Мец Сергей

Лавка дядюшки Лика

Мец

ЛАВКА ДЯДЮШКИ ЛИКА

Сказка-быль

Жизнь в нашем городке начиналась ближе к вечеру, когда солнце опускалось к горизонту и спадал дневной зной, а теперь все живое попряталось в тени деревьев и домов. Самое уютное и прохладное из таких мест городка было расположено во дворе у дядюшки Лика, в дальнем конце которого и находилась знаменитая лавка.

Как только утомленный невыносимым зноем посетитель сворачивал на улицу, где жил дядюшка Лик, его взору открывалось чудесное зрелище, и он прибавлял шагу, чтобы скорее ступить в тенистый сад. Невысокая, в половину человеческого роста, калитка располагалась в центре такого же невысокого штакетника, почти совсем утонувшего в дебрях живой изгороди, ветки которой украшали ягоды крыжовника. Темно-розовые с золотистыми прожилками, мясистые и вместе с тем прозрачные, они своим видом чем-то напоминали миниатюрные елочные игрушки. Штакетник тянулся вокруг всего сада, и половину урожая крыжовника собирали как правило птицы и соседские мальчишки.

Сразу за калиткой начинался сад. Вишня, черешня, яблони, груши, инжир, клубника, грядки разнообразной зелени – чего тут только не было. Вдалеке, у правого забора, была отгорожена от сада металлической сеткой небольшая территория, откуда доносилось кудахтанье кур и специфический запах сельской жизни.

Пройдя метров пятьдесят по дорожке, вымощенной плоским булыжником, наслаждаясь прохладой и великолепием сада, пришедший к дядюшке Лику посетитель попадал на следующий уровень восхищения и блаженства. Параллельно дому тянулась длинная арка из металлических труб, вся увитая виноградными рукавами. Прямо над головой и по вертикальным стенкам арки с ветвей свисали наливающиеся спелостью кисти разных пород – от нежнейшего «дамского пальчика» с неповторимым вкусом и одной крупной косточкой внутри до внушительных размеров розовых, столового сорта, и мелких иссиня-черных гроздей кишмиша. Эту арку и пересекала тропинка, ведущая от калитки через сад, и тут непременно задерживались все, кто приходил по делам к дядюшке Лику.

Слева, в самом конце навеса стоял небольшой массивный деревянный стол, за которым поместилось бы не больше десяти человек, а сразу за ним был вырыт и облицован булыжником небольшой хауз, в котором журчала родниковая вода, перекатываясь через камни, и резвились золотые рыбки. В воде покоилась и специальная сетчатая конструкция, где всегда охлаждалось несколько бутылок разнообразных напитков.

Все это великолепие пряталось в тени старых карагачей с мозолистыми натруженными за столетие стволами, и тут же было обустроено место для приготовления пищи: глиняный тандыр с черным от частого использования чугунным казаном сверху, мангал, рассчитанный шампуров на двадцать, и небольшой самовар. Кругом царила такая желанная в эти знойные месяцы южного лета прохлада, что каждый пришедший ненадолго присаживался за стол, отдыхая и любуясь прекрасным ухоженным садом.

Сама лавка пряталась в тени таких же вековых платанов, что осеняли своими кронами заветное место у хауза. Это был обычный дом в два этажа, какие строят по всей земле на приусадебных участках: пара небольших спален, туалет с душем, примыкающая к ним крохотная кухонька на втором этаже, и собственно сама лавка, которая занимала весь первый.

Окна спален и двери с двумя узкими створками выходили на небольшую веранду, поддерживаемую мощными круглыми деревянными столбами, покрытыми искусной резьбой, и отсюда открывался вид на задний двор дома. Попасть туда можно было только открыв дверь в самой глубине лавки, и никак иначе. Справа за этой дверью, вдоль глухой стены, убегала вверх лестница, ведущая на второй этаж, а слева находилась еще одна дверь, за которой располагалась гардеробная – длинная узкая комната со встроенными шкафами по обеим стенам, открыв любую из зеркальных створок которых можно было обнаружить вешалки с одеждой и полки с обувью.

Но был у этой комнаты секрет – центральная секция шкафа у правой стены выдвигалась внутрь комнаты и за ней взору открывалась еще одна маленькая комнатка и еще одна дверь, потайная. Она-то и вела на задний двор, но поскольку сад по обеим сторонам лавки заканчивался высоким, метра в три, деревянным забором, то о существовании заднего двора никто из гостей и не догадывался. Допуск туда был разрешен только тем, кто был посвящен в тайну лавки.

Перешагнув порог заветной двери, ты тут же оказывался перед густыми в человеческий рост зарослями кустарника, которые хозяин дома называл «матёркой». Сквозь заросли петляла тропинка, вымощенная все тем же плоским булыжником, и ступив на нее гость оказывался во власти какого-то особенного запаха, терпкого и очень необычно душистого. Голова начинала слегка кружиться, но это не пугало, а скорее радовало. Настроение поднималось, мир выглядел как-то иначе, гораздо праздничнее, чем еще минут пять назад, и тут заросли внезапно заканчивались. Изумленный, ты останавливался, не в силах осознать все величие вдруг открывшейся картины.

Оказывалось, что сад и дом с лавкой дядюшки Лика расположены почти у самого края грандиозного ущелья, падающего на несколько сотен метров вниз отвесной скалой и простирающегося не меньше, чем на несколько десятков километров вдаль. Дно этого громадного ущелья представляло из себя бескрайнюю равнину, по которой текла неглубокая не очень широкая и быстрая речка с берегами, поросшими зарослями деревьев и кустарников. Дальний берег насколько хватало глаз покрывал лес, исчезающий в сизой дымке, тянувшейся до самых горных вершин со снежными шапками, а ближний, от подножия скалы и до русла реки – лишь сочной невысокой травой и редкими деревцами. Тут целыми днями паслись коровы и козы, позвякивая колокольчиками, звук которых, впрочем, почти никогда не достигал этой высоты. Слева, километрах в пяти виднелись крыши двух дюжин домов небольшой деревеньки, утопающей в зелени.

Край обрыва был укреплен мощным деревянным частоколом, заостренные концы бревен которого, в обхват шириной, были направлены внутрь двора. Для того, чтобы подойти к частоколу, необходимо было преодолеть десяток ступеней, спуститься с пригорка, на котором полукругом располагались несколько плетеных кресел под навесом, обвитым, как и опоры веранды, плющом, и пройти около пятидесяти шагов. Между бревнами частокола было не больше десятка сантиметров зазора, так, чтобы даже ребенок не смог протиснуться, а высотой они были метра в три, и, поскольку направлены были внутрь двора, то и забраться на них представлялось задачей весьма непростой. Впрочем, сюда попадали лишь избранные, те, кто был посвящен, как уже говорилось, в тайну лавки дядюшки Лика.

Дядюшка Лик

Плотного телосложения, даже немного грузный, обладатель большой головы с высоким лбом, выразительными карими слегка навыкате и всегда прищуренными в доброй и хитроватой улыбке глазами, крупным с горбинкой носом и тяжеловатым подбородком, украшенным великолепной черной с проседью бородой – таким представал дядюшка Лик каждому новому посетителю. Картину дополняли неизменная войлочная шапочка грязно-серого цвета с черной тонкой тряпичной каймой по окружности, широкая светлая льняная рубашка без воротника, столь же широкие льняные брюки и кожаные с задниками тапочки, формой напоминающие калоши. На вид ему было лет около шестидесяти, но он был бодр, неизменно свеж, деятелен и каждое утро начинал с обхода сада.

Жил дядюшка Лик один, места ему вполне хватало, а излишек в виде второй спальни он иногда предлагал припозднившимся покупателям, приезжавшим из дальних мест. Это весьма редко случалось и на этот случай окна и двери гостевой спальни закрывались снаружи тяжелыми деревянными ставнями, сквозь которые почти не пробивался свет. Объяснения подобным мерам предосторожности были необходимы, как я выяснил позже, но остававшимся ночевать гостям они совсем не требовались: в комнате царила спасительная прохлада, воздух был наполнен ароматами разнотравья, а редкие лучи света, падавшие на деревянный пол сквозь щели в ставнях, довершали картину какого-то необыкновенного уюта и умиротворения.

Утром, завершив все необходимые процедуры, следующие сразу за пробуждением, и приняв душ, гость спускался вниз, в лавку. Тут его встречал уже давно бодрствующий хозяин и они направлялись к тому самому месту, которое столь вдохновляло каждого пришедшего – в арку, к известному нам уже столу. В казане на медленном огне разогревался вчерашний ужин, а в мангале пылали жаром угли, на которые дядюшка Лик тут же ставил полдюжины шампуров. Стол украшало блюдо с крупно нарезанными овощами и зеленью, хлеб в плетеной корзинке, а чуть поодаль стояли несколько других корзинок с только что срезанными и вымытыми в ключевой воде гроздьями винограда, собранной вишней, черешней, абрикосами и прочими дарами чудесного сада.

За неторопливой беседой, поглощением яств и чаепитием проходил час-другой, после чего гость благодарил дядюшку Лика и с явным сожалением на лице покидал гостеприимный двор, провожаемый хозяином до калитки. Тут они бывало задерживались еще ненадолго, присев на лавку и иногда выкуривая по скрученной сигарете с душистым табаком, и наконец гость, откланявшись, закрывал за собой калитку, моментально попадая в объятья густого и липкого марева летнего дня.

Затянувшиеся визиты, подобные описанному, были весьма редки. Дядюшка Лик при всей его душевности и чрезвычайно открытом характере почти не имел друзей. Точнее, друг у него был всего один, этой дружбе было уже очень много лет и этот его друг стал для дядюшки Лика практически семьей. Он был таким же одиноким, порой целыми днями проводил тут, помогая ухаживать за садом и частенько оставался переночевать. В этом случае ставни на окнах не закрывались, поскольку мистер Пик, а так звали этого человека, был не просто другом, а соратником и партнером дядюшки Лика и никаких секретов от него быть не могло.

Читателю может показаться, что автор намеренно выдумывает эти странные имена, похожие скорее на прозвища, но, уверяю вас, именно так они обращались друг к другу. Как-то раз узнав по счастливому стечению обстоятельств, как мне тогда показалось, о существовании лавки дядюшки Лика и нанеся ему визит, я попал в это благословенное место ровно в тот день, когда там гостил мистер Пик. Они с дядюшкой Ликом сидели за столом у хауза, пили чай и неторопливо что-то обсуждали. Я подошел, поздоровался и ко мне навстречу поднялись оба.

– Здравствуйте, молодой человек! – сказал тот, что первым протянул мне руку для приветствия. – Меня зовут дядюшка Лик, а это мой друг, мистер Пик.

– Очень приятно! – ответил я и бесцеремонно поинтересовался, даже забыв представиться. – Какие интересные у вас имена! Вероятно, это прозвища, или я ошибаюсь?

– Вполне возможно, что и так, – ответил тот, что назвался дядюшкой Ликом. – Присаживайтесь, выпьем чаю, поговорим.

О существовании этой удивительной лавки мне некогда поведал институтский друг, с которым мы жили в одной комнате общежития вот уже пару лет. Он же рассказал о чрезвычайной скрытности дядюшки Лика, что на поверку оказалось совершеннейшим вымыслом. Только гораздо позже, после многочисленных визитов в это прекрасное место, долгих разговоров с хозяином и единственным его другом, удостоившими меня подобной чести, я понял насколько тонким знатоком человеческой природы был дядюшка Лик. Он мог часами беседовать с приглянувшимся ему посетителем, а мог настойчиво отделываться короткими, но вежливыми ответами от того, кто был ему неприятен. И в каждом своем проявлении он был всегда предельно естественен.

Определял он свойства характера человека совершенно точно даже после непродолжительного общения и никогда не ошибался. Впоследствии, когда мы крепко сдружились с дядюшкой Ликом и его другом, я был принят в круг этих прекрасных людей и посвящен в удивительную тайну лавки, мне представилась возможность убедиться в этом. А в тот день я был всего лишь приглашен к столу, выпить чаю и отведать плодов замечательного сада. Тогда же я и узнал причину столь необычных имен хозяина и его друга.

Оказалось, что всем своим визитерам и покупателям дядюшка Лик тоже давал прозвища, называл их исключительно так, и категорически запрещал кому бы то ни было произносить вслух свои настоящие имена. Меня он с первой же встречи стал называть сеньор Конти. Я не придал тогда этому никакого значения, настолько был увлечен встречей и общением, и только позже, порывшись в разных словарях, понял, что дядюшка Лик знал обо мне задолго до нашей первой встречи. Виду, правда, он долго не показывал, присматривался, прислушивался ко мне.

«Я, честно говоря, и не вспомню своего настоящего имени – сказал дядюшка Лик после того, как мы сели за стол. Он налил мне чаю и пододвинул вазу с фруктами. – Меня с самого детства, с подачи одного из моих тогдашних друзей, все звали именно так – дядюшка Лик. Тогда я расценивал это как игру, а потом просто продолжил в нее играть. Это увлекательно и, кстати говоря, так проще запоминать людей. Находишь у каждого отличительную черту в облике, манере поведения и запоминаешь его именно по этим признакам. Согласитесь, это же лучше, правда, чем копить в памяти груду однотипных имен, а потом пытаться вспомнить, какое из них соответствует пришедшему! И никто, заметьте, не обижается: ни месье Лепон, ни сэр Трюз, ни герр Хаупт, все с огромным удовольствием принимают участие в этой игре. Ну, да ладно об этом, скажите лучше, что привело вас к нам в гости?»

Мы проговорили два с лишним часа, а когда солнце опустилось к горизонту, я откланялся, вышел за калитку и направился к остановке рейсового автобуса, которая была минутах в десяти ходьбы от дома дядюшки Лика. Мысли мои были заняты только им, его другом, чудесным садом и загадочной лавкой. Правда, в первый свой визит я даже не заглянул в нее, так что думал я исключительно об этих двух замечательных людях и великолепных фруктах удивительного сада.

Лавка

Заинтригованный рассказами моего институтского товарища об удивительной лавке дядюшки Лика, я предвкушал особенные ощущения в преддверии первого визита. Прикоснуться к реальной истории, редким экспонатам разных эпох, которым они принадлежали, и континентов, откуда были привезены – от такой заманчивой перспективы бедного студента, интересующегося искусством и историей, может отвлечь лишь свидание с любимой девушкой. Но таковой на горизонте не было, так что я с удовольствием принял приглашение однокашника поехать на окраину нашего городка.

Смущало отсутствие денег, а посему и нежелание выглядеть зевакой, но мой товарищ убеждал, что дядюшка Лик рад любому гостю, будь тот покупателем или простым любопытствующим, а в особенности, говорил сокурсник, он привечает студентов, и этот аргумент убедил меня окончательно.

Мы условились встретиться на одной из остановок ранним утром воскресенья, чтобы успеть в лавку до наступления полуденной жары, но мой товарищ так и не пришел. Прождав его битых полчаса под набирающим высоту летним солнцем, я сел в очередной автобус и отправился по адресу, записанному мне на клочке бумаги заботливым товарищем с подробной схемой маршрута от нужной остановки до калитки дома дядюшки Лика.

Попетляв пару десятков минут по пыльным улицам городка, автобус высадил меня за одну остановку до конечной, и я двинулся вниз по узкой дороге, ориентируясь на башню градирни, возвышающуюся над крышами домов. Дома тут были в основном одноэтажные, дворы утопали в зелени и оттуда доносились звуки журчащей воды, редкие голоса домашних животных и запахи, знакомые каждому обитателю собственного дома.

На улицах почти никого не было, но я знал дорогу по описаниям моего товарища, потому и не спрашивал у редких прохожих ни о чем, хотя меня так и подмывало поинтересоваться, знает ли кто-нибудь из них о существовании лавки дядюшки Лика. Повернув за очередной поворот, я, как и все остальные посетители, увидел прекрасную картину, открывшуюся мне, и прибавил шагу.

Познакомившись с дядюшкой Ликом и мистером Пиком в тот день, и проговорив с ними несколько часов кряду, я ушел, совершенно очарованный общением, так и не заглянув в лавку, как уже сказано выше. Попал я в нее только в следующий приезд сюда, на чем настаивали при прощании оба моих новых друга, и я пообещал приехать к ним в будущее воскресенье.

Через неделю я был встречен так, словно мы были знакомы уже много лет. Усадив за стол, дядюшка Лик с мистером Пиком буквально заставили меня, смущавшегося от столь пристального ухаживания, отведать приготовленные ими блюда. Вкуснейший суп из баранины сменили две пары палочек люля-кебаба и говяжьей печени с прослойками из долек курдючного сала, нанизанные на короткие плоские шампуры, к которым полагался тонко нарезанный лук, сдобренный красным жгучим перцем и уксусом, горячий тонкий хлеб, а также разнообразные овощи, собранные только что с грядок и вымытые в ключевой воде.

После столь сытной и редкой в студенческой жизни трапезы, мы принялись пить чай и разговаривать, причем говорил в основном я, а хозяин со своим другом внимательно и доброжелательно выслушивали меня, задавая короткие вопросы, призванные направить наш разговор в какое-то только им и ведомое русло.

Я поведал дядюшке Лику и мистеру Пику о своем родном городе, откуда приехал на учебу в эти края, о своих родителях, которые были рады отпустить меня, поскольку уживаться нам было все труднее в силу моего непростого, мягко говоря, характера, о факультете, где я учился, о моих увлечениях искусством и историей, и о многом другом. Уже позже, лежа в темноте своей комнаты в институтском общежитии, закинув руки за голову и уставившись туда, где смутно угадывались очертания потолка, я вдруг вспомнил один странный момент в разговоре.

«Нет, даже два» – сказал я сам себе. Каким-то образом, вдруг понял я, они знали о моем институтском товарище. Когда я заговорил о нем, мистер Пик многозначительно посмотрел на дядюшку Лика и одобрительно кивнул головой, словно соглашаясь с чем-то, сказанным ему прежде. Но гораздо больше меня заинтриговало то, что произошло в разговоре позже, да так, что я аж привстал с кровати.

Когда я заговорил про бабушку по папиной линии, которая ушла из жизни за четыре года до моего рождения и собрался было произнести ее имя, дядюшка Лик остановил меня жестом и сказал: «Помните – не называть никого по именам! И перешедших тоже». В тот момент я отнес это замечание на счет известной мне уже прихоти дядюшки Лика, который сам давал имена всем своим гостям, но теперь я оторопел не столько от непонимания того, почему нельзя называть настоящие имена тех, кто уже давно покинул сей мир, а от самого термина, употребленного дядюшкой Ликом – «перешедшие». Во время разговора, как это часто бывает, я не придал ему особого значения и только теперь вдруг понял, что дядюшка Лик не ошибся говоря так, а сознательно употребил это слово, четко давал понять, что сделал это намеренно.

Посидев так минут пять и немного успокоившись мыслью, что смогу обсудить этот вопрос в будущее воскресенье, я снова лег и уснул в предвкушении очередного визита к дядюшке Лику и мистеру Пику, которые теперь уже представлялись мне почему-то неким единым целым.

Прошла еще неделя и всю ее я прожил в ожидании выходных. В воскресенье я вскочил с раннего утра, быстро совершил все необходимые процедуры, выпил кофе, даже не став делать своего обычного утреннего бутерброда, зная, что меньше чем через час буду сытно накормлен, и отправился на автобусную остановку. И действительно, прошло каких-то минут тридцать пять, как я уже сидел за знакомым мне столом и плотно завтракал.

Во время продолжительного чаепития я спросил дядюшку Лика, что означал употребленный им термин «перешедшие», на что он, в свою очередь, задал вопрос: «А вы разве не знаете, сеньор Конти?». Я ответил искренним «нет», на том разговор об этом и закончился, поскольку дядюшка Лик предложил: «Не хотите ли зайти в лавку?» И добавил: «Там очень интересно!» Я с готовностью согласился и пошел следом за хозяином по направлению к дверям дома.

В лавке царила полутьма. Жалюзи на окнах были наполовину закрыты, дневной свет падал сквозь них на пол. Закрыв за собой дверь, я некоторое время привыкал к полутьме, а затем увидел стены с полками, на которых размещалось огромное количество различных вещей, тускло освещенных небольшими лампами, и несколько экспонатов больших размеров, стоящих отдельно. Дядюшка Лик взялся быть моим гидом. Вначале он коротко объяснил мне устройство лавки.

– Все помещение условно поделено на четыре части света и если бы вы, сеньор Конти, взяли в руки компас, то увидели бы, что расположение экспонатов в лавке в точности соответствует им. Сейчас, например, войдя в дверь, мы оказались на юге нашей планеты. Следовательно, все, что справа от нас и до середины помещения соответствует той ее части, что простирается, условно говоря, вниз от экватора, направо от Гринвича – до самого сто восьмидесятого меридиана. Другими словами, эта часть лавки называется юго-востоком. Налево, соответственно, юго-запад. От условного экватора лавки к дальней стене простираются те пространства, что мы для себя называем северо-востоком и северо-западом. Я так подробно объясняю вам все это только с одной целью: войдя сюда в каждый следующий визит, вы будете точно знать, где лежит то, что вам интересно на сей раз. Ну, а теперь наслаждайтесь, разглядывайте, читайте – тут есть много удивительных вещей, а я, пожалуй, займусь делами, после чего и пообедаем.

Дядюшка Лик оставил меня одного и это было здорово, иначе я бы занервничал, да и разбил что-нибудь особо ценное. Как выяснилось почти сразу, другого рода экспонатов в лавке просто не было, тут были собраны сплошь артефакты, предметы, стоимость которых исчислялась огромными суммами. Некоторые из представленных вещей были настолько редки, что дядюшка Лик как истинный собиратель не продавал их вовсе. Всего этого я не знал, а хозяин то ли намеренно, то ли по каким-то иным, мне неведомым, соображениям, не просветил меня в вопросах особенностей многих выставленных тут экспонатов, потому я, поболтавшись по лавке, дошел до дальних правых полок и без всякого пиетета к выставленным редкостям, даже с легким пренебрежением взял первую же попавшуюся мне на глаза вещь.

Это была какая-то совершенно безликая с виду маска с абсолютно гладкой поверхностью, отверстиями для глаз, приклеенными меховыми бровями и усами, треугольным носом и с чем-то похожим на две связки ключей в тех местах, где обычно находятся уши. Я повертел ее в руках, положил на место и только потом прочитал ее описание. Тут же вся спесь с меня слетела – этот предмет оказался погребальной маской давно вымершего племени, которую клали на лицо усопшего с целью запутать его душу, дабы она не могла вернуться в тело. Таких масок было в мире не больше десятка и каждая из них могла принести обладателю целое состояние.

Больше я не позволял себе подобной вольности. Теперь, прежде чем взять в руки экспонат, я прочитывал его описание, закрепленное в рамке на стене, и только потом дотрагивался до очередной редкости, а иногда и не делал этого в силу приписываемой ей особой магической силы.

Масок в лавке было довольно много, и о существовании большей части из их, как, впрочем, и иных редкостей, тут хранящихся, прежде мне не было известно. Предметы быта и культа давно исчезнувших с лица земли народов, боярская шапка, изготовленная около четырехсот лет назад, подлинный роуч шайенов, принадлежавший какому-то славному вождю, чуть ли не самому «Римскому Носу», книга Джозефа Смита, одна из пяти тысяч изданных первым тиражом, тут были даже второй том Библии Гутенберга и «География» Птолемея, но больше всего поражал воображение громадный том «Птицы Америки».

Вдруг мой взгляд привлек знакомый предмет, даже издалека я его узнал, и двинувшись на запад, прямо в направлении условного Гринвичского меридиана, я приблизился к великой ценности для каждого меломана. На полке стоял «Белый альбом», на конверте которого был проштампован его порядковый номер – 0000005. Подержав в руках уникальный экспонат и промычав несколько фрагментов мелодий, я двинулся на юго-запад лавки, где заметил великолепный образец фаюмской живописи, а еще южнее – несколько фрагментов рабовладельческого корабля, затонувшего несколько веков назад у западного побережья Африки.

Я так увлекся, что перестал наблюдать время, и отвлек меня от созерцания невиданной мною доселе коллекции редчайших предметов разных эпох и сторон света только знакомый голос, вдруг раздавшийся за спиной. Это был мистер Пик, он улыбнулся и протянул мне руку для приветствия.

– На сегодня достаточно, сеньор Конти, у вас впереди еще много времени на эту работу. А теперь пора за стол, негоже нам с дядюшкой Ликом слыть уморителями студентов.

– Как, и вы тут, мистер Пик! – удивился я. – Не ожидал вас увидеть сегодня.

– И зря, я тут практически постоянный гость – ответил мистер Пик со смехом, – Так что, самое время начать привыкать к моему присутствию. Ну, пойдемте, простынет еда.

Мы вышли из лавки и направились в конец виноградной аллеи, где уже был накрыт традиционно великолепный стол.

Покончив с трапезой, мы привычно предались чаепитию, обсуждая увиденные мною в лавке раритеты, и именно тогда я узнал, что среди них есть те, что не подлежат продаже. Мысль о расставании с ними, по словам дядюшки Люка, была для него невыносима. «Кроме того, достать вторые экземпляры некоторых из них просто невозможно» – добавил он.

За столом на некоторое время воцарилось молчание, но оно, к моему великому удивлению и еще большей радости, совсем не было тягостным. Скорее наоборот, мы словно телепатически обменивались мыслями, и в один момент этого общения я как-то интуитивно понял, что настал момент мне задать тот вопрос, что вертелся на языке, но дядюшка Лик меня опередил.

– И где же ваш товарищ, о котором вы говорили нам в прошлый раз, почему его опять нет с вами?

– К родителям уехал на недельку – ответил я. – В следующий раз придем вместе, он отличный парень.

– Мы и не сомневаемся, иначе б и не звали в гости – ответил дядюшка Лик за себя и своего друга, который согласно кивнул на это замечание. – Отлично, будем ждать вас в следующий выходной день.

На этом тема о моем однокашнике была закрыта, мы проговорили еще пару часов, и я уехал к себе, в общежитие. Продолжить обсуждение термина «перешедшие» я так и не решился, но у меня осталось полное ощущение, что вскоре я все об этом узнаю.

Первые открытия

В следующее воскресенье я вновь приехал в гости один, без своего товарища. Он остался погостить в родительском доме еще на несколько дней, но обещал непременно вернуться к следующему воскресному визиту. Дядюшка Лик и неизменный мистер Пик встретили меня как обычно радушно, сытно накормили очередным виртуозно приготовленным блюдом, неказистым на вид, но бесподобным на вкус, и мы приступили к традиционному чаепитию.

– Мне интересно – начал разговор дядюшка Лик, – узнать, культуры каких частей этой планеты вам больше всего интересны? В прошлое воскресенье мы не обсудили первое знакомство сеньора Конти с экспонатами, – обратился он к мистеру Пику, словно объясняя свой вопрос, – вот мне и стало интересно.

– Мне, в общем, все интересно, но так, чтобы выделить какую-то… – ответил я и зачем-то разоткровенничался. – Странно самому, но моего интереса к чему-нибудь одному надолго не хватает. Я погружаюсь в тему обычно с головой, увлекаюсь моментально, но быстро выныриваю, и приступаю к другой. Ну, это не значит, что происходит все в течение суток… Правда, бывает и так! – закончил я после некоторого замешательства под общий смех моих собеседников.

– Отлично! Именно то, что я и хотел услышать! – сказал дядюшка Лик, наливая мне чаю и пододвигая поближе корзинку с фруктами. И тут же ошарашил меня следующим заявлением. – Пройдет совсем немного времени, и вы, сеньор Конти, обретете дело всей жизни, я вам обещаю это! Но вам следует пересмотреть отношение к собственному будущему, каким б оно ни было. Вот вы где учитесь?

– В институте, техническом. По диплому буду инженером, если удачно закончу.

– И вам нравится?

Вопрос был совершенно уместен, и мне оставалось только удивляться, как дядюшка Лик умеет угадывать самое сокровенное в человеке.

– Честно говоря, совсем нет.

– Так зачем же вы там учитесь?

Я не знал, что и ответить. Это была чистая правда – учеба вызывала у меня отвращение, я уже смотреть не мог на все эти формулы, схемы цепей и прочую заумь. Но как было рассказать о том, что мои мечты об историческом или литературном образовании, которые я пытался обсуждать в кругу семьи, вызывали каждый раз бурное отторжение.

Через год бессмысленных попыток что-то доказать, к делу моего «перевоспитания» подключились почти все родственники, даже из других городов. Каждый телефонный разговор с дядями или тетями, которые жили за тысячи километров от нас, но тем не менее, как оказывалось, все знали обо мне, обязательно переходил на обсуждение будущего их племянника. Пока говорили родители, я слышал только одну часть разговора, и в их речах звучали фразы о моем непонимании перспектив, о легкомыслии и медленном взрослении. Потом обязательно к телефону подзывали меня, и я слышал в трубке милый голос тетушки или строгий дядюшкин, которые задавали один и тот же вопрос: «Ну, что думаешь делать дальше?»

Вначале я спорил, пытался отстаивать свое мнение, потом стал отделываться одним-единственным словом «учиться», и в конце концов сломался, согласившись на предложение поступать в технический вуз – тот, где на крупной должности некогда работал ближайший папин друг. Его уже некоторое время назад не стало, но имя этого человека было одной из легенд института, потому мне почти и не пришлось страдать при поступлении, зубрить ненавистную математику и физику, как всем тем, кто стремился попасть туда по призванию.

Рассказывать дядюшке Лику и мистеру Пику всю историю своей капитуляции казалось мне позорным, потому я умолк, пытаясь найти нужные слова, чтобы как-то не очень обидно для себя и своей семьи ответить на вопрос. Мои новые друзья тоже молчали. Я уставился в стол, пытаясь собраться с мыслями и время от времени поднимая глаза на собеседников. Они оба ласково и вместе с тем серьезно смотрели на меня, и, казалось, прекрасно все понимали. Не найдя в своей голове никаких подходящих слов, я собрался было уже начать что-то бормотать, но дядюшка Лик вновь опередил меня.

– Родители часто направляют своих детей в обход прямой дороги, и мало кто потом возвращается на нее. Но это не их беда, поверьте, сеньор Конти, почти все родители искренно хотят помочь, только не понимают, что жить не им. И поверьте, считать все то что с вами случилось трагедией я бы не стал, поскольку вам еще предстоит узнать и увидеть своими глазами, что означает это слово.

Я вздрогнул, не понимая, о чем он говорит, но дядюшка Лик только усмехнулся, поднялся и отошел к хаузу. Я удивленно взглянул на мистера Пика, сидевшего по левую от меня руку, но тот лишь успокаивающе кивнул, похлопав ладонью по моему колену. Дядюшка Лик тем временем достал из сетчатой конструкции стеклянную бутылку с каким-то лимонно-зеленым напитком, вернулся к столу, разлил жидкость по стаканам и жестом предложил мне его попробовать. Затем он сам сделал глоток, после чего с удовольствием взглянул на мое восхищенное лицо – напиток был великолепен – и продолжил.

– Все экспонаты в нашей лавке – это свидетельства человеческих трагедий. Нет ни одного, чья история возникновения могла бы показаться кому-нибудь веселой или хотя бы позитивной. Даже те, что служили человеку добрую службу, были созданы в результате бесчисленной цепи трагедий. Вы, я знаю, интересуетесь историей и потому должны прекрасно меня понимать. Все полезное, что создано на всем протяжении существования рода человеческого, было результатом отчаянного желания быть сильнее, чем сосед. И обязательно наступал тот «прекрасный» момент, когда, почувствовав свое подавляющее преимущество, некто переступал порог соседского дома, чтобы сказать: «Теперь ты будешь делать только то, что я скажу».

Уже второй раз за сегодняшний день я был удивлен таким качественным переходом в наших беседах. Оба прошлых визита давали мне, конечно же, повод думать, что дядюшка Лик с мистером Пиком люди не просто очень образованные, но и чрезвычайно умные, даже мудрые, но я все равно никак не ожидал, что переход будет столь стремительным. Только много позже я понял, что моих новых друзей подгоняло само время – у них его просто не оставалось. Я много еще чего понял впоследствии, а теперь дядюшка Лик продолжал.

– Я знаю, сеньор Конти, вы давно уже готовы к этому разговору, просто у вас не было нужного собеседника, а правильнее сказать, вы уж простите мое самомнение, наставника. Теперь есть, и их даже двое. Впрочем, в вашем праве отказать нам, но я почему-то уверен, что попал в «десятку» выражая наше общее с мистером Пиком мнение. Что скажете?

Они оба смотрели на меня, а я опять не мог сказать ни слова. У меня так бывает, как у любого впечатлительного человека. «Да! – хотелось мне крикнуть. – Именно об этом я и мечтал!» Не веря своим ушам и глазам, застигнутый врасплох, я не мог выдавить из себя ни одного звука и только широко открытыми глазами глядел то на одного, то на другого моего собеседника, пытаясь справиться с вихрем мыслей в голове.

Я и вправду был готов, и не только к разговору. Всеми силами пытаясь найти смысл в том, что делаю каждый день, и не справляясь с этой задачей, я затевал беседы с моими однокурсниками, даже с преподавателями, стоило только мне увидеть проблеск интереса ко мне с их стороны. Многие пытались поддержать разговор, вначале искренне интересуясь моими мыслями, но их внимание всегда отвлекалось на что-то более осязаемое – на девушек, выпивку, гулянки, танцы, занятия. Что ж, я понимал, да и сам был не чужд веселью, вот только с девушками как-то не очень получалось, мы никак не могли найти общего языка, а лезть с приставаниями, подобно многим моим знакомым, я стеснялся. Думаю, в половине случаев это мое неумение сделать первый шаг как раз и приводило к фиаско, в остальных же не покидало ощущение, что мы говорим на разных языках, словно иностранцы. Только две мои знакомые выбивались из этого плотного ряда, и мы даже провели некоторое время с каждой из них, но в итоге все отношения прекратились.

Все эти мысли пролетели в голове за какие-то мгновения и вид у меня был в это время, надо полагать, довольно странный. Хотел бы я посмотреть на себя со стороны, но теперь это с явным удовольствием делали дядюшка Лик и мистер Пик. Вернувшись в реальность, я хотел было уже выкрикнуть «конечно!», но не успел.

– Ну и прекрасно! – сказал дядюшка Лик. – Мы и не сомневались! Я продолжу, с вашего позволения, мне необходимо донести до вас, сеньор Конти, простую мысль. Подумайте вот над чем и спросите у себя – пытался ли кто-нибудь хоть раз соединить в одно целое весь набор банальных сентенций, от которых уже давно принято морщиться, дабы составить простую, то есть, столь же банальную формулу бытия, выраженную в нескольких словах? Проще говоря, может ли кто-нибудь продолжить фразу «Жизнь – это…» так, чтобы удовлетворить всех? Ответ на поверхности – категорическое нет. А почему, спрошу я вас, ведь это так просто, надо сделать лишь одно умственное усилие для понимания. Только одно, заметьте, всего лишь одно. А сколько же слов и текстов по этому поводу сказано и написано! Тут приложились всем известные великие мыслители, да и совсем неизвестные, но не менее великие, а вместе с ними художники, музыканты, даже математики с физиками. Но все тщетно, простого ответа нет. А почему, спросите вы, и я вам отвечу – потому что вопрос поставлен в корне неверно.

Любой человек начинает отвечать, пытаясь расшифровать – это странно, но так и есть – всего лишь слово «это», и начинает выдумывать смыслы. Появляются многостраничные трактаты и бесконечные философские умозаключения, расчеты ученых, результаты опытов биологов и медиков, и все потому, что человек, приступая к ответу, не отвечает на вопрос и не ищет решения, а как бы заявляет всему миру: «У меня спросили, и я сейчас отвечу! Видите, меня заметили, моим мнением интересуются, мое мнение очень важно». И говорит он, вот что интересно, не с кем-то посторонним – тот мир, к которому направлено это обращение, он сам и есть. Перед самим собой хвастается, пытаясь одержать хотя бы локальную временную победу над тем существом, которое живет внутри него, и с кем у него непрекращающийся конфликт. Это его краткий миг триумфа! Но он никогда не поймет, что тот, второй, когда-то был с ним единой сутью, он даже вспомнить не сможет того момента, когда вдруг стал его замечать внутри себя. Я уж не говорю о тщетности попыток вспомнить момент рождения этого второго.

Дядюшка Лик прервался, встал и отправился к хаузу за очередной бутылкой прохладного лимонада. На сей раз он был розового цвета, но не менее вкусным, чем тот первый. Увлеченный рассуждениями хозяина лавки, я с нетерпением жаждал продолжения и настолько был поглощен словами дядюшки Лика, что даже не заметил, как мистер Пик встал и направился в глубину сада.

Дядюшка Лик сел на свое место напротив меня, пододвинул к себе пепельницу, достал скрученную сигарету и закурил. У табачного дыма вкус был какой-то особенный, словно кто-то зажег неподалеку палочку с благовониями. Он жестом пригласил меня составить ему компанию, пододвинув портсигар, но я отказался с благодарностью. Сделав с наслаждением пару затяжек, дядюшка Лик продолжил.

– Так вот, возвращаясь к формуле. Если вопрос поставить корректно, сформулировать его как вопрос, а не предложение порассуждать о чем-то «этом», то он будет звучать так: «Жизнь – она чья?» Как только вы услышите этот вопрос, вы на него ответите очень просто: «Жизнь – моя!» Простите за длинную тираду, сеньор Конти, но вы еще их много услышите, а потом, в свое время, и сами станете рассказывать, а пока я беру на себя эту обязанность.

Все это я рассказал только с одной целью – объяснить вам, что лежит в основе заблуждений всех без исключения родителей насчет будущего своих чад. Они процесс воспитания видят только в том, чтобы объяснить суть этой жизни своим детям, сами ее не понимая. Но однажды каждый родитель услышит в ответ: «Это моя жизнь!», вечными нравоучениями подтолкнув своего ребенка к пониманию простейшей истины. Но все же наоборот должно быть, ведь это родители должны объяснять детям сызмальства, что те жить будут исключительно своей жизнью, в которой будут не выдуманные или вспоминаемые кем-то, пусть даже и любимыми мамой и папой, трудности, переживания и сложности, а совершенно другие, определенные судьбой именно тому конкретному человеку, который до поры зовется их ребенком.

Тут вернулся мистер Пик, неся в руках большую металлическую миску с крупно нарезанными кусками мяса, поверх которых лежали чищенные и вымытые лук с морковью, и прервал нашу беседу.

– Не пора ли нам заняться приготовлением ужина. Сегодня мы немного припозднимся, но вы же сказали сеньору Конти, что он приглашен переночевать здесь? – спросил он, обращаясь к дядюшке Лику.

Я удивленно посмотрел на дядюшку Лика.

– Нет, не успел, но делаю это сейчас. – И обращаясь ко мне, со смехом добавил. – Теперь вам уже известно об этом предложении, и я почему-то уверен, вы согласитесь. Тем более, программа сегодняшнего вечера еще далеко не закончена, и вам, сеньор Конти, предстоит увидеть кое-что весьма удивительное.

Я был счастлив принять приглашение. В институте наступила пора сессии и торопиться к первой паре было не нужно. Только я подумал об институте, как тут же услышал голос дядюшки Лика.

– Кстати, – сказал он, – Вам нужно подумать, стоит ли продолжать мучить себя совершенно неестественным способом, изучая ненавистные предметы в этом институте. Вам важнее не терять времени на пустое, а заняться тем, чем сами предпочитаете заниматься.

В казане, возле которого колдовал над продуктами мистер Пик, заворчало мясо, опущенное в раскаленное масло, и мистер Пик принялся мелко нарезать лук с морковью. В хаузе, в сетке для напитков, плавали крупные розовые помидоры, пупырчатые огурцы и зеленый тонкокорый болгарский перец, а на столе стояла большая миска с круглым рисом, залитым водой. Голода я никакого не ощущал, все еще находясь под впечатлением навалившихся на меня сегодня открытий, но, как и пообещал дядюшка Лик, это было только началом.

Сидя в удобном плетеном кресле у стола, я попивал вкуснейший розовый лимонад, иногда отрывая от кисточки «дамского пальчика» ягоду и отправляя ее в рот, наслаждался прохладой, царившей тут, и любовался красотой сада. Первое ошеломление от всего услышанного прошло, я только начал успокаиваться, как минут через пять дядюшка Лик предложил мне прогуляться с ним на задний двор.

Монах

Я стоял у края смотровой площадки, очарованный грандиозной перспективой. Как только мы с дядюшкой Ликом миновали заросли матёрки, масштаб картины, внезапно открывшейся взору, просто подавил меня. Вот уже полчаса, не в состоянии оторвать глаз от вида ущелья и держась за поручни ограждения, я впитывал это великолепие, и все мое существо желало только одного – остановить время, чтобы этот момент наслаждения не заканчивался.

Я вглядывался в синеющие вдалеке горные вершины, и казалось, лечу над дымкой, покрывавшей лес, поднимаюсь над белыми шапками вершин и могу даже зачерпнуть в ладонь искрящегося снега. Вдруг нахлынуло острое чувство, что не хочу отсюда никуда уходить, хочу остаться здесь навсегда и предаться созерцанию, сделавшись монахом.

Дядюшка Лик меня не беспокоил. Он сидел в плетеном кресле, курил самокрутку с табаком уже какого-то ванильного вкуса и попивал лимонад, бутылку которого прихватил с собой.

– Это невероятно, дядюшка Лик, – сказал я, изможденно плюхаясь в соседнее кресло, совершенно обессилев после такого бурного всплеска эмоций, – Просто фантастика! Что за прекрасное место у вас тут!

– Да, согласен, оно прекрасно! – ответил дядюшка Лик, наливая мне в бокал лимонаду. – Я, честно говоря, и сам не перестаю любоваться сколько уже лет. И когда думаю о моменте расставания с этим местом, только и печалюсь о том, что потеряю возможность наслаждаться удивительным видом.

– Как «расставания с этим местом»? – удивился я. – Разве это не ваш дом и земля?

Дядюшка Лик замолчал ненадолго, словно обдумывая продолжение разговора. И это было так – он знал, что сегодня скажет мне нечто такое, после чего моя жизнь изменится навсегда, но для него, искушенного и мудрого человека, знатока человеческих душ и носителя громадного опыта взаимоотношений между людьми, этот момент в жизни был таким же поворотным, как и для меня.

Вскоре все, что было вскользь сказано дядюшкой Ликом и мистером Пиком во время наших предыдущих немногочисленных встреч, сложилось в единую картину, а жизнь моя навсегда изменилась. А пока я продолжал удивленно и несколько встревоженно смотреть на дядюшку Лика, ожидая ответа на мой вопрос. В голову лезли всякие нехорошие мысли, например, о тяжелой болезни хозяина, хотя об этом нисколько не говорил его цветущий вид, румяное лицо и розовые ногти, которые по уверению моей бабушки были главным индикатором состояния здоровья.

А вдруг, думал я, его разыскивают и вот настал час – за ним уже едут, чтобы запрятать пожизненно за решетку, но при этой мысли кто-то внутри меня громко засмеялся, да так, что чуть не упал под кресло, утянув за собой и меня. Это было странное и какое-то новое ощущение, но я не успел разобраться со всеми этими чувствами, поскольку заговорил дядюшка Лик.

– Думаю, вы уже поняли, сеньор Конти, что сегодня день особенный и этот наш разговор тоже особенный – начал дядюшка Лик, затушив сигарету в пепельнице и сделав глоток лимонада. – Суть того, что я вам сегодня скажу трудно осознать вот так, слету. Поверьте, я когда-то был на вашем месте, и был я тогда таким же бедным и мятущимся в поисках смысла всего сущего студент. И так же, как и мне тогдашнему, вам понадобится довольно много времени, чтобы осознать все сказанное, пройти подготовку и стать тем, кем вам предстоит стать после этого разговора. Поверьте, сеньор Конти, скоро, совсем скоро вы поймете насколько велика та миссия, которая будет на вас возложена и осознаете – все ваши метания и поиски были совсем не напрасны. А пока давайте я вам расскажу одну историю! Помните, – продолжил дядюшка Лик со смехом, – я же предупреждал, что вы услышите еще много разных историй!

Странно, что слушая собеседника, я все больше и больше успокаивался и меня совсем уже покинуло волнение. Поначалу, говоря честно, я не на шутку испугался. «Кто он такой? – думал я. – Странно как-то говорит». Но постепенно страх уходил и его место занимало совсем не юношеское любопытство, так свойственное людям моего тогдашнего возраста, а чувство уверенности и какого-то неведомого мне прежде спокойствия. Надо полагать, что эти внутренние изменения внешнему наблюдателю тоже были заметны, что я понял по глазам дядюшки Лика, приглядывавшегося ко мне с явным выражением удовлетворения на лице. Наконец он, достав из портсигара еще одну сигарету, закурил, и отпив из стакана лимонно-зеленого лимонаду, начал свой рассказ.

– Тут неподалеку есть монастырь. Старинный, заложенный почти шестьсот лет назад. Жила там братия своей обычной жизнью, в трудах и заботах повседневных, и был среди них один молодой еще совсем человек, мучительно переживавший непонимание собственного предназначения. Он днями и ночами молил Господа, чтобы тот открыл ему глаза, дал понять к чему он предназначен, в чем состоит его служение. Одних молитв и повседневной тяжелой работы по хозяйству ему было мало, он был уверен, что в его силах настоящими делами нести людям истинное слово Божье, а не рутинными заботами общины.

Не было среди братии более истового монаха, старающегося всеми силами понять свое предназначение в этом мире и принять путь, лишь ему предначертанный свыше. Послушание и тяжелый труд – все, чем он жил, но огонь, горевший внутри, не давал ему успокоиться. Он смотрел на братьев, на лицах которых было написано полное спокойствие и умиротворение, и не мог понять, что с ним, почему он не такой, но ни в коем случае никого не осуждал. Гордыня была его главным врагом в земной жизни, воплощением темноты и гибели души, а все монахи – братьями, которых он искренно почитал и любил. Но не было ему успокоения, хоть наш герой и молил о нем ежедневно.

Рассказ дядюшки Лика ненадолго прервала какая-то пигалица размером с воробья, прилетевшая и усевшаяся на перила ограждения. Она дерзко осматривала нас маленькими черными глазками, поворачивая свою ярко-красную голову то влево, то вправо, словно пытаясь оценить возможный итог сражения, но вскоре потеряла всякий интерес, повернулась к нам своей красно-бурой спиной и завела свою песнь, похожую больше на свист мальчишек, зовущих друг друга гулять.

Еще некоторое время поразвлекав нас своими трелями, птичка резко оттолкнулась своими короткими ножками и моментально исчезла в зарослях непроходимого кустарника, ограждавшего задний двор слева и справа от частокола и тянувшихся на несколько десятков метров в обе стороны. Закурив уже в третий раз за последний час, дядюшка Лик продолжил свой рассказ.

– Монашеская жизнь довольно однообразна, день ото дня и год от года мало чем отличаются. Наш молодой монах превратился уже в зрелого человека, но ответ ему все не приходил. Настоятель, знавший об устремлениях своего подопечного, давал ему всяческие поручения, тот выполнял их с предельным тщанием, но огонь внутри не гас, продолжал гореть. Он уже почти перестал улыбаться, все больше замыкаясь в себе, но однажды судьба подарила ему встречу со старцем, приехавшем в монастырь приложиться к мощам святого, которые тут покоились.

Воспользовавшись представившимся случаем, наш монах напросился к старцу на разговор и излил ему свою печаль и заботу. Старец внимательно слушал, а потом и сказал своему просителю, что тот зря к нему пришел, поскольку все, что он может сделать, это дать совет: искать слово Божье вовне – занятие пустое, ответ внутри каждого из нас. Но, пожалуй, добавил старец, улыбнувшись в седые усы, я дам тебе, сын мой, еще один совет, ценностью не превосходящий первый, но ты его запомни. Жди, сказал старец, и тебе будет уготована встреча, после которой ты поймешь к чему были все твои нынешние метания.

Совершенно растерянный и вместе с тем полный надежды, монах вышел из кельи старца, спустился по каменной лестнице во двор монастыря и поспешил к вечерне. Храм был полон народу, основную массу которого составляли привычные всем старушки в белых чисто выстиранных платочках, внимавшие словам священника, покупавшие самые дешевые свечки и обсуждавшие с батюшкой, работниками, друг с другом свои печали и семейные заботы.

Одна из таких старушек на третий день после беседы со старцем подошла к монаху, поклонилась и попросила разрешения изложить свою просьбу. Просьба была не совсем обычной: старушка рассказала, что живет неподалеку, в своем доме, а в соседнем умирает одинокая глубокая старуха, и не мог бы батюшка придти и причастить ее перед смертью.

Монах сказал, что конечно сможет, записал адрес и направился прямиком к настоятелю, испросить разрешения, которое и было получено. На следующий день он совершил обряд причащения в доме у старушки, которая, судя по всему, была уже совсем близка к последнему вдоху. Монах попросил соседку сообщить ему, как только старушка отойдет, а через два дня вновь увидел во дворе храма знакомую фигуру, явно кого-то ожидавшую, и сразу все понял. Он попросил старушку подождать немного, отправился к настоятелю и испросил разрешения проводить одинокую старушку в последний путь по-христиански. Настоятель дал свое благословение, и даже вручил ключи от старенького грузовичка.

Монах сделал все, как положено, начиная от получения справки о смерти и кончая вырытой могилой в согласованном с администрацией месте на кладбище. В мастерской монастыря изготовили дешевенький гроб с деревянным крестом, и на следующий день к вечеру вместе с соседской старушкой они предали тело земле. Монах прочитал молитву, отвез старушку до дому, вернулся в монастырь, помолился и уснул.

Утро следующего дня началось с обычных забот – молитва, трапеза, работа по хозяйству. Лишь одним отличалось это утро от тысяч предыдущих, но монах понял это не сразу, а только после вечерни, когда к нему подошли две старушки со стариком и, глядя с благодарностью, вознесли хвалу Господу за то, что теперь спокойны за себя. Монах выслушал стариков, тоже ответил им словами благодарности, и вдруг осознал – он наконец успокоился. Внутри царило умиротворение. И не было никакой радости, а была благодарность Господу за то, что направил на путь служения. Но вскоре нашему монаху были ниспосланы испытания, вынести которые не всякому человеку под силу.

Прошло не меньше полугода с того ноябрьского дня, а монаха знала уже вся округа. Порой он почти не спал ночей, колеся по проселочным и даже городским дорогам на стареньком грузовичке, который благосклонно отдал ему в пользование настоятель. И каждый раз, похоронив очередного преставившегося и прочитав над холмиком с деревянным крестом молитву, он чувствовал невероятное удовлетворение.

И вот однажды к нему пришли всполошенные прихожане, нестарые еще люди, и сообщили тревожную новость – в их маленьком городке уже третий день нет электричества. Стояла середина июля и все бы ничего, но в городском морге плюс ко всему перестал работать генератор, и сотрудники отказывались выходить на работу. Монах, испросив благословения у настоятеля, отправился туда, откуда пришла печальная весть.

Целый день, с утра и до вечера, повязав платок на пол-лица, он обмывал и обряжал тела десятка покойников, укладывал их в гробы, грузил на борт и отвозил на местное кладбище. Когда последнее тело было предано земле, он вернулся в морг, вооружился ведром, тряпками и моющими средствами, до самой поздней ночи отмывал и проветривал помещение, пока наконец почти не исчез ужасный смрад начавших уже разлагаться тел. Закончив работу, он вышел на улицу, лег в кузов грузовичка и ненадолго уснул, совершенно обессиленный.

С тех пор не было более благословляемого человека среди паствы. За него молились, ставили свечки, старались нарочно его увидеть в храме, чтобы лишний раз сказать этому святому, как все прихожане теперь считали, слова искренней благодарности и поцеловать руку. А монах порой еле стоял на ногах, настолько много было у него просьб. Трагические вести приходили теперь даже из самых отдаленных районов, так что он порой на дорогу туда и обратно тратил времени несравнимо больше, чем на все заботы с похоронами.

И вот однажды всех жителей округи облетела страшная весть – где-то на проселочной дороге, в кювете, был найден перевернутый и искореженный грузовичок, в котором нашли тело нашего монаха. Он просто заснул за рулем, возвращаясь из очередной траурной поездки.

Начало пути

В полном молчании мы с дядюшкой Ликом просидели почти час. Я был потрясен его рассказом. Лицо монаха, которого я не видел никогда, да и не мог видеть, стояло перед моим мысленным взором так явно, что казалось только протяни руку и сможешь до него дотронуться. Вместе с тем я точно понимал, что рассказ этот был выбран дядюшкой Ликом сегодня неспроста, и эта мысль не давала мне покоя.

К концу часа молчания, когда впечатление стало потихоньку ослабевать, предчувствие продолжения разговора, который, я точно это знал, решит мою судьбу раз и навсегда, привело меня в чрезвычайное напряжение. Я даже с молчаливого согласия хозяина взял из портсигара сигарету и закурил, громко закашлявшись с непривычки, да так, что на глазах выступили слезы.

День клонился к закату, солнце почти приблизилось к кромке леса, и эта картина была еще более величественной, чем та, что я впервые увидел сегодня. Момент был под стать, что и говорить.

– Да, вы все правильно понимаете – вдруг сказал дядюшка Лик, – Я неспроста выбрал сегодня именно этот рассказ, и продолжение у него есть. Сегодня ваша судьба изменится раз и навсегда, но я вас заверяю, что узнав обо всем, вы вскоре испытаете то, что принято называть счастьем. Так что, успокойтесь, пожалуйста, и пойдемте в сад. Мистер Пик наверняка уже приготовил ужин и ждет нас.

Только мы поднялись с кресел, как на поручни ограждения смотровой площадки снова села та же красноголовая птичка. Мы с дядюшкой Ликом рассмеялись, глядя на нее, а это задиристое и бесстрашное создание вновь принялось нас разглядывать, поворачивая голову направо и налево. В ее взгляде так и сквозило торжество победителя и читалось что-то типа «нет, все-таки надо было их проучить». Мы повернулись и стали удаляться, и тут пигалица принялась громко посвистывать, торжествующе оповещая, надо полагать, всю округу о своей победе.

Мистер Пик и вправду сидел за столом в конце виноградной аллеи, попивая чай, мы к нему присоединились, но я со все нарастающим нетерпением ждал продолжения самого важного в моей жизни разговора. Но мистер Пик предложил не торопить события, вначале поужинать и уж затем приступить к важным делам.

У меня чувство голода отсутствовало напрочь, мне хотелось поскорее узнать все, понять, кто я такой, в чем мое предназначение, о котором начал говорить мне на заднем дворе дядюшка Лик, но я не стал возражать и не пожалел об этом.

Наконец посуда со стола была убрана, мы приступили к чаепитию, дядюшка Лик закурил скрученную сигарету, и я последовал его примеру. С этого дня, надо сказать, я и закурил.

Плотный ужин подействовал на меня умиротворяюще, внутреннее напряжение спало, чему во многом способствовали две рюмки вкуснейшей настоянной на травах водки, выпитые нами. Но вот дядюшка Лик продолжил начатый на заднем дворе разговор, а мистер Пик только изредка вставлял короткие реплики, порой очень тонко остроумные.

– Начну с неприятного известия, но это очень важно понимать нам всем – сказал дядюшка Лик. – Этот дом видит последних из нас, и после вынужденного окончания вашей миссии тут, сеньор Конти, он будет просто продан одному из постоянных посетителей нашей лавки. И этот выбор предстоит сделать вам.

При этих словах я удивленно посмотрел на мистера Пика, пытаясь оценить серьезность услышанного только что заявления, но тот лишь утвердительно кивнул головой, с грустью произнеся: «Да, к сожалению, это так».

Я совсем перестал понимать происходящее. Еще во время подготовки к ужину и самой трапезы я передумал многое, но ни к какому выводу не пришел, да и не мог придти, поскольку то, что мне открылось позже, представить себе было просто невозможно.

«Так, – думал я в тот момент, – Мне предстоит какая-то работа, и это совершенно ясно. Хозяин лавки и его друг весьма состоятельны, но при этом чрезвычайно скромны в своих материальных проявлениях, да и домишко не очень-то богато выглядит, мягко говоря. Но почему-то все окутано завесой тайны. И какое я имею ко всему этому отношение. Так, соберись! Либо это какое-то тайное общество, либо что-то связанное с криминалом. Судя по внутреннему содержанию лавки, это можно предположить, но обе эти версии как-то не вяжутся с обликом хозяина и его друга, а самое главное – с моим характером. Я уж точно не бандит и не масон».

В этот момент, помнится, опять какой-то тип внутри меня громко рассмеялся. Я вздрогнул, чуть не выронив из рук чашку с чаем, испуганно взглянул на дядюшку Лика. Тот понимающе улыбнулся, глядя на меня. Я перевел взгляд на мистера Пика, и он тоже смотрел на меня с улыбкой. Однако после того, как мистер Пик поставил на стол приготовленное на мангале мясо и налил в рюмки водку, я на время забыл о произошедшем, и вот теперь вспомнил эти мои рассуждения. Как и предполагалось, никакой пользы от них не было.

– Все гораздо серьезнее, сеньор Конти, – продолжил дядюшка Лик, – Мы занимаемся несравнимо более важными делами, чем контрабанда предметов искусства или заговор с целью мирового господства. Будь это так, мы бы нашли более подходящих людей на роль своих помощников. Причем, и это очень печально, сегодня мир людей предлагает, как, впрочем, и всегда предлагал подобный «товар» практически в неограниченном количестве. Но вы, сеньор Конти, один из тех немногих представителей рода людского, каковых сегодня по всей планете насчитывается ровно дюжина. Плюс еще дюжина их помощников, итого – две дюжины. Два представителя этих двух дюжин, исключая вас, в данный момент сидят за одним с вами столом, а когда-то нас было на Земле от трех сотен до тысячи в разные времена. Но эксперимент близится к завершению, а с его окончанием и наша миссия тут будет закрыта. На первом этапе количество ваших коллег сократится вдвое, вас останется шесть пар, а потом и вы, вместе с вашим помощником, а с вами и остальные покинут это благословенное некогда место.

– Но кто же это такие, кто эти «мы», и что за миссия нам всем предназначена? – Не выдержал я. – И куда мы потом все денемся? Простите, мне трудно сдерживаться и строить умозрительные версии, и вы должны меня понять! Ведь все это, в конце концов, меня касается, и я хочу знать, что ждет меня впереди, какого рода миссия мне предстоит, куда мне предстоит отправиться в тот день, когда придет, как вы сказали, пора покинуть это место!

Дядюшка Лик и мистер Пик терпеливо выслушали мою взволнованную тираду. По ее окончании мистер Пик предложил мне лимонаду и вступил в разговор.

– И правда, дядюшка Лик, мне кажется стоит уже посвятить сеньора Конти в курс дела, чтобы он с предельной ясностью представил все величие задачи, которую выполняли на протяжении веков его предшественники. Тем более, что ему, одному из немногих, придется взять, так сказать, последний аккорд в нашем деле тут. А вас прошу больше не нервничать, – обратился он ко мне и со смехом продолжил – Пора начать уже прислушиваться к своему внутреннему голосу и советоваться с ним, а не ждать его бурной реакции на ваши сомнения и беспочвенные предположения.

Эксперимент

– Ну хорошо, – сказал дядюшка Лик – Будь по-вашему. В свое оправдание хочу сказать только то, что для меня, сеньор Конти, это первый опыт передачи дел продолжателю, потому и не судите строго. Я конечно знаю, что нужно делать, инструкции мне известны, но это, пожалуй, единственный вид из всего многообразия человеческих отношений, где у меня опыт одностороннего порядка. Я хочу сказать, что был в свое время продолжателем, но предшественником, передающим дела, никогда. Ну, а теперь к делу!

Дядюшка Лик закурил сигарету, налил себе чаю, предложил и нам с мистером Пиком, помолчал немного, после чего я услышал удивительнейшую историю, одним из последних действующих лиц которой мне предстояло стать.

В голову пришла глупейшая мысль, словно я сам себя представлял главным героем некоего фильма, в титрах любого из которых пишут сначала «В главных ролях», потом просто «В ролях» и только в конце – «А также». Я не льстил себе мыслью о первом титре, но в перечне второго уж точно должно было быть имя сеньора Конти, подумал я, и тут же с удивлением обнаружил, что назвал себя именно этим именем, а не тем, что было мне присвоено при рождении.

«Почему так? – отчетливо спросил я, руководствуясь советом мистера Пика, как бы у самого себя, и услышал в ответ столь же отчетливо – Потому что так правильно!» «Ну и отлично, будет с кем поговорить в одиночестве, – подумал я в следующее же мгновение, и вновь услышал ответ. – Так всегда и было». «А одному мне теперь получится остаться?» – спросил я тут же и услышал голос дядюшки Лика, который предложил мне пока остановиться, поскольку, как он сказал, «с этим старым новым знакомым вы еще наобщаетесь», и начал очередной свой рассказ.

– Любой человек хотя бы вскользь, но знаком с теорией Дарвина. Можно сколько угодно ею увлекаться, но необходимо знать, что сам автор этой теории никогда не был атеистом, скорее агностиком. Должен сказать, теория прекрасна и в отдельных частных случаях вполне имеет право на существование, но только при условии, что вы закрываете глаза на присутствие некоторых экспонатов в разных музеях мира, секрета появления которых на этой планете не знает никто из живущих.

Многие ученые так и делают – просто исключают эти факты из поля своего зрения и доказывают всем остальным, что и тем незачем увлекаться оными. А как иначе им действовать, сталкиваясь с доказательствами, опровергающими теорию самопроизвольного зарождения жизни! Ну, и чтобы не тратить время попусту на доказательство пока еще не столь очевидного для вас факта, сеньор Конти, обращу ваше внимание только на некоторые яркие обстоятельства в подтверждение моих слов.

Вполне уместный вопрос о теориях религиозного свойства, прошу заметить и оценить эту мою уступку, принимаю с легкостью, и вот почему. Возьмись мы суммировать постулаты каждого из пока существующих культовых течений, не исключая даже самые маргинальные из них, на выходе получили бы некий особый вектор, который соотносится с научными выкладками ровно так же, как пара параллельных прямых между собой. Ну, или, если хотите, параллельных, но направленных в разные стороны, и в этом случае иных доказательств, кроме аргумента о спиралевидной форме Вселенной никаких больше и требуется.

Что же касается параллельных и направленных в одну сторону векторов, то, как ни крути, но согласно пятому постулату Евклида, а также более поздним множественным доказательствам, в том числе и опровержениям ученых всех времен, начиная с трудов Птолемея и Прокла, Ибн аль-Хайсама или всем известного благодаря философским стихам, авторство которых доподлинно не установлено, Омара Хайама, и кончая работами Саккери с аксиомой Лобачевского, прямые всенепременно пересекаются в бесконечности. А поскольку мы, каждый из нас, и есть та самая бесконечность, то все разногласия, пусть они и длятся веками и тысячелетиями, в конце концов, обязательно приведут к одной точке. Той, где окончится очередной период существования действительности и начнется новый.

Что сказать, величайшие ученые верили если не в Бога, то во что-то такое, чего описать и осознать не в состоянии, понимая беспочвенность попыток охватить сознанием все величие открывавшейся перед ними картины, и многие из них приходили к подобным выводам никак иначе, чем путем научных изысканий. Эйнштейн, Планк, Ньютон, Декарт, Коперник, Ломоносов, я уже не говорю о представителях более ранних времен. Ну это так, прелюдия, хоть она и необходима для понимания моего последующего рассказа.

Та работа, которой я тут занимался на протяжении долгих лет, была частью грандиозного эксперимента, который будет продолжен и который есть составная часть общего и еще более грандиозного опыта. Вы, сеньор Конти, смените меня и станете куратором шестого этапа. Не последнего, повторюсь, хотя в пяти предыдущих пришлось уничтожать от пятидесяти до почти ста процентов того, что было создано. И теперь предстоит нечто подобное, правда сегодня ситуация в корне отличная, и теперь наша задача – спасти тех немногих, кому удалось сохранить себя в первозданном виде в процессе этого этапа эксперимента, как почву для возможного продолжения работ на седьмом витке.

Именно эту работу в последние несколько десятков лет выполняли мы с мистером Пиком, теперь же ее предстоит продолжить вам и вашему помощнику. Не перебивайте вопросами, пожалуйста, все узнаете в свое время! Понимаю, что вам весьма любопытно о каком это эксперименте я уже несколько раз упомянул, но позволю себе некий исторический экскурс прежде чем приступлю к подробностям нашего проекта.

Несколько миллиардов лет понадобилось на то, чтобы создать максимально комфортную среду для существования вида, ради которого все и затевалось. Когда я упоминаю эти невероятные цифры, я говорю о земном исчислении. Всего лишь оглянувшись назад, легко понять, насколько просто упомянутые несколько миллиардов лет укладываются в вашем сознании. Представьте, что кто-то держит один конец рулетки у дальней стены, а другой ее конец у вас в руках, всего в каких-то нескольких метрах, и на этой шкале отложено все, что происходило за эти миллиарды лет. Вот приблизительно подобным образом и течет время в других измерениях.

Итак, на этой умозрительной шкале мы с вами увидим все этапы проведения эксперимента, от создания исходных форм до появления тут того, кто назвался человеком. Углубляться в попытки понимания причин всего этого великого действа я бы не советовал, впрочем, вы не послушаете меня и все-таки станете размышлять над этим, но я должен предупредить, что это выше нашего понимания.

Я в конце концов прибегнул к одному из тех самых постулатов религиозного свойства, в котором утверждается, что все мы созданы «по образу и подобию», из чего сделал вывод: стремление к радости суть наша жизнь, а кто может дать ее в большей степени, чем дети, их воспитание и счастье наблюдать за их успехами! На этом и остановился. Примите совет, а там как знаете.

«А не пригубить ли нам коньяку? – вдруг прервал свой замысловатый монолог дядюшка Лик, обращаясь в мистеру Пику. – Я вижу нашему юному другу нужно некоторое время на осознание всего сказанного». Тот с готовностью согласился, ушел куда-то вглубь сада, послышался звук скрипнувшей дверцы, после чего мистер Пик вернулся, неся в одной руке пузатую бутылку, на бежевой этикетке которой были изображены две горные вершины и что-то написано необычным прямоугольным шрифтом, а в другой три бокала. Напиток был темно-коричневого цвета и его густой аромат удивительным образом наполнил часть открытого пространства под виноградной аркой, немного поколыхался там и постепенно растаял. Я сделал маленький глоток из бокала, тепло проникло внутрь и умиротворение наполнило меня.

– Так и должно быть – сказал мистер Пик, наблюдавший за тем, как по моему лицу разливается выражение блаженства. – Вы, сеньор Конти, вскоре станете знатоком напитков и это вам просто необходимо в вашей будущей работе, ибо ничего так не сближало мужчин на протяжении всей истории, как возможность обсудить прекрасных дам, великолепные вина, оружие и собственные победы, на каком бы поприще они не были одержаны. Последний пункт я бы советовал вам запомнить особо, ибо признание оных за другим есть лучший способ завести нужное знакомство, а порой и крепкую дружбу. Так что, набирайтесь опыта, тем более, что это чрезвычайно приятно делать.

Дядюшка Лик молчал, предаваясь наслаждению и казалось перестал нас замечать. Он смотрел куда-то в сторону и думал о чем-то своем, а в его правой руке покоился пузатый бокал с коньяком. Ну вдруг он отвлекся, посмотрел на нас с мистером Пиком, достал из портсигара самокрутку, закурил и собрался было продолжить рассказ, как до нашего слуха донеслись звуки шагов, приближающихся от калитки сада.

Вскоре из-за яблоневых деревьев показалась фигура гостя, высокого сухопарого мужчины лет шестидесяти, спортивного вида. Одет он был в потертые джинсы и светлую просторную холщовую рубаху. Картину довершали кеды на ногах и кепка, надвинутая на лоб и прикрывавшая коротко стриженные седые волосы.

«А, герр Хаупт, рад вас видеть! Но что привело вас ко мне в столь неурочный час?» – дядюшка Лик поднялся со своего кресла и двинулся навстречу пришедшему, протягивая руку для приветствия. Гость пожал руку дядюшки Лика, коротко кивнул нам с мистером Пиком и уселся в свободное кресло, что жестом предложил ему сделать хозяин лавки.

Затем герр Хаупт снял кепку, достал из заднего кармана джинсов платок, вытер им лоб, отхлебнул лимонада из бокала, любезно поднесенного ему мистером Пиком, и только потом заговорил. «Ваша взяла! – ответил на вопрос хозяина гость. – Умеете вы вести дела, дядюшка Лик, умеете. Хорошо, я согласен на вашу цену, если конечно вы не хотите пойти мне на уступку». Дядюшка Лик любезно улыбнувшись, в знак отрицания просто покачал головой, не став вступать в переговоры с пришедшим. «Я и не сомневался, по правде говоря – сказал герр Хаупт. – Но мне нужно кое-что еще, прежде чем мы совершим эту сделку». «С удовольствием сделаю для вас все возможное, любезный герр Хаупт! – ответил дядюшка Лик. – Слушаю вас внимательно!»

Они завели речь о каких-то среднеазиатских редкостях, отчаянным любителем которых, как я узнал несколько позже, был герр Хаупт. Я старался внимательно вслушиваться в разговор, к чему меня взглядом пригласил дядюшка Лик, но все мое существо было занято разгадкой того, что я услышал до прихода нежданного гостя.

Уже во время рассказа дядюшки Лика я испытал нечто вроде оторопи, похожей на ту, что одолела меня при открывшейся невероятной картине ущелья, но теперь мне стало совсем не по себе. Я додумывал неоконченный рассказ, перебирал возможные варианты его продолжения, мне чудились какие-то невероятные картины и странные персонажи, но в основном мысли путались и метались в хаотическом брожении. И, что естественно, я не услышал ни единого слова из разговора хозяина лавки и его гостя. Впрочем, дядюшка Лик отнесся с пониманием к этой моей невнимательности, и проводив герра Хаупта до калитки, вернулся и коротко поведал нам суть состоявшегося разговора.

Один из экспонатов лавки был предметом, весьма интересовавшим герра Хаупта, однако цена казалась ему несколько завышенной. Дядюшка Лик, прекрасно осознавая психологию коллекционеров, стоял до последнего, и вот герр Хаупт, раздираемый противоречиями между необходимостью торговаться и боязнью упустить заветный экспонат, могущий украсить его коллекцию, не выдержал внутреннего напора и заявился под вечер в гости к хозяину лавки. Тут страх упустить заветный предмет несколько поулегся и в пришедшем вновь разгорелся скупой собиратель, с трудом расстающийся с деньгами, и всегда подозревающий обман со стороны продавца.

В душе герр Хаупт понимал какую ценность приобретает, но это не мешало ему попытаться выторговать еще что-то, сверх того. В свою очередь дядюшка Лик прекрасно понимал, насколько неправильным будет упорствовать до предела и к чему это приведет – он боялся потерять одного из главных своих клиентов и потому согласился на дополнительное условие герра Хаупта, после чего тот ушел в прекрасном расположении духа.

Экспонатом, вызвавшим столь серьезный интерес герра Хаупта, была сабля палача эмира Бухарского, ударом которой были обезглавлены два британских офицера в середине девятнадцатого века. Так сказал дядюшка Лик, а еще поведал, что сабля эта досталась ему по счастливой случайности: ее сохранили потомки палача, а затем продали в тяжелые для их семьи годы. «Но герр Хаупт просил достать еще кое-что – добавил дядюшка Лик. – Я как-то проговорился ему, что могу достать любую книгу, изданную когда-либо, и вот теперь герр Хаупт хочет получить одну из таких книг. Та, что он желает иметь в своей коллекции выпущена в середине семидесятых, издание совсем не редкое, не представляет никакой ценности, но наше герр Хаупт настаивает, желая получить хоть какую-то компенсацию. И кроме того, надеется на то, что если мне не удастся найти совершенно новый экземпляр книги, он сможет-таки выторговать у меня скидку на саблю».

Дядюшка Лик улыбнулся, закурил скрученную сигарету, отпил чаю и продолжил. «Эта просьба чрезвычайно своевременна, важна для нас, она позволяет нам совместить покупку книги с выполнением одной обязательной и давно требующей очередного вмешательства задачи. – И обращаясь ко мне, и с совершенно серьезным видом добавил – Готовьтесь, сеньор Конти, к путешествию в столицу Средней Азии восьмидесятых годов двадцатого столетия».

Первое путешествие

Только представьте себе, что случилось бы с вами, предложи вам некто совершить путешествие из дня сегодняшнего, скажем, в пятнадцатый век. Абсолютно уверен, что вы не стали бы выяснять географических подробностей предлагаемого перемещения во времени, а бежали бы от этого человека сломя голову, без оглядки, и возможно позвонили бы в «скорую». Я же, проведя в компании дядюшки Лика и мистера Пика уже почти месяц, и готовый, казалось бы, к любым поворотам, просто остолбенел от неожиданности.

Бокал с лимонадом замер в моей руке на полпути к столу, и со стороны дальнейшее его движение было похоже на киносъемку рапидом, когда каждый шаг занимает на экране многократно больше времени, чем на самом деле. Вид у меня был смешной, надо полагать: полный рот лимонада, а глотательные движения практически парализованы, глаза выпучены, дикий взгляд перемещается с одного собеседника на другого, рука с бокалом замерла в воздухе.

Что такое обморок я не знал, только солнечный удар меня настигал в пятилетнем возрасте, когда я сидел на веранде нашего родового дома, и вот теперь я почувствовал нечто похожее. Из ступора меня вывел голос мистера Пика. «Тихо-тихо, молодой человек! Все нормально, успокойтесь. – И обращаясь к хозяину лавки, продолжил – А вы, дядюшка Лик, уже второй раз на дню повергаете сеньора Конти в оторопь, испытываете его психику на прочность. Давайте уже посвятим нашего друга во все подробности, чтобы сохранить его душевное здоровье невредимым».

«Хорошо, вы правы, мистер Пик – сказал дядюшка Лик, а затем взглянул на меня с улыбкой, в которой не было ни капли иронии или удовлетворения достигнутым его словами эффектом, а лишь подлинное участие. – Полагаю, надо закончить рассказ, прерванный приходом герра Хаупта. И прошу вас, не беспокойтесь, медицинская помощь никому тут не понадобится».

Мистер Пик налил в бокалы немного коньяку, мы выпили по глотку, моя рука непроизвольно потянулась к портсигару, словно я стал уже заядлым курильщиком. Видимо, это было недалеко от истины, поскольку две затяжки вкусного табака принесли мне заметное облегчение – я слегка успокоился, внутренняя дрожь унялась. Мы помолчали недолго, сделали еще по глотку живительного напитка, а затем дядюшка Лик продолжил свой удивительный рассказ.

– Надеюсь, сеньор Конти, вы еще помните о примере с рулеткой, что я вам приводил! Так вот, это абсолютно соответствует действительности, а потому и время, так же, как пространство – совершенно материальные субстанции. Только вот какая штука – если пространство вы себе представить и даже потрогать можете, достаточно лишь прикоснуться к глобусу, то время не ощущаемо ни одним из имеющихся в нашем распоряжении рецепторов. Вернее сказать, их теперь уже нет, у нынешней формации людей, в нынешнем варианте популяции. Не было их и у предыдущих двух, поскольку и они были лишены этого великолепного инструмента, с помощью которого можно было бы легко подправить все неточности, не позволяя вектору развития цивилизации отклонялся от задуманного курса.

Но, как вы вероятно и сами понимаете, наблюдая за тем, что происходит теперь, человек не сумеет воспользоваться им по назначению – имей он возможность вернуться несколько назад во времени, точно не станет исправлять собственные недоработки, а совершенно определенно примется препятствовать правильному ходу вещей своих недругов в том будущем, где он их умудрился заиметь. А ведь эксперимент затевался ровно с противоположной целью – создания совершенного биологического вида, наделенного невероятными способностями, и столь же невероятной задачей создания еще более совершенных образцов для коллективного управления территорией, отданной им в охранение и развитие.

Два первых этапа эксперимента закончились абсолютной неудачей, провалом, потому на третьем этапе у очередной популяции населения этой планеты были отключены некоторые функции восприятия действительности. Следующие этапы – третий, четвертый и пятый – привели к не менее печальным результатам, и вот теперь, после многочисленных доработок, идет подготовка к созданию очередной цивилизационной модели.

И что же оставит о себе на память потомкам нынешний этап? А вот что – концепцию оправдания собственной никчемности. Все, что на протяжении веков говорилось о борьбе добра со злом, выдумано самим человеком и только с одной целью – оправдания собственных провалов. Мол, от меня ничего не зависит, просто какие-то темные силы мешают исполнению высшей воли. А мы же так стараемся, так стараемся – вторят ему толпы. И взывают они к небесам, и молят о наказании дьявола, просят о благодеяниях, о деньгах, о помощи в делах. Смешно, право слово, просто смешно, в особенности, когда о снисхождении и наказании нечистой силы молят, закатывая глаза, настоящие тираны,

Я вот что хочу сказать: если бы и пришлось продемонстрировать одного из той тьмы-тьмущей «демонических сил», о которых так много разглагольствует человечество на протяжении своей истории, гадя при этом страшно и целенаправленно всем вокруг и себе в первую очередь, то собравшаяся толпа землян увидела бы некое существо в белом халате и очечках, то есть, сотрудника одной из лабораторий, где и была допущена ошибка. Но поскольку сбои происходили в результате цепной реакции, а назад, как вы понимаете, откатить эксперимент нет никакой возможности, то и родилась мысль не мешать этим несовершенным существам сбиваться в кучи и культивировать идею о заговоре темных сил. А заодно и посмотреть, как они будут жить с нею.

Живут, оказалось, да еще и с радостью. Заметьте, никто не снимает с себя ответственности за допущенные ошибки, но посудите сами – раз есть те немногие, кто выдержал… назовем это экзаменом, почему остальные не смогли? Мы много задавались этим вопросом и кажется нашли на него ответ. Пока только кажется, но это слишком долгий разговор и путанный, мне будет проще объяснить все на примерах, что я и буду делать – ведь вы же помните об обещанных рассказах.

Дядюшка Лик улыбнулся и закурил сигарету. Я слушал его затаив дыхание и ни одна посторонняя мысль не отвлекала меня от этого удивительного рассказа. Эти слова многое мне объясняли, давали ответы на некоторые мучившие меня вопросы. Но вот дядюшка Лик прервался и только тогда я понял, что совершенно успокоился и как-то странно себя почувствовал, словно тот, о ком я теперь думал, был совершенно другим человеком, но вместе с тем осознавал, что тот другой – я и есть. Это было так явно, но совсем почему-то неудивительно, что я даже внутренне веселился, разглядывая самого себя со стороны, и тут меня вернул к действительности дядюшка Лик, продолживший свой монолог. Первая фраза была самой в нем любопытной.

– Почувствовали! Ну и хорошо. С вами уже работают, так что скоро нам для понимания друг друга и говорить-то не потребуется, и это прекрасно, поверьте мне. А теперь о главном.

Итак, пора уже переходить к гораздо более серьезному вопросу – практической части вашей будущей миссии, подготовка к которой потребует от вас, сеньор Конти, и вашего помощника, а вы его вскоре увидите, недюжинных усилий. Все, что касается теоретического базиса, будет объяснено во время практической части подготовки, в рамках которой мы будем весьма плотно с вами общаться. Ну а потом вы с вашим помощником примите от нас с мистером Пиком дела, останетесь тут одни и закончите нынешний этап.

Если вкратце, то работа состоит в следующем. Как я уже говорил, вся популяция землян за прошедшие века рассортировалась по определенному признаку, причем, заметьте, сама, без посторонней помощи, и в ней выделилась небольшая группа тех, кто перейдет на следующий этап. Остальным, и к этому мнению все уже пришли однозначно, и помогать никак не потребуется – они либо уничтожат сами себя тем или иным способом, либо все-таки одумаются и последуют примерам, многократно им уже даденым.

Есть надежда, что человечество удержится и не испепелит вместе с собой и планету, то есть, исчезнет, либо уменьшится до нормальных размеров естественным путем. В противном случае, вся подготовка насмарку. Вот задача как раз и состоит во всемерной помощи той небольшой группе, что является предметом нашего повышенного интереса и нашей надежды на то, что они станут, наконец, или, если хотите, употребим слово «возможно», ориентиром для всей популяции в целом.

Это очень тонкая ювелирная, можно так сказать, работа – ни один из наших подопечных ни в коем случае не должен видеть в нас никого иного, кроме как добровольных помощников, альтруистов, волонтеров. Мы для них – представители некоего сообщества, имеющего материальные возможности и старающегося им помогать. В свое время и на определенном этапе воплощения каждый из них обо всем узнает, более того, они заменят вас и откроют спустя поколение следующий этап. Вы же закончите свою часть работы и продолжите наше дело там, куда мы теперь с мистером Пиком отправимся.

Из их же числа будут найдены помощники тем, кто придет нам на смену. Но пока они не должны ничего подозревать – до тех пор, пока пользуются весьма ограниченным набором умений и знаний, как вы до недавнего времени, сеньор Конти, иначе их психика может дать сбой. С вами-то часть работы проделали заранее, поскольку вели вас к нам достаточно давно, еще с предыдущего этапа.

Тут я настоятельно потребовал от дядюшки Лика объяснить все как можно подробнее, и он с удовольствием отозвался.

– Я уже говорил вам, что те, кого мы сейчас патронируем, займут наши места на соответствующих этапах, чтобы продолжить общее дело, но никто не будет знать, кем же он являлся в прошлой жизни, говоря земным языком. Одно каждый из нас должен знать о себе – его прежние заслуги стали причиной привлечения для помощи таким же, как и он подвижникам, которые пока не знают о своем предназначении. И именно действия, личная жизнь, навыки и стремление к идеалам выделяют для нас сегодня таких людей из толпы, как и мы были выделены в свое время по тем же признакам, качествам, которыми должен быть движим каждый отдельный представитель вида. Такова цель, поставленная перед той самой упомянутой мною лабораторией.

Не спрашивайте, где она находятся – мы пока еще в большей части земные жители, поглощенные задачей правильного устройства мира, для нас это наиглавнейшая задача. Потому у нас определенный, так сказать, уровень доступа к информации и исчерпывающего ответа от нас не ждите. А вот когда, я так себе это понимаю, мы почувствуем, что выросли из этих «штанишек» и захотим сделать что-то большее, но не будем понимать, что же именно, тогда и узнаем все: и про лабораторию, и про ее сотрудников, и про задачи, которыми каждый из них занимается. А пока я лично счастлив от того, что мне предоставлена возможность помогать тем немногим, кто старается жить по внутреннему убеждению, даже зная о том, что его «битва» будет проиграна.

«Мне кажется, сеньор Конти, на сегодня достаточно информации, – вдруг сказал дядюшка Лик. – К завтрашнему дню предварительная дистанционная работа с вами будет закончена, вам откроют множество шлюзов, и вы получите массу новых умений. Часть вопросов, которые вы теперь порываетесь мне задать, завтра отпадут за ненадобностью – вы получите знания о том, как мы будем передвигаться во времени, как будем общаться с теми людьми, к которым попадем, как будем взаимодействовать с внешним миром тут, в этой действительности. А пока предлагаю поужинать».

Мистер Пик уже давно священнодействовал у казана, готовя ужин, мы с дядюшкой Ликом закурили вишневого табаку, пригубили бокалы с коньяком, и он мне дал несколько рекомендаций, практических советов и краткий список дел, которые следовало в кратчайшие сроки переделать.

Во-первых, я узнал, что теперь моим обиталищем становится этот дом и с завтрашнего дня дядюшка Лик начнет представлять меня как своего помощника и наследника лавки. Завтра же первым делом мне необходимо отправиться в институт, написать заявление и забрать все документы, а вслед за этим мы начинаем непосредственно курс подготовки.

«Я пообещал герру Хаупту, что книга прибудет ко мне через несколько дней – сказал дядюшка Лик, – И они нам понадобятся для визита к удивительному человеку, одному из тех, кто возможно и есть тот самый ваш продолжатель. Я уже говорил – книга, о которой просил герр Хаупт, не является никакой редкостью, в то время купить ее не представляло никакого труда, поэтому раздобудем мы ее в первый же день нашего вояжа, а остальное время мы потратим на дорогу к заброшенной юрте, где нам придется исполнить некоторые обязанности, и на обратный путь».

Мне еще кое-что удалось узнать в тот вечер из рассказов дядюшки Лика. Оказалось, что практически в любой точке мира у нас есть определенные люди, которые знают все о тамошних редкостях, уникальных изданиях, артефактах, и умеют это все доставать теми или иными способами. Это целая сеть профессионалов, которые передают свое дело по наследству уже не один век, и теперь я буду знакомиться со всеми этими людьми.

Разговоры с ними, сказал мне дядюшка Лик, носят крайне деловой характер, и заключаются только в обмене денег на нужный нам предмет, но эти люди предельно жадны и часть из них не остановится даже перед открытым грабежом, поэтому у нас во всех этих местах есть прочные связи среди серьезных людей разного толка, криминального и силового государственного, что в большинстве мест практически одно и то же. С ними также предстояло познакомиться, мало того, проводить часть времени за обсуждением только одного вопроса – сколько платить им за защиту и лояльность.

Это самая неприятная часть работы, но без нее не обойтись, иначе придется обращаться к нашим братьям из той самой дюжины, которые несут общую миссию каждый в своей части планеты, включать наши невероятные возможности и ставить тем самым весь план под угрозу, говорил дядюшка Лик. Нам важны те, кого мы берем с собой, а нынешние издержки – не более чем небольшие проблемы, которые надо решать мирным путем, употребляя весь политический талант, и им меня, по словам хозяина лавки, тоже наделят, наравне с прочими умениями.

«То же самое и здесь – дядюшка Лик потянулся за очередной сигаретой и сделал внушительный глоток коньяка. – Герр Хаупт это один из шефов местной полиции, потому к нему и особенное отношение. К счастью, он еще и заядлый собиратель восточных редкостей, в первую очередь среднеазиатских, как вы уже успели заметить. Благодаря особым с ним отношениям – а он понимает, что надавив на нас потеряет уникальный канал редкостей для своей коллекции – мы чувствуем себя спокойно и вольготно тут, никто посторонний в сад не заходит. Более того, герр Хаупт лично знаком с каждым нашим клиентом, и ценит этот редчайший дар общения с себе подобными, каковыми он почитает прочих посетителей лавки, пренебрежительно относясь к остальным представителям рода человеческого.

Он же держит в узде и тех, кто считает по недомыслию нас своими конкурентами, то есть, местных антикваров, и делает это именно потому, что такого круга общения там не найти, все основные собиратели тут, у нас. Да и возможностей у прочих антикваров, как вы понимаете, сеньор Конти, подобных и в помине нет, вот мы и выигрываем в глазах посетителей лавки и герра Хаупта в том числе».

Мистер Пик закончил приготовления, стол был накрыт, и мы принялись за трапезу. Покончив с ужином и откинувшись в своих плетеных креслах под сенью виноградных лоз, мы предались наслаждению, вкушая кофе, сваренный в турке мистером Пиком, пригубливая коньяк и вдыхая ароматный дым сигареты. После недолгого молчания, пройдя первый и самый скорый из этапов переваривания пищи, когда послевкусие постепенно покидает вас и начинается собственно процесс усвоения пищи чисто физиологического свойства, дядюшка Лик продолжил давать мне свои наставления.

– Знаете, сеньор Конти, – медленно продолжил разговор хозяин лавки, – Есть несколько моментов, на которые я хотел бы обратить ваше внимание прежде всего. Два из них я уже вам поведал – мы ни в коем случае не вмешиваемся в дела наших подопечных и прочих людей, а только оказываем им поддержку, и никак не выказываем своей заинтересованности, кроме той, что может быть присуща волонтерам, добровольно делающим свое дело.

И вот что еще: вспомните, я говорил вам о том, что в какой-то момент мы пришли к выводу – не стоит мешать людям исповедовать идею о заговоре неких демонических сил, объединившихся для уничтожения рода человеческого. Так вот, в том наборе усовершенствований, которыми в эти самые мгновения оснащают вас дистанционно, есть одна очень занимательная функция – запрет на культивацию идеи, противоположной той, о которой я теперь вам напомнил.

То есть, надо себе четко представлять, что коль скоро может существовать теория темных сил, с такой же вероятностью кого-то из нас может обуять ее зеркальная форма – болезнь представителя некоей «светлой братии», или идея о существовании ангелов, спускающихся на землю по мановению указующего перста, дабы одарить святого человека чем-то особенным. Каждый из тех, кто рассказывает другим подобные сказки, представляет благодеяние по-своему, но суть всенепременно носит материальный характер. Кому-то ближе идея денежного вознаграждения, кто-то представляет себе этот «дар небес» в виде получения должности с каким-то невообразимым окладом, и в этом случае он почтет себя облагодетельствованным по собственным заслугам, мол, значит я был достоин этого – так он подумает.

Пойдите в церковь, любую, но только после того, как вас полностью оснастят, и вы в состоянии будете слышать мысли. Уверяю, выдержите вы не больше нескольких минут, потому что ни одной мольбы о помощи другим вы не услышите. Разве только от тех, кто просит избавления от страданий для тяжело больного близкого родственника, но и в этом случае просьба почти всегда во многом предполагает и собственное избавление от чьих-то страданий, и возможность пожить для себя, что называется. Не хочу огульно оговаривать всех, среди этих людей есть искренно молящиеся за других, не выпячивая себя, и им, кстати говоря, тоже оказывается помощь, но это дело другой службы, у которой забот несравнимо меньше наших, да и дело не требует столь многих усилий.

Что касается наших подопечных, то среди них практически нет людей воцерковленных, но именно они и есть те самые праведники, кто определит лицо будущего этой планеты, сколько бы этапов эксперимента для этого не пришлось провести. Полагаю, теперь вы вспомните мой первый рассказ о батюшке, и подумаете про себя о несоответствии моих сегодняшних и прежних слов. Нет, уверяю вас, я все помню, да и батюшка всего лишь волею судеб оказался служителем церкви, и будь он обычным мирянином, поверьте, служил бы так же истово своей идее, как и в том своем статусе.

Мало того, будет еще одна история, и вы ее услышите чуть позже, где тоже будет фигурировать церковь в качестве главной площадки, на которой происходило действие, это так. Но и в том случае человек ничуть не станет лучше или хуже от того, состоится ли действо в помещении храма или в закусочной.

Вообще, надо сказать, что создание церкви – существенный отличительный признак нынешнего цивилизационного этапа. И не просто церкви, а создание концепции единобожия, подкинутого вовремя человечеству, дабы избавить его от иллюзии, что множество богов означает множество возможностей проявления своих страстей, к примеру, подверженность необоримому желанию участия в вакханалиях. Но и тут человек провел границы, создав культ нескольких пророков, и поделив таким вот образом зоны влияния в борьбе за материальное благоденствие. Однако вместе с тем было сделано главное – наряду с идеей единобожия человечеству был дан свод правил, четкое следование которым требовалось от каждого приверженца культа того или иного пророка. Специальные люди стали следить за этим, наказывать за отступление от требований, даже не требований, а своих трактовок этих требований, и постепенно они сделались главными людьми на этой планете.

Я знаю достаточное количество таких, кто отрекшись от церкви, стал ученым или представляется сам себе таковым. Среди них есть вполне себе многочисленная категория людей, кто предельно цинично оценивает все происходящее исключительно с точки зрения изучения вопроса, что же двигало человеком или группой людей в каждом конкретном случае – условные или безусловные рефлексы.

Хорошо одетые с прекрасными как им кажется манерами, великолепно эрудированные, они завсегдатаи в мозгах своей паствы, куда внедряют идеи равные тем, от которых отреклись, то есть, собственный свод правил, главное из которых – не верить тем, кто остался в том лагере. У них свои пророки, о которых они рассуждают с немалой степенью фамильярности, почитая себя равными тем, кого представляют своими кумирами, но тщательно скрывая тот факт, что почти все их кумиры в процессе углубления в познание законов Вселенной, приходили к выводу о невозможности самопроизвольного установления того порядка, который теперь в ней присутствует.

Так вот, чтобы не быть слишком уж многословным, каждый из наших подопечных стоит миллионов прочих людей, поделенных на политические, экономические партии и сообщества, религиозные конфессии и прочие конгломерации. Ни у одного из этих великих людей нет потребности объединяться с кем-либо по каким-либо иным причинам, кроме одной идеи, простейшей из возможных – жить добром. Это – громадная задача, и смысл этого всеобъемлющего слова наши подопечные совершенно точно знают. Но если вы полагаете, что они такими категориями мыслят, то серьезно ошибаетесь. Они просто ежедневно, ежеминутно негромко и усердно делают то, к чему предназначены, и уверенность в том, что это и есть дело их жизни не дадено откуда-то сверху или пришло письмом по почте, нет. Это что-то необъяснимое, какая-то внутренняя несформулированная потребность, но спроси их, почему они делаю то, что делают, ответа не будет. Или будет, но такой – мол, не знаю, как-то так решил, вот и ковыряюсь потихоньку.

На этом, пожалуй, и закончим на сегодня. Завтра у вас тяжелый день с самого раннего утра – институт, затем начало практического курса и первое путешествие, как я уже говорил, в середину восьмидесятых прошлого столетия.

Мы еще немного посидели у хауза, а затем поднялись на второй этаж дома, где меня отправили в приготовленную заранее спальню, уже знакомую мне. «Теперь это ваша комната, сеньор Конти, располагайтесь и устраивайте здесь все так, как вам по душе – напутствовал меня прощаясь мистер Пик. – Утром увидимся». Дядюшка Лик, пожелав всем спокойной ночи, ушел в свою комнату, мистер Пик направился к лестнице, ведущей на первый этаж, и я остался один. Ставни на окнах и двери, ведущей на веранду, были открыты, так что я еще некоторое время провел там, любуясь открывавшейся великолепной перспективой.

В прошлое

Пробуждение было ранним, с веранды тянуло легким ветерком, небо было ясное, солнце только начало появляться из-за горизонта, так что пока в воздухе царила некоторая прохлада. Быстро умывшись, я спустился вниз по лестнице, миновал лавку и вскоре встретился с дядюшкой Ликом и мистером Пиком, сидевшими за накрытым столом в ожидании меня.

«Доброе утро, сеньор Конти – приветствовали они меня в один голос. – Как вам спалось сегодня?» Я ответил, что спал как младенец, и ни одного сна мне не было явлено, мы посмеялись и приступили к завтраку, после которого я отправился прямиком в институт. Там я написал заявление, объяснил удивленному декану, что намерен заняться в жизни совершенно другим делом, никак не технического, а скорее гуманитарного свойства, через час забрал документы, и уже к полудню был в саду, сгорая от нетерпения.

Только тут, сидя в плетеном кресле в ожидании первого в своей жизни подобного путешествия во времени, и вспоминая сегодняшнее утро, я вдруг с удивлением осознал, насколько легко мне удавалось убеждать в своих словах каждого, с кем я еще не так давно общался в институте – что декана, стекловидного бесчувственного типа, что его секретаршу, всегда казавшуюся мне надменной теткой, полной комплексов, а сегодня с каким-то повышенным вниманием слушавшую меня, словно я был диктором на телевидении, а она моей почитательницей. Вспомнив вчерашние слова дядюшки Лика о политических навыках убеждения, которыми буду оснащен в числе прочих, я рассмеялся про себя, наполняемый радостью от этих новых и замечательных ощущений.

Через полчаса, когда я уже успел выкурить сигарету и осушить пару бокалов лимонада, к столу подошли дядюшка Лик с мистером Пиком. «Пора» – сказал дядюшка Лик, и мы направились в сторону лавки, пересекли ее, открыли ключом дверь слева от лестницы и попали в помещение гардеробной. Тут дядюшка Лик показал мне, каким способом открывается потайная комната с дверью, ведущей на задний двор, я самостоятельно проделал эту нехитрую операцию, блок стенного шкафа выдвинулся, и как только мы вошли в эту заветную комнату, дядюшка Лик, остановившись посреди нее, обратился ко мне.

«Дверь из этой комнаты ведет не только на задний двор, но и туда, куда вам понадобится, в любую точку планеты – сказал дядюшка Лик. – Для того, чтобы переместиться во времени и пространстве, а именно это мы сегодня с вами и сделаем, не обязательны никакие приспособления. По вашему желанию мы окажемся там, куда вам будет угодно отправиться на сей раз, и тогда, когда пожелаем, но только при одном условии – створка шкафа должна быть закрыта, в противном случае мы сможем выйти только на задний двор». Дядюшка Лик показал мне, как закрывается створка шкафа изнутри комнаты, я это сделал, но оказалось, что еще не все приготовления были сделаны.

«Надо помнить одно важное и весьма простое правило, – продолжил дядюшка Лик, рассмеявшись при этих словах. – Каждому десятилетию свойственна своя привычная форма одежды. Например, в середине восьмидесятых в Ташкенте, куда мы сегодня отправляемся, не было той марки джинсов, что одеты на вас, сеньор Конти, и не было маек с таким рисунком и способом его нанесения. То есть, попав туда, вы будете выглядеть словно пришелец или иностранец, что гораздо хуже, поскольку в те годы иностранцев там видели только члены правительства или сотрудники всяческих тайных комитетов, но никак не простые граждане – их за подобные контакты могли легко посадить за решетку. Мы не должны привлекать к себе внимания ради интересов нашего дела, вот почему в этой комнате находится особенный гардероб, где есть все вещи, свойственные тем или иным эпохам. Обозначены они соответствующими табличками и фотографиями людей того времени, а правилами поведения на все случаи вы уже, если можно так выразиться, оснащены. Так что, переодевайтесь в соответствующую времени и месту одежду, и мы отправимся в путь».

Я нашел отсек потайного гардероба с нужной табличкой, после недолгого осмотра надел светлую с каким-то выцветшим рисунком рубашку, брюки из темного и достаточно плотного материала, светлые кожаные туфли с этикеткой Salamander внутри, а на голову мне рекомендовано было водрузить черную четырехугольную шапочку плотного материала, натянутого на картонное основание с белым необычным рисунком. Я, к своему удивлению, знал не только, что называется этот головной убор тюбетейкой, а и то, как его называют в разных частях той страны, куда мы отправляемся, но пока я еще не привык к подобным переодеваниям, потому внутренне проговаривал детали одежды.

Вернувшись в комнату, я обнаружил в ней дядюшку Лика, на котором был надет светлый мешковатый костюм, рубашка-косоворотка, ноги были обуты в коричневые сандалии, а голову венчала светлая в дырочках шляпа с небольшими полями, чем-то похожая на дуршлаг. Мы изрядно повеселились, глядя друг на друга, а потом дядюшка Лик вновь принял серьезный вид и продолжил наставления.

«Итак, вот последние инструкции перед тем, как мы переместимся, – сказал дядюшка Лик. – В продолжение уже сказанного до акта переодевания, добавлю для полного понимания, как все происходит. Когда створка гардероба закрыта, мы просто определяем внутри себя то место и то время, куда необходимо отправиться, а затем открываем дверь на задний двор, но оказываемся не там, а в желаемом месте. То есть, эта комнатка и выступает в роли пресловутой машины времени. Устроено, или запрограммировано, если угодно, все таким образом, что мы появляемся в малозаметном для посторонних глаз месте, а затем передвигаемся к месту назначения. Правда, в тех местах, где мы появляемся регулярно, есть места привычные, где нас все знают, но программа в каждом случае перемещения сама решает, стоит ли нам появляться там или где-то в другой точке».

Дядюшка Лик поведал мне еще несколько подробностей, касающихся обстоятельств нашего появления в том или ином месте, показал, где хранятся паспорта разных стран, выписанные на наши имена, и попросил запомнить первый адрес из тех сотен, что мне придется выучить. Это был адрес того места, где мы якобы живем, на случай, если нас об этом спросят, и именно этот адрес был указан в паспорте гражданина СССР с красной обложкой и белыми страницами внутри, на одной из которых стоял серый штамп и черными чернилами был выведен адрес. Назывался этот штамп «прописка», и без него жить в той стране того времени было просто нельзя, как, впрочем, и до сих пор почти во всех тех странах, которые образовались на ее руинах каких-то семь лет спустя.

Кроме того, в отдельном блоке шкафа располагались стопки денежных купюр всех стран мира и металлические монеты разного достоинства в количестве, не поддающемся исчислению, но это, хоть и была реальная валюта тех стран, куда нам предстояло отправиться в тот или иной момент, но вовсе не она одна была в то время главным предметом вожделения для жителей некоторых из этих стран, как, например, той, куда мы отправлялись на сей раз. Поэтому, кроме набора разноцветных купюр, которых мы взяли немало, дядюшка Лик прихватил с собой несколько пачек сигарет в красно-белых упаковках и пару блоков жевательной резинки, положив их в выцветшую холщовую сумку и объяснив, что там, куда мы отправляемся, и в то время, которое нами выбрано, именно эти вещи являются отличным оборотным капиталом.

Мне выпала задача дать команду, что я и сделал, сказав про себя: «Ташкент, 1985 год», затем дядюшка Лик открыл дверь, и мы оказались в незнакомом для меня месте. Это был подъезд какого-то дома со специфическим запахом сырости и серо-зелеными стенами. Дверь в квартиру напротив была открыта, из глубины комнат доносился шум человеческих голосов и запах перекаленного масла, а вниз и вверх вели лестничные пролеты. Вниз – всего пять ступенек, из чего следовало, что мы вышли из квартиры на первом этаже. Да и на деревянных дверях той квартиры, из которой мы вышли, красовалась цифра «1».

Дядюшка Лик наблюдал за мной, не скрывая улыбки, и всячески стараясь не испортить моего удивления по поводу того места, куда мы попали. «В той квартире, что напротив, – сказал дядюшка Лик, усмехнувшись от удовольствия, – Живет сосед, у которого есть жена и трое детей. Он весьма скандальный тип, но с соседями отношения старается не портить. Мы уже давно живем рядом, причем, сосед появился позже меня, и это дополнительный козырь в моих руках, поскольку получается, что я тут старожил, а он новенький. Главное в общении с ним не делать секретов, потому я и сказал ему, что живу у брата, мы с ним якобы строим дом, а сюда приезжаю за нужными вещами. Он же не знает, что всего через год тут начнется чёрт-те что после того, как глава их государства произнесет речь, которую назовут исторической. А еще через шесть лет страна и вовсе развалится. Ну, это я вам расскажу на досуге».

Обогнув соседний дом, мы вышли на достаточно широкую улицу, пересекли ее, не соблюдая никаких правил дорожного движения, что делали, к слову говоря, еще несколько человек одновременно с нами, спустились по тротуару вниз метров на сто, и оказались у трамвайного кольца. На рельсах стояли три состава по два сцепленных между собой вагона одинаковой красно-желтой расцветки, отличавшиеся только номерами маршрутов.

«Наш – седьмой номер» – сказал дядюшка Лик, мы поднялись в первый вагон, мой спутник опустил в щель какого-то странного небольшого металлического агрегата, укрепленного на стенке вагона, трехкопеечную монету, дернул на себя черный пластиковый рычажок и из другого отверстия выполз билет с бледно-красным орнаментом. Потом дядюшка Лик повторил операцию, отдал мне другой выползший из отверстия билет, мы расположились на двухместном дермантиновом пружинном сиденье и через несколько минут трамвай, звякнув и закрыв двери, отправился в путь.

Ехали мы довольно долго, останавливаясь и принимая «на борт» все новых пассажиров, которые покупали билеты и рассаживались на свободные места. Иногда вагоновожатый делал в микрофон объявления и из динамиков, спрятанных за панелью обшивки, по салону разносился надтреснутый голос: «Остановка Соцгород, кто спрашивал, выходить тут». Время от времени голова вагоновожатого появлялась в проеме двери его кабины, и он обращался напрямую к тем, кто при входе просил у него помощи.

Все было настолько необычно, что мне некоторое время пришлось привыкать к окружающей обстановке, к однотипно одетым и столь же однотипно реагирующим на все людям. Я четко следовал инструкциям дядюшки Лика, потому старательно делал безразличный вид, не крутил головой и не задавал вопросов. К середине нашего пути я почти совсем освоился, и стал разглядывать пейзажи за окном.

Первые несколько остановок случились в каких-то не очень привлекательных местах, лишь однажды слева открылся вид на какой-то парк с широкой лестницей, поднимавшейся вверх по склону. Вскоре по правой стороне я увидел стадион с бегающими по полю футболистами и низкими трибунами на дальней кромке. Слева потянулся довольно длинный парк за решеткой, в глубине которого из-за деревьев проглядывало мощное здание темного кирпича в несколько этажей.

Дорога стала заметно шире, количество транспорта на ней тоже, появились широкие проспекты, уходящие вправо и влево от нашего пути, архитектура изменилась, все чаще стали появляться здания в имперском стиле, а однажды на перекрестке я увидел огромный рекламный щит, на котором красовался портрет лысоватого человека с протянутой вперед рукой, сопровождаемый каким-то лозунгом, смысл которого я понять не мог. На нем было написано алыми буквами сначала слово «Навстречу», а затем римскими цифрами XXVII и еще два слова – «Съезду» и «КПСС».

Еще через пятнадцать минут вагоновожатый объявил остановку «Голубые купола», мы вышли из трамвая на пересечении двух просторных проспектов, и из-за деревьев по правую руку я действительно увидел купола, облицованные голубой плиткой, которые венчали невысокое здание, расположенное в центре длинного и широкого зеленого сквера. Мы пересекли трамвайные пути и проезжую часть дороги, и углубились в арку огромного длинного здания, во дворе которого было зелено, тихо и относительно прохладно.

Позже я узнал, что мы попали в один из самых приятных уголков города, где общую картину портили несколько двух– и четырехэтажных домов, и только длинное одноэтажное здание, разделенное на блоки, в каждом из которых проживала семья, гармонировало с окружающей действительностью. К нему мы и направились, дядюшка Лик нажал кнопку звонка, расположенную справа от калитки одного из центральных блоков здания, и через некоторое время мы уже сидели на кухне и разговаривали с гостеприимным хозяином, оказавшимся одним из главных букинистов города.

Дядюшка Лик представил меня в качестве своего наследника и продолжателя дел, просил не отказывать мне, коль скоро теперь я буду приезжать сюда без него, на что мы получили искренние заверения, что меня тут ждут в любое время и с большой радостью. Затем мой спутник преподнес хозяину несколько пачек припасенных сигарет и блок жевательной резинки, сообщив, что к нему якобы приехали знакомые из-за границы, привезли подарки, и он рад поделиться ими с таким замечательным человеком, своим прекрасным поставщиком и коллегой по увлечению собирательством книг.

Хозяин горячо поблагодарил дядюшку Лика, распечатал пачку сигарет, закурил одну, с неподдельным удовольствием затянулся и зачем-то сообщил нам, что отдаст блок жвачки своему сыну. Что вскоре и сделал – через несколько минут хлопнула входная дверь и в комнату вошел симпатичный юноша лет семнадцати, вежливо поздоровался с нами, поблагодарив за такой хороший подарок. Теперь я знал всех, с кем мне придется иметь дело в будущем, пожелай кто-то из клиентов лавки приобрести какую-нибудь из редких книг, когда-либо выпущенных в этом регионе, и пора уже было приступать к делу.

Услышав просьбу, с которой мы к нему заявились, хозяин вышел в соседнюю комнату, а затем принес книгу в твердом коричневом переплете с бежевым корешком, на обложке которой была изображена какая-то красочная сценка со странными персонажами, видимо соответствующая одной из глав, но, к слову, рисунок был красивым. Передавая книгу дядюшке Лику, хозяин, надо сказать, не скрывал своего удивления и заметил, что эту книжицу мы могли купить в любом профильном магазине, на что дядюшка Лик со смехом ответил, мол, это был просто предлог, чтобы зайти в гости, а заодно и представить своего спутника, и указал жестом на меня.

Мы еще немного посидели за столом, хозяин угостил нас чаем, потом дядюшка Лик протянул ему зеленую купюру с цифрой «3», забрал книгу, любовно завернутую хозяином в газетный лист, мы поблагодарили за угощение и вышли на улицу. Дело было сделано, условие герра Хаупта выполнено, и теперь нам предстояло довольно далекое путешествие для выполнения миссии, ради которой мы сюда, собственно, и прибыли.

«Можно было и не заходить к нашему букинисту – сказал дядюшка Лик, как только мы покинули гостеприимный дом. – Книжка издана только в прошлом году, если считать от того, в котором мы находимся теперь, и мы могли бы купить ее в соответствующем магазине, не переплачивая вдвое, как верно заметил наш приятель-букинист, но важен был факт знакомства. Да и вам, сеньор Конти, просто необходимо увидеть разницу между временем середины восьмидесятых и тем, в которое мы теперь отправимся, ненадолго вернувшись домой, чтобы переодеться. Это, кстати, одна из моих обязанностей – отправляться первое время с вами в разные места планеты и эпохи до тех пор, пока вы не привыкните, перестанете удивляться и освоите все необходимые правила поведения. А кроме всего прочего, наш букинист, у которого мы теперь были, через годы будет встречать вас как старого знакомого, лично рекомендованного ему друзьями. Мелочи, подобные этой, важны чрезвычайно».

«Ну и самый главный момент – продолжил дядюшка Лик, – И это то условие, с которым не считаться нельзя ни в коем случае, в особенности при нашей работе, когда несколько стирается понятие времени. Мы знакомы с нашим букинистом уже без малого тридцать лет. В год нашего знакомства мне уже было под сорок, а ему еще и двадцати не было, он только-только начинал помогать своему отцу, великому знатоку литературы и прекрасному человеку. К сожалению, тот вскоре покинул эту действительность, но успел познакомить меня со своим сыном. Так вот, ваше появление, сеньор Конти, в его доме в тот год, из которого мы прибыли, появись вдруг такая необходимость, будет воспринято вполне нормально, в отличие от моего. Ведь мне к тому времени уже должно быть под сто лет».

После этих слов дядюшка Лик предложил отправиться поесть в одно замечательное, как он выразился, место. «В каждой стране – говорил он, – Кроме всего прочего, необходимо знакомиться с блюдами местной кухни, о которых вы теперь все знаете, так же, впрочем, как и язык каждой из них. Но вкус, вот что крайне необходимо почувствовать, кроме теоретических знаний и рецептов приготовления». «А я все это знаю?» – спросил я, но дядюшка Лик не удостоил меня ответом, одарив лишь ироничным взглядом.

Тем временем мы подошли к трамвайной остановке и вскоре подъехал состав под номером «10». «Он нам как раз и нужен» – сказал дядюшка Лик, мы поднялись в вагон, купили два билета в знакомом уже мне устройстве, и дядюшка Лик предложил мне сесть на одно из двухместных сидений, по соседству с седобородым стариком в полосатом ватном халате и тюбетейке, похожей на мою, только она была завернута в прозрачный целлофановый пакет. Я присел рядом, вежливо поздоровался с соседом, он ответил, завязалась беседа, и тут же я услышал себя со стороны, говорящего на чистейшем узбекском языке ташкентского диалекта. Причем, я точно знал, что с такой же легкостью смогу поговорить и с маргиланцем, и с бухарцем, используя в этом случае сразу два языка, и с хивинцем, да с кем угодно.

Мне стало чрезвычайно легко и комфортно, я увлекся разговором, но через три остановки дядюшка Лик сделал мне знак рукой. Я попрощался со своим случайным собеседником, приложив левую руку к животу по местному обычаю, мы вышли из трамвая, который повернул в район частных одноэтажных домов, оставив нас у калитки, ведущей во двор одного из них, который и оказался тем самым замечательным местом.

На первый взгляд двор выглядел не очень привлекательно. Глиняный забор ограничивал территорию, в глубине которой находился такой же глиняный дом, невысокий и покрытый шифером, с небольшими окнами в старых деревянных рамах, окрашенных в грязно-голубой цвет и дощатой дверью той же цветовой гаммы со щелями в палец толщиной. Во дворе дома, под длинным навесом располагался тандыр, рядом стоял мангал, а еще чуть подальше рядком стояли три казана, накрытых крышками. По всему двору были расставлены небольшие квадратные столики, покрытые дешевыми полиэтиленовыми клетчатыми скатертями, и посреди каждого возвышалась небольшая бутылочка с уксусом и стручком красного перца на донышке, а рядом стояли солонка, перечница и открытая плошка с какой-то красной тщательно перетертой массой.

Я полностью доверился вкусу дядюшки Лика, мы отведали местных яств, осушили два чайника чая, расплатились и покинули это неказистое на первый взгляд, но и вправду замечательно вкусное место. Он заказал лагман с «ручной» лапшой – жидкое блюдо с мелкими кусочками мяса и кучей приправ поверх лапши, сказав, что умеет его готовить, но уж слишком это трудоемко, да и мастерству такому учиться нужно долго. «Я тоже умею его готовить» – подумалось, и точно, рецепт всплыл в моем сознании самопроизвольно, только при одном упоминании названия блюда, однако всего лишь бегло просмотрев его в уме, я полностью согласился с моим спутником в том, что одного знания мало.

Теперь перед нами стояла задача вернуться назад, и мне было очень интересно, каким же образом у нас получится ее решить. Все оказалось чрезвычайно просто, хотя вначале, после слов дядюшки Лика о том, что нам нужно лишь закрытое помещение и отсутствие свидетелей, я так не думал. Увидев сомнение в моих глазах, дядюшка Лик посоветовал мне заглянуть в адрес прописки, обозначенный в моем паспорте, сказал, что мы отправимся туда, он познакомит меня с соседями, и там же мы и совершим путешествие домой.

Предложение прогуляться я принял с удовольствием. Погода стояла прекрасная, к тому же дядюшка Лик пообещал, что дорога не займет у нас больше часа с учетом отклонений от прямого маршрута.

Немного попетляв вдоль трамвайных путей и глиняных заборов частных низеньких домов, мы вскоре вышли на просторную дорогу, пересекли ее и двинулись вверх по очень уютной зеленой улице. Вдоль тротуара, по которому мы шли, стояли дома старинной постройки, что придавало всему этому пространству столь милую умиротворенность.

Мы неспешно преодолели чуть больше километра вдоль трамвайных путей и уже через полчаса добрались до цели назначения. Перейдя широкую дорогу и оставив позади старое кафе, прятавшееся в зарослях деревьев, мы свернули в поросший зеленью район пятиэтажных домов и вошли в подъезд второго одного из них.

Только мы собрались войти в квартиру под номером «31», вставив ключ в замочную скважину, как дверь соседней слегка приоткрылась на длину цепочки, и в этой щели показалась низенькая фигура старушки, разглядывавшей нас полуслепыми глазами. Дядюшка Лик поздоровался с ней, представил меня как своего племянника, приехавшего на учебу, старушка изобразила на лице некоторое подобие улыбки. Видно было, что ей уже давно надоели все эти церемонии и только приобретенная с тех старых советских времен привычка контролировать все, что происходит вокруг, заставляла ее исполнять весь этот набор приличествующих моменту функций.

В квартире мы задержались совсем недолго, но мне удалось оглядеться. Это была маленькая однокомнатная квартирка с крохотной прихожкой, небольшой комнаткой, уставленной безо всякого вкуса старой обшарпанной мебелью, и довольно большим балконом с деревянным люком входа в подвал.

Минут через пять после того, как мы вошли, дядюшка Лик бесшумно открыл входную дверь, потом громко сказал вслух «ну, пойдем», обращаясь в пустоту подъезда, и сразу же ее захлопнул с изрядным шумом. Я с удивлением наблюдал за этими действиями, не понимая их смысла, но тут дядюшка Лик повернул ко мне улыбающееся лицо и я впервые услышал в своей голове его голос, хотя внешне никакой артикуляции не наблюдалось: «Соседка подумает, что мы ушли, но добежать до глазка не успеет. А мы и вправду ушли, только совсем в другую сторону». После этих слов мы не включая света притворили изнутри дверь в ванную комнату, дядюшка Лик сделал приглашающий знак рукой в мою сторону, я произнес «домой», потом открыл дверь, и мы оказались в нашей потайной комнате.

Юрта

Мистер Пик встретил нас парой чашек только что сваренного кофе, будто точно знал о времени нашего возвращения. «По ереванской традиции, кофе необходимо выпить для крепкого сна» – сказал мистер Пик и улыбнулся. Мы расположились в плетеных креслах у стола, закурили, и под виноградной аркой на некоторое время воцарилась тишина. Каждый был погружен в свои мысли, мы потягивали коньяк с кофе и иногда делали по глотку воды из невысоких стаканов.

Ничем особенным этот вечер не выделялся среди многих прочих, проведенных здесь впоследствии, но почему-то именно он запомнился мне как-то особенно. Все мои мысли были в том месте, откуда мы только что вернулись, я вспоминал тамошние запахи, дома, людей, а когда это занятие мне наскучило, я принялся разглядывать мистера Пика. Занятный он был тип, и давно пора дать тут его портрет.

Они с дядюшкой Ликом как-то по-особенному гармонировали, хотя ничего общего их внешне не связывало. Мистер Пик был довольно высок, немногим выше среднего роста, сухопар и прям. Носил он широкого покроя брюки и почти все пары его гардероба были в одинаковую тонкую мелкую клетку. Рубашкам предпочитал просторные светлые майки без всякого рисунка, а на ногах были надеты неизменные черные калоши с темно-розовыми тряпичными внутренностями. Был мистер Пик строен, по-мужски красив и картину довершала крупная голова с абсолютно правильными чертами лица, носом с горбинкой, карими глазами и слегка тяжеловатым подбородком. Губы выдавали в нем человека мягкого и вместе с тем решительного, что подтверждалось прямым и твердым взглядом из-под густых черных бровей. Черные же, но с проседью коротко стриженные волосы мистер Пик никогда ничем не покрывал, а лицо гладко брил, не допуская даже однодневной щетины. И если дядюшка Лик производил впечатление капитана корабля, надежного, уверенного в себе и широко образованного, то мистер Пик был идеалом его первого помощника, обеспечивающего надежный тыл и абсолютный порядок.

Наконец дядюшка Лик прервал молчание: «Знаете ли, сеньор Конти, а давайте-ка я вам на сон грядущий расскажу историю того человека, к которому мы завтра с вами отправимся! Таких людей мало, истинных, какими они собственно и задумывались». Я с удовольствием согласился, и дядюшка Лик рассказал очередную удивительную историю, слушая которую, я с новой силой осознавал счастье, выпавшее мне, и важность той работы, что мне предстояло делать тут.

– Некогда, в тех краях, куда мы завтра с утра отправимся – начал дядюшка Лик, – плескалось огромное озеро, которое все называли морем. Было оно самым соленым в мире и питали его две великие реки, несущие сюда свои воды. И продолжалось бы так еще многие тысячелетия, не появись человек и не начни он от основания веков строить то, что сам и назвал цивилизацией. Господи, сколько же теоретических обоснований придумано, сколько концепций, оправдывающих все то, что творит этот ничтожный вид! И все это философствование, все эти системы, страты, измышления не стоят ничего. Человек погряз в самолюбовании с первого дня своего появления на свет. Оснащенный совершенным инструментом познания, он не нашел ничего лучшего, чем начать уничтожать себе подобных, а заодно и все вокруг, будто имеет на это какое-то право, будто он вправе решать, как правильно, а как нет.

Погрузитесь в анналы истории, и сделав это, вы поймете окончательно и бесповоротно, чем же славен род человеческий, и навсегда утвердитесь в этом понимании: только одним – умением производить из века в век очередных монстров, каждый из которых топил в крови больше людей, чем его предшественник. Именно их именами пестрят страницы учебников, они там встречаются много чаще имен великих гуманистов и настоящих ученых, и они же, их биографии, служат примером для последователей, тщательно изучающих все просчеты своих предшественников, стараясь не повторять их ошибок.

Дядюшка Лик не на шутку распалился, да так, что мне даже показалось будто он потерял ощущение времени и места. Мы с мистером Пиком переглянулись, дядюшка Лик заметил это и примирительно улыбнувшись, сказал, обращаясь ко мне: «Зря вы так подумали, сеньор Конти, я все контролирую, вот только тема для меня слишком больная. Она станет таковой и для вас, когда вы научитесь пользоваться тем бесценным архивом знаний, который у вас теперь есть. И, кстати, давно хотел вам сказать, еще по выходу их той харчевни – не надо ждать, когда будут кем-то вслух произнесены ключевые слова и система сработает, предложив вам продолжить изучение вопроса или отказаться, вы и сами в состоянии давать ей задания, без внешней помощи. Вам надо прямо сейчас научиться этому».

Дядюшка Лик объяснил мне простой алгоритм, я его испробовал и следующие минут сорок пребывал в неописуемом восторге, выдергивая из бесконечного хранилища знания обо всем, что только могло придти в голову. Я развлекался словно ребенок, который впервые получил набор разноцветных кубиков с рисунками на гранях – пытался складывать, разбрасывать и снова собирать воедино фрагменты уникальных знаний, и система послушно исполняла любой мой запрос, мгновенно реагируя на него, даже если я посылал эти запросы со скоростью пулеметной очереди. Для этого достаточно было всего лишь направить свою мысль к воображаемому источнику знаний, то есть обратиться непосредственно… ну, назовем это виртуальной библиотекой. Этот процесс, как, впрочем, и многие другие обретенные, очень сложно описывать словами, в особенности же то, что начинало происходить после отправки запроса. «Ужас – подумал я про себя в тот момент, когда вдоволь набаловавшись с новой «игрушкой», пытался для себя сформулировать алгоритм ее действия – что за идиотский сленг: запрос, информация, библиотека».

Наконец, я освоился, уразумев, что все устроено предельно просто, по тому же самому принципу, что и в электронных библиотеках. «Ну, это еще надо посмотреть, кто по чьему принципу устроен» – рассмеялся я, решив, что пока буду именно такими словами описывать работу этой системы.

Итак, в ответ на запрос ты просто получал виртуальную справку, где все ключевые слова были активны, и эта справка не была написана или представлена в каком-то ином виде, она просто появлялась и все тут – большего объяснить невозможно. Ты получал ее сразу и целиком, то есть, этот блок знаний моментально усваивался, и ты им мог пользоваться – всем массивом, каждой отдельной его частью или даже словом – до тех пор, пока она была нужна, а затем вся эта конструкция исчезала из головы, возвращаясь на положенное ей в библиотеке место и не оставляя никаких обрывочных фрагментов после себя.

Самое интересное начиналось, как только ты намеревался углубиться в тему, то есть, пройти по какому-то ключевому слову в справке. Вдруг явью становилось то, что принято называть «эффектом присутствия» – ты словно оказывался соучастником какого-то события, по собственному желанию. Мог оказаться свидетелем разговора в шатре или дворце любого, на выбор, правителя, мог стоять в толпе зевак и с ужасом наблюдать как разгорается костер под ногами у очередного еретика, которых во времена оные сжигали сотнями и тысячами, а мог попасть на закрытую вечеринку какой-нибудь рок-звезды или театральной примы, вслушиваясь в разговоры знаменитостей разных времен и стран. Мало того, вполне в моих силах было уйти в тайную гардеробную, да перенестись куда заблагорассудится, но я прекрасно осознавал – не для развлечений предназначены были все те возможности, которыми я теперь обладал. И это понимание не было вызвано какими-то внешними ограничениями, нет, я мог делать все, что угодно, вот только сам про себя знал что-то такое, что не позволило бы мне переступить внутренний непререкаемый закон, мною самим же и установленный. Задумавшись об этом, я вдруг ясно осознал, что это убеждение родилось во мне, именно во мне, внутри меня, а не было частью той программы, которой меня оснастили. Это я, сеньор Конти – опять назвал я сам себя этим именем, уже нисколько не удивившись – знаю наверняка, какой мрак поглотит меня, стоит только переступить пределы допустимого, и эта убежденность пришла ко мне вместе с тем великим знанием, что я получил.

Я мог ясно видеть живые картинки из жизни миллиардов людей разных эпох и стран, пробегавшие перед моим мысленным взором в считанные секунды, и вырвав одну из них четко проследить путь во мрак. Вот первый робкий заступ в тень, волнительный и такой возбуждающий, долгое его обсуждение с друзьями, восхищающимися твоей смелостью, и делающими затем свои собственные попытки, стараясь не ударить в грязь лицом. Чем дальше заступ в тень, тем меньше обсуждений, смеха и завораживающих подробностей, и вот настал момент, когда порог преодолен окончательно, и весь человек полностью погружен в темноту, откуда обратного пути уже нет – тень не возвращает тех, кто погрузился в нее, не оставив свету даже сантиметра своей сущности.

Миллиарды и миллиарды людей стоят за невидимой прозрачной стеной, отделяющей реальность истинную от реальности выдуманной, понимая, что возвращение невозможно, и от безысходности пытаются сломать эту стену, или найти дверь, ведущую обратно, к свету. А позади них – бесконечные поля, усеянные разочарованными и прекратившими всякие попытки, понявшими, насколько тщетны их усилия. Ряды пополняются и пополняются несчастными, но только один из миллиона найдет заветную дверь. Труд, который он проделал, невообразимо тяжек – много раз его естество, словно загаженное за предыдущие десятилетия помещение, вычищалось и подвергалось генеральной уборке, но те мерзостные создания, что привыкли жить в нем, не сдавались. Снова и снова они наносили туда кучи мусора, оставляя после себя горы нечистот, и опять тот самый, один из миллиона, брался за уборку, пока наконец не отвадил гнусных прежних обитателей от обретенного им наконец дома. Смертельно уставший, стоял он, понурив голову, как вдруг к его ногам упал луч света, пробивающийся в щелку приоткрывшейся двери – той самой, которую он так долго и упорно искал.

За этими мыслями прошло довольно много времени. Дядюшка Лик с мистером Пиком терпеливо ждали моего возвращения в реальность, улыбались, пили чай и разговаривали о чем-то своем. Но я их не слышал все то время, что был поглощен изучением новых удивительных возможностей, и только по прошествии минут сорока или более того я снова оказался за столом в кампании этих замечательных людей, сделал глоток коньяку, закурил сигарету и посмотрел на своих друзей. Они улыбнулись мне в ответ, и мистер Пик заметил: «У вас вид, сеньор Конти, словно вы пробежали несколько километров». И действительно, даже не видя своего лица, я чувствовал, что оно все горит, глаза широко открыты и дыхание такое, какое бывает у стайера, только пересекшего финишную черту.

Наконец дядюшка Лик продолжил свой рассказ о соленом озере.

– Рассказ мой об одном из самых удивительных и настоящих людей, с которыми мне только пришлось сталкиваться в своей жизни, но о человечестве вам все-таки еще придется услышать много неласковых слов от меня – грустно улыбнулся дядюшка Лик. – Ведь не стань человек вмешиваться не в свое дело, знай о том, кто он, откуда и зачем он тут, не исчезло бы и море, испокон веку кормившее тех, кто поселился на его берегах. Так и наш герой – он родился и вырос тут, на берегу самого соленого озера в мире, знал все сто с лишним островов в нем, даже те, путь на которые позже был закрыт по приказу властителей тогдашней страны, проводивших там испытания очередного смертельного оружия. И если бы только эта беда! Необразованные и глупые князьки, возомнив себя равными Создателю, сделали что-то неизмеримо более кощунственное – они просто удушили озеро. Как человек не может жить без воздуха, так и озера, моря и океаны не могут жить без притока воды, и две великие реки, впадавшие в озеро с севера и юга, тысячелетиями гнали в него свои воды нескончаемым потоком. Но все ближе подходя к краю, за которым открывается пропасть небытия, человечество, словно понимая, что его дни сочтены, в яростной мстительности утаскивало за собой в бездну и все живое. Каналы, каналы, каналы – сотни рукавов выкопали люди для орошения полей по приказу ненасытных, обезумевших от алчности князьков…

Дядюшка Лик остановился, сделал изрядный глоток коньяку, глубоко затянулся зажженной сигаретой и на минуту замолчал, вновь взволнованный собственным рассказом. «Мне тяжело об этом говорить, я искренно не хочу верить в это безумие, но мой пафос, которого я совсем не стесняюсь, происходит от четкого понимания, насколько все трагично» – сказал он, помолчал несколько минут, и затем продолжил свой рассказ.

– Море уходило, оголяя громадные территории, служившие прежде домом для его многочисленных обитателей, но князьки продолжали повелевать, а их приспешники, спрятав за пояс в ожидании подходящего момента наточенные на всякий случай кинжалы, старательно выполняли волю этих бесноватых. И вот теперь берега, где прежде кипела жизнь и теснились мелкие поселки и небольшие городки, жившие рыбной ловлей, опустели и превратились в выжженную землю. Прошло всего лишь несколько лет и эти места покинули люди, оставив после себя ржавые скелеты шхун, к которым сегодня водят туристов, да заброшенные глинобитные мазанки без крыш, солому с которых давно унесли в соляную пустыню бушующие тут время от времени ветры.

Когда начался исход людей из здешних краев, только один человек твердо знал, что останется в родных для себя местах. Он уговаривал каждого, просил не уезжать, убеждал, что вместе они сумеют сделать все как надо, что возродят прежнюю жизнь тут, нужно только вернуть реку. Но уезжавшие слушали его понурив головы и опустив взгляд, а потом молча прощались и покидали навсегда могилы своих предков. Так он остался один, но с ним оставалась его мечта. Остались и жена с детьми, и все они тоже жили исполнением этой мечты, теперь уже общей для них.

С тех пор на бескрайних просторах соляной пустыни, некогда бывшей дном огромного соленого моря, стоит одинокая юрта, хозяин которой первое время делал тщетные попытки уговорить людей, живших по берегам одной из великих рек, перекрыть хотя бы некоторые из каналов, не забирать воды так много. По утрам он седлал свою лошаденку, брал из рук жены котомку с едой, и отправлялся в поселения, расположенные вдоль русла, а вскоре возвращался домой мрачнее тучи, садился пить чай под сенью нескольких невысоких деревцев, посаженных в дни рождения детей, и долго молча смотрел вдаль. У его ног лежал огромный алабай, любимец хозяина, и с такой же грустью смотрел туда, где прежде плескались волны и кипела жизнь.

Ни в одном из поселков, куда ездил каждую неделю хозяин юрты, с ним даже разговаривать не стали. Тамошние начальники не боялись ничего и никого, кроме тех, кто сидел в креслах повыше, потому на приехавшего с простой и жизненно важной просьбой смотрели как на блаженного. «Думай, о чем просишь!» – таков был традиционный ответ, и глаза местного царька, на всей территории которого вряд ли насчитывалось больше сотни мазанок, наливались кровью. Смотрел в эти глаза наш герой и видел там лишь ненависть, смешанную со смертельным страхом оказаться неугодным своему начальству и пополнить ряды тех, над кем он сегодня властвует. Вот уж воистину печальная участь, учитывая особенности менталитета людей в тех краях, привыкших к подчинению, не знающих другого закона, кроме слова начальника, какая бы глупость тем не была изречена.

Сложившееся многими сотнями лет положение дел однажды нарушилось. Испокон веку назначения и почести раздавались по богатству того, кому оные предназначались. Так было во всем мире в те времена и не было в этом порядке никакой справедливости, ни на копейку, но хоть была понятна система, ориентир для тех, кто мечтал вырваться из того рабства, что царило тут. Это был ясный путь, знакомый человеку со времени изгнания его прародителей, и теперь каждый понимал, что успех ждал по большей части тех, кто добывал его тяжелым трудом, талантом и расчетливостью, а не одним лишь умением угодить вдруг встретившемуся на твоем пути князьку, хотя этот случай и играл большую роль.

Взлетев до небес, нужно было уметь там как-то удержаться, что удавалось многим, но далеко не всем. И вот, когда вдруг проштрафившийся чем-то, потому разоренный и ставший неугодным богатей водворялся волею начальника туда, откуда с таким трудом когда-то вырвался, пощады от людей ему не было. Он не просто испытывал на себе презрение и терпел унижения от своих бывших вассалов, но день изо дня до его ушей и слуха его жены доносились слова соседей, будто намеренно громко сказанные, мол, падший фаворит не только неправедно отобрал у них заслуженные почести, но и не сумел ими воспользоваться так, как смогли бы это сделать они. Каждый из этих людей искренно так думал, и говорила в них зависть – нет, не к деньгам, былому богатству или прошлому успеху, нет. Это была зависть к бурной, полной на события жизни того, о ком они судачили, и ненависть к своей серой обыденности. А уж детям от соседских и вовсе не было никакой пощады – те, наслушавшись разговоров домашних, их просто третировали, били, роняли в пыль, издевательски приговаривая: «Попробуй этот ковер, он мягкий».

И вот когда рухнул прежний порядок, тот что пришел ему на смену наплодил несметное количество человеческих особей, не обладавших ни талантом, ни трудолюбием, ни расчетливостью, а только какой-то патологической угодливостью и подлостью. Самое страшное, что ничего другого они и делать не умели, а только подличать, угождать, предавать и давить неугодных начальнику. Только так они зарабатывали свое место под солнцем, продвигаясь по служебной лестнице исключительно благодаря лучшему, чем иные, умению делать все перечисленное. Потому и не щадил их никто, не было к ним ни грамма уважения ни от кого – ни от начальства, ни от подчиненных, и падали они, однажды оступившись, с тех вершин, куда забрались неправедным путем, устилая просторы страны словно перезрелые яблоки траву заброшенного яблоневого сада. Но упорству их не было предела, число их росло и росло, и карабкались они к вершинам власти сначала сотнями, потом тысячами и десятками тысяч, пока наконец не добились своего.

И вот однажды новая страна, что образовалась на месте прежней и уже полвека существовала по каким-то неестественным законам, установленным новыми начальниками, была наконец построена, правда, справедливости в ней было не больше, чем в зимнем лесу для одинокого, лишившегося родителей олененка. Некогда предки тех, кто влачил в ней ныне жалкое существование на подачки от очередных властителей, были очарованы красноречием и решительностью злобных романтиков, поверили в химеру об их чистых и благородных помыслах сделать мир краше. Романтики многого не договаривали, ведь необразованной толпе не надо ничего, ей нужно всего лишь указать на тех, кто мешает им жрать от пуза, пить сладко, испражняться где хочется, спать с кем хочется и брать, что хочется. И полилась кровь рекой, а когда были выгнаны и вырезаны все, кого посчитала виновными в своих несчастьях безумствующая толпа, перед ней вновь предстали романтики. Они ликовали, окруженные несметными полчищами голодных, алчных и бессердечных последователей, число которых росло с каждым днем, и не было на их лицах и тени сомнения.

Потом был подал знак, и орды смели с лица земли остатки тех, кто умел быть свободным, умел думать и сопоставлять слова с делом, тех, кто заведомо знал, что ждет каждого, кто поверит в призывы очередного обрядившегося в тогу властителя судеб мира. Напившись крови досыта, упыри несколько успокоились, и тут же были наказаны теми подлыми, услужливыми, еще более алчными чем они, а потому готовыми на все, неприметными серенькими персонажами, и число им было – легион. Правили эти новые властители безжалостно расправляясь с теми, кто нарушал их правила игры, и знали они все приемы, все увертки, все нужные слова и варианты выражений лиц на все случаи жизни, и обмануть их было совершенно невозможно.

От раза к разу перед мысленным взором хозяина юрты, пока он объезжал все поселки и городки вдоль течения великой реки, выслушивая отповедь какого-то очередного начальника, мелькала вся история гибели его страны, которую привычно и без всякого выражения называли великой, поскольку смысла этого слова никто уже давно не ведал и чувств уже оно никаких не вызывало. И даже когда страна та исчезла, а на ее месте образовалось полтора десятка новых из числа тех, народы которых еще недавно называли друг друга братскими, когда самое главное начальство стало вроде бы гораздо ближе к юрте, не только ничего не поменялось, страх в глазах местных начальников только усилился. Вновь и вновь возвращался хозяин домой, жена привычно накрывала ему стол, заваривала чай и старалась не задавать никаких вопросов, понимая, что очередная его поездка окончилась ничем.

В один из дней хозяин проснувшись утром умылся, позавтракал, закрепил на седле кетмень и котомку с хлебом, овощами, термосом и несколькими кусочками мяса, жаренными в сале. «Вечером вернусь» – сказал хозяин жене и детишкам, сгрудившимся у изгороди, внутри которой стояли несколько овец, и на лицах домашних явно читался страх перед неизвестностью. Ночью он сказал жене, что больше не поедет никого уговаривать, потому что просто некого, все боятся, никто ничего не решает, а море уходит все дальше, и он не намерен терять времени. «Буду сам рыть канал, другого варианта нет» – сказал он, отвернулся и уснул. А наутро лошадь с седоком медленным шагом направились в глубь соляной пустыни.

«Когда мы получили первые сведения о том, что хозяин юрты с семьей остались одни в тех краях, я отправился туда в первые же месяцы после того, как люди уехали. – сказал дядюшка Лик и поведал, с чего началась история их знакомства несколько десятилетий назад. – Но не сразу к нему, а в ближайший крупный город, куда перебрались почти все родственники, и словно невзначай познакомился с его братом. Разговорились, я пригласил его в чайхану, мы пообедали и тот рассказал мне историю своего брата, с которым к тому моменту он не виделся уже почти полгода. Как у них с продуктами – спрашиваю, и брат говорит, что несколько мешков риса и муки у них там оставалось, был небольшой огород и несколько овец, даже корова была. Я вскользь намекнул ему, что неплохо бы съездить к брату, отвезти продуктов, тот сказал, что так и собирался сделать, только через месяц, раньше никак. Я ему объяснил, что бываю тут часто в командировках, езжу изучать гибнущее море от одной научной организации, так что в следующий приезд смогу сам отвезти продукты его брату, и просил сообщить хозяину юрты о моем приезде, предупредить.

И вот через полгода, загрузив на борт грузовика мешки с рисом, мукой и макаронами, банки с говяжьей и бараньей тушенкой, несколько килограммов сухофруктов, приправы, сахар, соль, спички, дрова и небольшую цистерну с водой я отправился к хозяину юрты, познакомился с ним и его семьей. С тех пор хотя бы раз в год я там бываю, а завтра мы вместе туда отправимся, и на этот раз вы, сеньор Конти, примете участие в процедуре, которая и составляет суть нашей миссии. Старик совсем плох, судя по всему, и нам предстоит помочь ему в переходе. Тут вы и поймете значение слова «перешедшие», которое так взволновало вас не так давно».

Мы выкурили еще по одной сигарете, напились свежезаваренного вкуснейшего чая и отправились по своим комнатам. Я еще полчаса просидел на веранде, любуясь видом ущелья, а когда глаза начали слипаться, отправился в постель и крепко уснул.

Поднялся я еще затемно, сгорая от нетерпения познакомиться с чудесным подвижником, к которому мы должны были отправиться сегодня поутру, и вместе с тем несколько страшась предстоящего дня.

Переход

Брат хозяина юрты оказался невысоким дочерна загорелым человеком с жилистыми руками, скуластым лицом и острыми как иглы глазами. Когда дядюшка Лик представил меня, и мы обменялись рукопожатием, мою кисть сжала жесткая грубая заскорузлая ладонь, а взгляд был недоверчивым и жестким. Я выдержал этот напор, внутренне собрав в кулак всю волю и ни капли не шелохнувшись, что возымело свое действие – брат хозяина юрты отвел глаза, и атмосфера слегка разрядилась.

Мы сели в его старенький автомобиль военного образца с брезентовым верхом, и через несколько минут выгрузились у отделения милиции. Зайдя в помещение, стены которого от красно-коричневого пола и до середины были окрашены масляной грязно-голубого цвета краской, а выше побелены, мы нашли дверь с соответствующей табличкой, постучали и вошли вовнутрь. Навстречу нам из-за стола поднялся низкий с одутловатым лицом и внушительного размера животом мужчина в форме майора, поздоровался с каждым из нас за руку и пригласил садиться. Потом, ни слова не говоря, он достал два каких-то бланка и стал что-то в них писать. Закончив, он левой рукой вручил листок дядюшке Лику, а правую вновь протянул для рукопожатия. Они придвинулись вплотную друг к другу, улыбаясь и обмениваясь любезностями, и я заметил, как дядюшка Лик опустил в карман кителя майора светло-зеленую купюру.

В последующие пять минут майору был представлен я, мы перекинулись с ним несколькими словами, весь смысл которых сводился к тому же самому обмену любезностями, наконец попрощались и вышли на улицу. Теперь дядюшка Лик сел за руль, вынул две бумажки с синими печатями на каждой, одну протянул мне, а свою сложил вчетверо и сунул в какую-то небольшую книжечку.

Грузились мы на складе местного магазина, продавцом в котором работала жена брата хозяина юрты. Наша машина военного образца брала на борт полтонны груза плюс три пассажира, но у нас был еще и прицеп, так что мы загрузили туда десяток мешков разных круп, дрова, цистерну литров под двести, которую чуть позже наполнили водой, подъехав к валявшемуся неподалеку шлангу, накрыли все это брезентом, закрепили, потом много всяких мелочей положили позади второго ряда сидений в самом автомобиле, и отправились в путь.

Брат хозяина юрты поехал с нами, но за руль сел дядюшка Лик, завел машину, и через десять минут мы выехали из города. Брат, повернувшись ко мне, рассказал, зачем мы ездили в милицию: «Время такое, надо регистрироваться обязательно, иначе штрафы большие. Но не это главное – главное не терять времени на всякие разбирательства. Если нас остановят, увидят, что все документы в порядке, платить придется меньше – и заметив удивление в моих глазах, сказал со смешком, обращаясь к дядюшке Лику, – Совсем еще молодой он, не понимает, что платить приходится всегда, только сумма меняется если есть бумажка. Ладно, эта наука не сложная, только что я тебе всю ее преподал». Произнеся эти слова, он подмигнул мне, отвернулся и что-то спросил у дядюшки Лика, но я уже ничего не слышал, глядя на удивительные картины за бортом автомобиля.

Пески, солончак, такыр – почти совсем безжизненные ландшафты сопровождали наше путешествие к одинокой юрте, но была в этих пейзажах такая необыкновенная прелесть, что я на время даже забыл о причине, которая привела нас сюда, и не мог оторвать взгляда от поистине неземных видов. Дорога шла по бесконечному плато, иногда мы спускались с него, некоторое время двигаясь по бывшему дну моря, и я любовался отвесными скалами розового цвета с белыми и голубыми прожилками, а затем вновь поднимались на плато.

Порой мне казалось, что я видел вдали гладь моря, но раз за разом оказывалось, что это всего лишь мираж, и это удивительное зрелище поражало воображение, рождая внутри какой-то холодок ужаса.

Виды почти мертвой пустыни, покрытой песками и разбросанными тут и там зеленеющими кустами, среди которых иногда встречались группы густого красного цвета, только добавляли мрачности той картине, что рисовалась в моем воображении. Я представил себе мечущегося по пустыне одинокого путника, радующегося открывшейся картине близкой воды, устремившегося к ней и обманувшегося в своих надеждах. Вот он бредет понурый, из последних сил передвигая ноги, экономя каждый глоток воды и наслаждаясь прохладой наступившего вечера, а продрогнув от ночного холода пустыни, поутру вновь собирается в путь с надеждой в этот день уж точно добраться до оазиса. И вот снова над пустыней повисает марево, и снова видит он долгожданное море с раскидистыми кронами деревьев вдоль берега, и вновь это не больше, чем мираж. День за днем идет путник под испепеляющим солнцем, а ночью пытается спастись от пронизывающего холода, пока однажды в полдень не падает замертво, лишившись надежды обрести прохладу в тени оазиса.

Часа через два брат хозяина юрты попросил остановить машину, выскочил и ушел за ближайший пригорок справлять обычные человеческие надобности. «Скоро приедем, сеньор Конти – вывел меня из оцепенения дядюшка Лик, – и я вам должен кое-что сказать. Именно с сегодняшнего дня для вас начнется настоящая работа, но об этом мы поговорим после, когда вернемся домой. Теперь же вот что – мы едем проводить в последний путь хозяина юрты. Он не настолько стар, хоть и в приличном возрасте, но тяжелая работа подорвала его здоровье, и сегодня окончится земной отрезок пути этого великого человека». Я невольно обернулся и посмотрел на те запасы еды, воды и всех необходимых для поддержания нормальной жизни в пустыне вещей, что мы везли нашему подопечному, не понимая, к чему тогда это все. «Не удивляйтесь, – сказал дядюшка Лик, предупреждая мой вопрос. – Уже несколько месяцев дело отца продолжает его старший сын, но это долго не продлится. Пока отец жив, он не станет того расстраивать, укорачивая его дни на земле, но мысли сына давно заняты другим. Он не понимает, зачем должен жить тут, ему уже давно пора жениться, и после смерти отца он убедит свою мать поехать в город за невестой, и больше они сюда никогда не вернутся. Но пройдет еще несколько месяцев прежде чем это случится, так что запасы еды, воды и прочего помогут семье продержаться».

«А его брат знает?» – спросил я. «Нет, конечно! – ответил дядюшка Лик. – Как вы себе это представляете! Приезжают ниоткуда посторонние люди, хоть и старые знакомые, и сообщают о скорой смерти его брата. И если наш нежданный визит еще как-то можно объяснить, сославшись на обстоятельства, то с мыслью о том, что нам известно о скорой кончине брата и о том, что мы едем провожать того в последний путь, он точно не справится, и это может привести к печальным для нас последствиям. Что тогда делать прикажете, разве что рассказать ему о нашей миссии! Но тогда возвращение домой станет для нас чрезвычайно затруднительной задачей, а кроме того – и это самое главное – путь сюда будет нам навсегда заказан, чего ни в коем случае допустить нельзя. Он сам вызвался поехать с нами и это как нельзя кстати. Впрочем, в нашем деле все и всегда кстати, поскольку ход вещей предопределен, за рождением следует смерть, и только человеку кажется, что все происходящее между этими датами – неизвестные части формулы».

Вдалеке показалась фигура брата, и дядюшка Лик, увидев его, строго взглянул на меня и произнес: «Я хочу, чтобы вы поняли главную суть нашей миссии. Впрочем, вы ее уже наверняка знаете, но пока находитесь в плену новых волнительных ощущений, осваиваетесь с невероятными возможностями, открывшимися вам, не обращаете на нее должного внимания, хоть она и на лбу, что называется, написана, и можете иногда упускать эту мысль из поля своего зрения, но именно то, что я хочу вам сказать теперь, есть главный для нас закон. Слушайте внимательно! Мы не несем людям никакого света истины, мы не станем никого ничему учить, и никто из наших подопечных до тех пор, пока не придет его час, не узнает о том, кто мы, зачем мы, и даже помощь наша будет скрытна – объяснять ее необходимо каждый раз совершенно земными причинами. Но для тех, кто сам увидел луч света и сам идет по предначертанному ему пути, нет ничего важнее встречи с нами и теми, кто делает наше дело в других частях света – это и есть для каждого из них самое убедительное доказательство правильности выбора».

Тут к нам, с видом явного облегчения на лице, подошел брат хозяина юрты, сверкая золотозубой улыбкой, дядюшка Лик предложил ему сесть за руль, сам сел на пассажирское место, и мы продолжили свой путь.

Долгая дорога привела нас наконец к юрте на южном берегу моря, на то самое место, где некогда было устье мутной и полноводной великой реки. Теперь здесь была та же соляная пустыня и только маленький клочок земли возле юрты встречал забредшего сюда путника зеленью десятка деревьев. В загоне позади юрты стояло несколько овец, чуть поодаль лежали на земле два верблюда, а навстречу нам из-за юрты вдруг вышел огромный алабай, продемонстрировал всю свою мощь и стать, и не издав ни звука улегся неподалеку от входа в юрту. В глиняной печи горел огонь, в казане шкворчало мясо, а рядом закипал старый металлический чайник. Громко поздоровавшись, брат откинул полог, вошел в юрту, а через несколько мгновений вышел оттуда и на нем не было лица. «Брату совсем плохо» – сказал он, позвал нас за собой, и мы вошли в юрту.

Хозяин юрты лежал на кошме у дальней от входа части помещения. Увидев нас, он попытался привстать, но у него это плохо получилось, не хватило сил. Он попросил брата подложить ему за спину пару подушек, принял сидячее положение, протянул руку дядюшке Лику и произнес тихим голосом: «Я ждал вас». Глаза нашего подопечного, мощного сухопарого человека, горели каким-то особенным огнем и это сочетание с тягостной картиной физической немощи было столь удивительным, что здороваясь я не мог сдержать улыбки восхищения. В ответ хозяин юрты одарил меня ласковым взглядом, в котором читался неподдельный интерес, словно он уже начинал о чем-то догадываться на пороге перехода.

Покончив с приветствиями, которые в этих местах носили характер ритуала и сопровождались довольно долгими расспросами обо всех делах, удачах и неудачах, о здоровье семьи и всех близких, успехах на работе, нас пригласили сесть рядом на кошму и выпить чаю. Справа от кошмы, на которой полусидя расположился хозяин юрты, его жена уже успела постелить во время нашей церемонии приветствий чистую скатерть, поставила на нее пиалы и вазы с простыми конфетами, печеньями, кристаллами традиционного местного сахара, напоминающим своим видом слюду, и теперь принесла большой чайник свежезаваренного зеленого чая. Брат хозяина произвел традиционные действия, трижды наливая в пиалу чай, а затем выливая его обратно в чайник, и только после непродолжительной паузы разлил бледно-желто-зеленый напиток по пиалам, на самое дно каждой, как тут принято.

Все молча наблюдали за всеми этими церемониальными действиями, не проронив ни слова, и только сделав по глотку удивительно вкусного чая, приступили к неторопливой беседе. Первым заговорил хозяин юрты.

«Я уже несколько дней как слег – начал он. – С каждым днем мне все хуже, и я чувствую, что жизнь меня вскоре покинет. Все эти дни я почему-то был уверен, что вы приедете, ждал вас и рад, что нам удалось увидеться». Видно было, что ему трудно говорить, он сделал небольшую паузу и затем продолжил, обращаясь к дядюшке Лику: «Я рад, что мне удалось познакомиться с вашим наследником, и вижу, что он достойный человек. Теперь я спокоен – моя семья не останется без присмотра. Брат мой прекрасно о них позаботится, он хороший человек, но все-таки совет и моральная поддержка доброго человека всегда очень важна».

Я слушал эти слова и никак не мог понять поначалу, что же меня так удивляет в речи этого человека, как вдруг поймал себя на мысли, что слышу прекрасный, практически, литературный язык, что и вызвало удивление, ведь основная масса встреченных мною тут людей говорила на каком-то жутком сленге, даже его родной брат. Но не только это казалось удивительным – за последние сутки я дважды побывал в этой стране, временной разрыв составил всего лишь десять с небольшим лет – срок мизерный по историческим меркам – но какая же разница была между тем, что я видел вчера, и тем, что увидел сегодня. Даже не так – не увидел, а услышал, поскольку увидел я тех же самых людей, в каждом взгляде которых была написана покорность судьбе и ожидание чуда, все помыслы которых были направлены на поиски возможностей для пропитания своих семей, на зарабатывание средств для оплаты жилья и образование детей, на многочисленные взятки, которые приходилось давать любому мало-мальски значимому в государственной иерархии чиновнику. Это у них называлось жизнью, они просто никогда не знали никакой другой, и отражением ее был язык, на котором они разговаривали – теряющий свою привлекательность и разнообразие, красоту и своеобычие, и все больше становящийся каким-то производным от того языка, что бытовал тут прежде. И вот на этом фоне речь умирающего хозяина юрты слушалась прекрасной поэмой средневекового поэта, сложенной в честь любимой девушки – изысканной и вместе с тем простой, возвышенной и одновременно рассказывающей об особенностях прелестных черт лица и фигуры его земной возлюбленной.

«Поверьте, друзья, я совсем не боюсь – продолжал хозяин юрты, – даже не понимаю почему. Я абсолютно спокоен, мало того, я как будто даже рад, и не могу сам себе объяснить причину этой радости, хотя не первый день уже пытаюсь разобраться со своими чувствами и мыслями. Это очень странно, я всегда думал, что все это будет происходить гораздо более мучительно, что должно быть жутко страшно перед вечным мраком, а теперь почему-то мне и мрака-то никакого впереди не видится. И знаете, я разобрался наконец, в чем же причина, я вспомнил о своем навязчивом сне, который повторялся почти каждую ночь много лет назад, а потом вдруг прекратился, и я о нем совсем позабыл. И вот теперь вспомнил все до мельчайших подробностей, словно все это происходило со мной, и могу в точности описать каждую деталь тех помещений, где это все происходило. Но даже не это самое главное, хоть и чрезвычайно удивительно.

Самое интересное, что этот сон мне снился очень часто во время исхода людей отсюда, а когда последний человек уехал, и мы с семьей переселились в юрту поближе к тому месту, где я начал рыть канал много лет назад, в ту же ночь показ, теперь я могу это утверждать – именно показ, вдруг и прекратился. И когда я вспомнил этот сон, я перестал переживать, успокоился и теперь просто жду конца, и радуюсь вашему приезду. Я вам расскажу сон, но прежде давайте покушаем. Помните, я говорил, что знал о вашем приезде, и в ожидании гостей попросил сына перед уходом на работу зарезать барашка, жена приготовила нечто особенное, так что справим мои поминки вместе».

Хозяин юрты весело рассмеялся, тяжело закашлявшись, и долго еще шутил по поводу необычности сегодняшнего застолья. Мы все вторили веселью, только его брат тяжело вздыхал, иногда улыбаясь особенно удачным шуткам, но его лицо тут же возвращалось к выражению озабоченности и на нем отражалось все понимание трагичности ситуации. Минут через десять он сказал, что не мешало бы съездить за племянником, чтобы с отцом посидел, и уже попытался было встать, но старший брат остановил его, сказал, что это еще успеется, он же хочет, чтобы его историю услышали все. «И ты тоже» – сказал он.

Обед жена хозяина юрты приготовила отменный – на большой плоской тарелке были выложены прямоугольники отваренного теста с крупными кусками мяса, все это было посыпано тонкими кольцами лука. Но вначале перед каждым из нас была поставлена большая пиала с бульоном, в котором виднелась крупная картофелина, морковь и изрядный кусок мяса на кости. На скатерти лежали свежеиспеченные лепешки, тут же стояли две тарелки с крупно нарезанными овощами. Подав все это, жена хозяина вышла на несколько мгновений из юрты, а потом вернулась, неся в руках бутылку водки, вытерла ее полотенцем и отдала в руки больному. Тот открыл бутылку, разлил по пиалам белую жидкость и предложил выпить за свой успех на том пути, в который он вскоре отправится. Услышав эти слова, его жена разрыдалась, закрыла мокрые от слез глаза концом платка, повязанного на голову, и почти бегом покинула юрту. Мы выпили, налили еще по одной, причем, хозяин от нас не отставал, а когда трапеза была закончена, вышли из юрты, извинившись, и закурили. Алабай даже не повернул головы в нашу сторону, да и занят он был серьезным делом – грыз большую баранью кость, явно наслаждаясь ею после многих месяцев по-собачьи вегетарианской диеты на крупах и кашах.

Мы вернулись в юрту, уселись вокруг скатерти, с которой жена хозяина убрала уже грязную посуду и принялись пить чай, ожидая рассказа хозяина, который не заставил себя ждать.

– Сон, конечно, казался мне весьма необычным, но когда я узнал подоплеку всех этих видений, мне стало настолько все понятно, что я перестал, как видите, серьезно воспринимать все те кошмары, что человек нагородил вокруг неизбежной для каждого из нас темы перехода в мир иной. И хоть это не более, чем фигура речи, одна из многих, выдуманных человеком, чтобы хоть как-то избавиться от страха при упоминании слова смерть, именно тогда я понял, насколько это словосочетание соответствует действительности. Вот почему я так просто все воспринимаю, вот почему страха почти не осталось, хотя, конечно, холодок внутри есть, да и как может быть иначе – я такой же человек, как и все остальные, только увидевший нечто, что позволило мне пересмотреть многие взгляды на этот предмет.

Тот рассказ, что я привожу здесь, записан практически точно со слов хозяина юрты. Не знаю, как вам передать свои ощущения от того дня, но стиль изложения настолько контрастировал с окружающей обстановкой, что я некоторое время пребывал в приятном удивлении, и теперь должен еще раз оговориться, чтобы не создалось впечатление надуманности – да, именно так, употребляя совершенно литературные обороты речи, изъяснялся хозяин юрты. Но ларчик, что называется, открывался просто.

Во времена детства рыбачий поселок, где жила его семья, был местом, куда часто наведывались ученые, исследовавшие высыхающее тогда еще полноводное море и прекрасно говорившие на родном языке. Кроме того, школьным педагогом по литературе и языку была столичная женщина, по каким-то причинам вынужденная жить в этом затерянном на краю света рыболовецком поселке, привезшая с собой небольшую библиотеку, которую регулярно пополняла, выписывая книги почтой.

Ее труд на ниве образования не был востребован никем, кроме одного ученика – того, что теперь занимал наше внимание, лежа на кошме в юрте. Остальные же его одноклассники, к слову сказать, так же, как и их родители, не считали изучение родного языка не только первоочередным, но даже сколько-нибудь важным занятием. Наш подопечный был единственным, кто читал ночами напролет, с боями поднимаясь по утрам в школу, и к выпускным экзаменам прочитал все книги в местной библиотеке, не говоря уже о тех изданиях, которыми его охотно снабжала учительница.

Часто он засиживался у нее, поначалу поражаясь тому, как она умело складывает слова в предложения, казавшиеся столь же замысловатыми, сколь и просто понимаемыми, перенимал потихоньку это умение, и через несколько лет, преодолев традиционный для таких случаев период увлечения внешней формой, превозмог эту сложную науку. Частенько в своей жизни ему приходилось удивлять приезжавших в поселок людей изысканностью речи, которая совсем не вязалась ни с архитектурой поселка, ни с нравами местных жителей, гостеприимных, но чрезвычайно ограниченных в своих познаниях, ни с тогдашним обликом самого хозяина юрты, крепкого, коренастого и до черноты загорелого крепыша, одетого по последней моде деревенских увальней. И вот теперь мы наслаждались его рассказом.

– Чтобы не возникало никаких сомнений в правдивости моих слов, начну, пожалуй, с рассказа о своем близком друге, с которым мы вместе работали как-то летом в юные годы, и очень сдружились, хотя он поначалу снисходительно ко мне отнесся, мягко говоря. Он был родом из Москвы, жил там же, по окончании работы тем летом мы почти с ним не виделись, и только редко переписывались, не чаще одного раза в год. Десять лет назад он, к сожалению, умер, о чем мне сообщила его жена.

Благодаря моему другу, я неплохо подтянул русский, потому уверенно чувствовал себя и в эпистолярном жанре. Какова же была моя радость, когда незадолго до своей смерти, о которой тогда никто, естественно, и подумать не мог, он написал, что едет ко мне в гости, мол, выпала командировка в наши края. Я поехал в город, встретил его в аэропорту, мы обнялись и поехали ко мне. Всю дорогу рассказывали друг другу каждый о своей жизни, потом сели за стол, накрытый моей женой, выпили и проговорили почти всю ночь. Вот тогда-то он мне и рассказал свою удивительнейшую историю. Надо сказать, в процессе рассказа я просто периодически впадал в оторопь от того, насколько совпадали детали сна, виденного мною за несколько лет до его приезда, с тем, что он мне рассказывал теперь.

Когда я остановил его посреди рассказа, уточнил одну из деталей, а потом описал ему как выглядела та деталь, мой друг посмотрел на меня ошарашенно, не поверив своим ушам. Вот тогда я ему поведал про свой, теперь уже казавшийся мне вещим, сон, после чего мы опорожнили еще одну бутылку почти не разговаривая – никакого смысла в продолжении рассказа не было. Проснувшись, мы позавтракали, сели в машину, и я отвез его обратно в аэропорт. Мы крепко обнялись и попрощались, договорившись увидеться на следующий год, но, как я уже говорил, вскоре он умер.

Эта история оказалась чрезвычайно личной, она была его историей, его семьи, и я так понял, что много последних лет жизни он переживал и клял себя за прошлое. Сделать было ничего уже нельзя, но и найти согласие с самим собой у него тоже не получалось. Он жутко маялся, а рассказать никому об этом не решался, было ужасно стыдно. Я оказался единственным человеком, которому он доверился, хотя, по его словам, он делал прежде две безуспешные попытки, но был чуть ли не осмеян и прекратил поползновения найти сочувствующую душу.

К тому же моменту, когда мы с ним встретились, он окончательно все понял про себя, точно знал, что все годы тщетно искал именно этого – сочувствия, вот потому-то и никому не было дела до него. Люди себе-то сочувствовать не успевают, что уж тут говорить о других. Теперь же он смотрел на эту историю, на последовавшие за развязкой душевные переживания, как на самое легкое из возможных наказаний за то, что он содеял. Нет, он никого не убивал, не насиловал, не грабил, он сделал гораздо худшее, по его мнению. Впрочем, давайте-ка я расскажу все по порядку.

Родился он, как я уже говорил, в Москве, и был ужасным ребенком. Он не был плохим в обычном понимании этого слова, просто он был чрезвычайно эмоционален, непоседлив и непослушен. Родители порой не знали, что же делать, как найти общий язык, как договориться с этим ребенком. Все тщетно, с ним нельзя было договориться, один лишь путь к согласию был возможен – только когда он сам хотел такового, что бывало крайне редко. Так прошло все детство, вся юность, пришла институтская пора, но и тут он выкидывал коленца, да так, что его чуть было не отчислили с пятого курса. Когда мы с ним познакомились, он уже был конечно спокойнее, надо полагать, чем в детском возрасте, но сладить с ним бывало не просто. В особенности, если человек ему не нравился – даже непонятно почему, вот просто не нравился, и все тут – тому не было пощады, и самым простым наказанием, на которое этот человек мог рассчитывать было демонстративное невнимание.

Мы с ним крепко сдружились на почве безудержного поглощения книг, хотя поначалу я был подвергнут серьезному остракизму. Но стоило мне как-то вскользь упомянуть название не помню уже какой из книг, прочесть которые можно было только безгранично любя это занятие, как он тут же отреагировал и с тех пор у нас нашлась не только тема для разговоров, но и много других общих интересов, включая музыку. А это, я вам скажу, серьезнейшая тема, на почве которой рождается настоящая дружба и взаимопонимание. Как я уже говорил, после той летней работы мы ежегодно переписывались, сначала бурно, но потом все реже и реже, пока не остановились на одном, но подробном письме в год.

Сразу по окончании института мой товарищ уехал по распределению, а тогда, если вы не знаете, выпускники должны были отработать три года на тех предприятиях, к которым их приписывали, что и называлось распределением. Прожив эти годы вдали от дома, он в первый раз женился, очень неудачно, но очень накладно для его родителей, которые влезли в долги, чтобы справить какую-то несусветной пышности свадебную церемонию и обеспечить жильем свое чадо в другом городе. Потом он вернулся в родительский дом, а вскоре женился во второй раз.

Отец к тому времени уже ушел из жизни, подкошенный войной, на которую отправился добровольцем сорок лет назад, так и найдя общего языка со своим сыном, о чем мой друг часто говорил последнее время, полагая эту причину в числе основных скорого ухода их жизни своего папы. Благо, что у его родителей был и младший сын, который тоже провел не очень спокойную юность, но потом всю жизнь ухаживал за обоими, словно компенсируя полное отсутствие внимания со стороны старшего, и проводил обоих родителей в последний путь, как принято говорить.

В конце своей жизни его мама тяжело болела, довольно быстро теряя здоровье, пока окончательно не впала в беспамятство, пролежав в последний год не вставая и никого не узнавая. Братья почти не встречались, между ними пробежала черная кошка –они даже не созванивались, жили порознь и не было у них никаких общих интересов. Вся забота о больной матери легла на плечи младшего брата, а старший появлялся раз в год, на ее день рождения, и каждый раз этот визит не оканчивался ничем хорошим. Не было драк, не было ссор, просто пропасть неприятия увеличивалась и увеличивалась из года в год, грозя обернуться полным отторжением друг друга. Но вот в один из летних дней мой друг ответил на телефонный звонок, и узнал от младшего брата, что мама при смерти. Он тут же завел машину, посадил в нее двоих сыновей и отправился к брату, но так и не попрощался с матерью, опоздал на каких-то двадцать минут.

Прошли все необходимые сопровождающие смерть церемонии – похороны, застолье с его пустыми и ничего не значащими речами собравшихся родственников. Минуло семь дней, также отмеченных по традиции застольем, но уже с гораздо более скромным составом участников, и вот дело почти дошло до сороковин. Тут-то и начинается непосредственно рассказ.

Шла пятая неделя после смерти матери, как вдруг старший брат в одну из ночей внезапно проснулся от острой мысли, пронзившей его – надо заехать в церковь. Должен сказать, что мой друг чрезвычайно скептически, точнее сказать, настороженно и недоверчиво относился ко всему тому, что было связано с религией, полагая ее за самый успешный из всех видов бизнеса, когда-либо существовавших на земле. При этом он не отрицал такого понятия как «вера», считал, что именно потребность человека верить и эксплуатирует религия. У него, знаете ли, была собственная концепция насчет всего этого, но он ни в коем случае не мнил себя знатоком, и всегда говорил, что совершенно убежден в одном – в том, что вера чрезвычайно интимна и люди заблуждаются, пытаясь получить ответы на мучающие их вопросы извне. Все – внутри, утверждал он, абсолютно все: и аптека, и больница, и церковь, и школа, и все необходимые знания с ответами на те самые вопросы. А если ты идешь в церковь, говорил он, значит не веришь, поскольку прибегаешь к помощи посредников, а их быть не может. Оговорюсь сразу, не изменил он этого мнения и после всего случившегося.

Тем не менее, наутро того же дня он заехал в церковь, мимо которой ежедневно проезжал добираясь на работу, но та была закрыта на ремонт. Немного свернув в сторону от привычного пути, он заехал еще в одну, но и там его ждала неудача, двери были закрыты. Надо сказать, что время было не такое уж и раннее, почти полдень, и после того, как уже совсем опаздывая, он сделал довольно большой крюк по городу, остановился возле еще одной церкви и снова не попал вовнутрь, ему вдруг подумалось, что это все неспроста. Причем, именно подумалось, как-то само собой, то есть эта формула противоположна той, что имеют ввиду, когда говорят «он подумал». Друг не обратил, впрочем, на эту мысль никакого внимания, просидел на работе допоздна, а на следующий день повторил попытку. Требование заехать в церковь становилось все настоятельнее, но и на следующий день его вновь ждала неудача. Тут уж он окончательно разозлился, и в обеденный перерыв третьего дня, совершенно уже накрученный внутренней потребностью, дошел до маленькой церквушки, что стояла по соседству с тем зданием, в котором он работал, и наконец попал вовнутрь.

Тут я должен обратить особое внимание на два момента и поверьте, на них стоит остановиться поподробнее. Во-первых, как оказалось впоследствии, часы работы той церквушки были весьма своеобразны. Двери для посещения верующих были открыты на два часа ранним утром и на два вечерних часа, так что, надо полагать, в тот день случилось нечто аномальное и церквушка работала в совершенно неурочное время. Во-вторых, я могу вам подробно описать эту церковь как снаружи, так и изнутри, а когда вы будете в Москве, сможете ее легко найти и убедиться в правоте моих слов. Я же никогда не бывал там, но именно в этот момент прервал тогда своего друга и в подробностях описал экстерьер и интерьер этого помещения. Его состояние, когда он это услышал, не передать словами, и после этого он прекратил свой рассказ. Я же испытал какой-то ужас, честно говоря, когда убедился в том, что мой сон – вовсе не сон, а что-то вроде кинофильма, который я просматриваю каждую ночь. Больше мы с моим другом не разговаривали, а наутро я отвез его в аэропорт. Впрочем, я уже это говорил.

Теперь запоминайте. Церковь эта находится в самом центре города, в переулке, перпендикулярном какому-то бульвару с памятником в самом его начале. Свернув в этот переулок можно увидеть посреди него по правую руку высокую колокольню розового цвета, во двор которой ведут ворота. Расположены эти ворота между двумя старинными зданиями, левое из которых окрашено в желтый цвет и увенчано довольно необычным куполом с крестом. Это и есть та самая церковь, вход в которую метрах в тридцати дальше по переулку. Войдя в калитку и поднявшись на две ступеньки крыльца, которое начинается практически сразу за калиткой, попадаешь в небольшую прихожку, на левой стене которой висит икона, а справа вход в основное помещение. Оно небольшое, там царит полутьма даже в самый яркий день, слева скамейки, а справа небольшая лавка, где продают все, что принято покупать в церкви. Посреди зала стоит подставка с библией, а слева и справа в круглом зале висят иконы и перед каждой подсвечники на высоких ножках.

В тот день мой друг зашел туда, перекрестился, купил шесть небольших свечек, зажег, поставил у каждой иконы и сел справа, рядом с одной из них, еще не совсем понимая, что же его так тянуло в церковь. И вдруг он услышал голос своей матери, которая назвала его по имени и сказала: «Прости, я была плохой матерью». «Что ты, что ты, мам, это ты прости меня, я негодящий сын, худшего не придумать» – ответил мой друг. Его никто не мог слышать, поскольку весь разговор шел на каком-то ином уровне, но он запомнил только одно обстоятельство. Разговор длился не больше нескольких секунд, в самом его начале словно открылось какое-то невидимое окно, а затем просто закрылось. И все, больше никаких видений и разговоров.

Я четко помню то потрясающее ощущение, что я испытал во сне – а теперь, как вы понимаете, именно о нем идет речь, поскольку в тот момент с другом все разговоры окончились – ощущение обыденности всего того, что произошло в церкви. Не было ни благоговейного временного паралича от ниспосланного чуда, ни страха и постоянного оглядывания за плечо. День продолжался как обычно, и это было самым необычным – именно так я бы сформулировал свои тогдашние ощущения. С этими мыслями я каждый раз выходил из храма и на этом сон заканчивался. Но история эта имеет совершенно поразительный подтекст и продолжение.

Вы же понимаете, что всей глубины проблемы я понять не мог – хоть я и был во сне главным действующим лицом сюжета, но всего лишь проживал короткий отрезок чьей-то жизни. Так вот, всю дорогу в аэропорт, я уже говорил об этом, как мне кажется, мы с моим другом ехали молча. И только перед самым расставанием он произнес всего одну фразу: «Почему я, ведь худшего сына и представить себе невозможно!» И тут я понял, о чем на самом деле был этот мой сон. Какой же невероятной силы доказательство мой друг получил в тот день, и какой глубины трагедия была в этом проявлении. Я словно увидел продолжение сна, все то, что происходило с моим другом после того, как он вышел из церкви, проработал остаток дня, вернулся домой, подогрел себе обед, сел за стол и хорошенько выпил в одиночестве.

Увидел я, как его дети вернулись в тот день с вечерних гуляний с друзьями, как проходя мимо него, сидящего на кухне за столом с порожней бутылкой и полной пепельницей окурков, глядящего в ночной мрак за окном, спросили: «Пап, все нормально?», и после его утвердительного кивка, отправились в свою комнату. Еще я увидел первое его интимное застолье с братом, когда они вдвоем сидели и разговаривали, выпивая, закусывая и с удовольствием затягиваясь сигаретами, а их женщины деликатно удалились в другую комнату, как вместе они начали ездить на кладбище, убираться на могиле матери, сажать там цветы, и многое другое. Как живые эти картинки пробежали перед моим взором. Жизнь моего друга изменилась, в ней вновь начали вырисовываться контуры уже почти исчезнувшей семьи и это внешне выглядело просто прекрасно. Но в тот самый день, когда в церкви открылось окно, вместе с ниспосланным оттуда откровением он словно получил и некое письмецо, распечатав которое, обнаружил абсолютно чистый лист бумаги.

Трудно было понять смысл послания. Мой друг долгие месяцы мысленно вынимал этот лист из конверта, разглядывал со всех сторон, словно пытаясь обнаружить разгадку, пока в один из дней не представил себе, как будто взял ручку и написал на нем первые пришедшие ему на ум слова еще тогда, по выходу из церквушки: «Почему я?» Именно этот вопрос занимал его все прошедшие с того дня месяцы, именно на него он жаждал получить ответ, и тот последовал почти сразу – надпись попросту исчезла с листа, не оставив ни единого следа.

Ошарашенный, мой друг убрал чистый лист в конверт и положил его на то место в глубине своего естества, где он хранился с того самого дня. Несколько последующих месяцев он доставал лист и задавал вопросы, один за одним, все сложнее и сложнее, но все они моментально и бесследно исчезали, оставляя бумагу девственно чистой.

Прошло несколько лет и за эти годы мой друг сильно изменился, сам того не замечая. Многое из того, что прежде казалось заманчивым, перестало его интересовать, все цели, которые он ставил перед собой до того дня, потеряли всякую привлекательность. Теперь все чаще и чаще, занимаясь многими проектами, он мысленно доставал блиставший прежней белизной лист бумаги, задавал очередной вопрос и ждал его исчезновения. Что и происходило каждый раз, словно какая-то невидимая рука стирала вопрос, складывала по-прежнему чистый лист вдвое, прятала в конверт и водружала на положенное место. И вот однажды ему открылась абсолютно простая истина.

В тот день он ехал на работу погруженный в поиски ответа на очередной вопрос, как вдруг вспомнил свой предыдущий вопрос, а потом повторил новый, тот, над решением которого он бился последние дни. Снова вернулся к прошлому, и снова повторил нынешний…

В себя он пришел от жуткой боли в ушах, вызванной все усиливающейся какофонией десятков автомобильных сигналов, посмотрел в зеркало заднего вида и увидел разъяренное лицо водителя той машины, что стояла за ним. Тот что-то орал, не убирая правую руку с клаксона, а левой делал какие-то угрожающие знаки, высунув ее в окно. За ним уже выстроилась изрядная очередь гудящих авто. Мой друг отъехал на обочину, остановился и так просидел почти час, совершенно потрясенный открытием. «Господи – думал он, – я сам находил все эти ответы!».

Вот такая история, удивительная и поучительная, но в ней остался не проясненным один момент – мой друг так и не получил ответа на тот вопрос, который я услышал от него в аэропорту. Именно этот вопрос, если вы помните, он задал самым первым, и именно ответ на него мог бы успокоить моего друга. Но он совершенно четко понимал, что наказание поисками ответов на самые простые вопросы – настоящее благо, дарованное свыше. Знал он и то, что никогда теперь уже сам себя не простит, как знал и то, что будет искать это прощение всю оставшуюся жизнь.

Закончив рассказ, хозяин юрты откинулся на подушки совершенно обессиленный, но все-таки повернул голову в сторону своего брата и сказал тому: «Теперь езжай за сыном и привези его». Тот моментально вскочил и вскоре мы услышали шум двигателя. Дядюшка Лик наклонился к хозяину юрты и сказал ему тихо: «Мы скоро увидимся!». Хозяин юрты улыбнулся и ответил: «Я знаю», потом сделал знак рукой жене, которая неслышно зашла в юрту в середине рассказа, и та вскоре вернулась, неся в руках чайник. Мы выпили чаю, вышли из юрты покурить и в тот же момент увидели приближающегося всадника, за которым двигалась машина брата. Юноша соскочил на землю, поздоровался с нами кивком головы и забежал в юрту, откуда через несколько минут раздался громкий плач жены хозяина юрты.

День уже клонился к вечеру и надо было все сделать оперативно, не нарушив мусульманских обычаев. Сын хозяина юрты помог обмыть тело отца, потом взял кетмень и ушел метров на сто от юрты копать могилу пока его мать будет обряжать покойника. Мы похоронили хозяина юрты незадолго до заката солнца, помолились кто как мог и считал нужным, и начали собираться в обратный путь.

Прицеп и машина были разгружены, все привезенное нами было уложено на свои места, мы еще раз оглядели юрту, высказали соболезнование не прекращавшей плакать жене хозяина юрты, попрощались со старшим сыном и отправились в обратный путь. Вот только алабая мы так и не увидели, он куда-то исчез. Позже старший сын хозяина юрты, с которым мне еще довелось раз встретиться до тех пор, пока он не сделал того, о чем предупреждал дядюшка Лик, то есть, бросил дело отца и уехал жить в город, рассказал, что никто больше не видел алабая, тот просто ушел после смерти хозяина и не вернулся. И только много позже старший сын обнаружил у могилы отца почти истлевшие останки любимца хозяина юрты.

Помощник

«Всякое расставание означает новую встречу» – сказал дядюшка Лик первым делом, когда мы ранним утром следующего дня собрались у хауза и готовились приступить к завтраку. Сегодня он подошел к столу последним, а до того мы успели перекинуться парой слов с мистером Пиком, который при встрече положил мне руку на плечо и спросил, как я себя чувствую, как справился с произошедшим накануне. Я ответил, что мне самому странно, но вчера я словно смотрел на все глазами какого-то другого человека, беспристрастного внешнего наблюдателя.

Это и вправду было так, но поймал себя на этой мысли я только теперь, после вопроса мистера Пика. Так часто случается, когда после чьих-то слов, вскользь произнесенных, или ничего не значащего вопроса будто падает занавес, сцена ярко освещается софитами, и ты видишь на ней себя в роли какого-то другого человека, так похожего и вместе с тем чрезвычайно отличного от того персонажа, которого ты знал всю свою прежнюю жизнь. Я вспомнил нашу вчерашнюю поездку к хозяину юрты, все происходившее и понял, что там меня не было, там был уже совершенно иной человек, гораздо более цельный, гораздо более опытный.

А еще, и это самое главное, я вдруг четко осознал, что тот другой человек был внутренне абсолютно спокоен, как может быть спокоен только человек, ступивший на предназначенную ему стезю и абсолютно убежденный в том, что именно этот выбор был ему предопределен. И не было у того человека, что я видел теперь словно зритель в театре, черты которого были так знакомы, но которого я ни разу до того дня не встречал, размышлений о том, кто направил его по этому пути, не было всех этих пустых слов, коими так любят прикрывать свое неверие истово заблуждающиеся, нет. Чтобы описать его состояние, подумалось мне, достаточно всего лишь одного слова – гармония.

«Он был нашим любимцем, таких людей –раз, два, и обчелся – сказал мистер Пик, отвлекая меня от раздумий. – Общение с такими людьми – самое большое удовольствие в нашей работе». Он похлопал меня по плечу, обернулся на шум шагов, поприветствовал подошедшего дядюшку Лика, который произнес ту самую фразу о расставании, что каждый раз сулит новую встречу, и мы приступили к завтраку. Есть не очень хотелось, я быстро перекусил, принялся за кофе и, закурив вишневую самокрутку, откинулся в кресле, разглядывая деревья сада, прислушиваясь к щебетанию птиц и наслаждаясь отсутствием мыслей в голове. Вскоре ко мне присоединился дядюшка Лик, тоже принял расслабленную позу и так мы просидели некоторое время, в полном молчании попивая кофе и время от времени выпуская клубы ароматного дыма. Мистер Пик, не переносивший табачного дыма и традиционно отпускавший в адрес двоих курильщиков довольно едкие замечания, куда-то незаметно исчез, так что наслаждаться этим упоительным утром нам ничто не мешало.

«Ну, что ж, сеньор Конти – наконец прервал молчание дядюшка Лик, – Сегодня день не менее насыщенный, чем были все дни до него, и именно с него мы и начнем обратный отсчет. Я имею ввиду отсчет времени нашего с мистером Пиком пребывания тут и полной передачи дел вам с вашим помощником. С ним вы сегодня и познакомитесь. Впрочем, не думаю, что наше с мистером Пиком участие в этом процессе понадобится».

При этих словах я услышал шаги, кто-то направлялся к нам от калитки, и вскоре из-за деревьев показалась фигура мистера Пика, за которым следовал мой однокурсник. Все случилось так внезапно и быстро, что я даже не успел удивиться сказанному дядюшкой Ликом и начать волноваться в ожидании предстоящей встречи с новым человеком. Мало ли как могло все обернуться, ведь нам же предстояло вместе продолжить дело, начатое тут сотни поколений назад, а времени на притирку, на узнавание и привыкание к каким-то особенностям друг друга, я это уже понял, не было совсем. И вот я увидел своего институтского друга, с которым мы бок о бок прожили в одной комнате общежития почти два года – лучшего варианта и представить себе было бы трудно. Я с благодарностью посмотрел на дядюшку Лика, поднялся навстречу другу, мы обнялись и сели за стол.

«Судя по вашему лицу, сеньор Конти, все складывается наилучшим образом – сказал дядюшка Лик. – Итак, мы в полном составе, ваш друг уже получил все нужные инструкции и наставления от мистера Пика, чьи функции при вас он, собственно, будет исполнять, и мы даже дали ему новое имя. Вы же помните условие – никаких личных имен, только те, которыми будут называть вас не только все клиенты лавки, но и вы друг друга. Конечно, настоящие имена останутся у вас в памяти, но поверьте, через каких-нибудь пару месяцев вам и в голову не придет использовать их в разговорах между собой. Сеньор Конти уже об этом знает и даже в разговоре с самим собой теперь называет себя именно так».

Я подтвердил со смехом слова дядюшки Лика, и он продолжил: «Итак, друзья, позвольте мне открыть десятисекундную официальную часть нашего собрания и представить всем месье Фрира, помощника сеньора Конти. Так заведено, что имена последователям придумывают предшественники, и это чрезвычайно занимательная и интересная процедура, поверьте – мы с мистером Пиком несколько дней обсуждали варианты, пока наконец не остановились на самом, как нам показалось, точном и приятном на слух имени. На этом официальная часть закончена, а отметить предлагаю после нашего с сеньором Конти возвращения из сегодняшней поездки. Пока же мы будем отсутствовать, мистер Пик поможет месье Фриру тут освоиться, а теперь давайте выпьем чаю, и в процессе чаепития я вкратце расскажу о цели поездки, и о человеке, к которому нам необходимо ненадолго отправиться».

Нам предстояло отправиться в Москву к еще одному удивительному человеку, который был обделен всем, чем только можно – жил в бойлерной огромного многоэтажного жилого дома, не имел ни средств к существованию, ни, соответственно, элементарных бытовых удобств, ни каких-то мало-мальски ясных перспектив на будущее. При этом жил он полной жизнью – писал картины, сочинял стихи, а еще бесплатно починял бытовые электроприборы всем местным старикам и старухам, а потому пользовался их уважением, что было не только гарантией его безопасности от нападок местных хулиганов, коими были по большей части внуки тех самых пожилых людей, но по словам дядюшки Лика и чрезвычайно удивительным для того мегаполиса, куда нам предстояло отправиться, явлением.

«В этом городе у каждого его жителя есть одно объединяющее всех чувство, которое я попробую описать, и которое просто невозможно себе представить не прожив там некоторое время. – Оглядев сидящих за столом, дядюшка Лик продолжил. – Каждый из нас знает ощущения, которые испытываешь, когда соринка попадает в глаз. Это ужасно неприятно, ты стараешься избавиться от нее как можно скорее, просишь спутника или спутницу подуть в глаз, оттопырив веко, или, если таковых нет рядом, ожесточенно трешь его круговыми движениями, пока наконец, соринка не выдавливается в уголок глаза, к самой переносице, с облегчением извлекается оттуда и летит на землю. А теперь представьте себе, что и соринка тоже может испытывать чувства, но при этом никак не ощущает себя инородным телом, попавшим не туда, куда нужно. Прекрасная белая влажная поверхность, обзор великолепный – ты словно по случаю стал обладателем пентхауса в элитном доме, а тебя кто-то пытается выселить и выкинуть не только из твоего престижного жилья, но и вовсе из города.

Именно такое чувство испытывает каждый житель сегодняшней Москвы, круглосуточно миллионами инородных тел засоряя прекрасную поверхность города, а тот, в свою очередь, борется с лишним в себе, борется истово, в полную силу, пока наконец для всех не становится очевидным, что идеал для него – город без жителей, чего не может быть по определению. Но он продолжает бороться, прикладывая все больше и больше сил по мере того, как растет его территория и увеличивается количество инородных тел на ней, и вот уже только мелкие островки человеческого с трудом можно обнаружить в разных местах этого громадного поселения – там, где людей что-то еще объединяет. Но то место, куда мы отправляемся с вами сегодня, сеньор Конти, вряд ли может служить образчиком такого островка, тут совершенно другая история, уникальная. И если бы она не была таковой, нам и делать там было бы нечего».

Мы договорились отправиться в Москву после полудня, а пока нас с моим помощником, старым другом, которого я отныне никак иначе как месье Фрир называть не стану, оставили одних, чтобы мы смогли поговорить после столь внезапной для нас обоих встречи. Оказалось, что никаких родителей у моего друга, а теперь и помощника, давно уже нет, он круглый сирота, что с самой первой нашей встречи знал о моем предназначении и именно поэтому дядюшка Лик с мистером Пиком приложили некоторые усилия к тому, чтобы нас поселили в одной комнате общежития.

Месье Фрир начал было говорить мне и о том, почему он появился и был представлен мне в качестве помощника именно сегодня, но в этот момент подошедший дядюшка Лик вступил в разговор. «Вы же, сеньор Конти – сказал он, – наверняка понимаете связь между двумя событиями, вчерашним и сегодняшним. О причинах ни мне, ни мистеру Пику ничего не известно, нам совершенно четко было указано лишь на то, что представление вас месье Фриру, а его вам в качестве помощника, могло состояться строго после кончины хозяина юрты. Должен сказать, мы не выдвигаем никаких версий по этому поводу, поскольку догадки строить – худшее из возможных занятий, это ведет лишь к смещению сознания, и тут неважно в какую из сторон, пусть даже и в мирное помешательство, что не исключает самой сути явления, сокрытого в слове помешательство. Ну а теперь пора в путь, сеньор Конти, отправляемся в Москву».

Деревянная филенчатая дверь, выкрашенная в грязно-синий цвет напомнила ту дверь в подъездах ташкентских многоквартирных домов, что мне пришлось наблюдать во время путешествия в середину восьмидесятых. Но теперь мы отправились в совершенно другой город, мнящий себя одной из европейских столиц, да и время было уже совсем иное, середина «нулевых», как их тут принято было называть, но я об этом узнал несколько позже. Эту разницу между десятилетиями и городами я почувствовал сразу же, как только дядюшка Лик открыл эту дверь, и мы оказались в небольшом лифтовом отсеке лестничной клетки с парой стеклянных дверей, ведущих на небольшой узкий балкончик. Дядюшка Лик нажал кнопку вызова, через минуту дверь левой лифтовой шахты открылась, мы шагнули внутрь светлой чистой зеркальной кабины, а еще через минуту уже выходили во двор высокого кирпичного дома с небольшим палисадником перед ним и спортивной площадкой по правую руку, огороженной невысоким бортиком и металлической сеткой в два человеческих роста. «Тут живут мои родственники – сказал дядюшка Лик, – в пятьдесят третьей квартире, так что при случае скажете, что к ним приходили, но никого дома не застали. Очень удобное место – хорошо, что не сняли эти синие древние двери и не заменили стеклянными».

Через пару минут, пройдя дворами, мы оказались на тротуаре у широкой дороги с двусторонним движением, наполненной движущимися машинами разных марок – от суперсовременных для того времени иностранного производства и кончая старыми советскими моделями, на новенькие образцы которых я насмотрелся в первом путешествии, но теперь они выглядели жалко среди того изобилия, что царило вокруг. Мы прошли метров пятьдесят вдоль проезжей части, спустились в подземный переход, и вскоре вошли в вестибюль станции метро. «Курская» – было написано на стене вестибюля, вниз бежали ступени короткого эскалатора, за ним стоял ряд турникетов и еще один эскалатор, теперь гораздо более длинный, ведущий к платформе станции.

Мы сделали одну пересадку, доехали до станции «Бабушкинская», вышли на поверхность и направились к автобусной остановке, но не стали дожидаться общественного транспорта, а договорились с водителем, стоявшим возле своего автомобиля в ожидании клиентов. Сошлись мы на двадцати рублях, погрузились в салон и через несколько минут уже въезжали во двор высокого длинного бетонного дома с прямоугольной аркой посередине.

На скамейке у второго подъезда, возле которого мы расплатились и вышли, расположился весьма колоритный персонаж, тот самый, как выяснилось, к которому мы и направлялись. Дядюшка Лик протянул ему руку для приветствия, в ответ человек встал, церемонно раскланялся, причем в этой его позе не было даже мало-мальски заметной доли притворства или игры, а затем пожал протянутую руку. Потом дядюшка Лик представил меня, и я тоже удостоился поклона и рукопожатия, крепкого и какого-то настоящего, без всякой примеси жеманства или пошлейшего мачизма.

Я с любопытством наблюдал за новым знакомым с первой же минуты, как увидел, и было это не простое любопытство, поймал я себя на мысли, а неподдельный интерес, настолько этот человек притягивал к себе. Во всем его облике чувствовалась незаурядная сила характера, угадывающаяся в выражении глаз, форме губ и подбородка, посадке головы. Его взгляд был направлен прямо на собеседника и в этом взгляде была какая-то особенная открытость и уверенность в себе.

«Ну и где наш друг, пан Малаш?» – так назвал моего нового знакомого дядюшка Лик, на что тот ответил улыбкой, в которой читалось явное удовольствие от предложенной игры в прозвища. Пан Малаш протянул руку в направлении автомобиля баклажанного цвета, стоявшего неподалеку. «Он тут, отошел на минутку. Скоро подойдет. – сказал пан Малаш, а затем взглянув прямо в глаза дядюшке Лику, спросил – Я вам верю, мы дружим уже не первый год, вы всегда покупаете у меня картины и ни разу не подвели, несмотря на мое положение, но куда мы едем теперь?». «Не волнуйтесь, скоро все узнаете» – ответил дядюшка Лик. Только он произнес эти слова, как из-за дома вышел грузный человек с застывшим на лице выражением недовольства, махнул нам рукой издалека, приглашая садится в машину, и мы тут же тронулись в путь.

В тот день я отметил для себя странную особенность, касающуюся водителей, услугами которых мы пользовались. Все их приемники были настроены на какую-то одну радиостанцию, и на этой волне звучала пошлейшая музыка, словно специально подобранная кем-то, ненавидящим конкретно этот вид искусства, и бросившим все свои силы и саму жизнь на то, чтобы его внутреннее убеждение разделило как можно большее количество людей. Поначалу мне было любопытно, я даже пытался вслушиваться в произносимые сиплыми мужскими и вульгарными женскими голосами тексты, но уже через десять минут поездки я понял причину вселенского недовольства нашего водителя и настойчиво попросил его выключить приемник. Выражение на лице стало недовольным в квадрате, но в салоне воцарилась тишина и уши перестали терзать жуткие поделки, среди которых за прошедшие минуты я не услышал ничего достойного внимания.

Тем временем мы уже двигались по кольцевой дороге, а через несколько километров съехали на загородное шоссе и покинули город. Вскоре, миновав невысокую эстакаду, по ту сторону которой стоял памятник в виде белой космической ракеты, свернули направо, въехали в какой-то городок, и наш водитель снизил скорость почти до минимума, вынужденный объезжать многочисленные колдобины. Минут через пятнадцать такой езды, мы повернули налево, тут же еще раз, теперь уже направо, и въехали на узкую дорогу, углубляясь в район частных домов.

Судя по виду, почти все из них были построены десятки лет назад, в некоторых прохудились крыши, и почти все заборы, покосившиеся и давно некрашеные, являли собой однотипное и печальное зрелище. Даже цветом они не отличались друг от друга, и если забор был выкрашен, то это был зеленый цвет, почти потерявший свой природный цвет из-за покрытых пылью и никогда, судя по всему, не приводившихся в порядок досок. Картину несколько сглаживала буйная растительность и стоявшие во множестве вдоль дороги ведра с яблоками, помидорами, огурцами, картошкой и прочими дарами земли. Рядом сидели на раскладных стульях женщины, причем всех возрастов, иногда переговариваясь между собой.

Все это изобилие закончилось за очередным поворотом, у одиноко стоявшего светофора, и когда зажегся зеленый, мы еще раз свернули направо, вскоре съехали с главной асфальтированной дороги и оказались на грунтовой, по левую руку от которой выстроились дома вдоль опушки леса, тянувшейся справа.

Через сотню метров дядюшка Лик показал на узкий переулок, и как только мы свернули с главной деревенской дороги, вдруг откуда ни возьмись выскочили две собаки и с громким лаем бросились с обеих сторон в атаку на автомобиль. Водитель чуть прибавил газу, собаки отстали, потом остановились, еще некоторое время смотрели нам вслед изредка побрёхивая, затем повернули обратно и вскоре исчезли под заборами домов, стоявших друг напротив друга. А еще через несколько десятков метров мы остановились у ворот и даже не сразу вышли из машины, пораженно разглядывая открывшуюся нам картину.

Пан Малаш был удивлен не меньше нашего, но он первым вышел из салона и направился к воротам, чтобы поближе разглядеть эту красоту. «Тут живет настоящий художник» – сказал он, гладя рукой причудливый рисунок, выполненный несомненно рукой мастера, и сюжет его что-то очень сильно напоминал, вот только мне никак не удавалось вспомнить что же. А наш подопечный не мог оторваться от произведения искусства, которое являли собой ворота дома, все приговаривая: «Ну, надо же, какая красота». Дядюшка Лик тем временем рассчитался с водителем, спросил, сможет ли тот приехать за нами часам к пяти вечера, тот ответил, что сможет, и мы вышли из машины.

Пан Малаш, вдоволь налюбовавшись увиденным, наконец заметил, что мы остались втроем в деревенском переулке, и с удивлением взглянул на дядюшку Лика: «Мы обратно не вернемся?» «Не хотите ли познакомиться с художником?» – задал ему встречный вопрос дядюшка Лик, и когда получил согласие нажал на кнопку звонка у калитки. В глубине двора хлопнула дверь, послышались легкие шаги, калитка ворот открылась и следующие несколько минут мы наслаждались видом оторопевшего пана Малаша.

Да и сам я был немало удивлен – из калитки вышла женщина лет тридцати пяти, одетая в цветочного рисунка длинный красный сарафан, бежевую рубашку, на голове возвышался бежевый же тюрбан, а ноги были обуты в коричневые тонкой работы сандалии. Видно было, что наряд она подбирала специально, настолько это прекрасно подходило к ее фигуре и необычному лицу, скуластому, на котором сияли слегка широко расставленные карие глаза. Эта какая-то особенная гармония так заворожила пана Малаша, что пока хозяйка дома обнималась с дядюшкой Ликом и знакомилась со мной, наш спутник не проронил ни слова и не сдвинулся с места. Он не спускал глаз с прекрасной женщины, когда же дядюшка Лик представил хозяйку, пан Малаш, услышав ее имя, наконец пришел в себя. Он расплылся в улыбке, раскланялся, поцеловал руку даме и повернувшись в нашу сторону, воскликнул: «Ну, я так и знал, так и знал, дядюшка Лик, и совершенно точно ожидал услышать нечто подобное!»

Надо сказать, что я был посвящен в план дядюшки Лика в отличие от пана Малаша, который полагал эту встречу не более, чем приятным знакомством. Все изменилось, стоило ему лишь услышать имя, которым нарек его новую знакомую дядюшка Лик, следуя им же установленной традиции, всеми с удовольствием поддерживаемую, даже несмотря на то, что принимали ее за причуду и игру. Тень удивления пробежала по лицу пана Малаша, а когда мы вошли в дом, он замер, ошарашенный увиденным, и, кажется, понял все.

«Я ждала вас, дядюшка Лик сегодня с утра сообщил мне о вашем приезде, так что, прошу к столу» – сказала пани Флама, показала рукой на дверь в гостиную, и мы с дядюшкой Ликом отправились туда, а хозяйка взяла под руку пана Малаша и молча с улыбкой наблюдала за ним. Веранда старинного, построенного на века дома напоминала скорее большую жилую комнату, которую украшали плетенные кресла и стеклянный столик с курительными принадлежностями. Отсюда открывался прекрасный вид на ухоженный сад, по углам стояли кадки с цветущими растениями, и запах тут витал умопомрачительный, какой может быть только в деревенских срубах, пропитанных ежегодным цветением сада и запахами свежесваренного варенья.

Но все это великолепие пан Малаш оценил гораздо позднее, а пока он все никак не мог придти в себя – к горлу подступил комок, а на глаза непроизвольно навернулись слезы – все стены веранды были увешаны его картинами. Тут было все то, что купил у него за последние годы дядюшка Лик: десятки холстов разного размера – пейзажи, портреты, натюрморты и даже пара эскизов. Ноги у пана Малаша сделались ватными, он переставлял их как-то неуклюже, пытаясь поворачиваться от стены к стене, потом совершенно обессилев от нахлынувших эмоций опустился в кресло, но тут же вскочил, обнял пани Фламу, и взяв ее за руку, отправился в гостиную. Там он подошел к дядюшке Лику, заключил его в объятия, и повторяя «Спасибо! Спасибо!» простоял так не меньше пяти минут. Дядюшка Лик весело поглядывал на нас из-за плеча пана Малаша, похлопывая того по спине, и видно было, что ему чрезвычайно приятно это проявление простой человеческой благодарности.

Наконец мы уселись за стол, пани Флама сняла с тарелок с закусками и салатниц белые тканые салфетки, предложила нам начинать, а сама убежала на кухню, откуда вскоре вернулась, неся в одной руке запотевший старинный граненый графин с водкой, а в другой – приземистый пузатенький с наливкой. Лафитники стояли у каждого прибора и пани Флама предложила выпить «со знакомством», как она выразилась, что мы и сделали, а затем принялись с удовольствием, ни с чем не сравнимым, поглощать простые, но необыкновенно вкусные деревенские закуски. Колбаса и брынза собственного приготовления, грибочки, пупырчатые огурчики и фаршированные помидоры домашнего посола, зелень прямо с грядок – из покупного на столе были только хлеб и водка.

Закусив после второй рюмки, мы отпросились у хозяйки выйти покурить и отправились на веранду, а пани Флама принялась хлопотать у стола, освобождая его центр, куда поставила, сбегав предварительно на кухню, довольно толстую деревянную подставку. Выкурив по сигарете, мы вернулись за стол и тут из кухни появилась хозяйка, неся в руках внушительных размеров кастрюлю, плотно закрытую крышкой, поверх которой лежал половник. «Ну, закусили, теперь и пообедать неплохо бы» – смеясь сказала она, открыла кастрюлю и нам в нос ударил ни с чем не сравнимый запах настоящего украинского борща. «Одна из любимых шуток моего отца: Любите вчерашний борщ? Приходите к нам завтра. Так это то самое и есть – я его вчера приготовила, как чувствовала» – с этими словами пани Флама выудила из темно-красной огненной гущи большой кусок мяса на кости и выложила его в глубокую тарелку. Потом она быстро разделила его на четыре не совсем равные части – один небольшой кусок и три других, довольно внушительных размеров, разложила по тарелкам и наливая в каждую наваристого борща, передавала нам.

Пан Малаш попросил слова, понял свой лафитник, наполненный водкой, очень прочувствованно произнес короткий тост: «Я счастлив!», и затем в гостиной воцарилось молчание, которое прерывали лишь редкие глухие постукивания деревянных ложек о края тарелок. Через некоторое время все с одинаковым выражением блаженства на лицах откинулись на спинки стульев, наслаждаясь послевкусием и по очереди искренно восхищаясь мастерством хозяйки, на что она с шутливой снисходительностью реагировала, но было видно, что наши комплименты доставляют ей удовольствие.

Чай пани Флама накрыла на веранде, на стеклянном столике. К чаю полагалось варенье нескольких сортов, естественно, домашней варки, а на краю стола стояла бутылка отменного армянского коньяка, купленного никак не раньше, чем лет двадцать назад, и пузатые бокалы к нему. Дядюшка Лик достал из кармана пачку каких-то коричневых в меру тонких сигарет, назвал их сигариллами, сказав, что, мол, привезли из-за границы, таких в Москве не купить, и угостил всех нас.

Пан Малаш не курил, но вот пани Флама, как выяснилось, не отказывала себе иногда в этом удовольствии, но прежде чем достать из протянутой ей пачки сигариллу, испросила разрешения именно у него, сказав буквально так, но без всякого кокетства: «Если пан Малаш не против». Наш подопечный приятно удивился, кивком головы дал свое согласие, дядюшка Лик разлил на дно пузатых бокалов темно-коричневой с красноватым отливом жидкости, аромат которой разнесся по веранде, мы сделали по глотку, закурили и отдались послеобеденному наслаждению, погрузившись каждый в собственные мысли.

Церковь

Молчание прервал бой напольных часов в гостиной, оповестивших всех нас о том, что теперь уже четыре часа пополудни. Дядюшка Лик сказал, обращаясь к хозяйке дома: «Уже четыре, в пять за нами заедет водитель, так что я прошу вас начать тот разговор, ради которого мы сюда приехали». «Хорошо, с удовольствием! – ответила пани Флама, и повернув голову в сторону нашего спутника, спросила его – Вам понравилось у меня, пан Малаш?» «Очень! – не задумываясь ответил тот, и еще раз повторил – Очень!» «Как только дядюшка Лик в первый раз принес мне вашу картину, я сразу поняла, что вы за человек – сказала пани Флама, – а вскоре я начала расспрашивать дядюшку Лика, и он рассказал мне вашу печальную историю. Поверьте, пан Малаш, я долго думала, мне очень хотелось что-то сделать для вас, и с каждой новой картиной, которую мне приносил дядюшка Лик, это желание все возрастало. Он не даст мне соврать, что расспрашивала я о вас с каждым разом все настойчивей, пока наконец не предложила ему тот вариант своего участия в вашей судьбе, с которым он согласился». Она посмотрела на дядюшку Лика, тот согласно кивнул головой и улыбнувшись сказал, обращаясь к пану Малашу: «Думаю, тут мне самое время вступить в разговор, с пани Фламы уже и так достаточно. Пан Малаш, как вы посмотрите на предложение остаться жить тут, в этом доме?»

За дядюшкой Ликом водилось подобное, помнится, он и меня огорошил как-то таким же резким переходом, за что ему совершенно резонно высказал неодобрение мистер Пик. Вот и теперь наш художник был шокирован, но, думаю, предложи ему дядюшка Лик отправиться с экскурсией на Луну, тот посчитал бы это менее удивительным, чем предложение остаться жить в доме этой чудесной женщины, в которую он с первого же взгляда влюбился, боясь пока даже самому себе признаться в этом.

Пан Малаш снова замер, как уже случилось некоторое время назад, внутри него вновь образовалась какая-то вселенская пустота, безответная и бесконечная, что обычно и случается с людьми чрезвычайно ранимыми. Он просидел так, не шелохнувшись, несколько минут, глаза его наполнялись слезами, он молчал, смотрел на хозяйку и была в его взгляде та великая благодарность, для которой не было и никогда не будет придумано подходящих слов. Пани Флама гладила его по руке, не уставая повторять «все хорошо, дорогой, все хорошо», а дядюшка Лик взглянул на меня смущенно, отвернулся, потянулся за сигаретой и закурил, сделав глоток коньяку.

«Ну, простите, пан Малаш – сказал он после короткого замешательства. – За мной водится некоторая резкость в суждениях и недооценка готовности собеседника. Вон сеньор Конти это знает не понаслышке, так что, простите ради всего святого, и я, с вашего позволения, продолжу. Сразу оговорюсь – не надо вообще думать о том, в каком качестве вас приглашают, тут вокруг только ваши друзья, потому никакого другого качества вам и придумывать не надо. У вас будет отдельная комната с собственным выходом в сад и собственным же санузлом. Простите за подробность, но она из той породы подробностей, что могут испортить жизнь даже самых близких друзей. Если согласны, то давайте нам ключи от своего обиталища в бойлерной, мы сами погрузим весь ваш скарб на машину, и водитель привезет его сегодня же к вечеру».

Историю пана Малаша мне рассказал дядюшка Лик по дороге к художнику сегодня утром. Она была довольно коротка и предельно банальна. Будучи еще довольно молодым человеком, пан Малаш совершил какую-то мелкую глупость, был пойман и провел в заключении «пару самых долгих лет в своей жизни» – так, судя по словам дядюшки Лика, тот сам выразился некогда, рассказывая историю своей жизни.

К моменту, когда его осудили, он был уже женат, имел квартиру в Москве, а выйдя на свободу узнал, что нет теперь у него ни того, ни другого. Все, что он теперь имел – небольшой набор инструментов, которые он в своих недолгих скитаниях подобрал на свалках, и иногда подрабатывал, чиня за небольшую плату электроприборы во всяких мелких магазинчиках.

Однажды проходя двором того самого дома, где впоследствии и поселился, он увидел старушку, которая тащила к мусорному баку электрическую плитку, спросил, что с ней, и вызвался починить. Старушка с охотой согласилась и минут через десять дело было сделано, старушка поднялась в квартиру, проверила прибор, вернулась довольная и протянула мастеру десятку. Пан Малаш отказался, поблагодарил и спросил, не знает ли старушка местечка, где он мог бы пожить. Та попросила его подождать, а сама отправилась к дворнику. С того дня пан Малаш и жил в бойлерной огромного дома, возле которого мы его и забрали. Он чинил утюги и старые электрические чайники окрестным старикам и неимущим, а вскоре с ним будто случайно познакомился дядюшка Лик, который имел тут квартиру на седьмом этаже, и время от времени наведывался проверить, все ли с ней в порядке.

А еще сказал мне по дороге дядюшка Лик, пан Малаш не из тех, кто станет продолжать наше дело, а как раз подопечный тех наших коллег, о которых он рассказал мне некогда. Их работа была не менее важной, они помогали таким, как пан Малаш, выдерживать все тяготы, выпавшие на их долю, и нам иногда будет необходимо выполнять часть их работы, в случае, если жизненные пути их подопечных как-то будут пересекаться с жизненными путями продолжателей. И теперь вспомнив эти слова, я с нескрываемым интересом всматривался в лицо пани Фламы, пытаясь угадать в нем то, что делало ее одной из избранных, но вряд ли это было возможно сделать, все решалось на каком-то ином уровне, нам неведомом.

Тем временем пан Малаш немного успокоился и пришел в себя. Он держал руку пани Фламы в своей руке и с благодарностью слушал дядюшку Лика, который, закурив очередную сигариллу, давал ему последние наставления. «Пани Флама согласилась вас прописать к себе, что, к сожалению, необходимо тут – сказал он, выпустил клуб вкусного дыма с запахом корицы, и добавил – А теперь отдавайте ключ и выпьем за вас! У нас есть еще немного времени, так что насладимся этим божественным напитком и выкурим по сигарилле».

Только мы опорожнили пузатые бокалы и закурили, как вдалеке послышался знакомый нам уже лай двух собак, а еще через минуту у калитки остановилась машина и раздался звук клаксона. «Ну, что ж, – сказал дядюшка Лик вставая, – вскоре вам, пан Малаш, привезут все ваши нехитрые пожитки, а теперь мы попрощаемся до следующей встречи». Пан Малаш и пани Флама вышли нас проводить до калитки, там хозяйка обняла дядюшку Лика и меня, а ее счастливый спутник крепко пожал нам руки, не проронив ни слова. Только в глазах его читалась та самая благодарность, слов для которой не будет придумано никогда.

Минут через сорок мы вышли из машины у той же станции метро, куда приехали утром. Дядюшка Лик протянул ключ от бойлерной водителю, лицо которого по-прежнему не выражало ничего кроме недовольства, дал последние поручения, заплатил ровно вдвое больше того, о чем договаривались, и тот уехал. «Ну, что ж, сеньор Конти, – сказал дядюшка Лик, обняв меня за плечо, – Мы же не можем упустить такой шанс, и не проверить сон хозяина юрты. Давайте-ка поедем в центр, тем более, что одна из станций этой линии как раз имеет выход на бульвары. А там посмотрим».

Я с радостью согласился и уже через двадцать минут мы выходили на станции «Тургеневская» у каких-то павильонов, где за столиками сидели люди, пили пиво и закусывали незамысловатой пищей. Мы огляделись и вдруг я увидел над крышами домов, что стояли напротив, через дорогу, вершину колокольни, окрашенную в темно-розовый цвет. Показав на нее рукой, я только было собрался поделиться своей находкой с дядюшкой Ликом, как тот сказал: «Вижу, вижу, сеньор Конти, а вы вон туда посмотрите», и указал на противоположную сторону улицы, только чуть левее. Там, сразу за квадратным желтым зданием другого входа на станцию метро, на высоком изящном круглом постаменте стояла внушительных размеров бронзовая фигура человека с глубоко задумчивым лицом.

«А вот и наш памятник – сказал дядюшка Лик, – так что попали мы с первой же попытки туда, куда и нужно было. Будь я сторонником одной из распространенных умозрительных теорий, я бы многозначительно заметил что-нибудь про прямую линию, по которой пролегает наш сегодняшний маршрут, но поскольку мы вскоре в очередной раз совершим переброску во времени, то я, пожалуй, не стану этого делать». Дядюшка Лик рассмеялся своим словам, я его поддержал, но он как-то странно при этом посмотрел на меня, зачем-то сказав «вечер только начинается», потом взял под руку, мы перешли дорогу и двинулись по правому тротуару вдоль тенистого бульвара, начинавшегося сразу за памятником.

Идти далеко не пришлось. Вскоре мы свернули в переулок и сразу же увидели чуть вдалеке по правую руку желтое здание с необычным куполом, чем-то напоминавшим постамент только что увиденного нами памятника. Время близилось к семи вечера, храм был открыт и вход в него, как и говорил хозяин юрты, был сразу же за невзрачной калиткой. Мы вошли в маленький притвор храма, поднявшись на две ступеньки перед дверью. Мельком взглянув на икону, висевшую на левой стене притвора, я повернулся, чтобы зайти в церковную залу и нечаянно толкнул кого-то плечом. Еще не видя, кто же это, я сказал «простите, пожалуйста», повернулся и встретился взглядом с глазами поразительной красоты и тишины.

Именно тишина, а не просто спокойствие – я не ошибся назвав так то, что увидел в глубине этих темно-карих больших глаз. «Ничего» – ответила девушка, еле улыбнулась и не потупив глаз прошла в дверь храма. Я, совершенно завороженный, забыв обо всем на свете последовал за ней. Уже позже дядюшка Лик рассказывал со смехом, что даже испугался в тот момент, не потерял ли он преемника. А я и действительно на время забыл обо всем и шел следом за девушкой, не в силах оторвать от нее глаз, и казалось мне, что вот оно, то самое настоящее, чего я так долго искал и не мог найти. Даже не перекинувшись словом, не просуществовав и часа вместе, я почему-то на полном серьезе был уверен, что мы поймем друг друга, что нам будет не просто интересно вместе, мы станем единым целым. Я все глубже и глубже погружался в эту стихию восторга, как вдруг услышал голос дядюшки Лика: «Ну, не так же сразу!» Он смотрел на меня улыбаясь, потом предложил мне выйти с ним на улицу, мы пересекли переулок, остановились в тени старинного здания на противоположном от храма тротуаре и закурили.

Вечерело, служба должна была скоро окончиться, и, честно говоря, я не знал, что же мне теперь делать. Весь мой прежний неудачный опыт общения с девушками оставил во мне глубокое убеждение бессмысленности дальнейших попыток, но я был молодым человеком, и мне было трудно смириться с подобными мыслями. И вот теперь, когда вдруг показалось, что порочный круг разомкнулся, слова дядюшки Лика в храме вернули меня к действительности.

Очнувшись, я вспомнил обо всем – кто я теперь, как появился тут и куда вскорости придется вернуться – растерянно посмотрел на своего учителя, ища в его взгляде поддержки и ответа на вопрос, который нарастал внутри меня грозовым облаком невероятных размеров: «Что я теперь буду делать?» В голове не укладывалось, как же все это может сочетаться с обычными человеческими чувствами, слабостями и желаниями. Как, в конце концов, не любить, не испытывать счастья, наполняясь этим чувством, как не верить и не страдать, не дарить и не радоваться, не грустить и не плакать!

Когда первая оторопь пришла, и я немного успокоился, внутри меня вдруг заговорил тот самый мой лучший друг, о существовании которого я почти уже забыл. При первых же его словах я даже улыбнулся, искренно радуясь, словно увидел в толпе старинного приятеля после многих месяцев разлуки, что, в общем-то, вполне соответствовало истине. «Кто сказал, что нельзя? Все можно» – сказал он, и тут же эстафету подхватил дядюшка Лик, наблюдавший за мной еле сдерживая смех. «Вспомнил себя в таком же положении – сказал он. – Помню, со мной случилось то же после моего возвращения из Питера когда-то. Я, кстати, как раз вам собирался рассказать эту историю».

«Да, сеньор Конти, так все обычно и бывает – продолжил он после короткой паузы. – Казалось бы, прозвучали совсем простые слова, но вдруг словно открываются глаза и разрозненные мысли, никак не собиравшиеся в единое целое, оказываются всего лишь частями одного простого уравнения. Вижу, ваш советчик произнес нечто подобное только что, и слава Создателю, вы наконец-то подружились! А теперь, дорогой друг, соберитесь, покурите, служба уже закончилась и нас ждет продолжение вечера, как я и предполагал еще час назад». После этих слов дядюшка Лик покинул меня и пересек переулок, направляясь к выходящим из храма людям.

Ровно в тот момент, когда он подошел к калитке церкви, среди толпы, выходившей из дверей притвора, мелькнул знакомый мне платок, и я увидел ту самую девушку. Дядюшка Лик подошел к ней, поздоровался, что-то сказал, она коротко ответила на приветствие, развязывая узел платка. Потом он указал на меня, снова что-то сказал, она повернула голову в мою сторону и улыбнувшись, утвердительно кивнула головой. Дядюшка Лик махнул мне рукой, призывая подойти к ним.

Народа у калитки уже не было и когда я подошел, дядюшка Лик встретил меня словами: «Моя новая знакомая любезно согласилась провести остаток дня с нами». Потом, повернувшись к ней, мой наставник продолжил: «Не почтите за блажь, но у нас, среди друзей, есть довольно интересная игра в имена. То есть, у нас существует некий клуб, где все его члены носят не те имена, что дали им при рождении, а, скажем так, клубные. И вот что – клуб, о котором я говорю, это исключительно виртуальная реальность, как принято теперь говорить, никакого помещения, собраний, торжеств и прочих принятых во всем мире мероприятий у нас не проводится, мы лишь изредка ездим другу к другу в гости, чтобы посидеть за столом и поговорить. Самое главное условие – в клуб принимают только тех, кто кажется незаурядной личностью либо одному из его членов, либо нескольким, и должен заметить, никто из нас еще ни разу на протяжении довольно длительного времени не ошибался. Итак, не желаете ли принять приглашение вступить в клуб? Только после этого мы наречем вас особым именем, но прежде отметим это событие».

Не знаю, как бы повел себя я, предложи мне кто-нибудь подобное, да еще после всех этих разговоров о каком-то клубе и его незаурядных членах, но наша новая знакомая только посмотрела на меня своим взглядом-тишиной, а потом повернулась к дядюшке Лику и сказала столь же тихим и бесконечно спокойным голосом: «С удовольствием!» Дядюшка Лик предложил ей руку, она приняла приглашение, и мы двинулись в сторону бульвара, вышли на него, пересекли ту самую дорогу рядом с выходом из станции метрополитена, и неторопливо прогуливаясь, дошли до следующего перекрестка.

Дядюшка Лик вел свою спутницу, она держала его под руку и слушала рассказ про замечательных членов нашего клуба, а я шел чуть позади. Со стороны, подумалось мне, эта картина могла напоминать прогулку престарелого дядюшки с дочерью или племянницей, за которыми бредет ухажер, еще не ставший женихом, а потому и не удостоившийся чести принять участие в общем разговоре. От светофора мы повернули налево, потом спустились вниз по одному из переулков и вскоре оказались у стеклянных дверей ресторана, славившегося в те времена русской кухней.

Официант принял у нас заказ на напитки, и мы отправились к большому прямоугольному столу посреди зала, стилизованному под телегу, на которой расположились глубокие глиняные тарелки с холодными закусками и большие глиняные горшки с горячими. Когда мы вернулись к нашему столику, на нем уже стояли заказанные напитки – графин водки, два бокала пива и большой бокал с каким-то красным коктейлем для нашей новой знакомой. Мы приступили к трапезе, неторопливой, прерываемой короткими тостами, но основной наш разговор шел о том имени, которым должна была быть наречена наша гостья.

Я не сводил с нее глаз, любовался глазами, густыми черными как смоль волосами, покатыми плечами, великолепной формы кистями рук, и невольно думал о том, почему все это происходит, какой случай мог привести к столь неожиданной встрече. Нет, не могло это быть частью программы, думалось мне, скорее, это была одна из тех случайностей, которые должны были быть обязательно в ней учтены, ведь я человек, а значит и все чувства, свойственные человеку должен испытывать, и этого не избежать.

С трапезой, наконец, было покончено, дядюшка Лик подозвал официанта, тот убрал посуду со стола и удалился за десертом, кофе и двумя бокалами коньку. Мы закурили с позволения нашей новой знакомой, а когда на столе появилось все заказанное, сделали по глотку столь любимого нами напитка, и дядюшка Лик взял слово. «Для начала – сказал он, – мы должны сделать то, чего сразу не сделали. И, кстати, коль скоро вы любезно согласились разделить с нами трапезу, я позволю себе замечание о том, что наши физиономии и манеры пришлись ко двору, что называется». Наша спутница спокойно улыбнулась в знак согласия, мы улыбнулись ей в ответ, и дядюшка Лик продолжил, явно удовлетворенный этим ответом, даже несмотря на то, что прекрасно его знал заранее.

«Итак, во-первых, необходимо представиться. – Дядюшка Лик рассмеялся и показал на меня – Прошу любить и жаловать – сеньор Конти! Меня же зовут дядюшка Лик. Заметьте, мы так называем друг друга при любых обстоятельствах, других имен попросту нет, так что и вас мы будем называть так, как теперь решим, однако согласно раз и навсегда принятым некогда правилам игры, наречение именами – наша прерогатива, членов клуба. Мало того, мы уже обменялись мнениями с сеньором Конти, пришли к общему знаменателю и нарекли вас вот этим именем – синьора Савио». «И что же это имя значит? – спросила наша новая знакомая, серьезно оглядев нас с дядюшкой Ликом спокойным и твердым взглядом, а потом, увидев некоторое наше замешательство, улыбнулась и добавила – Впрочем, уверена, что ничего плохого».

Говорила синьора Савио крайне мало, в основном слушала собеседников, а когда брала слово, то речь ее была краткой, слова она произносила твердо, как могут говорить только люди абсолютно уверенные в своей правоте. Весь ее облик пребывал в чрезвычайной гармонии с тишиной и глубиной взгляда, привлекательной внешностью, в которой присутствовал какой-то легкий восточный оттенок, и совершенно обворожительной улыбкой. Это притягивало, хотелось подольше оставаться рядом с этим человеком, и я вдруг почувствовал, что мы станем не просто замечательными друзьями, но и дружба наша перерастет в настоящее большое чувство.

Тут необходимо заметить, что этим вопросом – взаимоотношений с женщинами – я задавался довольно часто с тех пор как узнал о своем предназначении. Безусловно, сразу же после того, как дядюшка Лик объявил мне о том, кем я являюсь на самом деле и чем мне предстоит отныне заняться, я пережил первый бурный восторг и фантастические ощущения наполненности счастьем обретения своего пути, который так долго искал. Потом, когда я стал получать первые самые простые уроки и наставления от хозяина лавки, вести первые, партнерские уже, разговоры с ним и его помощником, мистером Пиком, именно тогда меня впервые и посетила эта мысль.

Если прежде я особенно не переживал свое неумение обращаться с противоположным полом, поскольку ни одна из встреченных девушек не разделяла мою озабоченность поисками предназначения, мало того, их эта моя постоянная погруженность в мысли раздражала и отталкивала, то теперь счастье обретения полноты и величия предстоящего дела несколько омрачалось перспективой целомудрия. Если прежде мне казалось, что еще успеется, все придет со временем и обязательно встретится мне человек, с которым я обрету простое земное счастье, то теперь все изменилось – как само ощущение времени, так и смысл этого словосочетания, «земное счастье». Я несколько раз повторил его, пытаясь понять значение этих довольно обыденных слов, но в голову не приходило ничего, кроме набора банальностей – прогулок за руку, поцелуев, искрящихся от восторга глаз, распахнутой постели и полночного сидения в обнимку на берегу красивой неширокой речки с пробегающей по ней лунной дорожкой. Так вероятно и должно было быть, но только не в моем случае, когда именно эти простые слова никак не увязывались с величием той миссии, что я уже принял на себя. Впрочем, вскоре все разъяснилось.

Покончив с трапезой и рассчитавшись, мы собрались уже было выйти и прогуляться, но синьора Савио вдруг увидела какую-то свою старинную знакомую, как она нам сказала, и попросила подождать ее, пообещав, что задержится не более, чем на пять минут. «На пару слов, буквально, уж поверьте!» – сказала она, мы с дядюшкой Ликом вышли из стеклянных дверей ресторана, присели на скамейку чуть поодаль и закурили. В голове крутилась только одна мысль, назойливо, словно пчела, и это ужасно раздражало, поскольку было совершенно непонятно, кто же даст ответ на мой вопрос.

«Спросить, разве, у дядюшки Лика – не успел подумать я, как услышал его голос – Судьба – не то, что кем-то запрограммировано, она и есть вы сами, сеньор Конти. И ответственность вашей миссии нисколько не противоречит вашим же желаниям, поскольку они такая же составная ее часть, как и мы с мистером Пиком, наша лавка, задний двор, хозяин юрты, недовольный водитель, сегодняшний поход в ресторан и встреча с синьорой Савио. И все остальное, что вы только можете увидеть, к чему можете прикоснуться, уловить запах или то, о чем можете подумать. Боязнь обстоятельств мешает людям ощутить полноту жизни, мешает стать именно тем, кто познает все величие своей собственной, персональной миссии. Собственной – вот ключевое слово тут, и эта миссия не спущена кем-то неведомым с небес, нет.

Я больше вам скажу – каждый конкретный случай оплодотворения и появления на свет живого существа есть лишь продолжение уникальной программы воплощения. Ваше появление на свет, сеньор Конти, вами же и предусмотрено, как ни странно это звучит. Вы сами так захотели, появившись в пространстве как продолжение совсем иной функции, воплощением ее продолжения. Теперь вы – в самой середине цикла «появление-рождение-воплощение», впрочем, как и я. И вот когда нынешний сеньор Конти и сидящий рядом с вами окончат земной отрезок пути, функция каждого из них будет продолжена в новом воплощении. Сам же сеньор Конти обретет иную программу, а его прежнюю продолжит кто-то другой. Возможно это буду я, но даже если так, не будет уже ни сеньора Конти, ни дядюшки Лика, поскольку каждый раз мы становимся воплощением чего-то совершенно нового, и в этом заложен глубочайший смысл.

Груз прошлого опыта – настоящий убийца свободы выбора, стремления улучшить все вокруг. И когда накапливается достаточно этого опыта, когда он достигает критической отметки, мы и начинаем стареть, излишне осторожничая и больше не воспринимая простых радостей. Тускнеет взгляд, появляются привычки, исчезает бодрость, ясность мышления, и куда-то пропадает потребность летать. Но этот опыт чрезвычайно важен для тех, кто нас выбрал, они его тщательно изучают и постоянно вносят коррективы в программу. Поверьте, все прекрасно понимают, что на этом отрезке цикла мы – биологические существа, потому нам свойственно все то же, чем живут на этой земле прочие люди, ведь никто же не видит в нас каких-то божественных существ, правда! Да и сами мы не чувствуем ничего подобного, живем обычной жизнью, просто делаем великую работу, порученную нам, а потому и понимаем чуть больше, да и то благодаря уникальной программе, которой нас оснастили, всего лишь. Так что, оставайтесь человеком – вот все, что принято говорить в кругу приличных людей в подобных случаях».

Слушая дядюшку Лика, я вдруг вспомнил, как много лет назад, тогда еще совсем юный, наткнулся на фильмы об устройстве Вселенной. Несколько дней кряду я смотрел серию за серией, все отчетливей понимая, что масштаб увиденного, эти невероятные, непостижимые значения чисел, которыми измерялись пространство и время, сознание просто отказывалось воспринимать. Но вот что удивительно – с какой-то невероятной легкостью, даже изяществом, вся эта фантасмагорическая картина, которую не мог охватить разум, вся эта бесконечность умещалась внутри меня, в какой-то иной бесконечности, несравнимо большей – именно такими словами я все описывал – да так, что вокруг еще оставалось достаточно места для многих и многих других.

Я долго не мог тогда понять, как так, что это за мир внутри меня, почему его законы свободны от диктата разума. Неужели, думалось в тот момент мне, я не просто биология, знание и законы физики, а нечто непознаваемое, неужто есть еще миры, о которых я понятия не имел и вообразить которые не в силах! Где они эти миры, как мы живем, не осознавая всего этого, почему никогда не задумываемся ни о чем, кроме земного, почему так свято верим в конечность жизни! И вот когда я слушал монолог дядюшки Лика вихрь этих мыслей вновь накрыл меня, но как же я был благодарен судьбе! Стоило только мне подумать о его словах, что судьбу благодарить смешно, поскольку сам же ее и вершишь, как на крыльце ресторана появилась синьора Савио.

Я взглянул на часы и убедился, что прошло ровно пять минут. Мы с дядюшкой Ликом переглянулись с улыбкой, по достоинству оценив пунктуальность нашей новой знакомой, встали и двинулись ей навстречу. По дороге я только и успел сказать дядюшке Лику: «До сих пор я надеялся, что мне доведется узнать все о генеалогическом древе миссионерского рода, но получается так, что каждый раз это новые люди, никак не связанные с предыдущими. Не знаю уж, жалеть ли мне об этом обстоятельстве или радоваться!» «Конечно радоваться! – ответил дядюшка Лик – Есть ли что-то более желаемое, чем возможность управлять собственной судьбой!».

Синьора Савио услышала последние слова дядюшки Лика, и, приближаясь к нам, с улыбкой посетовала: «Мне кажется, я пропустила много интересного, судя по вашим последним словам, дядюшка Лик. Жаль, но надеюсь, что наверстаю упущенное». «Всенепременно! – воскликнул тот. – Мы говорили о том, что каждый сам строит свою судьбу, и никак иначе. Не знаю, разделяете ли вы подобные убеждения, но мне кажется, что эти вопросы вас занимают. Если так, то я бесконечно рад нашему случайному знакомству, и, уж простите, тому обстоятельству, что сеньор Конти вас слегка задел в храме». Мы с дядюшкой Ликом рассмеялись, и я опять увидел эту очаровательную спокойную улыбку, а затем мы услышали и удивительный ответ синьоры Савио.

«Абсолютно разделяю! – сказала она. – Именно поэтому я точно знаю, что сегодняшнее невольное прикосновение ко мне сеньора Конти было не случайным. Более того, я совершенно так же точно всегда знала, что мне была уготована удивительная встреча в этой жизни, убеждена, что сама же ее и подготавливала, устремившись к этому моменту всеми своими душеными силами. Эта встреча сегодня и произошла, я убеждена».

От этих слов синьоры Савио все внутри меня затрепетало радостью, я даже кажется слегка подпрыгнул и это не осталось незамеченным моими спутниками. Дядюшка Лик что-то шепнул спутнице на ухо, она улыбнулась в ответ, обернулась, посмотрела на меня и сказала: «Дядюшка Лик полагает, что мог вас потерять тогда, в храме, на что я должна сказать ему, и говорю это вслух – мне нечего скрывать и незачем жеманничать – я очень испугалась, что наша встреча окончится ничем. Я с самого начала, как только увидела вас обоих, знала – это они, те, кого я так ждала всю свою предыдущую жизнь, и когда вы вышли из храма, я еле сдержалась, чтобы не выскочить за вами вслед. Вы не представляете, каких усилий мне стоило сдержать себя! И только когда я увидела, как ваш, сеньор Конти, спутник идет мне навстречу в переулке, успокоилась и окончательно убедилась в правоте своих прежних убеждений. Думаю, не мне вам говорить, насколько примитивно большинство мужчин истолковали бы эти мои слова, да и не произнесла бы я их никогда, не будь уверена в том, кто передо мной».

После этих слов мы с дядюшкой Ликом, совершенно растроганные, поочередно поцеловали руку синьоры Савио и обнялись с ней. С первого же момента знакомства между нами установилось взаимопонимание и вот теперь пришло такое удивительное ощущение, будто мы были старинными друзьями. Я вспомнил, что ровно такое же чувство испытал в первый вечер знакомства с месье Фриром, когда два года назад вошел в комнату общежития, увидел его и поздоровался. Потом мы почти всю ночь проговорили, делясь друг с другом самым сокровенным, а наутро уже трудно было представить себе жизнь без этого человека. Вот и сейчас случилось так же, только теперь передо мной была прекрасная женщина, в которую я влюбился – это теперь я знал точно – с первого же взгляда, а потому мое отношение к ней имело особенный подтекст, и я очень надеялся на то, что она испытывает те же чувства о мне. «Синьора Савио приглашает нас к себе в гости, продолжить вечер» – сказал дядюшка Лик, извлекая меня из задумчивости, и я с радостью согласился, поскольку сам судорожно искал любой предлог, только бы оттянуть момент прощания.

Наша спутница жила неподалеку, во дворе старого трехэтажного дома, вход в который находился прямо напротив прекрасно сохранившегося особняка с колоннами, выкрашенного в цвет морской волны, с табличкой на фасаде, где было указано, что тут живал некогда Пушкин. Арка, ведущая вовнутрь, словно делила мир пополам и во дворе все было иным – запахи, воздух, звуки и даже стоявшая тут тишина, столь необычная в самом центре города, буквально в двух десятках метров от оживленной дороги, была тоже какой-то иной, непривычной уху горожанина.

Домик, в котором жила синьора Савио, был похож скорее на пристройку к дому, с крохотной темной прихожей, одной большой комнатой и неким подобием мансарды, куда вела довольно крутая лестница. Мансардный этаж служил спальней и кабинетом, а в комнате стоял довольно приличных размеров старинный тяжеловесный стол на квадратных ножках с великолепной резьбой, по стенам висели книжные полки, а свободные места занимали картины неизвестных мне художников. Впрочем, я был не большой знаток живописи, но то, что я увидел в жилище синьоры Савио мне понравилось, вкусы у нас, похоже, во многом совпадали – я тоже любил французских импрессионистов и русских передвижников, в особенности Серова, а тут именно такая живопись и присутствовала.

Мы расположились у стола, в удобных плетеных креслах, чрезвычайно напоминающих те, что стояли в нашем саду, и с разрешения хозяйки закурили. Синьора Савио поставила на стол легкие закуски, пузатые бокалы и бутылку… чего бы вы думали – ну конечно коньяку. Мы с дядюшкой Ликом одновременно воскликнули «О!», переглянулись, рассмеялись и в ответ на наш возглас, синьора Савио сказала: «Честно говоря, я даже не сомневалась в выборе напитка. И не потому, что в ресторане вы его выбрали, нет, просто я откуда-то знаю, что вы предпочитаете именно коньяк, и вот подтверждение моих мыслей».

Судьба

Было уже далеко за полночь, когда дядюшка Лик встал и прежде чем попрощаться с нами, взял руку хозяйки в свою и глядя ей прямо в глаза, спросил: «Я очень рад за вас, но знаете ли вы, синьора Савио, что вам уготовано? Вы же умница и провидица, должны знать, вот почему я и задаю этот вопрос – готовы ли вы?» Синьора Савио только слегка улыбнулась в ответ, и произнесла всего одно слово: «Знаю!»

Эта женщина была из той породы людей, что всегда играют роль второго плана, как кажется всем, и их обычно почти не замечают, но стоит придти тяжелым временам, счастлив тот человек, рядом с которым есть такие как синьора Савио. И когда вновь на горизонте появляется солнце удачи, достаточно только бросить взгляд в прошлое, в те темные времена, которые с таким трудом удалось пережить, как становится предельно ясно, чья это заслуга, кого по-настоящему надо благодарить за то, что ты выдержал, не сломался, преодолел. Дядюшка Лик молча поцеловал хозяйку в лоб, сказал «провожать не надо», вышел в прихожку и закрыл за собой дверь в комнату. Вскоре хлопнула входная дверь, я усмехнулся про себя, вспомнив трюк, что он показывал в одной из наших предыдущих поездок, и представил, как в этот самый момент дядюшка Лик устраивается поудобнее в своем любимом кресле у хауза и затевает неспешную беседу с мистером Пиком и месье Фриром, который сегодня наверняка останется ночевать в моей комнате над лавкой.

Но это все случилось чуть позже, а когда мы только переступили порог дома синьоры Савио и принялись наслаждаться общением и дегустировать замечательный коньяк, закусывая его бастурмой, суджуком, маслинами и сыром, хозяйка попросила дядюшку Лика разъяснить смысл слов, услышанных ею возле ресторана, о том, что каждый сам управляет своей судьбой. «Я могу в какой-то части согласиться с этим заявлением – сказала синьора Савио. – Но вот теперь, после того, как столь желаемая мною все предыдущие годы встреча произошла, я не знаю ответа на вопрос: сама ли я себе ее придумала и всеми силами стремилась приблизить, или просто знала, что встреча должна произойти? А если так, от кого я могла это узнать? Согласитесь, ответить самому себе на этот вопрос не под силу ни одному человеку, вот все и руководствуются простой сентенцией, что судьба, мол, у каждого на лбу написана, и на этом успокаиваются, вопрос закрыт».

«Вы не представляете, дядюшка Лик, сеньор Конти, – с ироничной улыбкой продолжила она, – Сколько времени я пытаюсь разгадать эту простую, но совершенно нерешаемую загадку – если судьба написана, то значит это «руководство» и прочитать можно? Но как! Вот мой лоб, видите ли вы на нем какую-нибудь надпись, спрашивала я многократно у разных людей, обращая этот вопрос конечно же в шутку, а про себя думая, что может быть только мне по каким-то причинам это недоступно. Нет, и они не могут, как оказалось. То есть, про эту формулу знают все, но даже прочесть не могут, не говоря уже о попытках найти ее решение. Значит придумали ее люди от безысходности и нет никакой надписи. Или все-таки есть – и надпись, и способ ее прочесть? Понимаете, дядюшка Лик, насколько мне интересен ответ на этот вопрос – ведь я смогу тогда не только понять произошедшее, но и предугадать то, что ждет меня впереди. Я прошу вас, если только вы что-то знаете об этом, просветите меня».

Весь этот монолог синьора Савио произнесла довольно спокойным тоном, без всякой ажитации, в уже привычной нам манере, но сколько было в нем потаенного огня, страсти и сколь глубокий ум скрывался за этой кажущейся тишиной.

Я уже успел достаточно хорошо узнать дядюшку Лика, а потому нисколько не сомневался, лишь мельком взглянув на него, что нам предстоит услышать очередной из его замечательных рассказов, поскольку вопрос синьоры Савио был из тех, на которые прямого ответа не существует. Только тот, кто знал о поистине огромном таланте рассказчика, которым обладал хозяин лавки, может понять то удовольствие, которое доставляли слушателям раз от разу истории дядюшки Лика. Впрочем, сам он так не считал, постоянно говорил, что я преувеличиваю, есть рассказчики и получше, видывали, мол, и слыхивали, но я призвал синьору Савио не верить его излишней скромности, после чего мы с дядюшкой Ликом закурили, сделали по глотку коньяка, и он начал свое повествование.

Окна во двор были распахнуты, ночной летний ветерок иногда залетал в комнату, баловался огнем свечи, которую хозяйка зажгла, погасив торшер и люстру. Было полное ощущение, что мир перестал существовать за пределами этого уютного места. «Так выглядит счастье, именно так» – вдруг сказал давно уже молчавший внутренний друг, но я никак не отреагировал на его слова, и он, тихо вздохнув, умолк. Синьора Савио попросила прощения и отошла на минутку в дальнюю часть комнаты, где была устроена кухня, чтобы принести себе какой-то настойки, и дядюшка Лик в этот момент успел мне шепнуть, что герой его рассказа к нам не имеет никакого отношения, он не из разряда преемников и его курируют совсем другие миссионеры. Тут вернулась хозяйка, неся в руке четырехгранную бутылку с напитком розового цвета, мы устроились поудобнее, и дядюшка Лик начал свой рассказ.

– Я никогда не бывал на севере Сибири, там, где простирается бесконечная тундра и живут удивительные люди, часть которых даже несмотря на то, что пользуются сегодня всеми благами цивилизации, продолжают чтить и блюсти свои традиции. Не бывал, но знаю историю того потрясающего человека, о котором хочу вам теперь рассказать.

Мы встретились давно, когда я проездом был в Питере, и как-то сразу сдружились, да иначе и быть не могло – такой он был прелестный, открытый и душевный человек. В первый же день нашего знакомства он пригласил меня к себе в гости, в свою холостяцкую квартиру, и я отведал прекрасной строганины, которую ему только-только прислали из дома, мы выпили и много говорили. В тот день он поделился со мной своими планами, которые впоследствии и реализовал, и, собственно, в этом-то и есть вся соль истории.

Уж не знаю почему именно я стал для него тем самым собеседником, с которым он разоткровенничался, но думаю основную роль тут сыграл простой расчет. Скорее всего им двигала уверенность, что мы больше никогда не увидимся, что у нас совершенно разный круг знакомств, а потому была полная гарантия того, что дальше меня этот разговор не уйдет. Это, судя по всему, было ему крайне важно, но вполне возможно, что я просто был первым, кого он встретил в тот день, когда принял окончательное решение. Итак, по порядку, а то мне кажется, что я совсем вас запутал.

Мы сделали по глотку коньяку, закурили и ненадолго замолчали, наслаждаясь тишиной прекрасной ночи. Синьора Савио, казалось, была как обычно спокойна, но когда она повернула ко мне голову, и мы встретились взглядами, в глазах ее сверкнула какая-то искорка. И это было не любопытство, так свойственное ее полу, и не столь же свойственная любовь ко всяким загадочным, а уж тем более альковным историям, нет. Это была искорка благодарности за волшебный вечер, благодарности, которая не имела адресата, у которой не было конкретного получателя, и которая была направлена к самой природе, ее всеобъемлющей, пронизывающей каждый наш миг, непостижимой сущности.

Я знаю это только потому, что сам испытывал в тот миг нечто подобное, и потому улыбнулся понимающе в ответ. А еще я вспомнил слова дядюшки Лика, сказанные мне по выходе из ресторана, когда мы сидели на скамейке в ожидании синьоры Савио, и подумал про себя: «Да, конечно, мы всеми душевными силами прокладываем свою собственную судьбу во мраке неизвестности, но стоит только сбыться хоть маленькой части из того, к чему стремимся, пусть даже это будут самые простые и обыденные желания, благодарность мы возносим за это не себе. Что-то такое, что выше нас, что живет в нас во всех, без исключения – будь то хоть религиозный фанатик, хоть совершеннейший атеист – вот чему мы возносим хвалу, называя это, в первом случае, либо божественным провидением, либо удачей, как во втором. Но суть одна – мы не считаем себя естественной и необходимой составляющей бесконечного процесса воплощений, а лишь только временными попутчиками, которым вдруг каким-то неведомым способом повезло получить желаемое». И тут мои размышления прервал дядюшка Лик, продолживший свой рассказ.

– Как и в любом другом народе на Земле, среди народов Севера встречаются всякие люди – умные и бестолковые, талантливые и бездельники, пьяницы и умельцы. Но вот лет около пятидесяти назад в одной из семей ненецкого рода родился мальчик, ничем на первый взгляд не отличавшийся от остальных детей. Но с годами всем в округе стало ясно, что этот ребенок обладает необыкновенно острым умом и особой тягой к знаниям. Он поглощал все книги, которые только мог достать, школьная программа давалась ему чрезвычайно легко и уже к своему пятнадцатилетию он окончил школу с золотой медалью.

При этом рутинной домашней работы он нисколько не избегал, мало того, и олени, и собаки души в нем не чаяли, если так можно выразиться, да и он отвечал им полной взаимностью. Как это уживалось в нем, никто не мог понять, но родители испытывали чувство гордости, радовались успехам своего отпрыска. Однако стадо было большое, работы невпроворот и рабочие руки нужны были для того, чтобы нормально справляться с этим хозяйством. Но тут был особый случай, и в конце концов на семейном совете было принято решение отправить сына учиться дальше, что было большой редкостью для нынешних мест.

С необыкновенной легкостью их отпрыск поступил в питерский педагогический институт, окончил его с отличием и остался в северной столице, как принято называть этот город в той стране, где мы теперь находимся. Надо сказать, что директора многих тамошних школ боролись за этого неординарного выпускника, поскольку даже среди лучших студентов он выделялся особо, имел те качества, которые педагогу просто необходимы – выдержка, спокойствие, умение объяснить и, самое главное, добродушие и терпение.

Мой новый знакомый рассказывал мне, как было ему непросто на первых порах – еще со студенческой скамьи он чувствовал себя не очень уютно в большом городе, никак не мог смириться с внутренней отстраненностью, которой как правило отличаются его коренные жители. Ему, выросшему в большой дружной семье, в окружении дальних и близких родственников своего рода, во взаимной привязанности с животными, было нестерпимо холодно именно здесь – в городе, где не стояли морозы по девять месяцев в году и солнце светило так долго и так ярко, как он никогда не видел у себя на родине, в тундре.

Но прошли годы, и сначала учеба, а потом и навалившаяся работа, которую он искренно полюбил, общение с малышами начальных классов, где он преподавал, да и расположение директора, который его привечал и во всем помогал, несколько скрасили картину. Да и город был непростой, наполненный историей: дворцы, музеи, выставки – на простое ознакомление со всем этим громадьем информации были потрачены годы. Он втянулся в эту жизнь – работа с детьми, которых он искренно любил, и они отвечали ему взаимностью, культурная жизнь, которой он увлекся помимо работы, скрашивали одиночество большого города.

Минуло десять лет, наш герой совсем уже, казалось, стал городским человеком. На работе нарадоваться не могли его успехам, родители первоклашек прямо-таки толпились у дверей его класса и обивали порог директорского кабинета, не желая говорить ни о ком другом, а только об этом педагоге для своих чад. А в канун нового учебного года мой друг был признан лучшим учителем города, и именно в тот день мы и познакомились.

Дело было на праздновании этого события в одном из ресторанов, где по случаю я в тот день оказался. Гостей наш друг пригласил немного, за столом сидело не больше десяти человек, все поднимали бокалы, поздравляли героя дня, даже года, я бы сказал, но вот что странно – наблюдая со стороны, я не улавливал никакого праздничного настроения.

Дело было в виновнике торжества, который не выказывал никакой радости по поводу присужденного звания, более того, на его лице была явно видна какая-то особенная озабоченность. Время от времени он выходил на улицу покурить, я делал то же самое, и на одном из перекуров мы разговорились, причем первым заговорил именно он.

«Простите, – сказал учитель, обращаясь ко мне, – но у меня такое ощущение, что мы с вами давно знакомы». Я ответил, что вряд ли нам приходилось встречаться, если только мой собеседник не любит заглянуть вечерком в «Этажи». Тот улыбнувшись ответил, что так и знал, что любит это место по-особенному и частенько там появляется. Потом он пригласил меня присоединиться к компании его коллег, но я ответил, что предпочел бы остаться за своим столиком, отговорившись, мол, не очень-то люблю компании больше трех-четырех человек. Он рассмеялся, сказав, что совершенно со мной солидарен, а когда его столик опустел, подошел попрощаться. Теперь я пригласил его составить мне компанию, мой новый знакомый сразу же согласился, и после очередной рюмки запросто пригласил меня к себе в гости.

Жил мой новый друг в одном из переулков недалеко от Исаакия, квартирка была маленькой, но в ней чувствовался какой-то особый уют, хотя присутствия женской руки явно не наблюдалось. По дороге сюда мы зашли в магазин, купили бутылку хорошей водки и пару легкого светлого пива, а придя домой, принялись за приготовление стола – отварили картошки, хорошенько сдобрили ее изрядным куском сливочного масла, посолили и посыпали укропом, открыли банку хорошей слабосоленой селедки, крупно нарезали имевшуюся дома зелень, и конечно же на столе появилась уже упомянутая мною строганина. К тому времени, как стол был накрыт по самому взыскательному вкусу, сидеть за которым вряд ли отказались бы самые искушенные гурманы, настолько он был хорош, водка в морозильнике приняла нужный градус остужения, и мы налили по первой, предварительно сделав по внушительному глотку пива.

«Знаете, мне кажется, вы заметили мое состояние в ресторане – сказал хозяин, после того, как мы выпили еще по одной и закусили – Так ли это?» «Да, – ответил я. – Вас явно что-то гнетет, но нет в этом никакого трагического оттенка, я во всяком случае ничего подобного не заметил. Скорее, и поправьте меня, если я ошибаюсь, вы размышляете над каким-то серьезным изменением в вашей судьбе». «Не зря меня потянуло к вам еще в ресторане – сказал мой изумленный собеседник после минутного замешательства, – Вы явно непростой человек, есть в вас что-то шаманское, эдакий дар убеждения и предвидения. И – да, вы абсолютно правы, у меня настоящее раздвоение личности, как сказали бы, вероятно, психологи, но разговор это долгий, так что, давайте еще по одной».

Мы выпили, закусили, на столе появилась пепельница, я угостил своего нового друга хорошей самокруткой – благо тогда уже нечего было опасаться, поскольку и границы были открыты, да и табак всякий можно было купить в городе, и он поведал мне о своей проблеме. Я с удовольствием слушал рассказ этого умнейшего человека, прекрасного педагога – а это читалось в каждом его слове, в каждой интонации – и не мог избавиться от ощущения, что стал участником чего-то особенного, необычного.

Дядюшка Лик протянул руку за портсигаром, вынул самокрутку, закурил, сделал глоток коньяку и замолчал на время, глядя в окно на ночной пейзаж.

– Знаете, – сказал он, продолжив рассказ, – Я только теперь понял, что мне тогда показалось необычным. Как же удивительно, что я сразу этого не понял! Дело вот в чем – ко многим из нас приходит однажды момент, когда судьба резко меняется, и как правило это происходит по велению извне. Нет, я не говорю о некоей высшей силе, пусть эти слова употребляют те, кто неспособен представить себе все величие собственного внутреннего мира, я говорю об объективных обстоятельствах.

За последнее столетие многие сотни тысяч, если не миллионы людей покинули места исконного обитания своих народов, вынужденно покинули. И будь это следствием войны или тяжелого экономического положения, когда массы молодых уезжают на заработки в более благополучные страны, это неважно и всех их можно назвать одним словом – беженцы, пусть даже у многих из них и есть возможность время от времени возвращаться на родину. Так или иначе, все они покидают свои дома в поисках лучшей доли для своей семьи, обрекая себя на рабское положение на чужбине, но зато переставая испытывать страх перед завтрашним днем.

Мы переживаем настоящую эпоху беженцев, бегущих от невзгод тысячами, сотнями тысяч, вынужденных заниматься самой черной работой на чужбине. Но чужбина однажды становится родиной для их детей, те женятся и так на свет рождается совершенно иная человеческая популяция. И чем дальше в будущее, тем все жестче и жестче дает о себе знать страшный парадокс – ментальных границ между сотнями миллионов жителей планеты уже давно нет, а государственные сохранились. И именно эту проблему придется решать будущим поколениям, и сдается мне, что эта задача окажется непосильной для человечества.

Но я отвлекся, вернемся к нашему герою. Я не стану извиняться за патетику, поскольку это благородная эмоция, но вот что я хочу сказать – совсем нечасто, я бы сказал почти никогда мне не случалось встречать человека, который бы сознательно менял свою жизнь, убегая от комфортного быта и абсолютно ясной и прекрасной перспективы во всех человеческих смыслах.

Мы с моим новым другом засиделись в ту ночь почти до самого утра, и наш разговор на кухне у этого удивительного человека все не прекращался. Он рассказывал мне о своей жизни, о том, что счастлив, поскольку занимается любимым делом, о том, что души не чает в своих учениках и о своих любимчиках-первоклашках, умных, красивых и чистых. «Но, вот что странно – сказал он вдруг – мне уже почти тридцать пять, а я все еще не женат. Нет, не потому, что я сознательно этого не делаю, просто как-то все выходит само собой – каждый раз что-то оказывается не так. И знаете к какому выводу я пришел совсем недавно? Я просто не хочу пускать корни тут, что-то мне подсказывает, что не здесь мое будущее, не в этом городе, как бы он прекрасен не был, и как бы я его не любил».

По его словам, впервые эта мысль его посетила, когда он увидел странный сон, будто разговаривает со своей покойной бабушкой, и она отчитывает внука за то, что тот слишком серьезно относится к своему сыну, а дочь совсем разбаловал. Проснувшись среди ночи, мой друг долго не мог понять, к чему этот сон, но с тех пор только одна мысль стала преследовать его, и чем дальше, тем все настойчивей. И именно в ту ночь, после нашего разговора, он принял окончательное решение, а вскоре уволился из школы, съехал с квартиры и вернулся к своей семье, в тундру.

С тех пор я его не видел. Только однажды, будучи проездом в Питере, зашел в ту школу, где он работал, якобы, поговорить с ним, и узнал, что он давно уехал, но продолжает переписываться со своими коллегами. Одна из молодых учительниц рассказала мне, что у него теперь двое детей, мальчик и девочка, что работает он в оленеводческом хозяйстве, чем и занимались все его предки много веков, и самое главное, что он очень несказанно, абсолютно счастлив.

«Вот же удивительно – сказала с некоторым возбуждением синьора Савио, стило только дядюшке Лику закончить свой рассказ, – Но я вдруг вспомнила своего покойного соседа. Он был прекрасным человеком, только в последние десять лет совершенно замкнулся, перестал улыбаться. Нет, он не сошел с ума, ничуть, просто выглядел как человек, силящийся разгадать какую-то неразрешимую загадку.

В тот храм – продолжала она, – Где мы с вами встретились, я хожу с самой юности, и вот с некоторых пор, и как раз лет десять назад, туда стал приходить мой сосед. Перед самой смертью он летал к своему другу куда-то в Среднюю Азию, а потом вернулся, как мне показалось, несколько успокоившимся, но вскоре, к сожалению, умер.

Знаете, однажды я подслушала, совершенно невзначай, поверьте, его разговор с каким-то незнакомым человеком, вероятно, его другом или коллегой, когда они сидели в кафе и выпивали. Это хорошее кафе, я часто туда заглядывала, а в тот день случайно оказалась за соседним столиком, но нас разделяла ширма, так что видеть они меня не могли. Мой сосед рассказывал своему товарищу какую-то странную историю, но по его тону – а видеть я не могла его лица – создавалось полное впечатление, что ему было жутко некомфортно говорить об этом. Не знаю уж, зачем он это делал, возможно, ему важно было выговориться на эту тему, но точно помню, как он запинался и делал вид, что пытается обратить свой рассказ в шутку.

«Знаешь – сказал он тогда своему собеседнику, как сейчас помню, хохотнув, но этот смешок больше был похож на кашель, – Странная вещь приключилась со мной, я как будто наяву говорил с покойной матушкой в храме. Можешь себе такое представить!». Судя по тому, как хмыкнул его собеседник, тот, мягко говоря, с недоверием отнесся к этим словам моего соседа, и последовавшая реакция подтвердила мои предположения. «Да, да, сам понимаю – сказал сосед, – Поверить в это трудно, наверное, примерещилось, не иначе». И столько смущения и стыда за то, что доверился кому-то, было в его голосе, что я чуть было не вскочила из-за стола, повинуясь желанию успокоить его, но все-таки сдержалась. И слава Богу, иначе бы сделала ему только больнее – вряд ли хотелось ему, чтобы еще кто-то услышал эти слова, а уж тем более женщина, да еще и соседка.

Мы все очень горевали, когда он ушел, но вот я точно помню, что вернулся он из последней поездки гораздо более расслабленным и спокойным».

Мы с дядюшкой Ликом переглянулись, изумленные рассказом синьоры Савио, да и как было не удивляться, ведь не могло быть никаких сомнений в неслучайности той череды событий, участниками которых мы сегодня стали. Синьора Савио заметила нашу реакцию, и теперь пришла ее очередь удивляться. «Вы знали моего соседа?» – спросила она, глядя то на меня, то на дядюшку Лика.

Честно говоря, я растерялся, не понимая, как же буду отвечать на вопрос хозяйки – ну не рассказывать же о нашей миссии, но дядюшка Лик бросил мне спасательный круг, и, кстати сказать, это был очень важный для меня урок умения вести беседу, не только не теряясь в самой сложной ситуации, но и так преподнося свой ответ собеседнику, чтобы в нем все было правдой, но не было лишних подробностей, могущих обескуражить слушателя и дать ему пищу для ненужных подозрений в адекватности отвечающего. «Только косвенно – сказал дядюшка Лик. – Но мы знали человека, к которому он ездил. Он не так давно умер, и перед смертью рассказал нам эту историю, вот почему мы так удивились с сеньором Конти».

«Мир и вправду чрезвычайно тесен – сказал дядюшка Лик и встал, чтобы попрощаться с хозяйкой, но все-таки не удержался и задал ей вопрос – Но я, все-таки, хочу спросить вас, синьора Савио, ответил ли я на ваш вопрос своим рассказом?» «Не знаю, что и думать, дядюшка Лик – сказала синьора Савио. – Но очень похоже на то, что я испытывала все предыдущие годы. Понимаю, что рискую показаться глупой, но ваш-то герой как осознал свое предназначение? То есть, я по-прежнему не нахожу ответа на вопрос – сам себя убедил или на него снизошло откровение? Получается, он прочитал ту самую надпись, но – как и где?»

«И вы прочитали – ответил дядюшка Лик – Как только освоили самую важную из наук – умение искать все ответы внутри себя, не теряя при этом трезвости оценок. На лбу, как вы выразились, вообще все написано, и это легко проверить. О чем бы вы не подумали, образ этого «чего-то» тут же всплывает у вас в голове картинкой или текстом – и не где-нибудь, а именно на лбу, вот только с обратной стороны. Эта надпись не видна никому, кроме вас, так что зря вы мучали своих друзей – рассмеялся дядюшка Лик, – Они все равно ничего бы не увидели, да и почти никто не умеет пользоваться этим величайшим инструментом, почти никто. Ну, да ладно, мне пора».

Я было тоже поднялся, но дядюшка Лик сказал, обращаясь к синьоре Савио: «Прикажите ему остаться, он сам не решится. Я знаю, вам есть, о чем поговорить, а сеньора Конти я жду завтра целым и невредимым. – И улыбнулся – Шучу! Кстати, он и расскажет вам историю о том человеке и о вашем соседе».

Честно говоря, и я, и синьора Савио были смущены, но никто из нас даже не подумал возразить дядюшке Лику, который просил его не провожать. Потом произошла та самая сцена с хозяйкой дома, поцелуй в лоб, а затем мы услышали звук закрывающейся входной двери.

Я сидел в кресле у стола сам не свой, не в силах совладать с волнением, так незнакомым мне до сих пор, рука моя непроизвольно потянулась к бокалу с коньяком, я сделал изрядный глоток, закурил самокрутку, сделал две глубоких затяжки и тут синьора Савио положила ладонь мне на руку. «Вы слышали наш разговор с дядюшкой Ликом, и да – я все понимаю, насколько это понимание доступно человеку, и знаю, что ждет меня впереди – сказала она, прямо глядя мне в глаза. – Знаете, сеньор Конти, я не вижу в своей судьбе ничего такого, что могло бы меня расстроить, как раз наоборот. Полагаю, что и вы должны успокоиться и довериться своим чувствам».

Понадобилось еще некоторое время, чтобы придти в себя, и мне кажется синьора Савио это прекрасно поняла. Она отправилась в дальний угол комнаты, на импровизированную кухню, и принялась мыть посуду, а я сидел, прикладывался к пузатому бокалу и курил самокрутки одну за одной.

Мне невольно вспомнился пан Малаш, его реакция на предложение пани Фламы остаться у нее – как же мне понятна была теперь его реакция, ведь сейчас, в этот самый момент, решалось что-то чрезвычайно для меня важное. Правда, в отличие от пана Малаша, у которого как раз вся жизнь обретала новый и ясный смысл, моя могла в этот момент потерять многое из того, на что я мог бы надеяться, будь я по-прежнему обыкновенным студентом. Ах, как бы я был счастлив теперь! Но я не мог связывать своей судьбы ни с чьей другой и единственным человеком, с которым мне предстояло существовать многие годы, был месье Фрир, мой помощник, посвященный в тайну лавки – вот в чем была причина моего волнения.

От чувства полной безысходности я пытался обратиться к программе, но та не выдавала ничего, и даже мой внутренний голос как-то грустно молчал и только изредка из самых глубин естества доносились тяжелые вздохи.

Наконец синьора Савио вернулась, села напротив меня, пригубила своей настойки, взяла мою ладонь в свою и снова посмотрела мне в глаза. Я уже почти совсем успокоился, смирившись с мыслью о неизбежном расставании, и нервическую дрожь сменила заполнившая все мое существо абсолютная уверенность в том, что я ничего не сделаю сегодня такого, что могло бы причинить боль синьоре Савио, и не стану вселять в нее пустых надежд. Как раз наоборот, я собирался сказать ей чистую правду, руководствуясь полученным недавно уроком от дядюшки Лика, но вот только я совсем не понимал, чем же смогу объяснить столь странное утреннее исчезновение, о котором я безусловно скажу моей возлюбленной в первую очередь. И ведь я именно так ее назвал – возлюбленная, и был в этом слове весь тот смысл, вся та страсть и вся уверенность в неизменности выбора, которую я только мог вложить в него, искренне убежденный в том, что обрел настоящего друга и спутника.

Отвлекшись от этих мыслей, я поймал на себе взгляд синьоры Савио, которая наблюдала за мной, улавливая, казалось, все перипетии моей внутренней борьбы, и в этом взгляде я уловил такую решимость, желанней которой не может себе представить ни один мужчина в мире. Но мы были люди, и вербальное подтверждение того, что мы видели во взглядах друг друга было просто необходимо.

Потом мы говорили почти всю ночь, но прежде я посчитал себя просто обязанным взять инициативу, собрал всю волю в кулак и задал тот вопрос, который обязан был задать. «Знаете ли вы, синьора Савио, что мы не сможем быть вместе?» – спросил я, понимая, насколько пошлым и банальным должен показаться этот вопрос в обычном мире. Будь синьора Савио посвящена в тайну, этого вопроса и не стоило бы задавать, но теперь от него просто за километр несло позерством. «Да, и мы об этом говорили с дядюшкой Ликом – просто и спокойно ответила хозяйка дома. – И давайте больше не возвращаться к этой теме! Расскажите лучше, откуда вы узнали о моем соседе?»

Прощание

Я пишу эти строки спустя ровно десять лет с той самой ночи. Все эти годы были наполнены огромным трудом, еженедельным посещением всех тех мест, где жили наши с месье Фриром подопечные, и тех, где необходимо было приобретать артефакты для лавки. Я много чего узнал за эти годы, из продолжателя стал настоящим предшественником, и вот сегодня настал день, когда я должен передать лавку тем, кто останется на Земле и даст начало новому, уже седьмому витку человеческой истории. Этих замечательных людей привела в наш сад программа, выстроив целую цепь событий, и я сейчас расскажу о нашей удивительной встрече.

Но прежде должен сказать очень важную вещь – в программе, сколько бы я в ней не выискивал хоть какого-то упоминания о грядущих событиях, в последний год не было ни единого упоминания о закате нынешнего этапа цивилизации, а только лишь точная дата встречи с продолжателями, да расписание наших последних дней тут. Я не знал, как мне относиться к этому, не понимал, почему не существует прямого указания на сей счет, а ведь дядюшка Лик всегда говорил, что шестой этап должен закончиться, упоминал про предыдущие, когда с лица Земли исчезали практически все созданные некогда ее обитатели, и печалился по поводу очередной неудачи эксперимента.

Помаявшись целый год в неведении и потратив огромное количество душевных сил, я в конце концов успокоился простой и спасительной мыслью – ну, раз нет ничего, значит остается надежда на то, что переход между этапами не станет столь болезненным и апокалиптическим, как в предыдущие разы. А когда узнал точную дату встречи с продолжателями, во мне укрепилась эта надежда и я стал ждать с нетерпением назначенной даты, но и тут была некая странность, отступление от правил, чего прежде, судя по рассказам, не случалось.

Помните, что говорил дядюшка Лик про меня – они с мистером Пиком знали о моем существовании задолго до встречи, а месье Фрира намеренно свели со мной в институтском общежитии за два года до моего первого посещения лавки. И вот теперь программа молчала, выдавая на все мои запросы только точную дату встречи с продолжателями, и указывая лишь на то, что утром назначенного дня к нам пожалуют почему-то три человека и действовать предстоит строго по инструкции, за исключением одного пункта. Хранители – а именно так были обозначены те, с кем нам предстояло встретиться – не будут посвящены в тайну лавки, а смогут пользоваться лишь выходом на задний двор. В примечаниях было указано, что более полные инструкции поступят утром назначенного дня, а уже на следующий день мы с месье Фриром в последний раз воспользуемся по прямому назначению комнатой в гардеробной.

И вот наступило это утро – та самая дата, указанная программой. Надо сказать, что мы с месье Фриром почти не спали всю предыдущую ночь, сидели на веранде второго этажа, пили коньяк и разговаривали, время от времени расходясь по комнатам, чтобы попытаться заснуть, но почти сразу же возвращались обратно. Месье Фрир беспрестанно уходил на кухоньку, варил крепчайший кофе, возвращался неся в руках дымящиеся чашки, ставил их на стол, каждый раз увещевая меня, мол, не слишком ли много я курю. Мы вспоминали наши путешествия, удивительных людей, которым имели честь помогать, совершенно искренно считая, что они – огромный подарок для нас, а нисколько не наоборот. Но чаще всего мы вспоминали дядюшку Лика и мистера Пика, в особенности те дни, что предшествовали расставанию с нашими замечательными наставниками и друзьями, и эта история требует отдельного рассказа.

После той незабываемой ночи я покинул дом синьоры Савио рано утром ни на минуту не сомкнув глаз. Будить ее я не стал – не хотелось говорить лишних слов и усугублять боль – и вернувшись в лавку, нашел всех моих друзей на привычном месте, у хауза, попивающими чай и лакомившимися плодами нашего сада. Мне было чрезвычайно грустно, говорить ни с кем не хотелось, я выкурил одну самокрутку, извинился, ушел к себе в комнату и проспал там почти до самого ужина. Вечером мы вновь встретились за столом у хауза и разговор поначалу никак не клеился, только мистер Пик с месье Фриром обсуждали хозяйственные вопросы, то уходя вглубь сада, откуда вскоре раздавался знакомый звук скрипнувшей двери, то возвращаясь. Дядюшка Лик молча курил, потягивая коньяк и время от времени бросал на меня сочувствующие взгляды, а когда в очередной раз наши помощники удалились, он прервал молчание.

«Послушайте меня, сеньор Конти, и запомните – начал он, протягивая мне пузатый бокал с красно-коричневым напитком, – Для вас дорога к синьоре Савио теперь заказана, и вам не следует предпринимать никаких шагов в этом направлении. Вы просто должны вытерпеть достаточно непростой период душевных переживаний, весьма болезненный, но только так вам и суждено поступить, не принося лишних страданий синьоре Савио. Я знаю, вы думаете не только о себе, а в первую очередь как раз о ней, но поверьте, каждое ваше появление с последующим исчезновением только усугубит муки и растянет их на довольно длительный период, не давая утихнуть боли. Забудьте о плотском, сохраните образ этого прекрасного человека в вашем сердце, да и она, уверяю вас, поступит именно так, как поступает всякая женщина – будет жить надеждой на встречу и верить, что это когда-нибудь случится.

Должен вам сказать, что не мешало бы мужчинам научиться пользоваться тем небольшим набором женских гормонов, которые есть в каждом из нас – это воистину не только спасительное средство от душевных мук, но и залог взаимопонимания между нами. У нас, правда, есть и свое средство, вот и воспользуйтесь им – окунитесь в напряженную работу, которая вас ждет, в ней вы забудетесь и вылечитесь гораздо быстрее. Да и времени нам с вами осталось ровно неделя, чтобы проработать тщательный план и воплотить его в жизнь, а дальше – самостоятельная работа, мы же с мистером Пиком покинем вас насовсем».

Я знал, что дядюшка Лик прав, но как же было невыносимо его слушать в эти мгновения, мучаясь неопределенностью, всеми душевными силами устремляясь обратно, в тот милый домик, к его очаровательной хозяйке. Но фраза о скором расставании моментально привела меня в чувство, я невольно спросил «что уже?», дядюшка Лик коротко кивнул, а когда мистер Пик с месье Фриром вернулись в очередной раз к столу, он попросил их сесть и поведал нам свой план, уже проработанный до мельчайших подробностей.

Со следующего утра мы принялись за его реализацию, и первый этап состоял в оповещении всех клиентов лавки о том, что дядюшка Лик отправляется в очередную командировку за очередным экспонатом и его не будет несколько дней. Сделать это было совсем нетрудно, поскольку именно сегодня с утра нас должен был посетить герр Хаупт с намерением забрать заветную саблю и книжку, что он и сделал, проявив поистине немецкую педантичность – появился перед нашими взорами ровно в десять утра, ни минутой раньше или позже. Я уже знал от дядюшки Лика, что именно поэтому он был наречен немецким именем – по причине предельной точности, и вот теперь он сидел в плетеном кресле, пил чай и время от времени касался рукой пакета, лежащего на столе, с красиво упакованными артефактами в нем.

«Ну, что ж, герр Хаупт – обратился к нему дядюшка Лик, – Я покину вас на несколько дней, уезжаю в командировку, и прошу работать с сеньором Конти, моим наследником и продолжателем дел». Затем дядюшка Лик довольно подробно поведал мне в присутствии согласно кивающего головой герра Хаупта тонкости наших деловых взаимоотношений, четко обозначил сумму еженедельного гонорара начальнику полиции городка за всемерную поддержку и помощь, и попросил последнего оповестить всех наших клиентов, что герр Хаупт обещал выполнить.

«Завтра поутру к дому подъедет такси – изложил свой план дядюшка Лик после того, как герр Хаупт ушел, крепко прижимая к себе вожделенные экспонаты, – И я покину это чудесное место, к которому изрядно привык. Через пару дней почтальон принесет вам телеграмму-молнию, где будет указано, что в Андалусии, на дне ущелья горного участка серпантина, ведущего в Ронду, найдены сгоревшими почти дотла автомобиль с телом водителя, личность которого полиция выяснит по номеру арендованного автомобиля.

Тут же об этом узнают все, и готовьтесь к приему соболезнующих посетителей. Их будет не так много, но придется со всеми общаться и между делом, невзначай, заверять их в том, что лавка продолжит работать как прежде. Поверьте, все коллекционеры придут сюда только с одной целью – услышать эти слова, но будут тщательно делать сочувствующий вам, сеньор Конти, с мистером Пиком вид. Вы должны принять эту игру и с блеском провести свою партию в ней. Пригласите всех придти на третий день к прощальному столу, заверьте каждого в отдельности и всех вместе в том, что мое дело будет продолжено так, как будто сам дядюшка Лик его ведет – рассмеялся он. – Да, кстати, в тот же вечер всем будет представлен и месье Фрир в качестве вашего компаньона, помощника и одновременно преемника мистера Пика, который покинет это место, не в силах оставаться тут после моего ухода из жизни, и уедет отсюда навсегда, будто бы к себе на родину.

А теперь, когда все проговорено, предлагаю устроить семейную вечеринку, отметить прощание и порадоваться за наше с мистером Пиком новое воплощение в другом, гораздо более прекрасном мире, и пожелаем сеньору Конти с месье Фриром успешно продолжать великую миссию! Что-то мне подсказывает, что канун вашего нового воплощения будет совсем необычным, дорогие мои, таким, какого прежде во все века еще не случалось».

Мистер Пик и месье Фрир занялись приготовлениями к застолью, а мы с дядюшкой Ликом отправились на задний двор – он захотел напоследок полюбоваться видом ущелья. Мы почти не разговаривали, только перекинулись парой слов, и в основном молча курили, пока наконец нас не позвали к столу. В этот раз, кроме традиционных первого блюда и шашлыка, к которым мы перешли несколько позже, стол украшало множество прочих изысканных закусок и салатов – маслины с косточкой и фаршированные оливы, соленые черные грузди, белая и красная рыба, холодец и тонко нарезанная буженина, разнообразные соленья, включая красную армянскую капусту и корейский чимчи.

Взяв уже окончательно на себя обязанности своего предшественника, месье Фрир разлил по рюмкам водку из запотевшей бутылки, а затем дядюшка Лик произнес первый тост, похожий скорее на очередной из его знаменитых рассказов. Мы умокли, ожидая слов нашего наставника, друга и предшественника, а он задумался о чем-то надолго, вдруг сказал коротко «давайте так», протянул руку, мы чокнулись и выпили, отправляя следом в рот кто маслину, кто немного армянской капусты или грибочков. Повинуясь жесту хозяина лавки, месье Фрир вновь наполнил рюмки, дядюшка Лик закурил, я последовал его примеру, на что мистер Пик недовольно покачал головой и отошел к казану, где готовился знаменитый суп, но вскоре все снова собрались у стола, и дядюшка Лик взял слово.

– Я вряд ли уже вспомню до тонкостей тот момент – смеясь начал он, – Когда первый раз услышал это свое прозвище «дядюшка Лик». Было мне, кажется, лет около семи-восьми и я, как всякий другой ребенок, был занят исключительно играми. Был у нас частный дом, общий с соседями двор, но я никого из своих детских друзей не помню, кроме одного мальчишки, несусветного шалуна с поразительно острым умом.

Казалось, он прекрасно осознает, что не может остановиться в своих шалостях, продолжал шалить, и частенько между делом посмеивался над собой, а это, заметьте, почти никогда не случается с детьми. Так вот, именно он вдруг назвал меня дядюшкой Ликом.

Мы довольно долго дружили, но я так и не понял до сих пор, откуда у ребенка такая прозорливость и знание тонкостей психологии в этом возрасте. Знаете, я только позже понял одну удивительную вещь про него – он никогда не жалел ничего для других, отдавал, да не просто отдавал, а всегда готов был отдавать, вот что поразительно.

Взгляд у него был интересный – большие, широко открытые глаза излучали такую восторженную детскость, какой я не видел никогда после, и вместе с тем, он изучал человека, с которым встречался, причем, вот поверьте слову, радостно изучал, ему это доставляло неописуемое удовольствие. Уже взрослым, вспоминая его, никак не мог понять, каким удивительным образом человек, ребенок может отдавать себе отчет в свойствах своего характера, да еще и посмеиваться над ними.

Но однажды я вспомнил фразу его бабушки, которая как-то, утомившись присматривать за своим внуком-фейерверком, в сердцах сказала его матери, своей дочери, когда та вернулась с работы: «В этом ребенке ничего человеческого нет!». До сих пор вспоминая это, смеюсь, но на этом мои воспоминания о друге детства заканчиваются, потому что мы вскоре переехали в новую квартиру и больше с автором моего нынешнего имени не встречались. Но прозвище закрепилось за мной, и меня так частенько называли родители, и даже в школе порой учитель вызывал отвечать, говоря: «К доске пойдет дядюшка Лик», чем приводил класс в неописуемый восторг.

Много лет спустя, гуляя по маленькой площади в каком-то морском южном городке, я вдруг встретился взглядом с совершенно незнакомым мне человеком, и не представляете, насколько это был тот самый взгляд. Я даже остановился, не в силах поверить в это, буквально на мгновение потеряв ощущение действительности, но человек уже бесследно растворился в толпе. А на второй день начались те удивительные события, которые и привели меня в этот сад три с лишним десятилетия назад, открыв для меня тот путь, к которому я безотчетно стремился всю свою юность и первые годы молодости.

Как и вы, сеньор Конти, я очень увлекался историей, литературой и музыкой, был запойным чтецом, пытался собрать ансамбль и прославиться на весь мир подобно «битлам», но все никак не мог определиться с делом жизни, так это называется в обиходе. Я уже говорил вам как-то, что родители неправильно понимают свою функцию по отношению к детям, и я не исключительный в этом смысле ребенок – свою кривую дорожку, по которой меня пустили родители, я преодолел очень поздно, потратив целых десять лет жизни на метания и поиски подсказчика.

Ох и тяжело же было – ты словно живешь в каком-то вербальном вакууме, и что бы ты кому ни говорил, каждый раз казалось, что в ответ слышишь «сам ты идиот», хотя ничего такого никто и не говорил. Пытаешься объяснить, мол, я же вот это имел ввиду, а не то, что вы подумали, но – тщетно, собеседник отворачивается и уходит, больше не желая общаться. Так постепенно начал развиваться комплекс, с которым я было начал бороться, но не успел и опомниться, как приобрел комплекс борца с комплексом, тут же плюнул на это дело и продолжал жить как живется – веселиться, гулять с девочками, читать запоем и мечтать о карьере рок-звезды.

Дядюшка Лик попросил месье Фрира налить, предложил всем «предаться наслаждению», имея ввиду суп, запах которого вызывал просто неимоверное слюноотделение, мистер Пик отправился к казану, мы выпили, чокнувшись, и на некоторое время над столом воцарилось молчание. «Что-то особенное сегодня, просто язык проглотишь!» – сказал дядюшка Лик, отодвинув от себя большую глубокую пиалу, которую мы на среднеазиатский манер называли каса, а суп – шурпой, и закурил самокрутку. После того, как месье Фрир поставил на мангал дюжину палочек шашлыка, а затем разлил по рюмкам живительной влаги, и мы выпили, дядюшка Лик продолжил свой рассказ-тост.

– Я точно помню тот момент, когда впервые получил сигнал, правда, я понял это гораздо позже. Работал я тогда в издательстве, приходилось часто задерживаться на работе за полночь, и если не успевал на последний служебный автобус, который развозил сотрудников по домам, шел пешком к бабушке. Она жида неподалеку, в самом центре города в маленькой квартирке, и страшно не любила мои ночные приходы, ворчала и кряхтела всю ночь.

Вот однажды, проснувшись утром, я сидел за столом, завтракал, и мы с бабушкой говорили на какие-то ничего не значащие темы. Вскоре, как обычно, после того, как она перемыла косточки всей родне, раскритиковала каждого в отдельности, речь перешла на старческие болезни, бабушка, которой было уже под девяносто, сказала грустно: «Столько жить нельзя». Я в ответ, даже не прекратив жевать, самым серьезным тоном и с изрядным апломбом, так свойственным молодым людям, произнес: «Баб, ты не автор сценария и даже не режиссер, твоя задача – сыграть талантливо свою роль».

Сильно сказано, правда! – спросил, оглядывая нас, дядюшка Лик. – Тогда я тоже порадовался красоте формулировки, и только гораздо позже понял, что не мне принадлежали эти слова, и я сам всего лишь актер, которому удалось в тот момент мастерски сыграть эту крохотную ролишку. Но когда я это понял, в день, не помню уж и какой, началась новая, одна из самых позорных глав моей биографии, и была она таковой только по одной причине – собственно, об этом я больше всего и хотел вам рассказать.

Я возгордился неимоверно, жил в полной уверенности, что могу объяснить все, любое явление природы или поступок человека, и не важно, хватало мне на это знаний, хотя бы по истории. Сколько раз я попадал впросак, сколько раз приходилось краснеть, но каждый раз, стоило лишь минуть часу-другому с момента позора, как я уже снова приобретал былую уверенность, полагая, что это не я ошибся, а просто тем, кому я вещал, не явлено было откровение, как мне.

Вот уже и друзья стали меня избегать, среди них пополз слушок, что я не совсем в себе – дядюшка Лик повертел пальцем у виска. – Но еще не все было потеряно, как оказалось. Мне достало ума и характера самому понять, куда я стремительно удаляюсь, в какую темноту. Вы знаете, оттуда не возвращаются, как правило, там комфортно и покойно – никто тебя не трогает, а если ты смиришься с отсутствием собеседников и удовлетворишься общением с себе подобными, то и возвращаться не захочешь, останешься там навсегда. Впрочем, существует некая грань, переступив которую ты перестаешь даже задумываться над подобной альтернативой, но мне удалось остановиться у самого «порога». И я замолчал.

Продолжалось это довольно долго, до тех пор, пока я не вернулся в круг друзей, где меня без объяснений приняли, лишь первое время иногда с опаской поглядывая, стоило мне только открыть рот, но потом все успокоились, ведь я не говорил ничего, кроме «налей», «передай, пожалуйста» или «пойдем ко мне». Но мыслительный процесс продолжался – мощный, круглосуточный поиск смысла всего сущего, исследования собственных состояний, в первую очередь того периода, из которого я только-только вышел.

Может показаться, что это мое молчаливое существование и непрерывные внутренние диалоги весьма похожи на то состояние, от которого я смог убежать, но это совсем не так. Там было затмение, убежденность в собственной правоте, а тут – поиск, отрицание догм и ударная критика любой мысли, пусть даже и казавшейся непреложной истиной, аксиомой. Мне вообще никогда не был понятен человек, которому было бы скучно с самим собой – по-моему, лучшего собеседника, друга и интересной личности не сыскать. Да и кто, как не он, скажет истинную беспримесную правду о тебе самом, любом проявлении этой самости, и не стесняясь быть неправильно понятым врежет правду открытым текстом. Сколько бы ты сам не пытался заткнуть ему рот, сбросить на самое дно самого глубокого ущелья из существовавших когда-либо, голос этот точно донесется до тебя, хочешь ты этого или нет.

Имели бы мы возможность видеть альтер эго людей, перед нами выросла бы бескрайняя толпа бомжей, нечесаных, немытых, сидящих или лежащих на обочинах той дороги, и глядящих потускневшими взглядами на небольшую горстку ухоженных, гладко выбритых, а иногда и с бородками, полных достоинства персонажей, которые проходят мимо. В тот мой молчаливый период я как раз и начал холить и лелеять собственное эго, беседовать с ним, внимательно прислушиваться, и обнаружил массу удивительных вещей.

Оказалось, например, что я с легкостью менял свои убеждения – из псевдо-марксиста вдруг становился псевдо-христианином, потом псевдо-агностиком и затем, соответственно, надевал на голову корону человека мира, как это ни смешно звучит. И все было настолько фальшиво, что словами не передать, как не передать и ту глыбу стыда за все наговоренное некогда, которой я был просто раздавлен. А вскоре произошла самая важная встреча в моей жизни, я оказался тут, впоследствии принял дела, и теперь, вот, передаю их. Не знаю, радоваться мне или печалиться, но человеческая натура сложна, потому и чувства мои смешаны – и того, и другого понемногу.

Дядюшка Лик вновь попросил месье Фрира наполнить рюмки, мистер Пик как раз подал на стол уже готовый шашлык, мы выпили и принялись за нежнейшее мясо и сочные кебабы, истинным мастером приготовления которых был помощник хозяина лавки. Покончив с трапезой, мы предались чаепитию и табакокурению, месье Фрир помог мистеру Пику убрать со стола, и вскоре на нем появились фрукты, ягоды, пузатые бокалы и бутылка коньяку.

Все это действо происходило в полном молчании – никто не хотел прервать нить повествования, да и сам дядюшка Лик замер, отрешенно глядя в глубину сада, пригубливал свой любимый напиток и делал время от времени глубокие затяжки. Даже мистер Пик, обычно отпускавший едкие замечания типа «ну, дымоглоты, опять за свое», не нарушал тишины, жестами указывая месье Фриру на предметы, которые нужно было убрать или поставить на стол. Наконец все уселись по своим местам, и дядюшка Лик продолжил рассказ.

– К той памятной встрече, изменившей мою жизнь… Нет, правильнее будет сказать, и сеньор Конти согласится со мной, направившей мою жизнь туда, куда я и стремился, мне пришло настоящее откровение, осознание того, к чему же я готовился все прежние годы – к служению. Прежде я не понимал всей глубины этого понятия, но именно к этому и стремился – стать для кого-то незаменимым, единственным близким человеком, на которого всегда можно положиться. Но главная и потаенная суть служения – в неодолимой потребности оставаться в тени, не только не выпячивая себя, а как раз наоборот, стараясь сделать так, чтобы люди попросту не замечали тебя.

Это может показаться молодым членам нашей семьи довольно странным утверждением, так ведь, мистер Пик, но они должны знать – желание выпятить себя, показать во всей красе сделанное тобой, залог того, что роль будет сыграна бездарно или, на худой конец, гораздо менее талантливо, чем можно было бы ожидать. И ларчик открывается настолько просто, что понадобились годы для понимания природы этого явления, и когда я стал продолжателем, убедился в правоте той формулы, что вывел для себя.

Вспомните, сеньор Конти, всех наших подопечных и друзей, с которыми вы уже встречались в разное время и в разных местах – хозяина юрты, библиофила, пана Малаша и пани Фламу, синьору Савио, и вспомните, нужны были вам слова, чтобы найти с каждым из них общий язык. Нет, правда же, совсем не нужны, общий язык с ними вы находили на каком-то совершенно ином уровне, не вербальном, даже несмотря на то, что кто-то из них мусульманин, кто-то христианин, а другой и вовсе не знает никакой религии. Мой вывод может показаться вам странным, но их объединяет именно вера – внутренняя потребность, программный код, которым оснащены все без исключения одухотворенные твари на Земле. Верующий человек не спросит у другого верующего, как он молится Создателю – крестится, совершает омовение лица ладонями рук, или складывает их в приветственном жесте, он даже и говорить на эту тему не будет, достаточно взгляда. До остального есть дело только тем, кто требует служения себе, а не другим, как это прописано в программе, тем, кто делит нас по всяким признакам, ими же и выдуманным. И именно благодаря, в кавычках, их усилиям нынешний этап подходит к концу, мы стоим на пороге нового, полные надежд на то, что наконец-то эксперимент принесет искомый результат.

Вот, собственно, чем я хотел закончить и наше застолье, и нашу дружбу, которая, конечно же для вас, сеньор Конти, и для вас, месье Фрир, не закончится. Вы будете помнить о нас с мистером Пиком до тех пор, пока вас не призовут на следующий уровень, и вы примете решение о новом воплощении. Но программа будет совершенствоваться бесконечно, и за какие-то ее нововведения мы все смогли бы гордиться, если бы оставались неизменными в бесконечности.

Последний день

Теперь я расскажу об одной из двух самых волнующих встреч в моей жизни, и если верить словам дядюшки Лика, сказанным десять лет назад, моим воспоминаниям жить осталось не так много. Впрочем, это не важно, то есть, я хочу сказать, что это было важно для тех поколений наших предшественников, которые передавали дела продолжателям, мы же с месье Фриром были на особом положении. Те, кому мы должны будем передать лавку и сад – обычные и вместе с тем особенные люди, не наделенные нашими возможностями, но знающие достаточно, чтобы понимать всю важность возложенной на них миссии. Знать тайну лавки они не будут, но беречь ее и ждать первого из продолжателей нового этапа – вот их главная задача.

Я практически процитировал, придав художественной формы, то, что выдала мне программа, и с радостным удивлением обнаружил, что в нее были внесены серьезные изменения. Помнится, дядюшка Лик говорил, что наше с месье Фриром пребывание тут закончится продажей лавки одному из главных клиентов, и я находил этим словам подтверждение, регулярно запрашивая программу. Только в последний год та перестала отвечать на запросы подобного рода, каждый раз стандартно объявляя, о вносимых изменениях.

Меня это чрезвычайно взволновало с первого же упоминания, а вот теперь к нам направлялись какие-то иные люди и это вселяло робкую надежду – возможно нынешний этап закончится не так трагически, как предыдущие, значит, полагал я, есть шанс на сохранение существующей популяции. Я часто вспоминал пана Малаша, пани Фламу, и, в особенности, синьору Савио, и мне очень не хотелось думать о том очередном апокалиптическом финале, который уготован им вместе с большей частью человечества. Вот почему изменения в программе вселяли в меня надежду на лучший исход, на продолжение эксперимента в его нынешнем виде, вот почему я радовался этим изменениям.

Солнце почти взошло, и я слышу, как месье Фрир вновь встал с постели в своей комнате, проворочавшись на ней почти час, и отправился на кухню, чтобы заварить для нас очередную порцию крепчайшего кофе. Сегодня тот самый последний день, который нам суждено провести в этом чудесном месте, и я ни на минуту, исключая несколько жалких попыток уснуть, не покидал веранду, пытаясь налюбоваться напоследок величественным видом ущелья. Месье Фрир принес кофе, я закурил, мы пригубили коньяку и погрузились в раздумья, каждый о своем, иногда беззвучно обмениваясь мыслями. Так мы просидели около часа или двух, потом спустились в сад, к хаузу, месье Фрир принялся готовить завтрак, а я залюбовался апрельским садом – в этих краях весна особенная.

Как бы мы не ждали прихода гостей, как бы не прислушиваясь к каждому доносившемуся до слуха шороху, шаги на дорожке, ведущей от калитки к лавке, заставили меня вздрогнуть. Полагаю, что и на месье Фрира они произвели подобное же впечатление – мы оба замерли, повернув голову в сторону приближающихся звуков. Вдруг из-за деревьев раздался женский голос: «Какое прекрасное место, просто прелесть!» Ей вторил другой: «Да, потрясающая красота!»

Даже теперь, когда я пишу эти строки, меня охватывает волнение при воспоминании об утренней встрече – из-за деревьев показались две женщины, пани Флама и синьора Савио. Я встал на шум голосов, но увидев их, остолбенел от неожиданности, и они тоже остановились, глядя на меня широко открытыми глазами. Месье Фрир не только не мог ничего понять, но и не мог получить ответа на свои беззвучные вопросы, поскольку я превратился в какую-то совершенно полую фигуру – ни одной мысли, ни одной эмоции. Вдруг синьора Савио воскликнула: «Господи!» и бросилась ко мне. За ней последовала пани Флама, они обе упали ко мне в объятья и заплакали.

Мы простояли так, наверное, полчаса, не меньше, не проронив ни слова, и только слезы текли из глаз этих женщин, слегка изменившихся за прошедшие десять лет, но по-прежнему прекрасных. Потом они одна за одной принялись гладить меня по лицу, приговаривая: «Какое же счастье, какое счастье!», не в силах оторваться от меня, а я все крепче сжимал их в объятьях, будто боясь, что снова потеряю.

Наконец мы успокоились, я предложил им сесть в кресла, мы взялись за руки и долго-долго молча смотрели друг на друга, пока наконец из оцепенения нас не вывел месье Фрир. «Вот, не знаю, сеньор Конти, чего хочу сейчас больше – быть представленным дамам, или накормить поскорее всех вас завтраком» – сказал он со смехом. «Простите, дорогой! – спохватился я, и показывая рукой сначала на своего помощника, а потом поочередно на одну, а затем на другую гостью, представил их друг другу – Знакомьтесь, перед вами месье Фрир, а это пани Флама и синьора Савио». «Так вот оно что! – удивленно воскликнул месье Фрир. – Надо же, как мне приятно увидеть воочию тех самых двух женщин, о которых только и говорил сеньор Конти в минуты откровений. Чрезвычайно, просто чрезвычайно рад!» Отвесив галантный поклон и поцеловав поочередно руку пани Фламы и синьоры Савио, месье Фрир принялся накрывать на стол, жестом остановив женщин, попытавшихся было придти ему на помощь: «Отдыхайте, дамы, я сам все сделаю».

Вскоре на столе появились овощи и фрукты, вымытые в ключевой воде, сыр, бастурма, брынза, зелень, лаваш, пузатые бокалы и бутылка коньяку. Месье Фрир обратился к нашим гостьям: «Скажите, вы не против столь ранней дегустации крепких напитков?» Услышав положительный ответ, месье Фрир узнал предпочтения дам, затем удалился в дальний конец сада, откуда раздался привычный скрип двери погреба, и вскоре вернулся, неся в руках две четырехгранные бутылки с напитками красного и темно-желтого цветов.

В ожидании трапезы я налил дамам домашних наливок, мастерски приготавливаемых ежегодно месье Фриром, нам с моим помощником коньяку, мы чокнулись вчетвером и выпили за эту удивительную встречу, о которой я мог только мечтать, и не верил, что она когда-нибудь станет возможной. Жаль только, что времени совсем не оставалось, только сегодняшний день и ночь, но об этом дамы пока ничего не знали, так же, как и о цели своего визита к нам с месье Фриром. Они знали только о том, почерпнув эту информацию из размещенного мною объявления в городской газете, что неким господам требуется смотритель дома и сада на постоянной основе.

Это объявление я разместил, руководствуясь установками программы, которые были мне даны без лишних подробностей, и первыми же, кто откликнулся оказались чудесная пани Флама, и та самая женщина, которой принадлежало мое сердце, синьора Савио.

Когда с завтраком было покончено, я откинулся в кресле и закурил, предложив пани Фламе последовать моему примеру, памятуя о том дне, который мы провели у нее в гостях, что она с удовольствием и сделала. Наши гостьи были в восторге от приготовленного завтрака, а настойки назвали «божественными», чем доставили немалое удовольствие зардевшемуся от смущения месье Фриру.

Чаепитие сопровождалось вопросами обо всем, что произошло с каждым из нас за прошедшие годы, и в первую очередь я узнал, что пан Малаш уже несколько лет назад покинул этот мир, успев сделать немало. Его картины довольно успешно продавались в Москве, он в последние годы трудился очень плодотворно, и пани Флама даже прослезилась, вспоминая своего перешедшего спутника. Но не было в ее словах печали, а была всего лишь минутная слабость, ибо она искренне гордилась знакомством и дружбой с этим прекрасным человеком.

Я, в свою очередь, рассказал о том, что дядюшка Лик тоже покинул нас – уехал в командировку в Испанию, где и погиб, сорвавшись на машине в ущелье. Мы помянули нашего друга и моего учителя, и я не возражал против этих земных условностей, полагая лишним углубляться в подробности идеологии, могущей показаться нашим гостьям несколько надуманной.

Мы посидели молча некоторое время, после чего женщины просто заставили его показать им все, что связано с хозяйством, затем насильно усадили за стол и принялись наводить порядок. А вскоре вновь раздались шаги и перед нами предстал герр Хаупт. Он подошел, мы поздоровались, я представил ему дам, на что тот сказал, что уже знаком с ними, чем вызвал мое искреннее удивление. Вскоре, правда, все разрешилось, а пока я попросил пани Фламу и синьору Савио отложить все хозяйственные дела и устроиться за столом, ибо нам предстоял чрезвычайно важный разговор. Женщины предложили всем чаю, поставили на стол фрукты и прочие дары сада, а затем расположились в креслах по левую и правую руку от меня. Слово взял герр Хаупт и мне пришлось пережить еще немало волнующих минут в этот день.

«Хочу с сожалением сообщить вам, сеньор Конти – сказал герр Хаупт, – Что покидаю пост начальника полиции нашего города и перехожу в ранг ординарных ваших клиентов. Но это отнюдь не последняя услуга, которую я с удовольствием оказываю вам и вашим домашним». «Давно пора, герр Хаупт, было это сделать – ответил я. – Надо и об отдыхе подумать в вашем-то возрасте. Что касается термина «ординарный», упомянутого вами, то это какой-то нонсенс – вы как были, так и остаетесь нашим самым уважаемым клиентом, больше того, настоящим другом». «Спасибо, сеньор Конти, я чрезвычайно тронут! – ответил герр Хаупт. – И конечно же буду всячески помогать дамам, случись у них надобность в моих услугах, да и лавка будет работать в прежнем режиме, заверяю всех присутствующих, и я уже предпринял необходимые шаги. Но тем не менее, с будущей недели я – всего лишь пенсионер и советник нового начальника полиции города».

Герр Хаупт откашлялся, сделал глоток предложенного ему лимонада, и продолжил. «Сегодня у меня особенный день – сказал он, доставая из портфеля папку с бумагами, – И я счастлив лично вручить эти документы дамам, о которых так много и с такой необыкновенной теплотой говорил мне дядюшка Лик. Думаю, сеньор Конти позже разъяснит необходимые детали, как только отделается от первого удивления и позволит мне закончить мою часть рассказа. Но прежде прошу вас всех ознакомиться с документами».

Пани Флама взяла папку в руки, достала бумаги, они вместе с синьорой Савио склонились над ними, потом подняли полные слез глаза на меня, порываясь что-то сказать. Я не знал, что и думать, моему удивлению не было предела, и взяв в руки бумаги, принесенные герром Хауптом, с удивлением обнаружил, что это было свидетельство о праве наследования на дом с лавкой и прилегающую к нему территорию. Но самым интересным в них было вот что – новым владельцем всего указанного имущества был обозначен некто, чье имя мне совершенно ничего не говорило. Я вскинул глаза на герра Хаупта, но тот только мягко улыбнулся и затем все подробно разъяснил.

«Незадолго до своего отъезда в Испанию – начал свой рассказ герр Хаупт, – Дядюшка Лик приехал ко мне в управление с неотложным делом. Уж и не знаю, предчувствовал ли он скорый уход из жизни, или на то были иные причины, но дело заключалось в следующем – мне предстояло помочь ему как можно быстрее провести некую сделку. Суть ее заключалась в том, чтобы составить наследственные бумаги от вашего имени, сеньор Конти, на лавку и сад со всем прочим имуществом в пользу молодого человека, который в свое время, как сказал дядюшка Лик, приедет к нему со своей матерью и теткой. Дарителем выступаете вы, сеньор Конти, а за несовершеннолетнего юношу подпись поставит его мать.

Простите и поймите меня – дядюшка Лик взял с меня слово, что я не подам вам виду до определенного срока, однако точной даты не назвал, сказал лишь, что через какое-то время вы с месье Фриром на довольно длительный срок отправитесь куда-то далеко организовывать там новое дело и подадите объявление в местную газету о поисках смотрителей лавки и сада, что и станет для меня сигналом. В тот же день, как сказал дядюшка Лик, мне поутру принесут свежую газету и это объявление будет обведено красным фломастером, что сегодня и произошло. А затем, добавил дядюшка Лик, ко мне пожалуют за разрешением на работу, как того требует закон, те две дамы, что сидят теперь за этим столом, а с ними и маленький мальчик».

Я расписался на каждом листе и протянул бумаги герру Хаупту, но тот жестом показал мне на синьору Савио: «Это и есть мать того самого молодого человека, и мы уже познакомились сегодня утром, как я уже сказал». Синьора Савио поставила свою подпись на нужных документах и герр Хаупт обещал завтра же утром прислать все бумаги новой хозяйке дома. Затем он поцеловал дамам руки, попрощался со мной и месье Фриром, пожелав нам успехов на новом поприще, просил не забывать этих мест и хотя бы иногда навещать их, и обращаясь к синьоре Савио сказал: «Сейчас молодой человек подойдет, он в моей машине». Я поблагодарил герра Хаупта и спросил, удалось ли ему пригласить всех на сегодняшнюю прощальную вечеринку. Он ответил утвердительно, и мы условились встретиться в восемь часов вечера.

Когда герр Хаупт упомянул о каком-то мальчике и указал на синьору Савио, как на его мать, меня, честно говоря, охватило доселе незнакомое чувство – то самое, что, как я полагаю, и принято называть ревностью. «Глупость какая! – подумал я и тут же услышал внутренний голос – Ничего не глупость, ты же человек и это вполне себе обычное чувство, правда, из разряда разрушительных, так что ты уж поосторожней. Впрочем, времени-то осталось …» Не успел я подумать, что и вправду, о чем это я, ведь завтра мы с месье Фриром просто-напросто исчезнем с лица Земли, как почувствовал, что меня кто-то тянет за руку. Это была синьора Савио: «Сеньор Конти, покажите мне все тут, ведь с завтрашнего дня мы с пани Фламой должны будем приступить к работе!»

Я встал, повинуясь желанию новой хозяйки, она взяла меня под руку, и мы пошли в сторону лавки, поскольку, как я полагал, сад и все прочее, что касается хозяйства, пани Фламе покажет месье Фрир.

Обзор лавки занял совсем немного времени, буквально десять минут. Больше и не требовалось – за последний месяц я составил подробный перечень всех экспонатов, описал каждый из них, указав цену, особенности, страну происхождения и прочие исторические и экономико-географические подробности. Я показал синьоре Савио эту книгу с записями, где на отдельном листе были указаны контакты наших поставщиков – из тех, что были досягаемы в этом времени, а затем мы приступили к самой интересной части экскурсии. В предвкушении эффекта, который должен был произвести на синьору Савио задний двор, я даже несколько успокоился, и такое отвратительное, мешающее рационально думать чувство почти исчезло.

«Этот ключ вы найдете завтра в замочной скважине – сказал я, открывая вход в гардеробную, – Но запомните – то место, куда ведет эта дверь, не должен видеть никто, кроме вас с пани Фламой. Собственно, в этой комнате ничего секретного нет ни для кого, она служит хранилищем вещей, но вот тут…» Я показал принцип действия секретного замка, и предложил синьоре Савио самой открыть потайную дверь, что она и сделала, несказанно удивившись при виде еще одной небольшой комнатки и другой двери. Ну а когда мы вышли на задний двор, прошли сквозь заросли матёрки и очутились на смотровой площадке, синьора Савио, словно я много лет назад, схватившись за поручни ограждения, битых полчаса не могла оторвать глаз от ущелья.

Я с удовольствием наблюдал за произведенным эффектом, попивал лимонад, устроившись в кресле, и курил самокрутку, вспоминая тот восторг, который обуял меня при первом появлении тут. Но когда синьора Савио подошла и села в соседнее кресло, у меня на душе вновь засвербело, и это было настолько некомфортно, что я решил долго не раздумывая задать вопрос, что называется, в лоб. Не успел я раскрыть рта, как синьора Савио, жестом остановив готовые уже сорваться с языка слова, сама начала этот волнительный разговор. И сделала это, прямо говоря, в лучших традициях дядюшки Лика – то есть, долго не раздумывая ошарашила меня вот этим заявлением: «Если бы можно было назвать моего сына именем отца, он значился бы в документах сеньором Конти-младшим».

Всего лишь однажды, еще школьником, я побывал в нокауте, вдруг решив заняться боксом и записавшись в спортивную секцию. Мне тогда хватило одной тренировки, как и теперь – после первых же слов синьоры Савио тело мне вдруг отказало, а разум погрузился в какой-то легкий туман. Я все видел, четко различал предметы, прекрасно видел перспективу ущелья, горы вдалеке, птиц, летающих в вышине неба, но как-то все это было словно не по-настоящему. А придя в себя, не нашел ничего лучшего, чем спросить: «То есть, как?», после чего, чуть не отправился в очередной нокаут, теперь уже сраженный идиотизмом собственного вопроса.

Синьора Савио положила ладонь мне на руку и сказала с улыбкой: «Ничего, все нормально, не переживайте. Да, это наш сын, ему десять лет и скоро я вас познакомлю. Но как же вы не догадались сами, ведь на дарственной стоит имя нашего сына, а дарственная была составлена, как сказал герр Хаупт, десять лет назад именно с подачи дядюшки Лика. Вы думаете, он смог бы поступить так в пользу кого-нибудь другого, кроме вас или ваших родных?».

Понадобилось еще некоторое время, чтобы осознать происходящее, но я, наконец, пришел в себя, и первая по-настоящему трезвая мысль была о том, что уже назавтра мы с месье Фриром покинем это место. «Как же так – подумал я и тут же задал этот вопрос синьоре Савио. – Как же так – мальчик узнает про отца, а тот сразу же исчезнет? Не думаю…» Синьора Савио перебила меня, не дав договорить, и в ее вопросе было столько безысходности и вместе с тем столько понимания того, какой ответ она услышит, что у меня замерло сердце: «Я обещала еще в первую нашу встречу вам и дядюшке Лику ничего не спрашивать, и знала, что мы не сможем быть вместе, но неужели ничего нельзя изменить?»

«Зачем она это спросила!» – внутренне воскликнул я. Мне снова, как и тогда, в церкви, лишь на мгновение захотелось забыть обо всем, но это желание почти мгновенно исчезло – теперь с синьорой Савио разговаривал совершенно другой человек, не нуждавшийся больше ни в объяснениях, ни в поисках смыслов любых частных проявлений земной жизни. Сегодняшний сеньор Конти знал все о всяком проявлении и любое из них не подлежало никаким измерениям, ибо было бесценно. И одним из таких проявлений была любовь к синьоре Савио и ее, то есть нашему, сыну, даже несмотря на то, что я никогда прежде его не видел. И была эта любовь столь же сильна, сколь и равноценна потребности вновь обнять хозяина юрты, пана Малаша или выпить рюмку водки в компании библиофила.

Но и то, и другое с завтрашнего дня перестанет быть возможным, потому что и завтрашнего дня для нас с месье Фриром в привычном тут понимании не будет, а воспоминания о дне сегодняшнем, как и говорил некогда дядюшка Лик, бесследно исчезнут всего лишь через одно-два поколения после нашего перемещения. Останутся байки, обрывочные рассказы, передаваемые из уст в уста, да и в том только случае, если дела тех, о ком эти рассказы, потомки посчитают достойными. Только вот истинные служители, из века в век старательно избегающие всяческого внимания, совершенно точно не станут этими героями, а их дела припишут себе те, кто возьмет на себя смелость и попытается взойти на трибуну.

Чем ближе каждый из них станет к ней приближаться, тем все яснее будет осознавать, насколько ничтожны его поползновения, насколько ничтожен он сам по сравнению с тем, чьи деяния бесконечны во времени и пространстве, и кого он перестал различать в гордыне своей. И с каждым новым шагом это будет становиться все яснее и яснее, но все неистовей станет полыхать внутри пожар страстей и гордыни, выжигающий и опустошающий внутреннюю вселенную, и тем больше напора будет в его деяниях и многочисленней число последователей. Так заканчивался каждый предыдущий этап, та же участь, судя по всему, ждет и нынешний.

Я поразился столь резкой перемене собственных мыслей и, как мне показалось, даже произнес некоторые фразы вслух, но это было не так. Впрочем, судя по взгляду синьоры Савио, она все прекрасно поняла. «Вы же и сами знаете ответ на свой вопрос! – сказал я. – Как знаете и то, что душа моя просто разрывается на части, но я предпочел бы не продолжать эту тему, поскольку все решено, и я не вправе, да и не в силах изменить этого решения. Больше того – и это все, что я могу вам сказать – я счастлив этим, даже несмотря на то, что оставляю тут самого дорогого мне человека!»

«Что касается нашего сына – продолжил я после некоторой паузы, – Не думаю, что будет правильным посвящать его в нашу с вами тайну прежде времени. Кстати, что вы говорили ему обо мне или о том, кого представляли ему все эти годы в качестве родителя?» «Я говорила все, как есть – коротко ответила синьора Савио. – Мы не можем быть с твоим папой вместе, но придет день, отвечала я сыну, и ты сможешь увидеть отца».

Я не понимал, как мне быть, и честно говоря побаивался перспективы знакомства, но даже не это было главным. «Мы же завтра попрощаемся и теперь уже навсегда, определенно, вы должны это понимать прежде чем принимать столь категоричное решение – сказал я. – Давайте так: вы представите меня тем, кто знал его отца, а сами продолжите рассказывать сыну все, что посчитаете нужным!» Синьора Савио замолчала довольно надолго, задумчиво глядя в даль ущелья, но поразмыслив, согласилась со мной: «Да, пожалуй, вы правы, так и сделаем!»

Мы посидели еще некоторое время, любуясь закатом, и после очередной самокрутки я предложил вернуться в сад, поскольку вскоре к нам должны пожаловать гости на прощальную вечеринку, а мне еще предстояло дать новым хозяевам лавки и сада последние инструкции.

Войдя в дверь, ведущую в потайную комнату с заднего двора, я дал синьоре Савио шифр от сейфа, стоявшего между креслами, сказав, что в нем хранится выручка от продаж и она в полном ее с пани Фламой распоряжении. Мы вышли в гардеробную, закрыли выдвижную секцию шкафа и направились к хаузу, где стол был уже почти накрыт, а пани Флама и месье Фрир заканчивали последние приготовления к приему гостей.

Но ничего этого я не замечал, все мое внимание было привлечено к десятилетнему мальчику, который сидел спиной к нам склонив голову над столом и над чем-то усиленно работал. Синьора Савио, почувствовав мое замешательство, взяла меня под руку и почти силой повела к столу. Приблизившись, она окликнула сына, но он, не поворачивая головы, нетерпеливо и быстро проговорил: «Ну сейчас, мама, сейчас!» Синьора Савио подвела меня к креслу и усадила напротив мальчишки, а тот поднял голову, посмотрел на меня несколько удивленно, сказал «здрасьте!» и после минутного замешательства продолжил свой труд.

Он рисовал что-то в обычном школьном альбоме для рисования, и судя по первым штрихам, это должна была быть лошадь. «Познакомься – сказала синьора Савио, почти насильно отрывая сына от его занятия, – Это сеньор Конти, я тебе о нем рассказывала, ты должен помнить!» Я, честно говоря, не позавидовал малышу, настолько твердым и не терпящим возражений, но вместе с тем абсолютно спокойным был тон синьоры Савио. Ослушаться было никак невозможно, это даже я, взрослый человек, ощутил каждой клеткой своей кожи, и видя, как это подействовало на мальчишку, подумал про себя: «Будь я ребенком, мне не хотелось бы попасть под такой пресс».

Тут вдруг ожил мой внутренний друг, давно никак не проявлявший себя, и рассмеявшись вместе со мной поддакнув: «Да уж, я тоже!» Мальчик отложил в сторону свое занятие и с интересом посмотрел на меня. Нет, подумалось мне, это не просто выполнение приказа, ему на самом деле я интересен, ведь он думает, что я знаю что-то о его отце. «Здрасьте! – еще раз поздоровался со мной мальчишка, и тут же спросил с прямотой, свойственной всем детям – А вы давно видели моего папу?».

Я в который уже раз сегодня растерялся, глянул на синьору Савио, а потом увидел стоящих чуть поодаль пани Фламу и месье Фрира, которые застыли в ожидании моего ответа, явно переживая не меньше нашего этот драматический момент. «Да, малыш, довольно давно – ответил я, – И даже не знаю, где же он теперь». Мальчик явно расстроился, разговор прекратился, он снова пододвинул к себе альбом и фломастеры и продолжил рисовать лошадь, но уже безо всякого огонька, его мысли были явно заняты не этим.

Так мы и сидели молча – он рисовал, я смотрел на него, куря самокрутки и потягивал коньяк, иногда коротко отвечая на вопросы друзей. Каждый раз, услышав мой голос, мальчишка поднимал голову и пристально смотрел на меня в явной надежде все-таки услышать что-то о своем отце, а потом вновь разочарованно склонялся над листом ватмана. Только раз, когда синьора Савио подошла к столу и положив руку мне на плечо спросила: «Все ли у вас нормально, сеньор Конти?», мальчишка с удивлением посмотрел сначала на меня, затем на маму, снова опустил голову, а потом я весь вечер то и дело ловил на себе его взгляды.

Забегая вперед, скажу, что мы так толком и не поговорили – я не мог придумать темы для разговора, врать про себя казалось занятием отвратительным, а сын хотел только одного от этого постороннего дяди, который когда-то знал его отца, но почему-то молчал, а больше ничего во мне мальчишке не было интересно.

Вскоре начали собираться немногочисленные гости, упомянутые в самом начале моего рассказа – месье Лепон, сэр Трюз, а вскоре к нам присоединился и герр Хаупт. Синьора Савио, ее сын – естественно никто не должен был знать о его отце – и пани Флама были представлены гостям, нашим постоянным и главным клиентам, всех пригласили к столу и слово взял герр Хаупт.

«Я считаю, что жизнь моя удалась как нельзя было даже и мечтать. И не подумайте, будто я говорю о своей коллекции – под общий смех продолжил он, сам рассмеявшись собственной шутке, – Ни в коем случае! В этой жизни мне больше всего повезло на общение со всеми сидящими за этим столом, но первым тостом я пью за память нашего дорогого дядюшки Лика! И этим же бокалом я не могу не вспомнить мистера Пика, уж не знаю, жив он или нет, но все-таки предлагаю – и думаю, никто не будет против – вспомнить обоих одним тостом!» Все поднялись и только было хотели выпить не чокнувшись, как герр Хаупт остановил нас и с улыбкой сказал: «Кстати говоря, благодаря мистеру Пику, а как вы все помните, он был большим любителем всяких бытовых традиций разных народов, я тоже пристрастился к этому занятию, благо у меня теперь времени на это предостаточно. Так вот, в некоторых странах, вспоминая ушедших, обязательно чокаются, полагая, что те живы до тех пор, пока жива память о них. Давайте подчинимся этой традиции, мне кажется, это будет очень кстати!». Все с большим удовольствием приняли это предложение, чокнулись, выпили и застолье покатилось привычным манером – долгие тосты, вкуснейшая еда, удивительно уютное место, и все это великолепие украшали умные и образованные люди, сидевшие за столом.

Естественно, нас с месье Фриром расспросили о том, куда же мы завтра утром отправляемся, но мы были готовы к этому и рассказали, правда крайне коротко, опустив подробности и объяснив подобную лаконичность суеверным страхом спугнуть удачу, что собираемся отправиться за океан и там начать новое дело. Гости на этом удовлетворились, тем более, что все об этом уже давно знали и вопрос был вполне риторическим, а вскоре, как это водится, компания поделилась на мелкие группки, соединившиеся ненадолго за очередным тостом, когда на стол был подан шашлык. Еще через некоторое время все поднялись и начали прощаться.

Синьора Савио с пани Фламой, на правах новых хозяек, уделили гостям максимум внимания, заверили, прощаясь, каждого персонально, что все договоренности будут исполняться неукоснительно, лавка будет работать по тем же принципам, которые заложил дядюшка Лик и продолжал до сего дня сеньор Конти. Потом все по очереди подошли к нам с месье Фриром, пожелали всего самого наилучшего на новом поприще, выразили надежду, что нам доведется еще увидеться, и после недолгого прощания вполне удовлетворенные разъехались.

Наступила ночь, последняя в этом, ставшим уже родным, месте. Месье Фрир и пани Флама убрали со стола, вымыли посуду, навели полный порядок, а как только мы с синьорой Савио попытались им помочь, в один голос пресекли наши попытки: «Идите, вам есть, о чем поговорить!»

Сына уже уложили спать – в той комнате, где некогда жил дядюшка Лик, а мы с синьорой Савио расположились на веранде, любуясь великолепием лунной ночи, светлой и прозрачной. Мы подолгу молчали, стараясь не нарушать лишними словами великолепие момента, лишь изредка обмениваясь короткими репликами. Только один вопрос я задал синьоре Савио, как только мы устроились на веранде – тот, что не давал мне покоя с тех самых слов герра Хаупта: «Скажите, синьора Савио, откуда же дядюшка Лик знал про Конти-младшего?»

Я безусловно догадывался обо всем, но не мог не задать этого вопроса, и тут же услышал ответ: «Дядюшка Лик приезжал сразу же после родов, но я его не видела. Мне об этом рассказала пани Флама, когда однажды вдруг приехала ко мне домой. Малышу было уже почти полгода, я не работала, сидела с ним, и звонок в дверь раздался как раз тогда, когда я его кормила. Открываю дверь, а там стоит женщина и смотрит на меня ясными и веселыми глазами». Синьора Савио улыбнулась, вспоминая ту встречу, я следом за ней, живо представив сценку у дверей, когда в ответ на приветствие хозяйки дома с малышом на руках, пришедшая сказала: «Здравствуйте, я – пани Флама!»

Мы долго смеялись над тем как синьора Савио, по ее словам, чуть не выронила малыша от удивления, потом захлопотала от радости, что ей принесли весточку от меня, затащила пани Фламу в свою квартирку и пыталась угостить чаем, но не успела оглянуться, как уже сидела на веранде дома пани Фламы и разговаривала с паном Малашем, пока готовился стол.

«Я и вправду не успела оглянуться – отпив немного наливки, сказала синьора Савио. – Дальше еще интереснее: мы с сыном прожили у пани Фламы с паном Малашем почти полгода, наслаждаясь загородной жизнью, дыша воздухом и ежедневно гуляя по лесу. Кстати, мы и с теми собачками подружились, помните их? Даже клички придумали – Себастьян и Добряк. Они нас все время сопровождали в прогулках по лесу и вели себя, надо сказать, очень и очень прилично. Вот тогда-то пани Флама с паном Малашем и рассказали нам о визите дядюшки Лика, о том, что он привез от вас какую-то совершенно огромную сумму денег, которой нам хватило на десять лет не просто безбедной жизни – мы каждый год ездили все вчетвером на море, купались, загорали и наслаждались дружбой.

А еще я тогда узнала, что через много лет нам поступит предложение стать смотрителями какого-то дома и сада в совершенно другой стране, но как это произойдет, не знал никто, по-моему – и так говорила пани Флама – даже сам дядюшка Лик не смог ответить на этот вопрос конкретно. И вот сегодня рано утром на пороге того домика, что мы тут снимаем уже второй год подряд, под пакетом с традиционным молоком и творогом, который нам ежедневно поставляли из деревни, каким-то чудным образом мы обнаружили местную газету. Пани Флама открывает ее, перелистывает пару страниц и вдруг застывает от удивления. Я заглядываю ей через плечо и вижу ваше объявление, обведенное красным. Ну, конечно, в тот момент мы не знали, что это вы его дали, но тут же поняли – вот оно, именно об этом и говорил дядюшка Лик».

Тут на веранду поднялись пани Флама и месье Фрир, принесли с собой сладостей, фруктов и расположились у стола. «Кто-нибудь хочет кофе или чаю?» – спросила пани Флама и собрав заявки отправилась на кухоньку, откуда вскоре принесла поднос с дымящимися чашками кофе на нем.

«Слушайте, это просто невероятное зрелище – сказал пани Флама, показывая на ущелье. – Месье Фрир сводил меня на задний двор, так я до сих пор не могу придти в себя от восторга». «Но почему так скоро, сеньор Конти? – вдруг спросила она, повернув голову ко мне. – В чем срочность, почему нельзя еще на некоторое время тут остаться?» Мы с месье Фриром переглянулись, я спросил его мысленно: «Вы уже что-то говорили?» «Нет, ничего» – ответил он, и как говорят в подобных случаях, подача была на моей стороне, я должен был держать ответ. У меня не было никакого вразумительного оправдания нашего скорого отъезда, кроме правды, которая, совершенно точно, стала бы неподъемной для синьоры Савио и пани Фламы.

Но не стоило и оставлять их с полной неразберихой в мыслях и ощущением, что их держат за каких-то недотеп, рассказывая небылицы о некой особенной миссии, а уж тем более о том, что мы просто исчезнем сегодня утром – вместе с ночной прохладой, луной и росой на траве. Вот о чем следовало им сказать – о том, что их ждет совершенно новый день, в прямом и переносном смысле, и будет он длинным, очень длинным. А потом, по прошествии десятилетий – или как там будут считать время в будущем – они встретят наших последователей, открывающих очередной этап.

Эпилог

Именно это я хотел сказать новым хозяевам лавки и сада – про длинный день и новую встречу через много-много лет, про то, какие они счастливые, что остаются здесь, что мы их любим и лучших хранителей этого уникального места и не надеялись увидеть. Только я собрался все это произнести, как синьора Савио вступила в разговор, и после первых же ее слов я вздохнул с облегчением, моя задача облегчалась.

«Знаете, сеньор Конти, мы все с первой же встречи поняли всю необычность, я бы даже сказала, экстраординарность ситуации – она оглядела всех нас, а потом продолжила. – И дядюшка Лик, и вы, и внезапное появление пани Фламы у меня дома, и наше чрезвычайно быстрое сближение с ней и паном Малашем, деньги, которые были нам переданы, а затем десятилетняя разлука и наконец это короткое свидание с такими, прямо говоря, сказочными для нас последствиями – все это не оставляет никаких сомнений в том, что нам выпала редкая удача прикоснуться к чему-то настолько важному и серьезному, к какому-то грандиозному по своим масштабам явлению, что я даже и слов-то подобрать подходящих не могу.

Мы много говорили об этом все прошедшие десять лет – и когда жили с сыном в доме пани Фламы, и когда они приезжали ко мне, а это случалось, чем дальше, тем все чаще и чаще. Вот что я хочу сказать, и это наше общее с пани Фламой мнение – не остается никаких сомнений в том, что вы точно участвуете в чем-то великом и обладаете какими-то уникальными возможностями и способностью видеть нечто такое, чего нам не дано. И то, что дядюшка Лик знал о моей беременности, и то, что он тогда уже знал о нашем приезде сюда через десять лет и составил дарственную от вашего имени, да и секретная комната и задний двор говорят о том же. Но хоть что-то же нам можно рассказать, я уверена, дать нам хоть ничтожно маленький намек на то, к чему мы причастны с самого первого дня нашего знакомства. Ведь совсем же не просто так мы познакомились!»

Произнеся эту тираду с совершенно не свойственной ей прежде горячностью, синьора Савио замолчала в ожидании ответа, пани Флама тоже не проронила ни слова, и над столом воцарилось молчание.

Светало, последняя наша с месье Фриром ночь в этом чудесном уголке Вселенной подходила к концу и мне предстояло взять заключительный аккорд. Он должен был прозвучать достойно, и я довольно долго думал над ответом, курил вишневую самокрутку, пока пани Флама отправилась на кухоньку сварить нам еще кофе. Когда же она вернулась за стол, я не нашел ничего лучшего, как начать свой рассказ так, как это обычно делал дядюшка Лик.

– Знаете, у людей творческих профессий – художников, писателей, музыкантов и артистов, несмотря на всю разницу в наборе инструментов выражения, есть одна общая огромная проблема, самая главная, самая нерешаемая для подавляющего большинства из них. Это вопрос выбора между тем, что хочется делать, и тем, что приходится делать. Вернее, это проблема даже не выбора, а решимости сделать этот выбор – отбросить все сомнения и идти своим путем, невзирая на лишения и возможную смерть в нищете под забором, или довольствоваться нормальной сытой жизнью, став наемным работником.

Смириться можно с любыми обстоятельствами: музыканту играть ту музыку, которая приносит доход, а не удовлетворение, художнику писать портреты тех, кто платит, писателю восхвалять руку дающего, а артисту – главного режиссера в надежде на любую роль первого плана. Только вот таких людей сразу видно и это печальное зрелище – словно их разорвало изнутри и в эту трещину, с годами становящуюся похожей на пропасть, видна вся фальшь нарисованных декораций. И вот уже озеро, некогда манившее своей свежестью, прозрачной водой с белой галькой на дне и плавающими рыбками, превратилось в заросшее болото, откуда доносится только кваканье, а песчаный берег в место, где собирается всякое отребье, оставляя после себя горы мусора и нечистот.

Я не зря начал именно с этих картинок, вам проще будет понять смысл той работы, которую мы с месье Фриром выполняем, а до нас ее делали дядюшка Лик с мистером Пиком – жаль, что вы не знали его – и сотни наших предшественников в разные времена и в разных странах. Вы, синьора Савио, употребили термин «великое», говоря о том деле, что мы делаем, и еще один – «грандиозное», заметив, что мы причастны к явлению, масштабы которого не укладываются в сознании. Так вот, вы абсолютно правы, и мы с месье Фриром горды той миссией, что нам поручено нести!

Но, поверьте, не мы делаем великое дело! Ведь не мы же в самом деле создали эту планету и тех, кто ее населяет, не мы построили дом и разожгли в очаге пламя – мы всего лишь вовремя подбрасываем поленья, не позволяя ему погаснуть. Вспомните хозяина юрты, монаха, оленевода, о которых нам рассказывал дядюшка Лик! Разве мы роем канал в одиночку, пытаясь вернуть море в исконные границы или принимаем на себя тяжелейший обет и несем его до самого конца? Нет, мы только стоим рядом, не давая упасть обессиленному тяжкими испытаниями великому человеку.

Скажите, а разве мы принимаем решения идти по тому пути, по которому идут они, разве мы обладаем той невероятной силой духа и верой, что ведет и ведет вперед этих грандиозных людей? Нет, не мы, но почему-то, несмотря на все, именно нам подарено счастье помогать им, и великая возможность учиться у них, рассказывать о них и дружить с ними!

Несчетные миллионы людей по всей Планете веками и тысячелетиями обращали свои взоры к небу, испрашивая милостей у того, кто был почитаем ими как творец всего сущего, а потом опускали глаза к страницам великих книг и зачитывались строками о покаянии и любви к ближнему, выучивали заповеди и наставляли своих детей и учеников. Строили они храмы одной веры на фундаментах разрушенных храмов иной, насиловали и убивали, держа за пазухой великую книгу и искренно веря в непогрешимость ее истин. И бежал один такой мимо старика, склонившегося над чертежами на песке, да и зарубил просто так величайшего из людей, наверняка возведя молитву каким-то своим богам. А другой, называвшийся аристократом и истинно верующим, просто писал доносы один за одним, и вот полторы тысячи лет спустя уже другой великий, слывший тогда образованнейшим человеком эпохи, был привязан к столбу на площади и предан единоверцами смерти через сожжение, отказавшись изменить своим взглядам. Гораздо раньше, в другом веке и в другом месте царь бросил в яму на целых четырнадцать лет своего подданного только за то, что перечень богов, которым поклонялся властитель, никак не соответствовал верованиям этого человека. И этот великий человек не только сохранил рассудок, волю и тягу к истине, но и навсегда преобразил ту страну, владыка которой был так жесток и несправедлив к нему.

Да вы и сами знаете много подобных примеров, история ими полнится, но вот чего никто не знает, да и знать не может – всегда рядом с каждым великим человеком был кто-то из наших предшественников, из тех, кто тогда выполнял нашу работу. Их тоже поразил меч римлянина, испепелил костер и им довелось все четырнадцать лет просидеть в той яме у подножья библейской горы.

Я тщательно подбирал слова, стараясь никак не вселить страх в синьору Савио и пани Фламу, ненароком упомянув о конце очередного этапа цивилизации – совсем незачем было оставлять женщин с этими мыслями, да и судя по тому¸ что выдавала в последний год программа, окончательного решения еще не было принято.

Конечно же, я ни словом не обмолвился и о перемещениях во времени – все это могло показаться нашим женщинам дешевой выдумкой, да и оставлять о себе память, как о двух сумасшедших…

Мой внутренний смех подхватил старый друг: «Да уж, еще и обо мне расскажи – довершишь картину!» «И что бы, интересно, я мог про тебя рассказать, даже если бы такая возможность и представилась?» – еще больше развеселившись спросил я. «И действительно – согласился он. – Рассказать разве о том, что мы доживаем последние часы вместе. Ты, кстати, попрощаться со мной не забудь!» «Не забуду» – заверил я его, поднял глаза и встретился со взглядами синьоры Савио и пани Фламы как-то совсем по-женски, с тоской глядевших на меня.

– Знаете, что я еще вдруг вспомнил? – спросил я. – Когда-то, слушая дядюшку Лика, я вспоминал фильмы об устройстве Вселенной, некогда виденные мной, и подумал, с какой же легкостью вся эта бесконечность, не поддающаяся осмыслению, умещается внутри меня, в моей собственной внутренней бесконечности, неизмеримо большей, чем та, о которой шла речь в фильме. Годами размышлял я над этим парадоксом, а однажды понял удивительную вещь – есть только одно чувство, которое не просто может всего меня заполнить без остатка, но и выплескивается, заливая каким-то особенным светом все вокруг. Лишь это чувство способно вместить в себя весь истинный смысл понятия «человеческий» и лишь оно заполняет без остатка бесконечные просторы – это и есть главный секрет, который знали все те, с кем нам довелось дружить, кого посчастливилось любить и выпала великая честь помогать!

Больше мне нечего было добавить, о чем я и сказал синьоре Савио и пани Фламе, попросив их спуститься в сад и приготовить нам завтрак. Мне пришлось пойти на этот невинный обман новых хозяек лавки и сада, отправив к хаузу, чтобы избавить их от излишних переживаний и не устраивать ненужных никому сцен прощания.

Ну, вот последние строки и дописаны. Теперь мы с месье Фриром спустимся вниз по лестнице, откроем дверь в гардеробную, оставив ключ в замочной скважине, войдем в потайную комнату, обнимемся на прощание и молча будем ждать отправления.

Content

Мец Сергей Лавка дядюшки Лика