отдыхавшие в избе солдаты возвратились на передовые позиции. Теперь все оказались на линии боя. Даже солдат вспомогательных служб заставили оборонять деревню. Линия фронта была неглубокой, но сильно растянутой. Одна наша дивизия удерживала сто километров; полки стояли вплотную. Нас было много, но их — в тридцать раз больше.

От дыхания на ноздрях, губах, воротниках образовывались сосульки. Руки и ноги большинства солдат обморозились. Обычно вечерами мы ходили из угла в угол по окопу, чтобы согреться. Но сегодня это было просто опасно. Все замерли на месте. Земля и мы сами покрылись корочками льда. Время от времени приходилось отогревать оружие. От прикосновения к ледяному металлу мы получали словно удар током.

Находившиеся восточнее русские войска молчали. Было слышно лишь, как рокочут двигатели.

Время от времени до нас доносилось предсмертное ржание лошади. Мы отчаянно хотели спать. На пять, десять минут погружались в дрему, не закрывая глаза. Затем возвращались к действительности. Мы ждали рассвета. В это время часто умирают от мороза люди и животные.

Русские не торопились. С тех пор как мы услыхали первые звуки, прошел целый день, но так ничего и не произошло. Их контратака скорее всего привела бы к победе. Нам было приказано не отступать. Каждому полагалось четыре часа дежурства на передовой и четыре часа отдыха. Таким образом удавалось держать на позициях минимальное число солдат. Многие засыпали у орудий, но внезапно просыпались, расталкиваемые товарищами. Мы теряли больных и раненых. Они уходили в госпиталь пешком или на лошадях. А подкреплений не приходило.

— Как в западне, — говорил ветеран.

В сумерках мы нашли Линдберга. Он стоял без штанов. Ушел недалеко в отхожее место и замерз так, что не мог идти. Когда мы его заметили, он плакал, как ребенок. Дольше он не продержался бы.

К следующему утру русские так и не перешли в атаку. Мы все больше нервничали.

Пролетел самолет, сбросил четыре мешка с почтой. Мне пришло четыре письма: два от родителей и два от Паулы. Все намного опоздали. Письма из Франции вообще пришли с опозданием на месяц. Я с нетерпением вчитывался в строчки письма Паулы. Ничего хорошего она не сообщила. Ее отправили на фабрику, находившуюся в шестидесяти километрах от Берлина. Жить в столице стало невозможно.

Письмо родителей вызвало только раздражение. Отец, как всегда, ограничился двумя строчками. А жалобный тон матери меня вывел из себя. Я сказал об этом Винеру, на что тот ответил:

— А французы только на это и способны — жаловаться.

Из письма матери я понял: она просто не представляет себе, что со мной происходит. Бедняжка просила меня заботиться о себе, не нарываться на неприятности, выполнять все приказы и не идти на бессмысленный риск. Я даже не знал, что и подумать, прочитав такие советы. Я оторвал взгляд от письма и перевел его на белые сугробы, от которых исходила опасность.

Прочитанные письма не вдохновили солдат. То один, то другой узнавали о гибели близкого родственника или друга во время бомбежки.

— От этой почты одно расстройство, — заметил долговязый парень Он глядел на друга, который рыдал, как ребенок.

После полудня началась метель. Мы отправили на разведку несколько отрядов. Командирам надоело ждать. Они решили спровоцировать врага. Мы услышали несколько выстрелов, затем разведчики вернулись. Они сообщили, что видели у русских много различной техники.

Перед наступлением ночи нас с товарищами разбудили. С бьющимися сердцами мы заняли передовые позиции. По-видимому, сквозь снежную бурю на нас готовились идти танки. От гусениц замерзшая земля дрожала под ногами.

Солдаты, стоявшие у противотанковых орудий, не отрывали взгляда от телескопических прицелов, которые приходилось постоянно протирать. Было вырыто несколько противотанковых окопов, но их оказалось слишком мало. Мы знали: если танки пройдут, нам конец. Все приготовили противотанковые гранаты.

Оленсгейм, Баллерс, Фрейвич и другие готовили к стрельбе крупнокалиберный пулемет. Снегопад слепил глаза. К северу открыла огонь самоходка.

Грохот танков раздавался необычайно громко, но их самих было по-прежнему не видно. На севере уже начался бой. Несмотря на то что началась метель и стало темнеть, вспышки постоянно освещали небо. От коротких очередей противотанковых орудий возникало необычное приглушенное эхо.

Вот теперь-то появились танки. Они шли на полной скорости. Мы насчитали пять машин. Они шли параллельно нашей линии обороны. Противотанковая бригада уже вела обстрел. Винер спокойно упер дуло пулемета в плечо. Дула орудий танков были наставлены на нас. Пять снарядов оставили на Т-34 следы, но серьезных повреждений танк не получил и шел прямо на нас. Он уже подошел на расстояние десяти метров, когда противотанковый снаряд ударил прямо в башню. Повалил густой черный дым и стал стелиться по земле. Раскрылись люки. До нас донеслись крики и стоны. Вскоре их заглушил мощный взрыв. Танк разнесло на куски. Останки человеческих тел разлетелись во все стороны. Но мы не стали кричать «Ура!». С нашей позиции доносился лишь лай пулемета.

Снаряд попал и во второй танк, и из того тоже повалил дым. Лента бежала через мои пальцы. Экипаж остановившегося танка мы без жалости расстреляли.

Теперь можно было вздохнуть спокойно. Вокруг нас полыхали пожары. Русские танки продолжали наступать. Один из них подошел к нашим позициям и почти добрался до нас. У нас волосы встали дыбом. Противотанковая пушка работала с максимальной скоростью. За три секунды солдаты повернули орудие, и тут же раздался выстрел. Двигатель танка заглох, справа показались две яркие вспышки, и раздался сильный взрыв. По нашим рядам открыл огонь еще один танк. В воздух полетели комья замерзшей земли.

Я почти не соображал, что происходит. Загорелся еще один танк, находившийся справа от нас.

— Фаустпатрону — слава! — крикнул кто-то.

Наши орудия палили по танку, проникшему нам в тыл. У него заглох мотор. Затем раздался взрыв, и левая его часть развалилась. Но наш взгляд был прикован к Т-34, гусеницы которого сокрушали всех, кто попадал под них. Один из наших бронетранспортеров, вооруженный противотанковым пулеметом, открыл огонь. А у расчета противотанкового орудия возникли проблемы. Фрейвич был ранен, возможно смертельно. Мы открыли огонь из пулеметов по танку, который, не замедляя скорости, рвался к нашим позициям. Близ бронетранспортера разорвались два снаряда. Третий взорвался прямо перед нами. Вражеский танк, выпустивший их, спасаясь от преследования, скрылся в буре снега.

Наступление русских, предпринятое силами бронетанковых войск, захлебнулось. Продолжался бой не более получаса. Русские явно стремились испытать нас. Часть танков была уничтожена или подбита. Русские потерпели поражение, но для их огромной армады это ничего не значило. Для нас же, несмотря на меньший понесенный урон, потеря четырех противотанковых орудий стала серьезной проблемой.

На мгновение напряжение спало. В траншеях зазвонили телефоны: начальство требовало рапорта. Ветеран облокотился о стенку окопа и закурил сигарету, хотя это и было запрещено. К нам в окоп спустился Гальс.

— Говорят, блиндаж Весрейдау смял Т-34, — сказал он, переводя дух.

Мы уставились на него, ожидая дальнейших новостей.

— Оставайтесь здесь, — наконец произнес ветеран. — Пойду посмотрю, что там происходит.

— Осторожно! Не кури! — предупредил Гальс.

— Спасибо.

Ветеран затушил окурок и засунул его в манжету рукава. Через полчаса он вернулся.

— Пришлось десять минут копать, пока извлекли Весрейдау. Но с ним и еще с двумя офицерами все в порядке. Получили всего несколько царапин. Погиб связной солдат Видно, запаниковал и попытался войти внутрь. На развалинах мы нашли его труп.

Мы обрадовались: наш командир цел. Ведь наше выживание зависело от того, жив ли он. Мы чувствовали к нему большую привязанность.

К утру следующего дня снегопад прекратился. На равнине виднелись каркасы танков, не полностью покрытых снегом. В непосредственной близости от нашей позиции их было не меньше двадцати. От пожара некоторые из машин приобрели красноватый оттенок.

По-видимому, русские произвели атаку на наши позиции в четырех местах, по фронту в двадцать пять километров. Один из ударов пришелся на нашу позицию, которую удерживало шесть рот. Остальные бои проходили севернее.

В восемь мы вернулись на передовую. Под бледным тяжелым небом все замерло. Не слышалось ни звука. Я нигде не видал такого неба, как в России зимой. Струившийся сверху рассеянный свет придавал окружающему нереальный отблеск. Наши шинели выделялись на фоне белого снега. Многие напялили на себя всю зимнюю одежду: шинель, жилет, пальто. Двигались они медленно и неуклюже. Зимняя одежда была не рассчитана на нас, и часто рвалась. Со стороны нас можно было принять за набор грязных подушек.

Мы чувствовали себя гораздо менее напряженно. Останки русских танков вселяли в нас чувство превосходства, хотя мы и знали, что враг не предпринял серьезной атаки. И все-таки нам удалось выстоять против опасных боевых машин противника. То, что танкисты получили приказ не заходить далеко, пришло в голову лишь ветеранам. Молодежь хотела верить, что это мы их остановили. Капитан лично откупорил несколько бутылок вина, предназначавшегося для раненых. Вечером мы устроили в избах попойку. В нашей избе мы прославляли противотанковый расчет.

При неровном свете семи-восьми свечей мы выпили за здоровье обер-ефрейторов Ленсена, Келлермана и Дунде. Гренадеры Смелленс и Принц чокнулись с самим капитаном Весрейдау, левая рука которого была перевязана, а на лице еще сочилась кровь. На носилках лежало двое раненых. Мы снабжали их табаком.

Гальс с упоением рассказывал о ходе боя. Левой рукой, в которой был зажат стакан, он жестикулировал, а правой чесал под мышками. Линдберг, как всегда, когда нам сопутствовала удача, пребывал в приподнятом расположении духа. Он боялся больше остальных, и это уже сказалось на его рано покрывшемся морщинами лице.

Кое-кто уже спал, не обращая внимания на шум. Те же, кто спать не хотел, вскоре перепились. Как обычно, раздались маршевые песни. Других мы просто не знали. В полумраке избы вся эта сцена казалась нереальной.

Ветеран запел русскую песню. Мы не понимали его. Мы не знали, что это за песня: революционная или украинская. Украина была настроена к нам дружески. Впрочем, теперь это не имело значения: дни Украины сочтены.

Каждый пел, что хотел. Поднялся ужасный шум. Гальс вцепился в меня, требуя, чтобы я спел что-нибудь по-французски. Несмотря на то что меня тошнило, я повиновался. Исполнил «Самбр и Маас» и еще несколько куплетов.

Пьяный в стельку Гальс расхохотался и закричал:

— Французы спешат на помощь: «Ура, победа!» После этого произошла отвратительная сцена. Ленсен приподнялся, пытаясь сохранять равновесие:

— Кто тут говорит о французах? Что можно ожидать от этих баб?

Он обращался к Гальсу. Тот пустился в пляс и теперь схватил Ленсена за руку, пытаясь и его увлечь за собой.

— Лучше бы ты заткнулся, идиот! — рявкнул Ленсен. — Иди засунь голову в снег, вместо того чтобы орать!

Гальс, который был на голову выше Ленсена, продолжал танцевать. Тогда Ленсен ударил Гальса и рявкнул на него, пользуясь крохотным преимуществом в звании:

— Ефрейтор, смирно!

— Да что ты вообразил из себя? И это ты мне затыкаешь рот? — Гальс прекратил плясать и гневно взглянул на Ленсена.

— Смирно! — крикнул тот. — Или ты сейчас пожалеешь!

— Ты забыл про Сайера. — Гальс указал на меня. — Он ведь наполовину француз. Всю жизнь прожил во Франции. И вообще, французы на нашей стороне.

Гальс явно читал те же репортажи, что и я.

— Глупец. С чего ты взял?

— Но это правда, — вмешался еще кто-то. — Я сам читал в «Ост фронт».

Я не знал, на кого и смотреть.

— Приди в себя, идиот! Что с того, что эти сосунки придут нам на подмогу? Какой от них толк? Тот, кто думает иначе, сам не лучше. Да и наши темноволосые с юга только и способны петь под гитару свои любовные песенки.

Ленсен имел в виду вечную вражду между Южной Германией и Пруссией.

— Ленсен, — сказал я, — ты забываешь: моя мать выросла в предместьях Берлина.

— Вот тебе и нужно сделать выбор. Или ты немец, как мы все, или лягушатник.

Я уже собирался сказать, что выбирать мне особенно не из чего, но Ленсен не дал мне продолжить.

— Ведь в Польше, даже в Хемнице тебя просили сделать выбор. Сам помню.

— Но он и так сделал выбор! — проревел Гальс. — Он же в одной лодке, там же, где ты, я и все мы.

— Ну, тогда нечего и говорить, что он француз.

В храбрости Ленсена сомневаться не приходилось. За уничтожение седьмого танка ему вручили Железный крест.

Меня вдруг охватило чувство бессилия. Мне показалось, что я никогда не достигну того, что удалось совершить Ленсену. Война, как обычно, парализовала меня. Может, в этом виновата мягкая французская кровь, которая течет в моих жилах и которая так не нравится Ленсену. Чем я лучше Линдберга? Он тоже не настоящий немец: родился где-то на юге у озера Констанс. Типичный представитель «темноволосых», из-за которых только что возмущался Ленсен.

На всех снова накатило пьяное веселье. Но я остался в сторонке и принялся размышлять. Как я гордился своей службой, как радовался, что я ничем не хуже товарищей, которых так люблю, как отчаянно боролся со всеми невзгодами. Неожиданные откровения Ленсена поставили все под вопрос. Мне всегда казалось, что он меня недолюбливает. Но в Польше он спас меня, и я подумал, что мое происхождение для него не главное. Теперь же я знаю правду. Как я ни старался, мои товарищи, с которыми я столько страдал вместе, отвергают меня. Считают ли они меня недостойным носить германское оружие? Я проклинал родителей, которые произвели меня на свет наполовину немцем, наполовину французом.

Зло, печаль, чувство одиночества охватили меня. Я знал, что могу рассчитывать на Гальса, Винера, может быть, еще на кого-нибудь. Но даже они были далеки от меня, были рядом со своими братьями по крови. А я не смогу со спокойной душой петь немецкие песни, которые мне так нравятся. И однажды погибну, а смерть моя станет ничем не лучше, чем смерть чернокожего раба рядом с хозяином.

Эти мысли оказались непереносимы. Тоска, вызванная алкоголем, еще больше усилилась. Я вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. Меня стошнило. Похмелье мешало размышлять, и, вернувшись в избу, я растянулся на мешках, почесываясь от вшей.

На следующее утро русский фронт снова зашевелился. Вначале нас несколько раз обстреляли из орудий. Уже несколько дней русские держали нас в напряженном состоянии. Не приходилось сомневаться в том, что они готовят мощное наступление, как всегда действуя не спеша. В течение дня мы получили подкрепление — артиллерийский взвод. Пришлось копать новые траншеи, отчего боль в руках стала невыносимой.

Днем мы обстреляли противника из крупнокалиберных орудий. Однако враг сохранял подозрительное спокойствие. Как только стемнело, нагруженные боеприпасами взводы вышли из окопов и начали продвигаться по заснеженной земле. Мы произвели вылазку. В ночи раздался стрекот пулеметов, взрывы гранат, крики русских, не ожидавших внезапного нападения, и рокот снарядов.

Не давая русским опомниться, мы, гордые собой, вернулись обратно в свои окопы.

В результате нам удалось спровоцировать русских. С рассветом они перешли в наступление.

Как и под Белгородом, по всему горизонту сияло пламя. Мы бросились в траншеи, но многие полегли под обстрелом, так и не добежав до укрытия. Мы снова окунулись во все ужасы войны. Привыкнуть к тому, как стонут в предсмертных муках товарищи, невозможно, сколько бы ты ни видел такого. И хотя я думал, что смогу умереть смертью, достойной солдата вермахта, я превратился в загнанное животное, обезумевшее от страха.

Мы уже и не рассчитывали на люфтваффе. Однако неожиданно для нас в небе появились самолеты, задержавшие наступление русских. На следующий день неприятель ответил тем же. Русские всеми способами пытались уничтожить нашу артиллерию. В результате ночью артиллерия была снята с позиций, и нас оставили наедине с противником совершать подвиги.

Еще четыре ужасных дня мы удерживали свои окопы, несмотря на то что русские неоднократно предпринимали пехотные атаки при поддержке бронетанковых войск. При возможности мы хоронили погибших там, где они упали. Из ротного списка было вычеркнуто восемьдесят три имени. Оленсгейм, поправившийся после тяжелого ранения под Белгородом, получил пулю здесь, на западном берегу Днепра.

Русские перегруппировались и перешли в новое мощное наступление. Его они, оказывается, откладывали потому, что завершали последние приготовления. Вражеская артиллерия, которая с каждым часом становилась все активнее, поливала нас смертоносным огнем. Ветеран получил ранение и ожидал с другими ранеными, которых было не меньше сотни, эвакуации в госпиталь. Место Винера занял фельдфебель. Я продолжал подавать патроны для пулемета, но стрелял из него явно не такой умелый солдат, как Винер.

Последующая ночь была просто ужасной. В памяти моей сохранились лишь отдельные фрагменты происшедшего. Ночь наступила уже в пять. В России только так: летом почти не бывает ночи, а зимой — дня.

Мы только что выдержали две-три крупные атаки. Отчаянные крики слева подсказывали нам, что там гибло множество солдат. Опустошив пять магазинов, я пытался согреться, схватив рукой теплое дуло пулемета. Шестая лента была последней. Теперь надо ждать поставки новых боеприпасов. Темноту без конца прорезали вспышки тысяч русских снарядов. Траншеи были не слишком глубоки, а до некоторых позиций вообще не доходили. Туда приходилось добираться по-пластунски, проползая несколько сот метров по снегу, смешанному с комьями промерзшей земли.

Время от времени к нам добирались солдаты, перепрыгивавшие из одной воронки в другую. Они подносили снаряды для 50-миллиметровой зенитной установки, но однажды их всех накрыло снарядом. Криков мы так и не услышали. Через несколько минут фельдфебель отправил меня на место взрыва принести хотя бы пару пулеметных лент. Не успел я добраться до места, как раздались крики «Ура!» русских. А затем на нас посыпались гранаты и зенитные снаряды. Я ничком бросился на землю. Рядом со мной лежали тела убитых несколько минут назад товарищей. А боезапаса, за которым меня послали, нигде не было видно.

Раздался грохот танка. Вокруг меня темноту прорезали яркие вспышки и розово-желтые взрывы. Я, как было сказано в инструкции, пошире открыл рот, чтобы не перехватило дыхание и не лопнули барабанные перепонки. Земля тряслась так, что я перестал соображать, где верх, где низ. Мне показалось, что среди общего шума до меня донесся грохот пулемета, из которого мы стреляли с Винером. Мне пришло в голову, что я схожу с ума. Выхода не было. Оставалось прижаться к земле, опустив голову, и ждать приближения смерти.

Слева лежало перевернутое зенитное орудие, но без боезапаса и расчета. Вновь послышалось устрашающее урчание танка. Темноту прорезал свет прожектора. Танк прорвался через нашу линию обороны и проходил в двадцати метрах от того места, где лежал я. Внезапно он загорелся. Я чуть не испекся в горячем воздухе. В полубессознательном состоянии услышал топот ног и ругательства, звучавшие явно не по-немецки и не по-французски.

Позади протопало три или четыре пары сапог. Все произошло так быстро, что я даже и не понял, видел ли я это, или мне показалось. Пулемет не умолкал, а затем раздались крики. В танке рвались снаряды, разбрасывая вокруг меня стальные осколки.

Затем наступило затишье, продолжавшееся минут сорок пять. Еле держась на ногах, я приподнялся и сделал несколько шагов по направлению к позиции, с которой ушел двадцать минут назад. Но от нее ничего не осталось: только дым и неподвижные тела. Я повернулся и пошел в тыл. Споткнулся о труп, понял, что потерял свою винтовку, схватил другую у убитого солдата и бросился бежать.

Я услыхал несколько выстрелов и поскорее забрался в окоп, где уже сидели три солдата примерно в таком же состоянии, что и я. Застывшими глазами они смотрели в темноту Забившись на самое дно окопа, я попытался привести мысли в порядок. Перед глазами все еще стояли тысячи острых, как стрелы, вспышек.

Я не знал, что делать дальше, и лишь прислушивался к крикам солдат, находившихся в окопе. На юге горела земля, а небо раскалывалось от грохота.

Русские прорвали фронт на Днепре. Несколько тысяч германских и румынских солдат ждала страшная смерть. Около двадцати полков не смогли вовремя отойти и сложили оружие. Их ждала единственная награда — плен.

Но для остальных война продолжалась. Я решил убраться из окопа, в который забрался. Согнувшись, со всех ног побежал на другие позиции, где солдаты перевязывали своего товарища. Кто-то поприветствовал меня:

— Сайер! А ты откуда взялся?

В голове звучал грохот.

— Не знаю… Ничего не знаю… — бормотал я. — Там все погибли… Я убежал…

За нами раздался звук мотора. Тягач тянул на позицию тяжелое противотанковое орудие. Усталость действовала на нас как наркотик Мы тупо смотрели, как вражеское кольцо стягивается вокруг нас. Затем, с отчаянными криками, моля Бога сотворить чудо, бросились на дно окопа и вжались в землю. Взрывы, раздававшиеся с каждым разом все ближе, достигли необычайной силы. На нас посыпался снег и замерзшая земля. В конце концов рвануло в нашем окопе. Мы даже не поняли, что произошло. Нас отбросило к противоположной стене. Посыпалась земля.

В эту минуту, ощутив приближение смерти, я испытал дикий ужас и понял, что схожу с ума. Меня придавило землей.

Я до сих пор без дрожи не могу вспоминать о происшедшем.

Трудно описать нормальным языком чувства, которые возникают, когда тебя хоронят заживо. Грязь засыпала мне лицо, попала в горло. Меня словно окатило чем-то: чем больше я сопротивлялся, тем крепче меня сдерживали. Что-то давило на плечо. Резким движением я высвободил голову, избавившись от грязи и от каски, ремешок которой врезался мне в горло.

В голове пронеслись отчаянные мысли. Ни в каком страшном сне нельзя такого себе представить. Именно в эту минуту я осознал до конца значение криков, которые столько раз приходилось слышать на поле боя. Я понял смысл маршевых песен, в которых прославлялся солдат, который умирает смертью героя. На него вдруг накатывают мрачные мысли.

Мы шли плечом к плечу, как братья,

А теперь он лежит в грязи.

Мое сердце разрывается от горя,

Мое сердце разрывается от горя

Я снова осознал, как тяжело видеть смерть товарища. Почти так же тяжело, как умереть самому.

Ночью русские предприняли девять неудачных попыток прорваться через наши линии. Попытайся они еще один-два раза, и их наступление увенчалось бы успехом. В течение двадцати минут я, с трудом выбравшись из завала, наблюдал, как огневой шквал уничтожает наш тыл, остатки деревни и семьсот человек в одном только нашем полку, численность которого к началу сражения составляла две тысячи восемьсот человек. Рядом в луже крови лежало двое солдат. Умирающий был погребен под целым метром земли. Ему оставалось надеяться лишь на чудо. Еще один раненый солдат стонал от боли. Его занесло землей почти так же, как и меня. Я как можно быстрее высвободил его и помог отойти в тыл. По пути я заметил винтовку и опять подобрал ее.

Остаток ночи пришлось решать множество проблем. Все шансы были против нас, а ставка была одна — жизнь.

На рассвете, при первых лучах зимнего дня, фронт успокоился. Собрались остатки нашего полка. Над заснеженной равниной, усеянной воронками от снарядов и трупами, вился стальной дымок. Те из раненых, кто еще не замерз до смерти, стонали. Их стоны напоминали вой ветра, гуляющего по крыше избы, которая стоит в затерянной деревушке посреди степи. В помощь санитарам были организованы отряды.

Как обычно, русские предоставили нам возможность заниматься спасением раненых. Неприятельских солдат большей частью оставляли на месте. В связи с отступлением в нашей армии царил беспорядок. Возможности заботиться о тысячах раненых, число которых постоянно увеличивалось, почти не оставалось. А уж русским-то и подавно нечего было надеяться на нас.

Пока медики занимались ранеными, дюжина солдат собралась в блиндаже позади разрушенных изб, где мы раньше спали. Только что прибывший капитан Весрейдау был в их числе. Несмотря на предчувствие катастрофы, мы с радостью встречали наших друзей. Гальс, Ленсен, Линдберг — все остались живы. Я помогал капралу забинтовать сильно обожженную руку, когда Весрейдау объявил об отступлении. Он послал нас помочь офицерам пересчитать роту и провести перегруппировку. На рассвете мы должны были выступить в путь. Я пошел с Ленсеном отыскать остатки его взвода.

Русские тоже пострадали, и теперь зализывали раны, готовясь к новому наступлению, с тем чтобы смять остатки нашего фронта. Но пока ничто не предвещало опасности в этот пасмурный декабрьский денек.

Ленсен никак не мог понять, что со мной произошло. Его удивляло лишь то, что я вообще выстоял. Я объяснил ему, что сам ничего не понимаю, но его и не интересовало мое мнение. Он придумал собственную версию происшедшего. Теплая зимняя одежда исчезла. На мне осталась лишь шинель. Во время бегства я подобрал винтовку. Оказалось, что она русская. Для Ленсена все стало на свои места. Русские напали на позицию, где я находился, но просто не заметили меня или решили, что я помер. Началась рукопашная. Мне удалось выхватить у русского ружье и, отстреливаясь, пробиться к своим.

— Ты просто никак не можешь прийти в себя, — настаивал Ленсен. — Ну ничего, позже вспомнишь. Другого объяснения я не вижу.

Версия Ленсена, конечно, вполне меня устраивала. Сам я помню только вспышки и грохот, которые вконец оглушили и ослепили меня. Я перестал различать, где запад, где восток, где верх, где низ. Возможно, Ленсен пытался загладить свою вину за давешний вечер.

В сумерках, наступивших вскоре после полудня, германская армия оставила второй фронт на Днепре. Основные силы русской армии вели наступление против немецких и румынских войск, сосредоточенных южнее. Наши части получили возможность огойти с занятых позиций. Все, что нельзя было увезти с собой, пришлось бросить. Полки «Великой Германии», половина из которых шла пешком, выступили в путь. Мы молились об одном, чтобы небеса хоть ненадолго удержали смертоносный дождь, которым наверняка начнет поливать нас противник.

Глава 13

Отступление

Партизаны. — Рождество в 1943 году. — Удерживаем Бобруйск

Наши мольбы были услышаны. Километров пятьдесят мы прошли без происшествий. Нас неприятно удивило то, что мы так и не нашли резервных позиций. Попадались лишь разведывательные посты. Русские могли продолжать наступление, не сделав ни единого выстрела. Мы говорили разведчикам, чтобы они уходили с нами. Те пытались спорить, поскольку боев пока не было.

На второй день третьего отступления наиболее подвижная часть батальона остановилась. Она должна была служить прикрытием на пути остальных частей на запад. Две тысячи солдат — а среди них и я — остановились у деревни, не отмеченной на штабных картах. К нашему прибытию жители ушли в глубь лесов. В нашем распоряжении были бронетранспортеры и четыре небольших танка. В Польше они сослужили добрую службу, но по сравнению с Т-34 казались игрушкой. Их огневая мощь была представлена двуствольным пулеметом и гранатометом. Танки мы использовали вместо тягачей: тащили на них двенадцать салазок с оружием и провиантом. Противотанковые пулеметы были установлены на полугусеничных машинах; они же помогали нам вытаскивать грузовики из сугробов. В спицы огромных мотоциклов «цундапп» попадал снег, и они не могли продолжать движение. Завершали нашу колонну три противотанковых орудия. С таким оружием мы могли отбиваться от партизан. А пулемет, зенитки и гранаты нужно было использовать, чтобы хотя бы на сутки задержать русские дивизии, в составе которых было несколько бронетанковых подразделений. Если бы мы и выиграли бой, все равно пришлось бы отступать дальше.

Протяженность фронта в нашем секторе составляла не более ста километров. И по всему его периметру были расставлены полки вроде нашего. А основные силы армии форсированным маршем отступали на запад.

Русские, совершившие прорыв южнее, пренебрегли нашим сектором. Не было смысла терять солдат, преследуя врага, который все равно отступает. Русская армия предоставила нас партизанам. Их численность постоянно увеличивалась. Было трудно себе представить, откуда их столько в стране, вроде бы находившейся под нашим контролем.

По приказу Сталина партизаны, неожиданно нападая на нас, затрудняли отступление. Они использовали снаряды замедленного действия, минировали трупы наших солдат, нападали на поезда с провиантом, оказавшиеся в изоляции отряды и на сборные пункты, безжалостно обращались с пленными. Но сражений с боеспособными частями они избегали. Партизаны вполне заслужили данного им немцами названия — террористы. Своими действиями они достигли того, что было не под силу регулярной армии.

Вермахт постепенно склонялся перед мощью превосходившего его во много раз врага. Партизанское сопротивление ухудшило ситуацию на фронте, а тыл больше не отвечал на наши призывы. Украина относилась к нам сочувственно, но и здесь стали действовать партизанские отряды, сформированные по приказу Москвы. Перед населением Украины встал выбор: кого поддержать? Партизаны расправлялись с молодыми украинцами, которые еще недавно с пониманием относились к нам, или записывали их в свои отряды. Невидимая война без снисхождения и жалости брала верх.

У диверсионных войн нет лица. Как и во время революций, появляются невинные жертвы, заложники и совершаются непродуманные действия. Люди начинают убивать в отместку за то, что произошло или могло произойти. Это лишь подливало масла в огромный костер. Во имя марксистской свободы украинцам пришлось изменить отношение к нам. Они превратились в злейших врагов Германии. Война приняла тотальный характер, в ней стали применять метод «выжженной земли». Мы уже не щадили города и села: ведь сами превратились в преследуемых. А нас-то и подавно никто не жалел.

Именно на вершине этой и без того невыносимой войны наш полк нес свою страшную службу.

Над сугробами повисла тишина. Лишь изредка ее нарушал вой таежного волка. Десять человек постоянно несли караул: они всматривались в даль из избы, меньше всего напоминавшей укрепленную крепость, или с башен танков, покрытых снегом и льдом. Иногда они отваживались выйти на разведку в лес, хотя боялись заходить далеко.

Партизаны уничтожали печи в избах. Они думали, что так мы умрем от холода. У некоторых изб не было и крыши: она либо сгорела, либо ее сняли. Возможно, партизанам просто не хватило времени полностью уничтожать деревни до нашего появления. Но изб все равно оставалось слишком мало для нас. Приходилось бродить в поисках крыши над головой. Мы жгли все, что попадало под руку, но возникала опасность, что загорится сама изба. Больше никто не хотел тратить силы на то, чтобы собирать в лесах хворост. Солдаты, проклиная дым, который мог выходить лишь через распахнутые двери, собирались в кучку и пытались спать стоя, хотя их сотрясал кашель.

Но так было лишь в тех избах, в которых оставалась крыша. Там, где ее не было, проблем с дымом не возникало, но согреться в них было совершенно невозможно. Тем, кто был поближе к очагу, грозило сгореть заживо, и им приходилось отодвигаться, а другие, сидевшие всего в пяти метрах, ощущали лишь теплый воздух. Температура не поднималась выше минус двадцати.

Через каждые два часа к окопам шел новый отряд, а часовые, белые от мороза, возвращались обратно. Зима разгулялась не на шутку. К тому же мы страдали от грязи. О намерении помочиться приходилось объявлять всем присутствующим. Тогда остальные держали под мочой замерзшие руки. Часто она заживляла порезы.

Рано утром, пока еще не закончилась полярная ночь, я приступил к несению караула. Небо было таким же черным, как над Темпельгофом в день бомбардировки. К концу смены оно окрасилось необычным розовым цветом. К трем часам пришла смена.

Глаза щипало, нос я совсем отморозил — нужно было чем-то его прикрыть. Мы, будто чикагские гангстеры, надевали на лица маски: поднимали доверху воротники и завязывали голову шарфами. Через час розовое сияние сменилось фиолетовым, а затем серым. Снег тоже посерел, а затем потемнел — и так до следующего утра. С наступлением темноты столбик термометра резко падал, часто до тридцати-сорока градусов. Все наше оборудование пришло в негодность: бензин замерз, машинное масло сначала превратилось в пасту, а затем в клейкую массу. Из лесу доносились странные звуки: это трещали деревья под тяжестью снега. А когда температура падала до минус пятидесяти, начинал трескаться и камень. Наступили ужасные времена.

Зима во время войны… Мы уже успели позабыть, что это значит. А теперь она навалилась на нас будто гигантский пресс, готовый сокрушить все под собой. Мы сжигали все, что было способно гореть. Лейтенанту пришлось оборонять от сорока пехотинцев наши сани.

— Сани пойдут в топку! — кричали они.

— Назад, — орал в ответ лейтенант. — В лесу полно деревьев.

Пехотинцы смотрели на него непонимающим взглядом: какой толк в санях, если все перемерзнут до смерти?

В лес направился отряд добывать хворост. Они, будто привидения, вернулись с охапками и бросили в костры, которые начали затухать. Нельзя было допустить, чтобы огонь потух. Мы молили Господа, чтобы русские не пошли в атаку: ведь никаких мер к обороне мы не предпринимали.

Самое ужасное — это, конечно, караул. Если будешь стоять не двигаясь, рискуешь замерзнуть живьем. В девять часов снова наступила моя очередь. Мы — пятнадцать солдат — стояли на карауле в развалинах избы. Первые полчаса хлопали друг друга по плечам, чтобы разогнать кровь. А вторые полчаса стали настоящей пыткой. Двое упали в обморок. Мы вытащили закоченевшие руки из рукавов шинели и неумело пытались привести их в чувство. Рукавицы, сшитые из кожи и шерсти, покрылись дырами и были уже ни на что не годны. Боль от рук распространялась по всему телу. Четверо солдат перенесли потерявших сознание поближе к костру, сиявшему в темноте. Появись русские, и они могли бы взять нас голыми руками. Некоторые из нас просто сходили с ума, бегали вокруг и рыдали, как дети. Несмотря на приказ, я бросил пост и побежал в ближайшую избу. Протиснувшись через плотную толпу солдат, остановился у самого костра и, скривившись от боли, упал на колени, а затем протянул сапоги прямо в угли. Те сразу же потрескались. От боли из-за контраста между жаром и холодом я закричал. Но таким был не я один, другие стонали еще громче.

Наконец был получен приказ двигаться дальше. Замерзшее оружие казалось хрупким, как стекло. Никто не покрыл себя славой, сражаясь против русских. Мы вели другой бой — бой против мороза, усталости, грязи и вшей. Этот бой и стал частью повседневной жизни.

Мороз унес три жизни. Трижды подразделения последнего караула возвращались с недвижными телами. Воспаление легких, общее обморожение, физическая слабость не позволяли сопротивляться морозу. Троих принесли к теплу слишком поздно. Пятерых удалось вернуть к жизни, вливая в них алкоголь.

Мы покрыли окоченевшие трупы снегом, воткнув в могилу палку с каской. На то, чтобы переживать, времени не было. Те, кто, к собственному удивлению, еще оставался в числе живых, окоченевшими пальцами пытались завести промерзшие насквозь двигатели. Положение оказалось отчаянным. Моторы не заводились.

Фельдфебель Шперловский изо всех сил нажал на педали «цундаппа», но тот, несмотря на то что на него навалилось восемьдесят кило весу, не поддавался, а затем педаль с хрустом сломалась. Даже металл не устоял под действием стужи. Мы развели под танками огонь, чтобы нагреть их, прежде чем пытаться завести. Для измученных пехотинцев возня с машинами была настоящей пыткой. Весрейдау и тот потерял терпение. Сапоги он обвязал дерюгой, найденной во время отступления.

— Надо было держать мотор работающим на холостом ходу всю ночь! — воскликнул он. — Это же так просто. Беспечность нас погубит.

Мы слушали его, но на лицах ничего не отражалось. Для многих смерть стала избавлением от мук.

Через полчаса послышалось чихание могора. Кому-то удалось завести полугусеничную машину. Водитель позволил мотору прогреться, а затем принялся разогревать коробку передач. После двухчасовых мучений наша колонна выступила в путь, получив приказ сохранять минимальную скорость. Пока машины не прогрелись, пришлось тащиться за ними пешком.

В полдень несколько машин встало. Пришлось и нам остановиться. Радиаторы пострадали оттого, что в них залили чистый спирт. Пришлось их чинить, используя запасные части, если, конечно, удавалось их найти. Чаще всего мы латали дыры чем попало. Пока одни трудились, другие открыли консервы. Мясо можно было рубить топором, пюре напоминало цемент, вино превратилось в кирпич.

Вынужденная остановка стоила нам лишнего часа. Согласно указаниям, полученным по радиосвязи, в нашем распоряжении был еще час на то, чтобы соединиться с основными подразделениями наших войск.

Мы проходили по территории двух оборонительных постов: два круглых окопа и три-четыре избушки, вросшие в землю Нам никто не вышел навстречу. Казалось, все здесь покинуто. Вероятно, солдаты спят, пригревшись у огня. Мы послали на разведку небольшой отряд. Через пять минут один из солдат, запыхавшись, вернулся к колонне:

— Господин капитан, беда! Там никого в живых… Ужас какой-то! Все мертвые.

Присмотревшись, мы увидели, что двери изб взломаны, а у одной из них лежит четыре или пять трупов.

— Партизаны! — закричал кто-то. — Только что расправились со всеми!

— Недавно здесь шли бои, господин капитан. Бандиты небось до сих пор не побросали оружие.

Еще один взвод направился ко второму блиндажу. Раздался продолжительный взрыв. Над укреплением взметнулся гейзер земли и бревен. Весрейдау громко выругался и побежал к окопу, из которого вился дым. Мы бросились за ним. Троих солдат разорвало на кусочки. Двоих невозможно было узнать, третий еще дышал, из его тела струилась кровь. Вместе с ними лежали трупы четырех немецких солдат, которые были убиты еще до нашего появления.

— Осторожно, мины! — крикнул Весрейдау.

Его слова передавались от одного к другому. Солдаты остановились у второго блиндажа, но войти не решались.

Шестеро изувеченных трупов, почти полностью раздетых, лежало в море запекшейся крови. Над некоторыми издевались так, что смотреть было невозможно. Солдаты, прошедшие битву под Москвой, Курском, Брянском и Белгородом, повидавшие разного, закрыли лицо руками и вышли. Такого ужаса нам видеть не доводилось.

Приняв все меры предосторожности, мы оттащили трупы. На двоих были установлены мины. Мы покрыли их бревнами: времени и сил рыть могилы не было.

Все мы считали действия партизан совершенно бессмысленными. Весрейдау провел церемонию прощания с восемнадцатью убитыми. Мы сняли шапки и каски и с обнаженной головой стояли в снегу.

«У меня был товарищ…»

Погребальная песнь отозвалась среди русского мороза тысячью голосов. Ни флагов, ни музыки не было — лишь одно страшное оцепенение.

Дух отмщения, стоявший за действиями партизан, разрушил последнее взаимопонимание солдат двух армий, которое еще оставалось между нами. Предательских действий мы не могли понять.

Колонна снова выступила в путь. Проезжая центральный блиндаж, мы увидали торчащий из земли плакат, на котором углем было выведено: «Месть».

Мы ехали еще не менее часа. Снег заглушал звук наших моторов, зато отдаленные звуки были слышны хорошо. Неожиданно до нас донеслось стрекотание автомата. Весрейдау и еще два офицера, бывшие с ним, приказали остановиться. Мы отчетливо услышали звук стрельбы. Километрах в десяти западнее разворачивался бой. Нам приказали ускорить темп движения. Танкисты решили вырваться вперед, но офицеры не позволили им покинуть колонну. Мы должны держаться вместе. Я сидел в третьих санях, которые тащил танк. За нами шел мотоцикл со сломанной трансмиссией.

Грохот пушек усилился. Неожиданно Весрейдау остановил колонну и вышел на местность свериться с картой. Танки отцепили от саней, и они двинулись к полю боя. Мы направились за ними так быстро, как только могли. Впереди на мотоцикле «БМВ» ехал Весрейдау, сзади преодолевал сугробы вездеход с 80-миллиметровой зениткой.

Задыхаясь, мы бежали по следу тракторов. Они намного обогнали нас, и те, кто на них ехали, вступили в бой с противником за десять минут до нашего появления. Мы услышали автоматные очереди, которые в морозном воздухе казались громче, чем обычно.

К нам подъехал мотоцикл.

— Рассыпаться по лесу, — приказал капитан.

Мы помогли мотоциклу выбраться из сугроба, в котором он застрял, а затем побежали мимо деревьев. Нехоженый снег трещал под нашими ногами. Танков уже не было видно.

Через двадцать минут мы заняли ближайший окоп. Приказано было охранять дорогу: обычно по ней проходило множество войск.

На этот пост, как и следовало ожидать, ранее напали партизаны, возможно, тот самый отряд, который расправился с теми солдатами. Но к счастью, в данном случае обороняющиеся успели вовремя отреагировать. Из двадцати двух солдат, удерживавших пост, шестеро были ранены, а двое убиты. На снегу лежало двадцать мертвых партизан.

Раненые партизаны пытались спастись в лесах. Но все они были задержаны и расстреляны. Только двоих взяли в плен. Они вращали глазами, как загнанные волки, и отвечали на вопросы одно и то же:

— Мы… не… коммунисты.

За кого они нас принимают? Или они и впрямь ничего не знают? Впрочем, и такое возможно. Они выглядели как звери, которых ведут на бойню. Говорить с ними было невозможно. Наши солдаты приготовились к отмщению.

Весрейдау переводил взгляд с партизан на нас. Он еще раз допросил их, но толку от этого было мало. Наконец его терпение лопнуло. Он безразлично махнул рукой. Наши схватили пленных и тычками погнали впереди себя. Партизаны от вида оружия потеряли голову и бросились бежать, пока их не уложили на землю выстрелы.

Пост просто чудом удалось спасти. Согласно рассказу находившихся там солдат, на них напали не меньше двухсот партизан. Два часа длился бой. Теперь защитники поста получили приказ об эвакуации.

День и так выдался не самый хороший, а в конце его, через десять минут после нашего отбытия, произошел еще один случай. Мотоцикл, шедший во главе колонны, на расстоянии тридцати-сорока метров перед танком, вернулся на дорогу, с трудом пробиваясь сквозь сугробы. За ним следовал танк. Неожиданно раздался взрыв. С ветвей со стеклянным звуком попадали сосульки. Танк вынесло с дороги. От взрыва машину разворотило. Показались всполохи пламени. Те, кто находился на санях, немедленно отреагировали. Один из офицеров вспрыгнул на корпус танка, чтобы спасти танкистов, которые получили тяжелые ранения. К нему бежали остальные. А пехота встала по обеим сторонам дороги, готовясь отразить внезапное нападение. Танк окутал черный дым. Мы были бессильны помочь экипажу. Поливали танки из огнетушителей, но огонь внутри разгорался все сильнее. Мы поскорее оттащили сани: из бензобака танка вылилось огромное количество горящего топлива, разлившегося по снегу. С бессильной яростью офицеры и солдаты смотрели, как заживо сгорают три солдата. Запах жженого мяса смешался с запахом бензина и масла. Двое сидевших в мотоцикле за несколько секунд проехали по тому же месту. Видно, их шины лишь чудом не задели детонатор. Они тоже смотрели на танк, а по спине их струился холодный пот. Колонна бросила горящий танк, от которого начали взрываться снаряды. Сгорели тяжелые салазки и кое-какое оборудование. Тем, кто ехал на них, пришлось искать места в грузовиках. Колонна сделала крюк, чтобы не попасть под пулеметный обстрел. А два танкиста погибли, даже не получив возможности защититься. Три года они находились на фронтах и заслужили вечную память.

Мы оставили эту землю советским войскам, которые преследовали нас по пятам. Так закончился последний европейский крестовый поход.

Даже перед лицом опасности мы продолжали думать о невыносимом морозе. Вскоре произошло соединение нашего подразделения с основными силами дивизии. Это случилось в городе Бобруйске, имевшем важное стратегическое значение. Саперы заминировали участок между проволокой и траншеями. В Бобруйск добрались и другие пехотные полки, а также бронетанковый взвод «Тигров». Присутствие «Тигров» вселило во всех надежду. Они напоминали стальные крепости. Ни один советский танк не мог с ними тягаться.

В Бобруйске призвали и нескольких гражданских служащих вермахта. Совершенно неожиданно для себя они оказались в центре боя. Раньше для них Россия была похожа на обустроенный город, где можно укрыться от мороза и вдоволь поесть, если, конечно, поддерживать связь с провиантскими отрядами. А вечера проводить с очаровательными украинками, которых здесь множество. Они уже готовились в спешке отбыть в более спокойное место со своим начальством. Нам же выпала честь защищать любовные гнездышки бюрократов. Но мы умерили свою ярость, так как слишком устали и проголодались, и побыстрее забрались в теплые избы. Здесь нас поджидала пища, питье и была предоставлена возможность вымыть ся. Ламп или свечей в избах не было, но эти райские уголки прекрасно освещались светом печки, в которую мы кидали что попало.

Через несколько часов после нашего прибытия мы растопили несколько тонн снега и, раздевшись, принялись соскребать с себя грязь. Стирали штаны, белье, рубашки. Неизвестно, когда снова представится такая возможность. Ее нельзя упустить. Кому-то удалось обнаружить коробку с туалетным мылом. Мы бросили его в самые большие корыта.

По очереди, засекая время по секундомеру, плескались в пенной воде. Каждому по две минуты, и ни секундой больше! Вода выплескивалась из корыта на пол избы, где собралось тридцать чумазых солдат. В корыта подливали все новую воду. В темноте мы и не заметили, как посерела пена, доставлявшая нам столько восторга.

Закончив мыться, мы опрокинули воду из корыта в дыру, проделанную в избе. О том, чтобы выйти наружу, и речи быть не могло: градусник показывал минус пятнадцать, а все были раздеты. Вылив воду, мы разломали корыта и пустили их на топливо. Гальс принялся жевать кусок мыла. Смеясь, он объяснял, что соскребает грязь с внутренностей: они такие же грязные и в них столько же вшей.

— Пусть теперь заявится хоть полк русских. Я чувствую себя обновленным, — заявил он.

Неожиданно растворилась дверь. В избе тут же повеяло холодом. Мы заругались на вновь пришедших. Но руки солдат, стоявших у порога, ломились от деликатесов. Просто пища богов! Солдаты сложили поклажу на гору мокрых шинелей. Связка перченой колбасы, буханки ржаного хлеба, банки с норвежскими сардинами, вяленая ветчина. Восемь-десять бутылок — шнапс, коньяк, рейнское вино. Сигары…

Солдаты продолжали опустошать карманы шинелей. Наши изумленные крики сотрясли стены.

— Откуда это у вас? — спросил кто-то.

— Эти чертовы бюрократы припрятали. Нашему повару такое и не снилось. Готовы были сбежать с этим добром, когда мы пришли. Как они разозлились! Сказали, что доложат о том, что мы украли их собственность. Кого они пытаются провести? Я скажу им, куда засунуть их рапорт!

Все принялись уплетать деликатесы. Глаза Гальса вылезли из зрачков.

— Не ешьте мою долю, — сказал он, натягивая мокрую одежду. — Я должен сам это увидеть. Принесу еще. Они что же, думают, мы будем подставлять грудь под пули, а они тут жрать станут до отвала! Не выйдет!

Гальс завернулся в телогрейку и вышел на мороз. С ним пошел Зольма — молодой солдат, наполовину венгр, наполовину немец. Он попал в армию примерно при тех же обстоятельствах, что и я. В это время пастор Пфергам при помощи обер-ефрейтора Ленсена и Гота, второго номера, поделили пищу. Пришлось разрубать бекон кирками: штыки оказались слишком тупыми. Пфергам оставил свою религию на восточном берегу Днепра и теперь ругался, как язычник.

— Только подумайте! Сколько кишок мы выпустили этой штукой, а тут она не может справиться с паршивым беконом!

— Одолжи у взрывников динамит, только побыстрее!

Всем досталось поровну. Товарищеский дух вермахта не умер. При обычных обстоятельствах мы бы поостереглись доверять друг другу, а сейчас каждый чувствовал себя в ответе за всех. Бюрократия, царившая в спокойной обстановке Бобруйска, скорее не разгневала, а удивила нас. Мы считали справедливым похитить у них деликатесы. Мы еще стремились к порядку, о котором столько говорилось в учении национал-социализма, и не считали за людей тех, кто припрятал еду, пока солдаты умирали в боях.

Пфергам разглагольствовал на эту тему, не переставая жевать.

Солдаты живут настоящим: ведь за нами постоянно охотятся. И слишком долго рассуждать — пустая трата времени. Если есть что пить и есть, почему бы не воспользоваться этой возможностью, почему бы не любить, а не слагать серенады о волосах девушки или ее глазах. Время не терпит. Любая минута может оказаться последней.

Мы положили порции Гальса и Зольмы им в каски. Опустошая бутылки, затянули песни. Наши друзья, в которых проснулась жадность, так и не вернулись. Их поймали, когда они вырывали из рук чиновника бутылку коньяка, и дали шесть дней карцера. Позднее Гальс не мог без ругани вспоминать о своей выходке.

Спокойная ночь… Тихая ночь… Рождественская ночь! По лабиринтам траншей севернее Бобруйска гуляет ветер. Роты занимают позиции, подготовленные войсками, ушедшими на запад к границе с Бессарабией еще два дня назад. Вскоре наверняка начнутся бои Крах Южного фронта вынудил нас отступить и перегруппироваться. К нам неотступно приближались советские войска. В сектор прибывали все новые подкрепления. Мы предчувствовали, что схватка будет жестокой.

Вокруг была холмистая и лесистая местность. Танки и подвижная артиллерия застыли в кустарнике. Мы опустошили все склады с провиантом. Командир устроил трехдневную попойку в качестве компенсации за предстоящую резню.

Наступило Рождество 1943 года. Несмотря на жалкое положение, нас, будто детей, которых давно лишили радости, охватили ностальгические чувства Под стальными касками зашевелились давние воспоминания. Одни заговорили о мире, другие о детстве, которое было еще в недалеком прошлом. Они пытались говорить твердым голосом, но голоса предательски дрожали. Весрейдау обошел окопы, поговорил с солдатами и сам не смог отрешиться от воспоминаний. У него, несомненно, были дети, с которыми он хотел бы провести время. Иногда он замолкал, глядя в темное небо. На его длинной шинели застыли сосульки, будто украшения рождественской елки.

В течение этих четырех дней единственной нашей проблемой был холод. Находившиеся на линии взводы постоянно сменяли друг друга, а ночи, бывшие особенно тяжелыми, делились надвое. Но с каждым днем все чаще уходили в госпиталь солдаты с воспалением легких. Да и меня дважды вносили в избу и приводили в сознание. На лицах, особенно в уголках губ, появились болезненные трещины. К счастью, еды хватало. Поварам дали указание включать в пищу как можно больше жира. Провиант прибывал регулярно, и наш повар, Грандск, готовил жирные супы, полные масла.

Несмотря на неудобства, эти меры приносили плоды. Повара выучились секретам стряпни у русских. Кроме того, мы мылись в бане, переходя от горячего пара к холодному душу. Наши сердца едва не переставали биться, но такой контраст действовал благотворно.

— Воспользуйтесь этим на всю катушку, — говаривал Грандск. — Ешьте до отвала и радуйтесь. Ведь в Германии даже дети голодают.

К несчастью, Грандск не ошибался. Как написала Паула в письме, дошедшем до меня всего за шесть дней, рационы питания в Германии сильно ограничили. С каждым днем мы все ближе подходили к границе, расстояние до дома становилось меньше.

Как-то утром по сигналу фельдфебеля мы, едва успев протереть глаза, выскочили из протопленной избы. На расстоянии двух километров от Бобруйска обнаружили соединение советских танков. Нас ударило словно топором мясника Каждый занял свою позицию.

На западе воздух сотрясли разрывы. На минное поле вступили русские танки, напоминавшие разъяренных быков. Теперь настала их очередь взлетать на воздух. Наблюдатели смотрели в бинокли Танки попытались уйти тем же путем, каким появились. Наша артиллерия молчала, предоставив дело минам.

Но три танка смогли все же пройти через минное поле и направились к городу. Они стойко выдержали огонь наших противотанковых орудий, даже не замедляя ход, но, когда по ним ударили 88-миллиметровые пушки закамуфлированных «Тигров», все три танка были поражены. Первый перевернулся, второй замер на месте, а третий повернул, открыв бок нашим противотанковым орудиям, которые снесли все его пушки. Однако ему все же удалось развернуться. Мы замерли, наблюдая за этим поединком. Теперь он шел прямо на минное поле. Взрывом танку оторвало гусеницы, из недр его вырвался чер ный дым. Выскочили два танкиста. Мы не стали стрелять. Оба русских зажали в руках пистолеты, готовые сражаться до последнего Но, не услышав выстрелов, они направились к нашим линиям, опустили оружие и подняли руки. Через секунду они перешли линию фронта. Пехотинец, назвавший их героями, ухмыльнулся, а русские улыбнулись в ответ. Их белые зубы напоминали зубы негра: так почернели от дыма их лица. Наши провели их в избу и дали шнапса. Их поведение так отличалось от партизан, что мы не испытывали к ним ни малейшей ненависти. Ленсен понаблюдал за ними и сказал:

— Если б здесь был Винер, он поднял бы за них тост.

На следующий день мы выслали саперов заново минировать поле. Приходилось полагаться на мины: людских ресурсов не хватало. На следующий день пришли подкрепления. К нам направили два румынских полка и венгерский батальон. Поддержку должна была обеспечить и эскадра самолетов, базировавшаяся близ Винницы.

— Готовится грандиозное представление, — заметил Пфергам. — Что-то не нравится мне все это.

Обер-ефрейтор Ленсен держался противоположного взгляда: подкрепления его радовали. Он считал, что красных нужно остановить именно здесь. Ему и в голову не приходило, что Пруссия вот-вот окажется в руках врага. Но и никто из нас в то время даже представить такое не мог.

Однажды ночью русские направили против наших позиций азиатов. Они должны были разрядить минное поле. На танки русские очень рассчитывали, а поскольку людей они не жалели, то часто посылали для выполнения подобных задач своих солдат.

Эта акция русских конечно же провалилась. Минное поле взорвалось под кричащей толпой, а тех, кто выжил, мы расстреляли. Трупы быстро коченели в такую стужу, так что зловоние не распространилось далеко.

Русские даже не попытались использовать артиллерию, чтобы помочь азиатам. Значит, мы правильно оценили положение. Но теперь уже нельзя было ставить мины, так как русские стреляли по любой движущейся мишени. Удалось закопать лишь немного мин, но, к сожалению, наши потери при этом тоже были велики. Да и особенно надеяться на мины не приходилось.

А на другой вечер, когда мороз стал невероятно крепок, русские снова пошли в атаку. Мы стояли на позициях. Температура упала до минус сорока. От холода многие падали, не успев даже вскрикнуть. Выжить в такой обстановке было просто невозможно.

Но и атакующие русские страдали не меньше. Мороз не давал им даже раскрыть рот, чтобы крикнуть «Ура!».

Обе стороны были готовы покинуть поле боя. Металл ломался с поразительной легкостью. Советские танки продвигались вдоль фронта, но в тридцати метрах от передовой нарывались на мины. Их уничтожали и «Тигры», открывавшие огонь с постоянных позиций. Замерзшие русские в беспорядке отходили под непрерывным обстрелом. Их офицеры, думавшие, что из-за мороза мы не сможем обороняться, ради атаки готовы были на любые жертвы.

Мне удалось спасти руки от мороза. Я засунул их прямо в рукавицах в пустые ящики из-под боеприпасов. Те же, кто вынужден был работать руками, — например артиллеристы — рано или поздно обращались к врачу с тяжелыми обморожениями. Многим ампутировали конечности.

Такой мороз простоял три недели. Русские ограничивались музыкой и речами, в которых призывали сдаться.

К концу января холод немного спал, его уже можно было выносить. Временами столбик термометра поднимался всего до минус пятнадцати. Но ночью по-прежнему стоял убийственный мороз, однако, делая частые смены, нам удалось выдержать. Мы знали, что вскоре русские возобновят наступление.

Как-то ночью, вернее утром, часа в четыре или в пять, свистки снова призвали нас на позиции.

К нам с ревом приближалась армада танков Т-34. Их наступлению предшествовала артподготовка, причинившая Бобруйску значительный ущерб и вызвавшая массовую эвакуацию мирного населения. Нам удалось завести двигатели наших танков — пятнадцати «Тигров», десяти «Пантер» и дюжины «Марк-2» и «Марк-3»: мы целый день накануне прогревали моторы. В начале наступления два танка «Марк-2» были уничтожены русской артиллерией.

Снова возникла опасность прорыва.

Мы залегли в окопах и ждали наступления красной пехоты. Пулеметы и противотанковые орудия пока молчали.

Двигатели закамуфлированных «Тигров» работали на холостом ходу. Когда в поле обстрела попадал русский танк, «Тигр» поджигал его. Русские медленно двигались к нам, уверенные в себе, и стреляли наугад. Может, им бы и удалось деморализовать нас, если бы мы видели поле боя. Но оно скрылось в дыму. Первая волна советских бронетанковых сил захлебнулась в пятистах метрах от наших позиций: они не выдержали обстрела «Тигров», «Пантер» и противотанковых орудий.

«Тигр» был настоящей крепостью. Огонь врага не причинял ему ни малейшего вреда. Толщина его брони спереди достигала пятнадцати сантиметров. Единственным недостатком этого танка оставалась малая мобильность.

За первой волной пошла вторая, более плотная. Теперь на нас шла пехота.

Мы с пересохшими ртами ждали, приложив приклады винтовок к плечу и припася гранаты. Сердца усиленно бились.

Неожиданно произошло чудо. В небе показалось тридцать наших самолетов. Как и было обещано, в атаку пошла винницкая эскадра. Им было нетрудно прижать атакующих к земле. Ни одна бомба не пропала зря.

Из траншей донесся крик: «Да здравствует победа, да здравствует люфтваффе!» Кричали мы так громко, как будто бы пилоты могли нас услышать. Мы открыли огонь из всех орудий, но русские, несмотря на громадные потери, не отступали. Пошли на врага и немецкие танки.

Воздух наполнился грохотом гусениц и едким дымом, запахом пороха и горящего бензина. Наши крики сливались с криками русских, дрогнувшими перед лицом неожиданного сопротивления.

Мы видели, как величаво двигались наши «Тигры», как они обстреливали вражеские танки. Новая атака самолетов люфтваффе. На этот раз они применили ракеты и 20-миллиметровые пушки.

Русская артиллерия не прекращала обстрел наших позиций. Несколько человек погибло, но мы не придали этому значения, тем более что орудия вскоре замолчали.

Разгром русских завершила вторая эскадра немецких самолетов, роскошь, о которой мы не могли и мечтать. Мы бросались друг другу в объятия. Нас переполняла радость. Еще бы! Целый год мы отступали перед превосходящими силами врага.

Ленсен кричал, будто в него вселился дьявол:

— Говорил же я вам: все получится! Я говорил: мы выдержим.

О наших подвигах сообщалось в сводках командования. Фронт на румынской границе удалось удержать. После нескольких месяцев непрерывных атак, несмотря на мороз, германо-румынские войска отразили русское наступление и уничтожили тонны вражеского вооружения.

Наглядным доказательством наших достижений была масса искореженного металла и трупы, лежавшие перед нашими глазами. В течение месяца Красная армия наступала по всей 400-километровой линии фронта шестнадцать раз. Учитывая, что три недели боевые действия практически не велись, все эти атаки пришлись на одну неделю. В пяти случаях русские были разбиты, и лишь в одном районе они почти добились успеха. На юге им удалось совершить прорыв, но их окружили и либо перебили, либо взяли в плен.

В нашем же секторе никто не отступил ни на шаг. Нас распирала гордость. Мы снова доказали, что, имея хорошее вооружение и проведя тщательную подготовку, мы можем удерживать превосходящие силы врага, который никогда не продумывал как следует свои боевые операции.

Часто в трудные минуты Винер напоминал нам о неудачах русских. При виде горящего вражеского танка на его лице появлялась ухмылка.

— Вот дурак, — говаривал он. — Так глупо попался. Лишь количеством им удастся нас победить.

Солдаты «Великой Германии» были награждены тридцатью Железными крестами. Столько же было выдано танкистам, вполне заслужившим эти награды.

Глава 14

Снова в Польше

Но наши успехи продолжались недолго.

Несколько раз дивизия вынуждена была спасаться бегством и несла тяжелые потери. Часто взятыми у нас частями заделывали бреши. И с этим ничего нельзя было поделать.

Наш же взвод наслаждался долгожданным периодом относительного спокойствия. Жизнь вообще показалась бы раем, если бы не необходимость жить на казарменном положении. Нас заставляли заниматься шагистикой, как новичков. Мы чуть не взбунтовались.

Взвод занимал позиции, расположенные в трехстах километрах от передовой. Лагерь был раскинут на берегах Днестра, километрах в пятидесяти от Львова. В этом месте река узкая. Когда мы прибыли, только что вскрылся лед. Повсюду по воде плавали льдины. Но кое-где лед еще стоял, а под ним шумела готовая вырваться наружу река.

Вид открывался прекрасный: бледно-голубое небо, заснеженные вершины гор на горизонте. Целых два месяца мы наслаждались переходом от темной украинской зимы к мягкому климату Восточной Галиции.

Снегопады были значительные, но мороз был небольшой, да и казармы наши отапливались. В них царила чистота. Правда, из-за экономии топлива температуру не повышали выше десяти градусов.

Мы находились в большом лагере, организованном с присущей пруссакам энергией. Он представлял собою сто пятьдесят деревянных зданий, поставленных в строгом порядке. На каждом была вывеска с номером. Вблизи, в заснеженных лесах, виднелось кирпичное здание, некогда примыкавшее к деревне, находившейся рядом. Сейчас здесь располагалось наше командование. Никому и в голову не приходило, что Германия истощила свои ресурсы. После хаоса, царившего на фронте, организованность и необходимость отдавать отчет за каждый шаг заставляли нас чувствовать себя дикими животными, загнанными в клетку.

Лагерь находился неподалеку от большого поля. На нем учились манипулировать оружием новобранцы. Они овладевали искусством, которое производит такое грандиозное впечатление на парадах и столь бесполезно в бою.

Но новобранцам нравилось. Мы же с Гальсом испытывали такое чувство, будто вернулись на полтора года назад, в Польшу. Казалось, с тех пор прошло уже десять лет. Наша усталость не скрылась от внимания новичков. Они принялись демонстрировать свой энтузиазм, чтобы показать, что теперь настала их очередь показать нам, как следует воевать.

Ничего. Несколько ночей в грязи, ранения и полевые госпитали заставят поубавиться их удали. Мы сами через это прошли. Они вскоре узнают, что война не всегда вызывает такой же восторг, как взрыв учебных гранат во время тренировок.

Фюрер наскребал последние ресурсы. Пришлось отправить на фронт полицаев. Этим престарелым рекрутам приходилось несладко. Вид полицейского, ползущего по земле на брюхе, доставлял нам такое удовольствие, что мы почти забывали о невзгодах. Офицеры полиции не могли ничему научить подчиненных, и передали эту задачу вермахту. А те уж отыгрались на славу. Молодым рекрутам приходилось нелегко: они часто попадали в руки тех, кому доставляло удовольствие подчеркивать свое превосходство.

Да и наша жизнь не была такой уж безоблачной. Перед тем как оказаться в казармах, нам пришлось проделать утомительное путешествие. Километров пятьдесят шагали по обледеневшим русским дорогам, грузились в грузовики, добрались до Могилева. Здесь погрузились на поезда (для нас предназначалось два состава, оба в отвратительном состоянии) и проделали в вагонах остаток дороги до границы с Бессарабией, затем до Львова, а оттуда на грузовиках добрались до лагеря.

На отдых нам дали двое суток. За это время следовало привести в порядок обмундирование и вооружение. Во время первой проверки офицеры были недовольны состоянием нашей формы — а ведь мы терли ее щетками и выбивали. Но гимнастерки потеряли первоначальный цвет. Серо-зеленый превратился в зеленовато-желтый. Повсюду виднелись дырки и красноватые прожженные пятна. Сношенные сапоги больше не блестели. У многих отвалились каблуки. Для офицеров такая неряшливость казалась просто пощечиной, на которую никак невозможно было не отреагировать.

Они безумно раздражались и начинали придираться к нам. А неподалеку маршировали одетые во все новое новобранцы — бывшие школьники и полицейские. Гремела в морозном воздухе веселая песня:

Нет в мире ничего прекраснее Моего Тироля.

Но вместо Альп за их вынужденной веселостью наблюдали Карпатские горы.

Один из офицеров остановился перед ветераном-ефрейтором, полы шинели которого были усеяны дырками.

— Назовите имя и номер, — крикнул он.

— Фреш, господин офицер, — ответил ветеран и назвал свой номер (его надо было знать наизусть).

Фреш… Что-то зашевелилось у меня в памяти. Фреш, Фреш… Постойте. А не тот ли это парень с глуповатым видом, которого я помню по переправе через Днепр? Что еще понадобилось от него офицеру?

Фреш стоял по стойке «смирно» метрах в десяти от меня и смотрел вдаль, как это требовал устав. Его лицо скрывала тяжелая стальная каска. Офицер чувствовал свое превосходство над этим много повидавшим солдатом, на шинели которого вместо пуговиц была вставлена проволока. Шинель он застегнул криво. От глаз офицера это укрыться не могло. Но туг, вопреки обычаю, вмешался наш лейтенант. Он напомнил офицеру, что пришлось испытать нашему подразделению.

— Однако, господин лейтенант, у вас не было недостатка в пуговицах.

Лейтенант не знал, что на это ответить.

— А кроме того, господин лейтенант, ефрейтор Фреш даже не потрудился правильно застегнуть шинель.

Наступило тягостное молчание. Лейтенант бросил на Фреша сочувственный взгляд. Но что он мог поделать? По роте пробежал гневный рокот.

— Смирно! — рявкнул офицер.

Фреш получил двадцать дней карцера и несколько гауптвахт. Он вышел из рядов и встал на место тех, кому было назначено наказание. Проверка закончилась. Налево! Шагом марш! Наши роты отправились шагать по лагерю. А Фреш застыл на месте. Он стал для нас символом несправедливости. Вечно на него сыпались все шишки! Через десять дней всем выдали новую форму. А Фреш по-прежнему ходил в лохмотьях. Он не умел ненавидеть. На лице его всегда была написана глуповатая ухмылка и желание услужить.

Ветеран как-то заметил:

— Этот Фреш кроткий, как Диоген. Если уж он не заслужил победы, то в рай должен попасть наверняка.

«Рота, вперед! На землю! На ноги! Бегом марш! Вперед! На землю! На ноги, лицом ко мне!» Застывшая обледеневшая земля царапала нам руки и колени. Но мы успели побывать под обстрелом русских «катюш», и любое задание вызывало у нас смех. Мы распластались по земле и, опершись на локоть, лежали и ждали, что будет дальше. Такое поведение вызвало целый поток ругательств. Вся рота была наказана. Мы должны были теперь проползти по всему периметру лагеря. Раздавались приглушенные ругательства. Инструкторы-офицеры выбились из сил, пытаясь привести нас в порядок.

Весрейдау, с отвращением наблюдавший происходите, затеял с офицерами, возглавлявшими лагерь, спор. Но он мог бы поберечь свою глотку. Сверху уже поступил приказ, отменяющий глупую муштру для солдат, уже побывавших на передовой. Теперь мы должны были, как в сорок первом и сорок втором, маршировать сплоченными рядами и вести войну до победного конца.

Походы были долгие. Мы проходили парадным маршем целые села и орали песни. Это делалось с целью произвести впечатление на местное население. Впечатление мы произвели, но не то, на которое рассчитывало командование. Мальчишки приветствовали нас, а девушки улыбались.

Но рутина не кончалась. Нам даже пришлось учиться отступать бросками назад. Такое в бою всегда пригодится.

Каждый четвертый день с пяти до десяти вечера был выходной. Мы наводняли Невоторечную и Суречную, две деревни, ближе всего находившиеся к лагерю. Крестьяне часто зазывали нас в дома и давали выпить, а иногда и поесть. Многие развлекались с девушками, отнюдь не проявлявшими застенчивости. Этих нескольких часов свободы было достаточно, чтобы позабыть про любые неприятности.

На следующий день мы снова возвращались к учениям, которые нам уже порядком опостылели. Несмотря на это, мы подчинялись приказу. Возможно, другого выхода нет, рассуждали мы. Мы еще верили, что любой приказ не подвергается сомнению. А что, вдруг и вправду эти учения помогут нам побыстрее выиграть войну?

Наконец-то нам выдали новую форму. Некоторые мундиры отличались от тех, к которым мы привыкли. Нам выдали блузы, вроде тех, которые сейчас носят французские солдаты, штаны в складочку, напоминавшие костюм для игры в гольф. Но новую форму выдавали главным образом новобранцам. «Великая Германия», считавшаяся элитной дивизией, сохранила обмундирование старого образца. Нам даже выдали новые ботинки, что еще больше подчеркивало привилегированное положение дивизии.

Но вскоре радость от новой формы сменилась разочарованием. Качество ее было намного хуже, чем прежней. Мундиры оказались из хилого материала, напоминавшего картонку. Сапоги изготовлены из жесткой низкосортной кожи. На лодыжках она ломалась, а не собиралась. Хуже всего дело обстояло с бельем: оно было сделано из такой ткани, что чувствовалась она только в тех местах, где была сшита вдвое — на кайме и швах. Новые носки, в которых мы так нуждались, оказались из какого-то синтетического материала.

— Ну уж нет, благодарю покорно, — заявил Гальс. — Русские носки мне больше нравятся.

Новые носки были намного длиннее прежних, но грели меньше. Они были изготовлены из нейлона — тогда про него мало кто слыхал.

Мы перевели на новые сапоги массу гуталина со склада, чтобы они приобрели солдатский вид.

Все же нам гораздо приятнее было носить новую одежду, пусть и из синтетики, чем прежние лохмотья. Перемена в обмундировании произвела впечатление и на местных жителей: увидев нас, они решили, что дела у вермахта идут на поправку.

Гальс, неотразимый в своей новой форме, в очередной раз влюбился в миловидную польку. Он не мог не влюбляться и каждый раз во время отдыха с ума сходил от любви.

На этот раз он донимал нас рассказами о том, как ухаживает за своей полькой.

— От твоей потаскушки нам тошно, — пожаловался Ленсен. — Поцеловал бы и убежал. И все дела!

Линдберг усмехнулся. Он вспоминал последнее свидание, на которое они пошли с Ленсеном, Пфергамом и Зольмой. Они загнали в амбар польку, которой было не меньше сорока. И она охотно поддалась их страстному порыву. Четыре часа они провели с ней.

— Когда мы еще были заняты делом, — радостно рассказывал нам Зольма, — приходил муж. Он смеялся вместе с нами и говорил: «Для меня мамаша уже слишком стара. Рад, что она подошла вам!»

Они выпили с ее мужем.

— Ваша полька просто свиноматка, — возмутился Гальс. — А вы — стадо кабанов. Никакой романтики.

Его слова потонули во взрыве хохота. С нами смеялся и пастор Пфергам — а что ему оставалось делать, хотя любовные успехи нашей роты внушали ему растущие опасения.

Я не особенно отваживался на приключения. Похлопал двух девчонок по попкам, но дело этим и ограничилось. Ведь я продолжал любить Паулу и часто ей писал. Я ничего так страстно не желал, как отпуска. От вида обнаженного тела мне становилось не по себе. Вспоминалось виденное на поле боя: трупы, из которых торчат кишки. Я предпочитал платоническую любовь в письмах. Паула для меня была совершенно особенной, не такой, как другие, хрупкой, чудесной. Ее нельзя распотрошить — так я, по крайней мере, думал.

Был еще случай, который дал товарищам основание вдоволь надо мной посмеяться.

Мы отдыхали в Суречной. Стояла отличная погода, правда немного морозная. Мы пребывали в веселом расположении духа. Правда, хотелось есть. Нам теперь давали в столовой такие маленькие порции, что из-за стола мы вставали голодными. Обычно крестьяне были не прочь продать нам еду в обмен на бумажки. Правда, выглядели они как фальшивые банкноты. Деньги нам давали в качестве добавления к карточкам, полагавшимся оккупационным войскам. Легче всего было с яйцами.

В Суречной мы разделились. Гальса с полькой оставили в Невоторечной. Село находилось в непосредственной близости от лагеря, и солдаты уже освободили его от излишков продовольствия. Мы решили прошагать лишние пять километров до Суречной, также расположенной на Днестре, и пройтись по окрестностям, попытать удачу на хуторах, расположение которых каждый солдат знал наизусть.

Я зашагал по дороге, шедшей между двумя заснеженными холмами. Еще сейчас в моей памяти жива эта картина. У подножия холма замерзший прудик, по которому ходят желтые утки и никак не могут понять, что случилось с водой. Я повернул направо. Передо мной возникло несколько разномастных деревянных построек.

Я уже направился к одной из них, когда со двора показалась женщина, одетая как средневековая крестьянка. Мы улыбнулись друг другу. Она что-то сказала, но я не понял.

— Guten Tag, Frau. Ei, bitte?[12] — попросил я.

Я не думал, что она поймет, если я заговорю по-французски. А как по-немецки «яйца», может, и знает.

— Ei, ei, bitte.[13]

Она, не переставая улыбаться, подошла поближе. Женщина что-то говорила, но мне были непонятны и ее слова, и ее жесты. Я лишь улыбался в ответ. Она жестом пригласила меня идти за ней, и я повиновался. Мы подошли к амбару. Она стала карабкаться по приставной лестнице, наказав мне держать ее. Я во все глаза смотрел на проворную хозяйку хутора. Увидав это, она махнула рукой, чтобы я следовал за ней. Преодолев робость, я начал взбираться вверх. В соломе было полно кур. Полька согнала их и собрала несколько яиц. Ухмыляясь, она подошла ко мне, держа еще теплые яйца в руках, и засунула их мне в карманы.

— Danke schön, danke schön![14] — лепетал я, пятясь к лестнице.

Я сделал попытку ретироваться, но она вцепилась в меня и не отпускала.

У меня оставалось два выхода: или поскорее смыться, рискуя сломать себе шею, упав с лестницы, или перейти в контратаку и бросить противника в сено, которого повсюду было предостаточно.

Но я соображал слишком медленно. Сельская куртизанка, весившая килограммов на десять больше, чем я, опрокинула меня навзничь и принялась расстегивать молнию на брюках. Яйца в карманах превратились в яичницу, а винтовка отлетела к стене.

Если бы в этот момент меня видел фюрер! Уверен, меня тут же вышвырнули бы из «Великой Германии» и направили в штрафной батальон.

Молодость одержала верх. Мне удалось вырваться. Я броском метнулся вниз по лестнице и жестом велел распутнице раздобыть щетку или, на худой конец, губку. Надо же мне хоть брюки почистить! Иначе фельдфебель устроит мне такой нагоняй!

Продолжая застенчиво улыбаться, дама повела меня в дом. Мы спустились в подвал и оказались в темной комнатушке с низким потолком и крохотным оконцем. За перегородкой хрюкали свиньи. Так вот откуда шел тошнотворный запах! Возле дверей, на скамье, покрытой тюфяком, сидела старуха. Она окинула меня взглядом с головы до ног и улыбнулась. Сомневаюсь, знала ли она, кто такие немцы. У бревен, стоявших в середине комнаты, играли дети. Моя совратительница принесла в деревянном ковше воды.

Я собрался приняться за брюки, как полька стянула их и с изумительной ловкостью мгновенно застирала. Я хмурился, пряча улыбку, опасаясь вызвать новый любвеобильный порыв. По-моему, польским крестьянкам явно не хватало мужской силы. Я распрощался, поднеся руку к козырьку.

Старуха, шамкая беззубым ртом, продолжала улыбаться, а молодая, гремя утварью, выудила откуда-то яйцо и преподнесла мне в качестве сувенира. Денег она не взяла.

Я ушел, рассыпаясь в благодарностях.

Я уже дошел до калитки, когда растворилась дверь и женщина окликнула меня с порога. В руке она держала винтовку, мою винтовку, которую я поставил у стола и забыл.

Какое унижение!

Я снова принес тысячу благодарностей, в глубине души понимая, что еще долго старуха с молодухой будут вечерами вспоминать происшедшее. Я не мог себе этого простить! Ну не кретин ли я? Чудом уцелел под Белгородом, ни разу не был ранен и, оказывается, все это только ради того, чтобы мне в штаны вцепилась польская мамаша.

Ценой какого самопожертвования мне удалось добыть одно яйцо, рассказывать товарищам я не собирался.

— Что ж ты молчал? — допытывался впоследствии Ленсен. — Мы бы все отправились туда, и она бы отвалила нам поросенка, ручаюсь!

Весна наступила неожиданно. Положение на Восточном фронте ухудшалось, а мы продолжали тренировки, будто атлеты, готовящиеся к соревнованиям. Как ни странно, объем занятий сократили. Часто нам давали целых полдня отдыха. Они действительно нам были необходимы, чтобы отправиться на поиски пищи. Порции еще больше урезали. В двух ближайших селах почти ничего не осталось, приходилось ходить на большие расстояния, чтобы восполнить недостаток калорий, но такие походы отнимали у нас все силы.

Мы даже попробовали ловить в Днестре рыбу. Но подходящего снаряжения у нас не было, да и как ловить местную рыбу, мы не знали. Трижды с нами ходил капитан Весрейдау, который, со свойственной ему изобретательностью, бросал в реку взрывчатку. Это давало результат. Из некоторых прудов мы извлекали довольно большую рыбу.

Произошел и несчастный случай. Два солдата отправились на поиски пищи и исчезли. Их приятели сказали, что они пошли в горы. Два дня прошло, а о них так ничего и не было известно. И в деревнях никто о них не знал. Стало ясно, что это дело рук партизан. Мы отправили на их поиск два отряда, и те наткнулись на партизан. Пятеро наших было убито. Но пропавших обнаружить так и не удалось.

Красная армия уже вторглась в Польшу и все ближе подходила к нашему лагерю. Вскоре мы окажемся в зоне боев. Мы старались побольше времени провести на солнце и ждали приказов. Гальс с каждым днем все больше увязал в любовных приключениях. Все свободное время он проводил со своей девушкой. Он называл ее невестой. Часто я ходил с ним, но так и не присмотрел никого. Мы неплохо проводили время. Гальс не уставал повторять, что скоро мне дадут отпуск и я снова увижу Паулу. Когда я видел, что они жаждут уединения, то предоставлял им такую возможность.

Война, казалось, позабыла о нашем существовании. Но одним прекрасным утром мирное течение жизни оказалось прервано. Любовным похождениям настал конец. В лагере лихорадочно закопошились. Роты укладывали вещи и готовились к отправлению. Взревели моторы.

— Да что такое творится? — удивились мы.

— Шагом марш! Поторопитесь! Мы уходим!

Мы и осознать ничего не успели, как нас погрузили на серо-голубые грузовики и мы двинулись на север. Лагерь подожгли. В весенний воздух взлетели облачка дыма. Что же ждет нас впереди?

В грузовиках не умолкали разговоры. Что происходит? Почему лагерь уничтожили? Где вообще проходит линия фронта?

Примерно в десять колонна с солдатами «Великой Германии» остановилась. Дорогу перегородили стволы деревьев. С ветвей свисало нескольких тысяч почек. Птицы, не знавшие о нашем прибытии, продолжали себе петь и летать над грузовиками. Прибывший на мотоцикле офицер связи передал приказы командирам, сидевшим в «Фольксвагене».

Послышались отдельные выстрелы и шум самолетов. Раздались свистки.

— Внимание! К нам приближается вражеская авиация!

Самолеты русских не тратили времени понапрасну. Над нами их кружило уже пятнадцать. Грузовики остались стоять на дороге. Офицеры закричали на водителей, которые не знали, как им поступить. Наконец, они поняли, что делать, и отвели машины за вал.

Началась бомбежка. Мы смотрели, как летят бомбы, и следили за раздающимися взрывами. Издалека бомбы напоминали толстые стрелы. Самолеты разделились на две группы. Вторая сбросила бомбы после того, как отбомбилась первая.

Один грузовик поднялся в воздух, и его обломки посыпались на нас. Вспыхнуло пламя, и мы отползли подальше, а потом поднялись и со всех ног бросились бежать с дороги, которую обстреливали из артиллерии и автоматов.

Второй налет настиг убегающих. Теперь все бросились врассыпную, напоминая марионеток, у которых оторвались веревочки.

Самолеты развернулись и улетели. Восемнадцать наших они сожгли. Атака началась так быстро, что мы и не успели даже сообразить, что происходит. Когда вернулись на место катастрофы, то не переставали бросать взгляды в небо: ведь враг мог прикинуться, что уходит, а на самом деле затаился и ждет случая атаковать снова.

На дороге, раскисшей от весенних дождей, лежали завалы из искореженных машин и трупов. Внутренности их разносило на семь-восемь метров. А ведь еще пятнадцать минут назад над дорогой пели птицы.

Всего за пятнадцать минут наша колонна, состоявшая из тридцати грузовиков, в которых ехало три роты, потеряла двадцать солдат и восемнадцать грузовиков. Было еще трое раненых в тяжелом состоянии.

Мы собрали останки мертвых и захоронили их. Среди убитых оказались Гот и Дунде, оба они получили крест за храбрость на втором фронте на Днепре. Они были нашими друзьями. Еще сутки назад мы смеялись вместе.

Мы набились в оставшиеся грузовики, едва выдерживавшие такую перегрузку. Солдаты были везде: на подножках, крыле, на капоте и бамперах. Грузовики ехали со скоростью не больше тридцати километров в час, но все равно два из них сломались. Тем, кто находился в них, пришлось остаток пути проделать пешком.

Они присоединились к нам через шесть часов, на границе с Румынией. Мы готовились к кровавой бойне под Винницей в промежутке между Центральным фронтом, где произошел прорыв, и Южным, который еще держался. По пути на наших солдат напали партизаны — русские и поляки. Но к счастью, их удалось уничтожить. Солдаты забрали у партизан лошадей, взяли и тех, которые остались в соседних деревнях.

Стояла теплая солнечная погода. Мы снова возвращались в Россию, забрав у румын несколько грузовиков, предназначенных для гражданских нужд. Машины были старые, на них красовались названия фирм, и мы не успели их замазать. Наш взвод погрузился в английский фургон, выпущенный еще где-то в 1930 году.

Глава 15

Возвращение на Украину

Последнее окружение. — Гибель капитана Весрейдау. — Беспорядочное бегство

Мы вступили на землю Украины. Она еще не высохла после таяния снегов, и нам приходилось с большим трудом переваливать через липкую грязь. Но погода стояла отличная, и мы шли, раздевшись по пояс.

По пути получили новые приказы. Теперь нам следовало идти не в Винницу, а восстанавливать сообщение между тылом и фронтом, нарушенное партизанами. Их отряды было приказано уничтожать. Действительно, атаки партизан парализовали и без того затрудненный подвоз продовольствия и боеприпасов. Сборный пункт в Виннице следовало сохранить в качестве отправной точки для новых наступлений германской армии, с тем чтобы устранить клин, которым врезались русские в Польшу перед Львовом, и восстановить связь с севером, который еще продолжал стоять.

Наши роты вместе с другими частями начали борьбу с партизанами в тылу. В остальном мы представляли собой подвижной отряд: предполагалось, что будем немедленно приходить на помощь туда, где особенно велика была угроза.

Однако подвижность наша зависела от машин, а про них я уже рассказывал. Постепенно мы бросали их и передвигались верхом или на велосипедах, шины которых приходилось набивать травой. Лошадей и велосипеды мы отбирали у тысяч беженцев — украинцев, цыган, польских поселенцев. Иногда среди них были и партизаны, прикидывающиеся крестьянами. Но в какие-то моменты они стреляли в спину немецким солдатам, что приводило к неразберихе. Предполагалось, что мы потеряем самоконтроль и будем мстить беженцам, а те, в свою очередь, перейдут на сторону наших противников. С точки зрения врага цель оправдывала средства.

К концу мая мы загнали в ловушку в лесных массивах крупный партизанский отряд, состоявший из четырехсот хорошо вооруженных бойцов.

Даже хищные животные боятся вооруженных людей. Но те, кто спасался от нас, даже и вообразить не могли, что породили врага, отвага которого сравнялась с той, которую проявляли они.

Нервы наши были на пределе. Несмотря на то что многих снова охватила апатия, становилось ясно, кто трус, а кто храбростью спасает свою жизнь. Для нас это было уже не боевое крещение, а обычное дело, правда опасное: медали за героизм вручали, как правило, посмертно. Мы уже выпили свою чашу ужаса и вдоволь повидали остекленевших глаз тех, кто получал медали. И об этой стороне жизни знали уже все.

Мы стали фаталистами и лишь вымученно смеялись. Те, кто посильнее, убедили себя: всем нам суждено умереть, так не все ли равно когда? Те же, кто был не столь силен, стремились отсрочить последнюю минуту до смерти и глядели на мир расширенными глазами, черными, как дула винтовок. Остальные — то есть большинство — от страха покрывались потом. Он стекал по синтетическим рубашкам, тек по ногам и по израненным рукам. Они боялись. Их страх сводил на нет любые доводы. Время для них словно останавливалось.

Этот страх уходил, как только мы сталкивались лицом к лицу с врагом. Первые выстрелы поднимали занавес. Начиналась драма, поглощавшая все чувства. Падают первые, и напряжение падает вместе с ними. Все теряет свой смысл. Слышно лишь, как хрустят под ногами ветви.

Наш командир, фельдфебель Шперловский, указывает на признаки, по которым можно определить, что здесь прошел большой отряд. Многочисленные следы от потухших костров указывают, что мы приближаемся к большому партизанскому лагерю. Как бы не нарваться на мины! Надо следить за каждым шагом и как следует смотреть вокруг. Низкие кусты вполне могли укрыть проволоку со взрывчаткой. Каждый метр приходилось проходить с осторожностью. Низко, на уровне верхушек деревьев, прошел самолет. Мы замерли от страха: вдруг начнется бомбежка. Наконец, раздался короткий свисток, и мы упали навзничь. В конце тропинки стояло сооружение из бревен — настоящая крепость. Завязался бой.

Шперловский приказал Баллерсу и Принцу забросать крепость гранатами. Принц был одним из солдат зенитного расчета Ленсена. Но сегодня в нем не было необходимости, поэтому Принц тащил взрывчатку. Баллерс вообще напоминал мертвеца. Он карабкался по другой части дороги. Мы молча наблюдали за ними.

Кто такие эти Баллерс и Принц? Двое солдат, неизвестно откуда взявшихся? Хорошие они или плохие? Полны ли они ненависти? Любит ли их Бог или он на стороне их врагов?

Это просто два человека. Они, такие же безумцы, как и мы, стали нашими друзьями. При обычных обстоятельствах, не на войне мы вряд ли бы захотели с ними дружить.

Здесь же от каждого их шага зависело многое. У нас сильнее бились сердца. Два безвестных солдата, одни из нас, стали для каждого более важными, чем самые близкие родственники. Мы как бы перевоплотились в них. Повернись все иначе, и они бы наблюдали за кем-то из нас. Не важно, чего мы им желали. Лишь бы они остались живы.

Они отошли уже на довольно большое расстояние. Может, подошли поближе к смерти. Просто листья скрывают ее от нас. Я еще видел их. Неожиданно Принц выпрямился и швырнул свою поклажу в крепость, а затем бросился на землю.

От взрыва содрогнулся весь лес. Раздалось долгое эхо. Птицы взлетели и испуганно захлопали крыльями. Принц не добросил: образовалась воронка, сверху которой лежали семь-восемь метров досок партизанского укрытия.

— Дерьмо, — процедил фельдфебель сквозь зубы.

— Там никого нет, — сказал кто-то. Теперь я увидел Баллерса. Он бежал, потом тоже швырнул взрывчатку и замер. Среди деревьев взметнулась вспышка. Лес будто застонал от потрясения. Теперь птицы не летели. Баллерс привстал, как и Принц, находившийся чуть поодаль. Их фигуры выделялись на фоне развороченной земли. А позади уже ничего не было: крепость партизан исчезла с лица земли.

— Сюда, друзья, — крикнул Баллерс, радуясь совершенному подвигу. — Здесь нет никого!

Мы побежали к нему. Баллерс нервно смеялся. Из кустов донесся какой-то свист, затем еще раз, и еще. Принц побежал к нам, а Баллерс бросился на землю.

Партизаны как львы сражались в кольце, которое мы постепенно сжимали вокруг них. Три роты — то есть пятьсот-шестьсот солдат — сражались с опытным противником. Партизаны настолько умело организовали свою позицию, что приблизиться к ней было равносильно смерти.

Двое наших нарвались на мины. Их тела взлетели к ветвям деревьев, на которых уже распускались листья. Мы без конца подвергались обстрелу из четырехствольных пулеметов. Мы попытались вырыть окопы, но в земле попадались одни корни, и вместо атакующей позиции получилась оборонительная, которая не могла бы выдержать прорыва неприятеля.

Лишь зенитки, которые стреляли почти вертикально, могли достигнуть неприятельской позиции. К сожалению, партизаны выдерживали наш обстрел. У них были две-три гаубицы, возможно захваченные у немцев. От снарядов вырывало с корнем деревья. Определить, откуда стреляют, было трудно, а значит, невозможно и уничтожить орудия. Десять раз мы начинали атаку и каждый раз возвращались на свои позиции, оставляя раненых. Позже мы узнали, что Весрейдау сделал все, чтобы нам в помощь направили моторизованные и бронетанковые части. Но близко их не было, так что пришлось обходиться своими силами. На помощь фронту посылалось все без остатка.

Прошел час ожидания и усиленных атак. Наш командир решил рискнуть. Оставив вокруг укрепленного партизанского лагеря дюжину солдат, он сосредоточил остальных против самой слабой точки противника — клинообразной траншеи, которую удерживали сорок партизан, вооруженных винтовками и пулеметом. По его приказу пятьсот солдат бросились на врага, используя гранатометы. Такой удар заставил неприятеля дрогнуть.

В ходе наступления погибло семь или восемь солдат. Но превосходный маневр увенчался успехом, и мы не жалели о потерях. Я шел во второй шеренге, за которой двигались еще два взвода. Когда мы достигли вражеской позиции, с партизанами было покончено. Около сорока из них еще пытались сопротивляться, но ливень гранат уничтожил до трети из них. Остальные погибли от штыков тех, кто первыми достиг лагеря. Мы шли у них по пятам. Еще один взвод двигался справа. В траве и кустах раздались стоны. Пахло порохом, гарью и кровью. Я увидал, как из землянки выскочили партизаны и принялись вслепую стрелять по нашим, которые от радости потеряли соображение. Возникла паника. Я, как и все остальные, принялся стрелять. В меня три раза стрелял высокий русский, но не попал, затем он бросился ко мне, что-то крича и размахивая винтовкой, указывая рукоятью в воздух. Ко мне подошли двое наших и выстрелили в русского. Он упал, пытаясь перезарядить винтовку, но мы бросились к нему и забили его прикладами. Под ударами он умер.

А у блиндажа завязалась рукопашная. В разгар боя взорвалась то ли мина, то ли граната, в воздух взлетели и немцы и партизаны. Но бой продолжался. Слышались крики, стоны, выстрелы. Через минуту мы оказались в центре боя. Одному из тех, кто сражался рядом со мною, взорвавшаяся мина оторвала руку. Партизаны и немцы, прижатые к бревенчатой стене, сражались ножами, кирками, камнями. Обер-ефрейтор попал русскому в лицо киркой. Келлерман стрелял по партизанам, укрывшимся за двумя гаубицами, от которых мы столько выстрадали. Многим русским, наверное не меньше половины сражавшихся, удалось спастись. Те же, кто не унес ноги, присоединились к убитым.

Мы подобрали оружие и продовольствие, уничтожили гаубицы (не тащить же их с собой!) и похоронили семьдесят наших солдат. Затем ушли, неся раненых на носилках из ветвей. Вечером мы добрались до лагеря и выпили все спиртное, что достали, пытаясь залить водкой память о кровопролитном дне.

На Украине весна. В одиннадцать темнеет, но уже через несколько часов наступает рассвет. Стоит отличная погода: дует теплый ветерок, который предваряет удушающую летнюю жару. Но, хотя погода и будила в нас мысли о мире, война, которая лишь на время была парализована зимой и таянием снегов, снова маячила на горизонте.

Русские господствовали в бледно-голубом небе. Мощь их авиации была огромной. Люфтваффе ограничивалась лишь необходимостью обороны немецких городов и удовлетворением растущих потребностей Западного фронта. Вылазки наших пилотов становились равносильны самоубийству: слишком велико было преимущество противника. Немногие победы, которые нам удалось одержать, были результатом невероятного героизма. Неприятель господствовал и в небе и на земле. В тылу сражались равные: германская армия и партизаны.

Мы постоянно посылали небольшие отряды. Каждая вылазка заканчивалась столкновением. На каждом холме, в каждом доме скрывалась или мина, или засада. У нас кончился транспорт, горючее, запчасти. Новых поставок не было. Несмотря на авианалеты, обозы пробивались — но не к нам, а к фронту. Да и там, прибыв на передовую, они лишь чудом могли добраться до частей, которым предназначался провиант. Большей частью их запасы поглощались ордами изголодавшихся солдат, отступавших перед огневым валом.

Мы получили лишь десятую часть необходимого, да и то с большим риском. Как и прежде, питались за счет местных жителей. Но у них и без нас ничего не было. Наше появление не вызывало ни у кого восторга. Проблема продовольственного обеспечения встала в полный рост. Поскольку весна только началась, овощи и фрукты еще не созрели, а охота была для нас опаснее, чем для дичи.

Остатки трех наших рот укрылись в деревушке. В перерывах между боями мы почти голые спали на земле. Кто спит, тот не чувствует голода. Для нас было важно, чтобы эта пословица стала реальностью.

С приближением самолетов все бросались в укрытие, а когда авиация скрывалась, мы снова подставляли солнцу костлявые тела. В полудреме мы глядели в небо и ни о чем не думали. И правда, зачем? Мы полностью порвали с прошлым. Воспоминания о мирной жизни были для нас тем же, что о прочитанных когда-то книгах. На войне мы научились ценить маленькие радости жизни. Сегодня солнце отняло у нас гуляш, колбасу и просо. Почты тоже не было.

Мы лежали на украинской земле, спокойные и мирно настроенные. Может, завтра привезут продукты. А может, бензин и запчасти. Вдруг даже придет почта… письмо от Паулы… А может, останемся только мы, земля, небо и солнце… Что толку. об этом думать.

Как-то в передатчике раздался сигнал «SOS». Пост на границе с Румынией сообщал, что попал в окружение партизан. По мнению вермахта, мы, как уже было сказано, оставались частью моторизованных частей, которые в любую минуту должны были прийти на выручку. А значит, должны постоянно передвигаться и быть готовы к тому, чтобы быстро прибыть в пункты, расположенные в радиусе до двухсот километров. Пост, подавший сигнал о бедствии, находился на расстоянии ста шестидесяти километров. Да и позвали нас лишь потому, что офицерам говорили, что в случае необходимости они могут положиться на нас. На самом же деле мы располагали всего четырьмя грузовиками, которые едва передвигались, гражданским фургончиком, мотоциклом и вездеходом. Весрейдау волосы рвал на себе от гнева.

Не теряя времени, мы бросились к тем, кто нуждался в помощи. С собой захватили как можно больше автоматов. В каждом грузовике было два «Шпандау», готовых к бою. Больше всего мы боялись самолетов. С максимальной скоростью наш отряд передвигался по отвратительным русским дорогам, поднимая брызги грязи. Проехав километров пятьдесят, мы наткнулись на полуразрушенное село. Жители со всех ног бросились бежать. Вид у нас был и впрямь зверский. На выезде из деревни первый грузовик сбил собаку, а второй — неизвестно откуда выскочившую свинью.

Я находился в третьем грузовике и смог вдоволь насладиться сценой. С грузовика спрыгнуло пять-шесть пехотинцев. Чтобы прекратить страдания свиньи, они забили ее штыками. Струйки крови окатили палачей; они связали свинье ноги и подвесили ее восьмидесятикилограммовую тушу сзади грузовика.

Мы снова отправились в путь: надо было догнать остальных. Вскоре свинья покрылась грязью. Пыль смешалась с кровью. Но нам было плевать. Те, кто останется в живых, полакомятся за ужином свининой. Зиг хайль!

Мы оказались в странной местности. Вокруг высились черные холмы с жидкой растительностью. Земля казалась черной и твердой как камень. По такому ландшафту мы ехали километров тридцать.

Только мы выехали из этого района, как поступил сигнал «Воздух!». Наши солдаты заметили самолеты сквозь верхушки деревьев, слева. Грузовики остановились на обочине. Здесь их прикрывали деревья. Весрейдау в бинокль оглядывал небо, но так ничего и не увидел. Надо немного подождать. Пехотинец из третьего грузовика, чтобы не терять время даром, вспорол тушу свиньи и избавился от требухи. Мы снова завели моторы.

Через несколько километров над нами действительно показались самолеты: деревьев поблизости не было. Они снизились и летели прямо над головой. Нас охватила паника. Но, приглядевшись, все увидели, что это «Мессершмит-109-Ф». Но никому и в голову не пришло кричать «Ура!» люфтваффе: слишком уж мы перепугались.

К четырем часам достигли района боевых действий. Опасаясь осады, мы едва ползли. Возглавлял отряд вездеход Весрейдау. Два разведчика не отрывали глаз от пыльной дороги и окружавших нас гор.

Неожиданно перед нами открылась долина. Мы остановились, заглушили моторы и тут же услышали треск пулеметов. Сомневаться не приходилось: мы на месте. Вдалеке виднелась деревня. В предчувствии опасности сердце снова заколотилось в груди.

Конечно, враг знал о нашем приближении. Водитель первого грузовика заметил, как вездеход командира на головокружительной скорости вылетел из-за поворота, но едва он успел преодолеть открытое пространство, как впереди на дороге разорвался снаряд. Все бросились на землю, а грузовики направились в первое попавшееся укрытие. От второго разрыва на дороге образовалась яма. Поднялось облако пыли. Нас обстреливали 37-миллиметровыми снарядами. Затем по первому грузовику была дана пулеметная очередь. Но все, к счастью, уже вышли из-под обстрела.

Ландшафт местности не позволял различить врага. Тем, кто ехал на вездеходе, просто повезло. Лишь чудом укрытый за деревьями 37-миллиметровый пулемет партизан не открыл огонь сразу же, как заметил вездеход. Дорога была перекрыта стволом дерева.

Мы установили две зенитки и начали обстреливать пулемет противника. Вскоре он замолчал.

Мы установили целую дюжину пулеметов. В результате огонь партизан, стрелявших со стороны холмов, был подавлен. Солдаты, пробравшиеся сквозь кусты, начали карабкаться по холму. Минометный обстрел не прекращался. Поразить противника мы не могли и действовали только на устрашение. Мы подвергали огню все вероятные очаги сопротивления. Наконец обнаружили и партизан.

— Вот мерзавцы, — шепнул Смелленсу Принц. — Решили просто пострелять ради забавы. Ну, мы им покажем.

Наша рота обстреляла партизан из гранатометов. В местности, зажатой между холмов, гранаты разрывались с ужасным грохотом. Затем вражескую позицию полил огнем пулемет — мы узнали его по звуку. Еще двух бросков гранат стало достаточно, чтобы принудить партизан к бегству. Одного из них сразил выстрел.

— Вот ублюдок! — крикнул Принц. — Даже тошно стрелять в таких придурков. Сидел бы себе дома и ждал, пока закончится война. Будь я на их месте, я бы и пальцем не пошевелил. И ты, Сайер, правда?

Дом! Да, сидеть бы себе дома и ждать, пока закончится война…

Я согласно кивнул.

— А теперь придется их перестрелять, — сказал Принц. — Вот мерзость.

С позиции врага доносились крики. Слева тишину весеннего дня прервал грохот пулемета и гранатометов. Неожиданно один из русских приподнялся по пояс и открыл огонь из пулемета. Стрелял он наугад, но одного из наших ранило в руку, а второго отлетевшей рикошетом пулей — в икру. Пулемет сразил русского.

Два партизана выскочили из окопа. Пулемет уложил их на землю.

— Ты видел? — спросил Смелленс у пулеметчика. — Ты попал в девчонку!

— В девчонку? А не врешь? Если уж бабы идут у них в бой…

Через несколько минут мы пересчитали убитых партизан. Шесть человек примерно нашего возраста. Среди них две красивые девушки, покрытые кровью.

От вида убитых нам стало нехорошо. Ведь надо же было, чтобы они встали у нас на пути!

Мы двинулись в деревню. За нами медленно шли грузовики.

Возможно, враг получил неверные сведения. Вероятно, русские переоценили нашу численность. А может, они испугались? Непонятно зачем они оставили почти выигранную позицию.

Солнце бросало яркие лучи на узкую пыльную дорогу. В начале колонны завязалась стычка между нашими солдатами и партизанами, засевшими на сельском кладбище. Кладбище было типично русским: повсюду синий, золотой, белый цвета. Гранатометы и легкие зенитные орудия разнесли кладбище. Два отряда выбили партизан и заняли территорию. Партизаны укрылись в избе, где хранилось зерно. На двери враг намалевал лозунг: «Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Чтобы побыстрее покончить с последним оплотом сопротивления, мы зарядили пулемет разрывными зажигательными пулями. После первого же выстрела крыша заполыхала. У партизан были лишь автоматы, но они не тратили пули даром.

От выстрела зениток крыша упала. Партизаны бросились бежать. Наши два отряда побежали к зданию, чтобы не дать русским уйти. У развалин полулежал бородатый старик. Он положил руку на плечо застреленного товарища и выкрикивал проклятия. Его не испугали наши винтовки, он продолжал грозить нам кулаком. Никому не пришло в голову его застрелить. Мы отошли на триста метров. Старика погребло под развалинами.

В небе показались вспышки. Первые ряды нашего отряда уже шли по улицам деревни и стреляли во все, что двигалось. Остатки партизан бросились к холмам. В этот момент они оказались без прикрытия, и нам удалось застрелить не менее двадцати бойцов.

Особенно много партизан уложил пулемет. Наконец стрельба прекратилась. К нам вышли люди с осажденного немецкого поста. Многие были ранены, двенадцать солдат погибли. Мы оказали первую помощь раненым и выгнали из изб жителей. Везде полыхали пожары.

Жители деревни стали их тушить. На это ушел час. Затем все они, и мы в том числе, собрали в одном месте мертвых. Увидев мужа, сына, возлюбленного, женщины кричали и плакали. Похоже, большая часть партизан жила в этой деревне.

Вскоре рыдания сменились проклятиями. Мы молча собрали своих убитых и раненых. Стоял такой прекрасный день. Трудно было поверить, что все это происходит на самом деле.

Гальс, тащивший раненого, всматривался в горный ландшафт. Птицы по-прежнему пели и весело летали в голубом небе. Мы напоминали изголодавшихся зимой животных, которые радуются весеннему солнцу и тому, что не надо искать ночлег. Происшедшее мы воспринимали как досадное недоразумение, которое лишь на время прервало мирную радость природы.

Жители же по-прежнему рыдали от отчаяния, а их брань, понять смысл которой мы не могли, досаждала нам.

Брошенный кем-то камень попал в лицо одному из наших раненых. Два пехотинца вскочили, потрясая ружьями.

— Вы, свиньи, перестаньте! Или мы в вас дырок проделаем!

Но ругательства не утихали. Особенно поразительно было видеть искаженные ненавистью лица женщин, которые потрясали кулаками.

Неожиданно в небе появились шесть советских самолетов. Русские воспрянули духом и закричали:

— Ура! Сталин!

Они показывали друг другу на самолеты. На их лицах была написана ненависть. Мы вспомнили и о своих убитых: о трагической смерти солдат, стоявших по линии отступления зимой. Лица изувеченных солдат, лежащих под темным зимним небом.

Во рту пересохло. Мы смотрели, как все усиливается гнев крестьян, заплативших слишком большую цену за бой, которого можно было бы избежать. Если бы поступил приказ стрелять, мы бы без колебания повиновались. Я видел, как у двоих уже затряслись автоматы в руках, а лица исказились от гнева.

Но тут появилась высокая стройная фигура Весрейдау, побелевшего от гнева. Он остановился в пяти метрах от русских и так на них посмотрел, что они тут же угомонились. За время долгих кампаний в России Весрейдау успел выучить русский. Он с той же вежливостью, какую требовал от солдат, приказал поселянам похоронить мертвых. Война, сказал он, скоро для вас закончится. Вы должны ждать, пока это произойдет, и ни во что не вмешиваться. Я и представить себе не мог, говорил Весрейдау, что на войне мне придется стрелять в невооруженных людей, которые пошли в бой, повинуясь лживой пропаганде. Тут его голос приобрел стальной оттенок. Он заявил, что дальнейшего буйства не потерпит. Я намереваюсь, сказал Весрейдау, вернуться в лагерь в полном составе. Если кто-то из моих солдат погибнет, вы все будете отвечать за это.

Речь Весрейдау произвела эффект разорвавшейся бомбы. Воцарился полнейший порядок. Раненые были похоронены.

Бензина в деревне было достаточно для возвращения на прежние позиции. Мы вернулись на дорогу. Раненых оставили на немецком посту. На следующий день их заберут санитары. Еще шестеро погибли. Они навсегда останутся в земле Украины.

Мы бросили последний взгляд на лица крестьян, исчезающие в облаках дыма, поднятых грузовиками. На смену радости пришло мрачное настроение. Впереди маячил только борт грузовика и нелепый окровавленный труп свиньи, усыпанный мухами.

Мы хотели, чтобы война закончилась и настал бы мир. Напоминали тяжелобольных, в которых вселяет новые надежды наступление весны.

Но война не прекращалась. Мир был лишь призрачным, и всегда находился кто-то, кто поджигал костер войны. Возможно, у них были на то причины, и очень веские.

Один из партизан, пока мы взбирались вверх по холму, перебежал дорогу и, заприметив нас, за десять минут успел приготовить ловушку. Мину он спрятал в рытвину, которых на дороге было множество. А затем, наверное, укрылся в отдалении и смотрел, что будет.

Вероятно, он видел ярко-желтую вспышку. Видел, как разлетелся на куски вездеход, шедший впереди. Дым колечками поднимался к небу, в котором улыбалось солнце. Солдаты вытащили раненых из изувеченного вездехода. Остальные приготовились к обороне.

Мы уложили Весрейдау и еще пятерых на земляной холм. Двое уже погибли. Еще у одного осколками оторвало ногу. Весрейдау был весь изранен, его тело было переломано. Мы сделали для него все, что было в наших силах. Ведь рота считала его другом. Нам удалось привести его в сознание.

Мы видели много смертей, но эта была не похожа на остальные. Лицо Весрейдау не искажала боль. Ему даже удалось улыбнуться. Мы подумали, что он выживет. Слабым голосом он обратился к нам. Он снова призвал нас сохранять единство, единство перед лицом всего, что предстоит нам вынести. Он показал на карман. Фельдфебель Шперловский извлек из него конверт, несомненно письмо родным. После этого прошла еще минута. Мы смотрели, как умирает наш командир. По лицам трудно было определить, что мы испытываем. Но молчание стало тягостным.

Жизнь еще двоих, ехавших в вездеходе, удалось спасти. Мы осторожно погрузили их на оставшиеся машины. Лейтенант Воллерс взял командование на себя. Ему удалось достойно организовать похороны нашего командира. Мы один за другим прошли у его могилы и отдали честь. У всех было такое чувство, будто мы потеряли человека, от которого зависит существование всей роты. Нас словно бросили.

Тем же вечером мы вернулись в одинокую деревню, где нас уже ждали товарищи. Весть о смерти командира всех потрясла. Нам всем угрожала смерть, но, что умрет Весрейдау, казалось нам таким же невероятным, каким маленьким детям может показаться смерть родителей. К любой другой смерти мы были готовы. Но никто не мог смириться с тем, что нашего командира ждет подобная участь.

Караульные в ту ночь чувствовали себя особенно беспокойно. Три наши роты сейчас казались, как никогда, уязвимы. Мы ждали помощи и поддержки, но командир наш умолк навсегда.

Кого же назначат новым командиром? От кого будет зависеть наша участь?

С первыми лучами солнца нам удалось передать сообщения в штаб. Прилетел «ДО-217». Нам приказали немедленно направляться на линию фронта, проходящую севернее.

Базу было приказано уничтожить вместе с деревней. Нельзя оставлять врагу ни малейшей возможности найти укрытие. Но горючего материала в нашем распоряжении не было. Пришлось поджечь соломенные крыши домов.

Затем наша моторизованная рота ушла — пешим ходом, погрузив боеприпасы на старые грузовики, оставшиеся в нашем распоряжении. Их защищали радисты и мотоциклисты. Через каждые десять-пятнадцать миль им приходилось останавливаться и ждать нашего подхода. На фронт мы прибудем или все сразу, или вообще не попадем.

Приказы были совершенно идиотские. Офицер, издавший их, понятия не имел, в каком состоянии находятся подвижные части, якобы готовые к любой опасности. Мы сделали все, что в наших силах.

Хуже всего было с продовольствием. Мы уже давно не получали провианта и лишь чудом добывали его себе: охотились, разоряли гнезда, пытались жевать растения, напоминающие салат. Иногда удавалось поймать брошенную лошадь. Но пяти сотням солдат пищи требуется немало. Так что каждый день мы сталкивались с одной и той же проблемой. Просили помощи по радио и постоянно слышали в ответ:

— Обоз уже выехал. Он должен добраться до вас.

Военная почта тоже исчезла в бесконечности. Мы не получали ни писем, ни посылок — ни малейшей весточки.

Солнце жарило вовсю. Положение наше стало отчаянным.

Вчера вечером мы успели съесть убитую свинью. Исчезла и бочка кипяченой воды из-под мяса: мы назвали ее «мясным бульоном», хотя мясом там едва пахло.

Мы отправляемся на фронт. Глаза у нас как у изголодавшихся волков. В животе пусто, пусто и в котелках. На горизонте не маячит надежда. Мы уже привыкли жить в полуголодном состоянии. Наши желудки перерабатывали пищу, которая за несколько дней сведет в могилу добропорядочного буржуа.

Теперь, когда наступил пост, наши чувства обострились до предела. Мы напоминали животных, которые ищут в пустыне, на кого бы напасть. Понадобится десять дней марша, чтобы из наших глаз исчез голодный блеск. Тогда, хоть в животе было пусто, мы все же надеялись, что найдем себе пищу. Россия же, в конце концов, не пустыня. Вокруг нас плодородные поля. Скоро наткнемся на какое-нибудь село и попируем на славу.

Шперловский и Ленсен вглядывались в карту. В нашем районе полно деревень. Значит, опасность умереть от голода нам не грозит. Но к несчастью, на карте изображался район, превосходивший по размеру всю Францию. Между двумя деревнями пролегает несколько сот километров. А сойти с пути, чтобы добраться до ближайшей деревни, означает еще несколько дней марша.

— Не о чем беспокоиться. — Ленсен не любил признавать поражение. — В степи полно деревушек, не отмеченных на карте. Есть еще и колхозы.

Мы получили приказ идти на север. Его нужно выполнять безотлагательно. Но там, где мы проходили, жрать было нечего.

Мы прошли уже много километров, но вокруг виднелись лишь невозделанные поля.

— На этих полях можно здорово подзаработать, если начать здесь что-нибудь выращивать, — заметил какой-то крестьянин из-под Ганновера.

Близ каждого села располагались огромные пшеничные поля. Но за ними простирались лишь лужайки, грязь и густой лес, пребывавшие в первозданном состоянии, — участки размером с французский департамент. Мы привыкли к большим расстояниям, воспринимая их как потенциальное поле боя.

Тем, кто вернется с войны на родину, придется несладко: ведь там до горизонта рукой подать. И нам, привыкшим к простиравшимся до самого неба полям, придется сидеть на участке земли, которая непременно кому-то принадлежит. Если б не эта война! Нам нравились бесконечные просторы, и мы долго еще с тоской вспоминали их после войны.

Если б только найти что-нибудь поесть!

После одиннадцатичасового привала мы возобновили марш. Словно таблетки, проглотили пшеничные колосья, приготовленные двумя днями ранее. Было у нас еще вареное просо, но уж на самый крайний случай. Оставалось хоть одно преимущество: от легкой пищи после обеда не клонило в сон.

Мы попивали теплую водичку из фляжек. Ручьи находились далеко, а пить воду из пруда казалось опасно: вдруг подхватишь малярию, тиф или что-то в этом роде, холеру какую-нибудь.

Чтобы поднять настроение, затянули песню Слова и мелодия разносились по пустым пространствам теплым летним ветром Но мы уже привыкли, что не слышим эха, как это было, когда мы пели в городах, где повсюду стены.

Мы пьем и пьем вино…

Здесь его столько,

Сколько и воды…

Нам-то особенно выбирать не приходилось. Вина не было, а воду следовало пить с осторожностью. — Рота, шагом марш!

И мы маршировали, не переставая петь для самих себя.

Постепенно сгустились сумерки. Колонна остановилась. Наши лица скрыла темнота. Казалось, мы и не прошли ничего, но уже засыпали на ходу.

С рассветом мы продолжили путь. Находившиеся на горизонте горы так и не приблизились к нам, хотя мы шли уже несколько часов по долине. Самые высокие холмы достигали человеческого роста. Время от времени попадались островки деревьев, вызывавшие у меня ассоциацию с африканскими оазисами. Они были маленькие. Ветер разносил повсюду красную пыль, как будто мы идем по раскрошенному кирпичу.

Мы уже давно плюнули на полагавшийся на марше порядок. Шли не тройками, а так, как было в обычае у партизан, разделились на компактные отряды, в которых один выходил вперед лишь до тех пор, пока с ним не поравняется следующий. Все валились с ног от усталости и замедлили шаг.

Мы перестали петь и болтать. Сил и дыхания хватало лишь на то, чтобы переставлять одну ногу за другой.

Но сколько нам еще идти?

Сапоги покрылись пылью, ветер покрывал грязью наши нечесаные волосы. Казалось, мы не сдвинулись ни на километр. Ритм шагов стал монотонным. Лишь время от времени у кого-нибудь в желудке бурчало от голодухи.

Поход был прерван событием, которое произошло после одиннадцатичасового привала. В небе появились два самолета Мы заприметили их еще раньше, но, к счастью, тогда они были далеко. Горизонт был огромный, и самолеты видны за версту. Теперь же оба они парили прямо над нами. Мы по привычке рассредоточились и приготовились к обороне. Вот и снова для кого-то настало время умирать… Что это за самолеты? Либо легкие бомбардировщики, либо разведывательные. Но что русские — это уж наверняка.

Оба самолета пролетели на высоте четырехсот пятидесяти метров. Рокот двигателей отдавался в наших пустых желудках. Мы открыли огонь.

Самолеты ничем не ответили. Они лишь кружили над нами. А мы встревоженно следили за их маневрами. Они точно обстреляют нас на второй раз.

Но на второй заход лишь рой белых бабочек показался в небе. Листовки!

Как только самолеты улетели, мы подобрали листовки. Ко мне с дюжиной бумажек подошел какой-то солдат.

— Русские совсем обалдели.

Мы принялись читать коммунистические призывы.

«Немецкие солдаты! Вас предали. Сдавайтесь, и мы пощадим вас. Войну вы все равно проиграли».

Для поднятия боевого духа на листовках были паршивые фотографии. Из подписей следовало, что это развалины немецких городов после бомбардировки (как называются эти города, не сообщалось). А еще были фотографии улыбающихся немецких военнопленных. Под каждой была текстовка:

«Товарищи! Наш плен и в помине не имеет ничего общего с той ложью, в которую нас заставили поверить. Нас приятно удивило обращение офицеров лагеря. Когда мы думаем, как вы, товарищи, прячетесь в окопах, лишь бы спасти капиталистический мир, мы можем дать вам лишь один совет: бросайте оружие».

И так далее в том же духе.

Один солдат пришел в ярость:

— Вот ублюдки! Я точно знаю, что пленных расстреливают.

Он разорвал на клочки листовку и бросил ее в воздух.

Мы возобновили путь. Но листовки продолжали ходить по рукам. В нашем сознании гулко отзывались слова: «война проиграна», «предательство», «города, пострадавшие от бомбежки».

Коммунистическая пропаганда, вот что это такое. Достаточно поговорить с тем солдатом, что рвал листовки. Но каждый, кому удалось побывать в отпуске, своими глазами видал бомбежки. А наше позорное отступление? А жалкое существование, которое нам приходилось влачить: ни топлива, ни машин, ни еды, почти ничего! Может, война и вправду проиграна. Да нет, это невозможно!

Вот мы идем по русскому полю. Но кому оно принадлежит — нам или им?

Может, оно станет свидетелем нашей медленной смерти? Да нет, что за мысли! Просто сейчас у нас временные трудности. Но они вскоре пройдут.

Завтра прибудет провиант. Все снова подчинится какой-то цели. Тряхнем головой, выкинем из нее пораженческие мысли! В небе вовсю сияет солнце. Надо идти дальше!

Мы затянули одну из маршевых песен, намеренно вопя ее во всю глотку:

В саду цветут розы,

Там живет Эрика.

Здесь тысячи роз,

И среди них Эрика.

На привале Гальс спустил меня с облаков на землю. Несмотря на то что от голода мы быстро забывались полудремой, выходить из глубокого сна — мало приятного.

— Эй, да проснись ты! Я слышу грохот орудий, — сказал он.

Я прислушался. Но ничего, кроме ночных звуков, не доносилось до моих ушей.

— Гальс, оставь меня в покое, ради всего святого. Не буди. Завтра нам опять в путь, а я до смерти устал.

— Говорю же: не я один слышу пушки. Взгляни вокруг: другие тоже прислушиваются.

Я снова вслушался в тишину. Но до меня донеслось лишь шелестение ветра.

— Может, ты и прав. Ну и что дальше? Такое нам не впервой. Продолжай спать. Тебе полегчает.

— Мне не спится на пустой желудок. Тошно. Надо раздобыть что-нибудь поесть.

— Так вот ради чего ты меня растолкал!

К нам подошел Шлессер, находившийся в карауле.

— Слышите, ребята? Орудия бьют.

— Да я ему никак это не могу вдолбить, — сказал Гальс.

Спать хотелось ужасно, но пропустить слова товарища мимо ушей я не мог.

— Русские задумали прорыв. Только этого нам не хватало! — возмутился Шлессер.

— Тогда нам всем конец, — заметил Гальс охрипшим голосом.

— Ну что ты, у нас хватит сил сопротивляться, — сказал подошедший солдат.

— Хватит сил! Вот еще что придумал! — Гальс не скрывал издевки. — И кто же будет драться, позволь узнать? Восемь сотен солдат, подыхающих с голодухи, да к тому же почти без оружия. Ты, верно, шутишь. Говорю тебе, нам конец. Нам сбежать и то сил не хватит.

Солдата, беседующего с Гальсом, звали Келлерман. Ему стукнуло ровно двадцать, но рассуждал он как опытный человек и без труда схватывал происходящее. А реальность была такова, что выхода действительно не было. На лице солдата была написана тревога.

Вдруг издалека раздался грохот. Стих… Снова послышался. Мы уставились друг на друга.

— Артиллерия, — сказал Шлессер. Остальные молчали.

От усталости я словно раздвоился. Смешались воедино сон и действительность. Мне казалось, я сплю и во сне слышу грохот артиллерии. Товарищи мои продолжали обсуждать происходящее. Я слушал их, но не понимал, что они говорят. К нам подошел фельдфебель Шперловский. Он тоже пришел к каким-то выводам.

— Пока еще слишком далеко, — произнес он. — Но мы приближаемся к фронту. Через день-полтора окажемся на передовой.

— А на машине через час-полтора, — заметил Гальс. Шперловский взглянул на него:

— Что, невтерпеж? Жалко, но мы теперь не моторизованные части.

— Да я не об этом, — прорычал Гальс. — Я имел в виду русских. Горючее у них есть, есть танки. Если им удастся совершить прорыв, через час они уже будут здесь.

Шперловский, не произнеся ни слова, ушел. Да и что толку спорить ему, офицеру «Великой Германии»?

— Пора укладываться спать, — сказал Келлерман. — Все равно лучше нам ничего не придумать.

— Здорово получается, — не сдержался я. — Мы как звери на бойне, ждем, пока придут мясники!

— И что же, так и подохнем на пустой желудок? — проревел Гальс.

Преодолев страх и голод, мы опять забылись сном и проспали до рассвета. А он наступил в тот час, который в гражданской упорядоченной жизни принято называть полуднем.

Мы поднимались не по свистку и не по звону колокола — ничего такого у нас с собой не было. Просто все вдруг начинали шевелиться, и те, кто еще спал, тоже просыпались. Любой звук или движение, как ни странно, легко выводили нас из глубокого забытья.

Обычно идущие к фронту войска предпочитают выйти заранее — ночью или пока совсем не рассветет. Но офицеры вермахта были упрямы как бараны. Они поднимали нас в строго установленный час и в строгом порядке вели на поле славы.

Под лучами солнца наша форма казалась совсем серой. Справа и слева шли друзья, ставшие за два года родными. И я шел в ногу с ними. Вспоминая о прошлом, я ясно вижу, казалось бы, ничего не значащие подробности: плохо заправленные штанины, ремни, повисшие от тяжести, каски, болтающиеся на одном ремешке. Даже у единой формы и то была своя индивидуальность: у одного она не била похожа на другого, хотя ее специально и создали с тем, чтобы превратить человека в солдата, полностью слившегося со своими товарищами. Нас так и видели все остальные: сплошная серая масса. Для нас же слово «товарищ», не относящееся ни к кому конкретно, было пустым звуком. За каждой формой скрывалась личность.

Ведь это не просто чья-то спина такого же серого цвета, как и остальные. Это спина Шлессера. А вон там справа — Зольмы. Чуть ближе — Ленсена. Вон его каска. Его каска, не похожая на остальные, хотя их было выпущено сотни тысяч. Вот там — Принц, Гальс, Линдберг, Келлерман, Фреш… Фреша я узнаю в любой толпе.

Только чувства у нас были общие: мы все испытывали страх, отчаяние и страстное желание выжить.

Их мы заприметили еще за пятьсот метров. У трех-четырех машин, остановившихся в ожидании нас. Да их здесь не меньше десяти тысяч! В украинских степях десять тысяч — ничто. И все-таки много. Они сновали вдоль наших машин, будто желали отомстить за то, что их бросили. Искали хоть что-нибудь поесть, хоть какое-нибудь лекарство. Но, увидав, в каком мы состоянии, окончательно впали в уныние.

Эти несчастные, собранные из нескольких пехотных полков, отступали после нескольких дней боев с безжалостным врагом. Тот играл с ними в кошки-мышки. Захотел — расстрелял, захотел — помиловал. Они шли пешком, в лохмотьях. А написанное на лицах отчаяние трудно передать словами. Это войско пережило слишком много катастроф. Теперь они боролись не ради какой-то цели. Скорее, вели себя как волки, боящиеся подохнуть с голоду.

Они перестали различать друзей и врагов. Ради куска хлеба они с радостью бы пристрелили любого. Через несколько дней они это ярко доказали, вырезав население двух деревень. Но многие из них все же погибли от голода, не доходя до румынской границы.

Встреча с отступающими войсками потрясла нас. Впрочем, и они изумились не меньше.

— И куда же вы, по-вашему, направляетесь? — с издевкой произнес долговязый лейтенант. Он утопал в форме: она была ему велика.

Он говорил с нашим лейтенантом, который взял на себя командование после гибели Весрейдау. Тот указал на карте маршрут, назвал части, их число, координаты. Незнакомцы слушали, пошатываясь, будто сухие деревья, качающиеся на ветру.

— Вы понимаете, что несете? Какие еще части? Какой сектор, какой там холм? Совсем спятили! Там ничего не осталось, слышите? Ничего. Одни братские могилы, которые разносит ветер.

У высокого темноволосого офицера был значок национал-социалистической партии. А с пояса свешивалась связка гранат.

— Неужто это правда? — вскрикнул наш лейтенант. — Знаю, вам нелегко. Вы проголодались. Вот у вас и помутилось в голове. Нам и самим лишь чудом удалось выжить.

Собеседник грозно приблизился к лейтенанту. В его глазах читалась такая ненависть, будто он готов перерезать своему собеседнику глотку.

— Да, я голоден, — прорычал он. — Голоден, да так, как святым и в страшном сне не приснилось бы. Я голоден, болен и умираю от страха. И готов мстить за все человечество. Первым счетом избавлюсь от вас, лейтенант. Ведь под Сталинградом отмечались случаи каннибализма. Сейчас они повторятся.

— Вы с ума сошли! В худшем случае будем питаться травой и кореньями. За нами Россия, а здесь полно продовольствия. Ради Бога, придите в себя! Продолжайте путь, а мы вас прикроем.

Его собеседник усмехнулся:

— Вы прикроете нас! Мы можем быть спокойны! Расскажите это людям, которые перед вами. Они воюют пять месяцев, лишились большей части товарищей. Они ждут подкреплений, обмундирования, лекарств, пищи. Бог знает чего еще! Тысячу раз они надеялись. Вам не удастся им ничего объяснить, лейтенант, и не пытайтесь…

Мы переложили боеприпасы, которые везли на грузовиках — остатках былой моторизованной дивизии, — себе в ранцы. Так мы освободили место, чтобы положить тяжело раненных. Они выступили в путь первыми. Таким образом, мы стали еще менее подвижными, чем до того, как шли по бесконечной украинской степи. Мы смотрели, как исчезают вдали грузовики, завидуя раненым: они, может быть, и спасутся.

Затем наши разношерстные войска продолжили отступление — пустой, совершенно бессмысленный марш. Мы шли словно по движущейся дорожке и никак не могли сдвинуться с места.

Сколько так прошло часов, дней и ночей? Я даже не помню. Наши части разделились. Некоторые оставались на месте и погружались в сон. Их нельзя было сдвинуть с места никаким приказом, никакой угрозой. Остальные — те, кто был еще силен или кому хватало пищи, — продолжали двигаться. Было немало случаев самоубийств. Помню две деревни, обчищенные до крошки. А резня случалась неоднократно. Солдаты глотки готовы были перерезать кому угодно за козье молоко, пару картофелин или пригоршню пшена. Бегущие волки не щадят никого. Но в волчьей стае осталось несколько солдат, не вполне потерявших человеческий облик. Одни умирали, но сохраняли консервированное молоко для молодых и слабых. Других до смерти забивали товарищи, подозревая, что они утаивают пищу. Как правило, обнаруживалось, что у них ничего нет. Но были и исключения: одному австрийцу проломили башку: на дне его ранца нашли кусочки витаминизированного печенья. Он, вероятно, набрал их из провиантских мешков комиссариата, который уже несколько недель назад перестал существовать.

За какие крохи гибли люди! За возможность хоть что-нибудь съесть. Когда сожрали все, даже побеги в огородах, двенадцать тысяч глаз уставились на деревню, из которой сбежали до смерти перепуганные жители.

Повсюду были видны живые трупы, цеплявшиеся за последние нити, связывавшие их с жизнью. Они пытались вспомнить прошлое, чтобы пролить свет на будущее. Так отступающая армия и простояла до наступления сумерек.

Тут появилось три-четыре русские бронемашины: русские были уже совсем рядом. Они обстреляли из пулеметов толпу солдат, которые даже не пытались бежать, развернулись и были таковы.

Те, кто остались живы, бежали на запад, который бессознательно притягивал их, как притягивает север стрелку компаса. Степь поглотила их. Лишь нескольким удалось добраться до румынской границы. Она была рядом, но не всем оказалась доступна. К тем, кому повезло, принадлежал и я. Нас было девять человек: мы с Гальсом — неразлучные приятели, Шперловский, Фреш, Принц и еще один парень по имени Зименлейс — до войны он был служащим. С нами оказалось еще три венгра, но с ними мы не могли говорить. То ли они добровольцы, то ли их записали в армию при схожих с моими обстоятельствах. Они с ненавистью глядели на нас, как будто мы виноваты в неудачах Третьего рейха. Но все же держались рядом — ведь мы оставались их последней надеждой вернуться на родину.

В конце концов за широким полем показалась деревня. Я и сейчас, словно в полупьяном сне, вижу эту местность. На вершине холма виднелись избы. Мы решили зайти и забрать остатки пищи.

На полпути нас остановил шум самолетов. На добычу вышли два «Яка».

Мы были как животные: каждый вел борьбу за выживание и на других было плевать. Никто не предупредил нас об опасности. Русские пилоты заметили нас и начали снижаться. Как бы мы ни выглядели, для русских пилотов немецкий солдат все равно был враг, а от врага следовало избавиться.

Мы, повинуясь инстинкту, бросились на густую траву. Над головами просвистели пули. Мы, задыхаясь, вскочили и со всех ног бросились бежать. Но пулеметные очереди вновь приковали нас к земле. Самолеты прилетали еще дважды, посыпая пулями землю, но каждый раз промахивались. Тут мы чудом обнаружили канаву, свалились в нее и затаились там.

Мы не видели отсюда самолетов, но звук их слышали прекрасно. На краях оврага образовались валы вывороченной земли. Самолеты сделали над нами еще один круг и удалились: пилоты твердо уверились, что положили конец нашим мучениям. Но мы остались живы и вновь побрели в облаках пыли.

На хуторе, оставленном жителями минут за пятнадцать до нашего появления, мы нашли кастрюлю с артишоками и, подкрепившись, продолжали идти.

Через два дня, после того как нам дважды пришлось силой отбирать у русских картофель, мы наткнулись на бесконечную ленту войск, отступавших по направлению к Румынии, и вошли в ее ряды.

Так мы побывали в Румынии, познакомились с ее населением. Румыны были поражены тем, что произошло, отступлением нашей армии и распадом вермахта.

Гражданская жизнь была сопряжена с постоянной паникой. Повсюду действовали румынские партизаны, солдаты громили магазины, добывая провиант, а проститутки появлялись в войсках в таком количестве, что казалось, это все женское население страны.

В день мы делали двадцать, двадцать пять и даже тридцать километров, несмотря на то что еле держались на ногах. Мы то снимали сапоги, то надевали их, а затем снова снимали. Но нарывы на ногах и не думали заживать. В животе бурчало от голода.

Местность перед нами была вполне романтическая, но мы же стали волками и, кроме пищи, ни о чем не думали.

В моей памяти всплывает трагический эпизод — символ человеческого безумия.

Мы попали в горы. Только что миновали город Регин, в то время называвшийся Эрлау. Серые от грязи, потные, мы сумели избежать зачисления во вновь сформированные части из отставших солдат. Наша колонна разделилась на мелкие отряды. Солдаты толкали перед собой повозки со всем необходимым. Мы реквизировали повозки и машины любого назначения. Брали даже велосипеды без шин. В этой гористой местности вражеская авиация нас не беспокоила. Но горы служили и прекрасным убежищем для партизан. Между нами и ими не один раз вспыхивали бои не на жизнь, а на смерть.

Наряду с другими наш отряд отчаянно пытался добраться до родины. Все мы верили лишь в одно: если нам удастся выжить, родина примет нас с нежностью и поможет забыть все испытанное. Когда мы доберемся домой, война уже закончится, а в худшем случае армия будет реорганизована, и враг ни за что не вступит на землю самой Германии.

Вчера мы были пехотинцами, солдатами элитных частей, гранатометчиками. Мы тысячу раз смотрели в лицо смерти. И ради чего? Мы стремились выжить ради надежды продолжать жить по-старому.

Ежедневно нам приходилось продолжать путь с боями, спасаясь от русских, преследовавших нас по пятам. В нашем отряде было двенадцать человек, среди них множество старых знакомых: Шлессер, Фреш, лейтенант Воллерс, Ленсен, Келлерман и мы с Гальсом, чувствовавшие себя братьями. Гальс совсем исхудал — кто бы мог подумать! Он часто шел рядом, и я чувствовал себя в безопасности, хотя и его силе тоже пришел конец. Он разделся по пояс, на груди его висел кожаный ремень и связка пулеметных патронов. Из кожаной патронной сумки свешивалась русская телогрейка, припасенная на случай холодов. Тяжелая каска словно приросла к голове, так что все вши в грязных волосах перемерли от нехватки света.

Многие сбросили каски, но Гальс говорил, что это последнее, что связывает его с германской армией. Несмотря на все испытания, мы должны оставаться солдатами. Я тоже сохранил каску, правда, нес ее на поясе.

Кто-то из солдат подозвал нас к оврагу. На дне его лежал пятнистый грузовик с надписью «WH». Ленсен уже бежал по склону, но его остановили.

— Осторожно! Вдруг это ловушка!

Вместе с Ленсеном стал спускаться лейтенант Воллерс. Мы же отошли подальше. Ясное дело: партизаны устроили нам западню. Через несколько секунд наших товарищей разнесет на куски. Но со дна раздался крик:

— Господи, да здесь целый склад!

Не раздумывая, мы бросились к манне небесной.

— Вы только посмотрите! Шоколад, сигареты, колбаса…

— Боже правый! И три бутылки!

— Умолкните, — рявкнул Шлессер. — Хотите, чтобы все сбежались! И так просто чудо, что это никто не обнаружил раньше.

— Сколько здесь деликатесов, — с нежностью произнес Фреш. — Возьмем сколько унесем, а по дороге поделимся.

Нагрузившись до предела, мы выбрались на дорогу. Вокруг ходят тысячи солдат. Надо унести все. Мы почти покончили с этой задачей, когда наши часовые крикнули:

— Внимание!

Мы скрылись в кустах. Послышался рокот мотоцикла. Мотор затих. Мы бросились через деревья с нашей поклажей. Мы уже научились спасаться так, чтобы никто нас не заметил. Послышался крик офицеров. Двух наших товарищей поймал либо военный патруль, либо жандармы.

— Попались с бутылками под мышкой, — проворчал Воллерс.

— Давайте побыстрее выбираться отсюда, — сказал подбежавший Линдберг.

— Кто-то идет, — шепнул Ленсен. — Военный жандарм. Я вижу бляху.

— Черт, уносим ноги.

Мы бросились врассыпную, будто нас по пятам преследовали русские. Через полкилометра мы остановились, скрывшись в горах.

— Из-за этих мерзавцев я совсем сбился с ног, — задыхаясь произнес Гальс. — Если они продолжат нас преследовать, я их задержу.

— Спятил, — сказал Линдберг. — Ты что?

— Да заткнись ты! — ответил Гальс. — Все равно домой вы не вернетесь. Иваны вас подстрелят, вы и опомниться не успеете. Лучше бы подумали, что станется с Фрешем и тем вторым. Они же попались!

— Настало время подкрепиться, — сказал Воллерс. — Мне надоело, что я только отдаю приказы, потею и от страха делаю в штаны, как ребенок. Если уж нас все равно за это вздернут, то хоть наедимся до отвала.

Напоминая оголодавших зверей, мы проглотили содержимое котелков и все остальные продукты.

— Лучше прикончить все, — заметил Ленсен. — Вдруг нас поймают. Тогда нам несдобровать.

— Верно говоришь. Сожрем все. Что у нас внутри, они не узнают.

Мы наелись до боли в животах. С наступлением темноты вернулись на дорогу. Первым из кустов выступил Ленсен.

— Идите, все чисто.

Мы прошли метров триста-четыреста. Снова миновали овраг, спустивший на нас манну небесную. Никого не было видно. Мы прошли еще километра три-четыре, а затем растянулись на обочине.

— Я больше не могу идти, — сказал Шлессер. — Мы отвыкли есть.

— Так выспимся прямо здесь! — предложил кто-то. — Заодно переварим съеденное. В два часа ночи нас разбудили.

— Поднимайтесь! — крикнул старик фельдфебель. — В путь, а не то русские придут в Берлин раньше вашего.

Мы возобновили поход. Отряду удалось добыть где-то несколько фургонов, запряженных лошадьми. Так что наши ноги смогли отдохнуть. К рассвету мы добрались до города, раскинувшегося на склоне горы. Одни плескались в ледяной воде, другие спали, растянувшись на земле. Солдаты уходили на запад, на родину. Они надеялись на теплую встречу и даже не представляли себе, в каком состоянии находится Германия.

На своем дальнейшем пути мы наткнулись на величественное дерево, ветви которого упирались прямо в небо. А с ветвей свешивалось два куля на веревках. Мы подошли поближе и увидали два обескровленных трупа. Это были Фреш и его приятель.

— Не волнуйся, Фреш, — шепнул Гальс. — Мы все съели.

Линдберг закрыл лицо ладонями и зарыдал. Мне с трудом удалось прочитать записку, прикрепленную к шее Фреша: «Я вор и предатель».

Чуть поодаль у мотоцикла и «Фольксвагена» стояло десять жандармов. Мы прошли мимо, встретившись с ними взглядами.

Часть пятая

РАЗВЯЗКА

Осенне-весенняя кампания 1944/45 года

Глава 16

Из Польши в Восточную Пруссию

«Фольксштурм». — Вторжение

Тем сентябрьским утром мы оказались где-то в Южной Польше.

Испытанное накануне мешало нам адекватно реагировать на происходящее. Мы смотрели на все застывшими глазами, будто нас накачали наркотиками.

Перед нами выступал офицер, то ли с речью, то ли с отчетом, но мы ничего не слышали. Мы смотрели на небо, чтобы не думать о земле, поддерживавшей жизнь человека. Из состояния летаргии нас мог вывести либо взрыв, либо свисток фельдфебеля.

Но в данном секторе поддерживалась хотя бы видимость порядка. Мы тоже попытались хоть немного вернуть прежние силы и боевой дух.

Русские вели наступление на юг с таким ожесточением, что и территория Румынии оказалась вражеской. Вскоре мы будем вести бои в Венгрии и дойдем до Будапешта.

Офицер продолжал разоряться. Он говорил о контрнаступлении, о необходимости овладеть инициативой, провести перегруппировку. Он даже упомянул слово «победа», хотя оно давно уже потеряло для нас всякий смысл. Мы не смирились с неизбежностью поражения, но то, что победить невозможно, мы уже осознали. Знали, что от нас потребуют приложить все усилия для обороны, но понимали и то, что остановить врага у германской границы нам не удастся.

Несмотря на это, мы не собирались сдаваться. Те, кто остался в живых, не желали примириться с фактами.

Тогда, хоть настроены мы были весьма решительно, идти в бой мы были не в состоянии. Требовалось хоть немного отдохнуть.

— Генерал Фризенер восстановил Южный фронт, — гремел офицер. — Наши полки будут переформированы и усилены значительными резервами. Враг не должен пройти дальше. И остановите его вы.

Нас разделили на взводы, роты и полки и погрузили в машины. Бензин еще не кончился. Отряды «Великой Германии» отправили на север, чему мы немало подивились, ведь основные части дивизии воевали с группой армий «Центр». Некоторые роты уже сражались с группой армий «Север».

Мы добрались до поезда, стоявшего на одноколейке. Его прикрывал сосновый бор. Станции не было. Ехали в разномастных вагонах. Взвод, в котором я находился, погрузили на открытую платформу, точно такую, в какой я уже прибыл из Польши в Россию. Сегодня России можно было больше не опасаться. Немцев давно выгнали из нее. Мы отправлялись на север. Двигались осторожно, опасаясь заминированной дороги и бомбежки. На поезде добрались до Лодзи.

Там мы пробыли часов тридцать. Линия фронта проходила рядом. Как и во всех приграничных городах, в Лодзи было полно войск и тоже производилась перегруппировка. Из полкового списка вычеркивалась четверть, затем треть и даже половина имен — все они были убиты или пропали без вести.

В Лодзи находился сборный пункт «Великой Германии», устроенный в кондитерской. Все прилавки и товары оттуда вытащили. На дверях комнаты привратника висела табличка с изображением белой каски на черном фоне — эмблема полка. С обеих сторон у двери стояли часовые.

— Приехали, — сказал Ленсен. — С возвращением в «Великую Германию».

Полтора часа мы слонялись по городу, из которого ушло все мирное население, чтобы найти этот дом. Лейтенант Воллерс передал офицеру список находящихся с ним солдат. В списке перечислялись роты, полки и взводы. Нас было человек двести.

— Вот список тех, кто вышел со мной, господин капитан.

— Вы что, орду русских привели, лейтенант? — спросил капитан, окинув нас взглядом с головы до ног. Многие были одеты в русские телогрейки.

— Виноват, господин капитан. Нам не хватает обмундирования.

— Да-а, — вздохнул офицер. — Давайте в темпе на склад. — Он кивнул в сторону приземистого здания. — Может, что-либо подберете. Только одна нога здесь, другая — там.

Обмундирования на складе оказалось вполне достаточно. Многие получили почти все необходимое. Ожидая, мы разглядывали только что мобилизованных. Это был «фольксштурм», батальон из новобранцев. Да, дела пошли совсем плохо, если берут воевать таких.

Некоторым из «новобранцев» было не меньше шестидесяти пяти. Но еще более странно было видеть молодых. Для нас, тех, кому пришлось пережить столько в возрасте восемнадцати, девятнадцати, двадцати лет, молодые подкрепления представлялись юношами, но никак не подростками. Здесь же перед нами предстали настоящие дети. Самым старшим было по шестнадцать. Но встречались и такие, кому явно было не больше тринадцати. Их одели в ношеную форму, предназначенную для мужчин. А на плече у них были ружья, едва ли не большего размера, чем они сами. Сцена одновременно комическая и трагическая. У них в глазах застыло тревожное выражение, но они еще не знали, куда их бросили! Кое-кто смеялся, позабыв про жесткие требования дисциплины, которой их учили уже недели три. У некоторых были ранцы. Вместо учебников в них лежали продукты и одежда, заботливо запасенные матерями. Кто-то продавал засахаренные сладости — такие полагались по карточкам тем, кто не достиг тринадцати. Старики, шедшие рядом, смотрели на них непонимающими глазами.

Что с ними станет? Куда их пошлют? Вопросы оставались без ответа.

Неужели командование рассчитывает остановить с их помощью Красную армию?

Поглотит ли их тотальная война? Немцы герои или совсем сошли с ума? Кто оценит такое самопожертвование?

Мы молча стояли и наблюдали за тем, как у новобранцев заканчивается детство. И были бессильны им помочь.

Через несколько часов нас привезли на сборный пункт в город Медау. Здесь оказалась большая часть нашей дивизии, отделившейся от нас на юге. Даже наш полк находился там. Мы увидели знакомые лица офицеров и с удивлением убедились, какая еще мощная, оказывается, «Великая Германия». Наше настроение улучшилось, ведь никто не желал смириться с неизбежностью краха. Приходилось искать меньшее зло: или кровопролитные бои, или плен, или просто конец. Бреши, образовавшиеся в дивизии, теперь заполняли юные новобранцы.

Среди старых знакомых мы, к удивлению, увидели Винера — ветерана. Он не меньше нас удивился, узнав, что мы еще живы.

— Никак не можем расстаться! — воскликнул он. — Когда я оставил вас на втором фронте на Днепре, будущее казалось таким мрачным. Я и подумать не мог, что кого-нибудь из вас снова встречу.

— Многие погибли, — сказал Воллерс.

— Ничего не поделаешь! Война…

Мы сообщили Винеру о смерти Весрейдау и Фреша. А он назвал и имена других, кого больше не было с нами.

Мы расспрашивали Винера, не знает ли он хоть что-то о Германии, о том, как там живут мирные граждане. У всех было за кого тревожиться. Мы слушали его затаив дыхание.

— Провалялся в госпитале в Кансее, это в Польше, — сообщил он. — Потерял столько крови, что два дня со мной ничего не могли поделать. Ни за что бы не подумал, что во мне столько жизни. Как просто, сделать последний вздох и упасть в дыру. Но не тут-то было. Дней десять я стонал. Первые два дня было особенно паршиво. Подхватил какую-то заразу, потом со мной долго возились. Но вот я с вами, и ожидаю новых боев, черт бы их подрал. Теперь от сырости мне плохо: оказывается, у меня ревматизм. А это неизлечимо. Старый шутник!

— Но тебе должны были дать отпуск!

— Да, Гальс. Я был в Германии. Побывал во Франкфурте — не в том, что на Майне, а на Одере. Мог бы и поглубже забраться, да зачем? Нас поместили в школу для девочек. Только девчонок там не было. Жрать не давали. Да ладно, хоть оставили в покое. Кстати, вы не заметили: у меня нет уха?

На его лице играла сардоническая усмешка.

Поглядев, мы увидели, что он действительно лишился правого уха. На этом месте был розовый шрам, который, казалось, вот-вот прорвется. Но у многих не хватало какой-нибудь части тела. Мы больше не обращали внимания на такие подробности.

— Да уж, — произнес Принц. — С этой стороны ты выглядишь как мертвец. Ветеран ухмыльнулся:

— Ты так привык общаться с покойниками, что теперь они тебе повсюду мерещатся.

— Хватит болтать, — вмешался Зольма. — Лучше расскажи: как там, в Германии?

— Ну, как сказать…

Наступило молчание. Оно длилось целую вечность.

— Как жизнь во Франкфурте? — Фельдфебель Шперловский растолкал нас и протиснулся поближе. Франкфурт был его родиной. Там, возможно, находилась его семья.

Ветеран опустил голову. Он погрузился в воспоминания.

— Школа была на восточном берегу Одера, на холме. Оттуда полгорода было видать. Все было серо — цвета мертвых деревьев. То тут, то там торчат стены, почерневшие от пожара. Люди живут как пехотинцы в окопе.

Лицо Шперловского задергалось. Его голос дрожал.

— А наши истребители? Артиллерия?.. Разве противовоздушная оборона не действует?

— Действует, конечно… Да что толку…

— Да не волнуйся ты, Шперловский, — сказал Воллерс. — Твою семью давно эвакуировали.

— Нет, — крикнул Шперловский. — Жена написала, что ее взяли на оборонительные работы. Поэтому она осталась в городе. Она не имеет права выезда.

Винер понимал, как подействовали на нас его слова. Ведь мы ожидали доброй весточки. Но ему было все равно.

— Идет война всех против всех, — повторял он, будто робот. — Не пощадят никого и ничего. Немецкие солдаты должны быть готовы ко всему.

Потрясенный Шперловский отошел. Он шатался, будто пьяный.

Немецкие солдаты должны быть готовы ко всему в этом мире. Ведь мы сами его создали. Мы подходим только для этого мира. В других условиях нам нет места. Ленсен застыл как вкопанный и слушал с каменным выражением лица.

— И что, так во всех городах? — спросил он. Наверное, думал о своем городишке.

— Откуда мне знать, — отмахнулся ветеран. — На войне чего только не бывает.

— Умеешь ты поднять настроение! — Гальс не скрывал досады.

— Ты же хотел услышать правду, а не сказки.

У меня возникло такое чувство, будто я пробираюсь сквозь туман и развалины. Я знал, что не переживу нового разочарования. Конечно, я первым делом подумал о Пауле. Но я так давно не получал от нее вестей, что не знал, смогу ли прочитать ее письмо, если придет почта. Столько плохих новостей доходило до меня, что я потерял способность их ощущать. Точно так же бочка заполняется дождевой водой до предела. Подведи к ней хоть все реки мира, она не сможет вместить больше воды, чем есть.

Вот мы переживаем третью зиму войны. А кто постарше — пятую, а то и шестую.

И снова в дорогу. Ночью мы ехали без света, опасаясь русских самолетов, занявших базы в Польше. Особенно активно они действовали днем. Мы прошли через Пруссию, Литву, Курляндию, в которой продолжали сражаться остатки нескольких немецких дивизий.

В темноте и тумане видны были потоки людей, пробиравшихся пешком. Вначале мы приняли их за пехотинцев, но вскоре поняли, что перед нами мирные жители. Мы легко представили себе, в каком они состоянии.

Пересекли границу с Пруссией. Попали на родину Ленсена и Смелленса. Ленсен привстал и высунулся через ограду вагона. Остальные не слишком интересовались пейзажем. Да он и не отличался от польского. Только прудов побольше, а так везде один лес.

— Побывать бы вам здесь под Рождество, — вздохнул Ленсен и улыбнулся. — А сейчас невозможно оценить здешнюю красоту по-настоящему.

Но красоты не слишком заинтересовали нас. Ленсен снова заговорил:

— Очнитесь, вы же в Германии! — воскликнул он. — Подумайте, сколько вы ждали этого момента!

— В Восточной Германии, — заметил Винер. — Почти на фронте. Не знаю, понимаешь ли ты, куда мы движемся. У меня есть компас. Мы едем на северо-восток, и в этом мало хорошего.

От бешенства Ленсен даже покраснел.

— Да вы просто сосунки! От таких пораженцев мы и страдаем. Подспудно вы уже проиграли войну. Просто вас заставляют сражаться, вот вы и воюете.

— Помолчи, — раздалось пять или шесть голосов. — Хотят, чтоб мы выиграли им войну, пусть обращаются с нами как с нормальными солдатами.

— Да вы только плакаться и способны. Ничего другого я и не вижу. Уже с Воронежа война для вас была проиграна.

— А что, разве нет? — спросил Гальс.

— Все равно вам придется воевать, это я вам говорю. У вас нет выбора. Выхода нет.

Ветеран поднялся.

— Да, Ленсен. Мы пойдем в бой. Мы, как и ты, не вынесем поражения. У нас действительно нет выбора. У меня точно нет. Я стал частью этого механизма, и не могу иначе: слишком долго я сражался.

Мы с удивлением смотрели на Винера. Мы-то думали, что он привык ко всему. А теперь он заявляет, что стоит жить только ради того, что и так дорого ему обошлось.

Ленсен не унимался. А мы думали о будущем, которое изобразил нам ветеран. Для меня, француза, Пруссия казалась такой далекой, такой ненужной. Но Винер говорил и о том, ради чего сражался я. Несмотря на все, я чувствовал себя с ним солидарным. Бои становятся все более кровопролитными, и в таких обстоятельствах мы должны сплотиться. Я был частью полка и без особой жалости думал о возможности своей гибели. Смерть покончит со страхами прошлого, настоящего и будущего, которые одолевают меня. В голове стоял какой-то туман, нет, не радость, а ощущение того, что я наконец пришел к пониманию своей судьбы.

Интересно, так ли думают мои товарищи?

Как знать. Но похоже, все испытывали что-то подобное.

Несколько часов мы ехали с небольшой скоростью. Наконец поезд остановился. Стояло туманное серое утро. Мы пошли к деревянным строениям, вид которых напоминал о недавно утерянных полках. Нам был дан час отдыха, чашка горячей воды с зернами сои.

— Вы только подумайте. Ведь кто-то записался в армию добровольцем, надеясь, что его будут бесплатно кормить, — произнес какой-то солдат.

— Сейчас добровольцев и не сыщешь, — сказал другой. — Теперь многие не мечтают даже о том, чтобы стать офицером. Знают, что даже погоны ефрейтора не успеют получить. Их раньше настигнет пуля.

Впрочем, кого-то пуля не настигла.

Перед нами выступил майор — наверное, начальник лагеря.

— Солдаты дивизии «Великая Германия». Ваше прибытие на позиции переполняет нас радостью. Мы знаем, как отважно вы сражаетесь, и рассчитываем на вас. Те же чувства испытывают и ваши товарищи по оружию, которые бьются сейчас в польских лесах близ наших границ. Ваше прибытие вселяет в нас новые силы. Перед нами встала сложнейшая задача — защита германской и европейской свободы от большевиков. Они хотят отнять ее у нас, и ради этого готовы использовать самые крайние средства. Сегодня, как никогда прежде, мы должны действовать как один человек. С вашей помощью нам удастся выстоять против русской орды. Считайте себя первопроходцами европейской революции. Гордитесь, что именно вас избрали для этой тяжелейшей задачи. Передаю вам поздравления фюрера и верховного командования. Специально для вас были выделены транспорты и продовольствие. Знаю: пока жив хоть один германский солдат, ни одному большевику не удастся ступить на землю Германии. Хайль Гитлер!

Мы молча разглядывали элегантного офицера. Вот, оказывается, что. В нас так нуждаются.

— Хайль Гитлер! — Фельдфебель понял, что не собираемся отвечать в установленном порядке, и повторил призыв.

— Хайль Гитлер! — рявкнули наши глотки.

— Или я спятил, — сказал Келлерман себе пс или он надеется, что мы поднимем его боевой дух.

— Ш-ш-ш, — сказал Принц. — Нам предсто. слушать еще одну речь.

На этот раз выступал капитан.

— Мне выпала честь, — произнес он, — взять под командование две трети вашего полка. Под моим начальством вы пойдете в бой.

Мы понимали, что нам предстоит, но промолчали.

— Вся дивизия будет вести бои в северном районе. Он будет разделен на несколько участков с целью оказать повсеместное сопротивление русским, сосредоточившим в секторе крупные силы. Я ожидаю от вас высочайшего героизма. Без него не обойтись. Мы должны именно здесь остановить русских. Колебаться и пренебрегать обязанностями не будет позволено никому. Три офицера в любой момент могут образовать военный трибунал и вынести любое наказание…

Бедняга Фреш! Сколько офицеров приняло решение о твоей казни?

— Нас либо ждет победа, либо позор. Ни один большевик никогда не должен ступить на землю Германии. А теперь, друзья, у меня для вас хорошие новости. Вы получите почту, а кое-кого повысят в звании. Но перед тем, как вы предадитесь радости, получите на складе новые продовольствие и обмундирование. Вольно! Хайль Гитлер!

Мы разошлись. В голове царил сумбур.

— Кажется, все идет на лад, — сказал я.

— Подлец. Он с радостью будет смотреть, как нас убивают, — прошипел Гальс.

Мы стали в очередь перед большой избой.

— Вот кого мы получили взамен Весрейдау. У меня такое чувство, что нам еще многому предстоит удивляться, Принц.

— Да что ты. Мы и так уже наслушались чепухи.

— Он один из фанатиков, — сказал Гальс.

— Вовсе нет. Ведь он прав, — произнес Винер.

Мы изумлении повернулись.

— Он прав. Или здесь, или нигде. Не могу объяснить почему, но он прав.

Мы непонимающими глазами уставились на Винера. Как изменились его взгляды!

Скажу потом, — сказал Винер. — Сейчас до вас все равно ничего не дойдет.

«Паула!

Я пишу тебе и гляжу на письмо, которое так долго ждал. Читая написанные тобой строки, забываю про Восточный фронт, который таит еще столько опасностей.

Я держу в руках твое письмо. Это чудо, спустившееся с небес.

Мне нужно простое слово. Именно простых слов нам так не хватает. Я читаю твое письмо, а наш товарищ Смелленс, которому повезло поверить в Бога, молится.

Но нам уже ничто не поможет, Паула. Молитвы — все равно что водка. Они лишь заглушают боль.

Мы и сами перестали понимать, что такое счастье. Мы счастливы, когда наступает день. Потому что темнота заставляет нас думать о смерти.

Мне присвоили звание обер-ефрейтора. Хотя погоны пока еще у меня в кармане, я уже чувствую себя важным человеком.

Все то ужасное, что нам пришлось испытать, превратило нас в мужчин.

С востока слышится какой-то рев. Может, это просто ветер.

Я с нетерпением жду твоего нового письма…»

Несколько дней подряд мы вели бои, продолжая отступление. Нам внушали, что большевики никогда не ступят на землю Германии. Но в пяти или шести местах мощные армии Советов уже пересекли границу Германии и проникли на глубину около пятидесяти километров. Три армии смяли немецких солдат, оборонявших страну. Выжившие тащили за собой остатки вооружения, по которым только и можно было понять, что они еще воюют.

К сожалению, я не в состоянии подробно описать неразбериху, царившую в это время. Я могу рассказать лишь о смерти моих друзей — Принца, Шперловского, Зольмы. А также Ленсена — ведь, несмотря ни на что, он был настоящим другом.

Я хочу отдать последнюю дань Ленсену, рассказать о его гибели, которая и сейчас встает передо мной. Что бы Ленсен ни говорил временами обо мне, я уверен: для всех нас, для своей родины он был настоящим солдатом, готовым без раздумий пожертвовать жизнью, чтобы любому его товарищу-солдату было легче. То, как он погиб, служит лишним подтверждением этих слов. Возможно, именно благодаря ему я сижу сейчас и пишу эти строки. Ленсен никогда бы не выдержал тех поражений, которые достались войскам Восточного фронта. Их было невозможно избежать, как и отменить приказ, во имя которого он умер. Те, в голову которых засела лишь одна мысль, могут жить только ради нее. Кроме этого, у них нет ничего, одни воспоминания.

Наша попытка спасти Курляндский фронт закончилась провалом. Советские армии в нескольких местах достигли Балтийского моря. Северный фронт оказался расколот на две части: у Рижского залива и Лиепаи и западнее Лиепаи, в Пруссии и Литве.

Дивизию разделили на несколько отрядов, целью которых было сломить противника, предприняв одновременное наступление в нескольких пунктах. По большей части оно закончилось неудачей. Из наступления мы были вынуждены перейти к обороне. В это время дивизия пыталась произвести перегруппировку с целью создать оборонительный фронт в шестидесяти километрах к северо-западу. Плохие дороги, нехватка топлива, грязь и дурные коммуникации замедляли операцию, на которую при других условиях у нас почти бы не ушло времени. В довершение всего мы страдали от вражеской авиации. После каждого ночного налета в наших ослабевших рядах царил беспорядок. Получив приказ об отступлении, офицеры решили разделить нас на небольшие соединения, чтобы мы не представляли собой удобную мишень для самолетов. Однако, если такие крохотные отряды атаковал бронетанковый взвод противника, шансов выжить практически не оставалось. При описанных обстоятельствах и произошел случай, после которого нас всех чуть не списали как погибших.

Мы находились в какой-то деревушке, не представлявшей ничего особенного: всего несколько изб.

— Я точно уже здесь был, — заявил Ленсен, потрясенный ужасным состоянием, в каком пребывала его родина. — Все так не похоже. Я не все узнаю, но что здесь есть знакомые мне деревни, это точно. Моя деревня километрах в ста отсюда. — Он указал на юго-запад. — Там у Кенигсберга. Был там пару раз. А однажды ездил в Кранц. Шел такой ливень. Но нам-то было все нипочем! Он засмеялся.

Ни отступление, ни мороз не действовали на Ленсена. На родной земле он словно возродился из пепла. Но тревожное молчание, царившее в деревне, внушало ему страх. Жители убежали накануне. Нас было три сотни. От марша, начатого на рассвете, мы совсем вымотались, сидели и ожидали раздачи продовольствия. Лишь Ленсен стоял. Он мерил шагами длину конюшни, о которую спинами оперлись остальные. Снаружи капал дождик. На фоне довольно сильных взрывов, слышавшихся с юго-востока, раздался его голос. Звуки боев больше не трогали нас. Они стали повседневным фоном нашей жизни, и мы не обращали на них внимания, если для нас не возникало непосредственной опасности. Мы стали похожи на тех людей, которые не могут расслабиться и наслаждаться жизнью, если не орет магнитофон. Видно, боятся настоящей тишины. К несчастью, выключить шум мы были не в состоянии, но сделали бы это с радостью.

Если не считать страстных разглагольствований Ленсена, все было в порядке. Метрах в тридцати шестеро солдат готовили пищу. Остальные просто отдыхали, закрыв глаза или уставившись в пространство.

Осень подула нам в лицо влажной свежестью. Мы прошли через столько страданий, что уже не чувствовали ничего, что в обычных условиях нагнало бы на нас уныние.

Мы находились почти в бессознательном состоянии. И не обращали внимания ни на стоны, ни на чужие страдания. Раненые кричали, умирали, но это не мешало нам при первой же возможности погрузиться в сон.

Раздали пищу: сосиски с соевым пюре, запечатанные в целлофан, — одну на двоих. Ясно дело, холодные. Во время отступления те, кто занимался провиантом, проявили чудеса преданности делу: они собрали столько старых мятых картофелин, что хватило заполнить коляску мотоцикла. Теперь их раздавали солдатам. Неожиданно через загородку перепрыгнули четверо наших товарищей. Они неслись во весь дух и размахивали руками. — Иван! — кричали они.

Мы все как один приподнялись с места. Стало ясно, что в следующие мгновения нам грозит новое сражение. На лицах застыло выражение загнанных зверей. Те, кто уже успел получить свою порцию картофеля, мигом проглотили ее.

К нам присоединился лейтенант Воллерс. Его полевая рация, которую он всегда держал рядом, передавала сигнал тревоги. Но мы не знали, какова численность противника. В спешке выставили патрули, чтобы узнать, оказывать ли сопротивление или поскорее уносить ноги.

Шестеро солдат, те, кто был рядом с Воллерсом, были посланы за пределы лагеря. Одним из них был я.

В других направлениях направили еще две роты.

Как и всем, мне не повезло. Было такое чувство, будто нас лишили сна для выполнения какой-то неприятной обязанности.

Мы зашли за конюшню, где находились еще несколько минут назад, и оказались на лужайке, где валялись старые бревна. Не следовало недооценивать опасность. От отчаяния мы одновременно и ненавидели смерть, и стремились к ней. Винтовка оттягивала мне руки как бесполезная штука: на нее нет смысла рассчитывать. А ведь было время, когда ее вес, приклад и штык придавали мне уверенности. Но сегодня, каким бы ты оружием ни располагал, организовать как следует оборону все равно невозможно.

Пройдя по лужайке, мы дошли до нескольких зданий, разделились на тройки и продолжали передвигаться с такой осторожностью, будто несли динамит. Завернули за угол избы. Вдалеке показались деревья, а за ними дорога, по которой шли солдаты. А издалека подходили новые роты.

— Их не меньше трех сотен, а то и все четыре, — шепнул находившийся рядом со мной солдат. — Ты только посмотри.

Позади избы стояли бочки с дегтем. Стараясь не производить шума, мы отошли за бочки. И тут же оказались лицом к лицу с четырьмя русскими разведчиками. Они также спрятались за бочки. Русские не отрывали от нас взгляда. Казалось, обе стороны охватила какая-то заторможенность. Никто не стрелял. Широко раскрыв глаза, мы смотрели друг на друга. Рассчитанными движениями и мы и русские отошли под прикрытие дома.

— Ну, хватит, — пробурчал Винер. — Уходим. Было такое чувство, будто мы видели сон.

Через четверть часа мы уже рыли окопы на севере деревни. Согласно данным разведки, против нас выступил пехотный полк, состоящий из двухсот-трехсот человек. Нас было тоже триста, и приказа отступать не последовало.

Один за другим текли часы напряженного ожидания. Мы привыкли к тому, что русские запрягают медленно. Но прекрасно знали, какая яростная атака нам предстоит. К вечеру русские осторожно, пользуясь сумерками, приблизились к избам. Теперь их пехотинцы не стремились сломя голову бросаться в бой, как под Белгородом или на Днепре. Советское верховное командование приказало отказаться от бессмысленного героизма. Несмотря на стремление отомстить и как можно скорее захватить немецкие города, русские понимали, что сопротивление будет отчаянным. Они возлагали большие надежды на танки и авиацию, считая, что те быстрее покончат с нашими маленькими, плохо вооруженными соединениями.

С немецкой стороны теперь тоже редко встречались солдаты, идущие в бессмысленные атаки под боевые кличи. Большевики также воевали «по-европейски», используя перенятые у нас приемы. Однако нам от этого было не легче.

Наш взвод открыл стрельбу по приближавшемуся к нам русскому патрулю. Зенитки мы оставили на потом: снарядов не хватало.

Это было первое столкновение. Тем, кто привык к огненным бурям, оно казалось малозначительным. Произойди что-либо подобное где-нибудь в Париже, обезлюдел бы целый район города, а в газетах появились бы умопомрачительные заголовки. У каждого времени свои законы…

Русские под прикрытием темноты и тумана подбирались к нашим позициям. От мысли, что они вот-вот появятся перед нами, становилось тоскливо. Вдруг этот вечер — последний в нашей жизни? Две тысячи пройденных километров, кровь и страх — все подойдет к завершающему концу. Возможно, сегодня — последняя ночь. Мы не знали, на что надеяться. Но ночь прошла спокойно. Время от времени вспыхивали огни. Русские не слишком торопились. Они наблюдали за нами, а мы следили за ними.

Мне даже удалось соснуть, хотя мы должны были караулить непрерывно. Спали и многие другие. Лишь мороз помешал нам как следует отдохнуть.

Наступил рассвет. И тут содрогнулись небо и земля. Обычно дождь приглушал звуки, но теперь мы ясно различали передвижение множества танков. Русская пехота спокойно ждала нашей гибели.

Мы знали, что против танков бессильны. Противотанковых орудий у нас нет, а гранаты не остановят такую массу танков. Волосы встали дыбом. Мы, как обычно, в спешке стали готовиться к отступлению.

Мотоциклисты передавали приказы командования. Орудия тащили на руках: мы не могли позволить, чтобы русские услыхали шум двигателей. Рота отошла в молчании, достойном быть запечатленным в голливудском фильме про индейцев. Остались лишь солдаты прикрытия: три взвода по десять человек в каждом. Солдатам роздали по две противотанковые мины.

В моем взводе были два солдата: Смелленс и парнишка, специально обученные обращению с противотанковыми минами. Их прикрывали я, Линдберг и еще двое наших. Впервые я был назначен командиром: на меня возложили ответственность за жизнь пятерых товарищей. Во втором взводе противотанковые мины должен был ставить Ленсен.

В каждом взводе было по зенитному орудию — тяжелому, неповоротливому. На всех — всего восемнадцать снарядов. При наибольшей удаче мы могли бы остановить восемнадцать из шестидесяти-восьмидесяти танков, которые приближались к нам.

Поняв всю безвыходность своего положения, мы застыли от страха. Лейтенант Воллерс обнадежил нас. Когда пять-шесть танков загорятся, сказал он, это деморализует русских, и через сутки мы вернемся в роту. Но никакие заверения не могли отвлечь нас от простейших арифметических подсчетов. Сегодня, в этот проклятый день, видно, настанет и наша очередь.

Наш взвод слушал последние указания начальства, а за нами молча следовала остальная рота. Урчание танков не прекращалось. Рядом с ветераном я приметил Гальса и пошел последний раз пожать им руку. Решив дать Гальсу что-нибудь на память, чтобы тот переслал это моей семье, я пошарил в карманах, но ничего не нашел. Пришлось ограничиться кривой ухмылкой.

Воллерс ушел. Отряды разделились. Я остался наедине со своим взводом и со взводом приятеля Линдберга. Правда, полагаться на такого друга было нельзя: он весь побелел от страха. Я сам тоже был слишком молод для возложенной на меня задачи. Бросил беглый взгляд на своих подчиненных. Они смотрели на юг, откуда доносился звук. Ленсен крикнул что-то и указал на группу из четырех-пяти строений — вероятно, хутор. Мы побежали за ним. Третий взвод принялся искать укрытие на дороге.

Ветер усиливался. Пошел снег. Русские начали обстрел только что оставленных нами позиций. Дома в расположенной в километре от нас деревне взлетели на воздух. Я в спешке послал двух бойцов на позицию близ корней выкорчеванных деревьев. Они принялись рыть окоп, чтобы хоть как-то уберечь себя.

Мы же искали убежища поблизости. Молодой солдат-взрывник действовал бесстрашно и решительно. Линдберг со своим напарником бросились в стоящий в ста метрах слева дом. Русские продолжали утюжить деревню. Нам повезло, что мы вовремя ушли.

Мы слушали, как медленно крадутся к нам танки. Так сложно ждать, когда же начнется бой! Прошлое с дьявольской скоростью проносилось в памяти. Мне вспомнилось детство, война и Паула — и все, что я обязан был сделать. На мне висел долг, но, чтобы выполнить его, оставалось слишком мало времени.

Нас разрывало противоположное желание: бежать или броситься навстречу опасности. «Ни одному большевику не будет позволено ступить на землю Германии». Но вот же они, здесь. И их тысячи. А нас, призванных их остановить, всего восемнадцать — восемнадцать юнцов, ожидающих чуда, которое спасет их.

Но вот появились русские. Пока их было всего десять. Они шли по дороге, охраняемой нашим третьим взводом. Наши солдаты выполнили свой долг. А мы поддержали их, повинуясь возникшему велению сердца.

Первый танк был остановлен в двадцати метрах от расположения третьего взвода. В него попал снаряд. Остальные машины начали медленные маневры.

Я закричал:

— Они приближаются!

Танкисты решили взять наш противотанковый взвод на испуг. Они знали, какое ужасное впечатление производит один вид бронированных чудовищ. Часто только этого было достаточно, чтобы решить исход боя. Но второй танк постигла та же участь, что и первый. Третий отступил назад, добрался до немецких позиций и сломил сопротивление взвода. Со всех ног солдаты бросились прочь. Пытались скрыться в лесу, начали взбираться по холму, но танк преследовал их буквально по пятам. В живых никого не осталось.

По дороге, по которой час назад пошла пехота, теперь, урча, продвигались десять или двенадцать танков. Но они шли еще слишком далеко, и рассчитывать на то, что мы сможем их остановить, было бессмысленно. Появилось еще пять танков. Они шли прямо на хутор, впереди которого окопался взвод Ленсена.

Ленсен и его второй номер открыли по танкам огонь. Те шли на расстоянии двадцати пяти метров. Им удалось поразить два танка. В долине громыхнули взрывы. Третий танк миновал обломки двух первых и двинулся прямо на нас. Ребята Ленсена сделали третий выстрел. В танк они не попали, зато чуть не угробили нас. В домике, что был рядом, заполыхал костер. От взрыва нас едва не похоронило заживо. На минуту мы оглохли. Три танка продолжали двигаться к хутору, непрерывно обстреливая его. Наверное, экипаж решил, что именно там сосредоточена наша оборона. Хотя они были вне поля выстрела наших орудий, мы все равно открыли огонь. Смелленс выстрелил по танку, находившемуся в двухстах метрах, и едва не попал. Снаряд коснулся земли, подпрыгнул, но так и не взорвался. Мы хотели привлечь к себе внимание. И нам это удалось: прямо на нас, не прекращая стрельбы, пошел один танк.

Я слышал, как закричали мои солдаты. Они с ужасом смотрели на огромную машину, подминавшую под себя обломки дома. Но танк неожиданно остановился, повернул и снова вышел на дорогу.

А чуть дальше продолжалась битва Давида и Голиафа. Отряд Ленсена сражался с четырьмя танками, которые стреляли из всех орудий. Мы услыхали, как зенитка Ленсена сделала последний выстрел. Ближайший к ним танк закрутился и протаранил впереди идущий танк. Среди дыма и огня слышались ужасные крики. Прямо над окопом, где укрылись Ленсен и его помощник, прошел танк, крутнулся и ушел.

Так погиб Ленсен, как он того и хотел, на земле Пруссии.

Для нас же кошмар продолжался. Хотя танки ушли, за ними пошла пехота. Я со своим товарищем укрылся в окопе, двое других — за корнями дерева.

Что же произошло с Линдбергом и шестым солдатом? Очевидно, сделал я вывод, они погибли под развалинами здания, разрушенного танком. А где остатки взвода Ленсена? Может, они тоже лежат под развалинами хутора. В моей голове проносились разные мысли. Нас, скорее всего, заметят на серой почве, на которой резко выделяется любой силуэт. Можно бежать в сосновый лес, он слева, метрах в трехстах, — но это значит остаться без всякого прикрытия. Русские заприметят меня, не успеешь и десяти метров проскочить. Дыма было много, но и за ним вряд ли спасешься.

Я думал только о себе и понял, что попал в западню, из которой нет выхода. Я так в этом уверился, что приказал солдату, лежащему рядом, застрелить меня. Его будоражили те же мысли, и он в страхе уставился мне в лицо.

— Ну уж нет, — произнес он. — Ни за что. Лучше ты убей меня. Умоляю.

Ситуация была трагикомическая: мы с негодованием смотрели друг на друга и пытались переложить на другого ответственность.

— Мы все равно погибнем, ублюдок, — рявкнул я. — Застрели меня. Это приказ.

— Нет. Нет, не могу! — прокричал он в слезах.

— Что, боишься остаться один?

— Да. А ты разве не боишься?

— Неужели ты не понимаешь: другого выхода нет! С севера, уже позади, до нас донеслись звуки боя.

— Русские, видно, нагнали нашу роту, — произнес я.

Мы молча и неподвижно смотрели друг на друга. А что говорить? Все и так давно было сказано.

Затем появились двое солдат, укрывшихся за деревьями, а вскоре показался Линдберг. Он тащил с собой раненого. Среди развалин хутора мы заметили быстро перемещающиеся фигуры. Осторожными бросками они уходили в леса, расположенные в двухстах метрах от нас.

— Бежим туда и мы, — взмолился Линдберг. — Русские рядом.

— Легко сказать, — откликнулся я. — Ты только посмотри: ведь нам придется пройти без всякого прикрытия.

С этим было трудно поспорить. Все переводили взгляд с леса на краю деревни на меня. Если бы в эту минуту мне хватило решительности вселить в других мысль о возможном спасении! Но я был не в состоянии справиться ни с обстоятельствами, ни с солдатами, ожидавшими от меня решения. Сбылось пророчество Ленсена: командира из меня не получилось. И мое бессилие проявилось именно здесь, в сотне метров от места, где погиб Ленсен.

Я пытался хоть что-то сообразить. Но положение было безвыходным.

Я знал, что товарищи примут за меня решение, которое предстояло сделать мне.

Неужели я всего-навсего трус? Неужели я ничем не лучше Линдберга, который боялся в открытую, зная, как мы презираем его за это? Я проклинал свою жизнь, превратившуюся в череду кошмаров.

В тот день в решающий момент я сдрейфил. Не оправдал надежд ни своих, ни других.

Голова болталась, как у пьяного, когда на смену веселости приходит отчаяние. Я полностью сознавал, что происходит, но паника настолько парализовала меня, что я перестал соображать. И этого никогда себе не прощу.

Время шло, и его можно было использовать во благо всех нас. Страх загнал меня в пропасть в самый ответственный момент, посреди пяти солдат, находившихся на грани помешательства. Я уже не смотрел, откуда исходит опасность, я обратился внутрь себя, но и там обнаружил лишь отчаяние.

До нас донесся грохот новой группы танков — скрежет колес, урчание моторов. Мы готовы были закричать от страха.

Преодолев себя, Линдберг встал. Он хотел знать, что происходит. Он потерял винтовку, но и не думал о том, чтобы защититься. В его голове родилась безумная мысль. Он перегнулся через край окопа. В руках его были зажаты гранаты.

Снова раздался грохот крупнокалиберных орудий. И тут откуда-то появился грузовик и заговорили автоматы. Мы молча уставились друг на друга, не веря своим ушам: послышалась немецкая речь. В окоп кто-то взглянул. Это был немецкий офицер. Вероятно, он решил, что мы все погибли, и отошел. Но через пару минут нас вытащили два танкиста.

Немецкие войска все же предприняли наступление. Его возглавили два бронетанковых полка СС, ударившие русским в тыл и причинившие им тяжелый урон. Мы даже взяли на пару дней деревню, перед тем как началось новое отступление.

Глава 17

Мемель[15]

Нас перебросили обратно на север для соединения с Курляндским фронтом.[16] Однако это оказалось невозможно. Тогда остатки дивизии перегруппировали. Попытки объединить фронт привели к ужасным потерям. В этот период, в ходе боев, происходивших несколько южнее, русские достигли Балтийского моря. Завязалась кровопролитная схватка. Повсюду маячили испуганные беженцы, затруднявшие оборону нашим войскам.

Все мирное население Пруссии бросилось к побережью. Перед нами стоял выбор. Мы могли повернуть на север и пробиться через передовые позиции советских войск. Или же пробиваться к фронту, созданному под Мемелем. Командование дивизии вскоре осознало, что путь к Кенигсбергу или даже Эльбингу закрыт. Оба города находились под угрозой, причем ближайший из них на расстоянии более ста пятидесяти километров. Нам бы пришлось сражаться за каждый километр без надежды на успех. К тому же наверняка возникли бы затруднения с продовольственным обеспечением войск: все забрали беженцы.

Вот почему командование выбрало Мемель, который с осени оказался в окружении. Нам предстояло пробить путь себе и толпам беженцев. Они замедляли наше продвижение, а часто вообще и парализовали его.

Мы проходили города и деревни, обитатели которых еще несколько дней назад жили мирной жизнью. Правда, и тогда они уже понимали, что опасность грозит им в любую минуту. Последние два дня все немцы, старики, женщины, дети из последних сил рыли окопы, сооружали блиндажи для артиллерии и противотанковых орудий, чтобы остановить продвижение танковых войск противника. Они предпринимали все возможные усилия, действуя с храбростью, достойной восхищения. И тут перед ними появились солдаты — изможденные, оголодавшие войска, которые устали и сражаться и жить, для которых человеческие страдания значили теперь не больше, чем проигрыш в шахматах.

При любой возможности делалось все для обороны. Преследовавший нас по пятам враг угрожал мирному населению. Его следовало остановить.

Занятые этим полки пытались затушить вовсю горевший пожар. Все понимали, в каком отчаянном положении они оказались. Они предпочли бы умереть. Но война продолжалась, горела, как огонь, требовала их участия. Те, кому удастся прорваться до Мемеля, возможно, погибнут там. Но умереть под Мемелем казалось и легко и почетно. Погибнуть же здесь, в месте, в котором даже не ведутся настоящие боевые действия, казалось позором.

В конце концов нашей дивизии, вернее третьей ее части, удалось прорваться в Мемель. Местное командование усилило полками «Великой Германии» оборону города. Героические подвиги обошлись нам в пятнадцать тысяч убитых. Немало было и пропавших без вести, которых вычеркивали из ротных списков, среди них — Зименлейс и Винке.

Возможно, мы сами загнали себя в западню. Нам приходило в голову, что русские нарочно пропустили нас. Мы привели с собой беженцев, но за нами оставалось еще множество тех, для кого игра подошла к концу. Понятно, что матерям с детьми, цепляющимися за юбку, не справиться с танками, гаубицами, пулеметами и штыками русских.

Когда мы прибыли в Мемель, грузовики толкали люди, а танки без горючего застряли в длинной колонне. Наши возможности оказались на пределе. Те, в ком оставалась хоть капля жизни, пусть даже не вполне сознательной, пытались сделать все, чтобы избежать смерти. Раненые продолжали сопротивляться, пробивая себе путь среди тех, кто уже пал смертью храбрых.

Мемель продолжал жить, несмотря на разрушения и пожары, дым и бесконечные налеты русских самолетов, грохот артиллерии и порывы метели.

Мне снова не хватает слов, чтобы описать увиденное. Теперь я понимаю: словами можно описать только нечто малозначительное. Но рассказать, как закончилась война в Пруссии, невозможно. Я был во Франции. Видел там и перевернутые машины, и взорванные дома. Как-то по нашей части даже открыли огонь из пулемета. Но мои воспоминания об этих событиях лишены чувства ужаса. Я скорее вспоминаю о происшедшем как о путешествии, предпринятом в чьем-то обществе. Во Франции к тому же стояла отличная погода. В Пруссии же валил снег. Все и вся погибало. Беженцы умирали тысячами, и все мы были не в силах им помочь. Даже те, у кого есть воображение, и то не сумеют представить, что пережил я.

Мы достигли Мемельского тупика, полукруга длиною километров тридцать, выходящего в Балтийское море. За густым туманом слышно было, как плещутся волны. В течение всей зимы нам удавалось каким-то чудом удерживать этот участок, несмотря на бомбардировки и атаки русских, сил у которых прибывало. Здесь же находились многие тысячи беженцев. То, что пришлось испытать им, описать невозможно. Они ожидали, что их эвакуируют по морю до того, как будут вывезены войска.

В развалинах Мемеля не могли укрыться все прусские беженцы. Мы немногим могли помочь им. Но они сковывали наши движения и систему обороны, которая и без того оставляла желать лучшего. От грохота разрывов не слышны были ни крики, ни стоны. Плечо к плечу с нами оборонялись бывшие элитные части, отряды «фольксштурма», солдаты с ампутированными конечностями, которых снова взяли на службу организаторы обороны, женщины, дети, подростки и инвалиды — все мы оказались распятыми под туманом, освещаемым лишь вспышками разрядов и снегом. Так заканчивалась война. Паек резко уменьшился. Порций, выдававшихся на пятерых, не хватило бы и школьнику. Постоянно звучали приказы сохранять спокойствие и порядок. Днем и ночью выходили из порта разные суда, нагруженные до предела. К причалам стекались беженцы, становившиеся удобной мишенью для русских пилотов. Бомбы разрывались в толпе, люди кричали, но оставались ждать прихода следующего корабля. Чиновники пытались повлиять на толпу, но любые слова потеряли здесь всякий смысл.

Многие кончали жизнь самоубийством, и их даже не пытались остановить. Если бы мы капитулировали, этот кошмар бы прекратился. Но одно слово «Россия» вызывало в нашем сознании панический ужас. О капитуляции не могло быть и речи. Мы должны выстоять, выстоять любой ценой. Когда-нибудь нас эвакуируют по морю. Возможно, у немецкого командования были другие планы. Вероятно, генералы собирались превратить Мемель в плацдарм для контратаки против советских войск. У тех, кто находился в городе, эта мысль вызывала лишь смех. Но в Мемеле продолжали высаживаться солдаты, а гражданские тем временем покидали город. Мы могли предполагать лишь, что солдаты прибыли к нам на подмогу. Всякая мысль о контратаке казалась безумием.

Наше упорное сопротивление вызвано было убеждением: эвакуируют последнего мирного жителя, заберут и нас. Мы должны выстоять, даже если у нас не останется никаких других чувств, кроме отчаяния.

В Мемеле все участвовали в обороне. Дети помогали раненым, разносили еду, несмотря на голод, подавляя страх, который в данных обстоятельствах был бы вполне оправдан. Они делали все, что указывали старшие, не возражая и не жалуясь. Те, кому удалось выжить, уже не смогут, как обычные люди, воспринимать простую жизнь с ее трудностями. Немцы испытали горе до конца. Я не могу не восхищаться их благородством.

На передовой царил беспорядок. Часто гражданские сражались плечом к плечу с солдатами. Среди них было много женщин. Фронт выстоял, но какой ценой! Да и что значит «выстоял»? Мы не сдались сразу везде, кое-где удавалось прорваться. Линия фронта постепенно сокращалась. Большую роль в обороне сыграли противотанковые траншеи, которые мы заранее вырыли. Русские рассчитывали в основном на авиацию и тяжелую артиллерию, мощь которой они постоянно усиливали.

Однако наступление дорого обошлось и им. Сокращение линии фронта позволило сконцентрировать оборону. На подходе к Мемелю образовались скопления подбитых русских танков. Противотанковая оборона приносила свои результаты. Добровольцы из гражданских развозили мины и закладывали их во время небольших контратак, предпринимавшихся только с целью этого маневра. Однако против авиации мы были бессильны. Почти непрерывно летали русские бомбардировщики. К северо-западу от нас за два дня русские восемь раз совершали налеты на сброшенные с рельс вагоны. Остатки нашей противовоздушной обороны сосредоточивались на причале, где наиболее велика была опасность. Русские пилоты оценили опасность ПВО и предпочитали атаковать там, где им не могли оказать сопротивления.

Итак, Мемель держался. Держался, невзирая на мороз, пожары, голод, невзирая на гибель солдат, ежедневно вычеркиваемых из списков.

Как-то во второй половине дня части нашей знаменитой дивизии были сгруппированы в одной точке. Были розданы боеприпасы, яблочный сок, маргарин и еще кое-что. Призрак германских вооруженных сил продолжал обитать на развалинах места, которое некоторое время еще будет называться Мемелем. Хотя боеприпасов недоставало, перед атакой их все равно выдавали. Сейчас это может казаться невероятным, но перед немецкой армией в Мемеле была поставлена задача предпринять наступление на юг с целью соединиться с фронтом под Кенигсбергом. Офицеры объявили об этом боевым ветеранам.

Нас с Гальсом словно выбросило из пустоты, к которой мы уже привыкли. Мы слышали самые невероятные приказы, но мысль о том, что нам придется пойти в атаку, почти не имея для этого средств, привела нас в отчаяние.

Наше наступление проходило при поддержке нескольких уцелевших танков. Доставили боезапас с Курляндского фронта и даже из Германии. По дороге, шедшей параллельно побережью, мы проследовали к деревушке, расположенной в двадцати километрах к югу. Командир выбрал отвратительную погоду для начала операции. Шел дождь со снегом. Атмосферные условия привели к тому, что замолчала даже русская артиллерия. Наши командиры надеялись использовать эти обстоятельства.

Навстречу судьбе выступила дюжина серых от грязи танков. Под слоем грязи едва различимы были черные кресты — цвета наших страданий. По коротковолновым приемникам передавали «Валькирию» Вагнера. Лучшего сопровождения к крайнему самопожертвованию трудно было придумать. Вместо ящиков с боеприпасами и полноприводных грузовиков полевые орудия и крупнокалиберные гаубицы тащили грузовики. Пехотинцы, смешанные с остатками военно-воздушных и военно-морских сил, шли рядом. В моем взводе оказались и Гальс и Винер.

В результате неожиданного нападения нам удалось взять русский лагерь, выстроившийся на снегу, как на параде. Русские бросили его, а мы подожгли и даже продолжали наступать, несмотря на порывы ветра, обжигавшего руки и щеки.

Однако вокруг Мемеля сосредоточилась масса русских войск. Как только они перейдут в контрнаступление, наша атака захлебнется. Мы уже слышали ответную реакцию русских. Скоро начнется безжалостный обстрел и появятся первые русские танки.

Положение становилось безнадежным, но тут с моря раздался грохот артиллерии. Из-за погоды мы даже и не заметили подошедших к берегу кораблей. К нам на помощь подошли два-три эсминца. Видимость была равна нулю, но координаты, переданные танками, находившимися позади, позволили эсминцам нанести точные удары. Наступление русских было приостановлено. Возможно, они предположили, что в нашем распоряжении оказалось значительное количество артиллерийских орудий.

Однако и такое развитие событий не слишком облегчало наше положение. Преимущество все равно было на стороне русских. К концу дня на нас напали с тыла. Такого мы уже не выдержали. Половина танков загорелась. Как и предполагалось, операция закончилась неудачей. Мы получили приказ возвращаться в Мемель. Пройти назад десять километров было труднее, чем наступать.

Мы сошли с дороги, по которой пошли в последнюю атаку. Лишь моторизованные части поехали прежним путем, но и они старались соблюдать дистанцию, чтобы не попасть под обстрел русских. В темноте при свете вспышек солдаты, едва переводившие дух, перебегали от одного укрытия к другому. Был дорог каждый шаг: ведь с ним мы приближались к Мемелю. В довершение всего нам пришлось пересечь дорогу, которую мы же сами заминировали с утра.

Километра полтора мы протащились при свете вспышек. Дорога была узкой, но довольно гладкой: в ней виднелось лишь несколько воронок от снарядов.

Первые грузовики проехали по ней на полной скорости. У русских не было времени перенацелиться, поэтому их снаряды не задевали нас. Однако со вторым залпом они добились больших успехов. Снаряды попали в два грузовика. Их разнесло на куски. Еще двум грузовикам, несмотря на ущерб, удалось добраться до более безопасного места. Однако разбитые машины загородили путь. Нас послали расчистить завалы. Русские вели обстрел из гранатометов и пулеметов. Мы пытались отстреливаться. Укрыться в окопах не могли: ведь сами их заминировали, и теперь попали в ловушку, которую готовили для других. Два солдата взмахнули руками и упали бездыханные на землю, их неподвижные зрачки были обращены к небу. Мы цеплялись за последнюю возможность остаться в живых и укрылись от огня за останками двух пострадавших грузовиков. Вокруг взрывались гранаты. Русский пулемет поливал огнем бруствер окопа.

Так или иначе, нам нужно было расчистить дорогу. Но каждый, кто пытался встать, рисковал потерять жизнь. Решился Винер. Он прополз под пулями на коленях и бросил гранату в первое нагромождение металла. Его снесло с дороги. Та же участь постигла и второй завал. На останки трехтонного грузовика потребовалось четыре гранаты. Погибли и раненые, оставшиеся в грузовике. Но что делать, таковы законы войны.

К полуночи три четверти наших войск вернулись в Мемель. Командование, узнав об отступлении, прикрыло нас огнем. Падая с ног от изнеможения, мы доплелись до лагеря. Переписали тех, кто не вернулся из боя. Затем, под шум, доносившийся с линии фронта, мы попытались заснуть. Даже сон был в данных обстоятельствах героическим поступком.

На следующий день, к одиннадцати утра, покончив с розданным накануне пайком, мы уже заняли оборону. Учитывая сложность положения, отдыхать мы не могли. Несмотря на риск, отплывали все новые суда с беженцами.

А в море поднялись волны. Все вокруг покрылось льдом. Люди ожидали, когда их вывезут, и не думали жаловаться.

Наши войска продолжали удерживать город и подступы к нему. Отступать было некуда. Корабли подвозили продовольствие, припасы, лекарства. Показалось, что русские выдохлись и отступили. У нас улучшалось настроение. Но наделе они просто сконцентрировали силы южнее. Под угрозой ршходились Кенигсберг, Гейлигенбейль, Эльбинг и Готтенгафен. Позже я узнал, что в этих городах беженцам пришлось еще хуже. Русские бросили Мемель и сосредоточились на продвижении в глубь Пруссии, где их встречало отчаянное сопротивление. Однако три мощные советские армии, вошедшие на территорию Германии, во много раз превосходили остатки немецких войск по числу солдат и боеприпасов. К тому же они пылали желанием отомстить. Что означала эта месть, объяснять было не надо.

Помимо пруссаков, спасались от большевиков литовцы; русские, противники коммунизма; поляки. Число эвакуированных по морю достигло нескольких тысяч.

Ветеран установил пулемет на развалинах дома, стены которого всего на метр поднимались из земли. Время от времени он смахивал с дула снег. Руки его посерели от мороза. Со времени нашей последней атаки к ветерану вернулось спокойствие. Нервное возбуждение, охватившее нас, его не коснулось. Он больше не участвовал в наших спорах, а страдания его не волновали. Его не трогали ни война, ни мороз, ни беженцы. Такое поведение казалось нам странным. Мы подумывали, не сошел ли он с ума.

Однако тем утром его пулемет спас нас от русского патруля, который проявил к нашему взводу излишний интерес. Перед нами показался грузовик «фольксштурма». Русские обстреляли его, прикончив двух старых солдат, находившихся в кабине. Но и теперь эта колымага загораживала нам обзор.

Русские под ее прикрытием попытались подойти поближе и забросать нас гранатами. Но Винер открыл по ним огонь, и с ними было покончено. Решающим фактором становилась быстрота реакции, а с этим у ветерана все было в порядке. Теперь он молча сидел и протирал пулемет, будто ювелирное украшение. Я, Гальс, Линдберг и еще двое солдат застыли перед холодными станинами орудий. Мы понимали, что они не гарантируют нам безопасности.

В моем распоряжении было три противотанковые гранаты и новый автомат, а также магнитная мина, которая давила мне на живот. В Мемеле на нас было навешано столько взрывчатки, что мы могли умереть мгновенно: с таким грузом далеко не убежишь.

Мы еще две недели удерживали позицию. Каждый второй день приходилось отбивать атаки. Наш тыл находился поблизости от фронта, что позволяло нам дежурить посменно. Рядом, на улице стоял знак, на котором указывалось, что до побережья осталось десять километров. Последние десять километров. Ветеран говаривал мне в шутку:

— История повторяется. Твой прадед так же бежал с войсками Наполеона. Считай, что это семейное проклятье. Может, хоть это тебя утешит.

Как-то вечером, вернувшись во влажный, покрытый льдом подвал, служивший нам вместо казарм, мы заметили, что мирное население Мемеля улетучилось. Пока мы вели бои, ушли последние корабли с беженцами. Проходя по улицам города, который стал больше напоминать кладбище, мы этому даже обрадовались.

Мои друзья молча бросились на постели, поглощая привезенный паек, даже не замечая, что едят. Им было все равно. Ведь они думали совсем о другом. Их глаза, привыкшие видеть бой, теперь обратились в самих себя. Они словно погрузились в сон и мечтали лишь о том, что вскоре прибудет пароход и увезет нас отсюда. Мы наконец покинем Мемель — город, где столько пришлось испытать.

Я же перестал рисовать себе радужные картины: слишком часто впоследствии они превращались в кошмары. Отказался от всего, что имел: от чувств, страданий, страстей, страха. Я позабыл Паулу, позабыл, что еще молод. Мне нездоровилось, но чего еще можно ожидать в подобных условиях. Ведь даже от тех, у кого в животе зияли огромные дыры, требовали мужества. Кровь стекала у солдат на снег, но они продолжали стрелять, пока их глаза не стекленели. Мне же повезло. Несмотря на приступы кашля, во мне еще теплилась жизнь.

Я смотрел на друзей, пребывавших в полудреме. Они тоже знали, как опасно спать в таком месте. Мемель забирал все — мечты, надежды. Те, кто продолжал надеяться, еще могли сражаться. Но мы уже устали от боев.

Во сне некоторые начинали кричать. Кричали непроизвольно, не в силах остановить стоны.

Были и те, кто молился. Но даже если Бог и услышит их молитвы, он постесняется проявить себя. Ведь он отрекся от милосердия. Так произошло со Смелленсом, который покончил с собой этим утром. До того, как он получил весть о смерти маленького брата, которого он видел лишь дважды, Смелленс хотел жить. Мы все с волнением смотрели на дорогу, по которой доставляли почту. Смелленс продолжал жить, пока хватало сил. Но в Мемеле даже Всемогущий не был в состоянии остановить его.

Начиная со следующего дня началась эвакуация военных. Первыми отправляли тяжелораненых. Лишь тех, кто был совсем безнадежен, оставляли умирать в Мемеле. Радость раненых, которые еще могли ходить, помогала им забыть о боли. Те, у кого развилась гангрена, не думали о предстоящей ампутации. Жизнь возвращалась в нормальное русло. Лишь авиация противника досаждала нам. Особой благодарности заслуживает военно-морской флот: что бы мы без него делали?

Баржа, набитая людьми, попала под бомбежку. Нам пришлось прекратить отдых и заняться делом. Я выпущу подробности. Я еще слишком хорошо все помню. Баржа наполнилась кровью. Мы выкидывали за борт куски человеческого мяса, и на него тут же набрасывались рыбы.

Вначале вода казалась теплой. Но затем наши движения стали все более вялыми, а сердце пронизывала боль. Но останавливаться было нельзя. Два парохода увезли еще сотню солдат. Скоро настанет и наша очередь.

К полудню облака рассеялись. В небе засветило бледненькое солнце. Но теперь мы уже не радовались ему. Скоро появятся русские самолеты.

Они прилетели, когда мы еще не успели закончить расчистку. И никто не удивился: при хорошей погоде этого следовало ожидать. Мы бросились в укрытие. В настоящих цементных бомбоубежищах расположились раненые. Эти убежища использовались как госпитали. Нам же пришлось укрываться в развалинах или в воронках от снарядов и бомб. Забравшись куда попало, мы не оставляли надежды на спасение.

Со всех сторон слышался грохот противовоздушных орудий. Возможно, им удастся не допустить бомбардировщики до порта… И тут раздался свист бомб. Все вокруг затряслось. Растирая замерзшие пальцы, мы смотрели, как самолеты пролетают над разрушенным городом, над двумя пароходами, которые, чтобы избежать повреждений, отдали швартовы. Пять бомб одновременно были сброшены пятью бомбардировщиками, появившимися над причалом. Две упали в воду и взорвались, окатив всех волнами брызг. Еще одна попала в развалины набережной. А последние две — в ожидающих погрузки. Вверх полетели трупы. Оставшиеся в живых отчаянно закричали, стонали раненые.

Над нами зависло уже не менее сорока самолетов. А из-за холмов на севере появлялись все новые. Один из них резко пошел вниз: его поразил зенитный снаряд. Но теперь мы уже не кричали «Ура!». Все молчали.

Пароходы отошли от причала. Ожидавшие посадки оставались на месте, не желая упустить возможности эвакуироваться. Самолеты выискивали новые жертвы.

Мы дрожали от холода и отчаяния. Но не осуждали тех, кто вместо того, чтобы укрыться, продолжал стоять под открытым небом. При тех обстоятельствах оставалась одна надежда — на эвакуацию. Все остальное казалось не важным.

Снова пронеслись самолеты. Я закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. В конце концов, я всего-навсего человек, а не Бог. Это не я умер на кресте. Я не хотел этого видеть.

Шли дни. Мемель прекратил свое существование. Лишь на картах осталось обозначение города. Фронт сокращался. Многие были эвакуированы. И тем не менее еще тысячи ожидали своей очереди. Они метались между позициями, которые надо было удерживать, и укрытиями, напоминавшими гробницы, где они спали.

Сколько мы там пробыли? Сказать невозможно. Никто об этом не узнает. Мне кажется, чго я родился, чтобы пережить это испытание. Мемель стал пиком моего существования, за которым шла пропасть. После Мемеля в нас не осталось ничего человеческого.

Мемель — гробница моей жизни.

Нам, живым мертвецам, даже не хотелось думать о том, что еще предстоит испытать. Сегодня это кажется глупым, но тогда мы считали, что наши страдания впоследствии будут оценены. И эта мысль доставляла нам удовлетворение. Теперь же я и не думаю об этом. Увиденное в Мемеле нельзя охарактеризовать одним словом.

Из подвала мы прошли в долговременное огневое сооружение, орудие которого было разбито. На то место, где оно стояло, я бросил свои пожитки. Так же поступили Гальс, Шлессер и еще один солдат. Винер, Линдберг, Пфергам и еще семеро-восьмеро друзей устроились на останках самого орудия. Здесь было лучше, чем в подвале.

Фронт обороны еще более сузился: русские снова стали проявлять к нам интерес. Немецкие войска, продолжавшие удерживать Мемель, должны были отражать мощные атаки, которые могли оказаться последними. Теперь нам приходилось с большой осторожностью подходить к позициям. Отчаявшиеся солдаты сдавались. Русские разведчики переодевались в их форму и проникали в наши окопы.

Многие попадались в такую ловушку: просто не замечали, что к ним бежит русский. А он занимал нашу позицию.

Винер и еще два солдата чуть было не очутились в этой западне, но ветеран вовремя понял, в чем дело, и разразился бранью.

— Он нас спас, — сказал один из солдат. — Он бросил им прямо в лицо все гранаты.

Оба солдата, казалось, знали, что жить им осталось не долго.

Винер молчал. Он успокоился и улегся, облокотившись на стену бункера, на которой поблескивал лед. А мы смотрели на него. Мы привыкли, что нас спасает Винер.

Тем вечером один из солдат пошел покурить сигарету, которую нашел у мертвого русского. Он зажег сигарету и пошел поразмяться. Но у русских хорошее зрение. Они увидели горящий кончик сигареты. Пуля ударила о цемент и отлетела в спину нашего товарища. Он умер, не успев испустить крик.

— Русские все ближе, — буркнул Пфергам.

Назавтра, дрожа от холода, мы отправились на самую дальнюю позицию, попавшую некоторое время назад в руки русских. По пути миновали последний оставшийся в районе боев танк — старый «М-2». Он уже раз горел, а на корпусе виднелись многочисленные отметины от снарядов. Собственная пушка танка была уничтожена. Ее заменили на другую, не предназначенную для этой модели. Он каждый день подходил к траншее, прорытой вдоль развалин улицы, и поддерживал огнем позиции солдат.

Расположенные по соседству пехотинцы неоднократно спасали танк, защищая его в схватках. У танка вышел из строя двигатель. Над ним склонилась целая бригада механиков. Мы остановились на минутку посмотреть. Один механик сломал отвертку и в раздражении швырнул ее на землю. Мы слышали их разговоры. Танк невозможно починить. Они не знали, что с ним делать.

Над развалинами показались два самолета. Танкисты укрылись за танком и уставились на них Как ни странно, это были два разведывательных немецких самолета. Откуда они взялись? Увидав танк, пилоты снизились. Но ведь на танке нет опознавательных знаков. Не примут ли пилоты нас за русских? Мы замахали руками. Самолеты отвернули в сторону. Мы даже различили лица пилотов. Один из них махнул нам. Наверное, они прилетели с германской базы. А может, из самой Германии? Все возможно.

Мы следили за самолетами, пока те не скрылись вдали. А в мыслях летели с ними обратно в Германию.

Но что делать с танком, так и не решили. Появление двух самолетов вселило в нас новые силы. Все столпились вокруг машины. Кто-то предложил взять ее на буксир. Идея была безумная, но мы принялись толкать танк, несмотря на то что металл заледенел и резал пальцы. Тридцать солдат изо всех сил упирались сапогами в сугробы, но танк не сдвинулся с места. Видно, мы совсем обессилели. Быстро обсудив положение, двое наших рванули в тыл. Мы собирались последовать за ними, но тут донесся звук мотора. В Мемеле, оказывается, оставался еще и грузовик. Урча и выплевывая выхлопы, он появился перед нами. Пока грузовик ехал к танку, солдаты прикрыли радиатор досками, чтобы удар о броню не оказался слишком сильным. Совершилось настоящее чудо. Танк удалось сдвинуть с места, и он пошел в степь. Возможно, пройдет немного времени — и не станет этого танка, а может, и меня и Гальса. Но пока смерть еще не наступила, он будет, урча, двигаться по склону. Огромный танк казался мне родным. В Мемеле все, что двигалось, было живо. И я был еще жив…

На позицию мы возвращались дважды. Пойдем и снова, если переживем ночь. Но ночью Иванам не спалось. Русские поливали смертоносным огнем развалины города. Земля дрожала. В небе без конца сверкали вспышки. Под ударами русских затряслось и наше укрытие. Наш командир, Воллерс, выскочил наружу. Но мы нагнали его и, схватив за ремень, потянули обратно. Во время этой операции снаряд настиг одного из спасателей.

Русские танки достигли расположенных южнее лагеря холмов. Немецкие солдаты, преграждавшие им путь, сделали все, что было в их силах, и лишь потом погибли. По танкам ударили морские орудия. Несколько машин загорелось. Русские были вынуждены отступить, но продолжали отстреливаться. В тумане продолжалась пальба. А с наступлением рассвета мы увидели наших защитников. В бухте стояли два боевых корабля, один из них назывался «Князь Евгений». Второй был того же размера.

Мы уже отчаялись получить поддержку, но вот прибыла помощь. Танки отступили.

Под утро мне удалось заснуть, но и сон имел свои особенности. Мы спали с открытыми глазами, не переставая следить за происходящим. Трудно было отличить нас от мертвецов. Проснувшись, я не знал, смогу ли подняться. Тело напоминало колоду, а на руки я и взглянуть боялся.

В груди все болело. Внутри, как и снаружи, тоже шел бой. Но пришлось сделать над собой усилие и кое-как подняться. Остальные выглядели не лучше. Наши лица были серее, чем у мертвых. Можно было сказать, что мы умерли. Или что в Мемеле не осталось ничего живого. Возможно, вскоре так и произойдет. Мы отправились на позиции. Русские стреляли не целясь, будто развлекались.

Но и над русскими окопами вился дымок. Видно, военно-морские пехотинцы несколько раз попали в цель. По пути мы встретили солдат, замерзавших у орудий. Они глядели на нас так, будто мы во всем виноваты. Мы прошли мимо, не проронив ни слова. Вежливость потеряла всякий смысл. Гораздо важнее было присутствие духа.

До окопа оставалось идти полтораста метров. Везде валялись пустые ящики из-под снарядов. Вот окоп уже совсем близко. Здесь мы бесконечно долго будем мерзнуть, а может, и помрем. Какая разница, где мы? В нашем блиндаже не теплее… Плевать на все.

Но что это с Винером? Он остановился. Зачем, хотелось бы знать? Да какое мне дело. Я так устал. Но что это, он стреляет? Да, он установил пулемет на землю и прямо так, с руки, принялся обстреливать окоп. Рядом со мною был Гальс. Но я не мог взглянуть на него, он слишком быстро состарился. Казалось, ему не меньше пятидесяти.

— Что это с ним? — спросил я.

— Скоро поймем, — проскрипел Гальс сквозь зубы.

Ветеран кинул гранату. Она упала рядом с нашей бывшей позицией. Что за человек этот Винер! А если бы в окопе находились наши солдаты?

Винер все угадал. В окопе сидели русские; они сразу же открыли огонь.

— Твари! — орал Винер. — Ублюдки!

Надо было сделать Винера генералом. Или даже фюрером. Мы верили ему больше, чем кому бы то ни было. Он палил прямо по этим мужикам. Никто не отваживался пошевелиться. В довершение всего послышался звук приближающихся танков. Мы знали, что это русские. Теперь они двинутся на нас.

Винер явно пришел к тому же выводу. Он постепенно отступал.

— Пора уносить ноги! — крикнул Гальс.

Но возвращаться было так же опасно, как и идти вперед. О ком подумать, чтобы воодушевиться? О матери? А была ли у меня мать? О Пауле? Но какое значение имеет теперь моя любовь? О собственной шкуре? Но я выгляжу не лучше, чем Гальс, — почти как мертвец. Глупо воодушевляться просто так…

Остается Винер. Наш вожак. Умереть за Винера — он этого достоин.

Пришлось бросить на произвол судьбы нашего солдата Гальса. Ему попало в бедро. Под обстрелом русских мы были бессильны. Мы распрощались с ним. Он знал, как жить в Мемеле. Значит, знает, как умереть. Об этом можно не волноваться.

Мы добрались до воронки, где были установлены два пулемета. Как и предполагалось, русские вели огонь только по оставленному нами участку. Теперь они рвались к нам в окоп. Винер не стрелял. Он глядел на нас, а мы глядели на него, моля, чтобы он сказал хоть что-то. На его лице была написана неизбежность гибели.

— Уходите! — вдруг крикнул он, перекрывая грохот орудий. — Уходите как можно быстрее.

Мы схватили оружие и приготовились выбираться, но остановились и взглянули на Винера.

— Давай с нами! — крикнул Пфергам.

— Заткнитесь, пастор. Убирайтесь отсюда! Но Пфергам должен был выполнить свой долг.

— Бегите, ради всего святого, — продолжал кричать Винер. — Бросьте тревожиться обо мне. Я уже вдоволь навоевался.

— Винер!

— После войны для меня не останется места!

Ветеран открыл огонь. Он как бешеный расстреливал русских, приближавшихся к окопу. Пфергам снова его позвал, но грохот орудий заглушил его голос. Мы оставили позицию: ее не удержать. Почему Винер не ушел с нами?

Через десять минут мы оказались на противотанковых позициях. В пятистах метрах восточнее из только что оставленного окопа поднимался дымок. Мы схватились за орудие, будто в нем заключено наше спасение.

Если бы не огонь морской артиллерии, мы бы погибли. Опасность была настолько велика, что никто даже не пытался покинуть боевой пост. Те, кто ждал на пристани, теперь вернулись на позиции. Дело было не в самопожертвовании. Они прекрасно понимали: падет Мемель, и им крышка. Они из последних сил продолжали бой, отстаивая свою надежду.

Мемель стоял, подобно последнему островку храбрости среди моря трусости. Но пароходы не возвращались. Нас что, бросили? Зря мы сражались? Значит, это конец?

Но на следующую ночь у причала, подобно призраку, появился пароход. К нему бросились раненые. Они расталкивали друг друга, стремясь отвоевать место. Их нельзя было сдержать никаким приказом. Офицеры испытывали то же, что солдаты. Никто не сражался, потому что поступил приказ. Мы воевали, потому что другой возможности не оставалось.

Оказалось, что пароход пришел забрать не людей, а продовольствие. Его у нас было достаточно, чтобы держаться еще три месяца, но, поскольку нам следовало немедленно эвакуироваться, запасы необходимо было уничтожить. А на юге сотни и тысячи беженцев умирали с голода. Над собравшейся у бухты толпой раздался голос капитана, говорившего через рупор. Вначале никто не понимал, о чем он. Слова исходили из иного мира, от человека, который мог наблюдать все ужасы с безопасного расстояния. Они с трудом поняли, что, как им ни тяжело, тем, кто находится южнее, не лучше. В их сознании звучало одно слово — «немедленно»… «Немедленно»… «Немедленно»… «Немедленно». В корабль погрузили продукты и нескольких раненых. Немедленно… Толпа молча наблюдала.

Наш взвод послали на северный конец города, на берег, изрезанный холмами. В блиндажах, расположенных амбразурами к морю, мы по-прежнему удерживали вершины холмов. Но и русским удалось прорваться сюда. Они посылали снайперов, контролировавших гористый берег, на котором оборонялись мы.

Немецкие позиции представляли собой укрепленные островки. Одному Богу известно, как они держались. О дивизиях, будь то «Великая Германия» или еще какая-нибудь, вопрос не стоял. Те, кто двигался, те, кто были еще живы, должны были воевать.

На позицию нас привел офицер. Он опасался, что русские ударят в тыл. Хотя здесь было не слаще, чем на передовой линии, она считалась менее опасной. Сюда не могли пробраться танки, которых удерживали высоты. Их-то мы из последних сил и обороняли. Для прикрытия использовали окопы, вырытые беженцами, ожидавшими эвакуации.

Мы постоянно сталкивались с русскими. Они шли вдоль берега, стремясь выманить нас с высот. Иногда русские использовали зенитки. Но, попадая в песок, снаряды не наносили слишком большого ущерба. Враг вел с нами игру, но передышки не давал.

Несмотря на мороз, спустился туман — сама природа помогала нам. Русские проникали на наши позиции. Иногда мы подкарауливали их и стреляли в спину. Они тоже боялись и надеялись, что танки и артиллерия покончат наконец с этим кладбищем, где им сопротивляются даже мертвые. Пробирались они с осторожностью, а добравшись поближе, начинали выкрикивать оскорбления. Иногда пели.

Мы с Гальсом слушали, взведя курок.

Русские кричали:

— Слушайте, фрицы. Вы сейчас умрете. Считаем: раз, два, три…

Затем они давали несколько залпов. Мы молчали.

Ночью прибыли еще два судна. Невзирая на риск, солдаты бросились на набережную. Мы находились слишком далеко и все равно бы не успели. Было такое чувство, что нас покинули. С каждым пароходом, уходившим из порта, ослабевала наша оборона. Ничто не остановит русских. Начнется наступление, и мы утонем, как крысы.

Гальс приставил к виску пистолет, но я взглянул на него с такой горечью, что он остановился, снова перевернулся на живот и зарылся головой в землю.

И на следующий день стоял туман. На фронте было тихо. Но мы ждали новых сюрпризов от противника.

Гальс со Шлессером пробрались к воде. В волнах у берега стоял разбитый автомобиль. Я со всею осторожностью присоединился к ним. Гальс заговорил полушепотом:

— Помоги, Сайер. Надо снять колеса и достать камеры. Три из них еще можно использовать.

— Мы что, поплывем?

— Да. Построим плот. Но осторожнее. Инструментов нет, придется действовать штыками. Смотри, как делаю я. Только аккуратно!

В моей голове будто наступило просветление. Плот. Плыть придется долго, но как знать: вероятно, это наш последний шанс. Однако придется разбирать покрышки, не снимая колеса: инструмента-то у нас нет. Мы принялись за дело. В камерах должно быть полно воздуха, иначе какой в них толк. Пришел Пфергам. Начал помогать.

— Совсем спятили, — сказал он. — Ну, достанете вы камеры. А как их накачаете?

Что мы давно уже свихнулись, это точно. Но нужно было во что бы то ни стало спастись. На возражения Пфергама мы лишь криво улыбнулись.

— Так что же, все колесо снимать? — спросил Гальс.

— Все равно ничего не получится.

— Замолчи! — проревел Гальс. — Ты молись Боженьке, вдруг поможет? А я больше верю в шины.

Пфергам умолк. Он тоже принялся выковыривать покрышки.

На это ушло часа два, не меньше. Правое колесо пришлось откапывать, так как машина лежала на боку.

Из Мемеля доносились звуки зениток. Под нами тряслась земля. По-видимому, русские вышли на окраины города. Но мы уже не думали, что там происходит. Все наше внимание было поглощено плотом. Мы дважды были вынуждены бросить работу и возвращаться в окоп. Повсюду, пользуясь туманом, пробирались русские. Раз семь-восемь мы вслепую открывали стрельбу по этим азиатам.

К вечеру город стал напоминать вулкан. Сталинские вояки стреляли куда ни попадя. Но мы перестали реагировать. Все вокруг освещалось ракетами. Мы, все семеро, скрепляли ремнями и досками три шины, которые, черт их знает, поплывут или нет. Их удалось вытащить, не спустив воздух. А через несколько минут одни из нас пристрелят других: в любом случае, плот всех не выдержит.

Наконец плот готов. Шлессер и Пфергам толкают его к воде. Мы идем за ними, будто волки, опасающиеся, что у них из-под носа уведут добычу.

— Погодите. Дайте-ка я попробую, — сказал Пфергам.

Мы сделали шаг вперед. Пфергам посмотрел на нас. Он знал: заплыви он далеко, и мы его пристрелим. Мы неотрывно следили за плотом, колыхавшимся на волнах.

Пфергам пытался сохранять равновесие. Но законы физики были против него. Может, он молился своему Богу-садисту, который смотрел, как он тонет. Он не спрыгнул, пока вода не стала ему по пояс. Наша надежда погрузилась под воду.

Медленно проходила ночь. Темноту освещали пожарища. Берег осветило сначала розовое, а потом оранжевое сияние. С совсем молодым парнишкой из «фольксштурма» стало совсем плохо. У него остановилось сердце, и он лежал среди мертвых, а мы даже и не заметили. Еще один вдруг встал и пошел по направлению к городу, как загипнотизированный. Мы смотрели, как он исчез в темноте.

Русские могли взять нас без боя. С рассветом пожарища, полыхавшие на развалинах города, приобрели желтовато-белый оттенок. Никаких приказов не поступало.

Ближе к полудню наш командир, Воллерс, сказал, что отправится в Мемель. Он не сказал, чтобы мы следовали за ним. Но мы все равно пошли. На полпути упали, лишившись последних сил.

А неподалеку, на востоке продолжались бои. Неужели кто-то из немецких солдат остался жив? Все вокруг было покрыто черным облаком с красным контуром внизу. Мы оставались на месте, ничего не понимая, ни о чем не думая, ни о чем не говоря. Один час сменял другой. Проходили наши жизни. В глазах застыло странное выражение. Никому и в голову не пришло открыть консервы.

Нас снова окутала тьма; туман спустился на Мемель.

В десяти метрах прошел еще один отряд. Может быть, нам показалось. Кто это: немцы, еще оставшиеся в живых, или русские?

Не знаю, сколько прошло времени. Может, еще день и ночь. Трудно быть точным, когда описываешь кошмар. Или то, что не имеет значение. Мне до сих пор до конца не верится, что Мемель был в действительности, что это не плод моего воспаленного воображения. Я рассказываю, и начинаю дрожать от страха. На меня накатывают те же чувства.

Я не говорю о человечности и не призываю к отмщению. Я вообще стараюсь молчать. Я утратил способность соображать. Я узнал, пребывая в одиночестве, что нет ничего столь неизбежного, как прощение.

Вдруг до нас с моря донеслись какие-то звуки. Мы встали и прислушались. Казалось, это рокот мотора. Неожиданно до нас долетели голоса. Вначале ничего нельзя было расслышать. Мы бросились в воду и в шуме мотора различили слова:

— «Виндава» здесь!

Самого судна было не видно из-за тумана. Но голос, доносившийся с корабля «Виндава», продолжал выкрикивать:

— «Виндава»!

Мы из последних сил тоже закричали:

— «Виндава»!

И, обезумев, бросились в воду. Мы продолжали кричать, хотя вода была уже по горло. Кто-то падал, но снова поднимался. Мы хотели сбросить одежду и поплыть. Но тут в тумане показались очертания судна. Корабль прошелестел по песку и остановился.

Мы бросились навстречу спасителям, мы плыли, уходили под воду, начинали тонуть и снова выплывали на поверхность. Вот и борт судна. Едва различимы силуэты моряков. Они кидали нам канаты и сети, задавали вопросы, но мы не в состоянии были отвечать. Мы хватались за все, что возможно.

От холода я начал терять сознание. Из кармана выпала пустая пачка сигарет. Она плыла по воде, а я пытался сосредоточить на ней взгляд, чтобы не потерять сознание.

Боль исчезла. Я уже не ощущал, как меня втаскивают на борт и кладут на палубу рядом с товарищами. Находясь в полусознательном состоянии, я понял, что нам дают выпить горячего чаю. Я проглотил его. Чай обжигал внутренности. Я смотрел на берег Пруссии. Там по-прежнему бушевали пожары.

Что было дальше, я не помню. Не понимаю, как мы не умерли от холода прямо на палубе. Возможно, моряки растирали нас чем-то. Помню только одно: грохот войны, идущий с материка, заглушал плеск волн, речи моряков и все остальные звуки.

Судно прибыло в Пиллау. Мы сошли. На дрожащих ногах, окруженные беженцами, добрались до пункта первой помощи. Здесь нас осмотрели врачи. На открытых носилках лежали сотни раненых. В порту царило возбуждение. Бои еще не пришли сюда, но русские были уже близко. С северо-запада доносился рокот.

Глава 18

Наша Голгофа

Пиллау. — Данциг. — Последний бой

В Пиллау мы пробыли недели три. Нас признали негодными к воинской службе: все мы получили ранения и находились в полубессознательном состоянии, с трудом улавливая происходящее.

Мы не понимали приказы. Однако никто не собирался отчислить нас из армии. В Пиллау был большой наплыв беженцев, так что те, у кого оставалась пара рук и ног, не сидели без дела.

Отряды первой помощи призвали нас в свои ряды. Туда попали и те, кто получил гораздо более тяжелые ранения. Проблем было столько, что рабочих рук не хватало. Было много раненых солдат, доставленных из-под Кенигсберга и Кранца. Они лежали повсюду, зачастую прямо во дворе. Стояла январская стужа, которая порой и без медицинской помощи могла положить конец их страданиям. В Пиллау направлялись суда. Обратно они уходили битком набитые людьми: большую их часть составляли беженцы, а оставшиеся места занимали раненые.

Их делили на две части. В первую попадали те, кто был ранен настолько тяжело, что везти их куда-то было бесполезно. Их не брали на борт. Для них наступал конец. Те же, кто был еще не совсем безнадежен, попадали в корабли. Если повезет, они доберутся до Германии, а там, как мы считали, уж царит полный покой.

На каждую тысячу эвакуированных приходилось три тысячи вновь прибывших с Восточного фронта. Они пополняли ряды тех, кто нуждался в помощи.

Если бы линия фронта дошла до Пиллау, повторилось бы происшедшее в Мемеле, только в худшем варианте. Здесь людей было намного больше. Они добирались сюда из Гейлигенбейля, Померендорфа, Эльбинга и даже из прусской Голландии. Ходили слухи, что в Пиллау их возьмут на пароход.

Мы беседовали с ранеными и беженцами. Каждый из них потерял по дороге кого-нибудь из близких. Дрожащими голосами они рассказывали нам о том, что мы уже видели в Мемеле. От них мы узнали, что ужасы Мемеля повторяются почти во всех прибрежных городах Пруссии.

Мы едва держались на ногах и с завистью смотрели на толпы людей, которые постепенно уплывут в обещанную им безопасную зону. Несмотря на все усилия, было ясно, что они не получат и десятой доли того, на что рассчитывают. Если бы Бог услышал их молитвы, разверзлись бы небеса и помогли им в горе. Но Бог оставался глух к их страданиям, и лишь заплаканный ребенок, забывшись сном, мог забыть о том, что ему пришлось пережить.

К концу зимы неожиданно наступило похолодание. Температура упала до двадцати градусов ниже нуля. Страдания беженцев усилились, а смертей стало еще больше.

У большого здания, набитого людьми, расположилась целая толпа. Из дома исходил запах пищи, приготовляемой в походных условиях. Те, кто стоял снаружи, притопывали ногами, чтобы не замерзнуть. Топот ног напоминал приглушенный бой барабанов. Больше всего досталось детям: кто-то потерялся, а устав звать маму, рыдал, и никто не мог его остановить. Это были самые маленькие: они не понимали, что происходит. Их лица с застывшими на морозе слезами навсегда запечатлелись в моей памяти. Мы пытались собрать их под крышей, у котлов, чтобы они согрелись. Забрасывали их вопросами, а потом по громкоговорителю начинали поиск.

Несколько поодаль на возвышении, покрытый льдом, стоял большой металлический крест. Он напоминал огромный меч, воткнутый в землю. Крест стал как бы символом горя. У него собирались те, кто верил в Бога. Они молились вместе со священником.

Мороз крепчал. Залив замерз, и теперь суда в Пиллау уже не могли пробиться. Но у этой ситуации была обратная сторона: тысячи и тысячи беженцев пробирались по льду на узкую полоску земли и шли в направлении на Данциг. Советские бомбардировщики бомбили лед, чтобы затруднить передвижение. Под льдинами исчезали грузовики и повозки.

Но ничто не могло остановить беженцев. Они были готовы на все. На этом участке русские добивались все больших успехов. Похоже было, что Кенигсберг сдался.

Постепенно работы становилось меньше. Мы стали планировать эвакуацию всех, в ком не было особой необходимости. От Кенигсберга Пиллау отделяли двенадцать миль. Сокращалась и линия фронта в районе Кранца. Можно было предположить, что вскоре и здесь закипят бои. Теперь мы стали частью того крохотного резерва, который сформировался из остатков уничтоженных и распущенных частей. И все-таки мы должны были воевать по правилам. Никто не знал, где находятся остальные части «Великой Германии», но на наших изорванных гимнастерках по-прежнему виднелись нашивки с названием дивизии, а рядом со мною оставалось немало старых знакомых: лейтенант Воллерс, на правой руке у которого красовалась грязная повязка (он лишился двух пальцев); Пфергам, разочаровавшийся пастор; Шлессер; Линдберг, который смог преодолеть страх, и наш повар, Грандск, давно уже сменивший кастрюли на пулемет.

Был здесь и мой друг Гальс, которого я никогда не забуду, а также и еще восемь человек, кого я не знал по именам. Все вместе мы составляли остатки дивизии «Великая Германия». Не могли нас списать? Вроде нет. Нас поприветствовал офицер. Мы встали по стойке «смирно» и принялись изучать серое лицо капитана, который по-прежнему требовал строгой дисциплины.

Раньше нас раздражали мелочные придирки, необходимость соблюдать дисциплину во всем. Теперь же мы находили в ней даже какую-то радость. Ведь дисциплины требовали только от тех, кто еще был в состоянии воевать. В дальнейший анализ мы не вдавались. И этого нам было достаточно: мы давно привыкли жить сегодняшним днем. Капитан говорил с нами, но, несмотря на официальный тон, мы понимали, что и он несет тот же груз, что и все мы: офицеры, солдаты, мужчины, женщины, дети. Время, когда офицеры покрикивали на нас, осталось в далеком прошлом. Теперь обстоятельства не допускали излишней грубости. Капитан говорил с нами, как говорит мужчина с мужчиной.

Но на нем была форма. А это обязывало его даже в таком тяжелом положении, как наше, сохранять порядок. Он, как и все мы, знал, что наше дело проиграно, но хватался за последнюю соломинку. Капитан сказал, что нам предстоит отступление. Придется пройти по льду до Данцига, в котором остаются подразделения нашей дивизии. Тоном, который вовсе не был безапелляционным, он сообщил, что нам, когда мы доберемся до места назначения, еще предстоит повоевать. Впрочем, отдавая приказы, он не стремился утаить от нас худшее: ведь скрыться от него было невозможно. Сообщив нам дальнейшие планы, капитан отошел к следующему взводу, уже по пути взяв под козырек.

Итак, мы отправились в путь. Порывы ветра поднимали с зеркальной поверхности льда хлопья снега. Вдали плескалось море, а позади слышался шум войны.

Вечером мы добрались до Фрише-Нерунг и до первых бомбоубежищ, которых было почти не видно под сугробами. В довершение всего я поскользнулся и вывихнул ногу. Предстояло идти еще километров шестьдесят. А что делать? Я уже давно знал, что судьба ополчилась против меня. Но здесь страдало и умерло столько людей, что мои переживания были не в счет. Мы продвигались медленно. Укрывались где попало, даже в перевернутой вверх днищем лодке. Мысль об этом пришла в голову не одним нам: здесь уже было несколько беженцев, которые дрожали от холода. Пытаясь заснуть, они стонали.

К середине следующего дня мы доковыляли до Кальберга. В городке было некуда повернуться от беженцев. Они не находили здесь пищи. Порошковое молоко доставалось детям. Солдатам также приходилось выстаивать длинные очереди. Они получали две пригоршни муки на человека и чашку кипятка, разведенного крохотной порцией чая.

Мы продолжали утомительное путешествие, повсюду встречая беженцев. Дважды нас начинали бомбить советские самолеты. Я больше всего боялся за детей, которые не могли понять, что происходит. Они не знали, что над ними вьются самолеты противника, не понимали, какую опасность представляет для них голод и холод. На каждом шагу их поджидала ловушка. Им угрожали с воздуха, но и на земле было не легче. У них болели руки и ноги, от каждого шага закусывали губы и погружались в состояние непрерывного страха.

Через три дня мы добрались до Данцига. В городе было спокойно, несмотря на то что там находилось несколько тысяч беженцев. Фронт находился южнее, и мы даже не слышали грохота орудий, хотя авианалеты по центру города были нередки. Данциг стал перевалочным пунктом на пути беженцев. Хотя огромные толпы проводили дни и ночи без крыши над головой, делалось все возможное, чтобы облегчить их участь. На запад можно было попасть по железной дороге, а из порта уходили пароходы. Мы остались ждать на пристани, среди плотной толпы этих бродяг поневоле.

Воллерс направился в центр перераспределения, чтобы узнать, где находится наше подразделение. Он прождал под стеклянной крышей несколько часов. Я же не слишком торопился уходить: сапоги, застывшие на холоде, врезались мне в распухшие лодыжки.

В гавань вошел большой пароход. Толпа бросилась к причалу. Судно еще не отдало швартовы, так что пришлось прождать еще несколько часов, но трата времени не имела в Данциге никакого значения. Люди хватались за любую соломинку и готовы были вытерпеть что угодно.

Мы уже два дня ожидали новостей и указаний под стеклянным навесом станции. Бушевал ветер. Его порывы крушили остатки остекления. Внутри было не теплее, чем снаружи. Чтобы не замерзнуть, приходилось ходить без остановки и махать руками. Поскольку я почти не мог ходить, товарищи выделили мне уголок в помещении вокзала, а сами ходили по развалинам в порту. Наконец, до нас дошли новости, правда не совсем такие, каких мы ждали. В Данциге нет подразделений дивизии «Великая Германия». Возможно, их перевели в Готтенгафен, расположенный несколькими километрами севернее, в заливе. Идти недалеко, только выдержат ли мои ноги?

Опираясь и на палку и на Гальса, я с трудом прошел полгорода. Но само Провидение помогало нам. Местные жители вышли нам навстречу и провели в дом. Там было тепло. Нам показалось, что пред нами растворились врата рая.

Хотя в доме и без нас расположилась куча народа, хозяева предложили нам вымыться. Воллерс знал, что у солдат нет права на удобства, положенные беженцам. Но его форма превратилась в лохмотья. Он так устал, что не стал отказываться. Даже я вымыл затекшую лодыжку в тазу с горячей водой. Хозяева настояли, чтобы мы остались на ночлег, а вечером даже накормили нас.

Ночь мы провели в теплом подвале. К несчастью, мы так отвыкли от тепла, что не смогли даже его вдоволь оценить. Несколько раз нас охватывала дрожь, будто внутри срабатывал какой-то сигнал тревоги. Оказавшись неожиданно для себя на отдыхе, мы до конца осознали, что едва живы от изнеможения. Линдберга время от времени охватывала лихорадка. Гальс совсем пал духом. Он не захотел спать лежа и провел ночь прислонившись к стене, постоянно всхлипывая. Я же растянулся во весь рост, но с каждым вздохом меня пронизывала боль.

Неужели мы уже никогда не сможем чувствовать себя как нормальные люди? Вполне возможно. Впрочем, не все было так уж плохо. Я почувствовал, что после горячей ванны моим ногам стало намного легче. Мы совсем не следили за собой, и стоило только соблюсти простейшие нормы гигиены, как наступало чудодейственное излечение. Даже тяжелораненый обретал жизнь после глотка шнапса и доброго слова. Ныне здорового мужчину выбивает из седла обыкновенная простуда. Конечно, мы не были суперменами. Но мужчинами в полном смысле этого слова.

Утром мы попрощались с нашими благодетелями. Те сказали, что их силы тоже на исходе и они собираются, пока еще не поздно, уехать из Данцига на запад.

Начался авианалет. Под взрывы и рев двигателей мы возобновили путь в Готтенгафен. Вместе с нами шли толпы беженцев, стремившиеся на запад: Данциг перестал быть безопасным городом. Часть беженцев шла на север, направляясь в Гелу, порт, расположенный напротив Готтенгафена, в котором людей скопилось не меньше, чем в Данциге.

За месяц до уничтожения Готтенгафен был сборным пунктом раненых, которых затем направляли в деревни, расположенные в глубине страны. Следующим остановочным пунктом была Гела, находившаяся в пятидесяти километрах от Готтенгафена.

Встреченных по дороге солдат мы забрасывали вопросами. Но никто не знал, где наше подразделение. На сборном пункте тоже ничем не смогли помочь. У чиновников опустились руки. Распространилась страшная весть: в результате подводной атаки несколько дней назад затонул большой пароход, битком набитый беженцами. Я без труда представил себе взрыв парохода в темноте, среди льдов.

Официально это сообщение не разглашалось, но толпа как-то узнала о происшедшем: ведь для каждого из беженцев последней надеждой оставалось море. Говорили, что затонувший пароход назывался «Вильгельм Густлоф».

Мы так и не смогли ничего разузнать о своем подразделении. В конце концов нас записали в батальон и отправили вместе с местными жителями сооружать оборонительную линию.

Мы прошли вглубь около двадцати километров. Я, конечно, не знал, где находится враг, но мне показалось, что оборону мы готовили не в ту сторону. Противотанковые и зенитные орудия были нацелены на запад и юго-запад — единственные направления отступления. Я не мог ничего понять! Но какое, в конце концов, мне дело! Не в первый раз я оказывался в недоумении. Ну и что? За нас думают другие.

Хотя и здесь, в деревне, было полным-полно беженцев, жизнь была полегче. Прусские крестьяне, хоть и с испуганными лицами, продолжали работать с прежним усердием. Будущее было окутано для них мраком. Может, им и повезло раньше, но вряд ли повезет теперь. Хотя власти отдали приказ избегать паники и продолжать обычную жизнь, крестьяне тайком уничтожали запасы, чтобы они не достались врагу. Был забит скот. Будущее показало, что крестьяне не ошиблись. Прошло немного времени, и оставшиеся в живых животные сотнями полегли на промерзшей земле.

Несмотря на тяжелую работу и необходимость нести караул, питание было хорошим, и мы хоть немного собрались с силами. Больше всего нам помогало мясо. Война поглощала всех и вся. А мы мясо.

Грандск вернулся к своим прежним обязанностям. При помощи добровольцев из гражданских он устроил под навесом кухню. Между Цоппотом, Готтенгафеном и Данцигом курсировали два грузовика. Отсюда отправляли продовольствие на передовую, перевозя его небольшими партиями. За исключением нескольких налетов, жизнь текла удивительно спокойно, что шло вразрез с обстановкой, ведь на дворе было начало 1945 года. Даже мороз поутих. Мы боялись взглянуть на небеса, осыпавшие нас несказанными милостями. Приходилось много работать, удовлетворяя повседневные нужды, но этот труд казался нам не столь утомительным.

Но тут, где-то в конце февраля, нас призвали в Готтенгафен. Мы думали, что дивизия «Великая Германия» прекратила свое существование. Но не тут-то было. Начальство сформировало несколько частей, чтобы отправить их на запад. Казалось, все идет к лучшему. Мы расстались с батальоном, к которому нас приписали, распрощались с новыми товарищами. Грандск с болью покидал кухню, в создание которой было вложено столько сил. Но оказалось, что уход отсюда спас нам жизнь.

С запада двигались русские танки. Над построенными нами заградительными позициями засвистели снаряды. Наш батальон выдержал первый удар, но вскоре его оттеснили. Русские также понесли тяжелые потери, но, как нам уже было известно, они стремились к победе любой ценой.

В завязавшихся затем кровопролитных боях батальон был полностью уничтожен. Небеса, которые мы так ругали, на этот раз решили нас пощадить.

В Готтенгафене, где мы ожидали дальнейших приказов, был слышен шум разгоревшегося боя. Русским удалось прорваться на расстояние десяти километров от города. Завязались тяжелые бои. Под разрывами снарядов пробирались к городу окопавшиеся в окрестностях беженцы. Передовые позиции советских войск подвергались обстрелу с немецких боевых кораблей. Тряслась земля, вылетали последние стекла.

Мы пытались образумить беженцев, которые во что бы то ни стало стремились отплыть в Гелу. В город прибывали отступающие войска. Стало ясно, что заградительные позиции противнику не помеха. В Готтенгафене возникла паника. В порт устремились беженцы. Они окончательно подорвали организованность, которую и до этого удавалось сохранять с большим трудом. Хотя у всех у нас были документы об эвакуации, нас снова перебросили — на этот раз закрыть брешь под Цоппотом.

Мы в отчаянии покинули Готтенгафен. Во рту пересохло, а сердце выпрыгивало из груди. Погрузившись в гражданские автобусы, отправились на новую Голгофу. Через закрытые окна мы смотрели в небо, в котором, будто осы, летали бомбардировщики.

В Бресселе мы вышли из машин и пошли среди развалин. Повсюду грохотали разрывы. Русские стреляли ракетами и бомбами по любой движущейся мишени. Их самолеты летали так низко, что мы могли разглядеть лица пилотов. Мы снова погрузились в автобусы и отправились в путь, пробираясь сквозь пыль. Дорога была совершенно разрушена. Несколько раз пришлось расчищать путь, засыпая огромные воронки от снарядов: иначе мы бы полностью в них завязли. В конце концов автобусы остановились на краю какой-то деревушки. В пятнадцати километрах к югу от нас раздавался грохот орудий.

Мы подбежали к изгороди, рядом с которой стоял мотоцикл, в надежде получить указания. Но пассажиры мотоцикла были застрелены. Голова водителя упала на руль, а его спина превратилась в кровавую массу. Второй военный, казалось, заснул. Разрывы снарядов раздавались все ближе. Нам и в голову не приходило, что русские рядом. Где же наши войска?

Наконец, мы увидели их. Перелезли через изгородь и оказались на ровной лужайке. Ее обстреливали крупнокалиберные орудия, оставляя после каждого выстрела клубы дыма.

Мы должны были добраться до холма несмотря ни на что: у всех в карманах лежали предписания. Несколькими короткими бросками, которым нас никто никогда не учил, мы добрались до позиций.

Стволы пулеметов полугусеничных немецких машин, собранных из разных отрядов, были направлены на двадцать советских танков, стоявших неподвижно на земле. Солдаты, все в грязи, укрылись в спешно вырытых окопах. Не успели мы спрыгнуть вниз, как раздался выстрел, потом послышался взрыв, и все окутал густой дым, стелившийся по земле. Пулеметы с машин, находившиеся в укрытии, также открыли огонь.

Русские танки по-прежнему оставались на месте, но и они начали стрелять. Нам удалось поразить несколько танков: из их бойниц вырывалось пламя.

Затем раздался бесчеловечный приказ: поскольку танки противника не шли на нас, мы должны выступить им навстречу.

Несколькими бросками мы преодолели пару метров. Стрельба не утихала, шедший рядом со мной солдат упал. Мы потеряли остатки самоконтроля и постепенно подходили все ближе. После каждого броска падали на землю. Танки оказались без сопровождения и поэтому не могли взять точный прицел. Один танк, находившийся метрах в шестидесяти от нашего окопа, загорелся. К нам двинулись три машины. Если они пройдут над валом, который нас защищал, война уже через минуту для нас завершится.

Я и сейчас вижу эти танки, металлическую бляху и прицел пулемета, свои пальцы, лежащие на спусковом крючке. С каждой секундой, по мере приближения танков, земля, на которой я лежал, передавала мне вибрацию их хода, а нервы, которые были напряжены до предела, казалось, стали издавать протяжный стон. Я снова понял, что можно прожить свою жизнь за несколько секунд. Увидел желтые фары танка, а затем все исчезло. Я спустил курок, и огонь опалил мне лицо.

Мой мозг был парализован. Он словно был сделан из того же материала, что и каска. Вспышки стрелявших рядом пулеметов ослепили меня, я по инерции широко раскрыл глаза, хотя ничего не было видно из-за дыма. И тут вспыхнул огонь у второго танка. Его сразили три снаряда. Мы лихорадочно схватились за дуло орудия, уткнувшееся в небо слева от горящего танка. До нас донеслось урчание: третий танк пересекал холмик, расположенный за нашей позицией. Он увеличил скорость, и теперь уже был метрах в тридцати от нас. Я схватил последнюю гранату. Один из моих товарищей выстрелил. На несколько мгновений я ослеп. Затем я увидел, как к нам приближается покрытый грязью танк.

Тут раздался взрыв такой силы, будто началось извержение вулкана. Танк подбросило вверх. Все вокруг окутал густой дым. Танков больше не было. Мы выбрались из убежища. Русские не выдержали нашего дьявольского упорства и отвели свои танки. Мы бросились на заледеневшую землю: она показалась нам такой мягкой.

Танки ушли, но они появятся снова, в этом можно не сомневаться, появятся с подкреплениями, сопровождаемые самолетами и артиллерией. И нынешнее наше упорство окажется бесполезным.

Мы продолжали воевать. Несмотря на превосходство противника, с которым ничего не могли поделать. И сражались не зря. По крайней мере, смогли спастись массы беженцев.

Ночью, проведенной без сна, к нам присоединились другие. Мы восстановили позиции, устроили минное поле, что стало возможно благодаря прибытию боеприпасов из Данцига. Мины стали бесценным подспорьем в обороне, но взрывались они лишь однажды. Было ясно, что, прежде чем вступить на землю, русские проведут обстрел из крупнокалиберных орудий.

В течение трех дней русские неоднократно предпринимали мощное наступление в заливе с целью отрезать Данциг от Готтенгафена. Пфергам получил тяжелое ранение. Мы снова отступили, но при поддержке морской артиллерии. Не окажись русские в таком количестве и со столькими орудиями, пришлось бы отступить им.

Остатки немецких войск расположились на небольшом участке. Не прекращались авиационные налеты. Глядя на горизонт, мы не видели ничего живого. Еще полгода назад здесь текла мирная жизнь, а теперь на этой земле наступил апокалипсис. Днем нельзя было выходить на улицу. В небе постоянно летали самолеты. Несмотря на нашу противовоздушную оборону, вылетов становилось все больше. Наши же позиции оказались ослабленными. Началась эвакуация войск.

Мы были в рядах первых, кто вернулся в Готтенгафен. В некоторых районах города уже кипел бой. Его облик полностью переменился. Повсюду виднелись развалины. В воздухе пахло пожарищами. Широкие улицы, которые вели к докам, теперь оказались тупиками. Окаймлявшие их здания загораживали проход.

Нам пришлось расчищать развалины, чтобы смогли добраться до гавани грузовики с беженцами. Каждые пять-десять минут появлялись самолеты противника, и приходилось прекращать работу. Несколько раз в день на улице возникал пожар. Лишь воспоминания о Белгороде и Мемеле помешали нам покончить с собой. Мы перестали считать убитых и раненых. Тех, кто не получил ранения, не было.

Лошади везли повозки с убитыми, завернутыми в лохмотья или просто в бумагу. Их надо было захоронить, но пулеметы «Илов» не позволяли этого сделать.

Посреди развалин стояли люди. Они были прекрасной мишенью для русских летчиков. Горизонт на западе и юго-западе стал бордовым от многочисленных пожарищ. На окраинах города начались уличные бои; тысячи беженцев все еще ждали на пристани. Время от времени до нее долетали и разрывались русские снаряды.

Мы передохнули в подвале, где принимал роды доктор. Подвал был покрыт сводом. Единственное освещение составляли керосиновые лампы. Обычно рождение ребенка — радостное событие. Теперь же оно стало лишь частью большой трагедии. На крики матери никто не обращал внимания: слишком много было похожих криков повсюду. А ребенок уже жалел, что появился на свет.

Снова заструилась кровь — она струилась по земле, которая принесла нам так много страданий. Я снова переоценил человеческую жизнь: теперь я стал считать ее смесью крови и бесконечных мучений.

Спустя некоторое время, взглянув на новорожденного, крики которого были слышны на войне не больше, чем в мирное время звон хрусталя, мы вернулись на улицу, где по-прежнему бушевали пожары. Ради блага ребенка мы надеялись, что смерть настигнет его до того, как ему исполнится двадцать. Двадцать лет — неблагодарный возраст. Трудно уходить из жизни в самом ее расцвете.

Мы помогли старикам, которых молодые бросили на произвол судьбы. Наступила темнота, но ее озарял свет пожаров. Довели стариков до порта, где их ожидал пароход. Проведя стариков через толпу, мы посадили их на траулер. Чтобы избежать воздушной атаки, судну приходилось выписывать зигзаги по акватории порта.

Начался новый налет и унес новые жизни.

Мы было сошли с парохода, когда появился Воллерс. Он пожевал губами и потом спросил:

— Пропуска еще с вами?

Мы достали измятые грязные пропуска.

— Я скорее потеряю голову, чем пропуск, — пробурчал Грандск.

— Ну и оставайтесь на палубе.

В метре под нами мирно текла вода. Если возникнет перегрузка, судно может затонуть. Но никто и пальцем не пошевелил. Нам снова удалось спастись от гнева русских.

Глава 19

На Запад

Хельская коса. — Дания. — Киль. — Англичане. — Плен

Когда мы без происшествий добрались до Гелы, еще не рассвело. Мимо нас прошло несколько кораблей, казавшихся призраками: они плыли не зажигая огней. То ли возвращались в Гелу, то ли шли в Готтенгафен, а может, в Данциг, где ожидало транспорта множество гражданских лиц. Я-то думал, что Гела — большой город. Оказалось, это простая деревушка, и порт ее не имеет никакого стратегического значения. У берега стояли на якоре корабли, а мирные жители, бегущие на Запад, уезжали на небольших суденышках.

Не успели мы и на берег ступить, как нас собрали в кучу жандармы (они еще продолжали работать). Мы не сводили с них взгляда. Неужели удача изменит нам сейчас, когда мы уже почти спаслись, неужели нас пошлют обратно в Данциг или Готтенгафен? Но жандармы отвернулись от нас: они занялись гражданскими. Беспокоиться нечего: наши документы в порядке. Но разве мы должны продолжать плавание не на этом пароходе? А что, если вот-вот поступит другой приказ? Медленно текли минуты, а мы не знали, что и делать.

С рассветом копившаяся несколько месяцев усталость словно вновь навалилась на нас. При свете дня были видны силуэты пароходов. Среди них много боевых кораблей. Они стояли на якоре по обеим сторонам полуострова. Тут заревела сирена. Воздушная атака. Мы подняли головы, а в толпе раздался шум.

— Только без паники! — проревел жандарм, — Наши установки противовоздушной обороны мигом расправятся с бомбардировщиками.

Теперь мы уже понимали, что означают эти слова. Бомбоубежища набиты ранеными, так что каждый должен позаботиться о себе сам. Если близ гавани разорвется хоть одна бомба, крови будет предостаточно.

Мы бросились к остову старого корабля. Может, хоть за ним удастся укрыться от бомбежки? Не успели мы еще до него добежать, как вокруг нас засвистели снаряды противовоздушных орудий. Расположенные на берегу и на боевых кораблях зенитки вели заградительный огонь. Такого мне еще не приходилось испытывать. Осколки снарядов могли нанести ущерба не меньше, чем бомбы противника.

На востоке в небе показались бесчисленные черные точки. Зенитки открыли огонь. Показались три бомбардировщика. Над водой раздался взрыв. Должно быть, один из самолетов настигло возмездие. Жандарм не преувеличивал: до Гелы не долетел ни один самолет. Возникла уверенность, что нам наконец-то удалось остановить русских.

Подошел жандарм, взял документы.

— Вы должны вернуться 31 марта, — сказал нам офицер. — А пока отправляйтесь на север. Там вам будет чем заняться.

Мы, не задавая вопросов, отправились в путь.

— А сегодня какое число? — спросил Гальс.

— Погоди-ка, — в раздумье произнес Воллерс. — У меня в записной книжке календарик. — Он пошарил в кармане, но ничего не нашел.

— Мы что, приехали слишком рано?

— И все равно. Нужно знать, какое число, — не унимался Гальс. — Должен же я понимать, сколько нам еще тут куковать.

В конце концов мы выяснили, что сегодня воскресенье, 28-е или 29 марта. Нам придется прождать два дня — последние два дня на Восточном фронте, а сколько еще из нас погибнет за эти два дня.

Мы провели последнее время в обществе отчаявшихся беженцев, лагерь которых находился на узкой полосе побережья Гелы.

Русские предприняли еще две авиационные атаки.

Последней жертвой налета стала тощая белая лошадь. Нам удалось сбить самолет. Он разваливался на куски прямо в воздухе. Мы смотрели, как он с ревом падает на землю. От грохота лошадь взбесилась и, закусив удила, рванулась прямо туда, куда летели останки самолета. Тут ее и настигла смерть.

Вечером 1 апреля погода стояла ужасная. Нас посадили на большой белый пароход, на котором когда-то путешествовали богачи. Это был внушительный корабль с показной роскошью. Мне вспомнились витрины: отец всегда водил меня их смотреть на Рождество. Но я старался не выказывать свою радость. Знал, что это плохо заканчивается.

Пароход не спеша плыл по волнам в темноте. Спустя долгое время после отплытия до нас все еще доносился грохот сражения у залива Данцига. Там по-прежнему сражались и гибли наши товарищи. Мы боялись даже помыслить, как нам повезло: ведь мы были спасены. Два дня плыл пароход по морю. Он направлялся на Запад, который мы уже отчаялись увидеть. Мы о нем так долго мечтали, да и представить себе не могли, что вернемся. Мы узнали название парохода — «Претория». Хотя нам выделили крохотное пространство на палубе, на которой гулял ветер и которую заливало водой, все даже позабыли о еде.

Конечно, в любую секунду в нас может попасть торпеда и мы пойдем ко дну. Но об этом никто старался не думать. Нас сопровождал боевой корабль. Все шло просто замечательно.

Наконец мы прибыли в Данию. Тут мы увидели картины, которые давно не приходилось встречать. Смотрели на кондитерские с удивлением. На наших грязных физиономиях отчаяние сменилось детским выражением. Наш вид, разумеется, не внушал доверия лавочникам, но нам на это было наплевать. Они не понимали, чего мы, собственно, желаем. Денег у нас не было, а бесплатно отдавать товары нам никто не собирался. Иногда даже приходила в голову мысль воспользоваться автоматами.

Гальс просто не выдержал. Он протянул руки, напоминавшие засохшее дерево, и стал просить милостыню. Лавочник сделал вид, что ничего не происходит, но Гальс не сдавался. Наконец хозяин положил ему в немытые руки засохшее пирожное. Гальс разделил его на четверых. Мы наслаждались давно позабытым деликатесом. Поблагодарили лавочника и выдавили из себя улыбку. Но наш оскал скорее напоминал гримасу. Лавочник подумал, что мы над ним издеваемся. Он поспешно скрылся в магазине. Откуда ему было знать, как долго мы не имели возможности улыбаться. Теперь нам и этому надо учиться заново.

В Киль мы приплыли на менее роскошной посудине, зато здесь обстановка была попривычнее. Кондитерских мы не встретили и улыбаться было тоже ни к чему. Из нас наспех сформировали батальон, прямо там, среди развалин. Гальс спросил, не дадут ли ему отпуск — съездить домой в Дортмунд. Солдат лет пятидесяти похлопал его по плечу и сказал:

— Если у тебя хватит наглости и тебе будет сопутствовать удача, может, и удастся проникнуть через оборону американцев и англичан.

На лице Гальса отразилось отчаяние.

— Так они уже здесь?!

Вот так нас встретил Запад. Мы долго о нем мечтали и наконец добрались до него. И такие новости мы узнаем! Мы не могли прийти в себя от изумления. В Мемеле, на Днепре и на Дону мы так долго мечтали о Западе, об этом рае земном, где закончатся наши страдания. Только мысль о нем помогла нам выжить. А оказалось, что это всего лишь кусок земли, на котором стоят дома, тишину нарушает рев самолетов, а до смерти испуганные жители пускаются в бегство. Вот он — Запад: три пыльных грузовика, набитые кое-как набранным батальоном солдат в серых гимнастерках. Они едут на новый поединок со смертью. Именно тогда у меня исчезли последние иллюзии.

Вместо того чтобы помочь, весь Запад обратился против нас. Против истощенных солдат, у которых почти не осталось оружия, выступили армии нескольких государств, среди них и Франции. Не могу даже и выразить, какие мысли пробудила в моей голове подобная новость. Ведь одна только Франция, как я думал, меня не предавала. Сидя в окопе где-нибудь в степи, я продолжал обожать Францию, как обожает ее молодой человек, который ведет революционные беседы в парижском кафе. И вот «милая Франция» предала мои наивные мечты.

Я сражался ради Франции. Я сделал так, что и мои товарищи полюбили ее, как я. Что же случилось?

Франция, от которой я ожидал помощи, выступила на стороне врага. Мне придется стрелять во французов, которых я считал братьями, такими же братьями, как Гальс или Линдберг.

Что же произошло? Что от нас утаили? Я больше ничего не понимал и не знал. Мой мозг отказывался соображать. Запад был моей последней надеждой, а теперь и она умерла.

Нам снова придется вести бой, но против кого, против чего? У нас не осталось боевого духа, и мы потеряли всякую надежду. Англичане и американцы издавали победные крики, но, как они ни старались, мы не обращали на них никакого внимания. Как можно победить человека, для которого умерло все окружающее?

Мы добрались до берегов Эльбы и расположились у дороги, которая вела к Лауэнбургу. В данном секторе действовали английские войска. Наша задача состояла в том, чтобы дать им отпор.

Какой-то ветеран раздавал нам пищу: судьбе было угодно накормить нас. Гальс отошел в сторонку. В его глазах стояла пустота. Он что-то бурчал себе под нос. Но ветеран, похоже, не слишком огорчался. Он явственно прошептал мне:

— Если повезет, война уже через несколько дней закончится.

Как это так «закончится»? О чем это он? Я знал, что когда война заканчивается, то те, кто проиграл, заканчивают ее с дыркой в голове или пробитой грудью.

— Да я не о том, — сказал ветеран. — Мы попадем в плен. Вот увидишь. Приятного тут мало, что греха таить, но все ж таки лучше, чем увертываться от снарядов. Вспомни мои слова. Ведь эти парни не какие-то русские мужики. Они приличные ребята.

Прошла ночь. Было тепло, почти как днем. Мы расположились на влажной траве у дороги. Было слышно, как в небе гудят самолеты. Но за три года вынужденной бессонницы мы уже настолько привыкли дремать, невзирая ни на какие налеты, что нам все было нипочем.

К шести утра где-то севернее раздался грохот артиллерии. В небе засветились вспышки. Бой продолжался три четверти часа, но мы продолжали дремать.

Рано наступил рассвет. Над горизонтом показалось солнце. На дороге запрыгал по колдобинам коричневого цвета разбитый вездеход. Форма трех солдат в ней была явно не немецкой.

Мы молча смотрели, как к нам приближаются три краснощеких парня в нелепых больших касках. По их физиономиям было ясно, что они довольны собой.

Так я впервые встретился с англичанами. Стрелять в этих самодовольных болванов было бессмысленно. Но какой-то придурок отважился и сделал два выстрела. Он целил в голову. Вездеход резко повернул в сторону. Но англичане действовали настолько неуклюже, что мы двадцать раз могли стереть их с лица земли.

Ветеран прикрикнул на юного несмышленыша, который всего-навсего выполнял свой долг. Он сказал, что теперь здесь появятся моторизованные части, и тогда нам конец. Капитан решил было вмешаться, но потом раздумал и пошел обратно к орудию.

Через час к северу от нас раздался звук моторов. Ветеран оказался прав. Над нами пролетел самолет-разведчик: он нацелил огонь прямо на дорогу. Мы бросились на землю и, как гусеницы, поползли в овраг. Так мы спаслись от пятидесяти минометных снарядов, которые могли сильно уменьшить наши ряды.

Англичане, видно, решили, что наш дух окончательно сломлен, и дело ограничится несколькими выстрелами. Они послали нам вдогонку четыре мотоцикла. Мы с некоторым страхом взирали, как мотоциклы взбираются на горку. Двое из нас поднялись, подняв руки. На Восточном фронте ничего подобного не случалось. Теперь мы ждали, что будет дальше Сразит ли их пулеметная очередь? Откроет ли стрельбу наш командир в отместку за их смерть? Но не произошло ровным счетом ничего. Ветеран, который был рядом, схватил меня за руку и шепнул:

— Пошли.

Мы оба встали. За нами пошли остальные. Подошел Гальс и встал рядом. У него и в мыслях не было поднимать руки. Мы приближались к победителям. Сердце колотилось от страха, во рту пересохло. Я впервые испугался союзников.

Английские солдаты, на лице которых застыло мстительное выражение, согнали нас всех вместе. Но мы видали и худшее в своей же армии, например во время обучения под началом капитана Финка. В грубости, с которой обращались с нами англичане, не было ничего особенного.

Вот так я сложил оружие одной из своих родин. Так для меня и для товарищей завершилась война.

Чтобы побольше нас унизить, англичане заставили нас ехать в грузовиках стоя, а их непрерывно трясло. Но понять, почему мы смеемся и шутим, они так и не смогли. Гальсу досталась пощечина от английского офицера: тот даже и не понял, в чем дело. Он просто сравнивал, с каким трудом мы добирались до Восточного фронта и в каком комфорте возвращаемся.

Мы встретились и с другими союзниками. Они были высокие, розовощекие, пухлые. Вели себя как хулиганы, но хорошо воспитанные. Их форма была изготовлена из мягкой ткани, вроде спортивного костюма, и они непрерывно двигали челюстями, будто жвачку жевали. Они не выражали радости от победы и не выглядели расстроенными. Им было все равно. Они просто выполняли изрядно поднадоевшие обязанности.

Мы с любопытством их разглядывали. Наверное, со стороны можно было подумать, что мы — сторона, потерпевшая поражение, — попали в рай. Им же как раз недоставало радости.

Американцы, разумеется, подвергали нас всяческим унижениям. Они разместили нас в лагере из палаток, забитом до отказа. Но, даже будучи в плену, солдаты вермахта продолжали соблюдать порядок. Так было под Харьковом, на Днепре, под Мемелем, и в Пиллау, и в степи. Под навесом спали больные и раненые.

В центре лагеря американцы раскрыли ящики, наполненные консервами. Поддав их ногой, они высыпали консервы на землю и отошли, предоставив нам самим распределять пищу. Мы так изголодались, что забыли и об унижении, и о дожде, который превратил землю в месиво.

Верхом роскоши стал порошковый лимонад: мы набирали в карманы воду и смешивали порошок. Американцы смотрели на нас и о чем-то болтали между собой. Наверное, они думали, как быстро согласились мы сдаться в плен и подчиниться условиям заключения, например раздаче пищи прямо под дождем. Разве мы не должны были ходить молча, с мрачными лицами, как все те, чьей гордости был нанесен удар? Мы вовсе не походили на немцев с тех кинолент, которые показали нашим тюремщикам перед отправлением. На нас не за что было сердиться: мы оказались не кровожадными «бошами», а просто оголодавшими людьми, которые мокнут под дождем, лишь бы им досталось хоть немного консервированного мяса. Мы были полумертвы, на лицах запечатлелся страх, валились с ног от усталости и бессонницы. Мы не требовали к себе вежливого отношения, нам нужно было лишь несколько часов сна.

Прошло еще немного времени, и нас направили на фильтрацию в Мангейм.

Гальс, Грандск, Линдберг и я так и не расставались, как держались мы вместе и в минуты опасности. Нам было ясно одно: для нас война кончилась. О том, каковы будут последствия, мы не задумывались. Слишком много всего произошло, и мы никак не могли сориентироваться в ситуации. Но знали, что худшее уже позади. Теперь бывшие германские солдаты проходят реорганизацию. Союзники пересчитают пленных и скажут, что с ними делать. В реорганизации помогали наши офицеры, которые ходили в лохмотьях по рядам среди с иголочки одетых победителей. Военнопленные получили сигареты, кому-то досталась даже жвачка. Они пожевали ее, засмеялись и проглотили. Потом мы получали приказ и стали строиться в отряды. Нас что, снова пошлют на фронт? Но это невозможно! Фельдфебель, который от всего происшедшего совсем одурел, рявкнул отряду:

— Взять оружие!

В ответ раздался взрыв хохота.

Американцы совсем взбесились. Они вышли и стали на нас орать. Мы ничего не поняли, но стало ясно: надо вести себя как следует. Фельдфебель взял под козырек и застыл в ожидании выволочки.

Некоторое время спустя военнопленных осмотрел врач. Кого-то послали в госпиталь, кого-то отправили к офицерам. Те записывали их в отряды по расчистке местности. Каждого проверяла специальная комиссия, в которой обычно состояли представители различных стран антигитлеровской коалиции: канадцы, англичане, французы, бельгийцы. Мои бумаги попали к французу. Тот дважды взглянул на меня, затем заговорил по-немецки:

— Дата и место вашего рождения указаны верно?

— Я.

— Что-что?

— Да, — ответил я, на этот раз уже по-французски. — Мой отец француз. — Теперь я говорил по-французски с таким же трудом, как по-немецки в Хемнице.

Собеседник недоверчиво воззрился на меня. Помолчав минуту, он снова заговорил, теперь уже по-французски:

— Так получается, вы француз?

Я и не знал, что сказать. Три года немцы убеждали меня, что я немец.

— Наверное, да, герр майор.

— Что значит «наверное»?

Я совсем смешался и замолчал.

— Так почему же ты сражаешься в рядах противника?

— Не знаю, герр майор.

— Да что ты заладил: «герр майор», «герр майор»! Какой я тебе к черту «герр майор»! Называй меня господин капитан. Идем со мной.

Он встал. Я поплелся за ним. В грязных рядах зеленых шинелей я различил взгляд Гальса. Я махнул ему и тихо проговорил:

— Гальс, оставайся здесь. Я мигом.

— С кем это ты там разговариваешь? — раздраженно спросил капитан.

— Это мой друг, господин капитан. — Я никак не мог перейти на французский.

— Да перестань ты говорить по-немецки. Что ж, французский-то совсем позабыл? Ступай сюда.

Я пошел за ним по бесконечным коридорам и испугался, что не смогу снова найти Гальса. Наконец мы зашли в какой-то кабинет. Четверо французов беседовали с женщиной. Та вроде бы обращалась к ним по-английски.

Капитан сказал, что у нас возникло затруднение. Меня подвергли подробному допросу. Но ответы не показались им слишком убедительными. Голова раскалывалась. Мои оправдания никто не слушал.

Один офицер обозвал меня ублюдком и предателем. Но я не возмутился. Им в конце концов надоело со мной возиться. Они послали меня в комнатушку этажом ниже. Там я провел целый день и целую ночь. Я думал о своих товарищах, особенно о Гальсе: вот он сидит сейчас и недоумевает, куда я запропастился. У меня возникло предчувствие, что я больше никогда его не увижу. От возбуждения я не мог заснуть.

На следующее утро дружелюбно настроенный лейтенант пришел за мной. Меня провели в тот же кабинет, что и накануне, и попросили сесть. Подобные любезности оказались для меня полной неожиданностью. Я вел себя так, будто со мной впервые обращаются по-человечески.

Молодой лейтенант просмотрел мои бумаги и заговорил:

— Вчера мы не знали, как с вами поступить. Нам известно, что гитлеровцы вынуждали служить в армии тех, у кого отец был немцем. В подобном случае мы должны были на какое-то время оставить вас в лагере для военнопленных. Но у вас-то немка мать. Это не дает нам оснований задерживать вас. Я рад, что все так получилось, — дружелюбно добавил он. — Теперь вы свободны. Так и значится в документах, которые я вам вручаю. Возвращайтесь домой и продолжайте прежнюю жизнь.

— Домой! — Мой дом теперь так же близко, как Марс.

— Да, домой.

На мгновение он замолчал, чтобы я мог вставить слово. Но я тоже молчал. Я никак не мог прийти в себя, и нужные слова не лезли в голову.

— Тем не менее для очистки совести я советую записаться во французскую армию и вернуться к нормальной жизни полноценным гражданином.

Но я почти не слышал его. Мои мысли были с Гальсом. Я будто во сне услыхал:

— Вы согласны?

— Да, господин лейтенант, — ответил я. Звук моего голоса стал чужим.

— Поздравляю. Вы приняли верное решение. Распишитесь вот здесь.

Я поставил подпись, даже не задумываясь, что подписываю.

— Вас вызовут, — сказал он, закрывая папку с моими документами. — Возвращайтесь домой и попытайтесь забыть обо всех неприятностях.

Я по-прежнему молчал как рыба. Даже у дружелюбного лейтенанта кончилось терпение. Он встал и проводил меня до двери.

— Ваши родители знают, где вы?

— Наверное, господин лейтенант.

— Вы им писали?

— Писал, господин лейтенант.

— Значит, и они присылали вам весточки. Разве у бошей не было почты?

— Была, господин лейтенант. Родители мне тоже писали. Но уже целый год до нас не доходило ни весточки. Он воззрился на меня.

— Вот сволочи, — произнес он. — Даже письмо и то не позволяли отправить. Ну, ступайте. Возвращайтесь домой и попытайтесь поскорее забыть обо всем, что случилось.

Эпилог.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

«Попытайтесь забыть…»

Мимо поезда проносились французские деревушки, освещенные солнцем. Головой я стукался о деревянную спинку сиденья. Другие пассажиры, те, кто принадлежал к иному миру, смеялись. Я смеяться не мог. Не мог я и забыть обо всем, что со мной было.

Я повсюду искал Гальса. Но найти его мне так и не удалось. Я думал только о нем, и лишь привычка скрывать чувства помогла мне не расплакаться. Нас соединило все, что мы испытали на войне, я не забывал о том, что нам пришлось пережить. В этом враждебном мире он один остался мне другом. Он нес мою ношу, когда у меня заплетались ноги. Я никогда не смогу позабыть ни его, ни то, что нам пришлось пережить вместе, ни моих товарищей-солдат, жизни которых теперь уже навсегда связаны с моею.

А поезд не останавливался. Он уносил меня все дальше от прошлого. Пусть он едет несколько месяцев, пусть он доставит меня на край земли. Что толку! Воспоминания останутся со мной.

Полустанок. Изношенными ботинками я ступаю на цементную платформу. Мои глаза снова видят городок, который я так хорошо знаю. Ничто не изменилось. Вокруг все спит. Знали бы они, что я приехал, мигом бы проснулись. Все выглядит по-прежнему. Изменился лишь я один. И я знаю, что не смогу вернуться к старой жизни.

Так я и стоял какое-то время, всматриваясь в окружающую обстановку. Все казалось таким маленьким. Тут я заметил, что на меня уставились два железнодорожных служащих. Хотят, чтобы я ушел: ведь я последний остался на перроне. Остальные давно уже разошлись.

— Шевелись, — сказал один из них. Я показал ему документы.

— Это к начальнику станции. Иди туда. Начальник прочитал мои бумажки, ничего не понял, но поставил печать.

— Мангейм, — произнес он. — Это где боши живут?

— Вовсе нет, — ответил я. — Это в Германии. От него не скрылся мой акцент. Он подозрительно посмотрел на меня:

— А разве это не одно и то же?

От родительского дома меня отделяло еще без малого десять километров. Стоял чудесный денек. Мне бы побежать скорее: ведь с каждым шагом я все быстрее приближался бы к дому. Но глотку что-то сдавило. Я едва мог дышать. Я никак не мог смириться с тем, что вижу окружающее не во сне: станцию, которую я только что осмотрел, мой городок, который вот-вот покажется на горизонте, овражек, встречу с родителями, при одной мысли о которой холодок пробегал по коже.

Отчаяние, которое я испытывал на Восточном фронте, сменилось действительностью, о которой я почти совсем забыл и которая теперь снова вернулась так, как будто ничего и не произошло. Переход оказался слишком резким. Мне нужен какой-то фильтр. Гальс, остальные солдаты, война. Все, ради чего я должен был жить; все те, кто умер на моих глазах; те, без кого я никогда бы не задумался об этом, — все казалось несовместимым с тем, что должно произойти сейчас. Я не мог забыть прошлого, не мог отречься от него. У меня не оставалось никакого выхода.

В голове все поплыло: будто лодка ни с того ни с сего пошла ко дну. Я шел на встречу, о которой столько мечтал и которой теперь так боялся.

Низко над землей пролетел самолет. Не в силах совладать с собой, я бросился в овражек на дороге Самолет покружил сверху и исчез так же внезапно, как и появился. Схватившись за ствол яблони, я поднялся, сам не понимая, что произошло. Усталыми глазами смотрел на траву, на которой отпечатались мои следы Я медленно выпрямился. Трава напоминала непричесанные волосы. После зимних заморозков она была еще желтой и, как и я, стремилась вернуться к жизни. Трава не была высокой. Она напомнила мне о степи. Все казалосъ знакомым. Я снова упал. От яркого солнца закрыл глаза. Прикосновение к земле, которая одна знала, что произошло со мной, вернуло мне уверенность. Я успокоился и заснул.

Лишь смерть может положить всему конец. Надежда оставалась, она остается всегда, что бы ни случилось. Проснувшись, я снова встал и пошел. Наверное, я спал несколько часов: солнце уже садилось, а когда я, наконец, дошел до городка, сгущались сумерки. Это было еще лучше, чем сияние солнца. Я боялся встречи с родителями. Мне тем более не хотелось наткнуться на тех, кого я раньше знал и кто, может быть, еще не забыл меня. Поэтому я пришел домой в конце дня. Я шел по улице так, будто ходил по ней только вчера. Я пытался идти медленно, но каждый шаг, казалось, звучал как на параде в Хемнице. Я прошел мимо двух мальчишек. Они даже не посмотрели на меня. Повернув за угол, я увидел родной дом. Сердце забилось так, что заболело в груди.

На углу кто-то появился. Невысокая старушка со старой шалью на плечах. Даже эту шаль я давно знал. В руках у матери был кувшин с молоком. Она шла к соседям, с которыми я был близко знаком. Но ее путь пролегал мимо меня. Я подумал, что упаду в обморок. Она уже прошла полпути, а мне с трудом давался каждый шаг.

Хотя от нахлынувших чувств в глазах потемнело, я узнал ее лицо.

Сердце сжалось.

Мать прошла мимо. Чтобы не упасть, я прислонился к с гене. Во рту возник горький вкус, будто от крови. Я знал, что через несколько минут она вернется тем же путем. Я хотел броситься за ней, но не мог и стоял как парализованный.

Прошло несколько минут, и она снова появилась. Сумерки сгущались, и ее фигура казалась темнее.

Она подходила все ближе и ближе. Я боялся пошевелиться, боялся напугать ее. Совершив над собой нечеловеческое усилие, я произнес:

— Мамочка…

Она замерла. Я сделал несколько шагов к ней и увидел, что она падает в обморок. Кувшин упал на землю. Я успел удержать ее, прежде чем она упала.

Поддерживая маму, я поспешил к двери. В ней появился какой-то юноша. Мой младший брат. Испугавшись, он позвал:

— Папа! Маму ведут домой! Ей плохо!

Прошло несколько часов. Вокруг меня суетилась семья. Они смотрели на меня так, будто забыли, что земля круглая. Над очагом я увидел свою юношескую фотографию, а рядом вазочку с цветами.

Прошло время. К концу подходила эта история. Всем нам — тем, кто ждал, и тем, кто, как я, надеялся, — понадобится много времени, чтобы смириться с действительностью.

Я не хотел создавать трудностей. Близким тоже нужно время, чтобы привыкнуть. Соседи не должны сразу узнать, что я вернулся. Лучше держать наше счастье в тайне. В течение нескольких дней я приходил в себя и жил в комнате сестры. Пока я отсутствовал, она вышла замуж.

… Пройдет время, и я вступлю в армию победителей — во французскую армию, в которой найдется место и бывшему врагу. Она помогла мне перейти к новой реальности, она стала тем «фильтром», о котором я мечтал.

Еще бы! Ведь я подлый бош, и, зачислив в ряды французских вооруженных сил, мне оказывают невиданную честь.

Я получал удовольствие от того, что у остальных вызывало лишь скуку. Я привык к дисциплине и без труда выходил первым: приходилось сдерживать себя, чтобы остальные не слишком завидовали мне.

Я повстречался с разными людьми. Одни возненавидели меня. Другие, те, у кого доброе сердце, наливали пива, чтобы я хоть ненадолго забыл пережитое.

Родители установили негласный запрет на разговоры о войне. Им я никогда не смогу рассказать все, что было.

Я с упоением слушал рассказы тех, кто совершал геройские подвиги в армии победителей. Ведь я никогда не буду принят в их ряды.

Кое-кто меня невзлюбил и вечно норовил ставить палки в колеса. В моем прошлом недруги видели сплошные ошибки и преступления. Но может, найдутся и те, которые поймут: неприятель так же, как и мы, ценит доблесть. А страдание не знает национальности.

В рядах французской армии, в которую я записался на три года, пришлось провести всего десять месяцев. Несмотря на то что я сначала чувствовал себя прекрасно, в конце концов тяжело заболел и был отправлен домой.

Но еще до того мне довелось участвовать в грандиозном параде, который состоялся в сорок шестом году в Париже. В честь мертвых наступила минута молчания. К памяти павших я добавлю и эти имена: Эрнст Нейбах, Ленсен, Винер, Весрейдау, Принц, Зольма, Гот, Оленсгейм, Шперловский, Смелленс, Дунде, Келлерман, Фрейвич, Баллерс, Фреш, Вортенберг, Зименлейс…

Я ни за что не соглашусь включить в список погибших имя Паулы. Для меня она не умерла.

А имена Гальса, Линдберга, Пфергама и Воллерса я никогда не забуду. Память о них всегда со мной.

Есть лишь один человек, о котором я должен забыть… Забыть навсегда.

Его звали Ги Сайер.

1

Имеется в виду историческая провинция Франции Эльзас-Лотарингия, которая была отторгнута Германией в 1871 г. в результате франко-прусской войны; возвращена в 1919 г. по Версальскому мирному договору; аннексирована в 1940 г. и освобождена в 1944 г. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

«Линия Зигфрида» — система долговременных германских укреплений глубиной 35–100 км, протяженностью около 500 км вдоль западных границ от Нидерландов до Швейцарии.

3

«Линия Мажино» — система долговременных французских укреплений, глубиной 6–8 км, протяженностью около 400 км вдоль границы с Германией, Люксембургом и частично с Бельгией.

4

«Германия, Германия превыше всего…» Эту «Песню немцев» написал Генрих Гоффман фон Фаллерслебен в 1841 г. Положенная на музыку Франца Иозефа Гайдна (1797 г.), она стала в 1922 г., по указу рейхспрезидента Фридриха Эберта, государственным гимном; в 1918 г. была запрещена странами-победительницами; после разгрома фашизма вновь была запрещена, но с 1952 г. текст песни восстановлен в своих правах. С августа 1991 г. официальным гимном Германии считается ее третья строфа.

5

Да пребудет с нами святая победа!

6

«Маузер» — автоматическая винтовка. Названа по имени изобретателей братьев Вильгельма и Пауля Маузеров.

7

О Рождество, о тихая ночь! (нем.)

8

«Фокке-Вульф» — название военных самолетов разнообразного назначения, производившихся концерном «Фокке-Вульф ГмбХ», основанным в 1924 г. авиаконструктором Н. Фокке и предпринимателем Г. Вульфом в Бремене.

9

«Лейбштандарт» — подразделение СС, личная охрана Гитлера.

10

Гитлерюгенд (букв. «гитлеровская молодежь») — молодежная организация юношей (в возрасте 14–18 лет) в Германии (1926–1945 гг.) Действовала под контролем нацистской партии В нее входили также «Союз немецких девушек», «Союз немецких мальчиков» и «Союз девочек».

11

Фаустпатрон — ручное противотанковое оружие ближнего боя, гранатомет одноразового действия.

12

Добрый день, госпожа, пожалуйста, яиц (нем.)

13

Яйца, яйца, пожалуйста (нем.)

14

Большое спасибо, спасибо! (нем.)

15

Мемель — название г. Клайпеда до 1923 г. Целью проведенной в 1944 г. советскими войсками Мемельской операции было выйти на побережье Балтийского моря и отрезать пути отхода прибалтийской группировки немецких войск в Восточную Пруссию.

16

Имеется в виду Курляндская группировка немецких войск группы армий «Север», блокированная Советской армией в ходе Мемельской и Рижской операций в 1944 г. с суши и моря.

Content

Ги Сайер
ПОСЛЕДНИЙ СОЛДАТ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА
Перевод с английского С. А. Данилина

От автора

Пролог

Часть первая РОССИЯ Осень 1942 года

Глава 1 На Сталинград

Глава 2 Фронт

Глава 3 Отходим в тыл

Часть вторая ДИВИЗИЯ «ВЕЛИКАЯ ГЕРМАНИЯ» Весенне-летняя кампания, 1943

Глава 4 В отпуске

Глава 5 Переподготовка для элитной дивизии

Глава 6 Белгород

Часть третья ОТСТУПЛЕНИЕ Осенняя кампания, 1943

Глава 7 На передовой, 1943 год

Глава 8 Прорыв линии обороны под Конотопом

Глава 9 У переправы через Днепр

Часть четвертая НА ЗАПАД! Зимне-весенняя кампания 1943/44 года

Глава 10 «С нами Бог!»

Глава 11 Отмена отпуска

Глава 12 Танки Красной Армии

Глава 13 Отступление

Глава 14 Снова в Польше

Глава 15 Возвращение на Украину

Часть пятая РАЗВЯЗКА Осенне-весенняя кампания 1944/45 года

Глава 16 Из Польши в Восточную Пруссию

Глава 17 Мемель

Глава 18 Наша Голгофа

Глава 19 На Запад

Эпилог. ВОЗВРАЩЕНИЕ

1