Артур Конан Дойль

Записки о Шерлоке Холмсе. Сборник рассказов

Издание осуществлено при финансовой поддержке Банка «Новый Символ»

THE MEMOIRS

OF

SHERLOCK HOLMES

BY

A. CONAN DOYLE

London:

GEORGE NEWNES, Limited,

SOUTHAMPTON STREET AND EXETER STREET,

STRAND

1894

Текст воспроизводится по изданию: Артур Конан Дойль. Воспоминания о Шерлоке Холмсе: Сборник рассказов / Пер. с англ. – С.-П.: Книгоиздательство П. П. Сойкина.

Иллюстрации Сиднея Пейджета и Уильяма Генри Хайда взяты из первого издания второго сборника рассказов о приключениях Шерлока Холмса – «The Memoirs of Sherlock Holmes», Лондон, 1894 г.

Сэр Артур Игнатиус Конан Дойль 22 мая 1859 – 7 июля 1930

Роковая тайна

«Роковая тайна» (The Adventure of the Gloria Scott), 1875, Лангмер, графство Норфолк (Langmere, Norfolk)

– У меня здесь есть несколько бумаг, Ватсон, – сказал мой друг Шерлок Холмс, сидя со мной однажды зимним вечером у камина, – которые заслуживают того, чтобы вы взглянули на них. Здесь вот у меня документы по чрезвычайно интересному делу о «Славе Шотландии», а вот это – послание к мировому судье старику Тревору, прочтя которое он умер от ужаса.

Сказав это, мой друг вытащил из шкафа какой-то сверток в виде цилиндра. Затем он отыскал в нем записку, написанную крайне неразборчиво на клочке бумаги, и подал ее мне.

«Спрос на дичь быстро растет. Выслежена партия фазанов. Хадсон уполномочен на все. Про векселя сказал кому следует. Беги к Смиту. Спасая фазаньим самкам жизнь, получишь барыш».

Я прочел записку и взглянул на Холмса, ничего не понимая. По выражению его лица я увидел, что он любуется моим недоумением.

– Вы, кажется, удивлены? – спросил он.

– Я только совершенно не могу понять, каким образом это послание могло внушить такой сильный ужас. По моему мнению, эта записка просто смешна.

– Да, и все-таки результат был таким, что прочтя эту записку, сильный и здоровый старик умер так внезапно, как если бы его кто застрелил из револьвера.

– Вы возбуждаете мое любопытство, – сказал я. – И, очевидно, вы придаете очень большое значение этому делу, если заговорили о нем со мной?

– Да, потому что это дело было первое, которое я распутывал.

Я неоднократно старался уже вызвать на откровенность моего друга и расспросить, что именно было поводом того, что он избрал карьеру сыщика, но мне это не удавалось. Теперь же он сам уселся в кресло, закурил свою трубку и, разложив бумаги на коленях, принялся перебирать их одну за другой.

– Вы еще не слышали от меня ничего про Виктора Тревора? – начал он. – Он был моим единственным другом во время моего пребывания в колледже. Вы знаете, Ватсон, что я вообще малообщителен. Также и тогда я более любил сидеть дома один со своими мыслями, нежели ходить в гости к товарищам. Фехтование и бокс еще сближали меня с ними, но во всем остальном я совершенно отличался от них, и между нами было очень мало точек соприкосновения. Тревор был единственный из них, которого я знал, да и то благодаря только тому обстоятельству, что в одно прекрасное утро, когда я шел в часовню, его терьер укусил меня за ногу. Я согласен, что этот способ знакомства мало приятен, но зато действен.

Я тогда пролежал в постели десять дней, и Тревор навещал меня. Сначала он приходил не более как на минутку, затем его визиты начали затягиваться, и в конце концов мы с ним подружились самым настоящим образом. Он был сильный, здоровый парень, веселого характера и очень общительный, представляя этим полную противоположность мне. Но было у нас и нечто общее. Более всего нас сблизило то, что он точно так же, как и я, не имел друзей. Однажды во время вакаций[1] он пригласил меня погостить к своему отцу, который жил около Донниторпа, в Норфолке, и я с удовольствием принял это приглашение, рассчитывая пробыть там месяц.

Старик Тревор, очевидно, был состоятельный человек, мировой судья и землевладелец. Донниторп – небольшая деревушка к северу от Лангмера – расположен в открытой местности. Дом его был старинный, удобный. Выстроен он был из кирпича и обсажен дубами. От крыльца шла прекрасная липовая аллея. В имении были прекрасные места для охоты на диких уток, в доме был хороший повар и небольшая, но тщательно составленная библиотека, как я думаю, оставшаяся после прежнего владельца этого имения. Одним словом, нужно было быть большим придирой, чтобы не провести там приятно месяц.

Тревор-старший был вдов, и мой друг был его единственным сыном. Была у него и дочь, но она умерла, кажется, от дифтерита, во время своей поездки в Бирмингем. Отец моего друга чрезвычайно заинтересовал меня. Он был не очень образован, но зато имел сильный дух и здоровое тело. Он едва ли читал когда-либо книги, но много видел, много путешествовал и обладал удивительной памятью, помнил все, чему учился когда-либо. С виду он был небольшого роста, коренастый, с широкими плечами. Волосы на его голове были с сильной проседью, лицо загорелое, а голубые глаза смотрели остро и проницательно. В своем округе он пользовался репутацией человека почтенного, доброго, щедрого и всеми уважаемого. Между прочим, в качестве мирового судьи он выносил всегда очень мягкие приговоры.

Однажды, вскоре после моего приезда, мы сидели после обеда за портвейном и разговаривали. Молодой Тревор начал говорить о моей способности к наблюдениям, которую я уже тогда привел в целую систему, систему, которой впоследствии суждено было сыграть важную роль в моей жизни. Старый джентльмен, очевидно, подумал, что сын преувеличивает описание моих талантов, когда тот ему рассказал несколько ничтожных случаев, свидетелем которых он сам был.

– Слушайте, мистер Холмс, – весело сказал он, – я сам представляю великолепный пример для ваших дедуктивных умозаключений.

– Едва ли мне придется угадать многое. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что за последние двенадцать месяцев вы боитесь подвергнуться нападению.

Улыбка исчезла с его губ, и он посмотрел на меня с величайшим изумлением.

– Это правда. Помнишь ли, Виктор, – продолжал он, обращаясь к своему сыну, – ведь мы в прошлом году изловили целую шайку контрабандистов, и они пригрозили убить нас за это. На мистера Эдуарда Холли они действительно напали. С тех пор я принимаю некоторые меры предосторожности, хотя совершенно не понимаю, каким образом вы могли узнать это?

– У вас очень хорошая палка, – ответил я, – я заключил по надписи на палке, что вы купили ее не более как с год тому назад. С другой стороны, я заметил, что ручка отвинчивается и что палка залита внутри свинцом. В таком виде она представляет страшное оружие. Я и заключаю, что если вы принимаете такие меры предосторожности, то только потому, что боитесь какого-нибудь внезапного нападения.

– Ну, что-нибудь еще? – улыбнулся он.

– Вы много занимались боксом, когда были еще молоды.

– Правда. Как вы узнали это? Или мой нос потерял вследствие этого спорта свою первоначальную форму?

– Нет, – сказал я. – Это видно по вашим ушам. На них видны характерные утолщения, которые характеризуют только боксеров.

– Еще что-нибудь?

– Вы много занимались физическим трудом. Это можно видеть по мозолям на ваших руках.

– Все заработанные деньги я добыл на рудниках.

– Вы были в Новой Зеландии.

– Да, правда.

– Вы посетили Японию.

– Совершенно верно.

– И находились в тесной дружбе с человеком, инициалы которого Д. Э. Но впоследствии вы старались позабыть этого человека.

Мистер Тревор встал с места и уставился на меня своими большими глазами, принявшими какое-то странное, дикое выражение. Затем он побледнел и лишился чувств, уткнув лицо в скатерть, усеянную ореховой скорлупой.

Вы можете себе представить, Ватсон, до чего мы оба перепугались. Но обморок не был продолжителен; мы подняли его, расстегнули воротник, спрыснули ему лицо холодной водой, и он скоро очнулся.

– Ах, детки! – сказал он, стараясь улыбнуться. – Надеюсь, что я не слишком перепугал вас. Но, видите ли, у меня порок сердца, и я подвержен довольно частым обморокам. Я не знаю, как вы это делаете, мистер Холмс, но по-моему, все профессиональные сыщики, если их сравнить с вами, кажутся маленькими детьми. Это – ваше жизненное призвание, сэр, следуйте ему; верьте старому человеку, который много перевидал на своем веку.

И эти его слова, в которых звучала несколько преувеличенная оценка моих талантов, в первый раз, вы можете мне в этом верить, Ватсон, навели меня на мысль обратить в профессию занятия, которым я до этого времени предавался из любви к искусству. Но в эту минуту я был гораздо более озабочен болезнью моего хозяина и не думал ни о чем другом.

– Надеюсь, что я не сказал ничего, что могло бы опечалить вас? – спросил я.

– Вы действительно затронули мое больное место. Могу ли я спросить, что именно и в какой степени вы знаете?

Он спросил это как будто в шутку и старался казаться спокойным, но в глазах его виднелся прежний дикий ужас.

– Это очень просто, – ответила. – Когда вы обнажили руку, втаскивая в лодку рыбу, я успел заметить на ней инициалы Д. Э. Эти буквы все еще можно было разобрать, несмотря на то, что они были покрыты синими шрамами, доказывающими, что буквы старались вытравить. Следовательно, можно вывести из этого такое заключение: раньше инициалы были дороги вам, а впоследствии вы захотели забыть их и старались избавиться от них.

– Какие глаза у вас, однако! – воскликнул он с облегчением. – Все то, что вы сейчас сказали, – верно. Но не будем говорить об этом. Изо всех привидений самые худшие – призраки нашей былой любви. Пойдемте лучше в бильярдную и выкурим там по сигаре. С этого дня мистер Тревор относился ко мне по-прежнему любезно, но в его обращении сквозила явная подозрительность. Даже его сын заметил это.

– Ты до такой степени напугал отца, – сказал он, – что он мучается постоянными сомнениями относительно того, что тебе известно, а что нет.

Я уверен, что старый джентльмен старался скрывать свои чувства, но они так и сквозили во всех его поступках. И я решил сократить свое пребывание у него, так как заметил, что мое присутствие становится ему в тягость. Но в самый день моего отъезда произошел случай, которому суждено было повлиять на будущие события. Мы сидели в саду на садовых стульях, грелись на солнце и любовались открывающимся перед нами видом.

Вдруг к нам подошла служанка и доложила, что какой-то человек желает видеть мистера Тревора.

– Как его зовут? – спросил хозяин.

– Он не говорит своего имени.

– Что ему от меня нужно?

– Он говорит, что вы знаете его и что он должен вам сказать только два слова.

– Пусть он придет сюда.

Мистер Тревор уставился на меня глазами, принявшими странное, дикое выражение.

Через минуту человек маленького роста появился перед нами. Он шел какой-то раскачивающейся странной походкой. Его пиджак, с запачканными дегтем рукавами, был расстегнут, и из-под него виднелась полосатая, черная с красным, рубашка. Кожаные брюки и сильно истоптанные башмаки довершали наряд. На его худом, хитром и загорелом лице как бы застыла злая улыбка, показывающая ряд неровных желтых зубов. Его корявые руки были сжаты жестом, отличающим моряков. Когда он еще только подходил к нам, я услышал, как мистер Тревор издал какой-то задушенный звук, затем быстро вскочил со стула и бросился к дому. Через минуту он снова вернулся к нам. Когда он проходил мимо меня, я почувствовал сильный запах бренди.

– Ну, любезный, – обратился он к незнакомцу, – что вам от меня нужно?

Моряк стоял, вытаращив на него глаза. Все та же неприятная развязная улыбка блуждала по его губам.

– Вы, значит, не узнали меня? – спросил он.

– Господи! Неужели вы в самом деле Хадсон? – как будто с изумлением спросил мистер Тревор.

– Хадсон и есть, – ответил незнакомец. – Тридцать лет я не виделся с вами. Вы успели обзавестись здесь своим домом, а я все живу по-прежнему. Часом – с квасом, порой – с водой.

– Тсс! Я докажу, что я не забыл старых времен! – воскликнул мистер Тревор и, подойдя поближе к пришельцу, проговорил ему что-то вполголоса.

– Идите в кухню, – произнес он снова громко, – вам дадут там поесть. Я не сомневаюсь, что мне удастся пристроить вас на хорошее место.

– Благодарю вас, сэр, – сказал моряк, поднося руку к фуражке. – Скоро уже два года, как я лишился места и прожил все. И я решился обратиться за помощью или к вам, или к мистеру Беддосу.

– А! Вы знаете, где находится мистер Беддос?

– Разумеется, сэр; я всегда знаю, где находятся мои старинные друзья, – ответил незнакомец, зловеще улыбаясь. Затем он отправился за служанкой на кухню.

Мистер Тревор начал быстро что-то нам пояснять относительно того, что служил вместе с этим человеком на корабле, но не договорил и, оставив нас в саду, ушел в дом. Спустя час мы вошли вслед за ним в комнаты и увидели его лежащим на софе в столовой. Он был совершенно пьян.

Все случившееся произвело на меня очень тягостное впечатление, и я был рад-радешенек, когда на другой день уехал из Донниторпа. Я ясно видел, что мое присутствие стало стеснять моего друга.

Все это случилось в первый месяц длинных вакаций. Прочие семь недель я просидел дома, занимаясь органической химией.

В один прекрасный день, когда вакации уже подходили к концу и наступила поздняя осень, я получил от моего друга телеграмму. Он умолял меня приехать в Донниторп, так как нуждается в моей помощи и совете.

Он встретил меня на станции в карете. Мне сразу же бросилось в глаза, что за эти два месяца мой друг сильно изменился. Он побледнел, похудел и даже смеялся и говорил не так громко, как прежде.

– Отец умирает! – были его первые слова, которыми он встретил меня.

– Невозможно! – воскликнул я. – В чем дело?

– Апоплексический удар. Нервное потрясение. Весь день он пролежал без сознания. Я сомневаюсь, что мы застанем его в живых.

Я был, как вы можете себе представить, Ватсон, просто поражен этой вестью.

– Что было причиной этого? – спросил я.

– Ах! В этом-то и заключается все. Садитесь в экипаж, дорогой я вам подробно все расскажу. Помните ли вы того человека, который пришел тогда вечером при вас?

– Прекрасно помню.

– Знаете ли вы, кто это был? Кого мы приняли в свой дом?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Это был сам дьявол, Холмс! – воскликнул он.

Я глядел на него в изумлении.

– Да, это был сам дьявол. Мы не имели с той поры ни единого спокойного часа. Отец так больше и не вернулся к своему прежнему расположению духа, и вот теперь он умирает, и все из-за этого проклятого Хадсона.

– В чем же заключалась его сила?

– Ах! Это именно то, что я и сам хотел бы знать. Добрый мой, бедный, гуманный отец! Кто знает, почему он попал во власть этого негодяя? Но я очень рад, что вы приехали ко мне, Холмс. Я верю в справедливость ваших суждений и вашу скромность и знаю, что вы дадите мне хороший совет.

Мы ехали по гладкой ровной дороге. Перед нами расстилалась равнина, блистающая красными лучами заходящего солнца. Из-за рощи налево были видны высокие трубы и развевался флаг. Это и было имение, куда мы ехали.

– Мой отец устроил этого человека у себя, сделав его садовником, – сказал мой спутник, – но это место ему не понравилось, и его сделали дворецким. Он делал все, что только хотел; весь дом находился в его распоряжении. У него были дурные привычки, скверный язык, и служанки скоро начали жаловаться на его приставания. Отец прибавил им жалованья за то, чтобы они не сердились на дворецкого. Он, когда только хотел, брал самое лучшее ружье моего отца, нашу лодку и уходил на охоту. И все это с таким отвратительным, наглым лицом, что я охотно поколотил бы его, если бы он был так же молод, как я. Верьте мне, Холмс, все это время я сдерживался с большим трудом, а теперь мне приходит в голову, что, может быть, я поступил бы лучше, дав волю своим чувствам. Ну, дела шли все хуже и хуже. В конце концов это животное Хадсон стал положительно невыносим и как-то раз при мне жестоко надерзил моему отцу. Я взял его за плечи и вытолкнул за дверь. Он побледнел и ушел, но в его ядовитых глазах загорелась такая угроза, какую не в состоянии был бы выразить его язык. Не знаю, что произошло после этого между ним и моим бедным отцом, но последний пришел ко мне на другой день и спросил, не желаю ли я извиниться перед Хадсоном. Как вы и можете себе представить, я отказался и спросил отца, как он мог допустить такие вольности со стороны этого негодного человека.

– Ах, мой мальчик, – сказал он, – тебе легко говорить, но если бы ты только был на моем месте и знал всю правду! Но ты узнаешь все, Виктор, я все расскажу тебе. Я верю, что ты не подумаешь ничего дурного о своем бедном старом отце.

Он казался сильно взволнованным, заперся на весь день в своей комнате, и через окно я видел, что он с большим усердием писал что-то.

В этот же день случилось нечто, очень обрадовавшее меня. Хадсон пришел и сказал, что собирается покинуть нас.

Он объявил нам это своим осипшим от пьянства голосом в то время, когда мы сидели в столовой за обедом.

– Мне скучно в Норфолке, – сказал он. – Я отправляюсь в Хэмпшир к мистеру Беддосу. Полагаю, что он так же обрадуется мне, как и вы.

– Мы, надеюсь, расстаемся с вами добрыми друзьями, Хадсон, – сказал мой отец с кротостью, от которой вся кровь закипела во мне.

– Я еще не слышал извинений, – прохрипел он, бросив взгляд в мою сторону.

– Виктор, ведь ты признаешь, что слишком резко обошелся с этим почтенным человеком? – сказал мой отец, обращаясь ко мне.

– Напротив, я придерживаюсь того мнения, что мы оба относились к нему со слишком большим терпением, – ответил я.

– О! вы так-то? – зарычал он, – очень хорошо, прекрасно! Берегитесь же!

Он выбежал из комнаты и через полчаса совсем ушел из нашего дома, оставив моего отца в состоянии сильнейшего нервного возбуждения. С этого дня я слышал, как он по ночам ходил взад и вперед по своей комнате, обдумывая, наверное, средство самозащиты. Но удар разразился над ним очень скоро.

– Как это произошло? – нетерпеливо спросил я.

– Самым необыкновенным образом. Вчера вечером ему подали письмо со штемпелем Фордингбриджа. Отец прочел его, всплеснул руками и принялся кружиться по комнате, как человек, потерявший разум. Когда мне наконец удалось его посадить на диван, я увидел, что его рот был перекошен, а глаза выкатились из орбит; я понял, что с ним случился удар. Доктор Фордэм был тотчас же вызван мною, и мы уложили отца в постель. Но паралич стал распространяться, и отец не приходил в сознание, а теперь, вернувшись домой, мы его, наверное, уже не застанем в живых.

– Вы пугаете меня, Тревор! – воскликнул я. – Что могло заключаться в этом письме такого, что привело к подобному ужасному результату?

– Ничего. В этом-то и заключается все. Письмо было самое обыкновенное и даже вздорное. Ах! Боже мой! Я так и думал!

Когда мы обогнули поворот аллеи к дому, то увидели, что все шторы в окнах были опущены. В ту минуту, когда мой друг с лицом, искаженным горем, приблизился к двери, из нее вышел какой-то господин в черном.

– Когда это случилось, доктор? – спросил Тревор.

– Тотчас же, как только вы уехали.

– Он поручил что-нибудь сказать мне?

– Только то, что бумаги лежат в заднем ящике японского комода.

Мой друг вместе с доктором пошли наверх, в комнату, где лежал мертвый, а я остался в кабинете, обдумывая это дело. На душе у меня было ужасно тяжело.

Каково было прошлое этого Тревора? Боксер, путешественник и золотоискатель, каким образом он познакомился и даже попал во власть этого матроса с неприятным лицом? Почему при одном только намеке на инициалы на его руке он упал в обморок и умер от ужаса, прочтя письмо из Фордингбриджа?

Тут я вспомнил, что Фордингбридж находится в Хэмпшире и что мистер Беддос, про которого упомянул тогда Хадсон и к которому он поехал, очевидно, с целью тоже шантажировать, жил именно в Хэмпшире. Письмо могло быть прислано или Хадсоном, извещавшим, что он исполнил угрозу и выдал тайну, по-видимому, существовавшую, или же от Беддоса, который предостерегал старого товарища об измене. Все это было почти ясно. Но как же это письмо могло быть такого обыкновенного и даже вздорного содержания, как это говорил мой друг?

Он, наверное, плохо прочел его. Или же письмо было написано каким-нибудь секретным, условным образом и было понятно только тому, кому посылалось. Я должен видеть это письмо, и если только оно заключает в себе тайну, то я проникну в нее. Я просидел, обдумывая все это, часа два в темной комнате.

Но вот плачущая служанка принесла лампу, и за ней следом появился мой друг, бледный, но спокойный; он нес в руках вот эти бумаги, которые вы видите у меня на коленях.

Он сел напротив меня, придвинул лампу поближе и подал мне записку, вот эту, нацарапанную на обрывке серой бумаги:

«Спрос на дичь быстро растет. Выслежена партия фазанов. Хадсон уполномочен на все. Про векселя сказал кому следует. Беги к Смиту. Спасая фазаньим самкам жизнь, получишь барыш».

Я уверен в том, что мое лицо тогда выразило совершенно такое же недоумение, как и ваше в то время, когда вы читали эту записку. Я снова внимательно перечитал послание. Я был, очевидно, прав, и слова записки заключали в себе какой-нибудь скрытый, тайный смысл. Какое значение могли иметь слова, намекавшие на векселя и на фазанов? Если значение этих слов условное, то, конечно, логическим путем тут ничего не сделаешь. Но все-таки у меня было внутреннее убеждение, что весь секрет заключался в этой записке. Слово «Хадсон» убедило меня, что ее писал не матрос, а мистер Беддос. Я попробовал читать с конца, но у меня ничего не вышло. Тогда я стал комбинировать слова и опять безуспешно. Разрешение загадки пришло как-то неожиданно. Я вдруг увидел, что надо читать каждое третье слово. Так вот что повергло в отчаяние старика Тревора! Послание было кратко донельзя. Я прочел его моему другу.

Вот ее содержание:

«Дичь выслежена. Хадсон все сказал. Беги, спасая жизнь».

Виктор Тревор закрыл лицо руками и прошептал:

– Я думаю, что это так и есть. Но это хуже смерти; тут скрывается что-то позорное. Но что значит фраза про дичь и про фазаньих самок?

– Это ровно ничего не значит. Слова эти написаны здесь для того, чтобы замаскировать смысл письма. Очевидно, оно было сначала написано так: Дичь – выслежена – Хадсон – все и т. д.» А затем первыми попавшимися словами заполнили промежутки в строчках. Он мог воспользоваться для этого именно первыми попавшимися под руку словами, но возможно и то, что он употребил слова, касающиеся его профессии или привычек. Может быть, он занимается спортом, страстный охотник или что-нибудь в этом роде. Вы ничего не знаете про Беддоса?

– Да, теперь, когда вы намекнули на это, я вспомнил, что каждый год, осенью, мой отец получает от него приглашение на охоту.

– В таком случае нет никакого сомнения, что письмо написал он. Теперь нам остается только узнать, в чем состоит секрет, которым владеет матрос Хадсон и которым он грозил этим двум бравым и почтенным джентльменам.

– Увы, Холмс! – воскликнул мой друг. – Я боюсь, что тут ничего нет, кроме позора. Но я не хочу иметь тайны от вас! Вот эта бумага написана моим отцом перед смертью, когда он узнал, что ему грозит неминуемая опасность со стороны Хадсона. Я нашел ее в японском комоде, как и сказал доктор. Возьмите ее и прочтите мне, потому что у меня самого не хватает на это ни сил, ни мужества.

– Вот они, эти бумаги, Ватсон, те самые, которые он мне вручил. И я хочу теперь прочесть их вам точно так же, как читал их некогда ему там, в старом кабинете. Это вот, как видите, «Подробности о плавании судна «Слава Шотландии» со дня его выхода из Фалмута 8 октября 1855 года и до его гибели 6 ноября». Написаны эти записки в форме письма, и вот его содержание:

«Мой милый, дорогой сын. Теперь, когда близок позор, готовящийся мне, когда глаза мои готовы навеки сомкнуться, я не хочу более молчать и пишу тебе всю правду. До этого времени я не говорил этого никому не вследствие страха суда, не вследствие боязни потерять положение в обществе, не вследствие стыда перед всеми, кто знал меня, но единственно только из боязни, что ты, мой дорогой сын, будешь краснеть за своего отца, которого ты привык только любить и, надеюсь, имел достаточно причин уважать.

И если удару суждено разразиться, то я хочу, с одной стороны, чтобы ты прямо от меня узнал истину и мог судить, в какой мере я заслуживаю порицания. С другой же стороны, если гроза пронесется и все пойдет по-старому (что, может быть, и случится по милости Божьей), то я молю тебя, в случае, если эта бумага попадет в твои руки, молю тебя всем святым для тебя, памятью твоей матери, сожги ее и никогда о ней не вспоминай потом.

Итак, в то время, когда твои глаза будут пробегать эти строки, я, вероятно, буду уже со срамом и позором изгнан из своего собственного дома, или – ведь ты знаешь, что сердце у меня больное, – буду мертв и в могиле.

Во всяком случае, теперь прошло уже время молчания. Все, что я пишу здесь, истинная правда, в этом я клянусь надеждой на спасение своей души. Мое имя, мой дорогой мальчик, не Тревор. Я звался Джеймс Эрмитедж в дни моей юности, и ты поймешь мой испуг, когда твой друг намекнул на инициалы на моей руке и когда я подумал, что он узнал мою тайну. В качестве Эрмитеджа я поступил в один из лондонских банков служащим и в качестве Эрмитеджа нарушил законы своей страны, за что и был сослан. Не надо думать обо мне слишком дурно, мой дорогой. Это был, как говорят, долг чести, и я должен был заплатить его во что бы то ни стало. И я взял деньги, которые не принадлежали мне, но я надеялся вернуть их прежде, нежели кто-нибудь узнает об этом. Но меня преследовала неудача. Я не успел еще собрать денег, чтобы пополнить кассу, как ее проверили и мой дефицит открылся. В наше время на подобный проступок взглянули бы, вероятно, более мягко, но тридцать лет тому назад были иные нравы. Меня судили, присудили к каторге, и я, имеющий всего двадцать два года от роду, очутился вместе с другими каторжниками на судне «Слава Шотландии», которое направлялось в Австралию.

Это было как раз во время Крымской войны, в 1855 году, и все большие транспортные суда были на Черном море. Вследствие этого правительство было вынуждено отправлять своих ссыльных на небольших судах. «Слава Шотландии» прежде употреблялась для привоза из Китая чайных транспортов, но вследствие того, что судно это было старой конструкции и уже довольно ветхое, его заменили новыми судами. «Слава Шотландии» брала на борт 500 тонн груза и кроме тридцати восьми ссыльных имела экипаж, состоящий из двадцати шести человек команды, капитана, трех штурманов, священника, четырех стражников и восемнадцати солдат. Когда мы вышли из Фалмута, на судне было всего около ста человек.

Перегородки между камерами для заключенных на этом судне были чрезвычайно тонкие, между тем как на других судах, употребляемых специально для перевозки каторжников, они делались из твердого дуба. Налево от меня помещался один ссыльный, обративший мое внимание еще на набережной. Он был молод, лицо его было начисто выбрито, нос длинный, а челюсти крепкие и сильно развитые. Он держал голову высоко и прямо, ходил легкой и свободной поступью, но более всего отличался своим громадным ростом. Я уверен, что он был росту не менее шести с половиной футов, потому что никто из нас не доставал головой до его плеча. Странно было глядеть на его веселое, полное жизни и энергии лицо наряду с убитыми, грустными лицами остальных. Довольно было только взглянуть на него, чтобы тотчас же почувствовать бодрость. И я был очень рад, узнав, что он попал ко мне в соседи. Но радость моя еще более увеличилась, когда глубокой ночью почти над самым моим ухом я услышал шепот и, открыв глаза, увидел, что он просверлил дыру в разделяющей нас перегородке.

– Друг мой! – сказал он, – как вас зовут и за что вы очутились здесь?

Я сказал ему и в свою очередь осведомился, кто он.

– Я Джек Прендергаст, – сказал он, – и клянусь Богом, что вы будете благословлять тот момент, когда впервые услышали мое имя.

Я прекрасно помнил его дело, произведшее громадную сенсацию повсюду в стране незадолго до того, когда я был арестован. Он принадлежал к очень хорошей семье и был очень образован. Но, обладая в то же время крайне порочными наклонностями и привычками, он выкинул какое-то гениальное мошенничество, сделал подлог и ограбил на крупную сумму лондонских купцов.

– Вы помните мое дело! – с гордостью произнес он.

– Очень хорошо помню.

– В таком случае вы должны помнить также, что один пункт в моем деле остался невыясненным.

– Какой пункт?

– У меня было около четверти миллиона, не так ли?

– Так говорили.

– А было ли что-нибудь найдено, а?

– Нет.

– Так. А где, вы полагаете, находятся эти деньги?

– Не имею понятия.

– То-то вот и есть, – воскликнул он с триумфом. – Благодаря Бога, у меня было денег больше, чем у вас волос на голове. А если у вас есть деньги, сын мой, и вы умеете распорядиться ими, то возможно достигнуть всего. Ну, как вы можете видеть, человек, подобный мне, вовсе не намерен сидеть в тухлой норе, на этом поганом старом китайском судне. Нет, сэр, такой человек пожелает прежде всего освободиться сам и освободить также и своих товарищей. Можете быть уверены, что это так. Верьте мне, и я не обману ваших надежд.

Он говорил таким образом, и я сначала не придавал значения его словам, считая их простой болтовней. Но он, очевидно, решил, что испытал меня в достаточной степени, и сообщил мне, что, в самом деле, существует заговор среди заключенных, чтобы овладеть судном. Двенадцать человек ссыльных задумали это еще до отплытия судна из порта. Прендергаст был избран вожаком партии, а его деньги должны были служить нам двигательной силой.

– У меня есть союзник, – продолжал он, – это на редкость хороший человек. Деньги мои у него, а он сам, как вы полагаете, где в данную минуту находится? Он состоит священником на нашем судне; да, он всего только священник здесь. Он пришел одетым в черное платье, его бумаги оказались в прекрасном порядке. Денег он имел также достаточно для того, чтобы приобрести симпатии. И теперь команда предана ему телом и душой. Двое стражников подкуплены им, один шкипер также; он мог бы подкупить самого капитана, но в этом нет надобности.

– Что мы должны делать? – спросил я.

– А вы думаете – что? – ответил он. – Мы сделаем так, что куртки солдат станут еще краснее, чем были тогда, когда их сшил портной.

– Но они вооружены! – сказал я.

– И у нас будет оружие, мой мальчик. Для каждого хорошего парня найдется пара пистолетов, и если мы не перебьем команду и не овладеем судном, то нас следует послать в пансион для благородных девиц. Попробуйте еще сегодня ночью поговорить с вашим соседом, чтобы убедиться, не выйдет ли толку из него.

Я так и сделал. Моим соседом по другую сторону оказался какой-то молодой человек, совершивший преступление, сходное с моим, и сосланный за подлог. Имя его было Эванс. Впоследствии он, как и я, переменил имя и живет теперь на юге Англии богатым и всеми уважаемым человеком. Он быстро изъявил согласие принять участие в нашем заговоре. Это был единственный шанс спасения. Прошло еще несколько дней, и о заговоре не знали всего только двое из заключенных. Один из них был полоумный, а другой тяжело больной, который не мог быть нам полезным.

Сначала казалось так, что для овладения судном нам не встретится никаких препятствий. Вся команда была точно нарочно подобрана из отъявленных негодяев. Самозванный священник усердно посещал каждого из нас, радея о спасении наших душ, но каждый раз его сапоги и карманы были наполнены, так что по прошествии нескольких дней у каждого из нас под подушкой лежало уже по пистолету, по фунту пороха и по двадцать патронов. Двое конвойных состояли агентами Прендергаста, а второй шкипер был его правой рукой. Капитан, два шкипера, лейтенант Мартин, его восемнадцать солдат, да еще доктор – вот и все наши враги.

Все-таки мы, не пренебрегая никакими предосторожностями, хотели совершить нападение ночью и внезапно. Но все произошло несколько раньше, чем мы думали, и случилось это так.

Однажды вечером, в конце третьей недели нашего плавания, доктор пришел к одному из узников, который заболел, и, случайно просунув руку под изголовье, нащупал пистолет. Если бы он промолчал, то все дело обошлось бы на этот раз. Но доктор был человек нервный и от испуга вскрикнул. Больной, увидев его бледное лицо, догадался, в чем дело, и мгновенно бросился на доктора. Он был привязан к койке еще раньше, чем успел поднять тревогу. Дверь после его прихода осталась не запертой, и все мы кинулись наверх. Двое часовых возле трюма были убиты вместе с их унтер-офицером.

Возле двери кают-компании также стояли двое солдат. Но их ружья были не заряжены, и через секунду они оба уже лежали мертвыми. Когда мы бросились к каюте капитана, дверь в которую была отворена, мы услышали звук выстрела из револьвера. Капитан лежал лицом на столе, уткнувшись в карту, которую он только что рассматривал перед этим. Возле него стоял священник, держа в руке револьвер, который еще продолжал дымиться. Оба шкипера были связаны, и мы думали, что дело наше закончено. Двери кают-компании были открыты настежь, мы все столпились в ней, шумели, кричали точно помешанные от радости, что снова очутились на свободе. Вдоль всей комнаты стояли шкафы. Вильсон, мнимый священник, отпер один из шкафов и вытащил из него дюжину бутылок старого хереса. Мы отбили горлышки у бутылок и уже собирались выпить на радостях за успешное окончание нашего дела, как вдруг раздался ружейный залп и комната наполнилась дымом до такой степени, что мы не могли видеть друг друга. Когда дым несколько рассеялся, комната превратилась в бойню. Вильсон и восемь других узников были убиты и ранены. Херес, пролитый на стол, смешался с кровью, и даже теперь, когда я вспоминаю эту картину, волосы поднимаются на моей голове. Это неожиданное нападение до такой степени испугало нас, что мы были бы побеждены неминуемо, если бы не Прендергаст. Он заревел как бык и ринулся в дверь, сопровождаемый всеми оставшимися в живых узниками.

На палубе стоял лейтенант, окруженный своими десятью солдатами. Последние не успели еще зарядить ружья снова, как мы бросились на них. Они сопротивлялись мужественно, но мы одолели – и через пять минут все было кончено. Боже мой! Была ли еще где-нибудь такая ужасная резня! Прендергаст был похож на дьявола. Он точно малых детей хватал солдат и швырял их за борт. Один сержант, смертельно раненный, долго держался на воде, пока его кто-то из нас из жалости не прикончил. Наконец битва окончилась; за исключением нас самих, на судне остались только конвойные и доктор.

Из-за них-то между нами вспыхнула жестокая ссора. Среди нас оказалось много таких, которые, обрадованные свободой, не желали убивать невинных людей ни за что ни про что. Одно дело – убивать солдат, которые вооруженными бросаются на вас, а другое – стоять и смотреть, как льется кровь беззащитных. Восемь человек, в числе которых находились три матроса из экипажа, объявили, что они не желают допустить это. Но Прендергаст, поддерживаемый некоторыми другими, не хотел ничего и слышать. Он говорил, что наш единственный шанс на спасение именно и заключается в том, чтобы не было свидетелей этой кровавой резни. Дело дошло до того, что мы едва не разделили участь несчастных узников. Но наконец он предложил нам сесть в лодку и уехать. Мы схватились за это предложение, потому что бойня нам уже опротивела и можно было ожидать чего-нибудь еще худшего.

Мы взяли с собой немного матросской одежды, запаслись водой, сухарями и компасом. Прендергаст сам проводил нас до лодки, сказал нам, чтобы мы назвали себя потерпевшими крушение моряками, судно которых затонуло под 15° северной широты и 25° западной долготы, затем отрубил канат, и мы отплыли от судна.

А теперь, мой дорогой сын, я подхожу к самой удивительной части в моей истории. «Слава Шотландии» медленно удалялась от нас. Мы с Эвансом, как самые образованные из всей нашей партии люди, стали размышлять, куда нам направиться. Положение было затруднительное. Кабо-Верде[2] находился от нас в 500-х милях к северу, а для того, чтобы добраться до Африки, нужно было сделать 700 миль в восточном направлении. В конце концов мы решили направиться в Сьерра-Леоне. В тот момент «Слава Шотландии» находилась уже на горизонте. Мы взглянули на нее и вдруг увидели черный, наподобие громадного столба, дым, поднявшийся с судна. В следующую затем секунду раздался оглушительный, точно громовой удар. А когда дым несколько рассеялся, от «Славы Шотландии» не осталось ни малейшего следа.

В одну минуту мы повернули нашу лодку и, гребя изо всех сил, направились на место катастрофы. Вспененная и расходящаяся кругами вода указывала нам место, где находилось за минуту перед тем судно. Прошел добрый час, прежде чем мы успели доплыть туда, и мы потеряли уже всякую надежду спасти кого-нибудь. Повсюду вокруг плавали обломки мачт, деревянная посуда, пустые бочонки, но не видно было ни малейших признаков живого существа. Мы уже повернули было обратно, как вдруг услышали крик о помощи и на некотором расстоянии от лодки увидели человека, который держался за обломок мачты. Когда мы взяли его в лодку, то оказалось, что это молодой матрос по имени Хадсон. Он обгорел до такой степени, что только на следующее утро был в состоянии что-нибудь рассказать нам.

Оказалось, что как только мы успели отплыть, Прендергаст и его сторонники приступили к казни пятерых узников: прежде всего пристрелили двух стражников и выбросили их за борт; точно такая же участь постигла и третьего шкипера. После этого Прендергаст спустился в нижнее помещение и собственными руками зарезал несчастного доктора. Остался только первый шкипер, который был находчивый и энергичный человек. Как только он увидел, что убийца с окровавленным ножом приближается к нему, он с силой дернул путы на руках, оборвал их и в два прыжка сбежал с палубы в трюм.

Человек двенадцать заговорщиков с пистолетами в руках сошли вслед за ним вниз и увидели его со спичечной коробкой в руках, сидящего перед открытой бочкой пороха. Всех бочек было на пароходе сто. Шкипер закричал, что он взорвет всех, если его кто тронет.

В ту же секунду раздался взрыв, хотя Хадсон полагает, что он был скорее следствием выстрела, нежели произошел от спички шкипера. Но от чего бы ни произошел взрыв, судно «Слава Шотландии» погибло вместе с той сволочью, которая им овладела.

Вот какова была, мой дорогой мальчик, та ужасная история, в которую я был невольно вовлечен.

На следующий день мы встретили судно «Хотспур», шедшее в Австралию. Капитан этого судна взял нас на борт, легко поверив, что мы спасшиеся от кораблекрушения. «Слава Шотландии» была записана в адмиралтействе в число судов, пропавших без вести, и никто даже до сих пор и не подозревает, какова ее настоящая участь. После благополучного плавания «Хотспур» пришел в Сидней. Я и Эванс переменили фамилии и отправились на золотые прииски, где обыкновенно собираются люди всех национальностей и где чрезвычайно трудно установить тождество чьей-нибудь личности.

Остальное рассказывать не стоит. Мы работали, разбогатели, вернулись в Англию и сделались богатыми землевладельцами. Мы прожили мирно, спокойно более двадцати лет, думая, что прошлое кануло в вечность. Представь же себе теперь, что я должен был почувствовать, когда к нам явился неизвестный моряк, в котором я тотчас же узнал человека, некогда спасенного нами! Он, очевидно, проследил нас как-нибудь и решил использовать наш страх в свою пользу. Теперь ты легко поймешь, почему я изо всех сил стремился сохранить с ним добрые отношения. И ты пожалеешь меня, когда узнаешь, под каким я жил страхом после того, как этот человек ушел от меня с угрозами к другой своей жертве».

Внизу приписано неразборчивым почерком, который можно прочесть с трудом:

«Беддос извещает меня шифрованной запиской, что X. рассказал все. Создатель, будь милостив к нам, грешным».

Вот все то, что я прочел в ту ночь молодому Тревору, и я думаю, Ватсон, что в обстоятельствах этого дела есть очень много драматического. Добряк Тревор был опечален всем этим до такой степени, что уехал отсюда в Терай торговать чаем, где находится и по сие время. Слышно, что он там процветает. Что же касается матроса и Беддоса, то со времени получения последнего рокового письма о них ничего не было более известно – оба они исчезли бесследно. В полицию никаких донесений не поступало, так что опасения покойного Тревора были напрасны: Хадсон только грозил. В последнее время его видели кое-кто, и полиция думала, что он, убив Беддоса, убежал. Я думаю иначе. Весьма вероятно, что Беддос, доведенный до отчаяния угрозами Хадсона, убил его и бежал из страны, захватив с собой столько денег, сколько их имел под рукой.

Вот и все факты этого дела, доктор, и если оно годится в нашу коллекцию, то вы можете воспользоваться им.

Месгрэвский обряд

«Месгрэвский обряд» (The Adventure of the Musgrave Ritual), около 1879, Западный Суссекс (West Sussex)

В характере моего друга Шерлока Холмса меня всегда поражала одна аномалия: самый аккуратный и методический человек во всем, что касалось умственных занятий, опрятный и даже, до известной степени, изысканный в одежде, он был одним из тех безалаберных людей, которые способны свести с ума того, кто живет в одной квартире с ними. Я сам не могу считать себя безупречным в этом отношении, так как жизнь в Афганистане развила мою природную склонность к бродячей жизни сильнее, чем приличествует медику Но все-таки моей неаккуратности есть границы, и когда я вижу, что человек держит сигары в корзине для углей, табак – в носке персидской туфли, а письма, на которые не дано еще ответа, прикалывает ножом в самую середину деревянной обшивки камина, то начинаю считать себя добродетельным человеком. Я, например, всегда думал, что стрельба из пистолета – занятие, которому следует предаваться на открытом воздухе, а Холмс иногда, когда на него находит странное расположение духа, сидит себе, бывало, в своем кресле со своим револьвером и сотней патронов и начинает украшать противоположную стену патриотическим вензелем «V R.»[3] при помощи пуль, что, конечно, не служило к украшению комнаты и не очищало ее атмосферу.

Наши комнаты всегда бывали полны разными химическими реактивами и вещественными доказательствами, которые часто попадали в совсем неподходящие места и оказывались то в масленке, то еще где-нибудь, где их еще менее можно было ожидать. Но самый мой тяжелый крест составляли бумаги Холмса. Он терпеть не мог уничтожать документы, особенно имевшие отношение к делам, в которых он принимал участие, а между тем разобрать их у него хватало энергии только раз в год а иногда и в два. Как я уже упоминал в моих заметках, набросанных без всякой связи, за вспышками страшной энергии, во время которых он занимался делами, давшими ему известность, наступала реакция, когда он лежал целыми днями на софе, погруженный в чтение и игру на скрипке, поднимаясь только для того, чтобы перейти к столу. Таким образом, бумаги копились месяц за месяцем и все углы комнаты бывали набиты связками рукописей, которых нельзя было ни сжечь, ни убрать без разрешения их владельца.

В один зимний вечер, когда мы сидели у камина и он только что кончил вписывать краткие заметки в свою записную книжку, я решился предложить ему употребить следующие два часа на приведение нашей комнаты в более жилой вид. Холмс не мог отрицать справедливости моей просьбы, а потому отправился с унылым лицом в свою спальню и вскоре вышел оттуда, таща за собой большой жестяной ящик. Он поставил его посреди комнаты и, тяжело опустившись на стул перед ним, открыл крышку. Я увидел, что ящик наполнен до трети пачками бумаг, перевязанных красной тесьмой.

– Тут много дел, Ватсон, – проговорил он, смотря на меня лукавым взглядом. – Я думаю, если бы вы знали, что лежит у меня в этом ящике, вы попросили бы меня вынуть отсюда некоторые бумаги, вместо того чтобы укладывать новые.

– Это, вероятно, заметки о ваших ранних работах, – спросил я. – Мне часто хотелось познакомиться с ними.

– Да, мой милый, все это дела, совершенные до появления возвеличившего меня биографа.

Нежным, ласковым движением он вынимал одну связку за другой.

– Не все здесь успехи, Ватсон, – сказал он, – но есть и хорошенькие задачки. Вот воспоминания о тарлетонском убийстве, о деле виноторговца Вамбери, о приключении русской старухи, о странном деле с алюминиевым костылем, полный отчет о кривоногом Риколетти и его ужасной жене. А вот – ага! Это действительно нечто выдающееся.

Он опустил руку на самое дно ящика и вытащил маленький деревянный ящичек с выдвигающейся крышкой, вроде тех, в которых держат детские игрушки. Оттуда он вынул клочок смятой бумаги, старинный медный ключ, деревянный колышек с привязанным к нему клубком веревок и три ржавых металлических кружка.

– Ну-с, мой милый, какого вы мнения насчет этого? – спросил он, улыбаясь выражению моего лица.

– Любопытная коллекция.

– Очень любопытная, а связанная с ними история и того любопытнее.

– Так у этих реликвий есть своя история?

– Они сами история.

Шерлок Холмс вынул все вещи одну за другой и разложил их на столе. Потом он сел на стул и окинул их довольным взглядом.

– Вот все, что осталось у меня, как воспоминание о «Месгрэвском обряде», – сказал он.

Я не раз слышал, как он упоминал об этом деле, но не знал его подробностей.

– Как бы я был рад, если бы вы рассказали мне все подробно, – сказал я.

– И оставил бы весь этот хлам неубранным? – со злорадством проговорил Холмс. – А где же ваша хваленая аккуратность, Ватсон? Впрочем, я буду очень рад, если вы внесете этот случай в ваши записки; в нем есть некоторые пункты, делающие его единственным в уголовной хронике не только нашей, но, я думаю, и всякой другой страны. Коллекция достигнутых мною пустячных успехов не была бы полна без отчета об этом странном деле.

Вы, может быть, помните, как дело «Славы Шотландии» и мой разговор с несчастным человеком, судьбу которого я рассказал вам, впервые обратили мое внимание на профессию, ставшую делом моей жизни. Вы видите меня теперь, когда мое имя приобрело широкую известность и когда общество и официальная власть признают меня высшей апелляционной инстанцией в сомнительных случаях. Даже тогда, когда вы только что познакомились со мной и описали одно из моих дел под названием «Красное по белому», у меня уже была большая, хотя не особенно прибыльная, практика. Поэтому вы и представить себе не можете, как было мне трудно пробиться в жизни.

Когда я приехал в Лондон, я поселился на Монтегю-стрит, как раз у Британского музея. Тут я жил некоторое время, заполняя свои многочисленные часы досуга учением тех отраслей науки, которые могли понадобься мне. Временами подвертывались дела, главным образом по рекомендации товарищей-студентов, так как в последние годы моего пребывания в университете там много говорили обо мне и о моем методе. Третье из этих дел было дело о «Месгрэвском обряде», которому я обязан первым шагом к моему теперешнему положению благодаря возбужденному им интересу и важным последствиям.

Реджинальд Месгрэв воспитывался в одном колледже со мной, и я был несколько знаком с ним. Товарищи не особенно любили его, считая гордецом, хотя мне лично казалось, что гордость его была напускная и за ней скрывалась робость и неуверенность в своих силах. Наружность его была чисто аристократическая: тонкий прямой нос, большие глаза, небрежные и вместе с тем изящные манеры. И действительно, он был отпрыском одной из древнейших фамилий королевства, хотя и по младшей ветви, отделившейся от северных Месгрэвов в шестнадцатом столетии и поселившейся в западном Сассексе, где замок Херлстон является, быть может, древнейшим изо всех обитаемых жилищ графства. На молодом человеке как будто лежал отпечаток его родины, и всякий раз, когда я глядел на его бледное, умное лицо, на посадку его головы, перед моими глазами восставали потемневшие своды, решетчатые окна и все особенности феодального жилища. Иногда нам приходилось разговаривать друг с другом, и я помню, что он всегда выказывал живейший интерес к моему способу исследований и выводов.

Четыре года я не видел его, как вдруг в одно прекрасное утро он вошел в мою комнату на Монтегю-стрит. Он мало изменился, одет был по моде – он всегда был франтом – и сохранил спокойные, изящные манеры, которыми отличался прежде.

– Как поживаете, Месгрэв? – спросил я, обменявшись с ним дружеским рукопожатием.

– Вы, вероятно, слышали о смерти моего бедного отца. – сказал он. – Он умер около двух лет тому назад. С тех пор мне, само собой разумеется, пришлось взять на себя управление имением Херлстон, а так как я вместе с тем депутат от своего округа, то дел у меня много. Вы же, Холмс, как я слышал, стали применять на практике те способности, которым мы удивлялись в былое время.

– Да, – ответил я, – способности свои я употребил в дело.

– Очень приятно слышать это, так как ваш совет драгоценен для меня в настоящее время. У нас в Херлстоне случились очень странные вещи, а полиции не удалось ничего выяснить. Дело действительно самое необыкновенное и необъяснимое.

Можете себе представить, с каким интересом я слушал его, Ватсон. Наконец-то передо мной был тот случай, которого я тщетно ожидал в продолжение долгих месяцев бездействия. В глубине души я был уверен, что могу иметь успех там, где других постигла неудача. Теперь мне представляется случай испытать себя. «Сообщите мне, пожалуйста, все подробности!» – воскликнул я.

Реджинальд Месгрэв сел напротив меня и закурил сигарету, которую я предложил ему.

– Надо вам сказать, – начал он, – что хотя я и холост, но мне приходится держать в Херлстоне значительное количество прислуги, так как это – старинное поместье, требующее постоянного присмотра. Кроме того, во время охоты на фазанов у меня обыкновенно гостят знакомые, так что нельзя обойтись малым числом прислуги. Всего у меня восемь служанок, повар, дворецкий, два лакея и мальчик. Для сада и для конюшен, понятно, есть отдельные слуги.

Изо всей этой прислуги дольше всех у нас в доме жил Брайтон, дворецкий. В молодости он был учителем, но остался без места, и отец взял его к себе. Этот человек, очень энергичный и сильного характера, скоро сделался незаменимым в нашем доме. Он был высок, красив собой, с великолепным лбом, и, хотя он служил у нас двадцать лет, на вид ему теперь не более сорока лет. Удивительно, что при подобной наружности и выдающихся способностях – он говорит на нескольких языках и играет чуть ли не на всех музыкальных инструментах – удивительно, говорю я, что он так долго довольствовался занимаемым им положением. Впрочем, я думаю, что ему жилось спокойно и у него не хватало энергии для какой-либо перемены. Херлстонского дворецкого помнят все, кто гостил у нас.

Но у этого совершенства был, однако, один недостаток. Он изрядный донжуан, и вы, конечно, можете себе представить, что такому человеку было нетрудно разыгрывать эту роль в спокойном деревенском уголке.

Пока Брайтон был женат, все шло хорошо, но с тех пор, как овдовел, он доставлял нам много хлопот. Несколько месяцев тому назад мы надеялись было, что он остепенится, так как сделал предложение Рэйчел Хоуэлле, нашей второй горничной; но вскоре он бросил ее и стал ухаживать за Джанет Треджелис, дочерью главного ловчего. Рэйчел – очень хорошая девушка, но вспыльчивая и впечатлительная, с истинно валлийским темпераментом, – захворала острым воспалением мозга и теперь бродит по дому, или, по крайней мере, бродила до вчерашнего дня, как черноглазая тень той девушки, какой была прежде.

Это – первая наша драма в Херлстоне, но вторая заставила нас забыть о ней. Этой второй драме предшествовало позорное изгнание дворецкого Брайтона.

Вот как это случилось. Я уже говорил, что это был умный человек. Ум и погубил его, возбудив в нем ненасытное любопытство относительно вещей, совершенно его не касавшихся. Я ничего не подозревал, пока неожиданный случай не открыл мне глаза.

Однажды ночью на прошлой неделе – именно в четверг – я никак не мог заснуть, выпив, по глупости, после обеда чашку крепкого черного кофе. Не заснув до двух часов ночи и потеряв всякую надежду на сон, я встал и зажег свечу, намереваясь продолжать чтение романа, который я начал днем. Книга осталась в бильярдной, а потому я надел халат и отправился за ней.

Чтобы попасть в бильярдную, мне надо было спуститься с лестницы и затем пройти через коридор, который ведет в библиотеку и комнату, где хранится оружие. Можете себе представить мое изумление, когда, заглянув в коридор, я увидел свет, выходивший через отворенную дверь библиотеки. Я сам погасил там лампу и запер дверь, когда пошел спать. Естественно, первой моей мыслью было, что в дом забрались воры. Коридоры Херлстона в изобилии украшены всякого рода старинным оружием. Я схватил первую попавшуюся секиру, поставил свечу сзади себя, пробрался на цыпочках по коридору и заглянул в открытую дверь.

В библиотеке оказался дворецкий Брайтон. Он сидел в кресле, держа на коленях какую-то бумагу, похожую на карту или план. Он наклонился над ней, очевидно, в глубоком раздумье. Я остолбенел от изумления и молча наблюдал за ним, стоя в темноте. При слабом свете маленького огарка, стоявшего на краю стола, я разглядел, что Брайтон вполне одет. Вдруг он встал с кресла, подошел к бюро, стоявшему в стороне, отпер его и выдвинул один из ящиков. Оттуда он вынул какую-то бумагу; затем, вернувшись на место, положил ее на стол рядом с огарком и стал разглядывать с величайшим вниманием. Негодование охватило меня при виде невозмутимого спокойствия, с которым он рассматривал наши фамильные документы. Я невольно сделал шаг вперед. Брайтон поднял голову и увидел, что я стою в дверях. Он вскочил на ноги с мертвенно-бледным лицом и сунул за пазуху похожую на карту бумагу, которую он так внимательно изучал.

– Так вот как вы оправдываете доверие, которое мы оказывали вам? – сказал я. – Завтра вы оставите вашу службу.

Он поклонился с видом совершенно уничтоженного человека и молча проскользнул мимо меня. Огарок был еще на столе, и при свете его я взглянул на бумагу, которую Брайтон вынул из бюро. К моему удивлению, это оказалось вовсе не важным документом, а копией вопросов и ответов, употребляющихся при странном старинном обычае, называющемся «Месгрэвским обрядом». Это – вид особой церемонии, составляющей особенность нашего рода в течение многих веков и совершаемой каждым Месгрэвом при достижении совершеннолетия. Этот обряд имеет частное значение и может быть интересен разве только для археолога, как наши гербы и девизы. Практической же пользы из него не извлечь.

– Лучше мы после поговорим об этой бумаге, – заметил я.

– Если вы считаете это необходимым, – несколько колеблясь, ответил Месгрэв. – Итак, буду продолжать свой рассказ. Я запер бюро ключом, оставленным Брайтоном, и только повернулся, чтобы выйти из комнаты, как с изумлением заметил, что дворецкий вернулся и стоял передо мной.

– Мистер Месгрэв, сэр! – воскликнул он хриплым, взволнованным голосом. – Я не могу перенести бесчестия. Я всегда был горд не по положению, и бесчестье убьет меня. Кровь моя падет на вашу голову, сэр, если вы доведете меня до отчаяния. Если вы не можете оставить меня у себя после того, что случилось, то, ради бога, дайте мне месяц сроку, как будто я сам отказался и ухожу по своей доброй воле. Это я могу перенести, мистер Месгрэв, но мне не перенести, если вы выгоните меня из дома на глазах всех, кого я так хорошо знаю.

– Вы заслуживаете снисхождения, Брайтон, – ответил я. – Ваше поведение в высшей степени неблаговидно, но так как вы долго служили в нашей семье, я не хочу порочить вас публично. Однако месяц – это слишком долгий срок. Уезжайте через неделю под каким угодно предлогом.

– Через неделю, сэр! – закричал он в отчаянии. – Хоть две недели… дайте мне, по крайней мере, две недели…

– Неделю! – повторил я. – И то считайте, что я поступил с вами еще слишком снисходительно.

Он медленно вышел из комнаты, опустив голову на грудь, как сломленный человек, а я загасил свечу и вернулся к себе в комнату.

В продолжение двух дней после этого случая Брайтон исполнял свои обязанности особенно тщательно. Я не намекал на прошедшее и с некоторым любопытством ожидал, как ему удастся скрыть свой позор. Но на третье утро он не пришел ко мне, как обыкновенно, за приказаниями на этот день. Выходя из столовой, я случайно встретил горничную Рэйчел Хоуэлле. Я говорил вам, что она только что оправилась от болезни и теперь была так страшно бледна и худа, что я побранил ее, зачем она работает.

– Вам следовало бы лежать в постели, – сказал я, – за работу же приметесь, когда выздоровеете.

Она взглянула на меня с таким странным выражением, что у меня в голове мелькнула мысль, не сошла ли она с ума.

– Я уже достаточно окрепла, мистер Месгрэв, – сказала она.

– Посмотрим, что скажет доктор, – ответил я. – Теперь же оставьте всякую работу и, когда пойдете вниз, скажите Брайтону, что мне нужно его видеть.

– Дворецкий пропал, – сказала она.

– Пропал! Как пропал?

– Пропал. Никто не видел его. В его комнате его нет. О! Он уехал… уехал…

Она прислонилась к стене и разразилась громкими криками и резким хохотом. Испуганный этим внезапным истерическим припадком, я бросился к звонку, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Девушку, продолжавшую рыдать и хохотать, отнесли в ее комнату, а я справился о Брайтоне. Не оставалось ни малейшего сомнения, что он исчез. Постель его оказалась нетронутой; никто его не видел после того, как он ушел вечером к себе в комнату. Трудно было, однако, догадаться, как он мог выйти из дому, так как все окна и двери утром были найдены запертыми. Платье, часы и даже деньги Брайтона оказались в комнате; недоставало только черной пары, которую он обыкновенно носил. Не было также туфель, но сапоги оказались на месте. Куда же мог дворецкий Брайтон уйти ночью и что с ним сталось?

Конечно, мы обыскали весь дом с чердака до подвала, но нигде не нашли Брайтона. Дом, как я уже говорил, представляет собой целый лабиринт, особенно первоначальная постройка, в которой, собственно, теперь никто не живет; однако мы обыскали каждую комнату, каждую каморку и не нашли и следа пропавшего. Мне казалось невероятным, чтобы он мог уйти, оставив все свое имущество, а между тем где же он мог быть? Я призвал местную полицию, но и это не принесло успеха. Накануне ночью шел дождь, мы осмотрели лужайку и аллеи вокруг дома, но понапрасну. Таково было положение дела, когда новое обстоятельство совершенно отвлекло наше внимание от первоначальной тайны.

Два дня Рэйчел Хоуэлле была так больна, что пришлось на ночь приставить к ней сиделку. Она то лежала в забытьи, то впадала в истерику. На третью ночь после исчезновения Брайтона сиделка, видя, что больная заснула спокойно, сама задремала в кресле. Когда она проснулась рано утром, то увидела, что кровать пуста, окно открыто, а больной и следа нет. Меня тотчас же разбудили. Я взял с собой двух лакеев и отправился искать пропавшую девушку. Не трудно было определить направление, по которому она пошла. Под окном ясно были видны следы, которые шли через лужайку к пруду, где исчезали у песчаной дорожки, ведущей из имения. Пруд в этом месте имеет восемь футов глубины, и вы можете себе представить, что мы почувствовали, когда увидели, что след несчастной девушки вел прямо к краю пруда.

Мы сейчас же вооружились баграми и принялись за поиски тела, но ничего не нашли. Но зато мы вытащили совершенно уж неожиданный предмет Холщовый мешок с массой заржавленного, потерявшего цвет металла и тусклыми кусочками гальки или стекла. Эта странная находка была все, что нам удалось выловить из озера, и, несмотря на все поиски и расспросы, мы так ничего и не знаем о судьбе Рэйчел Хоуэлле и Ричарда Брайтона. Местная полиция просто теряется в догадках, и я пришел к вам, как к последней надежде.

Можете себе представить, Ватсон, с каким интересом я выслушал рассказ об этом необычайном стечении обстоятельств, как я пытался сопоставить их и найти общую связь между ними. Исчез дворецкий. Исчезла горничная. Девушка любила дворецкого, но потом имела причину возненавидеть его. Она валлийка – страстная, необузданная. Известно, что немедленно после исчезновения Брайтона она была в страшно возбужденном состоянии. Она бросила в пруд мешок с какими-то странными предметами. Все это факты, которые следовало принять во внимание, но они не объясняли сути дела. Где исходная точка этой цепи событий? Только конец запутанной цепи лежал передо мной.

– Мне нужно взглянуть на бумаги, которые так заинтересовали вашего дворецкого, что он рискнул потерять место, – сказал я.

– В сущности, этот наш обряд – довольно большая нелепость, – ответил Месгрэв, – извинительная только благодаря своему старинному происхождению. Копия ответов и вопросов у меня с собой, так что можете взглянуть на них, если желаете.

Он подал мне бумагу, которую я держу в руках в настоящую минуту. Вот тот ряд странных вопросов, на которые должен был давать такие же странные ответы каждый из Месгрэвов по достижении совершеннолетия. Я прочту вам вопросы и ответы:

«– Чье это было?

– Того, кого нет.

– Чье это будет?

– Того, кто будет позже.

– В каком это было месяце?

– В шестом, считая с первого.

– Где было солнце?

– Над дубом.

– Где лежала тень?

– Под вязом.

– Сколько нужно сделать шагов?

– К северу десять и десять; на восток пять и пять; к югу два и два; на запад один и один, и потом вниз.

– Что мы должны отдать за это?

– Все, что наше.

– Почему мы должны отдать это?

– Во имя веры».

– На оригинале нет числа, но, судя по орфографии, он относится к середине семнадцатого столетия, – заметил Месгрэв. – Боюсь, что этот документ мало поможет вам в раскрытии тайны.

– Зато он представляет собой другую тайну, и еще более интересную, чем первая, – сказал я. – Может быть, раскрытие одной из них повлечет за собой раскрытие другой. Извините меня, Месгрэв, но должен сказать, что ваш дворецкий кажется мне очень умным человеком и более проницательным, чем десять поколений его господ.

– Я не понимаю вас, – ответил Месгрэв. – Бумага, по моему мнению, не имеет никакого практического значения.

– А по-моему, она имеет огромное значение, и мне кажется, что Брайтон разделял мой взгляд. Вероятно, он видел ее раньше той ночи, когда вы поймали его.

– Очень возможно. Мы не прятали ее.

– Насколько я понимаю, в ту ночь, когда вы застали его, он просто хотел освежить документ в своей памяти. Вы говорили, что у него в руках была карта или план, который он сличал с рукописью и который спрятал в карман при вашем появлении.

– Это верно. Но какое могло ему быть дело до нашего старинного обычая и что может означать вся эта галиматья?

– Мне кажется, что нам нетрудно будет узнать это, – сказал я. – Если позволите, мы отправимся с первым поездом в Сассекс и на месте поближе познакомимся с этим делом.

В тот же день, под вечер, мы уже были в Херлстоне. Может быть, вам приходилось видеть изображение знаменитого старинного здания или читать описания его, а потому я ограничусь только упоминанием, что оно имеет форму столярного угольника, причем более длинная линия представляет собой новую часть постройки, а короткая – ядро, из которого развилось все остальное. Над низкой входной дверью в центре старого здания на камне высечено «1607», – но знатоки считают, что дом построен, судя по характеру деревянной и каменной отделки, гораздо раньше этого времени. Поразительно толстые стены и крошечные окна этой части здания побудили обитателей его выстроить в прошлом столетии новое крыло, а старый дом служит теперь кладовой и погребом, и то только в случае необходимости. Великолепный парк из вековых деревьев окружает все здание, а пруд, о котором упоминал мой клиент, расположен в конце аллеи, ярдах в двухстах от дома.

У меня, Ватсон, уже не было сомнения в том, что во всем этом деле была только одна тайна, а не три. Я был убежден, что если бы мне удалось понять значение «Месгрэвского обряда», то в руках у меня оказалась бы путеводная нить, которая привела бы меня к открытию истины о дворецком Брайтоне и горничной Хоуэлле. Поэтому-то я и решил приложить все свои старания к тому, чтобы узнать, почему Брайтон стремился изучить старинный манускрипт. Очевидно потому, что заметил то, что ускользнуло от внимания целого ряда поколений помещиков и что обещало ему какие-то личные выгоды. Что же это было и как оно повлияло на его судьбу?

При чтении «обряда» мне стало вполне ясно, что измерения относятся к какому-нибудь месту, о котором упоминается в документе, и что если бы нам удалось найти это место, мы напали бы на след тайны, которую предки Месгрэвов нашли нужным облечь в такую странную форму. Для начала нам были даны два ориентира – дуб и вяз. Что касается дуба, то найти его было очень легко. Прямо перед домом, по левую сторону дороги, ведущей к подъезду, стоял патриарх среди дубов – одно из великолепнейших деревьев, какие мне когда-либо доводилось видеть.

– Существовал этот дуб во время составления вашего «обряда»? – спросил я, когда мы проезжали мимо.

– Он стоял здесь, вероятно, во время завоевания Англии норманнами, – ответил Месгрэв. – Он имеет двадцать три фута в обхвате.

Итак, одно из моих предположений оказывалось верным.

– Есть у вас старые вязы? – спросил я.

– Вот там стоял очень старый вяз, но десять лет тому назад его разбило молнией, и мы спилили его.

– Вы можете указать место, где стояло это дерево?

– О, да.

– Других вязов нет?

– Старых нет, но много молодых.

– Мне бы хотелось видеть место, где рос этот вяз.

Мы приехали в шарабане, и мой клиент тотчас же, не заходя в дом, повел меня на опушку лужайки, где стоял прежде вяз – почти на половине пути между дубом и домом. Мои исследования, по-видимому, шли успешно.

– Я полагаю, невозможно определить высоту этого вяза? – спросил я.

– Могу сразу ответить на этот вопрос. Он был высотой в шестьдесят четыре фута.

– Каким образом вы знаете это? – с удивлением спросил я.

– Когда мой старый учитель давал мне, бывало, задачи по тригонометрии, то они всегда касалась измерения высоких предметов. Мальчиком я измерил каждое дерево и каждое строение в нашем поместье.

Это была совершенно неожиданная удача. У меня уже оказывалось больше данных, чем я мог ожидать за такое короткое время.

– Скажите, пожалуйста, – спросил я, – ваш дворецкий не задавал вам никогда подобного вопроса?

Реджинальд Месгрэв с изумлением взглянул на меня.

– Теперь, когда вы напомнили об этом, я действительно припоминаю, что Брайтон спрашивал меня несколько месяцев тому назад о высоте этого дерева. Они с грумом поспорили из-за этого.

Можете себе представить, Ватсон, как приятно мне было слышать эти слова. Ведь таким образом оказывалось, что я на верном пути. Я взглянул на солнце. Оно стояло низко, и я рассчитывал, что менее чем через час оно будет стоять как раз над вершиной старого дуба. Тогда было бы исполнено одно из условий, упомянутых в «обряде». А тень от вяза должна была означать крайнюю точку тени, иначе говорилось бы о тени от ствола. Значит, мне следовало определить, куда падет конец тени от вяза, когда солнце станет как раз над дубом.

– Ведь это же трудно было сделать, Холмс, когда вяза уже не существовало.

– Я знал только одно: если Брайтон мог сделать это, то могу и я. К тому же это было вовсе не так трудно. Я пошел с Месгрэвом в его кабинет и сделал колышек из дерева, к которому привязал длинную веревку с узелком на каждом ярде. Затем я взял удочку в шесть футов и пошел со своим клиентом к тому месту, где прежде стоял вяз. Солнце как раз освещало вершину дуба. Я воткнул импровизированное удилище в землю, наметил направление тени и измерил ее. Она оказалась длиною в девять футов.

Теперь оставалось сделать несложное вычисление. Если удочка в шесть футов отбрасывает тень в девять футов, то дерево в шестьдесят четыре фута высоты дает тень в девяносто шесть футов, а направление обоих должно быть, понятно, одинаковое. Я измерил расстояние и дошел почти до стены дома, где воткнул в землю свой колышек. Можете себе представить мой восторг, Ватсон, когда в двух дюймах от этого места я увидел в земле воронкообразное углубление. Я понял, что это отметка, сделанная Брайтоном при его измерениях, и что, следовательно, я иду по его следам.

Я начал отсчитывать шаги от этой точки, определив предварительно стороны света с помощью компаса. Десять шагов к северу, сделанные поочередно каждой ногой, пришлись параллельно стене дома. Тут я опять отметил колышком точку, на которой остановился. Затем я тщательно отмерил пять шагов к востоку и два к югу и очутился прямо у порога старого дома. Два шага к западу означали, что мне следовало сделать два шага по выложенному плитами коридору – и я стоял на месте, указанном «обрядом».

Никогда в жизни не приходилось мне испытывать такого сильного разочарования, Ватсон. Одно мгновение мне казалось, что в мои вычисления вкралась какая-то серьезная ошибка. Лучи заходящего солнца падали прямо на коридор, и я ясно видел, что старые, вытоптанные камни, которыми он был вымощен, плотно спаяны цементом и не сдвигались с места уже много лет. Брайтон не дотрагивался до них. Я постучал по полу, но звук везде был одинаков, и нигде не было заметно ни трещины, ни вмятины. К счастью, Месгрэв, который понял смысл моих поступков и волновался не менее меня, вынул рукопись, чтобы проверить мои вычисления.

– И вниз! – закричал он. – Вы пропустили «и вниз»!

Я думал, что эти слова означали, что нам придется рыть землю, но теперь увидел, что ошибся в своих предположениях.

– Так там есть подвал? – крикнул я.

– Да, такой же старый, как и дом. Сюда, через эту дверь.

Мы спустились по витой каменной лестнице, и мой товарищ, чиркнув спичку, зажег большой фонарь, стоявший на бочонке в углу. В ту же минуту мы убедились, что попали в нужное место и что кто-то побывал тут раньше нас.

Подвал служил складом для дров, но поленья, очевидно, прежде покрывавшие весь пол, теперь были сложены по сторонам так, что посредине образовался свободный проход. В этом проходе лежала большая тяжелая плита с заржавленным железным кольцом, к которому был привязан толстый шерстяной шарф.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул Месгрэв, – это шарф Брайтона. Я видел его на нем и готов поклясться в этом. Что делал тут этот негодяй?

По моему предложению вызвали двух полицейских, и в их присутствии я попытался поднять плиту, потянув за шарф. Я мог только слегка приподнять ее, и только с помощью одного из констеблей мне удалось отодвинуть ее в сторону. Перед нами зияла глубокая черная яма. Мы все смотрели на нее. Месгрэв, став на колени, опустил фонарь.

Перед нами открылось темное помещение около семи футов в глубину и футов четырех в ширину. У одной стены его стоял низкий деревянный сундук, окованный медью, с поднятой крышкой, в которой торчал ключ странной старинной формы. Снаружи ящик был покрыт толстым слоем пыли, а сырость и черви так проели дерево, что оно все было покрыто плесенью. Несколько металлических кружков, по-видимому, старинных монет – вот таких, какие вы видите у меня в руке, – валялось на дне сундука, но больше там ничего не было.

Но в это время мы совершенно забыли и думать о сундуке: наши взоры были прикованы к тому, что мы увидали рядом с ним. То была фигура одетого в черный костюм человека, который сидел на корточках, положив голову на край сундука и обхватив его обеими руками. От такой позы вся кровь прилила ему к голове, и никто не мог бы узнать этого искаженного, посиневшего лица, но когда мы приподняли тело, то мистер Месгрэв по росту, одежде и волосам признал в нем своего бывшего дворецкого. Брайтон умер уже несколько дней тому назад, но на теле не было заметно ни раны, ни какого-либо повреждения, которые могли бы указать причину его страшной смерти. Тело вынесли из погреба, а мы снова остались перед загадкой, почти такой же ужасной, как та, с которой мы встретились впервые.

Признаюсь, Ватсон, что я начал сомневаться в успехе моих розысков; я думал, что разрешу загадку, как только найду место, указанное в «обряде». Но вот я стоял на этом месте и, по-видимому, был так же далек, как прежде, от тайны, которая скрывалась так тщательно семьей Месгрэвов. Правда, что я пролил свет на судьбу Брайтона, но теперь следовало установить, каким образом эта судьба покарала его и какую роль играла во всей этой истории исчезнувшая женщина. Я присел на бочонок в углу и стал обдумывать все, что случилось.

Вы знаете, Ватсон, мой метод: в подобного рода случаях я ставлю себя на место данного человека и, выяснив себе предварительно степень его развития, пробую представить, как бы я действовал на его месте. В данном случае дело облегчалось тем, что Брайтон был, без сомнения, человек недюжинного ума. Он знал, что дело идет о какой-то драгоценности. Он нашел место. Он увидел, что плита, закрывающая вход в подвал, слишком тяжела для того, чтобы ее мог сдвинуть один человек. Что же ему оставалось делать? Он не мог получить помощи от посторонних. Даже в том случае, если бы ему удалось найти кого-нибудь, кто согласился бы помочь ему и кому бы он мог вполне довериться, ему угрожала опасность попасться, когда ему пришлось бы впустить в дом своего сообщника. Лучше было найти себе помощника в доме. Но кого? К кому мог он обратиться? Та девушка любила его. Мужчине всегда трудно представить себе, что он окончательно лишился любви женщины, как бы дурно он ни поступил с ней. Вероятно, Брайтон снова полюбезничал с Хоуэлле, чтобы помириться с ней, а затем сделать ее своей сообщницей. Они, должно быть, вместе пришли ночью в погреб и соединенными усилиями подняли плиту. До этой минуты их действия так ясно представлялись мне, как будто я сам присутствовал при них.

Однако поднять плиту было делом трудным для двух лиц, из которых к тому же одна была женщина. Нелегко это было и для нас – дюжего сассекского полицейского и меня. Что же они могли выдумать, чтобы помочь себе? Вероятно, то же, что сделал бы я сам. Я встал и внимательно осмотрел разбросанные по полу поленья и почти сразу убедился в основательности моего предположения. На одном полене, длиной около трех футов, явственно виднелась выемка, а несколько других были сплющены с боков, как будто сжатые какой-то тяжестью. Очевидно, приподняв плиту, они стали совать одно полено за другим, пока не образовалось отверстие настолько большое, что они могли пролезть в него; тогда они положили одно полено вдоль отверстия; этим и объясняется выемка на его нижнем конце, так как плита придавливала его своей тяжестью к противоположному краю щели. До сих пор все было ясно для меня.

Каким же образом восстановить ночную драму? Очевидно, в яму спустился только один человек, и именно Брайтон. Девушка должна была ожидать его наверху. Брайтон отпер сундук и, надо полагать, передал найденные им вещи сообщнице, так как в сундуке вещей не оказалось. А потом? Что случилось потом?

Вспыхнула ли ярким огнем жажда мести, тлевшая в душе страстной валлийской женщины, когда она увидела в своей власти человека, сделавшего ей зло… может быть, большее, чем подозревали окружающие? Случайно ли подались поленья, и плита закрыла вход в подвал, который стал могилой Брайтона? Или резким движением руки она отбросила опору, и плита рухнула на свое место? Как бы то ни было, мне казалось, что я вижу лицо женщины, судорожно сжимающей найденное сокровище и в безумном ужасе бегущей по винтовой лестнице, между тем как в ее ушах раздавались снизу глухие крики и яростные удары в плиту заживо погребенного неверного любовника.

Итак, вот тайна ее бледности, ее нервного состояния и истерического хохота на следующее утро. Но что же в сундуке? Куда она девала вещи? Вероятно, это те обломки металла и камней, вытащенные из озера моим клиентом. Она бросила их при первом удобном случае, чтобы скрыть последние следы своего преступления.

Минут двадцать я просидел не двигаясь, обдумывая происшедшее. Месгрэв, весь бледный, продолжал стоять на прежнем месте, раскачивая фонарь и глядя вниз, в яму.

– Это монеты Карла I, – сказал он, взяв несколько кружков, оставшихся в сундуке. – Вы видите, мы верно определили время написания «обряда».

– Может быть, мы найдем еще что-нибудь, оставшееся от Карла I, – вскрикнул я. Внезапно мне показалось, что я понял значение двух первых вопросов «обряда». – Дайте мне взглянуть на вещи в мешке, который вы вытащили из пруда.

Мы пошли в кабинет, и он разложил передо мной обломки. Я понял, почему он не придал им никакого значения: металл был почти черный, а камни тусклые и бесцветные. Я потер один из них о рукав, и он засверкал у меня на ладони, словно искра. Один из металлических предметов имел вид двойного кольца, но сильно погнутого, так что он потерял свою первоначальную форму.

– Вам не мешает припомнить, что королевская партия существовала в Англии и после смерти короля, а когда его приверженцам пришлось наконец бежать из страны, они, вероятно, спрятали куда-нибудь многие из своих драгоценностей, намереваясь вернуться за ними в более спокойные времена.

– Мой предок, сэр Ральф Месгрэв, был ярым приверженцем Карла II и сопровождал короля во всех его скитаниях, – сказал мой друг.

– А, в самом деле! – заметил я. – Ну, это обстоятельство дает нам последнее, недостающее звено. Я должен поздравить вас со вступлением в обладание (хотя и очень трагическим образом) реликвии, имеющей большую ценность, но еще большее историческое значение.

– Что же это такое? – задыхаясь от изумления, проговорил он.

– Не более не менее, как древняя корона английских королей.

– Корона!

– Именно. Обратите внимание на слова «обряда». Что там говорится? «Чье это было?» – «Того, кого нет». Это после казни Карла. Затем: «Чье это будет?» – «Того, кто будет позже». Это говорилось о Карле II, восшествие на престол которого предвиделось заранее. По-моему, не может быть сомнения в том, что эта изломанная, потерявшая всякую форму корона украшала некогда головы королей из дома Стюартов.

– А как она попала в пруд?

– Это вопрос, для ответа на который потребуется некоторое время, – и я изложил ему всю длинную цепь предположений и доказательств, раскрытую мной. Уже стемнело, и луна ярко сияла на небе, прежде чем я окончил свой рассказ.

– Как же случилось, что Карл не получил своей короны обратно, когда вернулся? – спросил Месгрэв, кладя корону в холщовый мешок.

– Ах, это вопрос, который, вероятно, никогда не будет выяснен до конца. По-видимому, ваш предок, знавший эту тайну, умер, не объяснив почему-то своему потомку значения оставленного им документа. С того времени и до сих пор документ переходил от отца к сыну, пока, наконец, не попал в руки человека, сумевшего понять тайну и поплатившегося жизнью при попытке добыть спрятанное сокровище.

Вот история «Месгрэвского обряда», Ватсон. Корона и до сих пор в Херлстоне, хотя владельцам пришлось иметь дело с судом и уплатить значительную сумму денег для того, чтобы оставить ее у себя. Я уверен, что, если вы упомянете мое имя, они покажут вам эту корону. Об исчезнувшей девушке никто ничего не слышал; вероятно, она бежала из Англии и унесла воспоминания о своем преступлении в далекие края.

Постоянный пациент

«Постоянный пациент» (The Adventure of the Resident Patient), октябрь 1881, Лондон (London)

Был пасмурный дождливый день. Шторы в нашей комнате были наполовину подняты. Холмс лежал на кушетке, перечитывая письмо, полученное им с утренней почтой. Живя долгое время в Индии, я гораздо лучше привык переносить жару, чем холод, так что настоящая погода приходилась мне не по сердцу. В газете ничего не было интересного; парламент был распущен. Все, кто мог, уехали из города, и я, в свою очередь, мечтал о лужайках Нью-Фореста и о гальке Южного моря. Понижение котировки бумаг на бирже заставило меня отложить свою поездку до более благоприятного времени, что весьма огорчало меня, между тем как мой товарищ нисколько не страдал от этого, так как ни деревня, ни голубое море не имели для него никакой привлекательности. Он любил вращаться в кругу пятимиллионного населения, везде расставляя свои сети и блуждая между ними, чутко прислушиваясь к малейшему шуму или слуху о нераскрытом преступлении. Красоты природы не волновали его эмоциональные чувства, а отвлечь его от преследования преступника в городе и вынудить отправиться в деревню могло только появление не менее опасного преступника в провинции.

Видя, что Холмс не расположен разговаривать, я отложил в сторону газету и, растянувшись в кресле, задумался. Вдруг мои мысли были прерваны голосом моего друга.

– Вы правы, Ватсон, – сказал он, – это, действительно, чрезвычайно нелепая манера решать спор.

– Поистине нелепая! – ответил я, но вдруг сообразил: каким образом мог он проникнуть в глубину моей души и так верно угадать мои мысли? Я выпрямился на стуле и с явным недоумением смотрел на него во все глаза.

– Что это значит, Холмс? – воскликнул я. – Как могли вы так верно угадать мои мысли?

Тот от души расхохотался.

– Помните, – сказал он, – несколько дней тому назад, когда я прочел рассказ Эдгара По, в котором один тонкий наблюдатель читал мысли другого человека, вы не поверили этому и назвали этот рассказ плодом буйной фантазии и ловкий ход автора. Когда же я стал уверять вас, что сам в состоянии угадывать чужие мысли, вы не поверили мне и скептически отнеслись к моему заявлению.

– О, нет!

– Вы ничего мне не ответили, но я узнал об этом по вашим глазам. Поэтому, когда вы отложили газету и задумались, я страшно обрадовался возможности прочитать ваши мысли и, как видите, все время следил за вашими думами.

– В этом рассказе, – возразил я, – наблюдатель выводит свои заключения по действиям человека, за которым он следит. Если я не ошибаюсь, он спотыкался о камни, смотрел на звезды и т. д. Но я совершенно спокойно сидел в кресле, так что положительно не понимаю, каким образом вы могли прочесть мои мысли.

– Вы не правы. Выражение лица человека служит верным отпечатком его души. Мы все пользуемся чертами лица для выражения своих чувств, и в данном случае вы тоже пользовались ими, как своими верными слугами.

– Стало быть, вы проследили за ходом моих мыслей по моему выражению лица?

– Не столько по выражению лица, сколько по выражению глаз. Ручаюсь, что вы не в состоянии сказать мне, с какого момента вы начали думать.

– Действительно, не могу.

– Ну, в таком случае я вам скажу. Отложив в сторону газету, чем привлекли мое внимание: вы удобнее уселись в кресле и с полминуты ни о чем не думали. Затем ваш взор остановился на портрете генерала Гордона в новой рамке, и тут по выражению вашего лица я заключил, что вы начали думать. Затем вы стали смотреть на стоящий наверху этажерки с книгами портрет Генри Уорда Бичера, который еще не был вставлен в рамку. Тут уже ваша мысль стала совсем очевидна. Вы посмотрели на стену, увидели пустое место и подумали, что надо вставить этот портрет в рамку и повесить здесь, симметрично с портретом генерала Гордона.

– До сих пор вы поразительно угадали мои мысли.

– Здесь ваши мысли приняли другое направление. Вы опять взглянули на Бичера и стали в него пристально всматриваться, очевидно, вспоминая нравственные качества и характер этого человека. Затем ваши глаза перестали щуриться, но вы продолжали смотреть, и ваше лицо приняло сосредоточенное выражение. В вашем уме проносились отдельные моменты карьеры Бичера. Я убежден, что вы не можете думать о нем, не вспомнив миссии, которую он исполнял во время гражданской войны, имея в виду пользу и благосостояние Севера. В то время это поручение так задело вас за живое, что вы не могли думать о Бичере, не вспомнив об этом факте. Когда минуту спустя вы отвели свой взор от портрета, я заподозрил, что вы начинаете думать про гражданскую войну, в чем я скоро и убедился, когда увидел, как шевелятся ваши губы, как заблестел ваш взор и как сильно сжимались руки. Вы думали о храбрости и отваге, проявленной с обеих сторон в этой отчаянной борьбе. Но затем ваше лицо сделалось скучнее, и вы покачали головой. Вы не могли вспомнить без ужаса и содрогания о бесполезной гибели стольких человеческих жизней. Таким образом вы растравили свою старую сердечную рану, о чем свидетельствовала горькая усмешка на ваших губах. Вас возмущало, как могут люди применять такой глупый, нелепый метод в разрешении великих международных вопросов. В этом я вполне согласен с вами, и потому высказал свое одобрение вслух; в общем же я страшно доволен, что мои наблюдения оказались верными.

– Совершенно верными, – сказал я, – и теперь, хотя вы мне объяснили свой фокус, я все-таки остаюсь по-прежнему поражен и удивлен вашей поразительной наблюдательностью.

– Уверяю вас, Ватсон, что ничего не может быть проще этого. Я бы не стал тратить на это время, если бы вы накануне не выразили такого недоверия к рассказу талантливого писателя. Но день клонится к вечеру. Не хотите ли прогуляться по городу?

Наша маленькая квартира надоела мне, и потому я с радостью принял предложение друга. В продолжение трех часов гуляли мы вместе, наблюдая вечно меняющийся калейдоскоп жизни, вращающийся, подобно приливу и отливу, между Флит-стрит и Стрэндом. Характерная болтовня Холмса с его тонкой наблюдательностью мельчайших подробностей и поразительная уверенность, с которой он делал свои выводы, занимала и в то же время порабощала меня.

Только в десять часов вечера мы вернулись на Бейкер-стрит. У подъезда нашего дома стояла карета.

– Гм! Это докторская карета. Ее хозяин недавно практикует, но имеет большой успех. Должно быть, он приехал к нам за советом. Хорошо, что мы вернулись! – тотчас же вывел свое заключение Холмс.

Я слишком хорошо был знаком с методом моего друга, чтобы хоть на минуту усомниться в правильности его наблюдений; внутри кареты на крючке висела плетеная корзинка с докторскими принадлежностями, которая и дала ему данные для его быстрого вывода. Свет наверху, в нашем окне, доказывал, что этот посетитель приехал к нам, а не к кому-нибудь другому. Мне было ужасно интересно узнать, какое такое дело могло привести к нам в этот час собрата-медика, и потому я поскорее последовал за Холмсом в нашу «святая святых».

Когда мы вошли в комнату, со стула у камина поднялся белокурый молодой человек с бледным конусообразным лицом. На вид ему можно было дать не больше тридцати трех – тридцати четырех лет, но его угрюмое выражение лица и нездоровый вид свидетельствовали о том, что не совсем благоприятно складывающаяся для него жизнь подорвала его молодые силы и преждевременно похитила его свежесть. Его манеры были нервны и беспокойны, а его тонкая белая рука, которой он, вставая со стула, взялся за край камина, была похожа скорее на руку художника, чем на руку хирурга. Одет был он в темное платье – черный сюртук, черные брюки и такой же скромный темный галстук.

– Добрый вечер, доктор, – сказал любезно Холмс, – очень рад, что вам пришлось нас ждать не больше пяти минут.

– Вы говорили с моим кучером?

– Нет, я узнал это по свечке, которая не успела еще даже хорошо разгореться. Пожалуйста, садитесь. Чем могу вам служить?

– Позвольте вам представиться, – сказал посетитель, – доктор Перси Тревельян, мой адрес Брук-стрит, дом № 403.

– А, это вы автор монографии о малоизвестных нервных болезнях? – спросил я.

Когда доктор услыхал, что его сочинение известно мне, его бледные щеки покрылись легким румянцем.

– Мне очень редко приходится слышать о своем сочинении, я был в полной уверенности, что его никто не читал, а мои издатели никогда мне не дают никакого отчета о том, как расходятся мои книги. Скажите, пожалуйста, вы, верно, тоже доктор?

– Да, отставной военный врач.

– Я всегда с особенной любовью изучал нервные болезни и даже хотел избрать их своей специальностью, но обстоятельства так сложились, что мне не удалось привести в исполнение свое намерение. Но это не относится к делу. Простите, что задержал вас, мистер Холмс, я знаю, как дорога для вас каждая минута. Все это время у меня в доме на Брук-стрит происходили странные явления, но я до сегодняшнего вечера не придавал им большого значения; наконец дело стало принимать такой серьезный оборот, что ждать оказалось немыслимо, и потому я приехал к вам просить вашего совета и содействия.

Шерлок Холмс сел и закурил трубку.

– С удовольствием сделаю все, что могу. Пожалуйста, расскажите мне подробно, в чем дело.

– Видите ли, – сказал доктор, – во всей этой странной истории есть два или три факта, на которые положительно не стоит обращать внимания, но так как, по моему мнению, все они имеют общую связь, то не могу не рассказать вам про них по порядку.

Придется начать рассказ с того времени, когда я был еще студентом. Я поступил в Лондонский университет и скоро обратил на себя внимание профессоров, которые сулили мне блестящую будущность. Окончив университет, я принялся за научные исследования, занимая в то же время небольшую должность в клинике при Кингз-Колледж. Случайно мне удалось сделать несколько довольно интересных открытий в лечении каталепсии, за что я и удостоился премии Брюса Пинкертона и получил медаль за упомянутую монографию о нервных болезнях. Не знаю почему, но у всех сложилось мнение, что я составлю себе блестящую карьеру.

И я, действительно, благодаря этому скоро приобрел бы известность, если бы не один камень преткновения, а именно – недостаток в деньгах. Вы отлично понимаете, что специалист, желающий приобрести известность, должен обязательно жить где-нибудь в районе Кавендиш-сквера и нанимать хорошую квартиру с приличной обстановкой, а все это стоит больших денег. Мало того, известность приобретается с годами, а до тех пор надо иметь капитал, на

который можно было бы существовать, пока не пройдет этот самый тяжелый выжидательный период. Затем всякий мало-мальски известный доктор должен иметь свою карету и лошадь, а мои средства были очень ограниченны. Чтобы прибить на своих дверях металлическую доску, мне пришлось бы, усиленно работая, провести по крайней мере десять лет скромной и экономной жизни. Но обстоятельства сразу изменились совершенно неожиданным и странным для меня путем.

Как-то приехал ко мне совершенно незнакомый господин по фамилии Блессингтон. Войдя в комнату, он сразу приступил к делу.

– Вы тот самый мистер Тревельян, которому все сулят блестящую карьеру и который со временем будет зарабатывать огромные деньги? – спросил он. Я поклонился. – Ответьте мне откровенно, желаете ли вы получить капитал, при помощи которого могли бы сейчас осуществить свои мечты? Вы обладаете достаточным умом, чтобы вести успешно дело. Обладаете ли вы в равной степени тактом?

Этот вопрос показался мне настолько странным и оригинальным, что я не мог не улыбнуться.

– Думаю, что не лишен в некоторой степени, – ответил я.

– Может быть, у вас есть какие-нибудь дурные привычки. Не пьете ли вы? А?

– Нет, не пью.

– Отлично! Но позвольте в таком случае задать вам немного нескромный вопрос. Почему вы, имея все данные, не имеете практики?

Я пожал плечами.

– Вы стесняетесь? – продолжал он покровительственно. – В таком случае я сам вам отвечу. В голове у вас больше, чем в кармане, не правда ли?

Я смотрел на него с изумлением.

– Не беспокойтесь, – продолжал он, – я предложу вам комбинацию, которая столь же будет полезна для меня, сколько и для вас. Будем откровенны. У меня есть несколько тысяч свободных фунтов, которые я хочу удесятерить с вашей помощью.

– Но каким образом?

– Я хочу предложить вам одну операцию, которая, по моему мнению, вернее и безопаснее всех других спекуляций.

– Какую же я могу играть в ней роль?

– Сейчас вам расскажу. Я найму дом, заведу обстановку, буду платить прислуге, даже буду выдавать вам карманные деньги. Вы же, в свою очередь, должны отдавать мне три четверти заработанных вами денег, а оставшуюся четверть можете оставить себе.

Вот какое странное предложение, мистер Холмс, сделал мне этот господин по фамилии Блессингтон. О том, как мы заключили условие и окончательно сговорились, не стоит рассказывать. На следующий день он нанял дом, купил всю обстановку, и я начал практиковать, как он и ожидал, очень удачно. Он жил у меня в качестве постоянного пациента. Решено было говорить всем, что у него слабое сердце и что потому он нуждается в постоянном медицинском присмотре. Занимал он две лучшие комнаты на первом этаже; одну из них он сделал спальней, а другую гостиной. У него были довольно странные привычки, людей он чуждался и редко выходил из дома. Вообще он вел неправильный образ жизни, но в одном только был аккуратен до педантизма. Каждый вечер в один и тот же час он входил в мой кабинет, просматривал книги, брал три четверти заработанных мною денег и прятал их в свой несгораемый железный шкаф, который стоит в его спальне.

Я зарабатывал очень много, так что ему не приходилось никогда сожалеть, что он пустился на такую рискованную операцию. Дело пошло успешно с самого начала. Репутация, которой я пользовался еще в госпитале, а также несколько случаев излечения трудных болезней быстро сделали меня известным и дали огромную практику, благодаря которой в течение одного только года я сделал Блессингтона богатым человеком.

Вот история моей карьеры и моих отношений с мистером Блессингтоном. Теперь позвольте рассказать, что главным образом привело меня к вам.

Несколько недель тому назад мистер Блессингтон вошел ко мне в комнату, как мне показалось, сильно взволнованный. Он рассказал мне про какую-то кражу со взломом, совершенную в Вест-энде, и советовал позаботиться об оснащении дверей и ставен окон крепкими задвижками и болтами. Его волнение и страх казались мне сильно преувеличенными. Но он оставался в таком взволнованном состоянии всю неделю, постоянно осматривал по вечерам окна, двери и перестал даже совершать свою обычную послеобеденную прогулку. Он производил на меня впечатление человека, который чего-то или кого-то ужасно боится; когда же я намекнул ему об этом, он так на меня рассердился, что я предпочел замолчать и решил никогда больше не поднимать этого вопроса. Мало-помалу он успокоился и вернулся даже к своим привычкам, пока одно обстоятельство не привело его опять в то же жалкое, прямо ужасное, на взгляд постороннего наблюдателя, состояние.

Вот чем оно было вызвано. Два дня тому назад я получил письмо следующего содержания. Ни адрес, ни число не были на нем обозначены. Вот оно.

«Один русский аристократ желает воспользоваться своим временным пребыванием в Англии, чтобы посоветоваться со специалистом но нервным болезням, доктором Перси Тревельяном. Этот человек страдает уже несколько лет каталептическими припадками и потому просит доктора Тревельяна принять его завтра у себя на дому в четверть седьмого».

Это письмо меня очень заинтересовало, потому что вообще настоящих каталептиков очень мало, а тут, как видно, представлялась возможность наблюдать эту болезнь, выраженную в довольно сильной степени. В назначенный час я сидел в своем кабинете и с нетерпением ждал больного, когда пришел мальчик и доложил, что меня спрашивают два господина.

Один из них был старый, худой, сумрачный, с простыми угловатыми манерами господин, внешностью своей совсем непохожий на русского аристократа. Но еще больше меня поразила наружность его спутника. Это был молодой человек высокого роста, довольно красивый, с загорелым свирепым лицом, сложением своим сильно напоминающий статую Геркулеса. Он вел первого господина под руку и усадил на кресло с такой осторожностью, которая совершенно не соответствовала его внешности.

– Простите, что я потревожил вас, доктор, – сказал он по-английски с несколько иностранным акцентом, – это мой отец, и я очень беспокоюсь за его здоровье.

Я был сильно тронут его сыновней заботливостью.

– Может быть, вы желаете остаться с отцом во время консультации? – спросил я.

– Боже меня сохрани! – воскликнул молодой человек с явным ужасом. – Я сам очень нервный человек, и, когда с отцом делаются припадки, мне кажется, что он сейчас умрет и что я больше никогда его не увижу. Если позволите, я посижу в приемной.

Конечно, я согласился, и молодой человек вышел из кабинета. Я стал расспрашивать больного про его болезнь и записывал все, что он говорил. Судя по ответам, это был совсем необразованный человек, что, между прочим, тогда я приписал незнанию нашего языка. Но вдруг пациент перестал отвечать на мои вопросы; я обернулся и увидел его сидящим в кресле совершенно прямо, с бессмысленно выпученными глазами и тупым, неподвижным выражением лица. Очевидно, у него начался припадок.

Сначала мне стало жалко его, но потом, к стыду моему, должен признаться, что я даже обрадовался присутствовать и самолично исследовать эту болезнь во время самого припадка, что удается врачам очень редко. С этой целью я встал от стола, попробовал пульс больного и температуру и не нашел ничего ненормального. Все симптомы совпадали с теми, которые я наблюдал при этой болезни и раньше. Обыкновенно в таких случаях очень помогала ингаляция. Но бутылка с амилнитритом стояла в лаборатории, поэтому я оставил больного сидеть в кресле, а сам спустился вниз за лекарством. Вернулся я в кабинет минут через пять, но можете себе представить мое изумление, когда пациента в комнате не оказалось. Конечно, сейчас же я побежал в приемную. Но и здесь не оказалось ни больного, ни его сына. Парадная дверь была притворена, но не заперта на ключ. Мальчик, который впускал больных, только что недавно поступил ко мне на службу. Обыкновенно он сидел у себя внизу и выходил провожать больных, когда я давал из кабинета звонок. Он никого не видел, и потому странное поведение моих пациентов так и осталось для меня тайной. Вскоре после этого с прогулки вернулся мистер Блессингтон, но я ничего ему про это не рассказал, потому что, откровенно говоря, старался иметь с ним как можно меньше дела.

Я и не думал более увидеть когда-нибудь странного больного и его сына, но, к моему удивлению, сегодня вечером, в тот же час, они опять вошли под руку в мой кабинет.

– Воображаю, какие вы делали предположения насчет моего вчерашнего исчезновения, – сказал мой пациент.

Я признался, что порядочно-таки был удивлен.

– Видите ли в чем дело. Во время припадков я совершенно теряю сознание и память. Увидя себя в чужой, как мне показалось, комнате, я спустился вниз и выбежал на улицу.

– А я, – добавил его сын, – видя, что мой отец проходит через приемную, подумал, что вы отпустили его. Только придя домой, он вспомнил и рассказал мне всю правду.

Все это было так естественно и правдоподобно, что я рассмеялся от души и предложил молодому человеку посидеть в приемной, пока я осмотрю его отца и пропишу лекарство.

В кабинете я провел с больным около получаса, во время которого освидетельствовал его и прописал лекарство, потом отец с сыном при мне же ушли под руку.

Я уже говорил вам, что в это время мистер Блессингтон обыкновенно совершал прогулку. Он вернулся вскоре после того, как я проводил своих пациентов, и прошел к себе. Не прошло и двух минут, как он вбежал ко мне в кабинет с видом человека, пораженного паническим ужасом.

– Кто был в моей комнате? – вскричал он.

– Никто, – ответил я.

– Это ложь. Пойдите и убедитесь сами, если не верите.

Не стану передавать вам те дерзости, которые он наговорил мне, находясь под влиянием страха в невменяемом состоянии. Не говоря ни слова, я пошел за ним в его комнаты, и здесь он показал мне на светлом ковре свежие следы чьих-то больших ног.

– Что же, по-вашему, это мой ноги? – кричал он.

Действительно, у него нога гораздо меньше, кроме того, следы, очевидно, были оставлены недавно. После обеда не переставая шел дождь, а за это время, кроме моих двух пациентов, в доме никого не было. Весьма вероятно, что молодой человек, ожидавший своего отца в приемной, по какой-то неизвестной мне причине, воспользовавшись тем, что я был занят у себя в кабинете, прошел в кабинет мистера Блессингтона. Ни одна вещь не была тронута, так что одни только следы на ковре служили неопровержимым доказательством присутствия в комнате постороннего лица. Вы себе представить не можете, как был взволнован мистер Блессингтон. Он сел на стул и плакал, как ребенок. Сколько трудов стоило мне немного успокоить его и заставить говорить последовательно! По его инициативе я приехал к вам просить содействия в разъяснении этого странного явления, важность которого, по-моему, немного преувеличена. Пожалуйста, не откажите съездить со мной домой, чтобы иметь более ясное представление о случившемся.

По напряженному вниманию, с которым Шерлок Холмс слушал этот длинный рассказ, я мог заключить, что он сильно его заинтересовал. Выражение лица его оставалось по-прежнему бесстрастным, и он выпускал более и более густые клубы дыма по мере того, как рассказ доктора становился интереснее. Когда же посетитель замолчал, Холмс встал, не говоря ни слова, подал мне шляпу, взял свою со стола и последовал к двери за доктором Тревельяном.

Меньше чем через четверть часа мы подъехали к квартире доктора. Это был один из тех мрачных домов с гладким фасадом, которые так часто можно встретить в Вест-энде. Двери нам открыл маленький мальчик, и мы стали подниматься по широкой, выстланной коврами лестнице.

Но здесь мы были остановлены раздавшимся сверху сдавленным, хриплым голосом, который кричал нам:

– Даю вам слово, если вы сделаете еще один шаг, я буду стрелять.

– Что за глупости, мистер Блессингтон? – воскликнул доктор Тревельян.

– Ах, это вы, доктор? – продолжал тот же голос с видимым облегчением. – А кто же эти господа с вами?

Мы чувствовали, что нас кто-то рассматривает из темноты.

– Да, да, теперь я вижу, – продолжал тот же голос, – простите, пожалуйста, что я побеспокоил вас, но, право, нельзя обойтись без таких предосторожностей.

В это время мальчик зажег газ, и мы увидели странного на вид человека, манеры которого, равно как и голос, свидетельствовали о страшной нервности. Он был очень толст, хотя раньше, очевидно, был еще толще, потому что кожа на его щеках висела складками, точно у бладхаунда. На щеках выступил румянец, а тонкие рыжеватые волосы, казалось, стояли дыбом от страха. В руках он держал револьвер, который при нашем приближении спрятал в карман.

– Здравствуйте, мистер Холмс, – сказал он. – Я вам так благодарен за то, что вы приехали ко мне. Наверно, ни один человек в мире так не нуждался в вашей помощи, как я сегодня. Надеюсь, доктор Тревельян уже рассказал вам о вторжении посторонних в мою комнату?

– Да, – ответил Холмс, – скажите, мистер Блессингтон, пожалуйста, кто эти господа и чего они хотят от вас?

– Ах, если бы я мог ответить вам на этот вопрос!

– Стало быть, вы не знаете, кто эти люди?

– Пожалуйста, зайдите ко мне в комнату, – сказал Блессингтон вместо ответа. – Вы видите этот шкаф? Я никогда не был богатым человеком, мистер Холмс, я никогда не верил банкам и никогда бы не доверился ни одному банкиру. Все мое небольшое состояние находится в этом шкафу, поэтому как же мне не волноваться, если какой-то посторонний, не известный мне человек забрался ко мне в комнату?

Холмс взглянул вопросительно на Блессингтона и покачал головой.

– Раз вы не хотите сказать мне правду, я не могу дать вам никакого совета, – сказал он.

– Но ведь я сказал все, что знал.

Холмс в сердцах повернулся на носках и пожелал доктору Тревельяну спокойной ночи.

– Неужели вы не дадите мне никакого совета? – вскричал Блессингтон с отчаянием.

– Мой совет вам, сэр, говорить правду.

Минуту спустя мы были уже на улице и шли по направлению к дому. Только когда мы миновали Оксфорд-стрит и приближались к Харли-стрит, Холмс заговорил со мной.

– Жаль, что пришлось вас побеспокоить из-за этого дурака, Ватсон, – сказал Холмс, – хотя в общем это довольно интересное дело.

– Надо признаться, я его не очень хорошо понимаю, – возразил я.

– Очевидно, какие-то два человека, может быть, и больше, но минимум два, во что бы то ни стало хотят застать дома Блессингтона. Я уверен, что этот молодой человек, пользуясь тем, что доктор занят с его товарищем, проникал в комнату Блессингтона.

– А каталептический припадок?

– Простое притворство, Ватсон; мне только не хотелось говорить это нашему специалисту. Притвориться каталептиком очень легко; я сам неоднократно проделывал подобные штуки.

– Ну, а потом?

– Благодаря счастливой случайности Блессингтона оба раза не было дома. Для своего же визита они очень предусмотрительно выбрали такой час дня, когда в приемной доктора наверняка не могло быть других пациентов. Хотя все-таки они плохо знакомы с обычным распорядком дня хозяев, потому что в противном случае не приходили бы в то время, когда Блессингтон совершает свою прогулку. Если бы они приходили с целью грабежа, то такое стечение обстоятельств было бы им на руку. По глазам Блессингтона я прочитал, что он ужасно боится кого-то; да и невозможно, чтобы у человека было два таких мстительных врага без того, чтобы он не знал, кто они такие. Я твердо убежден, что он отлично знает этих людей, только почему-то скрывает это. Впрочем, я надеюсь, что завтра он будет более откровенен со мной.

– Ну, это еще неизвестно. Нельзя ли предположить, что вся эта история с русским каталептиком и его сыном – плод буйной фантазии доктора Тревельяна, которому почему-то понадобилось самому проникнуть в комнату Блессингтона?

Холмс ехидно улыбнулся.

– Знаете что, мой друг, – сказал он, – я сам сначала думал то же самое, но теперь совершенно перестал сомневаться в правдивости рассказа доктора. Я нисколько не сомневаюсь, что в комнате был именно этот молодой человек, потому что следы от его ног видны не только в комнате, но и на лестнице. Кроме того, следы эти оставлены ногой, обутой в ботинок с квадратным носком, который по крайней мере на один дюйм длиннее докторской ступни. Пока мы можем спать спокойно и не ломать понапрасну голову, потому что я буду не я, если завтра утром мы не будем иметь известий с Брук-стрит.

Предсказание Шерлока Холмса сбылось, хотя и при очень драматических обстоятельствах.

На следующее утро, в половине восьмого, он стоял в халате около моей кровати и будил меня следующими словами:

– Ну, Ватсон, вставайте! Надо ехать; за нами прислали карету.

– Что случилось? – спросил я.

– Зовут на Брук-стрит.

– А что, свежие новости?

– Трагические, но очень интересные, – ответил он, поднимая шторы. – Вот прочтите записку: «Ради бога, приезжайте скорее. П. Т.» Должно быть, там случилось что-нибудь серьезное, если наш приятель доктор пишет карандашом на листке из записной книжки. Вставайте скорее, надо ехать.

Через четверть часа мы уже входили в дом доктора. Он сам выбежал к нам навстречу с искаженным от испуга лицом.

– Ах, случилось такое!.. – воскликнул он, сжимая виски руками.

– Что такое?

– Блессингтон лишил себя жизни!

Холмс свистнул.

– Представьте себе, он сегодня ночью повесился.

Мы вошли, и доктор проводил нас в комнату, которая, очевидно, служила ему приемной.

– Понимаете, я так расстроен, что положительно не знаю, что делаю и говорю. Полиция уже наверху составляет протокол.

– Когда вы узнали, что он повесился?

– Сегодня утром. В семь часов горничная по обыкновению принесла ему чай и нашла его висящим посередине комнаты на крючке. Очевидно, он надел себе на шею петлю, стоя на несгораемом шкафу, который вам вчера показывал, и потом спрыгнул с него.

Холмс стоял некоторое время в глубоком раздумье.

– Если позволите, я пройду наверх, – сказал он.

Мы отправились туда в сопровождении доктора.

Когда мы вошли в спальню, глазам нашим представилось ужасное зрелище. Как я уже говорил, мистер Блессингтон производил впечатление рыхлого и мягкого человека. Вися же и качаясь на крючке, он совершенно потерял человеческий облик. Шея у него была вытянута, как у ощипанного цыпленка, между тем как все остальное туловище представляло бесформенную массу. Одет он был в одну только длинную ночную сорочку, из-под которой, как палки, торчали опухшие голые ноги. Около него стоял угрюмый полицейский инспектор и что-то заносил в свою записную книжку.

– А, мистер Холмс! – сказал он, обращаясь к моему приятелю, когда мы вошли в комнату. – Очень рад вас видеть.

– С добрым утром, Ланнер! – ответил Холмс. – Вы не в претензии, что я пришел сюда? Вам рассказывали о событиях, предшествовавших этой драме?

– Да, я кое-что слышал.

– Что же, какое вы составили себе мнение?

– По моему мнению, этот господин помешался от страха. Очевидно, он спал довольно долго, о чем свидетельствует сильно измятая постель и порядочное углубление на тюфяке, где он лежал. Как вам известно, чаще всего самоубийцы лишают себя жизни под утро, около пяти часов. Около этого времени он и повесился.

– Судя по окоченелости мускулов и членов его тела, я думаю, он умер часа три тому назад, не больше, – заметил я, пощупав тело покойника.

– А в комнате вы ничего не нашли подозрительного? – спросил Холмс.

– Нашел только отвертку и несколько винтиков на умывальнике. Затем он, видно, много курил за ночь, потому что я нашел в камине четыре окурка от сигар.

– Гм, – сказал Холмс, – а вы нашли мундштук, из которого они были выкурены?

– Нет, его что-то не видно.

– А портсигар?

– Его я нашел в сюртуке Блессингтона.

Холмс открыл портсигар и понюхал последнюю оставшуюся там сигару.

– Это гаванская сигара, а найденные в камине сигары особого сорта, какие в большом количестве привозят голландцы из своих ост-индских колоний. Они обыкновенно завернуты в солому и тоньше по всей длине, чем сигары любой другой марки.

Сказав это, Холмс вынул что-то из кармана и стал подробно исследовать и измерять четыре окурка.

– Две сигары были выкурены из мундштука, а две без мундштука, – сказал он, – кончики у двух сигар были отрезаны острым ножом, а у двух других были отгрызены хорошими зубами. Мы имеем дело, мистер Лайнер, не с самоубийством, а с обдуманным и хладнокровно выполненным убийством.

– Не может быть! – воскликнул сконфуженный инспектор.

– Но почему вы так думаете?

– Да зачем же прибегать к такому трудному и требующему много времени способу убийства, как повешение?

– В этом-то мы и должны разобраться.

– Каким же путем, по вашему мнению, они могли проникнуть сюда?

– Через парадную дверь.

– Она была утром закрыта.

– Стало быть, она была закрыта за убийцами.

– Почему вы знаете?

– Я видел их следы. Подождите одну минуту, и я дам вам более подробные сведения, каким образом было совершено преступление.

С этими словами он подошел к двери и стал ее внимательно рассматривать со всех сторон. Затем вынул ключ, который находился с внутренней стороны комнаты, и точно так же подробно исследовал его. Кровать, ковер, стулья, камин, мертвое тело и даже веревка были осмотрены им самым тщательным образом, и только по окончании осмотра он попросил меня и инспектора помочь ему снять тело. Он перерезал веревку и почтительно опустил Блессингтона на простыню.

– Откуда эта веревка? – спросил он.

– Она, очевидно, отрезана от этого мотка, – сказал доктор Тревельян, вытаскивая из-под кровати свернутую в кольцо веревку. – Блессингтон ужасно боялся пожара и всегда держал при себе веревку, чтобы вылезти при помощи ее из окна, если загорится лестница.

– Да, эта веревка значительно облегчила их труд, – сказал многозначительно Холмс, – план преступления совершенно ясен, и я ручаюсь, что после обеда буду в состоянии дать вам более точные сведения. Я возьму с собой эту фотографическую карточку Блессингтона, стоящую на камине: она поможет мне в моих розысках.

– Неужели вы нам ничего не скажете? – спросил доктор.

– С большим удовольствием, – ответил Холмс. – Совершали преступление три человека: один молодой, другой старый, наружности третьего пока не могу определить. Первые два, насколько я мог заметить, те же мнимые русский князь и его сын, наружность которых вам хорошо известна. Они были впущены своим сообщником, живущим здесь, в доме. Я советую вам, инспектор, арестовать мальчика, который, как говорил мне доктор, недавно поступил к нему на службу.

– Этот маленький негодяй удрал куда-то, – ответил доктор Тревельян, – ни горничная, ни повар нигде не могут его найти.

Холмс пожал плечами.

– Он играл немаловажную роль в этой драме, – продолжал мой друг. – Трое людей поднялись по лестнице, о чем свидетельствуют следы их ног, в следующем порядке: первым шел молодой человек, затем старый и, наконец, последним неизвестный человек.

– О, неподражаемый Холмс! – воскликнул я.

– Здесь нет ничего удивительного: стоит только повнимательнее рассмотреть следы. Я их успел изучить еще вчера вечером. Затем они подошли к комнате мистера Блессингтона и нашли дверь закрытой на ключ; при помощи проволоки они тихонько повернули ключ в замке и вошли в комнату. Не надо увеличительного стекла, чтобы заметить на ключе царапины от острой проволоки. Войдя в комнату, они первым делом позаботились завязать Блессингтону рот. Быть может, он не проснулся или же был так поражен ужасом, что не мог кричать от испуга. В этом доме очень толстые стены, так что, сколько бы он ни кричал, все равно никто бы не услыхал его крика. Обезопасив себя с этой стороны, они, очевидно, стали держать совет. Должно быть, это совещание носило характер суда; продолжалось оно довольно долго, потому что в это время были выкурены четыре сигары. Старый человек сидел на этом плетеном стуле, он курил сигару с мундштуком. Молодой человек сидел немного поодаль, он сбрасывал пепел на пол около комода. Третий же господин ходил взад и вперед по комнате. Блессингтон, я думаю, сидел прямо на кровати, но насчет этого я не совсем уверен. Затем они взяли Блессингтона и повесили. Дело было настолько заранее обдумано, что они захватили с собой даже блок и винты, желая устроить что-то вроде эшафота. Но, увидев крюк, они, конечно, предпочли воспользоваться им для совершения казни. Окончив свою работу, они ушли прежним путем, а их сообщник закрыл за ними дверь.

Блессингтон, по мнению Холмса, сидел прямо на кровати

Все мы с глубочайшим интересом слушали описание происшествия предыдущей ночи, которое Холмс вывел на основании таких незначительных и мало заметных фактов, что мы едва могли уследить за его умозаключениями. Инспектор вышел на минуту, чтобы распорядиться насчет ареста мальчика, между тем как мы с Холмсом вернулись к себе домой завтракать.

– Я вернусь к трем часам, – сказал Холмс после завтрака, – здесь меня будут ждать доктор и инспектор; надеюсь, что к этому времени мне удастся установить личность преступников.

В назначенное время оба, и доктор и инспектор, собрались у нас, но мой приятель заставил себя ждать и вернулся только к четырем часам. По выражению лица Холмса я мог заключить, что его розыски увенчались успехом.

– Есть какие-нибудь новости, инспектор?

– Мы нашли мальчика, сэр…

– Отлично, а я нашел преступников.

– Вы поймали их? – вскричали мы в один голос.

– Поймать не поймал, но узнал, кто они такие. Этот так называемый Блессингтон, как я и ожидал, отлично известен полиции, равно как и его убийцы. Имена их Биддл, Хейворд и Моффат.

– Банда, ограбившая Ворсингтонский банк! – воскликнул инспектор.

– Они самые.

– Тогда Блессингтон не кто иной, как Саттон?

– Совершенно верно.

– В таком случае дело совершенно ясно, – заметил инспектор.

Но Тревельян и я ничего не понимали и смотрели друг на друга с изумлением.

– Может быть, вы помните громкое дело об ограблении Ворсингтонского банка, – сказал Холмс, обращаясь к нам, – в грабеже принимали участие пять человек, из них вышеупомянутые четыре и пятый по фамилии Картрайт. Воры украли семь тысяч фунтов и убили кассира Тобина. Это было в 1875 году. Все пять человек были арестованы, хотя явных улик против них не было. Блессингтон, он же Саттон, поссорился со своими приятелями и всех их выдал.

Картрайт был повешен, а остальные трое были приговорены к каторжным работам на пятнадцать лет. Несколько дней тому назад они были выпущены на свободу раньше срока и решили во что бы то ни стало отомстить Блессингтону за себя и за смерть своего товарища. Два раза они неудачно проникали к нему в дом и наконец в третий раз точно привели в исполнение свой замысел. Вот все, что я могу рассказать вам, доктор Тревельян.

– Теперь я понимаю, – сказал доктор, – почему он был так взволнован последнее время; очевидно, он прочел в газетах о том, что их выпустили на свободу.

– Совершенно верно. Он нарочно говорил про воровство, для отвода глаз.

– Но почему же он не сказал вам этого?

– Видите ли в чем дело: зная мстительность своих бывших сообщников, он старался как можно дольше скрывать свое прошлое от всех и каждого. Во всяком случае он совершил позорный поступок, и потому ему не хотелось, чтобы другие знали об этом. Однако как бы он дурно ни поступил, он жил под охраной британского закона, и потому, инспектор, я надеюсь, вы примете меры, чтобы наказать преступников.

Вот все подробности печального происшествия с постоянным пациентом доктора Тревельяна… Что касается преступников, то полиция никогда их больше не видала и ничего с тех пор даже про них не слыхала. Предполагают, что они уехали на корабле «Нора Крейн», который несколько лет тому назад потерпел крушение и погиб со всеми пассажирами у португальских берегов. Мальчик был отпущен на свободу за недостатком улик, и «тайна Брук-стрит», как ее обыкновенно называют, так и осталась до сих пор для всех тайной.

Рейгэтские помещики

«Рейгэтские помещики» (The Adventure of the Reigate Squire), 1887, Рейгет, графство Суррей (Reigate, Surrey)

Прошло немало времени, прежде чем здоровье моего друга, мистера Шерлока Холмса, вполне поправилось после его напряженной деятельности весной 1887 года. Вопрос о Нидерландско-Суматранской компании и колоссальных планах барона Мопертюи еще слишком жив в памяти публики и слишком тесно связан с политическими и финансовыми вопросами для того, чтобы касаться его в этих очерках. Однако следствием его, косвенным образом, было появление странной, сложной задачи, разрешение которой дало моему другу возможность ввести новое оружие в число употреблявшихся им во время его продолжительной борьбы с преступлениями.

В моих заметках упоминается, что четырнадцатого апреля я получил телеграмму из Лиона, извещавшую меня, что Холмс лежит больной в гостинице «Дюлон». Спустя сутки я уже стоял у его постели и с облегчением убедился, что симптомы его болезни не представляли ничего опасного. Однако и его железное здоровье не выдержало напряженного состояния, в котором он находился во время следствия, продолжавшегося два месяца. За этот период он работал не менее пятнадцати часов в сутки, а иногда, как он признался мне, и по пять суток без отдыха. Блистательный исход дела не мог предотвратить реакции, последовавшей за крайним напряжением сил, и в то время, когда имя его гремело по всей Европе, а комната, в которой он лежал, была положительно завалена поздравительными телеграммами, я нашел его в упадочном настроении. Даже сознание, что он добился успеха в деле, с которым не могла справиться полиция трех государств, и перехитрил самого искусного мошенника Европы, не могло вывести его из состояния нервного истощения.

Через три дня мы вместе вернулись на Бейкер-стрит, но ясно было, что моему другу нужна перемена места, да и мне мысль провести недельку-другую в деревне казалась очень привлекательной. Мой старинный приятель полковник Хэйтер, которого я лечил в былое время в Афганистане, жил теперь близ Рейгэта в Суррее и не раз приглашал меня погостить у него. В последний раз он писал, что был бы рад, если бы мой друг приехал со мной. Пришлось пустить в ход разные дипломатические уловки, но когда Холмс узнал, что мой приятель – холостяк и что гостям его предоставляется полная свобода, он согласился принять предложение и через неделю после нашего возвращения из Лиона мы уже сидели под гостеприимной кровлей полковника. Хэйтер был славный старый солдат, много видавший на своем веку, и, как я и ожидал, у них с Холмсом нашлось много общего.

Вечером в день нашего приезда мы все сидели в кабинете, стены которого украшены были оружием. Холмс лежал на диване, а Хэйтер и я рассматривали коллекцию оружия.

– Кстати, – вдруг сказал полковник, – возьму-ка я к себе наверх один из этих пистолетов на случай тревоги.

– Тревоги?! – удивился я.

– Да, недавно тут у нас был переполох. В прошлый понедельник напали на дом одного из наших местных помещиков, старого Эктона. Кража невелика, но воров еще не удалось поймать.

– А следов никаких? – спросил Холмс, взглянув на полковника.

– Никаких. Но дело это пустячное, одно из мелких преступлений, обычных в нашей местности, слишком ничтожных для того, чтобы заинтересовать вас, мистер Холмс, после знаменитого международного дела.

Холмс сделал знак рукой, как бы отмахиваясь от комплимента, но по улыбке было видно, что он доволен им.

– Были в деле какие-нибудь интересные подробности?

– Кажется, нет. Воры обшарили библиотеку, но ничего ценного не нашли. Все там перевернуто вверх дном, шкафы открыты и обшарены, а исчезли только один разрозненный том Гомера в переводе Поупа, два позолоченных подсвечника, пресс-папье из слоновой кости, маленький дубовый термометр и моток веревки.

– Что за странный подбор вещей! – заметил я.

– О, молодцы, очевидно, схватили, что им попалось под руку.

Холмс проворчал что-то себе под нос.

– Местная полиция должна бы заняться этим, – сказал он. – Ведь очевидно, что…

Но я погрозил ему.

– Вы здесь для отдыха, мой милый. Ради бога, не выдумывайте себе новой работы, когда у вас нервы так издерганы.

Холмс с видом комической покорности взглянул на полковника, и разговор перешел на менее опасные темы.

Однако судьба решила, чтобы вся моя профессиональная осторожность пропала даром, потому что на следующее утро дело явилось перед нами в таком виде, что его нельзя было игнорировать, и наше посещение деревни приняло совершенно неожиданный оборок Мы сидели за завтраком, когда в столовую вдруг вбежал дворецкий с совершенно растерянным видом.

– Вы слышали новость, сэр? – задыхаясь, проговорил он. – Слышали, что случилось у Каннингемов, сэр?

– Воровство?! – воскликнул полковник, не донеся до рта чашку с кофе.

– Убийство!

Полковник свистнул.

– Черт возьми! – проговорил он. – Кто же убит? Сам мировой или сын?

– Ни тот, ни другой, сэр. Убит Вильям, кучер. В самое сердце… и слова не сказал.

– Кто же убил его?

– Разбойник, сэр. Выскочил как стрела, и след его простыл. Он только влез в окно кладовой, как Вильям бросился на него и поплатился жизнью, спасая имущество своего господина.

– Когда?

– Вчера ночью, сэр, около полуночи.

– А! Ну так мы сейчас отправимся туда, – сказал полковник, хладнокровно принимаясь опять за завтрак. – Скверная история, – прибавил он, когда дворецкий вышел из комнаты. – Старик Каннингем один из самых выдающихся наших помещиков и весьма порядочный человек. Это убийство страшно поразит его, потому что кучер жил у него много лет и был хороший слуга. Очевидно, это те же негодяи, которые забрались в Эктон.

– И украли такую странную коллекцию? – задумчиво сказал Холмс.

– Вот именно.

– Гм! Может быть, дело окажется совершенно простое, но на первый взгляд оно все же любопытно, не правда ли? Шайка воров, действующая в известной местности, могла бы несколько разнообразить свои похождения и не нападать в течение нескольких дней на два дома в одном округе. Когда вчера вечером вы заговорили о предосторожностях, я помню, мне пришла в голову мысль, что едва ли какой-либо вор или воры обратят внимание на эту местность Англии. Оказывается, однако, что мне следует еще многому поучиться.

– Я думаю, это какой-нибудь местный профессионал, – сказал полковник. – Потому-то он выбрал поместья Эктона и Каннингема как самые большие.

– И богатые?

– Должны бы быть самыми богатыми, но в продолжение нескольких лет они вели тяжбу друг с другом, которая, как я полагаю, высосала соки из обоих. У старого Эктона есть какое-то право на половину имения Каннингема, и адвокаты ухватились за это дело обеими руками.

– Если это какой-нибудь местный негодяй, то поймать его нетрудно, – зевая, проговорил Холмс. – Хорошо, Ватсон, я не стану вмешиваться в это дело.

– Инспектор Форрестер, сэр, – проговорил дворецкий, растворяя двери.

В комнату вошел франтоватый молодой человек с умным лицом.

– Здравствуйте, полковник, – сказал он. – Извините, что помешал, но мы слышали, что здесь мистер Шерлок Холмс из Лондона.

Полковник указал на моего друга. Инспектор поклонился.

– Мы думали, что, может быть, вы согласитесь пойти с нами, мистер Холмс.

– Судьба положительно против вас, Ватсон, – со смехом сказал мой приятель. – Мы только что говорили об этом деле, инспектор. Может быть, вы сообщите нам некоторые подробности?

По тому, как он откинулся на спинку кресла, я увидел, что все мои увещания будут напрасны.

– В деле Эктона у нас не было никаких данных. В этом же их очень много, и нет сомнения, что в обоих случаях участвовала одна и та же личность. Человека этого видели.

– А!

– Да, сэр. Но он убежал с быстротой лани после того, как выстрелил в бедного Вильяма Кирвана. Мистер Каннингем видел его из окна спальни, а мистер Алек Каннингем – с черного хода. Тревога поднялась в три четверти двенадцатого. Мистер Каннингем только что лег в постель, а мистер Алек, уже в халате, курил трубку. Они оба слышали, как кучер Вильям звал на помощь, и мистер Алек бросился вниз узнать, что случилось. Дверь черного хода была отперта, и внизу он увидел двух человек, боровшихся друг с другом. Один из них выстрелил, другой упал, а убийца бросился в сад и перескочил через забор. Мистер Каннингем, выглянув из окна спальни, видел, как тот добежал до дороги, но затем потерял его из виду. Мистер Алек нагнулся, чтобы посмотреть, нельзя ли помочь умирающему, а негодяй тем временем убежал. Мы знаем только, что это человек среднего роста, одетый в темную одежду, усердно разыскиваем его и надеемся скоро найти, так как он здесь чужой.

– Что делал там Вильям? Говорил он что-нибудь перед смертью?

– Ни слова. Он жил в сторожке с матерью, и так как был очень преданный малый, то мы думаем, что он пришел в дом взглянуть, все ли там в порядке. Понятно, что происшествие в поместье Эктона заставило всех быть настороже. Разбойник, должно быть, только что открыл дверь – замок оказался сломанным, – когда Вильям бросился на него.

– Не сказал ли Вильям чего-нибудь матери, когда уходил из дома?

– Она очень стара и глуха, и мы ничего не можем добиться от нее. Она чуть с ума не сошла от постигшего ее удара, да и прежде, кажется, не отличалась умом. Но у нас в руках есть одна замечательная вещь. Взгляните, пожалуйста, на это!

Он вынул маленький клочок бумаги из записной книжки и разложил его на коленях.

– Вот что найдено в руке убитого. Очевидно, что это клочок, оторванный от целого листа бумаги. Заметьте, что обозначенное тут время как раз совпадает с тем, когда убили беднягу Вильяма. Вы видите, что или убийца вырвал у него остальной лист, или, наоборот, Вильям вырвал этот клочок из рук убийцы. Дело идет как будто о свидании.

Холмс взял клочок бумаги, факсимиле которого приведено здесь:

(в три четверти двенадцатого вы узнаете, что может)

– Если признать это за назначение свидания, – продолжал инспектор, – то, конечно, можно предположить, что Вильям Кирван, хотя и пользовался репутацией честного человека, состоял в заговоре с вором. Он мог встретиться с ним, помочь ему даже взломать дверь, а затем между ними могла произойти ссора.

– Это чрезвычайно интересный обрывок, – сказал Холмс, рассматривая его с большим вниманием. – Дело-то оказывается гораздо сложнее, чем я думал, – прибавил он, опуская голову на руки. Инспектор улыбался впечатлению, произведенному этим делом на знаменитого лондонского специалиста.

– Ваше последнее предположение о возможности соглашения между вором и кучером и о том, что этот клочок представляет собой отрывок письма одного из них, остроумно и не лишено вероятности, – заговорил наконец Холмс. – Но эта записка открывает…

Он снова опустил голову на руки и сидел несколько минут, погруженный в глубокое раздумье. Когда он поднял голову, я с изумлением увидел, что румянец играл у него на щеках, а глаза блестели, как до болезни. Он вскочил на ноги с прежней энергией.

– Знаете что! – сказал он. – Мне бы хотелось хорошенько и спокойно заняться подробностями этого дела. В нем есть что-то чрезвычайно привлекательное для меня. Если позволите, полковник, я оставлю вас с моим другом Ватсоном и пройдусь с инспектором, чтобы проверить правдоподобность фантазии, пришедшей мне в голову. Я вернусь через полчаса.

Прошло целых полтора часа, прежде чем инспектор вернулся один.

– Мистер Холмс расхаживает по полю взад и вперед, – сказал он. – Он приглашает нас всех отправиться в дом.

– К мистеру Каннингему?

– Да, сэр.

– Зачем?

Инспектор пожал плечами.

– Право, не знаю, сэр. Между нами, мне кажется, что мистер Холмс еще не вполне оправился от болезни. Он держит себя как-то странно и очень возбужден.

– Мне кажется, вы напрасно тревожитесь, – сказал я. – Я всегда убеждался, что в его сумасшествии есть известный метод.

– Или, наоборот, в его методе сказывается сумасшествие, – пробормотал инспектор. – Но он горит желанием отправиться к Каннингему, а потому, если вы готовы, полковник, пойдемте к нему.

Мы застали Холмса расхаживающим взад и вперед по полю, с опущенной на грудь головой и засунутыми в карманы брюк руками.

– Дело становится все более интересным, – проговорил он. – Ватсон, наша поездка в деревню удалась как нельзя лучше. Я провел чудесное утро.

– Вы были, как видно, на месте преступления? – спросил полковник.

– Да, мы с инспектором провели маленькую рекогносцировку.

– И успешно?

– Да, мы видели несколько интересных вещей. Расскажу вам дорогой. Прежде всего мы видели тело несчастного. Он действительно, как и говорили, умер от выстрела из револьвера.

– А разве вы сомневались в этом?

– О, во всяком случае следовало удостовериться. Исследование наше было нелишним. Потом мы поговорили с мистером Каннингемом и с его сыном, которые точно указали нам место, где убийца перескочил через забор. Это было чрезвычайно интересно.

– Конечно.

– Потом мы заглянули к матери бедного малого, но ничего от нее не узнали, так как она очень стара и слаба.

– Ну, а результат ваших исследований?

– Убеждение, что случай совершенно особенный. Может быть, наше посещение несколько прояснит его. Мы с инспектором, кажется, сходимся во мнении, что клочок бумаги, зажатый в руке убитого и указывающий час его смерти, весьма важный документ.

– Он должен служить исходной точкой, мистер Холмс.

– Он и служит ею. Автор этой записки заставил Вильяма Кирвана встать в этот час. Но где же лист, от которого оторван этот клочок?

– Я тщательно осмотрел все место кругом, надеясь найти его, – сказал инспектор.

– Он был вырван из руки убитого. Кому было так нужно овладеть им? Тому, кого могла уличить эта записка. Что же он сделал с ней? По всей вероятности, сунул ее в карман, не заметив, что клочок от нее остался в руке убитого. Если бы нам удалось добыть остальную часть листка, то, очевидно, мы сделали бы большой шаг к открытию тайны.

– Да, но как нам добраться до кармана преступника, не поймав его самого?

– Да-да, об этом стоит подумать. Затем еще один пункт. Записка была прислана Вильяму. Человек, написавший ее, принес ее не сам, иначе он мог бы передать все на словах. Кто же принес записку? Или ее прислали по почте?

– Я навел справки, – сказал инспектор. – Вильям получил вчера после полудня письмо по почте. Конверт он уничтожил.

– Превосходно! – вскрикнул Холмс, похлопывая инспектора по спине. – Вы уже повидали почтальона. Право, приятно работать с вами. Ну, вот и сторожка; если вы пройдете со мной, полковник, я покажу вам место преступления.

Мы прошли мимо хорошенького коттеджа, где жил покойный, и по аллее, окаймленной дубами, дошли до красивого старинного дома эпохи королевы Анны. Над входной дверью стоял год битвы при Мальплаке. Холмс и инспектор повели нас кругом до бокового входа, отделенного участком сада от забора, идущего вдоль дороги. У двери в кухню стоял констебль.

– Откройте дверь, – сказал Холмс. – Ну-с, вот на этой лестнице стоял молодой мистер Каннингем и видел, как двое людей боролись как раз на том месте, где мы стойм теперь. Старый мистер Каннингем стоял у второго окна налево и видел, как убийца убежал влево от куста. Видел это и сын. Их показания насчет куста сходятся. Тогда мистер Алек выбежал и встал на колени возле раненого. Земля, как вы видите, очень тверда, и тут нет следов, которые могли бы помочь нам.

В эту минуту из-за угла дома на дорожку сада вышли двое мужчин. Один из них был пожилой человек, с крупными, резкими чертами лица, с тяжелым взглядом; другой – блестящий молодой человек; его сияющее, смеющееся лицо и щегольская одежда составляли странный контраст с приведшим нас сюда делом.

– Все еще возитесь с этим делом? – сказал он Холмсу. – Я думал, что вы, лондонцы, сразу схватываете суть дела. Оказывается, не так-то скоро.

– Ах, дайте нам немножко времени, – добродушно заметил Холмс.

– Да, время понадобится вам, – сказал молодой Алек Каннингем. – По-моему, нет никаких улик.

Из-за угла дома на дорожку сада вышли двое мужчин.

– Есть только одна, – ответил инспектор. – Мы думали, что если бы нам удалось найти… Боже мой! Что с вами, мистер Холмс?

Лицо моего друга вдруг приняло ужасное выражение. Глаза его закатились, черты исказились. С подавленным стоном он упал ничком на землю. Испуганные внезапностью и силой припадка, мы отнесли его в кухню. Несколько минут он лежал в большом кресле, откинувшись на спинку и тяжело дыша. Наконец он встал и со сконфуженным видом принялся извиняться, что перепугал нас.

– Ватсон может вам сказать, что я только что оправился после серьезной болезни, – объяснил он. – Я подвержен этим внезапным нервным припадкам.

– Не отвезти ли вас домой в шарабане? – спросил старик Каннингем.

– Так как я уже здесь, то мне хотелось бы выяснить одну деталь. Это очень легко сделать.

– А именно?

– Видите ли, мне кажется, весьма возможно предположить, что бедняга Вильям пришел не до, а после того, как вор забрался в дом. Вы, по-видимому, не сомневаетесь, что хотя замок и был взломан, но убийца не входил в дверь.

– Мне кажется, это очевидно, – серьезно ответил мистер Каннингем. – Ведь мой сын Алек еще не ложился спать и, конечно, слышал бы, если бы кто-нибудь ходил внизу.

– Где он сидел?

– Я сидел и курил у себя в комнате.

– Где окно комнаты?

– Последнее слева, рядом с окном комнаты отца.

– Конечно, у вас обоих горели еще лампы?

– Без сомнения.

– Странно, – улыбаясь, проговорил Холмс. – Ну, разве не удивительно, что вор – да к тому же еще опытный вор – решается ворваться в дом, когда видит по свету, что в нем не спят еще двое людей.

– Должно быть, человек смелый.

– Если бы дело не было странное, нам не пришлось бы просить вас выяснить его, – сказал мистер Алек. – Что же касается вашего предположения, что вор обокрал дом прежде, чем его накрыл Вильям, то я считаю его нелепым. Разве мы не заметили бы беспорядка в доме и не хватились бы похищенных вещей?

– Это зависит от того, какие вещи пропали, – сказал Холмс. – Вы должны помнить, что мы имеем дело с каким-то совершенно необычным вором. Например, вы помните, что он унес у Эктона?.. Моток веревки, пресс-папье и еще какие-то пустяки.

– Мы вполне отдаемся в ваше распоряжение, мистер Холмс, – сказал старик Каннингем. – Все, что укажете вы или инспектор, будет исполнено.

– Во-первых, – сказал Холмс, – мне бы хотелось, чтобы вы предложили награду лично от себя. Когда еще полиция определит сумму, а эти вещи нужно делать как можно скорее. Я набросал заявление; может быть, вы согласитесь подписать его. Я думаю, пятидесяти фунтов будет достаточно.

– Я охотно дал бы и пятьсот, – сказал Каннингем, беря лист бумаги и карандаш, поданные Холмсом. – Но здесь есть неточность, – прибавил он, взглянув на объявление.

– Я несколько торопился, когда писал.

– Видите ли, вы пишете: «Так как в среду, около трех четвертей первого, была совершена попытка…» и так далее. На самом же деле было три четверти двенадцатого.

Мне было досадно за сделанную ошибку, так как я знал, как это будет неприятно Холмсу. Он отличался точностью в передаче фактов, но только что перенесенная им болезнь, очевидно, повлияла на него, и этой маленькой случайности было для меня достаточно, чтобы видеть, что он еще не вполне оправился. Он сам сконфузился на минуту, инспектор поднял брови, а Алек Каннингем громко захохотал.

Но старый джентльмен исправил ошибку и отдал Холмсу бумагу.

– Отдайте ее напечатать как можно скорее, – сказал он. – Мне кажется, это превосходная идея.

Холмс аккуратно положил объявление в записную книжку.

– А теперь, – сказал он, – право, хорошо бы нам всем пройтись по дому и убедиться, не утащил ли чего-нибудь этот полоумный грабитель.

Прежде чем войти в дом, Холмс осмотрел взломанную дверь. Очевидно, было использовано долото или крепкий нож, чтобы сломать замок.

– У вас, стало быть, нет засова? – спросил он.

– Мы не находили это нужным.

– Вы не держите собаки?

– Держим, но она на привязи по другую сторону дома.

– Когда прислуга ложится спать?

– Около десяти.

– Вероятно, и Вильям ложился в то же время? – Да.

– Странно, что он не спал именно в эту ночь. Теперь я был бы очень рад, если бы вы оказали любезность и поводили нас по дому, мистер Каннингем.

Коридор, вымощенный плитами, с выходящими в него кухнями, вел к деревянной лестнице, поднимавшейся на первый этаж. Он выходил и на противоположную площадку, с которой начиналась другая, более нарядная лестница, ведшая в парадную переднюю. На эту площадку выходили двери гостиной и нескольких спален, в том числе и спален мистера Каннингема и его сына. Холмс шел медленно, внимательно приглядываясь к архитектуре дома. По выражению его лица я видел, что он напал на горячий след, но никак не мог себе представить, куда приведет его этот след.

– Любезный сэр, – сказал мистер Каннингем с некоторым нетерпением, – право же, все это совершенно бесполезно. Моя комната там, где заканчивает-с я лестница, а за ней идет комната сына. Предоставляю вам судить, мог ли вор забраться сюда, не потревожив нас.

– Кажется, придется вернуться и искать новый след, – заметил сын с несколько злобной улыбкой.

– Попрошу вас потерпеть еще немного. Вот, например, мне хотелось бы знать, как далеко можно видеть из окон спален. Это, насколько я понял, спальня вашего сына, – прибавил он, отворяя дверь, – а это гардеробная, где он сидел и курил, когда началась тревога. Куда выходит ее окно?

Он прошел через спальню, отворил дверь и окинул взглядом следующую комнату.

– Надеюсь, вы довольны теперь? – спросил мистер Каннингем с досадой в голосе.

– Благодарю вас, кажется, я видел все, что нужно.

– Тогда, если это действительно необходимо, мы можем пройти в мою комнату.

– Если это вас не затруднит.

Мировой судья пожал плечами и провел нас в свою комнату, очень просто убранную. В то время, как мы подходили к окну, Холмс отстал от остальных так, что он и я шли последними в нашей группе. В ногах у кровати стоял маленький столик, а на нем тарелка с апельсинами и графин с водой. В ту минуту, как мы подошли к нему, Холмс, к несказанному моему изумлению, нагнулся вперед и хладнокровно опрокинул столик. Графин разлетелся вдребезги, а фрукты покатились во все стороны.

– Ах, Ватсон, что вы наделали? – преспокойно заметил Холмс. – В какой вид вы привели ковер?

Я нагнулся в смущении и стал подбирать фрукты, поняв, что мой товарищ, по какой-то известной только ему причине, желал, чтобы я взял вину на себя. Другие последовали моему примеру и поставили столик на ножки.

– Ах, – крикнул инспектор. – Куда же он девался?

Холмс исчез.

– Подождите здесь минутку, – сказал Алек Каннингем. – По-моему, он спятил. Отец, пойдем, посмотрим, куда он девался. – Они выбежали из комнаты.

Инспектор, полковник и я в недоумении переглядывались между собой.

– Честное слово, я склонен разделить мнение мистера Алека, – сказал инспектор. – Может быть, это следствие болезни, но мне кажется, что…

Внезапный возглас: «На помощь! На помощь! Убивают!» – прервал его речь. С ужасом я узнал голос моего друга и выбежал, как безумный, на площадку. Крики, перешедшие в хриплый стон, неслись из комнаты, в которую мы заходили раньше. Я влетел сначала в нее, а потом в смежную комнату. Оба Каннингема навалились на лежавшего на полу Холмса. Младший душил его за горло обеими руками, а старший, казалось, старался вывихнуть ему кисть руки. В одно мгновение мы трое оторвали их от Холмса, и он с трудом поднялся на ноги, весь бледный и сильно измученный.

– Арестуйте этих людей, инспектор! – задыхаясь, проговорил он.

– По обвинению в чем?

– В убийстве кучера Вильяма Кирвана.

Инспектор оглядывался вокруг в полном недоумении.

– О, мистер Холмс! – наконец проговорил он. – Я уверен, что вы вовсе не…

– Замолчите и взгляните на их лица! – отрывисто сказал Холмс.

Никогда в жизни не приходилось мне видеть на человеческом лице более полного выражения сознания вины. Старик казался совершенно пораженным; его лицо с резко обозначенными чертами приняло тяжелое, угрюмое выражение. Сын же, напротив, утратил все свое изящество; ярость опасного дикого зверя засверкала в его темных глазах и исказила красивое лицо. Инспектор ничего не сказал, но подошел к двери и свистнул в свисток. На зов явились два констебля.

– Не могу поступить иначе, мистер Каннингем, – сказал он. – Надеюсь, что все это окажется нелепым недоразумением. А! Это что! Бросьте!

Он взмахнул рукой, и на пол упал револьвер, которым молодой Каннингем собирался застрелиться.

– Сохраните эту вещь, – сказал Холмс, поспешно наступая на револьвер. – Он пригодится нам при следствии. Но вот то, что необходимо нам.

Он протянул инспектору маленький кусок смятой бумаги.

– Остальная записка? – спросил инспектор.

– Именно так.

– Где же она была?

– Там, где и следовало ожидать. Сейчас объясню вам все. Мне кажется, полковник, что вы с Ватсоном можете теперь вернуться домой; я же приду к вам самое большее через час. Мне и инспектору нужно поговорить с арестованными, но я, наверное, вернусь к обеду.

Шерлок Холмс сдержал свое слово и через час уже входил в курительную комнату полковника в сопровождении пожилого господина невысокого роста; его представили мне как мистера Эктона, в доме которого произошел первый грабеж.

– Я желал бы, чтобы мистер Эктон присутствовал при моем объяснении этого дельца, – сказал Холмс, – так как ему вполне естественно интересоваться подробностями его. Боюсь, любезный полковник, что вы от души жалеете, что приняли в свой дом такого буревестника, как я.

– Напротив, – горячо ответил полковник, – я считаю, что мне посчастливилось наблюдать ваш метод расследования. Сознаюсь, что результаты превзошли все мои ожидания. Но я так и не понимаю, какие у вас были данные для того, чтобы выяснить это дело.

– Боюсь, что мое объяснение может разочаровать вас, но у меня привычка никогда не скрывать своего метода ни от моего друга Ватсона, ни от интеллигентных людей, интересующихся им. Но прежде всего, так как я пережил небольшое потрясение, я намереваюсь подкрепиться глоточком вашего бренди, полковник. Я несколько утомился за последнее время.

– Надеюсь, у вас не было больше нервного припадка?

Шерлок Холмс от души расхохотался.

– В свое время дойдем и до этого, – сказал он. – Я расскажу вам все по порядку и покажу вам, как я дошел до моих выводов. Пожалуйста, останавливайте меня, если что-либо покажется вам неясным.

В искусстве сыска чрезвычайно важно уметь в массе фактов отличить случайные от существенных. Иначе энергия и внимание рассеиваются вместо того, чтобы сосредоточиться, как это необходимо. В данном случае с первой минуты у меня не было сомнения, что ключ ко всему происшествию следует искать в клочке бумаги, который был зажат в руке мертвеца.

Прежде чем идти дальше, я хотел бы обратить ваше внимание на то обстоятельство, что если бы рассказ Алека Каннингема был верен и нападавший, застрелив Вильяма Кирвана, бежал моментально, то, очевидно, не он вырвал бумагу из рук убитого. А если это сделал не он, то сделал сам Алек Каннингем, потому что к тому времени, как спустился старик, на месте происшествия было уже несколько слуг. Это очень просто, но инспектор не обратил внимания на эту сторону дела, потому что точкой его отправления была невозможность участия местных помещиков в подобного рода преступлениях. Ну, а у меня нет никаких предвзятых взглядов, и я всегда иду по всякому следу, и, таким образом, в самой первой стадии следствия я уже стал подозрительно относиться к мистеру Алеку Каннингему.

Я очень тщательно изучил уголок оторванной бумаги, переданный мне инспектором. Мне сразу стало ясно, что он составляет часть весьма важного документа. Вот он. Не бросается ли вам в глаза что-либо особенное?

– Почерк очень неровный, – сказал полковник.

– Дорогой сэр! – вскрикнул Шерлок Холмс, – не может быть ни малейшего сомнения в том, что записка написана двумя лицами по очереди. Обратите внимание на букву «т», написанную твердым почерком и с черточкой над буквой в словах «захотите», «прийти» и сравните ее с той же буквой в слове «четверть», написанном менее четким почерком. Достаточно весьма поверхностного анализа, чтобы убедиться, что слова «узнаете», «может быть» написаны более твердой рукой, а «что» – более слабой.

– Клянусь Юпитером, это ясно как день! – воскликнул полковник.

– Очевидно, задумано было скверное дело, и один из соучастников, не доверяя другому, решил, чтобы все делалось сообща. Руководителем был, конечно, тот, кто написал слова «захотите», «узнаете».

– Из чего вы заключаете это?

– Это можно вывести из одного сравнения почерков. Но у нас есть и другие, более важные основания. Если вы станете внимательно рассматривать этот клочок, то придете к заключению, что человек с более твердым почерком первый писал слова, оставляя пустые места, которые должен был заполнить другой. Оставленные между словами промежутки были иногда слишком малы, и второму пришлось писать очень сжато, чтобы вставить свои слова. Человек, написавший свои слова первым, без сомнения, и задумал это дело.

– Превосходно! – вскрикнул мистер Эктон.

– Но достаточно поверхностно, – сказал Холмс. – Теперь, однако, мы подходим к весьма существенному пункту. Может быть, вам не известно, что определение возраста человека по его почерку доведено экспертами до значительной точности. В нормальных случаях можно почти наверняка определить возраст данного человека. Я говорю в «нормальных», потому что болезнь и физическая слабость также изменяют почерк, хотя бы больной и был молодой человек.

В данном случае, смотря на смелую, твердую руку одного и несколько неуверенный, хотя еще четкий почерк другого, мы можем сказать, что один – молодой человек, а второй – пожилой, хотя еще не дряхлый.

– Превосходно! – повторил мистер Эктон.

– Но далее есть еще один пункт, более тонкий и интересный. В обоих почерках есть что-то общее, свойственное, очевидно, лицам, состоящим в кровном родстве. Вам это может быть более заметно на отдельных буквах, мне же это ясно по многим мелким чертам. Я не сомневаюсь, что в этой записке выразилась манера писать всей семьи. Конечно, я сообщаю вам только главные результаты моих исследований. Остальное интересно только для экспертов. Как бы то ни было, все способствовало подтверждению моего впечатления, что эта записка написана Каннингемами – отцом и сыном.

Дойдя до этого заключения, я, конечно, постарался вникнуть в подробности преступления и посмотреть, куда они меня поведут. Я пошел с инспектором к дому и осмотрел все, что можно было видеть там. Как я убедился, рана умершему была нанесена из револьвера на расстоянии четырех ярдов с небольшим. Платье не почернело от пороха. Очевидно, что Алек Каннингем солгал, что выстрел последовал во время борьбы кучера с вором. Затем – и отец и сын сходились в указании того места, где убийца выскочил на дорогу. Но тут как раз оказывается низина с сырым дном. Так как в низине не оказалось никаких следов, то я пришел к убеждению, что Каннингемы не только опять солгали, но что в деле вовсе и не было никакого постороннего лица.

Оставалось отыскать мотивы этого странного преступления. Для этого я прежде всего попытался найти причину странной кражи в доме мистера Эктона. Из нескольких слов полковника я понял, что между вами, мистер Эктон, и Каннингемами шел какой-то процесс. Понятно, что мне тотчас же пришло в голову, что они вломились в вашу библиотеку с намерением добыть некоторые документы, которые могли бы повлиять на ход дела.

– Совершенно верно, – сказал Эктон, – не может быть ни малейшего сомнения в их намерениях. У меня неопровержимые права на половину их имения, и если бы им удалось найти одну бумагу, – к счастью, она хранится в несгораемом шкафу моего поверенного, – они, наверное, выиграли бы процесс.

– Ну, вот видите! – сказал улыбаясь Холмс. – Это была смелая, отчаянная попытка, в которой я вижу влияние молодого Алека. Не найдя ничего, они попытались отвести подозрение, придав нападению вид обычного грабежа, для чего унесли первые попавшиеся вещи. Это было достаточно ясно, но все же многое оставалось темным для меня. Главное было добыть недостающую часть записки. Я был уверен, что Алек вырвал ее из руки убитого, и сильно подозревал, что он спрятал ее в карман халата. Куда иначе он мог девать ее? Единственный вопрос состоял в том, там ли она еще. Стоило употребить все усилия, чтобы разъяснить это, и поэтому мы все отправились в дом.

Каннингемы подошли к нам, как, вероятно, вы помните, когда мы стояли у кухонной двери. Само собой разумеется, очень важно было не напоминать им о существовании записки, иначе они сейчас же уничтожили бы ее. Инспектор только что собирался сообщить им, какую важность мы придаем этому документу, как со мной сделался припадок и разговор принял другое направление.

– Господи боже мой! – со смехом сказал полковник – Неужели вы хотите сказать, что мы потратили наше сочувствие на притворную болезнь?

– С профессиональной точки зрения это было проделано изумительно, – сказал я, с удивлением глядя на человека, постоянно поражавшего меня новыми проявлениями своей изобретательности.

– Это искусство часто бывает очень полезно, – заметил Холмс. – Оправившись, я прибегнул к уловке – быть может, довольно незатейливой, – и заставил старика Каннингема написать слова «три четверти двенадцатого», чтобы иметь возможность сличить их со словами на записке.

– Какой же я был осел! – воскликнул я.

– Я видел, как вас огорчила моя слабость, – смеясь, сказал Холмс. – Мне было жаль, что приходится огорчать вас. Мы все пошли наверх. Увидав во время осмотра гардеробной, что халат висит за дверью, я опрокинул столик, чтобы отвлечь их внимание, и шмыгнул обратно в комнату, чтобы осмотреть карманы. Но как только я нашел (как и ожидал) записку в одном из карманов, как на меня набросились оба Каннингема и, наверное, убили бы меня, если бы вы не подоспели мне на помощь. Я и теперь еще чувствую, как молодой Каннингем схватил меня за горло, а старик чуть не вывихнул мне руку, стараясь вырвать бумагу. Они, как видите, догадались, что я понял все, и внезапный переход от полной безопасности к полному отчаянию заставил их совершенно потерять голову.

У меня со стариком Каннингемом был короткий разговор о мотиве преступления. С ним можно было разговаривать, но сын его – сущий демон, готовый застрелиться или застрелить кого угодно, если бы у него в руках очутился револьвер. Когда старик Каннингем увидел, что улики против него так вески, он потерял мужество и сознался во всем. Оказывается, что Вильям тайком проследил за своими хозяевами в ночь нападения на дом мистера Эктона и, получив таким образом власть над ними, пытался, путем угрозы, шантажировать их. Но мистер Алек слишком опасный человек для того, чтобы с ним можно было вести подобного рода игру. С его стороны было положительно гениальной выдумкой воспользоваться недавними грабежами в здешней местности для того, чтобы отделаться от человека, которого он боялся. Вильяма заманили в ловушку и застрелили. Будь записка у них в руках и обрати они побольше внимания на некоторые подробности, весьма возможно, что подозрение никогда бы не пало на них.

– А записка? – спросил я.

Холмс положил перед нами следующую бумагу:

(Если вы придете к вашей калитке, кое-что, что может очень удивить и быть очень полезно вам, а также и Энни Моррисон. Только никому не говорите об этом)

– Я именно ожидал найти что-нибудь в этом роде, – сказал он. – Конечно, мы так и не знаем, какие отношения существовали между Алеком Каннингемом, Вильямом Кирваном и Энни Моррисон. Результат, однако, показывает, что западня была устроена очень искусно. Ватсон, я полагаю, что наш отдых в деревне увенчался полным успехом, и завтра я вернусь на Бейкер-стрит с обновленными силами.

Внезапное исчезновение Сильвер-Блэза

«Внезапное исчезновение Сильвер-Блэза» (Silver Blaze), 1888, Дартмур, графство Девон (Dartmoor, Devon)

– Боюсь, что мне придется ехать, Ватсон, – сказал Холмс в одно прекрасное утро, когда мы сели за завтрак.

– Ехать? Куда?

– В Дартмур, в Кингз-Пайлэнд.

Я нисколько не удивился. Напротив, меня все время удивляло, что он не принимал участия в этом необыкновенном деле, о котором говорила вся Англия.

Целый день накануне мой приятель бродил по комнате из угла в угол, с опущенной на грудь головой, с нахмуренными бровями, не обращая ни малейшего внимания на мои вопросы и замечания и поминутно набивая трубку крепчайшим черным табаком. Он наскоро проглядывал присылаемые ему газеты и тотчас же бросал их в угол. Несмотря на его молчание, я очень хорошо понимал, о чем он думал. Только одно дело в настоящее время могло привлечь к себе его внимание и вызвать к деятельности его способность к анализу – это странное исчезновение Сильвер-Блэза, фаворита, претендующего на первый приз в Уэссексе, и трагическое убийство его тренера. Поэтому, когда он внезапно заговорил о поездке на место происшествия, я услыхал только то, чего ожидал и на что надеялся.

– Я был бы очень рад поехать с вами, если только я не помешаю, – сказал я.

– Вы сделаете мне величайшее одолжение, если поедете со мной, Ватсон. И я думаю, что не пожалеете, так как этот случай – единственный в своем роде. Я думаю, мы успеем попасть на поезд в Паддингтоне, а дорогой я подробно расскажу вам все. Сделайте одолжение, захватите с собой ваш превосходный бинокль.

Таким образом, приблизительно через час я сидел в углу купе первого класса поезда, мчавшегося в Эксетер, а Шерлок Холмс, проницательное лицо которого с резкими чертами обрамлялось дорожной шапкой с наушниками, поспешно принялся пробегать купленные им в Паддингтоне газеты. Мы уже проехали Рединг, прежде чем он бросил под диван последний газетный лист и протянул мне портсигар.

– Хорошо едем, – сказал он, выглянув в окно и затем поглядев на часы. – Делаем по пятьдесят три с половиной мили в час.

– Я не считал столбов, на которых указаны мили.

– И я также. Но на этой линии телеграфные столбы расставлены на расстоянии шестидесяти ярдов, и потому очень легко сделать вычисление. Вы, вероятно, уже знакомы с делом об убийстве Джона Стрейкера и исчезновении Сильвер-Блэза?

– Я читал сообщения газет «Телеграф» и «Кроникл».

– Это одно из тех дел, в котором надо приложить все умение рассуждать скорее на выяснение подробностей, чем на добывание новых улик. Дело это настолько трагично, необыкновенно, имеет такое важное значение для многих, что прямо не перечесть всевозможных предположений, догадок и гипотез. Затруднение состоит в том, чтобы отделить самый остов факта – несомненного, неопровержимого факта – от измышлений теоретиков и репортеров. Затем, когда мы утвердимся на прочном основании, то должны будем подумать, какие могут быть выведены заключения, и установить главные пункты, на которых зиждется вся тайна. Во вторник вечером я получил телеграммы от полковника Росса, владельца лошади, и от полицейского инспектора Грегори, который ведет следствие по этому делу. Оба они просят меня принять участие в нем.

– Вы получили телеграмму во вторник вечером, а едете только в четверг утром? – вскрикнул я. – Почему же вы не поехали вчера?

– Потому что сделал ошибку, дорогой Ватсон, а это, как мне кажется, случается со мной чаще, чем могут думать те, кто знает меня только по вашим запискам. Дело в том, что я никак не мог себе представить, чтобы можно было скрыть надолго самую замечательную лошадь в Англии, в особенности в такой малонаселенной местности, как северная часть Дартмура. Вчера я с часу на час ожидал известия, что найдена лошадь и похититель ее, он же и убийца Джона Стрейкера. Но когда на следующее утро я узнал, что ничего не сделано, за исключением ареста молодого Фицроя Симпсона, я почувствовал, что мне пора приняться за это дело. Но все же я не потерял даром вчерашнего дня.

– Вы уже составили себе определенное мнение об этом происшествии?

– По крайней мере, я ознакомился с главными фактами. Я перечислю их вам: ничто так не проясняет дела, как объяснение его другому лицу, да и вы скорее сможете помочь мне, когда я покажу вам, чем мы располагаем.

Я откинулся на подушки и закурил сигару, а Холмс, водя длинным указательным пальцем по ладони левой руки, принялся описывать события, послужившие поводом к нашему путешествию.

– Сильвер-Блэз, – начал он, – потомок Сомоми и обладает такими же блестящими качествами, как и его предок. Теперь ему пятый год, и он выигрывал подряд все призы своему счастливому обладателю, полковнику Россу. До катастрофы он считался первым фаворитом на Уэссекский приз, и ставки шли три к одному. Он всегда был фаворитом публики, ожиданий которой никогда не обманывал, и потому на него постоянно ставились огромные суммы. Понятно поэтому, что было много людей, в интересах которых было не допустить появления Сильвер-Блэза у флага в будущий вторник.

Само собой, с этим фактом считались в Кингз-Пайлэнде, где находятся скаковые конюшни полковника Росса. Были приняты все меры предосторожности для охраны фаворита. Тренер Джон Стрейкер – бывший жокей, скакавший в цветах полковника Росса, пока не стал слишком тяжелым для положенного веса. Он служил у полковника пять лет жокеем и семь лет тренером и зарекомендовал себя усердным и честным слугой. У него под началом три конюха; конюшня небольшая, только четыре лошади. Один из конюхов дежурил по ночам в конюшне, а другие спали на сеновале. Все трое – славные, надежные парни. Джон Стрейкер, человек женатый, жил в небольшом домике ярдах в двухстах от конюшни. У него не было детей, он держал одну служанку и жил в достатке.

Местность кругом уединенная, но приблизительно в полумиле к северу находится несколько вилл, выстроенных каким-то подрядчиком из Тавистока, для больных и для желающих пользоваться чистым дартмурским воздухом. Сам Тависток лежит на две мили к западу, а по другую сторону болота, также в двух милях, находятся большие мейплтонские конюшни, принадлежащие лорду Бэкуотеру и управляемые Сайласом Брауном. В остальном же местность совершенно пустынна; по временам в ней встречаются только бродячие цыгане. Таково было положение дел до катастрофы, происшедшей в понедельник ночью.

В этот вечер, в девять часов, лошадей, как всегда, заперли в стойле после обычной прогулки и водопоя. Двое из конюхов пошли ужинать на кухне у тренера, а третий, Нед Хантер, остался дежурить в конюшне. Несколько минут спустя служанка, Эдит Бакстер, принесла ему ужин – тушеную баранину с приправой из перца. Она не взяла с собой никакого питья, так как в конюшне имеется кран, а дежурному не полагается пить чего-либо иного, кроме воды. Девушка шла с фонарем, так как было очень темно, а тропинка идет по топкому месту.

Эдит Бакстер была ярдах в тридцати от конюшни, когда из окружавшей ее темноты внезапно появился какой-то человек и приказал ей остановиться. Когда он вошел в круг желтого света, отбрасываемого фонарем, девушка увидела джентльмена в сером твидовом костюме и в фуражке. На ногах у него были гетры, а в руках палка с тяжелым набалдашником. Смертельная бледность его лица и нервные манеры поразили Эдит. На вид он ей показался скорее старше, чем моложе тридцати лет.

– Можете вы сказать мне, где я нахожусь? – спросил он. – Я уже думал, что мне придется ночевать в болоте, когда вдруг увидел свет вашего фонаря.

– Вы около кингз-пайлэндских конюшен, – ответила она.

– В самом деле! Вот так удача! – вскрикнул незнакомец. – Я слышал, что там каждую ночь дежурит один из конюхов. Вероятно, вы несете ему ужин. Ну, я думаю, вы не откажетесь заработать себе на новое платье, не правда ли?

Он вынул из кармана жилета сложенный лист белой бумаги.

– Постарайтесь передать это конюху сегодня же, и у вас будет самое красивое платье, какое только можно приобрести за деньги.

Его мрачный вид испугал девушку, и она пробежала мимо него к окну, через которое подавала обыкновенно ужин. Окно было уже открыто, и Хантер сидел в конюшне за маленьким столом. Она только что начала рассказывать о том, что случилось с ней, как незнакомец тоже подошел к окну и заглянул в него.

– Добрый вечер, – сказал он, – мне надо поговорить с вами.

Девушка клянется, что видела уголок бумажки, сжатой в его руке, когда он говорил эти слова.

– Что вам тут нужно? – спросил конюх.

– Нужно кое-что выгодное для вашего кармана, – ответил незнакомец. – У вас две лошади на Уэссекский приз – Сильвер-Блэз и Баярд. Сообщите верные сведения о них, и не останетесь в накладе. Правда ли, что при своем весе Баярд может обогнать других на сто ярдов за пять фурлонгов[4] и что поставить на него деньги – это верный выигрыш?

– Ах, так вы один из этих проклятых шпионов! – крикнул конюх. – Я сейчас покажу вам, как мы угощаем их в Кингз-Пайлэнде!

Он вскочил с места и бросился на другой конец конюшни, чтобы спустить собаку. Девушка побежала к дому, но на бегу обернулась и увидела, что незнакомец просунулся в окно. Однако когда Хантер минуту спустя выбежал с собакой, незнакомец исчез, и как ни искал конюх, не мог найти и следа его.

– Одну минуту! – перебил я Холмса. – Конюх не запер за собой двери, выбежав с собакой из конюшни?

– Превосходно, Ватсон, превосходно! – проговорил мой приятель. – Я сразу обратил внимание на это важное обстоятельство и вчера же послал в Дартмур специальную телеграмму для разъяснения этого вопроса. Конюх запер дверь, выйдя из конюшни. Окно же недостаточно велико для того, чтобы через него мог пролезть человек.

Хантер подождал возвращения своих товарищей и тогда послал сказать тренеру о случившемся. Стрейкер взволновался, получив это известие, хотя, кажется, не вполне понял его истинное значение. Однако им овладело смутное беспокойство, и миссис Стрейкер, проснувшись в час ночи, увидела, что он одевается. На ее вопрос он ответил, что не может спать, так как тревожится о лошадях и хочет пройти в конюшню, чтобы узнать, все ли там благополучно. Миссис Стрейкер уговаривала его остаться, так как за окном лил дождь, но он все-таки ушел, надев непромокаемый плащ.

Миссис Стрейкер проснулась в семь часов утра и увидела, что муж ее не возвращался. Она поспешно оделась, позвала служанку и пошла в конюшню. Дверь была отперта. Хантер, скорчившись, сидел на стуле в каком-то оцепенении, стойло фаворита было пусто, а тренера и следа не было.

Поспешно разбудили двух конюхов, спавших на сеновале. Оба они ничего не слыхали ночью, так как спали очень крепко. Хантер, очевидно, был под влиянием какого-то сильного снадобья, и от него нельзя было ничего добиться, а потому его оставили выспаться, пока два других конюха и обе женщины принялись разыскивать тренера. Они все еще надеялись, что тренер взял лошадь для утренней прогулки, но, взойдя на пригорок вблизи дома, с которого видна была вся окрестность, они не только не увидели фаворита, но заметили кое-что, указывавшее, что тут произошло нечто трагическое.

В четверти мили от конюшни на терновом кусте болтался плащ Джона Стрейкера. Как раз за этим кустом, в болоте было воронкообразное углубление, на дне которого нашли тело несчастного тренера. Голова у него была размозжена каким-то тяжелым орудием, а на бедре виднелась резаная рана, нанесенная, очевидно, каким-то очень острым инструментом. Было ясно, что Стрейкер энергично отбивался от напавших на него людей, так как в правой руке он держал маленький нож, весь в крови по рукоятку, а левой сжимал красный с черным шелковый галстук, который, как показала служанка, был надет на незнакомце, приходившем в конюшню накануне вечером.

Когда Хантер вышел из оцепенения, он сразу вспомнил владельца галстука. Он говорил также, что убежден в том, что незнакомец подсыпал какого-то снадобья в баранину в то мгновение, когда просунулся в окно, и таким образом лишил конюшню сторожа. Что касается пропавшей лошади, то многочисленные следы в грязи, которой было покрыто дно роковой впадины, указывали на то, что она была тут во время борьбы. Но затем она пропала и, несмотря на обещанную большую награду и на то, что все находившиеся вблизи цыгане приняли горячее участие в поисках, о ней нет ни слуху, ни духу. Анализ остатков ужина конюха показал присутствие в них значительной доли опиума, между тем как вся прислуга в доме ела то же блюдо без всяких последствий.

Таковы основные факты дела, изложенные без примеси каких бы то ни было предположений. Теперь я расскажу, что сделано полицией.

Инспектор Грегори, которому поручено следствие, человек очень знающий. Будь он одарен даром воображения, он, несомненно, достиг бы значительных высот в своей профессии. По приезде на место происшествия он немедленно арестовал человека, на которого, естественно, падало подозрение. Найти его было не очень трудно, так как он хорошо известен в округе. Оказывается, это некто Фицрой Симпсон. Он человек хорошего происхождения и воспитания, но истратил свое состояние на скачках и живет теперь тихо, занимаясь букмекерством в спортивных лондонских клубах. При осмотре его записной книжки оказалось, что им поставлено около пяти тысяч против фаворита.

Когда его арестовали, он показал, что приехал в Дартмур, надеясь получить некоторые сведения о кингз-пайлэндской конюшне, а также о Десборо, втором фаворите, находящемся на попечении Сайласа Брауна. Он не отрицал своего поведения в предыдущий вечер, но объявил, что не имел никаких преступных замыслов и просто желал получить сведения из первых рук. Когда ему показали галстук, он сильно побледнел и совершенно не мог объяснить, каким образом он очутился в руках убитого. Его мокрая одежда указывала, что он был под дождем в предыдущую ночь, а палка с тяжелым свинцовым набалдашником могла быть именно тем орудием, от нескольких ударов которого последовала смерть тренера.

С другой стороны, у него не обнаружено ни малейшего ранения, между тем как окровавленный нож Стрейкера указывает, что по крайней мере один из нападавших должен быть ранен им.

Вот и вся история, Ватсон, и если вам удастся пролить какой-либо свет на это дело, буду бесконечно обязан вам.

Я с величайшим вниманием слушал изложение Холмса, отличавшееся свойственной ему ясностью. Хотя большинство фактов и было известно мне, но я недостаточно оценил их относительную важность и связь между собой.

– Не возможно ли предположить, что Стрейкер сам нанес себе рану во время судорожных движений, обыкновенно являющихся следствием повреждения мозга? – заметил я.

– Не только возможно, но даже вполне вероятно, – сказал Холмс. – В таком случае исчезает одно из главных обстоятельств, говорящих в пользу обвиняемого.

– И все же я никак не могу понять, какую гипотезу могла построить полиция.

– В том-то и дело, что против всякой предложенной гипотезы могут найтись серьезные возражения, – сказал Холмс. – Насколько я понимаю, полиция предполагает, что Фицрой Симпсон, опоив конюха и добыв каким-нибудь образом второй ключ от конюшни, отпер ее и вывел лошадь, очевидно, желая украсть ее. Не нашли уздечки; вероятно, Симпсон надел ее на лошадь. Затем, оставив конюшню отпертой, он повел Сильвер-Блэза по болоту, где тренер встретил или догнал его. Понятно, последовала борьба. Симпсон ударил тренера по голове своей тяжелой палкой, а тот, защищаясь, не смог нанести ему раны своим маленьким ножом. Тогда вор или увел с собой лошадь в какое-нибудь потайное место, или она вырвалась от него во время борьбы и блуждает теперь где-нибудь по болоту. Так представляется это дело полиции, и, как ни невероятно это объяснение, всякое другое еще менее вероятно. Однако я должен как можно быстрее оказаться на месте преступления, чтобы проверить обстоятельства дела; иначе я не представляю, как можно продвинуться дальше в этом деле.

Был уже вечер, когда мы подъехали к маленькому городу Тавистоку, лежащему в центре огромного Дартмурского округа. На станции нас ожидали два господина: один – высокий блондин, с бородой и волосами, напоминавшими львиную гриву, с замечательно проницательными светло-голубыми глазами; другой – маленький подвижный человек, с подстриженными бакенбардами, с моноклем в глазу, очень чисто и аккуратно одетый, в сюртуке и гетрах. Последний был полковник Росс, известный спортсмен; первый – инспектор Грегори, человек, быстро составивший себе репутацию искусного полицейского следователя.

– Я в восторге, что вы приехали, мистер Холмс, – сказал полковник. – Инспектор сделал все, что было возможно, но я намереваюсь предпринять и невозможное, пока не отомщу за бедного Стрейкера и не верну своей лошади.

– Не открылось ли чего-нибудь нового? – спросил Холмс.

– К сожалению, должен сказать, что мы мало продвинулись вперед, – ответил инспектор. – У нас здесь экипаж, и так как вы, наверное, пожелаете засветло осмотреть место происшествия, то мы можем переговорить обо всем во время поездки.

Минуту спустя мы все сидели в удобном ландо и ехали по мостовой причудливого старинного девонширского городка. Инспектор Грегори с увлечением рассказывал дело и изливал целый поток замечаний, в который Холмс вставлял иногда вопрос или восклицание. Полковник Росс откинулся на подушки, сложив руки на груди и надвинув шляпу на лоб, а я с интересом прислушивался к разговору. Грегори развивал свою теорию, которая оказалась почти совершенно тождественной тому, что предсказывал Холмс.

– Сеть вокруг Фицроя затянута довольно плотно, – заметил он. – Я сам думаю, что он тот, кого мы ищем. Но в то же время я признаю, что все это чисто внешние улики, которые могут быть опровергнуты какой-нибудь новой подробностью.

– Ну, а как насчет ножа Стрейкера?

– Мы пришли к убеждению, что он ранил себя сам при падении.

– Мой друг, доктор Ватсон, высказал мне дорогой то же самое предположение. Если это верно, то послужит во вред Симпсону.

– Несомненно. У него нет ни ножа, ни царапины. Улики против него действительно тяжкие: исчезновение фаворита имело для него большое значение; его подозревают в отравлении конюха; он, без сомнения, был под дождем; в руках у него была тяжелая палка, а галстук его нашли в руке убитого. Я думаю, что всего этого достаточно, чтобы привести его на скамью подсудимых.

Холмс покачал головой.

– Хороший защитник разобьет в пух и прах все эти обвинения, – сказал он. – Зачем ему было уводить лошадь из конюшни? Он мог бы искалечить ее и там, если бы хотел. Нашли у него подделанный ключ? Кто продал ему опиум? А главное, как и куда мог он – чужой в этой местности – спрятать лошадь, да еще такую? Что он говорит насчет бумаги, которую он просил служанку передать конюху?

– Он говорит, что это была десятифунтовая бумажка. Одну такую бумажку нашли у него в кошельке. Но все другие высказанные вами затруднения совсем не так страшны, как кажутся. Он вовсе не чужой в этой местности… Он дважды жил в Тавистоке летом. Опиум он, вероятно, привез из Лондона. Ключ, наверное, выбросил после того, как употребил его в дело. Лошадь, может быть, лежит на дне какой-нибудь шахты или заброшенного рудника.

– Что он говорит о галстуке?

– Он признает его своим и уверяет, что потерял его. Но в деле обнаружилось новое обстоятельство, которое может объяснить, почему он увел лошадь.

Холмс насторожился.

– Мы нашли следы, указывающие, что шайка цыган останавливалась в понедельник ночью в миле от места, где совершилось убийство. Во вторник они ушли. Если предположить, что между Симпсоном и цыганами существовало соглашение, то не мог ли он, когда его нагнал тренер, вести лошадь к ним и не находится ли она теперь у них?

– Конечно, это возможно.

– Цыган разыскивают на болоте. Я также осмотрел все конюшни и пристройки в Тавистоке и на десять миль кругом.

– Кажется, вблизи есть еще скаковая конюшня?

– Да, и это факт, которым не следует пренебрегать. Лошадь этой конюшни, Десборо, была вторым фаворитом, и потому исчезновение первого – в их интересах. Известно, что у Сайласа Брауна, тренера, заключены большие пари на этот заезд, и он не был другом бедного Стрейкера. Однако мы осмотрели эти конюшни и не нашли ничего подозрительного.

– И ничего, что могло бы указывать на то, что Симпсон связан какими-либо интересами с конюшней Мейплтона?

– Ровно ничего.

Холмс откинулся на спинку коляски, и разговор прекратился. Несколько минут спустя наш экипаж остановился у хорошенькой виллы из красного кирпича, увитой плющом и стоявшей у самой дороги. На некотором расстоянии от нее виднелась длинная постройка, крытая серой черепицей. Во всех других направлениях тянулась извилистая болотистая равнина, вся бронзовая от увядающих папоротников, сливавшаяся вдали с горизонтом, линия которого только кое-где прерывалась колокольнями Тавистока да группой построек на западе – мейплтонскими конюшнями.

Мы все вышли из коляски, за исключением Холмса. Он продолжал сидеть по-прежнему, откинувшись на подушки и устремив глаза на небо, очевидно, весь погруженный в свои мысли. Он сильно вздрогнул, когда я дотронулся до его руки, и вышел из экипажа.

– Извините меня, – продолжал он, обращаясь к полковнику Россу, с удивлением смотревшему на него. – Я грезил наяву.

По блеску его глаз и по сдержанному волнению я, привыкший к нему, понял, что он напал на след, хотя никак не мог догадаться, как он мог найти его.

– Может быть, вы желаете сейчас же пойти на место преступления, мистер Холмс? – сказал Грегори.

– Я думаю, лучше остаться здесь и расспросить о некоторых подробностях. Я предполагаю, что Стрейкера принесли сюда?

– Да, он лежит наверху. Осмотр тела назначен на завтра.

– Он служил у вас несколько лет, полковник?

– И был отличным слугой.

– Предполагаю, что вы осмотрели его карманы, инспектор?

– Все вещи в гостиной. Если желаете, можете взглянуть на них.

– С удовольствием.

Мы все перешли в гостиную и сели вокруг стола, стоявшего посередине комнаты. Инспектор отпер четырехугольный жестяной ящик и выложил перед нами небольшую кучу вещей. Тут была коробка спичек, двухдюймовый огарок сальной свечи, трубка, кожаный мешочек с пол-унцией табаку, серебряные часы с золотой цепочкой, пять золотых соверенов, алюминиевый карандаш, несколько бумаг и ножик с ручкой из слоновой кости, с очень тонким негнущимся лезвием и с клеймом «Вейсс и Кº, Лондон».

– Очень странный нож, – сказал Холмс, взяв его в руки и внимательно оглядев его. – По тому, что я вижу на нем пятна крови, я предполагаю, что это тот самый нож, который нашли в руке покойного. Ватсон, этот нож, наверно, по вашей части.

– Это катарактальный нож, – ответил я.

– Я так и думал. Очень тонкое лезвие, предназначенное для очень тонкой работы. Странно было брать с собой такую вещь, предполагая, что угрожает опасность, тем более что нож не закрывается.

– На кончик ножа надевался наконечник из пробки, который мы нашли рядом с трупом, – сказал инспектор, – жена Стрейкера говорит, что нож лежал на туалетном столе несколько дней и что он взял его, уходя из комнаты. Это плохое оружие, но, может быть, у него не было лучшего под рукой.

– Очень возможно. А это что за бумаги?

– Три счета, подписанные торговцами сеном. Письмо от полковника Росса с приказаниями. Счет на тридцать семь фунтов пятнадцать шиллингов от портнихи, госпожи Лезюрье, с Бонд-стрит, на имя Вильяма Дербишира. Миссис Стрейкер говорит, что Дербишир – друг ее мужа и письма на его имя адресовались сюда.

– Мадам Дербишир, должно быть, особа несколько расточительная, – заметил Холмс, просматривая счет. – Двадцать две гинеи за костюм – это дороговато. Кажется, здесь нам не узнать ничего более, и потому отправимся на место преступления.

Когда мы вышли из гостиной, в коридоре к инспектору подошла какая-то женщина и дотронулась до его рукава. На ее бледном, худом, взволнованном лице лежал отпечаток пережитого ужаса.

– Поймали вы их? Нашли их? – задыхаясь, проговорила она.

– Нет, миссис Стрейкер; но вот мистер Холмс. Он приехал из Лондона, чтобы помочь нам, и мы сделаем все, что возможно.

– А мы с вами встречались недавно в Плимуте, на гулянье в саду, миссис Стрейкер, – сказал Холмс.

– Нет, сэр, вы ошибаетесь.

– Неужели? А я-то был готов поклясться, что это вы. На вас был туалет из шелковой материи сизого цвета, отделанный белыми страусовыми перьями.

– У меня никогда не было такого туалета, – ответила миссис Стрейкер.

– А! Так, значит, я ошибся.

Он извинился и вышел из дома вслед за инспектором.

Короткий переход по болоту привел нас к яме, где было найдено тело. На краю ее рос терновый куст, на котором висел плащ.

– Ведь в эту ночь не было ветра! – сказал Холмс.

– Ни малейшего; но шел очень сильный дождь.

– В таком случае плащ не мог быть отнесен на кусты ветром, но был повешен на них.

– Да, он был положен на куст.

– Это чрезвычайно интересно. Я вижу, что земля кругом сильно притоптана. Без сомнения, много ног прошло здесь с ночи понедельника.

– Здесь, в стороне, была положена рогожа, и мы все стояли на ней.

– Превосходно.

– Вот тут у меня в мешке один сапог Стрейкера, башмак Фицроя Симпсона и стальная подкова Сильвер-Блэза.

– Дорогой инспектор, вы превзошли себя!

Холмс взял мешок и, спустившись в яму, передвинул рогожу ближе к центру. Затем он лег плашмя и, опершись подбородком на руку, принялся внимательно рассматривать притоптанную грязь.

– Ого, что это? – внезапно сказал он.

Эта была полусгоревшая восковая спичка, настолько покрытая грязью, что с первого взгляда походила на щепку.

– Не понимаю, как я просмотрел ее, – проговорил инспектор с недовольным видом.

– Ее не было видно в грязи. Я нашел только потому, что искал ее.

– Как! Вы рассчитывали найти ее?

– Считал это довольно вероятным.

Он вынул из мешка сапоги и сличил следы каждого из них со следами в грязи. Потом он вылез из ямы и принялся шарить в папоротниках и кустах.

– Мне кажется, нет более следов, – сказал инспектор. – Я очень тщательно исследовал почву на сто ярдов по всем направлениям.

– В самом деле! – сказал Холмс, вставая с колен. – Не буду настолько невежлив, чтобы снова сделать это после вашего заявления. Но мне хотелось бы пройтись по болоту, пока не стемнело, чтобы к завтрашнему дню иметь понятие о местности, а эту подкову я возьму себе в карман на счастье.

Полковник Росс, выказывавший признаки некоторого нетерпения при виде спокойного, систематического исследования моего приятеля, взглянул на часы.

– Пойдемте со мной, инспектор, – сказал он. – Я должен посоветоваться с вами о многом и особенно о том, не обязаны ли мы перед публикой снять имя нашей лошади из списка участников забега.

– Ни в коем случае, – решительно сказал Холмс. – На вашем месте я оставил бы имя лошади.

Полковник поклонился.

– Очень рад слышать ваше мнение, сэр, – сказал он. – Когда вы окончите свою прогулку, вы найдете нас в доме бедняги Стрейкера, и тогда мы поедем все вместе в Тависток.

Он ушел с инспектором, а Холмс и я медленно пошли по болоту. Солнце садилось за конюшнями Мейплтона, и громадная, покатая равнина перед нами отливала золотом, переходившим в роскошный красно-бурый оттенок в тех местах, где вечерние лучи падали на папоротники и терновые кусты. Но красота пейзажа не производила ни малейшего впечатления на моего спутника, погруженного в размышления.

– Сюда, Ватсон! – наконец проговорил он. – Оставим на минуту вопрос о том, кто убил Стрейкера, и постараемся узнать, что стало с лошадью. Предположим, что она убежала во время драмы или после нее; куда же она делась? Лошадь вообще животное стадное. Предоставленный самому себе Сильвер-Блэз инстинктивно вернулся бы в Кингз-Пайлэнд или отправился бы в Мейплтон, с какой стати он стал бы носиться по болоту? Если бы это случилось, то, наверно, кто-нибудь уже встретил бы его. А зачем цыгане стали бы ловить его? Эти люди всегда стараются улизнуть, когда услышат о каком-нибудь происшествии: очень уж они не любят иметь дело с полицией. Рассчитывать продать такую лошадь они не могли. Риск был бы слишком большой, а кража не принесла бы им никакой пользы. Все это совершенно ясно.

– Но где же тогда лошадь?

– Я уже сказал, что она убежала или в Кингз-Пайлэнд, или в Мейплтон. Она не в Кингз-Пайлэнде – следовательно, в Мейплтоне. Примем эту гипотезу и посмотрим, что выйдет. Эта часть торфяника, как говорил инспектор, очень твердая и сухая. Но по направлению к Мейплтону торфяник понижается, и отсюда можно видеть большую ложбину, в которой, должно быть, было очень сыро в понедельник ночью. Если наше предположение верно, лошадь должна была проскакать через эту ложбину, и там мы и должны искать ее следы.

Во время этого разговора мы быстро шли вперед и через несколько минут были у ложбины. По просьбе Холмса я пошел по правому ее краю, он же по левому, но не успел я сделать и пятидесяти шагов, как услышал громкий крик и увидел, что он машет мне рукой. След лошади ясно отпечатался на мягкой земле перед ним, а подкова, которую Холмс вынул из кармана, пришлась как раз по отпечатку.

– Видите, что значит воображение, – сказал Холмс. – Этого-то качества только и недостает Грегори. Мы вообразили себе, что могло бы произойти, действовали согласно нашему предположению и оказались правы. Будем продолжать.

Мы перешли через болотистую ложбину и прошли около четверти мили по твердому, сухому торфянику.

Потом местность снова стала понижаться, и снова мы увидели следы, потеряли их на протяжении полумили и нашли опять уже у самого Мейплтона. Холмс первый увидел их и указал мне с выражением торжества на лице. След мужской ноги виднелся рядом с лошадиным следом.

– Лошадь сначала была одна! – вскрикнул я.

– Совершенно верно. Сначала она была одна. Ого! Это что?

Двойной след делал резкий поворот и направлялся к Кингз-Пайлэнду. Холмс свистнул, и мы оба пошли по следу. Холмс шел, не спуская глаз со следа; я же случайно взглянул в сторону и с удивлением заметил, что те же следы шли и в обратном направлении.

– Чудесно, Ватсон, – сказал Холмс, когда я указал ему эти следы, – вы избавили нас от длинной прогулки, которая привела бы нас обратно к нашим собственным следам.

Нам не пришлось идти далеко. Следы оканчивались у асфальтовой дорожки, которая вела к мейплтонским конюшням. Навстречу нам выбежал грум.

– Мы не позволяем бродягам шляться здесь, – сказал он.

– Я хотел только спросить кое-что, – сказал Холмс, запуская указательный и большой пальцы в карман жилета. – Не будет слишком рано, если я зайду завтра в пять часов утра, чтобы повидать вашего хозяина, мистера Сайласа Брауна?

– Господь с вами, сэр; уж кто-кто, а он всегда будет, когда надо, потому что встает раньше всех. Но вот и он сам, сэр, и ответит на ваш вопрос. Нет, сэр, нет, он прогонит меня, если увидит, что я взял деньги. После, если вам угодно.

В ту минуту, как Шерлок Холмс положил обратно в карман вынутые им полкроны, из ворот вышел пожилой господин свирепого вида, с хлыстом в руке.

– Это что такое, Доусон? – крикнул он. – Что за болтовня! Ступай, берись за дело! А вы… какого черта вам здесь надо?

– Надо поговорить с вами минут десять, любезный сэр, – ответил Холмс самым ласковым тоном.

– Некогда мне разговаривать со всякими бродягами. Убирайтесь, а не то спущу собаку.

Холмс наклонился и шепнул что-то на ухо тренеру. Тот сильно вздрогнул и вспыхнул до ушей.

– Это ложь! – крикнул он. – Дьявольская ложь!

– Отлично! Станем мы обсуждать это здесь, при всех, или переговорим у вас в доме?

– О, войдите, если желаете.

Холмс улыбнулся.

– Я задержу вас только на несколько минут, Ватсон, – сказал он. – Ну-с, я к вашим услугам, мистер Браун.

Прошло минут двадцать и румяная заря перешла в серые сумерки, когда Холмс и тренер вышли из дома. Никогда не случалось мне видеть, чтобы за такое короткое время человек мог так измениться, как Сайлас Браун. Лицо его было смертельно бледно, на лбу блестели капли пота, а руки тряслись так, что хлыст колыхался, как ветка на ветру. Вся дерзость и заносчивость исчезли, и он покорно шел рядом с моим товарищем, словно собака за хозяином.

– Ваши указания будут исполнены. Все будет исполнено, – говорил он.

– Ошибки быть не должно, – сказал Холмс, оглядываясь на него. Браун вздрогнул, прочтя угрозу в его глазах.

– О нет, ошибки не будет. Все будет как следует. Сделать изменения заранее или нет?

Холмс задумался на одно мгновение и потом громко расхохотался.

– Нет, не делайте изменений. Я напишу вам об этом. Смотрите, без плутовства, или…

– О, вы можете поверить мне, поверить вполне.

– Берегите, как свою собственность.

– Можете положиться на меня.

– Да, думаю, что могу. Ну, завтра я извещу вас.

Он повернулся на каблуках, не обратив внимания на протянутую ему дрожащую руку, и мы отправились в Кингз-Пайлэнд.

– Мне редко приходилось встречать такое соединение заносчивости, трусости и низости, как в мистере Сайласе Брауне, – заметил Холмс дорогой.

– Так лошадь у него?

– Он попробовал было отрицать это, но я так подробно описал ему все его действия в то утро, что он убежден, будто я следил за ним. Вы, конечно, заметили особую четырехугольную форму носков сапог на следе? Его сапоги как раз подошли к этим следам. К тому же ни один из его подчиненных не осмелился бы сделать подобной штуки. Я описал ему, как он, по обыкновению, встал раньше всех и увидал чужую лошадь, бродившую по торфу, как он подошел к ней и изумился, узнав по белому пятну на лбу лошади, от которого она получила свое имя, что случай отдает в его власть единственного коня, могущего побить того, на которого он поставил свои деньги. Потом я описал ему, как первым его порывом было отвести лошадь в Кингз-Пайлэнд, как дьявол внушил ему скрыть лошадь до окончания скачек, как он провел ее обратно и спрятал в Мейплтоне. Когда я подробно рассказал ему это, он перестал запираться и стал думать только о спасении своей шкуры.

– Но ведь его конюшни были обысканы?

– О, у такого старого барышника всегда найдется укромное местечко.

– А вы не боитесь оставить лошадь у него? Ведь ему выгодно искалечить ее.

– Милый мой, он будет беречь ее как зеницу ока. Он знает, что единственная надежда на помилование – это сохранить лошадь в полной безопасности.

– Полковник Росс произвел на меня впечатление человека, не склонного миловать.

– Дело касается не одного только полковника Росса. Я следую моему методу и говорю только то, что считаю нужным. В том-то и выгода моего неофициального положения. Не знаю, заметили ли вы, Ватсон, что полковник отнесся ко мне несколько свысока. Вот я и хочу немного позабавиться на его смет. Не говорите ему ничего о лошади.

– Конечно, не скажу без вашего позволения.

– И, само собой разумеется, это незначительный вопрос в сравнении с тем, кто убил Джона Стрейкера.

– Теперь вы займетесь этим делом?

– Напротив, сегодня вечером мы уедем в Лондон.

Я был совершенно поражен этими словами моего друга. Мы пробыли только несколько часов в Девоншире, и мне казалось непонятным, почему он бросает поиски, начавшиеся таким блестящим образом. Но я не добился от него ни единого слова, пока мы не вернулись в дом тренера. Полковник и инспектор ожидали нас в гостиной.

– Мой друг и я возвращаемся в Лондон с экспрессом, отходящим в двенадцать часов ночи, – сказал Холмс. – Приятно было подышать чудным воздухом Дартмура.

Инспектор широко раскрыл глаза, а у полковника мелькнула на губах насмешливая улыбка.

– Итак, вы потеряли всякую надежду найти убийцу бедного Стрейкера, – сказал он.

Холмс пожал плечами.

– Действительно, встретилось много серьезных препятствий, – сказал он. – Однако я твердо надеюсь, что ваша лошадь будет скакать во вторник, и прошу вас держать жокея наготове. Нет ли у вас фотографической карточки мистера Джона Стрейкера?

Инспектор вынул из кармана конверт, взял из него фотографическую карточку и подал ее Холмсу.

– Вы предупреждаете все мои желания, дорогой Грегори. Могу я попросить вас подождать одну минуту, пока я поговорю со служанкой?

– Должен признаться, я несколько разочаровался в нашем лондонском консультанте, – резко сказал полковник Росс, когда мой друг вышел из комнаты. – Мы ни на шаг не продвинулись со времени его приезда.

– По крайней мере, вы имеете обещание, что ваша лошадь будет скакать во вторник.

– Да, обещание-то я имею, но предпочел бы иметь лошадь, – сказал полковник, пожимая плечами.

Я только что собирался возразить в защиту моего друга, как он сам вошел в комнату.

– Ну-с, джентльмены, я готов отправиться в Тависток, – сказал он.

Когда мы садились в экипаж, один из конюхов держал дверцу. Очевидно, Холмсу пришла какая-то внезапная мысль: он наклонился и дотронулся до рукава конюха.

– У вас в загоне есть овцы; кто смотрит за ними?

– Я, сэр.

– Не случалось ли с ними чего-нибудь особенного за это время?

– Ничего особенного, сэр, только три из них охромели в последние дни.

Я видел, что Холмс был очень доволен этим известием: он посмеивался и потирал руки.

– Попал в цель, Ватсон, прямо в цель! – сказал он, ущипнув меня за руку. – Грегори, советую вам обратить внимание на эту странную эпидемию у овец. Поезжай, кучер!

По выражению лица полковника Росса было ясно видно, что он по-прежнему невысокого мнения об искусстве моего друга; зато по лицу инспектора я заметил, что он очень внимательно слушает моего друга.

– Вы считаете это важным обстоятельством? – спросил он.

– Чрезвычайно важным.

– Нет ли еще чего-нибудь, на что вы желали бы обратить мое внимание?

– На странное поведение собаки ночью.

– Она ничего не делала.

– Вот это-то и странно, – заметил Шерлок Холмс.

Через четыре дня мы с Холмсом снова ехали на поезде в Винчестер, где должны были состояться скачки на Уэсскский приз. Полковник ожидал нас, как было условлено, у станции, и мы поехали в его экипаже за город, к месту скачек. Лицо полковника было серьезно и обращение чрезвычайно холодно.

– Я не видел своей лошади, – сказал он.

– Я надеюсь, вы узнаете ее, когда увидите? – спросил Холмс.

Полковник сильно рассердился.

– Двадцать лет я постоянно бываю на скачках, и никто не предлагал мне подобного вопроса, – сказал он. – Ребенок может узнать Сильвер-Блэза по белому пятну на лбу и по крапинкам на передней ноге.

– Как ставки?

– Тут происходит что-то странное. Вчера можно было получить пятнадцать к одному, но затем ставки стали все уменьшаться и уменьшаться и теперь еле ставят три к одному.

– Гм! – проговорил Холмс. – Очевидно, кто-то что-то знает.

Когда экипаж въехал за ограду, я взглянул на программу скачек.

«Уэссекский приз. – 1000 соверенов, с подписными 50 соверенов с каждой для лошадей четырех и пяти лет. 2-й лошади – 300 фунтов. 3-й – 200 фунтов. Дистанция одна миля пять фурлонгов.

1. Негр, владелец мистер Хит Ньютон (красный картуз, коричневый камзол).

2. Боксер, владелец полковник Уордлоу (розовый картуз, черный камзол).

3. Десборо, владелец лорд Бэкуотер (желтый картуз, рукава того же цвета).

4. Сильвер-Блэз, владелец полковник Росс (черный картуз, красный камзол).

5. Ирис, владелец герцог Балморал (картуз и камзол полосатые, желтого и черного цвета).

6. Рашпиль, владелец лорд Синглфорд (пурпуровый картуз, черные рукава)».

– Мы положились на ваши слова и сняли нашу вторую лошадь, Баярда – сказал полковник. – Что это? Сильвер-Блэз фаворит?

– Пять к четырем против Сильвер-Блэза! – ревела толпа. – Пять к четырем против Сильвер-Блэза! Пятнадцать к пяти против Десборо!

– Лошади в полном составе, – заметил я. – Все шесть налицо!

– Все шесть налицо? Так моя лошадь скачет? – кричал полковник в сильном волнении. – Но я не вижу ее, не вижу моих цветов.

– Проехало только пять. Вот, должно быть, она.

В эту минуту из загородки, где находились весы, появилась великолепная гнедая лошадь и прошла мимо нас легким галопом. На ней сидел жокей в хорошо всем известных цветах полковника – красном и черном.

– Это не моя лошадь! – закричал владелец. – У этой нет на теле ни одной белой отметины. Что вы сделали, мистер Холмс?!

– Хорошо, хорошо, посмотрим, как она будет скакать, – невозмутимо сказал мой друг.

Несколько минут он смотрел в мой бинокль.

– Великолепно! Превосходный старт! – вдруг воскликнул он. – Вот они показываются из-за поворота!

Из нашего экипажа прекрасно было видно всех лошадей; они шли так близко друг к другу, что их, казалось, можно было бы покрыть одной попоной, но на половине круга желтый цвет мейплтонской конюшни выдвинулся вперед. Однако, прежде чем лошади поравнялись с нами, Десборо отстал, а лошадь полковника сразу вырвалась вперед и была у столба на шесть корпусов впереди своего соперника. Ирис герцога Балморала пришла третьей.

– Без сомнения, это моя лошадь, – задыхаясь и проводя рукой по глазам, проговорил полковник. – Признаюсь, ничего здесь не понимаю. Не пора ли открыть вашу тайну, мистер Холмс?

– Да, пора, полковник. Вы все узнаете. Пойдемте все вместе взглянуть на лошадь. Вот она, – продолжал он, когда мы вошли в ограду для взвешивания, куда допускались только владельцы и их знакомые. – Вам стоит только вымыть ей винным спиртом голову и ноги, и вы убедитесь, что это – ваш Сильвер-Блэз.

– Не могу прийти в себя от изумления!

– Я нашел лошадь у одного барышника и осмелился взять ее как раз в ту минуту, когда ее хотели сбыть с рук.

– Дорогой сэр, вы сотворили чудо. Лошадь совершенно здорова и в полном порядке. Тысячу извинений за то, что позволил себе усомниться в вашем искусстве. Вы оказали мне большую услугу, возвратив мне лошадь, и окажете еще большую, если найдете убийцу Джона Стрейкера.

– Я уже нашел его, – спокойно сказал Холмс.

Полковник и я с изумлением взглянули на него.

– Нашли убийцу? Где же он?

– Здесь.

– Здесь? Где?

– Стойт в настоящую минуту возле меня.

Румянец гнева вспыхнул на щеках полковника.

– Я вполне сознаю, что многим обязан вам, мистер Холмс, – сказал он, – но не могу принять ваши слова иначе, как плохую шутку или оскорбление.

Шерлок Холмс расхохотался.

– Уверяю вас, полковник, что не считаю вас причастным к преступлению, – проговорил он. – Настоящий убийца стоит за вами!

Он отошел в сторону и положил руку на блестящую шею породистого скакуна.

– Лошадь! – вскрикнули мы с полковником в один голос.

– Да, лошадь. Ее вина уменьшается, если я скажу вам, что она сделала это, защищая себя, и что Джон Стрейкер был человек, совершенно не достойный вашего доверия. Но вот звонок, а так как у меня есть маленькая ставка, то отложу подробное объяснение до более удобного случая.

Вечером мы снова сидели в купе поезда, мчавшегося в Лондон, и я думаю, что путешествие показалось полковнику Россу таким же коротким, как мне, – так интересно было слушать рассказ моего друга о том, что произошло в дартмурских конюшнях в понедельник ночью и как ему удалось узнать все подробности этого происшествия.

– Сознаюсь, что все выводы, составленные мной на основании газетных известий, оказались вполне ошибочными, – сказал он. – А между тем там были данные, которые могли бы служить указаниями, если бы их истинное значение не было загромождено другими подробностями. Я поехал в Девоншир с убеждением в виновности Фицроя Симпсона, хотя, конечно, видел, что еще не собрано достаточного количества улик.

Только тогда, когда мы уже подъезжали к дому тренера, в голове моей внезапно возникла мысль о важном значении баранины с перцем. Вы, может быть, помните, что я был очень рассеян и остался в экипаже, когда вы все уже вышли. Я удивился про себя, как это я проглядел такое важное обстоятельство.

– Признаюсь, я до сих пор не вижу его важности, – сказал полковник.

– Это было первое звено в цепи моих рассуждений. Опиум в порошке не безвкусен. Вкус не неприятен, но заметен. Если подсыпать его в какое-нибудь обыкновенное кушанье, то тот, кто стал бы есть это кушанье, наверное заметил бы примесь и бросил бы есть. Перец – именно та приправа, которая может заглушить вкус опиума. Никаким образом нельзя предположить, чтобы посторонний человек, как Фицрой Симпсон, мог бы устроить так, чтобы в этот день ужин в доме тренера состоял из баранины с приправой из перца, и тем более невозможно предположение, чтобы этот человек явился с порошком опия как раз в тот вечер, когда подавалось кушанье, способное скрыть эту примесь. Этого нельзя допустить. Итак, с Симпсона снимается подозрение, и все наше внимание сосредотачивается на Стрейкере и его жене – единственных людях, которые могли заказать на ужин баранину с перцем. Опиум примешан после того, как была отложена порция для конюха, остававшегося на конюшне, так как остальные ели ужин безо всяких дурных последствий. Кто же из Стрейкеров мог получить доступ к еде так, чтобы этого не заметила служанка?

Прежде чем решить этот вопрос, я обратил внимание на то, что собака в тот вечер вела себя спокойно, – одно верное предположение неизменно вызывает другое. Случай с Симпсоном указывал на то, что в конюшне была собака, а между тем несмотря на то, что кто-то входил туда и увел лошадь, собака не лаяла и не разбудила спавших на сеновале конюхов. Очевидно, ночной посетитель был хорошо знаком ей.

Я был уже убежден, или почти убежден, что Джон Стрейкер вошел ночью в конюшню и увел Сильвер-Блэза. Зачем? Очевидно, с каким-то злым умыслом, иначе зачем бы он опоил своего конюха? Но я никак не мог понять причины его поступка. Бывали случаи, что тренеры зарабатывали большие деньги, держа пари против своих лошадей и обманным образом не давая им выигрывать. Иногда они действуют через жокея, иногда употребляют более верные и тонкие средства. Что было тут? Я надеялся, что вещи, найденные в кармане Стрейкера, помогут мне прийти к какому-нибудь заключению, и не ошибся в этом. Вы, вероятно, не забыли странного ножика, найденного в руке покойника, ножика, которого, конечно, ни один человек в здравом уме не взял бы для самозащиты. Как сказал нам доктор Ватсон, этот нож употребляется при самых тонких операциях, известных в хирургии. И в эту ночь он также предназначался для очень тонкой операции. Как знатоку скакового дела, вам, полковник, наверно, известно, что можно сделать легкий порез сухожилия на бедре лошади так искусно, что снаружи ничего не будет заметно. В таком случае лошадь начинает слегка прихрамывать, что приписывается или переутомлению, или приступу ревматизма, но никак не злому умыслу.

– Мошенник! Негодяй! – крикнул полковник.

– Этим и объясняется, почему Джон Стрейкер хотел увести лошадь из конюшни. При малейшем уколе такое чувствительное животное заржало бы так, что разбудило бы спавших крепким сном конюхов. Поэтому необходимо было произвести операцию на открытом воздухе.

– Как я был слеп! – сказал полковник. – Так вот для чего ему нужна была свечка и почему он зажигал спичку.

– Без сомнения. Но при осмотре его вещей мне посчастливилось открыть не только способ совершения преступления, но и его мотивы. Как человеку светскому, вам известно, полковник, что люди не носят у себя в карманах чужих счетов. Большинству из нас еле под силу справиться и со своими. Я сразу понял, что Стрейкер жил двойной жизнью и имел посторонние связи. По счету было видно, что существует какая-то дама, не стесняющая себя средствами. Несмотря на всю вашу щедрость к вашим служащим, едва ли возможно предположить, чтобы они могли покупать своим женам туалеты в двести гиней. Я расспросил, незаметно для нее, миссис Стрейкер насчет платья, на которое был представлен счет, и убедившись, что у нее никогда не было подобного костюма, запомнил адрес портнихи, чувствуя, что с помощью фотокарточки Стрейкера мне легко будет доказать мифическое происхождение мистера Дербишира.

Далее все очень просто. Стрейкер повел лошадь в яму, откуда не был виден свет. Симпсон, когда бежал, потерял галстук, а Стрейкер поднял его, быть может, думая привязать им лошадь за ногу. Очутившись в яме, Стрейкер стал позади лошади и зажег свечу, но лошадь, испуганная внезапным светом и почувствовав свойственным животным инстинктом что-то недоброе, вырвалась и попала стальным копытом как раз в лоб Стрейкеру. Несмотря на то, что шел дождь, он, приготовляясь к операции, снял плащ, и при падении нож вонзился ему в бедро. Достаточно ли это ясно?

– Удивительно! – воскликнул полковник. – Удивительно! Как будто вы присутствовали при всем этом.

– Должен признаться, что трудно было додуматься до последнего моего вывода. Мне пришла мысль, что такой предусмотрительный человек, как Стрейкер, не предпринял бы такой тонкой операции, как порез сухожилия, без предварительной практики. На чем он мог практиковаться? Мой взгляд случайно упал на овец, и я задал вопрос, ответ на который, к собственному моему удивлению, подтвердил мое предположение.

– Вы вполне уяснили все, мистер Холмс.

– Вернувшись в Лондон, я отправился к портнихе, которая сразу признала Стрейкера как прекрасного заказчика по фамилии Дербишир и сказала, что жена у него красавица, любящая дорогие наряды. Я не сомневаюсь, что из-за этой женщины он совершенно запутался в долгах и дошел до этой гнусной проделки.

– Вы объяснили все, кроме одного, – сказал полковник. – Где же была лошадь?

– Она бродила по болоту, и ее приютил один из ваших соседей. Мне кажется, мы должны даровать ему амнистию в этом случае.

Если не ошибаюсь, это клапамский узел, и мы будем на вокзале Виктория минут через десять. Если вам угодно выкурить сигару у нас, полковник, я буду рад сообщить вам все дальнейшие подробности, которые могут интересовать вас.

Желтое лицо

«Желтое лицо» (The Adventure of the Yellow Face), 1888, Лондон (London)

Шерлок Холмс принадлежит к тем людям, которые не любят трогаться с места и совершать какие-нибудь упражнения только ради того, чтобы упражняться. Несмотря на это он от природы обладал редкой физической силой и, кроме того, при хорошем росте и комплекции был, без сомнения, одним из лучших боксеров, каких когда-либо мне приходилось видеть. На гимнастику и другого рода бесцельные физические упражнения он смотрел как на совершенно напрасную трату энергии, но в то же время проявлял редкий энтузиазм, когда того требовали долг службы или необходимость. Во время таких случаев он был прямо неутомим. Поразительно, откуда только брались у него такая огромная выносливость и тренированность; он был очень воздержан в пище, привычки его отличались большой простотой, и вообще он старался вести суровый образ жизни. Одно, в чем его можно было упрекнуть, это – в употреблении кокаина, к которому он прибегал только как к лекарству против однообразия земного существования.

Однажды ранней весной он сам почувствовал необходимость в отдыхе и предложил мне прогуляться в парке, где на вязах уже появились первые молодые светло-зеленые побеги и раскрывались длинные клейкие почки каштанов. В продолжение двух часов блуждали мы по парку, по большей части молча, как приличествует двум друзьям, которые отлично знают подробности жизни друг друга и которым вследствие этого не о чем говорить. Только к пяти часам вернулись мы к себе домой на Бейкер-стрих

– Простите, сэр, – сказал наш маленький слуга, отворяя дверь, – тут вас спрашивал какой-то господин.

Холмс взглянул на меня с упреком.

– Вот что значит гулять после обеда! – сказал он. – Давно ушел этот господин?

– Порядочно, сэр.

– Отчего же ты его не попросил подождать?

– Я просил его зайти, и он ждал.

– Как долго он ждал?

– С полчаса, сэр. Он очень беспокойный господин. Все время бегал по комнате, как сумасшедший. Я стоял в коридоре за дверью и все время наблюдал за ним. Вдруг он выскочил и закричал: «Когда же он придет, наконец?» Я попросил его подождать еще немножко. «Мне здесь душно, – продолжал он, – лучше я подожду на свежем воздухе. Я скоро вернусь», – и с этими словами он выскочил на улицу. Советую вам, сэр, не пускать его к себе больше.

– Ладно, ладно, – ответил Холмс, входя в комнату. – Жалко, что он не дождался нас, Ватсон. Судя по его нетерпению, должно быть, дело серьезное. Ба! Ведь это не ваша трубка на столе? Должно быть, он забыл ее здесь. Это очень хорошая трубка с длинным мундштуком, который на языке настоящих курильщиков называется «янтарь». Интересно знать, много ли в Лондоне мундштуков из настоящего янтаря. Говорят, что признак настоящего хорошего янтаря – это мушка, и потому торговцы нарочно фабрикуют поддельные янтарные мундштуки с такими же поддельными мушками. Должно быть, он был сильно взволнован, раз оставил свою трубку, которой очень дорожит.

– Почем вы знаете, что он ею дорожит? – спросил я.

– Обыкновенная цена такой трубки не больше семи шиллингов, а вы видите: она в двух местах починена. Сломалась деревянная часть, затем янтарная, и оба места скреплены серебряными ободками. Починка обошлась гораздо дороже самой трубки; из этого я заключаю, что он дорожит ею, иначе предпочел бы купить новую.

– И только? – нарочно спросил я, желая, чтобы Холмс высказал вслух и остальные наблюдения.

Мой приятель держал трубку довольно высоко, слегка постукивая по ней своим длинным тонким пальцем, как профессор, читающий перед аудиторией лекцию по анатомии и демонстрирующий перед слушателями какую-нибудь интересную кость.

– Эта трубка представляет для меня большой интересный материал для наблюдений, – сказал он, – она не менее носит отпечаток характера владельца, чем часы и шнурки от ботинок. Владелец этой трубки очень сильный человек, левша, с превосходным рядом зубов, мало обращающий внимания на свои привычки и не нуждающийся в средствах.

Затем мой приятель снова углубился в свои наблюдения, но я видел, что его правый глаз искоса поглядывал на меня, чтобы убедиться, достаточно ли внимательно я его слушаю.

– Не думаю, чтобы человек, обладающий достаточными средствами, стал курить семишиллинговую трубку! – возразил я.

– Одна унция его табаку стоит восемь пенсов, – сказал Холмс, выколачивая на ладонь оставшийся в трубке пепел. – Имей он возможность курить табак даже наполовину дешевле, то и тогда ему не было бы никакой надобности соблюдать такую экономию.

– Чем же вы докажете остальные свои выводы?

– Он имеет дурную привычку зажигать трубку о лампу или о газовые рожки. Посмотрите, как она обожжена с одной стороны. Конечно, спичкой ничего подобного не сделаешь. Не может быть, чтобы он подносил спичку всегда с одной стороны трубки. Зажигая же о лампу, вы никоим образом не убережетесь, чтобы не опалить трубки. Затем, как вы видите, почему-то сожжена правая сторона трубки. Попробуйте зажечь о лампу свою трубку, и вы убедитесь на опыте, что если будете держать ее в правой руке, то поднесете к пламени непременно левую сторону, а не правую. Конечно, иногда может случиться, что вы зажжете и с правой стороны, но не всегда. Кроме того, вы видите, что мундштук довольно сильно изгрызен, а это может сделать только сильный, энергичный и обладающий очень хорошими и острыми зубами человек. Но, если не ошибаюсь, я слышу его шаги на лестнице. Надеюсь, эта персона предложит нам кое-что поинтереснее, чем исследование его трубки.

Действительно, не прошло и нескольких секунд, как открылась дверь и в комнату вошел высокий молодой человек. Одет он был хорошо, но очень просто: на нем был темно-серый костюм, а в руке он держал коричневую широкополую фетровую шляпу. На вид ему можно было дать не больше тридцати лет, на самом же деле, похоже, он был гораздо старше.

– Простите, – сказал он с тревогой на лице, – я постучался в дверь? – Он остановился на пороге и, не дожидаясь ответа, сам себе ответил: – Да, конечно, постучался. Видите ли, я немного встревожен, так что вы, пожалуйста, простите мою невежливость.

С этими словами он провел рукой по лбу, как имеют обыкновение делать очень нервные и взволнованные люди, и затем скорее упал, чем опустился на стул.

– Вы, кажется, не спали несколько ночей подряд, – сказал Холмс своим обычным симпатичным голосом, – бессонные ночи страшно расстраивают нервы, гораздо больше, чем самая тяжелая работа и даже кутежи. Можно спросить, чем я могу быть вам полезен?

– Я хотел бы посоветоваться с вами, сэр. Что мне делать? Я чувствую, что моя жизнь разбивается на мелкие кусочки.

– Я вас не понимаю, – возразил Холмс, – вы хотите посоветоваться со мной как с детективом-консультантом?

– Нет, я хочу знать ваше мнение как хорошего юриста и опытного в житейских делах человека. Я не знаю, что мне предпринять и за что взяться. Вы один только можете дать мне полезный совет.

Он говорил отрывистыми, короткими фразами; его сильное нервное возбуждение ясно свидетельствовало, что этот рассказ доставляет ему нравственную пытку.

– Знаете, это очень щекотливый вопрос, – сказал он. – Трудно рассказывать чужим про свои семейные дела. Ужасно беседовать с посторонними людьми, которых никогда раньше не видел, насчет поведения своей собственной жены. Как это ужасно, ужасно! Но я не в состоянии дольше терпеть, моя нервная система напряжена до крайности, я должен с кем-нибудь посоветоваться.

– Послушайте, мой друг, мистер Грант Манро… – начал Холмс.

Посетитель вскочил со стула, точно ужаленный.

– Как! – вскричал он, – вы знаете мое имя?

– Если вы желаете остаться неизвестным, – сказал, улыбаясь, Холмс, – то советую вам в следующий раз не писать свое имя на дне шляпы или не поворачивать ее внутренней стороной к собеседнику. Мой приятель и я выслушали в этой комнате очень много самых интимных секретов и благодаря Провидению облегчили заботы очень многих людей. Надеюсь, нам удастся облегчить и ваши страдания. Могу я просить вас, так как дело, может быть, не терпит отлагательства, сейчас же приступить к изложению фактов?

Наш посетитель еще раз провел рукой по лбу, как будто это движение могло помочь ему собраться с духом и мыслями. Каждый его жест и выражение лица свидетельствовали о том, что это был очень осторожный, сдержанный человек с большой природной гордостью, которая-то и заставляла его так долго скрывать свои сердечные раны. Наконец он сделал энергичный жест рукой и начал свой рассказ.

– Вот в чем дело, мистер Холмс. Я женат уже три года. В течение этого времени мы так любили друг друга и так были счастливы, как будто бы были созданы друг для друга. Никогда между нами не было никакого разногласия, ни тени раздора. А теперь, с последнего понедельника, между нами как будто стена выросла. Я чувствую, что в ее жизни, во всех ее мыслях есть что-то такое чужое мне, как будто она не моя жена, а какая-нибудь первая попавшаяся мне на улице женщина. Одним словом, с некоторого времени мы стали совершенно чужими друг другу, и я во что бы то ни стало хочу узнать причину такой перемены.

Прежде чем перейти к самим фактам, я должен сообщить вам, мистер Холмс, еще одну очень важную вещь. Эффи любит меня. Я не допускаю мысли, чтобы я мог ошибаться. Она любит меня всем своим сердцем, всей душой и наверное никого так не любила, как меня в данное время. Я чувствую это так же глубоко, как чувствует всякий человек, которого кто-нибудь любит. Но между нами существует какая-то тайна, благодаря которой мы никогда не сделаемся прежними счастливыми и любящими супругами, пока она не будет обнаружена.

– Нельзя ли перейти к фактам, мистер Манро? – прервал его Холмс с видимым нетерпением.

– Извольте, я расскажу вам все, что знаю про Эффи. Когда я встретил ее в первый раз, она была совсем молодой вдовой, – теперь ей всего только двадцать пять лет. Ее имя было миссис Эброн. Молоденькой барышней она приехала в Америку и там вышла замуж за некоего Эброна, присяжного поверенного с очень хорошей практикой. У них был один ребенок, который вскоре умер от желтой лихорадки. Та же участь постигла и ее мужа. Я сам видел свидетельство о его смерти. Это несчастье заставило ее покинуть Америку и поселиться вместе со своей теткой, старой девой, в Пиннере. Муж после смерти оставил ей порядочный капитал в четыре тысячи пятьсот фунтов стерлингов, который так хорошо был помещен им в одно дело, что давал ежегодно семь процентов. В Пиннере она успела прожить всего шесть месяцев, когда я познакомился с ней. Мы сразу влюбились друг в друга и повенчались спустя несколько недель.

Я сам торгую хмелем и получаю от семисот до восьмисот фунтов стерлингов чистого дохода. Таким образом, как вы видите, мы можем жить очень комфортабельно, и поэтому наняли прелестную виллу в Норбери за восемьдесят фунтов в год. Это небольшая деревня, но она имеет то большое преимущество, что находится недалеко от города. Поблизости от нас есть гостиница и какие-то два дома, а с другой стороны через небольшое поле есть небольшая хижина, обращенная в нашу сторону фасадом. Кроме же этих построек почти до самой станции нет жилья. Мои занятия требуют моего присутствия в городе только в известное время года, летом у меня гораздо меньше дела, и потому я вполне могу наслаждаться с женой деревенской жизнью. Как я уже говорил вам, между нами никогда не было никаких недоразумений.

Здесь я должен обратить ваше внимание еще на одно обстоятельство. После свадьбы жена отдала мне все свои деньги против моей воли, потому что я отлично понимаю, что она останется ни с чем, если вдруг мои дела пошатнутся. Но она тогда настояла на своем, и я подчинился ее требованию. Вдруг шесть недель тому назад она пришла ко мне.

– Джек, – сказала она, – когда я отдавала тебе деньги, ты сказал, что я могу их взять, как только они мне понадобятся.

– Конечно, – ответил я, – ты имеешь полное право распоряжаться своей собственностью.

– В таком случае, дай мне, пожалуйста, сто фунтов.

Меня это немножко удивило, и тогда я думал, что деньги ей нужны на какую-нибудь женскую прихоть, на новое платье или что-нибудь другое в этом роде.

– На что тебе понадобилась такая сумма? – спросил я.

– Вот видишь! – ответила она игривым тоном. – Ты сказал, что будешь моим банкиром, а банкиры никогда не спрашивают своих вкладчиков, на что им нужны деньги.

– Если тебе действительно нужны деньги, то, конечно, я их дам, – ответил я.

– О, да, они мне очень нужны.

– Но ведь ты можешь мне сказать, на что?

– Через несколько дней, может быть, но не теперь, Джек.

Заручившись таким обещанием, я, конечно, успокоился, хотя это было первый раз, что у жены оказался от меня секрет. Я выдал ей чек и с тех пор ни разу не вспоминал об этих деньгах. Быть может, этот факт не имеет ничего общего с тем, что произошло, но я все-таки предпочел рассказать вам его.

Я уже говорил вам, что недалеко от нас находится небольшая хижина; чтобы попасть туда из нашего дома, нельзя пройти прямо по полю, а надо идти по большой дороге и потом свернуть на тропинку, ведущую через красивый лесок из шотландских елей. Я часто гулял в этом лесу, наслаждаясь прохладой и тенью больших деревьев. Этот домик стоял пустой в течение восьми месяцев; я очень часто останавливался перед ним, думая, как хорошо бы можно было здесь устроиться. Его крытое крылечко почти совершенно утопало в зеленых кустах жимолости.

Вдруг в понедельник вечером, совершая свою обычную прогулку, я встретил пустой воз, отъезжающий, очевидно, от домика, а затем около крылечка увидел разложенные на земле еще не внесенные вещи. Очевидно, кто-нибудь наконец снял этот домик. Проходя мимо него, я с любопытством человека, которому нечего делать, заглянул в окно, соображая, что за люди поселились по соседству от меня. Случайно взглянув наверх, я увидел в открытом окне второго этажа какое-то лицо, устремившее на меня свой взор.

Я не знаю, мистер Холмс, кому принадлежало это лицо, но от его взора у меня по всему телу пробежали мурашки. К сожалению, я стоял слишком далеко, так что не мог разобрать его черт; во всяком случае, в нем было что-то неестественное, нечеловеческое. Таково было вынесенное мною первое впечатление. Когда же я сделал движение, чтобы подойти поближе и рассмотреть существо, смотрящее на меня, оно моментально исчезло, и притом с такой быстротой, как будто кто-нибудь его увлек в глубину комнаты. Я постоял минут пять, думая, что оно опять появится, и пробуя анализировать полученное впечатление, но напрасно – лицо больше не появлялось. Я не могу сказать, чье это было лицо – мужское или женское, хотя отлично заметил, что оно было мертвенно-желтого цвета, с холодным, неподвижным взором, какого я никогда не встречал у людей. Это обстоятельство так заинтересовало и в то же время взволновало меня, что я решил рассмотреть поближе и познакомиться, если возможно, со странными новыми обитателями этого домика. С этой целью я подошел и постучался в дверь, которая моментально была открыта высокой худой женщиной с неприветливым лицом.

– Чего вам надо? – спросила она с сильным северным акцентом.

– Я ваш сосед, – сказал я, указывая на мой дом, – я видел, что вы только что переехали, и потому зашел узнать, не нужно ли вам в чем-нибудь помочь.

– Чего вы лезете, когда вас не спрашивают? – закричала она и перед самым моим носом захлопнула дверь.

Удивленный и сконфуженный, я повернулся и пошел домой. Целый вечер я старался думать о различных предметах, но мои мысли упорно возвращались к странному видению в окне и к грубому приему старой женщины. Зная нервность и суеверность жены, я решил ничего не рассказывать ей о происшедшем. Ложась спать, я мимоходом сообщил ей, что кто-то поселился в соседнем домике, на что она мне ничего не ответила.

Обыкновенно я сплю очень крепко. Все знали, что раз я засну – меня ничем нельзя разбудить; но в ту ночь, вероятно, вследствие сильного возбуждения, я спал менее крепко. Вдруг я почувствовал сквозь сон, что кто-то ходит по комнате; просыпаясь постепенно, я увидел, что моя жена совсем одета и выходит из комнаты в накидке и шляпе. Я хотел было произнести слова удивления или протеста, но мой взгляд вдруг упал на ее лицо, освещенное горящей свечой, и я онемел от изумления. Мертвенная бледность покрывала ее лицо, сама она дрожала и тяжело дышала от волнения, причем постоянно поглядывала на мою кровать, очевидно, боясь, чтобы я не проснулся. Затем, убедившись, что я сплю, она бесшумно скользнула из комнаты, и через несколько секунд я услышал, как скрипнула парадная дверь. Я сел на кровати и ощупал свою голову, чтобы убедиться, что это не сон и что я, действительно, проснулся. Было три часа утра. Куда могла уходить в такой час моя жена?

Так просидел я минут двадцать, теряясь в догадках и стараясь найти какое-нибудь объяснение. Но чем больше я думал, тем больше все это казалось мне необъяснимым и странным. Только я собрался встать, как вдруг дверь внизу тихо отворилась и на лестнице послышались шаги моей жены.

– Куда ты ходила, Эффи? – спросил я, когда она вошла в комнату.

При звуке моего голоса она вздрогнула всем телом, легкий крик вырвался из ее груди. Это обстоятельство еще больше обеспокоило меня, так как этим невольным движением она выдала себя и доказала свою виновность. Моя жена всегда отличалась открытым характером, и потому такое исчезновение из комнаты, украдкой, явно уличало ее.

– Ты проснулся, Джек? – почти вскрикнула она с нервным смехом. – А я думала, что тебя ничто не может разбудить.

– Где ты была? – спросил я строго.

– Я не думала, что это тебя испугает, – сказала она, снимая накидку, причем пальцы ее, когда она расстегивала пряжку, страшно дрожали. – Со мной никогда ничего подобного не случалось раньше. Мне вдруг стало так душно в комнате, что я должна была выйти немного подышать свежим воздухом. Хорошо, что я вышла на двор, а то, право, задохнулась бы здесь. Там я постояла у дверей несколько минут и теперь чувствую себя хорошо.

Все это она говорила, ни разу не взглянув мне в глаза, и в ее голосе слышались незнакомые мне ноты. Очевидно, она говорила мне неправду. Я ни слова не ответил и повернулся лицом к стене, делая тысячи самых ужасных догадок и подозрений. Что такое она скрывает от меня? Куда уходит по ночам? Я чувствовал, что никогда не успокоюсь, пока не узнаю истину, и в то же время боялся приставать к ней с расспросами, так как знал, что она опять станет лгать мне. Всю остальную часть ночи я провалялся в постели, не сомкнув глаз, придумывая одно предположение невероятнее другого.

В этот день я должен был ехать в город, но был слишком расстроен, чтобы заниматься какими-нибудь делами. Жена была в таком же возбужденном состоянии, как и я, и по ее вопросительным взглядам, которые она изредка кидала на меня, я понял, что она старается найти выход из этого глупого положения, так как чувствует, что я не поверил ее объяснению. За завтраком мы обменялись только двумя-тремя отрывистыми фразами, и потом я сейчас же пошел гулять, что обыкновенно делал и в другие дни, пользуясь утренней прохладой.

Я дошел до самого Хрустального дворца, отдохнул с часок на траве и к половине первого вернулся назад в Норбери.

Случайно мне пришлось проходить мимо того же домика, и я остановился на минуту в надежде увидеть еще раз страшное лицо, которое накануне глядело на меня из верхнего окна. Но представьте себе, мистер Холмс, мое удивление, когда дверь домика отворилась и оттуда вышла моя жена!

Я так и остолбенел от удивления. Жена тоже заметила меня и задрожала как осиновый лист. Сначала она, казалось, хотела убежать обратно в домик, но потом, очевидно, сообразила бесполезность такого поступка и смотрела на меня сконфуженными глазами, тщетно стараясь улыбнуться.

– Я пришла сюда, Джек, узнать, не нужна ли нашим соседям моя помощь. Отчего ты так на меня смотришь? Ты недоволен чем-нибудь или сердишься на меня?

– Так вот куда ты ходила сегодня ночью? – сказал я.

– Что ты, что ты! – ответила она.

– Ты здесь была, я в этом убежден. Кто здесь живет, к кому ты ходишь по ночам?

– Я первый раз сюда пришла.

– Как ты смеешь мне лгать? – кричал я. – Ведь тебя выдает твой голос. Разве я скрывал что-нибудь от тебя? Сейчас же пойду туда и узнаю, в чем дело.

– Нет, нет, Джек, ради бога, не ходи! – вскричала она с неподдельным ужасом.

Когда же я сделал несколько шагов по направлению к двери, она вцепилась мне в рукав и со страшной силой потащила обратно.

– Умоляю тебя, Джек, не делай этого! – кричала она. – Клянусь тебе всеми святыми, что сама расскажу все через несколько дней. Если же ты войдешь туда сегодня, то сделаешь меня ужасно несчастной.

Несмотря на все усилия я никак не мог освободиться от нее и подойти к двери.

– Поверь мне, Джек! Поверь мне только раз. Ты никогда не пожалеешь об этом. Я никогда не стала бы от тебя скрывать, если бы это не было необходимо. От этого зависит счастье всей нашей жизни. Пойдем со мной домой, и все будет хорошо. Если же ты насильно войдешь в этот дом, между нами все кончено.

Она вцепилась мне в рукав и со страшной силой потащила обратно.

Последние слова были произнесены с такой твердостью, такое отчаяние слышалось в ее голосе, что я был совершенно обезоружен и стоял в нерешительности у дверей.

– Хорошо, я исполню твое желание, при одном только условии, понимаешь, только при одном, – сказал я наконец. – Ты можешь сохранить при себе свою тайну, но должна обещать мне, что ночные визиты ни разу не повторятся и что ты не станешь ничего больше от меня скрывать. Я готов забыть все прошедшее, если ты дашь мне обещание, что ничего подобного в будущем больше не повторится.

– О, обещаю тебе, Джек, – произнесла она с видимым облегчением. – Пусть будет по-твоему, только уйдем, уйдем поскорей от этого дома!

С этими словами она потащила меня прочь. Отходя от дома, я обернулся и опять увидел в окне верхнего этажа наблюдающее за нами желтое лицо. Что могло быть общего между моей женой и этим желтым лицом? Я опять задрожал от этого взгляда и чувствовал, что никогда не успокоюсь, пока не распутаю эту таинственную историю.

Два дня я никуда не выходил из дома, и жена, очевидно, исполнила свое обещание, так как, насколько мне известно, тоже никуда не отлучалась. Но на третий день мне опять пришлось разочароваться. Оказывается, никакая клятва, данная мужу, не может удержать ее от исполнения своего желания или, может быть, долга.

Я уехал по делам в город и вернулся двухчасовым поездом, а не трехчасовым, как обыкновенно делал раньше. В передней меня встретила горничная с растерянным лицом.

– Где барыня? – спросил я.

– Не знаю, должно быть, пошла на прогулку, – ответила она.

Я сразу заподозрил, что здесь что-то неладно. Пройдя к себе наверх, чтобы убедиться, что жены действительно нет дома, я случайно взглянул в окно и увидел, как моя горничная во весь дух бежала через поле по направлению к злополучному домику Тут-то я понял, в чем дело. Моя жена ушла из дома и велела горничной немедленно прибежать за ней в случае, если я раньше вернусь из города. Вне себя от гнева я сбежал вниз, решившись раз и навсегда положить конец этой комедии. Я видел, как моя жена и горничная почти бегом шли по тропинке, но не остановил их и прошел к домику, в котором думал найти развязку этого секрета. Дверь была открыта, и я, не постучавшись, вошел в коридор.

Меня никто не встретил. В кухне на плите стоял котел, а невдалеке в корзине лежал большой кот. Но старой женщины не было. Тогда я прошел в следующую, совершенно пустую комнату, отсюда поднялся наверх и обошел находящиеся там две комнаты, не встретив ни одной живой души. Вся обстановка и картины были совершенно простые и очень грубой работы, за исключением той комнаты, в окне которой я два раза видел желтое лицо. Она была обставлена уютно и с большим вкусом. Но можете себе представить, до чего я разозлился, когда увидел на камине фотографию моей жены, которая была сделана по моей же просьбе три месяца тому назад.

Долго я стоял, не двигаясь с места, чтобы убедиться, что во всем доме, действительно, нет никого. Затем вернулся домой со страшной тяжестью на сердце. В передней меня встретила жена, но я был настолько зол, что, не сказав ей ни слова, прошел прямо к себе в кабинет.

Она последовала за мной, так что я не успел закрыть за собой двери.

– Я ужасно страдаю, Джек, мне пришлось нарушить свое обещание, но если бы ты знал все обстоятельства, то, наверно, простил бы меня!

– Скажи мне всю правду!..

– Не могу, Джек, хоть убей меня, не могу! – вскричала она с отчаянием.

– Пока ты не скажешь, кто живет в этом домике и кому ты дала свою фотокарточку, я не желаю иметь с тобой никакого дела, – сказал я и с этими словами ушел из дома.

Это было вчера, мистер Холмс, и с тех пор я не видел жены и ничего не знаю об этой загадочной истории. Со мной подобная история произошла первый раз в жизни, поэтому я до того растерялся, что не знал, как быть и что предпринять. Вдруг сегодня мне пришла в голову мысль обратиться к вам за советом, и вот я пришел к вам и всецело отдаю себя в ваши руки. Пожалуйста, если в моем рассказе что-нибудь недостаточно ясно, спросите – и я с радостью вам объясню. Только, ради бога, скажите как можно скорее, что мне делать, потому что я не в состоянии дольше находиться в таком дурацком положении.

Холмс и я с большим интересом слушали странный рассказ этого в высшей степени возбужденного человека; мой приятель некоторое время еще сидел в раздумье, подпирая рукой свой подбородок.

– Скажите мне, пожалуйста, – произнес он наконец, – можете ли вы поручиться, что из окна смотрело на вас действительно человеческое лицо?

– Трудно ответить вам утвердительно, потому что я и первый, и во второй раз находился от окна на порядочном расстоянии, – ответил посетитель.

– Но на вас, кажется, оно произвело очень сильное впечатление.

– Да, потому что у него удивительно неестественный цвет лица и холодные, неподвижные черты. А всякий раз, когда я хотел приблизиться, оно моментально исчезало.

– Как давно жена взяла у вас сто фунтов стерлингов?

– Почти два месяца тому назад.

– Видели ли вы когда-нибудь фотокарточку ее первого мужа?

– Нет. В Атланте вскоре после его смерти был огромный пожар, во время которого сгорели все ее бумаги.

– Каким же образом она сохранила свидетельство о его смерти? Ведь вы говорите, что видели его?

– Ей выдали после пожара копию с первого свидетельства.

– Встречали ли вы кого-нибудь, кто бы знал ее в Америке?

– Нет.

– Не предлагала ли она вам когда-нибудь съездить туда?

– Нет.

– Может быть, получала оттуда письма?

– Нет, по крайней мере, я не знаю.

– Благодарю вас. Теперь я составил себе некоторое понятие об этом деле. Если в этом домике действительно теперь никто не живет, тогда будет довольно трудно распутать дело, в противном же случае, если обитатели его, предупрежденные о вашем посещении, только на время оставили его, а потом опять вернулись, тогда мы скоро докопаемся до истины. Вот что я вам посоветую: поезжайте в Норбери и опять походите мимо окон этого домика. Если вы убедитесь, что внутри кто-нибудь есть, не старайтесь проникнуть туда, но сейчас же телеграфируйте нам. Мы приедем через час после получения вашей телеграммы и затем посмотрим, что делать.

– А если там никто не живет?

– В таком случае я завтра буду у вас и поговорю с вами. До свидания, и, пожалуйста, напрасно не волнуйтесь до тех пор, пока не убедитесь, что действительно стоит волноваться.

– Мне кажется, это очень грязная штука, Ватсон, – сказал Холмс, проводив до дверей мистера Гранта Манро. – Каково ваше мнение об этой истории?

– Я того же мнения, что и вы, – отвечал я.

– По-моему, здесь шантаж, если я не ошибаюсь.

– Но кто же шантажист?

– Должно быть, то лицо, которое живет в прилично обставленной комнате и имеет ее фотокарточку. Меня очень интересует это желтое лицо, и я ни за что не успокоюсь, пока не узнаю, в чем здесь дело.

– Но вы лично составили себе об этом какое-нибудь мнение?

– Да, и буду очень удивлен, если мои предположения окажутся неверными. По-моему, в домике живет первый муж миссис Манро.

– Почему вам так кажется?

– Чем же объяснить ее ужас, когда господин Манро хотел войти в домик? Вот как, по-моему, обстоит дело. Эта женщина вышла замуж в Америке. Они не сошлись характерами, или, возможно, он совершил какой-нибудь гнусный поступок. Она убежала от него и вернулась в Англию под чужим именем с той целью, чтобы, как она думала, начать новую жизнь. Затем она вышла вторично замуж и считала себя в полной безопасности, – мужу она показала свидетельство о смерти какого-нибудь господина, чье имя приняла, – как вдруг ее местопребывание было открыто первым мужем или, может быть, этой отвратительной на вид старой женщиной, которая так сурово приняла мистера Манро. Они написали ей письмо, угрожая приехать и донести в полицию. Тогда она просит сто фунтов и посылает им, чтобы откупиться. Несмотря на это, они все-таки приезжают. Она узнает от своего мужа, что кто-то поселился в соседнем домике, догадывается, что это ее преследователи, ждет случая и украдкой удирает из дома, чтобы умолить их оставить ее в покое. Потерпев фиаско, она отправляется туда на следующее утро и встречает своего мужа. Она обещает ему не ходить больше туда, но через два дня надежда избавиться от этих ужасных соседей настолько сильно начинает ее мучить, что она решается сделать последнюю попытку и отправляется туда, захватив с собой обещанную фотокарточку. Во время этого разговора прибегает горничная и сообщает ей, что приехал барин. Жена, зная, что ее муж не замедлит явиться в дом, заставляет их бежать через черный ход в лес. Вот почему Манро никого не нашел дома. Я буду страшно удивлен, если они не вернутся домой до самого вечера. Что вы думаете о моих предположениях?

– Что это одни только предположения.

– Предположения, однако объясняющие все факты. Пока мы должны делать предположения на основании тех фактов, которые находятся у нас в руках; когда будем иметь новые, тогда будет время подумать. Теперь же нам остается только ждать известий от нашего приятеля из Норбери.

Но нам не долго пришлось ждать. Не успели мы напиться чаю, как пришла телеграмма. «Опять видел в окне желтое лицо. В семь часов встречу вас на вокзале», – телеграфировал нам Манро.

Выйдя из поезда, мы действительно нашли его на платформе. При свете зажженных фонарей он показался нам страшно бледным и измученным.

– Они здесь еще, мистер Холмс, – сказал он, крепко пожимая руку моего друга. – Я видел свет в окне, когда шел сюда на станцию. Надо торопиться, чтобы они не удрали.

– Каков же ваш план в таком случае? – спросил Холмс, когда мы шли по темной, обсаженной большими деревьями дороге.

– Надо силой ворваться в дом и узнать, кто там живет. Я желаю, чтобы вы были только свидетелями.

– Итак, вы твердо решили поступить таким образом, несмотря на предостережение жены не делать этого и до времени не пытаться разоблачить тайну?

– Да, я совершенно твердо принял такое решение.

– По-моему, вы вправе так поступать. Всякая истина, какова бы она ни была, лучше неизвестности.

Была очень темная ночь, когда мы свернули с большой дороги и пошли по тропинке. Моросил мелкий дождь. Мистер Грант Манро нетерпеливо шагал впереди, мы же шли за ним.

– Вон там освещенные окна моего дома, – шепнул он, указывая на свет между деревьями, – а вот домик, куда мы должны войти.

Тут тропинка сделала поворот, и мы очутились перед фасадом дома. Желтая полоса света, падающая на черную землю, свидетельствовала о том, что дверь была неплотно закрыта. Наверху было ярко освещено одно окно. На спущенной шторе несколько раз промелькнула какая-то тень.

– Вот видите, он здесь! – вскричал Манро. – Кто-нибудь, наверно, есть в доме. Идем и сейчас же все узнаем.

Но только мы приблизились к двери, как из темноты набросилась на нас какая-то женщина и загородила нам дорогу. Свет, падавший из окна, был слишком слаб, чтобы можно было разглядеть ее лицо.

– Ради бога, Джек, не делай этого! – кричала она. – Я чувствовала, что ты придешь сегодня вечером. Подожди немного, и ты никогда не будешь жалеть об этом.

– Я довольно ждал и верил тебе, Эффи! – возразил Манро решительно. – Оставь меня! Я должен туда войти. Мои друзья и я решили вывести все на чистую воду.

С этими словами он отстранил жену, и мы последовали за ним в дом.

Не успел он открыть дверь, как в коридор выскочила старуха и попробовала было загородить нам дорогу, но Манро грубо отстранил ее и в несколько прыжков очутился наверху. Затем он вбежал в освещенную комнату, а мы остановились на пороге.

Это была чистенькая, хорошо обставленная комната, с двумя зажженными свечами на столе и двумя на камине. В углу копошилось какое-то существо, с виду похожее на девочку. Она сидела к нам спиной, но мы могли рассмотреть, что на ней было одето красное платье и длинные белые перчатки. Когда же она повернула к нам свое лицо, я невольно вскрикнул от ужаса и удивления. Меня поразила больше всего неподвижность этого лица и мертвенно-желтый цвет кожи. Но тайна сейчас же объяснилась. Холмс со смехом провел рукой за ухом ребенка и снял надетую на лицо маску. Перед нами предстала прелестная маленькая негритяночка с ослепительно белыми зубками, которая с любопытством смотрела на наши изумленные лица. Я от души расхохотался, но Манро стоял, насупившись, со скрещенными на груди руками.

– Господи! – проговорил он наконец. – Что все это значит?

– Я объясню тебе, что это значит, – произнесла вошедшая в комнату женщина с открытым, гордым лицом. – Ты насильно вырвал у меня признание и теперь не имеешь права ни на что пенять. Мой первый муж умер в Атланте. Но ребенок остался жив.

– Твой ребенок?

Она вынула большой серебряный медальон, который носила на груди.

– Ты не знал, как он открывается!

Она нажала пружину, и вслед за тем сейчас же отскочила нижняя крышка медальона. Там под стеклом был портрет очень интеллигентного на вид и красивого мужчины, черты лица которого, однако, выдавали его африканское происхождение.

– Вот портрет Джона Эброна из Атланты, – сказала дама, – благороднейшего человека в мире. Я пренебрегла предрассудками белой расы и вышла за него замуж. За все время нашей супружеской жизни мне ни разу не приходилось сожалеть о совершенном самопожертвовании. Единственное несчастье, что наш ребенок пошел в отца, а не в мать. Это очень часто бывает при таких смешанных браках. Моя маленькая Люси гораздо чернее своего отца. Но какая бы она ни была, черная или белая, это моя дорогая девочка, моя гордость.

При этих словах маленькое черное создание прибежало к матери и вцепилось ручонками в ее платье…

– Я оставила ее в Атланте только потому, что она была больна и перемена климата могла бы дурно повлиять на ее слабое здоровье. За ней присматривала верная шотландка, наша старая няня. Не проходило ни одного дня, ни одного часа, чтобы я не вспомнила о своем любимом ребенке. Потом я встретилась с тобой и убедилась, что люблю тебя, Джек, но побоялась сказать тебе всю правду. Я боялась, что потеряю тебя, и потому не решалась признаться, что у меня есть ребенок. Предстоял трудный выбор, и я по слабости сделала то, чего ни в коем случае не имела права делать, то есть приняла твое предложение. В течение трех лет меня мучили угрызения совести и съедала тоска по ребенку, но я хранила свою тайну, потому что получала благоприятные вести от няньки. Наконец во мне появилось непреодолимое желание увидеть своего ребенка. Долго я боролась против этого желания, но напрасно. Как это было ни опасно, я рискнула выписать дочку, хотя бы на несколько недель. Я послала в Америку сто фунтов стерлингов и дала подробные инструкции няне, как она должна приехать и поселиться в этом домике. Я сделала все возможное, чтобы никто в нашем околотке не знал о существовании черного ребенка, и потому приказала няньке наблюдать, чтобы Аюси весь день ходила в маске и длинных перчатках. Конечно, можно было бы придумать что-нибудь умнее, но боязнь, что ты случайно узнаешь правду, положительно лишала меня рассудка. Ты первый сообщил мне приятную новость, что в домике кто-то поселился. Весь день я прождала, сгорая от нетерпения поскорее увидеть и расцеловать свое родное дитя, и наконец потихоньку убежала туда ночью, зная, что ты очень крепко спишь. На следующий день ты мог бы все узнать, если бы подчинился моей просьбе подождать еще немного времени. Спустя три дня, когда ты ворвался в дом, няня с ребенком едва успели убежать в лес через черный ход. Теперь ты узнал всю правду, и мне интересно знать, что будет со мной и с моим ребенком?

С этими словами она сжала свои красивые руки и ждала ответа.

Прошло две длинных, томительных минуты, пока Грант Манро первый прервал молчание. Я с удовольствием вспоминаю эту сцену. Он поднял маленькую девочку, крепко поцеловал ее, затем взял под руку свою жену и, не говоря ни слова, повел их обеих к двери.

– Мы гораздо удобнее можем переговорить об этом у себя дома, – сказал он. – Я не считаю себя, Эффи, очень хорошим человеком, но все-таки думаю, что ты смело могла бы мне доверить свою тайну, не прибегая к подобным средствам.

Мы вышли за ним из дома. Подойдя к тропинке, Холмс дернул меня за рукав и шепнул:

– Я думаю, наше присутствие гораздо полезнее будет в Лондоне, чем здесь, в Норбери.

После этого он не проронил ни слова до самой поздней ночи, пока не взял свечу и не отправился в спальню, собираясь ложиться спать.

– Пожалуйста, Ватсон, – сказал он, обернувшись ко мне, – если вы когда-нибудь заметите, что я начинаю слишком много о себе думать, шепните мне на ухо одно только слово: «Норбери», – и я буду вам за это бесконечно благодарен.

Горбун

«Горбун» (The Adventure of the Crooked Man), 1888, Олдершот, графство Хэмпшир (Aldershot, Hampshire)

Как-то летом, несколько месяцев спустя после моей свадьбы, я сидел у себя в кабинете и дремал над каким-то романом, докуривая последнюю трубку. Моя дневная работа была окончена. Жена уже ушла к себе в спальню, а внизу, в передней, прислуга запирала на ночь двери, очевидно, собираясь тоже отправиться спать. Я встал со своего места и только стал выколачивать пепел из трубки, как вдруг в передней раздался отрывистый звонок.

Я посмотрел на часы: было три четверти двенадцатого. Никто из гостей не мог прийти в такой поздний час. «Стало быть, какой-нибудь пациент, – подумал я, – опять придется не спать всю ночь».

Скорчив недовольную гримасу, я спустился вниз в переднюю и открыл дверь. К моему удивлению, вместо пациента на крыльце стоял Шерлок Холмс.

– Здравствуйте, Ватсон, – сказал он. – Надеюсь, вы простите меня за такой поздний визит?

– Заходите, пожалуйста, мой друг.

– У вас такое изумленное лицо, да и неудивительно. Наверно, собирались уже ложиться спать. Гм! Вижу, вы не бросаете холостяцких привычек и продолжаете курить прежний табак! Вас, как всегда, выдает пепел на сюртуке. Взглянув на вас, Ватсон, сразу можно определить, что вы привыкли к форме; никогда вы не сделаетесь настоящим штатским, пока не бросите манеру носить, как в былое время, носовой платок за рукавом сюртука. Вы меня приютите сегодня на ночь?

– С удовольствием.

– Помните, вы говорили когда-то, что для одного у вас всегда найдется место; на вешалке же, вижу, нет чужого платья.

– Пожалуйста, я буду очень рад, если вы останетесь у меня ночевать!

– Спасибо. Очевидно, вам пришлось иметь дело с английским рабочим. Что-то стряслось, не правда ли? Что, у вас водопровод испортился?

– Нет, газ, – ответил я удивленно.

– Вижу следы от гвоздей рабочих башмаков.

– Хотите закусить?

– Нет, спасибо, я уже ужинал в Ватерлоо, а трубку, если позволите, выкурю с удовольствием.

Я подал ему кисет с табаком, он сел в кресло напротив меня и некоторое время курил, не произнося ни слова. Я отлично понимал, что только очень важное дело могло привести ко мне в такой поздний час моего друга, и потому терпеливо ждал, пока он сам не начнет рассказывать, в чем дело.

– Я вижу, вы сегодня были сильно заняты, – сказал он наконец, лукаво глядя на меня.

– Да, вы не ошиблись, – ответил я. – Конечно, вы станете смеяться надо мной, но, откровенно говоря, я не понимаю, откуда вы могли это узнать?

Холмс усмехнулся.

– Милый Ватсон, кажется, пора мне знать ваши привычки. Когда у вас мало пациентов, вы ходите пешком, в противном же случае берете извозчика. Ваши сапоги чисты, и потому я вывел заключение, что вы нашли возможным ездить сегодня к больным на извозчике.

– Превосходно! – воскликнул я.

– И между тем так просто. Это один из массы случаев, когда человек поражает собеседника своей наблюдательностью только потому, что этот последний упустил из виду или не обратил внимания на самую мелкую и пустяшную подробность, на которой тот и основал весь свой дедуктивный вывод.

Для наглядности приведу вам аналогичный пример. Все ваши статьи нравятся читателю и поражают его своей фантазией и изобретательностью в области вымысла, вам же они кажутся самыми простыми и обыкновенными вещами только потому, что у вас в руках находились источники, откуда вы черпали материал для своей статьи, о существовании которых не знает читатель. В данное время я нахожусь в положении этих читателей, потому что держу в своих руках несколько нитей одного из самых странных происшествий, когда-либо взволновавших человеческий мозг; мне недостает еще только одной или двух нитей, чтобы распутать эту странную историю, но ручаюсь вам, Ватсон, я докопаюсь до нее.

При этих словах глаза Холмса заблестели и яркий румянец покрыл его бледные щеки. На минуту поднялась завеса и открыла его пылкую, глубокую натуру, но только на одну минуту.

Когда я взглянул на него еще раз, лицо моего друга уже приняло то обычное холодное выражение абсолютного покоя, за которое так часто называли его автоматом, а не человеком.

– Предстоящая задача обещает быть очень интересной, – продолжал он. – По-моему, она представляет даже исключительный интерес. В общих чертах я уже ознакомился с этим делом и даже успел сделать некоторые заключения. Вы окажете мне большую услугу, если согласитесь поехать вместе со мной.

– Вы знаете, что я ужасно люблю ездить с вами.

– Мне придется завтра ехать в Олдершот. Не будет ли это для вас слишком далеко?

– Надеюсь, Джексон не откажется съездить завтра вместо меня к моим пациентам.

– Отлично. В 11:10 мы должны выехать из Ватерлоо.

– Будьте покойны, я не опоздаю.

– А теперь, если вы не очень устали, я расскажу вам вкратце, что случилось и что предстоит нам сделать.

– Я успел выспаться до вашего прихода и теперь могу сидеть, сколько вам угодно.

– Быть может, вы читали уже в газетах про убийство полковника королевской гвардии Барклая?

– Нет, и не читал, и не слыхал.

– Ну, значит, в городе еще не узнали об этом. Убийство произошло только два дня тому назад. Вот его подробности.

Королевский Мюнстерский полк, где в 117-м батальоне служил полковник Барклай, считается, как вам известно, одним из лучших ирландских полков английской армии. Он отличился еще в Крымской кампании и при восстании сипаев и с тех пор при каждом удобном случае старается поддержать свою славу. Еще до вечера понедельника этим полком командовал Джеймс Барклай, храбрый ветеран, который поступил в него рядовым, отличился во время восстания сипаев и с тех пор блестяще продвигался по службе, пока не сделался командиром того полка, в котором когда-то был простым рядовым.

Полковник Барклай женился еще сержантом на мисс Нэнси Девой, дочери знаменщика того же полка. Конечно, ее простое происхождение немного повредило ему и вызвало много толков среди офицеров этого полка. Но миссис Барклай так сумела себя поставить, что вскоре полковые дамы полюбили ее не менее того, как любили ее мужа офицеры. Надо заметить, что она была необыкновенно красива; даже теперь, несмотря на тридцатилетнюю супружескую жизнь, ее можно назвать изящной и красивой дамой.

В семейной жизни полковник Барклай был, кажется, очень счастлив. Майор Мерфи, к которому я обратился за справками, уверял меня, что он никогда не слышал, чтобы эта супружеская пара когда-либо ссорилась. Хотя в общем было заметно, что полковник Барклай больше любил свою жену, чем она его. Он не мог без нее жить ни одного дня; она же, хотя всегда была ему верна и преданна, внешне не выказывала особенно сильной привязанности. Тем не менее все окружающие считали их образцовой супружеской парой. Судя по их отношениям, никто не мог ожидать такого трагического финала их счастливой на вид совместной жизни.

У полковника Барклая всегда были некоторые странные черты характера. Вообще это был очень гостеприимный и добродушный старый солдат, но иногда бывали моменты, когда он обнаруживал склонность к крайней вспыльчивости и даже к мстительности, хотя последние дурные качества, казалось, никогда не отзывались на его жене. Затем майор Мерфи и пять офицеров этого полка обратили мое внимание еще на одну особенность его характера – на страшно угнетенное состояние духа, которое временами овладевало полковником. Когда на него нападала такая меланхолия, он ходил мрачнее тучи, ни с кем не разговаривал, и улыбка не появлялась на его открытом, приятном лице. Кроме всего этого, он боялся одиночества, особенно в темноте. Эта последняя странность взрослого человека и известного своей храбростью старого солдата всегда служила предметом всяких толков и различных предположений.

Первый батальон этого полка уже много лет стоял в Олдершоте. Женатые офицеры жили на своих квартирах, и полковник Барклай уже давно снимал виллу, называемую Аашин, в полумиле от северного лагеря. Западный фасад этого дома выходил на большую дорогу, которая проходила мимо него на расстоянии семидесяти футов. Весь штат прислуги полковника состоял из кучера и двух горничных. Хозяин, хозяйка и эта прислуга были единственными обитателями Лашина; детей у Барклаев не было, а гости приезжали редко и на ночь никогда не оставались.

Вот что произошло на вилле в злополучный понедельник между девятью и десятью часами вечера.

Миссис Барклай была католичкой, увлекалась благотворительностью и состояла членом Сент– Джорджского общества попечения о бедных детях. В понедельник, в восемь часов вечера, было назначено заседание этого общества, и потому миссис Барклай велела раньше подать обед, чтобы успеть к началу заседания. Кучер уверяет, что, уходя из дома, она очень дружелюбно попрощалась с мужем и обещала скоро вернуться. Затем она зашла за мисс Моррисон, молодой девушкой, живущей на соседней вилле, и они вместе отправились на заседание. Заседание продолжалось сорок минут, и в четверть десятого миссис Барклай вернулась домой, проводив мисс Моррисон до дверей ее дома.

Теперь надо описать тебе расположение комнаты, в которой было совершено убийство. В ней хозяева обыкновенно сидели по утрам. Большие окна и стеклянные двери выходили прямо на лужайку, отделявшую от дома большую дорогу. Эта лужайка, величиной не больше тридцати аршин, была окружена небольшим каменным забором с железной решеткой. Шторы в этой комнате никогда не опускались, потому что по вечерам обыкновенно здесь никто не сидел. Вернувшись домой, миссис Барклай сама зажгла здесь лампу и приказала горничной Джейн Стюарт принести чашку чая, чего раньше никогда не делала. Полковник сидел в столовой, но услышав, что жена вернулась, вошел к ней в комнату. Кучер видел, как он проходил через переднюю и входил в эту комнату. Это был последний раз, как он видел своего господина живым.

Спустя десять минут горничная принесла чай, но, подойдя к комнате, была поражена, услышав первый раз за все свое пребывание у Барклаев, что господа спорят. Она постучала в дверь, но ответа не последовало, тогда она взялась за ручку дверей – дверь оказалась закрытой на ключ изнутри. Прибежав в кухню, она рассказала об этом кучеру и другой горничной и вместе с ними вернулась в переднюю. Спор продолжался, и кучер и обе девушки удостоверяют, что слышны были только два голоса, принадлежащие полковнику и его жене. Барклай произносил слова отрывисто и сдавленным голосом, так что нельзя было разобрать, что он говорил, а миссис Барклай, наоборот, кричала громко. «Ты трус, – повторила она несколько раз. – Что тебе теперь делать? Отдай мне мою жизнь! Я не стану дышать с тобой одним воздухом, жить с тобой одной жизнью! Ты трус, негодяй!» Вслед за этим вдруг раздался ужасный крик мужчины, падение тела и пронзительный крик и стон женщины. Предчувствуя, что в комнате творится что-то недоброе, кучер бросился к двери и хотел было ее выломать. Но дверь не поддавалась, а горничные были так перепуганы, что не могли помочь ему. Тогда кучера осенила мысль выбежать на двор и проникнуть в комнату через стеклянную дверь. Так он и сделал. Одна половина большого французского окна была открыта, что не внушило подозрения, принимая во внимание теплый вечер и летнюю пору. Он без затруднения проник в комнату. Глазам его представилась следующая картина: его госпожа перестала стонать и лежала в бессознательном состоянии на кушетке; ноги полковника лежали на стуле, голова же на полу, в луже собственной крови, около угла камина.

Первое, что пришло в голову кучера, когда он увидел, что ничем не может помочь своему бедному хозяину, было открыть дверь. Но тут он встретил непредвиденное затруднение. Ключа в дверях не было, и как он ни искал в комнате, нигде его не мог найти. Тогда он тем же путем через окно вышел из комнаты, чтобы дать знать полиции и позвать доктора. Миссис Барклай, которую, конечно, все подозревали в убийстве мужа, была перенесена в бессознательном состоянии в свою комнату. Тело же полковника положили на кушетку и составили протокол.

Старый воин умер от рваной раны, нанесенной ему в затылочную часть головы каким-то тупым орудием. Какого рода это тупое орудие, определить было нетрудно, так как оно валялось тут же, на полу около тела. Это был изогнутый нож, сделанный из очень твердого дерева, с костяной ручкой. У полковника была большая коллекция различного рода оружия, собранная им во всех странах, где ему приходилось воевать или ездить по делам службы. Должно быть, и этот нож был в числе его трофеев. Опрошенные слуги уверяли, что никогда раньше не видали у полковника подобного оружия, но этому нельзя придавать большого значения, потому что они могли и не заметить его среди массы редких вещей, находящихся в доме. Кроме этого, ничего особенно важного не было замечено полицией; одно только обстоятельство поражало всех: ни у миссис Барклай, ни у полковника и нигде в целом доме не могли найти ключа, которым была закрыта дверь изнутри до совершения преступления. Чтобы открыть дверь, пришлось в конце концов позвать слесаря из Олдершота.

Вот в каком положении находилось дело, Ватсон, пока я не приехал по просьбе майора Мерфи во вторник утром, чтобы помочь розыскам полиции. Вы согласитесь со мной, что это дело даже в том виде, как я его вам рассказал, представляет большой интерес, но мои собственные розыски на месте преступления убедили меня, что оно гораздо интереснее, чем кажется с первого раза.

Я начал с того, что опросил еще раз прислугу, но она ничего нового мне не рассказала. Одну только интересную подробность припомнила горничная Джейн Стюарт. Вы помните, что она, услышав спор, спустилась в кухню и привела с собой остальную прислугу. Она говорила, что когда в первый раз подошла к двери, господа говорили такими сдавленными голосами, что невозможно было разобрать ни одного слова. Когда же я стал настаивать, чтобы она припомнила, что говорили господа, то она призналась, что слышала дважды произнесенное госпожой имя Дэвид. Это обстоятельство хоть немножко объясняет нам причину спора. Если вы помните, имя полковника – Джеймс.

Затем нельзя упускать из виду еще одно обстоятельство. На полицию и даже на слуг произвело ужасное впечатление лицо полковника. Трудно себе представить, чтобы лицо храброго воина могло носить отпечаток такого смертельного ужаса и страха. Не может быть сомнения, что он уже раньше предвидел свою судьбу, и потому находился под впечатлением ужасного страха. В одном я согласен с предположением полиции: он не мог бы так испугаться, если бы видел желание жены убить его. Но, хотя рана и была нанесена ему в затылочную часть головы, он мог, желая избежать удара, как раз в это время повернуть голову. У жены полковника началось воспаление мозга, и потому узнать от нее ничего нельзя, так как она лежит без памяти.

От полиции я узнал, что мисс Моррисон, которая ходила на заседание, отказалась объяснить причину, почему миссис Барклай вернулась домой в дурном расположении духа.

Много трубок выкурил я, Ватсон, обдумывая все эти факты и стараясь восстановить истину. Не может быть сомнения, что преступление откроется само собой, как только выяснится, куда исчез ключ от дверей. В комнате его нет, следовательно, его кто-то унес. Ни полковник, ни его жена не могли унести с собой ключ, это совершенно ясно, следовательно, в комнате было какое-то третье лицо. А это третье лицо могло свободно проникнуть и уйти из комнаты через открытое окно. Я был убежден, что тщательное исследование комнаты и лужайки около дома откроет мне следы этой таинственной особы. Вы знаете мой метод, Ватсон. Ни одна пядь земли не осталась не исследованной мной, и в конце концов я открыл следы, хотя, признаться, совсем не такие, каких ожидал. На основании этих исследований я пришел к заключению, что в комнате действительно был посторонний человек, прошедший через лужайку со стороны дороги. Я нашел несколько ясных следов человеческих ног, один на самой дороге, в том месте, где он перелезал через низкий забор, два – на лужайке и два самых ясных следа – на земле под самым окном. Очевидно, этот человек быстро перебежал через лужайку, потому что носки его ног гораздо больше углублялись в землю, чем пятки. Но это меня нисколько не удивило, так как я ожидал найти его следы; гораздо больше поразил меня и заставил поломать голову его спутник.

– Его спутник?

Холмс вынул из кармана сложенный лист тонкой бумаги и осторожно развернул его на колене.

– Что вы скажете об этом? – продолжал он, подавая мне бумагу.

На бумаге были нарисованы следы какого-то маленького животного. Всего было пять отпечатков ног с длинными когтями, каждый след величиной приблизительно с десертную ложку.

– Это собака, – сказал я.

– Разве вы слышали когда-нибудь, чтобы собака бегала по занавескам? А я нашел следы этого странного животного на занавесках.

– Что же тогда, обезьяна?

– Но это не след обезьяны.

– Что же тогда это может быть?

– Ни собака, ни обезьяна, ни кошка и никакое другое родственное им животное. Я пробовал определить, что это за животное, при помощи измерений. Вы видите, что расстояние между передними и задними лапами не больше пятнадцати дюймов. Если прибавить к этому длину шеи и головы, то получится животное длиной не меньше двух футов, а может быть, и больше, если у него есть хвост. Произведем еще одно измерение. Животное двигалось, и потому у нас есть длина его шага. Во всяком случае длина его не больше трех футов. На этом основании мы можем вообразить себе животное с длинным туловищем и коротенькими лапами. Жалко, что оно не соблаговолило оставить нам хоть маленький клочок своей шерсти. Ко всему этому надо прибавить, что оно ползает по занавескам и принадлежит к разряду плотоядных.

– Откуда вы знаете, что оно плотоядное?

– Высоко на стене висела клетка с канарейкой, и это животное вскарабкалось по занавеске, чтобы достать птицу.

– Какое же, по вашему мнению, это животное?

– О, если бы я мог ответить вам на этот вопрос, я бы знал, кто убил полковника Барклая. Одно могу вам сказать, что это животное похоже на куницу и, может быть, даже немножко больше ее.

– Но какое оно имеет отношение к преступлению?

– Пока это еще неизвестно, хотя мы и гак уже очень много знаем. Нам известно, что какой-то человек стоял на дороге и был свидетелем ссоры между супругами Барклай, потому что шторы не были спущены и окно было открыто. Мы знаем также, что он перебежал через лужайку и проник в комнату в сопровождении странного животного, и предполагаем, что он либо убил полковника, либо полковник, что весьма вероятно, при виде его так испугался, что упал и разбил себе голову об угол камина. Непонятно одно обстоятельство: зачем было этому человеку уносить с собой ключ.

– По-моему, ваши наблюдения и выводы сделали это преступление еще более таинственным и запутанным.

– Согласен с вами, но это только доказало мне, что дело гораздо труднее, чем оно казалось с первого взгляда, и навело на мысль, что я неправильно взялся за дело и что надо рассматривать его с другой точки зрения. Но, право, Ватсон, я задерживаю вас. Ложитесь спать, а завтра по дороге в Олдершот я успею рассказать вам остальное.

– Благодарю покорно! Вы остановились на самом интересном месте. Нет уж, досказывайте до конца.

– Миссис Барклай ушла из дома в половине восьмого в хорошем расположении духа. Она никогда вообще не была слишком нежна со своим супругом, но, уходя из дома, как уверяет кучер, она не была с ним в ссоре. Вернувшись домой, она первым делом прошла в комнату, где меньше всего могла рассчитывать встретить своего мужа, и потребовала чаю, что обыкновенно делают взволнованные чем-нибудь женщины, и наконец, когда в комнату к ней вошел полковник, сейчас же стала с ним ссориться. Очевидно, в промежуток времени между половиной восьмого и девятью часами случилось что-то, что восстановило ее против мужа. Но все это время с ней неотступно была мисс Моррисон. Очевидно, эта девушка знает, но скрывает, что случилось в эти полтора часа.

Сначала я думал, что, может быть, старый солдат стал втихомолку ухаживать за молодой девушкой и что та в порыве откровенности призналась его жене. Этим вполне можно было бы объяснить дурное расположение миссис Барклай, а также нежелание мисс Моррисон рассказать всю правду. Но такое предположение само собой рушилось, когда я вспомнил, что миссис Барклай упоминала про какого-то Дэвида; к тому же полковник так любил свою жену, что наверняка ни за кем не стал бы ухаживать. Нелегко было разобраться в этой путанице; тем не менее, я совершенно отбросил мысль, что между полковником и мисс Моррисон существовала какая-нибудь тайная связь, но еще больше прежнего пришел к убеждению, что мисс Моррисон должна знать, почему миссис Барклай вдруг так переменилась к своему мужу. Поэтому я принялся за мисс Моррисон, рассказал ей свои догадки и предупредил, что больше всех подозревают в преступлении миссис Барклай, и потому, если она, мисс Моррисон, не захочет рассказать всю правду и прояснить дело, ее подруга очутится на скамье подсудимых.

Мисс Моррисон – маленькое эфирное создание с робкими глазами и белокурыми волосами, вопреки моим ожиданиям, оказалась девушкой довольно проницательной и рассудительной. Прежде чем ответить, она подумала некоторое время, потом повернула ко мне свое лицо, по которому я сразу догадался, что она на что-то решилась, и рассказала мне поистине замечательную вещь. Передаю вам дословно ее слова: «Я обещала своей подруге никому не говорить о том, что видела и слышала, и хотела свято исполнить свое обещание. Но теперь, когда она сама больна и не может оправдаться, и когда, как вы говорите, я могу спасти ее или, по крайней мере, снять с нее позорное пятно подозрения, я считаю себя свободной от обещания. Извольте, я расскажу вам, что случилось в понедельник вечером.

Заседание кончилось около трех четвертей девятого, и мы возвращались домой, проходя по довольно пустынной Хадсон-стрит, освещенной одним только фонарем с левой стороны. Поравнявшись с фонарем, я увидела какого-то сгорбленного человека, который шел нам навстречу, как мне показалось, с ящиком за плечами. Сначала он произвел на меня впечатление ужасного урода-калеки, потому что шел опустив голову, согнувшись в три погибели и едва волоча свои согнутые в коленях ноги. Когда мы проходили мимо него, он поднял голову и взглянул на нас как раз в тот момент, когда свет от фонаря осветил наши лица. Вдруг он остановился и вскрикнул нечеловеческим голосом: «Боже мой, это Нэнси!» Миссис Барклай побледнела как полотно и, наверно, упала бы на мостовую, если бы ее не подхватило это безобразное создание. Я хотела позвать полицию, но она, к великому моему удивлению, стала с ним очень мирно беседовать.

– Я думала, ты умер тридцать лет тому назад, – сказала она дрожащим голосом.

– Я и умер, – ответил он, но надо было слышать, каким ужасным тоном произнесены были эти слова. У него очень темный цвет лица, но глаза его горели таким зловещим огнем, что я до сих пор вижу их во сне. В его волосах и усах пробивается порядочная седина, а все лицо покрыто морщинами и как-то сморщено, словно печеное яблоко.

– Пожалуйста, иди вперед, – попросила меня миссис Барклай, – мне надо сказать этому человеку несколько слов. Не бойся, он ничего мне не сделает.

Она старалась скрыть свое волнение, но ее выдавала смертельная бледность и дрожащие губы.

Я исполнила ее просьбу, и они шли несколько минут рядом, о чем-то разговаривая. Затем она быстро пошла рядом со мной, а он остался под фонарем, неистово потрясая своим жилистым кулаком. До самого дома она не проронила ни одного слова, только, прощаясь со мной у дверей, взяла меня за руку и просила никому не рассказывать о случившемся.

– Это мой старый знакомый, снова вернувшийся в мир, – сказала она.

Я обещала исполнить ее просьбу, она поцеловала меня, и с тех пор я ее больше не видела. Вот все, что мне известно; молчала же я до сих пор только потому, что не подозревала, какая опасность угрожает моей подруге».

Этот чистосердечный рассказ девушки послужил для меня, Ватсон, искрой, осветившей темноту. Все отдельные факты, не имевшие до сего времени связи, сгруппировались в одно целое и дали мне ясное представление о загадочном происшествии. Естественно, прежде всего надо было найти того человека, который произвел такое впечатление на миссис Барклай, а это нетрудно было сделать в Олдершоте, где штатских весьма ограниченное количество. Целый день я провел в поисках и к вечеру, то есть сегодня к вечеру, нашел его. И даже узнал, что его зовут Генри Вуд и что живет он на той же улице, где встретил дам. Здесь он поселился всего только пять дней тому назад. Назвав себя квартирмейстером, я выведал от хозяйки много интересного. По профессии этот человек маг, фокусник и актер, дающий по вечерам представления в ресторанах. Он всегда носит с собой в ящике какое-то существо, о котором хозяйка не могла вспомнить без содрогания, потому что никогда ничего подобного не видела. Она рассказала мне, что Генри Вуд пользуется иногда своим питомцем для представлений. Затем хозяйка удивлялась, как может этот человек жить на свете с такими искривленными и изломанными конечностями. Иногда он говорил на каком-то странном языке, а последние ночи все время плакал и стонал. В деньгах он, кажется, не нуждается, а последний раз заплатил ей за квартиру какой-то странной монетой, похожей, по ее мнению, на старый гульден. Я попросил ее показать мне эту монету, что она и сделала. Это оказалась индийская рупия.

Теперь, мой друг, вы знаете, в каком положении находится дело и что еще остается сделать. Не может быть сомнения, что он последовал за дамами, видел через окно, как спорили муж с женой, и влез в комнату, причем его животное выскочило из ящика. Но этого мало; нам интересно знать, что случилось в комнате, а рассказать про это может только он один.

– Что же, вы хотите расспросить его об этом?

– Конечно, но это надо сделать при свидетелях.

– Хотите, чтобы я был свидетелем?

– Обязательно. Если он откровенно признается – отлично; в противном случае придется дать знать полиции и арестовать его.

– Но застанем ли мы его дома?

– Будьте благонадежны, я принял все меры предосторожности. Один из моих мальчиков бережет его как зеницу ока и последует за ним, куда бы он ни пошел. Мы, наверно, найдем его завтра на Хадсон-стрит. А пока удерживать вас дольше было бы преступлением с моей стороны, – идите спать. До свидания!

На следующий день в полдень мы уже были на месте преступления и потом вместе с Шерлоком Холмсом шли по направлению к Хадсон-стрит. Несмотря на замечательную способность моего друга скрывать свои чувства и внутреннее волнение, от меня не укрылось его сильное возбуждение; я же во всех таких экскурсиях, если, конечно, мой приятель удостаивал меня брать с собой, испытывал не то спортивное, не то нравственное удовольствие и восторг.

– Вот эта улица, – сказал он, поворачивая направо, – а вот и Симпсон идет с рапортом.

– Он дома, мистер Холмс, – сообщил маленький беспризорник, подбегая к нам.

– Молодец, Симпсон! – ответил Холмс, поглаживая мальчика по голове. – Пойдемте, Ватсон. В этом доме он живет.

Затем мой друг послал через хозяйку свою карточку и велел сказать Вуду, что желает его видеть по очень важному делу. Минуту спустя мы стояли перед интересовавшим нас человеком, который, несмотря на теплую погоду, сидел перед пылающим камином. В комнате было жарко и душно. Он сидел на стуле, поджав под себя ноги и согнувшись в три погибели. В общем он производил впечатление страшного урода, но его лицо, обращенное к нам, хотя и покрытое морщинами и шрамами, носило следы замечательной красоты. Он подозрительно посмотрел на нас своими желтоватыми блестящими глазами и, не говоря ни слова и даже не вставая, пододвинул нам два стула.

– Кажется, вы недавно приехали из Индии, мистер Генри Вуд? – спросил любезно Холмс. – Я пришел, чтобы узнать от вас подробности смерти полковника Барклая.

– Странное дело, что я могу знать?

– Видите ли, если дело не выяснится, ваша старая знакомая миссис Барклай будет осуждена на смерть.

Человек вздрогнул.

– Я не знаю вас, – заговорил он торопливо, – не знаю также, зачем вам знать то, что вы хотите узнать от меня. Можете ли вы поклясться в том, что сказали правду?

– Уверяю вас, полиция только ожидает, чтобы она пришла в сознание, и сейчас же арестует ее.

– Боже мой! И вы тоже служите в полиции?

– Нет.

– Какое же вам в таком случае до этого дело?

– Долг каждого порядочного человека – восстановить истину и защитить невиновного.

– Даю вам слово, что она не совершала преступления.

– В таком случае вы виновны в убийстве полковника?

– Нет, и я не виновен.

– Кто же тогда, по-вашему, убил полковника Джеймса Барклая?

– Его убило Провидение. Но откровенно вам говорю, что я шел туда с намерением убить его. Если бы его не убила собственная совесть, я взял бы на душу грех и убил бы его, как собаку. Хотите знать, как было дело? Я не нахожу нужным скрывать что-либо, потому что для меня в этом нет ничего позорного.

Придется сделать маленькое отступление. Вы видите меня теперь со сгорбленной спиной, с переломанными ребрами, но было время, когда ефрейтор Генри Вуд был самый красивый солдат в 117-м батальоне. Мы стояли тогда в Индии, в местечке Бхурти, и жили в казармах. В том же батальоне служил умерший третьего дня сержант Барклай. У нашего знаменщика была дочь Нэнси Девой, красивейшая девушка в мире. Два человека были влюблены в нее, но она любила только одного из них. Посмотрев на бедного, несчастного урода, греющегося у камина, вы, конечно, станете смеяться, если вам сказать, что человек, в которого влюбилась эта очаровательная женщина, был я.

Но, несмотря на то, что она любила меня, отец ее хотел, чтобы она вышла замуж за Барклая. Я был ветреный молодой человек, а он был очень воспитанный, сдержанный и, главное, скоро должен был быть произведен в офицеры. Но я добился бы ее руки, если бы вдруг не разразилось восстание, которое перевернуло всю страну вверх дном.

Наш полк, одна батарея и много простых граждан, детей и женщин, были осаждены в Бхурти. Десять тысяч мятежников окружали нас и сторожили, как хитрые терьеры клетку с крысой. Две недели мы выдерживали осаду. Наконец весь запас воды истощился, и у нас оставалось единственное средство спастись – дать знать генералу Нейлу, который со своей колонной двигался на север страны. Пробиться через толпу мятежников мы не могли с массой женщин и детей, и потому я предложил пробраться ночью через лагерь бунтовщиков и дать знать генералу Нейлу об угрожающей нам опасности. Конечно, мое предложение было принято с радостью, и я пошел к сержанту

Барклаю, так как он лучше всех знал страну и потому мог дать мне полезный совет. Он начертил мне путь, по которому можно было пройти незамеченным через ряды неприятелей, и в тот же вечер в десять часов я отправился в опасную экспедицию. Удачный исход этого путешествия мог спасти тысячи жизней, но, уходя, я думал только об одной.

Мой путь лежал по высохшему руслу ручья, которое должно было, как мы надеялись, скрыть меня от неприятельских караулов. Но едва я успел пройти небольшой отрезок пути, как на меня напали шесть человек, очевидно, поджидавших меня здесь. В один момент я был повержен на землю ловким ударом по голове и связан по рукам и ногам. Но этот удар в голову был не так чувствителен для меня, как удар в сердце. Из разговора схвативших меня людей я мог вывести заключение, что меня выдал врагам через своего туземного слугу сержант Барклай. Потому-то он так любезно и предложил мне начертить путь, по которому я могу незаметно пройти через вражеский лагерь.

Впрочем, об этом не стоит много распространяться. Вы сами понимаете, насколько был виноват предо мною полковник Барклай. На следующий день подоспел генерал Нейл и освободил Бхурти, но враги увели меня в глубь страны. Много лет прошло с тех пор, пока мне удалось снова увидеть белые лица. Меня ужасно мучили и истязали; я пробовал бежать, но меня поймали и опять мучили. В каком виде они оставили меня, красноречиво свидетельствует мое тело. Некоторые из моих мучителей потом бежали в Непал и захватили меня с собой, а затем перевезли дальше на север.

Вскоре какие-то горные жители напали на моих мучителей и убили их; таким образом я освободился от одного рабства для того, чтобы попасть в другое. Но отсюда я скоро бежал и вместо того, чтобы идти на юг, пошел на север, в Афганистан. Здесь я скитался много лет и наконец вернулся в Пенджаб, где жил среди туземцев, зарабатывая деньги тем, что показывал различные фокусы. Что за радость мне была возвращаться в Англию или даже к своим товарищам таким уродом? Даже жажда мести не могла заставить меня решиться на возвращение домой. Я предпочитал, чтобы Нэнси и мои товарищи по оружию думали, что Генри Вуд умер сильным, чем видели его живым, но похожим на какую-то обезьяну. Они не сомневались в моей смерти, и я очень радовался этому обстоятельству. Я слышал, что Нэнси вышла замуж за Барклая и что он быстро продвинулся по службе, но даже и это печальное известие не могло заставить меня обнаружить свое существование.

Но когда я состарился, меня стало тянуть на родину. Много лет я мечтал о светло-зеленых полях и холмах милой Англии. Наконец я решился повидать ее еще раз перед смертью. У меня было достаточно денег, чтобы перебраться сюда, а потом я намеревался жить в местности, где стоят полки, и думал зарабатывать деньги, показывая солдатам разные фокусы. Я сам вышел из солдатской среды и потому хорошо изучил их вкусы.

– Ваш рассказ очень заинтересовал меня, – сказал Шерлок Холмс. – Как вы встретились с миссис Барклай и в каких вы были с ней отношениях, я уже знаю. Конечно, вы последовали за ней и слышали с дороги, как она спорила со своим мужем и упрекала его за вас. Тут вы не выдержали, перебежали через лужайку и вскочили в комнату.

– Совершенно верно, сэр. Он сразу узнал меня, но никогда раньше я не видел, чтобы лицо человека могло так страшно исказиться от ужаса. Он упал и ударился головой о железную решетку камина, хотя смерть последовала еще до его падения. Я прочел ее на его лице так же ясно, как сейчас вижу вас. Один мой взгляд, подобно пуле, пронзил его сердце.

– Ну, а потом?

– Потом Нэнси упала в обморок, я взял из ее рук ключ от дверей, так как хотел открыть их и позвать кого-нибудь на помощь. Но потом сообразил, что лучше уйти и оставить их одних, чтобы не возбудить против себя подозрения. В это время я заметил, что мой Тедди сидел на занавеске; я машинально сунул ключ в карман, поймал его, посадил в коробку и второпях уронил свой нож, который не стал даже поднимать, и как можно скорее убежал из комнаты.

– Кто это Тедди? – спросил Холмс.

Вместо ответа Генри Вуд перегнулся, открыл крышку ящика, откуда моментально выскочил прелестный красно-коричневый грациозный зверек, с длинным тоненьким носиком, с куньими лапами и прелестными красными глазками.

– Это же мангуста! – воскликнул я.

– Да, одни называют его ихневмоном, а другие – фараоновой мышью, – ответил 1енри Вуд. – Он отлично ловит змей; у меня есть здесь одна змея, и Тедди помогает мне веселить публику в ресторанах и зарабатывать деньги. Вот и вся история, сударь.

– Спасибо, мы попросим вас повторить ее еще раз, если это понадобится для оправдания миссис Барклай.

– Конечно, я приду тогда, но, повторяю, только в том случае, если это нужно будет для ее спасения.

– Вы правы. Хотя Барклай и сделал вам очень много вреда, все-таки не стоит разглашать эту скандальную историю про мертвого человека. Вы достаточно удовлетворены сознанием, что этого человека всю жизнь до самой смерти мучили страшные угрызения совести. А, вот и майор Мерфи переходит через улицу. Прощайте, Вуд. Надо узнать, не случилось ли со вчерашнего дня чего-нибудь нового.

Мы нагнали майора Мерфи, когда он поворачивал за угол.

– А, Холмс! – сказал он. – Надеюсь, вы уже знаете, что мы совершенно напрасно тревожили полицию?

– Как так?

– Да очень просто. Врачи пришли к заключению, что смерть полковника последовала от разрыва сердца.

– Еще бы, проще и быть ничего не может, – сказал Холмс, улыбаясь. – Пойдемте, Ватсон, я думаю, нам нечего теперь делать в Олдершоте.

– Не понимаю одной только вещи, – заметил я, когда мы шли на станцию, – имя мужа миссис Барклай Джеймс, другого звали Генри, почему же она произносила имя Дэвида?

– Это доказывает, Ватсон, что я не такой идеальный наблюдатель, каким вы меня считаете. Очевидно, она произносила это имя в виде упрека.

– Упрека?

– Да, Дэвид много грешил и однажды взял на душу такой же тяжкий грех, как и сержант Джеймс Барклай. Вы помните историю Урии и Вирсавии? Хотя я плохо знаю Ветхий Завет, тем не менее эту историю, насколько мне помнится, вы можете найти в первой или во второй Книге Самуила.

Греческий переводчик

«Греческий переводчик» (The Adventure of the Greek Interpreter), около 1888, Лондон (London)

Мне никогда не приходилось слышать за все время моего продолжительного близкого знакомства с Шерлоком Холмсом, чтобы он упомянул о своих родных. Он редко говорил и о своей молодости. Эта сдержанность с его стороны увеличивала несколько сверхъестественное впечатление, которое он производил на меня, до такой степени, что иногда я начинал смотреть на него, как на феномен в своем роде, как на ум без сердца, как на существо, настолько же лишенное всякого человеческого чувства симпатии, любви, насколько выдающееся по уму. Его равнодушие к женщинам и нелюбовь к новым знакомствам составляли типичную особенность его спокойного характера, не более, однако, чем его полное молчание относительно своих родных. Я пришел к убеждению, что он сирота, у которого умерли все родственники, как вдруг в одно прекрасное утро он, к полному моему изумлению, заговорил со мной о своем брате.

Это было летом, после вечернего чая, во время отрывочного, бессвязного разговора, в котором мы от клубов и причин изменения наклона эклиптики перешли, наконец, к вопросу об атавизме и наследственных способностях. Предметом нашего спора был вопрос о том, насколько каждая способность известной личности унаследуется от предков и насколько зависит от воспитания в раннем возрасте.

– Что касается вас лично, – сказал я, – из всего того, что вы рассказали мне, очевидно, что вашим даром наблюдательности и замечательной способностью к быстрым выводам вы обязаны только своей систематической подготовке.

– До некоторой степени да, – задумчиво ответил Холмс. – Мои предки были помещики, которые, как мне кажется, вели образ жизни, свойственный их сословию. Но тем не менее, должно быть, эти способности в крови у меня. Может быть, я унаследовал их от бабушки, сестры французского художника Верне. Художественные задатки выливаются иногда в самые странные формы.

– Но почему вы знаете, что ваши способности вами унаследованы?

– Потому что мой брат Майкрофт одарен ими в еще большей степени, чем я.

Это было совершенной новостью для меня. Если в Англии существует еще один человек, одаренный такими необыкновенными способностями, то почему о нем не знает ни полиция, ни публика? Я задал этот вопрос моему приятелю, намекнув при этом, что он только из скромности признает брата выше себя. Холмс засмеялся.

– Дорогой Ватсон, я не разделяю мнения тех, кто считает скромность добродетелью, – сказал он. – Для логического ума все вещи должны быть такими, каковы они на самом деле, а ценить себя ниже того, что стоишь, такое же отклонение от истины, как и преувеличивать свои достоинства. Поэтому если я говорю, что Майкрофт одарен наблюдательной способностью в большей степени, чем я, то можете быть уверены, что это точная, непреложная истина.

– Он моложе вас?

– На семь лет старше.

– Как же случилось, что он неизвестен?

– О, он очень известен в своем кругу.

– В каком же?

– Да например, в клубе Диогена.

Я никогда не слыхал об этом учреждении, и, должно быть, это отразилось на моем лице, потому что Шерлок Холмс вынул из кармана часы и сказал:

– Клуб Диогена – страннейший из клубов Лондона, а Майкрофт самый странный из людей. Он ежедневно бывает в клубе от трех четвертей пятого до без двадцати минут восемь. Теперь шесть, и если желаете пройтись в такой прекрасный вечер, то я буду рад показать вам две лондонские диковинки.

Пять минут спустя мы уже шли по улице к Риджент-серкус.

– Вы удивляетесь, что Майкрофт не пользуется своим даром, чтобы стать сыщиком, – сказал мой приятель. – Он не способен к этому занятию.

– Но мне показалось, что вы сказали…

– Я сказал, что он обладает большей наблюдательностью и способностью делать выводы, чем я. Если бы искусство сыщика ограничивалось рассуждениями в кресле, то мой брат был бы величайшим в мире деятелем в области раскрытия преступлений. Но у него нет ни трудолюбия, ни энергии. Он не двинется с места, чтобы проверить свои рассуждения, и готов скорее признать себя неправым, чем потревожить себя, доказывая свою правоту. Много раз я обращался к нему в затруднительных случаях, и предлгаемые им объяснения всегда оказывались верными. А между тем он совершенно неспособен выяснить практическую сторону дела, которой надо заняться, прежде чем дело попадет в суд.

– Следовательно, это не его профессия?

– Нет. То, что мне доставляет средства к жизни, – для него только развлечение дилетанта. У него необыкновенная способность разбираться в цифрах, и он проверяет отчеты во многих правительственных учреждениях. Майкрофт живет в Пэлл-Мэлл и каждое утро ходит в Уайтхолл, а вечером возвращается оттуда. Из года в год он не делает иных прогулок и нигде не бывает, за исключением клуба Диогена, помещающегося как раз напротив его квартиры.

– Это название совершенно не знакомо мне.

– Весьма вероятно. В Лондоне, как вам известно, много людей, которые избегают общества или по застенчивости, или по нелюдимости. А между тем они не против того, чтобы почитать новые журналы и газеты, сидя в удобных креслах. Вот для людей подобного рода и устроен клуб Диогена, к членам которого принадлежат самые нелюдимые и необщительные люди в Лондоне. Никто не должен обращать ни малейшего внимания на другого. Нигде, за исключением приемной комнаты, не разрешается разговаривать, троекратное нарушение этого правила, доведенное до сведения правления, ведет к исключению виновного из числа членов. Брат был одним из основателей этого клуба, и я сам нахожу, что посещение его очень успокоительно действует на нервы.

Разговаривая, мы дошли до Пэлл-Мэлл со стороны Сент– Джеймс. Шерлок Холмс остановился у одного из подъездов и, сделав мне знак молчать, провел меня в переднюю. Через стеклянную перегородку я увидел большую роскошную комнату, где за газетами сидело много людей, каждый в своем уголке. Холмс ввел меня в маленькую комнату, где оставил меня, и через минуту вернулся с незнакомым мне человеком, в котором я сразу узнал его брата.

Майкрофт Холмс был гораздо выше и плотнее Шерлока. Он был положительно толст, но его лицо, хотя и массивное, носило следы того же проницательного выражения, которым так отличалось лицо его брата. Глаза, особенного водянистого светло-серого цвета, казалось, всегда смотрели тем взглядом, как бы проникающим куда-то в пространство, в глубину, какой я замечал у Шерлока только тогда, когда он напрягал все свои умственные способности.

– Рад познакомиться с вами, сэр, – сказал он, протягивая широкую, плоскую, как ласта тюленя, руку. – С тех пор как вы стали писать о Шерлоке, я со всех сторон только и слышу о нем. Между прочим, Шерлок, я думал, что ты зайдешь ко мне на той неделе, чтобы посоветоваться об истории в замке. Я думал, что, может быть, она окажется несколько трудноватой для тебя.

– Нет, я справился с ней, – улыбаясь, ответил мой приятель.

– Конечно, это Адамс?

– Да, Адамс.

– Я был уверен в этом с самого начала.

Братья сели у окна.

– Самое удобное место для каждого, кто желает изучать человечество, – сказал Майкрофт. – Взгляните, что за чудные типы! Например, вот хоть эти двое людей, направляющиеся к нам.

– Один – маркёр, а другой?

– Вот именно. Как ты думаешь, кто другой?

Незнакомцы остановились перед окном. Несколько меловых пятен на кармане жилета одного из них были единственными указаниями на его близость к бильярду, насколько я мог заметить. Другой был смуглый человек в сдвинутой на затылок шляпе и с несколькими свертками под мышкой.

– Должно быть, бывший военный, – сказал Шерлок. – И только что вышедший в отставку.

– По-моему, служил в Индии.

– Офицер в отставке.

– Думаю – артиллерист, – сказал Шерлок.

– И вдовец.

– Но имеет ребенка.

– Ребят, мой милый, ребят.

– Ну, уж это слишком, – смеясь, заметил я.

– Несомненно, нетрудно угадать, что человек такой выправки, очевидно привыкший повелевать, с таким загорелым лицом – военный, недавно вернувшийся из Индии, – ответил Холмс.

– Что он недавно оставил службу, видно из того, что он еще носит военные сапоги, – заметил Майкрофт.

– Походка у него не кавалериста, а между тем он носил фуражку набок, что видно по более светлой коже на одной стороне лба. Для сапера он слишком тяжеловесен. Он артиллерист.

– Потом траурный костюм указывает на то, что он потерял кого-то очень близкого. То, что он сам делает покупки, указывает на то, что он лишился жены. Вы видите, он покупает детские вещи. По погремушке можно заключить, что у него есть очень маленький ребенок. Жена, вероятно, умерла при родах. Книга с картинками под мышкой указывает на то, что ему приходится заботиться еще о другом ребенке.

Я начал понимать, почему мой приятель говорит, что его брат обладает еще большими способностями, чем он. Шерлок взглянул на меня и улыбнулся. Майкрофт взял щепотку табака из черепаховой табакерки и смахнул крошки с сюртука большим шелковым платком.

– Между прочим, Шерлок, – сказал он, – у меня есть нечто, как раз по сердцу тебе, – очень странное дело, о котором меня просили высказать свое мнение. У меня не хватило энергии заняться им как следует, но оно дало мне основание для очень интересных предположений. Если хочешь выслушать факты…

– С удовольствием, дорогой Майкрофт.

Майкрофт написал несколько слов на листке, вырванном из записной книжки, позвонил и отдал записку вошедшему лакею.

– Я попросил мистера Меласа зайти сюда, – сказал Майкрофк – Он живет над моей квартирой, и я немного знаком с ним. Вот почему он и обратился ко мне в своем затруднительном положении. Мистер Мелас – грек по происхождению и замечательный лингвист. Он зарабатывает себе на жизнь частично в качестве переводчика в судебных местах, а частично состоя проводником при богатых путешественниках с востока, останавливающихся в отелях Нортумберленд-авеню.

Через несколько минут к нам вошел маленький толстый человек. Оливковое лицо и черные как уголь волосы ясно выдавали его южное происхождение, хотя по разговору его можно было принять за образованного англичанина. Он пожал руку Шерлоку Холмсу, и его темные глаза заблестели от удовольствия, когда он узнал, что этот специалист желает выслушать его историю.

– Я не предполагаю, чтобы полиция поверила мне… честное слово, не предполагаю, – сказал он жалобным голосом. – Только потому, что им не приходилось слышать ничего подобного, они думают, что этого и быть не может. Но я не успокоюсь, пока не узнаю, что стало с тем беднягой с пластырем на лице.

– Я вас слушаю, – проговорил Шерлок Холмс.

– Сегодня среда, – начал мистер Мелас, – ну, так это случилось в понедельник ночью… понимаете, только два дня тому назад. Я – переводчик, как, вероятно, уже сказал вам мой сосед. Я перевожу на разные языки, но так как я грек по происхождению и ношу греческую фамилию, то больше всего имею дело с этим языком. В продолжение многих лет я состою главным переводчиком с греческого языка в Лондоне, и мое имя хорошо известно во всех отелях.

Довольно часто случается, что за мной присылают в самое неподходящее время, в случаях каких-либо приключений с иностранцами или когда приехавшие с поздними поездами путешественники нуждаются в моих услугах. Поэтому я нисколько не удивился, когда в понедельник ночью ко мне явился некий мистер Латимер, очень элегантный молодой человек, и попросил меня поехать с ним в ожидавшем его кэбе.

К нему приехал по делу один приятель грек, говорил он, и так как он разговаривает только на своем языке, то и понадобились услуги переводчика. Из его слов я понял, что дом его находится недалеко, в Кенсингтоне.

Казалось, он очень торопился и, как только мы вышли на улицу, поспешно втолкнул меня в кэб.

Я сказал «в кэб», но скоро мне показалось, что я очутился в карете. Во всяком случае, экипаж был обширнее обыкновенного четырехколесного лондонского орудия пытки, а обивка, хотя потрепанная, была из дорогой материи. Мистер Латимер уселся напротив меня, и мы проехали по Чаринг-Кросс к Шефтсбери-авеню. Затем мы выехали на Оксфорд-стрит, и я только заговорил было о том, что мы делаем большой крюк, как речь моя была прервана необычайным поведением моего спутника. Он начал с того, что вынул из кармана страшного вида дубинку, налитую свинцом, и стал размахивать ею, как бы пробуя ее тяжесть и силу, потом, не говоря ни слова, положил ее на сиденье рядом с собой. После этого он поднял оконные шторки с обеих сторон экипажа, и я увидел, что стекла заклеены бумагой, как будто для того, чтобы помешать мне смотреть на улицу.

– Сожалею, что мешаю вам смотреть, мистер Мелас, – сказал он. – Дело в том, что я не хочу, чтобы вы видели то место, куда мы едем. Мне было бы неудобно, если бы вы могли найти дорогу туда.

Можете себе представить, как я был поражен этими словами. Мой спутник был сильный, широкоплечий парень, и, даже если бы не было дубинки, я ни в коем случае не мог бороться с ним.

– Меня очень удивляет ваше поведение, мистер Аатимер, – пробормотал я. – Вы должны понимать, что поступаете беззаконно.

– Без сомнения, это в своем роде вольность, – ответил он, – но мы вознаградим вас за это. Однако должен предупредить вас, мистер Мелас, что если в эту ночь вы поднимете тревогу или сделаете что-либо, что будет угрожать моим интересам, вы навлечете на себя серьезные неприятности. Прошу вас помнить, что никто не знает, где вы находитесь, и в этой карете так же, как и в моем доме, вы вполне в моей власти.

Он говорил спокойно, но в тоне его голоса слышалась угроза. Я продолжал сидеть молча, недоумевая, зачем он похитил меня.

Мы ехали около двух часов; я никак не мог догадаться, куда меня везут. Иногда по стуку камней можно было думать, что мы едем по шоссе, иногда по тихой, спокойной езде можно было предположить, что карета катится по асфальту. Но за исключением этой разницы в звуках не было ничего, что могло бы помочь мне догадаться, где мы. Бумага на окнах была непроницаема, а переднее окно затянуто синей занавеской. Мы выехали из Пэлл-Мэлл в четверть восьмого, а на моих часах было уже без десяти минут девять. Когда наш экипаж наконец остановился, мой спутник опустил окно и я мельком увидел низкий свод подъезда, где горела лампа. Когда я поспешно вышел из кареты, дверь подъезда распахнулась, и я очутился в доме. У меня осталось смутное впечатление, что перед подъездом были лужайка и деревья. Не могу сказать – была ли то усадьба или просто дом в деревне.

В доме горела лампа под цветным колпаком. Огонь ее был притушен, так что я едва мог разглядеть довольно большую переднюю, увешанную картинами. В полумраке я заметил, что дверь нам отворил маленький, невзрачный, сутуловатый человек средних лет. Когда он повернул фитиль лампы и прибавил свет, я увидел, что он был в очках.

– Это мистер Мелас, Гарольд? – спросил он.

– Да.

– Отлично! Отлично! Надеюсь, вы не рассердитесь на нас, мистер Мелас, но мы не могли обойтись без вас. Если вы хорошо отнесетесь к нам, то не пожалеете, но если вздумаете сыграть с нами какую-нибудь штуку, то… сохрани вас бог.

Он говорил отрывисто, нервным тоном, хихикая между словами, но почему-то он внушил мне больше страха, чем мой спутник.

– Что вам нужно от меня? – спросил я.

– Только чтобы вы предложили несколько вопросов одному господину греку, который в гостях у нас, и передали бы нам его ответы. Но говорите только то, что вам скажут, или… – тут он опять нервно захихикал, – лучше бы вам было не родиться.

Говоря это, он отворил двери и ввел меня в комнату, как мне показалось, роскошно убранную, но также плохо освещенную одной полупритушенной лампой. Комната была большая и, судя по тому, как мои ноги утопали в ковре, богато меблированная. Я мимоходом заметил бархатные стулья, высокий белый мраморный камин и, как мне показалось, с одной стороны его – набор японского оружия. Как раз под лампой стоял стул; пожилой человек указал мне на него. Молодой вышел из комнаты и внезапно вернулся через другую дверь, ведя за собой джентльмена, одетого во что-то вроде халата. Джентльмен медленно приближался ко мне. Когда он вошел в круг слабого света, бросаемого лампой, я ужаснулся его виду. Он был смертельно бледен. Его выпуклые глаза сверкали как у человека, дух которого сильнее плоти. Но что поразило меня больше всех признаков физической слабости, – это то, что все его лицо было покрыто полосами пластыря, скрещивавшимися между собой; большим куском пластыря был закрыт и рот.

– У тебя грифельная доска, Гарольд? – крикнул пожилой, когда вошедшее странное существо скорее упало, чем село на стул. – Свободны у него руки? Ну, дай ему грифель. Предлагайте ему вопросы, мистер Мелас, а он будет писать ответы. Прежде всего спросите его, готов ли он подписать бумаги.

Глаза незнакомца вспыхнули.

– Никогда, – написал он по-гречески на доске.

– Ни на каких условиях? – спросил я по приказанию нашего тирана.

– Только в том случае, если я увижу, что ее будет венчать мой знакомый греческий священник.

Пожилой захихикал язвительно.

– Вы ведь знаете, что ожидает вас в таком случае?

– Лично мне все равно.

Вот несколько вопросов и ответов из нашего странного разговора, частью устного, частью письменного. Несколько раз я должен был спрашивать его, согласится ли он подписать бумагу, и несколько раз передавал его негодующий ответ. Но скоро мне пришла в голову счастливая мысль. Я стал прибавлять свои слова к каждому вопросу – сначала невинного свойства, чтобы убедиться, не понимает ли по-гречески кто-нибудь из присутствующих. Когда же я увидел, что они ничего не подозревают, я начал более опасную игру. Вот приблизительно наш разговор.

– Ваше упрямство только повредит вам. Кто вы?

– Мне все равно. Я иностранец.

– Вы сами навлекаете беду на себя. Сколько времени вы здесь?

– Пусть будет так. Три недели.

– Состояние никогда не перейдет к вам. Чем вы больны?

– Оно не перейдет негодяям. Они морят меня голодом.

– Вы будете свободны, если подпишете. Кому принадлежит этот дом?

– Я никогда не подпишу. Не знаю.

– Этим вы не окажете ей услуги. Как ваше имя?

– Пусть она сама скажет мне это. Кратидес.

– Вы увидите ее, если подпишете. Откуда вы?

– Так, значит, я никогда не увижу ее. Из Афин.

Еще пять минут, мистер Холмс, и я разузнал бы всю историю под самым носом этих господ. Мой следующий вопрос разъяснил бы мне все, но в это мгновение отворилась дверь и в комнату вошла какая-то женщина. Я разглядел только, что она была высока ростом, грациозна, с черными волосами и в каком-то свободном белом платье.

– Гарольд! – сказала она по-английски с иностранным акцентом. – Я не могу оставаться дольше; так скучно оставаться одной, без… о, боже мой, это Пол!

Последние слова она проговорила по-гречески, и в то же мгновение незнакомец с судорожным усилием сорвал со рта пластырь и с криком: «Софи, Софи!» – бросился в объятия женщины. Объятия их длились, однако, лишь секунду. Молодой человек поспешно бросился к незнакомке и вытолкал ее из комнаты, а пожилой легко справился со своей истощенной жертвой и вытащил его в противоположную дверь. На одно мгновение я остался один в комнате и вскочил на ноги со смутной надеждой узнать, что это за дом, в котором я находился. К счастью, однако, я не успел ничего предпринять: подняв голову, я увидел, что старший из мужчин стоит в дверях, пристально глядя на меня.

– Довольно, мистер Мелас, – сказал он. – Вы видите, что мы доверили вам принять участие в нашем конфиденциальном деле. Мы бы не стали беспокоить вас, если бы наш друг, говорящий по-гречески и начавший переговоры, не должен был вернуться на восток. Нам необходимо было заменить его кем-нибудь, и мы очень обрадовались, узнав, что вы хорошо знаете греческий язык.

Я поклонился.

– Вот пять соверенов, – продолжал он, подходя ко мне. – Надеюсь, что вы останетесь довольны этим вознаграждением. Но помните, – прибавил он, слегка дотронувшись до моей груди и хихикнув, – что если вы проговоритесь хоть одному человеку, то да сжалится господь над вашей душой.

Не могу вам передать, какое отвращение, какой ужас внушал мне этот человек. Теперь, когда на него падал свет лампы, я мог лучше разглядеть его. Лицо у него было бледное, с резкими чертами, с маленькой остроконечной реденькой бородкой. Говоря, он вытягивал лицо и передергивал губами и веками, словно человек, страдающий «пляской святого Витта». Я невольно подумал, что его странный смех был также симптомом нервной болезни. Но самыми ужасными в его лице были глаза – серые, стального цвета, с холодным блеском, с выражением злобной, непреклонной жестокости в глубине.

– Мы узнаем, если вы проговоритесь, – сказал он. – У нас есть свои способы добывать нужные нам сведения. Ну-с, экипаж ожидает вас, и мой друг проводит вас домой.

Меня поспешно провели по передней и втолкнули в карету так, что я опять успел увидеть только деревья и сад. Мистер Латимер следовал за мной по пятам и молча сел на свое прежнее место напротив меня. Снова, в полном безмолвии, с закрытыми окошками, мы ехали бесконечно долго, пока наконец карета не остановилась. Только что пробило полночь.

– Вы выйдете здесь, мистер Мелас, – сказал мой спутник. – Сожалею, что приходится оставить вас так далеко от вашего дома, но делать нечего. Всякая ваша попытка последовать за каретой послужит вам только во вред.

Говоря это, он отворил дверцу, и только я успел выпрыгнуть, как кучер ударил по лошади и экипаж быстро помчался. Я в изумлении оглянулся вокруг. Я был на пустыре, покрытом темными островками кустарников. Вдали виднелась линия домов, в верхних этажах которых кое-где мелькали огни. С другой стороны я увидел красные сигнальные фонари железной дороги.

Экипаж, в котором я приехал, уже исчез из виду. Я продолжал стоять, оглядываясь и стараясь догадаться, где бы я мог быть, как вдруг услыхал, что кто-то подходит ко мне в темноте. Когда незнакомец подошел ближе, то оказался железнодорожным сторожем.

– Можете мне сказать, что это за место? – спросил я.

– Уандсуорт-коммон, – ответил сторож.

– Могу я попасть на поезд, идущий в город?

– Если пройдете до Клапамского узла, – это с милю отсюда, – то поспеете как раз к последнему поезду.

Так и окончилось мое приключение, мистер Холмс. Не знаю, где я был, с кем говорил, не знаю ничего, кроме того, что рассказал вам. Знаю только, что там происходит что-то ужасное и что мне хотелось бы помочь этому несчастному. На следующий же день я рассказал всю историю мистеру Майкрофту Холмсу и затем полиции.

Некоторое время мы сидели молча, выслушав этот необычайный рассказ. Затем Шерлок Холмс взглянул на брата и спросил:

– Сделаны какие-нибудь шаги?

Майкрофт взял газету «Дейли ньюс», лежавшую на столе.

– «Награда тому, кто сообщит какие-либо сведения о месте нахождения джентльмена-грека, Пола Кратидеса, из Афин, не умеющего говорить по-английски. Такая же награда тому, кто сообщит что-либо о даме-гречанке, по имени Софи. X 2473». Это объявление было помещено во всех ежедневных газетах, но ответа не последовало.

– Не справлялись ли в греческом посольстве?

– Справлялся. Там ничего не знают.

– Так надо телеграфировать начальнику полиции в Афинах.

– Вся энергия нашей семьи сосредоточилась в Шерлоке, – сказал Майкрофт, обернувшись ко мне. – Ну, так берись за это дело и дай мне знать, если оно удастся тебе.

– Конечно, – ответил мой приятель, вставая со стула. – Я сообщу обо всем и тебе, и мистеру Меласу. А пока, мистер Мелас, будь я на вашем месте, я стал бы остерегаться, так как эти негодяи узнали по объявлениям о том, что вы выдали их.

На пути домой Холмс зашел на телеграф и послал несколько телеграмм.

– Видите, Ватсон, мы во всяком случае не потеряли даром вечера, – заметил он. – Некоторые из самых интересных моих дел попали ко мне через Майкрофта. В только что слышанном нами загадочном происшествии есть несколько особенных черт, хотя, в общем, оно допускает только одно объяснение.

– Вы надеетесь выяснить это дело?

– Ну, зная столько, сколько уже известно нам, было бы странно, если бы мы не открыли всего. У вас у самого, должно быть, уже составилась какая-нибудь теория насчет услышанного нами.

– В общих чертах – да.

– Ну, что же вы думаете?

– Мне кажется очевидным, что эта молодая гречанка увезена молодым англичанином, Гарольдом Латимером.

– Откуда?

– Может быть, из Афин.

Шерлок Холмс покачал головой.

– Этот молодой человек не говорит ни слова по-гречески. Барышня хорошо говорит по-английски. Из этого можно вывести заключение, что она уже некоторое время находится в Англии, а он никогда не бывал в Греции.

– Ну, хорошо. Предположим тогда, что она приехала в Англию и этот Гарольд уговорил ее бежать с ним.

– Это более вероятно.

– Тогда брат – я думаю, она приходится ему сестрой – приезжает в Англию, чтобы вмешаться в их отношения. По неосторожности он попадает в руки молодого человека и его пожилого товарища. Они хватают приезжего и стараются силой принудить его подписать какие-то бумаги, чтобы завладеть состоянием молодой девушки, опекуном которой он, может быть, состоит. Он отказывается. Для того, чтобы вести разговоры, им нужен был переводчик, и они напали на мистера Меласа. Раньше у них был другой переводчик. Девушке не говорили о приезде брата, и она узнала об этом совершенно случайно.

– Превосходно, Ватсон! – вскрикнул Холмс. – Я действительно думаю, что вы недалеки от истины. Видите, все карты в наших руках, нужно только бояться насилия со стороны этих господ. Если они дадут нам достаточно времени, мы накроем их.

– Но как найти, где находится их дом?

– Ну, если ваши предположения правильны и имя этой девушки – Софи Кратидес (или по крайней мере это ее прежняя фамилия), то нетрудно будет напасть на ее след. Это наша главная надежда, так как брат, по-видимому, совершенно чужой здесь. Ясно, что прошло уже некоторое время с тех пор, как

Гарольд познакомился с этой девушкой, – во всяком случае, несколько недель, – так как брат успел узнать это в Греции и приехать сюда. Если они жили в одном месте все это время, то мы должны получить какой-нибудь ответ на публикацию Майкрофта.

Во время этого разговора мы дошли до нашего дома на Бейкер-стрит. Холмс первый поднялся по лестнице и, отворив дверь в нашу комнату, вздрогнул от удивления. Я заглянул ему через плечо и также изумился: Майкрофт Холмс сидел в кресле и курил трубку.

– Входи, Шерлок! Войдите, сэр! – любезно проговорил он, улыбаясь при виде наших изумленных лиц. – Ты не ожидал от меня такой прыти, Шерлок? Но это дело имеет что-то особенно привлекательное для меня.

– Как ты попал сюда?

– Я обогнал вас в кэбе.

– Открылось что-нибудь новое?

– Я получил ответ на публикацию.

– А!

– Да, через несколько минут после того, как вы ушли.

– И что же?

Майкрофт Холмс вынул лист бумаги.

– Вот записка, – сказал он, – написанная мягким пером на дорогой бумаге кремового цвета, мужчиной средних лет со слабой конституцией. Вот что он пишет: «Сэр, в ответ на ваше объявление от сегодняшнего числа могу сообщить вам, что я очень хорошо знаю молодую девушку, о которой идет речь. Если вы потрудитесь зайти ко мне, я сообщу вам некоторые подробности ее грустной истории. В настоящее время она живет в Бекенхэме, в имении «Мирты». С почтением, Дж. Дэвенпорт».

– Он пишет нам из Нижнего Брикстона, – сказал Майкрофт Холмс. – Как думаешь, Шерлок, не съездить ли нам к нему, чтобы расспросить его?

– Жизнь брата дороже истории сестры, мой милый Майкрофт. Я думаю, мы заедем в Скотланд-Ярд за инспектором Грегсоном и оттуда проедем прямо в Бекенхэм. Мы знаем, что человек обречен на смерть, и каждый лишний час имеет громадное значение.

– Не захватить ли нам с собой мистера Меласа, – предложил я, – нам может понадобиться переводчик.

– Превосходно, – сказал Шерлок Холмс, – пошлите за экипажем, и поедем немедленно.

Говоря это, он выдвинул ящик стола, и я заметил, что он сунул револьвер в карман.

– Да, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Из всего слышанного я заключил, что мы имеем дело с чрезвычайно опасной шайкой.

Почти совсем стемнело, когда мы подъехали к дому на Пэлл-Мэлл, где жил мистер Мелас. Но тут выяснилось, что как раз перед нами за ним заехал какой-то господин и увез его с собой.

– Не можете ли сказать, куда? – спросил Майкрофт Холмс.

– Не знаю, – ответила женщина, которая отперла нам дверь. – Знаю только, что он уехал в карете вместе с джентльменом.

– Этот джентльмен не называл себя по фамилии?

– Нет, сэр.

– Это был высокий, красивый, молодой брюнет?

– О, нет, сэр, господин небольшого роста, в очках, с худым лицом, но очень приятными манерами; он смеялся все время, пока говорил.

– Едем скорее! – отрывисто крикнул Шерлок Холмс.

– Дело становится очень серьезным! – заметил он, когда мы ехали в Скотланд-Ярд. – Эти люди опять захватили Меласа. Он человек не храброго десятка, как они заметили в ту ночь. Этот негодяй сумел запугать его, как только явился к нему. Без сомнения, им понадобились его профессиональные услуги, но, воспользовавшись ими, они, пожалуй, захотят наказать его за то, что считают предательством с его стороны.

Мы надеялись, что по железной дороге доедем в Бекенхэм скорее, чем в экипаже. Однако когда мы доехали до Скотланд-Ярда, то вынуждены были потратить более часа на то, чтобы дождаться инспектора Грегсона и выполнить некоторые формальности, необходимые для того, чтобы проникнуть в дом. Было уже без четверти десять, когда мы приехали на станцию, и половина одиннадцатого, когда все четверо высадились в Бекенхэме. Проехав полмили от станции, мы очутились перед «Миртами» – большим, мрачным домом, стоявшим особняком вдали от дороги. Тут мы отпустили экипаж и пошли по дороге.

– В окнах темно, – заметил инспектор. – Дом, кажется, пуст.

– Наши птички улетели, и гнездышко опустело, – сказал Холмс.

– Почему вы говорите так?

– С час тому назад здесь проехала тяжело нагруженная повозка.

Инспектор рассмеялся.

– Я видел след колес при свете фонаря у ворот, но откуда вы знаете, что повозка была тяжело нагружена?

– Вы, может быть, заметили, что те же следы колес идут и в другую сторону. Но колеи, которые идут от ворот, гораздо глубже, так что можно наверно сказать, что на повозке были тяжелые вещи.

– Вы убедили меня, – сказал, пожимая плечами, инспектор. – Да, нелегко нам будет попасть в дом. Но попробуем прежде, не услышит ли нас кто-нибудь в доме.

Он принялся громко стучать молотком у двери и звонить в колокольчик, но совершенно безуспешно. Холмс исчез куда-то, но вернулся через несколько минут.

– Я отворил одно окно, – сказал он.

– Хорошо, что вы на нашей стороне, а не против нас, мистер Холмс, – заметил инспектор, увидев, как ловко мой друг отпер задвижку. – Ну, мне, кажется, в этом случае мы можем войти, не дожидаясь приглашения.

Один за другим мы пробрались в большую комнату, по-видимому, ту самую, в которую был приведен мистер Мелас. Инспектор зажег фонарь, и при свете его мы могли рассмотреть две двери, занавеску, лампу, японские вещи – все то, что описывал грек. На столе стояло два стакана, пустая бутылка из-под бренди и остатки еды.

– Это что? – внезапно сказал Холмс.

Мы все остановились и прислушались. Откуда-то сверху доносился тихий, жалобный звук, похожий на стон. Холмс бросился к двери и выбежал в переднюю. Печальный звук доносился все отчетливее. Холмс бросился наверх, инспектор и я за ним, а Майкрофт старался не отставать от нас, насколько ему позволяла его тучность.

На втором этаже мы увидели три двери; из средней неслись зловещие звуки, то понижавшиеся до бормотанья, то переходившие в пронзительный вой. Дверь была заперта, но ключ оказался снаружи в замке. Шерлок поспешно отворил дверь и вбежал в комнату, но через мгновение выскочил назад, схватившись рукой за горло.

– Это отравление угаром! – вскрикнул он. – Погодите, пусть выветрится.

Заглянув в комнату, мы увидели, что она освещалась только тусклым синим пламенем, колебавшимся над небольшим медным таганом, стоявшим посреди комнаты. Пламя бросало на пол неестественно-мертвенный отсвет. В тени мы заметили неясные очертания двух людей, прижавшихся к стене. Из открытой двери пахнуло ужасными ядовитыми испарениями, от которых мы закашлялись и чуть не задохнулись. Холмс бросился на верх лестницы, чтобы впустить свежий воздух, потом кинулся в комнату, открыл окно и выбросил таган в сад.

– Через минуту можно будет войти, – задыхаясь, проговорил он. – Где свечка? Я думаю, в такой атмосфере нельзя зажечь спички. Подержи фонарь у двери, Майкрофт, а мы вытащим их. Ну, давайте!

Мы бросились к отравленным и вытащили их на площадку. Оба были без чувств, с посиневшими губами, распухшими, налитыми кровью лицами и вылезшими из орбит глазами. Лица их были до такой степени искажены, что только по черной бороде и коренастой фигуре мы могли узнать трека-переводчика, с которым расстались только несколько часов тому назад в клубе Диогена. Он был крепко связан по рукам и ногам, и на одном глазу виднелся след сильного удара. Другой, связанный таким же образом, был высокий, до крайности истощенный мужчина, с лицом, уродливо испещренным полосами липкого пластыря. Он перестал стонать, когда мы положили его на пол, и для меня было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что для него уже не нужно нашей помощи. Но мистер Мелас был еще жив, и менее чем через час, с помощью нашатырного спирта и бренди, мне удалось привести его в себя. Он открыл глаза, и я имел удовольствие убедиться в том, что вытащил его из мрачной долины смерти, где сходятся все дороги.

История, которую он рассказал нам, оказалась простой и подтвердила все наши предположения. Посетитель, пришедший к мистеру Меласу, вынул из рукава нож и так напугал грека угрозой мгновенной смерти, что вторично увез его с собой. Этот хихикающий негодяй имел на несчастного лингвиста почти гипнотическое влияние. Мелас не мог даже говорить о нем без дрожи и не бледнея. Его поспешно увезли в Бекенхэм, и там ему пришлось быть переводчиком при свидании еще более драматическом, чем первое: англичане угрожали пленнику немедленной смертью, если он не согласится на их требования. Наконец, видя, что никакие угрозы не действуют, они втолкнули его обратно в его тюрьму и, упрекнув Меласа в предательстве, выявленном через газетное объявление, оглушили его ударом палки; он потерял сознание и опомнился только тогда, когда мы привели его в чувство.

Пламя бросало на пол неестественно-мертвенный отсвет.

Таково было странное приключение, случившееся с треком-переводчиком и до сих пор еще не вполне объясненное. Повидавшись с джентльменом, ответившим на публикацию, мы узнали, что несчастная молодая девушка происходила из богатой греческой семьи и приезжала в Англию к своим знакомым. Там она встретилась с молодым человеком, Гарольдом Латимером, который приобрел над ней сильное влияние и уговорил ее бежать с ним. Ее знакомые, неприятно пораженные этим случаем, ограничились тем, что известили ее брата, жившего в Афинах, и затем умыли руки. Брат, по приезде в Англию, по неосторожности попал в руки Латимера и его сообщника, Уилсона Кемпа, человека с самым темным прошлым. Негодяи, увидев, что незнакомец, по незнанию английского языка, совершенно беспомощен в их руках, держали его пленником в своем доме и жестоким обращением и голодом пытались заставить его отречься в их пользу от своего состояния и от состояния сестры. Девушка не знала о пребывании его в доме, а пластырь на его лице был наклеен для того, чтобы было труднее узнать его в случае неожиданной встречи. Но, несмотря на эту предосторожность, она с женской наблюдательностью сразу узнала его во время первого посещения переводчика. Впрочем, бедная девушка была также пленницей, так как в доме не было никого, кроме человека, исполнявшего роль кучера, и его жены, которые оба были сообщниками заговорщиков. Убедившись, что тайна их открыта, а от пленника ничего не добьешься, негодяи бежали с девушкой из нанятого ими меблированного дома, сначала отомстив, как они думали, и тому, с кем им не удалось сладить, и тому, кто выдал их.

Через несколько месяцев мы получили из Будапешта интересную газетную вырезку. В ней сообщалось о трагической смерти двух англичан, путешествовавших с какой-то женщиной. Оба они были найдены заколотыми, и венгерская полиция предполагала, что они нанесли друг другу смертельные раны во время ссоры. Но мне кажется, что Холмс держится иного мнения, и до сих пор он предполагает, что если бы можно было отыскать гречанку, мы узнали бы, как было отомщено все зло, причиненное ей и брату.

Конторщик маклера

«Конторщик маклера» (The Adventure of the Stockbroker's Clerk), около 1889, Бирмингем, графство Западный Мидленд (Birmingham, West Midlands)

В скором времени после моей женитьбы я поселился в Паддингтоне, где взял практику престарелого доктора, мистера Фаркера. Практика его прежде была очень велика, но затем постепенно пациенты стали приходить все реже и реже. Причиной этому были преклонные годы доктора Фаркера и то, что он страдал болезнью, называемой «пляской святого Витта». Публика думает, что доктор, желающий лечить, должен быть здоров сам, и не доверяет тому, кто не может вылечить самого себя.

Итак, практика, которую я взял на себя, была неважная и приносила в год только около трехсот фунтов, а между тем ранее она достигала тысячи двухсот. Я был молод, надеялся на свою энергию и был уверен, что за несколько лет мне удастся увеличить практику до прежней цифры.

Я был сильно занят первые несколько месяцев и почти совсем не виделся с моим другом Шерлоком Холмсом. Идти к нему на Бейкер-стрит у меня не хватало времени, а он постоянно сидел дома и если выходил куда-нибудь, то только по делу. В одно июньское утро, когда я сидел после завтрака и читал «Британский медицинский журнал», вдруг раздался звонок, вслед за которым, к моему величайшему изумлению, послышался резкий, высокий голос моего старого товарища и друга.

– Мой дорогой Ватсон, – сказал он, входя в комнату, – я очень рад видеть вас. Надеюсь, что миссис Ватсон уже совершенно оправилась от потрясения, которое ей пришлось испытать во время нашего исследования этой странной истории «Знака четырех»?

– Благодарю вас, – сказал я, горячо тряся его руку, – мы здоровы оба.

– И я также, – продолжал он, усаживаясь в кресло – надеюсь, что ваша медицинская практика не совсем еще отбила у вас охоту к разгадыванию дедуктивным способом наших маленьких загадок?

– Совершенно напротив, – ответил я, – как раз вчера вечером я занимался классифицированием моих заметок по этой части.

– Надеюсь, что вы не считаете свою коллекцию уже оконченной?

– Разумеется, нет. И я был бы как нельзя более рад еще пополнить мои заметки.

– Например, даже сегодня?

– Если вы желаете, то хоть бы и сегодня.

– И даже если бы ради этого вам пришлось проехать в Бирмингем?

– Конечно, если вам так угодно.

– А практика?

– Мой сосед, я уверен, с удовольствием займется вместо меня. Когда он уезжает, я делаю это для него всегда.

– А! Я очень рад, – сказал Холмс.

Затем он откинулся на спинку кресла и из-под опущенных наполовину век принялся рассматривать меня.

– Вы были, как я вижу, недавно больны; наверное, простудились немного?

– Я сидел дома целых три дня по случаю довольно сильной простуды. Но мне казалось, что от нее теперь уже не осталось никакого следа.

– Это правда. Вы имеете теперь совершенно здоровый вид.

– Почему же вы узнали, в таком случае, что я был болен?

– Мой дорогой друг, ведь вам известен мой метод.

– Значит, вы узнали это при помощи дедукции?

– Разумеется.

– А что взяли вы за исходную точку?

– Ваши тапочки.

Я взглянул на свои ноги, обутые в новые кожаные башмаки.

– Но как же?.. – начал было я, но Холмс перебил меня.

– Ваши тапочки совершенно новые, – сказал он, – вы носите их никак не более трех недель. А между тем ваши подметки, которые в настоящую минуту видны мне, немного обожжены. В первую минуту я подумал, что вы промочили ноги и сушили башмаки на огне, но потом я заметил на середине подметки бумажное клеймо магазина, которое непременно отстало бы от сырости. Значит, можно сделать только одно заключение: вы сидели перед огнем, протянув к нему ноги, а это возможно делать в июне только в том случае, если человек простужен.

Подобно всем рассуждениям Холмса, то, что он объяснил мне сейчас, казалось совершенно простым. Мой друг угадал мою мысль по выражению моего лица и слегка иронически улыбнулся.

– Результаты моих выводов производят гораздо больше эффекта, когда я не объясняю их, – сказал он, – и боюсь, не делаю ли я ошибки, давая объяснения, путем каких логических умозаключений я сам прихожу к ним. Итак, вы согласны поехать со мной в Бирмингем?

– Конечно. Но в чем дело?

– Я вам это расскажу в вагоне, во время пути. Мой клиент дожидается нас на улице, в экипаже. Вы можете ехать сейчас же?

– Сию минуту.

Я написал записку соседу-доктору, сбегал наверх, чтобы предупредить мою жену об отъезде, и присоединился к Шерлоку Холмсу, который уже спускался с лестницы.

– Ваш сосед тоже доктор? – спросил он, указывая на медную дощечку на двери.

– Да. Он в одно время со мной начал свою практику.

– И до него здесь также жил доктор?

– Кажется, да. Вообще здесь, в этом доме, с самого его основания всегда жили два доктора.

– Но ваша практика больше, нежели его?

– Я думаю, да, – сказал я. – Как вы узнали это?

– По ступеням, мой милый. Ступени вашей лестницы втрое грязнее его. Но вот и господин, который ждет нас. Это мой клиент, мистер Холл Пайкрофт; позвольте познакомить вас. Ну, теперь погоняйте, кучер, мы едва-едва успеем приехать к поезду.

Господин, сидевший в экипаже напротив меня, был совсем молодым человеком, здоровым, свежим, с честным лицом и с небольшими, подкрученными кверху усами желтого цвета. Одет он был в приличную черную пару и сияющий цилиндр. По его платью тотчас же можно было узнать, что он принадлежит к числу разбитных молодых людей из Сити. К этому сословию мы относимся с презрением и называем их «кокни», но это отношение совершенно несправедливо. Эти приказчики дают нашему отечеству великолепных солдат и, кроме того, содействуют развитию в Англии атлетики и спорта. Его полное, здоровое лицо было очень жизнерадостно, и только в углах губ таились тревога и озабоченность, что выглядело немного комично.

Когда мы уселись в купе первого класса и поезд тронулся по направлению к Бирмингему, я наконец узнал причину, заставившую нашего спутника прибегнуть к помощи Шерлока Холмса.

– Нам придется ехать не менее часа с четвертью, – сказал Холмс, – прошу вас, мистер Пайкрофт, расскажите моему другу ваше интересное приключение. Для меня будет полезно прослушать его еще раз. Рассказывайте в том же виде, как рассказывали мне, впрочем, если возможно, то подробнее. Это интересное дело, Ватсон; оно может быть очень интересным, или же может оказаться совсем незначительным.

Во всяком случае, обстановка дела необычайна, а это-то мы с вами больше всего и любим. Ну, мистер Пайкрофт, рассказывайте, я не буду вас более перебивать.

Молодой человек поднял на нас несколько смущенный взгляд.

– Дело в том, сэр, что в этой истории я оказался уж очень прост: роль я в ней играю самую глупую. Хотя все еще может обойтись благополучно, и, пожалуй, я иначе и поступить-то не мог, но все-таки показал я тут себя большим глупцом. Я выиграл кое-что, но кое-что и проиграл. Я не мастер рассказывать, доктор Ватсон, но вот что случилось со мной.

Я долгое время служил в брокерской компании «Коксон и Вудхаус», но этой весной, если изволите помнить, они вылетели в трубу, прогорев на венесуэльских акциях. Для меня наступила плохая пора. В этой фирме, сэр, я прослужил более пяти лет. Мною были всегда довольны, и старик Коксон дал мне чертовски хорошую рекомендацию. Да, все мы лишились мест. Нас всех было у Коксона двадцать семь человек. Ну, вот, стал я искать себе места. Совался я туда и сюда, но повсюду оказалось набито битком. Не могу найти себе места, да и только; все точно заморозилось. У Коксона я получал по три фунта в неделю и скопил таким образом около семидесяти фунтов, но эти деньги быстро улетучивались, и скоро я понял, что мне придется класть зубы на полку. У меня даже не хватало средств на марки, чтобы отвечать на объявления. Да, по правде сказать, и на конверты-то, к которым должны были приклеиваться эти марки, у меня уже не хватало. Я истрепал сапоги, бегая по лестницам, а место все не находилось.

Наконец открылась вакансия в фирме «Моусон и Вильямс». Это большая маклерская фирма на Ломбард-стрит. Я думаю, сэр, что вы не знаете о них, а поэтому должен вам объяснить, что «Моусон и Вильямс» считаются самой богатой маклерской фирмой во всем Лондоне. В их объявлении было сказано, что нужно обращаться к ним с просьбой о месте письменно. Ну, взял я свою рекомендацию и прочие документы

и послал им. Признаться, у меня не было никакой надежды на получение этого места. И вдруг я получаю ответ, что могу в следующий же понедельник явиться на службу, куда буду принят, если только моя внешность окажется удовлетворительной. Я не могу вам объяснить, каким образом это случилось. Конторщики Моусона мне потом рассказывали, что директор никогда не выбирает людей, а принимает на службу того, чье письмо первым попадется ему на глаза. Как бы то ни было, мне повезло, и я был доволен. Мне положили жалованья один фунт в неделю, а работу дали такую же, какую я делал у Коксона.

Ну, а теперь я подхожу к самой любопытной части моей истории. Надо вам сказать, что я живу в Хэмпстеде, Поттерс-Террас, дом № 17. Получил я письмо от «Моусон и Вильямс» вечером, прочел его и сижу, курю себе. Вдруг входит хозяйка и подает карточку. На ней написано: «Артур Пиннер, финансовый агент». Я никогда не слыхал прежде этого имени и удивился, однако попросил хозяйку впустить гостя. Входит этот человек – среднего роста, черноглазый, темноволосый и с черной бородой, с характерным еврейским носом.

Двигался он быстро и говорил отрывисто, как человек, которому некогда попусту терять времени.

– Мистер Холл Пайкрофт, если не ошибаюсь, – спросил он.

– Да, сэр, – ответил я и пододвинул ему стул.

– Вы работали прежде в «Коксон и Вудхаус»?

– Да, сэр.

– А теперь поступаете на службу к Моусону?

– Именно так.

– Хорошо, – сказал он. – Дело в том, что вы, как я слышал, обладаете большими финансовыми талантами. Помните ли вы Паркера, управляющего у Коксона? Ну, так вот он очень хвалил мне вас.

– Я так рад слышать это. К делу своему я, правда, относился всегда добросовестно, но все же не думал, что приобрел себе в Сити такую хорошую репутацию.

– У вас память хорошая? – спросил он.

– Неплохая, – скромно ответил я.

– Обращали вы внимание на настроение рынка, пока были без занятий? – спросил он.

– Да. Каждое утро я читаю биржевую сводку.

– Но ведь это настоящее прилежание! – воскликнул он, – вы положительно делец. Не позволите ли вы задать вам несколько вопросов? Да? Ну, как обстоит дело с Эрширскими акциями?

– От ста пяти до ста пяти с четвертью, – ответил я ему.

– А Новозеландские?

– Сто и четыре.

– А Британские Брокен Хиллс?

– Семь и семь с половиной.

– Чудесно! – восторженно закричал он. – Именно то, что мне говорили о вас. Мой мальчик, мой мальчик, вы слишком умны для роли конторщика у Моусона.

Вы, конечно, понимаете, до чего я был удивлен, слыша все это.

– Не все думают обо мне так, как вы, мистер Пиннер, – сказал я ему, – средств-то у меня ведь почти совсем нет, и я не прочь получить это местечко.

– Фу, ты! Перестаньте и думать об этом месте, это не ваша сфера. Ну, а теперь я должен предложить вам что-нибудь со своей стороны, и хотя очень немного, принимая во внимание ваши таланты, но все же значительно больше того, чем вам обещают у Моусона. Поверьте мне. Когда вы должны поступить к Моусону?

– На днях.

– Ха-ха! Я готов побиться об заклад, что вы никогда туда не поступите!

– Я не поступлю к Моусону?

– Нет, сэр. С этого же дня вы считаетесь служащим Франко-Мидлендской компанией скобяных изделий. Фирма эта имеет 134 отделения в городах и деревнях Франции, да, кроме того, еще имеет отделения в Сан-Ремо и Брюсселе.

– Я не слыхал еще ни разу об этой фирме, – сказал я.

– Весьма возможно. Весь капитал этой фирмы находится в частных руках. Дела ее идут так прекрасно, что реклама для нее совершенно излишняя вещь. Мой брат 1арри Пиннер состоит главным директором и попечителем этой фирмы. Именно он, узнав, что я буду в этих местах, поручил мне найти молодого, делового и расторопного человека, которому можно поручить самостоятельно вести дело. Паркер указал мне на вас, и вот я пришел к вам. Мы предлагаем вам, к сожалению, немного, всего только пятьсот фунтов для…

– Пятьсот фунтов! – перебил его я.

– Для начала только. Но вы, кроме этого, будете получать один процент комиссионных со всех продаж ваших агентов, а это составит в год цифру гораздо выше той, какую вы получите в виде жалованья.

– Но я совсем не знаю этого дела!

– Ах, мой мальчик, научитесь со временем.

Голова моя пошла кругом до такой степени, что я чуть не свалился со стула. Вдруг я усомнился.

– Будем откровенны, сэр, – сказал я. – Правду говоря, у Моусона предлагают мне всего-навсего двести фунтов в год, но «Моусон и Вильямс» известная всем фирма, а вашу-то я совершенно не знаю.

– Отлично! Отлично! – воскликнул он в каком-то даже экстазе. – Вот именно такой человек нам и нужен. Вас трудно обмануть. Ну, вот получите сто фунтов. Если посчитаете, что поступили уже к нам, то эти деньги будут вашим авансом.

– Хорошо, я согласен, – сказал я. – А когда мне приступить к работе?

– Приезжайте завтра в Бирмингем. Я вам сейчас напишу записку, которую вы потрудитесь передать моему брату. Его можно видеть в конторе компании, временно устроенной на Корпорейшн-стрит, № 126. Впоследствии он, конечно, оформит условия вашего поступления на службу, но самое главное мы уже решили сейчас.

– Я даже, право, не знаю, как мне выразить вам мою благодарность, мистер Пиннер, – сказал я.

– Не за что, мой мальчик. Вы получаете только должное. А теперь нам необходимо сделать еще кое-что, так, пустые формальности. Вероятно, у вас есть бумага? Отлично. Будьте добры, напишите на листке бумаги:

«Согласен поступить на должность служащего Франко-Мидлендской компании скобяных изделий на оклад минимум 500 фунтов стерлингов».

Я изъявил согласие и написал то, что он требовал. Бумагу он положил себе в карман.

– Еще одна маленькая подробность, – сказал он, – как думаете вы поступить теперь с Моусоном?

– Я и позабыл совсем про Моусона от радости. Напишу ему, что отказываюсь от должности у них.

– Именно так я бы и не поступил, – сказал он. – Сегодня я даже поругался из-за вас с управляющим у Моусона. Мне надо было собрать сведения о вас, и я обратился к нему, а он давай грубить и ругать меня за то, что я сманиваю вас от него. Много говорил он мне дерзостей в этом роде. И я потерял в конце концов терпение. «Если вы желаете иметь хороших служащих, – сказал я ему, – так платите им хорошее жалованье». А он ответил: «Все-таки он скорее останется у нас на маленьком жаловании, чем пойдет к вам на большое». – «Я уверен, – сказал я, – и готов побиться об заклад, что он тотчас же примет мое предложение и даже письменно не известит вас о своем отказе от вашего места». – «Ладно, идет, – сказал он, – мы его спасли от голода, и он, конечно, будет благодарен нам за это». Это были последние слова управляющего.

– Каков негодяй! – воскликнул я. – Я и в глаза-то его ни разу не видел, и с какой стати должен церемониться с ним? Разумеется, если вы не желаете, то я действительно ничего не напишу ему!

– Ладно! Сдержите же обещание, – произнес он, поднимаясь со своего места. – Да, я очень рад, что нашел такого подходящего человека для моего брата, как вы. Вот здесь ваш аванс в сто фунтов стерлингов, а это – письмо. Хорошенько запишите адрес: Корпорейшн-стрит, 126. Завтра, ровно в час, вы должны уже быть там, не забудьте это. Спокойной ночи, желаю вам всего хорошего.

Больше мы, если не ошибаюсь, ни о чем не разговаривали с ним. Представьте себе, доктор Ватсон, как я обрадовался этому неожиданному дару фортуны, который свалился на меня. Я всю ночь промечтал о своем будущем благополучии, а на другой день отправился в Бирмингем; я выбрал поезд пораньше, чтобы быть на месте еще до назначенного мне часа. Вещи свои я оставил в гостинице на Нью-стрит, а сам пошел по адресу, оставленному мне.

На место я пришел на четверть часа раньше условленного времени; я думал, что это все равно. Дом под номером 126 весь был занят торговыми помещениями и конторами. Я принялся читать их названия одно за другим, но конторы Франко-Мидлендской компании скобяных изделий тут не было. Я остановился и стал размышлять, что бы это значило и зачем эти люди обратились ко мне? Возможно, что надо мной хотели посмеяться; я уже совсем было собрался уходить, как ко мне подошел какой-то человек. Лицом и голосом он был очень похож на моего вчерашнего гостя, только этот был начисто выбрит, и волосы у него были более светлого цвета.

– Вы мистер Холл Пайкрофт? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– А! Я вас ждал, но вы пришли немного раньше назначенного часа. Сегодня утром я получил от моего брата письмо. Он очень вас хвалит.

– Я искал вас и читал названия контор в то время, когда вы подошли, – сказал я.

– На нашей конторе нет еще вывески, – ответил он, – мы устроились здесь только на время. Идите за мной, нам надо потолковать о подробностях.

Я последовал за ним по лестнице наверх и очутился в маленькой, совершенно лишенной мебели и неубранной комнате. Я думал увидеть здесь нечто совершенно иное, то есть целый ряд длинных столов с сидящими за ними многочисленными конторщиками, как обыкновенно бывает в конторах, и поэтому с большим изумлением глядел на маленький стол, два стула и шкаф, составлявшие всю обстановку этой комнаты.

– Не надо огорчаться, мистер Пайкрофт, – произнес мой спутник, заметив мое вытянувшееся от удивления лицо, – и Рим ведь не в один день выстроился. Наша компания слишком богата для того, чтобы обращать много внимания на мелочи и заботиться о внешности. Будьте любезны, сядьте и дайте мне письмо моего брата.

Я исполнил его желание, и он внимательно прочел письмо.

– Вы произвели на моего брата, Артура, по-видимому, очень хорошее впечатление несмотря на то, что он судит о людях очень строго. Правда, мы с ним несколько различно смотрим на вещи, но на этот раз я хочу последовать его совету. Пожалуйста, считайте себя поступившим на место.

– В чем будут заключаться мои обязанности? – спросил я.

– Со временем вы должны будете заведовать нашим большим отделением в Париже, но временно вам придется остаться недели на две в Бирмингеме, где вы будете нам очень полезны.

– Каким образом?

Вместо ответа он вытащил из шкафа большую красную книгу.

– Это справочник Парижа, – сказал он, – здесь находятся названия всех торговых домов и фирм. Я попрошу вас взять книгу с собой и выписать адреса всех тех, кто может нам пригодиться в нашем деле. Это для меня чрезвычайно важно.

– Но ведь у вас есть, наверное, уже готовые списки адресов фирм? – спросил я.

– Нам они не подходят. Эти списки составлены по иной системе, нежели наши. Здесь, в этой книге, вы к тому же найдете мои инструкции, которыми должны будете руководствоваться, приступая к работе. Я должен иметь эти списки в понедельник к полудню. До свидания, мистер Пайкрофт. Будьте только прилежным и аккуратным, и вы скоро заметите, как хорошо и выгодно работать в нашей компании.

Я отправился обратно в гостиницу с большой книгой, которую нес под мышкой, и с тяжелыми сомнениями в сердце. С одной стороны, я был рад, что окончательно устроился на месте и получил сто фунтов, с другой – меня мучили сомнения. Вид пустой конторы, полное отсутствие служащих произвели на меня неприятное впечатление, и я невольно задумался. Меня терзали сомнения относительно имущественного положения моих нанимателей. Но делать было нечего: я получил деньги и так или иначе должен был работать. Я принялся за работу и писал не покладая рук все воскресенье. В понедельник я дошел только до буквы «Н». Я пошел к своему хозяину, которого нашел в той же самой пустой комнате, и получил отсрочку до среды. Но среда настала, а моя работа все еще не кончена. Только в пятницу, то есть вчера, я окончил ее и явился к Гарри Пиннеру.

– Очень вам благодарен, – сказал он. – Меня беспокоит, не слишком ли я утомил вас работой? Но этот список был необходим для меня.

– Я потрудился-таки над ним, – заметил я.

– Ну, а теперь, – сказал он, – я попрошу написать мне другой такой же список.

– Очень хорошо.

– Завтра вечером, часов так около семи, зайдите снова ко мне и покажите, что вы успели сделать. Только, пожалуйста, не очень уж утомляйте себя. Вам принесут несомненную пользу несколько часов, проведенных в мюзик-холле.

Сказав это, он засмеялся, и я, к великому своему удивлению, увидел, что в его втором переднем зубе с левой стороны сверкнула плохо сделанная золотая пломба.

Шерлок Холмс с видом величайшего удовольствия потер себе руки, а я глядел на нашего клиента, ровно ничего не понимая.

– Вы, вероятно, удивлены, доктор Ватсон, – сказал он, – но вы не знаете, в чем тут дело. А дело в том, что когда в Лондоне я другому Пиннеру, брату этого, сказал, что не стану писать к Моусону, то он тоже засмеялся, и в его переднем зубе, совершенно так же, как и у этого, я увидел золотую пломбу. Тут я сравнил голоса обоих братьев, их фигуры и подумал, что если оставить в стороне то, что свободно можно изменить бритвой, то нетрудно прийти к убеждению, что это одно и то же лицо.

Разумеется, бывают случаи очень большого сходства между братьями, но нельзя же допустить такое совпадение, что у обоих запломбирован один и тот же зуб.

Я вышел от него на улицу, чувствуя, что в голове моей что-то неладно, точно в ней туман. Вернулся я в гостиницу и первым делом окатил себе голову холодной водой из крана, чтобы несколько освежить ее. После этого я начал размышлять над своим приключением. Для чего отослал он меня из Лондона в Бирмингем с письмом от себя к самому себе? Зачем выехал туда сам? Все это было мне крайне непонятно. Как я ни старался объяснить себе это дело, но ничего не вышло, и тогда я надумал обратиться к мистеру Шерлоку Холмсу. У меня только и было времени, чтобы добраться до города ночным поездом, увидеться с ним и просить вас обоих отправиться вместе со мной в Бирмингем.

Конторщик маклера окончил свой удивительный рассказ. Мы молчали некоторое время. Холмс откинулся на подушке и искоса взглянул на меня. Лицо его было довольное, но серьезное. Он был похож на знатока, которому предложили оценить вино и который сделал первый глоток.

– Неплохо задумано, Ватсон, не так ли? – заметил Холмс. – Есть моменты в этом деле, которые привлекают меня. Я думаю, что было бы отлично устроить нам свидание с мистером Пиннером в его временной конторе Франко-Мидлендской компании скобяных изделий.

– А как мы устроим это? – спросил я.

– О! Это очень легко, – живо воскликнул мистер Холл Пайкрофт, – Я ему скажу, что вы мои друзья и просите работы. Вполне естественно, что я приведу вас к нему как к руководителю фирмы, в которой служу сам.

– Отлично! Идет! – воскликнул Шерлок. – Мне доставит очень большое удовольствие знакомство с этим джентльменом, я постараюсь проникнуть в его тайну. Мне крайне любопытно, какие из ваших качеств, мой друг, оценивает он так дорого? Или может случиться, что…

Холмс замолчал и начал глядеть в окно, и до самой станции он не произнес более ни одного слова.

Было семь часов вечера, когда мы по Корпорейшн-стрит дошли до конторы названной компании.

– Нам незачем приходить раньше назначенного времени, – сказал нам наш клиент. – Он и в контору-то является только для того, чтобы посмотреть, там ли я, а в остальное время контора пустует.

– Это говорит о многом, – заметил Холмс.

– Я так и знал! – воскликнул конторщик. – Вот он идет впереди нас.

И он указал нам на человека небольшого роста, белокурого, прилично одетого, который шел по противоположному тротуару. Мы видели, как он, поравнявшись с газетчиком, купил у него вечерний номер газеты и, сжав его в руке, исчез в дверях конторы.

– Это он! – воскликнул Холл Пайкрофт, – Теперь он уже, наверное, находится в своей конторе. Идемте со мной, мне хочется как можно скорее покончить с этим делом.

Мы последовали за ним, поднялись по лестнице на пятый этаж и очутились перед полуоткрытой дверью. Наш клиент постучал в нее.

– Войдите, – послышался чей-то голос. Мы вошли в пустую комнату, которую описал нам в своем рассказе Холл Пайкрофт. У единственного стола сидел господин, которого мы только что видели на улице, и читал газету. Он поднял голову при нашем приходе, и я увидел на его лице выражение печали, даже более нежели печали, это был ужас, какой люди испытывают редко. На бледном как полотно лице дико блуждали глаза, а на лбу выступил крупными каплями холодный пот. Он глядел на своего конторщика, точно видел его в первый раз, а по выражению лица последнего я понял, что он еще не видал никогда своего хозяина в таком состоянии.

– Вам нездоровится, мистер Пиннер? – спросил он.

– Да, я болен, – отвечал тот, делая усилия, чтобы овладеть собой. Он провел языком по губам и продолжал: – Кто эти джентльмены, которые пришли с вами?

– Один из этих господ – мистер Харрис из Бермондси, а другой – мистер Прайс, здешний, – ответил без малейшего смущения Пайкрофт. – Это мои хорошие друзья и опытные служащие. В настоящее время они не имеют занятий и надеются, что вы устроите их в нашей компании.

– Весьма возможно! Весьма возможно! – воскликнул мистер Пиннер, стараясь улыбнуться. – Да, мне нужны люди, и, по всей вероятности, я дам вам занятие. А какова ваша специальность, мистер Харрис?

– Я счетовод, – ответил Холмс.

– А! Да, вы нам пригодитесь. А вы, мистер Прайс?

– Конторщик, – ответил я.

– Я надеюсь, что и для вас найдется у нас работа. Как только это дело выяснится окончательно, я тотчас же извещу вас, а пока прошу вас, оставьте меня одного! Бога ради, оставьте меня.

Эти слова вырвались у него как будто невольно. Точно он не выдержал той роли, какую старался изо всех сил играть.

Мы с Холмсом переглянулись, а Холл Пайкрофт подошел поближе к столу.

– Вы забыли, мистер Пиннер, что я пришел сюда в это время по вашему приказанию… – сказал он.

– Разумеется, мистер Пайкрофт, разумеется, – ответил тот уже значительно более спокойным тоном. – Вы немного подождите меня здесь, да и ваши друзья пусть также подождут. Через три минуты, самое большее, я буду к вашим услугам. Простите, что я злоупотребляю вашим терпением.

Он встал, чрезвычайно вежливо раскланялся с нами, а затем скрылся за дверью, ведущей в следующую комнату, и запер ее за собой.

– Что делать? – прошептал Холмс. – Как бы он не улизнул от нас.

– Невозможно, – ответил Пайкрофт.

– Почему?

– Эта дверь выходит в смежную комнату.

– А выхода из нее нет?

– Нет.

– Она меблирована?

– Еще вчера она была совершенно пуста.

– В таком случае что же он делает там? Этого я что-то никак не могу понять. Если когда-либо человек испытал сильнейший ужас, так это мистер Пиннер. Но что же напугало его до такой степени?

– Он подозревает, что мы сыщики, – заметил я.

– Это возможно, – согласился Пайкрофт.

Но Холмс покачал головой.

– Он был уже страшно бледен в то время, когда мы вошли в комнату, – сказал он, – весьма возможно, что…

Его слова были прерваны сильным стуком, донесшимся из соседней комнаты.

– Какого дьявола он стучит в свою же дверь? – воскликнул конторщик.

Вдруг в соседней комнате снова раздался тяжелый стук. Мы с изумлением смотрели на запертую дверь.

Случайно обернувшись в сторону Холмса, я увидел, что он сделался серьезен и черты его лица выражали крайнее возбуждение. Из-за запертой двери в эту минуту послышалось тихое бульканье, затем раздался хрип, и кто-то быстро забарабанил по какому-то деревянному предмету.

Шерлок Холмс быстро кинулся к двери и толкнул ее. Но дверь оказалась запертой изнутри. Следуя его примеру, мы подбежали к двери и также навалились на нее изо всех сил. Сначала затрещала одна петля, потом другая, и дверь с треском отворилась. Мы кинулись в комнату.

Она была пуста.

Впрочем, это только показалось нам с первого взгляда. В углу была еще дверь. Холмс распахнул ее.

На полу валялись сюртук и жилет, а за дверью на вбитом в стенку крюке, на своих собственных подтяжках висел управляющий Франко-Мидлендской компанией скобяных изделий. Колени его были согнуты, голова склонена набок, а каблуки сапог стукались о дверь. Это и был стук, который мы слышали во время нашего разговора.

В одну минуту я был уже подле него, обхватил его поперек тела и приподнял кверху. Холмс и Пайкрофт бросились помогать и быстро освободили его от петли. А минуту спустя он лежал на полу в другой комнате, куда мы его вынесли. Лицо его было совершенно серого цвета. Губы от прилива крови побагровели. Он представлял ужасное зрелище.

– Чтобы думаете о нем, Ватсон? – спросил Холмс.

Я наклонился над ним и принялся его внимательно осматривать. Пульс бился слабо и прерывисто, дыхание было едва-едва заметно, но ресницы вдруг дрогнули, и сквозь них мелькнул белок глаз.

– Он чуть не умер, – сказал я, – но думаю, что опасность уже миновала. Откройте окно и дайте воды.

Я расстегнул ему воротник и плеснул в лицо холодной водой. Затем в течение долгого времени делал ему искусственное дыхание, пока он не сделал глубокий вздох.

– Ну, теперь это только вопрос времени, – сказал я, наконец отходя от него.

Холмс опустил голову на грудь и, засунув руки в карманы, стоял возле стола.

– Я думаю, что мы должны дать знать о случившемся в полицию, – сказал он, – но мне хотелось бы сначала расспросить его, чтобы окончательно выяснить дело.

– Все это крайне таинственно, – произнес Холл Пайкрофт, почесывая затылок. – Для чего я понадобился им, и зачем они вызвали меня сюда?

– Да ну? А мне так все совершенно ясно, – ответил Холмс с оттенком нетерпения в голосе. – Одного только я не могу понять: что заставило его решиться на самоубийство?

– Значит, все остальное вам ясно?

– Насколько правильно я могу судить, да. А вы что скажете, Ватсон?

Я пожал плечами.

– Я должен сознаться, что ровно ничего не понимаю, – сказал я.

– О! Если вы подумаете немножко, то сразу придете к заключению, что дело велось к одному концу.

– А именно?

– Все сводится к двум точкам. Первая, это заставить Пайкрофта дать письменное согласие, что он желает поступить на место в эту несуществующую компанию. Разве вы не понимаете, для какой цели им понадобилось это?

– Говорю откровенно, не понимаю, – сознался я.

– Да ведь это же так просто и ясно. При заключении подобных условий обыкновенно не прибегают к бумаге, и все дело кончается устной сделкой, так что здесь мы видим исключение, хотя не знаем причины его. Следовательно, мой молодой друг, им понадобился образчик вашего почерка, в этом и заключается вся штука.

– Но зачем же?

– Зачем? Совершенно верно: зачем? Когда мы на этот вопрос ответим, то наша маленькая задача будет решена. Зачем? Кому-то понадобилось научиться подделывать ваш почерк, и вот он таким образом добыл образчик вашего письма. А теперь обратимся ко второму пункту, и вы увидите, что он разрешает некоторым образом и первый. Вы ведь не забыли, что Пиннер не хотел, чтобы вы отказались от предложенного вам места. Ему нужно было оставить управляющего этой известной фирмой в уверенности, что в понедельник к нему на службу поступит новый конторщик, мистер Холл Пайкрофт.

– Боже мой! – воскликнул наш клиент, – каким же я оказался глупцом!

– Вы сейчас поймете, для чего им понадобился ваш почерк. Предположите, что на ваше место поступает служащий, почерк которого совершенно не похож на тот, которым было написано ваше письмо с просьбой о месте. И проделка была бы тотчас же открыта. А так он, не торопясь, спокойно успел изучить ваш почерк, сам оставаясь в полной безопасности, потому что, как я полагаю, никто из служащих вас там не видел?

– Ни единая душа, – простонал Холл Пайкрофт.

– Очень хорошо. Ну-с, затем ясно, что им было крайне необходимо держать вас в заблуждении и не дать вам возможности случайно встретиться с кем-нибудь, кто мог бы вам сказать, что у Моусона служит ваш двойник. Вот вам и выдали хороший аванс и отправили сюда, позаботившись дать и работу, которая помешала бы вам вернуться в Лондон и испортить им их игру. Все это в достаточной мере ясно.

– С какой же целью он выдавал себя за своего брата?

– Ну, это совершенно ясно. Очевидно, что их – двое. Один взялся разыграть вашу роль конторщика у Моусона, а другой изображал из себя вашего хозяина. Он побоялся, конечно, замешать в дело третье лицо, что было бы небезопасно. Вот он и приложил, насколько мог, все старания к тому, чтобы изменить свою наружность, рассчитывая, что вас не удивит фамильное сходство братьев. Но вам помог счастливый случай в виде золотой пломбы, без которой вы и не догадались бы ни о какой хитрости.

Холл Пайкрофт потряс в воздухе кулаками.

– Боже мой! – воскликнул он, – но что же тогда этот другой Холл Пайкрофт, пока меня дурачили, делал в конторе Моусона? Что нам делать, мистер Холмс? Что нам теперь делать?

– Мы должны телеграфировать Моусону.

– Но у них в субботу контора закрывается в двенадцать часов.

– Это неважно, вероятно, там находится кто-нибудь из сторожей или служащих…

– Ах, да. Там всегда находится дежурный. Ведь в конторе хранится очень много ценностей, я слышал об этом в Сити.

– Очень хорошо. Итак, мы телеграфируем ему и узнаем, все ли там благополучно и служит ли там конторщик с вашим именем. Это все очень понятно и ясно, но вот что мне совершенно неясно, так это то, почему один из этих жуликов, увидев нас, взял да и повесился.

– Газета! – хриплым голосом произнес позади нас кто-то.

Человек сидел теперь бледный и перепуганный, по глазам его было видно, что сознание к нему возвращается. Он нервно тер широкую красную полосу, которая образовалась на его шее.

– Газета? Разумеется! – воскликнул Холмс в сильнейшем возбуждении. – Какой же я был идиот! Я позабыл про газету, а между тем я уверен, что в ней-то и заключается весь секрет.

Он схватил со стола листок, и крик торжества сорвался с его губ.

– Взгляните-ка, Ватсон! – закричал он, – это лондонская газета, вечерний выпуск «Ивнинг стандарт».

Здесь все, что нам нужно. Смотрите вот это: «Преступление в Сити. Убийство в конторе «Моусон и Вильямс». Покушение на грандиозный грабеж. Поимка преступника». Дорогой Ватсон, прочтите, пожалуйста, нам это вслух.

Статья была помещена на видном месте. Очевидно, это было важным известием в тот день. Вот что было в ней написано:

«Необыкновенно дерзкая попытка грабежа с убийством, кончившаяся арестом преступника, произвела большое волнение в Сити. Недавно известная фирма «Моусон и Вильямс» получила на хранение очень большие ценности, стоимостью почти в миллион фунтов стерлингов. Управляющий чувствовал ту ответственность, какую принял на себя, и велел поместить ценности в несгораемые шкафы самой новейшей конструкции. Кроме того, было устроено постоянное дежурство вооруженного сторожа. Несколько дней тому назад на службу к Моусону поступил новый конторщик по имени Холл Пайкрофт. На самом же деле оказалось, что это был знаменитый преступник и грабитель Беддингтон, который вместе со своим братом только недавно отбыл пятилетнюю каторгу. Каким-то способом – каким именно, пока еще не выяснено, Беддингтону удалось под чужим именем поступить на службу в контору. Своим кратким пребыванием там он воспользовался отлично, сняв слепки с ключей и изучив положение кладовой и несгораемых шкафов.

В конторе Моусона клерки в субботу обыкновенно кончают работу к полудню. Сержант городской полиции Тюзан, дежуривший на улице перед зданием, был поэтому крайне удивлен, увидев какого-то господина с саквояжем в руке, который вышел из конторы в двадцать минут второго. В полицейском проснулись подозрения, он проследил незнакомца и при помощи другого полицейского, констебля Поллока, арестовал его после отчаянного сопротивления. Полиция сразу увидела, что имеет дело со смелым и грандиозным грабежом. В саквояже оказалось около ста тысяч фунтов стерлингов в американских железнодорожных облигациях и, кроме того, большое количество акций.

При осмотре конторы в одном из несгораемых шкафов было найдено тело несчастного сторожа, согнутое пополам и втиснутое в шкаф. Таким образом, преступление открылось бы не ранее понедельника, если бы не помогла расторопность сержанта Тюзана. Череп сторожа был разбит кочергой, причем удар был нанесен сзади. Очевидно, Беддингтон, под каким-нибудь предлогом вернувшись в контору, убил сторожа, быстро очистил большой несгораемый шкаф и бежал с добычей. Брат его, всегда помогавший ему в его мошеннических проделках, куда-то скрылся, и местопребывание его еще не открыто до сих пор, несмотря на энергичные розыски полиции».

– Ну, так мы можем помочь ей в этом, – произнес Холмс, указывая на человека, который сидел на полу у окна. – Природа человека представляет из себя странное смешение, Ватсон. Даже злодей и убийца может внушить своему брату такую сильную любовь, что тот покушается на самоубийство при известии, что жизнь последнего в опасности. Но как бы там ни было, мы не имеем выбора. Мистер Пайкрофт, сбегайте за полицией, пока мы с доктором посторожим здесь.

Морской договор

«Морской договор» (The Adventure of the Naval Treaty), июль 1889, Лондон (London)

Июль в год моей женитьбы останется навсегда памятным мне благодаря трем интересным делам, в которых мне посчастливилось принимать участие вместе с Шерлоком Холмсом и изучать его метод. Дела эти записаны у меня под названием «Второе пятно», «Морской договор» и «Расслабленный капитан». Но первое из них касается интересов самых знатных фамилий Англии и поэтому не может быть опубликовано в настоящее время. А между тем ни одно из дел, которыми занимался Холмс, не может служить лучшей иллюстрацией его аналитического метода, ни одно не произвело более сильного впечатления на близких к Холмсу людей. У меня до сих пор хранится почти буквальный доклад о свидании, во время которого Холмс указывал все подробности дела господину Дюбюку, начальнику парижской полиции, и Фрицу фон Вальдбауму, известному данцигскому специалисту. Оба эти специалиста совершенно напрасно потратили много энергии на расследование этого дела. Но опубликовать все можно будет только в грядущем столетии, а пока я опишу второе из названных мною происшествий, имевшее общегосударственное значение и отличающееся несколькими подробностями, придающими ему единственный в своем роде характер.

В школе я был очень близок с одним из мальчиков по имени Перси Фелпс. Ровесник мне по годам, он был старше меня на два класса. Способности у него были блестящие; он получал все награды, какие только вручались в школе, и закончил тем, что получил стипендию, которая дала ему возможность продолжать свою блестящую карьеру в Кембридже. Насколько я помню, у него была знатная родня, и еще маленькими мальчиками мы знали, что брат его матери – лорд Холдхерст, известный консерватор. Это знатное родство приносило ему в школе мало пользы; напротив, нам казалось интересным повалить и отколотить именно его. Другое дело, когда он вступил в свет. До меня доносились слухи, что благодаря его способностям и знатным связям он получил хорошее место в министерстве иностранных дел. Затем он совершенно исчез из моей памяти до тех пор, пока следующее письмо не напомнило мне о его существовании.

«Брайарбрэ, Уокинг.

Любезный Ватсон, я не сомневаюсь, что вы помните «головастика» Фелпса, бывшего в пятом классе, когда вы учились в третьем. Может быть, вы слышали, что благодаря влиянию дяди я получил хорошее место в министерстве иностранных дел и пользовался там доверием и уважением до тех пор, пока ужасное несчастье не разрушило вдруг всей моей карьеры.

Бесполезно было бы описывать вам все подробности этого несчастного случая. Если вы согласитесь исполнить мою просьбу, то мне хотелось бы лично рассказать вам все. Я только что оправился от воспаления мозга, которое продолжалось девять недель, и еще очень слаб.

Не можете ли вы навестить меня и привезти с собой вашего друга, мистера Холмса? Мне хотелось бы узнать его мнение насчет одного дела, хотя знатоки и уверяют меня, что больше ничего уже нельзя сделать. Попытайтесь уговорить его и приезжайте как можно скорее. В том ужасном состоянии, в котором я нахожусь, каждая минута кажется часом. Скажите ему, что если я не просил его совета раньше, то не потому, что сомневался в его талантливости, а оттого, что лишился способности соображать с той самой минуты, когда удар постиг меня. Теперь рассудок вернулся ко мне, но я боюсь думать слишком много, что бы не вызвать повторения припадка.

Я еще так слаб, что, как видите, принужден диктовать письмо. Постарайтесь привезти его.

Ваш старый товарищ Перси Фелпс».

Что-то в этом письме, – может быть, усиленные мольбы о приглашении Шерлока Холмса, – тронуло меня. Тронуло настолько, что даже в том случае, если бы мне представлялась какая-нибудь трудная задача, я выполнил бы ее; а тут я хорошо знал, что Холмс любит свое искусство и всегда готов оказать помощь всякому, кто нуждается в ней. Жена согласилась со мной, что не следует терять ни минуты, и потому через час после завтрака я уже был в своей прежней квартире на Бейкер-стрит.

Холмс сидел в халате у стола, весь погруженный в какой-то химический опыт. В большой изогнутой реторте на голубоватом пламени бунзеновской горелки неистово кипела жидкость, и дистиллированные капли собирались в двухлитровую колбу. Мой приятель еле взглянул на меня, когда я вошел в комнату. Видя, что он занят каким-то важным опытом, я уселся в кресло и стал ждать. Он погружал стеклянную трубочку то в один сосуд, то в другой и наконец поставил на стол пробирку. В правой руке у него был лоскуток лакмусовой бумаги.

– Вы пришли как раз в критическую минуту, – проговорил он. – Если эта бумажка останется синей – хорошо; если же станет красной, то дело идет о жизни человека.

Он опустил бумажку в пробирку, и она сразу окрасилась в темно-красный цвет.

– Гм! Я так и думал! – воскликнул Холмс. – Через минуту я к вашим услугам, Ватсон. Табак вы найдете в персидской туфле.

Он подошел к письменному столу, набросал несколько телеграмм и отдал их мальчику. Потом он бросился в кресло и, подняв колени, охватил их руками.

– Самое обыкновенное убийство, – сказал он. – Мне кажется, у вас есть что-то получше. Вы прямо буревестник преступлений, Ватсон. Что там такое?

Я подал ему письмо, которое он прочел с сосредоточенным вниманием.

– Не многое узнаешь из этого, не правда ли? – заметил он, отдавая письмо обратно.

– Почти ничего.

– Только почерк интересный.

– Но ведь писал не он сам.

– Вот именно. Это женский почерк.

– Наверно мужской! – сказал я.

– Нет, женский, и почерк женщины с редким характером. Видите, для начала исследования недурно знать, что клиент состоит в близких отношениях с человеком добропорядочным. Это заинтересовало меня. Если вы готовы, то отправимся сейчас же в Уокинг и взглянем на дипломата, находящегося в таком печальном состоянии, и на даму, пишущую письма под его диктовку.

Нам посчастливилось попасть на ранний поезд в Ватерлоо, и менее чем через час мы уже были среди сосен и вереска Уокинга. Брайарбрэ оказался большим особняком, стоявшим среди обширного парка, в нескольких минутах ходьбы от станции. Мы послали наши карточки, и нас ввели в изящно убранную гостиную, куда к нам скоро вышел довольно полный господин, встретивший нас очень гостеприимно. На вид ему было скорее лет сорок, но щеки его были так румяны, а глаза так веселы, что он производил впечатление пухлого шаловливого ребенка.

– Как я рад, что вы приехали, – сказал он, радушно пожимая нам руки. – Перси все утро спрашивал про вас. Он, бедняга, цепляется за каждую соломинку. Его отец и мать просили меня повидаться с вами, так как им тяжело всякое упоминание об этом деле.

– Мы не знаем никаких подробностей, – заметил Холмс. – Вы, как я замечаю, также не член их семьи.

Наш новый знакомый сначала удивился, потом взглянул вниз и рассмеялся.

– Вы, вероятно, заметили монограмму «Дж. Г.» на моем брелке, – сказал он. – Я сразу подумал, что вы слишком догадливы. Меня зовут Джозеф Гаррисон, и так как Перси должен жениться на моей сестре Энни, то я стану его родственником. Вы увидите мою сестру в его комнате; в продолжение двух месяцев она неусыпно ухаживает за ним. Не пойти ли нам к нему сейчас же? Я знаю, с каким нетерпением он ожидает вас.

Комната, куда он повел нас, была на одном этаже с гостиной. Она представляла собой нечто среднее между будуаром и спальней и была вся заставлена цветами.

Молодой человек, очень бледный и истощенный, лежал на кушетке у открытого окна, через которое доносился чудный запах из сада и напоенный ароматами летний воздух. Рядом с ним сидела женщина, которая встала при нашем появлении.

– Мне уйти, Перси? – спросила она.

Он удержал ее за руку.

– Как поживаете, Ватсон? – ласково сказал он. – Я никогда не узнал бы вас с этими усами, да, я думаю, и вы не признали бы меня. Это, вероятно, ваш знаменитый друг мистер Шерлок Холмс?

Я представил их друг другу, и мы сели. Толстый господин вышел из комнаты, но сестра его осталась и продолжала держать руку больного. Это была женщина привлекательной наружности, небольшого роста, несколько полноватая, но с чудным оливковым цветом лица, большими, темными, как у итальянки, глазами и роскошными черными волосами. Яркий цвет ее лица еще более оттенял худобу и смертельную бледность молодого человека.

– Не буду отнимать у вас время и сразу перейду к делу, – сказал он, приподнимаясь на кушетке. – Я был счастлив, мистер Холмс, успех сопровождал меня во всем, как вдруг накануне женитьбы внезапное, страшное несчастье разбило все мои надежды на будущее.

Может быть, Ватсон говорил вам, что я служил в министерстве иностранных дел и, благодаря влиянию моего дяди лорда Холдхерста, быстро получил ответственное место. Когда дядя сделался министром иностранных дел, он стал давать мне конфиденциальные поручения, и так как мне удавалось всегда успешно выполнять их, то он вполне убедился в моих способностях и такте.

Почти десять недель тому назад – именно 23 мая – он позвал меня к себе в комнату и, похвалив меня за успешное окончание данного мне дела, сказал, что хочет дать мне новое конфиденциальное поручение.

– Вот, – сказал он, вынимая серый сверток из своего бюро, – оригинал секретного договора между Англией и Италией, некоторые слухи о котором, к сожалению, уже проникли в печать. Крайне важно скрыть остальное. Французское или русское посольства заплатили бы огромные деньги, чтобы узнать содержание этих бумаг. Я ни за что не выпустил бы их из своего бюро, если бы не нужны были копии. Есть у тебя в канцелярии письменный стол?

– Да, сэр.

– Ну, так возьми договор и запри его в стол. Я отдал приказание, чтобы ты задержался, так что ты можешь переписать бумаги, не боясь, что кто-нибудь подсмотрит. Когда закончишь, запри в стол оригинал и копию и отдай мне лично завтра и то, и другое.

Я взял бумаги и…

– Извините, одну минутку, – сказал Холмс, – во время этого разговора вы были одни?

– Совершенно одни.

– В большой комнате?

– Тридцать футов по каждой стене.

– В середине ее?

– Приблизительно да.

– И говорили тихо?

– Дядя всегда говорит очень тихо. Я же почти ничего не говорил.

– Благодарю вас, – сказал Холмс, закрывая глаза, – пожалуйста, продолжайте.

– Я сделал все, как он велел, и стал ожидать, когда уйдут другие чиновники. Одному из них, работавшему в моей комнате, Чарльзу Горо, надо было доделать какую-то работу. Я оставил его и пошел обедать. Когда я вернулся, он уже ушел. Мне очень хотелось поскорее окончить работу, так как я узнал, что Джозеф – мистер Гаррисон, которого вы только что видели, – в городе и поедет в Уокинг с одиннадцатичасовым поездом, на который я также рассчитывал попасть, если будет возможность.

Когда я стал рассматривать договор, то убедился, что дядя нисколько не преувеличивал его значения. Не буду сообщать вам подробностей, скажу только, что он определял положение Великобритании относительно Тройственного союза, а также образ действия страны в случае, если французский флот приобретет большие преимущества над итальянским в Средиземном море. Разбирались вопросы чисто военно-морские. В конце стояли подписи сановников стран, участниц договора. Я пробежал бумагу глазами и принялся списывать ее.

Этот длинный документ, написанный по-французски, содержал двадцать шесть отдельных статей. Я писал быстро, но к девяти часам успел списать только девять статей и потерял всякую надежду попасть на поезд. Какая-то сонливость и тупость овладели мной – частью под влиянием обеда, а частью вследствие работы в течение целого дня. Я подумал, что, может быть, чашка кофе освежит меня. В маленькой комнатке под лестницей всегда дежурит посыльный, который, в случае нужды, может сварить на спиртовке кофе для заработавшихся чиновников. Я позвонил, чтобы он пришел.

К моему удивлению, на зов явилась какая-то толстая пожилая женщина с грубым лицом, в переднике. Она сказала, что она жена посыльного и занимается поденной работой. Я приказал ей подать кофе.

Я переписал еще две статьи и, почувствовав еще большую сонливость, встал и принялся ходить по комнате, чтобы размять ноги. Кофе мне еще не подали. Не понимая причины задержки, я отворил дверь в коридор и пошел узнать, в чем дело. От комнаты, в которой я работал, идет слабо освещенный коридор. Он заканчивается витой лестницей, внизу которой находится комната посыльного. На полпути вниз по лестнице есть небольшая площадка, на которую под прямым углом выходит другой коридор. Этот коридор ведет, по другой маленькой лестнице, к маленькой двери, через которую ходит прислуга, а также чиновники для сокращения пути с Чарльз-стрит. Вот грубый набросок расположения комнат.

– Благодарю вас. Мне кажется, я вполне понимаю вас, – сказал Шерлок Холмс.

– Чрезвычайно важно, чтобы вы обратили внимание на это. Я спустился по лестнице в переднюю и увидел, что посыльный крепко спит, сидя перед кофейником, стоявшим на спиртовой лампочке. Вода в кофейнике кипела так яростно, что брызги ее падали на пол. Я только что протянул руку, чтобы растолкать посыльного, продолжавшего спать крепчайшим сном, как над головой его раздался сильный звон колокольчика. Он проснулся, вскочил на ноги и с недоумением взглянул на меня.

– Мистер Фелпс, сэр! – проговорил он.

– Я пришел посмотреть, готов ли мой кофе.

– Я кипятил воду да и заснул, сэр.

Он посмотрел на меня и затем с выражением еще большего изумления взглянул на все еще продолжавший звонить колокольчик.

– Если вы здесь, сэр, то кто же звонит в колокольчик? – спросил он.

– Колокольчик? – сказал я. – Что за колокольчик?

– Это колокольчик из той комнаты, в которой вы работали.

Ужас охватил меня. Значит, кто-нибудь был в комнате, где на столе лежал мой драгоценный договор. Я как безумный взбежал по лестнице и побежал по коридору. Ни в коридоре, ни в комнате никого не было, мистер Холмс. Все было в полном порядке, но порученных мне бумаг на столе не оказалось. Копия лежала на месте, а оригинал исчез.

Холмс сидел на кресле, потирая руки. Я видел, что дело ему вполне по сердцу.

– Скажите пожалуйста, что же вы тогда сделали? – проговорил он.

– Я сейчас же понял, что вор, должно быть, пробрался по лестнице через боковую дверь. Я бы встретился с ним, если бы он вошел другим ходом.

– Вы уверены, что он не мог прятаться все время в комнате или коридоре, слабо освещенном, по вашим словам?

– Это совершенно невозможно. Крыса не могла бы спрятаться в комнате или в коридоре. Там нет ни одного укромного местечка.

– Благодарю вас. Продолжайте.

– Посыльный угадал по моему побледневшему лицу, что произошло что-то неладное, и пошел за мной наверх. Мы оба быстро пробежали по коридору и по крутой лестнице, которая ведет на Чарльз-стрит. Дверь была заперта, но не на замок. Мы распахнули ее и выбежали на улицу. Я хорошо помню, что в эту минуту на соседней церкви пробило три удара. Было три четверти десятого.

– Это чрезвычайно важно, – проговорил Холмс записывая что-то на манжете рукава.

– Ночь была очень темная, накрапывал теплый дождик. На Чарльз-стрит было безлюдно, но в конце Уайтхолла царило обычное оживление. Без шляп мы выбежали на улицу, на отдаленном конце которой стоял полицейский.

– Произошло воровство! – задыхаясь, проговорил я. – Из министерства иностранных дел украден очень важный документ. Не проходил ли здесь кто-нибудь?

– Я стою здесь четверть часа, сэр, – ответил полицейский. – За это время прошла только одна пожилая высокая женщина в шали.

– Ах, это моя жена, – сказал посыльный. – А больше никто не проходил?

– Никто.

– Ну, значит, вор прошел другой дорогой, – проговорил посыльный, дергая меня за рукав. Но я не удовольствовался этим, к тому же очевидные старания посыльного увести меня только усилили мои подозрения.

– В какую сторону пошла эта женщина? – крикнул я.

– Не знаю, сэр. Я видел ее, но не обратил особого внимания. Мне показалось, что она торопилась куда-то.

– Как давно это было?

– О, только несколько минут тому назад!

– Минут пять?

– Да, не более того.

– Сэр, вы только теряете время, когда важна каждая минута! Поверьте мне на слово: старуха моя тут ни при чем, – и пойдемте в тот конец улицы. Ну, если вы не пойдете, я пойду один, – и он бросился в другую сторону.

Но я догнал его и схватил за рукав.

– Где вы живете? – спросил я.

– Дом № 16 по Айви-лейн, Брикстон, – ответил он, – но не идите по ложному следу, мистер Фелпс. Пойдемте в другой конец улицы и посмотрим, не узнаем ли мы там чего-нибудь.

Порученных мне бумаг на столе не оказалось

Я ничего не терял, следуя его совету, и потому мы вместе с полицейским бросились на противоположный конец улицы. Народу там было очень много, но так как погода была сырая, то все торопились укрыться куда-нибудь. Прогуливающихся, к которым можно было бы обратиться с вопросами, не попадалось.

Затем мы вернулись в канцелярию и обыскали всю лестницу и коридор, но безуспешно. Коридор, ведущий в комнату, покрыт светлым линолеумом, на котором очень ясно отпечатывается любое пятно. Мы внимательно оглядели его, но не нашли следов ног.

– Дождь шел целый вечер?

– Начиная с семи часов.

– Как же так женщина, вошедшая в комнату около девяти часов, не запачкала линолеума своими грязными башмаками?

– Я рад, что вы задали этот вопрос. Он мне также пришел в голову тогда. Поденщицы обыкновенно снимают сапоги внизу, у посыльного и надевают туфли.

– Это очевидно. Итак, следов не было видно, несмотря на сырую погоду? Стечение обстоятельств, действительно, очень интересное. Что же вы затем сделали?

– Мы обыскали и комнату. Потайной двери тут не могло быть, а окна находятся на высоте тридцати футов от земли; оба они были заперты изнутри. Ковер исключает всякую мысль о люке, а потолок самый простой, побеленный. Я готов поклясться, что вор вышел через двор.

– А камин?

– Там его нет. Есть только печка. Шнурок колокольчика висит как раз направо от моего стола. Тот, кто звонил, подошел для этого прямо к столу. Но зачем было преступнику звонить в колокольчик? Это просто неразрешимая задача.

– Действительно, случай необычайный. Что же вы предприняли потом? Вы, вероятно, осмотрели всю комнату, чтобы найти какие-либо следы преступника – окурок сигары, оброненную перчатку, шпильку или какую-нибудь другую мелочь?

– Там не было ничего подобного.

– А запаха?

– Ну, мы об этом не подумали.

– Ах, запах табака имел бы для нас очень важное значение в этом случае.

– Я никогда не курю сам и поэтому думаю, что почувствовал бы запах табака. Вообще не было положительно никаких данных. Единственным фактом является обстоятельство, что жена посыльного – миссис Танджи – торопливо покинула здание. Сам посыльный объяснил только, что она почти всегда уходила в это время. Полицейский и я решили, что лучше всего схватить эту женщину, пока бумаги еще у нее.

Между тем слух об этом происшествии дошел до полиции. Явился сыщик мистер Форбс и энергично принялся за дело. Мы наняли экипаж и через полчаса приехали по данному нам адресу. Нам отворила дверь какая-то молодая женщина, оказавшаяся старшей дочерью миссис Танджи. Она сказала, что мать еще не возвращалась, и попросила нас подождать ее в передней комнате.

Минут через десять кто-то постучался в дверь, и тут мы сделали первую серьезную ошибку, за которую я упрекаю себя. Вместо того, чтобы отворить дверь самим, мы допустили дочь сделать это и слышали, как она сказала: «Мать, тут дожидаются тебя двое людей». Мгновение спустя мы услышали чьи-то поспешные шаги. Форбс распахнул дверь, и мы оба вбежали в заднюю комнату или кухню, но женщина обогнала нас. Она смотрела на нас вызывающим взглядом. Внезапно она узнала меня, и выражение полного изумления показалось на ее лице.

– Да неужели же это мистер Фелпс из канцелярии?! – вскрикнула она.

– Ну, а за кого же вы приняли нас, когда убежали? – спросил мой товарищ.

– Я думала, вы за долгом, – ответила она. – У нас тут вышли неприятности с одним торговцем.

– Это вы неудачно придумали, – ответил Форбс. – У нас имеются основания предполагать, что вы взяли важную бумагу из министерства иностранных дел и убежали, чтобы отдать ее кому-то. Вы поедете с нами в полицию, и вас обыщут там.

Напрасно она протестовала и сопротивлялась. Сев в карету, мы отправились в путь все втроем. Но сначала мы осмотрели кухню и особенно плиту, чтобы убедиться, не сожгла ли она бумаги в ту минуту, когда осталась одна. Однако мы не нашли ни золы, ни каких бы то ни было остатков бумаги. Как только мы приехали в Скотланд-Ярд, мы велели приставленной для этого женщине немедленно обыскать миссис Танджи. Я ждал с мучительной тревогой результатов обыска. Бумаг у подозреваемой не оказалось.

Тогда только я понял весь ужас моего положения. До сих пор я только действовал, и деятельность заглушала мысли. Я был так уверен в том, что найду договор, что не решался даже подумать о том, что будет, если он пропал. Но теперь делать было нечего, и я мог на досуге уяснить себе мое положение. Это было ужасно! Ватсон может сказать вам, что в школе я был нервным, чувствительным мальчиком. Таков уж я по натуре. Я подумал о дяде и его товарищах по кабинету, о позоре, который я навлек на него, на себя, на всех моих родных. Что из того, что я жертва необыкновенного случая? Никакие случайности не допускаются там, где затронуты дипломатические интересы. Я погиб, погиб постыдно, безнадежно. Не помню, что я сделал. Думаю, что со мной случилась истерика.

Мне смутно припоминается, как вокруг меня собралась толпа служащих, старавшихся утешить меня. Один из них отвез меня на Ватерлоо и посадил в поезд, шедший в Уокинг. Я думаю, он проводил бы меня до дома, если бы в том же поезде не ехал доктор Ферье, который живет по соседству со мной. Доктор чрезвычайно любезно согласился взять меня на свое попечение и хорошо сделал, потому что на станции у меня случился припадок и, прежде чем мы доехали до дома, я стал буйным и сумасшедшим.

Можете себе представить, каково было состояние моих близких, когда звонок доктора разбудил их и они увидели меня в подобном положении. Бедная Энни – вот она – и моя мать были в полном отчаянии. Доктор Ферье слышал кое-что на станции от сыщика и передал им все. Понятно, это не улучшило дела. Очевидно было, что у меня будет продолжительная болезнь. Поэтому Джозефа выгнали из его уютной спальни и поместили тут меня. Здесь я лежал целых девять недель, мистер Холмс, без сознания. У меня было воспаление мозга. Если бы не уход мисс Гаррисон и не лечение доктора – вы бы не говорили сегодня со мной. Энни ухаживала за мной днем, а по ночам за мной смотрела сиделка, так как в припадках бешенства я был способен на все.

Рассудок мой прояснялся медленно, а память вернулась только в последние три дня. Временами я желаю, чтобы она и вовсе не возвращалась. Первым моим делом было телеграфировать мистеру Форбсу, в руках корого находится дело. Он приехал и сказал мне, что, несмотря на все усилия, ему не удалось найти нити, за которую можно было бы ухватиться. Посыльного и его жену расспрашивали чрезвычайно подробно, но не могли ничего добиться от них. Тогда подозрение полиции пало на молодого Горо, который, если помните, оставался в тот вечер на службе позже других. Единственным поводом к подозрению являлось то обстоятельство, что он остался, когда ушли другие, и носит французскую фамилию; но я начал работу только после его ухода, а его родные хотя и гугенотского происхождения, но по своим симпатиям и традициям такие же англичане, как мы с вами. Подозрения ничем не подтвердились, и дело на том и окончилось. Обращаюсь к вам, мистер Холмс, как к последней моей надежде. Если и вы не поможете мне, то моя честь и карьера погублены навеки.

Больной, обессиленный долгим рассказом, опустился на подушку, и добровольная сиделка дала ему выпить какого-то подкрепляющего лекарства. Холмс молча сидел, откинув голову и закрыв глаза. Посторонний мог бы подумать, что он слушает совершенно безучастно, но я видел, что он был весь внимание.

– Вы рассказывали все так ясно, – наконец проговорил он, – что мне остается задать вам очень мало вопросов. Однако есть один чрезвычайно важный. Вы никому не рассказывали о возложенном на вас поручении?

– Никому.

– А, например, мисс Гаррисон?

– Нет. Я не был в Уокинге в промежуток между получением поручения и его выполнением.

– И не виделись, случайно, с кем-нибудь из близких?

– Нет.

– Знает ли кто-нибудь из них ход в канцелярию?

– О да, все.

– Впрочем, раз вы говорите, что никому не рассказывали про договор, то эти вопросы не идут к делу.

– Я ничего не говорил.

– Что вы знаете о посыльном?

– Ничего, кроме того, что он отставной солдат.

– Какого полка?

– Слышал, что гвардейского… «Коулдстрим».

– Благодарю. Не сомневаюсь, что Форбс сообщит мне некоторые подробности. Полицейские сыщики отлично умеют собирать факты, хотя не всегда используют их… Что за прелестный цветок эта роза!

Он прошел мимо кушетки к открытому окну и приподнял склонившийся стебель розы, любуясь на красивое сочетание пурпурного и зеленого цветов. Для меня это увлечение являлось новой чертой в характере Холмса, так как мне ни разу не приходилось видеть, чтобы он особенно интересовался такими предметами.

– Нет ничего, в чем выводы были бы так необходимы, как в религии, – проговорил Холмс, прислоняясь к ставням. – Человек рассуждающий может делать тут свои выводы совсем как в точных науках. Мне кажется, что нашу высшую уверенность в благости Провидения можно основывать именно на цветах. Все другое: силы, желания, пища – насущная необходимость. А эта роза – роскошь. Ее запах и цвет – украшения жизни, но не необходимые условия ее. Только благость дает излишества, и потому-то я говорю, что цветы поддерживают в нас надежду.

Во время этой тирады Холмса выражение удивления и разочарования показалось на лице Перси Фелпса и его сиделки. Мой друг впал в мечтательное настроение, продолжая держать розу в руках. Мисс Гаррисон прервала молчание.

– Как вы полагаете, есть надежда разрешить эту тайну, мистер Холмс? – спросила она с оттенком колкости в голосе.

– О, тайну! – ответил он, вздрогнув и как бы возвращаясь к прозе жизни. – Было бы нелепым отрицать, что дело чрезвычайно трудное и сложное, но обещаю вам хорошенько заняться им и сообщить все обстоятельства, которые обратят на себя мое внимание.

– Видите ли вы какую-либо нить?

– Вы дали мне целых семь, но, конечно, мне нужно испробовать их, прежде чем решить, пригодны ли они.

– Вы подозреваете кого-нибудь?

– Самого себя…

– Как? Что это значит?

– Подозреваю самого себя в том, что вывел заключения слишком поспешно.

– Так отправляйтесь в Лондон и проверьте ваши заключения.

– Превосходный совет, мисс Гаррисон, – сказал Холмс, вставая. – Я думаю, Ватсон, это лучшее, что мы можем сделать. Не предавайтесь ложным надеждам, мистер Фелпс. Дело очень запутанное.

– Я буду ожидать вас с нетерпением, – ответил молодой человек.

– Хорошо, я приеду завтра утром тем же поездом.

– Да благословит вас Бог за это обещание, – воскликнул больной, – я оживаю при мысли, что возможно что-нибудь сделать. Между прочим, я получил письмо от лорда Холдхерста.

– Ага! Что же он пишет?

– Письмо холодное, но не резкое. Я думаю, от резкости его удержала моя серьезная болезнь. Он повторяет, что дело чрезвычайно важное, и прибавляет, что ничего не будет предпринято относительно моей будущности, – под этими словами он, конечно, подразумевает отставку, – пока я не поправлюсь и мне не представится возможность как-нибудь исправить беду.

– Ну, это разумно и деликатно, – сказал Холмс. – Едем, Ватсон. В городе нам предстоит решить много дел.

Мистер Джозеф Гаррисон отвез нас на станцию, и скоро мы уже неслись в портсмутском поезде.

– Очень весело въезжать в Лондон по одной из этих линий, которые проходят так высоко и откуда вам открывается вид на дома внизу

Я думал, что он шутит, потому что вид был довольно мрачный, но он скоро объяснил свою мысль.

– Посмотрите на эти большие, отдельные группы построек, возвышающиеся над сланцевыми крышами, как кирпичные острова среди свинцового моря.

– Школьные здания.

– Маяки, мой милый! Светильники будущего! Семенные коробочки с сотнями светлых зернышек в каждой, из которых выйдет будущее, лучшее, более умное поколение Англии. Как вы думаете, этот Фелпс не пьет?

– Думаю, что нет.

– И я полагаю то же. Но следует допускать всякие предположения. Бедняга попал в сильную передрягу, и еще вопрос, удастся ли нам выручить его. Что вы думаете о мисс Гаррисон?

– Девушка с сильным характером.

– Да, но порядочная, или я сильно ошибаюсь. Она и ее брат – единственные дети богатого металлургического фабриканта, проживающего где-то около Нортумберленда. Фелпс сделал ей предложение, стал ее женихом во время путешествия в прошлом году, и она приехала сюда в сопровождении брата, чтобы познакомиться со своими будущими родными. Тут произошла катастрофа, и она осталась ухаживать за своим возлюбленным. Брату Джозефу понравилось здесь, и он также остался. Как видите, я навел уже несколько справок. Но сегодняшний день весь должен быть посвящен справкам.

– Моя практика… – начал я.

– О, если ваши дела интереснее моих… – возразил Холмс несколько резко.

– Я хотел только сказать, что моя практика может обойтись без меня день-другой – теперь ведь самое тихое время года.

– Превосходно, – сказал Холмс. Хорошее расположение духа вернулось к нему. – Ну, так мы вместе займемся делом. Я думаю, прежде всего нам нужно повидаться с Форбсом. Он, вероятно, расскажет нам все необходимые подробности, так что мы будем знать, как подойти к делу.

– Вы сказали, что нашли нить.

– Даже несколько, но их правильность мы можем проверить, лишь только собрав новые факты. Труднее всего раскрыть преступление, цель которого неизвестна. Про данное преступление этого нельзя сказать. Кому оно может быть полезно? Французскому посланнику, русскому, тому, кто может продать бумаги одному из них, и, наконец, лорду Холдхерсту.

– Лорду Холдхерсту?

– Ведь возможно допустить, что государственный деятель может быть в таком положении, что случайное исчезновение подобного документа не особенно огорчило бы его.

– Только не человек такой безупречной репутации, как лорд Холдхерст.

– Однако нам нельзя не принять этого во внимание. Мы сегодня повидаемся с благородным лордом и увидим, не скажет ли он нам чего-нибудь. А пока я уже навожу справки.

– Уже наводите?

– Да, со станции Уокинг я телеграфировал во все вечерние лондонские газеты. Вот какое объявление появится в них.

Он передал мне листок бумаги, вырванный из записной книжки. На нем было написано карандашом:

«Десять фунтов награды тому, кто сообщит номер кэба, привезшего пассажира к подъезду министерства иностранных дел или неподалеку от него 23 мая в три четверти десятого вечера. Дать знать по адресу 221, Бейкер-стрит».

– Вы уверены, что вор приехал в кэбе?

– Если и не в кэбе – неважно. Но если мистер Фелпс не ошибается, говоря, что в комнате негде скрыться, то вор должен был прийти извне. Если он пришел в такую сырую ночь и не оставил следов на линолеуме, который осматривали через несколько минут после происшествия, то весьма вероятно, что он приехал в кэбе. Да, мне кажется, что мы смело можем остановиться на кэбе.

– Это возможно.

– Вот одна из тех нитей, о которых я говорил. Она может довести нас до чего-нибудь. А затем колокольчик… главнейшая особенность дела. Отчего зазвонил колокольчик? Может быть, вор дернул его, презирая опасность? Или, может быть, кто-нибудь, бывший с вором, дернул звонок, чтобы предупредить преступление? Была ли это простая случайность? Или…

Холмс снова погрузился в глубокое безмолвное раздумье, но мне, привыкшему ко всем его настроениям, показалось, что в его голове внезапно возникла новая догадка.

Было двадцать минут четвертого, когда мы приехали на вокзал и, наскоро позавтракав в буфете, отправились в Скотланд-Ярд. Холмс уже телеграфировал Форбсу, и он ожидал нас. Это был маленький человек с проницательным, но вовсе не любезным выражением лисьего лица. Он встретил нас холодно и стал еще холоднее, когда услышал причину нашего посещения.

– Слышал я о вашем способе вести дела, мистер Холмс, – едко проговорил он. – Пользуетесь всеми данными, добытыми полицией, а потом стараетесь окончить дела сами, набросив тень на тех, которые начали розыски.

– Напротив, – возразил Холмс. – Из пятидесяти трех моих последних дел мое имя упоминается только в четырех, а в сорока девяти остальных вся честь принадлежит полиции. Я не виню вас в том, что это не известно вам: вы молоды и неопытны, но если желаете достигнуть успеха в вашей новой деятельности, то вам следует работать со мной, а не против меня.

– Я был бы очень рад некоторым указаниям, – сказал сыщик, меняя тон. – До сих пор, правда, я не имел никакого успеха.

– Какие шаги вы сделали?

– Подозрение пало на посыльного Танджи. Аттестация из полка у него прекрасная, и никаких улик против него нет. Но у жены репутация плохая. Я думаю, она знает больше, чем говорит.

– Вы проследили за ней?

– Мы приставили к ней одну из наших женщин. Миссис Танджи пьет. Наша поверенная два раза разговаривала с ней, когда та была навеселе, но ничего не добилась.

– Насколько я слышал, у них была назначена продажа имущества с аукциона.

– Да, но долг был уплачен.

– Откуда они взяли деньги?

– Он получил свою пенсию, но вообще не заметно, чтобы у них были деньги.

– Чем она объяснила свое появление на звонки мистера Фелпса?

– Она сказала, что муж ее очень устал и она хотела помочь ему.

– Конечно, это подтверждается тем, что немного позднее он оказался спящим на стуле. Итак, против него нет улик, кроме репутации плохой жены. Спросили вы ее, почему она так спешила в тот вечер? Ее поспешность обратила на нее внимание констебля.

– Она запоздала и торопилась домой.

– Указали вы ей на то, что вы и мистер Фелпс были у нее на квартире раньше ее, хотя она вышла на двадцать минут раньше вас?

– Она объясняет это разницей в скорости между омнибусом и кэбом.

– Объяснила она, почему, придя домой, пробежала прямо на кухню?

– Потому что там у нее лежали деньги, которыми она собиралась уплатить долг.

– Однако у нее есть ответ на все. Спрашивали ли вы ее, не видела ли она кого-нибудь на Чарльз-стрит?

– Только констебля.

– Ну, вы, кажется, допросили ее достаточно подробно. Что вы еще сделали?

– В продолжение девяти недель следили за Горо, но безуспешно. Против него нет ни малейших улик.

– Еще что?

– Да ничего, никаких улик нет.

– Есть у вас какое-нибудь предположение, отчего звонил колокольчик?

– Должен сознаться, что теряюсь в догадках. Надо обладать большим хладнокровием, чтобы сделать такую штуку.

– Да, очень странный поступок. Очень благодарен вам за сообщения. Дам вам знать, если удастся разыскать виновного. Идем, Ватсон!

– Куда же мы отправимся теперь? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Поедем к лорду Холдхерсту, члену кабинета министров и будущему премьеру Англии.

Нам посчастливилось застать лорда Холдхерста в его кабинете на Даунинг-стрит. Холмс послал свою визитную карточку, и нас сейчас же приняли. Государственный деятель принял нас со свойственной ему старомодной вежливостью и усадил нас в роскошные кресла, стоявшие по бокам камина. Стоя между нами на ковре, лорд Холдхерст, высокий, тонкий, с резко очерченным задумчивым лицом, с кудрявыми, преждевременно поседевшими волосами, казался олицетворением нечасто встречающегося типа истинно благородного вельможи.

– Ваша фамилия очень хорошо знакома мне, мистер Холмс, – улыбаясь, проговорил он. – И, конечно, я не сомневаюсь насчет цели вашего посещения. Только один случай, происшедший в здешнем министерстве, мог привлечь ваше внимание. Можно узнать, чьи интересы вы представляете?

– Интересы мистера Перси Фелпса, – ответил Холмс.

– Ах, моего несчастного племянника! Вы понимаете, что именно вследствие нашего родства мне труднее защитить его, чем любого постороннего. Боюсь, что этот случай очень дурно отразится на его карьере.

– Но если документ будет найден?

– Тогда, конечно, дело другое.

– Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, лорд Холдхерст.

– Буду счастлив дать вам все сведения, какие только могу.

– Наставления относительно переписки документа вы давали в этой комнате?

– Да.

– Следовательно, вряд ли кто мог подслушать вас?

– И речи не может быть об этом.

– Говорили ли вы кому-нибудь, что намереваетесь отдать переписать договор?

– Никому.

– Вы уверены в этом?

– Совершенно уверен.

– Ну, если вы ничего не говорили о документе и мистер Фелпс также не говорил, а кроме вас никто не знал об этом, то вор оказался в комнате Фелпса совершенно случайно. Он просто воспользовался подвернувшимся ему счастливым случаем.

Лорд Холдхерст улыбнулся.

– Тут уже кончается предел моих знаний, – сказал он.

Холмс задумался на одно мгновение.

– Есть один очень важный пункт, о котором я хочу поговорить с вами, – сказал он. – Насколько я знаю, вы опасались очень серьезных последствий в том случае, если бы договор стал известен?

Тень пробежала по выразительному лицу министра.

– Да, последствия могут быть очень серьезные.

– И они уже обнаружились?

– Нет еще.

– Если договор попадет во французское или русское посольство, вы, вероятно, узнаете об этом?

– Конечно, – ответил лорд Холдхерст, и на лице его выразилось недовольство.

– Так как с тех пор прошло уже почти десять недель и о бумаге ничего не слышно, то нельзя ли предположить, что по какой-либо причине она не попала ни в одно из посольств?

Лорд Холдхерст пожал плечами.

– Нельзя же предположить, мистер Холмс, чтобы вор украл договор только для того, чтобы вставить его в рамку и повесить на стену

– Может быть, он поджидает, кто даст большую цену?

– Если подождет еще немного, то ничего не получит. Через несколько месяцев договор перестанет быть тайной.

– Это чрезвычайно важно, – сказал Холмс. – Конечно, можно предположить внезапную болезнь вора…

– Например, воспаление мозга? – спросил министр, бросая проницательный взгляд на своего собеседника.

– Я этого не говорю, – невозмутимо ответил Холмс. – Но мы отняли у вас слишком много дорогого времени, лорд Холдхерст, а потому позвольте проститься с вами.

– Полного успеха, кто бы ни был виноват, – сказал Хольдхерст, провожая нас до дверей.

– Прекрасный человек, – заметил Холмс, когда мы вышли на улицу. – Но ему трудно поддерживать свое положение с должным достоинством. Он далеко не богат. Вы, конечно, заметили, что на сапогах у него новые подметки? Ну, Ватсон, не стану вас больше отвлекать от вашей работы. Сегодня я ничего не буду делать, подожду ответа на объявление насчет кэба. Но был бы очень благодарен вам, если бы вы поехали со мной завтра утром в Уокинг тем же поездом, как сегодня.

На следующее утро я встретил его на станции, и мы вместе поехали в Уокинг. Он сказал мне, что не получил ответа на объявление и не узнал никаких новых данных. Выражение лица Холмса, когда он хотел, бывало невозмутимо, как у краснокожего, и по его виду я не мог вывести заключения, доволен ли он положением дела или нет. Как я помню, он разговаривал о системе измерений Бертильона и восторгался французским ученым.

Больного мы нашли, как и раньше, на попечении его усердной сиделки. На вид ему было гораздо лучше. Когда мы вошли, он встал с кушетки и свободно пошел навстречу нам.

– Что нового? – торопливо спросил он.

– Как я и опасался, не могу сказать вам ничего определенного, – ответил Холмс. – Видел я и Форбса, и вашего дядюшку и начал розыски по двум следам. Может быть, что-нибудь и выйдет из этого.

– Так вы не отчаиваетесь?

– Нисколько.

– Да благославит вас Бог за это! – воскликнула мисс Гаррисон. – Не будем только терять надежды и терпения – и правда откроется.

– Мы можем вам рассказать больше, чем вы нам, – сказал Фелпс, садясь на кушетку.

– Я надеялся на это.

– Да, сегодня ночью с нами случилось происшествие которое могло бы иметь весьма важные последствия! – проговорил Фелпс. Выражение лица его стало очень серьезным, и нечто похожее на страх мелькнуло в его глазах. – Знаете ли, я начинаю думать, что я бессознательно являюсь центром какого-то заговора, направленного против моей жизни и чести.

– А! – вскрикнул Холмс.

– Это кажется невероятным, потому что, насколько я знаю, у меня нет врагов. Но после того, что произошло ночью, я не могу прийти к иному заключению.

– Пожалуйста, расскажите мне все.

– Надо вам сказать, что в эту ночь я спал в первый раз за время моей болезни в комнате один, без сиделки. Мне было настолько лучше, что я решил обойтись без нее, но оставил себе ночник. Около двух часов утра я заснул, но был внезапно разбужен каким-то легким шумом, как будто мышь грызла доску. Некоторое время я прислушивался к этому звуку. Звук становился все громче, и наконец у окна послышался металлический лязг. Я поднялся на кровати в полном изумлении. Всякое сомнение исчезло. Кто-то просовывал инструмент в узкую щель между створками ставен и приподнимал болт.

Затем наступила пауза, длившаяся минут десять. Очевидно, кто-то прислушивался, не проснулся ли я от шума. Потом я услышал, как медленно, с тихим скрипом отворилось окно. Я не мог выдержать дольше, потому что нервы мои не те, что прежде, вскочил с кровати и распахнул ставни. У окна, на земле притаился какой-то человек. Он исчез с быстротой молнии, так что я не мог рассмотреть его. На нем было что-то вроде плаща, которым он прикрывал нижнюю часть лица. В одном я только не сомневаюсь – это в том, что в руках у него было какое-то орудие, как будто длинный нож. Я ясно видел блеск его, когда незнакомец бросился бежать.

– Это чрезвычайно интересно, – сказал Холмс. – Ну, что же вы сделали тогда?

– Будь я сильнее, я выскочил бы в открытое окно и бросился бы за ним. Но в настоящем моем состоянии я только позвонил и поднял на ноги весь дом. Это заняло много времени, так как звонок проведен в кухню, а вся прислуга спит наверху. Но на мой крик явился Джозеф и разбудил остальных. Джозеф и грум нашли следы на цветочной клумбе под окном, но последние дни погода стояла очень сухая, и они решили, что бесполезно искать продолжение следов на траве. Они сказали мне, что на деревянной изгороди вдоль дороги остались следы, показывающие, что кто-то перелезал через нее, причем сломал верхушку одного из кольев. Я еще ничего не говорил местной полиции, потому что хотел раньше посоветоваться с вами.

Этот рассказ, казалось, произвел необычайное впечатление на Шерлока Холмса. Он встал со стула и в неописуемом волнении принялся ходить по комнате.

– Несчастье никогда не приходит одно, – сказал Фелпс, улыбаясь, хотя было ясно, что ночное происшествие потрясло его.

– Да, достаточно-таки их выпало на вашу долю, – сказал Холмс. – Как вы думаете, могли бы вы пройтись со мной вокруг дома?

– О да, мне бы хотелось выйти на солнце. Джозеф пойдет с нами.

– И я также, – сказала мисс Гаррисон.

– Извините, – сказал Холмс, покачивая головой, – но я попрошу вас остаться на вашем месте.

Молодая девушка села на стул с недовольным видом. Брат ее присоединился к нам; мы все вчетвером вышли из дома и, обогнув лужайку, подошли к окну комнаты молодого дипломата. Как он и говорил, на цветочной клумбе виднелись следы ног, но они были очень неясны и безнадежно спутаны. Холмс нагнулся, рассматривая их, и через мгновение поднялся и пожал плечами.

– Вряд ли кто-нибудь мог бы вывести что-нибудь из этого, – сказал он. – Обойдем вокруг всего дома, посмотрим, почему вор выбрал именно эту комнату. По-моему, большие окна гостиной и столовой должны бы скорее привлечь его внимание.

– Они виднее с дороги, – заметил мистер Джозеф Гаррисон.

– Ах, да, конечно. Он мог бы попробовать забраться через эту дверь. Куда она ведет?

– Это – черный ход, через который ходят торговцы. Понятно, эта дверь запирается на ночь.

– Бывали у вас когда-нибудь подобные покушения?

– Никогда, – ответил наш клиент.

– Есть у вас в доме серебро или какие-либо ценности, которые могли бы привлечь воров?

– Ничего ценного.

Холмс обошел вокруг дома, засунув руки в карман, с непривычным для него небрежным видом.

– Между прочим, – сказал он, обращаясь к Джозефу Гаррисону, – я слышал, что вы нашли место, где вор перелез через забор. Пойдем, взглянем на него.

Молодой человек подвел нас к месту, где верхушка кола была расщеплена. Холмс, оторвав кусок, осмотрел его критическим взглядом.

– Вы думаете, что этот кол сломан только вчера? По-моему, это случилось давно.

– Может быть.

– Нет следов, которые указывали бы, что кто-нибудь перескочил на другую сторону. Здесь, кажется, нам нечего делать. Пойдем в спальню и обсудим дело.

Перси Фелпс шел очень медленно, опираясь на руку своего будущего зятя. Холмс быстро прошел по лужайке, и мы с ним подошли к открытому окну раньше других.

– Мисс Гаррисон, – сказал Холмс многозначительным тоном, – вы должны оставаться здесь весь день. Оставайтесь во что бы то ни стало целый день там, где вы находитесь теперь. Это чрезвычайно важно.

– Конечно, я исполню ваше желание, мистер Холмс, – сказала удивленная девушка.

– Когда пойдете спать, заприте дверь снаружи и оставьте ключ у себя. Обещайте мне сделать это.

– А Перси?

– Он поедет с нами в Лондон.

– А я должна остаться здесь?

– Вы должны сделать это ради него. Вы можете быть полезной ему. Обещайте скорее!

Она утвердительно кивнула головой как раз в ту минуту, как остальные подошли к окну.

– Чего это ты киснешь там, Энни? – крикнул ей брат. – Выйди-ка на солнышко!

– Нет, благодарю, Джозеф. У меня немного болит голова, а здесь в комнате так прохладно и хорошо.

– Что вы предполагаете делать теперь, мистер Холмс? – спросил Перси Фелпс.

– Видите ли, занимаясь этим второстепенным делом, нам не следует упускать из виду главное. Вы могли бы очень помочь мне, поехав со мной в Лондон.

– Сейчас?

– Как можно скорее. Скажем, через час.

– Я чувствую себя достаточно сильным для этого, если бы я мог действительно быть полезным.

– Как нельзя более.

– Может быть, вы желаете, чтобы я остался там на ночь?

– Я только что хотел предложить это вам.

– Значит, если мой ночной приятель снова навестит меня, то увидит, что птичка улетела. Мы все в ваших руках, мистер Холмс, и вам только следует говорить нам, что мы должны делать. Может быть, вы желаете, чтобы Джозеф поехал с нами и присматривал за мной?

– О нет! Мой друг Ватсон – медик, как вам известно, он и присмотрит за вами. Если позволите, мы позавтракаем здесь, а потом все трое отправимся в город.

Его предложение было принято. Мисс Гаррисон, согласно совету Холмса, отказалась выйти из спальни. Я не понимал маневров моего приятеля. Может быть, он просто хотел удержать барышню от свидания с Фелпсом. Молодой человек, обрадованный сознанием выздоровления и возможностью действовать, завтракал с нами в столовой. Холмс приготовил нам еще сюрприз: он проводил нас на станцию, посадил в вагон и затем спокойно объявил, что не намерен уезжать из Уокинга.

– Тут есть два-три пунктика, которые мне хотелось бы выяснить до отъезда, – сказал он. – Ваше отсутствие, мистер Фелпс, облегчит до известной степени это дело. Ватсон, будьте добры, когда приедете в Лондон, отправляйтесь с нашим приятелем прямо на Бейкер-стрит и оставайтесь с ним, пока я не приеду. Вы – старые товарищи по школе, и вам есть о чем поговорить. Мистера Фелпса вы можете поместить в спальне; я буду дома к завтраку, так как есть поезд, который приходит в Ватерлоо в восемь часов.

– А как же насчет расследований в Лондоне? – заметил Фелпс.

– Мы можем завтра заняться этим. Я полагаю, что в настоящее время мое присутствие полезнее здесь.

– Скажите там, в Брайарбрэ, что я надеюсь вернуться завтра к вечеру, – крикнул Фелпс, когда поезд тронулся от платформы.

– Вряд ли я попаду в Брайарбрэ, – ответил Холмс и весело махнул рукой, когда мы отъезжали от станции.

Фелпс и я много говорили об этом неожиданном поступке Холмса, но ничего не могли придумать.

– Я полагаю, что он хочет узнать что-нибудь насчет вчерашнего нападения. Что касается меня, то я не верю, чтобы это был простой вор.

– Что же вы думаете?

– Можете, если хотите, приписать это расстройству нервов, – но мне кажется, что вокруг меня идет серьезная политическая интрига, и, по непонятной для меня причине, заговорщики покушаются на мою жизнь. Это звучит чрезвычайно высокопарно и нелепо, но обратите внимание на факты! Зачем вору пытаться пробраться в спальню, да еще с длинным ножом в руках?

– Вы уверены, что это не было долото?

– О нет, это был нож. Я ясно видел, как сверкнуло лезвие.

– Но с чего станут так яростно преследовать вас?

– Ах! В этом-то и вопрос.

– Ну, если Холмс думает то же самое, то, может быть, этим и можно объяснить его действия. Если ваше предположение верно, то, поймав того, кто покушался на вас ночью, он может легко найти и похитителя морского договора. Глупо же предполагать, что у вас два врага, один из которых обворовывает вас, а другой угрожает вашей жизни.

– Но мистер Холмс сказал, что он не возвратится в Брайарбрэ.

– Я уже давно знаю его и уверен, что он ничего не делает без основательного повода, – сказал я, и наш разговор перешел на другие предметы.

Денек выдался тяжелый. Фелпс был еще слаб после продолжительной болезни, раздражителен и нервен вследствие перенесенных им потрясений. Напрасно я старался заинтересовать его Афганистаном, Индией, специальными вопросами – всем, что только могло бы отвлечь от его мыслей. Он постоянно возвращался к утерянному договору, выказывал свое удивление, свои предположения о том, что делает Холмс, какие шаги предпринимает лорд Холдхерст, какие новости мы получим утром. К вечеру волнение его достигло высшего напряжения.

– Вы безусловно доверяете Холмсу? – спросил он.

– Я был свидетелем многих замечательных дел, в которых он принимал участие.

– А ему когда-нибудь удавалось освещать мрак, подобный тому, который царит в данном случае?

– О, мне известно, что он разрешал вопросы потруднее вашего.

– Но не такого важного значения?

– Ну, не знаю. Насколько мне известно, ему были поручены весьма важные дела трех царствующих домов Европы.

– Вы хорошо его знаете, Ватсон? Он так непроницаем, что я положительно не понимаю его. Как вы думаете, есть у него надежда на успех?

– Он ничего не говорил.

– Это дурной знак.

– Напротив, я заметил, что он всегда разговорчив, если не напал на след. В противоположном случае и когда он еще не вполне уверен в верности своих предположений, он бывает очень молчалив. Ну, мой друг, беспокойством делу не пособишь, поэтому ложитесь-ка спать, чтобы завтра встать свежим и готовым ко всему, что может ожидать вас.

Наконец мне удалось уговорить его последовать моему совету, хотя, судя по его возбужденному виду, трудно было надеяться, что он будет спать. Волнение его заразило и меня, и я метался полночи, раздумывая о странной тайне и придумывая сотни объяснений, одно противоречивее другого. Зачем Холмс остался в Уокинге? Почему он просил мисс Гаррисон остаться целый день в комнате больного? Почему он не сказал обитателям Брайарбрэ, что намеревается остаться там? Я напрасно ломал голову, стараясь найти объяснения этих фактов, пока наконец не заснул.

Я проснулся в семь часов и тотчас же пошел в комнату Фелпса. Он был страшно бледен и измучен бессонной ночью. Первым его вопросом было, приехал ли Холмс.

– Он будет здесь в обещанное время, ни минутой раньше или позже, – сказал я.

И слова мои оказались справедливыми, так как тотчас после восьми часов к подъезду быстро подъехала карета и из нее вышел наш друг. Стоя у окна, мы увидели, что левая рука у него подвязана, а лицо бледно и сердито. Он вошел в подъезд, но прошло некоторое время, прежде чем он поднялся наверх.

– У него такой вид, как будто он потерпел неудачу! – воскликнул Фелпс.

Я вынужден был сознаться, что он прав.

– В конце концов следует предположить, что разгадка тайны находится в городе, – сказал я.

Фелпс тяжело вздохнул.

– Не знаю почему, но я так надеялся на его возвращение, – сказал он. – Но ведь вчера рука у него не была подвязана? Что же случилось с ним?

– Вы не ранены, Холмс? – спросил я, когда мой друг вошел в комнату.

– Пустая царапина… благодаря собственной моей неловкости, – ответил он, раскланиваясь с нами. – Ваше дело, мистер Фелпс, действительно одно из самых темных, которые мне приходилось распутывать.

– Я боялся что оно окажется выше ваших сил.

– Удивительно интересный случай.

– Повязка указывает на какие-то приключения, – заметил я. – Не расскажите ли вы нам, что случилось с вами?

– После завтрака, мой милый Ватсон. Вспомните, что сегодня утром я дышал воздухом Суррея на протяжении тридцати миль. Вероятно, нет ответа на мое объявление о номере кэба? Ну, что же, нельзя ожидать удачи во всем.

Стол был уже накрыт, и только я собрался позвонить, как миссис Хадсон принесла чай и кофе. Через несколько минут она вернулась с тремя закрытыми блюдами, и мы все уселись у стола: Холмс страшно голодный, я полон любопытства, Фелпс в глубочайшем унынии.

– Миссис Хадсон оказалась на высоте обстоятельств, – сказал Холмс, снимая крышку с блюда, на котором лежали тушеные цыплята. – Ее стряпня несколько однообразна, но она, как шотландка, умеет приготовить подходящий завтрак. Что там у вас, Ватсон?

– Яичница с ветчиной, – ответил я.

– Хорошо. А вы что желаете, мистер Фелпс? Цыпленка, яиц? Положить вам, или вы сами возьмете?

– Благодарю вас, я не могу есть, – сказал Фелпс.

– Ну, попробуйте-ка блюдо, которое перед вами.

– Благодарю вас, право, не могу.

– Надеюсь, что вы по крайней мере не откажетесь положить мне, – сказал Холмс, лукаво подмигивая.

Фелпс поднял крышку, громко вскрикнул и устремил неподвижный взор в одну точку. Лицо его стало бледнее блюда, на которое он смотрел. Посредине блюда, наискось, лежал сверток голубовато-серой бумаги. Фелпс схватил его, прочел, пожирая глазами, и как бешеный пустился скакать по комнате, прижимая бумагу к груди и взвизгивая от восторга. Потом он бросился в кресло в полном изнеможении, так что нам пришлось дать ему бренди, чтобы предотвратить обморок.

– Ну-ну, – успокоительно сказал Холмс, поглаживая его по плечу. – Нехорошо было с моей стороны так поразить вас, но Ватсон вам скажет, что я люблю драматические положения.

Фелпс схватил его руку и поцеловал.

– Да благословит вас Бог! – вскрикнул он. – Вы спасли мою честь.

– Ну, знаете, ведь и моя была задета, – возразил Холмс. – Уверяю вас, что мне так же невыносимо было бы не добиться успеха в деле, как вам не исполнить данного вам поручения!

Фелпс запрятал драгоценный документ в самый глубокий карман сюртука.

– У меня не хватает духа прервать ваш завтрак, а между тем я умираю от нетерпения узнать, где и как вы достали договор.

Шерлок Холмс выпил чашку кофе и занялся яичницей с ветчиной. Потом он встал, зажег трубку и уселся в свое кресло.

– Расскажу вам, что я сделал сначала и что случилось потом, – сказал он. – Расставшись с вами на станции, я совершил восхитительную прогулку по очаровательной местности Суррея и дошел до хорошенькой деревушки Рипли, где напился чаю в гостинице, наполнил свою фляжку и запасся сандвичами. Я остался там до вечера, а потом отправился в Уокинг и как раз после заката солнца очутился на большой дороге у Брайарбрэ. Я подождал, пока на дороге не стало народу, – да, кажется, и вообще эта дорога не очень многолюдна – и перелез через забор в парк.

– Но ведь, наверное, калитка была отперта? – заметил Фелпс.

– Да, но у меня особые вкусы в подобных случаях. Я выбрал место, где стоят три сосны, и под их защитой перелез через забор так, что никто не мог увидеть меня. Перебравшись на другую сторону, я пополз от куста к кусту – доказательством чего может служить плачевное состояние моих брюк, – пока не дополз до группы рододендронов как раз против окна вашей спальни; тут присел на корточки и стал ждать. Шторы в вашей комнате не были опущены, и я мог видеть мисс Гаррисон, сидевшую у стола за чтением. Было четверть одиннадцатого, когда она захлопнула книгу, закрыла ставни и вышла из комнаты. Я слышал, как она затворила дверь и повернула ключ в замке.

– Ключ? – спросил Фелпс.

– Да, я просил мисс Гаррисон запереть дверь снаружи и взять с собой ключ, когда она пойдет спать.

Она строго выполнила все мои указания, и без ее участия договор не лежал бы у вас в кармане. Итак, она ушла, огни в доме потухли, а я продолжал сидеть скорчившись, под рододендронами.

Ночь была чудная, но ждать было очень скучно. Правда, в этом ожидании было своего рода возбуждение, напоминавшее то, которое охватывает охотника, когда он лежит у ручья, подстерегая крупную дичь. Однако время тянулось очень медленно, почти так же медленно, как в ту ночь, когда мы с вами, Ватсон, сидели в ночной тьме, ища разрешения тайны «пестрой ленты». Церковные часы в Уокинге отбивали каждую четверть, а мне временами казалось, что они совсем остановились. Наконец около двух часов ночи я услышал тихий звук открываемого засова и скрип ключа. Мгновение спустя отворилась боковая дверь, и при свете луны я увидел мистера Джозефа Гаррисона, выходящего из дома.

– Джозефа! – вскрикнул Фелпс.

– Он был без шляпы, но на плече у него был накинут черный плащ, которым он мог мгновенно закрыть себе лицо в случае нужды. Он крался в тени вдоль стены. Дойдя до окна вашей комнаты, он всунул длинный нож в щель между рамами и отодвинул задвижку. Открыв окно и просунув нож между ставнями, он отпер и их. Из моей засады я отлично видел внутренность комнаты и каждое движение мистера Гаррисона. Он зажег две свечи на камине и потом приподнял угол ковра у двери. Он наклонился и вынул кусок из паркета; такие куски обыкновенно оставляются для того, чтобы можно было добраться до соединения газовых труб. Эта доска, конечно, прикрывала то место, откуда идет газовая труба, снабжающая газом кухню, находящуюся внизу. Из потайного местечка он вынул вот этот сверток бумаг, задвинул доску, прикрыл ее ковром, затушил свечи и… попал в мои объятия, так как я поджидал его за окном.

Но, мистер Джозеф оказался опаснее, чем я думал. Он бросился на меня с ножом, и мне пришлось два раза повалить его на землю, причем он порезал мне руку, прежде чем я справился с ним. Страшно было выражение единственного глаза, которым он мог видеть по окончании борьбы, но он выслушал мои доводы и отдал бумаги. Получив их, я отпустил его, а сегодня утром телеграфировал Форбсу все подробности. Если ему удастся поймать пташку, тем лучше! Но если, как я сильно подозреваю, он найдет гнездышко опустевшим, тем лучше для правительства. Мне кажется, что как лорду Холдхерсту, так и мистеру Перси Фелпсу было бы приятно, если бы это дело не дошло до суда.

– Боже мой! – с трудом проговорил наш клиент. – Неужели вы хотите сказать, что в продолжение этих долгих мучительных десяти недель украденные бумаги были в той же комнате, где жил я?

– Да.

– Джозеф! Джозеф, негодяй и вор!

– Гм! Боюсь, что Джозеф гораздо хуже и опаснее, чем можно было бы судить по его внешнему виду. Из того, что я слышал от него сегодня утром, я вывел заключение, что он много потерял на бирже и готов на все на свете, чтобы поправить свое положение. Так как он страшный эгоист, то и не задумался пожертвовать счастьем своей сестры и вашей репутацией, когда ему представился удобный случай поправить свои дела.

Перси Фелпс откинулся на спинку стула.

– У меня кружится голова, – сказал он. – Ваши слова ошеломили меня.

– Главным затруднением в вашем деле было изобилие данных, – начал Холмс своим наставительным тоном. – Все существенное скрывалось массой ненужных мелочей. Из всех представленных нам фактов нужно было выбрать только те, которые казались наиболе важными, и затем подобрать их по порядку так, что бы восстановить действительно замечательную цепь событий. Я стал подозревать Джозефа на основании того факта, что вы собирались ехать с ним домой вечером и потому было естественно, чтобы он заехал за вами в министерство, хорошо известное ему. Когда я узнал, что кто-то пытался пробраться в спальню, в которой, кроме Джозефа, никто не мог скрыть ничего, я вспомнил, что вы рассказывали нам, как вы приехали с доктором и вытеснили Джозефа из спальни, и мои подозрения перешли в уверенность; тем более что покушение было произведено в первую же ночь, когда не было сиделки, и ясно указывало на то, что человеку, пытавшемуся пробраться в спальню, были хорошо известны все домашние привычки.

– Как я был слеп!

– Факты вашего дела, насколько я мог установить их, следующие. Джозеф Гаррисон вошел в канцелярию через дверь, выходящую на Чарльз-стрит, и, хорошо зная дорогу, вошел прямо в комнату, в которой вы работаете, как только вы вышли оттуда. Видя, что там никого нет, он позвонил, и в эту минуту ему бросилась в глаза лежавшая на столе бумага. Он сразу увидел, что случай отдает ему в руки государственный документ чрезвычайной важности; в одно мгновение он сунул его в карман и ушел с ним. Если припомните, прошло несколько минут, прежде чем сонный посыльный обратил ваше внимание на колокольчик, и этого времени было вполне достаточно, чтобы он уехал в Уокинг и, рассмотрев свою добычу и убедившись в ее громадном значении, спрятал документ во вполне надежном месте, намереваясь вынуть его оттуда через день или два и отнести во французское посольство или в другое место, где он мог бы получить хорошую цену за эту бумагу. Тут вы внезапно вернулись. Его тотчас же выселили из его комнаты, и с этого времени в ней были постоянно по крайней мере двое людей, которые мешали ему достать спрятанное сокровище. Действительно было от чего сойти с ума. Но наконец ему показалось, что представился удобный случай. Он попробовал пробраться в вашу комнату, но ваш чуткий сон помешал ему. Вы помните, что в этот вечер вы не приняли обычного лекарства?

– Да, помню.

– Я думаю, что он принял меры, чтобы усилить действие лекарства, и вполне рассчитывал, что вы будете без сознания. Я понял, что он повторит эту попытку, когда это можно будет сделать безопасно. Ваш отъезд явился для него желанным случаем. Я продержал мисс Гаррисон в комнате весь день для того, чтобы он не мог заподозрить нас. Потом, заставив его предположить, что путь свободен, стал караулить его, как уже описывал вам. Я уже знал, что бумаги находятся в комнате, но не хотел подымать ковра и пола, разыскивая их. Поэтому я допустил его вынуть их из тайника и таким образом избежал бесчисленных хлопот. Есть еще какой-нибудь пункт, который вы желали бы выяснить?

– Зачем он в первый раз пытался влезть в окно, когда мог войти в дверь? – спросил я.

– Ему пришлось бы пройти мимо семи спален. А из окна доступ был легкий. Желаете спросить еще что-нибудь?

– Ведь вы не думали, что он хотел убить кого-нибудь? – спросил Фелпс. – Нож, вероятно, служил ему только для того, чтобы открыть окно?

– Может быть, – ответил Холмс, пожимая плечами. – Одно только могу сказать с уверенностью… мистер Джозеф Гаррисон джентльмен из тех, в руки которых я не хотел бы попасть.

Последнее дело

«Последнее дело» (The Final Problem), 1891, Рейхенбахский водопад, около Майрингена в Швейцарии (Reichenbach Falls, near Meiringen in Switzerland)

С болью сердца принимаюсь я за перо, чтобы написать последнее воспоминание о моем необыкновенно даровитом друге, мистере Шерлоке Холмсе. В бессвязных и, как я и сам сознаю, не всегда удачных очерках я пытался описать кое-что из пережитого мною вместе с ним, начиная с нашей первой случайной встречи и до того времени, когда своим вмешательством в дело о морском договоре он, несомненно, предотвратил серьезные международные осложнения. Этим очерком я хотел закончить свои воспоминания и не касаться события, оставившего пустоту в моей жизни, которой мне не удалось заполнить в течение двух лет. Но недавние письма полковника Джеймса Мориарти, в которых он защищает память своего брата, заставляют меня изложить для публики факты так, как они произошли в действительности. Лишь я один знаю всю истину и рад, что настало время, когда нечего больше скрывать ее. Насколько мне известно, о смерти моего друга появилось только три отчета: в «Журналь де Женев» 6 мая 1891 г., в телеграмме агентства Рейтер, помещенной в английских газетах 7 мая, и, наконец, в вышеупомянутых письмах. Из этих отчетов первый и второй чрезвычайно кратки, а последний, как я сейчас докажу, совершенно извращает факты. Поэтому я обязан впервые сообщить о том, что произошло в действительности между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.

Следует припомнить, что после моей женитьбы и увличения частной практикой мои отношения с Холмсом несколько изменились. Он еще иногда приходил за мной, когда желал иметь товарища в своих розысках, но это случалось все реже и реже, так что за 1890 год у меня записаны только три дела, в которых я принимал участие. В продолжение зимы этого года и ранней весны 1891 года я знал из газет, что французское правительство пригласило Холмса по очень важному делу, и получил от него две записки из Нарбонны и Нима, по которым я заключил, что он, вероятно, долго пробудет во Франции. Поэтому я несколько удивился, когда 24 апреля вечером он вошел в мой кабинет. Меня поразила его бледность и еще более усилившаяся худоба.

– Да, я несколько переутомился, – заметил он, отвечая скорее на мой взгляд, чем на мои слова. – В последнее время было много спешных дел. Вы ничего не имеете против того, что я закрою ставни?

Комната освещалась только лампой, стоявшей на столе, у которого я читал. Холмс подошел к окну и, захлопнув ставни, крепко запер их болтами.

– Вы опасаетесь чего-то? – спросил я.

– Да.

– Чего же?

– Духового ружья.

– Что вы хотите этим сказать, мой милый Холмс?

– Я думаю, что вы достаточно хорошо знаете меня, Ватсон, и не считаете меня нервным человеком. Но, по-моему, не признавать близкой опасности является скорее признаком глупости, чем храбрости. Дайте мне, пожалуйста, спичку!

Он затянулся сигаретой, как будто находя в этом некоторое успокоение.

– Я должен извиниться за такое позднее посещение, – сказал он, – и кроме того, попрошу вас позволить мне перелезть через забор сада и таким образом выбраться из вашего дома.

– Но что же все это значит? – спросил я.

Он протянул руку, и при свете лампы я увидел, что два пальца у него изранены и окровавлены.

– Как видите, это не пустяки, – улыбаясь, проговорил он. – Повреждения настолько серьезны, что из-за них можно лишиться руки. Дома миссис Ватсон?

– Нет, она гостит у знакомых.

– В самом деле? Так вы один?

– Совершенно один.

– В таком случае мне легче будет предложить вам съездить со мной на неделю на континент.

– Куда?

– О, куда-нибудь. Мне решительно все равно.

Все это было очень странно. Не в характере Холмса предпринимать бесцельную прогулку, и к тому же что-то в его бледном, истощенном лице говорило мне, что нервы его натянуты в высшей степени. Он заметил вопрос у меня в глазах и, сложив кончики пальцев и облокотясь на колени, объяснил мне положение дел.

– Вы, вероятно, никогда не слышали о профессоре Мориарти?

– Никогда.

– Вот это-то и удивительно! – воскликнул Холмс. – Человек орудует в Лондоне, и никто не слышал о нем. Это-то и позволяет ему побивать рекорды преступлений. Говорю вам совершенно серьезно, Ватсон, что если бы мне удалось поймать его и избавить от него общество, я считал бы мою карьеру завершенной и готов бы был перейти к какому-нибудь более спокойному занятию. Между нами, последние мои дела, где я оказал услуги шведскому королевскому дому и французской республике, дают мне возможность жить тихой жизнью, согласно моим наклонностям, и сосредоточить все мое внимание на химических исследованиях. Но я не могу найти покоя, не могу сидеть спокойно на месте при мысли, что человек, подобный профессору Мориарти, может беспрепятственно разгуливать по улицам Лондона.

– Что же он сделал?

– Его жизнь совершенно необычайная. Он человек хорошего происхождения, превосходно образован и одарен от природы феноменальными математическими способностями. В двадцать один год он написал трактат о биноме Ньютона, которым приобрел себе европейскую известность. Благодаря этому он получил кафедру в одном из наших небольших университетов. По-видимому, все предсказывало ему блестящую карьеру. Но у него самые дьявольские наследственные наклонности. В его жилах текла кровь преступника, а его необычайные умственные способности не только не ослабили его наклонностей, но еще увеличили их и сделали более опасными. Темные слухи о нем распространились в университетском городке, так что ему пришлось отказаться от кафедры и переселиться в Лондон, где он занялся подготовкой молодых людей к офицерскому экзамену. Вот все, что известно о нем в обществе, все же остальное открыто лично мною.

Как вам известно, Ватсон, никто так хорошо, как я, не знаком с высшими преступными сферами Лондона. Уже несколько лет тому назад я постоянно чувствовал, что за всяким злодеянием кроется какая-то сила, серьезная организаторская сила, всегда идущая против закона и защищающая преступника. Много раз в самых разнообразных случаях – подлогах, грабежах, убийствах – я чувствовал присутствие этой силы и подозревал ее участие во многих нераскрытых преступлениях, о которых не советовались со мной. Целыми годами я старался приподнять завесу, скрывавшую эту тайну, и наконец наступило время, когда я нашел нить и проследил ее, пока она не привела меня, после тысячи причудливых изгибов, к экс-профессору Мориарти, математической знаменитости.

Он – Наполеон преступного мира, Ватсон. Он – организатор половины всех преступлений и почти всех, остающихся нераскрытыми в нашем большом городе. Он – гений, философ, абстрактный мыслитель. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но эта паутина расходится тысячами нитей, и он отлично чувствует содрогание каждой из них. Сам он мало что делает. Он только составляет планы. Но агенты у него многочисленны и превосходно организованы. Если нужно совершить какое-нибудь преступление – скажем, выкрасть бумагу, ограбить дом, удалить с дороги человека, – стоит только сообщить профессору, и он организует и устроит все дело. Агента могут поймать. В таком случае всегда найдутся деньги, чтобы взять его на поруки или пригласить защитника. Но тот, кто стои́т за всем этим и руководит агентом, никогда не попадается, он вне подозрений. Такова была организация, до существования которой я дошел путем логических выводов, и я употребил всю свою энергию, чтобы обнаружить и сломить ее.

Но профессор был окружен, словно стеной, такими хитросплетениями, что, несмотря на все мои усилия, оказалось невозможным добыть какие-либо улики, которые могли бы довести его до суда.

Вы знаете мои силы, Ватсон, однако через три месяца я должен был сознаться, что встретил наконец соперника, не уступавшего мне в умственном отношении. Восхищение его искусством заглушало во мне ужас перед его преступлениями. Но наконец он сделал промах – маленький, очень маленький промах, но которого нельзя было скрыть, тем более что я так внимательно следил за ним. Я воспользовался случаем и, исходя из этой точки, опутал его сетью, которая теперь готова накрыть всю шайку. Через три дня, т. е. в будущий понедельник, все будет кончено и профессор с главными членами шайки очутится в руках полиции. Тогда начнется самый крупный криминальный процесс нашего века, разъяснится более сорока таинственных преступлений и все члены шайки будут повешены. Но один неловкий шаг, – и они могут ускользнуть у нас из рук даже в последнюю минуту.

Если бы мне удалось сделать все без ведома профессора Мориарти, дело кончилось бы отлично, но его трудно провести. Он видел каждый шаг, который я предпринимал против него. Несколько раз он пытался ускользнуть от меня, но я каждый раз выслеживал его. Знаете, друг мой, если бы написать подробный отчет об этой молчаливой борьбе, описание наносимых и отпарированных ударов составило бы одну из самых блестящих страниц истории сыска. Никогда еще мне не приходилось подниматься на такую высоту, и никогда еще противник не наступал на меня так сильно. Он наносил сильные удары, а я еще более сильные. Сегодня утром были сделаны последние шаги, и через три дня все должно было быть кончено. Я сидел у себя в комнате, думал об этом деле, как вдруг отворилась дверь. Передо мной стоял профессор Мориарти.

Нервы у меня достаточно крепкие, Ватсон, но, должен признаться, я вздрогнул, увидя перед собой человека, который так занимал мои мысли. Наружность его хорошо знакома мне. Он очень высок и худ, у него выпуклый белый лоб, глубоко запавшие глаза. Его выбритое, бледное, аскетическое лицо сохраняет еще в себе что-то профессорское. Спина у него сутоловатая от постоянных занятий, голова выступает вперед и как-то странно покачивается из стороны в сторону, точно у пресмыкающегося. Он с любопытством смотрел на меня из-под своих тяжелых век.

– У вас лоб менее развит, чем я ожидал, – наконец проговорил он. – Опасная привычка держать в кармане халата заряженный револьвер.

Дело в том, что при появлении профессора я сразу понял, какая опасность угрожает мне. Единственным спасением для него было заставить меня умолкнуть навеки. В одно мгновение я переложил револьвер из ящика в карман и ощупывал его через халат. При его замечании я вынул револьвер из кармана и положил его со взведенным курком на стол. Мориарти продолжал смотреть на меня, подмигивая и улыбаясь, но что-то в его взгляде заставило меня радоваться, что револьвер у меня под рукой.

– Вы, по-видимому, не знаете меня, – сказал он.

– Напротив, – ответил я. – Кажется, вам должно быть совершенно ясно, что знаю. Садитесь, пожалуйста, я могу уделить вам пять минут в случае, если вы желаете сказать что-нибудь.

– Все, что я хочу сказать, уже промелькнуло у вас в уме, – сказал он.

– Как, вероятно, и мой ответ в вашем, – ответил я.

– Итак, вы стойте на своем?

– Непоколебимо.

Он опустил руку в карман, а я взял со стола револьвер. Однако он вынул только записную книжку, в которой было отмечено несколько чисел.

– Вы перешли мне дорогу 4 января, – сказал он. – 23 января вы обеспокоили меня; в середине февраля вы серьезно помешали мне; в конце марта, тридцатого, совершенно расстроили мои планы; а теперь, в конце апреля, благодаря вашим постоянным преследованиям мне положительно грозит потеря свободы. Положение становится невозможным.

– Вы желаете сделать какое-нибудь предложение? – спросил я.

– Бросьте это дело, мистер Холмс, – сказал он, покачивая головой из стороны в сторону, – знаете, лучше бросьте.

– После понедельника, – сказал я.

– Ну-ну, – сказал он. – Я уверен, что человек такого ума, как вы, должен видеть, что существует только один исход этого дела. Вам нужно бросить его. Для меня было умственным наслаждением видеть, как вы возились с этим делом, и поэтому я совершенно искренне говорю, что был бы очень огорчен, если бы мне пришлось прибегнуть к крайним мерам. Вы улыбаетесь, сэр, но уверяю вас, что это правда.

– Опасность – спутница моего ремесла, – заметил я.

– Это не опасность, а неминуемая погибель, – сказал он. – Вы стойте на дороге не одного человека, а целой могучей организации, всего значения которой вы, при всем своем уме, не могли достаточно оценить. Вы должны сойти с дороги, мистер Холмс, или вас растопчут.

– Боюсь, что удовольствие, вызываемое этим разговором, не может заставить меня пренебречь важными делами, призывающими меня в другое место, – сказал я, вставая с места.

Он также встал и молча смотрел на меня, печально покачивая головой.

– Ну что же делать? – наконец сказал он. – Очень жаль, но я сделал все, что мог. Я знаю весь ход вашей игры. Вы не можете ничего сделать до понедельника. Это поединок между вами и мной, мистер Холмс. Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых. Говорю вам, я никогда не буду сидеть на скамье подсудимых. Вы надеетесь одолеть меня. Говорю вам, что это никогда не удастся вам. Если вы достаточно умны, чтобы погубить меня, будьте уверены, что и я, в свою очередь, могу погубить вас.

– Вы наговорили мне много комплиментов, мистер Мориарти, – возразил я. – Позвольте мне ответить вам одним: если бы я мог быть уверен, что исполнится первое ваше предположение, то, ради общественного блага, с радостью согласился бы на второе.

– Могу вам обещать исполнение последнего, – с насмешкой проговорил он, повернулся ко мне своей сутуловатой спиной и, несколько раз оглянувшись на меня, вышел из комнаты.

Таково было мое странное свидание с профессором Мориарти. Сознаюсь, что оно произвело на меня очень неприятное впечатление. Его мягкая, точная манера выражать свои мысли производит впечатление искренности, чего не может вызвать простая угроза. Конечно, вы скажете: «Отчего же не принять полицейских мер?» Но дело в том, что удар будет нанесен его агентами. У меня есть уже доказательства, что это так будет.

– На вас уже было устроено нападение?

– Дорогой мой Ватсон, профессор Мориарти не из тех людей, что любят дремать. Около полудня я пошел по делу на Оксфорд-стрит В ту минуту, как я завернул за угол, на меня налетел, как стрела, парный экипаж. Я вскочил на тротуар и спасся таким образом от опасности быть раздавленным насмерть. Экипаж мгновенно скрылся из виду. После того я пошел по тротуару, и на улице Вир с крыши одного из домов упал кирпич и разбился вдребезги у моих ног. Я позвал полицию, и мы осмотрели местность. На крыше были сложены кирпичи для ремонта, и полицейские хотели уверить меня, что кирпич сбросило ветром. Я, понятно, знал лучше, в чем дело, но не мог ничего доказать. После этого я взял кэб и поехал на квартиру к брату, где и провел день. Сейчас, по дороге к вам, на меня напал какой-то негодяй с дубиной. Я сбил его с ног, и полиция забрала его; но могу с полной уверенностью сказать вам, что никогда не будет установлено какой бы то ни было связи между джентльменом, о передние зубы которого я разбил себе руку, и бывшим преподавателем математики, который, вероятно, решает задачи за десять миль отсюда. Теперь, Ватсон, вы, конечно, не удивляетесь, что, войдя к вам, я прежде всего запер ставни и вынужден был просить у вас разрешения выйти из вашего дома менее заметным ходом, чем парадная дверь.

Часто мне приходилось восхищаться храбростью моего друга, но никогда больше, чем теперь, когда он спокойно рассказывал о всех происшествиях этого ужасного дня.

– Вы проведете ночь у меня? – спросил я.

– Нет, друг мой, я оказался бы опасным гостем. У меня уже составлены планы, и все будет хорошо. Дело продвинулось уже настолько, что может идти и без моей помощи; арест может быть произведен и без меня, хотя мое присутствие будет необходимо для показании. Очевидно, что для меня лучше всего уехать на несколько дней, пока полиция получит возможность действовать свободно. Поэтому мне было бы очень приятно, если бы вы поехали со мной на континент.

– Теперь практики немного, – сказал я, – и у меня есть сосед, который согласится заменить меня. Охотно поеду с вами.

– И можете отправиться завтра утром?

– Если нужно.

– О да, очень нужно. Вот вам инструкция, милый Ватсон, и прошу следовать ей буквально, так как вы вместе со мною будете вести игру против самого умного мошенника и самого могущественного синдиката преступников в Европе. Слушайте внимательно! Вы отправите сегодня же свой багаж с доверенным лицом на вокзал Виктория. Утром пошлите лакея за экипажем, но велите ему не брать ни первого, ни второго кэба из тех, которые он встретит. Вы сядете в третий экипаж и поедете на Стрэнд к Лоутерскому пассажу, передав кучеру адрес на клочке бумаги и предупредив его, чтобы он не бросал адреса. Приготовьте заранее плату и, проехав к пассажу, немедленно выскакивайте из кэба и пробегайте через пассаж так, чтобы в четверть десятого быть на другом конце его. За углом вас будет ожидать карета. На козлах будет сидеть человек в большом черном плаще с воротником, обшитым красным кантом. Он довезет вас до станции как раз к отходу континентального экспресса.

– Где я встречусь с вами?

– На вокзале. Нам оставлено второе купе первого класса.

– Так, значит, мы встретимся в вагоне?

– Да.

Напрасно я уговаривал Холмса переночевать у меня. Я ясно видел, что он боится навлечь неприятности на приютивший его дом. Наскоро повторив мне инструкцию, он встал и вышел со мной в сад, перелез через забор на Мортимер-стрит, свистнул кэб и уехал.

Утром я в точности исполнил указания Холмса. Извозчик был нанят со всеми предосторожностями так, чтобы не мог оказаться одним из подстерегавших нас, и после завтрака я сейчас же поехал к Лоутерскому пассажу. Быстро пробежав через пассаж, я нашел ожидавшую меня карету с сидевшим на козлах человеком большого роста в темном плаще. Как только я прыгнул в экипаж, он стегнул по лошади и мы помчались к вокзалу Виктория. Прибыв на место и выпустив меня, он поворотил лошадей и быстро отъехал, даже не взглянув в мою сторону.

До сих пор все шло прекрасно. Мой багаж был уже на месте, и я без труда нашел купе, указанное Холмсом, тем более что оно было единственное, на котором была надпись «Занято». Меня беспокоило только то, что Холмс еще не явился. До отхода поезда оставалось всего семь минут. Напрасно я искал тонкую фигуру моего друга среди путешественников и провожавших. Не было и следа его. Несколько минут я употребил на то, чтобы помочь почтенному итальянскому патеру, пытавшемуся объяснить носильщику на ломаном английском языке, что багаж его следует отправить через Париж. Затем, еще раз оглянувшись вокруг, я вернулся к себе в купе, где нашел своего престарелого приятеля-итальянца. Носильщик усадил его ко мне, несмотря на надпись «Занято». Бесполезно было объяснять патеру, что он не имеет права на место в купе, так как я знал по-итальянски еще менее, чем он по-английски. Поэтому я только пожал плечами и продолжал высматривать своего друга. Дрожь пробежала у меня по телу при мысли, что причиной его отсутствия могло быть какое-нибудь несчастье, случившееся с ним ночью. Кондуктор уже захлопнул дверцу купе, раздался свисток, как вдруг…

– Вы не соизволили даже поздороваться со мной, милый Ватсон, – проговорил чей-то голос.

Я обернулся в неописуемом удивлении. Старый патер повернулся лицом ко мне. На одно мгновение морщины разгладились, нос отодвинулся от подбородка, нижняя губа подтянулась, рот перестал шамкать, огонь мелькнул в тусклых глазах, сгорбленная фигура выпрямилась. Но в следующую же минуту все тело опять сгорбилось и Холмс исчез так же быстро, как появился.

– Боже мой! – воскликнул я. – Как вы поразили меня.

– Нужно соблюдать осторожность, – шепнул Холмс. – У меня есть основание предполагать, что они напали на наш след. А! Вот и сам Мориарти!

В это мгновение поезд тронулся. Выглянув из окна, я увидел высокого человека, бешено расталкивавшего толпу и махавшего рукой, как бы желая остановить поезд. Однако было уже поздно; быстрота хода все увеличивалась и скоро мы уже отъехали от станции.

– Благодаря принятым предосторожностям нам все-таки удалось отделаться от него, – проговорил смеясь Холмс.

Он встал и, сбросив сутану и шляпу, спрятал их в свой ручной мешок.

– Видели вы утренние газеты, Ватсон?

– Нет.

– Значит, не знаете ничего о том, что случилось на Бейкер-стрит?

– На Бейкер-стрит?

– Ночью подожгли нашу квартиру, но большого вреда не сделали.

– Боже мой! Да ведь это невыносимо, Холмс.

– Должно быть, они совершенно потеряли мой след после ареста малого с дубиной. Иначе им не пришло бы в голову, что я вернусь домой. Однако они, очевидно, проследили вас, и потому-то Мориарти явился на станцию. Не сделали ли вы какого-нибудь промаха?

– Я сделал все по вашим указаниям.

– Нашли карету?

– Да, экипаж ожидал меня.

– Узнали кучера?

– Нет.

– Это мой брат Майкрофт. В подобного рода случаях хорошо иметь кого-нибудь своего, чтобы не брать в поверенные наемных людей. Но надо подумать, что нам делать с Мориарти.

– Так как мы едем экспрессом, прибытие которого согласуется с отходом парохода, то, мне кажется, мы совершенно отделались от него.

В купе я нашел своего престарелого приятеля-итальянца.

– Вы, очевидно, не поняли меня, милый Ватсон, когда я говорил вам, что по уму это человек равный мне. Не можете же вы допустить, чтобы я, преследуя кого-нибудь, растерялся бы от такого ничтожного препятствия. Отчего же вы можете предположить это о нем?

– Что же он сделает?

– То, что сделал бы я.

– А что бы вы сделали?

– Заказал бы экстренный поезд.

– Но ведь это будет поздно.

– Нисколько. Наш поезд останавливается в Кентербери, а до отхода парохода проходит по крайней мере четверть часа. Он догонит нас там.

– Можно подумать, что мы преступники. Прикажите арестовать его сейчас же по приезде.

– Это значило бы погубить работу трех месяцев. Мы поймали бы крупную рыбу, а мелкая ушла бы из сети. В понедельник мы поймаем всех. Нет, арест немыслим.

– Что же нам делать?

– Мы выйдем в Кентербери.

– А потом?

– Потом проедем по соединительной ветви в Нью-Хейвен, а оттуда в Дьепп. Мориарти опять сделает то же, что сделал бы я. Он проедет в Париж, заметит наш багаж и будет поджидать нас дня два в помещении для хранения багажа. Мы же в это время приобретаем пару ковровых мешков, поощрив таким образом промышленность тех стран, по которым путешествуем, и спокойно проедем в Швейцарию через Люксембург и Базель.

Я слишком привычный путешественник, чтобы потеря багажа могла серьезно обеспокоить меня, но, признаюсь, мне было неприятно скрываться и укрываться от человека, за которым значилось столько страшных преступлений. Однако было очевидно, что Холмс понимал наше положение лучше, чем я. Поэтому мы вышли в Кентербери, где узнали, что поезд в Нью-Хейвен отходит только через час.

Я смотрел несколько печальным взглядом вслед быстро исчезающему поезду, уносившему мой багаж, когда Холмс дернул меня за рукав и указал вдаль на линию железной дороги.

– Видите! Уже! – сказал он.

Вдали, среди кентских лесов, виднелась тонкая струйка дыма. Минуту спустя мы увидели мчавшийся паровоз с одним вагоном. Мы еле успели спрятаться за грудой багажа, как он с шумом и грохотом пролетел мимо, обдав нас струей горячего пара.

– Вот он проезжает мимо, – сказал Холмс вслед вагону, покачивавшемуся и подскакивающему на рельсах. – Как видите, есть граница догадливости нашего приятеля. С его стороны была бы нужна необыкновенная проницательность для того, чтобы вывести то заключение, к которому пришел бы я и на основании которого я стал бы действовать.

– А что бы он сделал в случае, если бы ему удалось догнать нас?

– Нет ни малейшего сомнения, что он попытался бы убить меня. Однако эту игру могут вести два игрока. Теперь вопрос в том, позавтракать ли нам здесь раньше обыкновенного или поголодать до тех пор, пока доберемся до буфета в Нью-Хейвене.

В эту ночь мы доехали до Брюсселя и провели там два дня, а на третий отправились в Страсбург. В понедельник утром Холмс телеграфировал лондонской полиции, и вечером, когда мы возвратились в гостиницу, мы нашли ожидавший нас ответ. Холмс разорвал телеграмму и с проклятием швырнул ее в камин.

– Этого и надо было ожидать! – со стоном проговорил он. – Он бежал.

– Мориарти!

– Поймали всю шайку, за исключением его. Он ускользнул. Конечно, раз меня нет, некому было бороться с ним. Но мне казалось, что я дал им в руки все необходимое. Я думаю, вам лучше вернуться в Англию, Ватсон.

– Это почему?

– Потому что теперь я опасный товарищ. Этот человек потерял дело всей своей жизни. Он пропал, если вернется в Лондон. Если я верно понимаю его характер, то он употребит всю свою энергию на то, чтобы отомстить мне. Он высказал это во время нашего короткого свидания, и я думаю, что он сдержит свою угрозу. Я очень советую вам возвратиться к своим обязанностям.

Конечно, старый военный и в то же время такой старинный друг, как я, не мог согласиться на подобного рода просьбу.

Полчаса мы проспорили об этом вопросе в столовой гостиницы в Страсбурге и в ту же ночь поехали дальше в Женеву.

Целую неделю мы бродили по прелестной долине Роны и затем через перевал Гемми, еще покрытый глубоким снегом, пробрались в Интерлакен и Мейринген. Места были удивительно красивые; свежая весенняя зелень внизу представляла яркий контраст с девственной белизной снега вверху. Однако я ясно видел, что Холмс ни на одно мгновение не забывал о тени, омрачавшей его жизнь. В альпийских деревушках, в уединенных горных проходах, повсюду по его взглядам, пристально устремлявшимся на лицо каждого прохожего, я видел, что он убежден: где бы мы ни были, нам не избежать опасности, следовавшей за нами по пятам.

Однажды, помню, когда мы проходили через Гемми и шли вдоль края меланхолического озера Даубен-зее, с вершины горы оторвалась громадная каменная глыба и упала в озеро позади нас. В мгновение ока Холмс подбежал к горе и, поднявшись наверх, вытянул шею и стал осматриваться во всех направлениях. Напрасно уверял проводник, что падение камней весной – обычное явление в этой местности. Холмс ничего не сказал, но посмотрел на меня взглядом человека, который все это предвидел.

Но, несмотря на постоянную бдительность, он никогда не бывал в подавленном состоянии. Напротив, я не помню, чтобы мне когда-нибудь приходилось видеть его в таком веселом настроении. Он постоянно возвращался к разговору о том, что если бы он мог убедиться, что общество освободилось от профессора Мориарти, он с радостью закончил бы свою карьеру.

– Мне кажется, я могу сказать, что не совсем бесполезно прожил жизнь, Ватсон, – говорил он. – Если бы моя деятельность закончилась хоть сегодня, я мог бы спокойно оглянуться на нее. Из более чем тысячи случаев, в которых я принимал участие, я не помню ни одного, где бы я помогал неправой стороне. В последнее время я более занимался задачами, поставленными нам природой, чем более поверхностными загадочными вопросами, за которые ответствен строй нашего общества. Ваши записки, Ватсон, закончатся в тот день, когда я увенчаю свою карьеру поимкой или уничтожением самого опасного и умного преступника в Европе.

Я расскажу все остальное в коротких, но точных словах. Я неохотно останавливаюсь на этом предмете, но сознаю, что долг требует, чтобы я не пропустил ни малейшей подробности.

3 мая мы достигли маленькой деревни Мейринген и остановились в гостинице «Инглишер Хоф», которую содержал тогда Петер Штейлер-старший. Хозяин был смышленый человек, отлично говоривший по-английски, так как он прослужил три года кельнером в Лондоне, в отеле «Гросвенор». По его совету 4 мая после полудня мы отправились на прогулку в горы, с тем чтобы переночевать в деревушке Розенлау. Хозяин советовал нам непременно посмотреть водопад Рейхенбах, для которого надо было на половине высоты повернуть немного в сторону.

Это действительно ужасное место. Поток, раздувшийся от таяния снегов, низвергается в страшную пропасть, из которой брызги поднимаются вверх, словно дым от горящего дома. Пропасть, в которую падает поток, находится между черными как уголь скалами. Она сужается, образуя подобие узкого колодца, где вода кипит на неизмеримой глубине, и с силой выбрасывается вновь на зубчатые края горы. У человека кружится голова от несмолкаемого грохота и движения зеленой воды, беспрерывно низвергающейся в пропасть, а также и от густой завесы брызг, вечно волнующейся и поднимающейся кверху. Мы стояли у края, глядя на сверкающую воду, разбивающуюся далеко внизу о черные скалы, и прислушиваясь к жутким звукам, вылетающим из бездны вместе с брызгами.

Тропинка идет полукругом около водопада для того, чтобы лучше рассмотреть его, но она сразу обрывается, так что путешественнику приходится возвращаться по тому же пути, по которому он пришел. Мы только намеревались сделать это, как увидели молодого швейцарца, бегущего к нам навстречу с письмом в руке. На конверте был адрес отеля, из которого мы только что вышли. Письмо было от хозяина ко мне. Он писал, что через несколько минут после того, как мы ушли, в отель приехала какая-то англичанка в последней стадии чахотки. Она провела зиму в Давосе, а теперь ехала к своим друзьям в Люцерн, как вдруг у нее пошла кровь горлом. Вероятно, ей остается жить лишь несколько часов, но для нее было бы большим утешением видеть близ себя доктора-англичанина, и если я могу вернуться и т. д. Добряк Штейлер прибавлял в постскриптуме, что он счел бы мое согласие за большое одолжение, так как дама решительно отказалась принять местного доктора, и он вполне сознает, что на нем лежит большая ответственность.

Нельзя было отказать в просьбе соотечественнице, умирающей на чужбине. Но мне не хотелось оставлять Холмса одного. Наконец мы решили, что с ним останется молодой швейцарец в качестве проводника и спутника, а я вернусь в Мейринген. Мой друг намеревался пробыть еще некоторое время у водопада, а затем медленно спуститься с горы к Розенлау, куда я также должен был прийти к вечеру. Обернувшись, я увидел, что Холмс стоит, прислонясь к горе, и, сложив руки, смотрит на несущийся поток. Это было в последний раз, что мне было суждено видеть его на свете.

Спустившись с горы, я оглянулся еще раз. С этого места нельзя было видеть водопада, но я разглядел дорожку, огибающую скат горы. По ней быстро шел какой-то человек. Его темная фигура ясно вырисовывалась на зеленом фоне. Я заметил его и быстроту его хода, но скоро забыл о нем, спеша по своему делу.

Через час с небольшим я дошел до отеля в Мейрингене. Старик Штейлер стоял на крыльце.

– Ну что? Ей не хуже, надеюсь? – поспешно проговорил я.

Недоумение выразилось на лице хозяина, и при первом содрогании его бровей сердце у меня замерло.

– Вы не писали этой записки? – спросил я, вынимая письмо из кармана. – В отеле нет больной англичанки?

– И не бывало, – ответил он. – Но на конверте адрес отеля! А! Вероятно, записку написал высокий англичанин, приехавший после того, как вы ушли. Он говорил…

Но я уже не слушал объяснений хозяина. В паническом страхе я бежал вниз по деревенской улице к тропинке, с которой только что спустился.

Спускаться к гостинице мне пришлось целый час. Несмотря на все мои усилия, прошло часа два, прежде чем я снова очутился у водопада. Альпийская палка Холмса стояла по-прежнему у скалы, куда он поставил ее. Но самого Холмса нигде не было, и я напрасно звал его. Ответом мне был только мой собственный голос, повторяемый эхом окружающих меня скал.

При виде альпийской палки я похолодел и чуть было не лишился чувств. Итак, Холмс не ушел в Розенлау. Он оставался на этой тропинке в три фута, с одной стороны которой высились отвесные скалы, а с другой – зияла бездонная пропасть, до тех пор, пока не настиг его враг. Молодой швейцарец также исчез. Вероятно, он был подкуплен Мориарти и ушел, оставив врагов наедине друг с другом. Что же случилось потом? Кто мог сказать, что случилось потом?

Минуты две я не мог собраться с силами, ужас при мысли о случившемся ошеломил меня. Потом я стал припоминать метод Холмса и попытался применить его к разыгравшейся трагедии. Увы! Это было очень легко. Во время нашего разговора мы не дошли до конца тропинки, и альпийская палка указывала на место нашей остановки. Темная почва всегда сыра от брызг, и на ней был бы заметен даже след птицы. На конце тропинки были ясно видны два ряда следов человеческих ног, оба в противоположном от меня направлении. Обратных следов не было видно. На расстоянии нескольких ярдов от конца тропинки почва была вся вытоптана и превратилась в грязь, а кусты терновника и папоротника, окаймлявшие пропасть, вырваны. Я лег ничком и стал смотреть вниз. Брызги летели вокруг меня. Стемнело, и я видел только блестящие от сырости черные скалы и далеко внизу сверкающие, разлетающиеся брызги воды. Я крикнул, но в ответ до моего слуха донесся только тот же ужасный шум водопада.

Однако мне было суждено получить последний привет от моего друга и товарища. Я уже говорил, что его альпийская палка осталась прислоненной к скале, которая выступала над тропинкой. На вершине скалы я заметил что-то блестящее и, подняв руку, достал серебряный портсигар, который он всегда носил с собой. Когда я поднял его, на землю слетел маленький клочок бумаги, лежавший под ним. Развернув бумагу, я увидел, что это три странички, вырванные из записной книжки Холмса и адресованные мне. Как на характерную особенность моего друга, могу указать на то, что выражения были так же точны, а почерк так же тверд и разборчив, как будто записка была написана в его кабинете.

«Милый Ватсон, – читал я, – пишу вам эти строки благодаря любезности мистера Мориарти, который ожидает меня для окончательного решения возникших между нами вопросов. Он описал мне несколькими штрихами, как ему удалось ускользнуть от английской полиции и узнать о нашем местопребывании. Эти подробности только подтверждают мое высокое мнение о его способностях. Я рад, что буду иметь возможность освободить общество от дальнейшего пребывания Мориарти среди нас, хотя боюсь, что заплачу за это ценой, которая опечалит моих друзей и в особенности вас, дорогой Ватсон. Но я уже говорил вам, что моя карьера достигла кульминационной точки и что для меня не могло быть лучшего конца. Для полноты признания должен сказать вам, что был убежден: письмо из Мейрингена не что иное, как западня, и отпустил вас в уверенности, что произойдет нечто вроде случившегося теперь. Скажите следователю Паттерсону, что бумаги, нужные для уличения шайки, хранятся в ящике «М», в синем конверте с надписью «Мориарти». Перед отъездом из «Инглишер Хоф» я сделал все распоряжения насчет моего имущества и передал их моему брату Майкрофту. Прошу вас передать мой поклон миссис Ватсон и верить в искреннюю преданность

Вашего Шерлока Холмса».

Все остальное можно передать в нескольких словах. Осмотр экспертов не оставил никакого сомнения насчет того, что борьба кончилась так, как она должна была кончиться, то есть что оба противника упали в пропасть, обхватив друг друга. Всякая попытка найти тела была признана совершенно безнадежной, и там, на дне страшного пенящегося водоворота нашли вечный покой тела опаснейшего из преступников своего времени и искуснейшего из борцов за закон. Молодой швейцарец исчез; нет сомнения, что это был один из многочисленных агентов, состоявших в распоряжении Мориарти. Что касается шайки, то многие, вероятно, помнят записку, в которой Холмс подробно излагал ее организацию, и тот гнет, под которым ее держал погибший предводитель. На процессе было обнародовано мало подробностей относительно этого ужасного человека, и если мне пришлось теперь детально описать его жизнь, то это вызвано теми недобросовестными защитниками, которые старались обелить его память нападками на того, кого я всегда буду считать лучшим и умнейшим из всех известных мне людей.

Гибель Шерлока Холмса.

Примечания

1

Вакации – то же, что каникулы. – (Прим, ред.)

2

Кабо-Верде – Острова Зеленого мыса. – (Прим, ред.)

3

VR., или Victoria Regina (лат.) – Королева Виктория. – (.Прим. ред.)

4

Фурлонг = 220 ярдов = 201,17 м. – (Прим, ред.)

Content

Артур Конан Дойль
Записки о Шерлоке Холмсе. Сборник рассказов

Роковая тайна

Месгрэвский обряд

Постоянный пациент

Рейгэтские помещики

Внезапное исчезновение Сильвер-Блэза

Желтое лицо

Горбун

Греческий переводчик

Конторщик маклера

Морской договор

Последнее дело

Примечания