Дмитрий Евдокимов

Добрые времена

Ромкина целина

На перрон Ромку пришли провожать мама и семилетий братишка. Робко протискиваясь сквозь шумные студенческие ватаги, мама подавленно молчала. Братишка Колька же, напротив, вдохновленный всеобщим гвалтом, через который едва пробивались звуки духового оркестра, кричал, дергал Ромку за рюкзак:

— А мне с тобой можно?

Ромка чувствовал себя в этот момент скверно. Ему казалось, что он предает и маму, и брата Кольку, и вообще весь свой поселок, в котором родился и кончил школу. Долгой зимою ему не раз виделось, как поутру он распахивает окна их маленького домика, глубоко вдыхает густой приторный аромат летнего сада, пьет холодное молоко и идет с братом на речку, где встречается с бывшими одноклассниками и одноклассницами, блещет столичной эрудицией, купается и ловит рыбу. В прошлом году ему предложили ехать в археологическую экспедицию. Разве можно было отказаться от такой счастливой возможности! А теперь вот целина... Причины уважительные, но душу все-таки гложет. А тут еще мама не сводит с него глаз!..

Красивая у него мама и еще совсем молодая. Об этом во всеуслышание заявила неведомо откуда появившаяся Алка. Она и потом, когда подошли к тринадцатому вагону, все не отходила от них-то Кольку по стриженой головке погладит, то маму возьмет под руку, представляя ей поочередно отъезжающих.

«Чего она лезет?» — злился Ромка, одновременно испытывая чувство благодарности за то, что Алка тормошит маму, отвлекая ее от грустных мыслей и каких-нибудь особенно обидных слов, которые она может сказать на прощание сыну.

— А это Светик! — сказала Алка.

— Мы знакомы, — сказала мама.

— Где-то встречались, — мрачно сострил длинный и худой Светик, не раз с Ромкой бывавший у него дома, благо что ехать-то от Москвы всего два часа.

Они разом повернулись на звуки гитары. На подножке вагона уселся Стас Родневич. Брови, нос и губы красноречиво свидетельствовали о том, что Стас балуется боксом. С силой ударяя по струнам, он пел:

Шумел Ярославский вокзал,

Прощанью последнему внемля,

И поезд нас быстро помчал

Вперед на целинную землю...

Все восприняли это, как сигнал к посадке. Суетливые поцелуи, хлопанье по плечу, чьи-то слезы, толчея у входа в вагон.

— У-у, злыдень, — мама ткнула Ромку в бок.

Он поднял, поцеловал Кольку, пообещав в сентябре приехать по грибы, нежно погладил мать по голове.

— А девушка-то ничего! — мать показала глазами на Алку, которая наконец отошла в сторону.

Ромка аж захлебнулся от возмущения:

— Ты что! Надо такое подумать...

И, уже вскочив на ходу на подножку, весело размахивая рукой, а затем, очутившись на второй полке, Ромка уязвленно встряхивал головой.

Собственно, ничего против Алки он не имел. Девчонка как девчонка. Прическа модная. С косичками она на второй день, как поступила в институт, рассталась. И фигурка спортивная, и мордашка, хоть немножко лисья, но, безусловно, хорошенькая.

Вот и сейчас она прошла по коридору, кого-то задела плечиком и, заливисто рассмеявшись, заглянула к ним в купе:

— Мальчики, подкрепиться не желаете?

— Обалдела, мать? — вежливо ответствовал Светик, уткнувшись в журнал, купленный на вокзале.

Ромка как-то рассеянно кивнул, думая о своем. Нет, Алку он не полюбит, слишком она земная, что ли. И все-таки что-то говорило ему, что любовь настоящая, первая — уже на пороге.

В свои девятнадцать лет он считал себя вполне зрелым и где-то втайне даже пресыщенным человеком. Дело в том, что однажды он уже встретил женщину. Рая была старше его на целых два года. Тоже студентка. Училась, чтобы потом учить других рисованию. Как сама смеясь рассказывала, явилась «жертвой» классического воспитания — кончила музыкальную школу, изостудию, посещала балетный кружок и даже секцию фигурного катания. В археологической экспедиции Раечка и еще ее две подруги были на привилегированном положении. Если Ромка, как и остальные ребята из его вуза, хоть и будущие историки, ехали копать, то есть, проще говоря, представляли собой малоквалифицированную рабочую силу, то девочки считались специалистами — они рисовали раскоп сверху и в разрезе, после каждого снятого слоя, а также копировали наиболее интересные находки, типа скелета, обращенного черепом на восток.

Экспедиция снимала домик в деревне, недалеко от найденного древнего городища, а руководитель, Оскар Львович, жил в гостинице областного центра, откуда приезжал рано утром на своей старенькой машине. Вечером за старшего оставался черноглазый, похожий на цыгана, Евгений, который уже вторично участвовал в экспедиции и знал все порядки. Когда, после недели безуспешных поисков, партия наконец обнаружила сгоревший сруб дома, относящегося к тринадцатому столетию, а у его порога Ромка неожиданно нашел женское разноцветное стеклянное ожерелье, Евгений подошел к Оскару Львовичу и пробасил:

— Хозяин, полагается аванс. Иначе удачи не будет.

— Знаю-знаю, — засмеялся тучный Оскар Львович, возвращаясь с седьмого неба, куда занесло его пылкое воображение. Он только что рассказывал ребятам, как это было семь веков назад: бешено мчатся маленькие лохматые лошадки, визжат всадники в высоких шапках, пуская в избы огненные стрелы. Вот из дома выскочила молодая женщина с ребенком на руках. Зацепившись ожерельем за дверь, с отчаянием его срывает — не до красоты сейчас — и бежит к реке, где стоят спасительные лодки...

Со вздохом Оскар Львович полез в полевую сумку, достал пачку денег и сунул несколько десяток в требовательно протянутую ладонь.

— Только вы уж не очень, а? — робко сказал он. — Может, завтра такое найдем...

— Не боись, хозяин, — играя роль степенного бригадира биндюжников ответствовал Евгений. — Не более четверти на брата.

— Ну, ну, — сказал Оскар Львович, еще раз жадно поглядев в раскоп, громко хлопнул дверцей и укатил, оставляя за собой густое облако пыли.

Вечером был пир. На столе стояло все, что может дать среднерусская деревенька в начале июля: пузатенькие, с пупырышками, первые огурчики, молодая отварная картошина, прошлогодние грибы, миска со сметаной и даже жареные окуни.

Водку Евгений разлил по алюминиевым кружкам. Одна из них оказалась перед Ромкой. Он скосил глаз влево, потом вправо. Пить водку не хотелось, ему больше по душе были сладкие узбекские вина. Но в сельмаге была только водка. Сейчас все пили из кружек. Даже девчонки не жеманились, не отказывались.

Выдохнув, Ромка принялся пить теплую, скверно пахнущую жидкость.

— Молодец, сынку! — выкрикнул Евгений, засовывая ему в рот огурец. — Еще одним археологом в нашем полку прибыло. — И, не давая всем как следует закусить, проникновенно запел:

День, ночь, день, ночь

Мы идем по Африке...

Ромка тоже пел. В желудке стало необыкновенно тепло, голова слегка кружилась. Он видел себя в этой песне — уже пожилого, седовласого археолога в тропическом шлеме и шортах. Лунной ночью он выбирается на поверхность из гробницы по длинному подземному выходу, бережно держа в руках золотую маску неизвестной красавицы. После многолетних поисков наконец найдена совершенно нетронутая величественная гробница, полная прекрасных произведений искусства древней цивилизации. Но какая же пыль вокруг!

— Тебе нехорошо? Погляди, как побледнел, — услышал он, словно через ватные тампоны, голос Раечки, которая сидела напротив. — Живо пошли на свежий воздух.

— Не робей, Ромка! Иди, раз женщина приглашает, — услышал он вслед насмешливый голос Евгения.

Слегка спотыкаясь, он брел за Раечкой к холму, скрывавшему древнее городище.

— Садись, — сказала она, расстелив на плоской вершине заботливо прихваченную куртку. — Клади сюда голову. Лучите? Погляди, какие звезды! Подумать только, — тараторила Раечка, — вот так же они светили много веков назад молодому воину в холщовой рубашке и прекрасной девушке из маленького славянского селения...

Ромка слушал ее в полудремоте. Прекрасные звезды. Они будто что-то хотели сказать.

— Ты любишь Грига? — неожиданно спросила она, нагнувшись к его лицу.

— Люблю, — пробормотал Ромка.

Сказано было честно. Сейчас он любил всех и все. Неожиданно Ромка услышал, как Раечка очень нежно и точно насвистывает песнь Сольвейг. Сладостная грусть охватила душу.

Он нерешительно приподнялся, раздумывая, удобно или неудобно поцеловать девушку, когда она свистит. Тем более Грига? В поисках опоры его рука коснулась ее обнаженного колена. Ни с чем не сравнимая дрожь пронзила тело. Не веря этому ощущению, он сначала робко, а потом с ненасытной жадностью касался колена девушки. Идеально круглое, будто полированное и в то же время сохраняющее внутреннее тепло. «Вот оно — чудо света!» — восторженно пронеслось в голове.

— Ты что мнешь мне коленку, глупенький? — услыхал он Раечкин насмешливый голосок.

Ромка повернул голову и увидел над собой огромные глаза, хранящие какую-то великую тайну. Он решительно потянулся к ее лицу губами, но поцелуй получился скользящий, поскольку помешали носы. Пришлось приспосабливаться.

Как это прекрасно — настойчиво вбирать в себя мягкие, податливые губы и пить, пить сладкое девичье дыхание. Они вернулись в избушку под утро, с вороватым смешком забираясь в свои спальные мешки.

Днем Ромка еле ворочал лопатой, придремывая стоя, как усталая лошадь.

— Хорош цыпленочек, — с ухмылкой сказал Евгений, — самую лучшую девушку у нас увел.

— У нас с ней ничего нет, — густо краснея, пытался защититься Ромка.

— Ладно, ладно. Если честно, я сам хотел за Раечкой приударить, да вот видишь — опоздал.

— Как ты смеешь такое! — накаляясь, сказал Ромка.

— Ну-ну! Не будем, — миролюбиво ответил Женька. — Конечно, она самая красивая, самая чистая...

И, увидев занесенную, как карающий меч, лопату, поспешно добавил:

— Молчу! Все, молчу!

А потом была снова ночь на холме, и еще и еще. Раечке было легче: пока делался срез, она могла поспать. На Ромку же было страшно смотреть — он все время двигался в каком-то полусне, на лице остались одни глаза, ушедшие куда-то глубоко.

Группа так больше ничего и не нашла. И Оскар Львович быстренько закруглил экспедицию. Ромка с Раечкой продолжали встречаться в Москве. Однажды тайком он даже ночевал у нее дома. Но встречи стали терять свою необычную остроту. Потом она уехала на дачу, он — домой. Осенью встречались все реже. Правда, Ромка еще раз побывал у нее дома. На этот раз легально. Ее мама усиленно кормила его котлетами, нежно называя «бедным студентом». Это, кажется, окончательно расстроило их отношения.

Уже по весне Ромка случайно увидел Раечку на улице. Она шла под руку с каким-то парнем, прижимаясь к нему бедром точно так же, как когда-то прижималась к Ромке.

— Ну, вот и все, — с облегчением и в то же время уязвленно подумал Ромка.

Что же это было? Страсть? Да! Увлечение? Безусловно! Еще какое: ночи не спал. Но любовь? Нет. Ромка считал, что любовь большая, как в романах, еще не пришла.

За окном, чуть покачиваясь, бежали перелески и безвестные деревушки. У переезда — ватага мальчишек в пионерских галстуках, прыгающих как воробьи и что-то возбужденно кричащих. Чуть поодаль — невысокая, плотно сбитая девушка. Вожатая или сельская учительница. Заслоняя глаза рукой от яркого солнца, она пристально вглядывалась в окна поезда, откуда торчали лохматые и веселые студенческие физиономии. Кого она ждет?

А кого он ждет? Подобно Светику, демоническую красавицу, сошедшую со страниц книг начала века? Ромка вообще сторонился хищно красивых и чересчур смелых женщин. Ему еще в детстве понравилась сказка Вересаева о двух художниках, писавших самую красивую женщину мира. Один исходил весь свет и действительно нашел самую-самую красивую. А второй, молодой, просто нарисовал свою возлюбленную. И победил.

Значит, возможно, любовь где-то рядом? Ирочка! При мысли о ней Ромку сладко кольнуло.

Ночью весь вагон проснулся от страшного шума. От купе к купе понеслись волны смеха.

— Это Мишка! Мишка навернулся! Мишка со второй полки...

Постепенно все угомонились, затихли и снова заснули под перестук колес.

Когда утром Светик и Ромка пошли умываться, у купе, где произошел ночной инцидент, собрался народ.

— Что такое? Пропустите, — недовольно сказал Светик.

— Мишку судят! — взвизгнула уже бывшая тут как тут Алка.

— Как судят?

— Общественным судом. Так забавно!

Ребята насторожились. Обязательный конферансье на всех институтских вечерах, автор забавных капустников и редактор институтской стенной газеты, Михаил был всеобщим любимцем. Поэтому представление с его участием, которое разыгрывалось сейчас, обещало быть интересным.

— Слово предоставляется обвинителю, — услышали они басок Андрея.

— Граждане судьи! Дело о выпадении Михаила Прошина со второй полки на пол транссибирского экспресса с сопутствующим падению шумом, превышающим нормы, установленные международным обществом Красного Креста и Красного Полумесяца, следует рассматривать в нескольких аспектах.

— Хорошо излагает, собака, — восхитился Светик. — Кто это?

— Это наш Евгений, — ответил Ромка, через головы заглянувший в купе.

Евгений тем временем продолжал:

— О чем думал преступник, когда летел со второй полки? Следствием установлено, что он вообразил, будто летит с лыжного трамплина. Об этом красноречиво говорят и его слова, сказанные при приземлении: «Опять чертова лыжа сломалась». Думал ли гражданин Прошин о последствиях содеянного? Нет, товарищи, не думал. Он не думал о том, какой пример недисциплинированности и даже бунтарства подает нашей молодежи. Представьте себе, что будет, если каждый начнет падать со второй полки? Полученные физические и психические травмы значительно снизят производительность труда будущих работников полей. И еще одно, не менее серьезное последствие проступка гражданина Прошина — он нарушил международную конвенцию о соблюдении тишины, грубо попрал статью закона о сохранении природы. Может вполне назреть серьезный международный конфликт. Я считаю, что мы должны поступить с преступником по всей строгости. Предлагаю оставить его без обеда, — закончил Евгений свою обвинительную речь.

— Слово подсудимому, — торжественно изрек Андрей.

— Руки сначала развяжите! — запальчиво сказал Мишка.

— Протестую, — живо возразил Евгений. — Он социально опасен.

— Ах, ты так, — возмутился Мишка. — Ну, погоди! Граждане судьи! Я признаю, что упал. Пример, конечно, не достойный. Но я упал тихо, как летучая мышка!

— Ничего себе, мышка! Весь вагон проснулся, — сказал Андрей.

— Я поясняю. Сам шум начался уже потом, когда я вновь карабкался на свою полку. И весь шум происходил от Женьки, который лежал подо мной.

— Как это?

— Дело в том, что я случайно наступил ему на лицо! Он и заорал благим матом, а теперь недостойно мстит!

— Суд постановляет, — торжественно, после минутного перешептывания, произнес Андрей, — признать гражданина Прошина виновным. В порядке наказания конфисковать у вышеупомянутого гражданина все пирожки с мясом и капустой в пользу общественности.

— Обжоры, — с презрением бросил Михаил.

— Кроме того, суд выносит частное определение в адрес поездной бригады: она должна обеспечить пассажиров, едущих на вторых полках, ремнями безопасности.

До обеда Светик где-то пропадал, пришел более угрюмый, чем обычно, наскоро проглотив пару бутербродов с остывшим чаем, залез на свою полку и уткнулся в журнальчик.

Причина его угрюмости выяснилась несколько позже, когда поезд подошел к большой станции. Все заспешили к выходу, чтобы приобрести чего-нибудь у встречавших поезд старушек.

— Пойдем купим малосольных огурчиков, — сказал Ромка.

— Иди, я не пойду, — поворачиваясь к нему спиной, ответил Светик.

— Ты чего? — удивился Ромка, зная прожорливость друга.

— Денег нет, — глухо простонал Светик.

— Как нет? А подъемные?

— Проиграл. В очко. Женьке.

— Ты что? С ума сошел? Играть в карты, да еще с этим жуликом. А ну пойдем, разберемся!

С некоторой надеждой во взоре, Светик поплелся следом. Евгений пиршествовал. Весь стол в его куне был завален дарами природы — огурцы, помидоры, яблоки, сливы, какая-то зелень. Трапезу с ним разделял Михаил, компенсируя себя за конфискованные пирожки.

Наливаясь святым гневом, Ромка прокурорским голосом спросил:

— Жрете? На нетрудовые доходы?

— Полегче. Он сам этого хотел, — Евгений кивнул в сторону опустившего голову Светика.

— А ну, верни деньги! — зловеще сказал Ромка.

— Нетушки! — возразил Евгений. — Дело добровольное. Хочешь, можешь отыграться. Или слабо?

Ромка поглядел на опечаленного друга и неожиданно даже для себя согласился.

— Чур, я на банке, — сказал Евгении. — Сколько на кон?

— Сколько ты проиграл? — повернулся Ромка к горе-картежнику.

— Одиннадцать семьдесят, — жалобно, нараспев сказал Светик.

— На все, — кивнул Ромка. — Так, что у тебя, валет? Неплохо для начала. Давай мне. Девятка, валет, семерка. Стоп. Хватит. Теперь ты. Десятка. Девятка. Перебор.

Ромка забрал деньги в карман.

— Вот так, без дураков. Пошли, искатель счастья.

— Нет, попрошу! — нагло остановил его Евгений. — Как банкомет, имею право отыграться.

— Имеет, имеет, — закивал Михаил, звонко хрумкая малосольным огурчиком.

— И ты туда же? — покосил на него глазом Ромка.

— Мое дело — нейтралитет, — ответствовал Михаил.

— Черт с тобой, сдавай, — сглатывая слюну, решил Ромка.

— Удваиваю ставку, — разошелся Евгений, бросая двадцатипятирублевую бумажку.

Кряхтя, Ромка сделал то же самое.

— Мечу. У меня десятка. Теперь тебе. Восьмерка. Король. Берешь еще? Туз. С чем тебя и поздравляю, — зареготал Евгений. — Отыграться не желаете?

Ежимая в кармане оставшуюся трешку, Ромка с ненавистью посмотрел на победителя.

— Зато в любви везет! Счастливчик! — продолжал издеваться Евгений.

Мишка громко заорал:

— «Ехал на ярмарку ухарь-купец...»

Странно, но и Светик явно повеселел после Ромкиного проигрыша. И чем больше Ромка злился, тем больше Светик воспринимал происшедшее с юмористической точки зрения.

— Как он тебя, ха-ха. Как ребенка, ха-ха. Ой, не могу!

— Что это вы так развеселились? Мне с вами можно? — услышали они жизнерадостный голос Андрея, массивная фигура которого показалась в дверном проеме.

Однако улыбка его мгновенно исчезла, как только он увидел карты.

— Та-ак, товарищи комсомольцы! Значит, в картишки режетесь? Не ожидал. Особенно от тебя, Роман. Ты же у нас активист! Не на деньги, надеюсь?

Ромка смутился. Врать он никогда не умел.

— Понятно, — угрюмо бросил Андрей. — Ну, Евгений, пеняй на себя. Я тебя предупреждал еще в Москве — будь человеком! Вот что, собирай свои манатки и сходи на первой же станции! Не хочу тебя видеть.

— Ну, мы же пошутили, Андрюша, — заюлил Евгений. — Правда, ребята?

Ромка и Светик, потупившись, молчали.

— Вот ваши деньги, забирайте, — Евгений бросил на стол скомканные бумажки.

— Правда, пошутили? — недоверчиво спросил Андрей.

— Правда, правда! Я — свидетель! — пришел на помощь Михаил.

— И ты тут болтаешься! — сурово сказал Андрей.

— А я не играл, все могут сказать! — вывернулся Михаил.

— Ну, если пошутили, — протянул недоверчиво Андрей. — Все равно — выбрасывай эту гадость. Давай в окно, чтобы я видел.

Евгений с готовностью кинул в окно колоду карт, мгновенно разлетевшихся широким веером.

Потом Ромка долго лежал на полке, уставившись в окно. Начались предгорья Урала, поросшие березняком и соснами. Среди зелени то тут, то там, как драгоценности, мерцали красноватые скалы. Восторженным воплем всего поезда была встречена граница Европы и Азии. А за Уралом пошла плоская, ровная, необъятная степь.

Лежать надоело. Ромка резко сел и опустил ноги с полки.

— Ты куда? — лениво спросил Светик.

— Посмотреть, как там наши. Пойдем?

— Ладно, — Светик нехотя спрыгнул с полки.

Уже начало смеркаться, а проводник все не зажигал света. В полутемных купе было весело и шумно — кто пел, кто рассказывал анекдоты. Из купе, которое занимали девчонки их группы, раздавались звуки гитары. «Опять этот Стас», — почему-то неприязненно подумал Ромка.

Со Стасом они встречались каждый день, поскольку их группы были в одном потоке. Отношение друг к другу, как у двух нейтральных держав — высокомерно-дружественное. Стас не играл в баскетбол, но тем не менее ездил все время за них болеть. Почему? Вообще он был какой-то уж очень правильный. Старательно посещал все лекции и заставлял, как староста, делать это и других членов группы. Не курил. Когда Ромка со Светиком в перерыве жадно затягивались сигаретами, демонстративно рукой отталкивал от себя дым, говоря что-нибудь избитое:

— Сигареты — яд. Капля никотина убивает лошадь.

Звезд с неба он не хватал, добиваясь четверок лишь благодаря ясным глазам и активному участию в общественной работе. Охотно музицировал на студенческих вечерах, что делало его гвоздем общества. Ближе они не сходились, и что Стас читал и о чем думал, Ромка просто не знал.

Вот и сейчас он собрал вокруг себя довольно большую компанию. Здесь ребята из его шестой группы и, конечно, Ромкины девчата. А где же Ира? Ага, вот она: свесила голову со второй полки, внимает сладостному напеву:

Дорогой длинною, да ночью лунною,

Да с песней той, что вдаль летит звеня,

Да с той старинною, с той семиструнною,

Что по ночам так мучает меня.

Потный лоб Стаса и нос аккуратно обмакивала полотенцем, как промокашкой, Алка.

— Привет, мужики! — под перебор струн сказал Стас. И великодушно добавил: — Присаживайтесь.

Они втиснулись внутрь.

— Что еще споем? — спросил Стас.

— «Фонарики»! «На Дерибасовской»! Про геологов! — загомонил девичий хор.

— Что за шум? — раздался чей-то хорошо поставленный административный голос.

В этот момент зажглись лампочки, и Ромка слегка поморщился: это был снова Андрей. В отличие от прочих, одетых в спортивные и туристические костюмы, он сохранял прежний вид — был в пиджаке с комсомольским значком на лацкане и при галстуке.

— Проходите, товарищ Андрей, — без нотки подхалимства, но с должным почтением сказал Стас.

— С удовольствием, — ответил «товарищ Андрей», протиснувшись, сел рядом со Стасом. — А ну-ка, дай гитару.

И, сделав опытной рукой несколько звучных аккордов, запел, почему-то поглядывая на Ромку:

Сам не понимаю,

Что со мной творится.

Сердце начинает

Биться, словно птица.

Отчего бы это

Загрустил слегка я,

Не найду ответа,

Вот ведь вы какая.

Ребята сидели притихшие.

— Товарищ Андрей! — вдруг раздался Ирин голосок. — А куда все-таки мы едем?

— На целину, — под дружный смех ответил секретарь.

— А подробнее нельзя?

— Можно и нужно. Нас сейчас собирали в штабном вагоне. Совхоз, где мы будем работать, имеет животноводческие фермы. Поэтому будем сначала заготовлять корма, а потом — убирать хлеб. Наш институтский отряд разбивается на четыре бригады, по количеству отделений совхоза, поскольку его территория — с пол-Люксембурга. Бригадиром одной из бригад думаем поставить вот его, — Андрей кивнул на Стаса. — Не возражаете?

— Нет! — крикнуло купе единодушно.

— Ну, и отлично. С утра приступим к формированию бригад. А пока — спокойной ночи.

Стас тоже поднялся:

— Девочки, привет! Записывайтесь ко мне в бригаду. И вас приглашаю, братцы-кролики.

— За кроликов можно и по шее, — угрюмо сказал Светик.

— Не обижайтесь. Я же пошутил. Давайте вместе будем, а?

— Мы подумаем, — кивнул Ромка.

— Обиделся, что не тебя? — спросил Стас.

— Слушай, действительно схлопочешь, — разозлился Ромка.

Неожиданно у него на шее повисла Ира, спрыгнув, как коза, с полки.

— Ромочка, не будь бякой! Из Стаса хороший командир получится. Слышал, какие песни поет. Вместе, а?

В ее голосе Ромке послышалось обещание чего-то очень хорошего. Он мгновенно обмяк, улыбнулся Стасу и сказал:

— А что? Давайте держаться вместе!

— Вот и отлично! — кивнул Стас и пошел в свое купе.

Вечером следующего дня в небольшом городишке — пересадка на местный поезд.

Здесь произошел неприятный для Ромки инцидент. Пока ждали поезда, вышли на вокзальную площадь. Тут к Ромке привязалась цыганка.

— Дай погадаю! Без денег, просто так.

— Ну, если так, давай.

Внимательно изучив Ромкину руку, цыганка серьезно сказала:

— Положь три рубля. Открою, что у тебя на сердце.

— Ну уж дудки, — вырвал руку Ромка.

Отшатнувшись от него, цыганка закричала:

— Семь лет тебя никто любить не будет!

«Дура старая, — подумал про себя расстроенный Ромка. — Далась вам всем эта проклятая любовь!»

Наконец объявили посадку. Вез их небольшой, но очень энергичный паровозик, выбрасывавший в воздух миллионы угольных частиц. Появились первые его жертвы, высунувшие по любознательности свои головы из окошек.

Видя, как Светик с ожесточением трет покрасневший глаз, Ромка сказал:

— Не три. Покажи глаз. Так и есть — угольная пылинка.

И вспомнив, как поступала в таких случаях его мать, Ромка ловко слизнул черную точку. Светик мгновенно почувствовал облегчение и стал рьяно распространять весть об искусном врачевателе. То и дело к ним в купе заглядывала теперь заплаканная мордашка.

— Ромка, лизни меня!

— И меня!

Сначала Ромка проделывал это с удовольствием, особенно когда попадались девчоночьи глаза, затем начал злиться.

Когда Алка третий раз подставила ему свой лукавый глазик, Ромка рассвирепел:

— Знаешь китайскую пословицу? Тот, кто подскользнулся на одном и том же месте два раза, тот достоин позора. А ты уже третий раз глаз себе засоряешь. Зачем высовываешься?

— Так интересно же!

— Интересно, интересно, — заворчал Ромка, но крупинку слизнул.

Вскоре поток страждущих прекратился, поскольку за окнами быстро стемнело. Тогда многие нашли еще одно занятие. Дело в том, что вагон, в котором они ехали, был весьма необычной конструкции. Наверху, там, где размещалась третья полка, не было сплошной перегородки. Поэтому, взобравшись на третью полку, можно было вести разговор с пассажирами сразу нескольких купе.

— Ромочка, — услышал он откуда-то сверху Алкин голосок. — Иди к нам.

Ромка подтянулся на третью полку и очутился лицом к лицу с Алкой и Натэллочкой.

— Давай в «дурачка»!

— Он в азартные не играет, — хихикнул поднявшийся следом Светик.

— Так в «дурачка» — разве азартная?

— Ладно, сдавай, — смилостивился Ромка и нарочито равнодушно спросил: — А где Ира?

— А вон там, видишь? В том углу? Со Стасом отношения выясняют!

Ромка повернул голову и увидел слева лежащих друг против друга Иру и Стаса. Лица их были напряженно-серьезны.

— А что им выяснять?

— Как что? Про любовь, конечно.

— Какую любовь? — ошарашенно спросил Ромка.

— Ты действительно ничего не знаешь? — Алка даже хлопнула себя по ноге от восторга. — И ты? — обратилась она к Светику.

Тот отрицательно замотал головой и пододвинулся к Алке поближе.

— Эх вы, друзья называетесь! У человека трагедия, а они ничего не знают! — Алка явно упивалась значительностью момента.

— У кого трагедия?

— Так у Иры, не у Стаса же?

— Почему?

— Потому, что она любит его безнадежно вот уже третий месяц.

— Третий месяц?

— А то! Она даже институт хотела бросать, вот как влюбилась.

— Кошмар какой-то, — только и смог пролепетать Ромка.

— Конечно, кошмар, — убежденно сказала Алка. — Ведь сначала все было хорошо. Он с ней на каток ходил. И болеть за нас, когда мы в баскетбол играли, приходил.

— За вас?

— Ну, конечно! А ты думал, за вас, что ли? Святая наивность. А потом вдруг раз — и все.

— Что все?

— Помнишь, он на майский вечер с блондиночкой приходил?

— Ну, помню.

— Так он, оказывается, с ней дружит с десятого класса.

— А что, он не знал, что Ира его любит?

— Знал. И думал, что сам ее любит. А тут эта блондинка.

— Он что, блондинку любит?

— Этого точно он сказать не может. Да и не в этом совсем дело.

— А в чем? — окончательно запутался Ромка.

— А в том, — Алка понизила голос до трагического шепота, — что он должен на ней жениться. Если он порядочный человек. А Стас, без всякого сомнения, человек порядочный. И если он бросит блондинку, Ира первая ему не простит.

— Ну и пусть женится на этой блондинке.

— Ира этого не перенесет!

— Пусть тогда женится на Ире! — разозлился Светик.

— Я же объясняла, — снисходительно, как взрослая детям, сказала Алка. — Ира не может принять такой жертвы.

— Так какой же выход?

— А нет выхода, — спокойно резюмировала Алка. — Вот потому они так и страдают. Видите?

Весь этот разговор обескуражил Ромку. Машинально бросая карты, он проклинал себя: надо же быть таким близоруким! Собрался, идиот, предлагать руку и сердце.

...Это произошло всего две недели назад. Все разбежались из аудитории после консультации. А они с Ирой задержались. Оставался последний экзамен, самый легкий. Оба были к нему уже готовы, а потому спешить никуда не хотелось. Впрочем, и предлог остаться вдвоем был — Натэллочка просила написать характеристику для поступления на курсы иностранных языков. Ромка быстренько выкладывал на бумагу трафаретные слова: «Окончила, поступила, морально устойчива», а Ира, сев на подоконник, болтала своими точеными ножками и не менее отточенным язычком.

Время от времени, отрываясь от бумаги, Ромка поглядывал на нее с веселым любопытством. Какой-то показалась она ему странной. Обычно насмешливо грубоватая, оправдывающая данное ей прозвище ШП — «швой парень», на этот раз она вдруг стала пересказывать понравившийся ей фильм.

— Как ты такую муру могла смотреть? — фыркнул Ромка.

— Ну и вовсе не мура.

— Такого же в жизни никогда не бывает! Ходульные страсти!

— Может, и бывает! Что ты в страстях понимаешь! — парировала Ира.

— Я? Это я не понимаю! — обиделся Ромка.

Ира тряхнула гривой волос и повела плечом, как обычно в минуты раздражения. В такие минуты она напоминала норовистую лошадку. Ромка невольно залюбовался ею, словно увидел впервые.

А ведь они часто бывали вместе. Вместе, но никогда вдвоем. Как-то Ромке и в голову не входило, что за ШП можно приударить.

— Слушай, Ира! — весело крикнул он, словно не замечая, как она обиженно отвернулась к окну.

— Чего еще?

— Выходи за меня замуж, а?

— Не выйду, — не принимая шутки, тихо и серьезно ответила Ира.

— Ну почему?

— Я, может, другого люблю.

— Брось, пожалуйста. Погляди, какой я красивый!

— Ромочка! Это правда, ты очень хороший, — спрыгнув с подоконника и положив ему руку на плечо, сказала Ира. — Но давай не будем больше об этом. Давай?

— Давай, — обескураженно сказал Ромка. — Может, в кино пойдем? Я согласен даже на твою муру.

— Потом. А сейчас об экзаменах надо думать. Привет!

Еще более озадаченный, Ромка молча проводил ее взглядом, медленно собрал свой портфель и поплелся домой.

— А она-то хороша! Втрескалась в эту жалкую посредственность!

* * *

...Утром Ромка зашел в купе к Андрею.

— Бригады уже сформировали?

— Да, ты в третьей, где Стас бригадиром.

— Я хочу в другую.

— Ты что, спятил? Мы тебя комиссаром бригады сделали, учитывая твой опыт. В вашей бригаде и старшекурсники. Мишка, Женька... А я — в первой бригаде. Так что не бузи. Все уже продумано, взвешено и, — Андрей показал пальцем вверх, — согласовано. А со Стасом сойдетесь, он мужик правильный.

— Уж очень правильный, — процедил сквозь зубы Ромка, но спорить дальше не стал: понял, что бесполезно.

В районном центре их ждали грузовики. Отряд построили, разбили на четыре бригады. Состоялся небольшой митинг. Выступил директор совхоза, затем Андрей.

Когда располагались в машинах, Евгений недовольно сказал:

— Ну, третья бригада, держись!

— Чего держись?

— В самую глухомань нас посылают. Все начальство — в первой, на центральной усадьбе. Там и клуб, и танцы. А в нашем отделении даже магазина нет.

— Не вешай носа, старик! Проживем, — хлопнув его по плечу, бодрым голосом сказал Стас. — Поехали!

Вскоре асфальтовая дорога кончилась, ехали по проселку, поднимая пыль. Слева и справа, насколько можно было окинуть взором, простирались ровные поля.

— Куда это нас занесло?

Роман увидел Иру, почему-то задумчиво-грустную, и почувствовал к ней жалость. Затем покосился на Стаса: тот стоял, облокотившись о кабину. Его мужественное лицо было сосредоточенно и красиво. Он повернулся к сидящим:

— Кажется, приехали. Вон какая-то деревушка.

Все привстали, рассматривая группу маленьких домиков, разбросанных как попало.

— Типичный образец планировки современной деревни, — с иронией сказал Светик.

— Это как? — спросил Стас.

— Очень просто. Жилые дома — где попало, а коровники на самом видном месте.

— Ты один, наверное, умный, а все дураки, — зло перебил его Стас.

Резко заскрипев тормозами, машина спустилась вниз и стала у конторы со стендами «Кто сегодня впереди» и «Вилы в бок». И та и другая витрины пустовали, видно, давно.

Высыпавших из машины ребят и девчат встречал управляющий — толстый мужчина в военном френче, с красным носом и маленькими пронзительными глазками. Лицо его явно не выражало никакого энтузиазма.

— Приехали, значит. Располагайтесь. Сегодня уж, так и быть, отдохнете, а завтра с утречка на работу. Спать, значит, будете здесь, — он показал на контору. — Вот в этой большой комнате — пацаны, а девки — вот тут, в боковушке. Нары, значит, мы вам сколотили. Мешки для матрасов захватили? Хорошо. Набьете соломой, тут неподалеку возьмете. Еду будете варить сами вот в этой нашей кухне. Мясо, молоко можно получить. Как аванс, значит.

Устраивались весело, с гамом, визгом. В «мальчишечьей» половине нары стояли вдоль стен, напротив друг друга. Так получилось, что в одном ряду расположились второкурсники, а напротив — старшее поколение.

— Кто будет готовить? — спросил Стас.

— Надо, как в экспедиции, — ответил опытный Евгений. — Ежедневно выделять по две девчонки. У нас их шесть, значит, раз в три дня.

— Две много, — засомневался управляющий. — Вам же за них отрабатывать надо будет.

— На двадцать два человека — не много, — авторитетно возразил Женька.

— Как это вы просто все решили! — сказала подошедшая Ира. Похоже, что она вновь начинала обретать свою задиристость. — Вы нас спросили?

— А чего спрашивать, — недовольно возразил Евгений. — Есть-то надо. Никуда не денешься.

— Мы согласны, но при одном условии — воду возить и дрова заготавливать будут ребята.

— Это что же, еще и хлопца вам выделять? — возмутился управляющий. — Не пойдет!

— Ничего, как-нибудь справимся, — сказал Стас. — Будем вечером назначать двоих дежурных, чтобы водой и дровами обеспечивали.

Устроившись, пообедали сухим пайком. Зато вечером уже был настоящий ужин — тушеная свинина с картошкой. Устроили небольшой футбольный матч, привлекший местное население, которого оказалось не так много — с пяток босоногих мальчишек и девчонок да две древних старухи.

— Остальные еще на работе, — ответил на Ромкин вопрос один из мальчишек.

— Так поздно? Ведь уже восемь часов вечера, — ужаснулась Натэллочка.

— А чего же? Светло еще, однако, — ответствовал светловолосый, большеголовый абориген в рубашке навыпуск и в подвязанных бечевкой длинных штанах.

— Ах, какая прелесть! — восхитилась Натэллочка. — Однако! Вот возьми. — Она сунула мальчишке конфетку.

Вечером, после ужина, у печки, где весело потрескивали дрова, все собрались и дружно пели песни.

* * *

Конюшня с загоном из необструганных жердей находилась, как и прочие производственные помещения, на длинном бугре, загораживающем от ветров деревушку. Ребята встали полукольцом перед воротами загона, с любопытством оглядывая конюшню и заодно великолепный вид, открывающийся вокруг, пытаясь угадать, где же они будут работать.

— Вот это — лошадь, — без тени юмора сказал однорукий сухощавый человек, который, как выяснила Алка, состоял в отделении на должности учетчика. Пока поднимались сюда от конторы, он по некоторым репликам ребят понял, что имеет дело с полными невеждами в сельском хозяйстве, и счел необходимым еще раз повторить:

— Лошадь!

— Какая хорошенькая! — восхитилась Ира.

— На тебя похожа — такая же челка и глаза хитрые, — заметил Ромка.

— Ой, ребята, у нее титечки, — воскликнула непосредственная Натэллочка.

— Где, где?

— А вон, внизу.

— Потому кобыла, — вмешался учетчик. — Звать Машка.

— Ой, какая прелесть! Маша, Машенька, Машер. Можно я ее Машерочкой будут звать? — обратилась Натэллочка к учетчику.

Тот пожал плечами.

— Можно, конечно, только она всяких глупых слов не понимает. Пока хворостиной не огреешь — с места не ворохнется.

— А это — мерин, — строго продолжал учетчик. — Кличка...

— Ураган! Видишь, какой живчик, — сострил Ромка.

Мерин действительно, казалось, спал на ходу.

— Кличка — Серый, — не воспринимая насмешек, сказал учетчик.

— А вот Орел, тоже мерин, но только вороной. Будете, значит, с ними работать. Показываю, как запрягать. Запоминайте. Сначала вдеваем уздечку. Чтобы лошадь зубы открыла, надо легонько надавить здесь, где челюсти сходятся. Пристегиваем вожжи. Потом накидываем чересседельник. Вот ты, — обратился он к Ромке, — затягивай. Покрепче, чтоб рука не прошла. Слабо затянешь, лошадь холку натрет. Теперь надеваем хомут, вставляем оглобли. Затягивай супонь! Не так, сильней.

Однорукий уперся ногой в хомут и потянул. Деревянное полукружье замкнулось.

— Завязывай. Вот так. Теперь — перетягу.

Он продернул тонкий ремень через кольцо на чересседельнике и привязал к оглоблям.

— Садитесь, работнички, — сказал учетчик, первым плюхаясь в телегу и держа в руке вожжи. — А двое — верхом. Кто смелый?

Стас молча подошел к черному мерину, ухватившись за чересседельник, подтянулся и кое-как уселся.

— Крепче ногами держись. Не елозь, — заметил учетчик.

В этот момент Стас был похож на молодого Дон-Кихота.

Только вместо тазика на голове — идиотский, розового цвета носовой платок, завязанный узелками по углам.

— Орлом на Орле, — сострил Светик.

Ромка подскочил к серому мерину и, учитывая ошибка соперника, уже более ловко взгромоздился на спину лошади, молодецки выпрямился, похлопал ее по холке:

— Держись, Серуня!

Учетчик лишь помотал головой и неожиданно страшным голосом заорал:

— А ну пошли, тудыть твою...

Машка стриганула ушами и сразу взяла с места резвой рысью.

— А полегче нельзя? — недовольно спросил Михаил.

— Нельзя, — серьезно ответил учетчик. — Так уж приучена.

Проселочная дорога ловко петляла между невысокими сопками. Ужо вовсю жарило солнце. Звонко стрекотали кузнечики, заливалась какая-то птаха.

Стас с усмешкой оглядывал свою команду: будто нарочно кто подбирал — сплошная интеллигенция.

Утром, когда в конторе распределяли наряды, управляющий сказал Стасу:

— Десять ребят покрепче — из тех, что косить умеют, — на силос. Остальные парни и все девчата — на сено, стога метать.

Стас растерянно повернулся к Евгению, пришедшему вместе с ним в контору.

— Не тушуйся, — сказал тот, — я сам подберу.

К тому времени, когда утрясли остальные вопросы и Стас наконец освободился, оказалось, что «силосная» бригада уже скомплектована. В нее попали все старшекурсники, за исключением Михаила. По хитрому Женькиному прищуру Стас понял, что сделано это специально.

— Дух соперничества. Ясно? — шепнул Евгений ему на ухо. — Посоревнуемся!

Стас посмотрел на него неприязненно. Ночью обнаружилось, что Евгений имеет обыкновение во сне петь, и притом очень громко. Лишь метко пущенная туфля заставляла его ненадолго умолкнуть. Сейчас Стаса заело. И он ответил:

— Что же. Хоть силы и не равны, конечно, но так просто мы не сдадимся.

Однако, глядя на идеальный пробор Светика, придурковатую ухмылку Михаила, подставившего свое розовое, полное тело навстречу лучам жаркого солнца, на кудрявые головы девчат, которым только бантиков не хватало, Стас уже не чувствовал былого задора.

— Опозоримся!

Процессия выехала на большую сопку с широкой плоской вершиной. То тут, то там были разбросаны небольшие кучи сена.

— Приехали, — сказал учетчик.

— И вот нашли большое поле, есть разгуляться где на воле, — во весь голос продекламировал Михаил.

— С тобой разгуляешься, — с иронией сказал Стас.

— А что? Я, как все.

Девчата тем временем скинули легкие ситцевые сарафаны и в цветастых купальниках с легким повизгиванием бросились к березовой рощице, стоявшей на краю поляны, чтобы сорвать листочки для прикрытия своих носиков от солнышка.

Став красным, что было видно даже сквозь сильный загар, и стараясь не смотреть в сторону девчат, учетчик начал скороговоркой пояснять:

— Перво-наперво, сделаем волокуши.

— Эпохой феодализма попахивает, — хмыкнул Светик.

— Делаются они так, — не обращая внимания на иронические усмешки, говорил учетчик. — Рубим две молодые березки и устанавливаем их вместо оглобель. Понятно? Ha эти волокуши ребята пусть укладывают сено. А девушки, — учетчик покраснел еще сильнее, — отвозят к стогу. Стог будем ставить вот здесь, в центре поляны. Один, вершитель, должен быть наверху, принимать сено и формировать стог. Двое внизу подают. Ну, за работу, вечером приеду, обмерю.

Быть вершителем вызвался Ромка. Очень уж слово ему понравилось — «вершитель». Вершитель судеб!

Постепенно все втянулись в работу. Ребята тоже остались в плавках, сделав на головах из рубах затейливые тюрбаны. Темп был весьма низкий, особенно на том краю, где был Мишка. Кинув небольшой клочок сена на волокушу, он принимался рассказывать что-то смешное хохотушке Натэллочке. Вдоволь насмеявшись, она брала под уздцы кобылу и с криком «Машер, вперед!» почему-то зигзагами двигалась к центру поля. Стас ловко накалывал сразу все сено на вилы и подавал наверх, Ромке. Тот аккуратно укладывал, чтобы стог оставался ровным прямоугольником, и слегка притаптывал.

— Не увлекайся, — умерял его пыл Стас, — а то больно маленький стог получается. Норму не выполним.

— А какая норма?

— Сорок центнеров.

— А у нас сколько?

— Черт его знает. Но, по-моему, еще маловато.

Когда в очередной раз сено привезла хохочущая Натэллочка, Ромка не выдержал:

— Слушай, что там Мишка такое рассказывает?

— Ой, не могу, Мишель такой забавный. Рассказывает, как в секцию слаломистов записался и в первый же раз так шлепнулся, что ключицу сломал.

— Ключицу? Что же тут смешного?

— Ну что ты, — убежденно сказала Натэллочка. — Очень смешно. Тренер от смеха чуть вообще не окочурился.

— Между прочим, Натэллочка, пока вы там с Мишелем смеялись, Ирка пятнадцать волокуш привезла, — не выдержал Стас.

— А я?

— А ты — пять!

— Не может быть! Машер, ты слышишь? Сейчас мы напряжемся. За мной!

Минут пятнадцать Натэллочка очень старалась, развив бурную деятельность. Помогала Мишке накладывать сено, чуть не бегом тащила Машку к стогу, а потом обратно. Отгрузив таким образом три волокуши, она вдруг бросила Машку и помчалась к телеге.

— Что случилось? — крикнул ей вслед Ромка.

— Я, кажется, обгорела. Надо срочно смазываться.

Следом за ней бросились и остальные девчонки, устроив у подводы «небольшой» консилиум — на полчаса. Наконец, осмотрев и смазав друг друга, они вновь вернулись в рабочий строй.

Потом забастовал Светик. Опершись элегантно на вилы, подобно Нептуну, он закричал, обращаясь к руководству:

— Эй, вы, майна-вира! Не пора ли пошабашить? В моем углу сено кончилось.

— Р-работнички, — скрипнул зубами Стас.

Он поглядел на остальных. Бригада бросила работу. Все нотные, чумазые, досыта наглотавшиеся сенной пыли. Стас понял, что может остаться в меньшинстве.

— Ладно, — сдался он. — Перекур на второй завтрак.

Ели холодную отварную картошку, запивая молоком.

Настроение улучшилось. Мальчики закурили, живописно устроившись под телегой. Трудовой энтузиазм таял, как сигаретный дым.

— Рассказывают также, что в тропических странах, — мечтательно сказал Светик, — днем, с двенадцати и до шести, никто не работает. Сиеста!

— По-моему, мы вполне подпадаем под тропический пояс, — хмыкнул Михаил, поливая голову водой.

Назревал бунт. Стас решительно встал, намочил и снова надел на голову свой розовый платочек и скомандовал:

— Кончайте трепаться. Осталось немного. Доберем, потом съездим искупаемся, пообедаем, а там видно будет.

— Ур-ра! — закричали все весело и дружно. — Купаться, купаться!

— Подождите, а сено! — растерянно спросил Стас.

— Это мы мигом! Раз плюнуть.

Все бросились в атаку. Засуетился даже Светик. Ромка едва успевал укладывать подаваемые охапки сена. Через сорок минут ни одной копенки не осталось.

— Порядок, — с удовольствием сказал Стас. — Теперь — купаться. Поехали. Помните, мы озерцо проезжали?

Ромка, сопровождаемый многочисленными советами, запряг Машку. Отряд, шумливый, как цыганский табор, тронулся в путь. С чувством хорошо исполненного долга горланили частушки. Стас спел на мотив «Цыганочка» стихи из плаката, увиденного им сегодня утром в конторе:

При уборке будем зорки,

Чтобы хлеб убрать сполна-а,

Эх, не теряйте при уборке

Ни единого зерна!

— Эх, раз, еще раз, ни единого зерна! — подхватил разноголосый хор.

На развилке им встретился змей-искуситель в лице чумазого хлопца с длинным кнутом в руках.

— Корову не видели? — крикнул он.

— Нет. Мальчик, мы правильно к озеру едем?

— К какому озеру? — удивился хлопец.

— Ну, маленькое такое.

— А зачем?

— Купаться!

— Купаться? В этой луже?

— А где же?

— Поезжайте сейчас налево, вот за той сопкой — хороший пруд. С песочком.

— Далеко?

— Нет, километра три будет.

Мальчишка, конечно, наврал — было все пять. Через час, Я изрядно притомившиеся, достигли блаженного берега. Сначала с уханьем попрыгали в воду парни, а затем визжа, нерешительно окунулись девчонки. Вода была холодная ключевая, тем не менее не вылезали, пока не начинала бить дрожь.

Потом Ромка завел всех трех лошадей в воду. Они долго пили, пока не утолили жажду. Но и даже напившись, из воды не уходили. Просто стояли, понуро склонив головы и отмахиваясь от слепней длинными хвостами. Ромка поливал их водой из ладоней, оглаживал горячие спины. Потом его осенила еще одна идея: забравшись на Серого, он нырнул с него, как с вышки. Эксперимент повторил, хоть и с потугами, Светик. Зато Михаил никак не мог взобраться на круп мерина, после каждого усилия сползал вниз под заливистый смех Натэллочки.

— Уж очень он скользкий! — обидчиво сказал Михаил, оставляя последнюю попытку и отходя к девчатам, нежившимся на золотистом песке.

Ромка вновь ловко вскочил на мерина и искоса кинул взгляд вокруг: видит ли его ловкость Ира. Но, увы, она не глядела на него. Расположившись в тенечке, Ира нежно смазывала каким-то составом по-мужски крепкую спину Стаса, лежавшего на животе с блаженным видом. Лицо Иры в этот момент было настолько отрешенно-печальным, что Ромка инстинктом влюбленного пронзительно понял, что она действительно любит Стаса и любит серьезно. Чувство неожиданной ревности и горькой обиды было настолько ошеломляющим, что Ромка, как куль, плюхнулся в воду, не пытаясь изобразить ласточку. Он плыл и плыл все дальше, пока не достиг противоположного берега, и там шлепнулся на песок в гордом одиночестве. Постепенно чувство ревности ушло куда-то, осталась лишь жалость к себе. Ромка несколько раз глубоко вздохнул и поплыл назад.

— Ну, чего разлеглись? — заорал он грубо, не глядя в сторону влюбленных, выводя лошадей из воды. — Так и обеда лишиться можно!

— Оставят чего-нибудь, — беспечно ответил Стас. — Впрочем, действительно пора!

Когда собрались в обратный путь, Ромка заметил сердито:

— Ребята, слазьте с подводы. Глядите, Машка еле идет.

И, показывая пример, повел Серого за узду. Спешился, забравшийся было на мерина, Стас и пошел рядом с Ирой, о чем-то весело болтая! Удивительно приятно было шлепать босиком по теплой дороге. Нога всей ступней погружалась в пыль. Постепенно Ромкино дурное настроение исчезло. «В конце концов насильно мил не будешь», — философски размышлял он. Неожиданно раздался цокот копыт. К ним приближался всадник. Резко остановив красивую небольшую рыжую лошадку, он заорал:

— Вам тут что? Детский сад? Где это вы прохлаждаетесь?

— Мы купались, — простодушно ответила Натэллочка.

— Купаться сюда приехали? А работать кто будет?

— Товарищ управляющий! Вы не нравы, — заспорил Стас. — Мы свое поле убрали, отдохнули немного и вот едем дальше.

— «Едем», — передразнил управляющий, — о работе не думаете, так хоть о животных подумайте. Вы понимаете, что они сгореть могут. Напоить их хоть догадались?

— А как же, — вступил в разговор Ромка. — И напоили, и вымыли даже.

— Ну, ладно, — несколько смягчаясь, сказал управляющий, поворачивая лошадь. — Марш в отделение, только не заблудитесь. Сейчас от развилки влево. А вечером еще поговорим.

Пришпорив лошадь, он умчался вперед.

— Сумасшедший какой-то, а не управляющий, — пожал плечами Светик.

Настроение у всех слегка испортилось, хотя своей вины ребята не видели.

Около шести добрались до конторы. Ромка со Стасом распрягли лошадей и пустили их в загон перед конюшней. На кухне они были встречены дежурными, которые забросали встревоженными вопросами:

— Где это вы пропадали? Заблудились? Правда, что сегодня кого-то из комсомола исключать будут?

— Сомлели вы тут, девочки, у плиты. Кого исключать? — уже начиная злиться, ответил Ромка.

— Женька сказал: «Кое-кому сегодня не поздоровится».

— Видели мы этого вашего Женьку... Дайте пожрать лучше чего-нибудь!

Кислые щи и какую-то немыслимую слипшуюся кашу, в которой торчали сухие коричневые куски мяса, ели без всякого аппетита. А Светик неожиданно встал и выплеснул кашу за плетень.

— Ты чего? — обиделась одна из поварих.

— Людочка, не обижайся, — не могу.

— Так уж лучше бы собакам оставил, — простодушно сказала вторая повариха. — Вот их сколько тут крутится.

— Значит, что человек, что собака — для тебя едино? Ну, спасибо, мать, — прищурившись, сказал Светик.

— Прекрати базар, — оборвал его Стас. — Схожу-ка я в контору, может, еще какое дело есть для нас.

Вышел он оттуда быстро, мрачнее тучи.

— Чего?

— Управляющий только рукой махнул. Конюх там матерится. Говорит, еще один день такой работы — и он без лошадей останется.

— Чего они окрысились? — удивленно крутя головой, сказал Михаил.

Он сидел в тени под плетнем, сложив ноги калачиком и жадно затягиваясь сигаретой. Рядом сидела Натэллочка. Приподнимая ворот платья, она дула себе на плечи и слегка постанывала.

— Обожглась я все-таки...

Ее большие голубые глаза были полны слез.

— Простокваша, говорят, помогает, — сочувственно заметил Ромка.

— А где ее возьмешь?

— Ой, Натка, твое счастье, — обрадованно сказала Люда. — У нас как раз молоко скисло! Много! Пошли вон туда за кухню, я тебя намажу!

— А при чем тут простокваша? — капризно сказала Натэллочка.

— Так простокваша и есть скисшее молоко! Ты разве не знала?

— Я думала — это такое в бутылках, — следуя за Людой, пролепетала Натэллочка.

— Хозяйки, — фыркнул ей в спину Ромка. — С такими способностями всю жизнь в старых девах проходите.

— Ромка, ты — ренегат, — выпалила Алка.

— Ты хочешь сказать — «ретроград»? — съехидничал Светик.

— Вот именно, — не смутилась та. — В наше время наоборот — мужья готовят.

— Как сказать, — покачал головой Ромка.

Издалека они услышали молодецкое: «Айхо, айхо, айхо!» Это с песней диснеевских гномов возвращался домой отряд косцов. Нарочито не замечая «сеношников», печатая шаг, прошли к умывальникам. Громко смеялись, поливая друг друга прямо из ведра. Рядком сели за длинный стол у кухни, жадно чавкая, начали есть.

— Хороша каша! Спасибо поварихам! — нахваливал Евгений.

— Это — гуляш, — зардевшись, призналась Люда и бросила уничтожающий взгляд на сидевшего поодаль Светика.

Тот с недоверием подошел поближе, пытаясь заглянуть в миски: не подмена ли?

Неожиданно со страшным визгом из-за кухни выбежала Натэллочка в купальнике, покрытая густым слоем чего-то белого.

— Что за крик?

— Они меня лижут.

— Кто?

— Собаки! Обступили и лижут, — плаксиво сказала Натэллочка.

— Так иди в комнату! — свирепо прорычал подошедший Стас.

— Там долго сохнуть, — капризно возразила девушка.

Продолжая стонать, она тем не менее удалилась в комнату.

В это время из-за стола поднялся Евгений, торжественно вручил пустую миску Людочке, приложив ложку к сердцу в знак благодарности. Та ответила книксеном.

Евгений повернулся к Стасу:

— Ну, командир! Раз наконец собрались все может поговорим?:

— Сейчас управляющий придет, — угрюмо ответил Стас, — тогда и поговорим.

— Ну, что же, — согласился Евгений. — Рассаживайтесь, ребятки, обсудим итоги первого дня.

«Косцы» сели своей группой, по-прежнему не разговаривая с «сеношниками». Напрасно толкался возле них Михаил, базаря и юродствуя. Его шутки никак не воспринимались. Наконец и он сел на траву между двумя группами.

Из конторы вышел управляющий в сопровождении учетчика. Привычно поискал глазами стол с красной скатертью. Не найдя, досадливо крякнул и, зайдя с другой стороны обеденного стола, оперся о него обеими руками.

— Подведем, значит, итоги первого дня, — сказал он. — Давай, Кузьмич.

Учетчик вытащил из планшетки синие листки, на которых было крупно написано: «Наряд», положил их на краешек стола, для чего-то разгладил их боковой частью ладони и сказал:

— Конечно, вроде с одной стороны, для начала неплохо. На силосе все выполнили норму, больше гектара на брата.

— Больше гектара! — присвистнул кто-то.

— Есть, конечно, и огрехи. Кое-где высоковато брали, неэкономно, значит. Но норма, как говорится, есть норма.

— Так, — сказал управляющий, — ну, а на сене? Скажи нам, Кузьмич, как на сене? Есть норма?

Кузьмич хихикнул и помотал головой, показывая, что хорошо понял тонкую иронию начальства.

— Семнадцать центнеров, — давясь от внутреннего смеха, выдавил он.

— Что — семнадцать центнеров?

— Стог — семнадцать центнеров. И вообще какой-то двугорбый получился, как верблюд.

— Значит, верблюд? — переспросил управляющий.

Ромка почувствовал, что густо покраснел. Светик в порядке поддержки ткнул его в бок.

— И сколько, значит, это против нормы? — снова спросил управляющий.

— Менее половины, — вдруг без тени улыбки сухо ответил учетчик и начал деловито засовывать наряды обратно в планшетку.

— Вот так, значит, мы работаем, — патетически начал управляющий. — Меньше, чем полнормы.

— Так там уже сена не было! — возмутился Светик.

— Слышали? — указав на него пальцем, горестно вздохнул управляющий. — У нас, видите ли, сена нет. Да у нас, если хочешь правду знать, дорогой товарищ, десятки гектаров сена гниет. Скосили, а стога метать некому. Сена им мало, ха-ха! Вот что я скажу вам, граждане, — он стукнул кулаком по столу. — Не придется вам возвращаться в матушку Москву.

— Как не придется? — воскликнула завернутая в длинный халат Натэллочка. — А институт?

— Насчет института не знаю, врать не буду. Но раз прислали вас сюда на исправление...

— На какое исправление? — поднялся Стас. — Жень, чего он мелет?

Евгений пожал плечами.

— На какое исправление? — обратился Стас к управляющему.

— Известно какое, — просто ответил тот. — По суду нашему народному. Как тунеядцев и этих, — он повертел в воздухе пальцами, — финтифлюшек разных.

— Каких финтифлюшек? — Стас аж захлебнулся от негодования.

Управляющий ухмыльнулся и погрозил Стасу пальцем.

— Знаем каких. Думаешь, мы тут ничего не знаем? Мне вон Кузьмич давеча рассказывал, как ваши... — Он кивнул на девушек, — на поле изгалялись.

Жаркая волна возмущения подбросила Ромку.

— За такие подлые слова морду надо бить, — выкрикнул он, пытаясь вырваться из рук товарищей.

— Ну-ну, не балуй, — сказал управляющий.

Но видя по лицам ребят, что Ромкино мнение разделяет большинство, неожиданно закруглился:

— В общем, на исправление вы сюда прибыли или как, но если будете так работать, характеристику я вам не подпишу, и точка!

Неожиданно поднялся Михаил. Незаметно подмигнув товарищам, он опустил волосы на лоб и, засунув руки глубоко в карманы, вразвалочку поплыл на управляющего.

— По фене ботаешь? — спросил он неожиданно визгливым голосом. — Не забуду мать родную, понял?

— Я же говорил — уголовники! — даже обрадовался управляющий, обращаясь к учетчику.

А Михаила несло дальше. Вскочив на стол, он, неуклюже растопырившись, «сбацал» цыганочку под собственный фальшивый, но громкий аккомпанемент. Потом крикнул, обращаясь к Натэллочке:

— Эй, королева Марьиной рощи, прошу вас на прощальное танго!

И, подхватив за талию девушку, прошелся перед растерявшимся управляющим, страстно изгибаясь назад и выкрикивая: «Держись за Розу, как за ручку от трамвая...»

Неожиданно поднялся Василий, член институтского профкома и самый старший по возрасту в отряде. Он крикнул:

— Михаил! Кончай базар. Нас, видать, и вправду за уголовников приняли! Теперь не отмоешься.

Василий вышел к столу, повернулся лицом к отряду. Обычно спокойный и улыбчивый, он сейчас был очень возбужден, так, что скулы покрылись алыми пятнами.

— Вы, товарищ управляющий, видимо, неправильно информированы или что-то недопоняли. Сюда к вам приехал отряд добровольцев, по комсомольским путевкам. Так сказать, лучшие из лучших. И если мы еще раз услышим гнусное сравнение с тунеядцами, разговор продолжим в другом месте. Там вам, наверное, сумеют объяснить.

Управляющий пожал плечами:

— Я, наверное, правда что-то недопонял. Если так — не обессудьте.

Василий, не слушая его, продолжал. Голос его был стальным.

— И все-таки, товарищи, как это ни обидно, что управляющий не понял, кого к нему прислали, — вина в основном наша. Это следует признать.

— Действительно, — приободрился управляющий.

— Кончить работу с полдня, пойти купаться, бросить оружие, то есть вилы, чуть лошадей не погубили. Что же, спасибо вам за это говорить?

— Так там правда сена не было, — пробормотал Светик.

— Правильно, не было. Значит, нужно с утра это предусмотреть. Узнать, сколько где сена. Мобильно перебросить отряд. Второе — нерационально ездить нам на обед сюда, почти два часа теряем. Значит, будем просить управляющего давать нам подводу ежедневно для подвозки обеда на поле. Я думаю, что и командиру нашему, Родневичу, надо более серьезно отнестись к организации работы бригады. Да и комиссару, — он кивнул в сторону Ромки, — есть с кем воспитательную работу проводить. Я помню: когда заседал штаб по формированию отряда, мы не хотели зачислять Анохина. Сегодняшняя история показала нашу правоту. Думаю, что именно он явился инициатором этого купания. И вообще Светик, как его тут некоторые кличут, по-моему, человек ненадежный.

Ромка поморщился. Далось им это имя! Вообще-то родители нарекли мальчика Святославом, и в школе все его звали просто Славой. Но лукавая Ира, севшая с Анохиным на первой лекции, каким-то образом сумела расположить ершистого парня к откровенности до такой степени, что тот изложил полностью свою биографию.

— А это Светик, — сказала она в перерыве под дружный смех остальным девчонкам их группы. — Его мама так называла в детстве. Поскольку институт — тоже наша мама, мы должны называть тебя Светиком. Не возражаешь?

Покрасневший Анохин не возражал. А Ира уже повернулась к подошедшему Бессонову.

— А вот и наш староста! Правильно?

— Назначили, — недовольно буркнул Ромка, исподлобья оглядывая насмешниц.

— А за какие заслуги?

— Не знаю. Наверное, потому, что в школе комсоргом был.

— И не только за это, — вступила в разговор круглолицая девчонка с косичками. Это была Алка, которая всегда все знала.

— А за что?

— Бессонов очень понравился профессору Угрюмову. Он на собеседовании сказал, что читал «Киевскую Русь» академика Грекова. Не верите? Я своими ушами в учебной части слышала, когда за журналом ходила. Я, кстати, — твоя заместительница. Перекличку устроим?

— Валяй, — с облегчением согласился Ромка.

Раздался звонок, приглашая на следующую лекцию.

— Ребята, у меня предложение, — звонко выкрикнула Ира. — Пошли все вместе в кино.

— Сейчас?

— Конечно!

— Нехорошо, узнают, — засомневался староста.

— Испугался? Студенты должны обязательно прогуливать.

Почти вся группа дружно отправилась в кино. По дороге Роман и Светик шли рядом.

— Ты что, серьезно Грекова читал?

— Ага.

— Я тоже. Только, если честно, ни черта не понял.

— Если честно, то и я. Так профессору и сказал.

— Рассердился?

— Нет. Наоборот, засмеялся и говорит: «Что вы хотите! Даже я не все понимаю».

Разговор перешел на книги. Говорить было легко, понимали друг друга с полуслова.

Ромка и Светик стали неразлучны. Вместе убегали со скучных лекций, вместе занимались в баскетбольной секции, вместе сидели в «историчке», жадно глотая одну книгу за другой. Вечером через всю Москву провожали друг друга.

Ребята из баскетбольной команды окрестили друзей «братьями-кроликами». А молодой доцент Эраст Петрович называл их иногда на лекциях «братьями-разбойниками», намекая на преступное, с его точки зрения, равнодушие к периоду феодализма.

Девчонки в группе откровенно удивлялись дружбе столь разных по характеру парней. Ромка — веселый и жизнерадостный, легко сходился с людьми и умел разговаривать с начальством и Светик — подозрительно глядевший на всех, ворчливый и в минуты недовольства издававший какой-то странный звук, напоминавший гул телеграфного столба.

Ромка только посмеивался, когда его спрашивали об этом. Он отлично видел за грозным фасадом очень нежную душу и доброе сердце. И считал, что все странности Светика происходили от желания защититься.

Светик был некрасив. Он имел высокий и широкий лоб, массивный нос и скошенный назад подбородок. Отлично зная о недостатках своей внешности, Светик еще более усугублял их не идущими ему усиками, как бы бросая вызов окружающим: «Да, я некрасив. Ну и что?»

Столь же вызывающе он вел себя и в отношении учебы. Если любил предмет, как, например, литературу, то тратил массу сил и времени на его изучение. Если оставался равнодушным, а к сожалению, большинство наук не трогали его воображения, то сдавал их едва-едва на троечки, демонстрируя экзаменатору прямо-таки барское пренебрежение «к мелочам». В связи с чем Ромка как староста всегда имел неприятности.

Столь же противоречиво относился Светик и к физической работе. Он мог часами носиться по спортзалу, скрупулезно исполняя каждое задание тренера. Однако в колхозе на уборке картошки стремился как можно быстрее забраться на первую же скирду на отдых. Приведенный обратно к своей корзине, он с чувством оскорбленного достоинства брал каждую картофелину, конечно, отставал от всех, и его приходилось «брать на буксир».

В комитете комсомола института Анохина вычеркнули из списка ехавших на целину.

Возмущенные, они всей группой ворвались в комитет, где Андрей и еще какие-то старшекурсники сосредоточенно просматривали списки.

— Не допустим, — запальчиво, еще от порога, крикнула Алка. — Это самоуправство!

— Полегче нельзя? — спросил Андрей.

— За что Анохина вычеркнули?

— А почему я должен отвечать?

— Общественность требует. Вот он, — Алка кивнула на Бессонова, — староста, я — зам, а Ира — групкомсорг.

— Что же, отвечу. Ехать должны лучшие. А ваш Анохин, мало того, что троечник, так он — политически неграмотный.

— Как — «неграмотный»?

— А так! Заходит он на днях сюда, в комитет, да еще с тросточкой.

— Ну и что?

— Вот и я спросил: вам что, собственно, молодой человек? А он с этаким фасоном: «Не откажите в любезности, где здесь записывают в комсомол?» Ну, я ему и влил — не записывают, говорю, а принимают. А чтобы приняли, надо не только устав знать, а быть активным общественником, примерным студентом.

— Разве можно его воспринимать на полном серьезе! — воскликнул Ромка.

— Что же он с нами не посоветовался? — растерянно спросила Ира.

— Я кажется, понимаю, в чем дело, — сказал Ромка. — Помнишь, у нас диспут в группе был. «Как ты представляешь будущее?»

— Ну, как же! Светик еще заявил в полемике, что если все будут хорошие и правильные, то станут одинаковые, как автоматы.

— Вот, вот. Тогда ему здорово досталось ото всех. Вот он, наверное, и пошел узнать о порядке приема. А увидел Андрея, застеснялся, ну и отмочил — «где тут записывают». Это он, по-моему, из какой-то пьесы двадцатых годов процитировал.

— И все-таки застенчивость не оправдание, — хмуро сказал Андрей. — Такой маменькин сыночек подведет там, плакать будем.

— Группа за него ручается, — твердо сказал Ромка.

— Вот если мы его не возьмем, то действительно человека потеряем, — добавила Ирка.

— Нет, не уговаривайте, — упрямился Андрей.

Неожиданно на помощь пришла полная, черноволосая старшекурсница:

— Андрей! Откуда у тебя такой безапелляционный тон?! По какому праву ты судишь? Сами мы какие были?

— Какие?

— А помнишь, как однажды всей группой в Нескучный сад с лекции сбежали? Два часа какое-то здоровое колесо на горку втаскивали, а потом пускали, чтобы посмотреть, как оно катиться будет.

Члены комитета дружно засмеялись. Улыбнулся и Андрей.

— Это когда было...

— Коллектив ручается, — снова сказал Ромка.

— Ну, если коллектив, — Андрей начал сдаваться.

Все снова дружно загомонили, и он, махнув рукой, вновь записал фамилию Анохина.

— Идите, не мешайте, нам списки в райком надо сдавать.

Казалось бы, инцидент был исчерпан. А вот поди же ты, вспомнили.

— Я бы с Анохиным в разведку не пошел! — выкрикнул с места Евгений.

— А я бы с тобой не пошел, — огрызнулся Светик.

Не обращая на его реплику внимания, Василий повернулся к Родневичу:

— Что скажешь, командир?

Стас был явно растерян. Потом как-то вдруг собравшись, звонко и ясно ответил:

— Вину свою признаю. Пошел на поводу у некоторой несознательной части нашего коллектива.

— У кого на поводу? Что ты мелешь? — возмущенно дернул его за штанину Ромка.

He обращая внимания на него, Стас продолжал:

— Плохую организацию работ могу отнести только на счет своей неопытности. Могли бы, кстати, старшие товарищ подсказать вовремя! И вообще со стороны критиковать хорошо, а вот делать...

И сделав эффектную паузу, неожиданно закончил:

— За руководящую должность не держусь. Поскольку ни черта не понимаю в этом сельском хозяйстве, прошу назначить другого. Вот тебя, Василий, например. Ты, я слышал, в деревне вырос.

Ромка в этот момент посмотрел на Ирку и уловил ее откровенно восхищенный взгляд.

Все загомонили. Унимая шум, Василий поднял руку:

— Что понял свои ошибки, хорошо. А вот что капризничаешь — плохо. Раз уж назначили — держись. А помочь мы никогда не откажемся. Правда, ребята? — обратился он к старшекурсникам.

— Чего ж, подскажем, поможем, — загудели те, не выражая, впрочем, горячего энтузиазма.

Долго еще и после ухода управляющего они говорила между собой, горячо упрекая друг друга и порой даже хватаясь за грудки.

Ромка подошел к Стасу:

— Что ж ты, командир, сдрейфил? Спорить не стал, а сразу лапки вверх? На Светика тень навел.

— Ничего ты не понимаешь, старик. В таких случаях надо сразу каяться — решительно и безоговорочно. Иначе плохо будет.

— Вот ты какой, оказывается...

Песен в этот вечер не пели. Как-то не до песен было.

* * *

Прошла неделя. Утром, когда Стас и Ромка у конюшни вместе запрягали Машку, к ним подбежала запыхавшаяся Алка:

— Кладовщик мяса не дает! Чего есть будем?

— Как не дает? — строго спросил Стас.

— Не дает. Говорит, что бухгалтер не велел.

— Что за ерунда? А ну-ка пошли в контору.

Пожилой, плешивый мужчина, сидевший за столиком в углу, посмотрел на них поверх очков.

— Мяса почему не даем? Не заработали, голубчики. На пять дней я вам выписал аванс на питание, из расчета два рубля пятьдесят копеек на человека. Так?

— Ну, так, — согласился Стас.

— Двадцать два человека, — защелкал бухгалтер косточками, — по два рубля пятьдесят копеек, да на пять дней получается двести семьдесят пять рублей ноль-ноль копеек. А заработали вы за это время — менее двухсот. Понятно?

— Нет, не понятно, — растерянно сказал Стас.

— Мы вкалываем, вкалываем, — затараторила Алка, — и ничего не заработали?

— Нет. Даже на свое пропитание не заработали.

— Нельзя подробнее объяснить? — как можно вежливее спросил Ромка.

— Конечно, конечно! — охотно согласился бухгалтер. — Вот смотрите — на силосе ваши ребята неплохо зарабатывают — по три рубля, даже по три пятьдесят. Они и норму выполняют, да и расценки на силосе выше, чем на сене.

— Как же так? Работаем одинаково, а получать — по разному.

— Это не нами заведено, — сухо сказал бухгалтер, — по всему краю такие расценки. Так вот, на уборке сена дела обстоят значительно хуже. Норму — сорок центнеров — вы ни разу не сделали — первый день вообще семнадцать, а потом двадцать семь, тридцать два, тридцать четыре и тридцать два снова. Больше всех у вас получает Бессонов, как вершитель, поскольку эта работа требует большой квалификации — в день в среднем по рубль девяносто выходит. Столько же у бригадира: у него тридцатипроцентная надбавка. У остальных ребят по рубль пятьдесят, а у девушек — по семьдесят копеек.

— Почему так мало?

— Подвозка сена — самый малоквалифицированный труд.

— А где управляющий? Он знает, что вы нам мясо не даете?

— Знает. Это его указание. Сейчас он на полях, будет только вечером.

Из конторы все трое вышли расстроенными.

— Черт знает что получается, — хмуро сказал Стас.

За эти дни он почернел, осунулся, часто срывался на крик. Впрочем, переживали все члены бригады. Даже пухленькие Натэллочка и Мишка. На работу они выходили не к восьми, как в первый день, а в шесть. Возвращались, когда солнце уже лежало на сопках. Обедали в поле. Перекуры становились все короче. Все ловко научились орудовать вилами, поднимая сразу солидные охапки сена. И девчонки старались, подхлестывая лошадей. А вот на тебе — никак до нормы не дотянут.

Сложность еще была в том, что сенокосы располагались на небольших делянках, в неудобных местах, и, даже если собирали все сено, стога получались не более пятнадцати — семнадцати центнеров. Значит, надо переезжать на новую поляну. Пока все организуешь, всех расставишь, время уходит.

— Что делать будем? — спросил Стас, глядя на Ромку и Алку.

— Для первого у нас косточки есть, — по-хозяйски поджав губы, сказала Алка. — А вот на второе — ума не приложу. Может, макароны с маслом?

— Конечно, — облегченно согласился Стас. — Пусть будут — макароны. А вечером поговорим с управляющим. Должен же он понимать, что, если нас не кормить, мы вообще работать не сможем! Пошли к ребятам. И так полчаса потеряли.

Вечером, по возвращении с поля, устроили совместный скандал управляющему. В крике участвовали и «силосники».

Узнав о том, почему не дают мяса, Евгений сгоряча предложил разделить бригаду.

— Почему мы должны за «салаг» расплачиваться? — запальчиво спрашивал он.

— Ну ты и гад, Женька, — спокойно, но весомо сказал Василий. — Значит, мы будем жрать мясо, а наши же ребята рядом будут голодать?

— Ты не понял, — пошел на попятную Женька. — Это я так, в порядке бреда.

— Бредь на какую-нибудь другую тему, — остывая, заметил Василий.

Поэтому Женька, чтобы подчеркнуть свою лояльность, когда приехал управляющий, орал больше всех:

— Знаешь, сколько мне одному калорий надо? — на «ты» обратился он к управляющему. — Тысяч пять, как минимум. Их из картошки да соленых огурцов не вытянешь. Будешь жмотничать, объявим итальянскую забастовку.

Перспективы итальянской забастовки сразили управляющего, и он согласился:

— Ладно, еще на пять дней авансируем, но если дело не поправится...

Торжествующая Алка с добровольными помощниками вскоре принесла мясо.

Ромка обратился к Стасу:

— Слушай, есть идея. Давай поговорим с Василием. Он же у нас не просто член профкома, а казначей, что уже говорит о финансовых способностях — я-то уж знаю...

Действительно, Ромке не раз приходилось выколачивать деньги для страждующих из его группы именно у Василия.

Говорил Василий всегда многозначительно, но абсолютно непонятно, сдабривая свое косноязычие хитрым подмигиванием и повторяя через два слова — «Понял, нет?»

— Василий, деньги нужны. Вот постановление профбюро, — говорил обычно ему Ромка.

— Конкретная обстановка, — подмигнув ему, отвечал казначей, — понял, нет, выражается наличием отсутствия.

Снова следовало хитрое подмигивание, и Василий погружался в какие-то счета.

— Так даешь? — с отчаянием вновь спрашивал Ромка. — Ведь человек стипендию потерял.

— Я же сказал, — с раздражением отвечал Василий. — Сальдо не в нашу пользу, понял, нет?

— Слушай, переведи, — умоляюще обращался Ромка к председателю, сидевшему напротив.

— Чего переводить? — угрюмо отвечал тот. — Денег в кассе нет ни копейки.

— А что же делать?

Василий поднимал глаза к потолку.

— Финансовая олигархия, понял, нет, иногда позволяет благотворительность.

— К директору обратись, — так же угрюмо переводил председатель. — Может, из своего фонда даст.

Стас, зауважавший Василия после памятного собрания, обрадовался Ромкину предложению:

— Конечно, надо с ним поговорить. Как это раньше не догадались?

Вечером они подошли к казначею.

— Слушай, Вась, посоветуй: может, куда написать, чтобы нам расценки повысили?

Василий покачал головой:

— Бесполезно. Пожалуй, надо поговорить с Кузьмичом, он должен нас понять, мужик вроде стоящий.

Он вернулся через час. Слегка сбиваясь и погружаясь в бездну туманных слов, принялся рассказывать.

Во-первых, Кузьмич мужик действительно стоящий. Долгое время он работал комбайнером, но однажды, когда чистил ножи, его помощник случайно нажал на рычаг. Так он потерял руку. Теперь работает учетчиком. Хотя ребят ему жалко, но на сделку с совестью никогда не пойдет. Выполнение норм завышать не будет.

Однако отчаиваться не надо, через неделю уборка сена, которая действительно по расценкам невыгодная работа, кончится. Пойдет зерно. Будут работать на погрузке машин и на току. Тогда, если постараться, можно заработать и по десятке в день.

— Ну, спасибо тебе, Васенька, — прочувственно сказал Ромка, а Стас торжественно пожал ему руку.

— Чего уж там, — благосклонно ответил тот.

К завтраку на «газике» приехал командир отряда — Андрей. Смотрел он хмуро.

— Собирай орлов, — отрывисто сказал Стасу Андрей. — Поговорим накоротке.

— Товарищи, — начал он, когда все собрались вокруг машины. — Прошедшая неделя показала, что далеко не все члены отряда оказались готовы к напряженным трудовым будням. Более того, есть случаи моральных срывов.

Андрей пронзительным взглядом окинул бригаду. Все поежились, хотя и никаких аморальных проступков не совершали.

— Должен вас проинформировать, — продолжал Андрей, — что штаб принял решение отослать обратно в Москву одного молодого человека из первой бригады за антиобщественное поведение. И так будет с каждым кто...

— Что он сделал-то? — недоуменно спросил Ромка.

Стоявший рядом водитель «газика», веснушчатый парень с длинными белыми ресницами, негромко ответил:

— В клубе на центральной усадьбе с местными парнями сцепился...

— Счастливчики, — завистливо вздохнул Евгений, — у них там клуб.

— Конечно, — насмешливо заметил Стас, — есть, где морду набить.

— Товарищ Андрей, можно вопрос? — пропищала Натэллочка, бросив на него кокетливый взгляд.

— Я еще не кончил, — недовольно сказал оратор, — впрочем, давай, тем более надо побыстрей...

— Вы говорите, что за плохое поведение в Москву отсылаете, так? А вот наш управляющий сказал, что если мы плохо будем работать, нас в Москву не пустят. Так кому верить?

— Тут, товарищи, произошло недоразумение, — бросив выразительный взгляд на побагровевшего управляющего сказал Андрей. — Ну, и, кстати, насчет работы. Мы проехали за два дня все бригады. Должен вам прямо заявить, что хуже вас никто не работает. Это же надо! Комсомольцы, вместо того чтобы показывать образцы ударного труда, даже нормы не выполняют.

— Во, артист! — негромко сказал водитель.

— Кто? — так же негромко переспросил Ромка.

— Да вот он же, — показал глазами на Андрея водитель. — Час назад он то же самое говорил во второй бригаде. Что они самые отстающие. А теперь вы.

— Руководящая тактика. «Дивиде ет импера».

— Чего-чего?

— Разделяй и властвуй.

— Ишь ты! — восхитился водитель.

Ромка почувствовал, что его понесло. «Сейчас мы тебе дадим вопрос на засыпку», — подумал он.

— Товарищ Андрей. Все, кто на сене работает, могут вам сказать, что норму выполнить абсолютно невозможно!

— Это чистейшей воды демагогия. Первая бригада, в которой я работаю лично, план по укладке сена выполняет.

— Это что же, стог по сорок центнеров делаете?

— Да, по сорок.

— А не могли бы вы лично показать нам, как это делается?

— Дело в том, что мне надо дальше ехать, — замялся было Андрей, но, уловив насмешливые взгляды ребят, понял, что, если он не останется, навсегда потеряет свой командирский авторитет.

— Ладно, я вам покажу, — сквозь зубы сказал он.

С управляющим он удалился в контору на совещание.

— Сто процентов — не может быть! — галдели ребята. — Тут какой-то мухлеж!

Через полчаса стало ясно, что Андрей передергивает карты. На этот раз на сено выделялись все старшекурсники, а «сеношники» были брошены на силос. Управляющий дал также не три, а пять лошадей.

Что игра ведется не совсем правильно, поняли все. Неожиданно забастовал Василий:

— Я пойду с «салажатами»!

— Ты что, сдрейфил? — толкнул его в бок Евгений.

— Непорядочно это. Я хоть покажу, как косить надо.

— Ну смотри!.. — с угрозой протянул Евгений.

— Чего смотреть? С таким руководством вы и без меня справитесь.

С большой помпой, криками и песнями отправился андреевский отряд на побитие рекорда.

«Сеношиики» растерянно смотрели им вслед. Из девчонок с ними остались только Ира и Натэллочка. Они должны были возить скошенную траву в силосную траншею, Алка им изменила, с завидной легкостью перейдя к старшекурсникам и уведя с собой Машку.

— Ну, не вешать носы, — сказал Василий, плюхаясь в первую подводу. — Косы у всех есть? Держите их осторожнее. А то нос кому-нибудь отрежете.

И, довольный собственным остроумием, что было силы рыкнул на лошадь. Тронулись в путь. Ехать было далеко: километрах в трех от конюшни начиналось их поле. Вика, посеянная вместе с горохом, была по пояс, густой. На косматой лошадке подъехал Кузьмич.

— Сколько в этой делянке? — деловито осведомился Василий, вроде и не замечая его недоверчивой ухмылки.

— Дак если всю одолеете, побольше нормы как раз будет.

— Одолеем, — уверенно сказал Василий, не обращая внимания на Кузьмича. — Вставайте за мной, ребята. Первым иду я, прокашиваю полосу. Вот так. Следом пойдет Стас. Потом Рома, Светик, Мишка и так далее. Но сначала надо выправить косы.

Он вытащил брусочек и несколько раз провел по лезвию с одной и другой стороны.

— Суетиться не надо. Важно, чтобы ритм был один. Прижимайте к земле не лезвие, а «пятку». Понятно? Ну, с богом.

Сначала то у одного, то у другого коса уходила в землю или, наоборот, срезала слишком высоко. Потом приноровились, следуя точно за покачивающимся в такт Василием. Скошенная трава пахла так сладко, что слегка кружилась голова. То тут, то там косцы вспугивали серых птичек.

— Перепелки, — заметил Василий в перекур.

Ира и Натэллочка уже отправились с тяжело нагруженными подводами к траншее.

Ребята благодарно поглядывали на Василия. Их переполняло горделивое чувство. Подумать только — они умеют косить!

— Ну что, не боги горшки обжигают? — весело спросил Василий.

Оказалось, что в работе он объясняется очень четко и кратко, не прибегая к красочным и непонятным выражениям.

— Кончай перекур, — сказал он строго. — Главное — держите линию и старайтесь успевать за мной.

Вернулась с пустой подводой Ира.

— А где Натэллочка? — спросил Михаил. — Она вроде раньше тебя поехала?

— Не знаю, не видела.

— Может, заблудилась?

— Где же тут блудить? — удивился Василий. — Дорога-то вроде прямая, без развилок.

Когда Ира вернулась второй раз, так нигде не увидев Натэллочку, ребята встревожились всерьез.

— Ромка, давай-ка распрягай и верхом отправляйся искать, — скомандовал Василий. — Может, и правда что случилось.

Тот не без лихости вскочил на спину благородного мерина и тронул его ногами.

— Пошел!

Славно было ехать на лошади по такому простору. Золотисто-зеленой волной слева и справа перекатывалась пшеница. Дальше шли скошенные луга. Кое-где он узнавал свершенные им стога. День ото дня они становились все более профессионально стройными. За краем поля слышался какой-то глухой шум. Ромка свернул туда по едва намеченной колее.

Подъехав ближе, он увидел, что это работает бригада Андрея. Его сразу поразили огромные размеры создаваемого стога — метров сорок в длину и двадцать в ширину.

«Прямо-таки египетская пирамида», — подумал он, подъезжая поближе. Уже наметанным глазом Ромка определил, что площадь поля значительно больше тех полян, где работали они.

«И тут Андрей выиграл. Конечно, начальство», — завистливо вздохнул Ромка.

Однако, объективности ради, следовало отметить, что дело организовал Андрей здорово. К стогу то и дело подъезд жали волокуши. Сено принимали и подавали двое. Вверху тоже работали двое. Они ни секунды не оставались без дела, едва успевая поворачиваться. А Андрей все поторапливал:

— Шевелись. Не спи. Девочки, поживей!

Тут он увидел подъехавшего Ромку.

— A-а, лазутчик. Секреты высматриваешь? — не выходя из веселого азарта, спросил Андрей.

— Больно нужно! — недовольно буркнул Ромка.

— Ну и зря! Учись, пока я тут. Могу открыть экспресс-курсы для стогометателей, а? Как там у вас? Буксира не требуется. А то можем!

— Справимся! Вот только Натэллочка наша куда-то пропала. Не видали?

— Не иначе, как волки съели, — крикнул сверху Евгений. — Уж больно аппетитная!

— Ну ты, донжуан, не очень, — покосил на него глазом Андрей. — Давай ищи. Вот уже действительно детский сад.

Ромка ловко повернул Серого и затрусил к дороге.

— Где же она, в самом деле?

Вот и траншею видать. Влево дорога вела к конюшне. Может, туда поехала? Заметила в упряжи какой непорядок?

Ромка повернул к конюшне. Ну, конечно, она была тут! Кобыла стояла, просунув голову в загон и жалобно ржала. А Натэллочка сидела на возу и плакала, сквозь слезы иногда тоненько произнося:

— Но, милая! Но!

«Милая» прядала ушами, но не двигалась.

Соскочив с мерина и подойдя вплотную, Ромка увидел, что по ту сторону загона стоит маленький жеребенок.

«Что ж не предупредили, что она с жеребенком?» — мелькнула досадливая мысль.

Он приоткрыл ворота, и жеребенок тут же выскочил из загона, прилип к материнскому вымени. Кобыла затихла, прикрыв глаза. Не желая им мешать, Ромка повернулся к зареванной Натэллочке:

— Ну, рева-корова!

— И-и-и не смешно! — с выдохом, как обиженный ребенок, выдавила из себя Натэллочка.

— Как же ты сюда попала?

— Ехали, ехали... Потом я ее туда, а она все равно сюда. Я ей «но, но», а она — фунт презрения!

— Ладно, не реви!

Натэллочка всхлипнула:

— Как же! Опять скажут — «генеральская дочка».

— Ну и что? Ты же действительно генеральская дочка.

— А они — иронически, — опять всхлипнула девушка, — в переносном смысле!

— Кто они? — насупил брови Ромка.

— Как кто? Мишка, конечно!

— Нашла кого бояться. Сам-то он тоже недалеко ушел. Маменькин сынок!

— Не говори про него так. Он — хороший, только несчастливый.

— Эх ты — добрая душа!

...Она появилась в институте с опозданием на добрую неделю. Вся в каких-то немыслимых золотых побрякушках, с элегантной сумочкой через плечо.

— Ты — наш староста? — обратилась в перерыве она к Ромке.

— Ну? — односложно ответил тот.

— У, какой бука! Хочешь конфетку? — протянула она «Мишку».

— Нет, спасибо!

— Бери, бери. У меня много, — и простодушно добавила: — Ты, пожалуйста, меня не ругай. Мы с папой только вчера из Сочи вернулись. Он сказал, что перед занятиями мне нужно как следует отдохнуть. Видишь, какой загарчик?

И, слегка приподняв юбку, она покрутила туда-сюда стройной ножкой. На выручку совершенно обалдевшему Ромке пришел Светик.

— Как вы элегантны, мадмуазель! Простите, как вас величать?

— Ната! — ответила девушка.

— Фи, как грубо. Уж лучше, — Светик напряг лоб и выпалил, просияв: — Натэллочка! А? Каково?

— Натэллочка, — повторила серьезно девушка. — Пожалуй, звучит.

В качестве гонорара он тут же получил «Мишку».

Натэллочка была удивительно откровенна. Уже через пятнадцать минут «дорогие мальчики», как она их называла, знали, что ее папа — генерал. Мама — преподавательница русского языка, сейчас не работает, потому что неважно себя чувствует и, кроме того, за папой требуется уход. Поскольку папа военный, они исколесили всю страну. Теперь он служит здесь, в Москве, и у них большая квартира на набережной. Сюда в институт ее привез папин шофер в черной «Волге».

Она страшно удивилась, когда Ромка довольно грубо заметил, что нечего выпендриваться и что в институт надо ездить на общественном транспорте.

— Если надо, я, конечно, буду. Но, между прочим, в школу и из школы меня всегда на машине возили.

— Ну, и очень плохо. Машина-то не твоя, а папина, к тому же служебная.

— А мама говорит, что машину для того папе дают, чтобы быт его был устроен, чтобы он во время службы ни о чем личном не беспокоился.

— По-русски говоря, значит, мама на «Волге» по магазинам ездит?

— И на рынок тоже, — добавила Натэллочка.

Спорить с ней было трудно. В Натэллочке удивительным образом сочетались доброта, активность в оказании помощи страждущим и деловито-холодная предприимчивость, особенно в отношении с работниками сферы обслуживания. Она без конца то дарила коробку конфет «своей» парикмахерше, то «всучивала» духи администратору кинотеатра, то доставала какую-то редкую книгу преподавателю. Даже конфеты, которыми Натэллочка щедро одаривала окружающих, Ромка считал тайным подкупом, чтобы все к ней хорошо относились. И в то же время, если кто-то из их группы заболевал, она первой мчалась в больницу, впрочем и там умея мгновенно найти лечащего врача, чтобы подсунуть ему какую-нибудь безделушку.

Натэллочка была взбалмошной, легко обещала и также легко забывала, настроение ее непрерывно менялось. Однако за всей этой мишурой угадывался добрый товарищ. «Генеральская дочка» писала шпаргалки для других, последней уходила с экзамена, болея за каждого, безвозмездно кормила «севших на мель» в институтской столовой.

Когда жеребенок наконец поднял голову и отскочил в сторону, слегка покачиваясь на грациозных ножках, Ромка сказал:

— Ну что, двинули, «кормящая мама»?

— А его куда?

— Пусть с нами гуляет, а то опять в конюшне очутиться!

Быстренько разгрузив телегу, отправились обратно. Их возвращение было встречено радостными возгласами.

— Ой, какой хорошенький! — подбежала Ира. — Натка, ты роды принимала?

Та смущенно кивала, искоса поглядывая на Ромку. Он сделал непроницаемое лицо и взялся за косу. К концу дня инцидент был забыт. Тем более что действительно они одержали настоящую победу: к шести вечера на поле не осталось ни одной травинки.

— Знай наших! А, Вася? — возбужденно кричал Стас. — Не хуже других косить можем.

Василий усмехнулся:

— Ты думаешь, те косить умели? Ничего подобного! Первый день тоже то и дело косы из земли вытаскивали. А нормы, ты прав, на заготовке силоса легче. Считается прогрессивный метод заготовки кормов, вот он материально Я поощряется. Стога делать — это же еще с дедовских времен. Понял, дурья башка?

— Значит, вы с самого начала знали, что на силосе легче и можно больше заработать? — как громом пораженный, спросил Ромка.

— Ну, не с первого дня, конечно, — смутился Василий, — но разобрались быстро.

— Да, вот тебе и сплоченный коллектив! — ехидно заметила Ира.

На обратном пути не удержались, подъехали к бригаде Андрея. Здесь тоже работа заканчивалась. Волокуши подвозили уже жалкие клочки. Стог стоял величественный, как линейный корабль. Однако прибывший сюда Кузьмич сокрушенно качал головой:

— Не рассчитали, ребята. Сена не хватило на завершение. Поставлю я вам шестьдесят центнеров, но долго такой стог не простоит. Дожди пойдут, и сено все намокнет.

— Да мы на центральной усадьбе все время такие закладываем, — горячился Андрей.

— С центральной не равняй, — ответил Кузьмич, — там сопок почти нет, поэтому и луговины большие. А здесь все время надо рассчитывать, какой стог закладывать, по количеству сена. Вот у него, — Кузьмич кивнул на Ромку, — уже стали получаться хорошие, правильные стога. Они и зиму простоят.

— В таком случае пусть он и продолжает, — с лукавинкой заметил Евгений.

— Нет уж, дудки, — ответил Стас.

Сейчас обе бригады стояли друг против друга, как два враждебных войска. Командиры — впереди, готовые к единоборству. Андрей с вилами в руках, Стас — с косой.

— Теперь по очереди будем работать, — продолжал он. — Вы знаете, что мы на силосе сегодня больше нормы сделали? Это в первый же день!

— Не может быть! — поразился Андрей.

— Так кто из нас на черепахе? — съехидничал Светик.

Андрей вдруг завелся:

— Значит, можете работать! А раньше просто не хотели.

Ждали, когда подстегнут.

— Полегче, командир, — вступил в разговор Василий. — Ребята честные. Что в сельском хозяйстве мало смыслят, так это не беда. Научатся.

— Ты уж шутки перестал понимать. Я, может, их подначить хочу...

— Подначить можно, а обижать не надо, — так же непримиримо ответил Василий.

Но даже после этого разговора горделивое, приподнятое настроение не оставляло «салажат». Вечером снова зазвучала гитара. А Светик с Ромкой до темноты пасовали друг другу хитрые мячи.

* * *

— Еще вопросик можно? — выкрикнула Натэллочка, когда Андрей утром, попрощавшись со всеми, забирался в «газик».

— Ну, давай, — без особого энтузиазма откликнулся он.

— В других бригадах тоже без выходных работают? — невинным голосом спросила девушка.

Лицо Андрея вытянулось.

— Везде как-то решают этот вопрос. По скользящему графику. А что, вы — без выходных? — обратился он к стоящему рядом управляющему.

— Так ведь страда, — хрипло ответил тот.

— Ну, настоящая страда начнется, когда хлеб пойдет, — возразил Андрей. — Вы же сами жаловались мне, что сено кончается и пока не можете фронта работ обеспечить. Вот и устройте им выходной, можно в две очереди — сначала одну половину бригады, потом вторую.

— Ладно, покумекаем, — нехотя проговорил управляющий.

— Покумекайте. А ты, Стас, проследи.

«Газик» резко рванул с места, а бригада обступила управляющего, возбужденно галдя.

— Баню надо устроить. И постирушку. Так и обовшиветь недолго! В горы хорошо бы сходить. Отоспаться.

— Ладно, ладно, — слегка пятясь от наступающих на него ребят, сказал управляющий. — Завтра на отдых одна половина пойдет, послезавтра — другая. Но чтоб потом как следует работать.

— Урра! — прозвучало дружно в ответ.

Совет бригады удалился на совещание. Первым оттуда вышел Стас. Как истый руководитель, он старался выглядеть бесстрастным, однако в его голосе прорывались нотки радостного волнения.

— Завтра на отдых пойдет младшая часть бригады. Вечером будет баня для ребят. На следующий день пойдут старшие и вечером — баня для девчат.

— С вениками? — захохотал Михаил.

— Конечно, вон березы вокруг сколько! — сказал рассудительный Василий.

— А что если нам продлить выходной? — предложил вдруг Ромка.

— Как это? — заинтересовался Светик. — Еще и со старшими прогулять?

— Нет, наоборот. Было же предложение идти в горы?

— Ну?

— Так пойти не завтра с утра, а сегодня — с ночевкой.

— Ух ты, — восхитился Михаил. — Это идея. Костерчик сделаем...

— Нет, не надо, — завозражал Светик. — Лучше мы на парах как следует отоспимся. Даванем часиков до двенадцати, а там посмотрим.

— Эх ты, соня! Так можно все на свете проспать, — стыдил его Михаил.

— Я в общем-то, как все, — начал сдаваться Светик. — А остальные пойдут?

— Конечно, пойдут.

— А девчонки?

— В первых рядах.

— Ну, тогда — ладно!

Сразу после ужина начали деятельно собираться. Старшекурсники с нескрываемой завистью смотрели на веселую суету.

— Каждый берет одеяло и кружку, — командовал Стас. — Мишка, за тобой соль и спички. Я возьму картошку. Запечем.

— Все ясно, только одно непонятно, — ехидно сказал Евгений.

— Чего? — приостановился пробегавший мимо Ромка.

— Где вы тут гору найдете? Предгорья Саян, насколько мне известно, километрах в пятнадцати.

— А, ерунда! Важна идея. А что касается горы, так полезем сюда. — Ромка указал на ближайшую сойку, окрашенную солнцем в розовый цвет.

Неожиданно он натолкнулся на Иру.

— А ты чего не собираешься?

— Куда?

— Как куда? В поход.

— Я же дежурная завтра по кухне. Со мной Алка должна дежурить, но я ее отпустила с вами. Справлюсь одна.

Ромка чуть не выронил кружку. Он все эти дни пристально наблюдал за девушкой. Ему показалось, что Ира избегает Стаса. А теперь в поход не идет. Дежурство, он уверен, лишь формальный повод. Всегда можно с кем-нибудь поменяться.

«Неожиданно» Ромка почувствовал сильную боль в ноге. Такую сильную, что как он ни пытался сдержаться, из груди вырвался глухой стон.

— Ромочка, что с тобой? — тут же подскочила отзывчивая Натэллочка, уже одетая в модный туристский костюмчик.

— Растер, — простонал Ромка.

Он действительно еще днем патер попавшей в кеду землей пальцы правой ноги и слегка прихрамывал. Поэтому все поверили.

— Ну-ка покажи, — деловито сказала Натэллочка.

Пальцы покраснели и припухли.

— Надо смазать мазью Вишневского и перевязать, — решила она.

Вскоре нога напоминала спеленатого младенца. К этому времени собрались все участники похода.

— Идти сможешь? — допытывался Светик. Он, кажется, единственный что-то заподозрил.

— Я постараюсь, — пытаясь героически улыбнуться, вновь простонал Ромка.

— Ни в коем случае. Полный покой. Иначе возможен операбельный исход, — авторитетным голосом врача сказала Натэллочка.

Слово «операбельный» всех добило. Звучало почти как «летальный».

— Значит, не можешь? — строго спросил Стас.

Ромка грустно пожал плечами:

— Сам вот затеял, и на тебе.

Стас, уже не слушая, обратился к остальным.

— Тогда поживее. Надо засветло добраться до сопки, набрать дров, а то ночи холодные, околеем. Пошли, ребята.

Неожиданно забастовал Светик. Скинув рюкзак, он решительно сказал:

— И я не пойду. Нельзя же ему одному оставаться. Может, за врачом придется сбегать. И вообще... хоть высплюсь наконец!

Они грустно помахали вслед уходящим.

Стас забренчал на гитаре маршевую песенку, и вскоре из конца деревни, прерываемое лаем собак, доносилось «Мама, я хочу домой».

— Пошли, старик, спать.

...Он проснулся от солнечного зайчика, щекотавшего ему нос. Резко сел на нарах. Везде пусто.

— Проспал?

Но тут же услышал заливистый храп Светика, увидел его по-прежнему идеальный пробор и вдруг вспомнил: сегодня выходной и там, на кухне, — Ира, Ирочка. Они будут вдвоем весь день.

С крыльца Ромка увидел идиллическую картину: посреди двора, покрытого шелковистой травой-муравой, стояла Ира — босиком, в закатанных по колено спортивных брюках — и кормила хлебными крошками кур, гусей, воробьев. Чуть поодаль, умильно поглядывая на нее, лежали две черно-белые лохматые собаки. Видно, им тоже кое-что перепало.

— Проснулись, сударь? — услышал он мелодичный голосок. — Молочка парного не хотите?

— Изволь, матушка, — охотно входя в роль старосветского помещика, согласился Ромка.

— А что это вы, сударь, так развыпендривались?

— Выходной, матушка.

Ромка действительно надел белую рубашку и шорты. Светлые волосы, за время поездки отросшие до плеч, делали его похожим на славянского воина. Сладко потянувшись каждой мышцей своего крупного тела, он прошлепал на кухню, лениво отмахиваясь от налетевшего гусака. Взяв большой, в ладонь шириной, кусок мягкого серого хлеба и кружку с молоком, вновь вышел на солнышко.

— Все, все, — смахивая с ладошек крошки, говорила Ира. — Отойдите от меня!

Повернувшись к ней боком, куры и гуси посматривали недоверчиво. Вдруг еще чего-нибудь перепадет?

— Кыш, — величественно махнул рукой Ромка, и стая с пронзительным клекотом разлетелась по углам двора.

— Ну и что делать будешь? — спросила она, подбоченившись и глядя в упор смеющимися глазками.

— А ничего! На то и выходной.

— Может, поможешь мясо принести? А то одной тяжело — по накладной десять килограммов.

Господи, да попроси она его сейчас спрыгнуть вот с этой крыши или пробежать до сопки и обратно, или... фантазии не хватило... В общем все готов делать, всем готов служить.

— Изволь, матушка!

Они шли по тихой улице в конец деревни, где рядом с фермой находился склад. Ни одна живая душа не попадалась навстречу. Просто какое-то сонное царство. А может, это и вправду только снится? Как в далеком детстве.

Он осторожно взял Иру за руку, маленькая ее ладошка утонула в его большой, загрубелой руке.

— Помнишь, как в детском саду? «Мы с Тамарой ходим парой...»

Беспричинное веселье охватило их. Наперебой смеясь, вспоминали эпизоды из дошкольной поры.

— Я тихий шкода был. Всю дорогу, когда нас гулять водили, убегал и прятался. Всем садом меня искали. Раз Мариванна строго так говорит: «Нашлепаю по тому месту, откуда ноги растут». Видит, что я никак не реагирую и спрашивает: «Ты знаешь, откуда ноги растут?» — «Конечно, — говорю. — Из ботинок!» — «Вундеркинд!»

Кладовщица, крупная, полная женщина, встретила их весьма приветливо.

— Сегодня мясо хорошее. Только привезли. Дам вам и на первое, и для второго. Макарон пока не нужно? А масла?

Взвалив Ромке мешок на плечо, тронулись в обратный путь уже не по центральной улице, а через околицу по мягкому и влажному зеленому ковру. Дошли до маленького, мелкого прудика, живописно заросшего камышом и желтыми кувшинками. Миновав выбитую сотнями копыт плешь, Ромка предложил:

— Может, искупаемся? Жарко.

Ира фыркнула:

— Тут же лошади купаются!

— Ну и что? Это же самое чистое и благородное животное! Давай!

Ромка, скинув рюкзак, решительно разделся и шагнул в воду. Однако при соприкосновении с водой, его решительность поубавилась. Слишком она показалась холодной по сравнению с жарким воздухом. Ира, усевшаяся тем временем на зеленом бугорке, хихикала. Ромка, разозлившись, набрал в грудь побольше воздуха, стремительно пробежал несколько метров и нырнул. Только секунд через тридцать его голова показалась на середине водоема. Слегка кося глазом на изумленную Иру, он продемонстрировал сначала баттерфляй, затем кроль и, наконец, спокойным брассом стал подплывать к семействам кувшинок, обрывая стебли глубоко, почти у дна.

Набрав внушительную охапку, Ромка вернулся к берегу. Выпрямившись, с силой бросил цветы девушке, осыпав ее тяжелым золотом с головы до ног. Ира взвизгнула, потом бережно собрала кувшинки в букет, для чего-то понюхала их и вдруг, отложив цветы в сторону, стала расстегивать свой яркий сарафан.

— Неужели надумала? — крикнул Ромка, откинувшись на спину и слегка отплывая назад.

— Уж больно аппетитно ты купаешься. Завидки берут! — ответила Ирка, осторожно ступая в воду. — Ой, холодно! Я, пожалуй, не буду!

— Не бойся. Вода парная. Это только сначала кажется, будто холодно. Ныряй!

Ира отрицательно мотнула головой и сделала еще два нерешительных шажка. Ромка подплыл к ней.

— Ну! Смелей!..

Девушка сделала еще шаг, оказавшийся роковым — берег резко уходил вниз. С визгом она повисла на Ромкиной шее. Он подхватил ее на руки и бережно привлек к себе. Дыхание захватило от ослепительной, совершенной наготы тела, будто бриллиантами осыпанного капельками воды. Вдруг Ирка, вывернувшись по-русалочьи, соскользнула с его рук и ушла в глубину, обдав оторопелого парня фейерверком брызг. Он ринулся следом, но Ира уже стояла на неглубоком месте и крепкой ладошкой направляла одну за другой тугие струи воды прямо ему в лицо.

Потом они долго лежали, загорая рядышком на травке, Ира молчала, глаза ее были плотно закрыты. Приподнявшись на локтях, Ромка пытливо изучал ее лицо. Казалось бы, ну что в ней особенного? А вот тянет неодолимо. Своей ногой он слегка коснулся ее ноги.

Ирка открыла глаза и с режущей отрезвляющей прямотой взглянула на него:

— Что ты смотришь?

— Нравишься, вот и смотрю.

— Глупости!

— Ирочка! Скажи мне откровенно: Стаса любишь?

Ира резко перевернулась на живот и уставилась взглядом на траву, будто разыскивая в ней что-то очень интересное.

— Люблю, — тихо сказала она после продолжительной паузы.

— Но это же глупо! — загорячился Ромка. — Ты же отлично знаешь, что это совершенно безнадежно. Он...

— Знаю, — тихо, без всяких интонаций сказала Ира.

— Так объясни мне, зачем...

— Разве любви прикажешь. Тебе это не понять...

— Почему?

— Ты же еще никого не любил по-настоящему!

Ромка открыл было рот и... осекся. Сказать ей, что он любит ее. Ну, нет! Где же тогда его мужская гордость? унижаться, умолять о любви? Лучше молчать!

Ира села и стала надевать халатик. С некоторым колебанием посмотрела на увядающие кувшинки и... не взяла их. Ромка со вздохом надел рюкзак. Расслабленные жарой, они медленно побрели к конторе.

Ира вдруг снова стала колючей. Ехидно прокатилась по Светикиной любви поспать, высмеяла Алкино любопытство, обругала манеры грубого управляющего.

У кухни их поджидал Светик. Он сидел на лавочке, жмурясь от солнца, и лениво чистил ногти щепочкой.

— «Быть можно дельным человеком»... — съехидничала Ирка.

— Я вот давно думаю, — невозмутимо сказал Светик, — в дореволюционных газетах часто давали объявление насчет парикмахерской. Помнишь?

— А это — «Обещаю холю ногтей»?

— Ну, да. «Холю» — это еще понятно. А что такое — «одулянсион на дому»?

— Черт его знает. Может, обслуживание?

— Может, — согласился Светик. — Вы пожрать чего принесли?

Он, видимо, проголодался, потому активно включился в подготовку обеда, неожиданно проявив недюжинные познания в кулинарном искусстве.

— Все великие люди любили и умели готовить. Например, Дюма...

Стало ясно, что с Ирой больше по душам не поговоришь. Ромка достал из рюкзака блокнот, ручку и сел за обеденный стол писать письмо.

«Дорогие мама и брат Коля! Пишу Вам с солнечной целины. Живем мы здесь хорошо. Работаем. Я научился косить и запрягать лошадь. Есть у меня любимый мерин, по кличке Серый. Как хорошо на нем скакать по необъятной степи...»

Ромка потер лоб. Похоже на компиляцию из ковбойской песенки. Да ладно, не поймут. О чем еще писать? Трудовые конфликты вроде ни к чему.

«Кормят нас здесь хорошо. Три раза, не считая полдника, когда дают молоко. Каждый день — мясо».

Чересчур мажорно получается. Мать скажет, если все так хорошо, то зачем деньги посылать?

— Свет! — окликнул он друга. — Ты матери писал?

— Нет еще, — пробуя из большой кастрюли, ответил тот.

— Для чего деньги попросить, как ты считаешь? Ведь если правду написать, что для курева, не даст?

— Скажи, что врачи рекомендовали мед. А здесь он десять рублей банка.

— Что-то я меда не видел, — недоверчиво заметил Ромка.

— Я тоже. Но зато правдоподобно.

Хмыкнув, Ромка стал заканчивать письмо. Раздались веселые голоса. Это вернулись туристы — осипшие, охрипшие.

— Холодно ночью, жуть! — мрачно сказала Алка. — Правильно, что не пошли.

За кухней начался скандал. Подошедший на шум Ромка увидел, как Михаил, словно рассерженный гусак, наскакивает с какой-то бумажкой на невозмутимого Светика.

— Ты чего, Миш?

— Попросил его как человека, а он свинью подсунул.

— Какую свинью?

— Да вот стихи.

Оказывается, незадолго до похода Михаил привязался к Светику с просьбой написать стихи, причем как можно экзотичнее, обещая в качестве гонорара заначенную пачку «Новости».

— Зачем тебе? Плюнь! — отмахивался Светик.

— Понимаешь, мне для девушки надо!

— Какой девушки?

Михаил смутился.

— Ну, для одной. В Москву хочу послать.

— Так сам и напиши.

— Не могу, понимаешь? Частушки сатирические могу, а про любовь — никак.

Желание получить «Новость» победило, и Светик сдался, быстро накатав необходимое количество строк.

А в походе произошел конфуз. У костра Михаил, обняв Натэллочку, начал ей жарко с завыванием читать в ушко, специально, как он сказал, написанные им экспромтом стихи:

Вы, помнится, были дочь фараона.

А я был жрецом, очень может статься.

И в мрачной тени дворца Эхнатона

Ваш трепещущий рот я учил целоваться!

Натэллочка страшно захохотала. Оказывается, эти самые стихи Светик ей преподнес на день рождения полгода назад.

После обеда к ним пришел Кузьмич с каким-то необычным торжественным выражением лица.

— Прошу в баньку, — почти пропел он. — В нашу, алтайскую. Ох, крепка! Ульяна моя специально для вас постаралась.

Баня представляла собой землянку. Кузьмич широко распахнул дверь, и снизу повалил густой то ли пар, то ли дым.

— Прошу, — сказал он гостеприимно. — Только предупреждаю, что топится баня по-черному, поэтому стен не касайтесь — сажа. Для парку вот на камни водички плеснете. Давайте, давайте смелей. Как говорится, с легким паром!

Больше пяти минут не выдерживал никто. Вылетали очумелые, наглотавшиеся дыму и прямо падали на траву.

Потом, утомленные и не столь уже загорелые, как казалось до бани, пили у Кузьмича квас.

Подъехали париться и старшекурсники, оживленно обсуждая программу завтрашнего отдыха. И тут они обскакали! Женька узнал, что завтра в центральную усадьбу идет грузовик порожняком, и вся бригада решила махнуть в клуб на танцы.

* * *

Этот скандал назревал давно. Началось еще с первого дня, когда Светик выплеснул свою кашу за плетень. Что греха таить, никто из девчонок кулинарными талантами не блистал. Не удивительно, что то один, то другой из ребят, может, не очень демонстративно, как Светик, освобождал свою миску энергичным жестом назад. Разнообразием меню поварихи не баловали — щи и мясо с отварной картошкой изредка с макаронами.

— Что вы хотите? — возмущенно говорила Алка. — На такую ораву готовить, да еще о разносолах думать?

В ее дежурство и произошел взрыв. Девочки продолжали убирать ток, а всех ребят бросили скашивать «неудобья» там, где комбайн не пройдет. Сама Алка в обед привезла им огромную кастрюлю щей и такую же кастрюлю отварной картошки. Раздача второго блюда под ворчание ребят подходила к концу, как вдруг раздался истошный крик Светика:

— Смотрите! Она даже картошку не помыла!

В руках он держал отобранную у Алки кастрюлю. Все подходили и поочередно заглядывали туда. На дне плескалась черная вода.

— Мыла я, ей-богу, мыла, — отчаянно спорила Алка. — Только воду слить забыла.

Михаил, почувствовавший приступ тошноты, сделал такое отчаянное лицо и так решительно двинулся в сторону поварихи, что та, побледнев и мгновенно замолчав, опрометью бросилась к телеге, что есть силы хлестнула свою любимицу Машку и, страшно тарахтя на ухабах, умчалась.

Все дружно захохотали, Василий поскучнел и сказал:

— Жрать-то хочется.

И, обращаясь к Светику, в сердцах добавил:

— Черт тебя дернул на дно заглядывать.

— Так это же помои! Такое только свиньям дают!

Вмешался Стас:

— Зря ты, Вася, заступаешься. Распустились девки. Если сегодня простим, завтра они нам такое настряпают...

— Поговорить надо с ними серьезно! Категорически! Или пусть готовят как следует, или...

— Сами будем готовить, — выпалил Михаил.

— Ты? — изумился Стас.

— А что?! И я могу! Наблюдал, как мама готовит.

— И я... — запальчиво начал Светик, но из осторожности закончил тоном ниже, — наблюдал.

Вечером девчат официально пригласили на мужскую половину. Они вошли сплоченной, хотя и встревоженной стайкой, сели в уголке.

Официальным голосом Стас сказал:

— Дорогие наши девчата! По поручению своих товарищей я должен вас предупредить, что так дальше продолжаться не может. Сегодня нас пытались накормить картошкой с черной водой...

— Как свиней! — срываясь на дискант, встрял Светик.

— Спокойно! А завтра, может быть, мы все сляжем в больницу с острокишечным заболеванием.

— Диспепсией, — подсказал Ромка.

— Может быть, — согласился Стас. — Мы народ скромный. Но в данном случае требуем совершенно категорически резко улучшить...

— Нахалы! — твердо сказала Натэллочка.

— Кто, мы нахалы? — ахнул Стас. — Может, это мы картошку...

— Вы, вы — нахалы! — настойчиво продолжала Натэллочка. — Мы из последних сил рвемся, стараемся...

— Вы стараетесь? — Стас вложил в вопрос весь свой сарказм.

— Конечно, стараемся, а вместо благодарности на глазах за плетень выливаете. И помощи не допросишься. За водой — никого не найдешь, дрова поколоть — тоже. Продукты на своем горбу из кладовки таскаем! Не будем вам больше готовить, — выкрикнула Натэллочка.

— С голоду подыхайте! — с ненавистью добавила Алка.

— Это что — ультиматум? — ледяным голосом спросил Стас.

— Ультиматум! — хором ответили девушки.

— Что же! Так и договоримся! — сказал Стас. — Вы — отдельно, мы — отдельно! Только имейте в виду: поскольку нас шестнадцать, а вас — шесть, а плита одна, мы готовим в первую очередь.

— Ну и пожалуйста! — Натэллочка показала язык, после чего девушки встали и с достоинством удалились.

— Заварили кашу! — покачал головой Василий.

— Так вы серьезно беретесь? — спросил Стас у Михаила и Светика.

— Не дрейфь, командир. Все будет, как в лучших домах, — жизнерадостно ответил Михаил.

Потом два будущих дебютанта сели в уголок и долго что-то обсуждали, лишь доносились волшебные слова, пробуждающие гастрономическое воображение: «деваляй», «белый соус», «во фритюре».

Утро началось с сюрпризов. Каждого, кто выходил на крыльцо, буквально сшибал с ног непередаваемый аромат жареного лука, мяса и еще чего-то домашнего, давно забытого. Повинуясь обонянию, все устремлялись к кухне. Здесь стоял Светик. На голове у него был тюрбан, сооруженный из полотенца. Другое полотенце выполняло роль фартука.

— Руки мыть, мальчики! Не спешите, всем хватит.

Когда ребята сели за стол, он ударил чашкой о миску.

Из кухни выплыл Михаил, одетый подобным же образом. В руках он держал широкую доску, на которой, как на подносе, покоились миски. А в них...

— Бефстроганов, — простонал Василий.

— С жареной картошкой, картошечкой, — возопил Евгений.

— В белом соусе? — удивился Ромка. — А это откуда же?

— Секрет фирмы. Одулянсион на дому! — хвастливо заявил Светик.

Порции исчезали в мгновение ока.

— Кому добавочки? — любезно спрашивал Михаил. — Светик, обслужи клиента.

— Даже не верится, что можно так, по-людски, — заканчивая третью порцию, качал головой Василий.

Когда к кухне подошли девчата, лязганье ложек усилилось вдвойне. Их носики тоже тревожно дрогнули от аппетитного запаха, но они сделали вид, что ничего не замечают. Одна Алка не сдержалась:

— У-у, обжоры!

Стряпать им было уже некогда. Поэтому обошлись чаем и хлебом с маслом.

— Послушай, командир! — тем временем деловито вытирая руки о фартук, говорил Михаил. — Я думаю, что щи всем уже надоели?

— Во где сидят! — провел по горлу Стас.

— В поле мы вам дадим бутерброды с холодным мясом и молока кипяченого. А приедете — будет вам бифштекс с яйцом и луком.

— Во дают! — восхищению Василия не было предела.

Девушки также взяли пакет с едой, правда, значительно меньших размеров, а молоко налили в ведро.

Хотя на этот раз на покосы ехали все вместе, с девчатами разговаривать было бесполезно. Подобно горячему утюгу, они издавали лишь шипение: настолько клокотала в них обида.

Однако испытания их не кончились. Когда в очередной перекур Ромка пошел к оставленным вещам, чтобы взять махорку, то увидел леденящее душу зрелище. Одна из собак, имевшая обыкновение сопровождать их обоз, копалась в свертках с едой.

— Пошла вон! — еще издали, переходя на бег, закричал Ромка.

На его крик обернулись остальные и тоже бросились к вещам. Собака, шарахнувшись, опрокинула ведро с молоком. А когда Ромка подбежал вплотную, то увидел такое, что пал наземь и стал дрыгать ногами от хохота.

— Ты чего? — подбежав к нему, встревоженно спросил Стас.

— Собака, ой, не могу! По закону подлости.

Стас повернулся к сверткам и все понял: собака съела продукты именно девчонок. По их каменным лицам было видно, что они считают, будто собака действовала в сговоре с ребятами. И когда наступило время обеда, они сели в сторонке и затянули какую-то заунывную песню.

— Ишь, как воют с голодухи, — сочувственно произнес Василий. — Девчата, идите к нам, поделимся. Чего уж там.

— Нет, спасибо, — ответила Ира. — Вам ведь самим мало.

После такого ответа кусок не шел в горло.

— Гордые, — хмыкнул Стас.

— Не ломайтесь, идите, — сделал попытку примирения Ромка.

— Подавитесь, — фыркнула Алка и затянула не своим голосом: «Поле, поле чистое, отчего, скажи, жать уже мне не хочется колосистой ржи».

К ужину мирное соревнование поваров враждующих сторон привело к замечательным результатам. Люда, потрясенная виденным утром, так же сварганила жареную картошку с мясом.

— Ведь можешь, когда захочешь? — съехидничал Ромка.

Та только повела горделиво плечиком.

Но то, что сотворили Михаил со Светиком, не поддавалось никакому описанию.

— «Метрополь!», «Арагви»! — орал в полном восхищении Василий.

Действительно, бифштексы с яйцом и розовым луком таяли во рту. На третье был сюрприз — кисель с оладышками. Восторженным восклицаниям не было конца. Михаил и Светик купались в фимиаме всеобщего поклонения.

Став благодушными после такого ужина, ребята пытались завязать разговор с девушками.

— Ну, собака, скажи, знает, чье мясо есть, — хохотал Ромка. — Натэллочка, правда, смешно?

Но Натэллочка, обычно такая смешливая, лишь смерила его холодным взглядом и не ответила.

И все остальные попытки бесславно разбивались о щит холодной обиды и ненависти.

Поздно вечером, когда уже все улеглись, пророкотал мотор «газика».

— Наверное, Андрей приехал! — вскакивая, сказал Стас.

Повскакали и остальные, намереваясь встретить командира. Но не успели, поскольку тут же услышали девичий гомон:

— Товарищ Андрей! Заберите нас отсюда. Не хотим с ними одним воздухом дышать! Мужчины называются. Ничего джентльменского! В душу плюнули.

— Бедный Андрей! — уныло сказал Василий. — Это они сейчас все, что накопилось, на него выльют.

Еще нерешительно потоптавшись, ребята разбрелись по своим постелям. Утром с аппетитом поедая и похваливая макароны по-флотски, Андрей выговаривал Стасу и Ромке:

— Нехорошо получается, девчат обидели!

— Так они же сами! Гусыни! — клокотал от негодования Стас.

— Да, может, они не правы. Но не забывайте, что они — де-вуш-ки, — назидательно изрек Андрей. — Нежного обхождения требуют.

— Ну, и что делать? — спросил Стас. — В ножки им опять поклониться?

— Не знаю. Решай. На то ты и командир. Но держать на кухне троих, причем двоих парней — роскошь непозволительная.

После завтрака хмурый Стас отозвал в сторону Михаила.

— Миш! А один сможешь кашеварить? Двоим не разрешают.

— Ты что? — возмутился Михаил. — Такого уговора не было. Один не буду. И вообще мне уже это дело надоело. Я брался доказать, что можно лучше готовить, и доказал.

— Доказал, — досадливо согласился Стас. — А дальше что делать?

Все приуныли. Казалось, что костлявая рука голода вновь протянулась к ним. Положение спас вдруг Василий.

— Ребята! Пожалуй, я на кухне останусь.

— Один? — не поверил своим ушам Стас.

— А чего же? Справлюсь.

— А с девчонками как быть?

— Их не надо обижать, — серьезно сказал Василий. — Буду на всех вместе готовить.

— Так кто у нас благороднее оказался? — с торжеством спросил Иру Ромка.

— А я и не знала, что ты такой ехидный, — вдруг серьезно, глядя ему в глаза, сказала она.

— Почему? — опешил Ромка.

— Как ты на поле смеялся!

— «Смеяться право не грешно...»

Ирка сокрушенно покачала головой.

* * *

Андрей приезжал, собственно, не для разбора конфликта. Начиналась уборка зерновых, и он проверял готовность бригад.

— Сегодня — все на ток! — торжественно перед началом работы сказал управляющий. — Будете принимать первое зерно.

На току их встретила агроном — высокая, широкая в кости некрасивая девушка в брюках. Она два года назад кончила сельскохозяйственный институт и где-то в душе считала себя еще студенткой. Говорила она с ребятами и девчатами просто, быстро расставила всех по местам. Ребята должны были работать с машиной под названием «зернопуль».

— Засыпайте в бункер зерно вот этими совками, машина будет его провеивать. Девчата должны отметать мусор-полону, уже провеянное зерно остальные ребята на носилках будут носить в хранилище. Ясно? Ну, и поскольку машины у нас, — улыбаясь, добавила она, — еще пока не все самосвалы, кое-какие придется разгружать вручную.

Подошла первая машина, украшенная алым лозунгом. Быстро ссыпав зерно, укатила обратно. Диким зверем взревел «зернопуль». Михаил и Светик, приставленные к нему, кинулись заполнять бункер. Над током будто пошел золотой дождь. Девчата, укрыв головы платками так, что лишь остались щели для глаз, встали под струей и метлами отгоняли в сторону мириады мелких соломинок.

Агроном долго ощупывала зернышки в образовавшейся куче, даже пробовала на зуб и наконец радостно сказала:

— Семенной! Можно в хранилище.

«Зернопуль» чуть повернули в сторону, и ребята взялись за носилки. Здесь, на небольшой площадке, сразу стало видно, кто как работает. Вскоре определились лидеры — Стас и Ромка со своими напарниками.

— Седьмые! — нарочито громко кричал Ромка, переворачивая носилки.

— Девятые, — вроде равнодушно и негромко, однако так, чтоб слышали все, говорил Стас, выворачивая свои носилки рядом.

А машины все подходили и подходили. Мишка, сначала решивший, что «зернопуль» не носилки и можно работать с прохладцей, начал уставать и злиться.

— Адская машина! — бормотал он. — Ни минуты передышки не дает.

Действительно, стоило бункеру опустеть, как машина переходила на высокий, протяжный вой, требуя пищи.

— На, на тебе, обжора! — с ненавистью кидал Михаил в жерло ненасытного зверя очередную порцию зерна.

Наконец он решительно выпрямился, отбросил совок и сказал Светику:

— Поработай пока один. Я перекурю.

Светик возмущенно воззрился на напарника. Похоже, что Мишка пытался перехватить у него лавры первого лодыря.

Еще в прошлом году в археологической экспедиции Светик доказал, что ленивее его никого просто не существует. Каждую попытку заставить его сделать что-то большее сверх им же определенного он воспринимал как личное оскорбление.

— Почему я? — сразу ненавидя работодателя, вопрошал Светик.

В раскопе, решительно копнув раз, он надолго застывал подобно ихтиозавру, греющемуся на солнышке. Кстати, эта манера принесла ему славу лучшего археолога. На следующий день после того, как разыскали сгоревшую избу, Ромка, копая в полудреме, не заметил, как под лопатой что-то хрустнуло, и далеко отшвырнул землю. Зоркий глаз Оскара Львовича заметил какой-то осколок.

— Стой, стой! — закричал он.

Подбежав к отбросу, Оскар извлек из земли кусок черепа. Его ярости не было предела.

— Щенок! Уволю! — орал он на Ромку, встав на колени и осторожно кисточкой очищая остатки черепа древнего славянина.

Потом, когда сняли весь слой и обнаружили скрюченный скелет, Оскар немножко успокоился и прочел для всех назидательную лекцию, как следует копать.

— Советую вам брать пример с Анохина. Вот образец вдумчивой и скрупулезной работы. Копнет человек и вслушивается, не задело ли острие лопаты какой-нибудь предмет.

После этого все стали копать подобно Светику — вогнав лопату на штык, надолго застывая в глубокой задумчивости. Темпы раскопок резко снизились. Оскар Львович злился, но поделать ничего не мог.

А тут какой-то Мишка пытается быть ленивее, чем он, Светик. Желая сказать напарнику нечто язвительное, Светик было открыл уже рот, но тут страшно взревел «зернонуль», и он вынужден был срочно кинуть пару совков зерна.

— Бог тебя накажет, — с глубоким внутренним убеждением пробормотал Светик.

Мишка тем временем картинно оперся о «зернопуль», сворачивая цидулю. Глазами он разыскал Натэллочку и теперь всячески пытался привлечь ее внимание. Он действительно привлек внимание, только всего коллектива. Неожиданно раздался какой-то скрежет одновременно с пронзительным криком Михаила. Вроде даже дым повалил, как потом утверждал Светик, и «зернопуль» остановился. В наступивший тишине еще явственнее стали слышны вопли Михаила, повергнутого на землю.

— Спасите!..

Все бросились к нему. Оказывается, одна из его широких штанин попала под шкивной ремень, и центробежная сила потянула его к мотору. К счастью, мотор оказался небольшой силы и под весом Мишкиного тела просто заглох.

— Сигнализировала управляющему, что ограждение надо сделать, — выдергивая его штанину, сокрушенно приговаривала агроном. — Не ушибся?

Михаила поставили на ноги и осмотрели со всех сторон. Видимых повреждений не было.

— Мишенька, у тебя чего-нибудь болит? — допытывалась сердобольная Натэллочка. — Скажи честно.

Михаил глубокомысленно начал прислушиваться к себе.

— Болит, — наконец торжественно сказал он.

— Что, что болит?

Мишка еще раз закатил глаза, чтобы окончательно удостовериться, и наконец заявил:

— Зуб.

— Что?

— Зуб.

— Но почему? Ты же ногой туда попал.

— Не знаю. Наверное, на нервной почве. Пойду схожу к фельдшеру.

Агроном, довольная, что все обошлось легким испугом, отпустила его с облегчением.

Работа возобновилась. Соревнование лидеров продолжалось с переменным успехом. То одна, то другая пара опережала на одни-двое носилок. К концу дня окончательно вышел вперед Стас со своим напарником.

— Двести семьдесят! — с торжеством выкрикнул Стас.

— Двести шестьдесят восемь, — сказал Ромка, оглядывая площадку, нет ли где еще кучки зерна.

— Молодцы, — сказала агроном. — На три тонны норму превысили.

Подошел Кузьмич. После переговоров громко сказал:

— Ребята сегодня в среднем по десятке заработали, девчата — по пятерке. Так что долг свой скоро погасите.

Наутро, после летучки в конторе, Стас подозвал к себе Михаила и Светика.

— Имеете особое задание.

— Чего это вдруг? — подозрительно спросил Светик.

— Не вдруг. Вчера управляющий по полям проезжал, заметил одну неубранную делянку с сеном. Она хоть и небольшая, а все равно — непорядок. Так что берите с собой двух девушек на выбор и действуйте.

Михаил опрометью бросился на кухню, а Светик пошел уговаривать Алку и Натэллочку. Их переговоры увенчались успехом, как и у Михаила, впрочем, тоже. Пользуясь славой заслуженного кулинара, он выцыганил у Василия великолепный кусок отварной свинины — почти ветчины! — огурцов и помидоров.

— Пообедаем, как в загородном ресторане, — пообещал он, вытаскивая из кухни объемистый сверток.

К ним снова подошел Стас.

— Готовы?

— Так точно! — браво выпятив грудь, ответил Михаил.

Он уже явно считал себя командиром.

Ромка, наблюдавший за этой сценой, заметил в глазах Стаса лукавые огоньки.

— Звеньевым назначаю Анохина, — сказал он, не терпящим возражений тоном.

— Я же старше! — искренне возмутился Михаил. — И вот позаботился, — он похлопал по объемистому свертку.

— Молодец, — похвалил его Стас. — Но звеньевым будет Анохин. У него вроде здоровье покрепче. А то вдруг у тебя опять зубик заболит, — не скрывая насмешки, закончил он.

Светик стоял в замешательстве. С одной стороны — вроде бы лестно стать вдруг руководителем. С другой — как за это браться? Он с сомнением оглядел вверенный ему коллектив. Девушки ответили ему жизнерадостными улыбками, явно давая понять, что рассчитывают сегодня на хороший, полноценный отдых.

— Повезло. Правда, Аллочка? — сказала Натэллочка. — Вроде как еще выходной.

Михаил поглядывал враждебно, давая понять, что уж его, во всяком случае, никакая сила не сможет заставить работать.

Светик откашлялся и, подражая Стасу, проговорил:

— Задачи ясны. За работу, товарищи! Давай в конюшню.

Девушки прыснули:

— А кто запрягать будет? Ты же не умеешь.

— Пошли, пошли. Там видно будет.

Мишка дурашливо запел: «На побывку едет молодой моряк...»

...В третий раз Светик пытался осторожно подобраться к Машке. Но та, подпустив его совсем близко, вдруг взбрыкивала и убегала в противоположный угол загона. Из-за плетня дружно хихикал вверенный ему коллектив.

— Может, вернемся, командир, пока не поздно? — кричал Михаил.

Наконец в длинном баскетбольном прыжке ему удалось схватить кобылу за гриву. Она сразу стала послушной, дала надеть уздечку и вывести себя из загона. Светик победоносно поглядывал на девушек и повелительно сказал Михаилу:

— Помоги!

Кое-как, путаясь в очередности одевания сбруи, запрягли Машку и отправились в путь. Дорога предстояла дальняя, поскольку делянка находилась где-то у черта на куличках. Светик знал лишь приблизительное направление.

Они не спешили. Михаил, положив голову на колени Натэллочке, вдохновенно врал, как он командовал отрядом археологов в Средней Азии и вывел его, когда сбились с пути.

— Светик, мы на край света не уедем? — сквозь дрему спросила Алка.

— Не боись. Со мной не пропадешь, — оптимистично заявил Светик, однако начал усиленно крутить головой. Может, в самом деле заблудились?

— Кто-то за нами скачет! — сообщила глазастая Натэллочка.

Это был вездесущий Кузьмич.

— Вам же говорили: от развилки налево, а вы куда поперлись? — сердито крикнул он.

— Ничего нам не говорили, — ответил Светик, чтобы не пасть окончательно в глазах подчиненных.

Хотя, правда, Стас что-то такое говорил, но Светик, ошеломленный навалившимся на него грузом обязанностей, слушал невнимательно.

— Заворачивайте, — сказал Кузьмич. — Вон там ваш участок, видишь?

— Чур, я буду вершить, — сказал Мишка, когда прибыли на место.

— Нет, вершить будет Натэллочка, — решительно сказал Светик, с силой пытаясь выдернуть Машку из оглоблей.

— Я? — вытаращила глаза Натэллочка. — Я не умею.

— Это очень просто. Представь, что делаешь обыкновенный торт.

— С розочками?

— Можно и с розочками. Кузьмич будет просто в восторге, — уже зло дергая Машку за узду, сквозь зубы проговорил Светик.

— А ты вот ту штучку не отвязал, — заметила наблюдательная Алка.

Так и есть, мешала перетяга.

— Дай мне, — командирским тоном сказал Михаил.

Он отвязал перетягу, вывел Машку из оглобель и попытался взгромоздиться на нее.

— Ты куда? — удивился Светик.

— Хочу прокатиться! — лихим гусарским тоном ответил Михаил. — Фронт работ надо осмотреть, где стог будем ставить.

Он снова подпрыгнул, смешно задирая ногу, однако сил подтянуться не хватило, потому он медленно сполз обратно. Не растерявшись, Михаил подвел лошадь к телеге. Но пока он забирался сам, Машка увидела какую-то интересную травку и отошла.

Девчонки надрывались от смеха. Мишка не сдавался. Он снова подвел кобылу к подводе и, не отпуская уздечку, взобрался ей на спину. Машка от неожиданности сразу взяла в галоп. Лежа животом на лошади и обхватив ее шею руками, Михаил закричал в такт ее бега:

— Сни-ми-те ме-ня. А то бу-дет пло-хо!

Они скрылись за бугорком. Что там произошло, неизвестно, но вернулись они оттуда поодиночке. Широко расставляя ноги, Мишка прошипел:

— Понесла. Зверь, а не лошадь.

«Зверь» мирно трусила сзади, игриво пытаясь укусить Мишку за плечо.

— Иди отсюда! — замахнулся Михаил. Машка обиженно отпрянула в сторону.

— Может быть, мы все-таки начнем? — саркастически заметил Светик, кончив смеяться.

— Начнем, пожалуй! — пропела Алка.

— А куда спешить? — удивилась Натэллочка. — Поглядите, как хорошо — простор, воздух. А сено как пахнет!

Светик уже гудел, как телеграфный столб. Ни слова не сказав, он начал сооружать волокушу из двух срубленных по дороге березок.

— Значит, так, — сказал он, обращаясь к Михаилу, — ты накладываешь, Алка подвозит, я сгружаю, Натэллочка печет торт.

— Дудки, — сказал Михаил, — я хочу быть рядом с Натэллочкой.

— Ладно, черт с тобой. Давайте только начинать, — уже просительно проговорил Светик.

— Так вези, чего стал? — под хихиканье девчонок, величественно заявил Михаил.

Светик, скрипнув зубами, отправился в дальний конец поля. Алка неохотно поплелась за ним. Так же не торопясь, она отправилась обратно с груженой волокушей и исчезла. Светик успел сделать и выкурить самокрутку, Алки все не было. С ожесточением растоптав окурок, он решительно направился к подводе, где мельтешили фигурки подчиненных. Когда Светик подошел вплотную, то увидел, что коллектив играет в жмурки. Мишка с завязанными глазами, смешно оттопырив зад, пытался поймать девушек. Те повизгивали, но в руки не давались.

— Это нечестно, — ныл Михаил.

Доведенный до белого каления, Светик тихо подкрался и что было силы пнул Михаила. Тот кубарем плюхнулся в так и не разгруженную волокушу.

— Он, девочки! Разве так можно? Шутки шутками... — тут он наконец сдернул повязку и увидел Светика.

— Бить будешь? — мгновенно оценив ситуацию, спросил Михаил.

— Буду, — тихо, но твердо ответил Светик.

— Это непедагогично! — все еще лежа на сене, пытался полемизировать Мишка.

— Ничего. Макаренко, когда надо, морду бил.

— Уж и пошутить нельзя, — заныл Михаил, снова валясь в сено от тычка в шею.

— Мальчики, не деритесь, — запротестовала Натэллочка.

— А вас вожжами по одному месту, — свирепо повернулся Светик. — Последний раз спрашиваю — будете работать?

— Будем, будем! — на этот раз единодушно заявили члены коллектива.

Михаил, сосланный в наказание грузить волокуши, начал неожиданно стараться и даже покрикивать на Алку. Наконец стог поднялся до уровня человеческого роста, и Светик галантно подсадил Натэллочку наверх. Та тут же провалилась по пояс.

— Как же я пирог буду делать? — плаксиво заявила она.

Пришлось Светику самому карабкаться наверх и уминать сено, пока по нему не стало возможным ходить. Натэллочка, осторожно порхая по поверхности, явно не представляла азов геометрии. Вместо четырехугольника она упрямо пыталась сделать круг.

После плотного обеда всех разморило. Решили часочек отдохнуть. Проснулись, когда солнце пошло к закату. Светик снова расшумелся и расшевелил коллектив. На их счастье, сена оставалось уже мало, и когда подъехал Кузьмич, они разгружали последнюю волокушу.

— Гляди-ко, работают! — с веселым изумлением сказал он. Поглядев на стог, Кузьмич лишь причмокнул и грубо сказал Натэллочке:

— А ну слазь, кикимора!

— Правда, изящно получилось? — не обидевшись, сказала Натэллочка, съезжая со стога.

Кузьмич, ловко опершись на плечо Светика, влез на стог, несколькими мастерскими движениями вил оформил вершину, спрыгнул, с удовлетворением осмотрел свою работу и заметил:

— Тринадцать центнеров.

Когда вернулись, на вопросы Стаса, кто как работал, Светик ответил дипломатично:

— Все трудились нормально.

— И Мишка? — недоверчиво спросил Стас.

— И Мишка, — не моргнув глазом, твердо сказал Светик.

В нем явно обнаруживался талант руководителя.

* * *

Ночью пошел дождь. Не переставал он и утром. Всем настолько надоела жара, что ему были рады. Ребята выскочили в плавках под теплые струи, гикая и гоняясь друг за другом по лужам.

— Чему радуетесь? — возмущенно сказала агроном, увидевшая эту сцену. — Дождь нам может всю уборку остановить.

Она смотрела с таким укором, будто это ребята взяли и вызвали дождь. Только к обеду налетевший ветер разогнал тучи, и землю согрело яркое, будто умытое, солнце.

Машины привозили зерно влажным, поэтому каждую кучу пропускали через «зернопуль» по нескольку раз. Только поздним вечером агроном, еще раз пощупав зерно, сказала с некоторым сомнением:

— Пожалуй, хватит. Вроде бы влажность в норме.

Утомленные бешеным темпом работы, ребята неохотно поужинали и завалились спать. Ночью Стас почувствовал, что кто-то дергает его за ногу.

— Кто это? — не понял он спросонья.

Луч фонарика осветил лицо агронома.

— Беда, командир. Зерно горит!

— Синим пламенем? — пробурчал Стас.

— Я понимаю, что вы устали. Но если до утра оставить, один навоз вместо зерна будет. Хотя бы два-три человека.

Голос ее был плачуще-заискивающим.

Стас стиснул зубы и толканул в плечо рядом лежащего Ромку.

— А? Что? — громко спросил тот, усаживаясь на нарах.

Зашевелились и остальные.

— Что случилось? — послышались сонные голоса.

— Зерно спасать надо! — громко сказал Стас.

Энтузиазма, однако, никто не проявлял. Лучом фонаря агроном осветила одни, затем противоположные нары. Вроде бы все спали.

— Добровольцев что-то негусто, — с юмором резюмировал окончательно проснувшийся Ромка и стал натягивать брюки.

— Что ж, пойдем вдвоем, — вздохнул Стас.

На крыльце ждала агроном. Увидев, что их всего двое, покачал головой:

— Маловато!

Они пошли к току и вдруг услышали, что кто-то за ними бежит.

— Светик? — не смог скрыть изумления Стас.

— Чего же не разбудили? — обидчиво сказал он. — Думали, откажусь?

— Если честно, то да! — ответил Стас.

— Как вы ушли, такой крик поднялся!

— Чего?

— Старшекурсники поругались между собой! Василий говорит: нехорошо, что одни «салажата» пошли. Женька говорит, пусть идут — молодым везде у нас дорога. Потом что-то насчет закалки духа и про разведку. Постановили: вы будете днем отсыпаться, а остальным надо вкалывать. Тут я встал и пошел. У них, по-моему, даже дыханье сперло.

— Да, удивил.

Ночь выдалась ясная. Вызвездило. Взошла широколицая луна. Под навесом серебрилась огромная куча зерна.

— Ну и где горит? — недовольно спросил Стас, не увидев ни дыма, ни огня.

— А ты сунь руку, — ответила агрономша.

— Оно же горячее! — мгновенно выдернув руку из кучи, воскликнул под общий смех Стас.

— То-то и оно. Поэтому медлить нельзя. По крайней мере, надо раза три через «зернопуль» пропустить.

Агрономша ушла, пообещав прийти часика через два. Ребята взялись за работу. Сначала мышцы болели, движения были скованными, неуклюжими. Потом постепенно разогрелись, поймали тот спокойный непрерывный ритм, который обеспечивал работу машины.

Когда наконец вся куча переместилась на противоположный конец тока, перетащили «зернопуль» и сели перекурить.

— Вот ты какой, оказывается! — философски изрек Стас, обращаясь к Светику.

— Какой? — серьезно ответил тот.

— Я вот два года тебя знаю, вроде такой раздражительный, некоммуникабельный, что ли. А вот сегодня, пожалуйста, вдруг встал и пошел.

— Что ж, я всем улыбаться должен? — начал злиться Светик.

Чтобы погасить начинающийся конфликт, Ромка сказал:

— Насчет коммуникабельности — это ты в самую точку. Он как ляпнет что-нибудь преподавателю, а потом страдает сам, а то и вся группа. Как мы с ним сдавали историографию, знаешь? Цирк!

— Ну, ну расскажи, — заинтересовался Стас.

— В начале учебного года опоздали мы с ним на первую лекцию. Как раз по историографии. Звонок. Выходит из аудитории профессор Веселов. Видит, что мы стоим, и здоровается с некоторой ехидцей во взгляде. Я отвечаю, а Светик посмотрел на него подозрительно и отвернулся.

— Откуда я знал, что это профессор? — пробурчал Светик. — Думал, так — просто мужик посторонний. Тем более без галстука...

— А Веселов решил поинтересоваться, что это за невежа. И у девчонок спросил, кто, мол, вон тот молодой человек. Поскольку мы рядом стояли, девчата решили, что он про меня спрашивает. Говорят, это наш староста, по фамилии Бессонов. На следующую лекцию мы опять, как на грех, не попали, на выставку Рериха ходили. Веселов осмотрел аудиторию и грустно так говорит:

— А Бессонов опять прогуливает. И ведь общественник, староста. Я с ним в прошлый раз поздоровался, так он на меня как на шпиона поглядел и отвернулся.

Приходим мы в институт, а девчонки эту историю наперебой нам рассказывают. Я сначала ничего понять не мог, а потом дошло — это он нас со Светиком перепутал. Пришли мы на его следующую лекцию, как обычно сидим рядом, а Веселов комментирует:

— А вот и товарищ Бессонов наконец нас осчастливил своим присутствием.

Естественно, все страшно веселятся. Что делать? Развеять это заблуждение? Вроде не по-товарищески. На Светика удар придется. Ну, и решили помалкивать. А профессор до конца года, как только мы отсутствуем, констатирует, дескать, опять Бессонова нет.

Подошел экзамен. Заходим мы со Светиком в аудиторию. Веселов аж просиял.

— Наконец, — говорит, обращаясь к Светику, — мы с вами, товарищ, Бессонов, по душам поговорим. Выясним, за что вы на меня, как на шпиона иностранной разведки, смотрели.

Тут я и говорю:

— Извините, товарищ профессор, но Бессонов — это я.

И староста — тоже я.

Профессор глазам своим не верит. Зачетки стал смотреть.

— Так вы не Бессонов? — спрашивает Светика.

— Ист, я Анохин, — обиженно говорит Светик.

Профессор растерялся. На меня-то он совсем не обращал внимания, бываю я на лекциях или нет. Все Светика высматривал. Поскучнел.

— Давайте, — говорит, — отвечайте, Бессонов настоящий.

Я отбарабанил, потому что к этому экзамену, как ни к какому другому, готовился. Ни одного вопроса он мне не задал, поставил пятерку и отпустил. Через пять минут выходит Светик. Мы все к нему:

— Прогнал?

Светик гордо на нас посматривает:

— Он, наоборот, очень радовался моему ответу. Даже как-то неудобно стало. Я ему начал говорить, что восстание декабристов было в декабре 1825 года, так он чуть ли не руку жмет.

— Правильно, — говорит, — молодец! Феноменальная память.

— Может, издевался?

— Я и сам так подумал. А он берет зачетку и ставит «хор». И на прощание добавляет:

— У вас, безусловно, способности к аналитическому мышлению.

— Вот так мы чуть не погибли только из-за того, что Светик не захотел поздороваться, — закончил свой рассказ Ромка.

— Ну, что ж, — вставая и разминая затекшие ноги, сказал Стас, — пошли по новой.

И снова загудел «зернопуль».

Вдруг они услышали далекое «Айхо, айхо, айхо». Дружно шагая в ногу, к току вереницей подходили все парни их бригады.

Стас даже присвистнул от удивления.

— Сдрейфили тут без нас! — услышали они задиристый Мишкин голос.

— Время героев-одиночек прошло, — пробурчал Василий. — Небось по истории проходили.

Их заспанные лица показались Ромке в этот момент удивительно симпатичными.

— Ребята! — проникновенно сказал он. — Ребята...

— Надо лопаты взять, — деловито заметил Василий, вроде не обращая внимания на его взволнованность. — Быстрее получится. А то еще с «зернопулем» чикаться...

— Технику не признаешь! — захохотал Светик, хлопая его по плечу.

— Что за телячьи нежности, — ответил Василий. — Давайте быстренько перекидаем, а то утром будем, как сонные тетери.

Больше не говорили ничего, а только дружно и мерно работали широкими лопатами.

Этой ночью что-то повернулось в сознании ребят. Раньше все, что они ни делали в совхозе, выполнялось только потому, что это кому-то надо. Надо управляющему, надо Кузьмичу, надо агроному. А им самим зачем? Через месяц будут снова дома и забудут про сено, силос и зерно. И вдруг они почувствовали, что эти тонны хлеба стали какими-то родными. Заботливо то один, то другой погружали руку в зерно и, чувствуя нездоровый жар, как у гриппозного больного, говорили:

— Давай по новой.

Не три, пять раз перекидали они кучу к моменту, когда стало светать. Пришла агрономша, долго перебирала зерно.

— Ну что, не погибнет? — с тревогой спросили ребята.

— Погибнуть не погибнет, но на семена уже не годится. Пойдет на фураж, — сокрушенно сказала она, и, хотя ребята сделали все, что могли, они почувствовали укор совести.

Кое-как в полудреме ребята добрались до конторы, плюхнулись на нары.

— Ну и храпану я, — сладко зевая, сказал Светик.

Но спать долго не пришлось. Уже в восемь часов слова пришла агроном и вновь дернула Стаса за ногу.

— Вы извините, — сказала она смущенно, — ваше право спать, сколько хотите. Но много машин пришло. Но успевают разгружать. Шофера ругаются.

Стас ненавидяще поглядел на ее некрасивое, в оспинках лицо:

— Это, знаете, как называется? Эксплуатация!

— Ладно, ладно. Спите. Я так.

А он подумал: «Это ведь не ей лично надо. Ради дела».

Сердито растолкал ребят.

— Пошли на ток. Без нас — не обойдутся.

* * *

Втянулись в работу. Один день походил на другой. Бесконечная вереница машин и зерно, зерно, зерно. Закроешь глаза, и перед тобою тянется бесконечная пшеничная река — миллионы, миллиарды зерен. Про выходной уже никто и не заикался, понимали — страда. Небольшие передышки давал кратковременный дождичек.

Совместная работа привела к стиранию граней между старшими и младшими. Старшекурсники резко изменили свое отношение к «салажатам» после той ночной истории.

Иногда с тока часть ребят срочно бросали на поля грузить машины. Вот и сегодня управляющий попросил выделить четырех в самый дальний край отделения — почти в предгорья Саян. Четырнадцать километров предстояло одолеть на лошади. Собрались ехать Стас, Ромка, Светик и Михаил. Запрягли старую знакомую — Машку. На подводу поставили высокий короб для подвозки зерна и тронулись.

Ехали два часа, пока достигли искомого поля. Оно оказалось на высоком плато, к которому вела извилистая, между сопок, дорога. Подъехали к комбайну, который стрекотал посреди поля. Пшеница лежала вся скошенная, в длинных валках.

— Раздельный способ? — с глубоким пониманием кивнул комбайнеру Михаил.

— Точно! — удивленно и вместе с тем уважительно ответил тот. — Скосили три дня назад, колосья за это время дозрели. Вот теперь молотим. Рупь за тонну, понял?

— И сколько же за день набегает?

— Да тонн пятьдесят, шестьдесят.

— Ого! Страшные деньги! — изумился Михаил.

— А ты как думал! Комбайнер — первый парень на деревне. За месяц уборки до полторы тысячи получаем, — зубоскалил комбайнер, ладный, светловолосый парень в комбинезоне. — Давайте знакомиться — знатный комбайнер Иван Дудка. Ваша задача — принимать из бункера зерно в свой короб и отвозить вон туда, — он указал на край ноля. — После обеда машины пойдут. Ну, и от соломы поможете комбайн освобождать.

Работа была нетрудной, а даже веселой. Подсмеивались над Михаилом, который, пытаясь найти с комбайнером общий язык, вдруг начал сыпать псевдонародными словечками — «однако», «надысь», «супротив» и т. д.

— Совсем ты рассупонился, Ромуальдыч! — кричал ему сквозь грохот комбайна Светик.

— А что, — оправдывался Михаил, — я с каждым могу поговорить.

— Так над тобой же комбайнер смеется! — добавил Ромка. — Он что, по-твоему, малограмотный?

— Ну ему, может, приятно, когда вот так — по-простому, — не сдавался Михаил.

— Брось! Радио он слушает, и телевизор смотрит, и газеты читает, — насел и Стас. — Не хуже тебя знает, как по-русски говорить надо.

После обеда к насыпанной ими солидной куче зерна подошли сразу четыре машины. Работа началась серьезная.

Здоровенные совки, которыми кидали зерно в машины, становились просто неподъемными, пот заливал лицо. Водители сердито подгоняли ребят.

— Не вякайте под руку, — сердился Стас. — Помогли бы лучше.

Трое из них молча взяли совки и стали помогать. А четвертый, нагловатый чернявый парень с фиксой во рту, встал в позу:

— Вот еще! Нам за это не платят.

— Ты, Серега, все на деньги меряешь, — неодобрительно сказал пожилой водитель, машина которого подошла первой.

— Так за этим сюда и приехал. Чтоб зарабатывать. Ты, что ль, не за тем сюда прикатил?

— Правильно. Только человеком всегда надо оставаться.

Наконец загрузили и машину чернявого Сереги, и автопоезд тронулся в путь.

— Чего это они все вместе? — спросил у комбайнера Стас, радуясь передышке.

— Первый раз на этом поле, боятся заблудиться. Второй раз уже отдельно прикатят.

Действительно, потом машины пошли с интервалами в двадцать — тридцать минут, а ребята старались их не задерживать. Зато и передышки больше не было.

Когда уже стало смеркаться и ребята было собрались к отъезду, снова примчался чернявый.

— Давайте, давайте! — подгонял он ребят.

— Да тут зерна-то на машину не наберется! — спорил Стас.

— Наберется! Греби сильней! — подсмеивался чернявый.

Наконец укатил и он, Ромка запряг лошадь, все уселись в короб и не спеша поехали.

— Еще два часа тащиться, — вздохнул Светик. — Наши уже небось ужинают.

— Можно сократить, — предложил Ромка.

— А как?

— Не по дороге ехать, а вот прямо здесь со склона спуститься.

— Больно круто! — засомневался Стас.

— Местный способ применим! Не знаешь? Очень просто. В задние колеса вставляется палка, и получается, как тормоза.

— Вот откуда палки в колеса пошли!

— Точно! Ну, что решаем?

— Была не была, поехали.

Сначала все шло хорошо. Машка, сделав упор назад, медленно, с осторожностью переступала ногами. Вдруг на одном из бугорков телегу резко тряхнуло, палка обломилась, и Машка понесла. Мимо стремительно пролетали березки.

— Держись! — крикнул Ромка, не выпуская вожжей.

Телегу снова сильно тряхнуло, короб закачался и слетел с телеги. Ребята рассыпались, как горох. А Машка, не останавливаясь, неслась вниз.

— Стой! Тпру! — закричал Ромка и, выпустив вожжи, спрыгнул с телеги.

Та с грохотом умчалась далеко вниз. Стас вскочил первым и оглядел ребят.

— Все живы?

— Все, — жалобно ответил Светик. Он сидел, обнимая березку.

Тут раздался стон. Стас подошел и увидел, что Михаил лежит с неестественно вывернутой ногой.

— Встать можешь?

— Пробовал — больно. Наверное, сломал, — плаксиво сказал Михаил.

Подошел виноватый Ромка:

— Миш, здорово ушибся?

Не глядя на него, Стас буркнул:

— Говорит, что ногу сломал.

Ромка присвистнул.

— Чего свистишь? — вдруг заорал Стас. — Рационализатор! Ехали бы сейчас по дороге, а тут... Где твоя Машка?

— Внизу, наверное, — неуверенно сказал Ромка. — Если цела, конечно, осталась.

— Не хватало еще, чтоб и лошадь ногу сломала. Что делать будем?

— Тащить. Как в детском саду учили, помнишь? Руки крест-накрест. Сажаем мальчика, он обхватывает нас обеими ручонками за могучие шеи — и вперед!

— Тебе только балаганить. Давай берись, что ли!

Потирая ушибленные места, приблизился Светик. Возмутился:

— Такого толстого на руках тащить?

— А что я, виноват? — плаксиво возразил Михаил. — У меня просто конституция такая.

— Конституция у всех одна. Просто жрешь много.

— Кончайте, — раздраженно оборвал Стас. — Десятый час уже, а мы все чикаемся.

Михаил действительно был дьявольски тяжел. Шли осторожно, ощупывая ногами бугорки и выбоины. Наконец спустились к дороге. Перевели дух. Покликали Машку.

— Безнадега. Наша боевая подруга уже небось в конюшие, — махнул рукой Ромка.

— А что делать? Далеко мы его не утащим, — угрюмо сказал Стас.

— Пристрелите меня, братцы! — пошутил Михаил.

— Успеется, — саркастически заметил Светик. — Мы тебя лучше съедим.

— Как съедите? — притворно ужаснулся Михаил.

— Лопухами обернем и — в костер.

— Давай-ка мы парочку берез выломаем, — предложил Ромка.

— Костерчик разведем? — дурачился Светик.

— Да нет, — озаренный новой идеей, ответил серьезно Ромка. — Потащим его, как на волокуше.

Они бросились к темнеющей на косогоре рощице. Кряхтя, навалились на одну березку, потом на вторую. Ромка отломил от них две ветки, помощнее.

— А это зачем? — спросил Стас.

— Шину сделаем. Если перелом, пока тащим — растревожим, совсем плохо будет.

— А ну, снимай ремень, — строго сказал он, обращаясь к Михаилу.

Тот покорно отстегнул предмет своей гордости — офицерский кожаный ремень.

— Где болит? — спросил Ромка.

Михаил неуверенно показал на коленку. Ромка приставил к ноге две палки и туго обмотал их ремнем, несмотря на протестующие вопли пострадавшего.

— Теперь ложись на березы. Мягко? Держись покрепче.

Ухватившись за стволы, они потащили волокушу. Михаил лежал, положив руки за голову, смотрел на звездное небо и жаловался на жизнь:

— Всю дорогу мне не везет. Видно, судьба такая — все шиворот-навыворот. Даже живу в высотном доме и на первом этаже. Парадокс? Вот Светик правильно сказал — толстый. Сколько я с этим мучился. Каким только спортом не начинал заниматься! В бассейн ходил — воспаление легких получил. Ну, про слалом вы знаете. В прошлом году в экспедицию поехал — так чуть туземцы не убили.

— Какие туземцы? Что ты мелешь?

— Ну, местные жители, значит. Меня в поисковую партию направили. Искали древний город. Приехали в кишлак. Спрашиваю одного старичка, такого симпатичного — не знает ли он чего о древних захоронениях. Старичок головой кивает и в конец деревни нас ведет. Вот тут, говорит, захоронения. Ну, я, как положено, разметил шурф. Начинаем копать. Вдруг откуда ни возьмись толпа — с кетменями, ружьями. До сих пор с ужасом думаю — если бы мотор: у «газика» отказал!

— А чего это они вдруг так рассвирепели?

— Просто старик меня не понял и показал местное кладбище. Думал, мы собираемся почтить память, а мы копать... Потом нашему начальнику здорово влетело. «Чтобы, — говорит, — я тебя хоть еще раз взял».

И тут, пожалуйста, сколько уже несчастий. Когда ехали — с полки упал. В «зернопуль» затащило. А теперь — нога...

— Ой, что там черное? — вдруг спросил Светик.

— Где?

— На дороге.

Ромка скорее угадал, чем увидел:

— Машка!

Лошадь ответила тихим ржанием. Она стояла, совершенно запутавшись в вожжах. Ромка от избытка чувств даже чмокнул ее в морду. Пока распутывал вожжи, ощупал ноги.

Слава богу, целы! Уселись на подводу, и Машка резвой рысцой покатила их по дороге.

— Ездили на тройке с бубенцами! — затянул заметно повеселевший Стас.

Было уже около двенадцати, когда добрались до деревни. Стас толкнул задремавшего Михаила.

— Где фельдшер живет, показывай. Ты же у него был.

— Не у него вовсе, а у нее, — входя в роль капризного больного, ответил Михаил. — Вон, по-моему, в том доме.

На стук вышла пожилая женщина в платке.

— Что случилось, мальчики?

— Пострадавшего в аварии привезли.

— Несите его сюда.

В большой комнате стоял топчан, обитый дерматином.

— Кладите. Ушиб? Перелом? О, да вы и шину наложили! Молодцы! Так, посмотрим.

Фельдшер вдумчиво осмотрела распухшую Мишкину ногу.

— Рентгена у нас здесь нет. Придется вести в центральную усадьбу. Впрочем... Сдается мне, что это все-таки вывих. Подержите его за руки.

Раздался истошный Мишкин крик. Он даже потерял на какое-то время сознание.

— Молодежь слабонервная пошла, — ворчливо и в то же время с облегчением сказала фельдшерица. — Коленочка на место встала, так что до свадьбы заживет.

Поглядев на побледневшее лицо мученика, она сказала:

— Ладно! Я сейчас.

Вышла в другую комнату, тут же вернулась с пузырьком и мензуркой.

— Валерьянка? — спросил Стас.

— Спирт, — хмыкнула фельдшерица.

— Это я люблю, — оживился Михаил. — Бывало в экспедиции...

— Пей, пей! Не рассусоливай.

Михаил храбро глотнул и задохнулся. Он покраснел, из глаз брызнули слезы.

— Эх ты, питок! — ласково сказала фельдшерица. — Давай-ка я тебе ногу потуже забинтую.

Когда наконец подъехали к конторе, никто не спал. Все высыпали на двор, закидали вопросами. Натэллочка бросилась к Михаилу.

— Фи, да он пьян!

— В лечебных целях! Натэллочка, я тебя люблю. Дай поцелую!

Разбушевавшегося больного еле упихали в постель. Он вдруг расчувствовался:

— Стас, Ромка, Светик! Вы — настоящие друзья. На всю жизнь.

Потом вдруг совсем трезво сказал:

— Годы пройдут, многое забудется, а эта ночь — никогда. — И могуче захрапел.

* * *

— Ром, сколько мы вчера машин погрузили? — спросил Стас после утренней летучки.

— Шестнадцать.

— Вот и мне кажется, что шестнадцать. А Кузьмич отметил только пятнадцать.

— Ну как же! — загорячился Ромка. — Из-за этой шестнадцатой мы задержались и потому Мишка ногу вывихнул!

— Странная история, — задумчиво сказал Стас. — Выходит, одна машина пропала? Мы грузили шестнадцать, а на ток пришли пятнадцать.

— Может, сломалась по дороге? Хотя, когда мы ехали, обязательно заметили бы.

— Ну, ладно, потом разберемся. Пошли работать.

Весь день эта история не давала Ромке покоя. Сначала он спросил Светика, тот подтвердил, что шестнадцать. Потом, когда пришли обедать, заскочил на кухню. У плиты, картинно положив перебинтованную ногу на табуретку, сидел Михаил. Ввиду инвалидности он был оставлен помогать Василию на кухне.

Но, конечно, получилось все наоборот. Василий топил печь, бегал за водой, чистил картошку. Себе Михаил определил только ту часть работы, которая заключалась в пробовании блюд и давании полезных советов. Вот и сейчас он командовал зычным голосом:

— Кому говорю, перчику подсыпь! И про лавровый лист не забудь.

— Коку Сильверу — наш флибустьерский! — сделав под козырек, проорал Ромка.

— Ха-ха, здорово! — согласился Михаил. — Он ведь тоже одноногий был. Ему еще прозвище какое-то смешное пираты дали...

— Окорок, — услужливо подсказал Василий.

— Это что, намек? — помрачнел Михаил. — Не пойдет. Сыпь перцу, кому сказал!

И, оборотясь к Ромке, прокомментировал:

— Я нам такую картошечку тушеную на ужин сварганю. Пальчики оближете.

— Ты считать умеешь?

— По арифметике всегда круглым отличником был.

— Сколько вчера машин мы погрузили?

— Шестнадцать. А что?

— Да вот что-то не получается. На ток пришло пятнадцать.

— Давай рассуждать логически!

— Ну?

— Было четыре машины, так?

— Так.

— Каждый водитель сделал по четыре рейса, так?

— Точно! — восхитился Ромка. — Мишка, ты голова.

— Палец в рот не клади, — съехидничал Василий, которому командирский Мишкин тон надоел.

Вечером, когда Кузьмич приехал на ток закрывать наряды, Ромка с таинственным видом отозвал его в сторону.

— Вчера машины, которые с нами работали, по сколько рейсов сделали?

— Сейчас скажу. — Кузьмич достал блокнотик. — Так. Три по четыре, а один — три.

— Которая?

— Восемьдесят два — четырнадцать.

— Кто на ней водитель?

— Сергей Крутов. Я тоже удивился. Такой лихой парень, а отстал от других. Говорит — поломка какая-то.

— Подожди, какой он из себя, этот Крутов? Чернявый, с фиксой?

— Он.

— Так вот что я скажу тебе, Кузьмич. Грузили мы ему машину. Он, правда, с запозданием приехал, когда стемнело. Мы и заспешили, потому и ковырнулись.

— Ты понимаешь, парень, что ты говоришь? — стал серьезным Кузьмич. — Значит, по-твоему, он целую машину куда-то налево пустил?

— Я не знаю, — пожал плечами Ромка. — А что грузили, это точно. Правда, Стас? — ища подтверждения, обратился он к подошедшему командиру.

— Правда, — подтвердил тот.

— Во сколько это было?

— Около девяти вечера.

— Странно, — задумчиво сказал Кузьмич. — Дело в том, что в путевке отмечено время прибытия его в отделение.

— Ну, и сколько?

— Двадцать один ноль-ноль.

— А кто отметил? Небось он сам?

— В том-то и дело, что управляющий. Его подпись.

— Дела, — протянул Ромка.

— Ладно, проверю еще раз, — хмуро сказал Кузьмич.

Результаты проверки не замедлили сказаться. Не успели разойтись после ужина, как к ним подошел Серега. От него шел резкий сивушный запах.

— Мальчики мои хорошие, — угрожающе произнес он. — Имею к вам пару слов. Что это вы на меня бодягу вешаете, будто я машину зерна увел? Боитесь, что вам два рубля: не заплатят, так, значит, клепать на меня хотите?

— Серега! Ведь мы тебе нагружали! Неужели память отшибло? — спросил Ромка.

— Это я тебе сейчас кое-что отшибу, падла! — пошел на него, оскалив зубы, Серега. — У нас здесь места суровые. Шутить не любят.

— А ну, иди отсюда, — сквозь зубы сказал Стас.

Его резко очерченное лицо напряглось, глаза изучающе окинули жилистую фигуру шофера. Он корпусом чуть подался вперед. Как тогда, во время драки...

...Был такой печальный инцидент в их спортивной биографии. У капитана их сборной — Бориса Рожнова — была невеста, которая, естественно, не пропускала ни одного матча и болела самым активным образом. Вот и на этой игре, когда один из противников промахнулся по кольцу, она тоненько выкрикнула:

— Мазила!

Тот зло ощерился, что-то прошипел ей в ответ. Увидев это, подошел капитан и с высоты своего роста спокойно сказал:

— Потрудитесь, молодой человек, с девушками как следует разговаривать.

«Молодой человек» бросил на него злой взгляд, но отошел. Когда закончился матч, хозяева поля, кстати, проигравшие с весьма крупным счетом, первыми покинули площадку. Следом капитан, гордо выпятив грудь, повел свою команду.

Но только вошел он в раздевалку, как дверь за ним захлопнулась. Двое парней повисли у него на руках, а тот «молодой человек», с которым произошла стычка, расчетливыми ударами поставил Борису два симметричных фонаря.

В это мгновение сборная, оставшаяся без капитана, отчаянно навалившись, сбила крючок с двери. Началась потасовка. Здесь были и болельщики, в частности Стас. Мгновенно разобравшись, кто является зачинщиком, он протолкался к нему и, ни слова не говоря, нанес сначала короткий удар левой в живот, а затем сильно ударил правой в челюсть. Эффект получился поразительный — драчун перелетел через две лавки и, с грохотом приземлившись в углу, заныл.

— Справился, да?

Тут вбежали тренеры и навели порядок. Красиво откинув голову, стонал красавец капитан, а невеста нежно гладила эффектные фонари.

Потом, правда, нашелся какой-то борзописец, весьма живо описавший печальное происшествие. После выступления молодежной газеты, зачинщика драки дисквалифицировали до конца сезона, а обоих тренеров сняли с работы.

...Серега интуитивно почувствовал, что сейчас может последовать удар. Резко попятившись назад, зашипел:

— Я тоже могу кодлу собрать. Еще посмотрим, кто кого.

— Вали отсюда, — процедил Стас.

— Все равно ничего не докажете. Пацаны! — выкрикнул Серега и, слегка качнувшись, зашагал прочь.

— Здорово ты его отшил! — восхищенно сказал Ромка.

— Я эту мразь блатную знаю, — постепенно успокаиваясь, сказал Стас. — Когда еще в седьмом классе учился, у нас во дворе вот такой, типа Сереги, жил. Мальчишек соберет и давай про вольную воровскую жизнь загибать. Потом на «дело» подбивать начал. Я отказался, так он меня на глазах всех ребят избивать начал, хорошо военный проходил, отнял. Я с тех пор и пошел заниматься боксом. Уже через год ему при случае влепил — и все! Куда вся храбрость девалась!

Утром, после планерки, управляющий задержал Стаса.

— Нехорошо, товарищи, получается, — хмуро прогудел он. — У вас какие-то доморощенные сыщики появились.

— О чем вы? — удивился Стас.

— Ну, как же? Ваши ребята второй день воду мутят. Якобы один из водителей машину зерна украл.

— Так действительно позавчера мы шестнадцать машин погрузили, а на ток пришло пятнадцать.

— Это как-то документировано? — прищурился управляющий.

— Не понял.

— Документ есть, что вы шестнадцать, а не пятнадцать отгрузили?

— Какой документ! Просто мы считали, и все.

— А раз нет документа, так нечего и говорить, — торжествующе сказал управляющий. — Вас Крутов вполне к ответственности за клевету может привлечь. Так что я прошу, товарищи, поменьше всяких сплетен, побольше дела. Вам что — уедете, а я остаюсь. Мне с народом работать. Так что — не надо!

Обескураженный Стас вышел из конторы.

— Вот что, мальчики, кончайте базарить, — сказал он, когда подошли Ромка со Светиком и приковылял Михаил, — считайте, что не было этой машины, и все! В самом деле, из-за двух рублей такую бучу поднимать!

— Разве в двух рублях дело? — возразил Ромка. — Это же две, а то и больше тонны зерна! Ведь как задача ставится — на каждого в стране должно быть по тонне зерна. Значит, этот гад двух человек на год без хлеба оставил!

— Ты мне политграмоту не читай, — парировал Стас. — Но раз сам управляющий просит — не лезьте!

Не глядя друг другу в глаза, они разошлись по своим делам. Разговоры о машине прекратились. Серега как ни в чем не бывало въезжал на ток и, оскалившись, весело кричал:

— Эй, сосунки, разгружай!

— От такого и слышим! — недружелюбно отвечал Ромка.

— Ладно, ладно, ребята вы, конечно, хорошие, — примирительным тоном говорил Серега и неожиданно добавлял: — Когда спите!

И он надолго закатывался удушливо-надсадным смехом.

Однако история на этом не кончилась. Однажды утром в контору пригласили четырех друзей.

— Пришли, голубчики, — не глядя на них, сказал управляющий. — Занятых людей от дела отрываете.

Ребята обратили внимание на сидящего у стола молодого человека с выгоревшими белыми бровями, в куцем пиджачке.

— Секретарь парткома, — представился он ребятам. — Вот приехал по поводу пропавшей машины.

Секретарь слегка усмехнулся, потом поглядел на управляющего, сказал:

— Вас я не задерживаю. Понимаю, что работы по горло.

— Да, да, — растерянно ответил тот, подхватил со стола какие-то бумажки и почему-то на цыпочках пошел к двери.

— Ну, излагайте все по порядку, — обратился Макаров к ребятам.

— Вы нам верите? — спросил Ромка, когда они, перебивая друг друга, наконец изложили все, что знали.

— Верить-то, пожалуй, верю. Крутов у нас давно на примете, — задумчиво ответил Макаров, — вот доказать... Пока зерно не найдем... Ну, да свет не без добрых людей, как полагаете?

Ромка пожал плечами.

— Спасибо, ребятки. Похожу по деревне, погутарю. Может, кто-то и видел.

Через день планерку проводила агроном.

— Управляющего на центральную усадьбу вызвали, — пояснила она.

Впрочем, распоряжалась агроном толково. Чувствовалось, что она отлично знает, где что делается, и давала задания очень дельные.

К вечеру прямо на ток приехал Андрей и еще двое.

— Вот знакомьтесь! — представил их Андрей. — Секретарь парткома товарищ Макаров и директор совхоза товарищ Чибисов.

— А мы уже знакомы с товарищем Макаровым! — жизнерадостно сказал Светик. Тот подтвердил кивком.

— Заварили кашу! — вполголоса сказал Андрей Стасу, и было непонятно, восхищается командир или осуждает.

— Сегодня в двадцать часов, — сказал директор и посмотрел на часы, — общее собрание работников отделения. Приглашаем и всех вас, поскольку считаем равноправными членами коллектива.

— Правильно? — обернулся он к секретарю.

— Ну, и в некотором роде как виновников торжества, — добавил тот, глухо кашлянув.

— Какого торжества? — удивленно закрутил головой Михаил.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — одернул его Андрей.

Собрание проходило в красном уголке фермы. Ребята здесь были впервые. Оглядывали многочисленные стенды, рассказывающие о том, как обращаться с доильным аппаратом и чем кормить телят.

Подошел Иван Дудка, в модном костюме со шлицами, при ярком галстуке.

— Блеск, — одобрил его вид Михаил.

Вообще все работники отделения пришли нарядные, и ребята в своих затертых спортивных костюмах чувствовали себя несколько неуютно.

За стол президиума прошли директор совхоза, секретарь парткома и Андрей.

— А где же управляющий? — спросил Ромка рядом сидящего Дудку.

Тот пожал плечами:

— Сами удивляемся!

Встал Макаров.

— Товарищи! Мы собрали вас в такое горячее время в связи с очень неприятным происшествием. В отделении была похищена машина зерна. Установлено, что водитель Крутов, вместо того чтобы вести машину на ток, загнал ее во двор... — он сделал паузу, — управляющему отделением.

Все разом заговорили. Директор постучал карандашом по графину.

— Спокойно, товарищи!

Макаров продолжал:

— К счастью, видели соседи, как грузовик въезжал во двор управляющего. При обыске зерно обнаружено в специально отрытом бункере. Как объяснил управляющий, он припас его для корма свиньям и гусям.

— Во дает! — не выдержал Михаил.

— В настоящее время водитель Крутов арестован, поскольку установлено, что это — не единичный случай. Кражи имели место и раньше. Управляющий Семенов отстранен от работы. В ближайшее время он будет привлечен к ответственности. Особо мы должны поблагодарить москвичей, которые не только ударно работают, но и проявили настоящую, хозяйскую бдительность. Один из них пришел ко мне, протопав ночью более десяти километров, и рассказал обо всем.

Стас и Ромка заерзали на стульях, вопросительно переглядываясь.

— Ребята проявили настоящее мужество. Мы знаем, что Крутов пытался было организовать расправу, для чего подбивал некоторые несознательные элементы. Надо отдать должное нашему командиру поста народной дружины Ивану Дудке, который вовремя узнал об этом и предотвратил.

— Ты?! — изумленно повернулся к Ивану Ромка.

Тот смущенно кивнул и покосился в угол комнаты, где сидели, опустив головы, два парня.

Потом выступил Кузьмич, сказавший, что ему одному — не разорваться, все не учесть, потому и впредь могут быть кражи и что надо оживить работу постов народного контроля. Говорил и пожилой водитель, признавшийся, что, оказывается, управляющий и ему предлагал сделать левый рейс. Он отказался, а не просигнализировал, что управляющий — ворюга.

После собрания и секретарь парткома, и директор трясли руки поочередно Стасу и Ромке, хвалили за бдительность. Совершенно растерянные, ребята возвращались к конторе.

— Хоть теперь признайтесь, кто из вас ходил на центральную усадьбу? — спросил догнавший друзей Андрей.

— Да отвяжись, не ходили мы, — отмахнулся от него Ромка.

И тут вдруг Светик смущенно сказал:

— Я ходил.

— Выходит, ты из нас самый принципиальный оказался? — поразился Михаил.

— Просто я верю в справедливость, — забормотал застенчивый Светик. — И потом я слова не давал управляющему, что буду молчать...

Ромка внезапно остановился, пораженный догадкой.

— Слушай, про драку на матче не ты писал?

— Я, — смущенно ответил Светик.

Стас неожиданно громко захохотал.

— Ты что? — с подозрением спросил Светик.

— Ну теперь-то ты знаешь, как «записывают в комсомол»?

* * *

«Ливневые дожди», — третий день подряд уныло объявлял диктор. В бригаде сначала все обрадовались передышке, потом заскучали. Кто сел писать письма домой, кто неумело штопал прорванные штаны.

Разговоры велись, в основном, вокруг Москвы и института. Ромка, вспомнив о своих прямых общественных обязанностях, сел с Мишкой создавать стенную газету. Передовицу быстро, нисколько не задумываясь, написал Стас.

Она называлась «Все силы — уборке» и подозрительно смахивала на аналогичную статью в районной газете.

— Так должно и быть, — безапелляционно заявил в ответ на сомнение редколлегии Стас. — Иначе какая же это передовица?

Фельетон взялся писать. Светик.

— Если про меня — не пропущу! — свирепо вытаращил на него глаза Мишка. — Я — тоже член редколлегии!

Хотя Светик отпирался, но по его лукавым глазам чувствовалось, что Мишка недалек от истины.

— А что еще в газету поместим? — спросил Рамка, отвлекая его внимание от фельетона.

— Ну, кому что снится!

— Старо! А потом это обычно в новогодний номер!

— Старик, надо ломать традиции.

Ромка, по-прежнему не убежденный, спросил Василия, уютно устроившегося у раскаленной печи и углубленно изучающего пожелтевший журнал «Птицеводство»:

— Вась, как ты считаешь, что в стенгазету надо?

— Фельетон есть?

— Будет.

— Тогда научную статью, — Василий поднял палец. — Для равновесия. Чуешь?

— А про что научную статью?

— Про что угодно. Про озеро Лох-Несс, например.

— Так про него сто раз писали.

— Напиши сто первый, все равно интересно, — резонно заметил Василий.

— Уж лучше на историческую тему, — решил Ромка. — Пожалуй, я свою теорию изложу.

— Ты? — поразился Михаил. — У тебя есть теория? Интересно какая?

— Философская, — гордо изрек Ромка. — Про спираль. Я ее еще весной открыл.

— Про спираль? — недоумевал Михаил.

— Ну, да. Что общественное развитие идет вверх не прямо, а по спирали.

— Это закон отрицания, — вмешался более грамотный Василий, уже сдавший диамат.

— Не знаю, мы этот закон не проходили, — отрекся Ромка. — У меня свой, мною лично придуманный.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался Василий. — Люблю поспорить!

— Значит, так, — Ромка сел на стол, забыв про стенгазету, и, болтая нотами, начал: — В каждом общественном строе есть свои формы правления, так?

— Ну, допустим, — не понимая, куда он клонит, согласился Василий.

— Так вот они совпадают, только становятся другого качества.

— Кто они, что совпадает? — продолжал не понимать Василий.

— Ну, формы правления же. Приведу пример. При рабовладельческом строе была диктатура?

— Была.

— И у нас диктатура, только не какой-то кучки или одной личности, а пролетариата.

— Можно согласиться. Но кроме рабовладельческого строя есть еще феодализм и капитализм.

— Пожалуйста. При феодализме диктатура — это абсолютная монархия. А при капитализме — фашизм. Гитлер, Муссолини.

Василий почесал в затылке:

— Значит, король — диктатор?

— Конечно! Вспомни Людовика Каторза. «Король — солнце». Уж куда дальше! И с демократией так же.

— Что с демократией? — насторожился Василий.

— В рабовладельческом строе была демократия? Афины, например?

— Ну, была.

— Так. Есть так называемая буржуазная демократия, которой пользуется практически правящая верхушка, так?

— Допустим.

— И есть наша демократия — абсолютного большинства.

— Не спорю. А как же феодализм?

Ромка запнулся, а потом его лицо просияло.

— Ну, как же! Феодальная раздробленность.

— Какая же это демократия? — сбычился Василий.

— Очень просто. Феодалы были все равны, потому и раздробленность.

— Демос — народ, кратос — власть! — взревел Василий. — Не знаешь, что слово «демократия» обозначает!

— Скажи мне, Васенька, слово «демократия», какого происхождения? — елейным голосом спросил Ромка. — Греческого?

— Конечно! — враждебно на него поглядывая, нехотя согласился Василий.

— И родилось это понятие, если не ошибаюсь, в Афинах?

— В Афинах, — выдавил из себя Василий.

— Так какая же это власть народа, — торжествующе заорал Ромка, — когда у каждого свободного гражданина в Афинах были рабы? Они, как известно, в управлении не участвовали, а были бессловесной машиной. Значит, что?

— Что? — опешил Василий.

— Значит, демократия — это равенство среди граждан правящего класса. А потому феодальная раздробленность — тоже демократия.

— Нет! — заорал Василий.

— Да! — так же громко ответил Ромка. И оба вперились в друг друга глазами.

— Ладно, — угрожающе заявил Василий. — Мне, видать, тебя не переспорить. Пошли к ребятам, они тебе покажут феодальную раздробленность.

Вскоре из спальни раздался страшный крик.

Михаил, переписавший к тому времени красивым почерком передовицу, прислушался, вздохнул и начертал «Кому что снится». Ему, Михаилу, лично приснился жареный гусь. Ромке — будто он танцует танго с кобылой Машкой. Натэллочке — коробка конфет «Птичье молоко». Андрея он изобразил скачущим на коне с шашкой и атакующим стройные ряды колосьев. Василию приснилось, что ему в горло вцепился нищий студент и поет «Дай копеечку». Он так увлекся, что, когда наконец Светик притащил свой фельетон, места уже не осталось.

— Давай! Не про меня? Поместим в следующем номере, — милостиво согласился Мишка.

Потом девочки вдруг увлеклись своеобразной игрой, которая называлась «выяснять отношения». Первой начала Алка. Перехватив Ромку, который, увлеченный своей теорией, шел доругиваться с Василием, она тоненько сказала:

— Можно тебя на минуточку?

— Опять кто-нибудь влюбился? — саркастически заметил Ромка.

Алка на него смотрела серьезно и очень нежно.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Ромка.

— Ром. Ты как ко мне относишься?

— Что за ерунда? Положительно, конечно. Ну и что дальше?

— А теперь ты спроси, как я к тебе отношусь.

— А как ты ко мне относишься? — повторил безразлично Ромка.

— Я тебя люблю!

— Что?

— Просто обожаю.

— Сдурела?

Алка вместо ответа подняла глаза к потолку, потом перевела их на кончик носа и внезапно посмотрела на него, в упор, глаза в глаза.

— Мать, тебе что, нехорошо?

Та разочарованно махнула рукой:

— Деревня. Это называется «строить глазки». Еще гимназистки умели.

Ромка обозлился:

— Что за мещанские манеры! Может быть, ты еще в бутылочку предложишь сыграть?

— Может быть, — Алка смерила его высокомерным взглядом и плавно пошла на женскую половину. Там раздался дружный хохот. Ромка, так ничего и не поняв, недоумевая, направился к себе.

Потом на отлов вышла Натэллочка. В красивом брючном костюме, в меру накрашенная, она попалась навстречу Мишке, который вывешивал стенную газету. Злые языки утверждали потом, что он сдался без боя и что вроде из-за печки долго раздавались чмокающие звуки, напоминающие поцелуи. Во всяком случае он долго потом сидел на кухне и, затягиваясь самокруткой, мрачно вздыхал.

— Ты чего? — спросил его Светик, пришедший туда в поисках чего-нибудь вкусненького.

— Она сказала, что полюбит меня, — трагическим голосом сказал Мишка.

— Кто она?

— Натэллочка.

— Ну и радуйся!

— Так она поставила два взаимоисключающих друг друга условия.

— Какие?

— Чтоб похудел и чтоб бросил курить.

— Так давай!

— Как же? Если я брошу курить, обязательно еще растолстею. О, женское коварство! — Мишка горестно сплюнул крошку махорки.

Неожиданно в контору заявился мокрый и грязный Андрей.

— Застряли, понимаешь, — объяснил он радостно. — О, стенгазету выпустили? Молодцы! К ужину не запоздал? А где Стас? Стас, пляши, тебе телеграмма.

Пока Стас пытался изобразить лезгинку, погрозил ему шутливо пальцем:

— Пытался скрыть от нас, не выйдет!

— Ладно уж, давай телеграмму, — смущенно ответил Стас.

— Товарищи! — подняв руку, громко сказал Андрей. — Сегодня командиру исполнилось двадцать лет. Ура ему!

— За уши! За уши надо дергать! — прыгали вокруг Стаса девчонки.

— Хоть у нас и сухой закон, — продолжал Андрей, — но ради именинника штаб решил пойти на исключение! Сегодня получите боевые сто граммов, а девчонкам — даже бутылку шампанского! Сеня, тащи!

— Уже притащил, — стоя в дверях с коробкой в руках, ответил водитель.

Ужин задался королевский. Выпив, все дружно загомонили, засмеялись. Стас взял в руки любимую гитару.

Наша главная задача.

Молотьба и хлебосдача!

— спел он текст плаката, висящего напротив.

— Не дурачься, Стас! Давай «Милую».

Кто-то вышел на крыльцо и крикнул;

— Ребята, звезды! Дождик кончился!

Высыпали на двор, рассыпались по скамейкам. Пели, переговаривались. Игра в «выяснение отношений» продолжалась. Очередной жертвой стал Василий. Он еле отбился от объятий Аллочки.

— Никто не любит меня, — уже вполне серьезно взревела она.

— Надо же, — растерянно озираясь, говорил Василий, — вот макитра! Я ведь женат, понимаешь? Не реви! А то подумают бог весть что!

— Мужчина называется, — сквозь слезы презрительно сказала Алка, отошла к скамейке, где сидел Стас, и вдруг запела низким грудным голосом:

Ох, потеряла свое колечко,

Свое колечко, да во бору...

Постепенно все разошлись. Наконец на скамейке остались Стас и Ромка.

— Эх, Ромка, дружочек! — обняв его за плечи, сказал командир. — Вот уж не думал не гадал, что мы так сойдемся. В институте на вас со Светиком все поглядывал, думал, «мальчики-пижончики». А здесь, видишь, характер проявился.

— И я, честно говоря, не думал, — сдержанно ответил Ромка. — Всем ты парень настоящий, а вот...

— Что вот? — повернулся встревоженно Стас. — Говори прямо, ведь мы друзья!

— Ведешь ты себя, как собака на сене.

— Что ты имеешь в виду? — удивился Стас.

— Да с Ирой той же. Любишь не любишь... в отношения, что ли, тоже играешь?

— Ирочка — девушка чудесная, — убежденно сказал Стас.

— Я разве спорю?

— Но, понимаешь, у нас с ней ничего не было. Или почти ничего.

— Что значит — «почти»?

— Да так. На каток вместе ходили. Один раз даже в ресторан. Но ничего такого. Даже не целовались. Веришь? Или, может, смешно? Очень она, как бы тебе сказать? Цельная! Если уж с ней целоваться, так чтобы это было серьезно, понимаешь?

— Очень даже понимаю!

— Может, и было бы что серьезное, но тут моя принцесса вернулась. Дружили мы с ней с десятого класса. Так получилось, что очень близко, понимаешь? Хотели пожениться, да родители упросили до двадцати подождать. Потом она в Одесский институт поступила. Долго не виделись. Вот я с Ирочкой начал встречаться. А когда она вернулась, перевелась сюда в Москву, встретились. Посмотрел ей в глаза, вижу, любит, больше жизни любит. Ну и я...

Стас смущенно замолк.

— Вот и получается, что собака на сене, — осуждающе бросил Ромка.

— А ты что за прокурор? — воззрился на него Стас. — Или? Не может быть.

— Почему не может быть? — обиделся Роман.

— Брось дурить. Такой видный парень, а она...

— Что она?

— Ну если честно? Ведь хорошенькой ее не назовешь? Натэллочка, Алка — эти да. Хорошенькие. А она — смуглая, глазки небольшие, нос какой-то крупный. И в то же время, ты прав, есть в ней что-то такое. Я и сам это чувствовал. Прикоснешься к ее руке, и будто тебя током стукнет! Черт с тобой, люби!

— А как же Ира?

— Что Ира?

— Она же тебя любит, и серьезно! Ты об этом догадываешься?

— Мне Алка говорила. Но думаю, она, как всегда, преувеличивает.

— А с Ирой ты об этом прямо не говорил?

— Нет. Неудобно. Я ей наоборот, о своей любви к принцессе рассказывал.

— И как она реагировала?

— Очень хорошо. Хвалила за постоянство. Так что — все нормально. Ее сердце — свободно. Ты-то ее любишь?

— Не знаю, — с колебанием ответил Ромка.

Как рассказать даже другу о том, что он чувствует? Любит ли? Если утром просыпаешься и сразу приходишь в хорошее настроение при одной мысли о ней? Если даже, стоя спиной, чувствуешь ее приближение? Предпочитаешь вдруг самым умным книгам бессвязный обмен ничего вроде бы незначащими фразами? Когда хочется смеяться, и плакать одновременно? А иногда хочется обнять и задушить? Хочется выражаться высоким стилем или даже стихами? Что это за наваждение? Неужели любовь?

— Ты сам сначала в себе разберись, в своих чувствах, — услышал он наставительный голос Стаса, — потом на других наскакивай! А погода завтра, и правда, будет хорошей!

...Вот пришел этот миг, принесший счастье,

Он вошел в меня совершенно незримо,

Я теперь узнал любви ненастье,

Потому что люблю и не буду любимым.

Ты вошла в меня легко и играя,

Улыбаясь своим упрямым мыслям,

И хоть, знаю я, что нету рая,

Я ощутил что-то очень близкое.

А сейчас мне больно и мучительно сладко,

И от этой боли некуда деться,

Оттого, что своею ручкою мягкой

Ты взяла меня прямо за открытое сердце.

Может, ты уйдешь равнодушно в будни,

В последний раз улыбнувшись неловко,

Сердце мое, оно не забудет

Милую девочку с упрямой головкой.

— А, слезливое бормотанье! — Ромка поморщился, прочитав еще раз, скомкал бумагу и бросил под стол.

— Заметка в стенгазету? — иронически спросил наблюдавший за ним исподтишка Светик.

— Да, так. Не обращай внимания.

— Как же не обращать, если друг ничего не ест, а ночью вздыхает так жалобно, будто плачет?

Ромка ничего не ответил, а просто встал и вышел на улицу. Он не видел, как Светик нырнул под стол и достал скомканную бумажку...

* * *

Вроде бы совсем немного осталось — две недели. Но тоска по дому все сильнее. А тут еще агроном с улыбочкой:

— Кто вам сказал, что до первого сентября уедете? Это уже как хлеб уберем!

Вдруг заорала Алка, будто с цепи сорвалась:

— Это безобразие! Нам гарантировали! Мы в Москву будем жаловаться! Дойдем куда нужно.

— Тише, тише, — примирительно похлопал ее по плечу Ромка.

— Что тише? — огрызнулась Алка, и он поразился, сколько в ее глазах было злости. — Сам блаженненький, так и другие должны страдать?

— Дура! — начал сердиться Ромка. — Врезать бы тебе, так ведь осудят...

Алка съежилась и отошла. Агроном растерянно посмотрела ей вслед.

— Вот ведь скаженная! Я хотела договорить и не успела... Совхоз взял обязательство досрочно уборку кончить. Так что, наоборот, зря держать вас не будем.

Через день Алке принесли телеграмму. Та прочитала и заплакала навзрыд.

— Что, что такое? — окружили ее девчонки.

— Мама серьезно заболела, — и сунула телеграмму подошедшему Стасу.

— «Срочно выезжай матери гипертония отец», — прочел он вслух встревоженным голосом.

— Да, плохи дела.

— Вот видишь, телеграмма врачом заверена, — шмыгнув носом, деловито добавила Алка.

— Надо действовать, — решительно сказал Стас. — Ромка, сбегай в гараж, узнай, может, кто на центральную едет. А ты вещи собирай, живо. И не нюнь. Самолетом отправим.

И уже через полчаса Алку с чемоданом из желтой кожи усадили в кабину полуторки. Девочки целовали ее и совали наспех написанные письма домой.

Ромка, как и остальные, махал рукой вслед машине, испытывая щемящее чувство вины перед Алкой.

— Умеют же люди устраиваться! — сказал рядом стоявшая Натэллочка.

— Что ты болтаешь? У человека мать заболела...

— Действительно, блаженненький, как Аллочка выражается. Что такое гипертония, знаешь?

— Что-то с сосудами, по-моему.

— Повышенное давление.

— Ну разве это хорошо?

— Плохо! Но этой болезнью болеют десятками лет и никто не умирает. Я знаю, что у Алкиной матери — гипертония несколько лет.

— Так, может, приступ?

— Какой приступ? Просто Алка написала, что хочет скорей домой. Вот отец и расстарался.

— А как же подпись врача?

— Так он заверил все правильно: у нее же действительно гипертония.

— Значит, все эти слезы...

— Бутафория, мой милый. Просто по дому соскучилась.

— Так ведь все по дому соскучились, но никто же не убегает. Вот ты, например...

— Что ты! — ужаснулась Натэллочка. — Мне папа никогда дезертирства не простит.

— Ты правильно сказала — дезертирство.

Ромка себя чувствовал так, будто его обмазали чем-то липким и грязным. Было как-то неудобно смотреть другим в глаза.

«Как же так получается? — размышлял он. — Сверху человек вроде бы один, а внутри — другой?»

Они со Светиком давно уже придумали игру, в которую обычно играли в троллейбусе. Разглядывая пассажиров, старались угадать, кто на какой остановке сойдет. И так в конце концов навострились, что угадывали почти безошибочно.

Эта дама в модном платье сойдет, конечно, у Арбата. Видно, что коренная москвичка, живет там, в одном из узеньких, кривых переулков. Супружеская пара выйдет у Вахтанговского, ясное дело, в театр собрались. Этот парень костюм едет покупать в «Руслан», черноусый гражданин в широкой кепке следует до Дорогомиловского рынка. Ну, а это — свой брат, студент. Даже носок дырявый виден. Сойдет, конечно, на Студенческой.

Небезуспешно угадывали профессии пассажиров. Этот — рабочий, тот — служащий какой-нибудь мелкой конторы, а этот в кожаном пиджаке, — либо маститый журналист, либо малоизвестный артист.

А вот попробуй угадать, какой человек перед тобой? Взять ту же Алку. Когда сюда ехали, активнее ее не было. Первой в отряд записалась, речи говорила. И вроде от работы не отлынивала. И первой сбежала. Показала, что глубоко наплевать ей на всех.

А вот Михаил — наоборот. Казалось бы, лодырь, шут гороховый. Но когда ногу вывихнул и ему предложили уехать в Москву, чуть не застонал:

— Что вы, ребята! Как же я без вас вернусь? Стыдно в глаза будет смотреть.

Или тот же Светик. Они все лапки кверху, а он пошел к секретарю парткома. А Василий. Как взялся кашеварить, так стряпает до сих пор без единого слова.

Хотя есть такие типы, которых сразу видно. Тот же Евгений. Как был гад ползучий, так и остался. Подошел тут как-то к Светику и Ромке:

— Что-то вы, братцы-кролики, на меня косо смотрите?

— С чего ты взял? — великодушно сказал Светик.

— Ну, тогда ладно. Меня будете держаться — не пропадете. Если, к примеру, Андрей в отношении вас снова начнет права качать, я его вмиг к ногтю!

— Ты? Каким же образом? — удивился Ромка.

Евгений гаденько хихикнул:

— Помнишь, на выходной мы в центральную усадьбу ездили?

— Ну?

— Там девчонок с нашего курса встретили. Андрюша наш, конечно, хвост трубой. Они ему говорят: «зазнался, как командиром стал». Ну, он, чтоб доказать, в совхозный сад залез, там мичуринская скороспелка какая-то: его и цапнули. Ели скандал замяли.

— Кошмар, — расстроился Ромка.

— Конечно, кошмар, — подтвердил Евгений. — Он потому и с управляющим тише воды был. Когда машину с зерном украли, помнишь? Скандала не хотел. За свою шкуру каждый дрожит!

— Подлец ты, Женька! — убежденно заявил Светик.

— Может быть, — легко согласился он. — Но порядочный!

— Порядочный подлец? Разве так бывает?

— Конечно. Я ведь Андрея не шантажирую. А мог бы — ты мне работу поденежней и полегче, тогда я буду молчать. Но я же этого не делал? Вот если он на мозоль мне наступит, держись.

— Иди отсюда, неохота об тебя руки марать, — свирепо сказал Ромка.

— Пожалеешь, — заметил Евгений.

— Что, обгадишь? Не боюсь. Как-нибудь отмоюсь. Но и ты не взыщи, попадешься где-нибудь в узком месте.

Друзья весело захохотали ему вслед.

— Плюгавенький человечишка! — сказал Ромка.

— Потому он и ищет самоутверждения таким способом, — заметил Светик.

— Это что, по Достоевскому?

А какой он сам, Ромка? Веселый? Добрый? Пожалуй. А сила воли, а принципиальность? Потом, когда старше станет? А сейчас лучше не портить нервы? Так хороший он или плохой? В этом еще предстояло разобраться.

...Темп уборки начал спадать. Ребята сердились:

— Как же мы быстрей закончим, если в час по чайной ложке зерна привозят!

— Так и должно быть, — хитро улыбалась агроном. — Остаточки подбираем.

И вот она сияющая примчалась на ток:

— Совхоз рапортовал о досрочном завершении уборочных работ.

— Урра! — закричала бригада.

— Пришла телефонограмма. Сегодня после обеда устроим вам баньку, а завтра отправляетесь на центральную и домой!

Прощание было неожиданно трогательным. Незаметно они успели полюбить и Кузьмича, и Ваню Дудку, и некрасивую девушку-агронома, и даже старика бухгалтера, который на прощанье сообщил, что каждый из них заработал вполне приличную сумму, каковую получит в центральной бухгалтерии. Ромка даже сбегал утром попрощаться с кобылой Машкой. Сунул ей кусок хлеба с солью. Та в знак благодарности попыталась его ущипнуть.

Его отсутствие заметила Ира.

— Где это ты пропадал? — спросила сердито, стоя у дверей конторы. — Забирай свои вещи. Все уже пошли к гаражу.

— С Машкой, Машерочкой, на прощанье целовался, — весело ответил Ромка.

— Странный ты человек.

— Почему?

— Над людьми ехидничаешь, а с лошадьми целуешься.

— Я вообще животных люблю. У нас дома всегда кошки, собаки, даже поросенок был.

Ему показалось, что Ира взглянула как-то неожиданно тепло, и настроение подпрыгнуло.

На центральной радостные встречи. Товарищеский футбольный матч с первой бригадой окончился внушительной победой: пять — один.

— Знай наших! — вопил Михаил, занимая весомое место среди болельщиков.

Потом был торжественный митинг. Хорошо сказал секретарь парткома:

— Вы, ребята, в этом году выдержали, прямо скажу, серьезное испытание. Показали себя настоящими людьми. Я рад, что у нас в Москве будет столько хороших друзей.

И снова прощальные рукопожатия и поцелуи.

— Мальчики, приезжайте снова, — сказала приехавшая их проводить агроном. По слухам, ее назначили управляющим отделением. — Приезжайте, правда. Со временем из вас получатся неплохие работники села. Может, пока не поздно, в Тимирязевку переведетесь?

— Подумаем, мать, — серьезно ответил Светик.

И вот поезд снова отстукивает свою однообразную песню. Когда Ромка вышел из своего купе, он увидел Иру, одиноко стоящую у окна.

— Постоять рядом можно?

— Стой, место не куплено.

— Степи изучаешь?

— Изучаю.

— Может, фрейлен, бросит благосклонный взгляд на верного пажа? — начал «выдавать текст» Ромка.

Ира внимательно поглядела на него.

Странные у них сложились взаимоотношения за последнее время. То ходят везде вместе как привязанные, то ссорятся по пустякам. Говорят друг другу колкости на людях и нежно молчат, когда остаются вдвоем. Вечерами подолгу простаивали у конторы.

— Ну, я пойду?

— Замерзла?

— Нет. Просто так.

— Можно, я тебя поцелую?

— Зачем?

— Ну, тогда иди.

— Обиделся?

— Конечно.

— Не обижайся, ладно? Вот такая уж я...

— Это точно.

И снова стоят, молчат, глядят друг другу в глаза.

— Ну, я пойду?

Сейчас, стоя с ней в тамбуре вагона, Ромка решил выяснить все до конца. Но как начать объяснение? Прямо бухнуть: «Я тебя люблю, а ты?» Или найти какие-то особые слова?

Но начала вдруг она.

— Что, ты действительно меня любишь?

— С чего ты решила?

— Читала твои стихи.

— Ну и как?

— Ты прости меня.

Он увидел в ее глазах слезы.

— Ты плачешь? Почему?

Плечи ее затряслись, и она уткнулась ему в плечо. Потом подняла заплаканную мордашку и сказала:

— Ром. Я очень старалась. Я хотела тебя полюбить. Но ничего не получилось. Ты самый хороший, славный, добрый, умный, веселый. В общем, самый-самый. Но не люблю я тебя!

Она опять взревела и ткнулась носом ему в плечо.

— Я дура, да? — слышалось сквозь всхлипывания.

Старушенция луна корчила ехидные рожи. «Хэппи-энд» не получился.

Микромайоры

— Товарищ полковник! Студенты четвертого курса для занятий построены. Дежурный Бессонов.

— Вольно.

Полковник Кислица, не по возрасту стройный и щеголеватый, неторопливо прошел вдоль колыхнувшегося ряда, придирчиво оглядывая каждого с головы до ног.

— Анохин! Опять сапоги не начищены?

Светик критически глянул на свои пропыленные сандалеты.

— Так, товарищ полковник! Они же с дырками. Их никакая вакса не берет.

«Отец-командир» укоризненно помотал головой.

— Ах, Анохин, Анохин. Берите пример с Рожнова. Всегда подтянут, выбрит и сапоги в порядке.

Светик тихонько загудел. Он не то что брать пример, глядеть не хотел на Боба, этого пижона. Всем известно, что его бесплатно каждую неделю стригут в «Чародейке». За что Боб охотно позирует перед фотоаппаратом, и его морда крупным планом нахально смотрит со всех витрин салона. Как же! Образец мужественной красоты!

Сегодня Рожнов был в зеленоватом блайзере с металлическими пуговицами, напоминающем офицерский мундир, что, видимо, особенно импонировало полковнику, и в остроносых мокасинах, до блеска отдраенных армянином на углу их родного переулка.

— Садитесь, — разрешил полковник и, задумчиво проведя мизинцем по щетке усов, взялся за журнал.

— Так, кто у нас не был прошлый раз? — спросил он, скользя взглядом по списку. — Рожнов?

Полковник был строг и принципиально не имел любимчиков. Поэтому он уже не помнил о только что произнесенном комплименте, и в голосе его звучал неприятный металл.

— Что это вы, голубчик, прогуливать начали? У нас сейчас с вами самый напряженный момент, скоро экзамены, а вы — в самоволку?

Боб вскочил, набрал полную грудь воздуха, так что даже щеки округлились, потом вдруг плаксиво закуксился и заныл:

— Маму в больницу возил, товарищ полковник. Она внезапно позвонила, а папа в командировке, вот мне и пришлось, а там очередь...

Ребята с ленивым любопытством прислушивались, как Боб уверенно выкручивался из неприятного положения. Все присутствовавшие, исключая полковника, отлично знали, что Рожнов родом из Тамбова, что мама его, судя по обильным посылкам, поступающим в общежитие, здравствует и процветает на торговой ниве, поэтому жалобный рассказ воспринимали лишь как небольшой литературный опус.

Полковник заскучал и заерзал на жестком стуле.

— Ладно. Причину можно считать уважительной. Но рапорт все равно напишите.

Боб благополучно выпустил воздух и начал было садиться. Вдруг страдание на его лице сменилось благородным негодованием. Он снова вскочил.

— Товарищ полковник! Так я ведь был на прошлом занятии!

Смеялись все, даже обычно столь суровый отец-командир. Вытирая платочком выступившие слезы, он захлебываясь говорил:

— Действительно. Прошу прощения. Графу перепутал.

В его голосе вновь прозвучал металл.

— Родневич! Почему не были?

Версия с мамой явно уже не проходила, и Стас, растерявшись, ляпнул:

— В кино был. С любимой женой.

Полковник, еще не отойдя от смеха, только махнул рукой:

— Пишите рапорт. А теперь всех прошу к ящику с песком. Тема занятия: «Наступательные действия стрелкового взвода».

Взору предстала умилительная картина. Чья-то опытная рука умело создала в ящике идиллический пейзаж — живописные холмы, окрашенные зелеными рощицами, голубая извилистая речка с мостами, желтые дороги.

— Наш взвод находится на опушке этого леса, — давал «вводную» полковник.

Он аккуратненько положил три треугольника, обозначавших отделения.

— Взводу придали, — полковник торжественно повысил голос и обвел взглядом сгрудившихся у ящика студентов, — две самоходных установки и один танк.

В лесу появились игрушечные изображения.

— Ого! — подхалимски сказал Боб. — Сила! С такими пушками я...

— Отставить разговоры, — ласково прервал его полковник.

Он любил, когда студенты загорались жаром предстоящего боя.

— Как нам стало известно, — лицо Кислицы нахмурилось, — на высоте 103,6 занял оборону взвод противника с двумя тяжелыми пулеметами.

— Пулеметы против наших пушек? — опять не выдержал Боб. — Да мы их...

Полковник тем временем ловко расположил указанные силы противника и выпрямился.

— Но разведка донесла, — продолжал он, выпрямившись, — что по дороге за рекой сюда приближается рота вражеских танков. Можно предположить, что готовится атака. Слушайте боевой приказ: взводу молниеносно, но скрытно занять высоту 103,6 и организовать внезапный отпор танкам. Командир взвода Рожнов, ваши действия?

— Второе отделение под прикрытием тапка будет наступать прямо на высоту по этой дороге. Так сказать, отвлекающий маневр. Тем временем первое отделение с приданной самоходкой скрыто пройдет по оврагам к высоте слева, а третье отделение ударит справа по сигналу зеленой ракеты.

— Ракету отставить, — нахмурился полковник. — Ведь я сказал — «скрытно».

— Значит, передам по рации, — вывернулся Боб.

— Ну, что ж, в целом неплохо, тактическое мышление у вас есть.

Щеки Рожнова запунцовели от похвалы. Боб был страшно честолюбив. Причем жаждал он чисто внешней атрибутики власти. Очень переживал, когда на первом курсе не его, а Бессонова сделали старостой. Потом не скупился ни на какие ухищрения, чтобы стать капитаном баскетбольной команды. Твердо он решил быть первым и в военном деле.

— Если с отличием кончить, — сказал он как-то Анохину, — могут сразу две звезды дать.

— Зачем? — простодушно удивился Светик.

— А как же — звание лейтенанта. Звучит?

— Оно, конечно, — неуверенно протянул Светик, будучи твердым троечником. — А без отличия чего?

— «Микромайор», — фыркнул Рожнов.

— Кто? — удивился Анохин.

— Эх ты, серость! Так младших лейтенантов называют. Солдатский юмор.

— Чего ж тут смешного?

— Ну, как же! — загорячился Боб. — У майора и у младшего лейтенанта — одна звездочка, только у майора большая, а у младшего лейтенанта — маленькая, микро, понял? Их еще «ночными майорами» зовут.

— Тоже юмор? — осведомился Светик. — А почему? Они что, ночью смелее?

— Да нет же! — досадливо отмахнулся Боб. — Просто ночью звезды больше кажутся. А вот две звезды — это уже серьезно.

— Это, значит, ты микроподполковником станешь?

— А что, разве такое прозвище есть? — насторожился Боб. — Ты где-то слышал?

— Нет. Но ты сам говоришь — юмор...

— Иди ты, — рассердился Рожнов. — Шпак!

— Кто?

— Ну, штатский, значит.

— А ты?

— А у меня — военная косточка. Ночью разбуди — любой устав наизусть скажу!

Сейчас, поглядывая на горделиво расправившего плечи Рожнова, Анохин не удержался и шепнул на ухо Ромке:

— Чего задается? Нам бы такой ящик, когда мы в солдатики в детском саду играли!

Его шепот дошел до чутких ушей полковника, мгновенно побагровевшего от ярости.

— Детский сад? Ну-ка, Анохин, примите командование! Итак, даю вводную.

Он на мгновение задумался, потом указкой ткнул в ящик.

— Там — расположение нашей дивизии. Здесь — взвод боевого охранения. Наблюдатели доложили, что вот по этой дороге к нам приближается, — полковник прищурил глаз, — двадцать бронетранспортеров, за ними следуют ракетные установки среднего радиуса действия, пять штук. Замечено также движение противника слева и справа. Командир взвода Анохин, ваши действия? — рявкнул Кислица.

Светик вздрогнул, как от пушечного залпа, и неожиданно для себя тоже рявкнул:

— Отступать!

Кислица схватился за голову, будто не веря своим ушам. Потом вдруг тихо переспросил:

— Как — как? Отступать?

И закричал так, что закачались наглядные пособия, развешанные по стенам:

— Нет такого слова в нашей армии! Кто вас учил?

Потом, успокаиваясь, окинул Анохина недобрым взглядом и сказал:

— Единицу, и то мало вам за такое. Ладно, продолжим. Командир взвода Бессонов, ваши действия.

Ромка вышел вперед, приосанился, подергал зачем-то себя за мочку правого уха и вдруг тоже сказал нечто странное:

— Я полагал бы, товарищ полковник, что в данный ситуации следовало бы...

Кислица даже откинулся назад, будто защищаясь от удара.

— Спасибо, достаточно. Вы кто — военный советник, наблюдатель или... командир взвода? Что за словечки — «полагал бы»? Устав забыли? Что надо немедленно сделать?

— Окопаюсь! — догадался Ромка.

— Вы — командир взвода, самому окопаться мало, — саркастически сказал полковник. — Где отделение расположите, а где приданные средства?

Через минуту разгромленный в пух и прах Бессонов получил свою законную двойку и был отстранен от командования.

Когда зазвенел звонок, полковник сказал:

— Конечно, тактические занятия в ящике с песком — вещь условная. Скоро вам представится возможность развернуть свои полководческие таланты. Двадцатого июня заканчивается сессия, а двадцать первого мы с вами отправляемся на лагерные сборы. Там же будете сдавать экзамены...

— На чин! — подсказал, стараясь сохранять серьезность, Родневич.

Полковник покосил глазом, нет ли подвоха, и согласился:

— Да, на первое офицерское звание. Чтобы его заработать...

— Надо как следует поработать, — хором завершили любимую полковничью поговорку студенты.

— Вольно, Р-разойдись!

* * *

К поезду их доставил старенький автобус, неведомо где раздобытый заботливым полковником. С гиканьем, прижав в угол растерянно улыбавшуюся проводницу, штурмовали вагон. Полковник покрикивал, но не строго, больше для порядка. Он вроде бы помолодел, видно, и его волновала предстоящая встреча с Действующей Армией.

Когда тронулись, полковник зашел в купе, где разместилась троица и примкнувший к ним Рожнов.

— Наши жены — пушки заряжены... — мурлыкал Стас, доставая из объемистого рюкзака припасы, заготовленные заботливой супругой.

— Бутылки, надеюсь, нет? — спросил полковник, обводя купе настороженным взглядом.

— Только чай, — не моргнув глазом, соврал Стас, извлекая из рюкзака термос и взболтнув его для верности. — Не хотите?

— Нет, нет, — заделикатничал полковник. — Мне другие купе надо посмотреть...

В термосе, конечно, оказался чистейший армянский коньяк. К всеобщему удивлению, отказался от стопки Светик.

— Не приштавайте к шеловеку, — жуя бутерброд, прошамкал Ромка. — Он теперь — йог.

— Йог? С каких пор?

— Когда дипломную писал, в исторической библиотеке мадам Блаватской начитался, — разъяснил староста.

— Кто это? Почему не знаю? — заинтересовался Боб.

— Была такая дура-истеричка в начале нашего столетия. Во всякую чертовщину верила и других агитировала.

— Ну и вовсе не дура, — запротестовал Светик. — Она же конкретные чудеса описывала, когда в Индии была.

— Ну, допустим, — согласился не любящий теории Боб. — Так ты что, теперь на голове стоишь?

— На голове — это низшая стадия, хатха-йога, — снисходительно разъяснил Светик. — А высшая — четвертая, раджа-йога. Когда человек ее достигнет, он овладевает не только черной, но и белой магией.

— Как это? — спросил изумленный Боб.

— Мадам Блаватская описывает, например, как один йог с помощью черной магии вызвал бурю, а другой, владевший белой магией, ее разогнал.

— Ух ты! — восхитился Боб. — И ты что, тоже можешь?

— Я только учусь, — скромно потупился Светик.

— Что ты уши развесил! Он же тебя разыгрывает! — вмешался Стас.

— Да?! — Боб не любил насмешек. — Ну, Свет, я тебе сейчас так врежу...

Вмешался Ромка, расправившийся наконец с бутербродом.

— Какой Свет? Ребята, опомнитесь. Вы же без пяти минут молодые специалисты. Он теперь вовсе и не Светик.

— А кто же? — недоверчиво спросил Боб, ожидая нового розыгрыша.

Но Ромка был серьезен.

— Святослав Игоревич, никак не меньше. А он, — Ромка показал на Родневича, — Станислав Феликсович.

— А я, значит, Борис Алексеевич? — радостно догадался Рожнов.

— Точно. Ну, для друзей можно попроще. Боб Сеич. А меня — Роман Палыч.

Все поглядели друг на друга с оттенком вежливого уважения.

— Роман Палыч, не угостите сигаретой?

— С удовольствием, Станислав Феликсович.

В купе всунулась чья-то взлохмаченная башка:

— Борька, пошли пулю распишем.

— Борис Алексеевич занят, — веско проронил Светик.

Рожнов бросил на него благодарственный взгляд и, чтобы как-то загладить недавнюю вспышку грубости, спросил:

— Ну, а не пьешь почему?

— Йогам нельзя пить, — серьезно ответил Анохин. — Они питаются только ягодами и молоком.

— А мясо!

— Трупы? Ни в коем случае! — ужаснулся новообращенный.

В глазах Боба зажегся плотоядный огонек.

— Слушай! В лагере за обедом я с тобой садиться буду. Лады?

— Зачем?

— А ты будешь мне свое мясо отдавать!

— Думаешь, солдатам мясо дают? — скептически спросил Родневич.

— А как же?

— Глубоко сомневаюсь. Щи да каша — пища наша.

Рожнов запаниковал. Ему, поедающему за один присест шесть шашлыков, вдруг остаться без мяса?

— Шутишь?

— Нисколько. А ла гер, ком а ла гер. Ешь, что дают. Таковы солдатские будни.

Блеск военной карьеры мгновенно померк в глазах Боба.

— Мне такие будни ни к чему. Я обратно хочу.

На шум снова заглянул полковник.

— Товарищ полковник! Правда, что в лагере мяса не дают?

— Кто сказал? Двести граммов — ежесуточно.

Рожнов так возрадовался, что даже не полез на обидчика.

— Ну, четыреста граммов — куда ни шло!

— Почему четыреста? — удивился полковник.

— Анохин мне будет отдавать.

— За что?

— А он не ест мяса по идейным соображениям.

— Вегетарианец? — хмыкнул Кислица. — Посмотрим, что от его соображений останется после перехода в пятьдесят километров.

А за окном уже синели вечерние сумерки. Мелодия дробно перестукивающих колес воскресила в памяти другой поезд, тот, что вез их с целины. Видно, не одному Ромке вспомнилась их прошлая поездка. Стас снял с третьей полки свою гитару и тихонько, под аккомпанемент лениво перебираемых струн, запел целинную:

Шумел Ярославский вокзал...

Ромка взглянул на него, потом перевел взгляд на притихшего Светика.

— Помните, как мы ночью зерно провеивали? Таким далеким это кажется и немножко смешным...

— Ну, тогда ничего смешного мы в этом не находили, — проворчал Светик. — Помню, мне спать хотелось все время.

Все трое снова переглянулись. В их среде не были приняты громкие слова. Боясь сфальшивить и оказаться непонятым, никто из них не произносил вслух — «дружба, любовь, долг, честь». Они не клялись друг другу в дружбе.

Это подразумевалось само собой. Просто каждый был уверен в надежности двух других, вот и все.

Правда, Стас, женившись, стал реже бывать с ними вместе. Что ж, вполне естественно. Чувство легкой грусти кольнуло Ромку. Институт кончится. Разбегутся они в разные концы. Свои дела, свои заботы. Хотелось верить, что, несмотря ни на что, их дружба останется прежней — чистой, не омраченной никакими бытовыми заботами.

— Чего ты разнудился? — не выдержал Боб, так ничего и не понявший. — Давай чего-нибудь повеселей. Частушки, например.

И он заорал, не дожидаясь, пока Стас подберет аккомпанемент.

На первое подали щи,

А на второе — овощи,

А на третье подали

Машину «скорой помощи»!

* * *

Ярко-зеленые ворота с крупными алыми звездами гостеприимно распахнулись. На плацу нестройные ряды студентов встретила группа офицеров.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал старший из них, плотный коренастый полковник.

— Здравия желаем, товарищ полковник, — ответил разноголосый хор.

— Я ваш командир полка. Это — старший лейтенант Ванечкин, командир учебной роты. С ним вы пройдете курс молодого бойца. Сейчас получите форму и в баню.

— Р-рота, — звучно и чуть зловеще произнес отделившийся от группы поджарый, долговязый офицер в лихо заломленной набекрень фуражке. Его бронзово-красное лицо с белесыми бровями и ресницами было бесстрастно.

— Нпа-пра-у!

И тут же, как удар бича, хлесткое:

— А-т-ставить! Когда я говорю «рота», надо принять стойку «смирно» и готовиться выполнить следующую команду.

— Ррота! Нна-пра-у! Шагом — арш! Левой! Левой! Рраз-два-три! Рраз-два-три. Разговорчики в строю отставить! Левой!

Четверка друзей, самых высоких на курсе, шла в первой шеренге. Подлаживаясь к команде, шли споро, широко, вдоль ряда зеленых палаток, мимо спортгородка, где играли в футбол, мимо столовой с аппетитными запахами, к деревянной баньке, где каждому вручался кусочек хозяйственного мыла.

Форма, конечно, больше всего была к лицу Рожнову. Как будто с детства ее носил. Туго затянув ремень, он подскочил к Ванечкину.

— Правильно, товарищ старший лейтенант?

Тот подергал за ремень.

— Перетянули. Надо, чтоб два пальца проходило, иначе дышать будет трудно. Ваша фамилия — Рожнов?

— Так точно.

— Мне рекомендовали назначить вас старшиной роты.

— Рад стараться.

Водянистые глаза командира роты дрогнули в усмешке.

— Старайтесь.

— А знаки отличия у меня будут?

— Лычки? После присяги. Если, конечно, заслужите. Что там за шум? Разберитесь, Рожнов.

Это смеялись над Анохиным. Обтянутые галифе ноги Светика казались удивительно тонкими и вдобавок кривоватыми. Гигантская гимнастерка была ниже колен. Идиотски надвинутая на лоб пилотка довершала туалет.

— Ремень подтяните, Анохин! — подавляя смех, прикрикнул Рожнов.

— Ты чего это орешь? — воззрился на него Светик.

— Назначен старшиной роты! — не скрывая ликования, произнес громогласно Боб. — Потому при исполнении.

— Еще один начальник на мою голову, — сокрушенно сказал Светик. — Чем мой ремень тебе не нравится?

— Надо, чтоб два пальца проходило, — подражая Ванечкину, потряс за ремень Рожнов, — а у тебя все два кулака будут. И пилотку надо набекрень надевать, на палец от левой брови. А ты — на уши нахлобучил! И гимнастерку подоткни. А то салагу за сто метров видать.

— Старшина, постройте роту! — услышали они голос Ванечкина.

— Рота, становись! — по-петушиному выкрикнул Рожнов.

Громко топоча непривычными сапогами, построились. Не удерживая изумленных восклицаний, искоса поглядывали друг на друга. Куда девалась разномастно-пестрая с яркими индивидуальностями студенческая ватага. В строю стояли похожие друг на друга стройные и не лишенные известной мужественной решимости бойцы.

Перемену заметил и старший лейтенант.

— Вот вы и на людей стали похожи, — с удовлетворением резюмировал он. — Еще манерам вас обучить, а? Орлами станете!

— Ррота! Отставить! Вот вы, — Ванечкин уперся взглядом в Анохина, — почему головой крутите?

— Воротник трет, — плаксиво ответил Светик.

— При команде «смирно» надо стоять не шелохнувшись. Ясно?

— Ясно...

— Надо отвечать — «так точно».

— Так точно.

— Ррота, напрау. Шагом арш! Запевай!

Все покосились на Стаса. Тот, подлаживаясь под такт, громко затянул:

Милая, не плачь, не надо,

Грустных писем мне не шли...

* * *

И был день первый, начавшийся зычным криком:

— Паа-дъем!

Через три секунды из палатки бурно вылетел Рожнов, уже одетый будто с иголочки. Похоже, что он и спал в форме.

— Отставить, — сказал ему старший лейтенант. — Что первый, это хорошо. Но на зарядку надо выходить в галифе и майке. Марш в палатку.

Остальные выбирались не столь резво, почесываясь, покряхтывая, потягиваясь.

— А что, и в туалет строем? — спросил Светик.

— И в туалет! — невозмутимо ответил Ванечкин.

— Как же по команде-то? А если я не хочу?

— Значит, постоите в сторонке. Ррота, становись. За мной бегом, арш!

На стадионе делали утреннюю зарядку. Хорошо дышалось этим ясным июньским утром. Солнце играло в капельках росы на траве футбольного поля. Под завистливые крики Боб подтянулся на турнике двенадцать раз и даже сделал подъем разгибом. Потом он выразил желание немедленно преодолеть полосу препятствий, манившую колючей проволокой, длинным бревном и огромным, в два этажа щитом с окном наверху.

— Еще успеете, — сказал Ванечкин, меланхолично покусывавший травинку. — А сейчас умываться и на завтрак. В девять ноль-ноль приведете роту в учебный класс.

И он удалился молодцеватой походкой.

— Р-рота! Становись! — с интонациями старшего лейтенанта выкрикнул Рожнов.

Никто даже не глянул в его сторону. Все внимательно слушали анекдот, который рассказывал Стас.

— Братва! Вы чего? — уже плачуще сказал старшина. — Ведь без жратвы останемся!

К нему повернулся Бессонов.

— Ты, Боб Сеич, кончай выпендриваться. Хочешь на полосу препятствий, так преодолевай ее в индивидуальном порядке, после отбоя. Мы тебе не ишаки. И не ори — не глухие.

— Так положено! — оправдывался Рожнов.

— При этом сухаре — кричи. А так изволь обращаться вежливо. Мол, так и так, не соблаговолите ли, многоуважаемые коллеги, совершить моцион на завтрак.

Рожнов заупрямился.

— Это не по уставу!

— Вот и хорошо! — убеждал его Светик. — Должны же мы от службы отдыхать. А то и думать скоро будем командами.

— Заткнись, йог, — огрызнулся Рожнов. — Тебе бы только про свой пупок думать!

— Нехорошо грубить товарищу, — вкрадчиво мягким голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Стас. — Смотри, научим тебя этикету — устроим темную.

— Какую темную? — недоверчиво спросил Боб.

— Эх ты, а еще — военная кость! Это когда один человек идет против коллектива, ему после отбоя в палатке накрывают голову одеялом и мутузят.

— Мутузят? — голубые глаза старшины от ужаса чуть не вылезли из орбит. — Как?

— Обычно — шанцевым инструментом, — невозмутимо пояснил Ромка.

— Лопатами? Но это же больно?

— Конечно! Тем более что стараются попасть в слабое место. — Ромка выразительно показал на рожновскую голову.

— Ребята, не надо. Я больше не буду, — твердо заявил Боб.

— Ну, смотри. Пошли в столовую.

— Братцы! Вы хоть постройтесь, — взмолился старшина. — Вдруг кто увидит, несдобровать.

— Боишься должность потерять? Ладно, черт с тобой.

Посмеиваясь, построились в шеренгу по четыре и вразвалочку пошли. Впрочем, как только где-то вдали показывался силуэт офицера, строй мгновенно подтягивался и Рожнов начинал покрикивать:

— Левой!

За завтраком была овсяная каша и огромные куски селедки.

— Залом, не иначе! — определил Боб.

— Мы же обопьемся, — ужаснулся Ромка.

— Ничего подобного, — авторитетно возразил Рожнов. — Солдатам перед походом всегда соль дают. Чтобы компенсировать ту, что с потом выходит. И пить вовсе не хочется. Надо немножко потерпеть, и все!

Боб съел два куска — за себя и Анохина. Потом выглохтил огромную кружку воды.

— Все! Больше ни капли.

Остальные смотрели на него с плохо скрытым недоверием.

Не торопясь, тронулись на занятия. У входа в зеленый дощатый домик их встречал Ванечкин.

— Девять ноль пять, — недовольно сказал он.

— Так в столовой очередь! — начал оправдываться Рожнов.

— Надо уметь укладываться. В комнату — марш!

Когда все расселись, Ванечкин сказал:

— За две недели мы должны пройти курс молодого бойца. Сроки очень сжатые, но учитывая, что вы занимались в институте и вообще ребята спортивные, — при этом старший лейтенант благосклонно взглянул на Рожнова, а у Бессонова зачесались кулаки, — я думаю, мы справимся. Сегодня тема занятий — окапывание на местности. Получите в каптерке полное походное снаряжение и вперед!

В полное походное снаряжение входили скатка (свернутая шинель), вещмешок с обоймами для автомата, противогаз, лопата, фляжка с водой, сверток с антиипритным костюмом, подсумок, куда было очень удобно класть сигареты и спички. Снаряжение завершал тяжелый автомат.

Когда Бессонов навьючил все на себя, он вспомнил почему-то свою целинную кобылу Машку. Они еще никуда не шли, а пот из-под пилотки струился градом и щипал глаза.

— Построиться в шеренгу по четыре, — скомандовал старшин лейтенант.

— А ну-ка попрыгайте.

Поднялся шум, будто заработал небольшой завод.

Ванечкин покачал головой.

— Анохин, два шага вперед. Вот вам образец, как не надо надевать снаряжение. Почему у вас все в кучу сбилось? Видите, как левая сторона перевешивает? Лопату прикрепите сзади, флягу — впереди, противогаз — слева, теперь затяните как следует. Попрыгайте. Видите? Лязганья почти нет. Всем сделать то же самое.

Он шел рядом со строем и еще более выделялся своей выправкой на фоне мрачно согбенных фигур.

— Грудь вперед. Глядите веселей.

Вышли из расположения части. Впереди простиралась величественная панорама с холмами и перелесками на горизонте.

— Вот где «Войну и мир» снимать! — тоном знатока сказал Стас.

— Так уж отсняли, — возразил Боб.

— Еще будут снимать, — не сдавался Стас. — Что поделаешь — вечная тема!

— Безнадежная вещь — экранизация, — возразил Ромка. — Ни одного приличного фильма не видел. Да и вообще — как пусть даже в десять серий впихнуть Толстого?

— Стой! — раздалась неожиданная команда. — Направо.

Рота недоуменно уставилась на командира.

— Что, уже пришли? — спросил кто-то радостно.

Старший лейтенант сурово глядел на ребят.

— В строю на марше разговаривать не положено. Всем ясно? Буду наказывать. Налево, шагом марш.

На несколько минут воцарилось молчание, подчеркиваемое ритмичным топотом. Но солнце светило так безоблачно, так звонко, сбивая с ритма, пел жаворонок, так буйно пахли высокие луговые травы, что языки вновь развязались сами собой.

— Отставить разговоры! — еще раз прикрикнул Ванечкин, но молчание вновь длилось очень недолго.

— Стой! — звенящим, как струна, голосом скомандовал старший лейтенант.

Его обычно невозмутимое, как маска, лицо покраснело, под кожей заходили желваки.

— Чего он так убивается? — снисходительно хмыкнул Светик.

— Газы! — страшным голосом закричал старший лейтенант.

Бойцы недоуменно завертели головами. Вроде бы их никто атаковать не собирался. Первым спохватился Рожнов.

— «Газы» — это команда надеть противогазы! — популярно объяснил он окружающим и начал лихорадочно выдергивать свой противогаз. Через несколько секунд на ребят глядела удивительно смешная серая рожа марсианина.

Со смехом и остальные напялили маски. Бурля какими-то непонятными словами из-под противогазов, они толкали друг друга от избытка чувств и не сразу услышали новую команду. Не сразу услышали и не сразу поверили своим ушам.

Но Ванечкин повторил:

— Бегом марш!

И сам помчался впереди колонны, легко и свободно, будто не касаясь земли. Сзади тяжело топала рота. Еще обильнее пошел пот. Дышать становилось все труднее. Начало колоть в боку.

Ванечкин уже бежал сбоку, пристально оглядывая каждого. Когда уже казалось, что сил совсем нет и что вот-вот упадешь, сладко растянувшись на подушке из пыли, они услышали долгожданное:

— Стой, раз-два.

Задние по инерции налетали на передних, не в силах сразу затормозить.

— Отставить «газы»!

Бледные лица, широко раскрытые рты, страдальческие гримасы. Глаза клокочут испепеляющим гневом, но никто — ни слова. Слишком оно дорого обходится.

— Шагом марш, — по-отечески сказал старший лейтенант.

Не радуют ни лучи солнца, ни жаворонок, ни ароматные запахи. Рота идет, наглухо закованная в броню негодования, оскорбленная в лучших чувствах. Она не глядит на своего командира и слышать его не хочет.

Немножко начинается оттаивание, когда, достигнув некоей безымянной высоты, Ванечкин перестраивает роту в одну шеренгу и дает команду: «Ложись».

Тяжело громыхнувшись сначала на колени, а потом на живот, все расслабленно замирают.

— Неплохо бы кимарнуть! — появляется мыслишка.

Но, увы, «мучения» продолжаются. Оказывается, противоположную гряду занимает условный противник, который держит под постоянным прицельным обстрелом их родную высоту. Потому поставлена задача — лежа, обязательно лежа, и в кратчайший срок отрыть окопы в полный рост.

— Пока не сделают все, обедать не пойдем, — резюмирует старший лейтенант.

Быстро продемонстрировав, как это делается легко и просто, он возвращает лопату Рожнову и удаляется под тенистые кустики читать книжку. Время от времени Ванечкин возвращается, чтобы подать пару мудрых советов особо нерадивым.

Бессонов легко снимает дерн. Насыпь перед носом постепенно увеличивается, сказывается археологическая выучка, когда копали шурфы. Глубина позволяет усесться на корточки. Можно и оглядеться.

Рожнова не видать совсем, только через каждые две секунды вылетает увесистая куча земли. Зато вещмешок Анохина пока на самом верху.

— Святослав Игоревич, уснули? Без обеда останетесь!

Анохин начинает копать энергичнее. Вот и он садится на корточки, осторожно выглядывая из-за бруствера.

— Хорошо тем, кто полтора метра на коньках и в шляпе, — шипит Светик. — А я когда откопаю в свой рост?

— Ребята, дайте попить! — услышали они хриплый басок Рожнова.

— А твоя фляжка где? — удивился Ромка.

— Пустая, — прохрипел Боб. — Селедка — зараза. В животе булькает, а пить все равно хочется!

— Эх ты, теоретик! — смеется Ромка. — Лови!

— Поживее работайте! — начинает торопить старший лейтенант.

Видно, и в его планы не входит остаться без обеда. Он хвалит Бессонова за идеально отвесные стенки окопчика, снисходительно не замечает хитрости Анохина, стоящего в своем окопе чуть ли не на коленях. Звучит бодрая команда строиться, и рота как на крыльях летит к столовой, куда усталость девалась! Однако сумрачное настроение ребят не проходит. То один, то другой взглянет на командира исподлобья, тая невысказанную обиду.

После обеда — два часа строевой подготовки на плацу. Бесконечные «налево, направо, на караул, кругом». По-прежнему рота держится отчужденно, не слышно обычных шуточек. Даже Рожнов не пристает к старшему лейтенанту со своим постоянным «Я правильно делаю?».

Перед отбоем у палаток появился полковник Кислица.

— Зашел попрощаться. Завтра уезжаю в Москву. Вернусь к сдаче экзаменов.

Ребята кинулись к нему, как к родному. И этого милого интеллигентного человека они еще недавно считали солдафоном? Надо же так ошибаться! Кислица сочувственно кивал головой, когда обиженные наперебой рассказывали ему о печальном эпизоде с газами. А разгоряченный Рожнов даже лег на землю, чтобы продемонстрировать, как чуть не упал во время пробега Анохин, запутавшись в собственных длинных ногах.

— Это аракчеевщина! Не потерпим! — кричал возбужденно Светик.

— Мы прямо предупреждаем — будет «коллективчик», — сказал Родневич.

— Как это? — не понял полковник.

— Коллективное неповиновение, — гордо объяснил Стас. — Он нам — «налево», а мы стоим. «Направо» — опять стоим. Часов двенадцать так простоим, все запляшут! Я знаю, в одной части коллективчик сделали, наутро командира отстранили — поминай как звали.

Кислица насупился.

— Ну, вы полегче. Здесь ведь армия, а не институт. Раз приказано, надо выполнять. Потом Ванечкина в какое положение ставите? Он ведь тоже молодой специалист.

— Как «молодой специалист»? — ахнул Бессонов. — Я думал, ему лет сорок.

— Да нет, ваш одногодок. Я с его отцом когда-то служил. Он погиб уже после войны. Так сказать, при исполнении служебных обязанностей. Сын суворовское училище кончил, а в этом году — высшее училище имени Верховного Совета. С отличием, между прочим. За что и получил сразу старшего лейтенанта. Вы у него первые. Ну, погорячился парень по молодости. Так ведь и вы не сахар, а?

Подавленные услышанным, ребята вынуждены были признать, что они далеко не сахар.

Уже лежа в просторной палатке, где одновременно размещалось десять топчанов, первое Отделение первого взвода продолжало спорить, прощать или не прощать досадившему старшему лейтенанту.

— Да бросьте вы ерепениться! — кричал уже забывший про колотье в боку Рожнов. — Командир всегда прав.

— Есть же общечеловеческие нормы поведения, — возражал Светик. — А он с нами, как с быдлом! Почему сам не надел противогаз? Я бы посмотрел на него!

— Так у него же не было.

— Взял бы мой. Я с удовольствием бы уступил.

— А ты вообще поставь себя на его место. Еще не такое бы отмочил.

— Вот уж нет!

— Это ты сейчас с позиции солдата рассуждаешь. Забываешь, что бытие определяет сознание.

— А что, Боб прав, — неожиданно поддержал его Бессонов. — Вспомни про Мишку.

Действительно, Мишка, год назад кончивший институт и работающий теперь в каком-то министерстве, изменился до неузнаваемости. Забегал в институт теперь «только на минуточку», то и дело вскидывая к глазам левую руку с часами, а в правой волоча тяжелющий портфель.

— Завтра — коллегия, — объяснял он озабоченно станке друзей. — Мой вопрос слушают. Очень важный. О состоянии и мерах по улучшению.

— Улучшению чего? — въедливо интересовался Бессонов.

Мишка разводит руками.

— Не могу сказать. Такая служба.

— Ну, а вообще-то, как живешь? — хлопал его по плечу Родневич.

— Сто двадцать в месяц — отдай, — начинал деловито перечислять Мишка, — еще прогрессивка бывает. Годика через два, если шеф на пенсию пойдет, повышение будет.

— Скучно ты живешь, Мишка! — брякает Светик.

— Ну почему? — вяло возражал тот. — У нас и весело бывает. Вот на днях одна наша сотрудница письмо важное потеряла. Шмон был! Уже проект приказа с выговором подготовили. А она, оказывается, — тут Мишка заливается идиотским смехом, — его у Ивана Ивановича оставила.

Друзья печально переглядывались и скучно приглашали не забывать, заходить почаще.

— Неужели и мы такими станем? — спросил Ромка.

— А почему бы нет? Рожнов будет орать на подчиненных, например, — сказал Светик.

— Если только по делу, — пробасил Боб.

— Родневич научную организацию труда начнет внедрять, — добавил Ромка.

— А что тут плохого? — ревниво откликнулся Стас. — Зато ты наверняка махровым бюрократом станешь. Причем с этакой улыбочкой — зайдите завтра.

— С чего это ты взял? — опешил Роман.

— Сколько ты Алку с характеристикой манежил? Три дня?

— Так это за ее строптивость. Чтоб начальство уважала.

— Вот-вот. А дальше что будет?

— Ребята, я придумал, как воспитать нашего начальника! — неожиданно воскликнул Светик. — Мы ему на психику надавим!

— Как это?

— Ведь завтра у нас боевые стрельбы начинаются, так?

— Так...

На полигоне, когда Ванечкин дал команду «Вольно» и все сели покурить, ожидая, пока привезут патроны, Светик вдруг громко сказал, так, чтобы дошло до ушей стоящего поодаль командира:

— И ничего ему не было.

— Кому ему?

— Ну, брату моему двоюродному.

Он энергично подмигнул Стасу.

— Это во время учений, что ли? — включился тот.

— Я тебе ведь уже рассказывал...

— А что такое? Расскажи нам! — послышались голоса.

— Мой брат, когда служил, попал на боевое учение. Ну, и когда шли в цепи, случайно ранил взводного.

— Как случайно?

— Тот выскочил вперед, а брат в этот момент увидел мишень, нажал гашетку, и одна пуля как-то рикошетом во взводного. Следствие признало, что случайно. А вообще-то и жалко его никому не было.

— Кого?

— Да взводного! Совсем загонял ребят!

По бесстрастному лицу Ванечкина было непонятно, как он реагирует на рассказ, да и вообще слышит ли его. Только последующие события показали, что слова Анохина попали в цель.

Стреляли из автоматов. По четверо подходили к огневому рубежу, ложились, брали в руки лежащие здесь автоматы. Над каждым поочередно наклонялся Ванечкин и выдавал по десять патронов, приговаривая:

— Расслабьтесь, не лежите скованно. Вам покажут три мишени, через каждые шесть секунд. Ваша задача поразить их тремя очередями. Внимание. Огонь!

В первой четверке стрелял Рожнов. Он поразил все мишени и получил отлично. Ликование его было столь бурным, что оно мешало стрелять остальным. В конце концов Ванечкин, рассердившись, услал его проверять мишени. Настала очередь стрелять Анохина, Бессонова и Родневича.

Потом Стас уверял, что все получилось не нарочно. Просто он пропустил мимо ушей наставление старшего лейтенанта о том, что, давая третью очередь, надо нажимать спусковой крючок до конца, пока не кончатся патроны. Стас четко отбил три очереди — «тра-та-та», «тра-та-та», «тра-та-та» и, когда все остальные ужо поднимались, со свойственной ему методичностью еще раз услал затвор вперед и нажал на спуск. Грянул неожиданный выстрел, и прямо в нос Ванечкину, нагнувшемуся, чтобы узнать, из-за чего задержка, угодила стреляная гильза.

Оказалось, что нервы старшего лейтенанта не совсем в порядке.

— Ты что, сдурел? — закричал он, срываясь на дискант.

— Рядовой Родневич стрельбу закончил, — с достоинством ответил Стас, поднимаясь и снимая очки в массивной оправе, которые он напяливал на нос во время стрельбы. — И вовсе не сдурел, произвел контрольный выстрел, согласно инструкции.

— Наряд вне очереди! — скрипнув зубами, сказал Ванечкин. — Мальчишка.

Свою долю нервозности внес Рожнов, когда стреляли из ротных пулеметов. Неожиданно для всех и в первую очередь для самого себя он не попал в мишень. Все пули ушли значительно выше.

— Два, — сухо констатировал командир роты.

— Товарищ старший лейтенант! — взмолился Боб. — Разрешите еще раз. Честь мундира!

— Хорошо! — досадливо отмахиваясь от него, согласился Ванечкин. — Когда все отстреляются, дам вам еще одну возможность.

На этот раз Рожнов целился нестерпимо долго, наконец раздались звучные выстрелы, и... опять мимо!

— Товарищ старший лейтенант! — взволнованно закричал, подбегая к Ванечкину, Анохин. — Рожнов плачет!

— Как плачет? — изумился командир.

Все, нарушая порядок, бросились за ним.

Боб действительно плакал и не стеснялся своих крупных мужских слез, смешанных с машинным маслом и пороховой гарью.

— В чем дело, Рожнов? — растерялся Ванечкин.

— А-а-а! — ответил Боб.

— Прекратите немедленно! Покажите пулемет. Так и есть! Зачем прицел сдвинули?

— А-а-а! Расстояние до цели — сто метров, а на прицеле было — двести, — всхлипывая, ответил Боб.

— Не надо передвигать. Ведь пулемет пристрелян. Ну, ладно, вот вам еще десять патронов.

С мгновенно высохшими глазами Рожнов ухватился за пулемет и... выбил максимальное количество очков. На радостях, по баскетбольному обычаю, он кинулся обнимать старшего лейтенанта. Тот еле отбился от медвежьих объятий старшины.

Вечером в палатке долго хохотали, вспоминая стрельбы и бледное лицо старшего лейтенанта.

— Как это ты додумался с последним патроном? — спросил Ромка.

— Да я ничего и не додумывался, — возразил Родневич. — Я действительно забыл, что надо жать до отказа.

— Так или иначе, но мы отомщены! — заключил Ромка. — Не зря ты пострадал.

— Почему пострадал? — неприятно удивился Родневич.

— А ты забыл про наряд вне очереди?

— Подумаешь! Постою лишний раз перед палатками на часах, и все!

— Я думаю, что на этот раз тебе предстоит менее приятное занятие! — положил ему руку на плечо Ромка.

— Какое? — завертел головой Стас.

— Гальюн чистить! — хихикнул Рожнов.

— Туалет? Не пойду! — решительно воспротивился Родневич.

— Ну что ты так убиваешься? Кому-то ведь надо и туалеты чистить! — засмеялся Ромка. — Главное, помни, что ты страдаешь за общество, и тебе сразу любое задание даже приятным покажется.

— Чего же в туалете приятного? — фыркнул Стас.

— Нашли тему, — поморщился Анохин. — Давайте о чем-нибудь другом.

— Тебе легко на другую тему, — не сдавался Стас. — Лично твоей персоны ведь не касается!

— Давай про то, что Светика касается! — миролюбиво ответил Ромка. — Про йогов, например.

— Нет настроения, — мрачно заупрямился Светик.

— Лучше про женщин, — предложил Рожнов.

— А это с какой стати? — опять не согласился Анохин.

— Как канадские лесорубы: на работе они о женщинах говорят, а с женщинами — о работе.

— Тогда пусть Станислав Феликсович вещает, — предложил Бессонов. — Он у нас человек женатый, умудренный жизненным опытом.

— А что тут интересного? — скучно сказал Стас. — Живем у ее родителей, мечтаем об отдельной комнате.

— Теща заела? — понимающе кивнул Рожнов.

— Нет, не сказал бы. И с тещей, и с тестем отношения вроде нормальные. Даже когда мы с женой спорим, они вроде мою сторону принимают, а все равно — жизни нету. Никакой самостоятельности. Пусть будет плохое, но свое. Понимаете? И вообще мой совет — не спешите жениться. Я бы сейчас ни за какие коврижки.

— Правильно! — поддержал его Рожнов. — Надо сначала нагуляться как следует.

— Позволь. Ты же говорил, что у тебя — невеста. У нее еще мама...

— Врач-косметолог! — радостно подсказал Боб. — Сказочная женщина — по пятьдесят рублей в день зашибает!

— Тебе-то что? Ты же на дочке жениться собираешься?

— Как что? — возмутился Боб. — Она Кларе кооперативную квартиру пообещала. Деньги нам на ресторан дает. И вообще подарки делает! Вот часы — ее подарок на день рождения. Плохо разве?

— Ну, а Клару свою ты любишь? — спросил Ромка.

— Девушка она вроде неплохая, — раздумчиво протянул Боб.

— Значит, любишь?

— Чего привязался, — отмахнулся Рожнов. — Какое это имеет значение!

— Как какое? Или ты идешь на брак по расчету?

— Ну, в общем-то, конечно, где-то...

— Не лги! За часы, значит, продался да за кооперативную квартиру?

— Так и что! — рассердился Боб. — Материальная база в семейной жизни главное. Вон тебе и Стас скажет. Это ты такой карась-идеалист. Такая девушка тебя полюбила, дочка профессора, сейчас, глядишь, уже в аспирантуре бы ошивался.

— Боб Сеич, лучше прекрати! — голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Ромка.

— А почему действительно у вас с Леночкой расклеилось? — невинно спросил Родневич. — Такая вроде бы видная пара получалась...

— Потому и расклеилось... — буркнул Ромка и, не желая продолжать разговор, вышел из палатки.

Хотя горизонт еще голубел, на небе вспыхивали одна за другой звезды. Из палаток доносился неясный гул, прерываемый смехом. Бойцы обсуждали минувший день. Ромка прошел дальше, где под грибком стояли скамейки. Плюхнулся на одну из них, зябко поежился от вечерней прохлады и спрятал кисти рук под мышками. Сосредоточенно глядя перед собой и ничего не видя, вспоминал Леночку.

Был институтский вечер, посвященный окончанию зимней сессии. Их последней сессии. Впереди — дипломная работа и прощай, «альмаматер»! Поэтому четверокурсники чувствовали себя в некотором роде именинниками. Потряхивая воображаемыми сединами, они снисходительно поглядывали на беспечно веселящуюся молодежь.

— Чистые телята, — фыркнул Светик, — ишь, как взбрыкивают.

Он показал глазами на стайку девчонок второго курса, шедших хороводом вокруг долговязого очкастого парня.

— Как на Вадикины именины испекли мы каравай! — кричали они, с озорством поглядывая на старшекурсников, как бы приглашая их присоединиться к веселью.

Ромка и Светик, пробиравшиеся было к «своим» девчатам, сгрудившимся стайкой в противоположном углу актового зала, приостановились, не сговариваясь. В самом деле, кого они там не видели?

Может, Ирку, которая по осени неожиданно выскочила замуж за известного спортсмена? Хотя сегодня она на вечере без своего благоверного, чье мужественное лицо иссечено бесчисленными шрамами то ли от клюшки, то ли от шайбы, говорить с ней Ромка не хотел. В нем еще тлела обида, причем не столько за себя, сколько вообще за всю мужскую часть института. Променять столь интеллектуальных ребят на какого-то увальня, чей словарный запас чуть больше, чем у Эллочки-людоедки.

Ослепленный ревностью, Ромка не хотел видеть столь привлекательных качеств спортсмена, как простота, лишенная какой-либо позы, мужественность, порядочность.

Потому что, если уж быть предельно честным с самим собой, в глубине души Ромка продолжал любить ее. И не раз в его воображении представала картина, как Ирка, сломленная и несчастная, подходит к нему, кладет руки на плечи и говорит:

— Ромочка! Я все поняла. Этот спортсмен не для меня. Ты простишь?

А он, ничего не говоря, просто прижимает ее к себе...

В общем, не было смысла растравлять старые раны. Светик тоже обиженно косил глазами в ту сторону. Когда Мишка, став министерским чиновником, столь разительно изменился, Натэллочка резко оборвала их отношения. И Светик воспрянул духом, чувствуя, что его шансы возрастают. Он тут же пригласил Натэллочку в кино, потом проводил ее до дому и у подъезда, подвергнув резкой критике разных конъюнктурщиков, намекнул, что есть вокруг настоящие парни, которые способны на проявление самых пылких чувств. Об этом со смехом поведала Натэллочка всей группе на следующее же утро. Вероломство жестокой красавицы столь потрясло Светика, что он не разговаривал с ней вот уже три недели, хотя Натэллочка не раз искала пути к примирению.

Два «Печорина» вроде бы случайно приостановились, с любопытством поглядывая на веселящуюся молодежь. Ромка обратил внимание на высокую девушку с золотистой копной волос, бывшую здесь явной заводилой. Он ее знал. Это была Леночка, дочка профессора из института. Они уже не раз сталкивались то в библиотеке, то в коридорах института, и каждый раз Леночка одаривала его полным восхищения взглядом своих ясных, голубых глаз, от чего Ромка поневоле краснел.

Вот и сейчас она неожиданно остановила круговое движение и крикнула:

— Мальчики! Давайте к нам в хоровод. Мы Вадика чествуем в связи с его тезоименитством!

— Да куда уж нам уж! — снисходительно, опережая Ромку, ответил Светик. — Мы вроде как пенсионеры!

В этот момент грянул самодеятельный джаз, и Ромке не оставалось ничего другого, как пригласить Леночку. Обняв ее за талию, он в неторопливом ритме вел ее, осторожно обходя прыгающих друг против друга парней и девчат.

Леночка вопросительно подняла глаза:

— Это же твист!

— Ну и что? — парировал Ромка. — Ведь суть танца в чем? В том, что мужчина держит в объятиях женщину. А это, — он кивнул на танцующих рядом, — полная профанация танца. Вырождение. Вот увидишь, все равно вернутся к прежнему. Ведь смысл танца теряется! Так можно и со стулом танцевать, и с печкой!

Леночка благодарно прильнула к нему своим крупным телом.

— И правда! Так хоть поговорить можно, да?

— Конечно!

— Мне очень капустник понравился, а вам? Особенно пародия на зарубежный детектив.

Ромка, сочинивший именно этот скетч, скромно признался в авторстве.

— Ой, какой вы умный! А трудно сочинять? — тараторила Леночка.

— Так, так! — услышал Ромка иронический Алкин голосок, оказавшейся рядом в паре с каким-то незнакомым типом. — Ирочка там сохнет одна, а он тут амуры строит!

Разозленный Ромка бросил искоса взгляд на Леночку. Та заметно сникла.

— Ира, это которая с вами учится?

Ромка кивнул, почувствовав неожиданную нежную жалость к девушке.

— Это все Алкины шуточки. Ирка давно замужем. И вообще, что ты меня на «вы» называешь? Неужели я такой старый?

Его будто обдало теплым облаком. Так благодарно взглянула Леночка.

— Рома! У меня завтра друзья собираются. Может, вы придете...

Он было собрался сделать замечание, но она вывернулась:

— ...со своим другом?

— А родители тоже будут?

— Нет. Они уехали в Карпаты, на лыжах кататься, — развеяла Леночка последние сомнения.

Круг Леночкиных друзей состоял, в основном, из того девичьего хоровода, что отплясывал на институтском вечере. Были еще два ее однокурсника, пытавшиеся вначале по-телячьи острить, но быстро сникшие под холодным насмешливым взором Светика. Тот без усилий стал центром внимания, шпаря наизусть давно забытые декадентские стишки.

Ромке, слышавшему их не раз, стало скучновато. Он потихоньку выбрался из-за массивного обеденного стола, уставленного затейливыми салатами, и прошел в соседнюю комнату, бывшую, судя по обстановке, кабинетом родителя. Его внимание тотчас привлекли книги в старинных переплетах, стоявшие в огромных шкафах вдоль стен. Ромка почувствовал себя будто золотоискатель, нашедший наконец свое Эльдорадо. Выхватив несколько томов, он погрузился в мягкое кресло.

Дверь чуть скрипнула, впустив в кабинет волну шумной музыки.

— Потанцуем?

Над ним склонилась Леночка. От нее приятно пахло какими-то неизвестными духами и слегка — портвейном.

Не без сожаления он отложил книгу.

— Как ты сказал вчера? Мужчина должен держать женщину в объятиях?

Она прильнула к нему и, не стыдясь, подставила свои губы. Кто-то заглянул, смущенно хихикнул и захлопнул дверь.

— Ромочка! Тебе хорошо со мной?

Девушка смотрела ему в лицо не отрываясь и гладила тонкими пальцами его виски. Такая она была мягкая, податливая...

— Конечно, хорошо.

Чтобы не глядеть в глаза, он покрывал торопливыми жадными поцелуями ее лоб, нос, щеки, нежную шею.

— Оставайся здесь, — прошептала она на ухо. — Я хочу быть твоей женой. Хотя бы только сегодня.

— Что ты говоришь? Опомнись!

Ромка отпрянул от Леночки, сразу протрезвев. Его поразил такой откровенный цинизм в устах девушки.

Та сломлено опустилась на валик кресла и вдруг, закрыв лицо руками, горько разрыдалась.

— Я знаю, что ты подумал. Что я могу так со всяким. Неправда!

Она с ненавистью взглянула на него. Слезы размыли тушь на ресницах, сделав ее похожей на молоденькую ведьму.

— Просто я люблю тебя. А ты, а ты, — она бурно всхлипывала, — не любишь.

Ошеломленный Ромка опустился перед девушкой на колени, взял ее руки в свои.

— Леночка...

— Не ври. Не притворяйся. Я знаю — не любишь.

— Это так неожиданно, — бормотал он. — Мы же не знаем совсем друг друга. Давай будем дружить и...

Черт знает что молол, пребывая в крайнем смущении духа. А Леночка, странное дело, вроде бы верила всему тому, что он говорил, сидела тихая и покорная, тесно прижавшись к нему.

И ему самому казалось, что вот он встретил очень славную, милую девчурку, с которой ему будет хорошо жить. Такая она уютная, домовитая. Наверное, хозяйка настоящая.

— Стряпать умеешь? — неожиданно спросил он.

— Научусь, — всхлипнула девушка. Любящая, она без труда улавливала ход его мыслей.

— Ну и замечательно! Так я пойду?

Он крепко поцеловал ее на прощание и, не оглядываясь, кинулся в прихожую.

Потом Ромка долго шел темными улицами, упиваясь, что греха таить, проявленной стойкостью. Будущее рисовалось ему в нежно-розовом, но несколько туманном свете.

На следующий день она сама нашла его.

— Ромочка! К вам пришли! — заглядывая в комнату, приторно произнесла квартирная хозяйка, тетя Катя.

Обычно она не бывала столь любезна.

— Кто? Пусть заходит. Светик, что ль?

Из-за головы тети Кати выглядывала пушистая шапочка. Он вскочил из-за стола, где лежали страницы дипломной работы. Девчонки у него дома никогда не бывали. А тут вдруг Леночка. Она стояла перед ним в ладно скроенной дубленке, поблескивая сапожками.

— Ну, чисто снегурочка, — пропела тетя Катя. Было видно, что она просто изнывает от любопытства. Ради приличия надо бы оставить их вдвоем, но ужасно интересно!

— Как ты меня разыскала?

— Очень просто. Позвонила Светику, он рассказал.

— Проходи, раздевайся!

— Нет, — тряхнула она головой. — На улице такая красота. Снег белый, чистый. Звезды. Пошли гулять.

И они долго ходили по Москве, легко болтая о пустяках, но не касаясь сокровенного. Потом жарко целовались в ее подъезде. Идти в квартиру Ромка благоразумно отказался.

Ему уже почти, наверное, казалось, что вот оно — счастье.

Но неожиданно воздушный замок рухнул. На первой же консультации после каникул всезнающая Алка громко объявила:

— А наш Ромка женится. Готовьте деньги на свадебный подарок.

— На ком? Не может быть! — начали тормошить ошеломленного Ромку девчонки.

— Не слушайте ее! — закричал он. — Ведь это же первая балаболка.

— А Леночка? Что, неправда? — ехидно заметила Алка. — Видите, покраснел? Знает кошка, чье мясо съела. У-у, скромник!

— Какая Леночка? — раздались голоса.

— Известно какая! Дочка профессора. У Ромыча губа не дура. Теперь с помощью папочки шасть и в аспиранты!

— Замолчи, дура! — стараясь не показать, что ее слова задели за живое, сказал Ромка. Ведь если быть честным с самим собой, профессорская квартира и особенно книги занимали определенное место в его мечтах.

— А ведь прикидывался. На комиссии сказал, что в Новосибирск поедет, — продолжала издеваться Алка.

— И поеду.

— Так тебя твоя Леночка и отпустит!

Ромка поглядел на Ирку, и ему показалось, что она насмешливо улыбается. Вне себя от бешенства он подошел к Алке, ухватил ее за воротник кофты, слегка тряхнул и проникновенно сказал:

— Показалось это тебе. Понятно?

Алка мгновенно поняла, что уже не до шуток, и легко согласилась:

— Эту сплетню второкурсницы пустили. Вроде им сама Леночка...

— Прикуси язык. Жениться в обозримом будущем я не собираюсь.

Выходя из аудитории, он натолкнулся на поджидавшую его и откровенно сияющую Леночку. Стараясь не обращать внимание на проплывающих мимо с ехидными улыбочками девчонок, Ромка грубовато спросил:

— Ты — ко мне?

— Сегодня мама с папой приедут. Можно я им скажу?

— О чем?

— Что мы с тобой поженимся.

Ромка сморщился.

— Вот что. Идем куда-нибудь в пустую аудиторию, здесь не дадут поговорить.

Усадив ее на стол, он заходил нервно из угла в угол и наконец сказал:

— Ты зачем своим трепанула, что мы с тобой встречаемся?

— Так ведь спрашивают. Разве это скроешь, — весело заговорила Леночка и вдруг осеклась, поглядев на Ромкино лицо. — Ром, ты обиделся?

— Знаешь, Леночка, нам не надо больше видеться.

— Почему? — в ее голосе задрожали слезы.

Он почти закрыл глаза, чтобы не видеть боли на ее лице, и рубанул:

— Потому что не выйдет ничего из этого. Не получится у нас.

И выбежал из аудитории. Не раз Леночка пыталась с ним объясниться. Но Ромка старательно избегал встреч и в конце концов на месяц вообще уехал домой, под предлогом написания дипломной работы.

Возвратившись, первую, кого он встретил в институте, была Леночка. Видимо, инстинкт влюбленной привел ее сюда. Она здорово осунулась, как после болезни, глаза ее лихорадочно блестели.

Строго, без улыбочки Леночка взглянула на него и вдруг выпалила:

— Трус!

— Я?!

— Сплетен испугался! Я все знаю. Мне ваша Алка рассказала. Как же, беспорочный Ромочка вдруг женится по расчету. Эх ты!

И она прошла мимо, слегка задев его плечиком. Ромка почувствовал себя оплеванным. Но все нее вздохнул с известным облегчением:

— Скверно, конечно! Хотя хорошо, что все кончилось.

Но однажды он лицом к лицу столкнулся с ее отцом. Элегантный профессор тоже узнал его.

— Рома! Можно вас на минуточку?

Взяв его нежно под руку, отвел в уголок коридора и, пряча глаза, сообщил, что он, конечно, не сторонник ранних браков, тем более что Роман из того же института, однако, любя единственную дочь и видя, как она страдает, не в силах возражать против их союза и готов на первых порах оказать посильную помощь.

Так же пряча глаза, Роман ответил, что вести речь о женитьбе, пожалуй, рановато, что они с Леной слишком мало знают друг друга, а сейчас вообще в ссоре.

Покачав головой, профессор удалился, непривычно сгорбившийся.

Вот какая была история, из которой Ромка сделал вывод, что не любить и быть любимым столь же тяжко, как и питать неразделенную любовь.

* * *

Наутро перед строем старший лейтенант громко спросил Рожнова, будто забыл:

— Старшина! У кого есть наряды вне очереди?

Рожнов покосился на Родневича. Мимикой он сказал:

«Попался, голубчик! Что теперь делать?»

— Что вы мнетесь, Рожнов? Есть или нет?

— Так точно, есть.

— У кого?

— У Родневича.

— Родневич, два шага вперед. До обеда назначаетесь в помощь дневальным на кухне. В столовую шагом марш.

Только позже ребята догадались, почему наказание оказалось неожиданно легким. Старший лейтенант не имел права давать им наряды вне очереди, пока они не примут присягу. И лишь необыкновенная, по его мнению, дерзость вынудила командира пойти в чисто воспитательных целях на некоторое нарушение устава.

А рота отправилась на следующую безымянную высоту, чтобы научиться дружно ходить в атаку, поражать из учебного гранатомета танки, скрытно, используя подручные средства, переправляться через реку. Последнее занятие, учитывая небывалую жару, продлилось больше всего и напоминало обычное купание.

Усталые, но жизнерадостные, они топали в расположение части. Однако на подходе к столовой их ждало новое испытание. Неожиданно старший лейтенант, и без того стройный, еще более подобрался и певуче крикнул:

— Рота!

Рота перешла на строевой шаг.

— Песню!

Тут только ребята заметили, что на пригорке, недалеко от поворота к столовой, стоит в наполеоновской позе командир полка. Стоит и с нескрываемым любопытством поглядывает на них.

Вот когда они почувствовали острую нехватку запевалы Родневича! Начали препираться, кому начинать, да так громко, что Ванечкин крикнул:

— Отставить! Рота, кругом марш!

Вновь отошли на исходные позиции, повернулись и опять:

— Рота! Песню!

Чувствуя, что возникла угроза остаться без обеда, начали все вместе, но вразнобой:

— «Соловей, соловей, пташечка...»

— Отставить! Кругом марш!

И вот снова они подходят к роковому месту, мысленно внушая незыблемо стоящему полковнику:

— Ну, уйди же ты! Чего пялишься!

— Рота! Песню!

Бессонов бросил взгляд на идущего сбоку Рожнова:

— Боб, выручай!

Да Боб и сам почувствовал всю серьезность момента. Чтобы он остался без обеда?

И он вдруг запел, вернее закричал отчаянным фальцетом, на мотив «Соловей-пташечка», но в фокстротном ритме нечто невообразимое:

Сумерки тихо спускались! Раз-два!

В доме погасли огни! Раз-два!

Мы в карнавал собирались! Раз-два!

Петь и гулять до зари-и-и-и!

Рота, бурно рыдая от смеха, подхватила:

Скажи, скажи, дитя!

Любишь ли ты меня?

Сколько, сколько, сколько слез и горя!

Ты мне с собою принесла!

Тут уже дружный хохот потряс все подразделение. К счастью, они уже миновали командира полка, который, не разобрав слов, благосклонно отдал честь.

— Вольно! — утирая слезы, крикнул Ванечкин.

У входа в столовую их встретил Родневич.

— Чего это вы такие веселые? — подозрительно спросил Стас.

— А то, что остался ты без работы! — ответил Ромка.

— Как это?

— У нас в твое отсутствие новый запевала родился! — хлопнул он Рожнова по плечу.

— А ведь, правда, неплохо? — скромно сказал Боб.

— Большой театр по тебе плачет.

— Большой не Большой, но не хуже Козина, пожалуй.

— Жалко, что тебя, Боб, с нами на кухне не было, — сказал Стас, когда усаживались за стол.

— Почему? — спросил тот рассеянно, дожидаясь миски со щами.

— Повар очень щедрый попался. Ешьте, говорит, ребята, мяса, сколько хотите! Ну, я, конечно, навалился...

Рожнов огорчился:

— Так взял бы на мою долю.

— Из кухни нельзя выносить.

— А что ты вообще там делал?

— Картошку чистил! — гордо ответил Стас.

— Ты, говорил, не умеешь? — удивился Ромка.

— Она же молодая. Мы ее слегка ножичком чирк-чирк и в воду — бах.

— Значит, чирк-чирк? Не буду есть! — заупрямился Боб.

— Что ты переживаешь? — успокаивал его Стас. — На целине мы знаешь какую картошку ели? С черной водой. А здесь в баке варят, при полной герметизации. Никакой инфекции. Если где и червяк попадется, так опять-таки мясо!

Оскорбленный Боб под общий смех демонстративно встал из-за стола, прошел в буфет, купил банку сгущенного молока, а также белый батон и уничтожил все это, компенсировав недополученные калории.

Странное дело. Нагрузки день ото дня старший лейтенант все увеличивал, а переносились они все легче. Ходили строем четко, в ногу. Сказывались занятия по строевой подготовке. Позади — сдача нормы на полосе препятствий, по плаванию, марш-бросок. Никто не ныл. Лишь Анохин совсем осунулся, его глаза ушли куда-то внутрь и всегда были тоскующими. Однако он проявлял характер и от мяса стойко отказывался.

— Ешь лучше! — рычал на него Рожнов. — А то из-за твоей тоски у меня мясо в глотку не идет.

Потом приняли компромиссное решение: Боб по-прежнему поедал порцию Светика, но взамен покупал ему сгущенку.

Ванечкину удалось вызвать соревновательный азарт у подчиненных.

— Ну, эту высоту вам бегом не осилить! — говорил он, посмеиваясь.

— Сможем! — отвечала сотня глоток.

И осиливали. А потом с песней проходили через соседнюю деревню — ладные, веселые, в лихо заломленных пилотках, нравясь самим себе. А что уж говорить об окружающих! Старушки плакали, дети визжали от восторга, а девушки просто падали. Так, во всяком случае, авторитетно заявлял Боб.

Подошел день присяги. Накануне была экскурсия в музей боевой славы части. Осматривали боевое оружие, фотографии тех лет.

— Наша дивизия формировалась как ополченческая, — рассказывал им экскурсовод, ветеран в военной форме. — В дни обороны Москвы. Была названа коммунистической потому, что все, кто в нее входил — рабочие, инженеры, ученые, писатели, артисты, — все были коммунистами. Оружие, команды освоили буквально в несколько дней. Ведь времени не было — гитлеровцы пробивались к Москве. Первые боевые действия дивизии совпали с началом мощного контрнаступления наших войск. Примечательно, и этим мы всегда гордимся, что наша дивизия только наступала. С первого и до последнего дня, когда разгромила группировку врага в Пруссии.

— Вот наши Герои Советского Союза. Эти две девушки с косичками — пулеметчицы. Каждая уничтожила более трехсот фашистов. Это — наш знаменитый снайпер. Это — командир противотанкового орудия.

Ребята остановились у горки, где хранилось выцветшее, буроватое от дыхания войны, простреленное во многих местах знамя.

— Оно имеет славную историю, — продолжал свой рассказ экскурсовод. — Это было весной сорок пятого. Наши войска уже под Берлином, а здесь, в Пруссии, ожесточение боев все возрастает. На каждом шагу бетонированные укрепления, до отказа набитые боевой техникой. Соседней дивизии удалось пробить брешь в обороне, надо развивать наступление, а наш третий полк застопорился.

Семь раз поднимались в атаку и снова откатывались назад, не выдержав огневого шквала. Приказы, один суровее другого, поступают в дивизию — «Во что бы то ни стало сломить сопротивление, смять врага, иначе под угрозой наступление по всему фронту». Командир дивизии вызывает ночью командира полка.

— Завтра на рассвете населенный пункт должен быть взят. Иначе...

— Я сам пойду со знаменем впереди полка. Это не бравада. Просто хорошо понимаю, что никому не хочется гибнуть в последние дни войны. Но когда солдаты увидят впереди своего командира со знаменем, думаю, все, как один, поднимутся в атаку и никто не попятится назад.

— Да, другого выхода нет! — отвечает ему командир дивизии.

Полный решимости и суровой печали возвращается в свой полк командир. Много жизней унесет завтрашнее утро.

— Немедленно ко мне всех командиров батальонов, — говорит он адъютанту.

Неожиданно к нему обращается возникший из темноты человек. Полковник узнает его. Это сержант из полковой разведки.

— Имею срочное донесение.

Полковник разворачивает карту.

— Вот здесь передняя линия траншей.

— Знаю.

— Мы установили, что она сделана не как обычно, зигзагами, а будто по линеечке.

— Это точно?

— «Язык» показал. Немцы уверены, что нам никогда не одолеть эту траншею. Она бетонированная, и в ней расположено более ста тяжелых пулеметов. В связи с этим, товарищ полковник, имею предложение...

Сероватая мгла поднимается над долиной. Светает. Немецкие пулеметчики занимают свои привычные места у бруствера. Сегодня русские вновь пойдут в атаку. Но что могут сделать даже самые отчаянные против мощи ста пулеметов. Все яснее становятся грозные силуэты пулеметчиков в массивных касках.

И вдруг шквальный огонь вдоль траншеи буквально сметает все живое. Длинными очередями бьет пулемет Дегтярева. Это наш сержант-разведчик. Всю ночь пробирался он с фланга, ежеминутно замирая под ослепительным светом ракет. Полз, стиснув зубы, горя желанием отомстить за погибших товарищей. И он отомстил — немало врагов уничтожил из своего пулемета.

Как только раздалась первая очередь, выпрыгнул из окопа и встал во весь рост со знаменем в руках командир полка.

— За мной, в атаку, ура!

И шел он, не сгибаясь, до вражеских окопов. Напрасно уцелевшие враги, перебравшиеся в следующую траншею, пытались убить его. Простреляно в нескольких местах знамя, ранен он сам, но, не сгибаясь, идет командир полка, воодушевляя своих солдат. Напор был так силен, что дивизия продвинулась в этот день вперед на несколько десятков километров...

Услышанное надолго запомнится ребятам. В этот вечер не было обычных шуточек, говорили о войне.

— Мне отец рассказывал: «Кто хоть день на войне пробыл, тому она всю жизнь сниться будет», — сказал Анохин. — И точно, иногда проснешься, слышишь, как он зубами скрипит. Потом валерьянку пьет, чтобы успокоиться.

— А кем он у тебя был?

— Хирургом в полевом госпитале. Но и на передовой бывал, лазареты организовывал. Однажды ему пожилой солдат жизнь спас...

— Как?

— Только он в одну роту пришел, чтобы с командиром поговорить, а тут артналет. Упал он на землю, а рядом — пожилой солдат.

— Товарищ лейтенант, — говорит, — надо вперед идти.

— Куда вперед? Там же немцы.

А тот опять:

— Вперед надо. Он же мины кидает, скоро нас накроет.

Послушался отец, скомандовал:

— Передайте по цепи: «За мной вперед, перебежками».

Только отбежали, а сзади ударило. Оглянулись, точно, воронка там, где отец только что лежал.

А потом он этого солдата оперировал. Но тот умер, слишком тяжелое было ранение. Вот отец все и вспоминает. Говорит: «Сейчас бы я его спас!»

— М-да! — раздумчиво протянул Родневич. — Сейчас, конечно, все по-другому. И война, если будет, тоже другая. В течение нескольких часов все решится. Вон какая техника!

— Не скажи, — заспорил Бессонов. — Перед той войной специалисты тоже заявляли, что все решится за неделю-другую. А война оказалась еще более затяжная, чем первая мировая. И исход войны, между прочим, решила не техника, а кто?

Он многозначительно поднял палец.

— Пехота? — неуверенно промолвил Анохин.

— Ну, конечно. Общевойсковые части и соединения, то есть мы! — Ромка звучно ударил себя в грудь.

— Молодец Бессонов, — услышали они сзади голос незаметно подошедшего старшего лейтенанта. — Сидите, сидите! Конечно, пехота сегодня не та, что в войну пешком протопала тысячи километров. Сегодня она вся на бронетранспортерах, но всегда, во все времена и народы, не техника, а именно люди, их боевой дух решали судьбу любого сражения! Я, например, потому и выбрал училище имени Верховного Совета, что здесь готовят командиров пехоты. Сегодня это самая универсальная специальность. Надо знать отлично всю боевую технику, а главное — уметь работать с людьми.

— Ну и как, получается? — не без ехидства спросил Родневич.

Обычно вспыльчивый Ванечкин неожиданно мягко и серьезно сказал:

— Трудное дело! Тут знаний педагогики маловато. Надо еще что-то. Интуицию, что ли.

Старший лейтенант даже слегка вздохнул, потом как бы отмахнулся от этих мыслей и сказал:

— Ну, ладно! Товарищи, присяга завтра в двенадцать ноль-ноль. С утра будем готовиться к параду. Рожнов, покажите, что мы принесли.

Боб вытряхнул на стол целую кучу каких-то баночек в тряпок.

— В баночках — солидол, — объяснил старший лейтенант. — Для чистки пуговиц. Намажете, а потом отдраите как следует суконочкой. Чтоб горели, как жар-птица. А в этой большой банке — деготь. Сапоги чистить. Ну, а пока отдыхайте.

...Замер в торжественном молчании строй. Солнце ослепительно сверкает на пуговицах, бляхах ремней, оружии.

— Я гражданин Советского Союза, торжественно клянусь, — каждый по очереди произносит слова присяги.

Отныне — ты солдат Родины. Тебе доверено защищать самое святое.

Необычно серьезны лица ребят. Каждый переживает в эту торжественную минуту свое приобщение к великому организму армии, чувствует себя частью единого целого.

Грянул полковой оркестр.

— Рота! — несется звучная команда Ванечкина.

Печатая строевым шагом, они подходят к повороту, чтобы выйти на прямую асфальтированную аллею перед трибуной. Вдруг все почувствовали, что в строю какой-то непорядок. Старший лейтенант бросился бегом, обгоняя строй, к передней шеренге. Так и есть!

— Анохин! — кричит он. — Ногу!

Светик недоуменно вертит головой, никак не может понять, что от него хотят.

— Не с той ноги, — шипит рядом идущий Ромка.

Анохин глядит вниз и видит к великому изумлению, что в тот момент, когда соседи звучно опускают левую ногу, у него в ход идет правая. Естественно, что следующие ему в затылок делают то же самое. Слегка подпрыгнув, Светик меняет ногу. Легкое подпрыгивание волной прокатывается по всей шеренге.

Но вот и поворот. На него выходят, молодцевато выпятив грудь и чуть-чуть касаясь друг друга локтями, чтобы никто не выскочил вперед или не отстал.

— P-равнение на... трибуну! — командует старший лейтенант и берет под козырек.

Ликующе гремит егерский марш. На трибуне им отдают честь знакомые полковники — вернувшийся из Москвы Кислица и командир полка. А рядом с ними — монументальный генерал, с грубыми и прямыми, будто вырубленными топором, чертами лица. Это командир части. Он приветливо улыбается идущим солдатам и вроде даже восхищен их молодцеватой выправкой.

Генерал склоняется к микрофону:

— Поздравляю с принятием присяги.

Троекратное «ура» колышет строй. Вот и конец плаца.

— Вольно! — звучит команда Ванечкина.

К ним уже спешит Кислица.

— Ну, как мы? Не подвели? — обступают его ребята.

— Ничего, молодцы, — говорит полковник, похлопывая их по плечам. — Для вас — сюрприз!

— Какой?

— Командир части дал согласие лично принять у вас экзамены по тактике.

Ребята переглядываются. Как воспринимать новость? Хорошо это или плохо?

— Пропали! — бледнея, говорит пессимист Анохин. — Как начнет гонять!

— Не думаю, — возражает оптимист Рожнов. — Не генеральское это дело — в мелочах копаться. Поздравит нас, ну, может, одного для порядка спросит, и все.

— Посмотрим, — с сомнением покачал головой Анохин.

— К палаткам шагом марш, — скомандовал Ванечкин и, когда рота замаршировала, повернулся к Кислице: — Товарищ полковник, командир части действительно похвалил?

Кислица взял молодого командира под руку:

— Я не соврал. Действительно сказал «молодцы». Правда, потом добавил все-таки ложку дегтя!

— Как?

Кислица рассмеялся.

— Повернулся генерал к командиру полка и добавил: «Молодцы-то они, конечно, молодцы, но я вас все-таки попрошу, когда в часть прибудет инспекторская проверка, отправьте их куда-нибудь подальше, на сенокос. На всякий случай, знаете ли».

Увидев расстроенное лицо Ванечкина, полковник сказал:

— Да не переживайте. Вам действительно чудо удалось сотворить. Чтоб за две недели так научить ходить! Но и генерал прав — ребята еще неопытные, вдруг растеряются...

Ванечкин вспомнил Анохина и молча согласился.

В последние дни перед экзаменами все занятия были отменены.

— Готовьтесь как следует! — сказал ребятам Кислица. — Вас будут экзаменовать лучшие специалисты. Имейте в виду — это армия и перинок для вас не будет. Каждому помогу, если надо. Но знать должны все назубок! Чтоб ответить даже ночью, если разбудят!

Пожалуй, ни к одному экзамену из сорока, сданных за время учебы в институте, не готовились так, как к этому. До поздней ночи не уходили из роты ни полковник, ни старший лейтенант, «обладавший свежим багажом», по выражению Кислицы, и также активно подключившийся к подготовке курсантов.

Из всех палаток слышится монотонное бормотание. Рожнов подбегает к беспечно курящему под грибком Бессонову.

— Ром, спроси что-нибудь у меня про стрелковое оружие.

— Из каких частей состоит затвор автомата?

— Значит, так, — делает сосредоточенное лицо Боб.

— Отставить! — кричит на него Ромка. — Что значит «значит»? Попрошу без вводных слов.

— Слушаюсь! — вытягивается Боб. — Затвор автомата состоит из следующих частей...

Он вдруг спотыкается, краснеет и испуганно хлопает ресницами:

— Забыл! Ведь только что знал.

И он трусцой бежит обратно в палатку. Сидящий рядом с Ромкой Стас смеется:

— Вот зубрила.

— А ты чего не учишь?

— Все не выучишь. Главное, чтоб находчивость была. Как у суворовского солдата!

Ромка не соглашается.

— Когда тактику будем сдавать, находчивость, конечно, может выручить. А автомат надо знать назубок. Да и уставы тоже. Пошли, пошли учить, не лодырничай.

Действительно, сейчас — это учеба, вроде игра, а завтра? Случись что, получит каждый под командование взвод, справится ли? Не растеряется? Ведь ты несешь ответственность за жизни тридцати солдат? Значит, надо думать не только как выполнить боевой приказ, но и как сделать это без потерь.

Неожиданно даже Анохин начал проявлять задатки тактического мышления. Правда, носили они почему-то односторонний характер. Получив в свое время отповедь от Кислицы за намерение отступить, он теперь решительно во всех случаях рвался только атаковать.

— Ваши действия? — спрашивал тренировавший его Рожнов.

— Вперед, в атаку, ура! — тоненько выкрикивал Анохин.

— Куда ты, дура? Я же говорил тебе — там пушки!

— Ничего! Мы врукопашную! Пуля — дура, штык — молодец! — воинственно махал рукой, как шашкой, Светик.

Один за другим рота минует рифы экзаменов. Рожнов получает неизменное «отлично». Твердыми хорошистами зарекомендовали себя Бессонов и Родневич. В троечниках ходит лишь Анохин. Но он уж сам виноват. Все его ответы звучат неистребимо по-штатски.

Остается последний экзамен — по тактике. С вечера прошел слух, что командира части не будет, что его вроде бы вызвали в Москву. Однако слух не подтвердился. Ровно в девять ноль-ноль к выстроившейся роте подкатил зеленый «газик». Из него молодцевато выскочил генерал, молча выслушал рапорт Ванечкина и громко сказал:

— Вот что. В ящике с песком вы и без меня вдоволь наигрались. Едем в поле. Там и проверим ваши знания.

Он забрался в машину и умчался. Ребят строем подвели к автобусам, объявили посадку. День был пасмурным и вполне отвечал тем тревожным чувствам, что они испытывали.

На вершине высокого холма, с которой простирался величественный вид, их поджидал генерал с членами экзаменационной комиссии.

— Вставайте, товарищи, полукругом, чтобы все могли слышать, — предложил генерал. — Полковник, давайте задачу.

В течение целого дня генерал с азартом гонял по всему курсу будущих офицеров. Если кто ошибался, подбадривал.

— Не тушуйся. Лучше думай. Главное — не теряться!

Наконец, когда ответили все, он обвел строй взволнованных лиц лукавым взглядом и сказал:

— Ну, последняя вводная. Для всех сразу. Ваш взвод в составе полка форсированным маршем перебрасывается к границе. Идти приходится в трудных условиях гористой местности. Полк остановился на ночлег. Ваши действия?

— Занять круговую оборону! — воинственно выкрикнул Рожнов.

Генерал насмешливо покосился на него.

— До границы еще более двухсот километров. Кроме того — впереди боевое охранение. Ну, думайте. Что надо предпринять?

Ромка живо себе представил изнурительный переход по горам и неожиданно для себя выпалил:

— Отдохнуть!

Генерал живо повернулся к нему.

— Кто сказал? Бессонов? Правильно, товарищ Бессонов. Командир взвода прежде всего должен подумать об отдыхе своих солдат. Значит, нужно всех обойти, поинтересоваться, не натер ли кто ногу, оказать помощь, приободрить острым словцом уставших, позаботиться, чтобы все хорошо поели.

— Вы здесь сегодня хорошо отвечали на самые хитроумные вопросы, — продолжал он. — Чувствуется, что знания есть, и надежные. Но командир взвода — не просто тактик. Он в первую очередь — старший товарищ своих солдат, наставник. Поэтому каждому из вас надо знать своих солдат, заботиться об их хорошем настроении. Тогда они вашу любую команду будут выполнять не просто по уставу, а с воодушевлением. Ясно? Гуманное, отеческое отношение к солдату всегда было традиционным в русской армии. Вспомните, как относились к солдатам Суворов и Кутузов. Ну, а в Советской Армии тем более дисциплина зиждется на уважительном отношении друг к другу. Все ясно, «отцы-командиры»?

— Ясно, — послышались голоса.

— Товарищ генерал, можно закурить? — спросил кто-то из студентов.

Тот пожал плечами:

— Раз была команда «вольно», значит, можно. Хотя я сам лично категорически против. Мой вам совет, как старшего товарища, — бросайте немедленно, пока не втянулись.

— А вы сами никогда не курили? — спросил Родневич.

— Сам никогда, а вот друга из-за курения потерял, — помрачнел генерал.

— Как это, расскажите!

Генерал покачал головой:

— Да особенно и рассказывать нечего. Были в ночном поиске. Залегли у немецкого штаба, чтобы взять «языка», а друг...

— Закурил?

— Нет. Но поскольку был заядлым курильщиком, начал вдруг кашлять и остановиться не может. Часовой услышал и очередью по кустам... Еле ушли, а друг, так не приходя в сознание, и скончался.

Наступила пауза, потом генерал сказал:

— Ну, хватит воспоминаний. Уже поздно.

Действительно, холмы уже окрасились алыми отблесками заката, предвещающими хорошую погоду. Генерал скомандовал:

— Старший лейтенант, постройте роту.

Торжественно выпрямившись во весь свой гигантский рост, он пророкотал:

— Товарищи офицеры! Поздравляю с успешной сдачей экзаменов!

С удовлетворением улыбнулся, услышав на редкость единодушное и раскатистое «ура!».

— Денек вам на отдых. Чтоб все письма домой написали обязательно! А послезавтра начинается ваша стажировка в качестве помкомвзводов в регулярных частях. Можете отправляться на ужин.

Хоть и знатный выдался денек и вроде бы все падали с ног от усталости, однако после отбоя никто не отправился спать. Слишком велико было возбуждение. Тесно расселись по лавкам под грибком, а Стас достал свою старинную гитару, памятную еще с целины. Не пел, а просто перебирал аккорды.

— Ну что, господа гусары, приуныли? — насмешливо спросил ребят подошедший Ванечкин. — А ну-ка, Родневич, подкинь гитару!

Перебирая струны, проверил настройку.

— Вы на гитаре играете, товарищ старший лейтенант? — не пытаясь скрыть изумления, спросил Рожнов.

— Не только на гитаре. И на фоно могу сбацать при случае! Чай, еще в суворовском проходили! — дурачился Ванечкин.

Гитара, почувствовав руку мастера, заиграла совсем по-другому. Дивно, с затейливыми переливами поплыла мелодия цыганочки.

— Я, кстати, — сказал вдруг Ванечкин, — в вашем институте на вечерах не раз бывал. Девчата у вас красивые!

Студенты вспомнили, что действительно видели в институте смущенных краснеющих курсантов, обычно мнущихся по углам.

— А что, старший лейтенант, вы еще не обременены узами Гименея? — спросил Стас.

— Нет, — вздохнул Ванечкин. — Не так это просто. Особенно москвички — как узнают, что придется с благоверным по всему Союзу кататься — так от ворот поворот.

— Скажи проще: значит, не любит, — убежденно сказал Ромка.

— Значит, так, — согласился Ванечкин.

Всем стало немножко жалко старшего лейтенанта.

— Не тушуйся, старлей, найдется еще единственная и неповторимая, — великодушно хлопнул его по плечу Боб. — Да что там! Вот вернемся в Москву, я тебе такую невесту сыщу!

— Дочку врача-косметолога, — ехидно подсказал Светик.

— А что, косметологи — не люди? — обиделся Боб.

— Спасибо, ребята, но я уж как-нибудь сам разберусь. Семейное счастье — штука тонкая. Не случайно англичане говорят: «Май хаус ис май кастл».

— Мой дом — моя крепость? — переспросил Ромка. — Но я понимаю эту пословицу в смысле — «мое не тронь».

— Конечно, тут и частнособственническое можно дать толкование. Но я, скорей, понимаю так, что, дескать, нечего лезть в чужую семью.

— А вы что, и английский проходили? — с явной издевкой спросил кто-то.

— Английский знаю в совершенстве, французский и немецкий — со словарем, — сухо, но не без вызова сказал Ванечкин. — А сейчас думаю на восточные языки приналечь. У нас в части, кстати, кружок создается.

Анохин даже присвистнул от удивления.

— Что, брат Светик, — шутливо обратился к нему Ванечкин, — не очень вписывается современный офицер в стереотип солдафона, а? Инертность мышления — страшная штука. Очень легко наделать непоправимых ошибок, если считать свое мнение раз и навсегда непогрешимым.

Со скамейки вдруг раздался заливистый храп.

— Э, да Рожнов уже спит. Пора и нам, ребятки, на покой. Утро вечера мудренее.

* * *

— Стюденты, значит? — сказал старший сержант, бесцеремонно оглядывая подошедших четырех ребят. Был он рыж, мордаст и, судя по всему, удивительно нахален.

— Мы не студенты, а молодые специалисты! — захлебнулся от негодования Рожнов. — К тому же тоже старшие сержанты. Пока!

— Вижу! — усмехнулся старший сержант. — Лычки, видать, только сегодня надели? Вон у этого, — он кивнул на Анохина, — криво пришиты. Так что все равно стюденты.

— Это еще почему? — не уступал Рожнов.

— Потому что у вас только... буги-вуги в обе ухи! — заржал старший сержант над собственной остротой.

— Вот тебе типичный образчик стереотипа мышления! — сказал Бессонов Родневичу.

— Чего, чего? — насторожился старший сержант.

— Да это мы так, про себя. Между прочим, товарищ старший сержант, мы сдали экзамены на звание младшего лейтенанта. Ждем приказа министра обороны. А пока до приказа генерал-майор своею властью присвоил нам звания старших сержантов. И стажироваться мы у вас будем на офицерских должностях — помкомвзводами. Так что вы уж не очень выпендривайтесь.

— Ишь ты! Недотроги какие! — посуровел рыжий старший сержант. — Между прочим, рота, в которую вас направили, физкультурная. У нас все разрядники. Даже я — штангист. А вы что-то не похожи на спортсменов. Особенно вот этот.

Он кивнул на Анохина.

— У всех вторые разряды, а у меня даже первый! — выпятил грудь Рожнов.

— Какой вид?

— Баскетбол.

Старший сержант уныло присвистнул.

— Это нам без надобности, не культивируется. А может, вы в футбол могете? Ведь один черт, спортигры. А то нам вот так, — рыжий провел рукой по шее, — у автобата выиграть надо. Третий раз им продуваем. У них, понимаешь, грузин один, водитель, завелся. Говорят, из дубля тбилисского «Динамо». Коротконогий, но водится! Никак его ухватить не можем. Так как?

— Был грех, занимались немножко, — Рожнов подмигнул удивленным ребятам. — А Светик наш — вратарь. Прямо-таки самородок. Второй Яшин. Мертвые вытаскивает. Так и быть, сыграем. Но при одном условии — двойные порции. По рукам?

— По рукам, мои дорогие, по рукам! Да я вам, если автобат победим, по три обеда буду давать. Только лопайте. Вы идите к палаткам, а я командиру взвода доложу. То-то обрадуется! А то он даже спать перестал.

— Заварил ты, Боб, кашу! — рассердился Родневич.

— Да не бойтесь. Пока потренируемся, а там, глядишь, учения, не до этого будет. А потом и мы уедем.

— Авантюрист! — заклеймил Рожнова Светик. — Я же в воротах никогда не стоял!

— Зато фигура подходящая! — хихикнул Боб.

У палаток их встретили дневальные. По всему видно, солдаты второго года службы — обмундирование сидит будто влитое и чисто военная грация. Вон как честь отдали!

— Филиппова нашего видели? — спросил один из них, изящный невысокий брюнет с меланхолическими глазами и гусарскими усиками.

— Какого Филиппова?

— Да старшего сержанта нашего! Он у нас в роте за старшину.

— Его фамилия Филиппов?

— Нет, конечно. Просто прозвали так за выдающиеся артистические наклонности. Вы бы видели, как он роту строит. Если выходит на линейку, заложив руки за спину, значит, объявит построение. Солдаты уже знают и тянутся за ним гуськом.

— Зачем?

— А он как крикнет: «Рота, становись!», сразу громко считать начинает. Если до десяти досчитает, а кто-нибудь не успел стать в строй, то по новой начинает. «Стюдентами» вас не называл?

— Называл... Это что у него — ругательное словечко?

— Не совсем! Скорей от зависти. Он два года перед армией заваливался на вступительных экзаменах в институт. Но упрямый — после службы снова собирается.

— Мы вот с Петькой, — солдат кивнул на второго дневального, — в этом году на подготовительных заочных курсах занимаемся, так он нас тоже «стюдентами» окрестил. Так что не обижайтесь.

— Ой, Зотов бежит! — сказал дневальный, невольно подтягиваясь и машинально оправляя и без того безукоризненно сидящую гимнастерку.

— А кто такой Зотов? — спросил Бессонов.

— Командир взвода.

К ним действительно крупными шагами приближался низенький, почти круглый лейтенант в сопровождении семенящего сзади старшего сержанта.

— Это москвичи? — не дожидаясь рапорта, спросил лейтенант. — А из «Динамо» кто? Этот?

Он показал на красавца Рожнова. До Боба сразу дошло. Он мгновенно показал на Анохина, сделавшего страшные глаза.

— Это, конечно, в фигуральном смысле, — начал выкручиваться Боб. — Просто я сказал, что он похож на молодого Яшина...

— В фигуральном, завиральном, — досадливо прервал его лейтенант. — Главное, начать психологическую атаку. У них парень из тбилисского «Динамо», хотя, между нами, он уроженец Сухуми и никогда в Тбилиси не бывал, я проверял, а у нас будет — из московского. Понял? Значит, сыграем завтра!

— Что вы! — возмутился Рожнов. — Нам же потренироваться надо. Команду посмотреть. Может, заново укомплектовать.

— Ну, ладно — послезавтра! — согласился нехотя Зотов. — Но ни одним днем больше. Мне офицеры в столовой проходу не дают. Тут вопрос не только престижа, но и большой политики. Ведь у нас спортивная рота. Мы стремимся доказать, что солдат, занимающийся спортом, будет всегда первым — и в боевой, и политической подготовке. Уж не говоря, конечно, о любом виде спорта! А тут какой-то автобатишка нас на колени ставит. Не теряйте ни минуты. Немедленно отправляйтесь тренироваться на стадион, а после обеда — сбор всей команды. Старший сержант Старцев поможет подобрать вам лучшие кадры. Вы поняли? Шагом марш! А я пойду пущу слух насчет Яшина.

На стадионе, оставшись в одних трусиках, ребята живописно расположились на скамейках, подставляя тела жадным лучам солнца.

— Хоть загорим, пока нас снова в рядовые не разжалуют, — оптимистично сказал Стас.

— Какой-то он маленький, не то что наш, — крутя в руках футбольный мяч, с сомнением проговорил Бессонов.

Затем, покачав мяч в руке, он с силой бросил что тот долетел до середины поля. Боб, задумчиво глядевший на Ромкины манипуляции, вдруг просиял:

— Слушай, вот одна идея уже есть! Надо же использовать наши возможности! Ногами не можем играть, а руки — на что? Ромка ведь дальше всех мяч кидает. Надо это использовать. Будешь выкидывать ауты. Иди вот сюда, в боковой линии. Кидай в штрафную площадку и обязательно мне на голову. Нет, нет, только двумя руками.

Упражнение повторили раз, другой, третий.

— Свет, иди теперь ты сюда! — скомандовал Рожнов. — Стой в воротах, а мы тебе постукаем.

Анохин эффектно оперся о боковую штангу. Все верховые мячи он брал без труда, небрежно, одной рукой. Мяч будто прилипал к его ладони. Зато когда Рожнов ударил низом, Свет лишь лениво проводил взглядом мяч, катившийся в угол.

— Ты чего? — закричал Боб.

— Я падать не умею. Коленки можно расцарапать!

Боб помрачнел.

— Так не годится! Придется вам, мальчики, во время игры, когда мяч будет в нашей штрафной площадке, вставать по углам ворот и отбивать ногами. Давайте попробуем!

Получилось здорово. Бобу ни разу не удалось забить мяч в ворота. На пути оказывались либо руки Анохина, либо ноги Бессонова и Родневича.

— Эй, мастера кожаного мяча! — услышали они голос Старцева. — Пошли обедать! Еще наиграетесь.

Когда сидели за столом, Старцев спросил:

— Так кого вам в команду дать?

— А кто у тебя есть? — осторожно спросил Боб.

— В основном, у нас тяжелые виды спорта — классическая борьба, бокс...

Боб поморщился.

— Самбисты есть.

— Ну, этих давай. В защиту поставим. Играть будем жестко, в кость.

Старцев осклабился:

— Для этого я тебе Радзиевского дам. Он, правда, сейчас на «губе» сидит, но на время футбола освободим.

— На гауптвахте? За что?

— Все за тот же футбол. На прошлом матче из-за него и проиграли. Счет был один — один. Вдруг Радзиевскому показалось, что нападающий его невежливо обходит, чтобы гол забить. Вот Радзиевский тур-де-бра и применил. Тот лег на лопатки и встать не может. Нам пенальти за это и забили. А разгневанный лейтенант Радзиевского на трое суток на «губу» послал. «Хоть, — говорит, — у тебя и первый разряд по вольной борьбе, однако дисциплины нет никакой. Посиди, подумай».

— Ну, что ж, Радзиевский, пожалуй, сгодится! — кивнул в раздумчивости Рожнов. — Валяй дальше.

— Пловцы есть.

— Не надо.

— Легкоатлеты.

— Так. Бегуны есть? — встрепенулся Боб.

— А как же! Чемпион дивизии по марафону.

— Давай!

— Только он в футбол никогда не играл. И злости в нем нет спортивной! Потому он и чемпионом стал.

— Почему «потому»?

— Не может видеть противников, жалко ему становится. Вот он и убегает вперед, чтобы не смотреть.

— Ничего. Главное, чтобы бегать умел!

— Это он может.

— Ну, в общем, давай собирай. Главное тех, кто поживей и покрепче.

На стадион Старцев привел человек двадцать.

— Много, — запротестовал Рожнов.

— Выбирай!

— Ну, ладно, посмотрим. Марафонец твой где?

Старцев кивнул на невысокого крепыша в длинных трусах.

— Значит, ты, — сказал, обращаясь к нему, Боб, — будешь держать Автандила.

— Кого? — робко в кулак кашлянул марафонец.

— Ну, грузина этого, из сухумского Тбилиси. Держать насмерть!

Марафонец поморщился.

— Нет, ты меня не так понял, — заспешил объяснить Боб. — Драться не надо. Просто бегай рядом с ним, дистанция десять сантиметров, не больше. Он побежал и ты, он встал и ты рядом. Понял? Главное, ни на секунду не отпускай от себя.

Марафонец обрадованно закивал головой.

— Еще бегуны есть? Отлично, троих достаточно. Будете играть со мной в нападении. Сейчас я научу вас делать «заслон». Прием этот до сих пор применялся почему-то только в баскетболе. Мы с вами нарушим эту традицию. Бессонов, иди сюда, покажем.

— Вот ты, предположим, защитник, — сказал Боб одному парню. — У меня мяч. Ты, естественно, бросаешься ко мне, чтобы отнять. Беги! Ромка, заслон!

Бессонов, чуть расслабленно согнувшись, неожиданно встал на пути защитника. Тот, естественно, на него наткнулся и тоже встал.

— Видишь? Пока ты его обойдешь, драгоценные секунды уйдут, и я уже впереди. Ну-ка, давайте еще раз!

Повозившись с нападающими, Рожнов сказал:

— Теперь внимание всех! Начнем отрабатывать защиту. Будем применять не персональную, как в футболе, а баскетбольную — зональную.

Боб определил каждому квадрат в штрафной площадке.

— Как только мяч переходит к противнику, все бегом в свою зону. Задача — всеми правдами и неправдами выкидывать мяч из своего квадрата и мешать играть противнику.

— Ну как, гениально? — скромно обратился к друзьям Боб после тренировки.

Родневич покачал головой.

— Это пока все голая теория. Матч покажет.

К ним подошел Старцев. Застенчиво ухмыльнувшись, спросил:

— Может, и я команде пригожусь? Все-таки разряд по штанге.

Рожнов заулыбался:

— Что значит — может? Обязательно пригодишься! Когда надо будет качать победителей.

Все рассмеялись. Старцев нахмурился, не принимая шутки, и сказал:

— Ну, ладно. Еще пожалеете. Значит, лейтенант распорядился, что спать будете в сержантской палатке. Как, довольны?

— Конечно, — за всех ответил Ромка. — А что нам конкретно предстоит делать?

— Там увидим, — уклончиво сказал Старцев. — А пока отправляйтесь в сержантскую палатку.

Лежа на парусиновых кроватях, разговорились.

— Ты откуда призывался? — спросил Ромка у Старцева.

— Почти ваш земляк, — ответил тот. — Из Подмосковья. Вы ведь москвичи?

— Пока, — сказал Ромка.

— Что значит «пока»?

— Вот отслужим, месячишко отдохнем, и я лично в Новосибирск махну.

— Так далеко?

— Центр науки, — чуточку самодовольно сказал Ромка.

— Я слышал, — не унимался Старцев. — Но там же, по-моему, в основном физики и математики? А вы — историки, насколько я знаю.

— Как раз ничего ты и не знаешь, — загорячился Ромка. — В Новосибирске очень сильные историки. Историю Сибири исследуют. Археологические экспедиции какие интересные. Одна загадка Ермака что стоит!

— Чего же в Ермаке загадочного? «Сидел Ермак, объятый думой», — рассмеялся Старцев.

— А то, что до сих пор не известны подробности покорения Сибири. Факты могут дать только археологи.

— Нет, Хорог, только Хорог, — пробормотал вдруг Анохин.

— Какой Хорог? — переспросил Старцев.

Бессонов рассмеялся.

— Это продолжение нашего с ним спора. Он считает, что Новосибирск слишком современный город для историка.

— А Хорог?

— Хорог, — чуть нараспев, торжественно заявил Светик, — один из центров древнейшей цивилизации. Какие там памятники средневекового зодчества! И находится он на Памире, который в Азии называют Крышей Мира. Звучит?

— И к йогам поближе, — насмешливо добавил Стас.

— Расскажи про йогов, — полусонно попросил Старцев.

Светика не надо было уговаривать. Долго еще в тишине вещал его голос о раджа-йоге, о белой магии, об «открытиях» мадам Блаватской. Остальные уже спали.

Услышав зычное «Рота, подъем», ребята по инерции вскочили с коек и схватились за сапоги. Но вошедший в палатку лейтенант их успокоил:

— Лежите, лежите!

Он по-отечески подоткнул одеяло на немедленно улегшемся обратно Светике:

— Сил набирайтесь! Команду подобрали? После обеда освобождаю всех от занятий в классе, будете тренироваться. Только не очень усердствуйте. Бывают случаи, что спортсмен перед соревнованием перетренируется и скисает!

— По-моему, нам это не грозит, как считаешь, Боб? — съехидничал Стас, когда лейтенант на цыпочках удалился.

— Тебе только шуточки, — вздохнул тот, начав думать о предстоящей за его самонадеянность расплате.

— Нам-то ничего не будет, а Рожнову точно, «губа», — вступил в игру Ромка.

— А на «губе» мяса не дают. Точно! — тоненько поддержал Светик.

— Издеваетесь? Ну, смотрите! Расшибусь, а сделаю из вас футболистов, — свирепо прорычал Рожнов.

После завтрака были учения в поле. Как они отличались от курса молодого бойца! Повзводно разместились в удобных бронетранспортерах. Остановка, построение в цель, атака и снова тебя мчит вперед бронетранспортер.

— Это я понимаю! — особенно восторгался Светик. — Просто увлекательная прогулка, пикник, после курса молодого бойца.

Когда Боб за обедом, уже явно без аппетита, поедал четвертую котлету, тот же Светик вдруг дурашливо запел:

— Последний нонешний денечек...

Рожнов заиграл желваками, но промолчал. Зато на стадионе он уже отыгрался.

— Для начала разминочку! — скомандовал он. — Вокруг поля кружочков пять.

Бег возглавил марафонец, не любящий глядеть на соперников.

— Ты что, обалдел? — прошипел Стас, пробегая мимо Рожнова.

Тот сделал вид, что не слышит. На открытый бунт Родневич не решился. Нельзя же подрывать авторитет капитана, да еще перед ответственным матчем.

— Повернитесь боком, двигайтесь с подскоками, — не унимался Боб.

— Это же футбол, а не баскетбол! — запротестовал Анохин.

— Ничего, у нас будет синтетический вид спорта! Кстати, Анохин, пора в ворота.

Рожнов подобрал троих, самых мускулистых ребят.

— Бейте что есть силы нашему Яшину.

Робея перед авторитетом, самбисты отчаянно мазали.

— Да не бойтесь вы его. Представьте, что перед вами пустые ворота. Показываю.

Боб разбежался, а затем легонько катнул мяч в левый угол. Неожиданно Светик, стоявший до этого в картинной позе, смешно подпрыгнул на месте и мягко, как летучая мышь, спланировал на мяч.

— Значит, можешь! — завопил ликующе капитан.

Анохин, поднимаясь, отрицательно замахал руками:

— Нет, нет! Это — случайность. Так что пусть Ромка и Стас подстраховывают.

Разделившись на две команды, отрабатывали зону и заслоны. Никаких новых тактических идей у Рожнова, к счастью, не появилось.

Кряхтя, еле доплелись до палаток.

— Рожнов! — окликнул Старцев. — Вы все-таки переусердствовали! Смотрите, если команда будет не в форме.

— Тяжело в учении, легко в бою! — проскандировал Боб.

— Достукаешься! — шепнул сзади Стас, толкнув Рожнова в спину.

— Я же хочу как лучше! — сделал невинные глаза Боб.

— Бог тебя накажет, — убежденно сказал Светик, потирая ушибленную коленку.

— Немезида в лице лейтенанта, — добавил Ромка.

— Чего, чего? — не понял Старцев.

— «Губа» по нем плачет, — популярно объяснил Родневич.

Старцев злорадно усмехнулся:

— Пожалуй, вам всем ее не миновать, коли проиграете. Наш Зотов в гневе, ух, как лют бывает!

— Все-таки садист ты, Боб, — со стоном рухнув на свою кровать, сказал Анохин. — И так все из-за твоего хвастовства пострадаем, еще эту бессмысленную тренировку затеял.

— Ты что, не веришь в нашу победу? — оскорбился капитан.

Родневич, снимавший гимнастерку, даже выпрямился от удивления:

— А ты думаешь, есть шанс выиграть? Несерьезный ты человек, Боб Сеич!

Рожнов завелся.

— Мы с вами не в таких ситуациях выигрывали. Вспомните, что ушли чемпионами института. Хоть во время дипломной практики совсем не тренировались, а у третьекурсников выиграли. Можно сказать на одном самолюбии.

— Так то — баскетбол. А в футбол мы с детства не играли.

— Я играл! И вот что вам скажу: главное — чтобы команда была. Нас четверо — уже полкоманды. Если толпой не бегать, а каждому четко работать на своем месте — успех обеспечен. В автобате что — профессионалы играют? Такие же любители. Только у нас еще плюс — физическая подготовка лучше. Значит, главное — задать высокий темп.

— Твоими бы устами да мед пить! — мрачно сказал Ромка, забираясь с головой под одеяло.

Похоже, что капитан со своей психологической атакой перестарался. Когда команда, уже надев спортивную форму, — красные майки и синие трусы, спустилась от палаток к стадиону, скамейки были забиты зрителями. Первая рота встретила своих бурными криками. Разминаясь на дорожке, ребята бросали косые взгляды на трибуны. Родные болельщики были в меньшинстве, зато они выгодно отличались от автобатовцев своими бицепсами.

Вновь раздался рев восторга с одновременным оглушительным свистом противной стороны.

— Радзиевского ведут, — прокомментировал марафонец.

В конце дорожки показался Старцев, за ним понуро топал смущенный верзила. Одновременно с ними к команде подскочил Зотов. Глядя на верзилу боком, как рассерженный воробей, он приговаривал:

— Ну, Радзиевский, Радзиевский! Подумал, пока там сидел? Хорошо подумал над своим поведением?

Верзила смущенно поглядел в небо.

— Что ты там увидел? Ты смотри мне в глаза!

Верзила уставился на сапоги, вздохнул и пророкотал:

— Подумал.

— Ну, смотри у меня! Сегодня в нашем составе столичные футболисты, не опозорь нас.

Радзиевский бросил короткий, как удар в челюсть, взгляд на Рожнова, затем снова посмотрел на лейтенанта и вздохнул, как усталая лошадь.

— На форму, — сказал Зотов, — переодевайся. Да не здесь — хоть за скамейки зайди. Женщины тут.

И, повернувшись к Рожнову, объяснил:

— Жена привязалась. А с ней — другие. Так что, если проиграете, сживут меня. Вы уж постарайтесь, ребятки, a?

Рожнов бросил взгляд на трибуну и приосанился. Действительно, среди пышущих здоровьем и белозубыми улыбками солдатских физиономий мелькали хорошенькие женские личики.

Раздался дружный вопль автобатовцев и свист первой роты. На противоположной стороне поля появилась команда противника. Раздался заливистый свисток судьи.

— В круг! — скомандовал Рожнов.

По-баскетбольному стали в круг, нагнув друг к другу головы. Надо было отдать должное Бобу. В такие минуты он умел говорить самые банальные вещи очень искренне и эмоционально.

— Ребята! Не посрамим первую роту. Будьте поспокойнее. Глядите на меня. Ну пошли.

Он бежал впереди, наклонив свою красивую голову вперед, а руки откинув назад, будто приготовившись к прыжку в воду. Эффектно построив команду в центре поля полукругом, выкрикнул:

— Команде автобата физкульт...

— Привет! — гаркнула команда.

Разыграли ворота. Отослав Светика на место, Боб обратился к Стасу и Ромке:

— Мальчики. Помогайте. Когда мы в атаке, будьте разыгрывающими в центре поля. Когда мяч у них, пулей — к Светику. Стойте насмерть.

Потом он глазами, но очень красноречиво показал марафонцу на щупленького грузина и скомандовал:

— Самбисты и Радзиевский назад! Бегуны — ко мне.

Свисток. Удар по мячу. Матч начался.

В первое же мгновение Бобу удается выковырять мяч из-под ног противника. Он красиво бежит вперед, расчетливо подталкивая перед собой мяч. Следом толпой устремляются и свои, и чужие. Даже Светик, увлеченный всеобщим порывом, добегает до линии штрафной площадки и там, подпрыгивая, тоненько кричит:

— Боб, давай!

Однако ударить тому не удается. Кто-то подставляет ногу, и Боб, перевернувшись через голову, эффектно распластывается на земле.

— Пенальти! — дружно кричат болельщики.

Судья, будучи освистан, назначает штрафной, и Боб, мучительно хромая и одновременно бросая красноречивые взгляды на трибуну, идет его бить. Удар легко парирует вратарь, и вот уже вся толпа мчится к воротам Светика. Толкая и мешая друг другу, перворотцы спешат занять квадраты в своей зоне. Озадаченные непонятной суетой, противники невольно сбавляют темп, а когда спохватываются, уже поздно — везде они натыкаются на ноги защитников.

Мяч отбит к Бобу, который так и оставался в середине поля. Тот пасует налево, там стычка, и мяч уходит за ворота. Свободный.

— Что за суета такая? — недовольно бросает Ромка Стасу, спеша вновь занять левый угол ворот.

— Лошадиная игра, что же ты хочешь? — цедит тот, занимая соответственно правый угол.

— Вы мне не очень мешайте, — просит Светик.

— Можем вообще уйти, — обижается Ромка.

Хлоп! Летящий высоко навесной мяч будто прилипает к правой руке Светика.

— Хомич, давай! — кричат болельщики.

Светик рукой без труда кидает мяч к центру поля, точно в ноги Бобу, который тут же мчится вперед. Перед ним вырастают двое защитников, но Боб ловко перекидывает мяч через головы, обходит и бьет что есть силы.

Поле будто взрывается. Все прыгают, толкаются, бьют друг друга.

— Гол! — кричит стадион.

Скромно потупившись и подняв для приветствия обе руки, Боб дефилирует мимо трибуны.

— Боб, не пижонь! — предупреждает его Ромка.

Четыре года играют вместе, поэтому он хорошо знает слабости капитана. Так и есть. Рожнов уже никого не видит, не слышит, играет один. Вскоре мячик у него отбирают, и напрасно он эффектно падает, прося штрафной.

Уже свалка у ворог Светика. Угловой. Анохин нерасчетливо выбегает вперед, чтобы перехватить мяч, а юркий грузин низом посылает мяч в левый угол. Напрасно Ромка пытается достать его ногой.

Свет уныло идет вынимать мяч из сетки. Набегает орущий Боб.

— Ты зачем его отпустил? — кричит он марафонцу.

Тот стыдливо молчит.

— Ни на шаг не отходи. Понял?

— А вы зачем тут? — обращается он к друзьям.

— Не ори, — осаживает его Ромка. — Криком не поможешь. Из-за тебя гол пропустили.

— Из-за меня? — возмущается Боб.

— Из-за тебя! — тихо, но твердо говорит подошедший Родневич. — Кончай играть один.

Свисток призывает капитана в центр поля. Игра как бы успокаивается. Мяч перекатывается с одной половины на другую, не доходя до штрафных площадок.

Всеобщее удовольствие вызывает марафонец. Напрасно мечется грузин влево, вправо, резко останавливается, убегает к своим воротам, бросается к чужим. Марафонец всегда рядом, жарко дыша ему в ухо. Нервы грузина не выдерживают. Он апеллирует к судье.

— Он мне мешает! Уберите его.

Судья улыбается:

— Правила не нарушены.

Наконец, когда в марафонца ударился мяч, адресованный грузину, и атака сорвалась, он с досады толкает марафонца. Тот шлепается на землю, и тут же шлепается грузин от мощного толчка бдительного Радзиевского.

Судья после небольшого совещания с боковыми судьями удаляет с поля до конца игры и грузина, и Радзиевского. К последнему, не выдержав, со скамейки спускается Зотов и хлопает его по плечу.

— Не переживай. Ты свое дело сделал, можешь отдыхать.

— На «губе»? — уныло спрашивает Радзиевский.

Он еще не понял того, насколько удачно вмешался в конфликт. Одного грузина судья вряд ли удалил бы, скорей ограничился бы замечанием. А тут налицо почти драка. Обе стороны наказаны по справедливости. Однако хоть и взаимное удаление, но далеко не равноценное. Это отлично понимают болельщики автобата и очень громко сообщают, как бы они использовали судью, будь их воля.

Тот злится, хоть и не подает вида. Его симпатии теперь явно на стороне футболистов первой роты, тем более что те ведут себя под грозным недреманным оком Рожнова на редкость корректно, а автобатовцы, напротив, оставшись без разыгрывающего, носятся неорганизованной толпой и нередко устраивают свалку.

Вот кто-то из них в отчаянье вытолкнул мяч на угловой на линии штрафной площадки.

— Ромка, выкинь! — кричит Боб.

Тот трусит к мячу, понимая, что настал момент применить тактический сюрприз. Широко расставив поудобнее ноги, Ромка заводит мяч далеко за голову и выжидает. Вот Боб уже в штрафной площадке перед воротами, высоко подпрыгивает на одном месте. Мяч сильно и точно летит к нему, и Бобу остается только подставить голову. Почти как в бильярде, когда играют «своего», мяч, срикошетировав, резко меняет направление и врезается в верхний угол ворот.

После второго гола Рожнов будто обезумел. Он пытается успеть везде сам, вырывает мяч у своих, кидается единолично в толпу противников, те, естественно, мяч отбирают, втыкаются в зональную защиту. Свалка, суета. Только собственная неорганизованность мешает автобатовцам забить гол. Но видно по всему, что он неминуем.

— Боб, возьми минуту! — орет через все поле Ромка.

Судья делает ему замечание.

— Это же не баскетбол, — одергивает его Стас. — В футболе нет минутных перерывов.

На их — счастье, судья смотрит на часы и дает длинный свисток. Первый тайм окончен. Расслабленно упав на траву за воротами, начали зло переругиваться.

По искреннему убеждению Рожнова, были виноваты все, кроме него самого, конечно.

— Ты же капитан! — увещевал его Ромка. — Должен видеть всю команду, дирижировать! А ты что делаешь? Самый плохой пример подаешь! Носишься один как угорелый, остальные стоят, скучают.

— А что толку, если им давать? — огрызнулся Боб, кивая на «бегунов». — Тут же теряют мяч. Сколько раз просил: сделайте заслон! Так нет, прибегут, встанут сзади защитников, только сами себя закроют и довольны!

— Мы не успеваем, — попытался кто-то робко оправдаться.

— Давай мы будем подключаться, — предложил Стас.

— Свет вроде адаптировался. Как, Светик?

— Они мне только мешают! — довольно-таки самонадеянно заявил Анохин.

Друзья даже ахнули от такого смачного плевка в их ранимые души.

— Мы его поддерживали, а он... — завозмущался Ромка.

— Ну и отлично. Пусть один стоит, — прервал его Боб. — Будете играть впереди. Только не вздумайте ногами мяч пинать.

— Это еще почему?

— Сразу будет видно, что вы отродясь в футбол не играли, — под общий смех всей команды заявил капитан.

— А мне что делать? — жалобно спросил марафонец. — Моего-то выгнали. За кем теперь бегать?

Решили и его направить в нападение.

— Итак, избираем наступательный вариант! — заключил Рожнов. — Ну, автобатовцы, держитесь.

Игра возобновляется. Боб с центра уходит на левый край. Мяч тут же попадает к нему. Вражеские защитники бросаются наперехват, но спотыкаются о Ромку и Стаса, затормозивших на их пути. Заслон поставлен мастерски, что значит баскетбольная выучка. Судья подозрительно на них поглядывает, но все по правилам.

Боб тем временем бьет по воротам, но вратарь — начеку. Высокой свечой он возвращает мяч к центру.

— Мяч круглый! — часто говорят с философским спокойствием игроки и особенно тренеры, намекая на превратности футбольной формулы.

Ее гримасы испытывают на себе и перворотцы. Один, второй, третий раз Боб выходит свободно к воротам, пользуясь заслоном. Но мяч словно заколдован. То он летит много выше верхней перекладины, то попадает точно во вратаря. Видно, что капитан начинает уставать. Его железные силы на исходе. Вдруг мяч после неудачного паса попадает в ноги к одному из нападающих противника. Тот стремглав летит к воротам Светика. Защитники не успевают за ним. Анохин нервничает, выбегает вперед и после недолгих колебаний бросается в ноги нападающему. Увы, делает он это чересчур рано, и нападающий своевременно обходит лежащего с закрытыми глазами Светика и вбегает вместе с мячом в ворота.

— Вне игры! — кричат болельщики.

Но судья показывает, что все правильно. Гол засчитал. Два — два. Во время суматохи к автобатовцам подбегают грузин и какой-то офицер. Бурно жестикулируя, они что-то втолковывают своим. Их удаляют. Но скоро становится ясно, что за совет они преподали.

Бетонная защита. Пусть будет боевая ничья. Во что бы то ни стало уйти от поражения! Больше ни один из автобатовцев не уходит дальше середины поля. Напрасно стараются Ромка и Стас. Всем одновременно заслон не поставишь. Да и Боб захромал, редко пытается сделать рывок.

Автобатовцы же, не стесняясь, при первой же возможности посылают мяч за пределы поля.

В который раз Ромка вбрасывает мяч. Но напрасно в центре площадки прыгает капитан. Защитники начеку.

Они вчетвером окружают его. Не спускает глаз с Боба и бдительный вратарь. Ромка стоит на краю поля, под острым углом к воротам. Он поворачивается к центру площадки, делает обманный финт, будто кидает на голову Бобу, и молниеносно, что есть силы, запускает мяч в ворота. Никто и моргнуть глазом не успел, как он мягко проскользнул в сетку, почти коснувшись перекладины.

На поле сумятица. Можно так забивать гол или нельзя? Болельщики автобата громогласно заявляют, что нельзя, а первая рота — что можно. Растеряны судьи, бегут с кем-то советоваться. Наконец объявлено — мяч засчитали. Ромку тормошат, но он морщится — похоже, потянул толчковую правую руку.

Триумфально шествует команда, окруженная болельщиками, в расположение роты. Счастлив Рожнов, осененный ослепительными улыбками женщин. А как счастлив лейтенант Зотов, старший сержант Старцев, вся первая рота! Этот исторический день навсегда останется в устной солдатской летописи. И даже через год, сидя в курилке, кто-нибудь из «стариков» скажет почтительно внимающей молодежи:

— Это было через неделю после того, как наши понесли автобат! Один москвич тогда гол руками забил. И засчитали!

* * *

Солдатские легенды... Они рождаются внезапно, как грибы после дождя. Однажды после отбоя Стас неторопливо шел вдоль ровного строя белеющих в сумерках палаток и вдруг замер возле одной из них. Долетевшие до него первые же слова заставили насторожиться.

— Иегова. Только не те вредные, про которых в газете писали. Этот хороший, — доносился из палатки мягкий солдатский говорок. — Представляешь, вчера ему на руку комарище вот такой сел. И кровь сосет. Я бы так хлобыстнул! А он нежненько так дунул на него. «Лети, дескать, дальше. Живи. Я тебе не мешаю, и ты мне не мешай».

— И что, молится?

— Нет. Я ж тебе говорю, в бога он не верит. У него все по-научному. Человек, мол, еще не знает своих возможностей. Можно силой мысли, например, предметы двигать. Представляешь, как это в военном деле может пригодиться? На меня, скажем, какой-то гад из автомата нацелился, а я зырк взглядом, и дуло — набок.

В палатке засмеялись.

— Шарлатанство это все, — сказал скептик.

— Может быть, — согласился первый голос. — Тогда другой пример. Идет наша рота в наступление. И вдруг — кухня отстала. Что будешь делать — с голоду помирать? А иегова этот говорит, что человек может хоть сколько одними ягодами питаться. Он уже второй месяц тренируется, мяса не ест!

Родневич не выдержал, шагнул в палатку:

— Это вы про кого тут речь ведете?

Солдат слегка смутился.

— Старшего сержанта нового к нам во взвод прислали.

— Анохин?

— Вот, вот.

— Ну, во-первых, он никакой не иегова, ничего религиозного он не исповедует.

— Вот, вот, и я про то говорю, — обрадовался солдат.

— Просто он изучает теорию йогов. Эти йоги живут в Индии. Они считают, что человек, упражняясь, может научиться управлять всем телом. Многие из упражнений йогов сейчас применяют наши врачи для лечения почек, сердца и других органов. Ну, а насчет ягод — чушь собачья. Сам подумай своей башкой: в Индии всегда лето, жара. Там, конечно, можно на ягодах прожить. А у нас? Зимой, в лесу, где ты ягоды найдешь? Сразу ноги протянешь!

Разъяренный Родневич ворвался в сержантскую палатку. Развалившись на койке в живописной позе, Светик рассказывал Петьке Старцеву о загадочных свойствах драгоценных камней.

— Вот и ты уши развесил, слушай его больше! — свирепо прорычал Стас Петьке.

— Вы с какой цепи сорвались, Станислав Феликсович? — кротко спросил Светик.

— А с такой! Про тебя солдаты уже былины слагают. Дескать, появился у нас такой сержант Иисусик, мясо не ест, предлагает жить дарами природы, с комаров пылинки сдувает.

— Ну и что тут вредного? Экология нынче в моде.

— При чем тут экология! Чему ты солдат учишь? А если завтра в бой, он что, и с противника пылинки сдувать будет? «Отойдите, пожалуйста, в сторонку, а то как бы я вас случайно из автомата не задел».

— А что, убийц из них готовить? Зеленые береты?

Стас даже сел.

— Ты хоть соображаешь, что говоришь? Нашел с кем сравнивать! Наша армия — щит. Но щит должен быть крепким. Уметь надо давать сдачи, да еще как!

— Ну я так, в порядке бреда, — сдался Анохин.

— Стас прав. В этих вещах должна быть полная ясность и определенность! — поддержал Родневича Ромка.

— Мистику развел! — не унимался Стас.

— Какую мистику? — удивился Анохин.

— Говорил про белую магию, про парапсихологию говорил?

— Я им просто сказал, что есть загадки, на которые пока наука четких ответов не дала. Я ж не думал, что они так буквально поймут.

— Заварил кашу, сам и расхлебывай, — настаивал Стас.

— А как? Братцы, посоветуйте! — взмолился Светик.

— Ты только в нашем взводе эту муру разводил? — спросил Старцев.

— Да. Во время перерыва между занятиями.

— Я думаю, надо сделать так, — предложил Старцев. — Пусть он подготовится как следует и на следующем занятии прочтет лекцию об учении йогов, где четко скажет, что в этой теории полезного, а что вредного.

— Лекцию? — ужаснулся Светик. — Я же застесняюсь...

— Правильное предложение, — поддержал Стас. — В кулуарах трепаться не стесняешься, значит, лекцию прочтешь. А мы все придем, послушаем.

Надо отдать должное Анохину, подготовился он фундаментально, и лекция имела большой успех. Пришлось повторить ее во втором взводе, а затем пришли ходоки из соседней роты.

Светик было, польщенный, согласился, но восстал лейтенант Зотов.

— Нечего наши кадры сманивать! — отрубил он ходоку. — У вас свои стажеры есть, вот пусть они и читают.

* * *

Каждый день в роту приносят письма. Дневальный раскладывает их на столе в Ленинской комнате. Стас регулярно получает симпатичные конвертики с видами Москвы. Любящая супруга не забывает.

Остальные получили по парочке писем из дома и больше не ждут. Однажды Стас, как-то возвращаясь из Ленинской комнаты и на ходу читая письмо, небрежно швырнул на кровати Ромки и Светику по конверту.

— Пляшите!

— Еще чего! — недовольно пробурчал Светик, поднося конверт к глазам. — Сухуми? Вроде там родственников не имею.

Пробежав первые строчки, он просиял:

— Алка пишет. Она, Ирка и Натэллочка дикарями отдыхают на юге. Часто вспоминают нас, скучают. Спрашивает, как служится.

Вдруг Светик густо краснеет и запихивает письмо в карман.

— Ты чего? — удивился на него Ромка.

— Да так. Натэллочка просит передать. Жалеет, что зря обидела. В общем, придется написать, а?

— Напиши! — равнодушно согласился Ромка.

— От вас привет передать?

— Передай, — так же равнодушно ответил тот.

— А у тебя письмо от кого? — спохватился Светик, видя, что друг уткнулся в листок бумаги.

— От Леночки...

— А-а-а! — многозначительно хором произнесли Светик и Стас и демонстративно на цыпочках пошли к выходу. — Не будем мешать!

— Идите вы! — вспылил Ромка.

— Идем, идем...

«Здравствуй, мой любимый!

Не хотела тебе писать. Подумаешь, что снова набиваюсь в жены. Так мне горько было после нашего последнего разговора! Видеть тебя не хотела! Ненавидела, ух!

А потом обида куда-то ушла. Зато ты все время перед глазами. Улыбаешься и смотришь так нежно, что сердце переворачивается. Но хватит ныть, я вовсе не потому тебе лишу.

Папа мне случайно проговорился, что беседовал с тобой. Боже мой, какой стыд! Ты, наверное, подумал, что это я его натравила.

Клянусь тебе самым заветным, что у нас с ним никогда никакого разговора о тебе не было. Откуда он узнал, ума не приложу! Наверное, девчонки протрепались.

Надо знать моего отца. Он вообще-то мужик ничего, добрый. Но со странностями. Ему очень хотелось сына, так сказать, продолжателя его дела. А тут родилась я. Вот он и решил сам себе зятя подобрать, чтоб вместо сына ему был. И, как я понимаю, твоя кандидатура его вполне устраивает. Так что извини ради бога. Можешь быть уверен, что больше такого разговора не повторится.

Впрочем, о чем это я? Ты ведь теперь в Москву, наверное, и не покажешься. Сразу в свой Новосибирск. Будешь один в незнакомом неуютном городе.

Я, конечно, в жены больше не набиваюсь. Но заруби себе на носу раз и навсегда: если тебе будет плохо, только скажи. В тот же день буду у тебя. В конце концов есть же и заочное отделение.

Целую тысячу раз.

Всегда твоя Лена.

P. S. Имей в виду, что хоть я и профессорская дочка, а борщ варить умею. Вот так-то».

В палатке в этот вечер царит лирическое настроение. Стас тихонько перебирает струны гитары. Вспоминает старую целинную: «Сам не понимаю, что со мной творится...»

Светик что-то бормочет в своем углу, похоже, сочиняет стихи. Ромка валяется на койке, заложив руки за голову и сосредоточенно уставившись в одну точку на крыше палатки. «Быть или не быть?»

* * *

На следующий день Ромка неожиданно сцепился со Старцевым. Днем, когда были на полевых учениях, тот грубо наорал на Радзиевского за нечеткое выполнение команды. Ромка вообще терпеть не мог крика и потому после отбоя сказал Старцеву:

— Петунь! Ты брось старорежимные замашки!

— Как это? — удивился Старцев.

— Орешь на подчиненных, да еще в присутствии всех.

— А если он не понимает?

— Он же человек, не лошадь. Объясни, и поймет.

— Нет, иногда прикрикнуть надо обязательно, — убежденно заявил Старцев. — А то дисциплина ослабнет. Ты бы попробовал...

— Подумаешь, — запальчиво сказал Ромка. — Можно и без крика, методом убеждения.

— Ну что ж, посмотрим, — процедил Старцев, меря Бессонова насмешливым взглядом.

Что значит «посмотрим», Ромка понял, когда взвод вновь вышел «в поле» отрабатывать ориентировку на местности. Построив взвод, Старцев взял под козырек и громогласно сообщил:

— Передаю командование вам, старший сержант Бессонов.

Ромка растерянно взглянул на широко улыбающихся солдат. Потом кашлянул и скомандовал:

— Взвод! Налево. Шагом марш.

Постепенно он успокоился и даже почувствовал известное удовлетворение от власти над таким коллективом. Прибыли к месту тренировок. Ромка дал команду «Вольно» и тут сообразил, что не захватил из лагеря компас. Он растерянно оглянулся. Старцев, покусывая травинку, смотрел в сторону.

«Спросить у него совета? — подумал Ромка. — Нет уж, справлюсь сам».

Он поглядел на солдат, сбившихся в кучки и оживленно переговаривающихся. Бессонов нашел знакомое лицо.

— Радзиевский! — окликнул он. — Дуй обратно в лагерь, забери из нашей палатки компас.

Верзила скорчил рожу, одновременно плаксивую и дерзко нахальную.

— Почему я? — заныл он. — Как затычка какая. Чуть что, Радзиевский, беги.

Бессонов почувствовал, что бледнеет от бешенства, и стиснул кулаки. И этого обормота он вчера защищал! Да на него не то что орать, по шее дать мало!

Ромка уже было открыл рот, чтобы сказать все, что он думает о Радзиевском, но в этот момент уловил явно насмешливый взгляд Петьки, так и не выпускающего изо рта травинку.

— Значит, отказываешься? — коротко и сдержанно спросил Ромка.

— Нехай другие бегают! — уже совсем дерзко ответил Радзиевский под смешок солдат.

Бессонов стал пристально разглядывать лицо нарушителя субординации.

«Мальчишка! Дерзкий мальчишка! — подумал он. — Все мы бываем такими, особенно когда вокруг негласная поддержка».

Он вспомнил, сколько раз сам дерзил преподавателям, и впервые почувствовал, как, наверное, им было неприятно. Тот же профессор Угрюмов, его любимый профессор, толстенький, с квадратной бородкой. Наверное, не раз ему очень хотелось дать Ромке по шее, когда тот острил под смех хорошеньких сокурсниц на заседаниях исторического кружка. И Ромка вдруг покраснел. Ему стало стыдно за свою браваду.

— Чё вы так смотрите? — спросил Радзиевский.

Он начал ерзать под Ромкиным взглядом, не понимая, что будет дальше.

— Ах, Радзиевский, Радзиевский! — неожиданно мягко и проникновенно сказал Бессонов. — В твоем «эго», как я чувствую, слишком много космоса.

— Чего, чего? — переспросил тот ошарашенно.

— «Эго» из тебя выпирает, — сухо пояснил Бессонов.

— Какое «эго»?

— «Эго» — это «я» — по-латыни.

— Я? — Радзиевский окончательно растерялся.

— А все почему? — торжествующе обводя взглядом насторожившихся солдат, сказал Ромка. — А потому, что ты слабо разбираешься в гносеологических корнях идеализма. Ведь признайся, слабо?

Подавленный Радзиевский действительно не мог не признать, что в смысле гносеологических корней у него дело обстоит плоховато. Бессонов разразился тирадой, насыщенной философскими терминами.

Солдаты слушали, восторженно открыв рты. Ничего не поняв из длинного набора слов, они уловили главное — что Радзиевский стал объектом насмешек. Кто-то даже крикнул:

— Эй ты, «корень идеализма».

Радзиевский беспомощно завертел головой, не зная, куда деваться.

— Так я сбегаю? — спросил он робко. — А то время идет...

— Ты понял, мой юный друг, правильно! — снисходительно согласился Ромка. — Дуй. А то мне придется рассказать тебе кое-что о таких грубых ошибках идеалистов, как...

— Не надо! — твердо сказал Радзиевский и тронулся с места в карьер под смех всего взвода.

Старцев исподтишка показал большой палец. Он признал себя побежденным. До конца занятий все слушались Бессонова беспрекословно, а за Радзиевским так и приклеилась кличка «корень идеализма».

* * *

Некоторое однообразие учений «в поле» было неожиданно нарушено. Утром, возбужденно вышагивая взад-вперед вдоль стройной шеренги своих солдат, лейтенант Зотов сообщил:

— В нашем подшефном совхозе идет горячая пора сенокоса. Дни выдались солнечные, жаркие. Надо быстро и без потерь взять урожай трав. Руководство совхоза обратилось к нашему командованию за помощью.

— И вот, — Зотов сделал многозначительную паузу, — нашему взводу оказана большая честь — произвести эту ударную работу!

— Урра! — весело вскричал взвод.

Кое-кто на радостях даже попытался немедленно покинуть строй.

— А-ат-ставить шум! — крикнул Зотов. — Смирно!

Он еще раз прошелся вдоль замершего строя.

— Если вы думаете, что едете только молоко пить да прохлаждаться, то глубоко ошибаетесь. Будем вкалывать стемна и дотемна! Вопросы есть?

— А ежели кто не умеет косить? — спросил кто-то из задних рядов.

— Научим! — твердо сказал Зотов. — Солдат должен все уметь. На сборы пятнадцать минут. Рразойдись!

Мощный «ЗИЛ» с высокими бортами с ветерком летел по гладкой асфальтовой дороге. Веселое возбуждение не оставляло солдат. Пели во все горло озорные частушки с гиканьем, свистом и звонко стуча алюминиевыми ложками по котелкам, заботливо захваченным на всякий случай. Мелькали перелески, поля со стройной пшеничной ратью, веселые деревушки. В одной из них машина затормозила.

— Маханьково, — объяснил Петька и почему-то покраснел.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Рожнов.

— Эх ты — помковзвода! Табличка же перед въездом была. А потом, бывали мы тут.

— Бывали?

— По шефским делам, — сказал Старцев и снова слегка покраснел.

Зотов, выскочив из кабины, велел никуда не расходиться и направился в кирпичное здание с флагом.

— Контора тут у них, — снова объяснил Старцев.

Машину мгновенно окружила ребятня. Наиболее смелые уже лезли через борт и хватали солдат за всякие блестящие вещи — пуговицы и пряжки. За веселой возней не заметили, как вернулся Зотов и с ним полный высокий дядька с длинными усами. Несмотря на жару, дядька был в чёрном костюме, но в соломенной шляпе.

— Директор, — шепнул Старцев.

— Здорово, орлы! — крикнул директор.

— Здравия желаем.

Директор, несмотря на грузность, ухватившись за борт, легко вскочил на колесо и весело оглядел солдат.

— Ну, с такой гвардией все сено наше будет. Значит, луга у нас дальние, за рекой, километров восемь отсюда. Там и заночуете в палатках. А обед отсюда возить будем. Если все ясно, то поехали. Я вас провожу.

Директор вместе с Зотовым сели в зеленый «газик», стоявший у конторы, и покатили вперед. «ЗИЛ» осторожно двинулся следом. За деревней свернули на проселок.

Старцев почему-то вздохнул, когда деревня скрылась из виду. У реки машины остановились.

— Все, приехали! — закричал директор. — Дальше пешком. Речка мелкая, вброд перейдем. А на том берегу и расположитесь.

Когда вышли на противоположный низкий берег, окружили директора.

— Луга заливные, — объяснял он. — Косилки не идут. Вот мы и решили обратиться к вам за помощью. Палатки лучше поставить вон там, у леска. Там повыше и посуше. Комарья не так много. Сейчас косы и вилы подвезут, — продолжал он. — Значит, будете косить и копенки ставить. А потом на лошадях заберем.

— Вы лучше нам сейчас с десяток лошадей дайте, — неожиданно прервал его Ромка.

— Зачем? — удивился директор.

— А мы волокуши сделаем и вместо копенок вам пару приличных стогов поставим, центнеров на восемьдесят, — рассудительно ответил Ромка. — Ведь копенки — что? Дождь пойдет, и вместо сена — один мусор. А стог никакая непогода не возьмет. А зимой можно будет на машинах вывезти.

— Слушай, идея, — обрадовался директор. — И где это ты такому научился?

— На целине, — скромно, но с достоинством сказал Ромка.

— Видишь, какие у меня стажеры? — не преминул похвастаться Зотов. — Целинники!

— Все могем! — подхватил Светик. — Раззудись плечо, размахнись рука! Правильно, Роман Палыч?

— Правильно, Святослав Игоревич!

— Так я мигом на конюшню, договорюсь на завтра насчет лошадей и заодно насчет обеда распоряжусь, — засуетился директор. — Но быстро не ждите. Начинайте косить, как только косы прибудут.

— Пока суд да дело, — сказал Зотов, — мы палатки поставим.

— Ну, валяйте, — согласился директор и потопал через речку к своему «газику».

Пока располагались, подкатила подвода, а на ней тридцать кос и тридцать вил.

По совету Бессонова, Зотов разбил взвод на два отряда. Решили пойти навстречу друг другу с разных концов луга, широкой полосой — в пятнадцать метров.

Неожиданно оробел обычно столь самоуверенный Рожнов.

— Ром, может, я покашеварю? — сказал он тихо Бессонову.

— Еще чего! Командир должен быть впереди. Сам же говорил.

— Так я эту штуковину, — Боб выразительно показал глазами на косу, которую держал осторожно, двумя пальцами, — можно сказать, первый раз вижу, так сказать, в натуральном выражении.

— Ну и что? — не согласился Ромка. — Все когда-то первый раз начинали.

— Вон и ребята, — Ромка кивнул на сбившихся в кучку солдат, — многие впервые косить будут.

— Так ведь на смех поднимут!

— За то, что учишься? Никогда. А вот если отлынивать будешь, то уж точно не простят. Не робей, пойдешь за мной. Вон Родневич уже свой отряд выставил.

— Ребята, стройся за мной по диагонали, — громко скомандовал Ромка. — Пошире, чтобы кого не задеть. И помните — давить надо «пяткой». Знаете, где у косы «пятка»? Точно — в том месте, где она к рукоятке крепится. Так вот, «пятка» должна вплотную к земле идти, а само лезвие под углом чуть вверх. Тогда коса не будет в землю втыкаться. Понятно?

Бессонов энергично сделал несколько махов. Сочная трава с хрустом ложилась, оставляя дорожку.

— Рожнов, теперь ты пошел. Спокойнее. Расслабься. Шире мах! Так, пошел следующий.

С Родневичем они встретились точно на середине луга. Покурили, пока подходила вся цепочка, и, развернувшись, пошли в обратном направлении.

— Ребятки, обедать! — послышался от палаток часа через два женский грудной голос.

Уже давно были сброшены гимнастерки. Не выдержал даже лейтенант. Разгоряченные, словно после бани, бросились к реке, ополоснулись холодной водой и чинно пошли туда, откуда слышался призыв и откуда аппетитно пахло борщом. У палаток их встретил директор.

— Молодцы, ребята! — гудел он радостно. — Больше половины отмахали!

— Надо, чтобы часть ребят после обеда валки стали переворачивать, — заметил Родневич. — Чтоб сено как следует провеялось.

— Гляди-тко, — весело подмигнул директор Зотову. — И это знаете?!

Пока обсуждали план дальнейших работ, Рожнов уже начал снимать пробу, повергая краснощекую повариху в священный трепет своей кулинарной терминологией.

— И что ты, Боб, в историки подался? — заметил наблюдавший за ним ехидный Светик. — Твое место там, где труднее — в кресле директора ресторана.

— А что? — согласился Рожнов, смакуя очередную ложку борща. — Без ложной скромности скажу — смог бы! Но при одном условии.

Боб еще раз облизнул лонжу и указал ею на повариху:

— Если шеф-поваром у меня будет тетя Паша! Вся Москва рыдать и плакать будет.

Тетя Паша, прикрыв лицо фартуком, смущенно хихикала.

Борщ действительно был отменный — наваристый и настолько пахучий, будто сделан он был из набора тех луговых ароматных трав, которые они только что скосили.

А когда повариха открыла кастрюлю со вторым, погиб вегетарианец Светик. Нет, поначалу он держался стойко. Положил себе в миску картошки, а от жареной печенки стойко отказывался. Но осмелевшая от дружных похвал тетя Паша решительно наткнула на вилку самый аппетитный кусочек печени и ловко воткнула его в рот зазевавшемуся Светику.

Что было делать? Выплюнуть? Это значит нанести неизгладимую душевную травму хозяйке. И Светик покорно заглотил печень под дружный смех взвода. Второй и следующие куски он съел по собственной инициативе.

Багровое солнце уже садилось за реку, когда оба отряда встретились в последний раз.

— О, поле, поле, кто тебя усеял, — с завыванием произнес Светик, простирая руку над лугом, — сочною травою?

Тут они все почувствовали, как устали. Покупались в вечерней теплой воде и, потирая натруженные поясницы, поплелись к палаткам. Однако сон не шел. В сержантской палатке лениво перекидывались шуточками.

Неожиданно Старцев сказал:

— Пацаны! А не прошвырнуться ли нам на танцы?

— Куда? — изумился Стас. — Ну ты даешь! И сельхозработы тебя не берут.

— Какие же танцы в поле? — засмеялся Боб. — У нас же девчат нет!

— А мы в деревню махнем, — невозмутимо ответил Петр.

— Но это восемь километров! — ахнул Светик. — Действительно, неугомонный.

— Да и Зотов не отпустит? — засомневался Боб.

— Зотова беру на себя, — уверенно ответил Старцев. — Ну, кто пойдет? Стас?

— Я человек солидный, женатый, — наотрез отказался Родневич.

— А ты, Светик?

Тот возмущенно повернулся спиной. Даже мысль о том, что можно потанцевать с какой-либо девушкой, кроме Натэллочки, показалась ему кощунственной.

Ромка долго колебался, потом все же отказался. Видать, Леночкино письмо задело за живое.

Решился идти с Петькой только Боб.

— А как же твоя косметичка? — ехидно осведомился Анохин.

Рожнов махнул рукой.

— Она у меня девушка современная, без предрассудков. Простит.

«Танцоры» возвратились под утро и повалились на дно палатки, устланное травой, как подкошенные.

Утром их еле подняли. Сначала Петька и Боб ходили как вареные, но, понукаемые шуточками, постепенно разошлись. Заложили два больших стога. К этому времени пригнали лошадей. Сделали волокуши. Ромка ловко забрался на стог, начал вершить. И вдруг будто кольнуло в сердце. Вспомнилась целина, хорошенькая Ирочкина головка.

Когда после обеда устроили небольшой перерыв и расположились в тени под березками, Боб принялся живописно рассказывать о ночных приключениях.

— Ну, через речку благополучно перебрались, Петька по кустам сориентировался, где брод. Вышли на дорогу и бегом! Восемь километров — как раз норма ГТО. Действительно, у клуба — музыка.

На лужайке пары наяривают. Пригляделись — одни девчонки да пацаны-подростки. Старцева как родного встречают. Одна такая, почти с меня ростом и плечи, как у нашего Пети, его сразу под ручку и басом спрашивает:

— Петр Николаевич! Что это вас давно не было видно?

Вижу, раскис Петенька, вот-вот военную тайну выдаст, что к учениям готовился. Надо выручать.

— Животик, — говорю, — болел у нашего Петеньки.

А он вместо того, чтобы спасибо сказать, глазами засверкал на меня и тихонько кулак показывает. Ах так, думаю, не буду больше светскую беседу поддерживать. Сам выкручивайся.

Петя наш, известно, какой говорун. Стоит подле своей богатырши, держится за ее талию и вздыхает. А та, видать, тоже поболтать мастерица. Держит Старцева за ручку, да так, что у того косточки побелели, и только приговаривает:

— Совсем забыли вы нас, Петр Николаевич.

А тот в ответ:

— Помню, мол. И днем, и ночью. Только вот служба такая.

Чувствую опять, сейчас проболтается. Решил разговор на другую тему перевести.

— А что, — говорю, — яблоки в вашем саде еще не поспели?

Видать, дошло, встрепенулась девушка и говорит:

— Как же! Как же! Грушовка уже сладкая. Сейчас принесу, угощу.

Я Петьку подталкиваю, проводи, мол. Но девушка поняла, говорит:

— Не надо. Я пулей. А то у нас папаша строгий...

Только она отошла, Старцев на меня петухом:

— Чего встреваешь? Меня позоришь своим малоинтеллектуальным разговором. Нет, чтобы про Экзюпери потолковать, про живот вспомнил. Потом яблоки. Подумает, что у меня друзья — обжоры. Учти, Олимпиада — девушка серьезная. И специальность у нее вполне научная — зоотехник. Если хочешь знать, у нее пять мужиков в подчинении — техники искусственного осеменения.

— Это, — говорю, — что, взамен быков, что ли?

— Эх ты, деревня, — он мне презрительно, — в сельском хозяйстве быков сто лет уже нету. Они теперь только на специальных станциях.

Скучно мне стало. А Старцев:

— Иди потанцуй лучше. Нам с Липой еще литературой позаниматься надо. Она меня к экзамену натаскивает.

Обалдел я совсем, отошел к девчатам. Пригласил самую хорошенькую, в брючках, между прочим. Под твист про Москву поговорили, потом упадок авангардистского искусства обсудили.

— А чего, — спрашиваю, — здесь одни подростки околачиваются?

— Наши одногодки, — отвечает, — все в армии. А кто приходит, сразу женится. Вот и мой Вася по осени вернется, сразу свадьбу сыграем.

Поговорили про любовь всякую.

— Где, — намекаю, — ночуете? По такой погоде, мол, лучше всего на сеновале.

Она соглашается, что на сеновале действительно хорошо. И сразу оговаривается, что хоть она девушка и современная, однако недостойным хахалям отпор дать умеет бабушкиным методом — лопатой по спине.

На том мы с ней и расстались.

— Провожать, — говорит, — меня не надо. А то наш кобель Фитцжеральд может вам форму попортить.

Кончились танцы давно. Пора бы восвояси. По разве дорогу в темноте найдешь? Жду Старцева. Через час и он показался. Идет, жизнерадостно так насвистывает.

— Образ Печорина, — рассказывает, — досконально прошли. Вдоль и поперек. Между прочим, Липа считает, что ты чем-то на него похож.

— Это чем же? Что девушкам голову кручу?

— Да нет, — отвечает. — Ты у нас вроде тоже как лишний человек.

Хотел я обидеться, так ведь дорогу без него не найдешь. Вот такие были танцы — до упаду!

— Так тебе, донжуану, и надо! — подвел итог Родневич. — Кончай перекур. Надо стога заканчивать.

* * *

Когда наступает день дивизионных учений, становится ясно: все, что делалось до этого — изнурительные походы, яростные марш-броски, тревожные ночные стрельбы, надоевшие строевые занятия на плацу, сидение в учебных комнатах — было подчинено именно этому дню. Сегодня солдат в дивизии должен показать свое мастерство, свои удаль и храбрость, волю к победе. Сегодня все подтянуты и деловиты, охвачены жаждой предстоящего боя.

Вот уже подразделения второго полка, будущие «синие», отправились на исходные позиции. Бдительно они будут ждать подхода «красных», готовые на каждый удар ответить достойным контрударом.

На плац выходит первый полк в полном походном снаряжении. Пусть в вещмешках холостые патроны и противник учебный, у парней настроение самое серьезное. С трибуны с напутствием к ним обращается командир дивизии. Рядом с ним — незнакомые офицеры. «Инспекционная проверка, — шепчутся в рядах, — говорят, строгие, ужас! В соседней дивизии одной роте двойку поставили. Позорище!»

Еще утром к стажерам подошел лейтенант Зотов.

— Ну как, готовы? Я тут за вас, понимаете, целый бой выдержал. Командир роты вдруг уперся — отошли стажеров подальше, к примеру, снова на сенокос. И баста! Они нам весь полк осрамят. Ну, и я не лыком шит. Своих не дам в обиду. «Как же так, — говорю, — товарищ капитан, они готовились, так ждали учений. Какие же они офицеры будут, если пороха не понюхают, хотя бы учебного. А потом — благодаря им честь роты в футбольном матче спасли. Солдаты их любят». Заколебал капитана. А тут, спасибо ему, новый комполка по строевой подготовке поддержал. «Знаю, — говорит, — этих ребят. Не подведут».

— А откуда он нас знает? Как фамилия? — спросил Рожнов.

— Старший лейтенант Ванечкин.

— Не может быть! — удивился Анохин.

— Почему?

— Он так нас гонял! Думали, что со свету сжить нас хочет. Никогда доброго слова не скажет...

— А вот видите, — сказал! Если командир строгий, — назидательно произнес Зотов, — это вовсе не значит, что к тебе плохо относится. Скорей наоборот — заботится, чтобы ты настоящим солдатом стал. А если молчит, не делает замечаний, значит, равнодушен, махнул на тебя рукой. Вот так-то!

Через несколько часов взвод получает первое боевое задание. Построив солдат, Зотов торжественно заявляет:

— Настал момент доказать, что наш первый взвод является первым по праву. Нам доверено идти в боевое охранение, на пятьдесят километров впереди остальных подразделений. В случае встречи с противником принимаем бой с ходу! Желательно взять «языка». Скрытность и бдительность прежде всего.

Водитель бронетранспортера оказался старый знакомый — запасной из тбилисского «Динамо».

— Автандил! — радостно закричал Рожнов, хлопая худенького грузина по плечу.

— Паччему Автандил? — смешно рассердился грузин. Его черные усики колюче натопорщились. — Не Автандил я вовсе, а Арслан. По-русски значит — «лев».

— Лев? — заулыбался Ромка. — Что же, вполне подходяще. А в футбол ты здорово играешь! Действительно, как лев.

Арслан, не принимая шутки, исподлобья взглянул на стоящего рядом Радзиевского и ворчливо сказал:

— Что стоим? Ехать давно пора!

— Сейчас лейтенант подойдет, — ответил Старцев. — А вот и он.

Лейтенант приближался скорым шагом, придерживая хлопавшую по бедру планшетку.

— Рожнов! — крикнул Зотов еще не доходя. — Поедете в первой машине. Остальные две пойдут следом, с дистанцией в один километр. По машинам!

Бронетранспортеры гуськом, неторопливо двинулись по шоссе. Напряженно всматриваются вперед бойцы. Каждое дерево кажется подозрительным: вдруг там затаился враг? Тишину нарушают автоматные, а затем и пулеметные очереди.

— Рассредоточиться! — командует командир взвода, и солдаты, выскакивая из машины, залегают вдоль шоссе. Съезжают на обочину и бронетранспортеры.

— «Ястреб, ястреб»! — запрашивает по рации Зотов передовой бронетранспортер. — Что случилось? Почему стрельба?

— Напоролись на засаду, — отвечает Рожнов. — Находится на опушке березовой рощи. Судя по количеству выстрелов — не более отделения.

— Отвлекайте их внимание стрельбой с фронта. Одновременно постарайтесь обойти и накрыть сзади. Подберите добровольцев человек пять.

Не удивительно, что в состав добровольцев попали защитники футбольной команды.

— Есть на кого опереться, — констатировал Боб.

С особым удовлетворением он взглянул на Радзиевского.

— Я думаю, что «язык» будет!

Согнувшись, перебежками добровольцы двинулись в сторону от дороги.

Тем временем лейтенант приказал замаскировать остальные бронетранспортеры. «Вдруг их боевое охранение подойдет». Он напряженно прислушивался к очередям, раздававшимся впереди. Не выдержал, передал по рации:

— Поживее огонь ведите. А то догадаются, что вы чего-то выжидаете.

Через полчаса раздался приближающийся гул мотора. Зотов взглянул в бинокль.

— Свои.

Выскочивший из бронетранспортера Рожнов лихо доложил:

— Засада уничтожена. Оставили там теперь свою засаду. Кстати, только мы их постреляли, как прямо нам на голову — связной. Прислали узнать, что за перестрелка. Они, видимо, ждут нас с другой стороны.

— «Языка» срочно отправить в штаб полка! — распорядился Зотов. — Молодцы. Сведения важные.

Вечером одно за другим стали скрытно подходить остальные подразделения полка. Решено было нанести главный удар именно в этом направлении. Слева слышалась упорная канонада. Это третий полк производил отвлекающий маневр.

Неожиданно подул противный ветер и начал накрапывать дождь. Быстро поставили палатки и укрылись в них. В окопах — лишь часовые.

— Наступление назначено на семь утра, — объявил сержантам Зотов, вернувшись от командира роты. — Будем двигаться вперед, до этих высоток. Но до наступления нужно еще одного «языка». Добровольцы?

Пошли в том же составе. Примерно через час, когда солдаты, плотно прижавшись друг к другу, заснули под монотонное постукивание дождевых капель, в палатках раздался приглушенный смех. Сработал беспроволочный солдатский телеграф.

— Радзиевский вместо противника приволок члена инспекционной комиссии.

— А что, у него на лбу написано, что ли? — оправдывался он перед Зотовым. — Офицер как офицер!

— Так у него же нарукавная повязка.

— Темно, да еще дождь. Разве разглядишь повязку эту! Вижу — в фуражке, я хлобысть ему кляп, в плащ-палатку, и айда.

Впрочем, член комиссии претензий к Радзиевскому не имел. Слегка придушенным голосом он заявил, что засчитывает первой роте взятие в плен вражеского офицера.

— Как он меня! Я и ойкнуть не успел! — говорил плененный Зотову. — Попрошу представить этого солдата к награде.

Зотов послушно кивал головой и одновременно исподтишка показывал кулак Радзиевскому и Рожнову. Плененного по ошибке члена комиссии быстренько переправили в штаб, а промокший до нитки Рожнов нырнул в сержантскую палатку.

— Куда лезешь, черт холодный! — послышались возмущенные голоса друзей, начавших было дремать.

— Мальчики, я же по-пластунски все лужи пропахал, — жалобно приговаривал Боб, как уж, ввинчиваясь в середину. — Имейте совесть, я же замерз!

В палатке сразу стало очень тесно. Тем, кто лежал с краю, было еще хуже. Стоило коснуться головой или плечом холодной поверхности палатки, как в этом месте сразу начинало подтекать. Долго ворочались, сипло ругали друг друга, но молодость взяла свое. Уже засыпая, Ромка почувствовал, что в палатке вдруг стало просторнее. «Кто-то вышел», — сквозь сон подумал Ромка и тут же, перевернувшись на спину, будто провалился куда-то.

Он открыл глаза, когда сквозь дверную щель уже пробивался неяркий серый свет. Осторожно выбравшись из палатки, Ромка содрогнулся от промозглой сырости. Дождь едва моросил, и вся огромная долина впереди была покрыта белым туманом. Одергивая влажную гимнастерку, Бессонов сделал несколько шагов и замер от удивления. Перед ним тянулась цепочка отрытых накануне окопов. В одной из стрелковых ячеек как-то странно стоял, опершись локтями о края окопчика, Старцев. Накинутая сверху плащ-палатка закрывала лицо. Когда Ромка приблизился вплотную, то увидел, что глаза рыжего сержанта закрыты.

— Спит? — изумился Ромка. — Как это можно — спать стоя? И почему?

Тут до него дошло. Он понял, почему ночью стало вдруг просторнее. Ото Старцев уступил другим место, а сам, значит, провел всю ночь в окопчике. Ведь лечь невозможно — в окопе почти по колено воды.

Бессонов подивился самоотверженности рыжего сержанта. Старцев казался ему до этого несколько хамовитым, стойко борющимся за свое место под солнцем. А тут взял и ушел...

— Петь! — тихо позвал Бессонов.

Старцев медленно поднял веки и невидяще поглядел прямо перед собой.

«Еще не проснулся, — догадался Ромка и еще раз подивился. — Здоров же черт! Надо умудриться, спать стоя, да еще так крепко».

— Петя! — сказал он уже настойчивее.

Старцев встрепенулся, откинул мокрый капюшон, провел рукой по лицу и сладко потянулся всем своим крупным телом.

— А, а! Стюдент, — только и сказал он.

— Ты чего же ушел из палатки? — спросил Ромка.

— Тесно было, потому и ушел!

— Могли бы по очереди!

— Зачем? — пожал плечами Старцев. — Тогда никто толком бы не спал.

Он уже выскочил из окопа, снял плащ-палатку и встряхнул ее так, что полетели сотни брызг.

— Значит, ты из-за нас...

Старцев поморщился:

— Брось антимонии разводить. Я просто привычнее вас, вот и все. Ничего, в лагерь вернемся, отосплюсь.

— Старцев! — услышали они голос лейтенанта, вышедшего из-за палаток. — Играй срочно подъем.

— Быстро занять позиции для атаки! — скомандовал Зотов, когда солдаты построились. — В штабе принято решение внезапно атаковать, воспользовавшись туманом.

Развернуться в цепь, идти тихо, не разговаривать, не шуметь. Чтоб как снег на голову.

— Вперед! — командовали отделенные.

Шли почти на цыпочках. Лишь когда показался бруствер вражеской траншеи, Зотов неожиданно зычно закричал:

— Вперед, в атаку, ура!

— Ура! — прокатилось по цепи.

Началась отчаянная стрельба из автоматов. Один за другим солдаты прыгали в окопы. Но, странное дело, здесь никого не оказалось. Миновали вторую линию траншей. И здесь никого!

— Догадались, — хрипло сказал Зотов. — Поняли, что в этом направлении атаковать будем, и отошли. Придется все опять сначала начинать.

Туман окончательно развеялся, выглянуло солнце, которому все радовались, как дети. Воспользовавшись передышкой, каждый сушил обмундирование.

Из штаба вернулся нахмуренный Зотов, собрал сержантов.

— Обманули нас «синие», — сказал он, разворачивая карту. — По данным разведки, они теперь вот на этой гряде окопались, в пятидесяти километрах отсюда. Сейчас подойдут «броники», будем догонять.

Через два часа пришлось спешиться. Пользуясь складками местности, скрытно подошли к гряде.

— Днем атаковать бесполезно! — хмурился Зотов, разглядывая гряду в бинокль. — Мы для них как на ладони. Атаковать будем ночью, совместно с танками. А пока отдыхайте.

Легко сказать — отдыхайте, когда внутри все екает от волнения. Солдаты ворочались, вздыхали, то и дело поглядывая на высоты.

— Перед сражением полагается всякие занимательные истории рассказывать, — громко сказал Старцев, чтобы как-то отвлечь солдат.

— Это у нас Ромка специалист, — провокационно заявил Светик. — Ром, не спи!

— Расскажи чего-нибудь пострашнее! — попросил подползший поближе Радзиевский.

— Из Хаггарта или Берроуза, — добавил Светик.

Напрасно Ромка отнекивался, все-таки уговорили.

— Ну, ладно, слушайте. Был у нас учитель географии. Хороший мужик, мы все его очень любили, в походы с нами ходил. Хотя прозвище у него обидное было — Козел. Очень уж он смешно голову вскидывал, вот-вот боднет, когда плохо кто отвечал.

— Однажды в походе, у костра, вот так же никто не спал, Козел принялся рассказывать. «Служил, — говорит, — я в войну в Тихоокеанском флоте на эсминце. Однажды преследовали мы японскую подлодку и ушли далеко на юг, чуть ли не в Полинезию.

Вдруг вахтенный кричит:

— Человек за бортом.

Спустили шлюпку. Через полчаса возвращается команда и вносят на палубу женщину без сознания. Какая-то шкура на ней. Волосы длинные, золотистые. Врач тут же помощь ей оказал. Что-то дал понюхать, укол сделал. Очнулась она, глаза открыла. А они у нее огромные и синие-синие. Шепчет вдруг по-русски:

— Где я?

Объясняем ей. Она как заплачет!

— Милые! Свои!

Врач, конечно, всех нас прогнал. Только капитан остался, все с ней о чем-то говорил. Потом, когда пришли во Владивосток, ее на первой же шлюпке — на берег. Уж только позже, когда снова в плавании были, капитан рассказал о приключениях этой женщины. Действительно, бывает же такое!»

Ромка сделал эффектную паузу. Потом, понизив голос, продолжил:

— Звали ее Таня. Кухаркой на торговом судне работала. Шли они в Сан-Франциско, какие-то продукты по ленд-лизу получать. На их караван сверху японские летчики навалились. Суда врассыпную. Тут, на их счастье — туман. Шли долго вслепую, штурман ориентировку потерял, заблудились. Пора бы американскому берегу быть, а все нет и нет. Вдруг страшный толчок — на риф наткнулись, вода в каюты хлынула. Кто успел — в шлюпки. Таня растерялась, судно вниз уходит. Увидела — пустая бочка катится. Кое-как ухватилась и в воду. Скоро все тихо стало. Кричала она, кричала. Никто не отвечает.

Туман рассеялся. Вокруг океан. Нигде земли не видать. Умудрилась привязаться Таня обрывком веревки к бочке. Тащит ее волнами, куда — неизвестно. Пить хочется страшно. От жары и жажды потеряла сознание.

Когда очнулась, чувствует, лежит на песке. Открыла глаза — в черном небе яркие чужие звезды. И вдруг склоняется над ней какое-то страшное дикарское лицо, заросшее волосами, с налитыми кровью глазами.

— Это как же она в темноте заметила? — не выдержал Стас.

— Дикарь оказался английским резидентом, — фыркнул Светик.

— Не мешайте слушать, — закричал Радзиевский, видать, не на шутку увлеченный историей.

— Давай, давай! — проворчал Стас, демонстративно поворачиваясь на спину.

— От испуга Таня снова потеряла сознание. Очнулась второй раз уже в пещере, одна. Поползла на свет, к выходу. Вылезла на площадку, видит, что находится на невысокой скалистой горе. Внизу лес непроходимый, а дальше — бескрайняя синь. Обошла она гору кругом — океан со всех сторон. Поняла, что на остров попала. Нигде ни души...

— А дикарь? — не выдержал Старцев.

— Увидела, что перед входом в пещеру тыква с водой поставлена и провяленная рыба лежит. Попила, поела и все думает, на самом деле ей то страшное лицо виделось или почудилось?

В этот момент из леса показался... И не человек, и не зверь. Что-то среднее. Весь обросший волосами, лоб низкий, глаза будто кровью окрашены. Челюсть вперед выдвинута.

— Все ясно. Недостающее звено! — прокомментировал Светик.

— Чего недостающее? — переспросил Радзиевский.

— Между обезьяной и человеком должно было быть какое-то переходное существо. Ученые его назвали недостающее звено, потому что останков его нигде не обнаружено.

— Так этот дикарь и было... это звено?

— Возможно! — согласился Ромка. — Во всяком случае, очень похоже по Таниному рассказу.

— Ну и что дальше?

— Дикарь оказался очень деликатным. Видя, что Таня его боится, близко не подходил. Ночью приносил еду и питье. Постепенно она к нему привыкла, даже привязалась. Словом, через какое-то время появился у них ребенок. Вполне нормальный человеческий детеныш. Смирилась Таня, думала, что вся жизнь на этом острове пройдет. Но однажды вышла на берег, а она там часто бывала, и видит — судно идет. Не раздумывая, кинулась в воду. Вдруг слышит крик. Обернулась она — стоит дикарь на берегу и руками младенца надвое разрывает. Тут Таня сознание и потеряла. Хорошо, наша шлюпка подоспела.

— А дикарь? — нетерпеливо спросил Старцев.

— Воды боялся, плавать не умел.

— А матросы что же его не заметили?

— В зарослях спрятался.

— А потом на остров экспедицию направили? — догадался Радзиевский.

— Нет, — сухо сказал Ромка.

— Почему?

— Надобности не было.

— Как так?

— Когда Таня этот рассказ в нашей контрразведке повторила, один капитан внимание обратил на ее относительно свежий маникюр. «Это кто, — говорит, — вам делал, неандерталец?»

— А она чего?

— Оказалась немецкой диверсанткой. Когда ее засылали, рассчитывали, что рассказом ученые заинтересуются, попросят в Москву ее прислать, а там...

Светик зареготал.

— Я же говорил, разведкой все кончится.

— А откуда ты знаешь? — спросил Старцев. — Уже слышал?

— Да это он только что придумал, — объяснил Светик.

— Не может быть! Правда? Скажи, — затормошил Старцев Ромку.

— Ну, допустим, правда. Плохо, что ли?

— Да ну вас, — обиделся Радзиевский и отполз подальше.

— Кончайте орать, — вдруг послышался рассерженный рожновский бас. — Вздремнуть не даете.

Его, видимо, мало волновала предстоящая ночная атака. В сумерках, тихо урча моторами, подошли танки. Для них заблаговременно приготовили проходы. Внезапно наступила темная летняя ночь. Вызвездило.

Сержанты еще раз дотошно проверяют снаряжение каждого солдата.

— Проверьте портянки, чтоб ногу нигде не терло, — приговаривал Старцев. — Сегодня поработать придется. Автоматы заряжены? А запасные карабины? Подгоните как следует обмундирование, чтобы ничего не болталось.

Но вот по рации передали команду «атака». Взревели моторы танков. Крепко держась за поручни, на них устроились бойцы. Широко по долине развернулись сухопутные корабли.

Враг спохватился. Передняя линия засверкала фейерверком очередей. Спрыгнули с танков, побежали за ними, стараясь не отставать.

В порыве миновали первую траншею. В нескольких километрах впереди взвились к небу яркие языки пламени.

— Наши ракетные части нанесли удар по второй линии обороны!

— Надеть противорадиационные костюмы! — раздается команда по цепи.

Бежать становится труднее. Но отставать нельзя. Попадается водная преграда. Разведчики показывают брод. Гуськом, по пояс в воде, перебираются через речку и снова разворачиваются в цепь.

Наконец и третья линия окопов позади.

— Привал! — раздается команда.

Солдаты буквально падают на землю. Как хорошо! Хоть отдышаться можно. Кое-кто пытается кемарить. Но зря. Полк получает новый приказ. Необходимо в стремительном марш-броске зайти неприятелю в тыл и завершить окружение вражеской группировки.

Об этом едва успевает сообщить своему взводу лейтенант Зотов, как к ним подкатывает мотоцикл.

Офицер с повязкой на рукаве сообщает:

— Товарищ лейтенант, вы убиты. Командование примет... — офицер обвел взглядом строй и продолжил: — Вот вы, старший сержант. Фамилия?

— Старший сержант Бессонов!

— Принимайте командование.

— Есть. Взвод, слушай мою команду. В походную шеренгу по двое становись! Направо! Бегом, марш!

Периодически у развилок дороги Ромка приостанавливался и сверял направление по компасу. Потом догонял взвод.

— Живей, ребятки, живей! — подбадривал он своих, стараясь не замечать страдальческих гримас Светика.

Но что это? Ромка вдруг увидел, как Рожнов решительно забрал автомат у Анохина.

— Зря я, что ли, весь месяц его мясо ел! — под общий смех ответил Боб на вопрошающий взгляд командира.

Как-то вдруг теплее стало от этой шутки Рожнова и бежать уже легче. Но потом ноги снова становятся будто свинцовые. Сколько они пробежали? Ромка сверяется по карте. Километров пять. Значит, надо еще три.

— Надо, мальчики, надо! — просит он не по-уставному.

«Надо». Ромка неожиданно вспомнил разговор с Андреем, состоявшийся незадолго перед отъездом.

...Он толкнул дверь, на которой красовалась надпись «Секретарь райкома». За столом сидел Андрей и чего-то ожесточенно чиркал на бумаге. В кабинете больше никого не было.

— Роман? Заходи. Рад тебя видеть. Садись. Поговорим.

Но едва Ромка сел, раздался телефонный звонок. Сначала Андрей слушал спокойно, потом начал раздраженно отвечать. Бросил трубку. Потом сам начал набирать какой-то номер. В этот момент ввалилась целая ватага девчат и ребят. Все они одновременно говорили, что какой-то Иван Иванович не дает автобуса, что мероприятие срывается. Андрей снова схватился за телефон, долго убеждал Ивана Ивановича. Потом снова вошел кто-то и еще кто-то и так часов до семи вечера.

Наконец кабинет опустел и звонки замолчали.

— Вот так-то, брат Ромка! — сказал Андрей чуть виновато. — Завтра у нас субботник, горячка, сам понимаешь. Хотел с тобой, об институте поговорить, но...

Андрей посмотрел на часы.

— Надо двигать. В восемь — собрание в одной организации. Вопросы есть?

— Один, — сказал Ромка.

— Давай.

— Зачем ты сюда пошел работать? Я же знаю, что ты об аспирантуре мечтал. Может, обязали, как члена партии?

— Нет, никто не обязывал. Просто предложили. Сказали, что считают мою кандидатуру подходящей.

— Значит, наука побоку?

— Думаешь, мне легко было принять решение? — взорвался Андрей. — Конечно, аспирантура, защита — накатанная дорожка. Но здесь ведь важнее. Понимаешь? И я здесь нужнее, чем в аспирантуре. Причем нужен каждую минуту, каждый час. И вот сознание этого и заставило меня согласиться.

— Впрочем, — Андрей махнул рукой, — все равно не поймешь. Самому пережить надо.

Может, сейчас наступил такой момент и для них?

— Надо, мальчики, надо! — повторяет Ромка.

По рации передается приказ развернуться в цепь и идти быстрым шагом.

«Это уже легче!» — думает Ромка, отдавая команду.

Но тут же убеждается, что передышки пока не будет. С фланга раздается автоматная очередь. Видимо, они нарвались на какую-то группу отступающего противника.

— В атаку, ура! — неожиданно кричит Анохин, только что получивший свой автомат из рук Рожнова.

Какая-то веселая ярость охватывает взвод. Все кидаются вперед. Бессонов попытался погрозить Светику кулаком, но в темноте кто же увидит?

Неожиданно у Ромки под ногами ахает оглушительным хлопком взрыв-пакет.

— Это откуда же? — он крутит головой и замечает затаившуюся под кустом фигуру.

Одним ударом Ромка опрокидывает навзничь неприятельского солдата.

— Я тебя убил! — испуганно кричит тот.

— Это я тебя сейчас убью, — разъяренно заявляет Ромка.

Ошеломленные яростным натиском, вражеские солдаты сдаются. Их отправляют в тыл. А взвод снова идет вперед.

Первые лучи солнца застают их лежащими на склоне холма. Стоило Ромке дать команду «ложись», как все уснули будто убитые. Ромка и сам с трудом борется с дремотой. Поэтому не сразу услышал попискивание рации.

— «Сокол, сокол»! — слышит он голос Зотова.

— Я — «сокол»! — отвечает Ромка.

— Где находитесь?

— На заданном рубеже. Восточная сторона отметки сто семнадцать, — рапортует старший сержант.

— Добро, — сдержанно говорит «убитый» Зотов, но в голосе его слышится одобрение. — Через тридцать минут спускайтесь к дороге. Подойдут «броники». Едем домой.

Ромка оглядывает лица спящих солдат. Сейчас они все ему кажутся родными и близкими. Пускай поспят еще немного...

Добрые времена

Общежитие молодых специалистов представляло собой трехкомнатную квартиру, расположенную на первом этаже небольшого, довольно неуклюжего двухэтажного особнячка — детища конца сороковых годов. Дом выходил фасадом на тихую зеленую улочку, которая так и называлась — Малая Зеленая.

Первый этаж нисколько не смущал его обитателей, напротив, давал известные удобства. Тем из них, кому приходилось возвращаться домой поздно вечером, точнее, ранним утром, не нужно было беспокоить соседей. Достаточно приоткрыть никогда не запиравшееся окно — и ты уже в кровати спишь сном праведника.

Воров молодые специалисты не боялись, поскольку ценных вещей не имели. Модный светлый плащ, приобретенный однажды Аркадием Петровым, а также Ромкины мокасины обычно надевал счастливчик, уходивший на очередное свидание. Судьба плаща и мокасин останавливала прочих от желания покупать что-либо, кроме самого необходимого. В общем, как говаривал Женька Немов, несколько перефразируя слова древних, — «все свое ношу на себе».

Сегодня Ромка Бессонов проснулся в хорошем настроении. За последний год это случалось не так-то часто. Несмотря на Ромкины двадцать четыре года, жизнь успела оставить ему на память кой-какие шрамы, которые вдруг принимались ныть вроде бы ни с того ни с сего, как коленки ревматика в дурную погоду.

Ночью ему приснилась огромная ярко-зеленая поляна. Вдалеке, у самого горизонта, бежит маленький, будто игрушечный паровозик без вагонов. Ромка лежит на кровати у огромного окна больничной палаты. С улицы в окно заглядывают родные и близкие. Мать, бабушка? Спрашивают: «Как себя чувствуешь?» «Отлично, — кричит Ромка. — Поглядите, я могу летать». И действительно, напрягшись, он отрывается от кровати, взмывает к потолку. «Видите? — кричит он торжествующе. — Это совсем просто. Только надо постараться». Плавно, чтобы сохранить равновесие, он плывет вдоль потолка, вокруг люстры, слышит восторженные возгласы...

Проснувшись, он еще долго лежал с закрытыми глазами, боясь спугнуть тихую радость. Прислушивался к звонким утренним голосам прохожих, ощущая сквозь приоткрытое окно прелый запах увядающих листьев. Потом, наконец, повернулся и взглянул на соседа.

Женька Немов тоже проснулся, но вставать пока не собирался. Его длинный нос хищно высовывался из-под одеяла.

— Привет, старик! — сказал Женька меланхолично, заметив, что Роман смотрит на него. — Ну и дрыгался ты во сне!

— Привет, привет, приют безлюдный! — радостно отозвался Роман и, спружинив о матрац, будто о батут, спрыгнул с кровати.

— Ну почему «безлюдный»? — так же меланхолично возразил Женька.

— Потому что бездетный налог платишь! — грубо сострил Роман и отправился умываться.

Из соседней комнаты раздавалось ритмичное пение. Это Аркадий Петров делал зарядку.

Роман нырнул в ванную, под мягким ливнем душа начал бриться и запел сам нечто неаполитанское: «О, Сорренто! Тебя я умоляю!»

В кухне они столкнулись.

— A-а! Романс для скрипки с оркестром! — пророкотал басом Аркадий, не отводя глаз от закипающего кофейника. Его круглое и плоское, как блин, лицо, усеянное многочисленными конопушками, излучало добродушие.

— Шутка?

— Ты же знаешь, что я страшно остроумный человек!

— Это точно! От твоих шуток страшно становится.

Аркадий собрался обидеться, но в кухню зашел заспанный Женька.

— Что у нас на завтрак?

— Кофе и яйцо всмятку!

— Опять яйца! — заныл Женька, протирая очки.

— Завтра твоя очередь дежурить, вот и сделаешь нам свиные отбивные, — заржал Аркадий.

— Мясо утром вредно, — не воспринял юмора Женька. — Я вам манную кашу сварю.

— Только попробуй, — свирепо сказал Роман. — У меня с детства на нее аллергия.

После завтрака все заспешили одеваться. Аркадий надел галстук и принял официальный вид.

— Как? — спросил он, крутясь перед зеркалом.

— Серьезный ты мне больше нравишься! — сказал Роман.

— Между прочим, сегодня комитет в два часа. Будем слушать отчет механического цеха. Приходи. А то некоторые скучают.

— Кто, например?

— Лада прошлый раз вся извертелась. «Где, — говорит, — наш репортер?» Вскружил девке голову.

— Я?! — уязвленно вскричал Роман.

— Я, что ли? Смотри. У нее три брата. Один здоровее другого.

— Я и не думал...

— У-у, скромник! — погрозил пальцем Аркадий, но тут же снова принял официальный вид, соответствующий, по его мнению, званию комсорга штамповочного цеха, и направился к двери. Роман и Евгений пошли следом.

На улице к Бессонову снова вернулось хорошее настроение. Стояло бабье лето. Аллею, ведущую к заводским проходным, устилал плотный ковер из опавших листьев. Осеннее солнце приятно ласкало кожу. Основной ноток рабочих прошел час назад. Сейчас к восьми шли люди из различных служб и отделов.

— Ишь, сколько тунеядцев, — ворчал под нос Немов.

— Почему «тунеядцев»? — удивился Роман.

— Конечно. Я считал. У нас на каждых шесть рабочих приходится по одному итээру. А до революции между прочим, на пять тысяч рабочих было всего пятьдесят человек обслуживающего персонала.

— Ты забываешь, что производство усложнилось.

— Ничего я не забываю. Но много у нас лишних звеньев.

— Ну и ликвидируй их. Ты же у нас НОТ.

— Кто меня послушает! — махнул рукой Женька. — И так прожектером обзывают.

Предъявив пропуска, они миновали бдительного вахтера, подошли к красно-кирпичному зданию заводоуправления. Здесь на втором этаже, рядом с лабораторией НОТ, которой командовал Немов, располагались три маленькие комнатки редакции заводской многотиражки.

Роман сел за свой стол, вытащил стопку бумаги, положил рядом авторучку. Машинистки Татьяны Ивановны еще не было. Удобно вытянув ноги, Роман стал размышлять. Второй месяц трудился он в многотиражке. Попал он сюда, можно сказать, по знакомству, хотя терпеть по мог протекций. Но так случилось, что, отработав три года по распределению в ведомственном архиве, он затосковал от составления бесконечных описей пожелтевших папок. Да и коллектив, состоявший из двух седых старушек и одной старой девы, радовал, честно говоря, мало.

Об этом Роман уныло рассказал при случайной встрече в институте Андрею, закончившему тот же институт на два года раньше и работавшему теперь в райкоме комсомола одного из подмосковных городов.

Андрей пытливо оглядел Романа, неопределенно гмыкнул, а потом спросил:

— А в газете работать хочешь?

— Я? В газете? — Глаза Романа загорелись. — А смогу?

— Откуда я знаю? — удивился Андрей. — Раньше никогда не писал?

— В школе и в институте бессменный редактор.

— Ну вот видишь! — Андрей хлопнул Романа по плечу. — Во всяком случае, попробовать надо. Приезжай ко мне в райком, поговорим конкретно.

Когда Роман через несколько дней появился в его кабинете, Андрей, понимающе кивнув, начал сразу набирать номер телефона.

— Любимов? Андрей говорит. Почему со взносами отчет задерживаешь? Мало ли что неплательщики есть. Подтяни. Понял? А то на бюро вытащу. Слушай, ты говорил, в вашей многотиражке вакансия есть. Желательно человека помоложе, чтоб лучше контакт с комитетом был. Говорил? Да, есть. Вот сидит напротив. Бессонов Роман. Мы с ним в институте учились. На целине были. Неплохо себя показал. Парень надежный. Правда, журналист весьма условный. Как, рискнешь? Ну, тогда заказывай пропуск.

Андрей положил трубку и с сомнением покачал головой.

— Иди на станкостроительный завод. Знаешь, где? А на прежней работе тебя отпустят?

— С легкой душой. Им ведь тоже неприятно, что я мучаюсь. А кто такой Любимов?

— Секретарь комитета комсомола завода. Ну, иди знакомься.

Любимов оказался коренастым крепышом с большой коротко остриженной головой. Сквозь белоснежную сорочку проглядывала полосатая тельняшка, намекая на приверженность секретаря к морю. Действительно, крепко пожав руку Роману, он сразу спросил:

— На флоте не служил?

— Не приходилось. Только в летнем лагере стажировку проходил.

— Жаль, — разочаровался Любимов. — Моряки — это народ надежный. Ну ладно, пошли, представлю.

Они поднялись этажом выше и попали в редакцию. В маленькой, крепко прокуренной комнате в живописных позах расположилось несколько человек, о чем-то горячо спорящих.

В центре комнаты прямо на столе сидел мужчина в кожаном пальто, лихо заломленном берете и с трубкой в зубах.

— Редактор? — показал глазами Роман.

— Нет! — усмехнулся, поняв немой вопрос, Любимов. — Это наш фотокор. А редактор — вон!

Любимов подвел Романа к человеку, скромно сидевшему за столом в углу. Узкое и довольно унылое его лицо не оживилось при виде гостей.

— Николай Иванович! Привел к вам работника, — радостно сообщил Любимов, пожимая ему руку, и, понизив голос, конфиденциально добавил: — Рекомендация райкома комсомола.

Видно, последние слова подействовали. Редактор встал и с подчеркнутым почтением пожал руку Романа.

— Очень приятно.

Впрочем, глаза, смотревшие довольно холодно и настороженно, свидетельствовали об обратном.

— Вы кто будете по специальности? — спросил Николай Иванович.

— Историк.

Редактор хохотнул и сказал:

— Производства, конечно, не знаете?

— Абсолютно.

Редактор пожал плечами.

— У нас такой маленький штат — я, ответсекретарь и литературный работник...

— Литраб, — добавил жизнерадостно фотокор.

И с этого момента Роман зауважал моряков. Сбычившись, кинулся в атаку Любимов.

— Николай Иванович! Мало вам на парткоме поддали за то, что жизнь молодежи завода игнорируете?

Тот мгновенно смешался.

— Я же должен...

— А я вам говорю, что это наш парень! Будет писать о молодежи, о спорте, о самодеятельности. Что, мало?

— Полегче, полегче! — сказал, подходя к Любимову, жилистый невысокий старик с седой разлохмаченной гривой. — Мы разве против? Пусть попробует. А уж не получится — извините!

И, повернувшись уже к Роману, коротко спросил:

— Чего-нибудь писал раньше?

У Романа неожиданно вырвалось:

— Стихи.

— Печатался?

— Нет.

Все засмеялись, и обстановка разрядилась.

— Ну что же, раз стихи, то попробуем! — сказал редактор.

Потом Роман узнал, что редактор сам в юности баловался стихами и, видимо, то, что и Роман — поэт, определило его решение.

— Забирай его, Василий Федорович, и наставляй на путь истинный! — сказал редактор.

Роман смущенно всех поблагодарил и прошел в следующую, маленькую комнатушку ответсекретаря. Тот протянул несколько смятых листков из школьной тетради, заполненных крупным неряшливым почерком.

— На, почитай и сделай заметку.

— Что это?

— Рейды группы народного контроля по трудовой дисциплине. Идем, покажу твое рабочее место.

Он провел его в следующую комнату, где за машинкой сидела полная и удивительно симпатичная дама.

— Это наша Татьяна Ивановна, — отрекомендовал ее Василий Федорович. — А это Роман, наш новый сотрудник. Вот твой стол, садись и пиши.

Смущенный и скованный, стараясь не обращать внимания на сочувственные взгляды Татьяны Ивановны, Роман сел за стол и развернул листки.

Через несколько минут он знал, сколько человек опоздало на завод, кто явился выпивши, а кто прогулял. Получив от машинистки стопку бумаги, достал подаренную матерью ручку с золотым пером.

«Они позорят честь коллектива» — так называлась его первая заметка. Он долго мучился над каждой фразой, пытаясь излить овладевшее им негодование по поводу нарушителей. Слова рождались суровые и почему-то штампованные, хотя Роман и пытался их избегать. Начал он зарисовочно:

«Часы на заводских проходных уже показывали пять минут восьмого, когда в дверях показалась станочница цеха № 21 В. И. Забелина.

— Автобус опоздал, — пыталась она объяснить членам рейдовой бригады.

Но общественников провести трудно. Они не признали причину уважительной.

— Для тысячи человек автобус не опоздал, а для вас опоздал, — осуждающе сказал седоусый ветеран труда. — Вставать пораньше надо!»

По поводу любителей спиртного Роман позволил себе гонкую, как ему показалось, иронию:

«Будто хмельной ветер Бургундии ворвался в проходные. Это появились на горизонте рабочие транспортного цеха Н. Дагаев и П. Чертков. Держась друг за друга, они предъявили свои пропуска. Просьбу дыхнуть выполнить отказались, мотивируя ото тем, что вчера были на поминках...»

Закончил заметку Роман энергичной фразой:

«За таких краснеть приходится всем!» И подписался: «Р. Бессонов».

Являя пример репортерской расторопности, он заспешил в комнату секретаря. Тот едва глянул в его сторону и сердито буркнул:

— Ну чего ты мне суешь свои каракули? Отдай на машинку!

Вычитав текст после машинки, Роман вновь пришел к секретарю и нерешительно уселся, трепетно ожидая суда.

Но Василий Федорович снова прогнал его:

— Иди, иди. Не мешай. Потом прочту.

Так в неведении, заранее упав духом, Роман отправился к Любимову, который отвел его в общежитие. Он едва дождался утра, чтобы услышать приговор. Василий Федорович нахмурил лоб, вспоминая имя новичка.

— Э-э, Рома? Какая заметка? «Позорят честь коллектива»? А почему ты спрашиваешь? Чего-нибудь напутал? Нет? Пошла ли? Давно! Я ее на четвертую полосу заслал. Так что завтра читай!

И вот трепетный миг! Он держит в руках свежую заводскую многотиражку, и вот его фамилия — Р. Бессонов. Роман никак не мог сосредоточиться, чтобы прочитать ее. Строчки прыгали, будто живые. Зашел Василий Федорович, потрепал по плечу:

— Ну, с почином! Я почти не правил. Только Бургундию выбросил. Не поймут. Проще надо. Понимаешь? Проще.

Роман упивался собственной значимостью. Сейчас газета ушла в цеха. Люди у станков раскроют ее.

— О-о! Какой-то новый корреспондент. Остро пишет, молодец!

Потом он подумал и о негативной стороне. Ведь обязательно прочтут и те, кого он так страстно обличал. Захотят отомстить... Роман живо себе представил небритые физиономии Н. Дагаева и П. Черткова, поджидающих его в темном переулке.

— Этот щелкоперишка нас опозорил...

Но он не струсит, нет! Гордо вскинув голову, подойдет к ним и скажет:

— Что ж, бейте! Но это вам так не пройдет. Будет новый фельетон!

Дрогнувшие хулиганы отступят назад...

— Роман! Ты чего ногами сучишь? Чеши на стадион, может, что интересного узнаешь... — окликнул его Василий Федорович.

— Сейчас, — сказал Роман, потом рассеянно и долго причесывался в коридоре перед зеркалом, готовясь к всеобщему вниманию.

Вот он выйдет сейчас из редакции, и сразу вокруг вопросы:

— Кто это? Наверное, тот самый Р. Бессонов. Гляди, какой молодой. Талантливый, видать, парень. Далеко пойдет. А что? Горький ведь тоже в газете начинал...

Но на заводской площади было пустынно. Пробегавшие мимо озабоченные люди даже не глядели в его сторону. Вздохнув, Роман направился к стадиону.

Директор стадиона, жизнерадостный атлет без шеи, познакомившись с новым корреспондентом, подмигнул окружающим: «Дескать, сейчас начнется».

— Вот пришел узнать, какие новости, — проговорил серьезно Роман, раскрывая блокнот.

— Новости, говоришь? — переспросил директор, еще подмигнув. — В общем-то, ничего особенного. Слесарь фрезеровочного цеха Акулов вчера пробежал стометровку за девять секунд.

— Как фамилия? — переспросил Роман. — Через «А» или «О» пишется?

— Стой, стой! — испугался директор. — Ты и впрямь записываешь?

— Конечно?

— Мировой рекорд девять и восемь!

На него глядели восторженные глаза корреспондента.

— Значит, ваш Акулов мировой рекорд побил?

— Да ты что? Пошутил я! Понимаешь? По-шу-тил! А ты записываешь. Как ляпнешь в газете, весь завод смеяться будет.

— Так, значит, не было рекорда?

— Не было, не было! На, возьми протоколы и переписывай, раз шуток не понимаешь...

Постепенно он привык к тому, что в каждом номере появлялась его фамилия, и что никого это особенно не волновало. Только Василий Федорович как-то сказал:

— Слушай, Рома! Возьми себе псевдоним, что ли!

— Зачем? Я никого не боюсь.

— Речь не об этом. Две твоих заметки в номере. Неудобно, что два раза Р. Бессонов фигурировать будет.

Роман напрягся. Хотелось придумать что-нибудь красивое, оригинальное.

Но Василий Федорович буднично сказал:

— В таких случаях мы переставляем имя и фамилию.

— Это как?

— Ну, ты Роман Бессонов. Так? А будешь Б. Романов. Устраивает? А на будущее договаривайся насчет «живых» подписей. Берешь информацию, скажем, у директора стадиона — и сразу обусловь, что его фамилией подпишешь. Понял? Ну, действуй!

Роман «действовал». Правда, не столь энергично, как хотелось Василию Федоровичу. Слишком возился с каждой маленькой заметкой, не раз перечеркивая написанное. Предметом его восхищения был сам Демьянов, закатывавший длиннющие статьи о техническом прогрессе, диктуя их машинистке Татьяне Ивановне прямо из головы.

— Значит, так, — говорил Василий Федорович, прищурившись на что-то неведомое за окном. — Заголовок: «Новому станку — зеленую улицу». С абзаца: «Большой экономический эффект даст освоение нового станка, созданного в отделе главного конструктора...»

Роман вздыхал. Он ничего не понимал в технических премудростях. Впрочем, чего от него никто пока и не требовал. Комсомольские активисты, работники стадиона и Дома культуры — этот круг новых знакомых почти не расширялся. Но хотелось, конечно, большего — проблемных, серьезных очерков и статей, таких, чтобы всколыхнули весь завод, заставили заговорить о нем, Романе Бессонове...

В комнату вошел, потирая руки, редактор Николаи Иванович Самсонов. По-юношески стройный и даже грациозный, он не шел, а, казалось, порхал.

— Здорово, Роман! Что, не спится? Как дела на любовном фронте? Не окончательно еще запутался?

Отношения Романа с заводскими девушками были постоянным предметом шуточек всей редакции.

— На чьей подушке сегодня спал? — поддержал тему Василий Федорович, вошедший в комнату следом за редактором. Энергично сжимая в зубах мундштук с горящей сигаретой, он шутливо ударил Романа по плечу металлической линейкой-строкомером.

— Э, да он совсем спит! А ночью что делал?

Бессонов покраснел.

— Дома я спал. В общежитии...

— Рассказывай сказки.

— Немов свидетель.

— Он тоже холостяк, вроде тебя.

— Ладно, хватит парня разыгрывать! — прервал его Николай Иванович. — Пошли ко мне в кабинет, следующий номер спланируем.

Перекидываясь репликами, расселись в тесном кабинетике редактора.

— Включай радио, Николай! — сказал Василий Федорович. — Диспетчерский час послушаем, тогда и решим, в какие цеха идти.

Из репродуктора послышался голос диспетчера:

— Товарищи, поорганизованней. Первый цех, литейный.

— Эфрос у аппарата.

— Второй, кузнечный.

— Слушаю.

— Кто?

— Денисов.

— Третий... Двадцать пятый... Отделы... Конструкторский... Технолога. Редакция...

Николай Иванович схватился за трубку.

— Самсонов.

— Хорошо, — ответил диспетчер и обратился к директору: — Борис Алексеевич, все в сборе, можно начинать.

— Здравствуйте, товарищи! — раздался из репродуктора голос директора завода. — Слово начальнику производственного отдела. Прошу, Пал Адамович.

— Вчера простаивали два участка в сборочном номер двадцать шесть, — сиплой скороговоркой начал Павел Адамович.

— Стоп, стоп! — прервал его директор. — Что за причина?

— Фрезеровщики не дали валы для станков, — начал объяснять начальник двадцать шестого цеха.

— Фрезеровочный, что скажете?

— Литейка, как всегда, подвела.

— Литейщики! Молчите?

— А что говорить-то? Мы свой план суточный сделали.

— Как же так, Павел Адамович?

— Сделали, да не в той номенклатуре, которая нужна! Они гонят корпуса для тоннажа, а нам сейчас валы нужны позарез.

— Товарищи! Прошу принять меры. Сегодня ведь уже тринадцатое число. Если сборщики немедленно не приступят к работе, полетит месячный план, а значит, и план квартала... Сергей Михайлович, у вас есть что сказать? Так, одну минутку, товарищи. Слово секретарю парткома Разумову.

— Товарищи, — послышался в селекторе негромкий, приятный голос, — вчера состоялось объединенное заседание парткома и завкома. Принято решение присвоить звание цеха коммунистического труда коллективу автоматного цеха. Разрешите поздравить от нашего имени и пожелать...

— Вот так вот, — прервал его Борис Алексеевич, — учитесь, дорогие наши начальники мужчины. Новицкая Лидия Сергеевна всем вам носы утерла. Поглядите, как цех работает — строго по графику, ритмично, никого не подводя. А чистота у нее в цехе какая! Как в квартире. И порядок — ни одного пьяницы, ни одного прогульщика. Поздравляем вас, Лидия Сергеевна!

— Спасибо, Борис Алексеевич! — раздался звонкий женский голос. — Это заслуга всего коллектива. Сегодня у нас митинг в пересменку по поводу присвоения звания. Приходите.

— Буду непременно.

Самсонов выключил приемник и победно посмотрел на окружающих:

— Всем все ясно? Видите, как полезно слушать диспетчерский час. Знаем, где сейчас узко на заводе, а кто впереди. Василий, пойдешь к автоматчикам, возьмешь интервью у Новицкой. Вот баба! За три года из цеха игрушку сделала.

— А Романа, может, в литейку послать? — предложил ответственный секретарь.

— Нет, ты сам туда топай, — сказал Николай Иванович. — В литейке такие зубры сидят, враз нашему отроку мозги затуманят. Пусть уж пока культурой занимается. А я иду в партком, возьму последние решения. Не теряйте времени, товарищи...

Неожиданно поступательный порыв работников редакции затормозил Холодковский, бесцеремонно, без стука вошедший в кабинет редактора и безмолвно опустившийся на первый попавшийся стул. Холодковский был, бесспорно, фигурой примечательной. Никто не мог с уверенностью сказать, сколько ему лет — то ли пятьдесят, то ли семьдесят. Худой, с огромным носом, глубоко посаженными и всегда горящими глазами, с взъерошенными густыми волосами, которые контрастировали с десятком жалких волосков на подбородке, долженствующих, видимо, изображать бороду, Холодковский с великолепным пренебрежением относился к своему наряду. Постоянно засаленный галстук был завязан криво, обшлага пиджака и выглядывающей сорочки обтрепаны, шнурки на ботинках находились неизменно в развязанном состоянии. Холодковский ходил какими-то странными рывками, сильно наклонившись вперед, будто сопротивлялся порывам ураганного ветра. Говорил он раздельно и лаконично, красивым звучным басом, однако понять его было трудно, особенно новичку.

Холодковского любили на заводе. Он — изобретатель. Собственно, числился Холодковский расчетчиком конструкторского бюро. Но к своим прямым обязанностям относился очень неровно. Его просто не хватало на то, чтобы долго заниматься одним делом. Хотя все утверждали, что расчетчик он гениальный. Однажды, когда заводу был дан срочнейший заказ на новый станок, главный конструктор заявил, что по нормам, при полной загруженности всех работников КБ только этим заказом, понадобится как минимум три месяца. Тогда Борис Алексеевич вспомнил о Холодковском и пригласил его к себе. После беседы Холодковский забрал папку с заказом, ушел домой, а через трое суток с воспаленными от бессонницы глазами пришел к директору и положил на стол все расчеты.

Вдобавок ко всему Холодковский был полиглотом, знал пятнадцать языков. Из его карманов вечно торчали листочки — переводы текстов, которые присылались ему из Центрального патентного бюро.

Несомненные достоинства Холодковского уравновешивались не менее замечательными недостатками. Во-первых, он был чудовищно рассеян. Он мог запросто потерять какой-нибудь важный документ, запереть сотрудников, выходя из комнаты, сесть мимо стула. Во-вторых, его без конца осеняли идеи. Причем самые разные. Наряду с интересными и вполне здравыми абсолютно фантастические и невыполнимые. И, наконец, он был холостяк, что крайне нервировало женскую часть коллектива, тем более что ходили слухи, будто Холодковский чудовищно богат, поскольку обедать постоянно забывает, а ест только сушки, костюмов не покупает, в рестораны не ходит. Однако все попытки женить его оказались напрасными. Холодковский с дьявольской интуицией каждый раз начинал избегать тех дам, которые строили относительно него матримониальные планы. Рассказывали, что в далекой юности он был несчастливо влюблен и поклялся до гробовой доски не жениться. Но это было, вероятно, уже из области фантазии романтически настроенных женщин.

Сейчас он сидел, наклонившись вперед, перед столом редактора и трагически молчал.

— Что случилось, Пимен Нефедович?

— Пимен в обозе! — с надрывом в голосе заявил Холодковский.

— Почему «в обозе»? — поднял брови Николай Иванович.

— Смеются, не понимают, угнетают!

— Кто?

— Молодежь. Наша смена!

Самсонов заулыбался:

— Конечно, и будут смеяться, если ты чушь предлагаешь!

— Чушь?!

— А разве нет? Мне рассказывали, будто ты в отделе на собрании внес рационализаторское предложение: чтобы поднять производительность труда, сотрудникам работать дома. Было?

— Ну и что? От своих слов не отказываюсь. Зачем в самом деле нерационально время тратить?

— Какое время?

— На завод идти и обратно. А некоторые еще и в обеденный перерыв бегают. На это минимум час-полтора уходит. Сколько можно сделать!

— Кто же контролировать будет, что ты делаешь?

— А! Вот в этом и корень зла. А мы еще говорим о сознательной дисциплине труда!

— Позволь, позволь, — вмешался Василий Федорович. — Ну, допустим, все сознательные. А кульманы — что, с завода тащить? А техническую библиотеку? А связь с цехами? Нет, не продумал ты свою идею, Пимен, и стал объектом насмешек.

Холодковский упрямо тряхнул головой.

— Ну и пусть! Просто завод еще не дорос до моих идей. Вот с конвейером, например.

Василий Федорович насторожился:

— А что с конвейером?

— А помните, я писал заметку, где предлагал ликвидировать наши сборочные цехи, сделать один, но с конвейерной сборкой? Так ведь не напечатали.

— А ты помнишь, почему не напечатали? Было отрицательное заключение технического совета, — ответил Василий Федорович, нервно закуривая очередную сигарету.

— Неправильное было заключение, субъективное. На автомобильных заводах уже пятьдесят лет существуют конвейеры, а мы, станкостроители, строящие автоматические линии, работаем по-дедовски!

— Пимен, ты демагог! — замахал руками Демьянов. — Ты же отлично знаешь, в чем дело. Мы ежемесячно должны выпускать до пятидесяти типов станков! Причем все они разные и по весу, и по габаритам! Так уж исторически сложилось. Ликвидировали какой-нибудь завод или переводили на другую продукцию, а нам передавали его станки. Вот и получается разнокалиберность. Как можно в таких условиях конвейеризовать сборку?

Ромка с интересом слушал спорящих, хотя и не очень пока понимал существо дела.

— Правильно, — тяжело вздохнул Холодковский. — Я и говорю: «Пимен в обозе». А вместе с ним и технический прогресс на заводе.

Самсонов рассмеялся.

— Пимен, у тебя мания величия! Ты же в конструкторском бюро работаешь! Тебе ли не знать, что мы уже запустили в производство станок с базовым корпусом.

— Ну и что?

— А то, что постепенно выпуск станков разного предназначения унифицируется. База у всех будет одна, будем только отдельные узлы заменять. Да ты, кстати, являешься изобретателем одного из таких узлов, за что и стал обладателем авторского свидетельства. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь! Но это когда будет?

— Скажу точно, по расчетам техсовета, не позже чем через пять-десять лет.

Холодковский горестно покачал головой:

— Через десять лет...

Самсонов демонстративно поглядел на часы.

— Ну ладно, Пимен. Говорить можно много. Что-нибудь конкретное у тебя есть к редакции?

— А вот и есть! — с вызовом сказал Холодковский. — Заметку новую принес.

— О чем?

— Предлагаю поставить сборку на конвейер...

— Ты опять за свое? — Самсонов даже приподнялся.

— Не горячись, Николай Иванович.

— Ну?

— Есть ведь два пути конвейеризации. Первый — это унификация. А второй...

— Какой?

— Создать универсальный конвейер с различными приспособлениями. Понимаете?

— Не совсем...

— Ну вот, скажем, собирается один класс станков. Пока станки проходят по цепочке, мы на первом этапе уже делаем переналадку под другой класс. Улавливаете?

— И сколько же времени потребуется на переналадку? — саркастически спросил Демьянов.

— Думаю, минут пятнадцать...

— Шутишь?

— Нет, серьезно! Я вот тут кое-что прикинул.

Холодковский начал разворачивать чертежи. Демьянов быстро пробежал их, улавливая принцип схемы. Потом весело толкнул Холодковского по плечу.

— Слушай, а, пожалуй, интересно. Попробуем проработать. Сейчас нам некогда, номер надо делать. Вечером приходи, пригласим кой-кого и помозгуем. Лады, Пимен Эдисон?

— Эдисону было легко, — притворно-обиженно забормотал Холодковский, сворачивая в рулон чертежи.

— Ну уж, ладно уж! — снова толкнул его в плечо Демьянов. — До вечера!

* * *

Комитет комсомола, как и прочие заводские общественные организации, находился на первом этаже того же заводоуправления. Занимал он большую длинную комнату, где проходили заседания. Стены комнаты густо увешаны вымпелами и почетными грамотами. Здесь всегда людно.

...Аркадий Петров не врал. Столько неприкрытого ликования было в ярких голубых глазах Лады Крутовой, что Роману стало неудобно.

— Бессонов! — закричала Лада, едва он с блокнотиком в руках переступил порог комитетской комнаты. — Ты почему не был прошлый раз? Нам с тобой поручили молодежную радиогазету выпускать.

— Какую радиогазету? — удивился Роман.

— Ну, тебе лучше знать, ты газетчик. Только чтоб сатирическую.

— Ну, сатирическую можно, — послушно кивнул Роман. — А материал есть?

Он исподтишка окинул взглядом толкавшихся в комнатке комитетчиков — видит ли кто столь явную симпатию к нему Лады. Однако вроде бы никто не обращал на них внимания. Гена Любимов настойчиво, но нудно убеждал кого-то по телефону в необходимости срочно вывезти собранный комсомольцами металлолом. Аркадий Петров в углу рассказывал двум парням какую-то смешную историю. Юля, заведующая сектором учета, деловито раскладывала на столе бумаги.

Роман вздохнул с известным облегчением. Не то чтобы он чувствовал робость от столь неприкрытого проявления чувств, напротив, Лада тоже ему нравилась. Но он не хотел попадаться на острые, как успел убедиться, язычки комсомольцев.

Лада вполне оправдывала свое имя. Невысокая, ладненькая, с огромными голубыми глазами, она будто бы изнутри была заведена какой-то пружиной. Энергия и жизнерадостность просто переполняли ее через край. Ни на минуту она не могла остаться спокойной. Вот и сейчас Лада прямо-таки затормошила Романа.

— Конечно, материалов сколько хочешь! — говорила она, глядя прямо ему в глаза. — Мы же пять рейдов «прожектора» провели.

— Опять прогульщики да опоздавшие, — поморщился Роман.

— Не только. И бракоделы, и грязнули. А вот тебе еще тема: две девчонки из механического бросили занятия в вечерней школе. Это же безобразие! Одни танцульки на уме.

— Пожалуй, тут что-то есть! — оживился Роман.

— Товарищи! Прошу занять места! — сказал Любимов, закончивший наконец разговор по телефону.

— Согласно купленным билетам! — не удержался Аркадий.

Любимов покосился на него, видимо, ему тоже надоели пошлые остроты Петрова.

— Давайте поорганизованней. Вопрос сегодня важный, — сухо сказал он, обстоятельно и неторопливо раскладывая перед собой бумаги. Пожалуй, наиболее яркими чертами характера Геннадия Любимова (во всяком случае, с первого взгляда) были обстоятельность и надежность. Он терпеть не мог спешки и строго сдвигал брови, если кто-нибудь начинал тараторить. Сам говорил не повышая голоса и не спеша, четко ставя логические ударения и заметно окая. Но умел в нужную минуту, особенно если среди комитетчиков разгорался спор, гаркнуть столь зычным боцманским басом, что пробка в графине, стоявшем посредине длинного стола, начинала тоненько дребезжать.

Роман уже знал, что перед тем как прийти на завод Геннадий три года отходил на подводной лодке и теперь все человечество четко делил на тех, кто служил во флоте, и на тех, кто не служил, считая не служивших явно второй категорией.

— Так, товарищи! На повестке дня очень серьезный вопрос, отчет о работе секретаря комсомольской организации механоремонтного цеха Потаповой, — сказал секретарь. — Приглашайте!

Какой-то едва заметный шум возник за столом, пока Юлия приглашала членов бюро цеха. О чем говорили, Бессонов не уловил, но его удивила заметная враждебность на обычно столь добром лице Лады. Первой в комнату вошла высокая блондинка в супермодном платье. Ярко-синие наведенные тени и фиолетовая помада придавали лицу красавицы несколько зловещее выражение.

«Мата Хари!» — хмыкнул про себя Бессонов.

— Чего это ты расфуфырилась, Потапова? — довольно резко спросил обычно выдержанный Любимов.

— На отчет — как на праздник! — с бравадой ответила красавица и первой мелодично засмеялась столь заразительно, что не удержались от улыбок все присутствующие.

— Ну, Людмила, даешь! — пряча улыбку, покачал головой Любимов и, сухо кашлянув, продолжил: — Слушаем тебя, Потапова. Отчитывайся о проделанной работе.

— В нашем цеху двадцать три комсомольца, — начала деловито Потапова, — за год по различным причинам снялись с учета трое. Двух мы приняли в комсомол...

Неожиданно дверь открылась и в комнату вошел секретарь парткома Разумов, невысокий, полноватый для своих лет человек. Любимов даже вскочил от неожиданности.

— Сергей Михайлович?

— Сидите, сидите. Я не помешаю? Хочу тоже послушать, как дела у комсомольцев механоремонтного.

Он сел за стол рядом с Романом и кивнул головой:

— Продолжайте. Извините, что прервал.

Потапова толково, хотя моментами чувствовалось ее волнение, рассказывала о соревновании молодежных бригад, работе поста комсомольского прожектора, комплектации кружка политической учебы. Бессонов быстро записывал в блокнот, с удовлетворением отмечая, что отчет получается конкретным и полнокровным.

— Дадим, наверное, высказаться членам комиссии, которые проверяли работу, — сказал Любимов, когда Потапова закончила свой доклад, — а потом уж будем задавать вопросы. Нет возражений?

Было видно, что отчетом секретарь удовлетворен и что волнуется он не меньше Потаповой. Вероятно, сказывался нежданный визит Разумова.

— Юлия! Ты проверяла делопроизводство и прочее хозяйство. Какие у тебя есть замечания?

— В целом у меня неплохое впечатление. Собрания проводились регулярно, правда... — Юля замялась.

— Что, что? — встрепенулся Любимов.

— За летние месяцы протоколы как следует не оформлены. Так, на каких-то бумажках... Но Потапова обещала в ближайшие дни поправить.

— Уже все в порядке! — подала реплику Потапова, крутя в руках толстую клеенчатую тетрадь.

— Что ж, надо было ждать комиссии? — буркнул Любимов.

— Так ведь летом на пленэр тянет! — задиристо сказала Людмила и снова звонко рассмеялась.

— На какой «пленэр»? — обескураженно спросил Любимов.

— На природу, значит, — весело пояснила Потапова.

— Это, по-моему, любимое словечко нашего главного инженера? — негромко, но внятно произнес неожиданно Разумов, до этого сидевший совершенно безучастно. Он один не улыбнулся на шутку Потаповой.

— Ну и что? Почему бы и не позаимствовать у умного человека? — мгновенно парировала девушка, лицо которой вдруг стало холодным и замкнутым.

Разумов ничего не ответил, но так пронзительно взглянул на Потапову, что та покраснела.

— Один задолжник есть, верней, задолжница! — быстро сказала Юлия, чтобы прервать возникшую неловкую паузу.

— Почему? — с явным облегчением ухватился за Юлино сообщение Любимов, который, видать, тоже не знал, как реагировать на реплику Разумова.

— В декретном отпуске одна моя комсомолка, — вяло объяснила Людмила.

— Что ж, прийти не могла? — ехидно сказал Аркадий.

— В деревню уехала, к родителям.

— А муж разве не мог уплатить? — настаивал Петров.

— Нет у ней мужа!

— Как это нет? — удивился Аркадий.

— Не знаешь, как это бывает? — с насмешкой спросила Людмила, от чего Аркадий неожиданно сконфузился, а потом, разозлившись, воинственно сказал:

— Ну, а почему у тебя пять комсомольцев оказались вне сети комсомольского просвещения?

— Молодые матери! — фыркнула Потапова.

— Что, что? — опять переспросил Любимов.

— Дети у них маленькие. Вот после смены они и бегут как оглашенные в ясельки, своих забирать. Какие уж тут занятия.

— Пусть самостоятельно занимаются, — уже без особого нажима сказал Аркадий. — Есть такая форма...

— Слушаюсь, товарищ Петров! — с прежней задиристостью ответила Потапова. — Поправим это положение.

— Можно мне? — подняла руку, как в школе, молчавшая до этого Крутова. Видно было, как она напряглась, и от этого голос ее стал неожиданно тихим и даже вкрадчивым.

— Давай! — кивнул Любимов.

— Люда, как ты сама объясняешь, почему на общезаводском субботнике в пионерском лагере половина твоих комсомольцев ушла с обеда?

До этого дерзкая, Потапова вдруг смешалась и опустила голову.

— Что, действительно был такой факт? Людмила, почему молчишь? — вскинул голову Любимов.

— Был такой факт, — кивнула Потапова.

— Ну и как это понимать?

— Сама не знаю, — растерянно сказала девушка. — Я их уговаривала, а они повернулись и пошли.

— Кто «они»? Ребята? Девчата?

— Нет, девчата работали. А мальчишки все как один...

— Плохо, — сказал Любимов. — Выходит, авторитетом у них не пользуешься, раз не послушались.

— Раньше ведь слушались! — сказала Людмила.

— Значит, что-то произошло? — спросил вдруг Разумов. — Что именно? Вы разбирались?

— Разбиралась, — голос Людмилы стал прерывистым от волнения.

— Может, поделитесь с нами? — настаивал секретарь парткома.

Та пожала плечами.

— Чепуха, в общем-то. Просто один из парней в меня влюблен. Все привязывается. Я как-то в шутку его женихом назвала... А тут в лагерь приехал один человек. Мой знакомый, — Людмила совсем смешалась.

— Ну и что?

— Ребята увидели, что я с ним стою, смеюсь. Ну и обиделись. Вроде как я изменница... Ерунда ведь?

— Ну, как сказать, — задумчиво протянул Разумов. — Для тебя, видать, ерунда, а для этого паренька, наверное, всерьез.

— Что? — напряженно спросил Любимов.

— Нет, это я так, про себя, — сказал Разумов.

Когда Любимов перешел к обсуждению проекта решения, Разумов тихонько вышел. После заседания Петров сказал:

— Ребята, есть предложение.

— Какое?

— Пошли все на стадион. Сегодня литейщики со сборочным играют. Принципиальный футбольный матч. Заодно в городки перекинемся, а?

— Нет возражений! — весело резюмировал Любимов, крепко ударив обоими кулаками о стол. — Двинули, орлы!

* * *

Стадион находился рядом, напротив проходных завода, что составляло известное удобство — после смены народ валил сюда валом, даже если не было футбола. В небольшом здании, построенном в стиле псевдоампир, размещались раздевалки и тренерская. С одной стороны поля — лесенка деревянных скамеек, где могло уместиться две-три тысячи болельщиков. Дальше за футбольным полем — баскетбольная и волейбольная площадки, сектор для прыжков и гордость завода — городошная площадка. Дело в том, что сборная по городкам постоянно удерживала первенство области, а капитан команды Виктор Соловьев был даже чемпионом страны. Роман уже не раз писал о славных победах городошников в своей газете. Эти победы были отнюдь не случайны — городками увлекались сотни станкостроителей. Вот и сейчас, хотя на поле развернулась острая борьба и трибуна буквально ревела, со стороны городошной площадки раздавались гулкие удары бит.

Комитетчики с трудом разместились между болельщиками.

— Сивый, Сивый дает! — закричал рядом с Ромкой и Ладой юркий подросток.

— Кто это Сивый? — спросил Ромка.

— Эх ты! А еще спорт освещаешь! — засмеялась Лада. — Это же наш заведующий производством Пал Адамович. Вон он за литейщиков играет. Видишь, в желтой майке?

Ромка увидел неторопливо бегущего по центру поля здорового, если не сказать толстого, мужчину.

— Он же старый! Наверное, лет сорок ему?

— Тридцать пять, — авторитетно заявил подросток. — Зато удар пушечный. Штанги ломает. Он ведь лет десять назад за московский «Спартак» играл.

И снова завопил что есть мочи:

— Сивый, давай!

Будто услышав призыв, полный мужчина сменил бег трусцой на резвый аллюр, выбегая к штрафной площадке.

Напрасно пытался преградить ему дорогу худенький защитник. Получив мяч точно в ноги, Сивый немедленно пробил, и вратарю ничего не оставалось делать, как грустно извлекать мяч из сетки. Болельщики неистовствовали.

— Гляди, гляди! — Лада толкнула Ромку в бок. — И директор наш болеет!

Роман поглядел вниз и действительно увидел на первой скамеечке Угарова, а рядом с ним и Разумова. Оба бурно аплодировали.

— Надо же! — удивился Роман. — Я думал, он только за производство болеет, а он еще и за футбол...

— Плохо ты нашего Бориса Алексеевича знаешь. Он зимой в лыжных соревнованиях сам участвует и всех начальников цехов заставляет. Один было заартачился, так Угаров пригрозил его премии лишить.

— Ну, это самодурство! Премию-то за план дают!

— Ничего не самодурство. Угаров сказал: если рабочие спортом занимаются, значит, и дело лучше идет. Значит, начальник должен пример показывать. Вот так-то!

— Ой, — вдруг сказала девушка, взглянув на маленькие ручные часики. — Я на занятия в институт опаздываю...

— Идем, я провожу!

Когда уже прошли к выходу, Лада вдруг звонко крикнула:

— Петька, не сачкуй! Работай!

— Какой Петька? — слегка ревниво осведомился Роман.

— Брат мой Петька. В защите у сборщиков играет. Такой лодырь, того и гляди на травку ляжет и заснет.

Она показала на крепыша, которой действительно весьма индифферентно стоял в штрафной площадке, переговариваясь с вратарем.

— Ну, я ему дома покажу! — шутливо погрозила кулаком Лада.

Потоптавшись у дверей пятиэтажной красной школы, где по вечерам размещалось вечернее отделение института, Роман неожиданно решил вернуться в редакцию. Уж очень ему показался интересным утренний разговор Холодковского с Демьяновым.

Действительно, оба еще были в редакции. Включив настольную лампу, елозили карандашами по листу ватмана и горячо спорили. Увидев вошедшего Романа, замолчали и вопросительно уставились на него.

— Ты чего забыл? — не очень дружелюбно спросил Василий Федорович.

Роман совсем смешался. Однако Демьянов все понял без слов.

— Интересуешься? Молодец! Это тебе не информашки про кино писать. Только, наверное, не поймешь ни черта, ведь ты чертежи читать не умеешь...

— Слушай, идея, — сказал Василий Федорович, обращаясь к Холодковскому. — Давай-ка пройдем на место. И нам, и ему нагляднее все станет. Кстати, с ребятами посоветуемся.

И они втроем направились в сборочный цех. Роман, хотя и работал второй месяц, самостоятельно в цехи почти не ходил, стеснялся. Ему казалось неудобным отрывать людей от дела, да и, честно говоря, он побаивался грохочущих непонятных машин. Демьянов несколько раз обещал в качестве гида провести его по всей технологической цепочке, но все никак не мог выбрать времени.

Сейчас они шли не торопясь по широкой аллее. За деревьями высились почерневшие от времени и машинной гари громады остекленных корпусов.

— Здесь литейные цехи, — тоном экскурсовода говорил Демьянов. — Их всего четыре — крупного литья, мелкого, стального и точного.

Роман вежливо кивал, хотя не совсем понимал, зачем так много.

— Вот здесь у нас кузница, дальше штамповочный, это где твой дружок работает, — продолжал Демьянов. — Там вот четырехэтажный корпус — механообработка. А вот и сборочные. Их у нас тоже четыре, в зависимости от типоразмеров. Ты же слышал, у нас почти пятьдесят классов станков — от малюсеньких до громил, почти с дом.

— Пойдем в главный сборочный, — произнес Холодковский, до этого хранивший пренебрежительное молчание. Он не понимал, как такой взрослый молодой человек с высшим образованием ничего не смыслит в производстве.

— Если уж ставить конвейер, то только там, — согласился Демьянов.

Они вошли в огромное здание, где вполне могли бы разместиться два футбольных поля. Вверху по рельсам двигались кабины кранов. Люди, сгрудившиеся то там то сям у станков, казались карликами.

Холодковский подошел к окошечку, где было написано: «Табельная».

— Во вторую смену чья бригада работает? — спросил он.

— Крутова, — ответила явно скучавшая девушка и обрадованно добавила: — Идемте, я вас к нему провожу.

Проходя мимо Романа, она даже не взглянула на него, по явно зарделась, что не осталось без внимания со стороны Демьянова, насмешливо ткнувшего его локтем в бок.

«Ну вот, завтра на весь день в редакции разговоров хватит», — беззлобно усмехнулся про себя Роман и переспросил Демьянова:

— Еще один Крутов?

— Да, их три брата и сестра. Ну, сестру ты, положим, хорошо знаешь. А это старший — Андрей. Голова золотая, а руки...

— Крутов! Андрей! Ты где? — услышали они впереди задорный голос табельщицы. — Тебя «Пимен в обозе» ищет.

Откуда-то из-под станины выбрался человек и, привычно ухватив ветошь, начал вытирать руки. Роман пристально посмотрел на него. Скуластый и одновременно узколицый, Андрей не походил на круглолицую Ладу. Разве что ярко-голубые глаза были столь же доброжелательны, в глубине их таились такие же веселые чертики.

— Молодежь языкастая пошла! — сердито пробормотал приближающийся Холодковский. — Конечно, будешь тут в обозе...

Пока Андрей здоровался с Демьяновым и знакомился с Романом, Холодковский как вкопанный стоял перед Андреем, уставившись на его испачканные в масле руки.

— Что, тяжело?

— А то! — усмехнулся Андрей. — Весь день на корточках провозишься, к вечеру не разогнешься. У сборщиков радикулит вроде медали за выслугу лет.

— Сколько человек в вашей бригаде? — спросил Холодковский, не столько обернувшись к нему, сколько к представителям прессы.

— Не знаешь, что ли? Семнадцать. Как и в других.

— И за сколько времени вы станок собираете?

— Смотря какой, — не понимая настырного любопытства Холодковского, ответил Крутов.

— Ну, в среднем?

— За неделю, пожалуй. Да что ты привязался с элементарными вопросами? — начал сердиться Андрей. — Мне, между прочим, работать надо.

— Постой, ишь, торопыга, — заметил Холодковский. — Идея у меня тут возникла.

— Идея? А ну, давай! — воскликнул Крутов.

— Загорелся, — рассмеялся Демьянов и сказал Роману, что Крутов с Холодковским съели не один пуд изобретательской соли.

— А за смену ваша бригада может станок собрать? Или, скажем, часа за три, а? — продолжал задавать наивные вопросы изобретатель.

— Пимен, обалдел? — кратко спросил Андрей. — К чему ты клонишь, никак не пойму. Теоретически, по затраченному времени, может быть, и можно. Но мы ведь друг другу мешать будем. Станок один, а нас семнадцать. Дошло?

— Вот теперь излагаю идею, — спокойно сказал Холодковский, с прищуром оглядев цеховой пролет. — На конвейер пора сборку ставить. Чтобы каждый сборщик делал только свою операцию и станочек шел дальше, к следующему.

— «Шел дальше», — передразнил Андрей. — Некоторые паши станочки по десятку тонн весят. Как ты их пустишь — по воздуху?

— Мне это представляется в виде рельсы огромной длины, закрепленной наверху. По ней скользят приспособления. Ну, что-то типа тельферов, в которых зажаты станины станков.

Андрей с сомнением покачал головой.

— Что, не согласен? — спросил его Демьянов.

— Вы, наверное, помните нашу с ним затею с цепным конвейером? Мы хотели пустить его из литейного в механообрабатывающий. Ну, и что получилось? Звенья начали лететь. Металл не выдержал такую нагрузку. Так что твои тельферы будут без конца ломаться. Нет, надо ходить по земле, а не летать по воздуху.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Может, поворотные круги попробовать?

— Постой. Ты как-то уже предлагал...

— Да. Я подавал предложение монтировать станок не на полу, а на таком столе, который бы вращался, поднимался...

— А БРИЗ, помнится, отказал...

— Да, говорят, чересчур велики расходы, а для роста производительности это почти ничего не дает. Они бы покорячились, как мы, смену-другую...

— А если мы сделаем не один, а, допустим, шестнадцать — двадцать таких столов с гидравликой и универсальными зажимами и укрепим их на подвижной платформе, которая будет двигаться толчками, скажем, через полчаса. Ну, время технологи скажут... Давай-ка на бумаге прикинем.

Они сели за пустовавший столик технолога. Журналисты стали рядом.

Через пять минут первый эскизный набросок был готов.

— Пропадает в тебе художник, Андрей, — заметил Демьянов.

Роман подвинулся поближе. Действительно, эскиз был сделан рукой мастера, скупыми, но выразительными штрихами. Он изображал панораму цеха. У каждого из пятнадцати станков копошились по две-три фигурки.

— А на чем станину предлагаешь крепить? Поворотный стол? Идея, в общем-то, не новая, — заметил Василий Федорович.

— Новизна будет заключаться в универсальном зажиме, который с помощью гидравлики будет поворачивать станину и даже, если нужно, опрокидывать, — запальчиво начал объяснять Холодковский, уже с ходу понявший замысел Крутова.

— А сколько предполагаете оставить операций на сборке? — продолжал допытываться Демьянов. — Ведь сейчас их около пятидесяти?

— Можно укрупнить по циклам, — ответил Крутов. — Оставить, скажем, двадцать. И не одного сборщика ставить, как Пимен предлагает, а по два-три. Поскольку узлы есть тяжелые. Одному устанавливать трудно.

— А эта платформа ваша как будет двигаться? — спросил, входя во вкус, Бессонов.

— На подшипниках, вкруговую, — быстро ответил Крутов.

— С помощью электромоторов, — добавил Холодковский.

— Ну что ж, товарищи, по-моему, это предложение надо поместить в газете, — сказал Демьянов. — Пимен Нефедович, не прикидывали, во сколько это обойдется?

— Миллион, — быстро, не задумываясь, ответил Холодковский.

Роман даже присвистнул, удивляясь легкости, с какой Холодковский распорядился столь значительной суммой, и имитируя Паниковского, протянул руку и пропел:

— Дай миллион, дай миллион!

— Есть еще одна проблема, — произнес раздумчиво Демьянов.

— Какая?

— Королей.

— Кого-кого? — удивился Роман.

Василий Федорович, прищурившись, кивнул на Крутова.

— Вот он лучше скажет.

Андрей замялся:

— Да шутка это.

— Хороша шутка, — саркастически заметил Демьянов и пояснил Роману: — Это так себя сборщики называют.

— Почему?

— Потому что эти люди — все высшей квалификации. Ну, не короли, но профессора своего дела, — с задором ответил Крутов.

— И зарплата, кстати, королевская, — ехидно заметил Демьянов. — Скажи честно, сколько ты, Крутов, получаешь?

— Четыреста-пятьсот...

— Выходит, больше директора? — удивился Бессонов.

— Так ведь эти деньги, как бы это выразиться, нерадостные.

— Почему? Разве могут быть деньги нерадостные?

— Еще как могут. А все дело в организации. У нас ведь как на сборке? Первые полмесяца мы стоим? Стоим. А среднесдельные за простой отдай. А потом вкалывать начинаем по двадцать четыре часа, без выходных. Сверхурочные опять-таки. За выход в воскресенье двойная оплата. Вот и получается, что деньги есть, а работа такая не радует.

— Это тебя не радует, — возразил Демьянов, попыхивая сигаретой, — а кой-кого из королей очень даже устраивает, я ведь с членами твоей бригады не раз беседовал...

— В семье не без урода, — вздохнул Крутов. — Есть, конечно, и у нас рвачи. Такие уйдут, если конвейер внедрим. По абсолютное большинство, я уверен, останется. Ну, извините, товарищи! Мне за работу пора приниматься. А то ведь у нас бригада по одному наряду работает, не простят...

Роман не торопясь шел по темным улицам поселка и думал, что утреннее предчувствие хорошего его не обмануло. Встреча с Ладой, а главное, поход в сборочный цех. Он чувствовал, что начинает приобщаться к этому могучему организму, имя которому — завод.

* * *

— Чего ты сегодня какой-то? — воззрился на Романа Николай Иванович на следующее утро.

— Какой?

— Улыбаешься все.

— Соскучился я, братцы, без вас за ночь, — откровенно сказал Роман.

— Серьезно? — заулыбался Самсонов.

— Серьезно.

— Это хорошо. Потому что если честно, сомневались мы с Федоровичем.

— Почему?

— Залетная птица. Знай только себе критиковать, а тут вкалывать надо. Федорович до тебя одного паренька из цеха присматривал. Правда, с грамоте иной он не очень в ладах, зато от станка. А тут вдруг ты... Рады, что ошиблись... Но, между прочим, раз испытательный срок ты прошел, то надо и о норме теперь подумать.

— О какой норме? — удивился Роман.

— Мы тебе раньше не говорили, ждали, пока привыкнешь. А так на каждого у нас норма. Делаем мы две четырехполоски в неделю. Так?

— Ясно, — кивнул Роман.

— Это — четыре тысячи строк. Разделить на трех человек в редакции — почти по полторы тысячи строк получается. Дели еще на пять рабочих дней — триста строк ежедневно.

— Это значит, — прикинул Роман, — если машинописная страница считается за шестьдесят строк, то по пять страниц каждый день?

— Точно! — согласился Самсонов.

Роман с сомнением покачал головой.

— Что, трудно? Привыкай, брат. Газетный труд — это в первую очередь поденщина, а не то что — «трое суток скакать».

— Ну, пишу я, в общем-то, быстро. Правда, как Василий Федорович, — Роман кивнул на ответсекретаря, — я не умею. Он так прямо из головы диктует Татьяне Ивановне. Мне обязательно видеть надо, что я пишу. Но проблема, где материала столько взять?

Самсонов рассмеялся:

— Это у тебя от неопытности сомнения. От незнания. Материала вокруг тебя предостаточно. Только надо уметь видеть и собирать. Чтоб всегда в блокноте — заметка была. Но это все придет. За тобой вот культурная, спортивная жизнь. Это, считай, вся четвертая полоса. Ну, и, кроме того, мы, наверное, у Демьянова заберем, а тебе отдадим вопросы социалистического соревнования. Он у нас инженер, ему глубже надо техническими проблемами заниматься, тем более что реконструкция затевается. А тебе, между прочим, с завкомом профсоюза контакты надо налаживать и с житейской точки зрения.

— Это как? — не понял Роман.

— Очень просто. Не век же тебе в общежитии куковать. Женишься, жилплощадь понадобится, а тут в завкоме народ тебя будет знать, посодействует.

Роман густо покраснел.

— Когда это будет...

— Думаю, что не за горами, — засмеялся Демьянов. — Кстати, хочу еще один совет дать. Ты видишь, я почти все время в редакции, так сказать, по роду службы. Хожу только в типографию верстать. А материалов сдаю не меньше вашего. В чем секрет, как думаешь?

— Так у вас все время народ...

— Вот-вот. У меня широкий круг авторов-рабкоров и из цехов и из отделов. Каждый хоть раз в неделю заметочку да принесет. Пусть коряво, но зато конкретно. А обработать — дело несложное. И ты своих авторов должен иметь.

— Василий Федорович прав, конечно, — заметил Николай Иванович, — но слепо его манеру не перенимай.

— То есть? — оскорбился Демьянов.

— Ты парень молодой, нечего сиднем в редакции сидеть. Твое дело — чаще в цехах бывать, на производстве.

— Так я пошел? — поднялся Роман.

— Правильно, — одобрил Самсонов. — И помни — норма!

Первая тема ждала его уже в коридоре в лице Женьки Немова.

— Ну, как дела? — спросил друг.

— Нормально, — односложно, чтоб не расхвастаться, ответил Роман.

— Тогда пошли к нам в лабораторию.

— Зачем?

— Думаешь, для трепотни? — фыркнул Женька. — Трепаться мы и дома можем. Говорю, дело ость.

Стены лаборатории были увешаны диаграммами, долженствующими свидетельствовать об успехах внедрения научной организации труда на заводе. Однако они больше говорили о том, что с успехами в этом смысле пока негусто. В прошлом году насчитывалось три участка, где была внедрена научная организация труда, на этот год намечалось семь.

Немов подвел Романа к своему столу, заваленному бумагами:

— Видишь?

— Что это?

— Анкеты, которые распространили среди подростков.

— Подростков? — поднял брови Бессонов.

— Да, мы так называем возрастную категорию от 16 до 18 лет. С помощью социологических исследовании мы хотим установить интересы этой группы молодежи, запросы, трудовую и общественную активность. Ведь эти ребята — завтрашний день завода.

— «Завтрашний день» — хорошо сказал! — кивнул головой Роман. — Прямо-таки готовый заголовок для статьи.

— Ты находишь? — радостно блеснул очками Немов.

— Ну и как вы анкетирование проводили? У тебя же в лаборатории всего несколько человек.

— С помощью комсомольцев. Кстати, в комитете комсомола за работу с подростками твоя Лада отвечает.

Роман пропустил мимо ушей ту толику яда, которую подпустил Евгений в свое «твоя».

— Она, кстати, сейчас придет.

— Кто? — внешне безразлично спросил Роман.

— Да Лада твоя!

Слово «твоя» опять было сказано с нажимом. Роман поднял голову, собираясь дать отпор, но дверь распахнулась, и в комнату буквально ворвалась широко улыбающаяся Лада.

— Привет, мальчики! — крикнула она с порога.

Роман нахмурился, решив, что все это подстроено.

— Ты чего волком смотришь, Романчик? — спросила Лада невинно.

— Ты на рабочем месте своем бываешь? — с ехидцей сказал Роман. — Кажется, ведь конструктором числишься?

— Фи, как зло, — сморщилась она. — Впрочем, ты и вправду в больное место попал. Именно числюсь. Не успеешь за кульман сесть, кричат: «Лада, к телефону», «Лада, немедленно в комитет». Я уж как-то нашему начальнику КБ говорю: «Вы не отпускайте меня, дескать, занята важным заказом».

— А он что?

— Попробовал на свою голову. Любимов так расшумелся, грозил вызвать на заседание комитета за недопонимание задач по воспитанию молодежи. Так теперь в КБ мне вообще никаких ответственных задании не поручают.

— Не горюй! — сказал Немов. — С нового года мне в лабораторию обещают единицу инженера по соцсоревнованию дать, я тебя возьму. Так зачем я вас пригласил?

— Действительно, зачем? — не удержался от ехидства Роман.

— Мы обработали заполненные анкеты и получили довольно любопытные данные, с которыми мне не терпится вас познакомить.

— Нуте-с, нуте-с, — сказал Роман, потирая руки.

Не обращая внимания на выпады друга, Евгений продолжал:

— Радует высокий образовательный ценз наших подопечных. Абсолютное большинство или уже имеет среднее образование, или учится в вечерней школе. Около двадцати процентов учится в техникумах и даже в институтах.

— Действительно, хорошо! — согласилась Лада.

— Это, по-моему, и без анкет можно было узнать. В отделе кадров, — пробормотал Роман.

— Ты неправ, — возразил Евгений. — В отделе кадров нет таких полных сведений. Ну ладно, продолжим. Большинство ответили, что любят читать и имеют дома библиотечки от 10 книг и более. Читать предпочитают фантастику и приключения.

Роман опять не удержался и фыркнул.

— Ты что, не согласен? — спросил Немов.

— Удивляюсь я на вас, социологов! Вы со многими своими вопросами лезете в открытую дверь!

— Откуда ты взял? — Евгений обиженно начал протирать очки.

— Ты меня спроси, я тебе и без анкет скажу, что подростки читают. Конечно, детективы в первую очередь.

— Ну, это твое субъективное мнение. А опрос дает объективную оценку. Понятно?

— Ладно, валяй дальше.

— Технику любят все. Однако никто почти не участвует в рационализации и изобретательстве.

— Это тоже объяснимо, — сказала Лада. — Ведь они только начинают осваивать производство. Так. Еще есть?

— Да, причем последние ответы в анкете неутешительны. На вопрос «Удовлетворены ли вы своей работой?» около шестидесяти процентов ответили отрицательно и основной причиной назвали плохие условия труда. Вот так-то!

— Ну и какой ты делаешь вывод? — спросил Роман.

— Вывод очень серьезный: реконструкция производства — это не только экономическая, но и социальная задача. Ведь большинство из анкетируемых — юноши, которые скоро уйдут в армию. А раз их не удовлетворяют условия труда, они на завод не вернутся. Вот об этом нужно сказать во весь голос, на весь завод, и это сделаешь ты!

Немов навел свой перст указующий на Романа. Тот было согласился, но вовремя вспомнил совет Демьянова.

— Нет, Женечка!

— Тебя не заинтересовала такая проблема? — разочарованно протянул Немов.

— Заинтересовала, Женечка, и даже очень. Но статью должен написать ты сам.

— Что ты, что ты! — замахал руками Немов. — Я же не умею.

— А ты пиши без всяких художеств. Вот как говоришь. И все получится. Ну, а стиль твой я поправлю...

— Попробую, — с сомнением сказал Евгений.

* * *

Ужин троих друзей не отличался разнообразием блюд, равно и сервировкой. На кухонном столе, покрытом клеенкой, полкило молочной колбасы, нарезанной в магазине, по бутылке кефира на брата и по городской булочке.

— Ну, показывай свой опус! — сказал Роман, вытряхнув в рот последние капли кефира прямо из бутылки (зачем пачкать чашки, их мыть потом надо).

— Интересно, из чего ее делают? — пробормотал вместо ответа копуша Женька, близоруко осматривая и обнюхивая кусок колбасы.

— Думаю, что все-таки из мяса! — саркастически заметил Аркадий, также приканчивая свой кефир.

— Да? — с сомнением сказал Немов. — Первый раз слышу, чтобы мясо было белого цвета...

— Значит, молока добавляют, — сказал Рома. — Колбаса же так и называется — «молочная». Где твоя писанина, давай посмотрю, пока ты с колбасой чикаешься...

Довод относительно молока убедил Евгения, и он послушно достал из портфеля исписанные листки. Роман разложил их тут же, на кухонном столе, и обнажил авторучку. Немов, глянув на нее, слегка поежился:

— Что, править будешь?

— Пройдусь слегка, — ответил Роман, немедленно вычеркнув первый абзац.

— Ой, — только и сказал Евгений. — Я же два часа это сочинял.

— Лихо, — одобрил Аркадий.

— Лишнее, — пояснил Роман, — ты бы еще с первобытного общества начал... Имей в виду на будущее, что начинать всегда лучше с середины.

— Слушай, — спросил Аркадий, — как у тебя это получается?

— Что это? — переспросил Роман.

— Ну, писать, — пояснил Аркадий. — Я, веришь, когда доклад надо сочинить, сижу, сижу...

— Я не понимаю термина — уметь или не уметь писать, — рассердился Роман. — По-моему, если есть мысли в голове, так они обязательно на бумагу лягут. А если нет, так извините...

— Ну, спасибо, — только и смог сказать Аркадий, а Немов оглушительно захохотал:

— Ой, не могу! Здорово ты его приколол.

Но смеялся он недолго, потому что Роман вдруг сказал:

— Ну, старик, ты даешь! Это ж надо умудриться такой вывод сделать: молодые рабочие не подают рационализаторских предложений из-за консервативности мышления! Всегда молодежь была, есть и будет наиболее революционной частью общества.

— Ну, во-первых, я не о всей молодежи говорю, — заспорил Евгений, — а только о контингенте с 16 до 18, а во-вторых, статья должна быть полемичной! Иначе она пройдет незамеченной.

— Какая уж тут полемичность! Просто ты прешь, презирая всякие факты.

— Берусь доказать логическим путем.

— Ну-ка?

— Нынешнее поколение молодежи, вступающее в жизнь, более инфантильно, чем предыдущие. Согласен? Причем это вполне объяснимо. Жизнь более благополучная, и на их долю не выпадает практически никаких трудностей.

— Пожалуй, ты прав. Но при чем здесь консерватизм?

— Ага, вот я тебя и поймал! Помнишь книгу Корнея Чуковского «От двух до пяти»?

— Конечно!

— Помнишь, он писал о том, что абсолютно все дети очень консервативны и что это понятно, так как они осваивают мир.

— Это уже софистика! — не согласился Роман. — Передергиваешь. По-твоему, получается, что у подростков уровень мышления стал, как у пятилетиях детей? Тоже мне Спиноза! Ты забываешь о главном: любые научные открытия совершаются молодыми людьми в возрасте до двадцати пяти лет. Так что не спорь. Эту фразу я вычеркиваю...

— Если ты такой умный, — сказал еще не остывший от обиды Аркадий, — чего же ты в многотиражку пошел?

— А куда же еще? — удивился Роман.

— Ну, в центральную газету куда-нибудь. В «Комсомолку», например.

— Ты думаешь, это так просто? — рассмеялся Роман. — Пришел, всем поулыбался, тебя и взяли? Нет! Газета — это тебе не лаборатория. Туда по звонкам не берут. В ней каждый день конкретную продукцию выдавать надо. Так что, если сам ничего не значишь, никакая протекция не поможет. А потом, если уж честно, даже если бы была возможность попасть в центральную газету, я все равно не пошел бы. Начинать надо любому журналисту с многотиражки.

— Почему? Проще постигать азы? — спросил внимательно слушавший Немов.

— Не только. Главное, на мой взгляд, для газетчика, а уж для писателя тем более, конкретное знание жизни. Работая в многотиражке, ты являешься членом большого трудового коллектива, такого вот завода, как наш, или строительного треста, или большого совхоза.

Роман поднялся, заходил по комнате. Видно, что и его разговор задел за живое. В поношенных спортивных брюках, ставших ему короткими, в красной футболке, с взъерошенными волосами, он сейчас мало походил на журналиста. По друзья слушали его без улыбки, понимая, что говорит он искренне.

— Может быть, лет через пять я и попытаюсь перейти в центральную газету, по не раньше. Пока как следует не узнаю жизнь. Конечно, было бы еще лучше... — Роман замялся.

— Что лучше? — переспросил Аркадий.

— Было бы еще лучше слесарем или сборщиком года два поработать.

— Ну и что тебе мешает? — иронически улыбнулся Аркадий.

— Полное техническое невежество и руки-крюки, — развел руками Роман. — У меня же родители учителя. Интеллигенция. Сами ни гвоздя забить, ни электричество провести не в состоянии. Так что я могу только наблюдать производственную жизнь, а вот испытать ее на собственном хребте, увы, не дано...

— Значит, пять лет срок себе определил? — задумчиво сказал Аркадий, глядя в окно на серый ненастный вечер.

— Думаю, что не меньше.

— Ну, не знаю, — покачал головой Петров. — Чего уж хорошего на нашем заводе? Гарь нюхать! Ты-то на заводе всего второй месяц, а я в цехе технологом полтора года вкалываю, сыт по горло... Я бы перешел, не задумываясь, на какое-нибудь другое место.

— Какое, например?

— В какую-нибудь научную контору. Чтоб защититься.

— От чего защититься? — усмехнулся Роман.

— Эх ты, тундра! Диссертацию.

— И какие научные проблемы тебя волнуют? — спросил Немов.

— Какая разница! — отмахнулся Аркадий. — Я интересовался. Мне сказали, что главное — тему найти. Чтоб она диссертабельная была.

— И зачем тебе это, если никакие научные проблемы не тревожат твой молодой ум? — засмеялся Роман.

— И ты еще спрашиваешь? — Аркадий воззрился на Бессонова, будто тот, по крайней мере, инопланетянин. — Во-первых, зарплата приличная, во-вторых, отпуск два месяца, а в-третьих, никакой конкретной ответственности. Читай себе лекции и денежки считай. Научные работники поэтому у нас самые долгожители. А журналисты, между прочим, на первом месте среди инфарктников. Так что подумай, товарищ Бессонов, правильный ли сделал выбор...

— Правильный, — процедил Роман. — Во всяком случае, карьеристом не буду...

— А я что, карьерист? — взорвался Аркадий. — Но думать о деловой карьере надо. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.

— Так ты не о деловой карьере думаешь, а о теплом местечке в жизни.

— Ну и что тут плохого? Все об этом мечтают. Только, может, откровенно не говорят.

— Знаешь, не меряй всех по себе, — брезгливо заметил молчавший до этого Немов.

— Белоручки вы и чистоплюи! — махнул рукой Аркадий. — И вообще я пошел спать.

— Во фрукт! — хмыкнул Евгений, когда Петров демонстративно хлопнул дверью. — Как это его комсоргом в цехе избрали? Неужели ребята не раскусили?

— Я думаю, что он больше на себя напускает, — возразил Роман. — Просто бравада. Парень он, по-моему, неплохой. Искренний. Действительно, если разобраться, далеко не каждый у нас говорит то, что думает...

— По мы ведь с тобой не такие? — вопросительно поглядел Роману в глаза Евгений.

— Не такие! — усмехнулся Роман. — Мы еще поборемся...

* * *

Лада и Роман становились все более неразлучными. Благодаря настойчивой целеустремленности Лады они часто ездили в театр, благо Москва близко. За каких-то два месяца они посмотрели столько спектаклей, сколько Роман не видел за годы учебы в институте. Далеко не все ему нравилось, он ворчал, но послушно ходил.

В будние дни Роман встречал Ладу возле школы, где проходили занятия вечернего отделения института. Она заканчивала шестой курс, в декабре — последняя сессия, а там — защита диплома... Роману нравились эти вечерние бдения. Пока шли занятия в институте, он обычно сидел в редакции, за уютной настольной лампой, и писал. В эти часы думалось как-то хорошо и просторно. Писал он и для своей газеты, и для молодежного сатирического радиожурнала, редактором которого его назначили. Лада была главным поставщиком материала, а он сочинял скотчи и юморески.

Вот и сегодня, беззвучно шевеля губами, Роман быстро чиркал пером по бумаге: «В редакцию молодежной радиогазеты поступают сигналы о том, что многие комсомольские активисты перегружены огромным количеством поручений».

Он вспомнил рассказ Лады о бесконечных вызовах ее из КБ. «Вот про это мы напишем, — усмехнулся про себя. — Только, чтобы не обиделась, из нее сделаем парня. И назовем его, скажем, Геной, как Любимова».

Роман вдруг вспомнил о времени. Быстро глянул на часы — опаздывает. Схватив шапку в охапку, опрометью кинулся к проходным. Лада терпеливо ждала его во дворе школы.

— Извини, сочинял, забыл про время, — смущенно сказал он.

— Эх ты, мой писатель, — сказала ласково Лада и взяла его под руку.

Роман подхватил ее портфель, и они тихонечко пошли по едва освещенным улочкам города. Мягкий, тут же начинавший таять снег беззвучно падал сверху.

Нежно поцеловались под фонарем, потом чинно двинулись дальше. Дом Крутовых находился на самой окраине города, славившейся своими хулиганами. Но Роман уже знал, что в этих краях Лада, а также сопровождающие ее лица — особы неприкосновенные. Вот и сейчас от забора отделились две фигуры, и Роман невольно напряг мускулы, однако мальчишеский басок произнес разочарованно:

— Это Крутова со своим женихом...

Романа покоробило от столь четкого определения его функции, а Лада хихикнула:

— Побаиваются.

— Кого?

— Братьев моих, конечно! Они в свое время самые заводилы тут были. Танцплощадку открыли, назвали «Прозрачный ручей». Такой порядок навели.

— А сейчас?

— Сейчас порядка нет! Андрей и Петька женились. Володьке одному не справиться. Однако помнят о ребятах, и крепко.

Они остановились у калитки одноэтажного щитового домика.

— И вы все здесь живете? — спросил Роман.

— Нет, Андрей получил квартиру. А остальные здесь.

— Хороши у тебя братья. Чувствуется, дружные и веселые.

— Да, — просто ответила Лада. — Я с ними тоже, как мальчишка, росла. Куда они, туда и я. Бывало, нашкодят — и бежать. А я отстаю. Подхватят меня за руки так, что только ноги болтаются по воздуху, и удирают. Хоть и тяжело, наверное, было, но ни разу одну не оставили. Дома отругают, а я пореву и опять за ними.

— И крепко озорничали? — спросил Роман.

— Как все пацаны, наверное. Андрей, если провинится, сразу видать. А Петька вроде тихий, а выдумщик, Андрею не угнаться! Помню, мать его первый раз в школу отводила. Надела на него белые гольфики, белые туфельки и сама пошла одеваться. А Петьке в школу неохота, тем более что Андрей — во вторую смену. Он, недолго думая, взял черную ваксу и свои ботиночки с гольфиками, а заодно и белую рубашку надраил. Мать выходит и сына не узнает — негритенок какой-то.

Они посмеялись. Потом Лада продолжала:

— Мать, конечно, его здорово отшлепала. И веришь, с тех пор у Петьки прямо-таки лютая нелюбовь к школе появилась. Чуть что, с уроков сбежит, на электричку и айда путешествовать. Однажды откуда-то из-под Воронежа привезли. Через силу восемь классов осилил. Это он уже после армии за ум взялся — техникум кончил, потом в институт поступил.

— А Андрей? — спросил Роман.

— Андрей так с восемью классами и остался. Отец у нас в то время объекты по всей стране строил, мы его почти не видели. А Андрей за старшего в семье. Решил идти работать на завод. Дескать, хочу быть самостоятельным. Женился в восемнадцать лет, дети. Какая уж учеба! Хотя, скажу прямо, Андрей в нашей семье самый талантливый. Ты бы поглядел, как он по дереву режет. Это же произведения искусства. Если бы он по этой части пошел учиться, настоящим художником стал...

— А ты почему на вечернем? Тоже не хотела поначалу учиться?

— Ну, у меня особая история. Я два курса на дневном проучилась, вдруг мать серьезно заболела, слегла. Четверо мужиков (в это время отец уже демобилизовался) бесхозных, накормить их надо, обстирать... Я взяла академический отпуск, а потом, когда мать на поправку пошла, стала на заводе работать. Все-таки ближе к дому. Ну, и на вечерний перевелась...

— Так тяжелее же?

— А что делать? Своих в беде не бросишь.

— Значит, у вас вся династия на заводе работает? — сказал Роман.

— Династия? — недоверчиво повторила Лада. — Уж больно слово штампованное. Не вздумай про нас написать.

Она шутливо погрозила ему пальцем.

— А в общем-то на заводе семь Крутовых работает, — добавила Лада, — если с невестками считать. Валя-старшая — контролер ОТК, Валя-младшая — технолог. И Володька после десятилетки успел год сборщиком в бригаде Андрея проработать...

Вершиной газетного искусства Василий Федорович считал статьи на моральные темы. Он сам иногда, по собственному выражению, «встряхивал стариной» и писал большие статьи, бичующие мещанство, стяжательство, вещизм. Подписывался он, как и тридцать лет назад, — «В. Зоркий».

Неожиданно и Роман дебютировал в качестве «моралиста», хотя Василий Федорович и думать об этом не хотел. Произошло это случайно. Роман как-то задержался в штамповочном цехе на комсомольском собрании. Они выходили из красного уголка вместе с Аркадием Петровым, когда к ним подошла, точнее, подплыла грузная женщина в синем халате. Окинув Романа ловким взглядом, она сказала, поджав губы:

— Сумлеваюсь я что-то. Но Кланька сказала, что вы будто бы из газеты.

— Да.

— Такой молоденький! Ну надо же.

Женщина неожиданно начала всхлипывать, аккуратно вытирая глаза уголком синего платочка, Аркадий поморщился, не без сочувствия взглянул на Романа и сказал:

— Я пошел. Мне еще в комитет зайти надо.

Женщина поглядела ему вслед осуждающе:

— Вот видите. Никто не хочет разбираться. Чуть что, и в сторону! А почему?! Потому что у ей зять какую-то важную шишку в городе возит. Боятся!

Она снова взревнула, уже почти в полный голос.

— Успокойтесь, пожалуйста! — сказал растерянно Роман.

Женщина замотала наклоненной головой.

— И никто помочь не хочет. Вот смена давно кончилась, все домой, а я все тяну, не иду. Потому как — придешь, сразу скандал. С кухни мой стол выбросила. В туалете, когда я там, свет гаснет. Фулиганит по-всякому. Давеча ни за что ни про что меня ленивкой по ноге огрела. Синячище во всю ногу.

Женщина попыталась приподнять юбку, но Роман в ужасе закричал:

— Не надо. Верю я, верю! Давайте расскажите все по порядку...

Они прошли в сквер перед проходными, сели на лавочку, и женщина поведала душераздирающую историю квартирной склоки. Хамы... Их Роман люто ненавидел с детства. Сам видел, сколько претерпела его тихая мать от соседей, пока им не дали отдельную квартиру.

Он живо представил, как эта пожилая женщина, труженица, робко заходит в свою квартиру и сразу слышит угрожающие выкрики. Забившись в угол в своей комнате, она с трудом глотает холодный ужин, кропя его тихими, но обильными слезами.

Статья называлась «Изверги».

— Не очень сильно, а? — спросил Василий Федорович.

— Это еще слабо! — возбужденно ответил Роман. — Вы знаете, как они издеваются!

— Но ты же только с ее слов судишь!

— Я и в квартире был, пытался с ними разговаривать.

— Ну и что?

— Только отмахиваются. Ведь в чем их подлость заключается — они скандалят, когда никого нет. А при свидетелях сразу паиньками становятся.

— Странно, — протянул Василий Федорович. — Я ведь соседа этой женщины знаю. Вроде такой тихий... Впрочем, наверное, жена верховодит?

— Точно! Такая ведьма! — подтвердил Роман.

Статья вызвала большой резонанс в коллективе. Все гневно осуждали скандальных соседей. Вечером в редакцию заглянула героиня статьи. Деловито окинула комнату взглядом и, убедившись, что никого нет, села подле стола.

— Ну как? Думаете, подействует? — радостно сказал Роман.

— Спасибо, милок.

— Я думаю, они прочувствуют.

— Навряд.

Женщина оглянулась, покопалась в объемной сумке и выложила на стол плоский сверток.

— Что это?

Женщина хихикнула.

— Коньячок. Выпьешь за мое здоровье.

— Да вы что! Я не пью. И вообще не надо этого!

Роман мучительно покраснел.

— Заберите!

Женщина неожиданно легко при своей полноте вскочила и поплыла из комнаты. Роман еще раз крикнул:

— Заберите, или выкину!

— Обидишь! — слегка застряв в дверях, ответила женщина и исчезла.

Непередаваемо гадливое чувство охватило Романа. Боже, какой стыд. Ему дают взятку. За что? Ведь он только защитил обиженную. Неужели обязательно надо было дарить этот коньяк?

Наутро он рассказал Василию Федоровичу о случившемся. Тот слушал молча, запустив пальцы в седую гриву и не глядя на Романа.

— Да, неловко получилось, — сказал он наконец. — К журналисту ничего не должно приставать. Самое страшное, если твое перо служит нечистому делу.

Он поднял голову и взглянул на Романа.

— Очень ты доверчивый, парень. Трудно тебе будет. Мне ведь вчера из завкома звонили по поводу твоей статьи.

— А разве что не так? — встрепенулся юноша.

— Надо было тебе с ними потолковать, прежде чем статью помещать. Понимаешь, твоя «обиженная» не в первый раз с соседями не сходится. На прежней квартире ее «травили», завком пошел навстречу, помог с обменом, и теперь тут «изверги».

— Может, совпадение? — неуверенно предположил Роман.

— Навряд. В завкоме по-другому считают. Просто бьет она на отдельную квартиру.

— Не может быть! — ахнул Роман.

Василий Федорович покачал головой.

— Теперь дадут, куда деваться. Ты ей здорово помог. Поэтому она тебе коньяк и всучила.

Поглядев на Ромкино огорченное лицо, грустно улыбнулся:

— Эх ты, простая душа! Будь покритичнее к людям, умей ложь от правды отличать. Но боже тебя упаси впасть в безверие. Это самая опасная болезнь для журналиста. Лучше тогда сразу из газеты уходить...

Приближался Новый год. Весь наличный состав собрался в кабинете редактора, чтобы спланировать предновогодний номер.

— Надо людям создать праздничное настроение! — значительно сказал Николай Иванович. — Какие есть предложения?

— Хорошо бы добрый очерк о какой-нибудь рабочей династии, — сказал Василий Федорович, эффектно пустив колечко дыма.

— А конкретно? — спросил редактор, слегка поморщившись, поскольку он был единственным в редакции, кто не курил.

— Хотя бы Крутовых взять, — елейным голосом сказал Демьянов. — Роман, я думаю, мог бы...

— Не надо, — твердо сказал Роман.

— А что, идея! — обрадовался Самсонов.

— Братцы, кончайте! — взмолился Роман. — Будет налицо злоупотребление служебным положением...

Хохотали все долго. Потому что весь наличный состав положительно относился к Ладе и горячо одобрял «наметившийся прогресс в отношениях», как любил выражаться Николай Иванович.

— Возьму Князевых, — повернулся Роман к Демьянову. — Девять детей. Мать передовая станочница, отец слесарь по ремонту. Сами же рассказывали...

— Семья интересная, — поддержал Самсонов. — Недавно им четырехкомнатную квартиру дали. А что? Так и дать — репортажи с предновогоднего новоселья. Строк двести и плюс три-четыре фото. Записываю. Что еще?

— Роман у нас стихоплет, пусть даст несколько теплых четверостиший, посвященных передовикам, — предложил Василий Федорович.

Роман сосредоточенно почесал в затылке.

— Что, опять не согласен? — покосился на него редактор.

— Так ведь без вдохновения... — промямлил Роман.

— У газетчика всегда должно быть вдохновение, — отчеканил Самсонов. — Понял?

— Понял, — вздохнул Роман.

— То-то же! Что еще?

— Информашки на первую о победителях сделаю сам, — сказал Василий Федорович. — А для четвертой требуется «оживляж».

— Будет праздничная афишка, — сказал Роман. — Новогодний бал молодежи, елки, лыжные соревнования, хоккей.

— Мало, — возразил Самсонов.

— Может, шпек? — спросил Демьянов.

— Что, что? — не понял Роман.

— Ну, перепечатка. Скажем, возьмем какую-нибудь юмореску из «Крокодила». Пусть народ посмеется.

— Может, мне попробовать? — предложил Роман.

— Что именно?

— Ну, что-нибудь вроде рождественской сказки.

— А о чем?

— Есть одна идейка...

— Ну что ж, попробуй, — одобрил Самсонов.

Из репродуктора раздавалось знакомое покашливание диспетчера. «Первый, второй, третий» — началась привычная перекличка. Не прерывая обсуждения номера, все прислушивались к тому, что говорится на диспетчерском часе. Он проходил довольно мирно, поскольку завод уже рапортовал о досрочном выполнении годового плана.

Однако без конфликта не обошлось. «Возмутителем спокойствия» оказался начальник литейного цеха.

— Борис Алексеевич, тут есть один вопросик. Может, он прямого отношения к плану не имеет...

— Ну, давай. Что ты там мнешься?

— Главный энергетик приказал выключить тепловую завесу при входе в цех. А у меня там сразу формовочный участок начинается. Люди мерзнут, болеть начали...

— А ты еще говоришь, что ото не имеет отношения к плану? Да самое прямое. У меня на столе сводка из медсанчасти — кривая простудных заболеваний пошла вверх. Это сотни потерянных человеко-дней! — загремел Угаров. — Главный энергетик, вы нас слышите?

— Слушаю, Борис Алексеевич.

— Чем вы объясняете такое положение? Опять какой-нибудь ремонт?

— Нет, просто я приказал...

— Приказал? Почему?

— В порядке воспитания. Они без конца ворота оставляют открытыми. Получается, что отапливаем улицу. А вы знаете, было предписание министра об экономии.

— В каком предписании было записано, что нужно экономить на здоровье людей? — взорвался Угаров. — Вы поступили как безумный бюрократ! Да, да, и не спорьте. Имейте в виду — если еще хоть раз повторится подобное, я вас сниму с работы. Завком, думаю, поддержит. Ну, а литейщикам тоже нужно соображать...

— Так, Борис Алексеевич, это все электрокарщики виноваты. Вывозят заготовки, а двери закрывать забывают...

— Разберитесь. Топить улицы — непозволительная роскошь.

— Круто директор с главным энергетиком объясняется, — покачал головой Роман. — На весь завод так выстегать...

— Я думаю, он правильно сделал, — не согласился Самсонов. — Это воспитательный урок для всех. Действительно, только и слышишь — план да план. А ведь план-то люди делают. И о них в первую голову надо думать.

Роман отправился за свой стол писать материалы в новогодний номер. Писал он своеобразно: встав коленками на стул и навалясь животом на стол. «Так лучше думается!» — объяснял он своим коллегам.

Ему помешал вошедший в это время в комнату Немов. Покосился глазом, как ворон, на исписанные листы. Напрасно Роман попытался прикрыть их рукой. Евгений, научившийся легко разбирать заковыристый почерк Романа, с удовлетворением сказал:

— Ага. Значит, на столе у тебя уже Новый год, а как в жизни ты его отмечать собираешься?

Роман неопределенно передернул плечами и сел на стул нормально.

— Вообще мы с Ладой на новогодний бал собирались...

Евгений фыркнул:

— Ты когда-нибудь на нашем балу бывал?

— Н-нет. А что?

— Это те же тривиальные танцульки, что бывают каждую среду под духовой оркестр, лишь пьяных побольше. Там только нашему оперотряду место.

— Ну, наверное, в общежитии?

— Да, брат, убогая же у тебя фантазия. Конечно! Поставим с тобой на стол веник...

— Почему веник?

— Вместо елки. И запьем горькую.

Нарисованная перспектива не радовала.

— Ну, а ты что предлагаешь? — рассердился Роман.

— Ты «Карнавальную ночь» помнишь?

— Ну?

— Почему бы нам что-нибудь подобное не изобразить? Создадим инициативную группу из лаборатории НОТ и редакции, соберем молодых специалистов. Не всех, конечно, человек двадцать-тридцать. Поставим прямо в зале елку, вокруг столики...

— В каком зале? — заинтересовался Роман.

— В нашем Доме культуры, конечно! А на сцене капустник разыграем.

— Какой капустник?

— Который ты нам напишешь.

— Я?! — хотел возмутиться Роман, по почувствовал, что идея ему нравится. — Ну, допустим, напишу. А про что?

— Хотя бы про наш многострадальный НОТ. Очень смешная тема.

— Пока не вижу ничего смешного. А кто нам разрешит в Доме культуры пьянку организовывать?

— Не пьянку, а культурное мероприятие, — загорячился Немов.

В комнату вошел Василий Федорович.

— Поздравления твои в принципе пойдут! — сказал он Роману, молча протягивая руку Немову.

— Почему «в принципе»? — недоуменно поднял правую бровь Роман.

— Тяжеловесны несколько. Вот, к примеру, коллективу автоматного цеха.

— А что, хорошо, по-моему! — заспорил Роман. — Жень, послушай:

Желаем, чтобы были вы всегда

В передовых рядах борцов труда!

— Ну, прямо Гомер! — смешливо сказал Евгений. — Почти гекзаметр!

— Идите вы... — рассердился Бессонов. — Сами тогда пишите.

— Ладно, ладно! — примирительно сказал Василий Федорович. — Я же сказал, пойдут. Чего горячишься? О спортивных соревнованиях написал?

— Написал. Сейчас дам на машинку...

— Ну и отлично. Тогда дуй в ДК за афишей.

— О, и я с тобой! — обрадовался Немов. — Насчет новогоднего праздника поговорим.

...Директор Дома культуры Петр Сергеевич Ромов был мужчиной вальяжным, с артистически поставленной красивой головой и виртуозными пальцами аккордеониста.

— Вы не по адресу, товарищи, — ответил он сухо на патетическую речь Немова.

— Как не по адресу? А куда же нам?

— В дурдом! — сказал Петр Сергеевич и закатился в долгом смехе, откинув назад красивую голову.

— Издеваетесь? — кратко спросил Бессонов.

— Ну, вы сами посудите, это же бред сумасшедшего! — убежденно сказал Ромов, аккуратно вытирая белоснежным платочком уголки глаз.

— А «Карнавальная ночь» тоже бред? — запальчиво заметил Евгений.

— «Карнавальная ночь» — это кино. А в кино все возможно. У меня же помимо всего прочего план. Понятно?

— Не совсем.

— Я и тридцать первого и первого пускаю детские фильмы. Каждый сеанс худо-бедно дает сто пятьдесят рублей. А если мы с вами эту музыку затеем, кто платить будет? Так что идите со своими идеями куда-нибудь в другое место. Вот если бы завком дал команду, ну, тут, как говорится, хозяин-барин! А вы, собственно, какую организацию представляете?

— Совет молодых специалистов, — гордо заявил Немов.

— Впервые слышу! — вполне искренне сказал Петр Сергеевич.

— А если комитет комсомола вам прикажет?

— Плюнуть и растереть! — ляпнул Ромов.

— Так Любимову можно и передать? — прищурился Роман.

Ромов разозлился:

— Вы меня не шантажируйте! Я тоже грамотный. Но если завком не прикажет, пальцем не пошевелю!

...Любимов сидел с рассеянным видом, углубленный в какие-то бумаги. Однако, увидев друзей, просиял.

— Вот, секретарь, — сказал Немов, — есть установка — «весело встретить Новый год».

— Ну и встречайте, разве я вам мешаю? — пожал плечами Геннадий.

— Ты не мешаешь, а Ромов сказал — «плюнуть и растереть». Это на тебя-то! — начал несколько сбивчиво Евгений.

— Не понял, — насторожился Любимов.

— Ну, мы, значит, решили своей лабораторией совместно с редакцией, ну, может, еще кого-нибудь из ребят пригласим, встретить Новый год, как в «Карнавальной ночи», в клубе. Чтоб елка в зале, столики, капустник. А этот бюрократ несчастный уперся: «У меня финплан горит!»

— Та-ак, — протянул Любимов я потом неожиданно выпалил: — Эгоисты!

— Кто, мы? — изумился Немов.

— Индивидуалисты! — продолжал ругаться Любимов. — Значит, только лаборатория с редакцией. Нашлись еще мне шерочка с машерочкой. А комитет где? А комсорги цехов?

— Так мы пожалуйста, с радостью, — пролепетал Роман.

— Ничего себе радость, пока сам не напросился, — с напускным гневом сказал Любимов. — Значит, делаем так: с Ромовым связываться не будем, финплан — дело серьезное. А проведем этот вечер в нашем пионерском лагере. Там у нас одно здание капитальное, отапливается. В школьные каникулы в нем дети будут отдыхать. Значит, елка будет. За вами капустник. Идет?

Роман энергично почесал в затылке.

— Петрушка получается.

— Почему? Ты же собирался так и так делать капустник?

— Я хотел про НОТ. А теперь про что?

Любимов хмыкнул.

— Ну и делай на здоровье про НОТ. Тем более хорошо. Пусть комсомольский актив начинает изучение вопроса.

— С юмора? — засомневался Немов.

— Ну, а что тут плохого? — заулыбался Любимов. — Насколько бы нам легче жилось, если бы у того же Ромова было чувство юмора. Кстати, пресса, ты бы занялся им.

— В смысле воспитания чувства юмора? — отозвался Роман.

— Нет, я серьезно. Плохо у нас работает Дом культуры. Кино да танцы. А в художественной самодеятельности всего сто человек, в то время как комсомольцев на заводе две тысячи. Почему молодежь не идет? Надо разобраться. Организовал бы рейдик, а?

* * *

Встречу Нового года наметили на 29 декабря, потому что завком на следующий день решил вывезти детей в пионерский лагерь.

— Ничего страшного! — успокоил друзей Любимов. — В конце концов имеем полное право праздновать раньше, ведь завод досрочно выполнил годовой план.

Отправились в лагерь на заводском автобусе. В уютном холле двухэтажного корпуса уже стояла нарядная елка. Здесь гостей встречали члены инициативной группы, хлопотавшие с утра, и заставляли всех надевать маски. Из холла чинно проследовали в просторный зал столовой, где также стояла высокая елка, окруженная столиками с салатами и шампанским. Каждый занимал отведенное ему место. Рассаживались со смехом и шутками. Любимов в уморительной маске зайчика начальственным басом спросил:

— Ну, и какая программа? Где обещанный капустник?

— Ты здесь не секретарь, а серенький зайчик, — одернул его Петров. — Так что не командуй. И вообще для начала надо выпить шампанского. Проводить старый год. Он был неплохим. Как, распорядитель? — обратился Аркадий к Немову.

— Шампанского? Просто обязательно! Давай, секретарь, тост.

— Во-первых, я вам здесь не секретарь, а зайчик, сами сказали, — обиженно пробурчал Геннадий, — а во-вторых, я тостов не знаю.

Роман в маске ежика, едва прикрывавшей нос, заметил:

— Ну что ты, Гена! Тост делается очень просто, по раз и навсегда заведенному рецепту: берется какой-нибудь более или менее забытый анекдот и к нему добавляется мораль.

— Ну, если так просто, сам и давай! — не уступал Любимов.

— Пожалуйста! — легко согласился Роман, чувствовавший себя сегодня в ударе. — Товарищи! Прошу открыть бутылки и всем налить шампанского!

Захлопали пробки, поднялся шум и гомон. Наконец все успокоились.

— Итак, тост, — громко сказал Роман. — Я расскажу старинную притчу. В одном горном селении родился мальчик. Крепкий, здоровый, но вот беда — молчун. Год ему исполнился, затем — два, а он все молчит. Обратились к врачу. Тот осмотрел мальчика и говорит: «Паренек здоровый, все у него в норме, так что ждите — заговорит». Однако шли годы, а мальчик все молчал. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец взял его с собой на лесоповал. Начали они пилить могучий кедр. Пилили, пилили, наконец дерево покачнулось. И тут вдруг парень как закричит: «Отец, на тебя дерево падает!» Отец отскочил и к сыну бросился: «Милый, что же ты раньше молчал?» На что сын невозмутимо ответил: «А раньше все было в порядке!»

Все захохотали.

— Ну и какая мораль? — ехидно осведомился Любимов.

— Товарищи! — сказал Роман. — Я предлагаю поднять тост за то, чтобы в нашей комсомольской организации всегда все было в полном порядке!

— Молодец, вывернулся, — рассмеялся Петров.

— Ну а где же все-таки капустник? — настаивал Любимов.

— Сейчас будет! — сказал Роман, вставая из-за столика. — Лада, за мной!

Верхний! свет погас, зато ярко осветилась эстрада в конце зала. Из-за занавеса вынырнул Немов в белой простыне, изображающей тогу.

— Смотрите и слушайте! — выкрикнул он фальцетом. — Трагедия в трех действиях. «С чего начинается НОТ». Смотрите и слушайте!

Занавес раздвинулся. На сцене стояли три девушки из немовской лаборатории, также в простынях и с венками из еловых веток на головах. Под аккомпанемент пианино они слаженно запели на мотив песенки из «Гусарской баллады»:

В двадцатый век,

В наш век прогресса,

Когда все старое

Давно погребено,

Внедряем НОТ мы

Повсеместно...

Здесь девушки сделали многозначительную паузу и минорно закончили:

Давным-давно,

Давным-давно,

Давным-давно.

Действие развернулось в кабинете начальника цеха, в котором без труда узнавался Аркадий Петров. Он разговаривал по телефону:

— Але. Кто? Главный инженер? Здравствуйте, Георгий Петрович. Как дела? Плохо. Людей не хватает. Что? Повышать производительность? НОТ внедрять? Да, да, понял. Незамедлительно!

Не успел он положить трубку, как раздался стук в дверь.

— Ну, кто там еще? — раздраженно спросил «начальник».

Из-за двери послышались голоса:

— Бригада НОТ. Можно?

— Вот черт принес! — в сторону заметил Аркадий и тут же громко пригласил: — Заходите, заходите! Всегда вам рады.

Вошли Немов и его сотрудники с рулонами бумаги в руках. Евгений был сух и официален.

— Решили взять над вами шефство.

— Это в каком смысле? — осторожно осведомился «начальник» цеха.

— Поможем вам внедрить научную организацию труда. Вот это, — Немов кивнул на листы ватмана, которые тем временем разворачивали его сотрудники, — научные планы внедрения. Прошу изучить.

— Что вы, что вы! — замахал на него руками Петров. — Я вам верю. Сами изложите. Так сказать, конспективно.

— Хорошо, — согласился Немов. — Внедрение НОТ должно состоять из нескольких этапов. Этап первый — психологическая подготовка коллектива и особенно руководства цеха к осознанной необходимости внедрения НОТ. Сейчас и приступим. Я вам прочту лекцию о пользе...

— Вот этого не надо! — твердо сказал «начальник». — Я полностью и категорически «за».

— За? — иронически переспросил Немов.

— За! — радостно сказал Аркадий и, чуть замявшись, добавил: — Хоть со следующего квартала, например.

— А почему не сейчас?

— А сейчас, ребятки, некогда. У меня времени нету, надо детали из смежников выколачивать. Так что ступайте себе подобру-поздорову и месяца через два, а лучше через полгода и приступим. Засучим, так сказать, рукава...

— Так разрешите хоть с планом до конца вас познакомить, — взмолился Немов.

— Валяй, но только покороче.

— Этап второй, — зачастил Евгений, — строгое распределение функциональных обязанностей...

— Как это? — не понял «начальник» цеха.

— Очень просто, чтобы каждый занимался своим делом.

— Что же получается: у меня в цехе есть люди, которые занимаются не своим делом? Интересно, а кто именно?

— Ну хотя бы вы!

— Я?! — уязвленно вскричал Петров. — Я двадцать лет начальником работаю, а тут какой-то молокосос вздумал меня учить!

— Не молокосос, а наука! — спокойно парировал Немов. — Вы помните, мы делали фотографию вашего рабочего дня? Так вот, научно установлено, что семьдесят процентов времени вы работаете за своих подчиненных!

— Да что ты! — потрясенно сказал «начальник». — А ведь и верно. Лодыри, прямо скажу. Никто моих слез не видит. Все сам и сам. Спасибо тебе, дорогой, хоть ты это понял!

— Не лодыри они вовсе, просто вы им не доверяете.

— Так потому и не доверяю, что завалят все. Потому и кручусь один. Вот и сейчас бежать надо... Все этапы?

— Нет, еще есть. Привести цех в порядок в соответствии с нормами промышленной эстетики. Станочки в фисташковый цвет покрасить, а стены — в салатовый. Это будет способствовать...

— Вы с какой луны свалились, молодой человек? Фисташковый? Ой, рассмешил, не могу. Будем красить той краской, какая есть на складе. Хоть серо-буро-малиновой. Так, дальше.

— Дальше идет механизация.

— Об этом пусть у главного инженера голова болит. У меня без того забот хватает. Все?

— Все, — растерянно ответил Немов. — Мы так хотели помочь...

— Помочь, говорите? — прищурился «начальник» цеха. — Слушай, есть идея. Только не сердитесь, а?

Он подошел к нотовцам, пощупал их мускулы.

— А что, ребята вы здоровые. Так поможете?

— Поможем! — радостно хором выкрикнули «нотовцы».

— Тут пришла разнарядка на прополку свеклы. Поезжайте вместо моих, а? А мы вам скажем большое рабочее спасибо за действенную помощь...

Пока зрители дружно хлопали, артисты уже пробрались за свои столики.

— Ну как? — спросил Немов у Любимова.

— Ничего, смешно. Только, по-моему, так в жизни не бывает.

— Ну да, не бывает! Это Ромка еще смягчил. Нас в цехах похлеще встречают...

— В общем, активу, думаю, полезно было посмотреть, — сказал секретарь. — Тем более что берем над вами шефство.

— Что, партком дал согласие?

— Не просто дал. Разумов с восторгом отнесся. Так что теперь держись, не будет у твоей лаборатории времени капустники сочинять...

— Невозможный парод вы, мужики! — вступила в разговор дородная супруга Любимова в кокетливой маске лисички.

— А что такое?

— Даже в новогодний вечер о работе говорите...

— Извините, мы случайно, — сконфузился Немов.

— Знаю я ваше «случайно». Пошли, Ген, танцевать. Лада вон уже танцует.

Из холла, действительно, неслись ритмичные звуки музыки.

— Нет, лучше споем! — заупрямился Любимов.

— Что, ботинки жмут? — засмеялся Роман.

— Понимаешь, болезнь у нее какая-то, — пожаловался Любимов. — Вечно тесные туфли мне покупает. Аркадий, где твой аккордеон? Давай, что ли, стоматологическую...

Коллективное веселье постепенно шло на убыль, поскольку парочки предпочитали уединение. То в одном полутемном уголке, то в другом слышался тихий смешок.

— Вот здесь, кажется, никого нет! — с удовлетворением сказал Роман, вводя девушку в пустой холл, где белым экраном сверкал телевизор.

— Ой, уже поздно, — сказала Лада. — Все программы закончились.

— Зато у нас вечер в разгаре.

— Думаю, что и мы будем скоро закругляться, — озабоченно заметила Лада. — Ведь с утра надо все убрать, подготовить к приезду ребят...

— Иди сюда на диванчик, — позвал ее Роман. — Вечно ты о чем-то не о том думаешь.

— О чем не о том?

— Ну, иди сюда.

Он привлек девушку к себе и жадно поцеловал. Она послушно подставляла губы. Потом неожиданно напряглась, отпрянула.

— Убери руки.

— Ну что ты, Ладушка. — Дыхание Романа стало прерывистым, будто после долгого бега.

— Убери, говорю, — девушка сердито отбросила его руку.

— Что здесь такого? А раньше или позже это случается, какое имеет значение?

— Имеет. Вот поженимся, тогда... — упрямо сказала Лада.

— Мы поженимся? — переспросил Роман.

— А что, разве нет? — повернулась к нему Лада.

— Да я как-то не задумывался... — промямлил он.

Лада совсем отодвинулась в угол дивана.

— Не задумывался? — переспросила она холодно.

— Дело в том, что я уже...

— Что ты запнулся? Договаривай.

— Не хотел говорить, да все равно не скроешь. Я ведь был уже женатым.

— Ты был женат? — изумленно воскликнула Лада. — А почему разошелся?

— В общем-то, неприятная история. Не хочется рассказывать. Была у нас такая, знаешь, малость богемная компания. Ну и как-то с одной девчонкой мы друг другу глянулись и с размаху решили пожениться. Ни я ее толком не знал, ни она меня... А потом, как говорится, наступило горькое похмелье. Она меня корила, что я нищий, денег не зарабатываю. Покрикивать начала, хамить. А я крика совершенно не перевариваю. Так уж с детства воспитан. Ну, и когда она однажды особенно разоралась, просто хлопнул дверью и ушел...

— Значит, ты считаешь, что она виновата? — задумчиво спросила Лада.

— Не знаю. В общем-то, в таких вещах никогда один не бывает виноват. Виноваты оба... Вот и получилась психологическая несовместимость. Уж очень мы разные оказались. Понимаешь?

— Вот ты какой, оказывается, — все так же задумчиво произнесла Лада.

— Какой такой?

— На вид простой, весь как на ладони. А получается, вроде с двойным дном.

— С чего ты взяла? — поразился Роман.

— Вот женат был, а мне ничего не сказал...

— Так больно мало приятного в этой истории.

— Значит, ты скрытный, — продолжала анализировать Лада. — И крика, говоришь, не переносишь?

— Не переношу, — ответил Роман, уже начиная злиться.

— А если я на тебя буду кричать?

— Ты не такая, чтобы кричать.

— Ну, а если буду? — настаивала Лада.

— Пошлю ко всем чертям! — взорвался Роман.

— Ладно, учту, — почти угрожающе сказала Лада.

— Что учтешь? Брось эти умствования. Иди ко мне, — пытался перевести все в шутку Роман. — Будь современной девушкой...

— И оскорбляешь вдобавок, — сказала Лада.

— Типичный образец женской логики! — закипел снова Роман. — Не будь глупой...

— Не буду, — холодно бросила, вскакивая, Лада, и ее каблучки дробно застучали по полу.

Роман еще несколько минут просидел неподвижно, растравляя в себе обиду, затем встал, быстро прошел через холл, где под музыку топталось несколько пар, схватил пальто и шапку в гардеробной и выскочил из корпуса. Его окружило и мгновенно очаровало великолепно зимнего парка, посеребренных сосен, ярко сверкающих звезд. Настроение изменилось к лучшему, он даже пожалел, что рядом нет Лады, чтобы вместе полюбоваться всеми этими прелестями.

— Гуляем? — услышал он задорный голосок.

От ствола сосны отделилась женская фигура в мягкой светлой шубе.

— Людмила? — удивился Роман. — И ты в одиночестве? Я думал...

— Что ты думал? — насмешливо спросила она.

— Твое место там, — кивнул он в сторону полуосвещенного корпуса, — на посту царицы бала.

— Надоело быть царицей, — просто, без тени кокетства и даже грустно ответила Людмила, затем с тайным вызовом спросила: — А ты куда собрался?

Тот пожал плечами:

— Как куда? Домой.

— А Лада где?

— При чем тут Лада? — снова рассердился Роман.

— Так вы же неразлучны.

— Ничего подобного! — зачем-то вдруг соврал Роман. — Так, встречаемся иногда.

— Ах, иногда. Что ж, тогда пошли вместе. Мне тоже в город. — Людмила снова стала озорной и веселой. — Возьми меня под руку. Да не двумя пальчиками, а покрепче. Вот так. А то у меня сапоги, видишь, на каких каблучках. Грохнусь, — не соберешь!

— Соберу как-нибудь! — пробормотал Роман.

— Как-нибудь не надо! — с двусмысленным смешком произнесла Людмила.

Они шли по петляющей между высокими сугробами укатанной дороге. Иногда Людмила с визгом поскальзывалась и повисала на Романе, которому приходилось прикладывать немало усилий, чтобы удержать эту высокую и весьма тяжелую девицу. В конце концов он все-таки не удержал ее, и они вместе покатились в сугроб, долго хохотали, пытались выбраться из него. Незаметно подошли к сонному, пустому городу. У переулка, ведущего к общежитию, Роман машинально замедлил шаг, потом спохватился, как бы его не упрекнули в невежливости, и спросил:

— А где ты живешь?

— Не волнуйся, в двух шагах от твоего общежития. Так что можешь не провожать! — с обидой сказала все понявшая Людмила.

— Нет, нет, я провожу обязательно! — твердо сказал Роман. — Вдруг какие-нибудь хулиганы привяжутся.

— Не боюсь хулиганов, — насмешливо ответила Людмила. — Впрочем, если хочешь, проводи. С таким видным кавалером пройтись приятно.

Ее дом действительно был всего в одном квартале от общежития. Они остановились у подъезда.

— Как быстро дошли, — пробормотал Роман. — Даже жалко.

Он легонько обнял ее за плечи и осторожно поцеловал. Ожидаемого сопротивления не последовало. Она смотрела на него испытующе и несколько насмешливо.

— Что? — спросил Роман.

— Какой ты холодный! — сказала Людмила. — И ноги, наверное, все в снегу.

— Это точно, — согласился Роман. — Сейчас бы на русскую печку...

— Идем, обогрею, — пригласила Людмила. — У меня даже коньячок есть.

— А ты одна живешь?

— С соседкой. Так пошли? Что стоять-то?

Они вошли в по-старинному просторную прихожую.

— Раздевайся, раздевайся. Разговаривай нормально. Соседка у меня глухая, не разбудишь. Проходи сюда.

Она щелкнула выключателем, и Роман увидел уютную комнату.

— Вот садись сюда, за стол, — командовала Людмила. — Ну-ка, покажи носки. Так и есть, мокрые. Снимай. Сейчас дам свои шерстяные. Я в них на лыжах хожу, так что они номера на два больше. Будут тебе как раз. Ну, посиди, я сейчас.

Она вернулась минут через десять уже в голубом стеганом халатике.

— Сняла с себя все. Устаешь в этой сбруе, — просто объяснила Людмила, расставляя на столе рюмки и тарелочки.

— Я есть не хочу, — запротестовал Роман.

— А мы не есть, только закусывать будем, — озорно рассмеялась Людмила.

— Да не суетись ты, — протестовал Роман.

— Сейчас, сейчас!

Наконец она села рядом так близко, что касалась его плечом.

— За что мы выпьем? — спросила Людмила.

— За Новый год, за новое счастье!

— Правильно, за новое счастье!

Она выпила и подставила свои полные губы. Роман тоже выпил и неторопливо поцеловал ее.

— Как, сладко? Правда, лучше закуски? — рассмеялась Людмила. — Согрелся, или еще по одной?

Потом она резво вскочила, подбежала к стоявшей в углу радиоле, поставила пластинку и снова села рядом с ним, прижавшись уже всем телом.

— Так хорошо!

Музыка и коньяк туманили голову. Людмила с готовностью отвечала на его объятия и льнула к нему все больше. Неожиданно она отпрянула.

— Подожди, Рома, — сказала жарким шепотом. — Я хочу сказать...

— Зачем говорить? — снова потянулся к ней Роман.

— Нет, послушай меня. Я ведь не девочка...

Роман рассмеялся, вспомнив свой разговор с Ладой.

— Ну, и я не мальчик.

— Но пойми меня правильно. Если это случится сегодня, не прощу ни себе, ни тебе. И встречаться мы с тобой больше никогда не будем. Вот выбирай. Или потерпи, тогда, может, в следующий раз... Или...

«Следующего раза может и не быть», — мелькнула у Романа ироническая мысль, и он тоже жарким шепотом сказал:

— Или!

— Тогда подожди, я разденусь.

Свет погас, и он услышал:

— Иди сюда!

Скидывая на ходу все с себя, Роман ринулся на зов.

— Да тише ты. Как зверь голодный, — шептала Людмила.

— Какая ты богатая, — прошептал он ей на ухо.

— Хорошего человека должно быть много! — ответила она полусонно.

Роман проснулся, как от испуга. Ему почудилось, что на него укоризненно смотрит Лада. Он повернул голову и при утреннем сумеречном свете принялся рассматривать лицо Людмилы. Ему стало как-то нехорошо, стыдно, неуютно, будто он совершил предательство. Но вот сонная, еще не открывшая глаз Людмила вновь потянулась к нему и стала жарко целовать в лоб, нос, губы. Неожиданно Роман почувствовал, что на него что-то капнуло.

— Ты плачешь? Почему?

Людмила всхлипнула.

— Ну а все же?

— Почему я такая несчастная? Стоит с хорошим человеком познакомиться... и обязательно что-нибудь не так...

Роман вспомнил рассказ Лады.

— Слушай, а почему ты с Петром Крутовым поссорилась?

Глаза Людмилы стали мгновенно сухими и злыми:

— Лада трепанулась?

— Она просто сказала...

— Просто. Не ссорилась я с Петром, вот ведь какая история.

— Не ссорилась? А почему же расстались?

— Потому. Долго объяснять. Впрочем, тебе расскажу. Как будущему писателю, — усмехнулась она. — Я ведь в этом поселке родилась и выросла. По соседству со мной жил парень один. Витькой звали. Хороший был парень. Мы с ним в одной школе учились. Любили друг друга с первого класса. Когда выросли, жениться надумали. Но он вдруг со шпаной связался, магазин обворовали. Посадили его. Ревела я, как над покойником.

А потом с Петром познакомилась. Он только из армии вернулся. Ходили, гуляли. Однажды вечером сидит он у меня здесь, в этой комнате. Вдруг Виктор входит в телогрейке. Прямо из мест заключения. Ощерился:

— Вот какая наша любовь. Думал, дождешься.

И на Петра кинулся. Дрались они страшно. Но Петр сильней. Ударил так, что Виктор упал и лежит.

Смотрю я на него, и так мне жалко его стало. Я Петру и говорю:

— Уходи! Ты сильный. Проживешь и без меня. А Виктор погибнет. Его спасать надо.

Посмотрел Петр на меня зверем, но ничего не сказал. Он ведь мужик добрый...

— Ну и что? Поженились вы с Виктором? — спросил Роман.

Людмила отрицательно качнула головой.

— Не успели. Зарезали его в пьяной драке. Видишь, какая я непутевая. А сейчас вот и с главным нашим ничего не получилось.

— С Сумароковым?

Людмила вскинула голову, зло посмотрев на Романа:

— А ты откуда знаешь?

— Ну, я же пресса, все сплетни должен знать, — пошутил он, а сердце невольно сжалось при мысли о Ладе.

— Ты его вообще-то видел?

— Конечно. Этакий джентльмен. Прическа — волосок к волоску. Очки в золотой оправе. Отутюжен с ног до головы. Что и говорить, эффектный мужик!

— Человек он хороший! — с ударением на слове «хороший» убежденно заявила Людмила. — Хороший и несчастный. А теперь и я его добила...

— Расскажи, — попросил Роман.

— У нас прошлой весной семинар был секретарей цеховых организаций. Там же, в пионерском лагере. Приехали к нам в гости директор, секретарь парткома и он, Георгий Петрович. Про свою поездку в Америку рассказывал. Интересно, остроумно! Потом его обступили ребята, начали вопросы задавать. А я... Ну, знаешь, как на меня находит? Подошла, взяла его нахально под руку и говорю: «Георгий Петрович, что вы с этими охламонами зря время теряете, пойдемте лучше погуляем! Смотрите, какая красота вокруг!» Он заулыбался и говорит: «На пленэр? С полным удовольствием! Извините, товарищи!» Любимов оторопел, исподтишка кулак показал и вдруг как брякнет: «Вы надолго? А то ужин скоро». А я ему язык показала и отвечаю: «Навсегда».

Роман рассмеялся:

— Ну, Людмила! Прямо атаман в юбке!

А Людмила вдруг снова погрустнела, видно, вспоминая что-то свое. Да, она любила его, любила без оглядки, не строя никаких планов, хотя втайне и надеялась, что все образуется и они будут всегда вместе.

— Ну а сейчас как? — спросил Роман.

— Потом Сергей Михайлович меня в партком пригласил. Оказывается, кто-то из нашего цеха анонимку написал. Что я, дескать, с главным гуляю. Разумов долго меня убеждал, что мне надо расстаться с Сумароковым. Но я бы на решилась, если бы...

— Если бы что?

— Видать, Разумов и с Георгием потолковал. И тот дрогнул, пообещал твердо разорвать отношения со мной. И оправдание нашел: дескать, такая разница лет. Он старик, а мне, мол, жить да жить. Постарался сказать мне поделикатнее об этом. Но ты же меня знаешь!.. Я его так отбрила, век помнить будет! «Староваты, — говорю, — вы для меня, это правда. Мне мужичка помоложе да покрепче надо!» Он как ошпаренный от меня отскочил...

Она сердито начала тормошить Романа:

— Давай одевайся скорей. А то скоро соседка встанет. К чему лишние разговоры?!

Роман быстро оделся. Людмила вышла за ним в прихожую, сжимая у ворота голубой халатик.

— Ну вот, — сказал он, неуклюже падевая шапку, — спасибо...

— Постой, — остановила его Людмила. — Ты помнишь наш вчерашний уговор?

— Ну что за глупости! — сказал он самоуверенно, пытаясь обнять ее.

— Нет, это не глупости, — ответила она, уклоняясь от поцелуя.

Роман в полусонном состоянии дошел до общежития. Все происшедшее казалось ему чем-то нереальным. В квартире было пусто, и он снова плюхнулся в кровать.

Разбудил его жизнерадостный баритон Аркадия:

— Ну и соня! Мы его там по всему лагерю ищем, а он, оказывается, дома дрыхнет. Ты во сколько ушел?

— Около часу.

— Ну, а у нас самое веселье началось. Любимов разошелся: давайте, говорит, шашлыки на свежем воздухе сделаем. Разожгли костер, начали жарить, а не видно, готовы они или нет. Так сырыми и сожрали. Перепачкались в саже! Утром посмотрели друг на друга — черные, как черти. Умора!

— С Ладой поругался? — негромко спросил Немов, садясь к Роману на кровать. — То-то, я смотрю, она какая-то скучная была...

— Да так, размолвка, — буркнул тот.

— Размолвка-помолвка, — загрохотал от собственного остроумия Аркадий. — Ничего, сегодня на балу помиритесь. Так что вставай, одевайся. Время-то уже два часа дня. Пообедаем, а там и в Дом культуры пора!

Прогнозы Немова относительно новогоднего бала сбывались полностью. Возле общипанной елки тяготился собственным остроумием пожилой затейник.

— Па-прошу всех в круг! — кричал он фальшиво-веселым голосом. — Веселый аттракцион!

— Молодой человек! — обратился затейник к долговязому застенчивому юнцу. — С ножами, надеюсь, обращаться умеете?

Юнец ухмыльнулся.

— Тогда попрошу сюда. Вот вам два кухонных ножа. Садитесь на пол. Да не стесняйтесь. Он чистый.

Вот так. Расставьте пошире ноги. Теперь я наливаю воду...

Затейник плеснул на пол из бутылки немного воды.

— Значит, ваша задача не дать мне вытереть эту воду. Стучите по ней ножами, не бойтесь. Приз — бутылка шампанского. Начали!

Затейник сделал вид, что пытается вытереть воду носовым платком. Юноша интенсивно застучал ножами.

— Смертельный номер! — выкрикивал затейник. — Только сегодня и больше никогда.

Потом он неожиданно схватил юношу за ноги и потянул на себя так, что тот штанами вытер лужу. Взбешенный, он вскочил на ноги и бросился было на затейника.

— Спокойно, спокойно! — отступил тот и извлек из необъятных штанов бутылку шампанского. — Она ваша. Заработана честно!

Умиротворенный юноша удалился.

— Весь паркет мне испортит, — услышал Роман меланхолический голос.

Он повернулся и увидел директора Дома культуры.

— Хотя, конечно, трюк очень смешной, — так же меланхолично продолжил Ромов.

— Юмор эпохи палеолита, — громко сказал Немов.

— Что, что? — не понял Ромов.

— От того и мамонты сдохли, — добавил Роман.

— Почему мамонты сдохли? — опять не понял директор.

— От юмора такого! — пояснил Роман.

Немов потянул его за рукав.

— Смотри, Лада пришла. Подойдем?

Лада стояла в окружении нарядных подружек, недалеко от эстрады, где ухали медные трубы, пытаясь изобразить краковяк, йотом без паузы перешли на «Брызги шампанского».

— Пойдем станцуем, — предложил Роман Ладе наигранно бодряческим голосом.

Она молча положила руку ему на плечо, а он, в свою очередь, нежно привлек ее за талию. Сделав в молчании несколько шагов, Роман не выдержал:

— Дуешься?

Лада подняла голову и испытующе посмотрела на него:

— С Людмилой время проводил?

— С чего ты взяла? — опешил Роман.

— В окно видела, как вы в город подались...

— Ну что такого? Просто проводил до дому. Тем более по дороге, — начал нести околесицу Роман.

— Презираю, — с неожиданной злостью сказала Лада, снова глядя в сторону.

— Кого? — не понял Роман.

— Вот таких финтифлюшек. — Она показала глазами на двух ярко накрашенных девиц, жеманно хихикающих и с вызовом поглядывающих на ребят.

— Действительно, все наличие косметики налицо, — засмеялся Роман. — Точнее, на лице.

— Вот и твоя Людмила такая же, — тем же злым голосом продолжала Лада.

— С чего ты взяла, что она моя? — попытался выразить протест Роман.

Лада снова пристально посмотрела ему в лицо, потом ее взгляд опустился ниже. Неожиданно глаза ее сузились от гнева.

— Не умеешь врать, так не ври, — проговорила она рассерженно. — Погляди, у тебя же вся шея в синяках!

Роман почувствовал, как его лицо мгновенно запылало от стыда. Тем временем Лада резко освободилась из его объятий и пошла к стайке подруг. Роман было двинулся за ней, чувствуя себя уничтоженным, но его перехватил Аркадий Петров.

— Ромка! Иди скорей за мной. В буфете драка начинается.

Минут десять ушло на то, чтобы успокоить расходившихся подростков. Двоих, особенно буйных, препроводили в штаб дружины. Когда Роман вернулся в зал, Лады уже не было. Он бросился в гардеробную. Лада стояла в пальто перед зеркалом и поправляла шапочку.

— Подожди. Я провожу.

— Можешь не утруждать себя, — повела плечами Лада.

— Как же так? Нет, одну я тебя не пущу.

Он быстро оделся и вышел следом за ней. Шли рядом, однако под руку взять себя Лада не разрешила. Роман пытался рассказать что-то веселое, задавал вопросы, но наталкивался на холодное отчуждение. Наконец подошли к ее Дому.

Лада остановилась, решительно повернулась лицом к Роману.

— Вот что я скажу тебе, Бессонов. Пропало у меня к тебе доверие. А раз нет доверия, значит, нет и любви. Так что прощай.

— Лада, я же тебя люблю, — взмолился Роман. — Как же можно так...

— Не надо нам больше встречаться, — твердо сказала Лада. — Не звони и не приходи. Не хочу я тебя видеть.

Калитка хлопнула, ставя точку над «i». Роман поплелся домой, плохо соображая, где он и что с ним. Все перепуталось за эти сутки. Перед глазами то вставало холодное лицо Лады, то заплаканные глаза Людмилы...

31-го Аркадий укатил куда-то за город, к родственникам, Немов звал Романа с собой в Москву, к каким-то знакомым:

— Очень милые люди. Дочка музицирует. С отцом в преферанс сыграем.

Роман отказался. С час бесцельно пошатавшись по городу, празднично украшенному и суетливому, он решительно направился к Людмилиному дому. Та встретила его в том же голубеньком халатике. Голова была закрыта шерстяным платком.

— Извини, я в бигудях, — сказала она буднично. — Гостей не ждала. Ну, что стал? Проходи.

Он зашел, сел за стол, не зная, что сказать. Людмила села напротив.

— Чаю хочешь? Коньячку не осталось, — хохотнула она.

Роман отрицательно покачал головой.

— Что ты такой кислый? Наверное, с Ладой поругался, — догадалась Людмила. — Верно? А у меня утешения искать пришел, так?

Он сделал было протестующий жест.

— Ладно, ладно. Меня не обманешь.

Роман встал, подошел к ней и обнял сзади за плечи.

— Не надо, Ромочка, — сказала она, мягко отстраняясь. — Ведь был же уговор.

— Глупости, какой уговор, — начал было спорить Роман, но она посмотрела на него таким отрезвляющим взглядом, что он отошел и снова сел.

— Вот так-то лучше, — сказала Людмила насмешливо, взглянула на часы и заметила:

— Ты, Ромочка, извини, мне собираться пора. Иду в одни дом, к подружке. Мои ровесницы, да будет тебе известно, уже все давно замужем. Только вот я бобылка, — усмехнулась она невесело. — Иди, Ромочка, иди. Мне одеваться надо.

Он вновь вернулся в неуютную квартиру. На кухонном столе стояла бутылка шампанского. Но пить одному не хотелось. Рядом с бутылкой лежала открытка. «Милый сынок, — узнал он материнский почерк, — поздравляем тебя с праздником, почему не пишешь?»

Роман действительно не любил писать писем. Писать обо всем, что с ним происходит, о чем думает, надо долго, да и ни к чему родителей зря беспокоить. Но сейчас, не откладывая, он взял чистый лист, начал писать:

«Дорогие мама и папа.

Я живу хорошо. У нас в общежитии всегда весело. На заводе вроде прижился. Относятся ко мне как к своему. Жениться пока не собираюсь. Целую.

Ваш Рома»

Сбегал на угол, бросил письмо в почтовый ящик. Вернулся. Включил телевизор, смотрел «Голубой огонек».

* * *

Философ Аркадий на вопрос «Как жизнь?» любил отвечать: «В полоску. То белая полоса, то сплошь черная». Похоже, что Роман вошел именно в черную полосу. Не успел он 2 января переступить порог редакции, как взволнованный Самсонов сказал:

— Тебя в партком вызывают по какому-то срочному делу. Сама Ирина Петровна звонила. Причем голосом, не обещающим ничего хорошего.

Действительно, ничего хорошего в парткоме Бессонова не ожидало. Когда он просунул свою голову в кабинет Чаловой, та сухо сказала:

— Заходи, Роман Павлович. Разговор есть.

Роман недолго удивлялся осведомленности Чаловой относительно своего отчества. Скосив глаза на стол, он увидел свою комсомольскую учетную карточку.

Чалова последний раз глубоко затянулась и затем погасила в пепельнице окурок папиросы со следами ярко-красной помады. Уловив не очень одобрительный взгляд Романа, она со вздохом сказала:

— Дурная привычка. Я ведь в войну на завод пришла. Совсем девчонкой. На формовке начинала. Голодно было. Вот и закурила. А теперь бросить не могу.

Она помолчала, потом глянула в упор.

— Скажи-ка, Роман Павлович, как ты к своему творчеству относишься?

— Что вы имеете в виду? — удивленно поднял на нее глаза Роман.

— Капустничек ваш, — с нажимом сказала Чалова.

— Капустник? — удивился Роман. — Но это же шутка!

— Шутка шутке рознь, милый мой! — сухо заметила Чалова. — Хороша шутка, если дискредитируется идея научной организации труда. Ты понимаешь, на что замахнулся? Это в эпоху победы нашей космической науки. А ты...

— Ничего я не замахивался! — загорячился Роман. — То, что НОТ плохо внедряется, факт общеизвестный. Поговорите с Немовым, он вам еще не то расскажет.

— С Немовым мы разберемся особо, — зловеще сказала Чалова. — Но и с тебя спрос не снимается. Ты ведь работник газеты. Так сказать, боец идеологического фронта. Но случайно газетчиков подручными партии называют. И мы не потерпим, чтоб в нашей газете гниль завелась.

— Гниль? — ошарашенно спросил Роман. — Вы меня имеете в виду?

Чалова смутилась.

— Ну, не так буквально. Но на будущее ты должен учесть. Представляешь, что будет, если этот ваш капустничек пойдет по заводу? Хиханьки да хаханьки над таким серьезным делом. Хорошо, Петров проявил бдительность, вовремя сигнализировал.

— Аркадий? — изумился Роман. — Но он же сам играл...

— Тоже сначала недопонял, куда этот юмор бьет. Короче, где текст капустника?

— У Немова. Он его для истории решил оставить.

— Вот забери и уничтожь. А на будущее учти.

В коридоре Бессонова встретил Разумов.

— Что, добрый молодец, невесел, нос повесил? — спросил тот жизнерадостно.

— Да вот инъекцию получил, — усмехнулся Роман едко.

— Инъекцию? — поднял брови Разумов. — От кого?

— От Чаловой.

— За что?

— За «смешки в реконструктивный период», — вновь едко, словами Ильфа и Петрова ответил Роман и пошел дальше.

Недоуменно взглянув ему вслед, Разумов направился было к себе, потом передумал и вошел в кабинет Чаловой. Та была явно довольна собой.

— Чего это наш юный газетчик как ошпаренный от тебя вышел? — спросил Разумов.

— Дошло, значит, — усмехнулась Чалова.

— Что дошло? Говори толком.

— Профилактика моя! — самодовольно объяснила Чалова. — А то, ишь, капустнички стали проводить. Над научной организаций труда насмехаются. Я вот еще с Немовым разберусь. Это ведь от него гнилые настроения идут. Представляешь, приходит он как-то и говорит: «Объявите мне выговор за плохую работу». Представляешь?

Разумов шутливо схватился за голову двумя руками:

— Ох, Ирина, Ирина.

— Чего «Ирина»? Аль не права? — насторожилась Чалова.

— Тебе бы только в кавалерии служить.

— Это еще почему? — обиженно надула губы Ирина Петровна и потянулась за новой папиросой.

— С плеча рубишь! Ведь ты же у нас идеолог! Должна сначала разобраться, а потом уж решать. Хоть со мной бы сначала посоветовалась...

— А что они издеваются... — нахмурила брови Чалова.

— Не издеваются вовсе, а шутят. Улавливаешь разницу? Знаешь, что тебя подводит?

— Что?

— Отсутствие юмора. Ты бы Ильфа и Петрова, что ли, на ночь бы читала...

— Была охота, — обиженно отвернулась от него Чалова.

— Ну, а если серьезно, я на Бессонова большие надежды возлагаю. Думаю, хороший газетчик из него получится. Активный, думающий. Так что рубить ему крылья нельзя.

— Я что, рублю?

— Боюсь, что да. С творческой интеллигенцией надо уметь разговаривать.

...Вечером, когда к ним в комнату вошел Аркадий, Роман демонстративно повернулся к нему спиной.

— Ты чего? — удивился Петров. — Какая тебя муха укусила?

— Чалова ее фамилия, — не поворачиваясь, процедил сквозь зубы Бессонов.

— Чалова? — не понял Аркадий.

— Да, Чалова. Целый час меня сегодня воспитывала за капустник. Спасибо, говорит, Петрову. Он один бдительный оказался...

— Что ты мелешь! — поразился Аркадий.

— Ну как же, просигнализировал, — грубо сказал Роман. — Раньше, знаешь, как это называлось? Донос.

— Я ничего не говорил! — возмутился Петров. — Просто мы вчера вместе дежурили — она в парткоме, а я в комитете. Скучно, вот я и зашел к ней потрепаться...

— Вот и дотрепался, — бросил реплику молчавший до того Немов.

— Да нет! Просто я рассказал, как у нас весело было. Ну, и про капустник, конечно. Она очень заинтересовалась. Просила подробно передать. Так я прямо в лицах изобразил...

— На наши бедные головы, — вздохнул Немов.

— Точно так было? — недоверчиво спросил Роман.

— Точно! Можешь у нее спросить.

— Нет. С ней разговаривать — уволь! — отрицательно покачал головой Роман. — Уже сыт по горло!

— Ребята, вы не обижайтесь, — взмолился Аркадий.

— Болтун, — вздохнул Роман, в душе прощая Петрова.

* * *

Утром в тот день, когда должно было состояться собрание партхозактива, в редакцию пришел Угаров. Гася невольное смущение сотрудников, он нежно обнял левой рукой за плечи тщедушного Василия Федоровича, подавая правую остальным для рукопожатия.

— Ну как ты, старый? — спросил шутливо-грубовато Борис Алексеевич ответственного секретаря.

— Кручусь, Боренька, кручусь! — усмехнулся Демьянов.

— Все «Памир» садишь?

— Дело привычки...

Роман не удивился этим нежностям. Долгими зимними вечерами они часто оставались с Демьяновым вдвоем, и старик любил рассказывать разные редакционные байки. Особенно часто он говорил об Угарове, составлявшем предмет его гордости.

...Молодого демобилизованного офицера привела на завод... любовь. Случайно он оказался в этом городе, случайно во время киносеанса познакомился с девушкой и влюбился с первого взгляда. Решительности уже в то время Угарову было не занимать. На следующий же день он пришел на станкостроительный завод, где работала девушка. В отделе кадров сказали, что требуются кузнецы, и Борис, не задумываясь, пошел подручным в кузнечный цех, благо что физической силой природа не обидела.

Уже через год имя ударника Угарова гремело на весь завод. Тогда-то и познакомился с ним Демьянов, пришедший описать передовой опыт. Оказалось, что Борис придумал приспособление, позволяющее делать поковку одновременно десяти деталей.

Прославленный стахановец пришел свататься к любимой девушке, но ее родители, мещане с университетским образованием, высокомерно заявили, что кузнец не ровня их дочери. Борис стиснул зубы, по промолчал. Через три года он с отличием окончил техникум и поступил в институт. Был выдвинут начальником смены цеха, а Демьянов предложил в парткоме его кандидатуру на редактора многотиражки. Выбор был не случаен — Угаров являлся активным рабкором и редактором лучшей стенной газеты. Время показало, что Демьянов не ошибся. При Угарове газета стала авторитетной и любимой читателями. Кстати, к тому времени настойчивость Бориса победила: влюбленные поженились.

По окончании института Угаров стал начальником крупнейшего сборочного цеха, затем был избран секретарем парткома и вот уже пять лет — директор завода.

— Вот так, — любил говорить Василий Федорович, назидательно подняв палец, — за пятнадцать лет от кузнеца до директора крупнейшего завода!

Он, не скрывая, гордился своим воспитанником. Вот и сейчас, не пытаясь освободиться из богатырских объятий высокого, по-прежнему черноволосого человека с прямыми, будто вырубленными чертами по-мужски красивого лица, он растроганно говорил:

— Ах, Боренька! Забывать стал редакцию.

— Ну что ты, Василий Федорович! — улыбнулся Угаров. — Ведь вы мои первые помощники. Очень хорошо, что загодя, не дожидаясь актива, начали разговор о предстоящей реконструкции. Хотя, честно, статья Пимена об универсальных приспособлениях мне показалась спорной...

— Мы конструкторам и технологам показывали, — вспыхнул Демьянов. — Одобряют.

— Да? — бросил короткий взгляд на него Угаров. — Ну что ж, проверим экспериментально. Я, знаете, зачем к вам зашел? Чтоб вы мой доклад пробежали с точки зрения стилистики. Знаете, ум хорошо, а три лучше. Выступление ответственное. По секрету скажу, министра ждем. Крутил я, крутил. Хочется как-то поярче сказать, а получается самый плохой газетный штамп, вот вроде такой фразы: «На финише второго года пятилетки наш заводской форум должен определить рубежи грандиозных преобразований...», ну и так далее.

— «Форум»! — фыркнул Василий Федорович. — Действительно, высоким штилем сказано!

— Вот, вот, — сказал Угаров. — Ну, скажи, пожалуйста, почему так получается? В обычной беседе все мы говорим, как нормальные люди, а на трибуне черт те чего несем?

— Это ведь тоже искусство, — покачал головой Василий Федорович. — Облечь даже сложный материал в доходчивые слова. Ну, и как ты все-таки начал?

— Просто. «Товарищи. Как вы все хорошо знаете, наш завод реконструировался дважды. Первый раз в начале тридцатых годов, когда была поставлена задача освободиться от иностранной зависимости. И надо сказать, что коллектив с честью справился с этим заданием, за короткий! срок было налажено производство отечественного инструмента и сложных узлов, поставляемых ранее из Америки. Второй раз завод реконструировался после войны, когда мы вновь перешли на мирное производство.

Сейчас мы стоим на пороге новой, третьей реконструкции. Это является жизненной необходимостью. Наш завод призван обеспечивать технический прогресс в ряде отраслей машиностроения. Сегодня эту задачу решить невозможно, если мы не добьемся, чтобы наше с вами производство было высокопроизводительным и высококачественным, начисто исключающим ручной труд...»

— По-моему, хорошо, — одобрил Василий Федорович. — Так и начинай. Впрочем, чего мы здесь стоим. Пошли в мой кабинет, я быстренько пробегу, может, что по-стариковски и поправлю.

Через час Угаров показался вновь на пороге кабинета ответственного секретаря, держа в руке доклад, свернутый в трубочку.

— Да, пощипал меня отец Василий! — сказал он громко, окидывая сотрудников смеющимися глазами. Неожиданно его взгляд остановился на Бессонове. — Новенький? Как звать?

— Романом, — смущенно ответил тот.

— Давно у нас?

— Скоро полгода.

— Какие вопросы освещаешь?

— В основном комсомольскую жизнь.

Угаров кивнул.

— Ясно. Ну и как наш комсомол?

Роман осмелел:

— Комсомольцы тоже решили участвовать в реконструкции, будут шефствовать над внедрением НОТ.

Угаров кивнул головой:

— Разумов мне рассказывал. Инициатива добрая, но, если честно, сомнение меня берет. По-моему, комсомольцам нужно больше воспитанием заниматься, культурой, спортом, а то все пример с больших берут — технический прогресс, НОТ. Не согласен?

— Думаете, не справимся? — уже завелся Роман.

Угаров пожал плечами:

— Уж больно вы за все горячо и легко беретесь, а до конца редко доводите. Впрочем, время покажет.

Директор повернулся к редактору:

— Ты, Коля, что-то хотел сказать?

— Борис Алексеевич, видите, в какой тесноте сидим?

— Знаю, знаю. Терпите, ребятки. Вот новый инженерный корпус построим, тогда любые хоромы дам. Ну, бывайте до вечера!

...В фойе Дома культуры было уже людно. То и дело раскланиваясь со знакомыми, Самсонов провел работников своей редакции к стендам.

— Вот видите эскизы? — сказал с гордостью редактор. — Так будет выглядеть наша литейка. Это новый сборочный. А вот макет будущего стадиона. Красавец! На двадцать пять тысяч мест размахнулись.

— Не многовато ли? — покачал головой Василий Федорович. — На заводе куда меньше работает...

— А ты с семьями посчитай. Как раз будет! — горячо заспорил Самсонов.

Прозвенел звонок, приглашая всех в зал.

Доклад Угарова собравшиеся слушали очень внимательно. Он часто отрывался от бумаг, увлеченный той или иной проблемой, начинал говорить «от себя» — живо и интересно.

В тон докладу были и выступления — продуманные, дельные. Горячо, хоть и сбивчиво, говорил Холодковский о будущем сборочном конвейере. Толковые предложения о внедрении НОТ внес Немов. Резко критиковал проект здания литейки Крутов-старший.

— Все перекрытия и опоры запроектированы с многократным превышением прочности. К чему такие излишества? — возмутился он. — Здание должно быть легким, воздушным.

— Проектировали, исходя из возможностей нашего городского комбината железобетонных изделий, — бросил реплику из зала главный металлург.

— Я думаю, что Крутов прав, — неожиданно вмешался сидевший в президиуме секретарь горкома, высокий человек с пышной шевелюрой. — ЖБК беру на себя. Думаю, что они сумеют сделать более легкие опоры.

Он поднялся из-за стола, откидывая прядь волос назад:

— Раз уж я начал, разрешите еще одно предложение внести?

— Конечно, конечно! — послышалось из зала.

Я по поводу стадиона. Проект великолепный, сделан с размахом. Но, позвольте спросить, сколько времени вы собираетесь его строить? Пять лет, а то и десять?

— Может быть, и меньше, — неуверенно ответил Угаров.

— Не поверю. Вы же отлично знаете, как культурные объекты строятся. Пока производственные объекты не сдадите, руки до стадиона не дойдут. Точно?

— Пожалуй, — согласился Угаров, шутливо почесав в затылке. — Так помечтать-то ведь хочется...

— А я предлагаю этот стадион за год построить, — напористо сказал секретарь.

— За год? — на этот раз не поверил сидевший рядом с Угаровым заместитель министра.

— За год, — подтвердил секретарь. — Для этого надо привлечь на паях все предприятия города.

— Так они потом будут хозяйничать, как у себя дома, — заупрямился директор.

— Соглашайся, — толкнул Угарова в бок заместитель министра. — Действительно, уже через год стадион будет. И потом главным хозяином все равно завод будет. Правильно я говорю?

— Конечно, — подтвердил секретарь горкома. — Остальные предприятия будут арендовать у нас помещение по договоренности. По рукам?

— Эх, была не была! — весело сказал Угаров, и все присутствовавшие дружно зааплодировали.

Заместитель министра, выступавший последним, начал несколько необычно.

— Планы, товарищи, вы наметили хорошие, можно сказать, замечательные. Но знаете, что теперь самое главное? Главное, осуществить их не на бумаге, а на дело. Вот в докладе вашего директора прозвучала критика в адрес министерства. Дескать, мы просили шестьдесят миллионов рублей, а нам дали только половину.

Но насколько осуществимо освоение таких средств? Допустим, что министерство дало бы вам все шестьдесят миллионов. Хотя, конечно, это абсолютно нереально, поскольку у него таких заводов, как ваш, не меньше ста. Но тем не менее допустим. Из них почти треть вы планируете на строительство. Кто вам такие суммы строймонтажа осваивать будет? Сколько ваш городской трест за год осваивал?

— Где-то в среднем двадцать миллионов, — ответил секретарь горкома.

— Итак, двадцать миллионов. А в вашем городе немало промышленных предприятий союзного и республиканского значения. Да еще местная промышленность. Сельское хозяйство. Кроме того, горсовет свое жилье строит, так?

— Так, — согласился Угаров.

— Вот и получается, что вам строители смогут осваивать двести-триста тысяч в год. А вы считали где-то четыре-пять миллионов. Конечно, это нереально!

— Но надо учитывать, что наш завод — крупнейший в городе, а может, и в области, — начал багроветь Угаров. — И мы определяем уровень технического прогресса...

— Согласен, — кивнул заместитель министра, — но даже при самом благоприятном отношении — не больше миллиона. Значит, остается только один путь. Сложный, трудный, но, видимо, единственный — больше брать на себя. Ну, во-первых, проектирование и производство всех автоматических линий организовать на заводе. Тем более, то, что вы задумали, не имеет аналогов даже за рубежом. А вы должны сделать и быстрее, и качественнее.

— Это значит, — продолжал заместитель министра, — еще одно производство придется налаживать. У вас есть цех нестандартного оборудования, но он пока только называется цехом, практически же это участок. А потребуется целый завод... Часть строительства, особенно производственного, надо будет сделать своими силами. Тут и новые кадры понадобятся, в частности монтажники, знакомые с панельным строительством. В общем, дел невпроворот.

— Еще я хочу поддержать нашего молодого начальника лаборатории НОТ товарища Немова, — сказал в заключение заместитель министра. — Действительно, научная организация труда — это основа основ. Никакая техника не поможет, если не будет порядка в организации производства. Думается, что с этой точки зрения мероприятия еще пока слабо продуманы и всем вашим экономическим и производственным службам надо как следует поработать. Причем по каждому нововведению требуется как следует посоветоваться с рабочими...

Немов и Бессонов возвращались домой вместе. Евгений, гордый поддержкой заместителя министра, горячо изливал переполнявшие его чувства. Он часто останавливался, хватал Романа за пуговицу.

— Нет, ты подумай. Вот мужик! С ходу разобрался. Мы теперь им покажем. — Евгений возбужденно потрясал кулаком. — Такую работу развернем!

Через несколько шагов он снова остановился. Глаза его радостно блестели.

— Слушай. Ты чувствуешь?

— Что?

— Хорошие времена наступают.

Роман рассмеялся.

— Ты чего?

— Раньше говорили — «старые добрые времена». А теперь, значит, «новые добрые времена»?

— Как? «Добрые времена»? — переспросил Евгений. — Слушай, ты просто здорово сказал — «новые добрые времена».

* * *

Переживания переживаниями, а дело делом. Предложение Любимова провести рейд в Доме культуры редактор одобрил. Но создавать комиссию Бессонов не захотел.

— Разберусь сам, — сказал он Самсонову.

— Чудак, ведь времени сколько затратишь!

— Ничего, зато уж буду уверен в своей правоте на все сто, — упрямо заявил Роман.

Теперь каждый вечер после работы он шел в Дом культуры. В кабинете директора побывал только раз, чтобы уточнить время работы кружков.

Петр Сергеевич, узнав о цели молодого корреспондента дать критический материал, вальяжности своей не потерял. Напротив, прижав руку к сердцу, задушевно сказал:

— Товарищ, э-э, Бессонов! Верите ли, я очень люблю критику. Она, знаете, помогает нам добиваться дальнейшего совершенствования... Но что я могу сделать, если молодежь не идет к нам? Самый страшный враг художественной самодеятельности — ото телевидение. Неужели человек, который смотрит каждый вечер выступления народных и заслуженных, пойдет слушать частушки какой-нибудь тети Клани? Поверьте, в этом основа всей проблемы, а не в том, что я и руководители кружков мало бываем в цехах и агитируем...

— Хорошо, разберемся, — коротко кивнул ему Роман, уже берясь за ручку двери.

— Разберетесь, знаю вас, — вздохнул Петр Сергеевич. — Если в статье только пять процентов правды, считается, что можно ее публиковать. Скажите проще, что партком снять меня решил, вот и поручили вам состряпать материал...

— Откуда у вас такие дикие понятия? — поразился Бессонов, возвращаясь снова к столу. — Какие пять процентов?

— Мне говорили, — смущенно пробормотал Ромов.

— Петр Сергеевич! Скажите честно, вы что кончали? Откуда такая дремучесть?

Ромов засмущался еще больше. В конце концов Роману удалось выяснить, что кончил тот когда-то, очень давно, полковую школу военных музыкантов на базе семилетки и вот уже много лет директорствует, правда, особенно долго не задерживаясь ни на одном культурном «объекте».

К сожалению, под стать уровню директора оказались и многие руководители кружков. Особенно поразил Бессонова руководитель агитбригады. Он примчался на занятия с большим опозданием, когда пять девушек и два парня, составлявшие костяк агитбригады, явно заскучав, собрались по домам. На ходу сбросив на рояль пальто и раскручивая длинный шарф, руководитель закричал:

— Спокойно. Опоздала электричка. Репетируем выход. Где аккордеонист? Вася, давай!

— Я не Вася, а Витя! — обиженно сказал один из парней, неторопливо закидывая на плечи ремни аккордеона.

— Неважно! — весело воскликнул руководитель и, откинув крышку рояля, бравурно заиграл, громко подпевая: «Служила наша Танечка в столовой заводской...»

Девушки, ставшие было парами, в недоумении повернулись к нему.

— В чем дело? — не прерывая музицирования, спросил руководитель.

— Мы же под другую мелодию выходим.

— Под какую?

— «Не спи, вставай, кудрявая...»

— Ах да! — руководитель выскочил из-за рояля и деланно расхохотался. — Действительно, про Танечку — это в тресте столовых... Простите, молодежь, зашился.

Тряхнув седой гривой, он притворно вздохнул:

— Что поделаешь, везде нарасхват! Всем нужны агитбригады. Сегодня я уже два занятия провел. Разрывают на части...

Впрочем, его внешний вид никак не свидетельствовал о преуспевании — черный бархатный воротничок весьма поношенного пиджака был густо усыпан перхотью, нелепо укороченные брюки открывали в полной красе старомодные фетровые ботинки.

— Ну ладно, время — деньги. Еще раз выход!

Когда девушки неуверенно пропели песенку, заставив в нескольких местах поморщиться руководителя, тот сказал:

— Дома порепетируйте еще!.. Так, кто у нас следующий? Ты, Витя? А, Сережа! Давай.

Угловатый подросток, выдвинув вперед правое плечо и набычив голову, ломким баском сказал: «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру». Читал он очень громко, почти кричал, но, в общем, Роману понравилось.

— Ну, а теперь снова встанем парами. В заключение — веселая кадриль! — скомандовал руководитель.

— Вы же обещали сценку какую-нибудь! — заупрямился Сережа.

— Сценку? — Руководитель начал судорожно рыться в порыжевшем от времени портфеле, вытаскивая оттуда смятые бумажки. — Посмотрим. Что это? Про ферму, диалог двух доярок, под Маврикиевну и Авдотью Никитичну. Очень смешно, имела колоссальный успех на областном смотре. Но для завода не годится, не поймут. Это про торговлю. Это про пьянство. Пожалуй, нет ничего подходящего. Но я поговорю в областном Доме художественной самодеятельности, авось что подберут...

Печально обстояли дела и в коллективе музыкальной комедии. Здесь командовала невысокая, сухая, энергичная дама в не по возрасту укороченном платье — бывшая травести, как она сама представилась Бессонову. Коллектив, состоявший из самодеятельных артистов разных возрастов, имел в багаже несколько отработанных сценок из оперетт, которые хорошо воспринимались зрителями. Роману, например, очень понравился дуэт полицейских из «Поцелуя Чаниты».

— Ну, а какой спектакль сейчас готовите? — спросил он у «травести».

— Задумывали много — «Свадьбу в Малиновке» и «Вольный ветер», но...

— В чем же дело?

— Ну, во-первых, думаю, дело во мне, в первую очередь, — самокритично сказала дама, — я могу показать, как вести себя на сцепе, как петь, как исполнить каскад, но поставить спектакль так, чтобы это выглядело профессионально, увы... Здесь требуется хороший режиссер. А кроме того, нужен оркестр, ведь под рояль не будешь весь спектакль вести.

— Но в Доме культуры есть оркестр, — возразил Бессонов.

— Ой, не смешите меня. Они же, кроме марша «Прощание славянки» да польки-бабочки, ничего не могут. А еще надо декорации, костюмы... Нет, пока мы можем только мечтать...

В балетной студни народу было побольше, около тридцати девочек в возрасте от 7 до 13 лет.

— А старшие когда занимаются? — поинтересовался Роман.

Руководительница, полная, со следами былой красоты сорокалетняя дама в тренировочном костюме, пожала плечами:

— Таких у нас просто нет.

— Куда же они деваются? — недоуменно приподнял бровь корреспондент.

— Наиболее талантливые уходят в балетную школу, в Москву, часть переходит в танцевальный ансамбль, здесь же, при Доме культуры, а большинство просто бросает — надоедает. Ведь тут надо много работать...

В изокружке, напротив, занимались в основном ребята-подростки. Они сосредоточенно срисовывали античную маску. Руководитель, учитель рисования одной из городских средних школ, молча ходил вдоль столов, иногда нагибаясь к одному из юных художников и показывая карандашом, где тот ошибся.

Глядя на мальчишек, Роман живо вспомнил, как сам в шестом классе срисовывал чайник.

— Рисунок и еще раз рисунок! — назидательно сказал руководитель, как бы отвечая на мысли Бессонова. — Правда, иногда для души разрешаю им акварелью побаловаться. Масло — ни-ни!

— Ну и какие у них перспективы? — спросил Роман.

— Регулярно участвуем в конкурсах на лучший детский рисунок. Двое мальчиков после школы поступили в Суриковское...

— Скажите, а с завода рабочие к вам не приходят?

Учитель самодовольно усмехнулся:

— Как приходят, так и уходят. Ведь азбуку рисования постигают с детства. Повторяю, с детства!

— А как же быть с Ван Гогом и Гогеном? — не выдержал Роман.

— Так их рисунок и не выдерживает никакой критики, — всплеснул руками, будто отмахиваясь от назойливой мухи, учитель.

— Ну, допустим. Но есть рабочие, я знаю, которые увлекаются резьбой по дереву, чеканкой. К вам они не обращались за помощью?

— Батенька, это же ремесленничество, — брезгливо ответил учитель. — К искусству живописи оно никакого отношения не имеет...

Коллектив киностудии был также немногочисленным, но здесь Роману понравилось. Понравился, во-первых, руководитель — «бывший моряк», как сам он поспешил отрекомендоваться, Михаил Михайлович, не по годам энергичный, с залихватским зачесом, умело скрывающим намечавшуюся лысину. Он с жаром живописал Роману, как «выдирал» из прижимистых членов завкома необходимые ассигнования на приобретение двух кинокамер, как исхитрился «выцыганить» на киностудии Горького пришедшую в негодность проявочную машину, как уговорил заводских умельцев починить ее и т. д. Энтузиазм Михаила Михайловича заражал всех окружающих. Все кинолюбители — и ребята, и девчата — были энергичны, напористы и веселы. Все они были хорошо знакомы с историей и теорией кино.

— Ну, а фильмы какие сделали? — поинтересовался Роман.

Тут неожиданно Михаил Михайлович увял и махнул рукой.

— Неужели не получается? — удивился корреспондент.

— Не то что не получается, — вздохнул руководитель неопределенно. — Вот несколько роликов отсняли.

— Ну покажите!

Затрещал кинопроектор, и Роман увидел заводскую демонстрацию, соревнования по городкам...

— Это ж замечательно! — не сдержал бурного восторга Роман.

— Вот и все так сначала говорят, — вздохнул Михаил Михайлович, — а потом...

— Что потом?

— От нас ждут дальнейших шагов. Да и мы сами хотим...

— Каких шагов?

— Не просто кинохроники, хотя это и нужно для истории завода. А фильмов, законченных фильмов, понимаете?

— Игровых?

— Ну, до этого далеко! Документальных. Скажем, о лучших людях. Или сатирических, вроде «Фитиля».

— И кто же вам мешает? Делайте на здоровье!

Михаил Михайлович энергично почесал в затылке.

— Легко сказать. Техникой съемки, проявкой и прочим мы овладели. Но этого ведь мало. Поясняю на примере. Решили мы сделать киноочерк о лучшем литейщике Головкине.

— И что же?

— Сами намучились и человека вконец замучили, а получилась... Представьте, пять минут показываем, как он работает, десять, вроде скучно получается. Дома его сняли, книжку с дочкой читает, потом с котенком играет...

— Этот эпизод, кстати, самый удачный получился, — хмыкнул один из ребят, прислушивавшихся к беседе руководителя с корреспондентом. — Наиболее естественный.

— Понял, — глубокомысленно кивнул Роман. — Вам сценарист нужен.

— Правильно! — радуясь, что корреспондент так сразу понял их муки, кивнул Михаил Михайлович и вдруг, не моргая, уставился на Романа.

— Что вы так на меня смотрите? — даже слегка попятившись, спросил тот.

— Послушайте, Роман, как вас по отчеству?

— Без отчества я. Пока.

— Роман, вы же для нас находка! Корреспондент, писать умеете. Раз пишете, значит, и сценарий сможете. Я ведь слышал, что вы какой-то капустник написали. А тут фильм увековечит ваше творчество.

Напрасно Роман отбивался от насевших кинолюбителей, они не отпустили его, пока он не дал согласие попробовать сделать сценарий.

* * *

Материал собран. Но Роман никак не мог сесть за статью. Не отстоялись впечатления, не созрели окончательные выводы.

— Ну, что маешься? — насмешливо спросил его Василий Федорович, заметив, что молодой литсотрудник уже час сидит, опершись рукой о щеку и глядя пустыми невидящими глазами в окно. — Идем поговорим.

Они сели за стол в кабинетике секретаря, друг против Друга.

— Фактура есть?

— Больше чем достаточно, — хмыкнул Роман, плюхая на стол пухлый блокнот. — Но пока не вырисовывается. А потом Ромов такое ляпнул...

— Что?

— Будто я по наущению парткома статью готовлю. Чтобы, дескать, его снять...

— Почему всякие благоглупости должны тебе мешать?

— Так если я напишу все, что думаю, его действительно надо снимать. Мое твердое убеждение, что основной гвоздь проблемы — он сам. Поскольку давно уже достиг своего уровня некомпетентности. Помните «принцип Питера»?

— Ну, если уверен в этом, так и пиши. Только доказательно, с фактами.

Роман смущенно заерзал на стуле, потом в упор взглянул на Демьянова.

— Но это же страшно. Вот так взять и вынести приговор человеку.

Демьянов неожиданно побагровел и сплюнул в корзину из-под бумаг.

— Тьфу! Интеллигентствующий хлюпик!

— Я? — замотал головой Бессонов. — Ну а как же гуманизм?

— Разве гуманизм заключается в жалости? Ты жалеешь Ромова, а коллектив, который страдает из-за плохой клубной работы, кто пожалеет? Наше с тобой дело писать правду. А снимать или не снимать Ромова — пусть решает общественность.

Засунув в мундштук сигарету и жадно затянувшись, Демьянов, уже успокаиваясь, снова спросил:

— Значит, статья будет сугубо отрицательная? Все одной черной краской?

Роман задумчиво теребил странички блокнота.

— Нет, кое-что мне поправилось. Киностудия, например. И знаете, какой напрашивается вывод?

— Ну?

— Тут не только от профессионального уровня руководителя зависит. Еще в большей степени успех зависит от увлеченности человека своим делом.

— Хорошая мысль! — одобрительно, совсем по-учительски сказал секретарь.

— И еще. Ведь в чем-то Ромов и прав.

— В чем же?

— Одна администрация Дома культуры, без тесных контактов с профсоюзом и комсомолом, ничего не добьется.

— Верно, — усмехнулся Демьянов, — хотя не ново.

— Не ново?

— Ты же знаешь, что я занимаюсь историей завода?

— Вижу, как к вам ветераны с воспоминаниями ходят.

— Вот-вот. Я тебе сейчас кое-что покажу, в порядке иллюстрации к тезису, что «новое есть хорошо забытое старое».

— Любопытно.

— Очень.

Слегка кряхтя, Василий Федорович достал из большого шкафа переплетенную объемистую панку.

— Это подшивка пашей многотиражки за 1935 год. Сейчас, минуточку. Вот читай.

Роман начал читать вслух:

— «В недавно открывшемся Доме культуры всегда людно. После шести часов вечера сюда приходят члены парткома и заводского комитета профсоюза. Кто разбирает жалобы трудящихся, кто организует кружки, кто занимается спортом...»

Бессонов поднял глаза на улыбающегося секретаря:

— То есть центр массовой работы...

— Вот именно. После работы — вся работа в Доме культуры. А у нас сейчас? Чиновники! Ни дать, ни взять. Сидят по кабинетам в галстучках. Что завком, что комсомолия твоя. Бывают только на мероприятиях! Откуда же жизнь будет в Доме культуры, если актив сам там не бывает?

— Стоп! — невежливо остановил Роман развоевавшегося старика. — Простите, ради бога, Василий Федорович. Но вы натолкнули меня еще на одну мысль. Я все мучился, пытался определить, что меня беспокоило, и, наконец, вот, когда вы сейчас стали говорить, дошло...

— Ну? — односложно спросил Демьянов, поглядев на парня сбоку, как обиженный воробей.

— Как бы это сказать, — Роман даже щелкнул пальцами, не находя сразу необходимых слов. — Понимаете, для кого у нас Дом культуры? Для всех? Нет, только для талантов. Понимаете? Ну вот, скажем, я не обладаю никакими талантами. Да и возраст не для учебы. Короче, ни в один кружок меня не возьмут. Да я и сам не пойду, потому что стесняюсь. И что же получается? Выходит, что делать мне в Доме культуры практически нечего. В кино раз в неделю сходил, ну, может, еще на танцы. Нет кружков или клубов по увлечениям. Чтоб я мог прийти и сыграть в шахматы. Просто так. С таким же любителем, как я. Либо в настольный теннис. Либо в бильярд, наконец. Или книгу какую-то, фильм обсудить. То есть нет возможности просто прийти и приятно провести время. Как?

— Одобряю, — согласился Демьянов. — Тем более что сейчас народ уже больше в отдельных квартирах живет и общается только либо на работе, либо на той же фабрике-кухне.

— Ну что ж, — заулыбался Роман, — кажется, яснее стало. Спасибо. Пойду, пожалуй, писать?

* * *

Статья получилась большой. Почти на всю полосу. Роман не утерпел, побежал в типографию, не дожидаясь, пока тираж привезут в экспедицию. Взял номер прямо с печатной машины и, с удовольствием вдыхая запах типографской краски, начал перечитывать фразы, вдруг ставшие будто незнакомыми.

Он ждал с замиранием немедленных телефонных звонков — ругательных и одобрительных, но весь день было удивительно спокойно.

— Переваривают, — успокоил Демьянов, видя его волнение.

На следующее утро Самсонова срочно вызвали в партком. Вернулся тот озабоченный. Взглянул как-то непонятно сердито на стоявших плечом к плечу Демьянова и Бессонова.

— Что старый, что малый...

— Чего, чего? — сразу нахохлился Василий Федорович.

— На заседании парткома будут статью обсуждать. Точнее, отчет директора Дома культуры в связи с нашей статьей.

— Здорово, Роман, поздравляю! — начал трясти за руку молодого корреспондента секретарь. — Вот это действенность печати, я понимаю. Значит, задел за живое. А это, я тебе скажу, самое главное.

— Ну и чего радуешься? — не утерпел Самсонов. — А если и мне заодно вклеят?

— Почему вам, Николай Иванович? — удивился Роман.

— А кому же? — Самсонов хлопнул себя по тонкой шейке. — Я ведь редактор. Раз подписываю, значит, несу персональную ответственность.

— Клянусь, все там правда! — разгорячился Роман.

— Правда, правда, — забормотал Самсонов. — А вот Ирина Петровна заметила...

— Чего?

— Что ты в адрес общественных организаций намек сделал. Дескать, в тридцатые годы партком и завком не гнушались в Дом культуры ходить, а теперь — пег. Она прямо меня спросила: «Вы что, Николай Иванович, считаете, что партком от масс отрывается, так, что ли?» А мне и крыть нечем.

— Ну и напрасно, — сухо сказал Василий Федорович. — Любит твоя Ирина Петровна ярлыки вешать. А если по совести, так она же сама действительно в кабинетного работника превратилась. Как ни зайдешь, то справки, то отчеты какие-то строчит. И поговорить ей с человеком некогда.

— Ну, ну! — погрозил пальцем Николай Иванович. — Ты на партком не замахивайся. Не забывай, что газета — орган парткома.

— Ирина Петровна еще не партком! — зыркнул недобро на редактора Демьянов. — А, да что говорить...

* * *

Бессонов был первый раз на заседании парткома. Сначала они довольно долго томились в коридоре. Стояли двумя враждебными группами — работники редакции и Дома культуры. Ромов, демонстративно не замечая Бессонова, громко сказал:

— Самая настоящая желтая пресса. «Дейли-мейли», Знаете, как переводится? Мели, Емеля, твоя неделя.

И первым громко ненатурально захохотал. Роман покраснел, а Василий Федорович сделался похожим на взлохмаченного пса, вот-вот укусит. Однако сам он тут же вполголоса сказал Роману:

— Не связывайся. Собака лает...

Из дверей зала заседаний повалил народ, следом вышла техсекретарь Леночка с листочком в руках:

— Кто по вопросу Дома культуры? Сейчас я отмечу. Демьянов, Бессонов, Ромов... заходите.

— Присаживайтесь, товарищи! — негромко сказал Разумов, потирая покрасневшие уголки глаз. Он сидел во главе стола, расположенного буквой «Т». Рядом с ним Чалова. По левую руку — Угаров, Любимов, их редактор Самсонов, еще какие-то люди, кого Бессонов не знал. Нерешительно потоптавшись, он и Василий Федорович сели на стулья, поставленные вдоль стены. Ромов же, напротив, показывая, что он здесь свой, решительно прошел к столу, энергично отодвинул стул и сел, преданно уставившись на секретаря парткома.

— Наша газета, — продолжил Разумов, взяв в руки газетный лист, — опубликовала большую статью, посвященную недостаткам в работе Дома культуры. Все члены парткома, надеюсь, читали? Поскольку позиция редакции достаточно ясно высказана, предлагаю сразу заслушать директора Дома культуры, коммуниста Ромова. Нет возражений? Пожалуйста, Петр Сергеевич, только поконкретнее.

От волнения у Романа уши будто ватой заложило, и он не расслышал первых фраз, произнесенных Ромовым. Однако постепенно пришел в себя и даже улыбнулся Любимову, когда тот, незаметно подмигнул ему.

Неожиданно директора Дома культуры перебил Разумов:

— Послушать вас, то все, как в песне — «все хороню, прекрасная маркиза». Что, может, Бессонов напутал что-нибудь? И в кружках полно молодежи с завода, и спектакли ставите, и дипломы получаете?

Ромов ничуть не смешался:

— Понятно, Сергей Михайлович. Я уже говорил товарищу Бессонову, что очень люблю критику...

Изумленно вскинул голову Угаров:

— Первый раз вижу человека, который бы любил критику. За что ее любить? Ведь это неприятная штука, против шерсти гладят. Не любить критику надо, а реагировать на нее!

— Позвольте, я и реагирую.

— Интересно, как? — прищурился Угаров.

— Утром сегодня провели собрание всех сотрудников Дома культуры, обсудили заметку и постановили... — Ромов сделал интригующую паузу и с пафосом закончил, — что все это неправда!

Хохотали все. Даже суровая Чалова содрогалась всем телом, закрыв лицо руками. Неожиданно веселье прервал прозвеневший металлом голос обычно мягкого Разумова:

— Товарищ Ромов, вы хоть чувствуете, что это над вами смеются?

Директор Дома культуры, начавший было смеяться вслед за всеми, начал растерянно озираться:

— Надо мной?

— Именно над вами, — жестко продолжил Сергей Михайлович. — Неужели вы сами не видите, сколь низок уровень ваших самодеятельных коллективов? Слушаешь их выступления и порой краснеешь от стыда. А вечера чествования победителей? Извините, но более унылое зрелище трудно представить. На танцевальных вечерах — грязь, пьянство. Мы ведь сюда вас пригласили не для того, чтобы высечь. Ждали каких-то конструктивных предложений. Но раз вы не понимаете, разговаривать бесполезно...

— Я хотел сказать... — пролепетал Ромов, но секретарь вновь махнул рукой:

— Садитесь. Вы уже все сказали.

Романа вдруг кольнуло острое чувство жалости к этому человеку, вмиг потерявшему свою вальяжность. Еще раз он ощутил ту тяжесть, которую принял на себя, взяв смелость судить поступки человека.

— Товарищи! — обратился Разумов к членам парткома. — У кого есть что сказать по существу проблем, поднятых в статье? Ирина Петровна?

Чалова многозначительно выпятила вперед ярко накрашенные губы.

— В целом статья правильная. Конечно, Дом культуры работает плохо. Но вот насчет того, чтобы заседания парткома или завкома там проводить, по-моему, — перегиб.

Романа подбросило, будто взрывной волной:

— Я совсем не так писал.

— Но можно так попять, — процедила Ирина Петровна.

Сергей Михайлович укоризненно посмотрел на нее:

— Вспомни, ты сама-то давно там была?

Чалова смешалась:

— Ну, с месяц назад. Когда лекция о международном положении была...

— Правильно. Потому что сама ответственной была. И я, к стыду своему, только на каких-то мероприятиях бываю. И вот он тоже, — Разумов кивнул на Угарова.

Потом его взгляд остановился на Любимове:

— А комсомол наш, извините...

Роман впервые увидел Любимова покрасневшим.

— Мы бываем...

— Бываете, — проворчал Сергей Михайлович. — Вы хозяевами должны быть, а не гостями. Дневать и ночевать в Доме культуры. Где молодежные вечера? Где диспуты? Так что, дорогие товарищи, мы должны поблагодарить товарища Бессонова за умную принципиальную статью и должным образом отреагировать на критику. Конечно, не так, как товарищ Ромов...

* * *

— У тебя вся спина белая! — изрек Аркадий, когда они утром выходили из общежития, и Роман вспомнил, что сегодня первое апреля! Он подмигнул Немову:

— Сегодня разыграем кой-кого!

— Кого кой-кого? — ревниво встрял в разговор Аркадий. — Я тоже хочу.

— Ладно, — смилостивился Роман, — приходи и ты в редакцию.

В общей редакционной комнате царило веселое оживление. Василию Федоровичу удалось разыграть машинистку Татьяну Ивановну. С ворчливым видом он заявил ей, что-де все бабы с ума посходили, с раннего утра толпятся у универмага, говорят, что обещают что-то выкинуть. Татьяна Ивановна выслушала все это вроде бы невозмутимо, но лишь Василий Федорович вышел, она стремглав бросилась к Самсонову отпрашиваться, чтобы навестить неведомо откуда взявшуюся больную тетку.

— А ты, Роман, еще никого не разыграл? — спросил, смеясь, Николай Иванович.

— Сейчас сделаем, — заулыбался тот. — Значит, Аркадии, лети в комитет, будешь наблюдать за реакцией, потом доложишь. Женька, давай!

Евгений набросил на трубку носовой платок, набрал номер и зычным голосом произнес:

— Геннадия Сергеевича, будьте добры. Ах, это вы! С вами говорит председатель городского комитета ДОСААФ. Вы знаете, что 12 апреля — день космонавтики? Читали? Принято решение провести городской праздник. Прошу срочно выделить 50 активистов, умеющих прыгать с парашютом. Да, да, будем сбрасывать. Да нет, не опасно. Сбор завтра, в 8.00 на городской площади. Нет, нет! Лучше побольше девушек, желательно хорошеньких.

Роман молча показал кулак — Евгению явно перебарщивал. Через минуту в комнату влетел задыхающийся от смеха Аркадий. В изнеможении он упал на стул:

— Ой, не могу, воды! Он вызвал Юлю... — Аркадий опять закатился и сквозь слезы выдавил, — и велел составлять списки... Ой, не могу...

Сидя спиной к двери, Аркадий, естественно, не видел, что на пороге появился Любимов.

— Нет, так купиться, — все еще рыдал от смеха Аркадий.

— Выговор! С предупреждением! — гаркнул Любимов.

Роман и не подозревал, что лицо Аркадия может так мгновенно измениться. Из круглого, как блин, оно вдруг стало огурцевидным. Маленькие глазки, казалось, выскочат из орбит. Он мгновенно вскочил и, согнувшись, казалось, собирался нырнуть под стол. Однако, услышав, что все дружно смеются, захохотал громче всех сам.

— Я сразу догадался, что это Романа проделка! — сказал Любимов. — Ну, погоди, я тебе тоже сюрпризик преподнесу.

— Откуда ты догадался, что моя? — удивился Роман.

— Достаточно было взглянуть на его руку, — Любимов показал на Петрова.

— Эх ты, предатель! — укоризненно покачал головой Роман. — Ну, ладно. Не будем отвлекаться. Кто у нас на очереди?

— Начальник пожарной охраны, — отрапортовал Немов.

— Давай!

Евгений вновь набрал номер телефона.

— Иван Сидорович? Привет, Сапогов из отдела кадров. Тебе кадры нужны? Тут пришел один. Говорит, что по вашему методу подготовку прошел. Какую подготовку? Говорит, тридцать шесть часов подряд может спать. Какие шутки? Кто издевается?

Немов положил трубку и горестно покачал головой:

— Обиделся. Говорит, будет жаловаться директору. То-то Сапогов удивится...

Не случайно говорят: много смеха — не к добру. Еще не прекратилось веселье, когда в комнату вошел Самсонов.

— Смеетесь, орлики. Смейтесь, смейтесь, — сказал он замогильным голосом.

Все приготовились к розыгрышу.

— Я только из производственного отдела. Там подбивали бабки за март. Так вот, — Самсонов горько ухмыльнулся, — наш сборочный цех план завалил с треском. Выполнение составило всего тридцать шесть процентов. А это значит — план летит по заводу. И не только месячный, но и квартальный. Значит, премии никому не видать.

— Ну, это только наш Николай может такое придумать! — засмеялся Василий Федорович.

Его поддержали остальные.

Самсонов удивленно обвел глазами смеющихся.

— Да вы что? Не верите?

Первым, кажется, понял, что Самсонов говорит серьезно, Демьянов.

— Кто тебе сказал?

— Говорю же, в производственном отделе...

Неожиданно в динамике что-то защелкало.

— Диспетчерский час во внеурочное время? — забеспокоился и Любимов. — Значит, правда, что-то случилось. Бегу к директору...

Работники редакции тем временем расположились поближе к динамику. После переклички, сделанной диспетчером, послышался необычно встревоженный голос Угарова. Даже не поздоровавшись, он сказал:

— Как сообщил мне начальник производства, сборочный номер 26 выполнил месячный план лишь на тридцать шесть процентов. Начальник цеха, слышите?

— Слышу, — послышался односложный ответ.

— Ну и что скажете, Терновский?

— К субботе, как вы знаете, Борис Алексеевич, поступили только последние комплектующие детали. Я разговаривал с ребятами, чтобы вышли поработать в субботу и воскресенье. Оставалось немного поднажать, и шестнадцать станков мы бы сдали, что и требовалось для месячной программы. В субботу действительно вышли, а в воскресенье — ни один.

— Почему? Вы разобрались?

— Говорят, надоело все выходные вкалывать.

— Та-ак. Понятно.

Потом последовала пауза. Слышались негромкие голоса. Видно, что Угаров советовался с кем-то. Потом он снова сказал в микрофон.

— Сегодня в пятнадцать ноль-ноль внеочередное заседание парткома. Быть всем четырехугольникам цехов.

С ноткой сарказма добавил:

— Приглашаем всех твоих «королей». Слышишь, Терновский?

Динамик щелкнул, отключился. Работники редакции начали оживленно обмениваться мнениями.

— Что там произошло? Такого ни разу не было! — развел руками Самсонов.

— Бойкот получается! — хмыкнул Алексей.

— В воскресенье? — оборвал его Василий Федорович. — Соображай, что говоришь. Просто сборщикам надоело обещания слушать, дескать, вот со следующего месяца обязательно все переменится...

Неожиданно спорящие замолчали. Сработал «сюрприз», обещанный Любимовым. В кабинет редактора буквально влетела запыхавшаяся Лада.

— Николай Иванович! — воскликнула она, демонстративно не глядя на запунцовевшего Романа. — Ради бога, не ставьте под заметкой мою фамилию!

— Под какой заметкой? — удивился Самсонов.

— Ну, о новом станке, который наше бюро разрабатывало. Я почти ничего по нему не делала. Справедливее будет, чтоб Трифонова подписала.

— Ничего не понимаю, — развел руками Самсонов. — Говори толком.

— Ну как же! — начала сердиться Лада.

С порозовевшими щеками, она казалась Роману такой хорошенькой, что он невольно отвел глаза.

— Мне Любимов сказал, что случайно увидел... как это называется? Ах, да, гранки! А в них моя заметка про наш отдел. Поняли?

Роман прыснул:

— Ну, Любимов — негодяй. Знал, на какой струнке сыграть!

Лада на этот раз холодно взглянула на него:

— Что значит «сыграть»?

— А то, что с первым апреля!

Все рассмеялись. Подбородок девушки задрожал:

— Значит, разыграли? Ну погоди, Любимов!

И она пулей вылетела из дверей.

— Слушай, Роман! А что-то Лада к нам заходить перестала? — спросил все замечающий Василий Федорович.

Бессонов пожал плечом:

— Почем я знаю.

— Неужели поссорились? — тут же принял эстафету Николай Иванович. — Такая видная пара. Мы уж было о свадебном подарке начали думать...

— Кончайте, братцы, и так тошно, — только и произнес Роман и тоже выскочил из кабинета.

* * *

Что ни говори, но начало месяца, а тем более нового квартала — дополнительные негласные дни отдыха. Вчера еще злые, взбудораженные, срывающиеся: на крик руководители цехов сегодня выглядели размягченными, расслабленными, охотно реагирующими на любую шутку. Рассаживаясь поудобнее в зале новой техники, степы которого обильно украшали диаграммы, чертежи и фотографии новых станков, люди перекрикивались через весь зал, подначивая друг друга, громко смеясь над чем-то не всегда понятным.

Среди этих оживленных лиц заметно выделялась группа, сидевшая особняком, в правом заднем углу. Приглядевшись, Роман узнал Андрея Крутова. «Бригада сборщиков», — догадался он. Начальник сборочного цеха Терновский сидел на несколько рядов ближе и демонстративно не глядел на своих рабочих. Был он сухощав, длинные светлые волосы гладко зачесаны назад, из-под стекол очков холодно поблескивали серые глаза, и без того топкие губы крепко сжаты.

Гася оживление, к длинному столу на сцене вышли члены парткома. Взяв в руки стоявший на столе микрофон, Разумов, слегка прокашлявшись, начал без предисловий:

— Мы обычно собираемся в этом составе, чтобы подвести итоги соревнования за квартал. Но сегодня повод другой. Прямо скажу, печальный. Вы утром уже слышали, что двадцать шестой с треском провалил не только свой план, но и потянул назад весь наш многотысячный коллектив. Хотя все условия для выполнения плана, подчеркиваю и обращаю ваше внимание на эти слова — абсолютно все условия! — в цехе были. Прошу товарища Терновского объяснить здесь присутствующим, как он умудрился весь завод посадить в лужу. Да нет уж, вы, пожалуйста, сюда, на трибуну, чтоб все вас видели.

Терновский крепко сжал руками края трибуны так, чтобы всем видны были его холеные кисти рук, и повернулся к сидевшему рядом с трибуной Угарову.

— Борис Алексеевич! Меньше всего виноват в случившемся сборочный цех и я как его руководитель!

— Вот как! — саркастически заметил Угаров. — Значит, нет виноватых.

— Нет, почему! Виноваты цеха-смежники, постоянно срывающие графики поставки узлов и деталей, виноваты плановый и производственный отделы, составляющие липовые планы, которые летят на следующий день после их утверждения, виновата, в конце концов, дирекция, которая ни разу не наказала никого из конкретных лиц, отвечающих за эту производственную неразбериху. Я могу по числам доложить, как складывалась обстановка: первое марта — ноль собранных станков и ноль деталей, второе марта — ноль станков, десять валов из термички — почему-то совсем к другим станкам, третье марта...

Зал загудел.

— Наверное, достаточно? — обращаясь в зал, спросил Разумов. — Спасибо, товарищ Терновский, за информацию. Значит, мы вас правильно поняли? Ни цех, ни вы как начальник цеха не виноваты, так?

— Так, — упрямо боднул головой Терновский.

Голос Разумова от волнения стал каким-то вкрадчивым:

— Вот вы говорили о неправильном планировании. А вы помогли чем-нибудь производственному отделу? Ведь вам лучше всех известно, когда, в какие сроки, в каком количестве потребуются те или иные детали для определенного класса станков.

— Это не мое дело! — отрезал Терновский. — Мое дело план выполнить!

Зал снова загудел.

— О том, как вы выполняете план, мы уже знаем, — сухо ответил Разумов. — Становясь в позицию стороннего наблюдателя, вы сами себя сажаете в лужу. Неужели не понятно?

И обратившись к залу, Разумов резко сказал:

— Товарищи присутствующие здесь члены парткома. Вношу предложение. За срыв выполнения месячного плана и некритическое отношение к себе как к начальнику цеха объявить коммунисту Терновскому строгий выговор. Кто за это предложение? Кто против? Кто воздержался? Предложение принимается. Садитесь, товарищ Терновский, и еще раз крепко подумайте о своем поведении как коммуниста и руководителя. Кто хочет высказаться по данному вопросу?

Инициативу снова взял в свои руки Угаров.

— А что скажут сами сборщики? Тут, я вижу, собралась вся бригада Андрея Крутова. Что это вы сегодня нарядные такие, — словно на праздник?

Все обернулись в сторону сборщиков. Действительно, все рабочие, как один, были при галстуках.

— А чем не праздник? — вскочил Андрей Крутов и взмахнул буйной гривой волос. — Давно не помню, чтобы работали так, как сегодня. Первый день месяца — и все, какие надо, детали — в достатке. Не надо бегать, ругаться, только работай.

Все засмеялись. Андрей снова тряхнул волосами и сказал обиженно:

— И ничего смешного не вижу. Между прочим, дневную норму мы сегодня спокойно вдвоем перекрыли! Бог так бы всегда!

— Огорчила меня сегодня бригада Крутова, огорчила чисто по-человечески, — глухо, наклонив голову, сказал Угаров.

И вдруг вскинул голову и загромыхал басом, наполнившим зал:

— Ты знаешь, Крутов, цену этой вашей «спокойной» работы? Литейщики, термитники, станочники третью смену организовали, чтобы успеть дать детали на сборку. И когда до финиша оставалось чуть-чуть, вы вдруг встали в позу. Значит, плевать вам на весь коллектив!

— Бригада коммунистического труда, между прочим, — тоненьким, почти детским голосом выкрикнул Федчук.

Андрей стесненно опустил голову.

— А может, в этом заключается сермяжная правда? — выкрикнул зло Терновский. Его лицо, обычно бледное, покрылось красными пятнами.

— В чем сермяжная правда? План заваливать? Видать, ни черта вы не поняли... — прищурился Угаров.

Но Терновский не сдавался. Напротив, поднявшись с кресла, он спокойно возразил:

— Именно так, Борис Алексеевич. Зачем устраивать эту ежемесячную нервотрепку? Вот мы действительно завалили план, зато наконец будем работать ритмично. Ведь сейчас в цехе — задел деталей по крайней мере на три четверти месячного плана. Таким образом, заготовительные цехи могут работать спокойно для обеспечения сборки на следующий месяц...

Наступила пауза. Казалось, все переваривают эту логичную и, в общем-то, простую мысль.

— Действительно, как до этого раньше не додумались? — шепотом сказал Романов, толкнув Демьянова локтем в бок.

Тот, насупившись, ничего не ответил.

— Терновский неправ, — послышался негромкий голос.

Все повернулись, разыскивая глазами, кто это сказал.

— Немов? — поднял брови Угаров. — Ну, или сюда поближе.

Евгений неловко, споткнувшись о чьи-то ноги, выбрался из ряда, подошел к сцене, но на трибуну не пошел. Встав вполоборота и воинственно вскинув очки, он продолжил, обращаясь одновременно и к залу, и к президиуму:

— Это не панацея. Сборщики обеспечили себе ритмичность от силы на месяц работы. А потом все начнется сначала. Поскольку суть проблемы значительно глубже.

— Ну-ка, ну-ка! — чуть иронически проговорил Борис Алексеевич.

Ирония директора подстегнула Немова, он обернулся к Угарову и выпалил:

— Давайте смотреть правде в глаза, Борис Алексеевич. Вы же видите, что заработная плата у нас не является заработанной.

В зале поднялся гул.

— Демагогия! — выкрикнул кто-то.

— Да, да! И я вам это докажу! — резко повернулся к залу Немов. Он неожиданно взмок от волнения так, что черные волосы прилипли ко лбу.

— Мы практически платим не за сдельщину, а лишь за выход на работу, — запальчиво продолжил Евгений.

— Ну ты даешь! Говори, да не заговаривайся! — пытался остановить его Угаров.

— А вы спросите, Борис Алексеевич, вот хотя бы у сборщиков — заинтересованы они делать больше нормы или нет. Нужен им рост производительности труда? Не на словах, конечно, а на деле. Пусть скажут честно!

— Да нет, конечно, заинтересованы, — пожал плечами поднявшийся Крутов, но сказал он это как-то неуверенно.

— Честно, честно скажите, Крутов. Не крутите! — резко сказал обычно столь застенчивый и интеллигентный Немов. — Можете вы на двести процентов норму выполнить?

— Могу!

— А на триста?

Крутов засмеялся, оглянулся на своих членов бригады.

— Если поднатужиться...

— А потом экономисты расценки срежут! — вдруг выкрикнул мрачно басом кто-то из членов бригады.

— Вот, слышите, Борис Алексеевич? — спросил Немов. — В этом как раз и заключается суть проблемы. При существующей системе оплаты труда ровно через месяц, бригаде, если она будет выполнять норму на триста процентов, эту норму повысят по крайней мере вдвое. Скажут, что раньше норма была заниженной. И это не только на сборке. В заготовительных цехах то же самое. Рабочие не стремятся к резкому повышению производительности. Сто двадцать, максимально сто тридцать процентов — и порядок. Поэтому у нас в каждом цехе, я уверен, значительный перебор рабочей силы, ну, а уж на сборке, учитывая штурмовщину, вообще рабочих в два раза больше, чем необходимо.

— Ну и что ты предлагаешь, Немов? — спросил секретарь парткома.

— Платить! — лаконично сказал Немов.

Зал опять загудел.

— Это же перерасход фонда зарплаты какой будет, — выкрикнул кто-то.

Немов покачал головой.

— Не будет. Ну, если и будет, то на первых порах. Ведь сразу выявится тот самый резерв, который придерживают начальники цехов. Менее способные просто вынуждены будут уйти.

— Не кажется тебе, что ты скатываешься на потогонную систему Тэйлора? — спросил Разумов.

— Нет. То, что я предлагаю, возможно при одном обязательном условии — в каждом цехе, на каждой операции должны действовать технически обоснованные нормы. У нас пока процент внедренных таких норм что-то около десяти. Все остальные нормы выведены по принципу «трех П». — И сам пояснил: — Пол, палец, потолок.

Все засмеялись. Поднялся Угаров.

— Ну что ж, товарищи. Будем, наверное, заканчивать. В том, что здесь говорил Немов, многое, конечно, от полемического задора молодости. Мало еще он поварился в нашем заводском котле. Вот ему и кажется, что можно все проблемы решить единым махом. Завод — это очень сложный организм, все очень взаимосвязано. Нельзя ведь, скажем, отбросить вопросы снабжения, когда мы вместо одного металла, положенного по технологии, получаем другой.

— И другому-то рады! — заметил Пал Адамович.

— Да, рады любому, — подтвердил Угаров. — А это сразу влияет на трудоемкость изготовления деталей. Больше уходит в стружку. Да много и других вопросов, о которых не надо тут говорить. Начальники цехов и так прекрасно все знают. И тем не менее зерно в выступлении Немова есть. Вопрос нормирования, конечно, больной, прямо скажем, что это слабое паше звено. Ну, а насчет зарплаты, она же растет из года в год. Взять вот сборщиков. Они план не выполняют и все равно не меньше двухсот-трехсот зарабатывают. Куда же дальше?

— Я и говорю, — снова вскинулся Немов. — У нас заработная плата не является заработанной!

— Ну, ну, ты уже все сказал! — одернул его Разумов.

Угаров, вроде не услышав реплики Немова, продолжал:

— Главное для нас — это исполнительская дисциплина! В данном случае мы имеем просто вопиющее нарушение дисциплины, и оно не должно оставаться безнаказанным. Партком поступил совершенно правильно в отношении Терновского. Но этого мало. Необходимо, чтобы данное ЧП было обсуждено на цеховом рабочем собрании. Думается, что и в других цехах следует обсудить вопрос о дисциплине...

Когда Роман выходил из зала, кто-то сзади взял его мягко за локоть. Он оглянулся и увидел Андрея.

— Спешишь? — спросил Крутов. Хотя он и улыбался приветливо, глаза его были грустно-растревожены.

— Да вроде некуда! — ответил Роман.

— Прогуляемся?

— С удовольствием.

Они шли не торопясь по улице, переступая через бурливые ручьи, вокруг которых толкались галдящие мальчишки, пускавшие палочки разной величины, долженствующие, видимо, изображать кораблики.

— Пойдем к мосту, — предложил Андрей, — говорят, сегодня ледоход должен начаться.

— Разве это можно предсказать? — удивился Роман.

— Эх ты, а еще журналист. У нас такие старожилы есть, все знают! Надо изучать местный быт и нравы, — засмеялся Андрей.

Подошли к мосту, где действительно толпилось немало зевак. Однако потемневший лед на реке пока был спокоен.

— Неужели не будет? — разочарованно спросил Андрей.

— Сейчас начнется! — заявил кто-то авторитетно.

Роман и Андрей встали у парапета, опершись о перила.

Вечерело. Последние лучи вечернего солнца окрашивали освободившиеся из-под снега ярко-красные крыши томившихся на берегу частных домиков.

— Как же у вас все-таки получилось с воскресеньем? — спросил Роман.

— Да Колька Симаков, мой лучший сборщик, всех завел, — ответил неторопливо Андрей и начал рассказывать.

...Зло чертыхнувшись, Симаков отбросил гаечный ключ и смешно по-детски затряс указательным пальцем.

— Бо-бо? — ехидно спросил Андрей, выглядывая из-за станины.

— Мне б сюда конструктора, который этот узел лепил, — процедил, сверкая золотым зубом, Симаков.

Он поднялся с корточек, разминая руками поясницу. Выпрямился и Андрей и тоже сделал несколько вращательных движений плечами, восстанавливая кровообращение. Стали подходить и остальные члены бригады.

— Что, перекур? — спросил кто-то.

— Незапланированный, — засмеялся Андрей.

— Дурью башку надо иметь, чтобы так присобачить, — продолжал буйствовать Симаков. — Никак не подлезешь...

— Ты лучше правду скажи, чем на других сваливать! — подмигнув окружающим, продолжал разыгрывать его Андрей. — Перебрал, небось, вчера, вот руки и дрожат...

Симаков аж запнулся от негодования. Все знали, что пьет он крайне редко и в меру. А тут бригадир вдруг такое сказал... Румяное толстощекое лицо Симакова стало багровым, нижняя губа обиженно оттопырилась. Он было собрался витиеватой руганью ответить обидчику, но неожиданно его мысли потекли в другом направлении.

— Как же, выпьешь тут! — Он даже сплюнул. — По двенадцать часов подряд вкалываем. Еле до койки доползаешь. Уж забыл, как жена выглядит...

Крутов нахмурился:

— Заплакал...

— Конечно! — с вызовом ответил Симаков. — У людей нормальных суббота как суббота. А мы все возле этих железяк...

— У тебя полмесяца суббота была, пока сборка простаивала, — невозмутимо сказал Крутов. — Пока среднесдельно за ничегонеделанье получал, так помалкивал. А теперь, видишь ли, устал.

В пролете цеха показался Терновский. В белоснежной сорочке с галстуком и с золотыми запонками, поверх небрежно накинут на плечи синий халат.

— Ну как дела, ребята? — деланно бодрым голосом спросил он.

— Никак в гости собрались? — вместо ответа спросил Симаков.

Терновский вскинул руку и посмотрел на часы.

— Да, жена вот в театр решила меня вытащить. Какая-то уж очень модная комедия. Вся Москва с ума сходит, — сказал Терновский и тут же понял, что допустил бестактность. Ведь ребята будут вкалывать допоздна, а еще и завтра надо...

Неуклюже попытался оправдаться.

— Да я вам сейчас плохой помощник. Только буду под ногами путаться. Вы ведь сами с усами...

Комплимент действия не возымел. Напротив, уже не только Симаков, но и остальные члены бригады смотрели холодно-враждебно.

Терновский решил разрядить обстановку.

— За бутылочкой еще никого не посылали? Вроде одиннадцать уже было. Сегодня можете себе позволить слегка. Не меньше, как по полсотни заработаете. А завтра еще больше. Я вам из своего фонда по десятке выделю дополнительно только за выход.

Тут-то и произошел взрыв. Симаков неторопливо полез в задний карман брюк, достал бумажник, вынул из него десятирублевую бумажку и хлопнул ее об станину, будто припечатал.

— Ты что? — оторопело спросил Терновский.

— Нам подачки не нужны! — с вызовом ответил Симаков. — Мы тебе сами заплатим по десятке, лишь бы как людям — в воскресенье отдыхать.

Начали доставать деньги и молча кидать их в кучу остальные члены бригады.

— Это что же, товарищи, получается — забастовка? — тихо спросил Терновский, угрожающе поблескивая очками. Заложив руки за спину и чуть покачиваясь на носках, он пристально вглядывался в лицо каждого.

— Крутов! — оклик прозвучал, как удар кнута. — А ты куда смотришь?

Андрей мгновенно завелся. Он вообще терпеть не мог повышенного тона. И Терновский это отлично знал. А раз знал, значит, нарочно. Андрей слегка откачнулся и, эффектно опершись на падежную глыбу огромного станка, сказал вызывающе:

— Я как все.

— Ты же бригадир! — рассвирепел начальник.

— Именно поэтому. Воля коллектива — для меня закон. Сегодня, так и быть, доработаем до конца, а завтра — ша! Пошли, ребята.

И он первый полез под станок. Остальные последовали его примеру. Терновский тупо посмотрел на спины сборщиков.

— Ну ладно, бросьте чудить! — сказал он примирительно. — Столкуемся. По двадцатке дополнительно выделю, если мало. Директор, думаю, ругаться не будет. Ведь план всего завода на волоске...

Никто ему не ответил. Терновский, решивший, что ребята, погорячившись, теперь раскаялись, еще немножко потоптался возле станка и удалился. Однако утром в воскресенье никто не пришел. Напрасно специально вызванная табельщица бегала по квартирам. Никого из сборщиков дома не было. Кто поехал к родственникам в деревню, кто в Москву на Птичий рынок за кормом для рыбок, кто просто пребывал в неизвестности.

— Сговорились, — понял Терновский, шипя на табельщицу от бессилия. Цех стоял, погруженный в тишину. Недоделанные станки уродами-инвалидами были раскиданы по всему пролету...

— Теперь снимут тебя с бригадирства, наверное, — предположил Роман, выслушав рассказ Андрея.

— А, ну и пускай! — беспечно махнул рукой тот. — Всех денег не заработаешь. И вообще, ты знаешь, раньше вроде денег меньше в семье было, а жили веселее. А сейчас Валентина моя жадная какая-то стала. То это ей купи, то другое. И все с присловьем — «чтоб не хуже, чем у людей». Ну какое тебе дело до других людей, говорю. И слышать ничего не хочет. Тряпок всяких, вещей полна квартира, и все мало. А тут еще сад...

— Что сад?

— Да вот вступил в коллективный сад на свою голову. Теперь, как привязанный. То копал, то поливал, то домик строил. Причем детям это все не надо. Для чего ишачу?

Взглянув на Романа, невесело усмехнулся:

— Мой совет — не женись! Заест тебя быт. Ну, шучу, шучу! Как у вас, кстати, с Ладой? Чего-то она молчит. Поссорились? Это бывает. Ничего. Крепче любить будет. Ой, гляди, пошел!

Рядом тоже закричали:

— Лед пошел! Лед пошел!

Действительно, издали раздался грохот, и к мосту стала медленно приближаться лавина льда. Они долго стояли, зачарованные бушующей стихией.

Когда Роман пришел в общежитие, на кухне увидел Немова. Евгений сидел на стуле неестественно прямо, уставившись в какую-то точку на стене.

— Ты чего это какой-то странный? — спросил Роман, берясь за бутылку с кефиром.

— Охомутали, — односложно ответил Евгений, не переводя взгляда.

— Чего? — не понял Роман.

— После совещания меня директор к себе пригласил и при мне приказ издал.

— Какой?

— Назначили меня начальником отдела научной организации труда и управления — ОНОТИУ.

— Звучит! — одобрил Роман. — Это что — расширяться лаборатория будет?

— Нет. По примеру других предприятии объединяем отдел труда и зарплаты и лабораторию НОТ. Чтобы все эти вопросы в одних руках были. В моих, то есть!

— Поздравляю, старик! — от всей души радостно завопил Роман, тряся Немова за плечи. — Ты что, не рад?

— Рад, — с безразличием ответил Немов. — Но страшно. Это ведь не пять, а шестьдесят человек. Причем если бы только это...

Он прерывисто вздохнул.

— А что же еще?

— Каждый день ругаться придется.

— С кем?

— С начальниками цехов. Я же насчет десяти процентов обоснованных норм не для красного слова сказал...

— Ну и ругайся, раз дело правое.

Евгений жалобно посмотрел на Романа.

— Ты думаешь, это легко? Я человек добрый, интеллигентный, а тут собачиться надо.

— Ничего, привыкнешь, — засмеялся Роман. — Бытие определяет сознание! Слышал, чай?

* * *

Зазвонил телефон. Роман узнал голос Любимова.

— Слушай, ты очень занят? Загляни, пожалуйста, ко мне. Только прямо сейчас, лады?

— Дипломат, — фыркнул про себя Роман, свернул письмо, сунул его в конверт и положил в ящик стола.

Но надо было долго разглядывать лицо Любимова, чтобы определить, что секретарь крайне взволнован. Нетрудно было и определить причину волнения. Напротив секретаря у стола сидела необычайно изящная девушка с большими, чуть раскосыми глазами, делающими ее похожей на японку.

— Вот наша пресса! — громко сообщил Любимов при появлении Романа. — Так сказать, ниспровергатель.

Роман поморщился от столь сомнительного комплимента.

— Познакомьтесь, — продолжал вещать секретарь. — Татьяна Волгина, выпускница Гнесинского училища и наш новый директор Дома культуры.

— Очень приятно, — шаркнул ножкой Роман и тут же подсел к девушке, по-кавалерийски оседлав стул.

Любимов покосился слегка. Ему не понравилась фамильярность корреспондента. Но девушка в этот момент так обаятельно улыбнулась, что секретарь растаял вновь.

— Так на чем мы остановились? — спросил он ошарашенно, уже забыв, зачем пригласил Бессонова.

— В первый же день, как я приступила к работе, мне показали вашу статью, — повернувшись к Роману и испытующе его разглядывая, начала девушка, — возможно с умыслом. Дескать, и не такие горят. А тут какая-то молокососка...

— Что, не очень приветливо встретили? — участливо спросил Роман.

— По-разному, — повела плечиком Татьяна.

— Так вот, пресса... — начал залихватским тоном, столь не характерным для него, Любимов.

Бессонов посмотрел на него с удивлением.

— Романом меня, между прочим, кличут.

Любимов слегка смешался.

— Ну, уж и пошутить нельзя.

И перешел на обычный деловой тон.

— Слушай, Ром. Помогать человеку надо. Критиковал ты правильно, но теперь пора всем нам, как говорится, засучивать рукава.

— Есть идеи? — повернулся Роман к новой директорше.

— Есть, — серьезно кивнула Татьяна.

— Например?

— Я хорошо знаю руководителя областного хора, профессора, — сказала Татьяна. — Училась у него. Ну, и когда направление сюда получила, с ним советовалась. Он предлагает создать на базе завода народную хоровую капеллу. На самом высоком профессиональном уровне.

— Так ведь пению, музыкальной грамоте надо с детства учиться? — выразил сомнение Роман.

— Это весьма распространенное заблуждение, — горячо заспорила девушка. — Мы с профессором... Вернее, профессор и я считаем, что главное — талант. А технику постичь никогда не поздно. Я уверена, что в таком большом коллективе есть много прекрасных голосов. Наша задача — их выявить.

— Непростая задача, — улыбнулся Роман. — Как вы себе это конкретно представляете? Каждого из десяти тысяч рабочих вызывать повесткой в Дом культуры? Что-то вроде Золушкиного хрустального башмачка получается...

— Можно проще, — предложил Любимов. — Объявить по цехам через газету о создании капеллы. Затем составить график и в красных уголках цехов устраивать прослушивание всех желающих.

— Это ж сколько времени займет, — засомневался Роман.

— Не страшно, — не согласилась с ним Татьяна. — Главное, отобрать все действительно стоящие голоса. Такую капеллу создадим — не то что на область, на весь Союз прогремим.

Роману понравилась горячая увлеченность девушки.

— Что ж, давайте сразу и текст объявления набросаем. Громких слов жалеть не будем. Скажем так: «Станкостроители! Создадим лучшую в стране хоровую капеллу!» Как?

— Проще надо, — поморщилась Татьяна. — Что-нибудь о приобщении людей к музыке — миру прекрасного...

— Ладно, я подумаю, — миролюбиво согласился обычно столь несговорчивый в творческих вопросах Роман.

* * *

Приближался Первомай. Газета сообщала о трудовых подарках коллективов цехов и бригад. Роман старался больше писать о славных делах заводской комсомолии. В поисках новых тем он часто перелистывал прошлогоднюю подшивку, памятуя мудрое высказывание Василия Федоровича:

— В газете часто за новое выдается хорошо забытое старое.

И действительно, Роман углядел нечто интересное.

— Василий Федорович! Смотрите, сколько в прошлом году писали о комсомольской стройке.

— Какой стройке?

— Строили здание для повой автоматической линии. Силами комсомольцев.

— Да, да! — вспомнил Василий Федорович. — Как же, шуму было много. А потом чего-то смолкли. Сходи посмотри. Может быть ценный материал.

— А где это? — спросил Роман.

— Четырехэтажный корпус знаешь? Так вот, в конце — кирпичная пристройка.

На массивных воротах висел большой замок. Роман пошарил глазами в поисках входа. Действительно, за углом обнаружилась маленькая деревянная дверь. Она была полуоткрыта. Роман вошел и остановился, смутно различая в полумраке силуэты каких-то неизвестных машин, обшитых досками.

— Есть тут кто? — крикнул Роман.

В противоположном конце зала скрипнула дверь, впуская в помещение яркий дневной свет. В дверном проеме четко обрисовалась странная фигура.

— Что за крик? — недружелюбно спросила фигура.

— Я из газеты, — сказал Роман.

— Из газеты? А ну, иди сюда.

Спотыкаясь о кабели и трубы, юноша пробрался в конец зала.

Фигура оказалась... Холодковским. Выглядел он крайне странно: в замызганной тельняшке и брюках, перевязанных веревочкой.

Иронически оглядев Романа с головы до ног, Холодковский воинственно сказал:

— Ну и чем наша желтая пресса интересуется?

— Во-первых, вовсе не желтая, а во-вторых, комсомольской стройкой.

Холодковский присвистнул.

— Чем ботинки снашивать, сначала у своего редактора бы поинтересовался. Он бы тебе все объяснил.

— Наш редактор? Что объяснил? — обескураженно спросил Роман.

— А то, что я ему еще полгода назад говорил.

Холодковский молча пропустил Романа в небольшую комнату со светлым окном, где хорошо пахло деревом, усадил корреспондента на табуретку, сам взгромоздился на верстак, предварительно смахнув стружку рукавом, и только после этого сказал:

— Здесь моя мастерская, всякие изобретения свои опробую.

— А где же автоматическая линия, о которой статьи писали? — спросил Роман.

— Так вот она и есть, в этих ящиках.

Он кивнул головой в сторону громоздких ящиков, неясно видных в полумраке.

— Значит, комсомольцы не доделали дело?

— При чем здесь комсомольцы? — Холодковский досадливо махнул рукой и зашелся въедливым кашлем. — Комсомольцы как раз молодцы, здание сварганили на совесть и досрочно, и оборудование, как видишь, доставили. А линию не пустили.

— Кто же виноват? — Роман почувствовал себя в роли прокурора.

— А никто не виноват, — развел руками Холодковский и грустно усмехнулся.

— Разве так бывает?

— Молодой ты еще, сынок! Бывает. Вот и твой редактор так считает. Сказал мне: «Идите, Пимен Нефедович, на свое рабочее место. Авось все образуется. Не пришел, видать, срок для этой линии».

— А почему же так спешили? — недоверчиво сказал Роман.

Прежнего воинствующего пыла он уже не испытывал. Закралась мыслишка, что если уж редактор сделать ничего не смог, то куда уж ему, юнцу, да еще не знающему толком производство. Проявит свое полное техническое невежество, ославится на весь завод. Он уж подумал, не пора ли вежливо откланяться, но Холодковский, соскучившись, видать, но свежему человеку, сказал:

— Всерьез интересуешься? Только учти, не каждому смелости хватит этот узелочек до конца распутать. Может, боишься?

— Вот еще! — самолюбиво передернул плечом Роман. — Я вообще ничего не боюсь.

— Тогда слушай по порядку. Ты ведь знаешь, что я изобретатель. Меня так в цехах и кличут — Пимен-изобретатель. Не обижаюсь. Потому что, действительно, много предложений внес с экономическим эффектом. Вот и насчет стружки я первый придумал. У нас в деревообделочном цехе ее ежедневно тонны в отход идет. Сжигают в котельной. Собственно, почему я и заинтересовался. Попросили меня кочегары посмотреть, нельзя ли какой дополнительный поддув сделать, а то, мол, стружка плохо горит. Посмотрел я и говорю: «Братцы! А зачем ее вообще сжигать? На мебельных комбинатах вон какие плиты из стружки делают. Давайте и мы!»

Сделал небольшой пресс, смолы достал специальной, начал плиты делать — любо-дорого! Наши строители высшую оценку качеству дали. Подал тогда я, значит, рационализаторское предложение. Глядь, меня главный инженер Сумароков вызывает. «Хвалю, — говорит, — Пимен Нефедович, за смекалку. Но пресс твой, понимаешь, кустарщина. Даю тебе в помощь бригаду конструкторов, чтоб дали предложения по автоматизации данного процесса». Соавторов, конечно, сразу много стало. В том числе и главный инженер, между прочим. Но я не в обиде, главное, чтоб дело делалось. Чертежи разработали, заказали оборудование. Тогда-то главный инженер и клич комсомольцам бросил. Дескать, помогите, ребята, со зданием. Материал завезли, ну, а комсомольцев два раза просить не надо: такой аврал затеяли! И график у них, и штаб, и молнии. Смотрю — и сердце радуется. В общем, год назад сдали. Тут и оборудование завезли. И вдруг стоп! С тех пор вот все так и лежит.

— Из-за чего? — нетерпеливо спросил Роман.

— Да вроде бы и дело пустяковое — из-за смолы!

— Из-за смолы? Но вы же где-то доставали?

— Я-то брал заимообразно у мебельщиков — бочку, две. А для линии цистерны надо. Вот тут-то и заковырка. Кинулись наши снабженцы, а им говорят — фондовый материал.

— Ну и что?

— А то, что его загодя заказывать надо, чуть ли не за десять месяцев.

— Да-а, — грустно вздохнул Роман, — значит, год мимо пролетел! Ну, а в этом году все в порядке?

— Как же! В порядке! — Холодковский горестно усмехнулся.

— Опять не заказали? Что за беспечность. Надо этих снабженцев к позорному столбу, — забушевал Роман.

— При чем здесь снабженцы! Теперь уж директор против.

— Угаров? Но почему? Ведь все ясно — экономический эффект.

— Не все ясно. Дело в том, чтобы смолу просить, надо новую продукцию, плиты, значит, в плане объявить. Вот директор и воспротивился. Мне, говорит, основной план дай бог выполнить, а тут вы с плитами. Как еще пойдет, неизвестно. Вы, говорит, сначала докажите...

— Ну вы и докажите!

— А как докажешь, коли смолы нет?

— Значит, замкнутый круг?

— Получается так!

— А главный инженер что же?

— Он шумел, скандалил с директором. Даже на профсоюзной конференции выступал.

— Ну и что?

— А ничего. Директор всем рот заткнул.

— Как?

— Очень просто. Всем, кто участвовал, премию дал за ценное предложение. А внедрять, говорит, попозже будем. Вот и все.

— А стружка?

— Что стружка? Горит потихоньку. Тысяч на сто в год, чай.

— Я напишу, — решительно сказал Роман.

— Напиши, милок, напиши, — напутствовал его Пимен Нефедович. — Но коли не напечатают, не очень огорчайся. Впрочем...

— Чего? — насторожился Роман.

— Кроме нашей заводской есть и городская газета, и областная. Не побоишься?

— Я же сказал, — горделиво вскинул голову Роман, — что ничего не боюсь.

Статья называлась несколько длинно, но зато хлестко: «Большой экономический эффект в пучине заводской неразберихи». Василий Федорович несколько раз изумленно встряхнул головой, читая материал.

— Здорово! Нет, правда, здорово!

Закончив, он энергично пожал Роману руку:

— Поздравляю! Такой материал раскопать. Бегу к редактору. Думаю, дадим разворотом вверху на второй и третьей полосах. Знай наших!

Он вошел в кабинет к редактору. Роман чутко прислушивался, крутясь у зеркала в коридоре. Он горделиво косил глазом на свое изображение. «Ай да Бессонов! Это вам не какие-нибудь фитюльки про стадион. Проблемная статья! С критическим уклоном. Пусть директор почувствует!»

За дверью сначала было тихо, потом зазвучали голоса, поначалу спокойно, затем все напряженнее, пока не перешли на крик. Дверь, казалось, содрогалась. Наконец она широко распахнулась, в проеме показалась седая грива Василия Федоровича, резко контрастирующая с красным лицом.

— Ты тут! — коротко вздохнув, сказал он. — А ну, топай сюда.

Редактор, напротив, был вежлив и тих. Не глядя на Василия Федоровича, грозно вышагивающего из угла в угол, он усадил Романа напротив и, разгладив рукой бумажные листы, лежащие перед ним, сказал:

— Разве я спорю? Статья хорошая. Грамотная. Ты, Роман, прямо скажу, молодец. Серьезным журналистом становишься. Мы вроде сомневались, а теперь чувствуем — получается из тебя толк, Но раз ты серьезный журналист, то и разговор будет серьезный. Статью печатать нельзя. Во-первых, праздник на носу. Во-вторых, энтузиазм молодежи можем подорвать.

— Так этот энтузиазм директор в первую очередь подорвал.

— Вот мы и подошли к главному, — спокойно, но веско сказал редактор. — Дело в том, что газета — орган парткома и дирекции. Чуешь? Дирекции. Как же мы можем директора критиковать?

— Так это ему полезно будет! — сердито сказал Василий Федорович.

— Сомневаюсь! — ответил редактор. — А вот что нам нового помещения не видать, это точно. Поэтому, Роман, спасибо тебе, конечно. Понимаю, обидно бывает на корзину сработать, но что поделаешь. Значит, считаем, статьи не было. Я ее рву аккуратненько и в корзину, лады?

Роман вспомнил недоверчивую ухмылку Холодковского.

— Нет, рвать не дам! — твердо, хотя и чуть испуганно, заявил Роман.

— Правильно! — согласился редактор. — Сохрани на память. А через годика два все образуется...

— Нет! — опять сказал Роман. — Оставлю за собой право опубликовать это в городской или областной газете.

— Тогда, видимо, тебе не придется подписывать ее как корреспонденту заводской газеты, — сухо ответил редактор.

— Николай! — загремел на него Василий Федорович. — Ведь ты же мой ученик! Как ты можешь такое парню сказать! Как у тебя язык повернулся!

Редактор вдруг потерял свою самоуверенность.

— Ну, а что же делать? — спросил он Василия Федоровича ученическим голосом. — Мы же не можем сами...

— И не надо! — решительно сказал Василий Федорович. — Пусть вопрос поднимут комсомольцы.

Он оборотился к Роману.

— Ты понял? Пусть эту статью вместе с тобой подпишут ребята из комитета комсомола — сам секретарь, начальник штаба строительства, кто-то из рядовых. Действуй!

Окрыленный, Роман помчался в комитет комсомола. Любимов встретил его сухо, без обычных шуточек:

— Ну, показывай свой памфлет.

— А ты откуда знаешь?

— Редактор уже звонил.

С силой выдохнув воздух, будто перед поднятием тяжести, Геннадий принялся читать статью. Чем дальше, тем больше хмурилось его лицо. Еще не дочитав до конца, он нажал кнопку звонка и сказал вошедшей Юле:

— Вызови ребят, что были в штабе стройки.

Наконец Любимов отвел глаза от бумаги, но все равно смотрел куда-то в сторону от Романа. Вздохнул. Постучал пальцами по стеклу на столе. Снова взглянул на лежащую перед ним статью и потом неожиданно посмотрел прямо Роману в глаза. И Роман вдруг почувствовал, что Любимов, обычно столь решительный и имеющий всегда готовое собственное мнение, робеет и не знает, что сказать.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, все так. Прямо-таки здорово написано. Как это у тебя получается? Я вот всю дорогу с докладами мучаюсь. Семь потов сойдет, пока строчку напишу. Особенно сначала.

Роман, обычно вежливо выслушивающий собеседника до конца, тут перебил:

— А если все так, прошу подписать.

Геннадий вновь взглянул на настырного корреспондента, и Роману даже показалось, что железный секретарь слегка покраснел.

— Ты вот тут о премии пишешь. Что директор этой премией, мол, рот всем заткнул.

— Ну?

— Так мы ведь тоже премию получили. Не в натуральном, так сказать, выражении, а путевками. Для всего актива, кто в стройке участвовал, туристическую поездку организовали.

— Что же, не заработали?

— Заработать заработали, да ведь линии-то нет! А нас именно за ее внедрение премировали!

— Тем более надо в колокола бить!

Любимов наморщился.

— В колокола... Директор может нехорошо подумать: дескать, как премию получать, так все гладко, а теперь, мол, рты пораскрывали...

Комната стала заполняться ребятами. Статья пошла по рукам. Каждая строчка одобрительно комментировалась. Один из парней, еще недочитав, громогласно заявил:

— Очень правильно! Давно пора. А то наши же комсомольцы на смех поднимут.

— Будет ли сейчас своевременно? — засомневался другой. — Все-таки праздник на носу.

— Ты что! — набросился на него первый. — Очень своевременно. Видишь, как написано: «Еще не поздно отделу снабжения дать заявку на смолу. Требуется лишь виза директора». Я подписываю.

За ним стали подписываться остальные. Наконец, решительно и размашисто, поставил свою подпись Любимов. Отдавая статью Роману, он, прищурившись, промолвил:

— А ты, брат, прицельно научился стрелять!

Это было сказано без насмешки.

* * *

Роман и Лада общались ежедневно, но говорили друг с другом лишь по необходимости. Ни она, ни он не делали шагов к примирению. Помог Евгений, причем весьма своеобразно.

Однажды в субботу, когда друзья находились в приятном ничегонеделании у себя в общежитии, Немов вдруг стал собираться. Надел парадный, купленный в связи с повышением по службе костюм и попросил, чтобы Роман завязал ему галстук.

— Чего это ты развыпепдрючился? — спросил Роман, поправляя другу узел галстука. — В гости, что ли, собрался?

Немов замялся и вдруг покраснел.

— В театр.

Роман пристально взглянул на него, не понимая причины смущения.

— На оперу?

— Нет, на балет.

Немов еще потоптался, смешно скосил глаза на свой длинный нос и вдруг сказал:

— Ром, ты не обидишься, если я один вопрос задам?

— Ну? — голосом, не обещающим ничего хорошего, отозвался Бессонов.

— Ты с Ладой как, совсем разорвал?

— А тебе-то что? — разозлился Роман. — Ты-то чего в душу лезешь?

— Так насовсем или как?

— Наверное, насовсем, — вздохнул он.

— Ну и хорошо! — просиял Немов.

— Чего же хорошего?

— Теперь у меня совесть будет чиста! Я ведь с ней в театр иду. Вот и мучился, вдруг ты ее еще любишь.

— Иди знаешь куда? — совсем взбеленился Роман. — И Ладу свою туда же захвати.

— Иду, иду! Бегу! — вскричал улыбающийся Евгений и буквально выпорхнул из комнаты.

— Мотылек влюбленный! — процедил мрачно Роман и снова плюхнулся с книгой на кровать.

Но строчки от злости так и прыгали перед глазами. Роман зажмурил глаза и подумал: «А что я, собственно, так злюсь? Ведь действительно расстались насовсем!»

Воображение тем временем услужливо рисовало Ладу, ее глаза, улыбку, манеру встряхивать короткими волосами. Роману вдруг стало томительно грустно.

— Неужели я действительно ее люблю?

Он представил, что вот сейчас нахальный Женька покупает ей цветы, мороженое, берет под руку, что-то нашептывает смешное на ушко, это он может. Лада звонко смеется — так, что оборачиваются прохожие. А может, он ее и поцеловать попытается? Роман даже подскочил на кровати от вмиг переполнившей его ревности.

Он оделся и вышел на улицу. На скамеечке в тенистом скверике заметил рыжего Аркадия, который, нисколько не стесняясь прохожих, целовался с какой-то девушкой. Роман подошел поближе и даже присвистнул от удивления. Тесно прижавшись к Аркадию, сидела... Людмила Потапова.

— Чего это вас так разобрало? — грубовато спросил Роман, подходя к парочке вплотную. — Уж могли бы в горсад отправиться, там хоть народу поменьше...

— Завидуешь? — зыркнул глазом Аркадий, а Людмила, ничуть не смутившись, певуче проговорила:

— Так весна же, Ромочка! Кровь играет!

Они захихикали ему вслед. Действительно, как-то неожиданно все распустилось. Клейкие нежно-зеленые листочки тополя своим запахом нагоняли истому, безумствовали в кустах воробьи. Роман спустился к речке, еще темной от паводковых вод, сердито-бурливой, с бесчисленными водоворотами, в которых мелькали палки, щепки, прошлогодние листья. В священном экстазе, вскинув свои удочки на караул, замерли рыбаки. Ни у кого не клевало, но это, наверное, и не надо было. Зато были в изобилии речной озон, солнце и шаловливый ветерок. Из заботливо расставленных сумок и рюкзаков выглядывали горлышки бутылок и перья зеленого лука. Роман и здесь почувствовал себя лишним, а потому понуро отправился в общежитие, снова плюхнулся на кровать с книжкой в руках. «И друга потерял, и любимую девушку!» — непрерывно стучало в голове.

Начало уже смеркаться, когда Роман отложил книгу и задремал. Его разбудил яркий электрический свет, включенный вошедшим Немовым. Роман приоткрыл один глаз и свирепо на него уставился. Некрасивое лицо Евгения было откровенно счастливым. Он глупо улыбался.

— Ну, чего лыбишься, как майский кот? Люди отдыхают... — проворчал Роман.

Тот продолжал улыбаться и вдруг погрозил Роману пальцем.

— Ты чего?

— Чтоб я еще хоть раз пошел куда-нибудь с твоей Ладой! — сказал Евгений раздельно, сделав ударение на слове «твоей».

— Чего, чего? — Роман открыл и второй глаз.

— Все уши прожужжала: «Как там Ромочка? Какой-то он бледный. Встречается ли с кем-нибудь?»

— Врешь ты все, и бог тебя накажет, — убежденно сказал Роман, однако сел на кровати.

— Я, конечно, тоже, как мог, масла в огонь подливал, — продолжал невозмутимо Немов, роясь в своей тумбочке. — Говорю, сохнет, ничего не ест, не пьет. Кстати, ты мою кружку не видел?

— Нет. Ну, ну? — нетерпеливо торопил рассказчика Роман.

— И вообще, говорю, гениальный парень. Наверняка лауреатом станет каким-нибудь. Кто с ним, намекаю, судьбу свяжет, счастливым будет...

Брошенная метко подушка прорвала немовское зубоскальство. Швырнув подушку обратно Роману, Немов вдруг вскочил:

— И вообще, что ты здесь сидишь, пентюх?

— А что мне делать, прыгать?

— Вот возьми кружечку, налей в нее водички и дуй в палисадник, там девушка давно ждет, пить хочет.

— Какая девушка? Издеваешься? — Роман схватил пытавшегося увернуться Евгения за галстук.

— Какая, какая, — отвернув взгляд, проворчал Немов. — Лада, конечно.

Действительно, она скромненько сидела на скамейке, подложив под коленки руки. На появление Романа никак не среагировала, просто взяла кружку и начала пить.

— Лада, Лада, — задыхаясь от переполнявших его чувств, пролепетал Роман.

— Ну что? — оторвавшись от кружки, строго, чуть насмешливо спросила Лада, а в следующее мгновение сердито закричала:

— Тише, медведь! Ты мне всю воду на платье пролил. А оно новое, между прочим.

Долго, всю ночь просидели они на той лавочке и сказали друг другу все.

— Ты понимаешь, я ведь только потом, когда мы поссорились, вдруг понял, что я тебя люблю. Всерьез. Понимаешь? — чуть придыхая от волнения, говорил Роман. — Раньше казалось, что просто нравишься, как обычно нравится хорошенькая девушка. Поэтому и с Людмилой...

— Не надо про это, — требовательно сказала Лада, прикрывая его рот своей ладонью, и повторила: — Не надо! Это очень грязно, и я сейчас расплачусь. Когда ты уходил с ней по аллее, меня как будто из ружья ударило. Такая боль пронзительная! Ведь я-то люблю с первого момента, как тебя увидела.

— Ладушка, прости и поверь! Я ведь тебя так люблю, что, веришь, ночами не сплю. Будь моей женой. Клянусь, никогда ты не пожалеешь об этом...

* * *

На следующее утро Николай Иванович тщетно пытался выбить парня из мечтательного транса.

— Иди в комитет, кому говорю? — смешно топорщил брови редактор, пытаясь придать лицу строгое и значительное выражение. — Может, материал какой принесешь. Как дела, к примеру, на строительстве стадиона?

— Нулевой цикл, — зевая, ответил Роман, не отрывая взгляда от потолка. — Я уже информацию дал Василию Федоровичу. И вообще в комитете скукота — ходят все, как сонные мухи.

— Конечно, — съязвил Самсонов, — стоило Ладе в дипломный отпуск уйти, как вся жизнь замерла.

Он, как и все остальные работники редакции, был рад примирению. Но газету ведь делать все равно надо!

— Вот что, — решительно сказал Николай Иванович встрепенувшемуся при упоминании Лады Роману. — Даю конкретное задание. Пойдешь в литейку, найдешь формовщика Виктора Ивановича Головкина и сделаешь о нем очерк.

— Очерк? — опасливо переспросил Роман.

— Да, да, именно очерк! Человек он очень интересный и того заслуживает.

Роман попал в литейку после обеда. С грохотом в ворота катились электрокары с литьем. Пропустив их, корреспондент подошел к окошку табельщицы.

— Где мне Головкина найти? — прокричал он.

— Вон в том углу в конце цеха — участок ручной формовки, — показала табельщица. — Он там.

Роман прошел мимо участка выбивки. Сюда по конвейеру поступали формы из заливки. Дюжие мужчины парами снимали с помощью железных крюков форму и швыряли ее об чугунный пол. Форма, подобно раковине, раскрывалась, и из нее высыпались еще раскаленные детали.

«Дедовский метод, — вспомнил Роман слова Демьянова. — Неудивительно, что в литейке брак доходит до 40 процентов».

На участке ручной формовки было тихо. Лишь несколько человек возились у огромных куч черной формовочной земли, издающей специфический, по довольно приятный запах пригорелых сухарей.

— Будто в песочек играют, — фыркнул про себя Роман.

Однако кто из них Головкин? Роман решил спросить ближайшего рабочего, худенького, с мальчишеской фигуркой, одетого в ладный синий комбинезон. Он сидел на корточках и оглаживал странной лопаточкой, похожей на маленький мастерок, бок какого-то затейливого сооружения, слегка напоминающего модель рыцарского замка.

— Мне Головкин нужен! — громко сказал Роман, подойдя сзади.

— Я Головкин, — не поворачиваясь, ответил рабочий.

Роман нерешительно потоптался, а потом присел рядом на корточки.

— Здравствуйте, я корреспондент заводской газеты Бессонов.

Рабочий повернулся к Роману, и тот увидел лицо пожилого и усталого человека. На морщинистом лбу капельки пота.

— Здравствуйте, — без всякого энтузиазма откликнулся Головкин.

Он с прищуром оглядывал свою работу.

— Имею задание написать о вас очерк.

— Вот как. Очерк, — опять-таки без энтузиазма повторил рабочий.

Неожиданно он схватил молоток, какие-то металлические шпильки и бросился к противоположной стороне формы.

Роман последовал за ним, с любопытством наблюдая, как Головкин ловко вгоняет шпильки в какой-то фигурный выступ.

— Виктор Иванович, а это зачем? — наивно спросил он, пытаясь разговорить Головкина.

— Интересуешься? — хмыкнул тот, снова с прищуром оглядывая свою работу.

Потом взял кисточку и начал аккуратно подчищать что-то внутри.

— Как это называется, знаешь? — спросил он корреспондента, отводя рукой свое грандиозное сооружение.

— Форма! — вспомнил Роман рассказ Демьянова.

— Правильно, — одобрительно бросил взгляд на корреспондента Головкин, — соображаешь, молодец. А как она делается?

— Ну, в земле выдавливается, а потом заливается металлом... Так?

— В общих чертах, — усмехнулся Головкин, продолжая кропотливо подчищать низ формы кисточкой. — Вот перед тобой одна из половинок формы будущей станины поворотного стола для сборочного цеха. Для конвейера. Слышал, небось? Сначала наши модельщики сделали эту станину из дерева, разделили ее на две половники и отдали мне, чтоб я сделал форму. Я, значит, соответственно набил два ящика формовочной землей и, как ты говоришь, выдавил форму. Вроде бы ерунда? Ан нет. Фокус в том, чтобы вся поверхность была ровной, иначе раковины в литье будут. Кроме того, половинки должны точно соответствовать чертежу, до долей миллиметра. Потому как, когда выдавливаешь, можно исказить слепок. Вот и выверяешь каждым угол, каждое расстояние. И это не все. Надо знать, чувствовать, как металл себя будет вести. Вот видишь траншейку? По ней пойдет литье. Причем под напором. А земля есть земля. Может какой-то из углов не выдержать. Вот я и укрепляю такие места шпильками. И опять-таки не все...

Головкин отбросил кисточку, сдвинул кепочку на затылок. Аккуратно, чтобы не запачкать, выщелкнул из пачки «беломорину», с аппетитом закурил. Только сейчас Роман разглядел, что у Головкина глаза синие и по-детски ясные, контрастирующие с темным, морщинистым лицом. Он присел рядом с рабочим, на край деревянного ящика.

— Знаешь, как моя специальность называется? — спросил Головкин.

— Формовщик...

Головкин покачал головой.

— Формовщик. Формовщиков на заводе сотни. А таких, как я, единицы. — Он усмехнулся. — Вроде как вымирающие зубры. Пора в Красную книгу записать.

Он многозначительно посмотрел на свои руки и сказал:

— Называюсь я — мастер ручной формовки. Хотя, конечно, не совсем точное название. Поскольку при выполнении таких заказов, — он кивнул на форму, — не столько руками, сколько головой работать надо.

Он бросил короткий взгляд на Романа, теребившего в руках ненужный блокнот.

— Думаешь, небось, расхвастался дед? А ты сам посуди — сюда вот полторы тонны литья пойдет. А если брак? То-то же. Все предусмотреть надо. Сколько времени займет литье? Какая температура нужна? Вдруг металл до середины дойдет и застывать начнет? Чуешь? Надо ведь, чтобы в каждую щелочку литье попало...

Он снова жадно затянулся и задал столь неожиданный вопрос, что Роман чуть не свалился с ящика.

— Ты воспоминания Бенвенуто Челлини читал?

— Челлини? — переспросил изумленный Роман.

— Ну да. Мастер был такой, итальянец, лет пятьсот назад.

— Н-нет. О нем читал. У Дюма роман есть «Асканио». Это тот, что «Три мушкетера» написал.

— Ну и зря. Челлини сам так про себя пишет, что почище «Трех мушкетеров». Мне наша девочка, технолог, принесла. Она у нас библиотекой-передвижкой командует. Знает, что я историей литейного дела интересуюсь. Вот и откопала. Так почему я про этого итальянца вспомнил? Описывает он, как отливал из бронзы свою знаменитую статую. «Персей» называется.

— Помню, — кивнул Роман. — Обнаженный юноша, водной руке — меч, в другой — голова Медузы Горгоны.

— Вот, вот. Как понимаешь, форма весьма сложная. Так вот Челлини, когда к заливке готовился, заранее предсказал, что металл не дойдет до пятки Персея. Не успеет. Чуешь?

Роман кивнул, не понимая, однако, куда Головкин клонит.

— Точно все мастер угадал. Знал, чувствовал душу металла. Пришлось ему потом вручную пятку приставлять.

Головкин беззвучно рассмеялся:

— Меняются времена. Если я сейчас предскажу, что вот, скажем, до этого приливчика дойдет и все, так мне начальник цеха башку оторвет. И правильно сделает, между прочим. Для чего она мне дадена, если я — мастер? Чтоб такого не случалось, что я делаю? Я ведь тоже могу угадать, где, в каком месте металл начнет застывать. Я в этом, а то и в нескольких местах делаю дополнительные отверстия. Через них при заливке пойдет поддув горячего воздуха, который погонит литье дальше. Чуешь? Короче, сейчас Челлини бы всю свою статую за раз отлил...

Головкин хлопнул Романа по коленке и снова взялся за инструмент, придирчиво оглядывая творение своих рук. Вдалеке промелькнул подросток в потертых брюках, ковбойке и с ярко-рыжими волосами.

— Жорка! — закричал Головкин. — Ты где шляешься?

— Обижаешь, гражданин начальник, — сказал, подходя, подросток.

— Но, но. Ты мне эти блатные словечки брось. Говори толком.

— Забыли, Виктор Иванович? — укоризненно покачал головой парень. — Сегодня же среда, а по средам у меня техминимум. Сами же направили, чтобы разряд повысить.

— Я уже думал, что ты снова на речку умахал, — проворчал Головкин. — Ну ладно, дуй за землей. Будешь следующую форму готовить.

Парень не без вздоха бросил в тачку совковую лопату и куда-то укатил.

— Видал? — кивнул ему вслед Головкин. — Молодежь... Я на три года его моложе был, когда сюда пришел в сорок первом. Помню, первое задание получил, очень срочное — окопные печки делать. Немец-то здесь, под Москвой стоял.

Он снова, кряхтя, занялся каким-то уступом.

— Ну и как? Сделали? — спросил Роман.

— Обыкновенно. Месяц вот тут вот и жили. Первую печурку для себя приспособили, чтоб не околеть. Потом командование благодарило. Мне, значит, медаль. В четырнадцать-то лет, неплохо?

Роман почувствовал в руках зуд. Он уже знал, как опишет это. Кровавое зарево там, на западе. А здесь зарево от вагранок. Мальчишки и девчонки — грязные, в больших телогрейках — возятся с тяжелыми формами...

— А в общем, обыкновенно, — снова повторил Головкин, перебираясь на новое место. — Жрать вот только все время хотелось... Я ведь думаю, что и нынешние, вроде Жорки, тоже, если надо, смогут сутками вкалывать. Как считаешь?

— Смогут, — согласился Роман.

— Вот только обидно, — Головкин доверчиво взглянул на корреспондента, — считают формовку чем-то устарелым. «Непрестижно», — передразнил он кого-то. — Им автоматику подавай, чтоб только кнопки нажимать. Я, конечно, не против автоматических линий. Вон у нас сейчас одну монтируют. У меня без конца совета спрашивают. Я не против. Но ручная формовка будет всегда. Всегда! Это ведь как искусство художника.

Видно было, что рабочий говорит о давно наболевшем.

— Ну, а что Жорка, не хочет? — понял Роман.

— Не понимает, — горестно вздохнул Головкин, снова сел рядом с Романом и ловко извлек очередную папиросу.

В этот момент появился Жорка, с демонстративным грохотом вывалил землю в пустовавший ящик и уехал снова.

— С ним вообще особая статья, — улыбчиво глянув ему вслед, сказал Головкин. — Он у нас на участке вроде за сына полка...

Понимая, что Роман ждет разъяснения, Головкин начал рассказ.

— Понимаешь, работал здесь еще с войны напарник мой, Василий. По фамилии... ну, не важно. И работала на стержневом участке девка одна, ух, огонь. Мы оба за ней приударяли. Она, вроде, Василия предпочла. Потом уволилась из цеха. Ну, уволилась и уволилась. Женился я, потом Василий, но много позже, и детей ему почему-то бог не дал. Не знаю, что там, не встревал. И вот иду я как-то, года два назад, по поселку, а навстречу парень, ну вылитый Васька в молодости. Я далее остановился. «Эй, парень, говорю, как зовут-то?» «Жорка», — отвечает. «А по отчеству?» — «Васильевич. А что, мол?» — «Здесь родился?» «Нет, — говорит. — Мы с матерью сюда недавно приехали». На этом расстались. Наутро я к Василию с расспросами. А он, оказывается, уже все знает.

Дело в том, что они с этой дивчиной тогда поссорились. Она норовистая, уехала в другой город и Василию ничего не сказала. Там и родила. Потом замуж вышла, да неудачно. Развелась. Жорка подрос, в компанию дурную попал. Она, значит, чтобы его от тех ребят отвадить, снова в наш город переехала. Василий, как услыхал, что у него сын, бросился к ним. А Жорка, что мать, норовистый, не принимает его, и все! Василий и так, и этак. Подарки, деньги, А парень: «Не было у меня отца и не надо».

Веришь, Василий так расстроился, что болеть начал. Скрутило его, и в одночасье умер. Говорят, рак. А я думаю, от нервов. Вообще все болезни от нервов. Как считаешь?

Роман неопределенно пожал плечами:

— Может быть.

— Ну, ладно. А парень совсем от рук отбился. Учиться не хочет, работать не хочет. Ну, все-таки уговорил я его к нам на участок. Но работает шаляй-валяй. Долго я к нему ключик искал. Ведь у каждого есть что-то внутри тайное, для себя. «О чем, — спрашиваю, — мечтаешь?» А он вдруг говорит: «Раньше, когда мы в том городе жили, я все соседскому мальчишке завидовал. Чистенький такой, в гольфиках белых, с папкой большой ходил, музыке учился. Я все мечтал: стану большим, куплю себе пианино и буду играть лучше его». «Ну, а сейчас не мечтаешь?» — спрашиваю. Вздыхает Жорка: «Теперь понимаю, что этому сызмальства учиться надо». Не стал я спорить, а сам после работы пошел в детскую музыкальную школу. Действительно, мелюзга там все крутится, в этих гольфиках. Зашел к директору. Полная такая женщина, модная. Говорю, мальчика хочу в школу определить. Она отвечает: «Пожалуйста. А сколько лет вашему мальчику?» «Семнадцать», — отвечаю. Директор, естественно, на меня как на придурка смотрит. Только что пальцем у виска не крутит. Пришлось объяснить. И ты знаешь, поняла. Даже прослезилась. «Давайте, — говорит, — приведите вашего Жорика. Я сама с ним индивидуально буду заниматься».

— Ну и как, занимается? — заинтересованно спросил Роман.

— Еще как. Скоро, говорит, брошу я вашу формовку, поступлю в модный ансамбль, буду «на фоно бацать». А если серьезно — потеплел Жорка к людям, вроде как оттаял...

Жорка приволок вторую тачку, вывалил землю и вопросительно посмотрел на Головкина.

— Чего встал? — сказал тот весело. — Трамбуй. Завтра новую форму начнем.

— Трамбуй, трамбуй, — заворчал Жорка, но трамбовку взял. — Я на час раньше кончать должен, а уже конец смены скоро.

— Ничего, ничего, — утешил его Головкин, взявшись ему помогать и незаметно подсказывая, когда Жорка делал что-то не так. — Очень полезно сочетать умственный труд и физический.

Он незаметно подмигнул Роману.

— Вот брошу ваш техминимум, — с отвращением сказал Жорка.

— Никак нельзя, — серьезно сказал Головкин. — Я техникум кончал на пятом десятке. Думаешь, охота была? А надо — значит, надо...

Смена, действительно, заканчивалась. Люди стали покидать рабочие места. Стремглав умчался и Жорка.

— Не спешишь? — спросил Головкин у Романа. — Тогда подожди. Я в душе умоюсь и еще погутарим.

Они вышли из цеха. Майское солнце нежно ласкало кожу.

— Вот давай здесь в скверике посидим! — предложил Головкин.

Они сели на скамеечку.

— Сами литейщики здесь все посадили, — горделиво заметил Головкин.

В светлом костюме, с короткими посеребренными волосами, он совсем не походил на литейщика. Лишь глубоко въевшаяся в поры земля выдавала его принадлежность к этой профессии.

— В обед здесь все собираются, — продолжал Головкин. — Молодежь в волейбол, а старики в домино дуются. Хорошо!

Он поглядел на Романа.

— О чем задумался, корреспондент? Как звать-то?

— Роман.

— Так о чем задумался, Роман?

Тот нерешительно прокашлялся и вдруг сказал:

— Добрый вы человек, Виктор Иванович.

Головкин вскинул на него свои ясные глаза, контрастирующие с темным цветом кожи, и согласно кивнул:

— Правильно. Добрый. Мне доброту покойный отец завещал. Умный был мужик. Хочешь, притчу его расскажу? Значит, жили-были два соседа. И решили они однажды забор, тот, что на улицу выходит, понарядней сделать. Подобрали штакетник поровней, покрасили в разные веселые цвета, сверху фигурные реечки понабили. А тут, как на грех, осень, слякоть, грязь. Прохожие, значит, хватаются за штакетник, пачкают, ломают. Что делать? Один сосед взял да и весь свой забор колючей проволокой обмотал. А другой вдоль забора кирпичики положил. И что ты думаешь?

Утром встают: у того, что в колючей проволоке, весь штакетник изуродован, а у кого кирпичики — стоит цел-невредехонек. Чуешь? Всегда людям добро надо делать!

— Всегда? — засомневался Роман. — А если он мне какую-нибудь гадость сделает, то как?

— Все равно. Ты ему доброе дело делай.

— Это как у Христа получается, — усмехнулся Роман. — Он тебя по одной щеке вмазал, а ты подставляй другую.

— Нет, я знаю, это «непротивление» называется. Лев Толстой проповедовал. Я вовсе не про то говорю, — загорячился Головкин. — Давать сдачи надо, но добром.

— То есть как? — удивился Роман. — Когда тебе по морде, так ты по морде. Это и есть дать сдачи.

— Ладно, объясню на примере. Работает со мной на формовке мужик один. Врать не буду, специалист неплохой, но завистливый, ужас! Если я больше его получил, спать не будет. Ему говоришь — так лучше надо работать, Федя! Не понимает. Твердит одно: тебе дали выгодный заказ, а мне нет. Хоть кол на голове теши. А уж если я за рационализацию премию получу, в лице меняется и зубами скрипит, не подходи! Тут меня, как на грех, в цехком, потом в областной совет новаторов избрали. Здороваться перестал. А вскоре дают премию, ни много ни мало, а что-то около тысячи, за внедрение быстро сохнущих смесей. Мы тогда большой экономический эффект получили. Все. Этого уже Федор не выдержал, сел и написал на меня анонимку.

— Анонимку? — недоверчиво переспросил Роман. — Как же вы узнали, что именно он?

— Просто больше некому, — повел головой литейщик. — Пишет, дескать, премии дают только по знакомству, тем, кто в начальство пробился. Комиссия, как положено, пришла. Ну, естественно, разобрались и разошлись. Меня даже особенно вопросами не тревожили, и так все ясно.

— Ну, сволочь! — Роман аж вскинулся от негодования. — И как же вы, сдачи ему дали?

— Дал, — рассмеялся Головкин. — Вскоре, значит, заседание цехового комитета по жилищному вопросу. Рассматривается два заявления, Федора нашего и еще одного рабочего. Условия совершенно одинаковые: и стаж один, и семья — у того трое, и у этого. Метраж почти одинаковый. Короче, обоим бы дать нужно, а квартиру одну на цех выделили. Мнения разделились. Так не говорят, а кое-кто втайне и про анонимку эту вспомнил. Тут я попросил слова. Смотрю на Федора, а у того в глазах тоска зеленая. Чувствую, думает: «Добил-таки меня, гад. Сейчас растопчет, следа не оставит». А я и говорю: «Предлагаю все же вперед квартиру Федору дать. Второй-то на шихтовом дворе работает, тоже не сахар. Но формовка, да еще ручная, специалиста требует. А Федор, говорю, наш специалист. Особенно когда с душой подходит».

Головкин замолчал, раздумчиво разминая в жестких пальцах папиросу.

— Ну я что? Дали? — с увлечением спросил Роман.

— Дали, конечно, — почему-то вздохнул Головкин.

Роману почудилось, что у того мелькнула в глазах слезинка.

Головкин снова вздохнул.

— Веришь, переменился мужик. Будто что-то в нем хрустнуло. И веселый стал, и работает лучше. А уж на новоселье звал. Только я не пошел...

— Почему?

Головкин усмехнулся:

— Все-таки я тоже человек...

— Ну, хорошо, — упрямо сказал Роман. — Убедили вы меня. Надо отвечать на зло добром. Но есть ведь и такие сволочи, на которых никаким добром не подействуешь? Только хамить будут?

— Есть, — согласился Головкин, — только такие, милый Роман, плохо кончают.

— Почему?

— Не знаю. Закономерность какая-то в жизни есть. В собственном дерьме обыкновенно и тонут. Либо проворуется, либо в такую беду попадет...

Он еще раз вдохнул полной грудью свежий воздух и поднялся:

— Пойдем? Не вечерять же здесь?

Когда пошли рядышком по аллее, Головкин лукаво спросил:

— Ну, как? Не передумал очерк писать?

— Нет! — мотнул головой Роман. — Обязательно напишу.

Головкин остановился и взял Романа за руку.

— Только мне покажи. Ладно? Нет, нет, я думаю, что ты хорошо напишешь. Но боюсь я высоких слов. А то вон комсорг наша, технолог Светка, из-за твоей заметки рыдала.

— Как рыдала? — потрясенно спросил Роман.

— Очень просто. Ты написал, что ее мечта — на Маресьева быть похожей. Писал?

— Ну, что-то вроде этого. Мы с ней о любимых героях книг говорили...

— Вот, вот. Так ей потом проходу не давали, дескать, когда она на летчика пойдет учиться.

— Но нельзя же так буквально понимать, — загорячился Роман.

— А девка навзрыд плакала, — снова сказал Головкин, будто не слыша Романа. — Так что ты уж попроще пиши, а?

* * *

Очерк в редакции поправился. Самсонов стал суетлив от радости и все время покрикивал:

— Видишь, как полезно тебя в цех выгонять?

Василий Федорович, ероша седую гриву, заметил:

— По-моему, вполне тянет на уровень областной газеты. Советую им предложить.

— Так это же неэтично, — засомневался Роман, — сами же говорили.

— Правильно, говорил, — подтвердил Демьянов. — Но в данном случае никакой конкуренции не будет. Они дадут в лучшем случае через месяц, а потом у каждой газеты свой стиль. Так тебя перелицуют, что и вовсе непохоже будет. Только мой совет — не посылай по почте, а поезжай сам. Личный контакт, он всегда лучше...

В небольшой узкой комнатке с одним окном, где размещался промышленный отдел областной газеты, стояло четыре стола. Два из них пустовали, два были заняты серьезными, погруженными в бумаги мужчинами.

— Здравствуйте, — сказал Роман, но дальше не продолжал, уставившись на стену, где висела большая деревянная ложка. Под ней прикреплен лозунг: «Как потопаешь, так полопаешь!»

Роман улыбнулся и перевел взгляд на противоположную стену, где висел еще один плакат. На нем почему-то старославянской вязью было начертано: «Никто и никогда не заставит читателя познавать мир через скуку. А. Толстой».

«Хорошо сказано. Надо будет взять на вооружение!» — подумал Роман.

— Слушаем вас, молодой человек! — это сказал мужчина, сидевший справа, невысокий, черноволосый с удивительно приятным, интеллигентным лицом. Откинувшись на спинку стула, он с едва заметной улыбкой заинтересованно разглядывал Романа.

Бессонов догадался, что это и есть заведующий отделом.

— Герман Иванович? Я вам звонил. Я со станкостроительного...

— А-а, — вспомнил тот. — С очерком? Где он? Да вы садитесь...

Роман достал из портфеля машинописные листки и протянул их заведующему. Тот положил листки перед собой, прочитал заголовок вслух:

— «Сердце на ладони». Вить, как тебе? По-моему, не очень...

Второй мужчина с русыми длинными, распадающимися на прямой пробор волосами, не поднимая головы, пробормотал:

— А по-моему, ничего...

Несогласие подчиненного, видимо, не понравилось заведующему, и он вдруг довольно бесцеремонно спросил Романа:

— Так, значит, прямо с очерка начали? Не рано ли? Может, лучше себя в жанре информации для начала попробовать?

Роман покраснел и ответил, насупившись:

— Я давал информации. И для вашей газеты, и для комсомольской.

Герман Иванович снова взглянул на лежавшие перед ним листочки, потом выразительно — на часы.

— Ну что ж, оставляйте, посмотрим, — сказал он, но, увидя расстроенное лицо Романа, начавшего подниматься со стула, передумал.

— Вить, ты не очень срочным делом занят? А то мне на планерку пора.

Не услышав ни «да», ни «нет», Герман Иванович легко встал, перекинул на стол Виктору рукопись и кивнул Роману через плечо:

— Не прощаюсь. Скоро буду.

Он, действительно, вернулся, когда Виктор дочитывал последнюю страницу.

— Витя, редактор срочно просит... — начал с порога заведующий отделом, потом, бросив взгляд на Романа, спросил: — Заканчиваешь? Ну и как?

— Начало, конечно, заезженное, — сказал спокойно, не щадя авторского самолюбия, Виктор. — А потом ничего, расписался. Про рыженького парнишку просто удачно. Как-то очень тепло получилось. Думаю, что пойдет.

— Отлично, — кивнул головой Герман Иванович. И уже переходя на «ты», что, видимо, означало признание Романа своим, сказал: — Позвони нам денька через два-три, гранки надо будет прочитать. Хорошо?

И вот наступило оно, долгожданное утро, когда Роман купил в газетном киоске у заводских проходных пять пахнущих свежей типографской краской номеров областной газеты. Потом, слегка поколебавшись, сбегал на вокзал и купил еще пять. Приятно было купаться в лучах славы. Его поздравляли работники редакции. В парткоме Романа окликнула Чалова:

— Это ты писал? Молодец. Хорошо!

Потом позвонил Герман Иванович из Москвы:

— Твой очерк отмечен на планерке как лучший материал номера. Поздравляю. Пиши еще.

Один номер Бессонов отнес Головкину. Тот встретил его теплой, но слегка насмешливой улыбкой.

— Уже читал. Не можешь удержаться от громких слов, а?

— Да уж я старался...

— Что с вами, газетчиками, сделаешь, — вздохнул Виктор Иванович и тут же потрепал Романа по плечу. — А в общем, неплохо...

* * *

Лада усиленно готовилась к защите дипломного проекта, поэтому их встречи стали нечасты и лишь по вечерам. Взявшись чинно за руки, влюбленные шли к расположенным невдалеке посадкам елочек. Садились на скамейку и молчали. Зато вокруг буйствовал май, кровь так гулко стучала в виски, что никакие поцелуи не могли ее унять.

— Немножко еще осталось ждать, — со вздохом говорила Лада, нежно, но твердо отводя от себя его руки.

Потом они обсуждали время будущей свадьбы, возможность получения отдельной комнаты и что придется купить из самого необходимого.

Работа над дипломом успешно продвигалась. Лада делала последнюю обводку чертежей своих и Петра, который тоже закапчивал институт, Роману было поручено расставить запятые в объяснительной записке, что он с готовностью и сделал, однако честно предупредил о возможности ошибок, поскольку не всегда понимал, о чем в записке идет речь.

Роман пришел болеть на защиту. Впрочем, убивал он двух зайцев, так как обещал Самсонову дать репортаж об этом событии. Среди членов государственной комиссии сидел и директор завода Угаров. На его вопросы «но существу», как он сам выразился, порой было нелегко ответить.

Впрочем, к проекту станка, который защищала Лада, но очень придирались, потому что она сразу оговорилась, что этот станок — плод коллективного творчества всего конструкторского бюро и сейчас готовится в серийное производство. Зато Петру пришлось «попотеть». Он защищал проект конвейерной линии сборочного цеха, той самой, у рождения идеи которой в свое время присутствовал Роман. На защите был и Холодковский. Он помогал Петру, когда тот не сразу находился с ответом.

— Пимен Нефедович! — укоризненно заметил ему Угаров. — Здесь же Крутов защищается, а не вы...

— Ничего подобного, Борис Алексеевич! — воинственно вскинулся Холодковский. — Это наше общее дело. Крутов с самого начала, как и его брат, в творческой бригаде. Кстати, многое из того, что представлено здесь на чертежах, уже выполнено в металле...

— Ты знаешь, почему Угаров так Петечку нашего гоняет? — на ухо спросила Романа Лада, уже превратившаяся в болельщицу.

— Нет, — отрицательно качнул головой тот.

— Ходят слухи, что Петечку утвердили начальником нового сборочного цеха.

— Хотели вроде Терновского? — удивился Роман.

— Партком против, после той истории.

— Трудно ему будет, — вздохнул корреспондент.

— Еще как, — согласилась Лада.

Оказалось, что это уже не слухи. Когда председатель комиссии торжественно сообщил, что Петру поставили «отлично», слово дополнительно взял Угаров.

— Такая высокая оценка тем более приятна, — сказал он, — что вскоре товарищу Крутову придется все это претворить в жизнь. Могу сообщить, что подписан приказ о его назначении начальником нового сборочного цеха. Цеха, как вы знаете, еще нет! — повысив голос, чтобы погасить поднявшийся шум, продолжал Угаров. — Все придется начинать практически с нуля, есть пока только степы. Надо цех оборудовать, подобрать людей — все это очень не просто. Не подумай, Петр Андреевич, что я запугиваю, по ответственность большая...

— Я понимаю, — растерянно сказал Петр. — Но я думаю, что не один там буду?

— Нет, конечно, — рассмеялся Угаров. — Будем все помогать. Но знаешь, как это говорится, приятно помогать тому, кому от этого польза. Понял?

* * *

Роман давно заметил, что Аркадий и Людмила Потапова стали неразлучны. Вот и на комсомольских субботниках они всегда рядом, постоянно весело хохочут друг над другом. В общежитие Аркадий приходил заполночь, а то и вовсе не заявлялся.

— Кажется, наш Аркадий нашел свое счастье, — заметил Роман Евгению как-то вечером, когда двое друзей скромно ужинали на кухне.

Неожиданно ввалился Аркадий.

— Чего-то раненько, молодой человек? — улыбчиво встретил его Роман.

Аркадий шутки не воспринял. Был он явно взволнован и неестественно бледен. Молча грохнул на стол большую бутылку вина.

— С какой это радости? — удивленно повел носом Немов.

— Не с радости, — односложно ответил Аркадий, чему-то хмурясь.

— Значит с горя? — не оставляя шутливого тона, спросил Роман.

Аркадий плюхнулся на стул, потом неожиданно опустил свою буйную рыжую голову на руки, лежавшие на столе, и... зарыдал.

— Он что, пьян? — брезгливо спросил Немов.

— Непохоже, — не согласился Роман.

Аркадий поднял лицо с заплаканными глазами и почти в полный голос завопил:

— Люблю я ее, понимаете? Люблю!

— Людмилу, что ли? — флегматично спросил Немов.

Аркадий подозрительно сверкнул на него глазами.

— А ты откуда знаешь?

— Милый, так это весь завод знает! Вы же ходите везде, как прикованные друг к другу.

— Правда? — переспросил Аркадий Романа.

Тот утвердительно кивнул.

Аркадий безнадежно махнул рукой.

— Ну и пусть! Пусть все знают. Да, я ее люблю.

— Ну и люби на здоровье!

Аркадий окинул взглядом стол, увидел им же принесенную бутылку.

— Давай выпьем!

Они чокнулись разнокалиберными кружками.

— За любовь! — предложил Роман.

— А-а! — махнул рукой Аркадий, но выпил. — Вы мне друзья?

— Ну? — не сговариваясь, ответили хором два друга.

— Так посоветуйте, как мне быть!

— Женись, — не долго думая, бухнул Роман.

Лицо Аркадия исказилось гримасой отвращения.

— Ты думаешь, что ты говоришь?

— Позволь, ты только что заявил, и довольно громогласно, что любишь ее!

— Люблю, — упрямо подтвердил Аркадий.

— А она тебя?

— Без памяти.

— Так какого черта тебе еще нужно?

— Издеваешься? — сверкнул глазами Аркадий. — Она же была замужем!

— Ну и что? — невозмутимо спросил Немов.

Аркадий побелел от бешенства.

— Все понятно. Дурачка из меня строите. А еще друзья...

Немов начал оправдываться.

— Постой. Никто и не думает тебя разыгрывать. Но я, честное слово, не вижу причины для трагедии. Была замужем, ну и что? Значит, кто-то был до тебя...

— Кто-то, — горестно хмыкнул Аркадий. — Да она же никому не отказывала. Сначала какой-то друг юности, с которым сочеталась так называемым гражданским браком, потом еще друг, потом наш главный инженер, это все знают. Да мало ли кто еще. Может, вон с тем же Романом крутила?

Роману бросилась краска в лицо.

— Что ты чушь мелешь, — процедил он сквозь зубы и встал из-за стола.

— Да нет, это я так, к примеру. А может, еще с кем! Дело ведь не в этом.

— А в чем?

— Не могу ей верить, и точка. Вот сейчас я тут с вами, а сам думаю, может, она с кем-нибудь в эту минуту...

Он даже скрипнул зубами и изо всех сил ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула бутылка.

— Слушай, по-моему, он псих, — сказал, обращаясь к Немову, Роман.

— По-моему, тоже, — согласился Евгений.

Аркадий снова по-детски захлюпал носом.

— Издеваетесь.

— Да, кажется, это серьезно, — кивнул головой Роман и похлопал Аркадия по плечу. — Ну, будет, будет.

Он сходил в ванную, вернулся с полотенцем.

— Вот вытрись и успокойся. Можешь?

Аркадий всхлипнул, набрал полную грудь воздуху, потом медленно его выпустил и наконец жалобно произнес:

— Могу.

— Ну и хорошо, — кивнул Роман, сел вплотную к Аркадию и, заглядывая ему в глаза, сказал: — Давай рассуждать логически.

— Давай, — так же послушно ответил Аркадий.

— Ты что, до Людмилы никого не встречал?

— Как это не встречал? — даже обиделся Аркадий.

— Встречал. Мне, например, вспоминается, как ты совсем недавно хвастался победой над какой-то барышней. Было?

— Ну и что? — удивился Аркадий.

— Так какое моральное право ты имеешь ее осуждать? — грозно сказал Роман.

Аркадий задумался слегка, потом отрицательно затряс головой.

— Чего ты трясешь?

— Разве дело в этом? — упрямо сказал Аркадий. — Но раз она нечестная, не могу я ей верить. Не могу! Понимаешь?

— Нечестная по отношению к кому? К тебе? Так как она могла быть нечестной, если вы с ней не встречались?

Аркадий насупился.

— Постой, Роман! — неожиданно вмешался Немов. — Дай-ка я ему по-комсомольски между глаз врежу. Откуда у тебя эти домостроевские замашки? Образование вроде высшее?

— Ну? Институт кончал.

— Вот именно. А рассуждаешь, как дореволюционный мужик из глухой провинции. «Нечестная!» — передразнил он Аркадия. — На себя посмотри, секретарь комсомольской организации.

— Ну, не могу. Понимаю все, но не могу себя пересилить! — опять стукнул кулаком по столу Аркадий.

— Не можешь? — переспросил Роман, начиная терять терпение.

— Не могу.

— Тогда разойдитесь красиво, в разные стороны, не порти девке жизнь. Раз сейчас есть сомнения, то после свадьбы они возрастут многократно.

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? — неожиданно взвился Аркадий. — Чурбан бесчувственный. Я же ее люблю. Жить без нее не могу...

— Ну, раз не можешь, женись, — начиная тоже злиться, сказал Немов.

— Не могу жениться, она бесчестная, — застонал Аркадий.

— Тогда не женись, — уже безучастно бросил Роман.

Аркадий вскочил, в сердцах ахнул кружкой об пол:

— Издеваетесь. Не понимаете. Я к вам всей душой!

Он выскочил за дверь. Друзья смущенно посмотрели друг на друга.

— Вот ерунда какая, — почесал в затылке Роман.

— Да, это как раз тот случай, когда советы только мешают, — флегматично сказал Немов, стоя на коленях и собирая осколки. — Пусть сам в конце концов решает. Что бы мы ему ни посоветовали, все равно мы же я виноваты окажемся.

— Поговорю я, пожалуй, с Людмилой, — решил Роман.

Он встретил ее на следующий день возле заводоуправления. Увидел издалека и невольно залюбовался ее упругой плавной походкой.

— Соскучился, Ромочка? — сказала та, взяв его под руку.

— С чего ты взяла? — недовольно буркнул Роман, невольно отстраняясь и гася крамольные мысли.

— Не по мне, не по мне, конечно! — рассмеялась Людмила, но руку не отняла. — По Ладочке своей любимой. Как она, пишет?

— Пишет, — мотнул головой Роман. — Слушай, поговорить надо...

— Только-то? — игриво переспросила Людмила.

— Ты можешь быть серьезной? — начал сердиться Бессонов.

— Серьезной? Зачем? — повела плечиком.

— А вот затем, что Аркадий вчера советоваться приходил...

— Аркадий? — подняла брови Людмила, сразу став холодно-отчужденной.

— Ну да, Аркадий!

— И о чем же он советовался?

— Будто не знаешь! Жениться на тебе или нет. Я думаю, не надо тебе парня терзать...

— А что тут советоваться! — снова повела плечиком Людмила, глядя куда-то вдаль. — Поженимся, и точка, как он сам любит выражаться.

— Да уж он так выражается...

— Насчет меня, что ли? — взглянула на него Людмила с усмешкой. — Гулящей, наверное, называл? Нет? Странно. Мне он все это тоже говорил, и даже кое-что похуже.

— Говорил? — ужаснулся Роман. — И ты терпишь? Такая гордая, самолюбивая...

— А что, Ромочка, поделаешь, — вздохнула Людмила, — люблю я его, рыжего. И он меня. Вот и ревнует...

— Поженитесь, так он больше оскорблять начнет, — упорствовал Роман.

— Притремся! — озорно тряхнула волосами Людмила. — Нарожаю кучу детей, таких же рыженьких, как он сам, куда ему деваться? На задних ланках забегает. Так что не расстраивайся, Ромочка. Моя свадьба будет раньше твоей.

И она величественно направилась дальше, оставив Романа в состоянии, близком к столбняку. На него натолкнулся Немов, бежавший куда-то в цехи.

— Ты чего тут торчишь?

Роман вздохнул:

— С Людмилой рандеву провел.

— Ну и что?

— Прав старик Мопассан: «Женщины — это страшная сила».

* * *

Вернулась Лада, но на работу не вышла, имея еще две «законных» недели последипломного отпуска. Теперь Роман, едва дождавшись конца рабочего дня, мчался к реке, на лодочную станцию. Выбрав лодку посуше и усадив девушку на корму, он что было силы налегал на весла. Плыли вверх по течению. Слева и справа набегали домишки старого города, потом начинался лес. Обычно привал делали на большом острове, заросшем высокой, в пояс травой. Садились на бережку, откуда открывался вид на великолепную церковь, расположенную в бывшем имении какого-то графа. С аппетитом поедали бутерброды, захваченные хозяйственной Ладой, и болтали о всяких пустяках.

Но сегодня Лада была не в настроении. Сначала Роман ничего особенного не заметил. Однако увидев, что Лада, обычно смешливая, никак не среагировала на его очередную шутку, напротив, смотрела как-то отчужденно, он опустил весла. Лодку тут же развернуло, и она поплыла вниз по течению.

— Ты чего? — спросил Роман. — Что-то случилось?

Лада ответила не сразу. Коротко вздохнув и отводя глаза в сторону берега, сказала наконец полуутвердительно:

— Опять к старому возвращаемся...

— Не понял, — насторожился Роман.

— Говорят, пока меня не было, с Потаповой встречался...

— Кто говорит? — не на шутку рассердился Роман.

— Добрые люди, — уклончиво ответила Лада.

— Ох уж эти мне «добрые люди», — он даже скрипнул зубами. — Ну, конкретно все-таки — кто?

— Какая разница, — новела плечиком девушка. — Лучше скажи — было?

— Было, — утвердительно ответил Роман. — Ну и что? Я же тебе рассказывал — Аркадий полюбил Людмилу. Хочет жениться, но не может, поскольку она, видите ли, не девушка. Поэтому я специально с ней разговаривал, выясняя ее позицию. Но было это на заводской территории, говорили мы всего полчаса. И вообще чего я оправдываюсь?

Он окончательно рассердился. Неожиданно снова схватил весла и решительно повернул к берегу.

— Постой. Ты куда? — испуганно воскликнула Лада.

— Поговорим серьезно, — процедил Роман. — Нельзя же так, на ходу.

Лодка резко уперлась носом в песчаную косу.

— Сумасшедший, — сказала Лада, едва не свалившись со скамейки.

Она уже облегченно улыбалась, зато Роман, напротив, зло насупился.

— Так какая же сволочь поспешила тебе насплетничать? — спросил он сурово.

— Юлия, из комитета. Так она же не со зла. Наоборот, желая добра. Дескать, смотри, уведут твоего Ромочку...

Роман скривился, будто проглотил что-то очень горькое.

— Не со зла... И что она лезет? Неужели не понимает, что может нас снова рассорить? И вообще, давай договоримся раз и навсегда. Скажи, ты меня любишь?

— Чего ты привязался? — с вызовом ответила Лада.

— И я тебя люблю. А это значит — полное доверие. Понятно? Иначе у нас жизни не будет. Сегодня Юлия сказала, завтра какая-нибудь Марья Ивановна что-то услышит... Или ты мне верь до конца...

Девушка неожиданно всхлипнула.

— Ты чего?

— Очень ты злой!

— И буду злым ко всем сплетникам-сволочам, — непреклонно сказал Роман. — Наши с тобой отношения только касаются нас двоих. И мы с тобой сами должны между собой разбираться.

Лада продолжала всхлипывать. Роман решительно пересел на ее скамейку, обнял девушку за плечи и осторожно поцелуями стал обирать набегающие слезинки.

— Прекрати, — нежно приговаривал он. — Сама виновата, нечего всех слушать...

— Ромочка, — сказала Лада, всхлипнув в последний раз и высвобождаясь из его объятий, — дай мне слово...

Она смотрела на него нежно-испытующе.

— Я же говорил, — опять нахмурился Роман.

— Нет, я не об этом. Дай мне слово, что если разлюбишь меня, ты первый скажешь об этом. Поверь, я ни минуты не стану тебя задерживать.

— Ах ты Ладушка, — Роман крепко прижал ее к себе. — Я тебя никогда не разлюблю...

— Нет, ты дай слово, — упрямо настаивала Лада.

— Хорошо.

— Поклянись.

— Клянусь...

Она уже не сопротивлялась его поцелуям. Неожиданно с обрыва раздался старушечий голос.

— Хотя б людей постеснялись. Уж полчаса здесь стою, мне белье надо полоскать, а вы челом каетесь.

Лада, взвизгнув, закрыла лицо руками. Роман, рассмеявшись, вскочил на ноги, выдернул из уключины весло и, упершись им, как шестом, далеко оттолкнул лодку от берега. Они выплыли на середину реки, Роман помахал рукой застенчивой бабуле и что было силы заорал: «Из-за острова на стрежень».

Новый день в редакции начался с телефонного звонка. Роман снял трубку.

— Алё. Петр Крутов говорит. Роман? Ты хотел наш цех посмотреть. Приходи. А то завтра начнем работу и не до тебя будет.

Роман помчался со всех ног. Ему, действительно, не терпелось взглянуть на новый конвейер. Огромный зал, в который год назад они приходили с Демьяновым и Холодковским преобразился. Он уже не казался пустым, подобно футбольному полю.

У входа Романа встречал гид.

— Веди, показывай, — потребовал корреспондент.

— Видишь, весь зал разбит на три круга, — начал давать пояснения начальник цеха.

— Ага, вижу, они очерчены рельсами, — кивнул Роман. — Это и есть конвейеры?

— Вот, вот, — кивнул Петр. — Два основных сборочных, а один наладочный. Через каждые пять метров — площадки. На них с помощью кранов будут подаваться станки и крепиться вот этими мощными зажимами. Площадки движущиеся. Через каждые тридцать минут они будут передвигаться от одного рабочего места к другому.

— А хотели вроде через пятнадцать минут? — спросил Роман.

— Решили пока не рисковать. Надо еще дать время на приобретение навыков, психологическую подготовку. Погляди, рабочие места сборщиков оборудованы стандартно. Разрабатывал друг твой, Немов.

Роман, внимательно осмотрев тумбочки для инструмента, окрашенные в светло-зеленый цвет, и вращающиеся стулья, даже прокрутился на одном и изрек с удовлетворением:

— Удобно!

— Конечно! — подтвердил Петр. — Здесь можно регулировать и высоту.

— А это что такое? — показал Роман на черные гибкие шланги, спускающиеся сверху.

— Тоже новинка! — радостно сообщил Крутов. — Пневмогайковерты. Раньше крепили вручную. А сейчас гайку чуть наживил, пневмогайковерт подставил, нажал кнопку — вжик! И гайка завернута до упора. Здорово?

— Просто замечательно! — восхитился Роман.

— Но это еще не все! — с гордостью продолжил Крутов. — Идем дальше.

Они миновали конвейеры, и за высокой перегородкой из металлической сетки Роман увидел бесконечный ряд стеллажей с пронумерованными ячейками.

— Что это?

— Механизированный склад! Святая святых!

— Почему таким высоким штилем?

— Потому что такой склад прикончит штурмовщину на сборке. Ведь вся наша конвейерная система полетит к черту, если по-прежнему мы по полмесяца будем сидеть без деталей. А такой склад — это банк-накопитель. Мы не начнем работу, пока на складе не создадим месячный запас всех деталей и узлов. Перед началом работы мастер снимает трубку и называет кладовщику номера рабочих мест и шифры деталей. Тот нажимает нужные кнопки, и из ячеек детали попадают на самоходную тележку, а та, согласно заданной программе, развозит их по местам.

— Чудеса! — восторженно воскликнул Роман. — И уже все классы станков обеспечены?

— Нет, мы начинаем с «родимых», то есть с тех станков, что собирали здесь раньше. А затем постепенно будем вводить остальные, из других сборочных цехов, а те ликвидируем.

— А рабочих куда?

— Большая часть придет сюда, на конвейеры, ну, а любителей легкой наживы уговаривать не будем.

— Так, значит, завтра можно писать репортаж?

— Давай, пресса! — хлопнул его по плечу Петр. — Я вообще прошу меня поддерживать на первых порах. Честно скажу, мандражирую...

* * *

Василий Федорович уже давно начал исподволь знакомить молодого журналиста с материалами по истории завода. Старик, зная об историческом образовании Бессонова, мечтал написать когда-нибудь вместе с ним хорошую книгу о родном заводе.

Копаясь вечерами в этих материалах, Роман обнаружил однажды пожелтевшую фотографию, на обороте которой каллиграфическим почерком Демьянова было помечено: «Секретари цеховых парторганизаций тридцатых годов». Дальше шел поименный список.

Некоторые фамилии ему были знакомы. А вот одна показалась необычной.

— Коларов?

— Да, — кивнул Василий Федорович. — Именно Коларов, болгарин. У меня в досье, кажется, есть на него краткая справка.

Демьянов, водрузив на нос очки, начал неторопливо перекладывать бумажку за бумажкой.

— Вот смотри. «Тодор Коларов. Родился в 1897 году в селе Батак, в семье крестьянина. Кончил начальную школу. В сентябре 1916 мобилизован в армию. Член БКП с 1919 года. Один из основателей организации БКП в Батаке, секретарь комсомольской организации. Участник антифашистского сентябрьского восстания в Софии в 1923 году. После разгрома восстания перешел на нелегальное положение.

В 1925 году тайно эмигрировал в СССР. В Одессе закончил шестимесячную партийную школу, а в 1926–1930 годах — коммунистический университет Коминтерна в Москве. Затем как партийный работник участвовал в коллективизации сельского хозяйства страны. С 1932 по 1936 год работал освобожденным секретарем цеховой парторганизации, затем заместителем секретаря парткома станкостроительного завода. В декабре 1936 года по решению заграничного политбюро ЦК БКП вернулся для подпольной работы в Болгарию. В годы войны — участник партизанского движения. Погиб в 1944 году».

— Интересный человек? — спросил, поглядывая сверх очков, Василий Федорович.

— Очень, — ответил Роман и снова внимательно поглядел на фотографию: высокий лоб, большие темные глаза, резко очерченный, волевой подбородок. — А подробнее как о нем узнать?

Демьянов слегка задумался, потом ответил:

— С ним, по-моему, дружил Холодковский. Ты же его знаешь. Поговори с ним. Материал может получиться хороший.

Пимен Нефедович очень оживился, когда Роман попросил рассказать его о Тодоре Коларове.

— Тодор... Только все мы его не Тодором, а Федором звали. А от рабочих он прозвище получил «товарищ Борба». Слово у него это любимое было. Борьба, значит. Часто его произносил, когда перед рабочими выступал, о своей Болгарии рассказывал.

— Вы дружили? — спросил Роман.

— Да, несмотря на существенную разницу в возрасте. Жили по соседству, в одной коммунальной квартире, так даже обедали всегда вместе. Потом он женился, по и тогда без меня обедать не садился. Жена разливает суп, а Федор спрашивает: «Где еще одна тарелка?» — «Для кого?» — «Для Пимена». И бежит за мной.

Вообще вокруг него всегда были люди. Потому что он, на мой взгляд, был настоящим, прирожденным партийным работником.

— Вы говорите, он был женат? — поинтересовался Роман.

Пимен Нефедович удивленно посмотрел на корреспондента.

— А ты разве не знал? Соня. Софья Дмитриевна, конечно, теперь. Славная женщина. Тоже работала на нашем заводе, потом воевала, была тяжело ранена. Сейчас живет в заводском поселке, инвалид первой группы. Вот кто тебе хорошо про Федора расскажет.

Пимен Нефедович взглянул на часы.

— Если хочешь, можем сейчас ее навестить. Я сам, кстати, давно у нее не был.

Небольшая квартирка выглядела чересчур уютно, как обычно бывает у женщины, живущей в одиночестве. На стене — увеличенное фото Коларова, а рядом — гравюра на дереве, изображающая партизанский лагерь.

— Это мне его болгарские товарищи подарили, — объяснила невысокая худощавая женщина с седыми буклями и большими бесцветными, а когда-то наверное, ярко-голубыми глазами, уловившая взгляд Романа.

Потом он сидел рядышком с ней на диване, пытаясь как можно лучше запомнить рассказ. Блокнот он не доставал, опасаясь, что может спугнуть рассказчицу.

— Сборка узлов в механосборочном цехе в то время была нелегким делом, — рассказывала Софья Дмитриевна. — Уж я-то знаю. Пришла на завод пятнадцатилетней девчонкой из детского дома. Особенно, помню, шестеренка мучила. Чуть недокрутила ее — стучит узел. Перетянула — тяжелый ход. И вот в цехе появился новый парторг Тодор Коларов. При нем и началась механизация. Стали конвейеры монтировать. Причем Тодор так умел людей зажечь, что каждый старался принять посильное участие. Конвейеры пустили, и выработка сразу резко вверх пошла. Да и качество лучше стало!

А потом поженились. Сейчас смешно вспоминать. Я одно время комсоргом цеха была, а Тодор — парторгом. Все работу с меня спрашивал. Подойдет и строго так скажет: «Покажи протокол последнего собрания», а глаза у него смеются. Я краской заливаюсь... Вместо свадьбы у нас комсомольский вечер был. Народу!.. Пили чай, а веселились до упаду...

Учиться меня заставлял. «Это, — говорит, — не мне нужно, а тебе нужно». И сам все время учился. Вся комната наша была книгами уставлена... Часто к нему по вечерам друзья приходили. Вместе читают, спорят, до петухов засиживались...

Очень чистый, очень принципиальный человек был. Помню, он тогда уже в парткоме работал, привезли из подшефного совхоза продукты для начальства. Приходит Тодор домой, видит на столе огурцы. «Откуда?» — спрашивает. Я объяснила. Покраснел он, схватился за голову: «Какой стыд! Ну, больше этого не повторится!» Что уж он там сделал, с кем говорил, не знаю, но действительно больше не привозили...

Недолго мы с ним прожили, чуть больше трех лет.

Однажды осенью 1936 года Тодор приходит и говорит: «Поехали, Сошка, в театр». Приехали мы в Большой, смотреть балет «Бахчисарайский фонтан». Мы его и раньше видели, поэтому я не столько на сцену, сколько на него смотрю, чувствую, что-то не так. И вижу — мокрые глаза у Тодора. «Что случилось? Не скрывай от меня!» — «Уезжаю я, Соня». — «Куда?» — «Не могу сказать». — «Когда вернешься?» — «Не знаю».

Поздно вечером за ним приехала легковая машина. Я выскочила на дорогу, вслед уходящей машине, и помню, пошел первый снег... А перед Новым годом какая-то женщина принесла мне письмо.

Софья Дмитриевна с трудом поднялась, подошла к комоду, достала небольшую кожаную папочку, бережно извлекла из нее пожелтевший листок и, словно не доверяя молодому человеку, дрогнувшим голосом прочитала:

— «Здравствуй, Сошка! Как, миленькая, живешь без меня? Соскучилась без Федьки? Не скучай, Сошка! Гуляй со своими подружками, возьми коньки и научись кататься на коньках... Учись, учись, милая Сошка, не забудь этого, пусть будет трудно, но трудностей не бойся. Привет любимому моему другу Пимену Нефедовичу Холодковскому».

А вместе с письмом в одном конверте открытка новогодняя, заграничная. Так я и догадалась, что Тодор снова в Болгарии.

В 1940-м вступила в партию, а когда война началась, пошла в наш рабочий полк. Всю войну старшиной медицинской службы прошла. Думала, до Берлина дойду, но в сентябре 1944 года попала под бомбежку. Стала раненых брезентом укрывать — и больше ничего не помню. Потом почти десять лет в госпиталях лежала. Написала письмо на родину Тодора. Ответил мне его брат, Костадин: «Геройски погиб ваш муж в апреле 1944 года...»

Позднее я побывала в Болгарии, на могиле Тодора, национального героя своей страны. В партизанском отряде его звали Горан. По-болгарски значит горный человек...

* * *

После публикации в газете материала о Тодоре Коларове комитет комсомола принял решение присвоить его имя молодежному участку, создаваемому в новом сборочном цехе.

— В этом большой смысл, — говорил Любимов Бессонову. — Ведь Коларов был энтузиастом конвейерной сборки. Тогда это было возможно лишь при сборке отдельных узлов, а теперь и сами станки будем так собирать!

В день, когда вышла газета, вечером к Роману в редакцию зашел руководитель киностудии.

— И молчал! — сказал он укоризненно, смахивая с головы «киношную» кепочку с длинным козырьком. — А ведь обещал...

— Что обещал? — не понял Роман.

— Ай, ай, ай! — так же укоризненно продолжал Михаил Михайлович. — Обещал помогать киностудии сценариями. Ведь было?

— Ну, как из этого очерка сценарий сделаешь? — вяло возразил Роман. — Человек погиб. Иллюстративного материала почти нет. Что снимать-то?

— Ни черта ты не понимаешь! — взорвался Михаил Михайлович. — Это же просто сенсация! Мы с таким фильмом на всю страну прогремим...

Роман скептически покачал Головой.

— Экий ты инертный! — начал сердиться Михаил Михайлович, живо вскочил, обежал вокруг Бессонова, ударил его по плечу. — Сам раскопал и теперь сомневаешься?

— Трудности еще в том, что мы очень мало знаем о его жизни в Болгарии. И как без съемок в Болгарии можно сделать такой фильм?

— Вот это ты дело говоришь, — одобрил Михаил Михайлович. — Мы обязательно поедем в Болгарию.

Роман усмехнулся.

— Не веришь? Ну и зря. Плохо, значит, ты меня знаешь!

Действительно, Роман, видимо, плохо знал Михаила Михайловича. Во всяком случае, тот позвонил на следующее утро и торжествующе сообщил:

— Вот так, записывай. Семнадцатого августа мы едем. В завкоме путевок, конечно, уже не было, но я через обком профсоюза пробил. На Золотые пески...

— Но Золотые пески, если не ошибаюсь, это море, — слабо возразил в душе еще не верящий счастью Роман. — А нам нужны горы.

— Ты в Болгарии был? — задал ему резонный вопрос Михаил Михайлович. — Так вот, чтобы ты знал — всю Болгарию на автомобиле за четыре часа проехать можно...

...Поздней ночью поезд пересек границу Болгарии. За окном быстро промелькнули огни пограничной станции Русе, потом с обеих сторон железнодорожного пути нависли мрачные силуэты гор. Напрасно до рези в глазах Роман всматривался в темноту — зыбкие картины, вызванные из пространства, приносили чувство нереальности виденного, выхватывались из темноты то неизвестное дерево с созревшими плодами, то маленький, будто игрушечный домик под красной черепицей, весь обвитый виноградом.

И вдруг, как бывает только на юге, внезапно откуда-то из-за горы всплыло солнце, щедро окрашивая все в золотой цвет и словно говоря: «На, любуйся, вот она — Болгария!» Горы отступили, и поезд помчался по берегу моря.

Роман жадно смотрел в окно, и откуда-то в него вдруг проникла уверенность, что вон те несколько домишек на берегу — Зурбаган, а там, за синим мысом, их встретит гриновский Лисс...

— Ты мой братушка! — сказал Роману шофер экскурсионного автобуса Данчо. — Русские и болгары — все братушки, понимаешь?

Роман кивнул. Его поражало, насколько этот небольшой, в общем-то, народ отлично знает историю и отличается доброй памятью. Где бы советские туристы ни были, какие бы исторические памятники ни посетили, у них всегда находились добровольные гиды, будь то мальчишки или седовласые старики. Увлеченно, со знанием дела они рассказывали гостям о событиях далекого прошлого.

Автобус только что доставил их к знаменитому памятнику на Шипке. Роман начал вслушиваться в рассказ гида, но Данчо взял его за руку.

— Идем туда, на Орлово гнездо, там самое интересное.

И первым полез по скалистой круче вверх. Пробирался он намного ловчее Романа. Как бы угадав его удивление, пояснил:

— Мне здесь каждый камень знаком. Мы с семьей здесь несколько раз в году бываем.

Остановились на узкой тропинке, по обеим сторонам которой крутые обрывы.

— Здесь были самые жаркие бои, — рассказывал Данчо. — Со всех сторон теснили турки роту орловцев и роту болгарского ополчения. Видишь этот камень? За ним сидели двое — русский и болгарин. Дело было в августе. Жара. А воды нет. Нельзя пошевелиться — попадешь под пулю. «Погибнем, а Орлово гнездо не отдадим», — говорили и русские, и болгары. Двадцать первого августа турки предприняли за день девять атак. Били их штыками, отламывали камни и бросали вниз. И вдруг на горизонте — русская конница. Турки в панике бегут. Вот когда началась наша дружба...

В Софии им предстояла встреча с Гораном, племянником Тодора Коларова. Правда, тревожило то, что Горан не ответил на их письмо. Может, что-нибудь случилось?

В Софию приехали вечером. И тут же вдвоем с Михаилом Михайловичем отправились по адресу, который им дала Софья Дмитриевна. Оказалось, что это издательство, место работы Горана. На их вопрос привратник ответил: «Болеет Коларов! Его домашний адрес? Не знаю, он недавно новую квартиру получил. Но вы зайдите завтра, он должен быть».

В семь утра они снова были в издательстве. Сказали, что Горан должен быть в одиннадцать. Пришли в одиннадцать. Горана нет. Оставили на всякий случай записку и ушли в унынии. Ведь сегодня уезжать.

Возвратились в гостиницу за несколько часов до отхода поезда, и первым, кого они увидели, был Горан. Сидит и ждет. Крепкие рукопожатия, радостный обмен приветствиями. Но времени в обрез, поэтому тут же в холле начались расспросы Горана о дяде. Племянник принес книги и фотографии, рассказывающие о герое Болгарии.

...Окольными путями возвратился Тодор в родной Батак в 1936 году. Долго по вечерам не гас свет в окошке Коларовых. Шли односельчане, жители окрестных сел, чтобы узнать правду о Стране Советов. С первых же дней Тодор включился в работу местной партийной организации.

В 1941 году полиции удалось арестовать его. На явочной квартире собрались руководители окружкома БКП и решили освободить Коларова во что бы то ни стало. Засада ждала полицейских, которые вели Тодора. Два конвоира были убиты, третий сбежал. А Коларов вместе с друзьями ушел в горы, где был создан партизанский отряд. Политкомиссаром подразделения стал Тодор.

Много славных дел было на счету отряда. В марте 1944 года он совершал десятидневный поход, пытаясь вырваться из вражеского кольца. В жестоком неравном бою из 153 партизан прорвалось только 20 человек, в их числе и Тодор Коларов. Спасла их мутная речка Выча. Жандармы открыли сильный огонь по реке и решили, что все, кто бросился вплавь, погибли. Через несколько дней в Батак пришло официальное известие, что Коларов погиб.

В действительности же Коларов остался в живых. Он притаился в воде среди льдов, ожидая, когда стихнет стрельба. Наступившая темнота позволила ему незаметно выйти на берег. Комиссар начал собирать рассеявшихся партизан. Но уйти незаметно не удалось. Снова бой. Пришлось отряду рассредоточиться. Коларов остался с молодым партизаном Боеном. Что делать дальше? Уходить назад, в горы — на пути войска, полиция. Пройти незаметно невозможно. Оставалось идти вперед, в родной Батак. И там опасно, но место знакомое, укроют.

25 марта, на двадцать третий день после сражения у Вычи, Тодор остался один. Боен погиб. Утром 26 марта Костадин и Борис Коларовы пошли за сеном в сарай и обнаружили там ослабевшего брата Тодора, сжимающего в руках карабин. До 2 апреля он находился дома в укрытии. Еще не окрепнув, Тодор начинает искать связи с партизанами. И если бы не предательство, Тодор снова вернулся бы в строй.

Но Тодор Коларов остался борцом и в неволе. Его избивали прикладами, но стойкий коммунист кричал своим землякам:

— Выше головы! Красная Армия идет, а вместе с ней и наша свобода!

Еще трое суток его пытали в Пловдиве. Но Тодор только сказал:

— Нет, господа! О жизни в отряде, о товарищах меня не спрашивайте. О них я ничего не скажу. Я готов к мучительной смерти. Спрашивайте меня о Советском Союзе, о том, как будет устроен мир в будущем, и я вам буду говорить об этом сколько хотите.

Пытки становились совершенно невыносимыми. Тодор, водворенный в камеру, собрался с последними силами, подполз к стене и, несколько раз ударившись об нее головой, скончался.

Это было 7 апреля 1944 года. А 9 апреля жители села Бачково обнаружили неузнаваемо обезображенное тело Коларова. Ему переломали ребра, нанесли 45 ран!

Несколько месяцев не дожил до светлого дня освобождения Тодор Ангелович Коларов.

* * *

Герман Иванович позвонил Роману и сказал, как показалось ему, немножко суховатым и даже слегка испуганным голосом:

— Слушай, тебя наш редактор хочет видеть.

— Что-нибудь случилось?

— Не знаю. Завтра в двенадцать сможешь? Так я и скажу.

Кабинет редактора областной газеты поражал размерами. Огромный письменный стол у стены, где едва умещались многочисленные телефонные аппараты, рядом еще один длинный стол, видимо, для заседаний, книжные полки, где вместо книг — кубки, вымпелы и другие диковинные сувениры.

Редактор вышел навстречу из-за стола, резко подняв локоть, пожал руку и цепко поглядел в глаза.

— Садитесь, — сказал он и указал на кресла возле стола.

— Василий Николаевич, — начал негромко говорить Герман Иванович, усаживаясь. — Разрешите представить вам Романа Бессонова, молодого журналиста...

— Что молодой, вижу, — усмехнулся редактор.

— Да, — немножко растерянно сказал Герман Иванович, потом продолжил: — Он корреспондент многотиражной газеты станкостроительного завода. Зарекомендовал себя как человек, имеющий вкус к очеркам, поисковым материалам...

Неслышно вошла секретарша.

— Машенька, сделай нам, пожалуйста, кофе, — негромко сказал редактор, кивком головы показав Герману Ивановичу, что он продолжает слушать.

— Вот сейчас им подготовлен интересный очерк о болгарине Коларове, некогда работавшем на станкостроительном заводе...

— Я уже видел гранки, — промолвил редактор. — Хорошо.

Секретарша, стройная и со вкусом одетая женщина, ловко расставила чашечки с кофе и вазочку с печеньем.

— Угощайтесь, — кивнул Василий Николаевич и сам первый весело захрумкал печеньем. — Ну, Роман... э-э?

— Павлович, — подсказал Герман Иванович.

— Ну, а как, Роман Павлович, дела на заводе? — продолжал редактор тоном добродушного дядюшки, но за этим добродушием Роман улавливал пытливую настойчивость.

Бессонов начал рассказывать о реконструкции на заводе, о том, что скоро войдет в строй новый сборочный, о предстоящей модернизации литейного производства.

Редактор продолжал кивать головой, иногда приговаривая:

— Интересно, интересно.

Потом неожиданно прервал корреспондента:

— Ну, а как там Борис Алексеевич?

— О, наш директор — замечательный человек! — восторженно сказал Роман. — Я не знаю, когда он отдыхает. В начале первой смены успевает почти все цехи обойти, а уходит, по-моему, вместе со второй. Поневоле и другие руководители за ним тянутся. Его очень любят рабочие. Можно обратиться к нему по любому вопросу, если не занят, примет немедленно. Разберется, поможет, и горе тому начальнику, который от забот рабочего отмахнулся. Обязательно накачку даст, да еще громогласно, по селектору. Ненавидит бюрократов.

Редактор с едва заметной улыбкой слушал этот панегирик. Потом сказал:

— Мы довольно регулярно видимся с вашим Борисом Алексеевичем на пленумах обкома партии. Он меня все приглашает на завод, я обещаю, да вот никак не соберусь... Кстати, Роман Павлович, есть деловое предложение. Переговорите с директором, чтобы он нам дал статью о реконструкции. Как, Герман Иванович?

— Да, это было бы хорошо, — согласился тот.

— Скажите, что это моя личная просьба, — обратился редактор к Роману. — Передадите?

— Конечно, с удовольствием, — ответил Роман.

— Ну, а теперь о том, что лично вас касается... — редактор слегка помедлил, повернулся к Герману Ивановичу: — Как там, готово, не знаете?

— Сейчас проверю, — он живо направился к двери и тут же вернулся, отдав редактору небольшой конвертик.

Тот не спеша открыл его, извлек алую книжечку, внимательно прочел, что написано внутри.

— Вот, Роман Павлович, удостоверение. Отныне вы наш нештатный корреспондент. Разрешите поздравить!

Он вручил книжечку Роману, крепко пожал руку и вновь усадил.

— Поверьте, таких корреспондентов у нас немного. Этим самым мы выражаем доверие и надежду на дальнейшее сотрудничество...

— Постараюсь оправдать... — пробормотал Роман, приподнимаясь.

— Сиди, сиди. И вот что еще мне пришло в голову, пока мы здесь разговаривали... — он еще раз цепко, как бы оценивающе взглянул на Бессонова. Потом перевел взгляд на Германа Ивановича и снова на Бессонова. — Короче, пошел бы к нам работать?

— Конечно, — не колеблясь, быстро ответил Роман и без паузы добавил: — Но, честно говоря, думаю, что рано мне...

— Как, Герман Иванович?

— Парень способный, я уже вам говорил свое мнение, — ответил Герман Иванович.

— Какие у нас сейчас вакансии? — сам себя спросил редактор, достал из ящика письменного стола какой-то гроссбух и углубился в него. — Так. Есть. Заместителем ответственного секретаря пойдешь?

Бессонов недоуменно поглядел на него и на Германа Ивановича.

— Но ведь это, если не ошибаюсь, работа больше административного характера? С ней я тем более не справлюсь, поскольку версткой никогда не занимался. И вообще, мне хочется писать...

Редактор, усмехнувшись, взглянул на разволновавшегося Романа.

— Ну, на этой должности тоже можно писать. Заместитель ответственного секретаря сутки дежурит по номеру, до подписания его в печать, потом сутки отдыхает, а на следующий день выходит с обеда, для подготовки следующего «своего» номера. Так что для писания время есть. Впрочем, не уговариваю. По все-таки подумай.

— Наш редактор не любит, чтобы ему противоречили, — сказал Герман Иванович, когда они вышли из кабинета, — так что действительно подумай.

— Герман Иванович! — взмолился Роман. — Неужели вы тоже советуете?

— Думай, — ответил заведующий. — Тебе решать самому. Я бы лично, наверное, отказался бы. Но когда предложат в другой раз? Да и предложат ли?

Роман ехал в электричке совершенно растерянный. С одной стороны, ему было приятно, лестно такое предложение. С другой — уходить из коллектива, к которому так привык? Потом он вспомнил о Ладе. Ведь на днях свадьба. Комнату завком обещает. Значит, весь быт опять летит в тартарары? Она-то уж точно будет против!

Однако оказалось, что Роман до сих пор еще плохо знает свою невесту.

— В областную газету? — Глаза Лады, и без того большие, стали еще больше. — Но это же замечательно!

— Так ты не против? — удивился Роман.

— А почему я должна быть против? — в свою очередь удивилась Лада. — Наоборот, я страшно горжусь тобой! Я сразу, еще когда читала твои первые маленькие заметки, поняла, что ты настоящий журналист.

— Ну уж! — отмахнулся Роман. — Как же — гений!

Зато Самсонов и Демьянов стали дружно отговаривать Романа от перехода, причем каждый по-своему.

Самсонов «жал» на материальную сторону вопроса.

— Ты меня послушай, — проникновенно сказал Николай Иванович, усаживая молодого литсотрудника рядом с собой. — Я ведь все-таки экономист по образованию. Ну, сколько ты будешь получать? На пятьдесят рублей больше. Это ж фикция!

— Почему? — удивленно поднял брови Роман.

— Сейчас докажу. На дорогу туда, обратно надо? Надо! Обедать надо? Надо. А то и ужинать. Вот и считай. Не то что пятьдесят, все сто истратишь. А всякие столичные соблазны! То захочется купить, это!

— Но там и гонорар, — возразил, впрочем, довольно вяло, Роман.

— Гонорар? — всплеснул руками Самсонов. — А кто тебе здесь мешает иметь? Я тебе хоть слово против сказал? Наоборот, хвалю. Давай, расти в творческом отношении сколько хочешь! А потом подумай и о жилье. Сколько еще будешь по углам мотаться? Ведь жениться собрался. В Москве, чай, жилье не обещают?

— Нет, — покачал головой Роман. — В обозримом будущем, как сказал Герман Иванович, никакого просвета.

— Вот видишь, — обрадованно сказал Николай Иванович, — ну, убедил?

Роман отрицательно покачал головой.

— Что? Нет?

— Для меня деньги — не главное, — упрямо сказал литсотрудник.

— А что же тогда главное? — изумился Самсонов. — Поглядите на него, какой бессребреник...

— Главное, чтоб работа интересная была, — упрямо настаивал Роман.

Тут не выдержал Демьянов, до этого молчавший и лишь свирепо попыхивавший сигаретой.

— Скажите на милость — чтоб работа интересная! А у нас тебе уже не интересно? Сделал два или три более-менее сносных материала и считаешь, что все уже превзошел? Ты же завода толком не знаешь. Да и в газетном деле птенец. Вот тебя замом ответственного секретаря сватают, а верстать ты умеешь? Нет. Тебе еще учиться и учиться.

Он вскочил и забегал по маленькому кабинету редактора, натыкаясь на стулья. Потом остановился напротив Бессонова, засунул руки в брюки и уставился на литсотрудника.

— Ну, что вы на меня так смотрите? — поежился Роман.

— Разочаровываешь ты меня, Роман Палыч! — буркнул Демьянов. — Надеялся, что человек из тебя получится. Думал, вот на пенсию спокойно пойду. Подготовлю из Романа себе смену... Мы уже с Николаем прикидывали. Было?

— Говорили, — подтвердил Самсонов.

— А ты... как птичка! Тю-ить! — Демьянов неумело свистнул.

— Ну что вы за меня взялись! — взмолился Роман. — Я с вами посоветоваться хотел. Думаете, не понимаю, что рано?

— А понимаешь, так звони, категорически отказывайся! — указательный палец Демьянова был строго направлен на телефон.

Герман Иванович, которому позвонил Бессонов, отнесся к отказу благожелательно, не уговаривал, а, напротив, сказал:

— Ну и правильно! В областную газету надо идти с определенным житейским багажом. Парень ты, безусловно, способный, так что все у тебя впереди.

— Редактору скажете?

— Конечно, скажу. И между нами, я думаю, что он будет доволен.

— Доволен отказом? — удивился Роман. — Зачем же тогда предлагал?

— Ну, надо знать нашего Василия Николаевича. Он тебя как человека проверял. Дескать, клюнет на приманку или нет. Он карьеристов терпеть не может. Вот так-то. Ну, бывай! Если напишешь что-нибудь хорошее, привози. Нам, кстати, очень нужны проблемные материалы по движению за коммунистический труд, подумай!

* * *

Свадьба была очень скромной. Так хотели и Лада, и Роман. В загсе их свидетелями были Любимов и Немов. Они без конца подшучивали, сбивая рабочее настроение у пожилой дамы, ведавшей бракосочетанием.

— Тринадцатого, да еще в пятницу! — притворно вздыхал Евгений. — Всю жизнь промучаетесь!

— Для нас тринадцатое — число счастливое, правда, Ромочка? — нежно взглянула на жениха Лада.

— Это уж как пить дать! — подхватил Любимов, уже приступивший к раскупорке шампанского. — Тринадцать детей будет. Пухленьких, как Лада.

Пробка с гулким хлопком вылетела из бутылки, напугав даму, собравшуюся было произнести заученную речь.

— Будьте счастливы, дети! — сказала она неожиданно для себя просто и тепло, слегка прослезилась и охотно выпила шампанского.

Вечером в домике Крутовых пир горой. На столе — дары щедрой осени. Жареные баклажаны, фаршированные кабачки, маринованный чеснок и перец, грибы... Обстановка царила самая непринужденная. Отвечая на «горько», выкрикнутое Самсоновым, Роман и Лада с удовольствием расцеловались. Но когда Немов через какой-то промежуток попытался вновь закричать «горько», Роман решительно пресек друга, погрозил ему кулаком.

— Хорошенького понемножку! Ешь лучше!

Потом пели любимые песни — «Хаз-Булат» и «Фонарики». Неожиданно каплю дегтя в общее веселье внес Андрей. Он с самого начала много пил, не обращая внимания на замечания жены. Потом сказал ей что-то резкое и демонстративно поднялся из-за стола, крутя в руках папиросу. Лада насторожилась.

— Что-то с Андреем творится, не пойму, — шепнула она Роману.

Он кивнул в знак понимания и, воспользовавшись тем, что все со смехом слушали очередную байку дяди Павлика, незаметно выскользнул следом за Андреем. Тот стоял на терраске, упершись лбом в стекло, словно что-то высматривая в вечернем полумраке.

— Андрей, ты чего? Нашей свадьбой недоволен? — окликнул его Роман.

— А, Рома! — вяло оглянулся Андрей и снова уперся лбом в стекло. — Прости, что нарушаю ваше веселье. Больно уж настроение пакостное...

— Что-то случилось? Может, помочь надо? — продолжал допытываться Роман.

— В двух словах не скажешь, — вздохнул Андрей.

На терраску буквально ворвалась Валентина, раскрасневшаяся от праведного гнева.

— У, храпоидол! — закричала она, не обращая внимания на Романа. — Нализался! Все люди как люди, веселятся. А ему все не так.

— Прекрати! — не поворачиваясь к жене, ровным голосом сказал Андрей.

Валентина неожиданно коротко и зло взревела:

— Вот, смотри, Ромочка! Всю жизнь с ним мучаюсь, Может, у вас с Ладой по-другому будет.

Андрей, уже не сдерживаясь, выругался, отшвырнул щелчком сжеванную папиросу и направился к двери.

— Куда? — попыталась задержать его у двери Валентина. — Не пущу!

— Не волнуйся, — процедил Андрей. — Домой. Веселиться настроения нет.

Он выбежал на улицу. Валентина на секунду замешкалась, а потом ушла следом.

Вышедшая из комнаты Лада удивленно проводила ее глазами.

— Куда это она, будто с цепи сорвалась?

— За Андреем, домой.

Лада поскучнела.

— Видать, опять поругались.

— Похоже.

— Ну ладно, пойдем, — она взяла его под руку. — А то перед гостями неудобно.

Часа через два стали расходиться. Роман и Лада вышли провожать гостей. Неожиданно она предложила:

— Слушай, давай добежим до Андрея. Тут ведь недалеко. А то что-то у меня душа неспокойна.

— Ах ты, добрая моя душа! — нежно обнял ее за плени Роман. — Конечно, пойдем.

Им открыла Валентина, вся в слезах.

— Что, не помирились? — коротко спросила Лада.

Та даже не смогла ответить, только махнула в сторону кухни.

На кухне стоял верстак, за которым Андрей обычно занимается резьбой по дереву. Он и сейчас сидел за верстаком и с задумчивым видом тесал маленьким острым топориком какую-то заготовку, постепенно превращая ее в лучины.

— Ты чего делаешь? — удивленно спросила его Лада.

— Вот полюбуйтесь, люди добрые! — слезливо выкрикнула Валентина, выглядывая из-за плеча Романа.

— Уйди! — бросил Андрей.

— Семьдесят пять рублей на помойку! — опять выкрикнула Валентина.

— Какие семьдесят пять рублей? — не понял Роман.

— Ну да! — так же слезливо выкрикнула Валентина. — Это ведь он маску изничтожил. А уже покупатель есть...

— Уйди! — так же монотонно сказал Андрей.

— Лада, — решительно заявил Роман, — убери ее в комнату, а я поговорю. Тут надо разобраться.

Он подсел к верстаку, Андрей аккуратно смахнул последние стружки в стоявшую рядом корзину, потом встал и направился к холодильнику.

— Выпьем? — спросил он, доставая початую бутылку водки.

— Давай, — согласился Роман.

Андрей кивнул, вытащил из буфета две рюмки, поколебался и спросил:

— А Лада?

— Потом, — сказал Роман. — Давай излагай.

Они молча выпили, Андрей сморщился, понюхал кусочек хлеба и, наконец, начал:

— Все Колька Симаков, сволочь. Подкатывается тут однажды. Приносит маску шамана. Кто-то ему с Севера привез. «Можешь, — говорит, — такую сварганить?» Посмотрел я — хорошо сделано. Понравилось. «Что ж, — говорю, — могу, и даже лучше». — «Ну, сделай». Достал я липовую доску большую, вырезал. Да еще трубку этому шаману присобачил. Страшен, как смерть. Моя благоверная даже испугалась. «Убери, — говорит, — эту гадость». А Колька и скажи ей: «Эта гадость, между прочим, сейчас в страшной моде. За нее запросто семьдесят пять рублей дадут. Ты сколько ее делал?» «Дня три», — отвечаю. «Вот видишь, двадцать пять рублей за вечер. А за месяц семьсот пятьдесят рублей. Чуешь?»

Роман даже присвистнул.

— Побольше, чем министр получает!

— Вот, вот. Скажу честно, поддался я на это дело. Правда, Симакову говорю: нет у меня заготовок, да и покупателей где я искать буду? Отродясь торговлей не занимался. А Колька, змей, смеется. «Ты, — говорит, — главное, талант свой проявляй, об остальном не беспокойся». Как я теперь понимаю, у него тоже свой интерес имелся. Не меньше, видать, чем по сотне их загонял...

— По полторы, — раздался из комнаты всхлипывающий Валин голос.

Видно, что женщины внимательно слушали Андрееву исповедь.

— А ты почем знаешь? — недобро покосился в сторону комнаты Андрей.

— Сказывали...

— «Сказывали», — передразнил жену Андрей и снова взялся за бутылку. — Еще по одной?

Роман прикрыл ладонью рюмку:

— Потом. Давай рассказывай.

Андрей вздохнул.

— Потом так потом. Ну, короче, взялся я за это дело. Так наловчился, что за пару дней маску лепил. Штук десять сделал и чувствую: аж тошнит меня от этих шаманов. Думаю, нет, так дело не пойдет. Пора завязывать, иначе свихнешься. А тут эта...

Андрей опять покосился на дверь, ведущую в комнату, и оттуда послышались всхлипывания.

— Вот, слышишь? Деньги бабе в голову ударили. Она уже не мужа видит, а одни двадцатипятирублевки.

— Что ты мелешь? — запричитала Валентина. — И не думала вовсе...

— Говорю ей, мочи нет, — не обращая внимания на реплику, продолжал Андрей. — Друзей не вижу, просто в домино с ребятами поиграть и то некогда. Так, веришь, до чего додумалась? Бутылку в холодильнике держит. Только я за кепку, она сразу мне стопарик. «На, Андрюшенька, выпей, только не ходи, делом занимайся».

— И неправда! — взвизгнула Валентина.

— Правда, мать, правда! — соизволил ответить Андрей. — Все, говорю, кончать надо. А она: «Ну еще парочку. Детишкам пальто справить». Тьфу!

В кухню влетела Валентина, за ней Лада.

— Неужто я не понимаю! — горячо заговорила Валентина. — Что я тебе, враг, что ли? Так зачем же почти готовую изничтожил? Семьдесят пять рублей.

— Опять за свое? — взъярился Андрей. — А завтра снова...

— Ни, ни! — испуганно сказала Валентина.

— Суду все ясно! — усмехнулся Роман. — Пали вы, ребята, жертвой вещизма.

— Чего, чего жертвой? — испугалась Валя.

— Проклятое наследие прошлого, — продолжал шутить Роман. — Деньги, они засасывают.

— Вот и я говорю! — обрадованно заявил Андрей. — Ни одной вещи на продажу не буду больше делать. И сад загоню! Горбатишься, горбатишься, а кому это нужно? Так и жизнь пройдет, а, Валюха?

Та испуганно молчала.

— Правильно, — одобрил Роман. — Плюньте на это все. Лучше возьмите турпутевки на теплоход — и по Волге. Встряхнитесь.

Когда шли обратно, Роман крепко обнял Ладу за плечи и сказал ей:

— Пообещай, что такой не будешь.

— Какой такой?

— Жадной.

— Ну что ты! — она даже отодвинулась.

— Вот получим комнату, купим только самое необходимое...

— Необходимое? — переспросила Лада. — А что, по-твоему, необходимое?

— Ну, кровать, — неуверенно сказал Роман, — стулья...

— Холодильник надо? — спросила его Лада.

— Не знаю.

— Не погреб же копать? Телевизор надо?

Роман поморщился:

— Зачем?

— А магнитофон ты хотел?

Он сразу загорячился:

— Как ты не понимаешь! Магнитофон — вещь необходимая.

— Вот, вот. Шкаф надо? Буфет надо?

Роман почесал в затылке.

— Черт его знает, что это получается. Все надо, надо... И все-таки поклянись, что вещи для нас не будут главными.

— Клянусь!

* * *

Общежитие молодых специалистов заканчивало свое «житие». Аркадий еще раньше перебрался к Людмиле, хотя с законным браком пока не спешил, теперь настал черед и остальных. Немов получил комнату в доме гостиничного типа — по пять хозяев в квартире; Бессонову, как семейному, завком выделил площадь побольше в старой квартире с одной соседкой, с которой Лада успела тут же подружиться.

Евгений и Роман сели перед расставанием на пружины голых коек (расторопная комендантша благоразумно заранее убрала постельные принадлежности) и с легкой грустью посмотрели друг на друга. В проходе стояли два потертых чемодана, бывшие ветеранами еще в студенческую пору, да в углу валялись вдрызг растоптанные Ромкины мокасины.

Больше года они прожили рядом, бок о бок, и не замечали перемен, происходящих в них обоих за это время. А перемены были. Особенно в Немове. Став начальником ОНОТИУ (так красиво, почти как боевой клич Тарзана, назывался его отдел), Евгений тщательнее следил за своей одеждой, во всяком случае, не ходил, как бывало раньше, в разного цвета носках, был всегда при галстуке и даже причесан. На носу очки в импортной оправе, привезенной Романом из Болгарии. Даже с другом он часто говорил с начальственной определенностью. Скажем, озабоченно взглянув на дождь за окном, скажет:

— Трудная уборка будет!

— Милый мой, — изумленно восклицает Роман, — тебе-то что за дело?

— А как же? Рабочую силу посылать надо на уборку. От погоды зависит — сколько. А кто должен решать? Я.

Впрочем, все так же обуреваем идеями. Начальников цехов прогоняет. Петр Крутов пожаловался: «У вас, — говорит, — есть кураторы в отделе, вот с ними и беседуйте. Но сможете решить вопрос, тогда ко мне милости прошу. Нечего через голову прыгать».

Сотрудники — народ сложный. Как сказал Немов, дамы, и все с трудной судьбой; половина замуж выходит, а вторая половина уже разводится. Поэтому главные усилия Евгений «кладет» на сплочение коллектива. Знает день рождения каждой сотрудницы, — утром открытка, цветы, конфеты, вечером коллективно выпиваемая бутылка шампанского.

— Старик, тебя привлекут за организацию пьянки, — сказал ему как-то Роман.

— Женский коллектив, не опасно, — парировал Немов.

— А как насчет твоей идеи?

— Какой?

— Что людям надо платить за работу?

Евгений как-то странно усмехнулся.

— Что, не так просто?

— В общем-то, да! Со стороны, как говорится, все легко. Но за главное я борюсь — должны быть везде технически обоснованные нормы выработки. Но это действительно ой как сложно. Представь себе, мы делаем «фотографию» дня станочника. По нашим подсчетам, он должен делать сто деталей. Я об этом сообщаю начальнику цеха. А он мне отвечает, что в прошлом году сократили единицу кладовщика, значит, станочник сам должен топать за заготовками. Меньше стало и наладчиков. Поэтому станочник, чтоб не ждать, сам переналаживает. Времени у него больше уходит, да и качество, соответственно, хуже может быть.

— Так ты же начальник! Прибавь кладовщиков и наладчиков!

— Они же повременщики! — почти простонал Немов. — Понимаешь? Им-то как раз платят только за выход на работу, а не за саму работу. В этом-то вся и сложность.

— Так, — понял Роман. — Ну, а нельзя их тоже как-то к сдельщине приобщить?

— Ага, — обрадовался Немов. — Наконец-то начал понимать. Я как раз этой проблемой сейчас и занимаюсь. Есть еще одна проблема, но она, как говорится, от меня не зависит.

— Какая?

— Представь себе, что я добьюсь технически обоснованных норм и начну платить людям за заработанное. Сделал вдвое — больше и получи. У меня половина лишних рабочих будет.

— Сократи лишних!

— Правильно. Сокращу. А через год министерство, знаешь, что сделает? Сократит мне соответственно фонд зарплаты. А это значит, что людям я уже не смогу платить за перевыполнение.

— Не может быть! — поразился Роман.

— Увы! Сам не верил, — вздохнул Немов. — Но тут недавно у нас совещание зональное было. И выступил один начальник ОНОТИУ. А предприятие, между прочим, самое передовое. Первым на щекинский метод перешло. И заместитель министра ничего членораздельного сказать не смог по этому поводу. Вот так-то!

И неожиданно лицо Немова стало вдруг старым-старым.

Немов тоже смотрел на Романа и тоже думал о друге.

Когда к нему ни зайдешь, всегда у него люди. Когда писать успевает, непонятно. Всем нужен, потому что безотказный. Старается помочь, хотя берется порой за немыслимые проблемы, вроде жилья или, скажем, сохранение семьи. Как-то застал Немов у него в кабинете рыдающую молодуху. Роман сочувственно кивал головой, слушая горестную повесть о том, как муж молодухи, по специальности наладчик, загулял у всех на виду с технологом цеха, даже ночевать иногда не заявляется.

— Пропесочьте их, пожалуйста! Чтоб на весь завод опозорить.

Роман поскучнел, потом неожиданно спросил:

— Вы его любите?

Молодуха растерялась:

— Теперь уж и не знаю.

— Хотите, чтоб он с вами остался? Знаете, почему спрашиваю? Если я, как вы говорите, «пропесочу» его, он наверняка уйдет. И с завода и из семьи. Поверьте моему опыту. Ни один материал на моральные темы не сохранил семьи. Он этого вам никогда не простит. Тут надо только по-хорошему и вдвоем — один на один. Может, усовестится. Так что подумайте. А уж если решитесь расходиться, скажите, тогда пропечатаем!

— Мудрым становишься, — хмыкнул Немов, когда молодуха в растерянности удалилась. — Я к тебе тоже, между прочим, по семейному вопросу.

— Никак жениться собрался? — Роман от восторга хлопнул себя по коленкам.

— Ну вот еще глупости, — недовольно сказал Немов. — Я относительно твоей жены...

— Лады? — недоуменно спросил Роман.

— Так у тебя, по-моему, пока одна жена. Конечно, Лады. Хочу взять ее начальником группы по социалистическому соревнованию.

Роман скривился:

— Жена — начальник? Веселенькая история. А впрочем, давай. Соревнование — это в ее характере. Только она справки не любит писать.

— Муж поможет.

— Хитер, — рассмеялся Роман, — оформляешь одного человека, а берешь фактически двух.

— А ты как думал...

Вспомнив об этом разговоре, Немов вдруг вздохнул.

— Ты чего? — спросил Роман.

— Да вот думаю, удобно ли к вам в гости ходить? Лада ведь теперь моя подчиненная.

— Плюнь и разотри! — твердо сказал Роман. — Будешь ходить в гости ко мне, а не к Ладе. Понял? Вот она, кстати, легка на помине.

— Вы чего рассиживаетесь? — закричала с порога Лада. — Я уже за холодильник заплатила. Кто тащить будет? Неужели я?

— Вот так, старик! — с драматическим вздохом воскликнул Роман. — Уже холодильник появился.

* * *

Роману позвонил Петр Крутов.

— Здорово, пресса!

— Здорово, начальник! Что хорошего?

— А ничего хорошего. Расхвалил нас в репортаже, будто наш сборочный — самый передовой в отрасли.

— Ну?

— Да еще директору небось помогал готовить статью в областную газету о том, какая замечательная штука — реконструкция.

— Сам он писал.

— Ладно, замнем для ясности.

— Так чем твоя светлость недовольна? Такое вам «паблисити» сделали, а вы ворчите. Избаловали вас...

— Вот, вот. После этого «паблисити» сиди хоть по уши в дерьме и не пикай.

— Не понял.

— А ты зайди к нам и все поймешь...

Крутов встретил Бессонова в дверях своего кабинета. Невысокий, широкоплечий, в синем халате, он смотрел на корреспондента набычившись. На столе затрещал телефонный аппарат. Крутов покосился на него, потом махнул рукой и сказал:

— Пошли на конвейер.

Спустились по антресолям в огромный зал. Роман замер на мгновение, окидывая взглядом конвейерную линию, на которой в строгом равнении располагались собираемые станки. У каждого — два-три суетящихся сборщика.

— Красота! — не удержался Бессонов.

— Вот именно! — фыркнул Петр. — На таком оборудовании и станки должны собираться самые лучшие, так?

— Естественно.

— Вот теперь давай посмотрим, что приходится собирать...

Они прошли к началу конвейера. Здесь уже были Андрей Крутов, Холодковский, Сумароков, еще какие-то люди, обступившие станок, показавшийся весьма неуклюжим даже такому профану в технике, как Роман.

— Это что за бабушкин комод? — спросил он.

Андрей, повернувшись к нему, рассмеялся:

— Точно подмечено. Именно «бабушкин комод». Детище нашего отдела главного конструктора.

— Ну что вы хотите, — вступился за своих конструкторов Сумароков, — этот станок давно проектировался. Узко специального назначения, поэтому производится крайне редко. А сейчас понадобился срочно, причем всего три штуки.

— Слышали мы это, — резко сказал Петр Крутов. — И считаем, что нас никак не оправдывает такое объяснение.

— Вот, Роман, посмотри, — потянул Бессонова за рукав Андрей Крутов, указывая на металлическую штангу, расположенную на некотором расстоянии от станины. — Угадай, для чего эта штуковина?

— На вешалку похоже, — глубокомысленно заметил Роман.

Теперь расхохотались все.

— Ну вас, — обиделся Роман. — Разыгрываете.

— Да нет, ты почти угадал, — вытирал слезы от смеха Андрей. — На эту штангу будет крепиться кнопка для включения станка. Вместо того чтобы разместить кнопку непосредственно на корпусе, вот спроектировали такую дуру. На нее металла больше пуда пошло...

— Ну и ликвидируйте эту «дуру», как ты говоришь! — сказал Роман.

— Думаешь, так просто? — усмехнулся Петр. — Холодковский и Андрей сразу подали рационализаторское предложение. Так отказали. Обиделись, видите ли. Пытаются соблюсти честь мундира. А не думают, что пачкают мундир всего завода. Напишешь?

— Обязательно, — твердо сказал Роман. — Фельетон так и назовем: «Бабушкин комод»...

После публикации позвонил Петр Крутов, поблагодарил:

— Звонил мне главный конструктор. Сменил гнев на милость. Убирает он эту штангу.

Однако последствия публикации фельетона на этом не кончились. Через несколько дней Романа пригласил к себе Разумов. В кабинете секретаря парткома сидел директор. Обычно улыбчиво встречавший корреспондента, на этот раз Борис Алексеевич смотрел холодно-отчужденно.

— «Бабушкин комод», твою мать, — процедил он.

Бессонов даже рот открыл от удивления.

— Не понимаю.

— Конечно, — саркастически хмыкнул Угаров, — писать — это мы все понимаем. А как расхлебывать...

— Чего расхлебывать? — еще больше удивился Бессонов. — Мне из цеха звонили, положение поправлено...

— Ты садись, Роман, — спокойным голосом сказал Разумов.

Роман сел, встревоженно поглядывая на продолжавшего возмущаться директора.

— Да объясните мне, что произошло.

— «Что произошло», — передразнил его Угаров. — Ангел во плоти. Ну хоть бы со мной или вот с ним посоветовался. Ведь из-за твоей заметки весь коллектив премии по новой технике лишили.

— Как это?

— А вот так, — Борис Алексеевич поморщился. — Ты думаешь, нашу газету только на заводе читают? В министерстве, знаешь, как смотрят? Вот сегодня позвонил заместитель министра и минут сорок нотацию читал. «Как же, передовое предприятие, а комоды какие-то выпускаете. Хорошо, — говорит, — что журналисты молодцы, смело вскрывают недостатки».

И Борис Алексеевич снова поморщился, вспоминая неприятный разговор.

— Разве я что-нибудь исказил? — перешел в наступление Роман, не терпящий повышенного тона. — Думаю, что все в фельетоне написано правильно.

— Так если бы неправильно было, мы бы с тобой иначе разговаривали, — усмехнулся Разумов, с интересом взглянувший на ставшего взъерошенным Романа.

— Если бы ты показал мне заранее, я бы объяснил, — сказал Угаров. — Ведь ты же не знаешь всей ситуации. Понадобилось срочно три специальных станка. Думаешь, мне приятно старье выпускать? Но выхода не было. Новый проект закладывать времени нет, да и нерентабельно из-за трех станков возиться. Это ж надо понимать...

— Хорошо, допустим, — не сдавался Роман. — Но ведь было подано рационализаторское предложение, чтобы как-то хоть станок в божеский вид привести.

— Да, тут, конечно, главный конструктор зря в бутылку полез, — согласился Угаров и недобро усмехнулся, — за что и получит выговор в приказе по заводу.

— Значит, можно давать «По следам наших выступлений»?

— Обязательно, — кивнул Угаров, — и не только в газете, но и непосредственно заместителю министра. Видишь, какой сыр-бор?

— Я думаю, что все правильно, — упрямо сказал, пряча глаза, Бессонов.

— А ты опять за свое. Я тебя прошу, советуйся чаще в таких случаях. Понял?

— Понял! — кивнул Роман. — Вот, кстати, насчет стадиона. Можно посоветоваться?

— А что насчет стадиона? — снова насторожился Угаров. — Строительство идет по графику.

— Я не про то. Что на нем будет, когда построим? Хочу статью об этом дать, но Самсонов сомневается.

— Говори толком.

— Есть предложение, чтобы заводу создать команду мастеров.

— Ой, погоди с этим, — снова сморщился Угаров, — вот ты какой настырный. Нам самим неясно, что в такой ситуации делать. Мы с секретарем уже были в горкоме, пока отказываемся. Может, игроков по нескольким заводам раскидают. Будет городская команда.

Роман скептически взглянул на Угарова.

— Не будет толку. Свою команду надо готовить. Создать мощную детскую спортшколу.

— Все это замечательно, — довольно кисло сказал Угаров. — Но где деньги взять? Мы сейчас все на жилье бросили. Иначе рабочие уходить начнут.

Роман решительно поднялся.

— Подожди, не торопись, — усадил его снова на стул Разумов. — Еще одно дело есть, собственно, почему тебя и пригласили.

— Ну не только поэтому, — снова с нажимом, дескать, не забывай, сказал Угаров.

Разумов поглядел на него:

— Борис Алексеевич! Бессонов уже все понял. Давай ближе к делу.

Угаров усмехнулся, мотнул головой и уже деловито продолжил:

— Вчера состоялся пленум обкома партии. И в докладе очень хвалили инициативу парткома Воскресенского завода «Машиностроитель». У них каждый инженерно-технический работник имеет личный творческий паспорт. Говорят, дело очень эффективное. Вот я и предлагаю Разумову и тебе съездить туда, посмотреть и опыт этот описать в газете. Прямо скажу, у нас далеко не все итээры с полной отдачей работают. Ну как? Машину я вам дам...

— Я как солдат! — рассмеялся Роман, польщенный таким ответственным поручением. — Когда выезжать?

— Завтра утром, — ответил Разумов. — Такой вопрос лучше не откладывать.

* * *

...Когда вырвались на загородное шоссе, Володя, водитель Угарова, запел: «Степь да степь кругом...»

Голос у него был сочный и хорошо поставленный. Разумов и Роман, сидевшие сзади, подпевали как могли — негромко, чтобы не заглушать Володю. Когда тот допел, Роман сказал:

— Слушай, тебе надо в нашу хоровую капеллу записаться. Такой талант пропадает. Видел, наверное, афиши о призыве в капеллу?

— А я уже записался, — весело ответил Володя. — Хожу на занятия с первого дня.

— Ну и как, нравится?

— Здорово. Профессор строгий, но дело любит. Мы уже нотную грамоту выучили. Поем только классические произведения. А меня он вообще в свой хор зовет. Будешь, говорит, по всей стране ездить с гастролями и даже за рубеж!

— А ты что?

— Загорелся было. Да жена против, сопьешься, говорит, в артистах.

— Это уж от тебя зависит, — рассмеялся Роман.

— Во, во! И я так говорю. Но она слышать ничего не хочет. Да и мне моя работа нравится. От добра добра не ищут. Правильно, Сергей Михайлович?

— Правильно, Володя, — поддакнул Разумов.

Володя снова запел, а Разумов, повернувшись к Роману, попросил:

— Расскажи чего-нибудь о себе.

— А чего рассказывать? — растерялся Роман. — Родился, женился, теперь вот работаю...

— Нравится работа?

— Очень, — вырвалось у Романа искренне.

— Очень — это хорошо, — раздумчиво произнес Разумов. — А сколько ты уже работаешь у нас?

— Больше года.

— Больше года, — снова в раздумчивости повторил Разумов, потом, остро посмотрев в глаза Роману, спросил: — О партии не думал? О вступлении в партию?

— Я? — От такого вопроса Роман буквально подпрыгнул. — Н-нет, не думал. А не рано?

— Это уж ты сам должен решить! Советую подумать.

Некоторое время ехали молча, слушая Володино пение.

Потом Роман спросил:

— Сергей Михайлович, а вы давно секретарем парткома работаете?

— Пять лет. А почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется, что вы всю жизнь секретарем парткома были, такой вы...

— Какой?

— Ну, настоящий партийный работник.

— Что ты имеешь в виду?

Роман замялся, не зная, как объяснить.

— Отношение к вам на заводе. С одной стороны, вроде побаиваются. А с другой стороны, идут с любым вопросом. Как к отцу родному. Значит, любят или хотя бы уважают.

Разумов усмехнулся:

— Как к отцу родному, говоришь? Так, наверное, и должно быть. Если к секретарю парткома люди не идут, значит, плохой секретарь. Конечно, партийными работниками не рождаются. Пришел я на завод двадцать лет назад молодым специалистом. Работал в отделе главного конструктора, потом в цех перешел начальником смены. В цехе в партию вступил. Был комсоргом. Потом пропагандистом.

Потом секретарем партбюро. Когда начальником цеха назначили, вскоре избрали членом парткома. А потом вот сменил Угарова. Так от ступеньки к ступеньке учился работать с людьми. А это наука такая — всю жизнь учиться надо...

Машина остановилась у двухэтажного здания, на котором была вывеска: «Заводоуправление». После некоторых расспросов они попали в кабинет секретаря парткома. Тот с полуслова все понял и сказал:

— Сейчас начальника отдела техпропаганды приглашу. Он вам все покажет и расскажет.

— Что, часто приезжают? — понял Разумов.

— Со всей области, — улыбнулся секретарь. — Но мы рады. Потому что творческие паспорта — очень полезная форма. Теперь, когда мы проводим ежегодную аттестацию специалистов, по этому паспорту сразу видим, кто как работает...

Разумов и Бессонов долго потом сидели в кабинете новой техники, тщательно изучая изготовленный типографским способом паспорт.

— На первой странице, как обычно, фамилия, имя, отчество, должность, место работы, образование, — давала им объяснения симпатичная женщина, инженер отдела технической пропаганды. — На следующей — оценки основной деятельности специалиста. Они проставляются поквартально руководителем подразделения. Далее — вклад специалиста в рационализацию производства. Потом учеба и общественная работа. По окончании каждого квартала мы собираем паспорта всех инженеров и техников здесь, в кабинете техпропаганды, и проставляем оценки по существующей балльной системе.

— Какие льготы получают те, кто набрал наивысший балл? — спросил Разумов.

— Это решает аттестационная комиссия, которую возглавляет главный инженер. Как правило, вносится предложение о выдвижении специалиста по должности или о повышении ему категории. Увеличивается денежное вознаграждение по итогам года. Учитывается активность специалиста и при распределении путевок, жилья и прочих льгот.

Возвращались Разумов и Бессонов удовлетворенные.

— Давай побыстрей материал в газету, — сказал Сергей Михайлович корреспонденту. — А потом партком соберем, обсудим. Дело, действительно, стоящее. Будем внедрять!

Через несколько дней Самсонов, вернувшийся из парткома, пригласил Бессонова к себе в кабинет. Он молчал, но глаза его хитро с удовлетворением смотрели на Романа.

— Чего вы молчите? — взмолился Бессонов.

— Беседовал я сейчас с Сергеем Михайловичем и Ириной Петровной. — Самсонов опять таинственно замолчал, с улыбкой поигрывая пальцами по столу.

— Насчет чего?

— Чего, — хохотнул Николай Иванович. — Будто не догадываешься! Насчет тебя. Вырос, говорят, ты очень. Пора думать о вступлении в партию. Мы с Демьяновым рекомендации дадим, а одну от комитета комсомола возьмешь. Ну как?

— Спасибо, — сказал Роман, еще не придя в себя. — А не рано?

— Не рано, — серьезно ответил Самсонов. — Конечно, кое на что надо будет смотреть серьезнее, ответственнее, что ли. Надо иметь постоянное поручение. Ирина Петровна предлагает тебе стать лектором общества «Знание». У нас международников маловато. Подумай.

— Конечно, о чем разговор!

Дождаться конца рабочего дня, чтобы поделиться с Ладой, у Романа не хватило терпения. Он сбежал этажом ниже, где размещался отдел Немова, вызвал ее в коридор. Услышав волнующую весть, Лада вместо того, чтобы поздравить, коротко спросила:

— А я?

— Что ты? — тупо переспросил, не поняв, Роман.

— Я тоже хочу вступать в партию.

— О тебе я, честно, не подумал.

— Ты обо мне вообще редко думаешь.

— Ну посуди сама, зачем тебе в партию?

— А тебе зачем?

— Сравнила, — оскорбился Роман. — Работать в партийной печати и быть беспартийным?

— Ай, ай, ай! — начала стыдить его Лада. — Аркадия в домостроевщине укорял, а сам и того хуже...

— Ладно, я пошутил, — сказал Роман.

— Значит, решено, — непоколебимо заявила Лада. — На комитете оба рекомендации будем просить.

— Вместе, так всем вместе! — с воодушевлением сказал Роман.

— Как это?

— Надо, чтобы Немов и Петров тоже подали заявления.

— Немову давно пора, правильно, — кивнула Лада. — А Аркадий — мразь.

— С чего ты взяла? Ну, дурит слегка. Стерпится — слюбится, — не соглашался Роман.

— Как же, слюбится, — проворчала Лада. — Я, между прочим, с Потаповой вчера разговаривала...

— Ну и что?

— Ты знаешь, как я к ней отношусь. Подружками никогда не были. А сейчас мне ее жалко стало. Издевается над ней Аркадий. То соберется в загс, то потом раздумает. Трижды уже заявление подавали. Живет у нее, а денег не дает.

— Не может быть, — ахнул Роман. — Уж в чем, в чем, а в жадности его не упрекнешь.

— Я ж говорю, издевается.

Бессонов скептически хмыкнул.

— Не знаю... Муж и жена — одна сатана. Так что особенно не лезь. Без тебя разберутся. А я все-таки скажу и ему, и Немову.

— Но учти, на комитете я буду против! — упрямо сказала Лада.

Роман зашел к Немову, закопавшемуся в каких-то бумагах.

— Квартальный отчет, — простонал тот. — Сколько бумаги переводим, ужас.

— Жень, — весело заявил Роман, усаживаясь прямо на стол. — Есть мнение, что пора мне в партию.

— О-о, — Евгений поднялся, пожал руку, — поздравляю.

— Ну, а ты-то как? Давай вместе. Вон и Лада собирается. Аркадий, и тот загорелся.

— Значит, комсомольский призыв? — заулыбался Немов.

— Конечно.

— Ну что ж, давайте.

Немов поскучнел. Снял зачем-то очки, подышал на них, снова надел.

— Ну, будем считать, что еще не дорос.

— Ты? Ты же из нас самый грамотный, способный. Таким отделом доверено командовать.

— Хочешь начистоту? — Евгений снова сел, слегка помялся. — Не буду я вступать в партию.

Увидев, как Роман выпрямился и хочет что-то сказать, замахал руками.

— Нет, нет. Ты не думай. Меня за коммунизм агитировать не надо. Но не всем ведь быть в партии? Как ты считаешь?

Роман пытливо посмотрел на друга.

— Что-то ты не договариваешь, по-моему. Никто тебя, конечно, силком в партию тащить не будет, оставайся беспартийным. Но все-таки, что тебя не устраивает?

— Понимаешь, — Евгений слегка помялся, потом выпалил: — Многие в партию идут из карьеристских соображений.

Роман почувствовал, как кровь жарко бросилась ему в лицо.

— Ну спасибо.

— О присутствующих не говорят, — отмахнулся Немов. — Ты парень честный. Не зря же мы дружим. Да я и не утверждаю, что все. Но многие.

— Ну хорошо, допустим, — подумав, сказал Роман. — Но, во-первых, ты же знаешь, какой идет строгий отбор. Причем решающую роль играет голос первичной организации. А своих товарищей не обманешь. И, во-вторых, если карьерист попал в партию, надо же его искоренять. А кто будет этим заниматься? Легко стоять в стороне этаким чистоплюем...

— Значит, я чистоплюй?

— Конечно.

Евгений подпер рукой голову, бесцельно уставился в окно.

...Заседание комитета шло тихо и спокойно, пока черед не дошел до рекомендации Петрову. Юля еще не успела дочитать до конца его краткую характеристику, как Лада уже подняла руку.

— Ты чего, Бессонова? — спросил Любимов, которому еще не надоело слегка поддразнивать Ладу замужеством.

— Отвод! — вскочила Лада.

— Как же так, — пролепетала Юлия, еще не успевшая сесть. — Он же комсорг...

— Мало ли что, — повела плечиком Лада. — Можно быть хорошим командиром и нехорошим человеком.

— Это чем же я тебе нехорош? — приосанился Аркадий. — Конечно, после твоего Ромочки...

Своей развязностью Петров усугубил дело. Уже насупился Любимов.

— Да, Аркадий, ты со своей любовью решай что-нибудь. Хоть ты и во флоте служил, а не по-морски себя ведешь. Если уж моряк верит, верит твердо.

— Мы уже заявление в загс подали, — буркнул Аркадий.

— В четвертый раз? — ехидно осведомилась Лада.

— Почему в четвертый? — опешил Аркадий. — Кто тебе такую глупость сказал?

— Невеста твоя, Людмила. И она же пожаловалась, что ты ей денег на житье не даешь.

Казалось, что от возмущения глаза Аркадия выскочат из орбит. Он даже начал заикаться:

— К-как не д-даю? Я ж телевизор новый только что купил!

— Нехорошо так о любимой женщине говорить, — упрекнул его Любимов, но голос секретаря явно смягчился.

Да и остальные члены комитета были склонны поверить Аркадию. Неожиданно заговорил Немов:

— Я тоже предлагаю пока воздержаться от рекомендации.

На него с удивлением уставились и Бессонов, и Петров.

— Ну, она женщина, с ней все ясно, — брякнул Аркадий, кивая в сторону Лады. — А тебя-то какая муха укусила?

— А та муха, — раздельно сказал Немов, зло взглянув на Петрова, — что вступаешь ты в партию из-за карьеры.

— Докажи, — зашипел Аркадий.

— Помнишь, ты нам как-то с Бессоновым в общежитии байки заправлял, дескать, к черту завод, в науку подаваться надо. Ну и смекнул, что партийный билет в этом деле не помешает.

— Я так не говорил, — быстро сказал Аркадий.

— Не сказал, так подумал. Вон Бессонов подтвердит.

Члены комитета поглядели на Романа. Тот смутился:

— Разговор, вообще-то, был такой. Но это же давно. Может, Петров передумал.

— Да пошутил я, братцы, — запричитал Аркадий.

— Плохие это шутки, — брякнул Немов и снова замолчал.

— Что делать будем? — Любимов обвел глазами комитетчиков. — Непростой вопрос получился... Наверное, действительно рановато Аркадию в партию. Путаницы в голове многовато.

Аркадий выскочил из комнаты, успев погрозить кулаком Немову и Бессонову и прошипел:

— Тоже мне — друзья!

Стали расходиться и остальные члены комитета. Лада сверкнула глазами на мужа.

— Что ж ты — «не знаю, может быть». Вон Женька как отбрил.

Роман опять вздохнул.

— Да неплохой он парень, Аркадий. Может, действительно ему рано. А может быть, вот оттолкнули его, он совсем чудить начнет. Разве мы доброе дело сделали сегодня? Вон Головкин Виктор Иванович как говорит? Надо опираться на доброе в человеке...

— У тебя Головкин, как Иисус Христос, — отмахнулась от мужа Лада.

— Какой Головкин? — заинтересовался Любимов. — Не из литейного?

— Он, — кивнул Роман.

— Постой, постой. Ты же о нем в областной газете писал? Так что он твой крестник. Поздравляю.

— С чем?

— Сегодня мы четырехугольником на него характеристику подписывали. Представили его на Героя.

— Да что ты! — обрадовался Роман. — Сейчас побегу поздравлю.

— Ты что! Ни в коем случае! — испугался Любимов. — А если наверху не утвердят? Пока молчи. А то человека в неудобное положение поставишь.

* * *

До приема на парткоме оставалось чуть больше двух недель, и Роман форсировал выполнение своего первого партийного поручения. В подготовке лекции ему помогала Чалова.

— Ты не хватайся за все сразу! — сказала она ему. — Возьми пока один материк, скажем, Африку, где сейчас горячо. И лекцию так назови, без претензий: «У карты Африки».

Ирина Петровна подобрала ему справочники, подшивку еженедельника «За рубежом». Через несколько дней Бессонов принес ей конспект лекции. Ирина Петровна внимательно посмотрела его и одобрила:

— В целом неплохо. Можно, конечно, поглубже проблемы копнуть, но это со временем. Тебе мой совет: на каждую страну веди досье. Появилось новое сообщение или обзор. Ты его в папочку. Понял? И еще, не вздумай лекцию по бумажкам читать, немедленно перестанут слушать. Постарайся начать сразу с каких-нибудь интересных фактов, чтоб внимание приковать. Понял?

Роман благодарно кивнул.

— Где первую лекцию читать будешь?

— В типографии просят.

— Правильно, — согласилась Ирина Петровна. — Аудитория для тебя знакомая, легче будет. Да не робей. Я обязательно приду тебя послушать.

Типографию, действительно, Бессонов выбрал не случайно. Вот уже два месяца по понедельникам и средам он приходил сюда с Демьяновым верстать газету. Налицо были определенные успехи. Роман уже на глазок мог отличить петит от корпуса, знал многие заголовочные шрифты — узкий латинский, наполеон! Познакомился с линотипистками, печатницами и особенно наборщицами, с которыми, собственно, и макетировал полосы. Бойкая сухонькая старушка тетя Поля, рассудительная и спокойная Шура, резкая на язык и умеющая стрелять глазами Нина охотно помогали молодому литсотруднику, что нередко вызывало шутливую ревность Василия Федоровича.

— По-моему, мне в типографии уже делать нечего, — не раз восклицал он, просматривая оттиски сверстанных полос.

Но хотя народ был знакомый, у Романа что-то екнуло, когда он увидел у входа в типографию афишу: «Сегодня. „У карты Африки“, журналист Бессонов. Явка обязательна». Последняя фраза была лишней, поскольку лекция читалась в обеденный перерыв, когда все работники были на месте. Они расположились за длинным столом, аппетитно поедая бутерброды и встретив лектора приветственными возгласами.

Роман прикреплял карту, пока парторг, механик Лютиков, представлял его аудитории. Лектор посмотрел на сидевшую в стороне Чалову и решил, что надо брать быка за рога. В качестве «быка» он избрал тетю Полю, сидевшую впереди с аппетитной булкой в одной руке и кружкой чая — в другой...

Проводили лектора аплодисментами; Чалова пожала ему руку.

— Молодец. Верю, что не растеряешься в любой аудитории.

...Первой в зал заседаний парткома вошла Лада. Роман не успел как следует начать переживать, как она уже выскочила, вся пунцовая.

— Чего спрашивали?

— Да Сергей Михайлович в краску вогнал... Чалова сказала, нора меня в пропагандисты готовить, он вдруг заулыбался и говорит: «Надо ей сейчас в первую очередь к материнским обязанностям готовиться, а остальное — потом». Ром, неужели у меня такой большой живот?

— Брось ты, не переживай. Ничего не видно, — успокоил он рассеянной скороговоркой, поскольку следующим вызывали его.

С ним вместе зашли Самсонов, Демьянов, секретарь партбюро типографии механик Лютиков.

Члены парткома, слушая доклад Лютикова, благожелательно поглядывали на Бессонова. Со всеми из них он хорошо познакомился за полтора года работы.

— Пусть расскажет биографию, — предложил Разумов, когда секретарь партбюро закончил. — Давай, Роман Павлович.

Биография его уместилась в несколько фраз — «родился в семье служащих, отец и мать — учителя, члены партии; поступил в школу, был принят в комсомол, учился в институте, работаю...» Роман говорил и сам остро чувствовал, что хоть четверть века за плечами, еще ничего не сделано.

Ему казалось, что так думают и члены парткома. Во всяком случае, кто-то иронично бросил:

— Как говорится, все впереди.

— Ну разве это плохо? — улыбнулся Разумов. — Очень даже хорошо. Кстати, по работе на заводе он себя успел зарекомендовать. Как, Николай Иванович?

— Конечно! — поднялся Самсонов. — Иначе разве мы стали бы с Василием Федоровичем его рекомендовать. Парень творческий. Увлекается, конечно, иногда слишком доверчив...

— Доверчивость для журналиста — первейшее свойство, — прогудел сидящий рядом Демьянов. — Если человек не верит людям, нечего ему в газете делать. Да и на партийной работе тоже, как я понимаю... Лучше десять раз обмануться, чем один — не поверить.

— Ишь ты! Не даешь в обиду ученика? — хмыкнул Угаров. — Правильно. Верить надо, но проверять тоже. А также и советоваться иногда. Намек понял?

— Понял! — улыбнулся Роман.

— Есть предложение принять, — сказала Чалова. — Имеет партийное поручение, хорошо его выполняет. Он теперь у нас лектор-международник.

— Ну, раз так, — улыбнулся Разумов, — думаю, следует согласиться. Других мнений у членов парткома нет? Принимаем тебя, Роман Павлович, кандидатом в члены партии. Поздравляю!

Едва он вышел из зала заседаний, к нему устремилась Лада:

— Ну как?

— Порядок, — ответил Роман односложно. — Единогласно.

Лада внимательно поглядела мужу в лицо:

— А почему не радуешься?

— Радуюсь. Но как-то... еще в себя не пришел.

— Не тормоши его. Человек осознает важность свершившегося, — услышал Роман из-за спины голос Немова.

Евгений крепко пожал руку Бессонова и взволнованно произнес:

— Поздравляю, дружище! Это замечательно.

И тут снова не удержался, чтобы не подтрунить:

— Лада, взгляни, у него, правда, лицо...

— Чем тебя мое лицо не устраивает?

— Выражает... — громким шепотом сообщил Немов.

— Чего выражает-то? — начал сердиться Роман.

Немов торжественно поднял палец:

— Значительность!

— Да ну тебя, — махнул Роман рукой. — Тут такой момент, подумать надо, как дальше жить.

— Думать полезно, — с улыбкой кивнул Немов. — Но, между прочим, следует помнить, о чем серьезно предупреждал Ленин молодых коммунистов.

— О чем? — насторожился Роман.

— О комчванстве.

— Что, что?

— Эх ты, а еще историк. Коммунистическое чванство, зазнайство, Ленин считал самой страшной болезнью. Так что не зазнавайся. А то мы с Ладой живо тебе душ горячий устроим.

Роман было насупился, но потом вдруг заулыбался:

— Ребята, я рад. Понимаете. Так рад! Это ведь как второе рождение. Я чувствую в себе такие силы, я такое сотворю. Ого-го!

Обняв Ладу и Евгения за плечи, Роман прошел с ними в комитет комсомола, потом в редакцию, принимая поздравления и радуясь как ребенок.

И дома, уже поздно вечером, он нет-нет да и начинал улыбаться каким-то особым светлым мыслям.

— Коммунист! Я теперь коммунист, — повторял он про себя.

* * *

Вскоре Роман и Лада уехали в подмосковный санаторий. Лыжные прогулки, сытный обед, послеобеденный сон, вечером — кино. Бездумно и безмятежно бежали день за днем.

Вот и сегодня сразу после завтрака они встали на лыжи. Скользили меж высоких елей, образующих зеленый туннель, лучи яркого солнца, пробиваясь сквозь ветки, рисовали на сугробах синие узоры. Лыжня внезапно пошла под уклон. Роман, шедший первым, со скоростью вылетел на поляну. Здесь тормознул, ожидая Ладу. Среди стволов показалась ее пушистая красная шапочка. Вот и она сама. Увидела Романа и вместо того, чтобы затормозить, громко сказала «ой» и шлепнулась.

Роман рассмеялся, а Лада тут же обиделась.

— Почему ты смеешься?

— Потому что смешно. Упала на ровном месте.

— Издеваешься? Нет чтобы поймать!

Он поднял ее и громко чмокнул в розовую щечку, но Лада надула губы и не разговаривала с ним до возвращения в корпус. После обеда они, как обычно, улеглись на свои кровати, Роман принялся за чтение журнала. Неожиданно он услышал всхлипывание.

— Ты чего?

Всхлипывание усилилось. Роман отбросил журнал, перебрался к Ладе на кровать, нежно обнял ее за плечи:

— Ты чего? — повторил он. — Заболела?

Лада уткнулась в его плечо.

— Ну скажи чего-нибудь! — потребовал Роман.

— Ты-ы меня — я не-е лю-бишь! — всхлипывая, сообщила Лада.

— С чего ты взяла? — вскрикнул Роман.

— Смеялся, когда я упала. И вообще не разговариваешь. Только читаешь!

— Так о чем говорить, когда все в порядке? — рассмеялся Роман, вспомнив старый анекдот.

— Вот, вот. Не о чем со мной говорить, потому что я глупая.

— Что за ерунда!

— Нет, не ерунда. С Немовым есть о чем разговаривать, а со мной нет.

— Здрасьте пожалуйста! Ладно, давай разговаривать!

— Не буду. Я на тебя обиделась.

— Замечательный образец женской логики.

— Скажи еще, что я глупая.

— Глупая! — сказал Роман в сердцах.

Снова послышалось всхлипывание.

— Ну ладно, прекрати! — он поцелуем стер слезы на ее щеках. — Давай поговорим.

— Ты меня любишь?

— Люблю.

— Честно?

— Честно.

— А жизнью ты доволен?

Роман рассмеялся:

— Ничего себе вопросик!

Лада опять надула губы:

— Все-таки ты меня глупой считаешь!

— Да нет же! Наоборот. Вопрос, я сказал бы, философский. Однозначно не ответишь. Понимаешь, раньше для меня интеллигентский треп, остроумие было главным. А сейчас у меня есть дело! Я чувствую, что моя работа нужна. Понимаешь? Вот что главное. Особенно теперь, когда вступил в партию. И есть ты. И будет еще кое-кто...

— Ой, слышишь?

— Что?

— Он бодается!

Роман действительно почувствовал ритмичные толчки.

— Надо же, какой настырный!

— В тебя, — хохотнула Лада. — Как мы его назовем?

— Константином... Это по-латыни значит «постоянный».

* * *

Всего двенадцать дней их не было на заводе, а новостей! Уже вечером забежал Немов:

— Кричите «ура»! Уломал я все-таки директора и главного инженера. Будем внедрять АСУ.

— Какая еще такая оса тебя укусила? — рассмеялся Роман.

— Профан! — обиделся Немов. — Вовсе не осу, а АСУ! Понятно? Автоматизированная система управления. Есть уже договоренность с министерством. Будем закупать в Минске комплекс электронно-вычислительных машин.

— Это, наверное, дорогое удовольствие? — осторожно спросила Лада.

— Еще какое! — радостно подтвердил Немов. — Больше трех миллионов.

— Ого! — только и сумел сказать Роман.

— Не огогокай, пожалуйста, — сказал Немов. — Это окупится за год, потому что мы наконец сумеем ликвидировать штурмовщину.

— Электроника ликвидирует штурмовщину? — недоверчиво произнес Роман.

Немов внимательно уставился на друга:

— Ты хоть понимаешь, отчего у нас то и дело лихорадит цехи?

— Может, руководители плохие? — предположил Роман. — Потом, нарушения дисциплины...

— Это все, конечно, сказывается, но главная причина в плохом планировании.

— Планировании? — переспросил Роман. — А плановый отдел на что?

Евгений засмеялся и покровительственно глянул на Бессонова.

— Типичная ошибка дилетанта!

— Ладно тебе уж задаваться! Лучше объясни.

— Плановый отдел занимается, так сказать, внешним планированием. Он формирует пятилетний план, годовой, готовит отчеты о выполнении и все это посылает наверх в министерство. А есть еще оперативное планирование. То есть планирование самой работы. Ясно?

— Не очень, — честно признался Роман. — В общем, валяй дальше, авось разберусь.

— Ну как же! — возбужденно начал пояснять Евгений. — Это так просто. Ежемесячно цеха получают задание на выпуск тех или иных деталей в определенном количестве. Понимаешь?

— Понимаю.

— Дает эти задания производственный отдел, который знает, какие классы станков надо выпускать.

— Значит, производственники плохо планируют?

— Да.

— А почему?

— Не потому, что они не хотят. Они физически не могут все предусмотреть. Вместо планирования они занимаются выбиванием.

— Каким выбиванием?

— Выбиванием из цехов тех деталей, которые сами забыли заранее запланировать.

— И какой же выход?

— Выход один — планирование с помощью ЭВМ. Машина ничего не забудет.

— Да, но ты забываешь о длительности технологического цикла, — возразила внимательно слушавшая их разговор Лада.

— Как это? — не понял Роман.

— От литейной заготовки до окончательной сборки проходит порой месяц, а то и больше, — пояснила она. — Иначе говоря, литейному цеху нужно сегодня планировать те детали, которые понадобятся на сборке через месяц.

— Да, и предвидеть такие вещи можно только с помощью очень хорошей организации планирования, — убежденно сказал Немов. — В каждом цехе, на каждом участке будут установлены простейшие электронные машины. По окончании смены каждый мастер будет опускать в такую машину карточку с отчетом о количестве сделанных деталей. Все сведения будут поступать на центральную станцию. Здесь с помощью программистов все сведения будут обобщены и в виде перфоленты запущены в машину, и та через несколько минут выдаст задание на следующий день по каждому цеху и участку. Можешь быть спокоен, машина ни одной детали не забудет! Утром мастер приходит на работу — а ему из машины карточка с заданием. Здорово?

— Фантастика, — восхитился Роман. — Но ведь сколько нужно специалистов, чтобы машины обслуживать.

— В кадрах вся загвоздка, ты прав, — вздохнул Немов. — Сейчас мы отбираем из числа молодых специалистов ребят, которые наиболее способны к математике. Пошлем их на курсы программистов. От кадров будет зависеть все, — повторил Немов и вдруг оживился: — Кстати, друг твой Аркадий...

— Что, тоже в программисты подался? — удивился Роман.

Немов недобро хохотнул.

— Почти. Вот ты на меня тогда обиделся, что я Аркадия карьеристом назвал, — он не скрывал своего торжества, — а он взял и с завода ушел!

— Как ушел?

— А так. Я Людмилу встретил. Они, кстати, расписались.

Роман усмехнулся и, покосившись на Ладу, вполголоса сказал:

— Надо думать. От нее живым не уйдешь. Ну, а Аркадий при чем?

— А при том! Она сообщила, что теперь Аркадий — важное начальство. Работает заведующим вокзальным буфетом!

Роман аж присвистнул, а Лада уронила тарелку с бутербродами. Ребята кинулись поднимать.

— Не нагибайся! — рыкнул сердито Роман Ладе. — Тебе нельзя.

— А что, уже скоро? — заулыбался Немов.

— Скоро, скоро! — вздохнула Лада.

— А почему так грустно?

— Боюсь, Женечка! Тебе этого не понять!

— Ты что ж начальника своего так фамильярно называешь? — засмеялся Роман.

— По привычке. А потом здесь же все свои...

— Так расскажи толком, как он туда попал?

— Из горкома комсомола позвонили Любимову. Дескать, необходимо выделить комсомольцев в сферу обслуживания. Аркадий узнал и предложил свои услуги.

— А при чем здесь карьеристы, не понимаю? — спросил Роман. — Человек пошел на трудный участок работы...

— Ты знаешь, что Людмила сказала?

— Ну?

— Хоть будем жить по-человечески.

— Это как?

— Я то же самое спросил. А она отвечает: о еде думать не будем. Понимаешь?

— Что, он воровать будет? — брезгливо сказал Роман.

— Наверное, так надо понимать. Признаешь, что был неправ?

— Не знаю, — раздумчиво произнес Роман. — А если мы дали бы рекомендацию, может, он бы и не ушел?

...На следующий день после работы Роман, никому ничего не сказав, решительно отправился на станцию. У мордастого буфетчика, торговавшего у стойки пивом, спросил Петрова. Тот молча указал на дверь в глубине буфета, за витриной. Толкнув дверь, Роман очутился в маленьком коридорчике. Слева была кладовая, через открытую дверь виднелись большие весы и какие-то коробки, на двери справа висела табличка: «Заведующий».

Роман без стука отворил дверь и очутился в крохотной комнатушке, целиком занятой письменным столом, за которым сидел Аркадий, усердно строчивший что-то на бумаге.

— Ты? — Он не скрыл своего изумления при виде Романа, однако и особой радости не выразил.

— Гляжу, писать научился, — с усмешкой сказал Роман, без приглашения умащиваясь на обшарпанном стуле.

— Научишься, — буркнул Аркадий, но, тут же увлекшись, заговорил скороговоркой: — У нас своей кухни нет, горячее доставляем в термосах, а их не хватает. Вот пишу управляющему трестом столовых, чтобы добавил...

— Доволен? — односложно спросил Роман.

— Доволен, — с вызовом ответил Аркадий. — Сначала растерялся, хлопот полон рот. Но скажу честно, хлопоты приятые. Приходят люди голодные, холодные, озабоченные. А поедят, чайку или пива попьют, и жизнь лучше становится.

— Прямо поэт желудка! — усмехнулся Роман.

— А ты думал!.. — самодовольно усмехнулся Аркадий и зычно крикнул в дверь:

— Петрович, принеси нам пива!

— Спасибо! — смутился Роман, когда мордастый буфетчик ловко поставил перед ним кружку и соленые сухарики.

— Пей, пей, — покровительственно кивнул Аркадий и сам сделал глоток.

— Не воруешь? — вдруг спросил Бессонов, сурово поглядев в глаза Аркадию.

Тот чуть не захлебнулся пивом, медленно поставил кружку на стол и начал наливаться кровью.

— Ты что сказал?

— То, что слышал!

— Неужели ты думаешь, что я из-за этого ушел с завода?

— Говорят, ты заявил, что голодать теперь не будешь...

— Ах, вон что, — протянул Петров. — Ну, говорил. Но я же совсем другое имел в виду. Во-первых, зарплата у меня здесь почти в два раза выше, чем в цехе, а во-вторых, питаюсь я здесь по себестоимости. С разрешения руководства треста. Ясно? Премиями не обижают опять-таки.

— Тогда прости, что нехорошо подумал, — открыто сказал Роман.

— Ладно, прощаю! — хлопнул его по плечу Аркадий. — Я же помню, что на комитете ты за меня был.

— А на Ладу и Женьку обижаешься?

Петров вздохнул:

— Сначала зверски обиделся. А потом остыл, думаю, что они правы были. Действительно, к Людмиле по-скотски относился. Но опять-таки они же ничего не поняли. Я не потому, что скотина. А потому что люблю ее очень. И ревную к каждому столбу. Понятно?

Роман встал:

— Ну, я рад, что у тебя все в порядке.

— Как Лада там? Скоро наследника ждете?

— Скоро!

Аркадий весь засиял:

— И мы ждем. Представляешь, будет такой рыжий, как я.

* * *

...Утром в редакции Роману сообщили радостную весть.

— Дуй в литейку, — сказал Самсонов, — твой крестник стал Героем. Так что надо интервью. Из областной газеты уже звонили.

Головкин встретил Романа отнюдь не радостно. Кряхтел около очередной формы, не глядя в сторону корреспондента.

— Виктор Иванович! Поздравляю! — прокричал ему Роман.

— Спасибо! — устало сказал Головкин, отбрасывая плиточку и садясь на край формы. — Думаешь, рад?

— Конечно!

— Ну, если честно, то рад! Но это ведь какой груз! На всю жизнь!

— Почему?

— Испытание почетом — это самое трудное. Вот тебе недавний пример. Участку заливки в прошлом году присвоили звание коллектива коммунистического труда. За дело присвоили. И дела отличные, и дисциплина. А что потом? Потом в этом году сняли. Как это получилось? Очень просто. Один прогулял, другой запил. Раньше бы стружку сняли. Теперь нельзя. Участок-то коммунистический! Неудобно шум поднимать. Замяли. Дальше хуже — дисциплина падает, план наперекосяк. А все молчат. Ну, и достукались — участок хуже других стал. Понимаешь, зачем рассказываю? Нельзя человеку предел ставить. Остановился — и сразу вниз пошел! Вот и стал я Героем. Почетно, хотя, думаю, что можно это звание по крайней мере сотне рабочих с нашего завода дать. Ну ладно. Выбрали меня, значит, и нужно быть Героем. Всегда! Чушь? Нет, очень нелегкое это дело!

Головкин взял кисточку, махнул другой рукой Роману и снова взялся за форму.

Ладу забрали в больницу раньше времени. Врачей встревожило ее повышенное давление. Роман прибегал каждый вечер, приносил ей копченую колбасу, что Ладе запрещалось категорически. Но ей «так хотелось». Лада вообще капризничала. Как-то вечером раздраженно заявила:

— Ну что ты каждый вечер шляешься?

Роман обиделся и на следующий день не пришел, хотя сердце екало. Он убежал из редакции утром, после планерки. У окна стояла полная женщина и сурово смотрела на него:

— У, злыдень! Довел жену до слез!

Тут же из окна показалась заплаканная Лада.

— Ты почему не приходил?

— Но ты же сама сказала...

— Мало ли что я скажу. Чувствовать должен! Колбасу принес?

И вот наступил тот счастливый день. Утром, когда Роман прибежал, его прогнали.

— Увезли в родильное. Приходи после обеда.

Он пришел грустный домой. Не находил себе места. Лежал, пытался читать, но не мог. Наконец снова поплелся в больницу.

— Где ты шляешься? — крикнула суровая женщина. — Получай записку!

«Ромочка, все в порядке. Сын. Вес три с половиной. Рост пятьдесят. Целую!»

Он ворвался в квартиру Крутовых.

— Сын! У нас родился сын!

Роман поднял на руки и расцеловал тещу. Та неожиданно заплакала.

— Зоя Петровна! Вы почему плачете? Неужели не рады?

— Рада! — всхлипнула женщина. — Только бы не было войны...

Content

Дмитрий Евдокимов
Добрые времена

Ромкина целина

Микромайоры

Добрые времена