Лесли Пирс

Куколка

Глава первая

Лондон, 1910 год

— Ты, наверное, проститутка, раз живешь в борделе!

Пятнадцатилетняя Бэлль, оцепенев от ужаса, попятилась от рыжеволосого веснушчатого парнишки. Он побежал за ней по улице, чтобы отдать упавшую с ее волос ленту. Уже сам по себе поступок был необычен для многолюдных улиц Севен-Дайлс, где практически каждый готов был прикарманить себе все, что не прибито гвоздем. Но потом парнишка представился: Джимми Рейли, племянник Гарта Франклина, владельца паба «Баранья голова». Джимми переехал в Севен-Дайлс совсем недавно. Они с Бэлль немного поболтали, и он спросил, может ли он стать ее другом. Девочка затрепетала. Его внешность ей понравилась, и, как она предполагала, Джимми был ее ровесником. Но тут он все испортил — задал дурацкий вопрос: не проститутка ли она?

— Если бы я жила во дворце, это еще не означало бы, что я королева, — сердито парировала Бэлль. — Я действительно живу у Энни, но я не проститутка. Энни моя мать!

Джимми пристально посмотрел на нее. В его золотисто-карих глазах читалось раскаяние.

— Прости, я неправильно все понял. Дядя сказал мне, что Энни содержит бордель, поэтому, когда ты вышла оттуда… — Он запнулся от смущения. — Я не хотел тебя обидеть.

Тут Бэлль тоже смутилась. Ей даже в голову не приходило, что она может встретить человека, которому будет не безразлично, задеты ли ее чувства. Ее мать об этом никогда не задумывалась, равно как и девушки, жившие в их доме.

— Ладно, — ответила она немного неуверенно. — Ты же не знал. Ты ведь совсем недавно переехал. Дядя тебя не обижает?

Джимми пожал плечами.

— Вообще-то он забияка, — констатировала Бэлль, догадавшись, что парнишка уже познакомился с дядиными кулаками. Всем было известно, что у Гарта Франклина взрывной характер. — Тебе приходится с ним жить?

— Мама говорила, чтобы я обратился к нему, если с ней что-нибудь случится. В прошлом месяце она умерла. Дядя оплатил ее похороны и сказал, что мне следует переехать и поучиться у него.

Уловив грусть в его голосе, Бэлль догадалась, что Джимми чувствует себя обязанным оставаться у Гарта.

— Сочувствую, — сказала она. — Сколько тебе лет?

— Почти семнадцать. Дядя утверждает, что мне нужно заняться боксом, чтобы нарастить мышцы, — с вызовом ответил Джимми. — Мама же всегда говорила, что у мужчины главное мозги, а не кулаки. Но, вероятно, можно иметь и то, и другое.

— Только не думай, что все девушки шлюхи и что без железных мускулов не проживешь, — поддразнила его Бэлль.

Этот юноша начинал ей нравиться: у него была обаятельная улыбка и деликатная манера выражаться, что выгодно отличало его от других парней.

Севен-Дайлс располагался неподалеку от модных магазинов Оксфорд-стрит, театров Шафтсбери-авеню и даже величественной Трафальгар-сквер, но, несмотря на это, до аристократических кварталов ему было очень далеко. За последние двадцать лет благодаря беспорядочной застройке многоквартирных домов и сносу трущоб этот квартал, возможно, изменился, но в центре его, на Ковент-Гарден, все так же располагался овощной рынок, а улочки, переулки и дворики продолжали оставаться узенькими. Вскоре и новые дома стали такими же обшарпанными, как и старые здания. Рядом с отбросами общества — ворами, проститутками, попрошайками, жуликами всех мастей и убийцами — здесь жили бедняки, которые трудились на самых тяжелых работах — дворниками, мусорщиками, чернорабочими. В серый морозный январский день, когда обитатели Севен-Дайлс кутались от холода во всякую рвань, квартал представлял собой жалкое зрелище.

— В следующий раз, когда я найду ленту красивой девушки, буду следить за словами, — пообещал Джимми. — У тебя чудесные волосы. Я никогда раньше не видел таких блестящих черных локонов. И глаза у тебя тоже чудесные.

Бэлль улыбнулась, потому что знала: длинные вьющиеся волосы — ее главное украшение. Многие думали, что она, скорее всего, каждую ночь их завивает и смазывает маслом, чтобы они блестели, но локоны достались ей от рождения — ей нужно было их только расчесывать. Голубые глаза девочка унаследовала от Энни, но за волосы, как предполагала Бэлль, ей следовало благодарить отца (у матери они были темно-русые).

— Спасибо тебе, Джимми, — произнесла она. — Продолжай в том же духе — и от девушек у тебя отбоя не будет.

— В Излингтоне, откуда я родом, девушки даже не стали бы со мной разговаривать.

Бэлль почти никогда не покидала Севен-Дайлс, но ей было известно, что Излингтон — респектабельный район, где живут в основном представители среднего класса. Вспомнив слова Джимми о том, что дядя оплатил похороны его матери, Бэлль решила, что мать мальчика работала там прислугой.

— Твоя мама была поварихой или экономкой? — спросила она.

— Нет, она была портнихой. Мама неплохо зарабатывала, пока не заболела, — ответил он.

— А твой отец?

Джимми пожал плечами.

— Когда я родился, он исчез. Мама говорила, что он художник. Дядя Гарт называл его художником от слова «худо». Я никогда его не знал и знать не хочу. Мама всегда говорила, что ей повезло, что она умелая портниха.

— В противном случае ей пришлось бы работать в таком месте, как у Энни? — едко заметила Бэлль.

Джимми засмеялся.

— А тебе палец в рот не клади. Мне это нравится. Так мы можем быть друзьями?

Бэлль минуту пристально смотрела на него. Джимми Рейли был на пару сантиметров выше ее, у него было приятное лицо и правильная речь. Конечно, не такая безупречная, как у джентльмена, но и совершенно не похожая на тот грубый лондонский кокни, на котором разговаривало большинство парней из Севен-Дайлс. Бэлль предположила, что Джимми был очень близок с матерью, которая ограждала его от пьянства, грубости и других пороков, в которых погрязли все вокруг. Парнишка понравился Бэлль, и ей так же, как и ему, необходим был друг.

— Я не против, — согласилась она и протянула мизинчик, как обычно делала Милли (одна из девушек из борделя Энни), когда предлагала дружить. — Ты тоже должен протянуть мизинчик, — улыбнулась Бэлль, а когда мизинец Джимми обвился вокруг ее пальца, покачала головой. — Мы друзья, мы друзья, неразлучны навсегда! — пропела она.

Юноша в ответ мечтательно улыбнулся. Бэлль поняла, что ему понравилось, как она это сказала.

— Давай прогуляемся, — предложил он. — Тебе нравится Сент-Джеймс-парк?

— Никогда там не была, — ответила она. — Но мне пора возвращаться.

Было только начало десятого. Бэлль, как обычно, выскользнула подышать свежим воздухом, пока все остальные в доме еще спали.

Наверное, Джимми догадался, что на самом деле она не очень торопится и не прочь прогуляться, поэтому крепко взял ее за руку и зашагал по улице.

— Еще очень рано, нас никто не хватится, — заверил он девочку. — В парке есть озеро, там утки, и было бы неплохо подышать свежим воздухом. Это недалеко.

Бэлль почувствовала возбуждение. Что ждало ее дома? Помойные ведра, которые нужно вылить, и уголь, который нужно натаскать для камина. Джимми не пришлось ее больше уговаривать, но она жалела, что не надела свою ярко-синюю накидку с капюшоном, отороченным мехом. Девочке было неуютно в старой серой накидке.

Пока они спешили по глухим переулкам к Чаринг-Кросс-роуд, а потом пересекали Трафальгар-сквер, Джимми рассказывал Бэлль о своей маме и смешил историями о богатых женщинах, для которых она шила платья.

— Миссис Коулфакс просто выводила мою маму из себя. Она была огромная, как бегемотиха, но часто обвиняла маму в том, что на платья идет слишком много материи. Наверняка портниха из остатков что-то выкраивает для себя. Однажды мама не сдержалась и ответила: «Миссис Коулфакс, исключительно благодаря моему умению мне удается из шести метров крепа сшить для вас платье. Из обрезков даже кузнечику жилет не сошьешь».

Бэлль захихикала, представив себе толстуху, которая стоит в одном корсете и примеряет платье.

— И что она ответила?

— «Меня еще никто так не оскорблял! — подражая миссис Коулфакс, высоким задыхающимся голосом произнес Джимми. — Я вам это припомню!»

Они остановились, чтобы полюбоваться фонтаном на Трафальгар-сквер, потом поспешили через дорогу к Мэлл-стрит.

— Роскошный дворец, верно? — спросил Джимми, когда они с Бэлль прошли под аркой Адмиралтейства и увидели в дальнем конце Мэлл-стрит Букингемский дворец во всем его тусклом великолепии. — Я часто удираю из «Бараньей головы», чтобы полюбоваться шедеврами архитектуры. Это вселяет в меня веру, что я достоин большего, чем быть мальчиком на побегушках у своего дяди.

До этого момента Бэлль и в голову не приходило, что красивые места могут кого-нибудь вдохновлять, но когда они вошли в Сент-Джеймс-парк и она увидела, как изморось превратила голые ветви, кусты и траву в сияющее великолепие, девочка поняла, что имел в виду Джимми. Сквозь плотные тучи пробивалось солнышко, и по водной глади легко скользили лебеди, гуси и утки. Это был совершенно другой мир, ничем не напоминающий Севен-Дайлс.

— Я хочу стать миллионершей, — призналась Бэлль. — Все свободное время я рисую шляпки. У меня заветная мечта — открыть небольшой магазинчик на Стрэнде. Я еще никому об этом не говорила.

Джимми взял ее руки в свои и прижал их к себе. Его дыхание клубилось в морозном воздухе и согревало ее холодное лицо.

— Мама любила повторять: если чего-то очень сильно хочешь — обязательно добьешься, — сказал он. — Единственное, что человеку остается — это придумать, как достичь желаемого.

Бэлль смотрела в его улыбающееся веснушчатое лицо и гадала, хочет ли он ее поцеловать. В подобных делах у нее не было опыта; мальчики оставались для нее загадкой, поскольку она росла в окружении женщин. В душе Бэлль творилось нечто странное: она как будто таяла, и это несмотря на леденящий холод.

— Давай пробежимся по парку, а потом мне действительно нужно возвращаться домой. Мог будет беспокоиться из-за моего отсутствия, — быстро сказала девочка, поскольку из-за этого странного чувства ей стало не по себе.

Они быстро пошли по мосту через озеро.

— Кто такая Мог? — спросил Джимми.

— Многие назвали бы ее служанкой или экономкой, но для меня она значит гораздо больше, — ответила Бэлль. — Мог для меня как мать, тетя, старшая сестра — все в одном лице. Она все время обо мне заботится.

Пока они торопливо шагали вокруг парка, Джимми говорил о том, как здесь будет красиво летом, рассказывал о книгах, которые читал, и о школе в Излингтоне. Он не расспрашивал Бэлль о ее доме; девочка поняла, что он просто боится опять сказать какую-нибудь глупость.

В грязный квартал Севен-Дайлс они вернулись слишком быстро. Джимми сказал, что перво-наперво, когда вернется домой, должен будет разбудить дядю и принести ему чашечку чая, а потом отскоблить пол в подвале.

— Мы еще встретимся? — спросил он, глядя на Бэлль с тревогой, как будто боялся отказа.

— По утрам в это время я чаще всего свободна, — ответила она. — И после четырех дня тоже.

— Тогда я зайду за тобой в четыре, — улыбнулся Джимми. — Мы отлично провели сегодня утро. Если честно, я рад, что ты потеряла ленту.

Глава вторая

Бэлль подавленно смотрела на Джимми, удаляющегося по Монмут-стрит. Целый час она чувствовала себя свободной и счастливой, но знала: как только вернется, придется приняться за рутинную работу — выливать ночные горшки, чистить и растапливать камины.

У них с Джимми было гораздо больше общего, чем он думал. У него был взбалмошный дядя, с которым приходилось мириться, у нее — взбалмошная мать. Их обоих окружали люди, но было совершенно очевидно, что Джимми так же одинок, как и Бэлль — ни одного друга-сверстника, с которым можно было бы поговорить.

Пока они гуляли в парке, солнце, которое изредка проглядывало ранним утром, скрылось за черными тучами, а когда они проходили мимо мужчины, торгующего на углу спичками, тот крикнул им вслед, что днем пойдет снег. Хотя Бэлль и не хотелось заходить в дом, на улице стало слишком холодно, чтобы продолжать прогулку.

Она мало знала о мире за пределами Севен-Дайлс. Бэлль появилась на свет в этом доме и жила в нем всю жизнь. Когда-то мать без посторонней помощи родила ее наверху, завернула в старое одеяло и положила в ящик комода, а сама спустилась в гостиную к остальным девушкам, как будто ничего не произошло.

Бэлль с младенчества поняла, что должна стать практически невидимой. Когда девочка подросла и больше не могла спать в ящике, она стала жить в полуподвале, и ей запрещалось — категорически — подниматься наверх после пяти часов вечера и задавать маме вопросы о том, что там происходит.

С шести до десяти лет Бэлль посещала маленькую школу в Сохо, где научилась читать и писать, решать арифметические задачки, но однажды внезапно перестала туда ходить после какой-то ссоры между ее мамой и учительницей. Девочке пришлось перейти в школу побольше, которую она просто ненавидела, и Бэлль испытала огромное облегчение, когда в четырнадцать лет ей разрешили бросить учебу. Но с тех пор дни казались длинными и монотонными. Когда однажды она поделилась своими мыслями с мамой, та стала распекать ее и спрашивать, неужели ей больше нравилось бы работать посудомойкой или продавать на улицах цветы, как вынуждены делать многие ее сверстницы? Бэлль не хотела бы заниматься ни тем, ни другим: девочки, которые продавали на улице цветы, были такими худыми и носили такие лохмотья, что казалось, их вот-вот сдует ветром.

Энни не одобряла привычку Бэлль слоняться по улицам. Девочка не знала, в чем причина: то ли мама боится, что с ее дочерью случится что-нибудь нехорошее, то ли не хочет, чтобы она услышала сплетни о ней.

В один из редких случаев, когда у Энни появилось желание поговорить, она рассказала дочери, что была любимицей Графини, которая управляла борделем еще до рождения Бэлль. Если бы не расположение этой женщины, Энни вышвырнули бы на улицу и она закончила бы свои дни в работном доме. Она объяснила, что Графиней ее благодетельницу называли из-за величественной манеры держаться, а еще потому, что в молодости она была настоящей красавицей и имела обожателей из высшего общества. Поговаривали, что один из ее поклонников был членом королевской семьи — он и поселил ее в Джейкс-Корт.

Когда Бэлль была еще маленькой, Графиня заболела и Энни целый год выхаживала ее. Перед смертью хозяйка борделя написала завещание, согласно которому все ее имущество переходило к Энни.

С тех пор борделем управляла мама Бэлль. Она принимала на работу и увольняла, играла роль хозяйки, распоряжалась деньгами. В Севен-Дайлс говорили, что у Энни вполне пристойный бордель, даже несмотря на то что сама она черствая как сухарь.

Бэлль с детства слышала слово «бордель», но по-настоящему не понимала смысла этого слова, знала только, что об этом не стоит говорить в школе. Еще дом Энни называли «домом красных фонарей». Несколько лет назад Бэлль спросила маму, что это означает, и та объяснила ей, что это место, где развлекаются джентльмены. По тому, как резко ответила Энни, Бэлль поняла, что дальше расспрашивать не стоит.

В Севен-Дайлс любую женщину или девушку, которая одевается несколько вызывающе, ведет себя немного вздорно или развязно и любит пропустить стаканчик и потанцевать, скорее всего, назовут шлюхой. Это бранное словцо произносили здесь так часто, что оно звучало почти ласкательно — ну, как «кокетка» или «чаровница». И до недавнего времени Бэлль верила, что ее мать занимается только тем, что устраивает ночные вечеринки, где джентльмены могут провести время с веселыми, беззаботными девушками, выпить и потанцевать.

Но потом Бэлль стала понимать, что мужчины испытывают какое-то желание и именно для удовлетворения этого желания приходят в такие места, как у Энни.

Подробности того, что следовало за этим, Бэлль так и не выяснила. Ни Энни, ни Мог не заводили разговоров на эту тему, а девушки слишком боялись навлечь на себя гнев хозяйки, который обязательно обрушился бы на них, если бы Бэлль узнала эту тайну.

По ночам, когда Бэлль лежала в постели в полуподвале, до нее долетали звуки: живая мелодия пианино, звон бокалов, мужской гогот, топот танцующих ног и даже пение — казалось, наверху веселье лилось через край. Иногда Бэлль жалела, что у нее не хватает смелости тайком подняться по лестнице и подсмотреть хотя бы в замочную скважину.

Однако, несмотря на свое страстное желание узнать правду о том, чем занимается ее маменька, Бэлль чувствовала, что не все так гладко — есть и обратная сторона медали. Временами она слышала плач, мольбы и даже крики и отлично осознавала, что жизнь девушек не всегда полна роз. Бывали дни, когда они спускались к обеду с покрасневшими, заплаканными глазами и съедали свою порцию в угрюмом, гнетущем молчании. Случалось, что у кого-то появлялся синяк под глазом или на руке. Даже в лучшие дни девушки были бледными и какими-то изнуренными. Да и к Бэлль они не испытывали симпатии. Мог говорила, что девушки думают, будто Энни велела Бэлль шпионить за ними, а еще они ей завидуют. Бэлль не понимала, чему тут завидовать — ее ничем не выделяли ни в еде, ни в одежде, — но девушки никогда не вели с ней бесед и тут же прекращали разговор, когда она входила в комнату.

Только Милли, самая старшая из девушек, относилась к Бэлль по-другому. Она улыбалась ей и была не прочь поболтать. Но Милли была не особо умна, она, как бабочка, перелетала с темы на тему, не в силах вести серьезную беседу.

В действительности единственной подругой Бэлль была Мог. Она была для нее гораздо ближе, чем Энни. На самом деле Мог звали Мовенна Дейвис, она приехала из долин Уэльса. В детстве Бэлль не могла выговорить «Мовенна», поэтому звала няню Мог — так это имя за ней и закрепилось. Однажды Мог призналась Бэлль: если бы сейчас кто-то назвал ее Мовенной, она бы не откликнулась на собственное имя.

Мог была стройной женщиной лет сорока с простоватым лицом, тусклыми каштановыми волосами и голубыми глазами. Она работала в этом доме служанкой с двенадцати лет. Возможно, из-за своей неказистой внешности она так и продолжала убирать в комнатах и разводить камины, надев черное платье, белый фартук и чепец, в то время как девушки наверху наряжались в яркие атласные платья и повязывали волосы лентами. Но только Мог оставалась в доме неизменной. Она не устраивала скандалов, не ссорилась, не дралась. Мог выполняла свои обязанности по дому с безмятежной радостью, ее преданность и верность Энни и любовь к Бэлль были безграничны.

Главный вход в бордель Энни располагался на Монмут-стрит, вернее, в отходящем от нее небольшом переулке, но этим входом пользовались только посетители-мужчины: четыре ступеньки вверх, парадный вход, вестибюль и гостиная. Остальные обитатели дома входили через другую дверь, находившуюся за углом Джейкс-Корт: пересекаешь небольшой дворик, потом преодолеваешь шесть ступенек вниз к черному ходу и попадаешь в полуподвальное помещение.

Когда Бэлль проходила через буфетную, Мог резала на кухонном столе мясо. Кухня представляла собой большое помещение с низким потолком, пол был вымощен плиткой. В центре стоял огромный стол. Возле одной из стен стоял буфет, где хранилась вся посуда, а у противоположной стены была плита, висели на крючьях кастрюли и сковородки. В кухне благодаря плите всегда было тепло, но немного темновато из-за того, что она находится в полуподвальном помещении. Зимой здесь все время горели керосинки. Тут же на этаже были расположены еще несколько комнат: прачечная, спальни Бэлль и Мог, несколько кладовых и кладовка с углем.

— Иди погрейся у плиты, — посоветовала Мог, увидев Бэлль. — Не знаю, почему тебя так тянет на улицу! Терпеть не могу всю эту суету, когда тебя постоянно толкают и повсюду шумят.

Мог редко отходила от дома дальше, чем на десять метров, потому что боялась толпы. Она призналась, что девять лет тому назад, когда ходила поглазеть на похороны королевы Виктории, попала в такую давку, что у нее чуть сердце не выскочило — она подумала, что умрет.

— У нас тоже не очень тихо, но, похоже, здешний шум тебя не беспокоит, — сказала Бэлль, снимая накидку и шарф.

Она слышала, как наверху кричит Салли, новенькая.

— Эта долго не протянет, — глубокомысленно заметила Мог. — Слишком острое шило в заднице!

Мог редко отпускала замечания по поводу девушек, и Бэлль понадеялась, что сегодня ее можно будет разговорить.

— Ты о чем? — спросила она, грея руки над печкой.

— Эта Салли считает, что она лучше всех, — ответила Мог. — То и дело спорит, постоянно выставляет себя напоказ. Остальным девушкам это не нравится — не нравится, как она подает себя господам.

— В каком смысле «подает»? — спросила Бэлль, стараясь скрыть интерес.

Но Мог заметно напряглась, неожиданно осознав, что разговаривает о вещах, о которых ее подопечной знать не следует.

— Довольно болтать, Бэлль, у нас полно работы. Как только я поставлю рагу тушиться, я хочу как следует прибрать в гостиной. Ты мне поможешь, правда?

Бэлль понимала, что на самом деле у нее нет выбора, но ей нравилось, что Мог все свои поручения облекала в форму просьбы.

— Конечно, Мог. А у нас есть время выпить по чашечке чая? — в свою очередь спросила она. — Я только что познакомилась с племянником Гарта Франклина. Очень приятный молодой человек!

За чаем Бэлль рассказала Мог о Джимми, о том, как они гуляли в парке. Она всегда и все рассказывала Мог, потому что та была для нее гораздо ближе, чем Энни. Многие считали Мог старомодной, но Бэлль полагала, что на самом деле она очень современная женщина. Мог читала газеты и живо интересовалась политикой, поддерживала Кейра Харди — члена парламента от социалистической партии, и суфражисток, которые вели кампанию за предоставление женщинам избирательных прав. Дня не проходило без того, чтобы Мог не рассказала о последнем собрании участниц этого движения, о продвижении активисток в парламент или о том, как их насильно кормили в тюрьме, когда они объявили голодовку. Мог часто повторяла, что хотела бы быть одной из них.

— Я рада, что ты нашла друга, — искренне сказала она. — Но не давай этому Джимми распускать руки, иначе ему придется иметь дело кое с кем пострашнее, чем Гарт Франклин! А сейчас давай займемся гостиной.

Энни хвасталась, что у нее самая красивая гостиная в Мейфэр, и это было сущей правдой, поскольку она истратила целое состояние на итальянские зеркала, хрустальные люстры, персидский ковер и бархатные шторы. Но поскольку за ночь в гостиной бывало до двадцати господ, которые постоянно курили сигары и трубки, а также проливали спиртное, там часто приходилось делать генеральную уборку.

Бэлль думала, что, возможно, вечером гостиная и выглядит красиво, но днем она такой не казалась. Здесь вряд ли когда-нибудь раздвигали шторы и открывали окна, а золотистые обои на стенах при естественном освещении были грязно-желтыми. К тому же от пыльных, подернутых паутиной темно-фиолетовых штор разило табаком. Но Бэлль все-таки нравилось делать в гостиной генеральную уборку. Она испытывала истинное удовольствие, когда вытирала грязь с зеркал и они сияли как новые, когда выбивала на улице ковер до тех пор, пока он вновь не заиграет яркими красками. К тому же Бэлль нравилось трудиться рядом с Мог — счастливой душой, — которая усердно выполняла свою работу и ценила любую помощь.

Как обычно во время генеральной уборки, Мог и Бэлль сдвинули все диваны и столы в один угол, потом скатали персидский ковер и вдвоем отнесли его вниз.

Гостиная занимала бóльшую часть первого этажа. У парадного входа была еще небольшая прихожая, где вешали пальто и шляпы. Когда звонили в дверь, обычно открывала Мог. За лестницей, ведущей на верхние три этажа, имелась Г-образная комната — так называемый «кабинет» — и располагалась спальня Энни. Здесь же, за дверью, пряталась лестница, ведущая в полуподвальные помещения. Мог часто говорила, что у борделя идеальная планировка. Бэлль предполагала: Мог намекает на то, что она никогда не видит, кто приходит, а господа не могут подсматривать за их жизнью.

Еще на первом этаже располагался туалет. Его оборудовали всего пару лет назад; до этого всем приходилось пользоваться «удобствами» на улице.

Бэлль не нравилось, когда девушки пользовались не общим туалетом, а своими ночными горшками, которые были у каждой в комнате. Она считала, что если сама холодной кромешной ночью может сходить на улицу в туалет, а не пользоваться горшком, стоящим у нее под кроватью, то девушки могли бы по крайней мере спуститься на пару пролетов на первый этаж.

Тем не менее Мог никогда не поддерживала Бэлль, когда та начинала ворчать из-за того, что ей приходится выносить ночные горшки. Она просто пожимала плечами и отвечала, что девушкам, наверное, «приспичило». Бэлль считала эту отговорку ерундой: в конечном счете девицы развлекали господ в гостиной, а бежать до своей спальни гораздо дольше, чем сходить в туалет, расположенный рядом с гостиной.

На улице стоял обжигающий холод; дыхание Мог и Бэлль клубилось в ледяном воздухе, когда они поднимали ковер, чтобы повесить его на заднем дворе на веревку для сушки белья. Но как только они стали выбивать его бамбуковыми палками, тут же согрелись.

— Пусть повисит здесь, пока не высохнет пол, — сказала Мог, когда они закончили выбивать ковер — обе с ног до головы были в серой пыли.

И только вернувшись в дом и поднявшись наверх, Бэлль увидела маму.

Как обычно по утрам, на Энни был темно-синий бархатный халат, надетый поверх ночной сорочки. Папильотки на голове были прикрыты кружевным чепцом.

Мог и Энни были почти ровесницами. По словам Мог, еще будучи юными девушками, они заключили союз, поскольку появились в этом борделе почти одновременно в бытность прежней хозяйки — Графини. Бэлль часто задумывалась над тем, почему Мог никогда не называла их отношения «дружбой», но Энни трудно было назвать сердечным человеком, вероятно, поэтому ей не нужны были подруги.

После того как Энни нарядится и накрасится, ее все еще можно было назвать красавицей: узкая талия, высокая упругая грудь, величественная осанка. Но когда она облачалась в домашний халат, ее лицо казалось серым, губы — тонкими и бескровными, а глаза — тусклыми. Даже ее точеная фигура без корсета выглядела оплывшей. И язвительные слова, которые она частенько отпускала в адрес девушек, лишний раз свидетельствовали о ее обиде на то, что ее красота увядает, в то время как остальные девушки, так сказать, «в самом соку».

— Привет, мам, — приветствовала ее Бэлль, стоя на коленях и продолжая тереть пол. — Мы решили устроить генеральную уборку, и как раз вовремя — грязи по колено.

— Мы оставили ковер на улице, пока не закончим, — добавила Мог.

— Тебе следует и девушек заставить убрать у себя, — резко ответила Энни, обращаясь к Мог. — Их комнаты похожи на хлев. Девушек хватает только на то, чтобы застелить кровать. Так не годится.

— Это сказывается на бизнесе, — ответила Мог. — Нет смысла наводить чистоту в гостиной, а потом вести господ в хлев.

Бэлль не сводила глаз с матери и заметила, как у Энни от изумления расширились глаза. Мог тоже заметила это и побледнела. Бэлль перевела взгляд с одной на другую и поняла: мама не желала, чтобы ее дочь знала о том, что мужчины заходят к девушкам в комнаты.

Бэлль давным-давно поняла: если она не хочет, чтобы мама сердилась, лучше всего прикидываться дурочкой и делать вид, что она не понимает, о чем говорят.

— Я могла бы убрать в комнатах у девушек, — предложила она. — Я могла бы убирать в день по одной комнате, а девочки помогли бы мне.

— Пусть убирает, — сказала Мог. — Бэлль не любит бездельничать.

Несколько секунд Энни молчала, глядя сверху вниз на Мог и Бэлль. Девочке казалось, что мать пытается найти способ выпутаться из неловкой ситуации.

— Отличная идея. Сегодня можно убрать у Милли, потому что там грязнее всего. Однако сомневаюсь, что из Милли выйдет хорошая помощница — она не способна долго заниматься чем-то одним.

В половине второго, когда в гостиной все блестело и благоухало свежестью, Бэлль отправилась на верхний этаж — убирать комнату Милли. Сама Милли куда-то отправилась в компании Салли, а остальные девушки собрались в комнате одной из своих товарок. На обед Бэлль съела большую тарелку супа и пирог с вареньем — и желание заниматься уборкой тут же угасло. Но на улице повалил снег, поэтому выйти погулять она не могла, а комната Милли была самым теплым местом в доме: здесь проходил дымоход, по которому поднимался горячий воздух изо всех каминов.

Милли находилась в доме на особом положении. Несмотря на то что она была намного старше остальных девушек (ей было около двадцати восьми лет), она продолжала оставаться невероятно привлекательной: длинные шелковистые белокурые волосы, широко расставленные голубые глаза, нежные, пухлые, как у ребенка, губы. Не обладая большим умом, она пользовалась всеобщей симпатией; скорее всего, ее любили именно за детскую непосредственность.

К тому же Милли была единственной девушкой-«старожилом», которая жила в борделе еще со времен Графини. Бэлль нутром чуяла, что и Мог, и Энни терпят ее лень в память об общем прошлом. Частенько, при каждом удобном случае, говорилось о том, что Милли очень популярна у господ благодаря своему легкому нраву.

Бэлль, как и все, любила Милли — ей нравился ее веселый, дружелюбный характер, ее доброта и великодушие. Милли частенько дарила Бэлль какие-нибудь мелочи — пару ниток бус, ленту для волос и шоколадные конфеты — и могла обнять девочку, когда той было грустно или ее кто-то обидел.

Комната Милли в полной мере отражала характер своей хозяйки. Милли в´ырезала из картонных коробок от шоколадных конфет изображения котят и щенков и приколола их к стенкам. Привязала длинной розовой лентой к спинке стула кружевной зонтик и усадила под ним несколько кукол. Некоторые куклы были тряпичными, в ярких хлопчатобумажных платьях — видимо, Милли сшила их сама. Тут же сидела и довольно большая кукла с фарфоровым личиком, вьющимися белокурыми волосами, в розовом атласном платье.

Бэлль огляделась. У Милли вещей было в десять раз больше, чем у любой другой девушки: фарфоровые украшения, серебряные расчески, деревянный игрушечный поезд, сломанные часы с кукушкой, множество декорированных лентами подушечек.

И Бэлль принялась за работу: застелила большую латунную кровать покрывалом и свалила на нее мебель и безделушки.

На полу лежал толстый слой пыли. Единственный небольшой коврик Бэлль вытряхнула, высунувшись из окна. Как только девочка почистила каминную решетку, подмела и вымыла пол, она тут же разожгла камин, чтобы пол побыстрее высох.

Через час она практически закончила уборку: вытерла пыль и навела порядок на полках, вымыла зеркала и окна, а все «сокровища» Милли вновь аккуратно расставила по местам.

На улице уже стемнело, снег валил не переставая. Глядя в окно на Джейкс-Корт, Бэлль заметила, что снег изменил его до неузнаваемости. Севен-Дайлс был знаменит тем, что на квадратный километр здесь было больше, чем в любом другом районе Лондона, борделей, игорных домов и пивных. А поскольку в три-четыре утра начинал жить своей жизнью рынок Ковент-Гарден — как раз когда домой возвращались пьяницы и игроки, — в Севен-Дайлс никогда не наступала тишина. Люди любили говорить, что лондонские трущобы скоро станут пережитком прошлого. И это соответствовало истине: город очищали от подобных районов. Но никто в правительстве не думал о том, куда деваются жители снесенных трущоб. На самом деле все стекались сюда и находили себе угол вместе с сотнями других отверженных мужчин, женщин и детей, которые ютились во дворах, вонючих переулках и на узких извилистых улочках. Даже Бэлль, которая жила тут с рождения, считала это место грязной, вонючей, шумной ямой и понимала, как, должно быть, пугался человек, который по ошибке сворачивал сюда с близлежащих шикарных улиц.

Но сейчас в желтом свете фонарей укрытый толстым снежным одеялом Джейкс-Корт казался волшебным и прекрасным. Да еще и на улицах не было ни души — редчайший случай. Бэлль предположила, что сегодня в борделе вечер пройдет спокойно.

В комнате стало очень тепло. Шторы были задернуты, и помещение освещалось только отблесками огня в камине и прикрученной керосиновой лампой. Бэлль не удержалась и прилегла на кровать отдохнуть. Она ожидала, что с минуты на минуту вернется Милли и удивится, когда увидит такую чистоту в своей комнате.

Девочка чувствовала, что ее клонит в сон. Она попыталась стряхнуть дремоту и спуститься вниз, но здесь было так тепло и уютно, что не хотелось даже шевелиться.

От звука шагов на лестнице Бэлль резко проснулась. Она понятия не имела, который час, но огонь в камине почти потух, что наводило на мысль о том, что уже вечер и она долго спала. Внутри у девочки все сжалось от страха. Она вновь вспомнила установленное Энни строжайшее правило: ей запрещено подниматься наверх после пяти часов вечера. Бэлль до сих пор не забыла, как ее наказали в шестилетнем возрасте, когда она осмелилась ослушаться.

Только безрассудной паникой можно объяснить то, что Бэлль спрыгнула с постели, поправила покрывало и спряталась под кровать. Уже лежа внизу, Бэлль убеждала себя: если Милли будет одна, она сможет ей объяснить, почему забралась под кровать, и попросит незаметно провести ее в кухню.

Но сердце девочки ушло в пятки, когда дверь открылась, в комнату вошла Милли… а за ней проследовал мужчина.

Милли включила лампу поярче и зажгла пару свечей. Из-под кровати Бэлль смогла разглядеть только нижнюю часть бледно-голубого, отороченного кружевами платья Милли и темно-коричневые мужские брюки и ботинки, сбоку застегивающиеся на пуговицы.

— Почему ты солгала, что тебя нет, когда я приходил на прошлой неделе? — спросил мужчина. У него был хриплый голос. Было слышно, что он злится.

— А меня и не было, — ответила Милли. — У меня был выходной, и я поехала навестить тетю.

— Что ж, сегодня я заплатил за целую ночь, — сказал посетитель.

Сперва Бэлль была изумлена, когда поняла, что он заплатил за то, чтобы остаться в комнате Милли. Но тут же у нее внутри все похолодело, когда она осознала, что оказалась в ловушке. Как она выберется из комнаты? Она не может здесь оставаться, но и вылезти из-под кровати, извиниться за вторжение и уйти тоже было невозможно.

— За целую ночь, — повторила Милли, и по ее голосу было понятно, что она напугана не меньше Бэлль.

Повисла пауза, и Бэлль догадалась, что Милли и мужчина, вероятно, целуются, поскольку они стояли близко друг к другу. Она слышала тяжелое дыхание и шорох одежды — и внезапно платье Милли оказалось на полу всего в нескольких сантиметрах от Бэлль. На пол полетела и нижняя юбка, потом настал черед мужских ботинок и штанов, и наконец для Бэлль наступило озарение: она поняла, что на самом деле значит слово «проститутка». Мужчины платят проституткам, чтобы заниматься с ними тем, чем должны заниматься со своими женами, чтобы завести детей. Она только не могла понять, почему не догадалась об этом раньше. Но теперь, когда Бэлль прозрела, ей тошно было даже думать о том, что Джимми и остальные знакомые считают, будто она тоже позволяет мужчинам проделывать с собой подобное.

Милли осталась в одной сорочке, чулках и белых панталонах, отороченных кружевом. Мужчина вместе с брюками и ботинками избавился и от пиджака — на нем осталась одна рубашка, доходившая почти до колен и не скрывающая волосатых мускулистых ног.

— Давай я подброшу углей в огонь, а то он почти потух, — неожиданно сказала Милли. Когда она нагнулась, чтобы набрать лопаткой угля из корзины, Бэлль сказала себе, что ей следует попытаться подать сигнал девушке, чтобы та вывела мужчину из спальни, но не успела она об этом как следует подумать, как мужчина подскочил к Милли, обхватил ее сзади за талию и резко сорвал панталоны так, что они треснули.

Бэлль была настолько шокирована, что ей показалось, будто у нее вот-вот остановится сердце. Из-под кровати ей была видна только нижняя половина тел — но этого было более чем достаточно. Она не хотела смотреть на округлые изгибы бедер Милли, на ее ягодицы. Не хотела смотреть на мужчину, который заставил девушку нагнуться, чтобы он мог воткнуть в нее свой член. За всю свою жизнь Бэлль только пару раз видела член, и то у маленьких мальчиков, которых мамы мыли под уличной колонкой. Но у этого мужчины член был сантиметров двадцать и твердый, как шест у парикмахерской[1]. По побелевшим костяшкам на пальцах Милли, которыми она вцепилась в камин, Бэлль догадалась, что девушке очень больно.

— Вот так-то лучше, любимая, — задыхаясь произнес мужчина, входя в нее все глубже и глубже. — Тебе ведь нравится, да?

Бэлль закрыла глаза, чтобы ничего не видеть, но слышала, как Милли ответила, что она любит это больше всего на свете. Это была явная ложь — когда Бэлль вновь открыла глаза, Милли повернулась таким образом, что Бэлль был виден ее профиль. Лицо девушки исказилось от боли.

Неожиданно Бэлль поняла, почему девушки часто выглядят такими угрюмыми и подавленными. Веселье в гостиной было обманчивым. Недолго девушкам доводилось радоваться в гостиной — им приходилось уединяться с мужчинами в своих спальнях, где они подвергались подобным испытаниям.

Когда мужчина сильнее прижался к спине Милли, Бэлль увидела его лицо в профиль. У него были черные волосы, слегка подернутые на висках сединой, и тоненькие усики, как у военного. Нос был довольно большой, с горбинкой. Бэлль дала бы этому мужчине лет тридцать-тридцать два. Впрочем, ей всегда с трудом удавалось определять возраст представителей сильного пола.

Парочка переместилась на кровать. Резкий скрип пружин в сантиметре от ее головы, гадкие вещи, которые нашептывал посетитель Милли, вызывали у Бэлль настоящий ужас. И хуже всего было то, что девочка видела отражение парочки в висящем над камином зеркале — не лица, а тела от шеи до колен. У мужчины была костлявая волосатая спина. Он держал Милли за ноги и, казалось, пытался раздвинуть их пошире, чтобы как можно глубже войти в нее.

Пытка продолжалась бесконечно: с глухим стуком ударялись друг о друга тела, скрипели пружины, слышалась ругань и тяжелое дыхание. Время от времени Милли вскрикивала от боли. В какой-то момент она даже попыталась остановить мужчину, но он продолжал свое, несмотря ни на что.

Теперь Бэлль поняла, что означает слово «трахаться». Она каждый день слышала это слово на улицах, где оно чаще всего воспринималось как ругательство (некоторые мужчины произносили его очень часто). Она слышала, как его используют в отношении мужчины и женщины, и сейчас разгадала его истинное значение.

Бэлль чувствовала неловкость оттого, что стала свидетелем происходящего, ее так и подмывало вылезти из-под кровати и броситься к двери. Но здравый смысл говорил ей, что она очень пожалеет, если решится на это — ей влетит и от мужчины, и от Энни. И еще Бэлль недоумевала, почему Мог не заметила ее исчезновения и не отправилась на поиски.

Девочке уже начало казаться, что мучения Милли никогда не кончатся, когда посетитель достиг апогея — он задышал еще чаще и стал двигаться еще интенсивнее. Потом все резко прекратилось. Он сполз с Милли и улегся на матрас рядом с ней.

— Было здорово, правда? — спросил он.

— Да, милый, — ответила Милли таким вялым, безжизненным голосом, что ее слова были едва слышны.

— Значит, прочь все колебания, — сказал мужчина. — Завтра ты уходишь из этого борделя и едешь со мной в Кент.

— Не могу, — слабым голосом проговорила Милли. — Энни меня не отпустит, я нужна ей здесь.

— Что за вздор! Можно за грош купить десяток проституток, и намного моложе, чем ты. И почему ты обманула меня в прошлый раз?

В его голосе, который и раньше нельзя было назвать нежным, сейчас слышалась настоящая угроза.

— Я тебя не обманывала, — возразила Милли.

— Нет, обманула. У тебя нет выходных, и тети никакой тоже нет. В прошлый раз ты намеренно избегала встречи со мной.

Милли продолжала отрицать свою вину. Характерный звук и крик свидетельствовали о том, что посетитель ее ударил.

— Я покажу тебе, что случается, когда меня обманывают! — зашипел он.

— Именно поэтому я и избегала встречи с тобой! — выпалила девушка. — Зачем ты меня бьешь, если уверяешь, что хочешь жить со мной?

— Шлюхам к такому обращению не привыкать, — ответил мужчина, несколько удивленный ее недовольством. — Кроме того, тебе же нравится, когда я тебя трахаю.

Внезапно Милли вскочила с кровати, и Бэлль увидела, что на ней нет ничего, кроме отороченной кружевом сорочки. Ее большая мягкая грудь вздымалась в декольте, а из-под подола виднелась обильная растительность на лобке.

— Ни капельки не нравится! Я притворяюсь, потому что именно этого от меня и ждут! — с вызовом бросила она.

Бэлль понимала, что подобное заявление придется мужчине не по вкусу и Милли следует быть с ним поосторожнее. Она мысленно велела девушке бежать к двери и убираться из комнаты, пока не поздно.

Но Милли не успела даже подумать о побеге, как мужчина схватил ее и повалил на кровать.

— Сука! — прорычал он. — Завлекала меня ласковыми словами, кормила лживыми обещаниями. Я строил планы, а теперь ты говоришь, что все было притворством!

— Нам, девушкам, велят быть приветливыми с клиентами, — сказала Милли.

Мужчина опять ударил ее. На этот раз она завизжала от боли и взмолилась, чтобы он ее отпустил.

— Хорошо, я отпущу тебя, — ответил он. — Катись прямиком в ад, откуда ты и явилась.

По его голосу Бэлль поняла, что он собирается убить Милли. Она так хотела быть храброй, хотела выбраться из-под кровати и ударить злодея ночным горшком, а потом предупредить Энни о том, что происходит. Но ее сковал страх — она не могла пошевелиться.

— Нет, пожалуйста! — молила Милли.

Послышались звуки борьбы, как будто девушка пыталась вырваться. Но в конце концов возня стихла. Бэлль услышала над собой тяжелое дыхание и решила, что ее страхи были беспочвенными, потому что они с Милли снова целуются.

— Так-то лучше, — ласково сказал мужчина, когда борьба наконец прекратилась. — Просто уступи мне. Это мне больше нравится.

От страха Бэлль забилась дальше под кровать и больше не могла видеть любовников в зеркало. Но по голосу мужчины она слышала, что его злость почти прошла и он готов опять трахать Милли. Бэлль решила, что дождется глухих шлепков плоти о плоть, потом выползет из-под кровати и пулей полетит к двери.

Но прошло несколько минут, а никаких других звуков, кроме тяжелого дыхания, не было, поэтому Бэлль подползла к краю кровати, чтобы вновь видеть отражение в зеркале. Зрелище, которое предстало ее взору, было настолько шокирующим, что девочка едва не закричала.

Мужчина стоял на кровати на коленях, теперь совершенно обнаженный, и поглаживал свой член, прижимая его к лицу Милли. Девушка лежала, задрав подбородок. Ее белая шея была обнажена. Милли совершенно не реагировала на действия мужчины. Ее глаза, казалось, вылезли из орбит; создавалось впечатление, что она кричит, однако из ее открытого рта не вылетало ни звука.

Страх за Милли оказался сильнее. Бэлль тихонько перевернулась под кроватью, чтобы оказаться лицом к двери, подползла ближе к краю и собралась с силами, чтобы совершить последний рывок, продолжая оставаться невидимой для посетителя.

Девочка молниеносно выскочила из-под кровати, метнулась к двери и дернула задвижку. Она слышала, как мужчина что-то заорал ей вслед, но все же открыла дверь и бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

— Какой-то мужчина обижает Милли! Спасите ее! — закричала Бэлль, когда достигла последнего пролета и увидела выходящую из своего кабинета Энни.

Всего на долю секунды лицо матери перекосилось от злости — Бэлль подумала, что она сейчас ее ударит. Но, не говоря ни слова, Энни решительно направилась в гостиную.

— Джейкоб! — позвала она. — Пошли со мной, посмотрим, что там у Милли.

Лысый дородный мужчина был новичком в борделе. Бэлль видела его лишь однажды, недели две назад, когда он менял прокладку в кране на кухне. Мог сказала, что его наняли выполнять ремонтные работы, а еще следить за тем, чтобы наверху по вечерам никто не буянил. Сегодня у одетого в темно-зеленый пиджак Джейкоба был внушительный вид. Он тут же поспешил вверх по лестнице, выполняя приказ Энни.

Хозяйка борделя последовала за ним, но внезапно остановилась, оглянулась на Бэлль и кивнула на дверь полуподвала.

— Ступай к себе и никуда не выходи. Я позже с тобой разберусь, — бросила она.

Бэлль сидела за кухонным столом, уронив голову на руки и желая одного — чтобы к ней побыстрее спустилась Мог, потому что знала: та намного проще сможет объяснить, как такое могло произойти с Милли.

Часы в кухне показывали десять минут одиннадцатого. Бэлль проспала в комнате Милли гораздо дольше, чем предполагала. Но одного она не могла понять: почему ее не разбудили девушки, которые готовились к вечеру, и почему Мог не поднялась наверх, чтобы позвать ее, когда она не вернулась из комнаты Милли. Мог всегда вела себя как курица-наседка: обычно она поднимала переполох, если Бэлль отсутствовала хотя бы час. Кроме того, они около шести пили чай, перед тем как Мог поднималась наверх, чтобы все подготовить к предстоящему вечеру.

Вечера для Бэлль обычно тянулись бесконечно, потому что ей приходилось коротать их в одиночестве. Она мыла чашки, читала газеты, оставленные клиентами во время предыдущих визитов. Когда читать было нечего, девочка шила или вязала. Обычно в половине девятого она укладывалась спать, потому что ей становилось тоскливо в одиночестве. Однако сегодня Бэлль было не только одиноко, но и невыносимо страшно. Не за себя (хотя она и боялась предстать перед Энни), а за Милли. Ее лицо стояло у Бэлль перед глазами — этот молчаливый крик, вздернутый вверх подбородок, вылезшие из орбит глаза. Неужели мужчина ее убил?

Из гостиной не доносилось ни звука, вероятно, там никого, кроме Джейкоба, не было. Отсутствие гостей можно было объяснить снегопадом, но Бэлль не могла понять, куда подевались Мог и остальные девушки. Кроме Милли в борделе жили еще семь проституток, но даже если все они сидели в своих комнатах с господами или без них, кто-нибудь из девушек обязательно выглянул бы в коридор, когда Энни с Джейкобом спешили по лестнице.

Кроме страха за Милли и за себя Бэлль испытывала отвращение, осознавая, что каждый вечер творилось у нее над головой. Как она могла быть настолько глупой и не понимать, что происходит в доме, в котором она живет?

Как теперь ей ходить по улицам? Как дружить с Джимми и не опасаться, что он захочет проделать с ней то же самое? Неудивительно, что Мог предупреждала ее о том, что он может распустить руки!

С заднего двора донесся громкий крик, за которым тут же последовали грохот и шум, как будто кто-то колотил по мусорным бакам. Потом Бэлль услышала крики еще нескольких человек. Она бросилась через кухню к черному ходу. Девочка не стала его отпирать и выходить на улицу — с нее было уже довольно неприятностей, — а просто выглянула в окошко у двери. Но не увидела ничего, кроме снега, припорошившего старые ящики и рамы. Снегопад не прекращался, дул резкий ветер.

— Бэлль!

Девочка обернулась на звук маминого голоса. Женщина вошла в кухню и сейчас стояла у стола, уперев руку в бок.

— Мам, прости, я заснула у Милли в комнате. Я не нарочно.

По вечерам Энни всегда облачалась в черное. Глубокое декольте ее шелкового платья было богато расшито широким серебристым кружевом. Прическу поддерживали серебряные гребни, а бриллиантовые серьги добавляли Энни величия.

— Пойдем со мной. Я хочу, чтобы ты быстро рассказала мне, что именно ты видела, — поспешно приказала мать.

Бэлль показалось странным, что вместо того, чтобы накричать на нее и наказать за непослушание, Энни взяла ее за руки и повела в крошечную спаленку. Она разобрала постель, жестом велела Бэлль раздеться, надеть ночную сорочку и лечь. Женщина даже помогла дочери расстегнуть сзади пуговицы на платье и продеть голову в сорочку. Только когда Бэлль улеглась под одеяло, Энни присела рядом с ней на кровать.

— Теперь рассказывай, — велела она.

Бэлль объяснила, как получилось, что она оказалась в комнате Милли, когда та вернулась с гостем, как с испугу забралась под кровать. Она не знала, как рассказать Энни о том, чем занималась парочка, поэтому ограничилась словами «целовались и обнимались». Энни нетерпеливо отмахнулась от дальнейших подробностей и попросила перейти к тому, что мужчина говорил Милли.

Бэлль повторила все, что помнила, рассказала, как он ударил Милли, а потом все стихло и она выглянула из-под кровати.

— Он держал свой… — Бэлль запнулась и показала на низ живота, — в руке, у ее лица. Милли не шевелилась. Тогда я убежала. С Милли все в порядке?

— Она умерла, — отрезала Энни. — Кажется, он ее задушил.

Бэлль в ужасе уставилась на мать. Предполагать, что мужчина убил Милли — одно, а получить подтверждение своим опасениям — совершенно другое. Девочка почувствовала, что у нее раскалывается голова — такое и в страшном сне не привидится.

— Нет! Не может быть! — Голос Бэлль звучал не громче шепота. — Он ударил ее, но от этого она точно не могла умереть.

— Бэлль, ты же знаешь, что я не лгу. Я не стала бы обманывать тебя, — с упреком ответила Энни. — У нас мало времени. Скоро здесь будут полицейские, я послала за ними Джейкоба. Ты должна забыть, что была в комнате у Милли, Бэлль!

Девочка ничего не понимала и лишь удивленно таращилась на мать.

— Послушай, я скажу полицейским, что это я обнаружила Милли. Скажу, что поднялась к ней в комнату, потому что услышала, как кто-то выбирается через окно, — объяснила Энни. — Понимаешь, я не хочу, чтобы тебя допрашивали, поэтому скажу, что ты спала внизу. И если полиция все равно захочет с тобой побеседовать, ты должна говорить, что спала. Легла в половине девятого, а проснулась только что — тебя разбудил шум на улице. Ты сможешь это сказать?

Бэлль кивнула. Мама так редко разговаривала с ней ласково, что девочка готова была сказать что угодно. Конечно, она не понимала, зачем скрывать правду, но надеялась, что на то есть весомая причина.

— Умница! — Энни обняла Бэлль за плечи и прижала к себе. — Я знаю, что у тебя шок — ты видела то, чего видеть не должна. Но если ты скажешь полиции, что находилась в комнате у Милли и видела, как все произошло, твоя жизнь превратится в кошмар. Тебе придется давать свидетельские показания, когда этого человека будут судить. Тебя будут допрашивать. Будут спрашивать о всяких мерзостях. Твое имя появится в газетах. И тебе будет грозить настоящая опасность со стороны того, кто убил Милли. Я не могу этого допустить.

Бэлль почувствовала облегчение, когда вместо сурового наказания последовало осознание того, что мама хочет защитить ее от дальнейших страданий.

— А где Мог? — спросила она.

— Я отпустила ее к подруге на Энделл-стрит, потому что знала: из-за снегопада сегодня будет тихо, — объяснила Энни, поджимая губы. — Как оказалось, не зря. Но Мог скоро вернется. И не забудь рассказать ей ту же версию, что и полиции.

Бэлль кивнула.

— Но когда полиция поймает убийцу, он скажет, что я была в комнате, — прошептала девочка.

— Его не поймают, потому что я скажу, что первый раз его видела, — ответила Энни. — Однако тебе не стоит об этом беспокоиться. Только мы с Джейкобом знаем, что ты была наверху. А Джейкоб никому не скажет.

— Но если полиция не поймает убийцу, он не ответит за смерть Милли! — вознегодовала Бэлль.

— Можешь не сомневаться, он обязательно понесет наказание, — горячо заверила ее Энни.

Глава третья

Бэлль еще не спала, когда услышала на лестнице шаги Мог. У женщины плохо сгибалось колено, поэтому она передвигалась медленно.

— Мог! — позвала Бэлль пронзительным шепотом, потому что не знала, ушли ли полицейские. Она слышала, как стучали в дверь, поэтому была готова к тому, что в любую минуту они могут спуститься к ней. — Зайдешь ко мне?

— Посмотрите, кто не спит! — воскликнула Мог, входя к ней в комнату. У Бэлль не было керосинки, поэтому Мог чиркнула спичкой и зажгла свечу. — Твоя мама рассказала мне, что сегодня произошло. Когда я вернулась, полицейские как раз собирались уходить. Только представь — Милли убита! Все девушки теперь напуганы; бьюсь об заклад, кое-кто из них завтра смоется. Но я уверила их, что здесь самое безопасное место: молния два раза в одно и то же место не попадает.

Мог была спокойна, как всегда: она и не думала терять голову.

— Бедняжка Милли, — продолжала она, и ее глаза наполнились слезами. — Милая, добрая душа. Несправедливо, что ее лишили жизни.

Женщина присела на край кровати Бэлль и убрала с лица девочки волосы.

— Как ты, дорогая? Должно быть, испугалась?

— Я ничего не слышала, пока мама не пришла сюда с полицейскими, — солгала Бэлль.

Мог пристально взглянула ей в глаза.

— Быть такого не может! У тебя слух, как у летучей мыши! Ты даже не слышала, как кто-то спустился по водосточной трубе и побежал во двор?

— Ну… какой-то шум я слышала, — призналась Бэлль. — Но подумала, что это кошка лазит по мусорным бакам.

Мог пару минут молча сидела на кровати. При свете свечи ее лицо казалось моложе и мягче.

— Когда я уходила, ты оставалась у Милли в комнате. Когда ты спустилась? — наконец спросила она.

Бэлль покачала головой.

— Точно не скажу — я не смотрела на часы. Было еще не слишком поздно. В доме стояла тишина.

— Из-за снегопада Энни отпустила девушек в мюзик-холл. Остались только Милли и Долли. Я была внизу, когда девушки собирались. Они так шумели, так радовались свободному вечеру, что разбудили бы и мертвого. Удивительно, что ты ничего не слышала.

Бэлль почувствовала себя крайне неуютно. Мог, как, впрочем, всегда, догадалась, что она лжет.

— Ты заснула наверху, да? — тревожно спросила женщина. — Я собиралась сходить за тобой, но подумала, что твоя матушка тебя поколотит, если увидит там. Я решила, что ты потихоньку проскользнешь позже, когда все разойдутся.

Бэлль чувствовала, как ей на глаза наворачиваются слезы. Она не была уверена в том, что родная мать испытывает к ней нежные чувства, но в обращении и взглядах Мог сквозила горячая, беззаветная любовь. Бэлль тяжело было обманывать Мог, несмотря на то что у Энни, вероятно, были очень веские причины настаивать на том, чтобы ее дочь солгала.

Внезапно глаза Мог расширились от ужаса.

— Ты видела, что произошло! — воскликнула она и тут же зажала рот рукой. — Господи боже мой! А матушка велела тебе ничего не рассказывать…

— Прекрати, — слабо сопротивлялась Бэлль. Ей так хотелось открыть все Мог, поплакать у нее на плече, пока страхи не рассеются. Но если Энни что-то велит, все обязаны ей повиноваться. — Просто поверь в то, что я спала у себя в комнате.

Мог схватила Бэлль за руки. Ее маленькие, обычно блестящие глаза сейчас были холодными и серьезными.

— Когда врешь об убийстве, ничего хорошего не жди, — произнесла она. — Я завтра же поговорю об этом с Энни, и плевать на то, как она отреагирует. Позволить убийце остаться безнаказанным уже грешно, но любая женщина должна знать, что юной девушке обязательно нужно кому-то излить душу, иначе ее замучают кошмары. Но я понимаю, что ты дала матушке обещание, и не стану сегодня принуждать тебя его нарушать.

Бэлль восприняла это как намек на то, что на сегодня с нее довольно вопросов, и почувствовала одновременно и облегчение, и разочарование. Облегчение — потому что, если бы Мог продолжила расспросы, она бы не выдержала и рассказала ей всю правду, рискуя навлечь на себя гнев Энни. Но в то же время Бэлль испытала и разочарование из-за того, что Мог не решилась пойти против воли Энни — а ей так хотелось поговорить о том, что она увидела.

— А теперь поспи. — Мог подтолкнула Бэлль назад к кровати, натянула одеяло повыше и так плотно его подоткнула, что Бэлль трудно было пошевелиться. — Утро вечера мудренее.

На следующее утро снежный покров стал еще толще — всю ночь не переставая валил снег, скрывая следы, которые оставил убийца. Рано утром тело Милли забрал катафалк, а вскоре после этого прибыли полицейские, чтобы тщательно обыскать комнату девушки.

Энни велела Бэлль не покидать кухню. Она даже не хотела, чтобы девочка поднималась наверх, чтобы убраться, разжечь камины и вылить ночные горшки. Энни ходила мрачнее тучи и говорила со всеми резко. Мог предположила: это потому, что ей пришлось проснуться раньше обычного.

Мог оставалась наверху, то ли потому, что нервничала из-за прихода полиции, то ли потому, что решила приглядывать за остальными девушками — Бэлль сказать не могла. Она слышала, как проституток по очереди вызывали на допрос. Когда Руби, самая юная из девушек, спустилась в кухню, чтобы выпить чашку чая, она рассказала, что полиция расспрашивает о мужчинах, которым особенно нравилась Милли.

— Я рассказала им, что Милли все любили, — с горечью заметила Руби. — Красавицей ее не назовешь: плохая кожа, тусклые волосы. Черт меня побери, если я знаю, почему выбирали такую старуху, как она. Да и с головой у нее было не в порядке!

— Все равно она была хорошей, — сказала Бэлль. — Доброй и веселой.

Руби скорчила рожицу.

— Эта веселость и свидетельствовала о том, что у нее не в порядке с головой. Бордель не место для веселья, скажу я тебе! Легавые целую вечность допрашивали Долли, потому что она вчера не ходила с нами в мюзик-холл. Она ответила, что легла спать — разыгралась мигрень — и ничего не слышала.

Еще ни одна из девушек так долго не разговаривала с Бэлль; Энни не поощряла этих разговоров. Теперь, когда Бэлль выдалась возможность поболтать с Руби, она была решительно настроена выведать побольше о происходящем наверху.

— Странно, что она ничего не слышала, — сказала Бэлль.

— Да Долли любит свою «ханку», что тут непонятного! Когда она находится под ее действием, хоть стадо диких коней по дому проскачет — она не проснется.

— «Ханку»? — переспросила Бэлль.

— Настойку опия, — объяснила Руби, вопросительно глядя на Бэлль, как будто удивляясь ее несообразительности. — Коричневую настойку, которая делает день немного приятнее.

Бэлль слышала о настойке опия, но считала, что доктора прописывают ее людям, страдающим от сильных болей.

— Неужели, когда занимаешься этим с мужчинами, это так больно? — спросила она.

Руби захихикала.

— Ты что, еще никогда этим не занималась?

Бэлль уже собиралась ответить, что, разумеется, нет, но тут на верхней ступени лестницы показалась Энни и велела Руби опять подниматься наверх.

— Я просто хотела выпить чашечку чая, — ответила Руби.

— Будешь пить чай тогда, когда я тебе разрешу, — отрезала Энни. — Ступай наверх. Бэлль, а ты перегладь постельное белье.

Бэлль поставила утюг на печь и разложила на столе толстое одеяло, приготовившись к работе. Но когда она услышала, что полицейские позвали Энни в гостиную, потихоньку прошмыгнула наверх и приоткрыла дверь в коридор, чтобы слышать все, что будут говорить.

Полицейский задал несколько общих вопросов о том, кто живет в борделе, что Энни известно о каждой из девушек, как долго они здесь работают. После этого он перешел к мужчинам-посетителям. Спросил, сами ли они выбирают девушку или Энни находит проститутку для каждого господина.

— Когда мужчина приходит первый раз, он обычно стесняется, поэтому я, как правило, сама выбираю для него девушку, — объяснила Энни. — Но во второй и третий раз они предпочитают зайти в гостиную, выпить, поболтать с девочками. Когда я приглашаю пианиста, они еще и танцуют. И тогда выбирают кого-нибудь из свободных девушек.

— А Милли часто спрашивали? — Этот вопрос задал другой, хриплый голос; до настоящего момента Бэлль полагала, что в комнате с матерью находится только один полицейский.

— О да! Она была самой популярной девушкой, — не колеблясь ответила Энни. — Я бы сказала, что все мои клиенты когда-нибудь ее заказывали. Но я вам уже говорила вчера, что Милли убил не один из постоянных клиентов. Убийцу я никогда раньше не видела.

— Вы не могли бы его описать? — спросил полицейский с хриплым голосом. — И попытайтесь сделать это чуть усерднее, чем вчера, — с сарказмом добавил он.

— Я уже говорила вам, что не принято слишком пристально рассматривать клиента в первый его визит — иначе он больше никогда не придет, — резко произнесла Энни. — Я бы дала ему лет двадцать пять, не больше. Худощавый, хорошо одетый, каштановые волосы, чисто выбрит. Такое впечатление, что он работает в какой-то конторе — воротник-стойка, на голове — котелок.

Бэлль нахмурилась в замешательстве, услышав описание убийцы, которое дала мама — слишком далеко оно было от реальности. Девочка смутно понимала, почему ее мать не хочет, чтобы она рассказала полиции о том, что видела, но теперь у нее складывалось впечатление, что Энни намеренно пускает полицейских по ложному следу, на поиски человека, который абсолютно не похож на настоящего убийцу.

В эту секунду по лестнице начала спускаться Мог, и Бэлль вынуждена была прикрыть дверь и поспешно вернуться к работе. Удивительно, но Мог оставила Бэлль в покое — ни о чем ее не расспрашивала, не предупреждала. То ли Энни пригрозила ей, чтобы не болтала, то ли сама Мог не хотела поднимать этот вопрос, пока в доме была полиция — Бэлль не знала.

Еще одна странность: нигде не было видно Джейкоба, и хотя Бэлль не могла бы сказать с уверенностью, но она не помнила, чтобы он был здесь вчера вечером, когда приехала полиция. Она предполагала, что Энни велела ему вызвать полицию, а потом скрыться с глаз и не показываться, пока тут все не уляжется.

Бэлль с изумлением осознала, что за последние сутки ее жизнь в корне изменилась. Еще вчера утром она понятия не имела о том, что происходит наверху. Теперь она все знала, и от этого знания ей становилось стыдно и противно. К тому же она оказалась свидетельницей убийства — кто бы на ее месте не испугался? Но сейчас, когда Бэлль слышала, как мать хладнокровно лжет полиции, она уже совершенно ничего не понимала.

Полицейские рыскали по борделю до четырех часов вечера. Мог постоянно ворчала из-за того, что они нанесли в дом много снега.

— Шастают туда-сюда по лестнице, в гостиную — на улицу, им и в голову не приходит, что они затаптывают наши ковры. Почему просто не зайти и больше никуда не выходить? Что с них возьмешь — мужчины! Бесполезные особи! Я бы их и на порог не пускала!

Бэлль чувствовала, что Мог волнуется не из-за испачканных ковров, а за тех, за чью судьбу она несет ответственность. Бэлль поймала себя на том, что вздрагивает от резких звуков. Ей было страшно, и она в любую секунду готова была расплакаться.

Девочка снова и снова вспоминала то, что видела, и не понимала, как мужчина мог убить Милли только за то, что она не захотела с ним жить. Бэлль нужно было с кем-то поговорить, чтобы избавиться от этих ужасных видений, и единственным человеком, который мог бы ее выслушать, успокоить, объяснить происходящее, была ее мать.

С каждой минутой внутри Бэлль все сильнее закипала злость. Она чувствовала горечь разочарования из-за того, что Энни, как видно, больше печется о своих «девочках», чем о собственной дочери. А она, Бэлль, вынуждена делать вид, будто ничего не произошло, и продолжать заниматься рутинной работой.

— Где бы была моя мама, если бы не мужчины! — отрезала она, отчасти надеясь на то, что ее слова подвигнут Мог на разговор, начатый вчера вечером.

Мог ничего не ответила и продолжала помешивать рагу с курицей, которое она готовила на ужин, но по ее бледному напряженному лицу было видно, что она встревожена ничуть не меньше Бэлль.

— Молодчина! — похвалила Мог, когда оглянулась и увидела, что Бэлль складывает одеяло, на котором успела перегладить огромный ворох белья. — А сейчас присядем, выпьем чайку. Думаю, мы это заслужили.

За свою короткую жизнь Бэлль не раз наблюдала за тем, как Мог справляется с любыми проблемами с помощью чашечки чая. Если девушки наверху ссорились или если в день стирки дождь лил как из ведра, в ход шло это проверенное средство. Мог никогда не пыталась что-либо решить до завершения ритуала чаепития: она расставляла чашки и блюдца, молочник и сахарницу, наполняла ароматным чаем заварочный чайник. Когда все заинтересованные стороны усаживались за стол и Мог разливала всем любимый напиток, тогда она была готова поделиться своей точкой зрения.

Но на этот раз о спокойствии не могло быть и речи — когда Мог взяла из буфета чашки, они зазвенели, потому что у нее дрожали руки; даже по кухне она передвигалась немного неуверенно. Когда женщина отодвинула ящик стола, чтобы достать ложки, одну она уронила на пол. Бэлль поняла, что Мог пытается совладать со своими эмоциями и что она так же сбита с толку, напугана и потрясена, как и сама Бэлль.

Мог как раз накрывала чайник красным вязаным чехлом, когда они услышали, как по лестнице в подвал спускается Энни. И Бэлль, и Мог вздрогнули, как будто их поймали за чем-то недозволенным.

— Все в порядке, я не кусаюсь, — успокоила их Энни усталым голосом. — Чашечка чая будет как раз кстати. Я как выжатый лимон.

Бэлль поспешила достать из буфета еще одну чашку и блюдце.

— Наш бордель сегодня открыт? — осторожно поинтересовалась Мог.

Энни села и задумалась на пару секунд.

— Нет, думаю, сегодня мы работать не будем — из уважения к памяти Милли. Она была хорошей девушкой. Нам всем будет ее не хватать.

— А как же ее родители? — спросила Мог. — Я знаю, у Милли была семья. Кто скажет им о ее смерти?

Бэлль отметила резкий тон Мог и почувствовала, что той есть что сказать Энни, поэтому девочка взяла свою чашку и направилась к мягкому креслу, стоящему у плиты, чтобы женщины могли поговорить.

— Только не я. Наверное, обо всем сообщит полиция, — ответила Энни, и впервые в ее голосе послышалась неуверенность. — Неужели они расскажут правду о том, почему и как она умерла? Услышать подобное — настоящий ужас для матери!

— Это верно, — согласилась Мог.

Сейчас, когда Бэлль поняла, кем была Милли, и осознала, что ее мать зарабатывает на подобных ей девушках, девочку несколько удивляло одно обстоятельство: Энни беспокоилась о том, что скажут родственники Милли.

— Может быть, ты напишешь им пару слов? — спросила Энни у Мог.

— Даже если бы я знала, где они живут, разве их утешишь словами? — грустно произнесла та, и Бэлль заметила, как по ее щеке катится слеза. — Как-то я писала письмо для Милли, когда она только начала здесь работать. Приврала, что она моя домработница и вообще хорошая девушка. Милли умоляла меня написать ее матери, чтобы та не волновалась. Сама-то девушка была неграмотной. Но мать Милли ничего не ответила. Милли твердила, что вернется домой, как только подкопит денег, но постоянно все спускала.

— Я думала, ты могла бы сообщить, что она сгорела от лихорадки или ее сбил экипаж, — предложила Энни. — Но если ты не помнишь, где живут ее родители, то ничего не поделаешь.

— Такое ужасное преступление обязательно попадет на первые полосы газет, — резко напомнила ей Мог. — Они все равно узнают правду!

— Мог, перестань! — упрекнула ее Энни. — И без твоих уколов мне не по себе.

— Что правда, то правда: тебе настолько не по себе, что ты запретила дочери рассказывать полиции все, что она видела, а сама вылила на них ушат лжи, описывая внешность убийцы.

Бэлль поразили дерзость и храбрость Мог. Вызывающе вздернув подбородок, она приготовилась к бою. К счастью, Энни, казалось, совершенно пала духом, как будто у нее не было сил на то, чтобы устраивать сцену.

— Я ни словечка Мог не говорила, — подала голос Бэлль, опасаясь, что мама обвинит ее в болтливости. — Она сама догадалась.

— Верно, догадалась. Как только я увидела Бэлль, сразу все поняла — она не умеет лгать так правдоподобно, как ты.

— Прикуси язык! — предупредила Энни.

— А то что? Вышвырнешь меня на улицу? Если я пойду в полицию и расскажу все, что знаю, тогда ты попляшешь. Признайся, зачем ты покрываешь этого человека? Насколько я понимаю, это тот, кого девушки окрестили Боксером?

— Я не хочу обсуждать эту тему в присутствии Бэлль, — прошипела Энни.

— Она и так уже знает, что происходит в этом доме! И узнала это самым отвратительным образом! — бушевала Мог, потрясая сжатым кулаком. — Я умоляла тебя отослать ее в школу, постоянно повторяла, что она рано или поздно обо всем узнает. Но тебе же виднее! Ты полагала, что если держать Бэлль внизу, то она будет оставаться в полном неведении о происходящем. Видит Господь, мне и в голову не приходило, что она может узнать об этом таким ужасным образом! Но даже тупица понял бы, что такая сообразительная девушка, как Бэлль, сама обо всем догадается.

— Мог, ты слишком много себе позволяешь! — осадила ее Энни, но в ее голосе уже не слышалось былого высокомерия.

— Я позволяю себе вольности только потому, что люблю вас с Бэлль, — повысила голос Мог. — Если ты забыла, то я напомню: именно я уговорила Графиню не выбрасывать тебя на улицу, когда обнаружилось, что ты на сносях. Я купала и кормила Бэлль, пока ты ублажала Графиню. Я любила эту девочку как собственную дочь. Я постоянно была рядом с тобой, работала на тебя, обманывала ради тебя, плакала из-за тебя, поддерживала в трудную минуту. Возможно, ты, Энни Купер, и являешься хозяйкой этого дома, но я тот клей, который не дает твоей жизни распасться на куски.

Бэлль никогда не слышала, чтобы спокойная, мягкая Мог кому-нибудь прекословила. От этого девочка и сама расхрабрилась.

Она встала прямо напротив матери.

— Назови мне хотя бы одну причину, по которой я не должна говорить полиции, как на самом деле выглядел убийца, — произнесла она, в упор глядя на мать.

Энни первой опустила глаза.

— Потому что это очень опасный человек. У него связи повсюду. Даже если полиция его поймает и посадит за решетку, он найдет способ до тебя добраться. Я не могу рисковать.

По спине Бэлль пробежал холодок. Не это она ожидала услышать.

— Почему ты не указала ему на дверь, когда он в первый раз распустил руки с девушками? — поинтересовалась Мог, но в ее голосе уже не было резких ноток, как будто она признала свое поражение.

— Я попыталась это сделать, но он мне пригрозил, — сцепив пальцы и не поднимая глаз, ответила Энни. — Он кое-что обо мне разузнал. Когда он стал постоянно спрашивать Милли, казалось, что она не возражала против его грубости. Я думала, что со временем он пресытится и отправится в другой бордель.

— Мне кажется, он ее любил, — вмешалась Бэлль. — Он говорил, что хочет, чтобы они жили вместе.

— Такие, как он, никого не любят! — презрительно воскликнула Энни. — Он бы использовал ее, а потом, когда красивая, но глупенькая Милли надоела бы ему, попросту избавился бы от нее. Уж лучше умереть, чем жить с таким, как он.

Бэлль не могла отделаться от чувства, что ее мать говорила, основываясь на собственном опыте.

— Как его зовут? — спросила Мог.

— Он назвался господином Кентом, но я случайно узнала, что в некоторых кругах он известен как Ястреб. Впрочем, довольно об этом. Девушки целый день просидели в своих комнатах и ничего не ели. Пора им спускаться к ужину. Никому из них ни слова. Вы поняли? Завтра я поговорю с сержантом и узнаю, известно ли им, откуда Милли родом. Если у них нет о ней никаких сведений, я сама займусь похоронами. Это все, что я могу для нее сделать.

Глава четвертая

Только через четыре дня после убийства Милли Бэлль смогла опять выйти из дому. Полицейские то и дело заглядывали в бордель, чтобы задать очередные вопросы, и Энни была сплошным комком нервов. Боялась она не только полиции, но еще и репортера, который, как поговаривали, снует по Севен-Дайлс и все разнюхивает. Она боялась, что он попытается пробраться в бордель, а потом напечатает о ней грязную статейку, поэтому в борделе клиентов не принимали.

Рози и Мей уехали через два дня после убийства. Сказали, что боятся и вернутся домой, но Мог была уверена, что они просто перейдут работать в другой бордель. Что касается остальных девушек (поскольку времени теперь у них было более чем достаточно), они перестали жаловаться, что боятся оставаться наедине с мужчиной, и стали жаловаться на то, что ничего не зарабатывают. Каждый час вспыхивали ссоры, которые приходилось улаживать Мог. Она пеняла девушкам на то, что они ведут себя как дети.

Бэлль осознавала, что после всего происшедшего чувствует себя вполне сносно. Она не стала биться в истерике и болтать лишнее. Она даже перестала бояться, несмотря на то что все остальные жильцы дома были уверены: они подвергаются смертельной опасности.

Но оказалось, что последствия случившегося всего лишь проявились позднее: на третью ночь Бэлль проснулась оттого, что ей снились кошмары о смерти Милли. Все происходило словно в замедленной съемке, отчего происходящее казалось в тысячу раз страшнее. Потом Бэлль целый день ловила себя на том, что постоянно к этому возвращается — не только к моменту убийства, но и к мыслям о доме, в котором она живет.

В ее голове постоянно проносилось слово «трахаться». Это бранное слово она слышала ежедневно, еще с тех пор как была совсем крошкой. Но теперь, когда она узнала, зачем к ним домой приходят мужчины, оно приобрело зловещий смысл. Некоторые девушки были немногим старше самой Бэлль, и она не могла отделаться от мысли: неужели ее мама хочет, чтобы она тоже стала проституткой?

До убийства Милли девочка вряд ли задумывалась о том, чем занимается ее мама. Возможно, потому что выросла в публичном доме — так дети мясников и владельцев пивных не удивляются тому, чем занимаются их родители. Однако теперь ее не покидала мысль о борделе Энни. Бэлль поймала себя на том, что стала по-другому смотреть на девушек. Ей хотелось спросить их о том, что они чувствуют и почему выбрали именно эту профессию.

Бэлль предположила, что ее мама тоже когда-то работала проституткой, и с большой долей вероятности ее отцом был один из клиентов. Девочка испытывала досаду от своей догадки, хотя этим можно было объяснить холодность Энни. Несмотря на свою юность и наивность, Бэлль понимала, что любая проститутка меньше всего мечтает о ребенке — с рождением детей ее жизнь становится в два раза тяжелее.

До всего происшедшего Бэлль чувствовала уверенность в своих силах и даже некоторое превосходство над соседями. Она жила в чистом уютном доме, умела читать и писать, хорошо одевалась, не болела, и все окружающие отмечали, какая она красивая. Девочка всегда полагала, что ее мечта открыть небольшой шляпный магазинчик вполне осуществима, поэтому постоянно делала в блокноте наброски головных уборов. В будущем она собиралась отправиться к модистке на Стрэнд, упросить ее взять к себе в ученицы и научиться делать шляпки.

Но теперь ее уверенность развеялась. Бэлль чувствовала себя такой же жалкой и никчемной, как и любой уличный беспризорник, который спит под железнодорожным мостом на Виллиерс-стрит или в пустой коробке на рынке Ковент-Гарден.

Как будто владелица шляпного магазина возьмет к себе в мастерицы дочь хозяйки борделя!

Бэлль неожиданно поняла, что все это время напрасно демонстрировала собственное превосходство — должно быть, многие владельцы магазинов в Севен-Дайлс смеялись над ней: только посмотрите на дочь хозяйки борделя, она имеет наглость вести себя надменно, ходить с таким важным видом! Бэлль зарделась при мысли о том, что за ее спиной говорили люди; вероятно, они даже спорили на то, сколько она продержится, прежде чем начнет себя продавать.

Девочка попыталась поговорить об этом с Мог, но та моментально ее осадила.

— Не смей осуждать мать, Бэлль. Ты понятия не имеешь, как тяжело женщине самой зарабатывать себе на жизнь, — раздраженно ответила она. — Уборщицы, швеи, продавщицы — все они так мало получают, а работать приходится очень много. Я не всегда одобряла поступки твоей матери, но на твоем месте не стала бы задирать нос и бежать отсюда. Энни делала все возможное, чтобы свести концы с концами. Я надеюсь, тебе никогда не придется оказаться в ее положении.

Казалось, стены борделя давят на Бэлль, и как она ни старалась отогнать воспоминания о выпученных глазах Милли, о том ужасном человеке, прижимающем член к щеке проститутки, ничего не получалось. Ей отчаянно не хватало свежего воздуха, она устала от постоянных перебранок между девушками, от испуганного лица Энни.

Но больше всего Бэлль хотела увидеть Джимми. По некой необъяснимой словами причине она чувствовала, что он сможет понять, через что ей пришлось пройти.

Девочка надела свою старую серую накидку, отороченную мехом, самые крепкие сапоги и выскользнула через черный ход. Последние три дня снегопада не было, но мороз не спадал, поэтому ни снег, ни лед не растаяли. От былой белоснежной красоты ничего не осталось: снег на дорогах и тротуарах, утрамбованный повозками и экипажами, почернел от грязи и конского навоза. Многие владельцы магазинов посыпали дорожки перед входом солью и песком, чтобы никто не упал — чем еще больше обезобразили улицу.

Бэлль осторожно пробиралась по Монмут-стрит, приподнимая подол юбки, чтобы не запачкаться. Было всего девять часов очередного серого, очень холодного утра, и девочке казалось, что солнце не проглядывало сквозь тучи уже несколько недель.

— Бэлль, подожди!

От звука этого голоса сердце Бэлль забилось часто-часто. Она обернулась и увидела, как Джимми, не разбирая дороги, бежит за ней по улице. Он поскользнулся на плотно слежавшемся снегу.

На юноше был потертый синий джемпер размера на два меньше, а серые брюки выглядели «куцыми». На шее Джимми было теплое клетчатое кашне. Он был без пальто. Бэлль подозревала, что у него его просто нет.

— Как ты? — задыхаясь спросил Джимми, когда подбежал к ней. — Все только и говорят об убитой девушке. Какой ужас! Но кто-то сказал, что тебя отослали из города. Я был бы рад, если бы тебе это помогло, но жалел бы о том, что больше тебя не увижу.

Глаза Бэлль наполнились слезами: это был первый человек, которому была небезразлична ее судьба. Даже Мог избегала разговоров о том страшном вечере, хотя и знала, что Бэлль все видела.

— Да, это было ужасно, — призналась она. — Я любила Милли. Все случившееся для меня — огромное потрясение.

— Не плачь, — успокаивал Джимми девочку, подходя к ней ближе и беря за руку в перчатке. — Хочешь об этом поговорить? Или мне лучше тебя отвлечь?

Его золотисто-карие глаза были исполнены тревоги, но на губах играла легкая улыбка, от которой на щеке появлялась ямочка.

— Отвлеки, — ответила Бэлль.

— Тогда пошли к набережной, — предложил он. — В парках все еще лежит снег и по-прежнему красиво.

Крепко держа девочку за руку, Джимми торопливо потянул ее за собой, а потом они вмести заскользили через Ковент-Гарден, мимо носильщиков с ящиками фруктов на головах и груженных тюками овощей тележек. Юноша повел Бэлль по ряду, где торговали цветами, и буйство ярких красок и дурманящий аромат тут же подняли ей настроение.

— Где среди зимы берут цветы? — спросила она.

Джимми поднял с земли розовый бутон и понюхал его.

— Наверное, в теплых странах, — ответил он, подошел ближе к Бэлль и продел цветок в петлицу на ее накидке. — Или выращивают в теплицах. Честно сказать, не знаю. Но я люблю сюда приходить, смотреть на них, нюхать. Цветы заставляют меня забыть о том убожестве, которое меня окружает.

— В пабе твоего дяди?

Юноша кивнул и задумчиво посмотрел на Бэлль.

— Да. Мужчины, пропивающие деньги, которые должны приносить домой, своим женам и детям… Эти люди хвастаются тем, что бьют своих жен, чтобы те ходили по струнке. Мне хотелось бы забыть о ворах, сутенерах, мошенниках и об убийцах. Я уже начинаю думать, что в Севен-Дайлс не осталось ни одного честного, доброго человека. Я не уверен даже в дяде Гарте.

— Он не может быть плохим. Дядя Гарт взял тебя к себе, оплатил похороны твоей мамы, — напомнила юноше Бэлль. — Мою маму тоже нельзя назвать порядочной женщиной, но, вероятно, у них обоих не было выбора.

— Возможно, ты права. Очень трудно самому пробивать себе дорогу в жизни. Не думаю, что те, кому это удается, остаются ничем не запятнанными, — задумчиво протянул Джимми.

Пока они шагали через Стрэнд, а потом вниз по набережной Темзы, Джимми рассказал Бэлль о том, как новости об убийстве в борделе в ту же ночь долетели до «Бараньей головы».

— Мы тогда еще не знали, кого именно убили, но кто-то выразил надежду, что это не Милли, потому что она очень хорошая девушка. До встречи с тобой я никогда бы не подумал, что в борделе встречаются порядочные люди. Той ночью я постоянно думал о тебе, беспокоился, пытался угадать, как это отразится на тебе и твоей матери.

Небольшой сад на набережной выглядел как на картине. Снег на тропинках немного просел, но под деревьями, кустами, на траве и железных перилах лежал толстым белым слоем. Эта хрустящая белизна напомнила Бэлль о том, что всего пару дней назад она была такой же чистой, как только что выпавший снег, но злодей растоптал ее наивную душу и обнажил перед ней всю жестокость этой жизни.

Девочке было необходимо, чтобы Джимми понял, каково ей пришлось, но она не могла облечь свои чувства в слова.

— Я действительно не знала, что происходит у нас в доме, — нерешительно начала Бэлль и тут же залилась румянцем. — До того вечера. Я думала, что мужчины платят за то, чтобы попасть на некую частную вечеринку, вот и все.

Джимми с понимающим видом кивнул.

— Я рассказал дяде, что познакомился с тобой. И он заметил, что тебя ограждают от всего происходящего в борделе. Еще он добавил, что следует отдать должное твоей маме, которая так хорошо тебя воспитала. Но, возможно, ей стоило раньше кое-что тебе объяснить. Наверное, правда тебя потрясла?

— И не говори! И что еще хуже, все это произошло с Милли. Она была единственной из девушек, с кем я была близка, — призналась Бэлль дрожащим голосом.

Джимми смахнул снег со скамьи и предложил присесть. Бэлль продолжила рассказывать историю, которой ей велела придерживаться мама. Джимми внимательно слушал. Девочке нравилось находиться на свежем воздухе, но, глядя на красоту сада, на дрозда, который продолжал прыгать перед ними по снегу, она чувствовала: ложь о том, что она спала, когда все произошло, вот-вот задушит ее.

— Не плачь, — стал утешать ее Джимми, обнимая за плечи. — Какой ужас, когда все это происходит у тебя над головой! Но не стоит больше говорить об этом, если ты так расстраиваешься.

Бэлль уткнулась лицом ему в грудь.

— Меня расстраивает то, что я должна обманывать, — еле слышно прошептала она. — Если я открою тебе правду, обещай, что не расскажешь ее ни единой живой душе!

Юноша пальцем приподнял ее подбородок так, чтобы лучше видеть лицо.

— Я никогда никому не расскажу твоих секретов, — пообещал он. — Моя мама умела хранить тайны и всегда говорила правду. Так что рассказывай, если тебе станет легче.

И тогда Бэлль взахлеб поведала ему о случившемся. Временами она говорила сумбурно, не могла подобрать нужных слов, и ей было стыдно рассказывать о том, что делал с Милли мужчина перед тем, как убил. Наконец девочка объяснила, что это мама настояла на том, чтобы она сказала, будто все это время спала у себя в комнате.

На лице Джимми читались замешательство и испуг.

— До того вечера я даже не знала, чем девушки занимаются с посетителями, — прошептала Бэлль, от стыда закрывая лицо руками.

Она горько заплакала. Сдерживаемые после всего происшедшего слезы хлынули ручьем. Джимми крепко обнял ее, прижал к себе и позволил выплакаться вволю.

В конце концов Бэлль удалось успокоиться. Она высвободилась из его объятий, нашла платок, чтобы высморкаться.

— Представляю, что ты теперь обо мне думаешь! — сказала она, зардевшись от стыда.

— Я думаю, что ты очень красивая, — ответил Джимми, убирая от ее заплаканных глаз носовой платок. — С нашей первой встречи я думаю только о тебе. Жаль, что я ничем не могу тебе помочь.

Бэлль из-под опущенных ресниц посмотрела на Джимми и заметила искреннее участие в его глазах.

— Я так хотела увидеть тебя после того, что произошло, — тихо сказала она. — Это было так ужасно! Дома никто не хочет со мной об этом разговаривать. Я чувствовала, что ты меня поймешь, но потом эта мысль показалась мне глупой, ведь я тебя едва знаю.

— Мне кажется, совершенно не важно, как давно люди знакомы. Я знаю своего дядю всю жизнь, но не могу ему доверять. А с тобой мы только-только познакомились, и я уже рассказал тебе о своей маме, — ответил он.

Джимми вновь своим ледяным от мороза пальцем приподнял ее подбородок.

— По-моему, твоя мама поступила неправильно, запретив рассказывать полиции, где ты была и что видела. Однако я могу понять, почему она так поступила: потому что боится за тебя. Следовательно, это доказывает, что она тебя любит.

— А почему ты решил, что может быть иначе? — спросила Бэлль.

— По тому, как ты о ней говорила, — пожал плечами Джимми. — Создавалось впечатление, что ты ее боишься.

— Ее все немного побаиваются. — Бэлль натянуто улыбнулась. — У нее характер — не сахар. В отличие от Мог. Я частенько жалею, что не Мог моя мать.

Бэлль в двух словах рассказала о том, каково это — расти в доме, где одни женщины.

— Если бы я не читала книг и газет, не думаю, что вообще знала бы о том, что такое отец, — призналась она.

— Со мной почти то же самое, — задумчиво произнес Джимми, опять обнимая ее за плечи. — Мы всегда жили вдвоем с мамой, к нам наведывались исключительно дамы, которых она обшивала. Дядя Гарт приезжал примерно раз в три месяца и постоянно пенял на то, что мама превращает меня в неженку. Тогда я не знал, каким, по его мнению, должен быть мужчина, а сейчас, когда я вижу посетителей его паба, быть похожим на них не хочу. Ты бы хотела иметь отца, похожего на тех мужчин, которые приходят к бордель к твоей маме? Хотела бы?

Бэлль ответила полуулыбкой.

— Предполагаю, что он один из них. Но я никогда не видела никого из посетителей, только убийцу, а все не могут быть такими же, как он.

— Ты знаешь, как его зовут?

— Он назвался господином Кентом, но я слышала, как мама говорила, что он известен под кличкой Ястреб. Такое прозвище просто так не дают.

Джимми и Бэлль решили прогуляться еще, чтобы согреться. Они направились вдоль набережной к Вестминстерскому мосту. Когда Бэлль было девять лет, Мог водила ее на Трафальгар-сквер — посмотреть на смену караула, на Вестминстерский собор, на палаты парламента. Тогда Бэлль показалось, что они прошагали много километров, и только когда Джимми повел ее гулять в Сент-Джеймс-парк, она осознала, что все эти исторические места находятся недалеко от ее дома.

Джимми знал о Лондоне намного больше, чем Бэлль. Он рассказал ей о церемонии смены караула у штаба командира конногвардейского полка, о том, что происходит в парламенте.

— Когда придет весна, я поведу тебя на прогулку по Лондону, — пообещал он. — Побродим по Гринвич-роуд, по Гайд-парку, полюбуемся собором Святого Павла и Лондонским Тауэром. Если только ты захочешь со мной дружить.

Бэлль засмеялась.

— Еще бы! — воскликнула она, неожиданно осознав, что он вновь вселяет в нее надежду и делает счастливой. — Мне очень нравится находиться рядом с тобой.

Джимми резко остановился и повернулся к ней с неподдельной радостной улыбкой.

— Я думаю, что ты настоящая красавица, — признался он, и на его замерзшем бледном лице проступил стыдливый румянец. — Но сейчас лучше вернуться, а то попадет нам обоим.

На обратной дороге в Севен-Дайлс юноша поведал Бэлль о том, что его главные обязанности — собирать и мыть стаканы, убирать пивной погреб, проверять доставляемые продукты, но его дядя постоянно придумывает дополнительные задания, начиная со стирки одежды и мытья полов в комнатах над пабом и заканчивая приготовлением еды. Бэлль поняла, что Джимми работает с одиннадцати утра до двенадцати ночи, не слыша доброго слова.

— Такой сообразительный парень, как ты, мог бы получить работу получше, — заметила она, чувствуя обиду за него.

— Мог бы, — согласился Джимми. — Но как уговорить дядю Гарта? Он не колеблясь забрал меня к себе, когда умерла мама, а она много о нем думала. Кроме того, я у него учусь. Дядя Гарт проницателен, его с толку не собьешь и вокруг пальца не обведешь. Я дождусь своего часа, научусь у него всему, что он умеет, стану незаменимым, а потом найду работу получше.

— Скорее всего, и мне нужно последовать твоему примеру, — сказала Бэлль.

Джимми остановился, взял ее руки в свои.

— Мне кажется, чем меньше ты будешь знать о таких местах, как бордель твоей матери, тем лучше, — произнес он. — Читай книги, Бэлль, особенно по истории и географии. Оттачивай свой почерк и продолжай мечтать о шляпном магазинчике. Тебе не нужно становиться проституткой, равно как и мне не стоит быть хозяином паба, где обслуживают воров, сутенеров и мужей, которые избивают своих жен. Давай как настоящие друзья будем поддерживать друг друга. Если мы будем помогать другу друг, то сможем выбраться из Севен-Дайлс.

Бэлль была глубоко тронута. Она смотрела в его карие глаза и хотела подобрать слова, чтобы описать, насколько ей стало легче от его заботы. Благодаря ему в ней вновь затеплилась надежда на то, что она сможет вести достойную жизнь за пределами Севен-Дайлс. Девочке даже показалось, что Джимми сможет стереть из ее памяти воспоминания об ужасной стороне мужской натуры, о которой она узнала в комнате Милли. От него не исходило никакой угрозы. Более того, ей хотелось, чтобы он снова крепко обнял ее, возможно, даже поцеловал.

— Как приятно об этом мечтать, — призналась Бэлль, наклонилась и поцеловала юношу в щеку. — Спасибо, Джимми, за то, что утешил. Я последую твоему совету.

Они поспешили домой, осознавая, что обоим влетит за столь продолжительное отсутствие. Когда они расставались у Джейкс-Корт, Бэлль помахала Джимми рукой, а он в ответ послал ей воздушный поцелуй.

Глава пятая

— Ты где была? — возмущенно поинтересовалась Мог, когда Бэлль вошла в кухню, попрощавшись с Джимми. — Ты должна спрашивать у меня разрешения, прежде чем куда-то ходить одной.

— Прости, — ответила девочка. — Мне захотелось подышать свежим воздухом.

— Тебе повезло, что твоя мама еще не проснулась, — сказала Мог. — Мне через минуту нужно уходить, чтобы распорядиться о похоронах Милли. Пилеры[2] заявили, что им не удалось выяснить, где живут ее родные, но, как по мне, они даже не пытались это сделать.

— Чем я могу помочь? — спросила Бэлль.

Было видно, что Мог взвинчена до предела.

— Ничем, мое золотце. Это наша с Энни забота. Мы не хотим, чтобы кто-то путался у нас под ногами.

— Родные Милли узнают, кем стала их дочь? — поинтересовалась Бэлль.

Ей стало грустно оттого, что такую живую, веселую девушку хоронят почти тайно.

— Знаешь, им было известно, где живет Милли, — неодобрительно хмыкнув, ответила Мог. — Но они ни разу даже строчки ей не написали. Как по мне, им на нее наплевать.

Бэлль была вынуждена с этим согласиться.

— А когда похороны? — спросила она.

— В пятницу в четыре, — сообщила Мог. — Отпевание состоится в церкви Святой Троицы. Потом мы с девушками выпьем чая — помянем Молли. Ничего помпезного. Я испеку пироги и приготовлю бутерброды. Это все, что мы можем для нее сделать.

Бэлль подумала, что неожиданно повзрослела, став свидетельницей убийства. Она чувствовала, что Мог держит скорбь о Милли в себе, потому что все ждали от нее стойкости в любых жизненных испытаниях. Бэлль привыкла считать Мог старухой, но на самом деле она была всего на десять лет старше убитой девушки. Бóльшую часть жизни Мог провела в этом борделе, редко куда-то выходила, всегда была под рукой, и чаще всего ее помощь недооценивали.

Девочка подошла к Мог и крепко-крепко ее обняла.

— С чего бы это? — грубовато удивилась та.

— Потому что ты особенная! — ответила Бэлль.

— Отцепись! — отрезала Мог, но по напускной грубости, с которой она оттолкнула Бэлль, по ее дрожащему голосу было заметно, насколько она тронута.

В пятницу в половине четвертого Мог и Энни в черных одеждах и шляпках с вуалями направились в похоронное бюро на Энделл-стрит. Тело Милли привезли сюда после вскрытия.

Две женщины следовали чуть позади запряженного лошадью катафалка до церковного кладбища, где должны были захоронить тело. Утром у Джейкс-Корт оставили два венка и несколько букетов цветов. В них не было карточек, но Мог решила, что они, скорее всего, от поклонников погибшей девушки. Энни купила сосновый венок с восковыми красными розами — она сказала, что он пролежит дольше, чем венок из живых цветов. Она все утро нервничала, и Мог объяснила: не стоит этому удивляться, ведь она любила Милли. Бэлль подумала, что, вероятнее всего, мама просто боялась, что похороны привлекут к ней ненужное внимание.

На хозяйстве остались Лили и Салли — старшие из девушек. Мог велела им в половине пятого поставить чайник и накрыть в кухне стол для чаепития. Они с Энни вернутся часам к пяти.

Как только Мог с Энни ушли, Бэлль набросила накидку и поспешила на улицу через черный ход. Девушки остались наверху, она слышала, как они кричат друг на друга. Куда-то подевалось ожерелье Долли, и она обвиняла в краже одну из девушек.

После смерти Милли проститутки все время ссорились. Мог объясняла это скукой, но в чем бы ни крылась причина перебранок, Бэлль была по горло сыта скандалами. Она хотела разыскать Джимми.

Она не отважилась отправиться прямиком в «Баранью голову», поэтому стала неспешно прохаживаться неподалеку в надежде, что Джимми ее заметит. Он говорил, что около четырех часто выходит прогуляться, поэтому она перешла дорогу и уставилась на витрину комиссионного магазина, ожидая появления юноши.

Днем немного потеплело, и грязный лед в водосточных канавах быстро таял. Бэлль подождала минут пятнадцать, пока не стемнело, а потом, замерзнув, направилась вдоль по улице к рынку Ковент-Гарден, продолжая высматривать Джимми.

Как обычно, на узких улочках было не протолкнуться. Слух Бэлль резали громкие крики уличных торговцев; звуки, воспроизводимые музыкантами, играющими на аккордеонах, скрипках и даже на ложках; грохот телег по мощеной мостовой. Люди пытались перекричать царивший на улицах шум. Страдал не только слух Бэлль, но и ее обоняние. Запах конского навоза, глазированных яблок, рыбы, гниющих овощей, горячего хлеба и булочек — все это смешалось и повисло в холодном воздухе подобно зловонной, окутавшей все паутине. Девочка удрученно заметила обветшалые здания, давно требующие ремонта, захламленные улицы, мужчин и женщин, находящихся в разной степени опьянения, кишащих повсюду чумазых детей, одетых в какие-то лохмотья. Казалось, единственными светлыми пятнами среди этого убожества были процветающие пивные и ломбарды.

Бэлль казалось странным, что, несмотря на то что она выросла в этом квартале, до настоящего момента она никогда по-настоящему не замечала, насколько здесь все убогое, унылое и разбитое. Вероятно, потому что Бэлль была сама не своя и у нее от шума раскалывалась голова, а от вони сводило желудок, она чувствовала, что в каждой подворотне и во дворе таится опасность. Она зашагала быстрее, желая только одного — поскорее добраться домой.

Уже подходя к Джейкс-Корт, девочка услышала за спиной стук колес подъезжающего экипажа, но даже головы не повернула, поскольку звук был довольно привычным в этих местах. Внезапно она почувствовала, как ее ноги отрываются от земли, как будто кто-то схватил ее сзади. Кто-то вцепился в руки Бэлль и вывернул их за спину. Одновременно ее рот зажала чья-то ладонь, чтобы она не кричала. Бэлль вырывалась, пыталась лягаться, но напавший на нее мужчина был намного крупнее и сильнее ее. Девочку рывком втащили в черный экипаж, который поравнялся с ней и перегородил всю улицу.

Поскольку уже стемнело, а уличные фонари горели очень тускло, и к тому же в экипаже было еще темнее, чем снаружи, Бэлль не сразу поняла, что внутри сидит еще один мужчина. Она осознала это, когда он схватил ее за руки, пока первый нападавший заскакивал внутрь. Один из них постучал по стенке экипажа, чтобы кучер трогал.

Бэлль была напугана, но продолжала громко кричать, пытаясь дотянуться до дверцы экипажа. От сильного удара в висок ее отбросило на сиденье.

— Еще хоть раз пикнешь, и я тебя убью, — произнес знакомый хриплый голос.

Девочка мгновенно поняла, что это убийца Милли. И ни на секунду не усомнилась в том, что он приведет свою угрозу в исполнение, если она его ослушается.

— Мог, куда она подевалась? — раздраженно произнесла Энни.

Они пришли четверть часа назад. Поскольку все девушки уже устроились в кухне и шумно стали расспрашивать о похоронах, она не сразу заметила отсутствие Бэлль. И только разливая вино по маленьким бокалам, увидела, что дочери нет.

— Не знаю. Я думаю, что она просто вышла подышать свежим воздухом, знаешь, как она любит, — ответила Мог. — Бэлль вам что-нибудь говорила? — спросила она у девушек.

— Последний раз мы видели ее перед вашим уходом, — ответила Лили.

Она и еще четверо девушек сидели полураздетые: в поношенных шалях, наброшенных поверх грязных ночных сорочек и панталон. У всех проституток был такой вид, как будто они уже неделю не причесывались. Светлые волосы Лили напоминали воронье гнездо.

От неряшливого вида девушек, от бессмысленного выражения на их лицах Мог просто взбесилась.

— Вы могли хотя бы причесаться, выказать хоть каплю уважения к вашей подруге! — прикрикнула она на них.

— Но бордель ведь сегодня вечером закрыт, — дерзко ответила Лили. — Какой смысл наряжаться, если никто не придет?

— Я надеюсь, что на ваших похоронах хоть кто-то будет скорбеть! — зашипела на них Мог. — И вы могли бы проявить больше участия к Бэлль.

— С ней все будет в порядке, — вступила в разговор Эмми, теребя крысиный хвостик сальных волос и покусывая его кончик. — Что с ней может случиться? Ведь все знают, кто ее мама.

В восемь вечера Энни обратилась в полицию на Боу-стрит. Она сообщила о своих подозрениях в том, что ее дочь, вероятно, украли и, возможно, даже убили. Они с Мог оббежали весь Севен-Дайлс, расспрашивая знакомых, не видели ли они Бэлль. Но, к несчастью, в тот день ее никто не встречал.

Дежурный сержант, крупный мужчина с колючими усами, казалось, счел заявление Энни просто смешным.

— Это маловероятно, мадам, — ответил он. На его губах играла усмешка. — Девушки ее возраста… любят гулять. Возможно, у нее даже есть дружок, о котором вы не знаете.

— Бэлль не ходит гулять, когда стемнеет. Вероятно, вам известно, что в моем борделе несколько дней назад убили девушку? Вполне возможно, что убийца следил за моим домом и украл Бэлль.

— А зачем она ему? Она же не работает у вас? — удивился полицейский. — Вы ведь сами утверждали, что во время убийства она спала и вы никогда по вечерам не позволяли ей подниматься наверх. Возможно, он даже не знает, что у вас есть юная дочь.

— Убийца поступил так, чтобы предупредить меня, — не отступала Энни. — Он дал понять, что может сделать все, что захочет. Этот человек убил одну из моих девочек, украл Бэлль… Что дальше?

Сержант встал из-за стола, потянулся и зевнул.

— Послушайте, мадам, я понимаю, что вы взволнованы, но могу поспорить на что хотите, что она пошла на встречу с парнем и забыла о времени. Ваша дочь боится возвращаться домой, потому что знает, что вы будете злиться. Но она все равно придет, когда замерзнет и проголодается.

— Пожалуйста, приступайте к поискам! — молила Энни. — По крайней мере поспрашивайте, не видел ли ее кто-нибудь.

— Разумно. Если сегодня вечером ваша дочь не придет, завтра мы начнем ее искать, — согласился полицейский. — Но она обязательно вернется, вот увидите!

В одиннадцать часов того же вечера Мог и Энни сидели вдвоем в кухне. Обе были слишком встревожены и не могли заснуть. Уверения полицейского их не успокоили. Обе прекрасно знали, что Бэлль по доброй воле никогда не пропустила бы поминки Милли; по ее мнению, это все равно что выказать безразличие к убитой девушке. Если бы с ней что-то случилось на улице, например, ее сбил экипаж или она заболела, Бэлль обязательно дала бы о себе знать.

— Я не знаю, как мне поступить, — призналась Энни. — Если я скажу полиции, что знаю убийцу, что преступление было совершено на глазах у Бэлль, они подумают, что я как-то с этим связана, и, может быть, даже обвинят меня в том, что я мешаю вести расследование. Однако если я ничего им не скажу, они не станут принимать меня всерьез и не начнут ее искать. Но хуже всего, если я скажу, что это Ястреб, и до него дойдет слух о том, что я опознала его. Он убьет Бэлль, а потом придет за мной.

Мог понимала, что Энни права. Никто в Севен-Дайлс не посмел бы украсть Бэлль. Энни была частью этого сообщества, и какими бы безнравственными ни были их соседи, своих они никогда не грабили и не обижали.

Но этот Кент, или, как его еще называли, Ястреб, понимал, что он на свободе до тех пор, пока Бэлль с матерью держат рот на замке. У него, наверное, повсюду свои люди. Мог могла бы поспорить, что он уже знает: Энни сегодня была на Боу-стрит. Но после того как он хладнокровно задушил Милли, Мог прекрасно понимала, что ему не нужен даже предлог для убийства Бэлль.

— Мне кажется, ты должна рассказать полиции правду, — ответила Мог, взвесив все «за» и «против». — Но в то же время ты должна обратиться за помощью к своим покровителям, чтобы разузнать, куда этот злодей увез Бэлль.

Энни молчала и задумчиво грызла ногти.

— Я боюсь, что он ее продаст, — наконец призналась она.

Мог побледнела. Она отлично понимала, что имела в виду Энни под словом «продаст». В определенных кругах молодые и красивые девственницы могут принести целое состояние.

— Боже мой, только не это! — прошептала Мог и перекрестилась.

Ее глаза наполнились слезами. Она протянула руку и сжала ладонь Энни. Мог знала, что именно так и случилось с ее подругой, когда она была ровесницей Бэлль.

Губы Энни дрожали. Она пожала руку Мог в ответ, пытаясь отмахнуться от ужаса воспоминаний двадцатипятилетней давности.

Это было самое болезненное, омерзительное, унизительное переживание, и даже теперь, после стольких лет, она помнила запах пота своего насильника, пропитанное виски дыхание и боязнь того, что его грузное тело раздавит ее заживо. Энни кричала, ей было очень больно, но он, казалось, получал наслаждение от ее криков, а когда в конце концов все закончилось, осмотрел ее гениталии и с удовлетворением увидел на них кровь.

Тогда Энни была совсем еще ребенком. У нее и груди еще не было — худощавая мальчишеская фигурка!

Теперь Энни знала, что стала одной из тысячи детей, которых похищают на улицах. По всему Лондону владельцы борделей нанимали людей, как правило женщин, похожих на почтенных матерей семейств, чтобы те поставляли им для торговли юных девушек. Чаще всего с девочками обращались так же, как с Энни: держали полуголодными взаперти, чтобы они стали более сговорчивыми. Иногда их даже били, пока они не сломаются.

После изнасилования дети чувствовали себя раздавленными как морально, так и физически. Они продолжали заниматься проституцией, потому что не могли вернуться домой. С Энни получилось именно так. Она знала: если ее мать узнает, что с ней произошло, она этого не переживет. Поэтому Энни навсегда потеряла свою семью; она была уверена: для ее близких будет лучше, если они будут считать, что их дочери на них наплевать, и не узнают, чем она занимается на самом деле.

Через пару лет она набралась храбрости и сбежала из того ужасного борделя. Ей улыбнулась удача, когда она оказалась в относительной безопасности у Графини в Джейкс-Корт. Здесь Энни научилась если не любить, то терпимо относиться к «ремеслу», которым вынуждена была заниматься. Иногда в компании других девушек она даже чувствовала себя счастливой.

Когда бордель Графини перешел к ней, Энни подумывала о том, чтобы продать его, а на вырученные деньги открыть магазинчик в респектабельном районе. Но ничего другого она не умела. А если она начнет новое дело и прогорит, потеряет все деньги? Как тогда им с Бэлль жить?

Энни долго и тщательно взвешивала все «за» и «против» и пришла к выводу: пока у мужчин существует потребность в сексе, всегда найдутся люди, которые будут зарабатывать на этом деньги. Поэтому она приняла решение «остаться в бизнесе», но пообещала себе, что ее бордель станет лучшим. Она будет принимать к себе только опытных девушек, которые хотят работать проститутками, будет хорошо их кормить, следить за их здоровьем и гигиеной, не станет забирать всех заработанных ими денег. Это казалось идеальным компромиссом.

Она никому не предлагала и никогда не предложит ребенка. Мужчины частенько просили ее найти им очень юных девочек, но таким посетителям Энни всегда указывала на дверь, недвусмысленно давая понять, то она думает о подобных пристрастиях.

Сейчас, когда Бэлль пропала и, возможно, находилась на волосок от гибели, Энни поняла, насколько была глупа, раз не предвидела такого развития событий. Как она собиралась обеспечить безопасность Бэлль, живущей в борделе?

— Ты была права, мне следовало отослать ее в закрытую школу, — произнесла Энни срывающимся от переполнявших ее эмоций голосом. — Было глупо держать ее возле своей юбки.

Энни знала, почему не отослала Бэлль — дочь была для нее единственным лучиком света, а точнее смыслом всей ее жизни. Энни казалось, что если Бэлль будет рядом с ней, она сможет предотвратить любую надвигающуюся на нее беду.

Женщина взглянула на Мог полными слез глазами.

— Даже если бы Милли осталась жива, рано или поздно Бэлль узнала бы о том, что здесь происходит.

— Прекрати себя винить и подумай, кто может нам помочь.

Мог совершенно не обрадовалась тому, что оказалась права относительно закрытой школы и Бэлль. Кроме того, несмотря на свою настойчивость, она испытала облегчение, когда Энни отказалась расстаться с дочерью. Бэлль была настолько дорога Мог, что даже день без нее казался ей слишком долгим.

— Как зовут того мужчину, который благоволил к Милли? Того краснощекого юнца… По-моему, он эксперт в страховой компании?

Энни нахмурилась.

— Ной Бейлис! Похоже, ты права. Милли говорила, что он еще и в газете работает. Как нам его найти?

— Для начала стоит посмотреть в нашей хозяйственной книге, — ответила Мог. — Знаю, что мужчины, которые приходят к нам, часто называются вымышленными именами, но Ной был не из тех, кого ты называешь «постоянными клиентами», поэтому он мог написать свой настоящий адрес.

Глава шестая

Тихий стук в дверь прервал глубокий сон Ноя. Он с трудом открыл глаза, но ничего не смог разглядеть — тяжелые шторы были опущены.

— Кто там? — слабым голосом спросил Ной — вчера он хлебнул лишнего.

— К вам дама, — ответила миссис Дюма, его квартирная хозяйка. — Она извинилась за столь раннее вторжение, но она хотела застать вас, пока вы не ушли на работу.

— У меня сегодня выходной, — пробормотал Ной. — А что у нее за дело? — спросил он уже громче.

— Она сказала, это касается Милли.

Ной тут же проснулся. Он знал только одну Милли, хотя ему трудно было представить, кто бы мог прийти к нему в связи с этой девушкой. Он был заинтригован.

— Сейчас спущусь, — крикнул Ной и отбросил одеяло.

Ною Бейлису был тридцать один год. Он был холост, и его финансовое положение было весьма нестабильным. Несмотря на то что Ной работал внештатным корреспондентом в нескольких газетах, а также экспертом в страховой компании, его усилия скромно оплачивались и к тому же давали заработок от случая к случаю. Истинной страстью Ноя была журналистика; он мечтал о том, что опубликует какой-нибудь сенсационный материал и «Таймс» предложит ему ставку штатного корреспондента. Часто в своих мечтах он заходил еще дальше: видел себя редактором газеты. Но, к его разочарованию, его никогда не посылали освещать что-то по-настоящему интересное, например громкий судебный процесс или важное полицейское расследование. Чаще всего Ною приходилось делать репортаж об очень скучных заседаниях совета или о других событиях, которым отводилась всего пара строк на последней полосе газеты.

Даже его утверждение о том, что он эксперт страховой компании, было в некотором роде преувеличением. Как правило, Ноя посылали на дом к клиентам, а потом он докладывал обо всем, что показалось ему подозрительным. Обычно его вызывали к скорбящей вдове или вдовцу после смерти ее или его «второй половины». Ему еще не доводилось расследовать случаи, в которых был хотя бы слабый намек на отравление, на то, что покойного столкнули с лестницы, — ни единой улики, указывающей на то, что смерть была насильственной. Впрочем, Ной продолжал надеяться, что однажды, если можно так выразиться, и на его улице будет праздник.

Он умылся холодной водой из кувшина, стоящего на умывальнике, надел свежую рубашку, нашел валяющиеся на полу брюки — он сам их швырнул туда вчера ночью. Ною повезло с жильем: миссис Дюма была вдовой, скучала и нуждалась в обществе больше, чем в деньгах. Ее домик с террасой на Перси-стрит, в переулке рядом с Тоттенем-Корт-роуд, был очень чистеньким и уютным. Ко всем своим трем жильцам она относилась как к членам семьи. Ной чрезвычайно это ценил, поэтому взял на себя мелкий ремонт по дому и каждый день наполнял корзины углем.

Легко сбегая по лестнице, он надеялся, что миссис Дюма не станет крутиться рядом с посетительницей — молодой человек не хотел, чтобы хозяйка узнала о том, что он посещал бордель.

— Мисс Дейвис в гостиной, — сообщила миссис Дюма, когда он вышел в прихожую.

Миссис Дюма была невысокой худенькой женщиной. Ей было немного за шестьдесят. Она напоминала Ною птичку с острым вздернутым клювиком и лучистыми глазами-бусинками. Миссис Дюма стояла в проеме двери, ведущей в кухню, в белом фартуке с оборочками, который она всегда надевала по утрам поверх платья.

— Когда поговорите, ступайте в кухню, я приготовлю для вас завтрак, — сказала она. По лицу хозяйки было заметно, что ее распирает от любопытства.

Имя, которое назвала миссис Дюма, ни о чем Ною не говорило, но когда он вошел в гостиную, он тут же узнал в посетительнице — худощавой женщине в черном пальто и шляпке-«колокол» — служанку из борделя Энни. Милли называла ее Мог.

— Прошу прощения за столь ранний визит, мистер Бейлис, — произнесла она, вставая и протягивая ему руку. — Полагаю, вы знаете, откуда я.

Ной кивнул и пожал протянутую ладонь.

— Моя квартирная хозяйка упомянула имя Милли.

— Не сомневаюсь, вы слышали эту ужасную новость — о том, что Милли убили, — продолжала Мог.

Ной в ужасе отшатнулся.

— Убили?! — ахнул он.

— Бог мой! — Посетительница нахмурилась и подошла к нему ближе, коснулась рукой его плеча в знак сочувствия. — Мне очень жаль, мистер Бейлис, что я сообщаю вам эту пренеприятнейшую новость. Мне и в голову не могло прийти, что вам об этом еще не известно, ведь вы работаете репортером. Это сообщение было во всех газетах.

Ной был настолько испуган и потрясен, что на время потерял способность мыслить здраво и не знал, что ответить. Всю прошлую неделю он занимался следствием по одному делу о страховке и не потрудился купить газету. Молодой человек чувствовал, как слезы наворачиваются ему на глаза, и от этого смутился еще сильнее.

— Поверить не могу! Кто мог убить такую чудесную девушку? Когда это произошло? Убийцу поймали? — наконец прохрипел он. Оставалось только надеяться на то, что Мог неизвестно, что у него на Милли были некие романтические планы.

Мог предложила Ною присесть и рассказала ему все от начала до конца. Молодой человек с удивлением отметил, что женщина, работающая в борделе, оказалась очень доброй и чуткой. Она объяснила, что ее в тот вечер не было дома — она вернулась, когда полиция уже уехала. Мог рассказала об убийстве со слов юной девушки, ставшей невольной свидетельницей случившегося. Когда женщина дошла до того места, когда Энни, мама девочки, обманула полицейских, заявив, что Бэлль в это время спала, ей даже пришлось достать носовой платок, чтобы промокнуть слезы.

Ной понятия не имел, что у Энни есть дочь, не говоря уже о том, что эта пятнадцатилетняя девушка живет там же, в борделе. Со слов Мог он понял, что девочка чиста и невинна, и ему страшно было даже подумать о том, каким потрясением оказалось дня нее увиденное.

— Но и это еще не все. Бэлль похитили! — воскликнула Мог в отчаянии. — Похитили среди бела дня, прямо на улице! Это произошло вчера, когда мы хоронили Милли.

— Бог мой! — выдохнул Ной. — Я уверен, вы обратились в полицию.

— Разумеется, хотя полиция тут вряд ли поможет. Поскольку мы не сообщили о том, что Бэлль видела убийцу, там не станут торопиться с поисками. Поэтому мы не знаем, что делать. И тогда Энни вспомнила, что вы следователь и искренне благоволили к Милли. Мы понадеялись, что вы не откажете нам в помощи.

Ной-журналист не мог отделаться от предчувствия, что это и есть та сенсационная новость, на которой он сделает себе имя. Но он тут же устыдился собственных мыслей. Ему очень нравилась Милли, и, несмотря на желание стать именно тем человеком, который призовет убийцу девушки к ответу, возможно, не совсем прилично использовать ее смерть для продвижения по карьерной лестнице.

Когда Ной познакомился с Милли, он не знал, что она проститутка. Он оказался на Стрэнде сразу после того, как двухколесный экипаж сбил ребенка. Ной надеялся, что он первым прибыл на место происшествия, и стал расспрашивать зевак о том, что произошло. Милли была одной из очевидиц. Она была такой красивой, так помогла ему, так беспокоилась о ребенке и его родителях, что, когда она заявила, что ей пора домой, Ной пошел ее проводить. Только когда они дошли до Джейкс-Корт, девушка призналась, кто она такая. Ной ответил, что для него это не имеет значения, она ему очень нравится.

До знакомства с Милли он лишь однажды был в борделе, да и то оказался там исключительно потому, что его друг, пьяный в стельку, затащил его туда. Ною претила сама мысль о том, что мужчина может купить женщину, как мешок сахара или угля. Но ему отчаянно хотелось опять встретиться с Милли. Ной очень волновался, собираясь зайти в бордель Энни, но это был единственный способ увидеть Милли.

Во время его первого визита они даже не дошли до постели. Ной сказал девушке, что просто хочет побыть вместе с ней. Они поднялись к ней в комнату, болтали и целовались.

Но в следующий раз они занялись сексом. Ной просто не смог сдержаться, оказавшись в ее теплой, загроможденной всякой всячиной комнате, когда Милли сняла платье и осталась в одном белье; ее пышная грудь вздымалась в глубоком вырезе сорочки. Это было самое удивительное, самое волнующее переживание в его жизни. Их с Милли связывал не только секс. Ною нравилось в этой девушке все: ее добрая, ласковая натура, шелковистая кожа, жизнерадостная улыбка.

Возможно, он обманывался, но верил, что Милли испытывает к нему те же чувства, что и он к ней. В течение последующих шести-семи недель Ной наведывался к Энни каждый понедельник — это был самый спокойный вечер недели. Но во время его последнего визита Милли была уже с кем-то занята; Ной почувствовал себя уязвленным и подавленным и на следующей неделе никуда не пошел. Теперь Милли больше нет, он никогда ее не обнимет…

— Послушайте, мисс Дейвис, я не детектив, — сказал молодой человек дрожащим от волнения голосом, — но я любил Милли и с радостью посмотрел бы, как ее убийцу вздернут на виселице. Я готов помочь и в поисках Бэлль, только понятия не имею, как взяться за это.

— Я уверена, вы сможете ее найти, — произнесла Мог. В ее глазах была мольба.

Ной вздохнул.

— Наверное, стоит начать с опроса жителей Севен-Дайлс — возможно, кому-то что-нибудь известно. Вероятно, я смогу найти нужных людей в газете, которые знают нужных людей на Боу-стрит, и мне удастся раздобыть кое-какую информацию.

— Мисс Купер не рассчитывает на то, что вы будете делать это бесплатно, — поспешила заверить его Мог, догадываясь о том, что, как и большинство молодых людей, Ной тут же спускает все заработанные деньги.

С первого же дня, как Ной наведался в бордель Энни, Мог поняла, что он хороший человек. Ей понравились его румяные щеки, непослушные волосы, которые, как он ни мазал их бриолином, не хотели лежать гладко. Ноя нельзя было назвать красавцем — его толстый приплюснутый нос напоминал нос пекинеса, а уши торчали, — но у него было открытое лицо, и Мог нравилось то, что он действительно увлекся Милли, а не просто испытывал вожделение.

Убедившись в том, что Ной написал в книге свой настоящий адрес, Мог утвердилась в своих предположениях: он честный человек. А обнаружив, что он живет в столь респектабельном месте, она еще больше удостоверилась в том, что он полностью оправдал ее ожидания.

— Никто не сомневается в том, что Ястреб, или мистер Кент, как он нам представился, очень опасен. По-моему, у него повсюду осведомители, поэтому будьте осторожны с расспросами.

— У вас есть какие-нибудь предположения, куда он мог увезти Бэлль? — спросил Ной. — Я имею в виду, вы не знаете, где он живет, работает? У него есть родные, подруги?

— Такие вопросы никто не задает, — с упреком ответила Мог, как будто Ной должен был знать об этом. — Бэлль говорила, что он просил Милли поехать с ним в Кент. Вероятно, он там живет. Рискну предположить, что именно поэтому он придумал себе вымышленное имя — Кент. Но Энни боится, что он продаст Бэлль. Вы знаете, что это означает?

Ной побледнел, а затем его и без того румяные щеки стали просто пунцовыми.

— Пятнадцатилетнюю девочку?! — в ужасе воскликнул он.

— Это случается и с более юными, — ответила Мог, вздрагивая от отвращения. — Трудно поверить, что мужчины могут получать удовольствие от связи с ребенком. Будь моя воля, я бы подвешивала их за ноги и каждый день отрезала по кусочку, начиная с причинного места.

Ной усмехнулся. Он не сомневался, что Мог способна подвергнуть подобному наказанию того, что украл Бэлль. По тому, как она говорила о девочке, было ясно, как сильно она ее любит. К тому же Мог искренне скорбела о Милли, и это еще больше расположило к ней Ноя.

— Зачем ему это? Она ведь все равно сможет на него донести.

— Большинство девушек, которых продали в бордель, никогда не становятся прежними, — ответила Мог, и ее глаза наполнились слезами. — Они поступают так, как от них ожидают: пытаются убежать от действительности с помощью спиртного и опия. Некоторые же становятся такими же безжалостными, как те, кто их продал. Часто они падают все ниже и ниже и сами превращаются в настоящее зло. В любом случае, они пропавшие души.

Ной с трудом сглотнул. Ему совершенно не понравилась картина, которую нарисовала Мог.

— Попытаюсь раздобыть для вас информацию, — пообещал он. — А теперь расскажите мне о друзьях Бэлль. Я ни в коем случае не думаю, что она сбежала с одним из них, но, возможно, она сказала им то, что не рассказала вам об этом человеке, Кенте.

Мог пожала плечами.

— У нее и друзей-то нет. Когда она год назад бросила школу, мы оставили ее дома. Но мы запрещали Бэлль общаться с нашими девушками, потому что не хотели, чтобы ее испортили. Что касается соседских детей, то они либо голодранцы, либо родители не разрешали им водиться с нашей Бэлль.

— Неужели у нее нет ни одного друга? — уточнил Ной.

Какая же унылая и одинокая жизнь у этой девочки!

Мог склонила голову на бок и задумалась.

— Есть один парнишка, Джимми. Он живет в «Бараньей голове» у дяди. Его дядю зовут Гарт Франклин, — вспомнила она. — Они с Бэлль недавно познакомились. На самом деле они познакомились утром того дня, когда убили Милли. Я помню это потому, что Бэлль вернулась домой возбужденная и стала рассказывать мне о Джимми. Кажется, у него недавно умерла мама, и дядя взял его к себе в паб. Бэлль по-настоящему увлеклась этим пареньком. Но думаю, это была не единственная их встреча. Однажды утром, уже после убийства Милли, Бэлль исчезла, несмотря на строгий мамин запрет. Вероятно, она встречалась с Джимми.

— В таком случае с него я и начну. «Баранья голова» находится на Монмут-стрит?

Мог кивнула.

— Но Энни я о Джимми ничего не рассказывала. Ей бы не понравилось, что Бэлль подружилась с мальчиком, и, положа руку на сердце, я напрочь забыла о нем, пока вы не спросили о друзьях. Дядя мальчика тяжелый, несговорчивый человек. Но если вы привлечете его на нашу сторону, возможно, он назовет людей, способных нам помочь.

— Не могу ничего обещать, но сделаю все от меня зависящее, — сказал Ной. — Должно быть, вы с матерью Бэлль очень напуганы.

— Мы поседели от тревоги, — призналась Мог. — Большинство считает, что из-за своей работы мы разучились чувствовать. Это не так.

— Милли говорила мне, что у Энни хорошие условия и вы к ней очень добры, — сказал Ной. — Знаю, она хотела бы, чтобы я вам помог.

Мог протянула руку, коснулась его щеки в знак доверия и признательности.

— Мне пора, — произнесла она. — Энни собиралась отправиться на Боу-стрит и сообщить пилерам, что Бэлль все еще не вернулась. Она решила признаться, что ее дочь стала свидетельницей убийства, но мы будем умолять, чтобы это осталось в тайне.

Ной сразу же после завтрака отправился по делам. Миссис Дюма снедало любопытство по поводу его посетительницы, поэтому ему пришлось солгать, что мисс Дейвис родственница человека, смерть которого он расследовал по поручению страховой компании; она поделилась с ним информацией, которая подтверждала то, что для удовлетворения иска оснований нет. Поскольку его квартирная хозяйка продолжала допытываться, Ной вынужден был повести себя грубее, чем ему хотелось бы, только чтобы пресечь ее расспросы.

День выдался сырой и ветреный, и, шагая по Тоттенем-Корт-роуд, молодой человек потуже затянул на шее шерстяное кашне и поднял воротник пальто. Ной знал, что многие считают Севен-Дайлс ужасным местом, где на вас обязательно нападут и ограбят, или можно подцепить какое-нибудь опасное заболевание, даже проходя мимо. Вероятно, это соответствовало истине пару десятков лет назад, до того как снесли самые жалкие трущобы, но теперь все было не так уж плохо, и Ной любил здесь прогуливаться. Он понимал, что это нищий, многолюдный, грязный, погрязший в пороке район Лондона, но вместе с тем живой, яркий, удивительный, совершенно не похожий на давящие, унылые районы в восточной части города.

Люди в Севен-Дайлс отличались дружелюбием и веселым нравом. Конечно, они были не промах, никогда не упускали возможности стянуть карманные часы, платок или бумажник, и Ною часто доводилось слышать истории о том, как им тяжело живется — они способны были растрогать даже каменное сердце. Но красть у него было нечего: он сам ходил в дешевой одежде. Ни толстого кошелька, ни карманных часов у него не было.

У паба «Баранья голова» пожилой горбун мыл тротуар.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался Ной. — А Джимми дома?

— Прямо и не знаю, — ответил горбун. Он как-то чудно растягивал слова. — Я к тому, что не знаю, дома ли он для вас! — добавил он, выдержав солидную паузу.

— В таком случае вы бы не могли узнать у него, не угодно ли ему встретиться с господином Бейлисом касательно Бэлль Купер, — произнес Ной.

Горбун торопливо, словно краб, скрылся внутри — его походка оказалась еще более необычной, чем манера говорить. Ной последовал за ним, но на почтительном расстоянии.

«Баранья голова» был одним из самых приличных пабов в Севен-Дайлс. Его стены уже давно нуждались в покраске, на деревянных панелях появились трещины, скрипучие половицы были выщерблены, но тем не менее даже в десять часов утра в субботу — слишком ранний час для посетителей — здесь было вполне уютно. В дальнем углу жарко пылал камин, стойка бара сверкала чистотой. Ной совершенно не удивился тому, что это место пользуется такой популярностью: здесь было гораздо приятнее и теплее, чем во многих соседних домах.

— Джимми! — крикнул в глубину паба горбун. — К тебе пришли, чтобы поговорить о Бэлль Купер.

Послышался топот ног по каменным ступеням, и в зал влетел рыжий веснушчатый паренек. Его брюки чуть ниже колен были мокрыми — должно быть, он мыл пол.

— Ее нашли? — задыхаясь, спросил он.

Ной покачал головой. Он догадался, что парень принял его за полицейского в штатском.

Джимми изменился в лице.

— У вас появились улики, указывающие на похитителя?

— Почему ты думаешь, что ее похитили? — спросил Ной.

Джимми пару мгновений удивленно таращился на Ноя. Затем удивление сменилось подозрительностью, как будто он испугался, что сболтнул лишнее.

— Сперва представьтесь, — произнес он.

Ной подошел к столику у камина.

— Ты не мог бы присесть со мной за столик?

Джимми сел, но на самый краешек стула, как будто приготовился к бою. Горбун вернулся на улицу.

Ной объяснил, что он не из полиции, а друг Милли, и рассказал, что к нему за помощью обратилась мисс Дейвис.

— Я согласился помочь, потому что мне на самом деле нравилась Милли, — сказал он. — Надеюсь, ты мне поможешь, потому что тебе нравится Бэлль. Все, что ты мне расскажешь, останется между нами.

Подозрительность на лице Джимми уступила место юношескому нетерпению.

— Я слышал, что вчера Энни со своей служанкой около половины пятого ходила по улице, расспрашивала, не видел ли кто Бэлль. Я хотел выйти и помочь им, но мой дядя — он владелец этого заведения — сказал, что Энни живьем меня съест, если узнает, что Бэлль со мной разговаривала, — зачастил паренек. — Позже тем же вечером дядя сказал мне, что видел Бэлль у ломбарда на противоположной стороне улицы приблизительно в четыре часа дня. Он решил, что, скорее всего, Бэлль что-то заложила там, чтобы сбежать.

— Почему он не рассказал об этом Энни? — удивился Ной.

— Как объяснить… Я рад, что он этого не сделал, потому что уверен: Бэлль ждала меня, и если кто-нибудь об этом узнает, нам несдобровать. Но меня в то время не было в пабе, меня отослали с поручением в Кингс-Кросс.

— Тогда почему ты думаешь, что Бэлль похитили?

— Потому что она кое-что рассказала мне после смерти Милли.

— Что именно?

— Бэлль взяла с меня клятву, что я никому об этом не скажу.

Ною нравились искренность и преданность юноши.

— Мне кажется, она рассказала тебе ту же историю, которую я слышал от мисс Дейвис, — о том, что Бэлль стала свидетельницей убийства, — сказал Ной. — Если я прав, ты должен поведать мне все, что знаешь, потому что человек, который убил Милли, вероятнее всего, в ответе и за исчезновение Бэлль.

— Вы полагаете, что он и ее может убить? — с тревогой спросил Джимми.

Ной кивнул.

— Не буду тебя обманывать. Думаю, это вполне вероятно. Его могут вздернуть на виселице за преступление, свидетелем которого стала Бэлль. Отчаяние толкает людей на безрассудные поступки.

Джимми побледнел, но тут же выложил все, что сообщила ему Бэлль.

— Мы обязаны ее спасти, — задыхаясь, произнес он, завершив свой рассказ. — У вас имеются предположения, куда он мог ее увезти?

— Ни единого, — признался Ной. — Я надеялся, что у вас с дядей есть какие-нибудь соображения. Что думает твой дядя? Он захочет помочь нам найти Бэлль?

— А почему бы вам не поинтересоваться об этом у меня? — раздался за их спинами низкий голос.

Ной повернулся, взглянул на хозяина паба, и внутри у него похолодело: одного вида этого мужчины было достаточно, чтобы понять — он открутит голову любому, кто посмеет косо на него взглянуть. Гарт Франклин был высок, не меньше метра восьмидесяти, у него были широкие, крепкие плечи и кулаки, как у боксера-профессионала. Ной предположил, что ему лет тридцать пять — сорок. У дяди Джимми была густая темно-рыжая борода и нездоровый румянец, свидетельствующий о пристрастии к неумеренным возлияниям.

— Прошу прощения, сэр. — Ной вскочил с места и протянул ему руку. — Моя фамилия Бейлис, я был другом Милли. Меня попросили помочь найти Бэлль Купер. Мне сказали, что ваш племянник и Бэлль дружили. Я пришел сюда узнать, что он может добавить нового.

— Нового к чему? — усмехнулся Гарт.

— К самому факту ее исчезновения. Девочка пропала, когда ее мать была на похоронах Милли! И еще я надеялся заручиться вашей поддержкой, сэр.

— Владельцу паба следует всегда держаться в стороне от подобных вещей, — грубо отрезал Гарт.

— Разумеется, — согласился Ной. — Но позвольте мне поведать вам историю, которую рассказала мне мисс Дейвис. Если после этого вы не захотите мне помочь, я отправлюсь восвояси.

Гарт продолжал стоять, скрестив руки на груди, — поза, свидетельствующая о том, что его трудно переубедить.

Красноречием Ной зарабатывал себе на жизнь. Он рассказал о том, как Бэлль пряталась под кроватью и стала свидетельницей убийства Милли, добавив драматизма и живописных деталей, на которые мисс Дейвис только намекнула. Он понял, что попал в точку, когда Гарт опустил руки и присел на стул. Его голубые глаза округлились от изумления.

— Я уверен, вы представляете, насколько ужасной показалась эта сцена юной, наивной девушке, — закончил Ной. — И, должно быть, ее еще больше потрясло то, что мать не стала рассказывать полиции правду.

— Что ж, здесь я на стороне Энни, — произнес Гарт, оставив резкий тон. — Она все эти годы из последних сил тянула эту девочку. Энни не захотела, чтобы ее допрашивали в полиции; она была против того, чтобы дочь выступала в суде, когда ублюдок-убийца будет пойман.

Ной воспрянул духом, понадеявшись на помощь Гарта теперь, когда его агрессивность сменилась сочувствием.

— Если бы Энни рассказала полиции правду, убийцу, вполне вероятно, сразу бы поймали, — заметил Ной. — Или по крайней мере в борделе оставили бы дежурить одного из полицейских.

— Глядя на вас, я бы сказал, что вы совершенно не знакомы с преступным миром, — презрительно бросил Гарт. — Вы не знаете, насколько беспомощной может быть полиция.

— Именно поэтому мне и нужна помощь такого человека, как вы, который знает и Севен-Дайлс, и живущих в нем, и их связи, — сказал Ной.

Гарт тяжело вздохнул.

— Как я уже говорил, хозяин паба должен оставаться беспристрастным. Если люди решат, что я работаю осведомителем, это скажется на моем бизнесе.

— Я не уверен, что вам удастся остаться в стороне, — возразил Ной, смело глядя здоровяку прямо в глаза. — Только не сейчас, когда Бэлль рассказала Джимми о том, что стала свидетельницей преступления и назвала имя убийцы. Вашему племяннику тоже может грозить опасность.

Глаза Гарта округлились.

— Джимми, это правда? — спросил он. — Если это правда, почему ты не рассказал мне об этом вчера?

— Я хотел, дядя Гарт, — заметно нервничая, ответил паренек, опустив голову. — Но я пообещал Бэлль хранить тайну. Я все рассказал Ною только потому, что он предполагает, будто Бэлль похитил именно убийца.

Гарт подпер кулаком лоб, как будто глубоко задумался.

— И девушка узнала убийцу? — наконец спросил он.

— Нет. Раньше, до убийства Милли, она никогда его не видела. Но Энни знает его как господина Кента, он и раньше бывал у нее в борделе, — объяснил Ной. — Она говорит, что он известен под прозвищем Ястреб.

Широкое, пышущее румянцем лицо Гарта побледнело.

— Проклятье! — воскликнул он. — Этот человек — настоящее исчадие ада. Все всяких сомнений, он пойдет на все, чтобы спасти свою шкуру. — Гарт шагнул ближе к племяннику и положил свою большую руку ему на плечо. — С этой секунды, сынок, я хочу, чтобы ты носа не высовывал на улицу.

— Следовательно, вы его знаете? — Сердце Ноя учащенно забилось.

— Только по слухам, лично я с ним не знаком. Но мне известно, на что способен этот человек. Видать, мне придется быть с вами заодно, самим вам с этим дерьмом не справиться.

Джимми взглянул на дядю снизу вверх, и на взволнованном лице парнишки отразились восхищение и радость. Ной догадался, что он гораздо больше удивился тому, что дядя тревожится за него, чем предложению Гарта помочь в поисках Бэлль.

— Мне сказали, что убийца хотел забрать Милли к себе в Кент, — сообщил Ной. — Вам что-нибудь известно о том, где именно он живет в Кенте?

Гарт задумчиво закусил губу.

— Не знаю, но я слышал, что он бывший моряк. Обычно моряки устраиваются возле порта, откуда раньше уходили в море. Возможно, он живет в Дувре.

— А вы могли бы разузнать поточнее? — спросил Ной. — Нам пригодится любая мелочь.

— Надеюсь, что это так, — сухо ответил Гарт. — Но прежде чем ты отправишься расспрашивать народ, помни, что этот тип — жестокое животное. Ему перерезать горло кому-нибудь в темном переулке — раз плюнуть. Он и Джимми моего прикончит, если поймет, что ему хоть что-то известно.

— И что же мне делать, по-вашему? — нервно спросил Ной.

— Расспросите девушек у Энни. Ястреб наверняка бывал с кем-то из них, когда Милли была занята. Возможно, он упоминал чье-то имя, говорил о семье, о местах, где любит пропустить стаканчик, о том, где живет.

— Мисс Дейвис упоминала о том, что девушки прозвали его Боксером, — сказал Ной. — Она решила, что причиной всему его любовь распускать руки, но, возможно, это значит, что он выступал на ринге?

— Если и выступал, я об этом ничего не слышал, — ответил Гарт, задумчиво потирая бороду. — Но говорят, что он с приветом, любит красиво одеваться, носит туфли ручной работы и золотые часы.

— Я поспрашиваю девушек о том, что они о нем знают, — ответил Ной.

— Только убедись, что они не станут болтать об этом налево и направо, — предостерег его Гарт, сопровождая слова жестом — как будто перерезая ножом горло.

С этими словами он вышел из паба, оставив Джимми и Ноя одних.

— Как думаете, он уже убил Бэлль? — спросил Джимми дрожащим от волнения голосом.

Ной всем сердцем сочувствовал юноше. Сразу было видно, что его воспитывали с любовью, и вряд ли ранимый мальчик, до сих пор скорбящий о своей матери, мечтал оказаться в таком месте, как «Баранья голова», где ему приходится жить и работать. По тому, как Джимми говорил о Бэлль, Ной с грустью понял, что после смерти матери дружба с девочкой была единственным светлым событием в его жизни. А теперь ее похитили.

Принимая во внимание все услышанное о Кенте и тот факт, что именно признания Бэлль могут привести его на виселицу, Ной не мог отделаться от мысли, что он, вероятно, уже убил ее. Но молодой человек не мог заставить себя поделиться своими страхами с Джимми.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Ной. — Я не детектив. Но мне кажется, он не стал бы похищать ее, если бы хотел убить. Он убил бы ее сразу на улице, а тело выбросил бы. Сейчас я отправлюсь на Боу-стрит, узнаю, не нашли ли тело, и если не нашли, тогда мы можем надеяться, что девочка жива. В полиции считают: чем дольше похитители держат у себя свою жертву, тем меньше вероятность того, что они ее убьют.

— Но ведь прошло слишком мало времени — меньше суток, — сказал Джимми. — Если бы Кент убил Бэлль, он, скорее всего, оставил бы ее тело на улице Севен-Дайлс, чтобы полиция быстрее его нашла, верно?

Ной, вздохнув, тут же нашелся с ответом:

— Конечно верно. Наши пилеры держат связь с полицейскими из других районов, и мы должны верить, что Бэлль жива. Но мне пора. Я бы хотел, чтобы ты поговорил со своим дядей. Пусть вспомнит все, что слышал о Ястребе, вспомнит места, где он выпивает, имена его друзей — любая мелочь имеет значение. Ты не смог бы все это для меня записать?

— Я сделаю все, что в моих силах, — заверил Ноя Джимми, пристально глядя на него своими золотисто-карими глазами. — Вы обещаете держать меня в курсе расследования? Я не смогу спать, пока не узнаю, что с Бэлль все в порядке.

— Ты очень добр к ней, — заметил Ной многозначительно, надеясь поднять юноше настроение.

— Это правда, — с подкупающей искренностью признался тот. — Бэлль самая добрая, самая красивая девушка, которую я встречал. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что она в безопасности.

Глава седьмая

Бэлль закричала что есть мочи, но Кент тут же заставил ее замолчать, сжав большими пальцами горло и приблизив вплотную к ней лицо, так что его усы коснулись ее носа.

— Заткнись! — прорычал он. — Или я убью тебя прямо здесь и сейчас.

— Чего вы от меня хотите? — заплакала она, когда он немного ослабил хватку. — Я ничего не сделала.

— Тебе известно, кто я — и этого уже достаточно, — ответил Кент. С этими словами он вдавил ее лицом в сиденье экипажа, пока его сообщник связывал ей ноги. Потом Кент рывком усадил Бэлль и связал ей спереди руки.

Еще никогда в жизни Бэлль не было так страшно, как во время поездки по Лондону в сопровождении этих двух мужчин. Она чувствовала, как колотится ее сердце, как все тело покрывается холодным пóтом, как тревожно сжимается все внутри, как будто ее вот-вот вырвет. Даже когда Бэлль видела, что этот человек сделал с Милли, ей не было так страшно. Однако внутренний голос подсказывал девочке, что ей следует молчать и не вырываться, чтобы не разгневать этих двоих. Уж она-то видела, на что способен Кент, если его разозлить.

Когда экипаж с грохотом катил по многолюдным улицам Лондона, девочка слышала грохот других экипажей и телег, крики уличных продавцов, уговаривающих прохожих купить их товар. И несмотря на то что знакомые до боли звуки внушали ей надежду на спасение, в глубине души Бэлль знала, что эти двое не стали бы хватать ее на улице, если бы не собирались заставить ее замолчать навечно. Вероятно, они хотели выехать из города и уже потом закончить свое дело.

Страх сковал ее горло. Бэлль перестала кричать, только тихонько плакала в надежде, что они ее пожалеют или по крайней мере отложат осуществление своих планов. Возможно, ей представится возможность бежать.

Еще некоторое время спустя Бэлль пришло в голову, что они только обмотали ей лодыжки — она могла шевелить ногами и передвигаться, хотя и очень медленно. В ее сердце зажегся еще один лучик надежды — если бы они собирались ее убить, наверняка связали бы крепко, а потом отнесли на место убийства.

Но, скорее всего, это был всего лишь самообман. Возможно, они планировали завести ее в темный, непроходимый лес или в болото, куда экипажем не проедешь.

Мужчины хранили молчание. Бэлль сидела лицом по ходу экипажа, Кент устроился рядом с ней, однако намеренно прислонился к окну, чтобы быть от нее подальше. Он закурил трубку, но держался напряженно, подскакивая на колдобинах.

Его сообщник, расположившийся напротив Бэлль, выглядел более спокойным. Он сидел по центру, широко раздвинув ноги, и, казалось, уловил ритм движения экипажа — подпрыгивал и наклонялся в такт. Было слишком темно, чтобы как следует разглядеть его лицо, но Бэлль была уверена, что раньше никогда его не видела. Он был похож на цыгана: смуглая кожа, темные кудрявые волосы, полные губы. На нем было пальто, похожее на те, что любят носить извозчики, и Бэлль ощущала идущий от него сильный запах плесени, как будто пальто хранилось в сыром месте.

Девушка размышляла о том, когда же мама и Мог забьют тревогу, обнаружив ее исчезновение, и сколько пройдет времени, прежде чем они бросятся на поиски. Она подумала, что сперва они разозлятся, когда вернутся с похорон и не найдут ее дома, но часам к восьми-девяти станут подозревать, что с ней что-то произошло, и тогда начнут искать. Бэлль надеялась, что кто-то видел, как ее втаскивают в экипаж, но она не помнила, чтобы кто-то был неподалеку, когда все это произошло — следовательно, свидетелей вряд ли найдут.

При сложившихся обстоятельствах станет ли ее мать сообщать в полицию о том, кто на самом деле убил Милли? Возможно, но это еще не означает, что полиция знает, где искать преступника. Девочка скосила глаза и, глядя на профиль своего похитителя, подумала, что понимает, почему его прозвали Ястребом — за его крючковатый, словно клюв, нос. Она подозревала, что он получил свое прозвище не только из-за носа, а, вероятно, и за ту быстроту и беспощадность, с которыми набрасывался на свою добычу.

Они все ехали и ехали. Бэлль замерзла. Она подумала, что может умереть раньше, чем они надумают ее убить. Все звуки Лондона давным-давно затихли, и девочка слышала только стук лошадиных копыт и скрип колес экипажа — больше ничего. Создавалось впечатление, что они ехали всю ночь, но это оказалось не так — Кент вытащил карманные часы и сказал своему сообщнику, что они должны прибыть на место к девяти вечера.

Бэлль понятия не имела, в скольких километрах от Лондона находится какой-нибудь город. Но даже если бы она знала это, она не смогла бы рассчитать, какое расстояние за четыре с половиной часа способна преодолеть четверка лошадей.

Девочка так испугалась, что не ощущала голода. Она промерзла насквозь и отчаянно хотела помочиться. Однако Бэлль не рискнула даже заикнуться об этом — а вдруг это станет для ее похитителей предлогом убить ее и вышвырнуть из экипажа.

Чуть позже Кент поднял занавески на окне и посмотрел на улицу. Бэлль не разглядела ничего, кроме чернильной темноты — ни одного проблеска света, свидетельствующего о том, что они проезжают мимо домов. Но сам Кент, похоже, прекрасно ориентировался на местности — несколько минут спустя экипаж немного притормозил, резко повернул налево и, судя по грохоту, поехал по камням.

Всю дорогу Бэлль боролась с искушением спросить, что они собираются с ней сделать, но была слишком напугана, чтобы разговаривать. Возможно, лучше молчать; Кент может ударить ее, если она станет им докучать.

— Мне нужно на улицу, — наконец в отчаянии выдохнула она.

Девочка не знала, как леди должны ставить в известность мужчин о том, что они хотят в туалет. Дома девушки говорили «писать», но Мог утверждала, что так приличным дамам выражаться не пристало.

— Мы скоро приедем, — резко ответил Кент.

Пять минут спустя извозчик осадил лошадей. Первым выбрался похожий на цыгана сообщник и жестом поманил Бэлль — она следующая. Веревка между ее ногами была не слишком длинной — девочка не смогла бы самостоятельно выйти из экипажа, но он протянул руки, обхватил ее за талию и поставил на землю.

Земля была присыпана снегом, сверкающим в свете фонарей экипажа. За пределами маленького кружка золотистого света было слишком темно, чтобы можно было разглядеть окрестности, но Бэлль догадалась, что они на ферме — нестерпимо воняло навозом. Дом казался очень старым. Фонарь горел только у входной двери.

Бэлль слышала, как Кент тихонько о чем-то говорит с извозчиком. Цыган взял ее за руку, и она, прихрамывая, потащилась за ним в дом.

Дверь оказалась открытой, достаточно было толкнуть ее, чтобы войти.

Внутри была кромешная тьма. Мужчина несколько мгновений двигался на ощупь, что-то бормоча себе под нос. Но потом он чиркнул спичкой, зажег свечу, и Бэлль увидела, что они стоят в широкой прихожей с каменным полом.

Было очевидно, что мужчина прекрасно ориентируется в доме — даже в сумраке, при свете одной свечи, он нашел керосинку и зажег ее. Неожиданно стало довольно светло. Бэлль увидела перед собой массивную дубовую лестницу и несколько дверей по обе стороны коридора. Девочке показалось, что этот дом принадлежит богатому человеку, но затхлый воздух и толстый слой пыли на огромном буфете свидетельствовали о том, что здесь уже давно царит запустение.

Бэлль уже открыла рот, чтобы спросить у цыгана, можно ли ей сходить в туалет, как в дом вошел Кент. За его спиной послышался стук колес отъезжающего экипажа.

— Идем в кухню, — сказал цыган. — Тэд должен был затопить печь и оставить нам что-нибудь поесть.

Он взял керосиновую лампу и понес ее по коридору мимо каких-то мрачных картин с изображением лошадей. Бэлль ничего не оставалось, как последовать за ним.

В кухне было тепло и аппетитно пахло супом или рагу, но при этом было очень грязно. На столе, стоящем посреди кухни, лежала буханка хлеба, а вкусный запах, скорее всего, исходил от почерневшего котелка, стоявшего на плите.

Девочка набралась храбрости и снова попросилась в туалет. Кент кивнул и велел цыгану развязать ей руки, а ноги оставить связанными, и проводить на улицу.

Бэлль еще никогда не доводилось посещать уборную, в которой бы так сильно воняло. Там было темно, хоть глаз выколи, снаружи расхаживал цыган, поэтому засиживаться она не стала. Он быстро потянул ее назад в дом, но руки связывать не стал.

Кент положил рагу в три тарелки и поставил их на стол, подтолкнув порцию поменьше Бэлль. Потом налил два бокала вина — себе и своему подельнику, а Бэлль — стакан воды.

Сперва девочка была слишком напугана и не могла есть, но потом осторожно попробовала рагу. Она поняла, что оно не очень вкусное, поскольку мясо было слишком жирным, но все равно заставила себя поесть; если она не насытится этим блюдом, то по крайней мере согреется.

Мужчины ели молча, но время от времени Бэлль чувствовала на себе их взгляды. Они переглядывались между собой, как будто заключали молчаливый договор. Мучительно было не знать, что ее ждет. В глубине души она надеялась, что они не стали бы ее кормить, если бы собирались убить. Пристальные взгляды цыгана могли означать, что он собирается с ней поразвлечься. Это предположение было хуже смерти. Внутри у Бэлль опять все сжалось. Она покрылась липким пóтом и не смогла сдержать бегущих по щекам слез.

Глядя на Кента вблизи, Бэлль поняла, что он старше, чем ей показалось сначала: ему было около сорока, а возможно, и за сорок. Если бы не крючковатый нос, темные холодные глаза и зловещее выражение лица, его можно было бы назвать привлекательным. Он был невысок, не выше метра семидесяти, и довольно худощав, но казался очень сильным. Девочка вспомнила, как видела его раздетым, его крепкие ноги. У него были темные, поседевшие на висках волосы и черные усы — ничего выдающегося, но одежда на нем была добротной, а речь — правильной, отчего его жестокость пугала еще больше.

Бэлль не думала, что он хозяин этой фермы. Она догадывалась, что ферма принадлежит цыгану. Он упомянул об ужине и о человеке по имени Тэд, взял у Кента пальто и повесил его на дверь вместе со своим — так обычно поступают хозяева дома. К тому же в его речи сквозил деревенский акцент. За исключением потрепанного пальто, от которого пахло плесенью, все остальные его вещи были отличного качества и прекрасно сочетались между собой. Его сапоги, хотя и были в грязи, напоминали обувь элегантных господ с Регент-стрит. Бэлль решила, что, вероятно, он холостяк — судя по грязной кухне, в этом доме не было хозяйки. Девочка размышляла над тем, добрее ли он, чем Кент. Удастся ли ей растопить его сердце?

— Уводи ее, Слай[3], — отрывисто бросил Кент, когда Бэлль отодвинула недоеденную порцию.

Имя «Слай» испугало Бэлль. Она отпрянула, когда он к ней приблизился. Но цыган не обратил на это никакого внимания. Он зажег еще одну свечу, схватил девочку за руку и вытащил из кухни.

Из-за того что у Бэлль были связаны ноги, они поднимались по лестнице медленно, но Слай не торопил ее, и его поведение вселило в сердце девочки надежду. Несмотря на свой страх, она чувствовала, что должна что-нибудь сказать.

— Вы же не такой плохой человек, как мистер Кент? — выпалила она, когда они взобрались наверх. — Вы не похожи на бандита.

Сейчас она не кривила душой: у Слая было приятное лицо, а вокруг ласковых карих глаз затаилось множество мелких морщинок. Бэлль сложно было судить о возрасте мужчины, но ей казалось, что он был на пару лет старше Кента.

— Каждый по-своему понимает, что такое добро и зло, — ответил он, и Бэлль показалось, что она услышала в его голосе насмешку.

— Убивать людей плохо, у кого ни спроси, — сказала девочка.

— Я никого не убивал, — удивился Слай. — И не собираюсь этого делать.

Он открыл дверь, завел ее в комнату и поставил свечу на широкий подоконник.

Из мебели в комнате была только железная кровать с тонким грязным матрасом. Под кроватью стоял ночной горшок. На кровати лежала небольшая стопка одеял и подушка.

— Сама постелешь, — сказал он. — Я не буду связывать тебе руки, потому что отсюда не убежишь. На окнах ставни, а комнату я запру на ключ.

— И сколько мне здесь сидеть? — спросила Бэлль. — Что вы собираетесь со мной сделать?

— Сегодня ночью мы это решим, — заверил ее мужчина.

— Если это ваш дом и вы помогли этому человеку привезти меня сюда, для того чтобы убить, вы ничем не лучше его, — произнесла Бэлль, пристально глядя ему в глаза. Мог называла такой взгляд «исполненным мольбы».

— Ты, малышка, умна не по годам, — усмехнулся Слай. — Вероятно, отчасти благодаря тому, что выросла в борделе. Всему виной твоя мамаша — ей следовало отослать тебя подальше из дому. Но, возможно, она намеревалась обучить тебя своему ремеслу.

Бэлль нахмурилась, не понимая, на что он намекает.

— Ложись спать, — велел он. — Спокойной ночи!

Когда дверь захлопнулась и Слай запер ее снаружи, Бэлль разрыдалась. Она промерзла до костей, понятия не имела, где находится, и, несмотря на то что ее похитители не причинили ей никакого вреда, завтра они явно не собирались отпускать ее домой целой и невредимой.

Но если они намерены ее убить, почему не сделали этого сразу, как только сюда приехали?

Бэлль очень хотелось верить, что убийство не входит в их планы, что они, возможно, намерены потребовать выкуп за ее освобождение. Но гораздо более вероятно, что они при свете дня хотят увезти ее куда-то, в какой-нибудь лес или на болото, где ее тело никогда не найдут, и там убить.

Девочка еще ни разу не ночевала вдали от мамы и Мог. Сидя внизу в кухне, она частенько чувствовала себя одинокой и отрезанной от всех, когда остальные веселились наверху, но ей никогда не было страшно, потому что она знала: Мог время от времени заглядывает к ней в спальню.

Но сейчас рядом не было Мог, которая помогла бы ей постелить постель, подоткнула бы одеяло и задула свечку. Слезы застили Бэлль глаза. Она выбрала два одеяла помягче, одно постелила вместо простыни (так как постельного белья не было), вторым укрылась. Сверху она положила остальные одеяла, а поверх всего этого набросила свою накидку. Затем девочка села на кровать, сняла ботинки, забросила связанные ноги на постель и свернулась калачиком под одеялом. Одеяла казались влажными и пахли плесенью, а матрас был тонким и комковатым.

— Господи, не дай им меня убить! — молилась Бэлль, рыдая в подушку. — Пусть мама обратится в полицию и найдет меня. Я не хочу умирать!

Она повторяла эту молитву снова и снова, в надежде на то, что Господь ее услышит.

Глава восьмая

После того как Слай отвел Бэлль в ее комнату, он вернулся в кухню. Кент по-прежнему сидел у печки, склонив голову, как будто что-то обдумывал. Слай молча достал из буфета бутылку виски, налил в два больших стакана и тоже присел у печки. Один стакан он протянул Кенту.

Бэлль не ошиблась, когда предположила, что дом принадлежит Слаю. В действительности его звали Чарльз Эрнест Брейтвейт, но его стали называть Слаем — ловкачом, потому что он любил азартные игры и обладал хорошо развитой интуицией, которая подсказывала ему, в какую игру играть, а от какой держаться подальше. Как и любой игрок, он, бывало, проигрывал, но не так часто, как другие, и всегда по мелочи.

Бэлль также не ошиблась, решив, что у него в жилах течет цыганская кровь: его мать, Мария, была цыганкой. Как-то поздней зимней ночью она забрела сюда, на отдаленную ферму неподалеку от Эйлсфорда в Кенте, когда сбежала от семьи. В то время Фредерик Брейтвейт, отец Слая, сорокалетний холостяк, ухаживал за больной матерью и едва сводил концы с концами на ферме.

Фреда нельзя было назвать щедрым или великодушным человеком, но, когда Мария стала молить его о пище и ночлеге в его сарае, он тут же понял, что может извлечь из этого пользу: он согласился приютить Марию в обмен на то, что она станет ухаживать за его матерью.

Мария была такой же несговорчивой и расчетливой, как и Фред. Она сбежала из дому, потому что ее хотели насильно выдать замуж за ненавистного ей человека. Цыганка сразу смекнула, что большинство людей предвзято относятся к людям ее национальности — никто не даст ей приют, не предложит работу. Ей не очень-то хотелось стать сиделкой у совершенно посторонней старухи, да и в постель к Фреду она не спешила, но Мария была в отчаянии, и ей понравилась его ферма. Она понимала, что уход за пожилой женщиной — не самое ужасное, что могло ее ожидать. Возможно, со временем она полюбит Фреда.

Через четыре месяца они поженились. Через год их брака родился Чарльз, и в тот же год мирно умерла старушка, мать Фреда.

Возможно, изначально этот брак и был заключен по расчету, но Мария изо всех сил старалась быть хорошей женой Фреду и любящей матерью Чарльзу — они стали счастливой семьей.

Фред умер скоропостижно, от сердечного приступа, когда Чарльзу исполнилось девятнадцать лет. Мария взвалила на себя все хлопоты по хозяйству, позволяя сыну вести жизнь городского повесы.

Когда Чарльзу исполнилось двадцать семь, умерла его мать, и только тогда он стал заниматься незаконными махинациями, чтобы заработать побольше денег. Он владел фермой, и она приносила неплохой доход, но хозяйство молодого человека никогда не интересовало. Прекрасно осознавая, что ферма является отличным прикрытием для его темных делишек, Слай нанял человека, который присматривал бы за ней.

Он всегда умело оправдывал свои осуждаемые обществом поступки, задавая себе вопрос: а кому от этого хуже? Азартные игры и алкоголь вредят только ему самому и больше никому, даже если его мать этого и не признавала. Поэтому, когда Слай стал поставлять в бордели молодых женщин, он оправдывал себя тем, что помогает им. Многих выгнали из дому, кто-то сбежал сам; некоторые выросли в сиротских приютах. Слай полагал, что, если бы не его вмешательство, они, вероятнее всего, голодали или замерзли бы на улице.

Ему удавалось находить женщин и девушек на вокзалах, у пабов, на базарах — в любом месте, где они надеялись получить еду и питье от добросердечного прохожего. Слай и становился тем самым добросердечным прохожим. Он искренне верил в то, что дает им нечто большее, чем горячую еду и сочувствие — обеспечивает их работой в самых лучших публичных домах города.

Чарльз не был жестоким человеком, обстоятельства «приобретения» этой последней девушки ему совсем не нравились. Он никогда раньше не уводил девушек против их воли и уж точно никогда не похищал невинных девочек на улице.

— Она не похожа на моих обычных клиенток, — сказал Слай, когда допил виски и снова наполнил стакан до краев. — Не нравится мне все это.

— Не глупи. Что с ней не так? — удивился Кент. — Она старше некоторых из тех, кого ты привозил сюда раньше, и жила в борделе. Кроме того, ты же знаешь, что у меня не было выбора. Из-за нее меня могли бы вздернуть на виселице.

Кент признался приятелю, что задушил шлюху в Севен-Дайлс, но Слай не был уверен, что эта девочка, ставшая невольной свидетельницей преступления, собирается донести на его сообщника в полицию. Жители Севен-Дайлс с младых ногтей знают, что от полиции следует держаться подальше. С одной стороны, Кент был его приятелем и одним из тех людей, которым небезопасно перебегать дорогу; с другой стороны, именно он выходил на связь с владельцами борделей, когда у них появлялась очередная девушка на продажу. Слай не хотел злить приятеля, но надеялся, что сможет его отговорить.

— Она умна, ее не так-то просто будет обуздать, — сказал он. Кент планировал продать Бэлль в бордель во Францию. — Уверяю тебя, от нее будет больше головной боли, чем денег. Давай завтра ночью отвезем ее в Лондон и высадим рядом с ее домом.

— Не болтай, черт тебя побери, ерунды! Мы не можем этого сделать, и тебе прекрасно известно почему.

— Но она понятия не имеет, где находится, — продолжал Слай. — И о тебе ей ничего не известно. А ее мать не станет поднимать шум, если ты вернешь ее дочь целой и невредимой. Мы могли бы поехать прямо в Дувр, как и собирались, и поплыть во Францию, после того как оставим девчонку на улице.

Возможно, Слаю и не повезло с внешностью — он был невысок, коренаст, с толстым приплюснутым носом, — но он отличался особым обаянием, которое безотказно действовало как на мужчин, так и на женщин. Мужчины считали его веселым собутыльником, восхищались его ловкостью, решимостью и силой. Женщинам нравилось чувствовать свою значимость, когда он к ним обращался. Манеры и осанка истинного джентльмена в сочетании со скрытой животной силой притягивали к себе, как магнит. Его обаяние было просто неотразимым, и девушка, которая должна была бы полагать, что этот человек разрушил ее жизнь, упрямо защищала его перед теми, кто его осуждал.

Кент, а точнее Фрэнк Джон Уольдеграв (таким было его настоящее имя), родился на севере Англии в семье землевладельцев. Его родители владели огромным поместьем, но он был третьим сыном в семье, к тому же отец любил его меньше всех, поэтому с юных лет Фрэнк знал, что ничего не унаследует. Испытывая зависть к старшим братьям и чувствуя обиду на мать и сестру, которые никогда не становились на его сторону, Фрэнк решил посвятить себя морю и ввязывался в драку всякий раз, когда встречался с унижением или пренебрежением в свой адрес.

Завербоваться на один из торговых кораблей было, вероятно, неразумным решением для юноши, который не терпит, когда ему приказывают, с трудом заводит друзей и привык к открытым просторам йоркширских болот. Фрэнк обладал острым умом, который мог бы пригодиться ему, стань он бухгалтером, юристом или даже врачом, но вместо этого он вынужден был отираться среди неотесанных мужланов, похожих на батраков из их семейного поместья.

С женщинами Фрэнку везло не намного больше, чем с друзьями-мужчинами. На суше, в Дувре, хорошо образованный джентльмен, но при этом всего лишь матрос, казался каким-то недоразумением. Фрэнку нравилось думать, что продавщицы и служанки, с которыми он встречался, считали его намного выше себя, но с такими женщинами он не умел общаться. Девушки из средних и высших слоев общества, с которыми он должен был бы чувствовать себя естественнее, были нечастыми гостьями в пабах, где собирались моряки.

Фрэнку едва исполнилось двадцать, когда однажды вечером его повели в дуврский бордель. Он обнаружил, что тамошним девушкам он пришелся по душе. Он поверил в это потому, что они внимательно его слушали и всячески старались угодить. Фрэнк убеждался в этом десятки раз, когда бывал груб с ними, если на что-то злился. Проститутки не жаловались и не отказывались встречаться с ним, когда он в следующий раз бросал якорь в этом порту. Похоже, им это даже нравилось.

Десять лет назад, когда Фрэнку было двадцать восемь, умер младший брат отца, дядя Томас. К искреннему изумлению Фрэнка, он сделал племянника своим единственным наследником. Фрэнк понятия не имел, почему так получилось — они с дядей редко общались. Он мог только предполагать, что от Томаса тоже отвернулась семья, поэтому он симпатизировал племяннику.

Дядя Томас был небогат; он владел не огромными сельскими угодьями, а всего лишь парой многоквартирных домов в Севен-Дайлс и десятком убогих зданий на Бетнал-Грин-роуд. Когда Фрэнк впервые увидел место, которое все называли Основанием, он не на шутку испугался. Полуразрушенные здания в Севен-Дайлс были битком набиты отчаявшимися бродягами, которые оседают в бедных районах. Дома на Бетнал-Грин были не лучше — они не годились даже для того, чтобы служить пристанищем для животных. Фрэнк зажал нос, закрыл глаза, чтобы не видеть этого отталкивающего зрелища, и отправился в уютную гостиницу.

Но уже на следующий день все сомнения, касающиеся заработка с аренды этих домов, отпали. Фрэнк понял, что наследство позволит ему распрощаться с морем и жить в достатке, прилагая минимум усилий. В море Фрэнк огрубел и привык приказывать. Перспектива стать хозяином трущоб его возбуждала.

Именно тогда он и взял себе фамилию Кент.

В славной деревушке Чаринг, что в графстве Кент, неподалеку от Фолкстоуна, где Фрэнк намеревался осесть, его знали как тихого, уважаемого, но ленивого господина Уольдеграва. Но в Лондоне под личиной Джона Кента, безжалостного арендатора, он мог давать себе полную волю — заниматься вымогательством, играть в азартные игры, ходить по борделям и даже преступать закон. И зачем ему друзья, если есть люди, из страха перед ним готовые исполнить любые его приказания?

По иронии судьбы, именно тогда, когда Фрэнк искренне поверил в то, что дружба не для него, в задней комнате одного из пабов на Стрэнде за игрой в карты он познакомился со Слаем. Между ними пробежала искра; они отлично поладили друг с другом. Однажды Слай со смехом сказал, что у каждого из них есть черты характера, которых так не хватает другому. Возможно, он был прав, потому что Кент восхищался тем, как легко Слай сходится с людьми, а Слая приводила в восторг жестокость Кента.

На чем бы ни основывалась их дружба, их объединяла общая цель, хотя в то время ни один из них не догадывался, какая именно. Но вскоре эта цель стала очевидна: они хотели прибрать к рукам весь игорный бизнес и проституцию в Севен-Дайлс и благодаря этому разбогатеть.

Именно Слай прозвал Кента Ястребом. Он клялся, что никогда раньше не встречал людей с таким пронзительным взглядом и повадками хищника. А Кенту нравилось, когда его так называли, потому что он понимал: благодаря этому прозвищу его еще больше будут бояться.

Бэлль проснулась от крика петуха, и ее первая мысль была о том, что петух, должно быть, сошел с ума, потому что на дворе ночь. Но лежа в кровати и предаваясь мрачным мыслям о своем будущем, она заметила тоненькие полоски света в студеной комнате и поняла, что смотрит на щели закрытого ставнями окна, а на улице уже рассвело.

Вставая, чтобы воспользоваться ночным горшком, девочка забыла о том, что у нее связаны ноги, и чуть не упала. Через самую большую щель в ставнях ей удалось разглядеть деревья, а под ними — островки снега на голой земле. Городской девочке, которая выросла в окружении больших домов и шумных улиц, деревенский пейзаж показался унылым и пугающим.

Поскольку спала Бэлль одетой и у нее не было ни гребня, чтобы расчесать волосы, ни воды, чтобы умыться, она вернулась назад в постель — ожидать, какую судьбу уготовили ей эти двое мужчин.

Несмотря на страх, она, вероятно, опять забылась сном, потому что в следующую секунду очнулась от того, что Слай велел ей просыпаться.

— Я принес тебе горячей воды, чтобы умыться, — сказал он. Бэлль в полумраке разглядела поднимающийся над кувшином пар. — А вот и гребень. Через десять минут я за тобой зайду.

Страх немного отступил: никто не станет приносить горячую воду и гребень человеку, которого собираются убить. Девочка стала молить Слая объяснить, что происходит. Но он быстро ретировался из комнаты и запер за собой дверь.

Слай вернулся, как и обещал, через десять минут. Он взял с кровати ее накидку, а потом за руку потянул Бэлль к лестнице. Там он подхватил ее на руки и перебросил через плечо, чтобы она не шла самостоятельно.

Сейчас у Бэлль появился шанс получше рассмотреть интерьер, потому что в окна лился дневной свет. Дом оказался довольно просторным — девочка насчитала по шесть комнат на каждом этаже. Это было старинное здание с низкими потолками, деревянными балками и неровным полом, даже без газового освещения. Через окошко на лестничном пролете она заметила корову, которая жевала сено в сарае рядом с домом. Было совершенно очевидно, что здесь хозяйничает не Слай, а кто-то другой, вероятно, человек по имени Тэд. А еще девочка подумала, что сюда давно не заглядывала женщина — настолько все вокруг было пыльным и заброшенным.

Бэлль перевела взгляд с одного похитителя на другого, пока ела кашу, тарелку с которой пододвинул ей Кент. Оба мужчины ели молча. Девочка чувствовала между ними какой-то разлад, и возможно, он касался именно ее.

— Ты умеешь читать и писать?

Вопрос, заданный Кентом, застиг Бэлль врасплох.

— А зачем вам это знать? — удивилась она.

— Просто отвечай! — отрезал он.

Ей тут же пришло в голову, что лучше всего изображать из себя невежду — так она сможет усыпить его бдительность.

— Нет, не умею, — солгала она. — Я никогда не ходила в школу.

Кент состроил пренебрежительную гримасу, как будто ничего другого услышать и не ожидал, и Бэлль почувствовала, что выиграла этот раунд.

— И что со мной будет? — поинтересовалась она.

— Ты задаешь слишком много вопросов! — ответил Кент. — Доедай кашу — в ближайшее время больше поесть не придется.

Бэлль решила, что должна как следует подкрепиться, поэтому съела не только кашу, но и два толстых ломтя хлеба, щедро намазанных маслом. Слай налил ей еще одну чашку чая и дружелюбно подмигнул.

От этого подмигивания у Бэлль поднялось настроение — казалось, он был на ее стороне.

Не успела она допить вторую чашку чая, как Кент надел свое пальто и обмотал шею шарфом. Потом взял накидку Бэлль и протянул ее девочке, приказав одеваться.

Не прошло и десяти минут, как ее вывели через входную дверь на улицу, где уже ждал экипаж (возможно, тот же, что привез их сюда вчера). Слай довел Бэлль до экипажа и усадил внутрь, пока Кент за чем-то возвращался в дом. Выглянуло солнышко. Несмотря на то что оно было зимнее, блеклое и растущие вокруг фермы деревья стояли голые, день выдался погожим.

— Здесь прошло ваше детство? — спросила Бэлль у Слая.

Он усмехнулся.

— Да. Я думал, что в мире лучше места не сыскать, пока не подрос и мне не пришлось доить коров и помогать собирать урожай.

— Почему вы из фермера превратились в пособника убийцы? — дерзко поинтересовалась девочка.

Он на минуту замешкался с ответом. Бэлль надеялась, что в нем заговорила совесть.

— Я бы посоветовал тебе не задавать подобных вопросов, — сурово ответил Слай. — И не говорить ничего, что могло бы разозлить Кента. Он заводится с пол-оборота.

Прежде чем экипаж отъехал от дома, Бэлль вновь связали руки и усадили у окна по ходу движения. Занавески были опущены, поэтому она не могла видеть, куда они едут. Кент опять сел рядом с ней, Слай — напротив, но занавеска на окне с его стороны была поднята, чтобы он мог видеть окрестности.

Цокот лошадиных копыт и мерное покачивание экипажа убаюкивали Бэлль; но несмотря на то что девушка закрыла глаза, она не спала и слышала, как мужчины тихонько переговариваются. Большей частью они обсуждали дела, в которых Бэлль ничего не смыслила, но она навострила уши, когда Слай упомянул порт Дувр и корабль.

— Я бы предпочел просто отплыть ночью и сказать, что она устала или заболела, — сказал Слай.

— Лучше не рисковать. Мы занесем ее в каюту и не будем оттуда выпускать, — ответил Кент.

Из этой короткой беседы Бэлль догадалась, что они не только собираются вывезти ее из страны на корабле, но и боятся, чтобы ее никто не увидел и не догадался, что ее похитили. Мысль о том, что ее пытаются увезти в другую страну, испугала Бэлль, как и минувшей ночью, но осознание того, что ее похитители тоже боятся, согрело ей душу. Девочка полагала, это означает, что она, вероятно, сможет позвать кого-нибудь на помощь или бежать. Она продолжала притворяться спящей в надежде узнать еще что-нибудь из их разговора. Но они больше не проронили ни слова, и Бэлль решила, что будет кричать, если ей представится такая возможность.

Неожиданно экипаж покатился по гравию, потом остановился. Бэлль продолжала притворяться спящей, но, когда Кент стал вытаскивать ее из экипажа, начала кричать и брыкаться.

— Заткнись! — прошипел Кент, зажимая ей рот рукой.

Бэлль увидела, что они не в Дувре, как она ожидала, а на подъездной дорожке к небольшому, но очень милому дощатому домику, выкрашенному белой краской, с синей входной дверью. Изображения подобных живописных домиков среди пестрящих цветами летних садов она видела раньше только на коробках шоколадных конфет. Но даже в январе этот сад был красив: причудливо подстриженная живая изгородь и несколько кустов с красными ягодами.

На первый взгляд Бэлль показалось, что домик стоит уединенно, но теперь, оглядевшись, она увидела, что он соседствует с двумя другими — их разделяет забор. Кент явно опасался, что кто-нибудь ее услышит и выйдет узнать, что происходит. Он крепко зажал Бэлль рот, чтобы она не кричала, и потащил к входной двери.

Как только они оказались в доме, Кент заткнул рот девочки белым шарфом.

— Я не верю, что ты не будешь кричать, — сказал он.

Бэлль осталась стоять в прихожей, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, а оба мужчины поднялись наверх. Она решила, что этот дом принадлежит Кенту, поскольку он достал из кармана связку ключей и сразу же нашел нужный. Если именно сюда он собирался привезти Милли, ей бы здесь понравилось, потому что место было очень красивым.

Стоя в прихожей, Бэлль, разумеется, не могла видеть весь дом, но в его убранстве чувствовалась женская рука. На полу был полированный паркет, посредине лежал голубой пушистый ковер, а еще стоял стеклянный купол с деревом внутри, на котором сидели маленькие чучела птичек. На лестнице тоже лежал толстый синий с золотом ковер, а над головой Бэлль сверкали маленькие хрустальные подсвечники. Она с трудом сделала несколько шагов, чтобы иметь возможность рассмотреть гостиную, декорированную в сине-зеленых тонах.

Пространство от пола до потолка занимал книжный шкаф с сотнями книг. Эта гостиная совершенно не подходила такому бесчувственному человеку, как Кент.

Сбитая с толку Бэлль уже собиралась сделать еще несколько шагов, когда на верхней ступеньке лестницы показались оба похитителя с большим красным сундуком в руках. Сердце девочки ухнуло вниз — было ясно, для чего им понадобился сундук. Пятясь к двери, она взглядом умоляла Слая не делать этого.

— Это ненадолго, — извиняющимся тоном произнес он.

Они спустились с сундуком по лестнице и открыли его прямо в прихожей.

— Здесь нет дырочек для вентиляции, — сказал Слай, глядя на сообщника.

— Так проделай их, — грубо бросил Кент и скрылся в глубине дома.

При одной мысли о том, что она окажется запертой в этом сундуке, Бэлль охватила паника. Девочка едва могла дышать. Она понимала, что ей придется подтянуть колени к подбородку, чтобы влезть в этот сундук, но, если они готовы были пойти на подобные меры, чтобы спрятать ее на корабле, что же они намерены сделать с ней, когда доберутся до Франции?

Кент вернулся в прихожую со стаканом в руке. Он поставил стакан на стол, подтолкнул Бэлль к стулу и вытащил у нее изо рта кляп.

— Пей! — приказал Слай и поднес стакан к ее губам.

— Что это? — спросила девочка.

— Почему ты постоянно задаешь вопросы? — раздраженно бросил он.

Кент обхватил ее сзади за шею и прижал стакан к губам.

— Пей! — приказал он.

Бэлль поняла, что, если не выпьет, он ее ударит, поэтому осторожно сделала глоток. На вкус жидкость напоминала анисовое лекарство, которым поила ее Мог, когда у Бэлль болел живот, только на этот раз напиток был гораздо крепче.

— Давай, до дна, — торопил Кент.

Выхода не было — пришлось подчиниться. Пока Бэлль пила, она видела, как Слай взял коловорот и долото и стал делать маленькие дырочки в стенках сундука.

Где-то четверть часа спустя (после того как Слай сводил ее наверх в уборную) Бэлль отнесли вниз и заставили залезть в сундук. Слай развязал ей ноги, потом снял ботинки. Он подстелил ей одеяло, под голову положил подушку и укрыл еще одним одеялом. Несмотря на испуг, Бэлль была тронута его попытками сделать ее заточение более уютным. Вряд ли Кент побеспокоился бы о том, каково ей. Не больно ли? Не холодно? Не хочется ли есть?

— Тебе будет удобно, — ласково заверил девочку Слай. — Ты сразу же заснешь, а когда проснешься, мы будем уже на месте.

— Просто скажите мне, что вы хотите со мной сделать! — взмолилась Бэлль.

— Мы вывезем тебя из страны. Это все, что ты должна знать, — ответил он. — А теперь молчи.

Бэлль еще не спала, когда они грузили сундук в экипаж. Она почувствовала, как экипаж тронулся, услышала грохот колес, уловила запах табака от трубки Кента и даже различила голоса обоих похитителей, хотя разговаривали они недостаточно громко, чтобы можно было разобрать слова. Внезапно Бэлль почувствовала, что все глубже и глубже проваливается в какую-то черную дыру…

— Дай ей понюхать соли, — посоветовал Кент.

Слай достал из кармана небольшой флакончик, вытащил пробку, потом нагнулся над открытым сундуком и сунул ее Бэлль под нос.

— Ты отмерил ей лошадиную дозу, — упрекнул приятеля Слай. — Она еще ребенок, ей хватило бы всего нескольких капель; она могла умереть.

Из-за плохой погоды отплытие корабля было отложено на три часа, а само путешествие длилось гораздо дольше, чем ожидалось. Оказавшись в каюте, Слай попытался разбудить Бэлль. Он хотел, чтобы она попила горячего и поела, но она не очнулась, и Слай начал побаиваться, что девочка так и не проснется. В Кале они наняли экипаж, а поскольку было два часа ночи, мужчины опасались, что, когда они доедут, бордель уже будет закрыт.

— Она вот-вот очнется, — сказал Кент, поднося свечу к сундуку. — Смотри, у нее трепещут веки.

Слай с облегчением заметил, что Кент прав.

— Бэлль! — позвал он, похлопывая ее по щеке. — Просыпайся, просыпайся!

Он уже жалел, что не отказался помогать Кенту. Он должен был догадаться, что приятель что-то от него скрывает. До того как они похитили эту девочку, Кент уверял, что она шлюха, которая стала свидетельницей того, как он убил ее подругу, и ее просто необходимо на время увезти из Лондона. Они подъехали к борделю за полчаса до похорон погибшей проститутки — Кент рассчитывал, что девочка захочет пойти на кладбище. Но из борделя, все в черном и с венком, вышли только две женщины постарше, и едва Кент сказал, что они подождут еще пару минут, а потом ворвутся в бордель и заберут нужную девочку, как она вышла сама.

Слай видел ее издали. Он заметил, что она околачивается у «Бараньей головы», как будто кого-то ждет, но на улице было слишком много людей, чтобы хватать ее у всех на глазах. Потом девочка пошла к рынку, и они не могли преследовать ее в экипаже. Однако Кент заверил приятеля, что она обязательно пойдет назад, до того как вернутся с похорон те две женщины постарше. Им остается только ждать.

И лишь тогда Кент поделился со Слаем своими планами: он собирается продать эту девочку в бордель во Франции. Слай был не против — в конце концов, они и раньше возили девушек во Францию и в Бельгию, и он подумал, что проститутке, о которой идет речь, лет восемнадцать или даже больше. Когда Кент объявил, что она идет, и велел Слаю выйти из экипажа и схватить ее, уже стемнело.

И лишь когда девочка оказалась в экипаже и Кент ударил ее за то, что она закричала, Слай увидел, что она еще совсем ребенок, и очень красивый, ухоженный ребенок. Он хотел потребовать, чтобы Кент остановил лошадей и отпустил ее, но еще раньше приятель предупредил: если его обвинят в убийстве, всплывут другие преступления, и во многих из них принимал участие Слай. Чарльз Брейтвейт чувствовал, что у него нет выбора, и надеялся позже поговорить об этом с Кентом.

Вчера ночью, после того как Слай запер девушку наверху, он попросил Кента изменить свои планы. Но того невозможно было переубедить. Кент заявил, что на кону слишком много денег, и, кроме того, если они сейчас пойдут на попятный, у них не останется выбора — им придется убить девчонку, так как она слишком много знает.

Слаю не нравилась сама идея отвезти девушку во Францию. Все его естество взбунтовалось, когда Кент решил посадить ее в сундук. Ожидание в порту Дувра было одним из самых мучительных в его жизни. Слай понимал, что, если бы девочка проснулась и стала биться в сундуке, привлекая внимание окружающих, он надолго оказался бы в тюрьме.

Но сейчас, глядя на нее при тусклом свете свечи, он почувствовал, как у него защемило сердце — Слай жалел, что вообще связался с Кентом. Девочка была очень бледна, но все равно Слай был уверен, что никогда не встречал такой красавицы. У нее были блестящие темные волосы, красиво вьющиеся вокруг лица, пухлые красные губы. Мужчину восхищала не только ее красота, но и отвага: большинство девочек, ее ровесниц, плакали бы не переставая с самого момента похищения. Она же не побоялась воззвать к тому хорошему, что есть в Слае, и когда он думал о том, что ее ждет, то жалел, что прошлой ночью ему не хватило смелости помочь ей бежать с фермы.

Кент не слишком распространялся о том, как он намерен с ней поступить в Париже, но Слай отлично знал, что юные девственницы там в большой цене у тех, кто имеет к ним пристрастие. А такая красавица, как Бэлль, с еще девической, неразвитой фигурой будет стоить целое состояние.

Слаю нравились пухленькие зрелые женщины с опытом, он презирал мужчин, которые насиловали детей. Но несложно было догадаться, что владелица борделя, которая промышляет такой мерзкой торговлей, и сама человек жестокий и корыстолюбивый. Она, несомненно, продаст Бэлль несколько раз, выдавая ее за девственницу, а потом, когда девочка превратится в очередную проститутку (и к тому же строптивую), ее, скорее всего, будут бить, морить голодом, пичкать наркотиками и издеваться, пока не сломят ее дух.

Внутри у Слая похолодело. Ему пришлось глубоко вздохнуть, чтобы его не вырвало прямо в каюте.

— Где мы? — спросила Бэлль, открыв глаза.

— Во Франции, — ответил Слай и просунул руку ей под спину, чтобы помочь сесть. — Пить хочешь?

Она провела языком по губам и нахмурилась.

— Не знаю. Я чувствую себя очень странно.

Слай ничего не ответил. Как бы он хотел показать себя настоящим мужчиной и взбунтоваться против Кента! Но он отвел глаза от прекрасного лица Бэлль и попытался убедить себя, что его вины в том, что она оказалась здесь, нет.

Бэлль не могла бы сказать, сколько они ехали, потому что постоянно забывалась сном, но поняла, что они уже в населенном пункте, поскольку экипаж стал двигаться медленнее, а это означало, что они пробираются по узким улочкам. То тут, то там раздавались звуки музыки. Она слышала смех, пение и крики, а еще чувствовала едкий запах готовящейся еды.

— Там, куда мы едем, говорят по-английски? — спросила девочка.

— Сомневаюсь, — усмехнулся Кент. Было видно, что этот вопрос ему понравился.

Бэлль чувствовала себя как в тумане и поэтому не испытывала настоящего страха, но смешок Кента моментально вывел ее из этого полусонного состояния. Он свидетельствовал о том, что ее не ждет ничего хорошего. Бэлль охватил страх в десять раз сильнее прежнего. Она посмотрела на Слая, ища поддержки, но он прятал глаза.

— В таком случае вы могли бы сказать, куда меня везете. — Ее голос дрожал от испуга. — В конце концов, если там не разговаривают по-английски и я не смогу ничего понять, как же я смогу делать то, что вы хотите?

Мужчины переглянулись.

— Я буду служанкой? — Этот вопрос она адресовала Кенту, но когда оба промолчали, Бэлль продолжила: — Или это намного хуже, чем служанка?

Она ждала ответа, но его не последовало. Слай полностью оправдывал свое прозвище: он смотрел куда угодно, только не на нее.

— Неужели вы думаете, что, если оставите меня в чужой стране, я не смогу вернуться в Англию, пойти в полицию и сказать, что вы убили Милли? — спросила она у Кента, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более решительно. — Держу пари, я смогла бы найти ваш дом. Такие дощатые здания — большая редкость. Вы же понимаете, что люди в Севен-Дайлс ради моей матери нарушат обет молчания. Вскоре у них развяжутся языки и они расскажут о том, кто такой Ястреб и его подельник по кличке Слай. Им не понравится, что вы украли меня прямо на улице.

И тут Кент не выдержал и наотмашь ударил ее по лицу.

— Заткнись! — прошипел он. — Там, куда ты направляешься, ты будешь делать то, что тебе велят, или тебе не жить. Что же касается возвращения в Англию, даже не думай об этом.

Лицо Бэлль горело от боли. Казалось, оно раздувается. Ей хотелось плакать, но она решила не доставлять своему обидчику такого наслаждения.

— Вы слишком самоуверенны, — ответила Бэлль, отбросив учтивость.

Кент вновь замахнулся, чтобы ее ударить, но Слай бросился вперед и остановил его.

— Не порть товарный вид, — произнес он.

Словами «товарный вид» было все сказано. Она, Бэлль, была для этих мужчин всего лишь товаром, как тюк ткани, ящик виски или кусок мяса, который можно перепродать другим людям. Более того, несложно догадаться, кому они хотят ее продать. Несмотря на то что Бэлль совсем недавно узнала, что же такое бордели на самом деле, сейчас она была абсолютно уверена в том, что ее отправят в один из них. Ей хотелось верить, что она будет всего лишь прислуживать девушкам, как это делает Мог, но никто бы не стал тайком переправлять на корабле человека и везти его так далеко, чтобы отдать в услужение. Значит, ее продадут в бордель и она станет проституткой!

Бэлль хотелось кричать от ужаса, хотелось наброситься на своих похитителей, но она понимала, что только еще больше разозлит Кента, который, разгневавшись, может ее и задушить.

Мог любила повторять, что у Бэлль в запасе больше уловок, чем у любого фокусника. Девочка глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она не хотела умирать и надеялась, что ее никто не станет бить, если нужно, чтобы она хорошо выглядела. Ее единственный выход — найти способ сбежать. Для начала следует перестать сопротивляться — возможно, тогда ее похитители будут следить за ней не так пристально.

Через несколько минут экипаж остановился. Первым выбрался Кент. Он ссадил Бэлль на землю и крепко схватил ее за руку, чтобы она не сбежала. За ними поспешил вылезти Слай. Они оказались у мрачных высоких зданий, в окнах которых горели газовые лампы. Всего в пятидесяти метрах от них из окон бара на мощеную мостовую лился яркий свет. Заведение, казалось, вибрирует от звуков музыки, топота танцующих ног и смеха.

— Похоже, здесь никто не спит, — с облегчением произнес Слай.

Кент что-то сказал извозчику. Бэлль предположила, что он обращался к нему по-французски, поскольку не поняла ни слова. Потом Кент и Слай, держа девочку под руки, повели ее по узкому переулку в маленький сквер. Бэлль вопросительно взглянула на Слая, но тот отвернулся.

В сквере был открыт еще один бар — из его небольших окон лился золотистый свет. Но все магазины были закрыты, и в самом сквере, за исключением парочки пьяниц, не было ни души. Мужчины, не сговариваясь, еще теснее прижали к себе Бэлль, и Кент зажал ей рот рукой.

Дом, куда ее привели, стоял на углу площади, чуть в стороне от остальных. Площадь освещалась двумя газовыми фонарями, но даже в полутьме этот дом навевал на Бэлль страх. Он был выше большинства соседних построек — четырехэтажное здание с остроконечными готическими сводами. Окна были длинными и узкими, многие из них были закрыты ставнями. На двух столбах по бокам лестницы из пяти-шести ступеней сидели каменные грифоны. Над парадной дверью и готическим крыльцом горела тусклая красная лампа. Она напомнила Бэлль о доме колдуньи, который она видела на рисунке в книжке, когда была маленькой.

Как только они позвонили, дверь тут же открыл крупный мужчина в ливрее. Он с удивлением уставился на Бэлль, но Кент быстро заговорил с ним по-французски, и мужчина тут же впустил их в дом.

Из комнаты слева до слуха Бэлль долетала музыка, голоса, смех, но дверь была закрыта, и девочка не видела, кто там. Здоровяк, впустивший их, исчез в комнате справа. Бэлль удалось разглядеть темно-синий ковер с узором, но больше ничего.

Пока они ожидали в широкой прихожей с резной лестницей, уходящей вверх, Бэлль обратила внимание на то, что ковер и в прихожей, и на лестнице уже потерся, а темные обои потемнели от времени. Впечатляла только люстра над головой: она была в два раза больше той, что висела у Бэлль дома. Подвески мерцали и дрожали на сквозняке, но никто не побеспокоился о том, чтобы воткнуть свечи во все подсвечники. Картины на стенах тоже показались Бэлль странными — на всех были изображены обнаженные женщины, но художник дописал им лица животных.

Вернулся привратник-здоровяк и что-то сказал мужчинам. Кент, продолжая крепко, словно в тисках, сжимать руку Бэлль, повел девочку в комнату. Шествие замыкал Слай.

За огромным полированным письменным столом сидела женщина. Мог наверняка сказала бы о ней, что лицо у нее «словно вырублено топором». На вытянутой продолговатой физимономии не было даже намека на улыбку. Женщина была высокой, худощавой. Иссиня-черное платье из тафты свидетельствовало о хорошем вкусе. Темные волосы незнакомки были тщательно уложены на затылке. Глаза, изучающе глядевшие на Бэлль, были мертвыми, как у рыбы на мраморной вывеске у торговца морепродуктами.

Незнакомка разговаривала быстро, энергично жестикулируя, чтобы выразить свою мысль. Бэлль не понимала ни словечка, и ей казалось, что Кент тоже не все понимает; время от времени он останавливал собеседницу. Женщина глубоко вздыхала, закатывала глаза, а потом повторяла сказанное, но уже медленнее. Пару разу Кент что-то прошептал Слаю, но у Бэлль было такое чувство, что шепчет он не потому, что хочет что-то скрыть от собеседницы, а чтобы их не услышала она, Бэлль.

В конечном итоге, похоже, они пришли к некому соглашению — женщина обошла стол, чтобы пожать им руки. Потом она приблизилась к Бэлль, которая стояла между двумя мужчинами, взяла ее за подбородок и приподняла голову, чтобы рассмотреть девочку повнимательнее.

— Très jolie[4], — сказала она, и Бэлль догадалась, что это комплимент, поскольку оба мужчины заулыбались.

Последовали еще какие-то переговоры, и женщина налила обоим посетителям по стаканчику виски, а потом позвонила в небольшой колокольчик, стоящий на письменном столе.

Вошла пожилая седая женщина в простом черном платье; Бэлль решила, что это служанка или экономка.

Хозяйка за столом прострекотала какие-то приказания, и пожилая женщина повернулась к Бэлль, улыбнулась и протянула ей руку. Бэлль проигнорировала этот жест, даже несмотря на то, что женщина чем-то напомнила ей Мог.

— Мадам Сондхайм хочет, чтобы ты пошла с ее экономкой, которую зовут Дельфина, — перевел Кент. — Дельфина накормит тебя и уложит в постель. Мадам полагает, что ты очень устала и проголодалась. Она побеседует с тобой позднее, когда ты отдохнешь.

— Значит, вы меня здесь оставите? — Свой вопрос Бэлль адресовала Слаю. Кента она ненавидела, но Слай казался ей совсем не таким жестоким и бессердечным, и он, по крайней мере, был англичанином — ее последняя связь с домом.

— Да, Бэлль. — Голос Слая звучал необычно, как будто в горле у него стоял ком, мешающий ему говорить. — Делай, что тебе велят, и все будет хорошо.

— Пожалуйста, вы не могли бы передать маме, что со мной все в порядке?! — взмолилась она. — Они с Мог будут волноваться.

Произнося эту просьбу, Бэлль понимала, насколько абсурдно она звучит. Тем, кто может похитить на улице юную девушку и продать ее в бордель, плевать на ее встревоженную мать. Впрочем, завтра, когда наступит утро, она найдет способ сбежать.

Но когда Дельфина крепко схватила ее за руку и потащила к двери, Бэлль заметила печальное лицо Слая.

— Пожалуйста, Слай! — воскликнула она. — Всего лишь оставь под дверью записку, чтобы они знали, что я жива!

Глава девятая

После разговора с Джимми и Гартом Ной Бейлис остаток дня провел за расспросами соседей. Девушки в борделе Энни не оправдали его ожиданий; они не знали ничего о Кенте и даже не смогли толком его описать. Но сходились они в одном: это неприветливый, жестокий человек, которому ничего не стоит поднять руку на женщину.

Куда бы Ной ни обращался, повсюду утверждали, что человек по прозвищу Ястреб владеет недвижимостью возле Бетнал-Грин и зданием здесь, в Севен-Дайлс, которое называют Основанием. Все собеседники Ноя заметно нервничали, когда делились даже такими крохами информации, а некоторые прямо предостерегали его, чтобы он не искал себе неприятностей.

Позже, около пяти вечера, Ной заглянул в редакцию «Геральд» на Флит-стрит, перекинулся словечком с помощником главного редактора, Эрни Гринсливом. Ной всегда восхищался этим худощавым, скорее даже костлявым человеком с буйной шевелюрой, его увлеченностью журналистскими расследованиями. Больше всего Эрни нравилось докапываться до постыдной правды, и чем отвратительнее и страшнее была эта правда, чем известнее действующие персонажи, тем сильнее чесались у него руки.

Ной вкратце описал ему историю убийства Милли и исчезновения Бэлль и спросил совета, куда ему обратиться за информацией.

— Я слышал кое-что об этом человеке, — ответил Эрни, ероша свои и без того непослушные волосы. — Пару лет назад ходили слухи, будто он связан с торговлей проститутками. Но куда бы я ни совался, я терпел неудачу на каждом шагу своего расследования. Это может означать, что слухи беспочвенны, либо же у него есть приятели в самых высоких кругах, либо же он слишком умен и не оставляет никаких следов. Но я о нем порасспрашиваю, посмотрим, возможно, мне удастся что-нибудь узнать.

— У тебя нет связей в полиции, чтобы выснить, насколько тщательно проводится расследование? — спросил Ной. — В конце концов, это убийство, а теперь и похищение человека, которое может привести ко второму убийству. Как ни крути, от тяжкого преступления невозможно просто отмахнуться, несмотря на то что жертвой стала проститутка.

— Следует признать, что одна из величайших проблем этой страны — некомпетентность полиции, — вздохнул Эрни. — И на этом фоне пышно цветет коррупция. Теперь появилась дактилоскопия, благодаря которой, казалось бы, количество обвинительных приговоров должно было возрасти вдвое, но пока этого не происходит. Посмотрю, что можно сделать, а ты продолжай разговаривать с жителями Севен-Дайлс.

В семь часов вечера, когда Ной вошел в «Баранью голову», Джимми показалось, что он выглядит уставшим и подавленным.

— Не везет? — спросил юноша.

— Пока я узнал только, что убийца как-то связан с трущобами в Бетнал-Грин и Основанием. Оба места — настоящий ад на земле. Это, по крайней мере, доказывает то, что ему плевать на людские страдания.

«Основанием» называли ужасный многоквартирный дом в Севен-Дайлс. Это страшное место одновременно пугало и притягивало Джимми. Поговаривали, что там в каждой из многочисленных комнат спят по двенадцать человек, а из удобств — только кран на каждом этаже и уборная, представляющая собой серьезную угрозу для здоровья. Джимми всегда удивлялся, почему это место получило такое странное название, но, похоже, никто этого не знал. Дядя Гарт предположил, что когда-то кто-то сказал: «оно прогнило до основания», а потом последнее слово так и закрепилось.

Джимми не понимал, как люди вообще могут жить в таком ужасном месте. Человек не должен мириться с подобными условиями, будь он хоть нищим, брошенным стариком, пьяницей, больным или слабоумным. А еще среди обитателей трущоб встречалось довольно много преступников и детей, которые сбежали из дому или которых выгнали. Они попрошайничали на улицах, рылись в мусорных баках, «шарили» по карманам. Это место было рассадником болезней.

— Что вы имеете в виду под словами «как-то связан»? — переспросил Джимми. — Этот человек — хозяин квартир? Или просто собирает арендную плату?

— Этого я не знаю, — признался Ной. — Я попросил приятеля из газеты навести справки.

Ной просидел в пабе за разговорами до половины девятого, а потом отправился домой.

Джимми пошел помогать Одноногому Альфу мыть посуду. Альф потерял ногу в 1853 году, во время Крымской войны, когда был еще совсем зеленым юнцом, и его сразу же комиссовали из армии. Всю свою сознательную жизнь он побирался и выполнял различные поручения любого, кто его позовет.

Альф обитал в Основании. Старику было уже лет восемьдесят, и он жил в одной комнате еще с несколькими такими же, как он, бедолагами. Если бы не доброта владельцев пабов, таких как Гарт, которые позволяли инвалиду помыть несколько стаканов и подмести пол в обмен на горячую еду и пару шиллингов, старик бы не выжил.

— Ты знаешь человека по прозвищу Ястреб? — спросил Джимми, протирая вымытые Альфом стаканы.

— Ага, а также о том, какой он мерзавец, — ответил Альф, оглядываясь через плечо, как будто этот человек мог стоять у него за спиной. — Ты же не собираешься иметь с ним дело, сынок?

— А почему ты его боишься? — удивился Джимми.

Альф скривился.

— Когда тебе будет столько лет, сколько мне, любой сможет вышвырнуть тебя на улицу, просто потому что ты ему не понравился. Разве тут не станешь опасаться?

— Он владелец дома? — уточнил Джимми, надеясь, что Альф расскажет ему больше.

— Не знаю, на самом ли деле он хозяин дома, но это явно он посылает этих гнусных ублюдков, которые приходят за арендной платой. У него повсюду «стукачи». Если хочешь кому-то помочь и вносишь за него деньги — не успеешь оглянуться, как тебе поднимают арендную плату. Однажды я не заплатил, и Ястреб пригрозил: если на следующий день я не принесу ему в контору деньги, то окажусь на улице.

— И ты принес? — спросил Джимми.

Альф был таким худым и хилым, что, казалось, его ветром сдует. Обычно от него дурно пахло, но, когда живешь в отвратительном месте, от вони не избавиться. Альф был хорошим человеком, честным и открытым.

— Да, принес. — Старик закатил глаза. — Он сидел, задрав ноги на стол, командовал. Но сам ни дня не работал.

— И где находится его контора? — поинтересовался Джимми.

Джимми едва смог скрыть радость, когда узнал, что контора Кента расположена на Лонг-Акра, в Малберри-Билдингз. Юноша понимал, что дядя не одобрит того, что он тайком залез в контору, пусть даже и в контору убийцы, поэтому дождался, когда паб закроется на ночь и Гарт ляжет спать, а сам выбрался через черный ход.

Улица Лонг-Акра проходила неподалеку от рынка Ковент-Гарден. На ней располагались в основном конторы и небольшие предприятия, а не жилые дома. Поскольку на рынке ночью жизнь била ключом и здесь работало много молодых парней, Джимми чувствовал себя уверенно — он не вызовет подозрений своим появлением в окрестностях Ковент-Гарден.

Он без труда нашел Малберри-Билдингз, а когда посмотрел на вывеску на доме, обнаружил, что арендаторы — большей частью печатники и торговцы печатной продукцией. Юноша надеялся, что помещения не слишком рьяно охраняются, поскольку вряд ли являются лакомой добычей для грабителей; он обошел здание и направился к черному ходу, пытаясь отыскать лазейку.

Джимми не мог поверить своей удаче, когда на первом этаже обнаружил чуть приоткрытое окно. Но, к сожалению, оказавшись внутри типографии, он столкнулся с тем, что дверь, ведущая в коридор, заперта. Юноша это предусмотрел — он взял с собой связку дядиных ключей. Он перепробовал их все, но дверь не открывалась, поэтому ему пришлось выбраться назад через окно и попробовать попасть в здание в другом месте.

По водосточной трубе Джимми взобрался на второй этаж и увидел приоткрытую фрамугу, до которой легко мог дотянуться. Он добрался до карниза, засунул руку во фрамугу и открыл окно пошире.

Джимми оказался в помещении, напоминающем кладовую. Когда он зажег припасенную в кармане свечу, то увидел повсюду сотни коробок с отпечатанными и сложенными в стопки листами. Юноша пробрался между этими коробками к двери — к его радости, она была не заперта.

За дверью была узкая лестничная клетка, сюда же выходили еще пять дверей. Джимми прошелся вдоль площадки и увидел на одной из дверей, расположенной в конце, в передней части здания, маленькую табличку. Подняв свечу повыше, он прочел: «Директор Кент».

Оказалось, что дверь заперта, и Джимми опять пришлось подбирать ключи на связке. К его разочарованию, ни один из них снова не подошел. Но когда юноша уже готов был сдаться и покинуть здание, он нагнулся за свечкой, которую поставил на пол, и заметил коврик у порога. Джимми вспомнил, что мама всегда оставляла для него ключ под половиком. Юноша отогнул коврик и, к своему изумлению и восторгу, увидел ключ.

Оказавшись внутри, Джимми испугался. На окнах не было занавесок, и любой патрульный мгновенно бы заподозрил неладное, завидев лучик света в закрытой конторе. Но тут нечего было искать — в комнате стоял только большой письменный стол, два стула и деревянная картотека, сродни той, в которой его дядя в пабе хранил все бумаги.

В ящиках стола не нашлось ничего, кроме ручек, карандашей, книги прихода и расхода и еще каких-то блокнотов, хотя и исписанных, но ничего не говорящих Джимми. Все внимание он обратил на картотеку.

Тут в ящиках тоже было мало интересного: пара папок с документами, бутылка виски и не что иное, как кастет с четырьмя отверстиями для пальцев. Джимми примерил остроконечную железную «игрушку» и понял, что кастет явно предназначался для взрослого мужчины с большими кулаками. Парнишку передернуло: какие ужасные увечья можно нанести этим кастетом по лицу противника!

Джимми вытащил папки, поднес их к стоящей на столе свече и быстро перелистал. В основном это были жалобы из различных источников на удручающее состояние Основания. Многие из писем были двадцати-тридцатилетней давности и адресованы господину Ф. Уольдеграву. Джимми решил, что это и есть настоящий владелец здания, хотя в папке имелись такие же жалобы, датированные недавними числами и адресованные уже Кенту. Здесь же лежало значительное количество бумаг, в которых речь шла о недвижимости на Бетнал-Грин, опять жалобы — большей частью на засилье крыс, санитарное состояние и перенаселенность зданий.

Но потом юноша нашел письмо от адвоката с Чансери-лейн, датированное прошлым годом, которое не имело никакого отношения к Основанию, а касалось покупки дома в Чаринге, графстве Кент. Письмо было адресовано господину Ф. Дж. Уольдеграву.

Джимми спрятал письмо в карман. Оно пришло слишком давно, чтобы его могли хватиться, а юноше необходимо было изучить его внимательнее. Поскольку Джимми больше ничего интересного в конторе не заметил, он решил вернуться домой.

Он выбрался из здания не тем путем, которым вошел: спустился по лестнице и вышел через парадную дверь. Она, к счастью, запиралась на новый тип замков, для которых не нужно иметь ключ, чтобы выйти. Дверь захлопнулась за его спиной.

На следующий день Джимми улизнул из паба в восемь утра, несмотря на то что заснул почти в три часа ночи. Его дядя редко вставал раньше десяти, и Джимми надеялся встретиться с Ноем Бейлисом и вернуться домой задолго до его пробуждения.

На улице было очень холодно, и Джимми почти всю дорогу бежал, чтобы согреться. Миссис Дюма, хозяйка дома, в котором жил Ной, казалось, очень удивилась такому раннему посетителю, но сообщила, что ее жилец завтракает, и предложила Джимми выпить с ним чашечку чая.

— Вчера я залез в гнездо к Ястребу, — прошептал Джимми, обращаясь к Ною, как только его проводили в столовую и миссис Дюма скрылась в кухне. — И нашел вот это, — продолжал он, передавая письмо.

— Но оно адресовано некоему господину Уольдеграву, — протянул Ной, изучая содержание письма.

— Мне кажется, это настоящее имя Ястреба, — взволнованно сказал юноша, стараясь говорить как можно тише, поскольку в дальнем конце стола сидел еще один жилец. — Понимаете, я обнаружил там очень старые письма-жалобы, адресованные господину Ф. Дж. Уольдеграву, а более поздние адресованы Кенту. Во всех речь идет об Основании. Поэтому я решил, что Уольдеграв и есть его настоящая фамилия, а совсем не Кент. А более ранние жалобы адресованы его отцу или кому-то из родственников. Ястреб не слишком напрягал воображение, когда выбирал себе прозвище, правда? — ухмыльнулся парнишка. — Похоже, он живет в Кенте! Интересно, зачем ему понадобилось называться вымышленным именем?

Ной улыбнулся.

— Чтобы проворачивать темные делишки. Может быть, мне назваться господином Уорреном Стритом, потому что я живу неподалеку от этой улицы?

— А я мог бы стать господином Рэмсхедом[5], — засмеялся Джимми. — Но взгляните, у нас есть его адрес: Пиа Три коттедж, Хай-стрит, Чаринг. Возможно, он там держит Бэлль.

— Почему-то мне не верится, что все так просто, — задумчиво проговорил Ной. — Ястреб не повез бы ее в такое место, о котором легко узнать. Хотя, возможно, я и ошибаюсь. Но мы должны сообщить в полицию, где он живет. Они могут это проверить.

Ной взглянул на юное, взволнованное, исполненное надежды лицо Джимми и пожалел, что не может заверить паренька в том, что полиция сделает все, чтобы найти Бэлль. Однако опыт общения с людьми с Боу-стрит не вселял надежды. Честно говоря, дело об исчезновении девочки велось спустя рукава. Вся соль в том, что полиция считала исчезновение дочери шлюхи ерундой.

Но и это не все. Когда Ной принялся настаивать на том, что Бэлль похитил человек по кличке Ястреб, полицейский сержант сделал вид, что это имя ни о чем ему не говорит. Однако обманщик из него оказался никудышный, поскольку он стал прятать глаза и нахохлился, как обычно поступает человек, которому есть что скрывать. Практически каждый взрослый в Севен-Дайлс слышал о Ястребе, даже если и не встречался с ним лично. Немыслимо, чтобы полицейский ничего о нем не знал.

В сложившихся обстоятельствах сообщить в полицейский участок сведения о том, где живет этот человек, означало бы заведомо провалить все дело. Если Кент дает взятки сержанту, как подозревал Ной, последний предупредит преступника, и в результате Джимми с дядей могут стать жертвами наемных убийц.

— Думаю, сперва мы должны поговорить с твоим дядей, заручиться его поддержкой, — ответил Ной, давая себе время все хорошенько обдумать. — Но мы не станем сообщать ему о том, что ты забирался в контору Ястреба. Лучше скажем, что это сделал я.

— Вы сможете сегодня прийти в паб? — спросил Джимми с надеждой.

— Но не сейчас, — остудил его пыл Ной, потом кивнул на миссис Дюма, которая несла им свежий чай и тосты. — Если Гарт согласится со мной побеседовать, я приду часов в шесть.

— В этом положитесь на меня, — сказал Джимми. Он взял тост, намазал его маслом, пока миссис Дюма разливала чай. Юноша не стал ждать, пока чай остынет, жадно выпил его, потом встал, сжимая тост в руке. — Мне пора возвращаться. А если он уже лишил ее жизни, Ной?

Ной взглянул в лицо убитого горем юноши. Его сердце заныло от сострадания.

— Я все же думаю, что если бы он собирался это сделать, то убил бы ее сразу же в темном переулке, — ответил он с таким убеждением, на которое только был способен. — Джимми, ты совершил очень смелый поступок, когда добыл это письмо.

После ухода паренька Ной уже без удовольствия заканчивал завтрак. Он не кривил душой, когда говорил, что не верит, будто Бэлль уже убили, но не мог заставить себя сказать Джимми ужасную правду о том, что, как он подозревает, ждет девочку. Как не мог высказать свои подозрения о том, почему полиция не спешит помогать в поисках Кента и наказывать его за оба преступления: убийство Милли и похищение Бэлль.

Иногда, еще до знакомства с Милли, до Ноя доходили новости о тяжких преступлениях, когда подозреваемых неожиданно выпускали из-под ареста и снимали с них все обвинения. Существовали неопровержимые доказательства подкупа полицейских и запугивания свидетелей преступления. Ной написал по данной теме материал, который Эрни Гринслив назвал «роскошным», но когда понес его господину Уилсону, главному редактору, тот сказал, что не может его напечатать, потому что это чревато скандалом.

Ной возразил, что широкая общественность имеет право знать о продажности полиции, но редактор напомнил, что на его место найдется масса молодых рьяных журналистов. Ною пришлось отступить. Он знал, что, если попытается продать историю в одну из «желтых» газет, в «Геральде» ему больше не работать.

Позже этим же утром Ноя послали на Ковент-Гарден на встречу с оптовым торговцем фруктами. Речь шла о занятной истории. Тарантул вылез из ящика с бананами и заполз на одного из работников — тучного мужчину средних лет. Паука на плече работника заметила сотрудница-женщина, которая едва не лишилась чувств от страха. Как только бедняга понял, кто на нем сидит, он застыл от ужаса, но одиннадцатилетний паренек, который перебивался случайными заработками, бесстрашно шагнул вперед со стаканом и картонкой и снял тарантула с плеча бедняги.

Несчастный работник потерял сознание и упал прямо на пол, когда парнишка на радостях решил похвастаться своим трофеем. В конце концов паука поместили в банку с крышкой и отправили депешу в лондонский зоопарк, чтобы за ним приехал арахнолог.

Все это произошло ранним утром, но к тому времени, как история достигла Флит-стрит и Ноя командировали опросить очевидцев, паука уже увезли, а потерпевший выпил столько коньяка, что мало что соображал. Однако парнишка в любом случае оказался героем. Он искренне обрадовался, узнав, что его имя попадет в газеты.

Поскольку Ной находился неподалеку от борделя Энни Купер, он решил побеседовать с ней, а потом вернуться на Флит-стрит. Вчера у них состоялась короткая беседа, равно как и со всеми остальными обитательницами борделя, но сейчас благодаря Джимми Ною было что рассказать — он надеялся, что, узнав вновь открывшиеся обстоятельства, она поведает о том, о чем, возможно, ранее молчала.

Ной подошел к борделю с черного хода и постучал. Дверь открыла мисс Дейвис. Она была в испачканном мукой фартуке.

— Доброе утро, мисс Дейвис, — учтиво поздоровался Ной. — Прошу прощения, что так рано пришлось вас побеспокоить, но я кое-что узнал о человеке по имени Кент. Я хотел бы поделиться этой информацией с мисс Купер.

— Зовите меня Мог, — попросила женщина, впуская его в дом. — Никто не обращается ко мне «мисс Дейвис». Боюсь, Энни сейчас не в лучшей форме.

Судя по покрасневшим глазам Мог, она и сама немало плакала, но, несмотря ни на что, сказала, что только что заварила чай, и предложила чашечку Ною. Она как раз раскатывала тесто на пирог, и дразнящие ароматы тушеного мяса наполняли кухню. Мог усадила гостя у печки и поинтересовалась, не голоден ли он.

Сидя в теплой кухне рядом с суетящейся Мог, Ной понимал, почему Бэлль абсолютно не подозревала, чем занимается ее мать. Полуподвал был полностью отделен от остальной части дома. Это было уютное местечко, а Мог — очень добрая женщина. В прошлый раз она показала Ною спальню Бэлль, где на полке сидели старые куклы, стояли книги и игры. Кровать была застелена цветным одеялом, и, несмотря на то что комната была темной (всего одно крошечное окошко), она была красивой и свидетельствовала о том, что ее маленькую обитательницу любили, заботились о ней.

— Энни не из тех, кто показывает свои чувства, — сказала Мог и предложила Ною к чаю сдобную, посыпанную сахаром булочку. — Но исчезновение Бэлль так сильно подействовало на нее, что я начинаю за нее бояться. Ей необходимо с кем-то об этом поговорить, и если у вас есть новости, возможно, это поможет ей открыться.

Оставив Ноя допивать чай, Мог поднялась по лестнице, чтобы поговорить с Энни. Через несколько минут она вернулась и сообщила, что его ждут, он может подниматься.

Энни сидела в комнате, которая располагалась за гостиной — Милли называла ее «кабинетом». На самом деле эта комната служила Энни спальней, но поскольку имела Г-образную форму, кровать находилась в дальнем углу за ширмой. Сразу же было понятно, что комната принадлежит женщине. У камина стоял розовый бархатный диван. Маленький круглый столик, стулья и письменный стол Энни — все было из роскошного черного лакированного дерева, расписанного вручную розовыми и зелеными цветами. На стенах висело несколько картин, все романтического содержания: на них был изображен либо солдат, прогуливающийся с девушкой по полю, либо женщина, ждущая на берегу возлюбленного-моряка.

Милли рассказывала, что они с Энни часто по вечерам пили чай у камина, и признавалась: если бы у нее был свой дом, она хотела бы иметь такую же комнату. Сейчас Ной понимал почему. Комната была теплой, уютной — это указывало на то, что Энни не такая жесткая, холодная, суровая, какой хочет казаться.

Но мисс Купер, которая сейчас сидела у камина, была совершенно не похожа на ту элегантную, надменную женщину, которую он встречал ранее, когда захаживал сюда к Милли. Энни едва повернула голову, чтобы поздороваться с ним. Еще вчера ей удавалось держаться в своей обычной холодной и равнодушной манере и вообще шикарно выглядеть. Если бы Мог не предупредила Ноя о том, что Энни обезумела от горя после исчезновения дочери, сам бы он ни за что об этом не догадался, поскольку она не выказывала никаких чувств.

Сегодня перед ним сидела совершенно другая женщина. С посеревшим лицом, костлявая, как будто она неожиданно похудела. Глаза Энни запали и казались безжизненными. Строгое черное платье с высоким воротником и рукавами фонариком необычайно старило ее, а волосы, которые до сегодняшнего дня Ной видел всегда в искусно уложенной прическе, сейчас были небрежно убраны с лица. В темно-русых локонах проглядывала седина.

— Простите за беспокойство, — сказал Ной, — но я подумал, вы обязаны знать о том, что я кое-что выяснил о Кенте.

В глазах Энни, когда она взглянула на него, мелькнула призрачная надежда.

— В таком случае я у вас в долгу, — произнесла она, но ее голос был безжизненным и невыразительным, как будто слова давались ей с трудом.

— Заслуга не только моя, но и Джимми, племянника Гарта Франклина из «Бараньей головы». Он, как и я, страстно желает найти Бэлль и отдать это чудовище Кента под суд за убийство Милли.

— Мог говорила, что они с Бэлль дружили. Пожалуйста, передайте Джимми, что я признательна ему за помощь.

Ною показалось странным то, что Энни не спросила, откуда Джимми знает ее дочь, и не вскочила с места, чтобы узнать, что за новости он принес. Он решил, что Энни бесчувственная мать.

Ной продолжил объяснять, как он узнал, где сейчас живет этот человек. Он поделился с Энни догадками о том, что у Кента вся полиция в руках.

— Речь не идет о том, чтобы схватить этого человека и заставить его признаться, где Бэлль. Если честно, я не знаю, что делать дальше, — признался Ной. — Но я не верю в то, что он ее убил. Я уверен, он держит ее где-то взаперти.

— Иногда это хуже, чем смерть, — протянула Энни, полуобернувшись к нему на диване. — Я узнала из своих источников, как, думаю, узнали и вы, что Кент занимается поставкой юных девочек.

— Некоторые об этом упоминали, — признался Ной. — Но они обвиняли его в стольких грехах, что я искренне надеюсь, что это преувеличение.

— Это одна из самых прибыльных сторон нашего бизнеса. — Энни вздохнула и взглянула исполненными страдания глазами на Ноя. — Мне противен такой подход. У меня никогда ни одна девушка не работала по принуждению. И все были достаточно взрослыми, чтобы понимать, что делают. Но от одной мысли о том, что мою Бэлль принуждают заниматься проституцией, мне становится невыносимо больно.

Ной заметил, что у нее дрожит верхняя губа и женщина вот-вот потеряет самообладание.

— Мне очень жаль, мисс Купер. — Он взял ее за руку, чтобы успокоить. — Джимми уверяет, что Бэлль смелая и умная девочка. Возможно, ей удастся бежать.

— Я тоже была смелой и умной, эдакая сорвиголова, — дрогнувшим голосом произнесла Энни. — Но меня схватили, заперли и морили голодом. Ни одна девушка — даже без побоев и голодания — какой бы храброй она ни была, не сможет противостоять взрослому возбужденному мужчине.

— Значит, и с вами поступили так же? — как можно мягче спросил Ной. Энни трясло от переживаний, и он не знал, что лучше — попытаться ее разговорить или сменить тему беседы. — Мне очень жаль.

— Я была немного младше Бэлль. Мне так хотелось увидеть Лондон! Я уговорила извозчика подвезти меня, — объяснила она. — Знаете, будучи подростком, не задумываешься о последствиях своих поступков. Я бродила по городу, заглядывала во все витрины. Неожиданно стемнело. Я понятия не имела, как вернуться домой. Я расплакалась. Ко мне подошла женщина и спросила, что произошло. Она была похожа на мать семейства — разве нужно таких бояться? Поэтому я рассказала ей все как есть. Она предложила переночевать у нее, а утром она покажет мне Лондонский Тауэр и договорится, чтобы меня отвезли домой. Что ж, Тауэр я увидела на следующий день, но только через щелочку в ставне, закрывавшей окно старого склада у реки.

— Вас заперли?! — воскликнул Ной.

Энни печально кивнула.

— Вот женщина обещает показать мне достопримечательности — и в следующую секунду я сижу под замком в старом сарае. Я кричала, плакала, но она крикнула в ответ через дверь, что меня никто не услышит. Эта женщина оставила меня там без еды, с одним набитым соломой матрасом и тоненьким одеялом. Ночью было так холодно, что я не смогла заснуть. На следующий день пришел какой-то мужчина, чтобы покормить меня. Я бросилась на него. В ответ он избил меня, забрал еду и одеяло. Три дня я его не видела. К тому моменту я готова была обещать что угодно за кусок хлеба. Заточение, голод и страх — три вещи, способные сломить волю даже самого сильного человека.

Ной был поражен до глубины души.

— Особенно когда ты юн, — согласился он. — Я бы и дня не протянул без еды и теплого одеяла.

Энни кивнула.

— Наконец за мной пришли и отвели на Тули-стрит. Там и сейчас расположен бордель. Впрочем, тогда я не догадывалась, что находится в этом здании. Меня выкупали, вымыли и расчесали мне волосы, надели чистое белье, а потом отвели на этаж ниже, в комнату побольше, с огромной кроватью… Меня чем-то напоили, у меня немного кружилась голова, но когда в комнату вошел мужчина и набросился на меня, мне было так больно, что я закричала. — Она запнулась, в ее глазах стояли слезы. — Ему нравилось, что я кричу, — прошептала Энни. — Ему на самом деле это нравилось.

— Мне очень жаль, — искренне заверил ее Ной. Ему было стыдно, что он сам мужчина и так часто думает о том, чтобы переспать с женщиной.

— Он был не единственным. В ту ночь было еще трое. Женщина, которая меня купала, входила в комнату после каждого насильника и мыла меня. Потом появился следующий. Мне казалось, что я умру — ни один ребенок не в силах вытерпеть такую боль и унижение.

Ной положил руку ей на плечо, и Энни разрыдалась. Он хотел было обнять ее, как обнял бы любую другую женщину с разбитым сердцем, но боялся перейти границы дозволенного.

— Все насильники были теми, кого большинство людей называют «господами», — со злостью выплюнула Энни. — На них была красивая одежда и белье, кольца на пальцах. Возможно, это были адвокаты, доктора, политики, ученые. Интеллигентные люди с деньгами, вероятнее всего, женатые и имеющие детей. Но они получали удовольствие, насилуя девочку, чересчур юную для того, чтобы понимать, что с ней происходит.

Ной не мог говорить — слишком жестокой была нарисованная ею картина.

— И это продолжается, — вновь заговорила Энни. Ее глаза пылали гневом. — Каждый божий день пропадают юные красивые девушки, обычно из трущоб и с темных улиц, потому что у их родителей нет ни денег, ни сил заявить об этом. Но есть среди пропавших много и таких деревенских девчонок, как я. Иногда они заканчивают печально: их убивают, если они становятся бесполезными, или отсылают за границу. Остальные просто раздавлены, они не могут вернуться к прежней достойной жизни — слишком много перенесли. — Она замолчала, чтобы успокоиться. — Вот я и боюсь, что через это довелось пройти Бэлль, — продолжила Энни с болью в голосе. — Ее судьба повторяет мою. И во всем виновата я одна. Я должна была отослать ее в закрытую школу. Почему я этого не сделала?!

— Потому что любили ее, хотели, чтобы она была рядом? — предположил Ной.

— Ваша правда. Но самое печальное в том, что я никогда этого не показывала, — всхлипывала Энни. — Бэлль всегда была ближе к Мог, чем ко мне. Вот последствия преступления, которое совершили много лет назад те насильники — я не умею любить, я пустая, бесчувственная оболочка. Я продолжила заниматься проституцией, потому что считала: для меня открыта только эта дверь.

Ной глубоко вздохнул. Он чувствовал, что раньше Энни никогда никому этого не рассказывала, и задавался вопросом, а не станет ли она презирать себя за то, что была откровенна.

— Я сделаю все возможное, чтобы вернуть Бэлль и увидеть этого ублюдка на виселице, — решительно проговорил Ной. — Кроме того, есть еще Джимми, которому на самом деле не все равно, понимаете? И его дядя поможет, чем сможет. Я пока ничего не предпринял, но будь что будет, а я заставлю свою газету сообщить о том, что полиция покрывает преступников. И, может быть, если мы расскажем людям о чудовищах, которые похищают детей, они возмутятся и призовут к ответу этих мерзавцев.

Энни, казалось, целую вечность смотрела на него полными слез глазами.

— Вы уже помогли, Ной, — наконец произнесла она, вытирая глаза кружевным платком. — Вы позволили мне излить душу. Эта боль так давно сидела во мне, что начала меня отравлять. Спасибо вам.

Глава десятая

Бэлль была в замешательстве. Она уже четыре дня жила в доме во Франции. Ее заперли, как пленницу, в комнате на верхнем этаже здания, однако две женщины, которые регулярно приходили и приносили еду и воду для умывания, подкладывали уголь в камин и выносили ночной горшок, относились к ней хорошо.

Они не говорили по-английски, но по их взглядам, по тому, как они расчесывали ей волосы и неодобрительно качали головой, когда она ничего не ела из принесенной еды, было заметно, что они беспокоятся о ней. Бэлль недоумевала: неужели они шлюхи? Эти женщины были совершенно не похожи на проституток, поскольку носили простые темно-синие платья, чепцы и фартуки. В борделе у Энни девушки бóльшую часть дня бродили полураздетыми.

Бэлль пыталась жестами и мимикой расспросить женщин о том, что ее ждет, объяснить им, что она хочет написать матери письмо, но они только качали головами, как будто абсолютно не понимали, о чем она говорит.

Поэтому Бэлль терзали предчувствия, что ее, как детишек в сказке о Гензеле и Гретель, откармливают, прежде чем отдать на съедение мужчинам. Или наоборот — это было бы лучше всего! — ничего не происходит, потому что Бэлль не понравилась мадам Сондхайм, либо мадам сочла, что она ей не подходит, и собирается отправить ее назад в Англию, как только все уладит.

Помещение, где держали Бэлль, находилось на чердаке, и у окна потолок резко спускался к полу. Комната была маленькой, довольно темной и просто обставленной: узкая железная кровать, умывальник, маленький столик и стул у окна. Но здесь было тепло и уютно. Еда, которую приносили Бэлль, казалась ей несколько странной. В комнате было много пазлов, которые помогали девочке скоротать время.

Сбежать было совершенно невозможно. В первое же утро Бэлль выглянула из окна, чтобы проверить, сможет ли она таким образом выбраться на улицу, но уже сидя на подоконнике, увидела, что с тыльной стороны дома — отвесная стена. Девочка подняла глаза на крышу. Было бы слишком страшно взбираться по этой старой скользкой черепице, чтобы проверить, нет ли пути вниз в передней части здания. Кроме того, Бэлль сомневалась, что, если бы этот путь был, мадам Сондхайм оставила бы окна без решеток.

У двери ничего не удалось подслушать. Бэлль время от времени слышала шаги и голоса, но говорили всегда по-французски. По вечерам снизу доносились звуки музыки и взрывы смеха — то же самое она слышала и дома, в Лондоне. Но там к Бэлль пару раз за вечер спускалась Мог, последний раз обычно чтобы подоткнуть одеяло и поцеловать ее на ночь. А здесь никто не приходил к ней после ужина, и два раза случилось так, что в лампе закончился керосин и Бэлль пришлось оставить пазл и лечь спать.

Обычно ужин ей приносили довольно поздно — однажды, когда Бэлль ела, она услышала, как часы на церкви пробили восемь. Поэтому на пятый день, когда ужин принесли задолго до наступления темноты, Бэлль почувствовала: что-то наконец должно произойти.

Суп был овощной, очень вкусный, с сухариками, на второе — пирог с рыбой и вареный картофель. И уже привычный бокал красного ликера, но сегодня он имел немного необычный вкус. Бэлль решила, что в ликер, должно быть, добавили вина. Как бы там ни было, девочка выпила бокал до дна.

Когда дверь снова открылась, Бэлль решила, что пришла одна из служанок, чтобы забрать поднос. В сопровождении Дельфины, экономки, которая привела сюда девочку в первую ночь, пришла еще одна служанка, ростом пониже. Дельфина заговорила по-французски, но поскольку Бэлль удивленно таращилась на нее, жестом велела следовать за ней.

Бэлль обрадовалась возможности выйти из комнаты, но побаивалась неизвестности. Следом за Дельфиной она миновала два лестничных пролета и оказалась в ванной.

Ванна была уже наполнена, и женщины принялись раздевать Бэлль.

— Я сама могу раздеться! — воскликнула она, с раздражением отталкивая их. — Оставьте меня!

Ее собственное темно-синее платье из саржи забрали в первый же вечер и дали ей более красивое, легкое зеленое платье с оборками по подолу, с шелковыми, зелеными в горошек, воротником и поясом. Несмотря на постоянный страх, Бэлль обрадовалась платью, потому что оно было красивым и давало надежду на то, что с ней не случится ничего плохого, раз о ее внешнем виде так заботятся. Сейчас на стуле в ванной она увидела чистую, отороченную кружевом рубашку и панталоны — вероятно, ее собирались куда-то вести.

Бэлль не понравилось то, что женщины не уходили, даже когда она осталась совершенно обнаженной — они явно намеревались искупать ее, как маленького ребенка. Но ей пришлось покориться, даже не понимая смысла происходящего.

Они терли ее, как будто она была грязной бродяжкой с улицы. Затем вытащили пробку из ванны и ополоснули ее волосы несколькими кувшинами теплой воды. И лишь когда тело Бэлль принялись старательно вытирать полотенцем, девочка поняла, что ее опоили. Не тем снотворным, которым потчевал ее Кент — спать совсем не хотелось. Но она чувствовала некоторое оцепенение и легкость, так что даже начала беспомощно хихикать, когда женщины стали помогать ей надевать чистое белье.

Волосы сушили целую вечность. Их терли сухим полотенцем, потом укладывали в локоны, пока они не стали походить на длинные темные спирали, лежащие вдоль лица. За дверью что-то прокричали, и Дельфина крикнула в ответ.

Женщинам явно велели поторопиться, потому что неожиданно они обеспокоенно засуетились из-за того, что волосы Бэлль все еще влажные. Они забыли надеть на нее платье. Служанки распахнули дверь ванной и, поддерживая девочку под руки, босую, в одном белье, потянули вверх по лестнице.

Четыре дня назад, когда Бэлль приехала сюда, она мало что успела разглядеть в доме, только потертый ковер. Но тогда она была напугана, а большинство газовых ламп не горело. Сейчас все лампы были зажжены, и дом оказался гораздо больше, чем ей показалось сначала. На лестничный пролет выходило пять-шесть дверей, а обои были такими старыми и грязными, что невозможно было разглядеть узор.

Женщины открыли дверь на третьем этаже. За ней был короткий коридор, который вел в отдельное крыло дома. В конце коридора была еще одна дверь.

Дельфина открыла ее. За ней оказалась мадам Сондхайм. Дельфина что-то пробормотала, по-видимому, извинялась, затем немного подтолкнула Бэлль вперед и влево и закрыла дверь у нее за спиной.

Это была очередная бедно обставленная комната. Расстеленная железная кровать, на которой лежала только простыня и пара подушек, ставни на окнах, умывальник — и больше ничего. Но если комната на чердаке казалась довольно уютной, потому что была маленькой и со скошенным потолком, эта комната была большой и пустой.

На краю кровати сидел здоровяк с толстым румяным лицом. На нем был серый костюм и жилет в серо-черную полоску. Мужчина улыбался ей.

Мадам, по-видимому, представляла Бэлль — девочка расслышала свое имя. Она затрепетала. Бэлль попыталась выскочить через черный ход, но мадам оказалась проворнее и помахала ключом, чтобы показать, что дверь заперта.

Без лишней суеты мадам Сондхайм повернулась к Бэлль и стянула через голову ее новую рубашку. Вторым неуловимым движением она спустила панталоны, и Бэлль оказалась совершенно голой.

Девочка расплакалась и стала закрывать руками обнаженное тело, но мадам ударила ее по рукам, потом провела ладонью по телу Бэлль, не переставая стрекотать — Бэлль подумала, что так ведут себя торговцы лошадьми, когда пытаются продать животное.

Но больше всего ее пугало выражение лица мужчины. Он смотрел на Бэлль так, как будто не ел несколько недель, а она была сочным куском мяса. Его глаза блестели, на лбу выступила испарина, он облизывал губы. Мадам перестала расхваливать Бэлль и подтолкнула ее к мужчине, а потом к кровати.

С последними словами, которые, как чувствовала Бэлль, означали: «Теперь она вся ваша», мадам ушла и заперла за собой дверь.

— Ma chèrie[6], — произнес мужчина, и Бэлль поняла, что это ласковое обращение, поскольку его использовали обе женщины.

Он склонился над ней, лежащей на кровати, и поцеловал в губы. Бэлль отвернулась, потому что у него изо рта невыносимо воняло, а на лице росла борода. Но ее отвращение ничуть не отпугнуло мужчину. Он засунул руку ей в промежность и стал раздвигать половые губы, не сводя с девочки глаз.

И тут мужчина как одержимый стал срывать с себя одежду, пока не остался в одной шерстяной нижней рубашке. У него были короткие толстые ноги, белые и волосатые, но больше всего Бэлль испугал его пенис с блестящей пурпурной головкой, который показался ей просто огромным.

Девочка попыталась соскользнуть с другой стороны кровати, когда мужчина навалился на нее, но он схватил ее за руку и рывком уложил на прежнее место. Затем он раздвинул ей ноги, присел между ними на колени и воткнул ей в промежность пальцы свободной руки, продолжая удерживать другой рукой. Бэлль плакала, но ему было наплевать на ее слезы. Он что-то бормотал, касаясь ее интимных мест, и казалось, находился в трансе. Но при этом здоровяк не забывал играть со своим членом, поглаживал его, касался головкой ее тела. Бэлль затошнило от омерзения.

Неожиданно мужчина воткнул член ей в промежность, схватил ее за ноги и задрал их вверх, продолжая входить в нее все глубже.

Еще никогда за всю свою короткую жизнь Бэлль не испытывала такой боли. Ей казалось, будто ее разрывают пополам. Она кричала и плакала, но мужчина ее не слышал. И только когда она стала отчаянно вырываться, он обратил внимание на ее крики и больно ударил по ягодице, еще крепче прижимая к себе. Он все время говорил, повторяя одни и те же слова. Бэлль догадалась, что это грязные ругательства.

Мужчина стал двигаться все быстрее, пружины кровати протестующе скрипели, заглушая крики Бэлль. Боль стала невыносимой, и девочке показалось, будто она сейчас умрет. Она была не в силах даже кричать, во рту и в горле у нее пересохло. Бэлль плакала, думая о маме и о Мог, и молилась, чтобы Господь скорее прекратил ее мучения.

Наконец пытка закончилась и мужчина опустился на кровать, потный, как боров. Бэлль слезла с кровати и забилась в дальний угол. По ногам у нее текла кровь и какая-то липкая вонючая жидкость. Ее всю трясло, к горлу подкатывала тошнота.

Ее мучитель почти моментально заснул. Бэлль слышала его храп, но не могла пошевелиться и продолжала сидеть, съежившись, в углу. Потом открылась дверь и вошла мадам. Она посмотрела на мужчину на кровати, потом на Бэлль. Мадам что-то сказала, но Бэлль не поняла ее слов, поэтому той пришлось взять девочку за руку и поднять с пола.

Она осмотрела Бэлль с головы до ног, но ее суровое лицо ничуть не смягчилось. Она просто повернулась к двери, где на гвозде висел плед, сняла его и протянула Бэлль, чтобы та накинула его на себя. Затем мадам собрала с пола белье, опять взяла Бэлль за руку и дала ей понять, что ведет ее назад в комнату. Ни одного доброго слова.

Когда они вновь оказались наверху, мадам указала на умывальник и жестами приказала Бэлль умыться. Потом развернулась и ушла, не забыв запереть за собой дверь.

Позже, уже помывшись и лежа в постели в ночной сорочке, которую ей принесли, Бэлль была настолько раздавлена, все ее тело так сильно болело, что она даже плакать не могла. Невыносимая боль лишала ее способности о чем-либо думать. Увидеть, как этим занимается Милли, уже было потрясением, но Бэлль в некотором смысле смирилась с этим, ведь Милли сама выбрала для себя профессию проститутки, как и остальные девушки, работавшие у мамы в борделе. Для них это была всего лишь работа, ничем не хуже работы прислуги, только лучше оплачиваемая, и работать им приходилось меньше, чем в других местах.

Но, наверное, в первый раз все проститутки чувствовали то же, что и Бэлль. Как же они могли жить после этого? Как могли надевать свои лучшие наряды, делать прически и улыбаться тем мужчинам, которые снова хотели совершить над ними надругательство?

Весь следующий день Бэлль провела в постели, рыдая в подушку. Приходили служанки с едой, и та, что помоложе, произнесла несколько слов, которыми, Бэлль была уверена, пыталась ее утешить, но девочке от них лучше не стало. Потом, после ужина, к которому она так и не притронулась, ее отвели вниз и затолкали в ванну. На этот раз голову мыть не стали, надели то же белье, что и вчера, и отвели в ту же комнату.

Там ее ждал уже другой мужчина, постарше и более худой. Пенис у него был намного меньше. После того как мадам Сондхайм вышла из комнаты, он попытался засунуть свой член Бэлль в рот, но она чуть не задохнулась, накричала на него, и он перешел к главному действу. Было уже не так больно, как вчера, но так же мерзко. Девочка жалела о том, что у нее нет ножа, который она могла бы воткнуть ему между выпирающих ребер.

Последующие три дня происходило одно и то же, только каждый раз был другой мужчина. Очередной мучитель принудил ее взять его член в рот, еще один вошел в нее сзади, как будто она была собачкой, а последний заставил оставаться в белье и сесть к нему на колени, как будто она его дочь или племянница. Но чувства он при этом испытывал явно не отеческие. Его руки шарили у нее в панталонах, и Бэлль подумала, что он играет в какую-то грязную игру. Наконец он взял ее сзади и так долго мучил, что ей казалось, боль и страдания никогда не закончатся.

После пятого насильника Бэлль стало тошнить. К вечеру рвать было уже нечем, но позывы остались. Девочка настолько ослабела, что экономка попыталась накормить ее из ложки, но Бэлль все вырвала.

Девочка лежала в постели, не испытывая желания поправиться. Она чувствовала себя мертвой. Словно в тумане она видела, как приходит ночь, а потом вновь наступает день. Бэлль понятия не имела, сколько прошло времени, но заметила, что служанки встревожились, когда она без посторонней помощи не смогла воспользоваться ночным горшком. Вероятно, они поставили в известность об этом мадам Сондхайм, потому что к Бэлль пришел врач.

Он немного говорил по-английски, и уже от одной его попытки побеседовать с ней Бэлль расплакалась.

— Как добрался Франция? — спросил он, прослушивая ее легкие, измеряя давление и ощупывая живот.

— В сундуке. Меня привезли плохие люди, — рыдала она, хватая его за руки и заставляя выслушать. — Моя мама в Англии, наверное, думает, что я умерла. Помогите мне!

Врач вопросительно взглянул на мадам Сондхайм, но та только пожала плечами.

— Она плохая женщина! Она позволила пятерым мужчинам сделать это со мной. — Бэлль сбросила одеяло и показала на свою промежность, потому что не знала, как еще объяснить.

— Я посмотреть, что мочь сделать, — осторожно ответил врач и бережно погладил ее по щеке, как будто заверяя в серьезности своих намерений.

После визита доктора Бэлль почувствовала себя немного лучше, не только из-за лекарства, которое он оставил, но и благодаря надежде на то, что помощь не за горами. Она заснула, представляя, что вернулась домой, к себе в кухню, к Мог и маме.

Бэлль проснулась оттого, что в ее комнату вошли. Видя, что к ее кровати приближается мужчина, она закричала что есть мочи. Но с незнакомцем была Дельфина. Она рванулась вперед и закрыла Бэлль рот рукой, приказывая молчать. Потом что-то залопотала на французском. По тому, как она замахала руками на мужчину, а затем усадила Бэлль на кровать и завернула ее в одеяло, было понятно, что этот мужчина будет куда-то ее нести. Девочка надеялась, что в больницу, потому что при одном взгляде на мужчину ее начинало тошнить еще сильнее.

Она думала, что поездка в экипаже ей приснилась, однако скрип колес и цокот копыт казались вполне реальными.

Бэлль проснулась и тут же испугалась тишины — ее на самом деле перевезли в другое место. В доме мадам Сондхайм постоянно раздавались какие-то звуки: людские голоса, цокот лошадиных копыт на улице, музыка, а днем — отдаленное жужжание пилы и грохот (вероятно, от завода или мастерской). Звуки были не обязательно громкими, но непрерывными, как жужжание насекомых летом.

Здесь же было тихо, как на кладбище, как будто на много километров вокруг не было ни единой живой души. Бэлль повернулась к источнику бледно-золотистого света и увидела большое окно с обвисшими тонкими занавесками персикового цвета, колышущимися на легком ветерке.

Постель была теплой и уютной, но несвежий запах, идущий из-под одеяла, свидетельствовал о том, что она пролежала здесь, возможно, несколько дней. Бэлль попыталась сесть, но почувствовала, что еще слишком слаба, и снова упала на подушку. Комната была голой, почти как монашеская келья. Узкая железная кровать, простой деревянный стул, возле кровати — обитый войлоком карточный столик, на нем кувшин с водой и стакан. Стены были побелены, а над кроватью висело распятье. Ни зеркала, ни картин, ни умывальника. Где она?

Бэлль вспомнила, что заболела и к ней приходил врач. Сейчас она чувствовала себя хорошо. Немного поерзав в кровати, она поняла, что интимные места у нее больше не болят. Ей удалось дотянуться и налить себе стакан воды: горло пересохло, и так приятно было почувствовать вкус влаги.

Ее напугал звук открывающейся двери. Она невольно съежилась под одеялом и закрыла глаза.

Вошедшая говорила по-французски, и ее мягкий голос был таким же убаюкивающим, как и царящая здесь тишина.

— Тебе уже лучше, ма шерри? — наконец спросила она по-английски.

Бэлль тут же распахнула глаза и увидела очень красивую женщину лет тридцати. У нее были светло-каштановые волосы, собранные в пучок на затылке, и большие серые глаза. Женщина была одета в серое шерстяное платье с высоким воротником, украшенным жемчужной брошью.

— Вы говорите по-английски? — изумилась Бэлль. Голос у нее срывался.

— Немного. Меня зовут Лизетт. Я ухаживаю за тобой с тех пор, как ты сюда поступила.

— А что это за место? — испуганно спросила Бэлль.

Лизетт улыбнулась. У нее были красивые пухлые губы и улыбка, способная растопить любое сердце.

— Это хорошее место, — успокоила она. — Тебе нечего бояться.

— Больше никаких мужчин? — тихим голосом уточнила Бэлль.

Лизетт обхватила ее ладошку руками.

— Больше никаких мужчин. Я знаю, что они с тобой сделали. Этого не повторится. Ты скоро поправишься, наберешься сил.

— И тогда я смогу вернуться домой, в Англию?

Одного взгляда на лицо Лизетт было достаточно, чтобы понять — это невозможно.

— Нет, в Англию нет. Мадам Сондхайм продала тебя, поэтому больше ты к ней не вернешься.

Пока Бэлль была рада и этому. Она почувствовала, что хочет есть, ей необходимо помыться, и если она сможет спокойно поспать в этом тихом месте, где ей ничего не будет угрожать — спасибо и на том.

Глава одиннадцатая

Мог проснулась от странного, беспокойного сна и несколько минут лежала в темноте, не понимая, что же именно ей привиделось. А может, стоит встать и сделать себе чашечку чая? Но внезапно она учуяла запах дыма и вскочила с кровати.

Пожар — вездесущий бич Лондона, особенно в кварталах, подобных Севен-Дайлс, где дома расположены слишком близко друг к другу и многие из них находятся в плачевном состоянии. Мог взяла себе за правило следить за тем, чтобы девушки не забывали, как легко может начаться пожар, даже от маленького тлеющего уголька, упавшего на ковер, сбитой свечи или длинной юбки, попавшей в открытый огонь.

Когда Мог преодолела три четверти лестницы, ведущей из полуподвала наверх, и увидела, что огнем объята входная дверь, она поняла, что пожар начался не по чьей-то неосторожности.

Было очевидно, что горящий коврик или нечто подобное подбросили в дом через почтовый ящик. Понять, кто за этим стоит, труда также не составило, но пока женщину заботило одно — успеть вывести всех из горящего дома в безопасное место.

Хотя огонь еще не достиг лестницы, ведущей наверх, Мог понимала, что счет идет на минуты, поэтому бессмысленно бежать наверх. Она бросилась в гостиную, схватила колокольчик (обычно она звонила в него за двадцать минут до закрытия, чтобы напомнить клиентам о том, который час), подняла и стала изо всех сил его трясти.

Спальня Энни располагалась на первом этаже, прямо за лестницей, поэтому Энни появилась практически мгновенно, как только Мог начала звонить в колокольчик. Она завизжала от ужаса, когда увидела, что коридор в огне. Но Мог понимала — сейчас не время для истерик и объяснений.

— Держи! — велела она, сунув колокольчик в руки Энни. — Звони и кричи, пока все девочки не спустятся. Но не смей подниматься наверх, иначе можешь оказаться в ловушке. Я побегу вниз за ведрами с водой и попытаюсь немного сбить пламя. Скажи девушкам, пусть бегут во двор и кричат, чтобы ехали пожарные.

Как только Мог исчезла в подвале, по лестнице сбежала Лили. Салли прокричала со второго этажа, что поторопит остальных. Когда с двумя ведрами воды, пошатываясь, появилась Мог, огонь был всего в метре от лестницы и просто обжигал. Энни выхватила ведра, плеснула воду на огонь и велела Мог принести еще воды.

Огонь отступил на полметра, но было очевидно, что это временная передышка. Кашляя от дыма, по лестнице бежали Лили, Руби и Эмми.

— На улицу! — вопила Энни, подталкивая их к подвалу. — Лили, ты тоже! — кричала она девушке, которая таращилась на огонь. — Поднимай тревогу!

Салли и Долли так и не появились, и Энни изо всех сил кричала, поторапливая их.

Теперь пламя уже бушевало. Оно заполнило коридор, лизало стены. Мог вернулась с очередными двумя ведрами. Она как раз заливала огонь водой, когда на верхней ступени показались Салли и Долли. Они цеплялись друг за друга и плакали, боясь спускаться вниз, потому что думали, что им придется идти через огонь.

Энни смело взбежала к ним, взяла за руки и потянула вниз. Пламя неожиданно лизнуло нижние ступени лестницы, блокируя выход.

— Прыгайте через перила, — велела Энни, подсаживая сперва Салли, потом Долли.

Мог стояла внизу и ловила их. Энни проворно прыгнула следом.

Девушки сильно кашляли от дыма, согнувшись пополам, и Мог пришлось взять их за руки и практически силой потащить вниз, в подвал.

Мог торопилась вывести девочек во двор, хватая одеяла, пальто — все, что могло помочь согреться на улице, и не сразу заметила, что Энни с ними нет.

Охваченная ужасом, Мог побежала назад. Она предположила, что Энни бросилась к себе в комнату, чтобы забрать шкатулку, в которой они хранили выручку. Но когда Мог подбежала к двери, она услышала, как по ту сторону лопнула калильная сетка газовой лампы, и поняла, что огонь, вероятно, уже перекинулся в гостиную, перекрывая подходы к спальне Энни и загоняя ее в ловушку.

Сердце Мог забилось часто-часто от страха за подругу. Она побежала назад в подвал, схватила одеяло, чтобы прикрыть свою ночную сорочку, выбежала на улицу и стала кричать во все горло, чтобы Энни открыла окно и прыгала в безопасное место.

Кухня располагалась в полуподвальном помещении в задней части здания. От черного хода шесть каменных ступеней вели из Джейкс-Корт в небольшой дворик. Это означало, что окна спальни Энни находились не очень высоко, в действительности каменный забор вокруг дворика был всего на метр ниже окна. Но, к сожалению, забор находился не так близко к окну, чтобы можно было попытаться выбраться. Нужна была лестница.

Шум и суета привлекли довольно большую толпу, но, в отличие от Мог и девушек, все были в пальто поверх ночных рубашек, в шляпах и сапогах. Мог оглянулась на своих подопечных и увидела, что они сгрудились под одеялами и таращились на нее.

— Кто-нибудь, принесите лестницу! — крикнула Мог в толпу, пораженная тем, что никто даже пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь. — Энни еще в доме, мы должны попытаться ее вытащить!

Но никто не двинулся с места. Среди зевак были и крупные, сильные мужчины, однако и они стояли и, как бараны, таращились на дом. Было видно, что огонь уже достиг окон гостиной, которая находилась рядом с окнами спальни Энни.

Опасаясь, что Энни сгорит заживо, Мог отбросила одеяло, запрыгнула на мусорный бак и взобралась на забор, окружающий двор. Босая, она побежала по забору и, достигнув стены дома, попыталась дотянуться до подоконника комнаты Энни. Но стена находилась в добром метре от забора.

— Пропустите! — внезапно раздался мужской голос.

Мог обернулась и, к своему изумлению и облегчению, увидела Гарта Франклина. Он нес лестницу. За ним бежал Джимми.

— Там Энни! — Мог указала на окно и поспешила назад по забору, чтобы слезть. — Думаю, она могла потерять сознание от дыма.

Гарт двигался молниеносно. Он практически швырнул лестницу на подоконник и стал карабкаться наверх. Он что-то достал из кармана и ударил этим предметом по стеклу, потом нанес еще несколько ударов по кругу, чтобы убрать осколки. Затем Гарт залез в дом. Джимми вскарабкался следом за дядей и так же быстро запрыгнул внутрь. Практически через секунду Гарт опять оказался на лестнице. Джимми помог дяде перекинуть через плечо женщину, которая была без сознания.

Когда Гарт спускался с Энни по лестнице, звуки лопающегося стекла стали такими же громкими, как треск самого пожара. Мог затаила дыхание, потому что из ее поля зрения исчез Джимми. Но как только Гарт спрыгнул на землю и Мог в тревоге заломила руки, потому что опасалась, что Джимми тоже потерял сознание, юноша выбрался из окна со шкатулкой, в которой лежали деньги, и шубой Энни.

В этот момент раздался звон — приехала пожарная бригада. Толпа возликовала и расступилась, пропуская четверку с брандспойтом, которая влетела в Джейкс-Корт на предельной скорости.

Но Мог могла думать только об Энни. Она приняла ее из рук Гарта, закутала в одеяло и уложила на землю, а сама опустилась перед ней на колени.

Мог понятия не имела, что нужно делать с людьми, которые потеряли сознание от удушья. Неожиданно Энни закашлялась и открыла глаза.

— Господи Боже! — задыхаясь, воскликнула Мог, сжимая подругу в объятиях. — Я решила, что ты умерла.

— Я сама подумала, что умру, когда не смогла открыть окно, — прохрипела Энни и снова закашлялась.

Мог усадила Энни, похлопала ее по спине, чтобы она откашлялась, и плотнее закутала в одеяло. Мог тоже замерзла в своей ночной рубашке, но ее заботила только подруга.

— Дом сгорел дотла? — прохрипела Энни несколько минут спустя.

До этой минуты Мог даже не задумывалась о том, что означает потеря дома; для нее были важны только живущие там люди. Но когда она оглянулась на здание, ее глаза наполнились слезами. В каждом окне пылал огонь. Мог помнила, как радовалась Энни, когда они ходили покупать люстру и персидский ковер для гостиной. Ей нравилось вытирать пыль на пианино, расставлять свежие цветы на столе в вестибюле. Почти все: постельное белье, фарфор, картины — каждая мелочь в доме имела свою маленькую историю.

Даже подвал, который считался территорией Мог, сейчас был полностью охвачен огнем. Все ее небольшие сокровища: корзинка для шитья, фотография Бэлль в черепаховой рамочке, серебристая расческа, которую Энни подарила ей на Рождество, фарфоровая кошечка и другие мелочи, которые Мог собирала все эти годы и которые создавали уют в ее комнате, — сгорели.

Мог понимала, что большинство людей считают: работать служанкой в борделе постыдно, но сама она так никогда не думала. На самом деле она гордилась, что поддерживает в борделе чистоту и уют. Энни с девушками были ей как родные; бордель стал ее жизнью, а теперь он сгорел.

— Да, сгорел дотла. — Мог с трудом удавалось держать себя в руках. — Но радуйся, что никто не погиб. Кто-то пытался нас всех убить.

Подошел Гарт и набросил одеяло на плечи Мог, сидящей на корточках рядом с Энни.

— Вам обеим лучше пойти со мной, — бросил он.

Мог подняла изумленный взгляд на этого большого рыжеволосого бородача. Она слышала, что он жесткий и грубый делец.

— Это очень любезно с вашей стороны, господин Франклин, — ответила она. — Но вы и так нам сегодня помогли. Мы не хотим вас обременять. Мы снимем комнату.

— Нет, не снимете, — решительно ответил Гарт. — Сегодня ночью вас пытались убить, и несложно догадаться, кто именно. Вы должны находиться в безопасном месте, а со мной вам нечего бояться.

Зеваки уже расходились, пожарные обуздали пламя, а на улице было слишком холодно, чтобы стоять без движения. Мог заметила, что девушки исчезли — она предположила, что соседи любезно согласились приютить их на ночь. Но Мог все же надеялась, что они подойдут и поинтересуются, как чувствуют себя они с Энни.

— Пошли, иначе замерзнете, — нетерпеливо произнес Гарт, подхватил Энни на руки, как будто она была не тяжелее маленького ребенка, и зашагал в сторону «Бараньей головы».

— Мисс Дейвис, пойдемте, — улыбнулся Джимми Мог. Он поставил шкатулку с деньгами на землю и развернул шубу Энни, чтобы Мог могла в нее укутаться. — Поживете у нас? У вас, должно быть, замерзли ноги! — Он поднял шкатулку и предложил Мог руку. Женщина с удовольствием ее приняла — после потрясения и напряжения сегодняшней ночи она была рада, что принятие решения можно возложить на кого-то другого, пусть этот кто-то другой — всего лишь юный парнишка.

Через три дня после пожара Мог стояла у кровати и в отчаянии смотрела на Энни. Она упрямо отказывалась принять ванну, поэтому от нее все еще пахло дымом, а ее волосы, лежащие на плечах, превратились в сальные крысиные хвосты. С тех пор как Гарт уложил Энни в кровать, она время от времени покидала ее только для того, чтобы воспользоваться ночным горшком.

— Я разбита, — рыдала она. — Что со мной будет?

Мог положила руку на плечо подруги, но ей трудно было сочувствовать Энни, потому что физически ее подруга нисколько не пострадала. Она съедала все, что перед ней ставили, ее кашель прекратился. Мог тоже потеряла дом и средства к существованию, но она не стала рыдать, а, наоборот, пыталась сделать все возможное даже в такой плачевной ситуации: помогала в пабе «Баранья голова».

Комната, в которой жили они с Энни, была очень маленькой, тусклой, мрачной и, пока Мог не принялась за нее, невероятно грязной. Но даже несмотря на то, что их теперешнее жилье было не таким уютным и красивым, как тот дом, к которому они привыкли, со стороны Гарта было чрезвычайно любезно пригласить их к себе.

В благодарность Мог стала готовить и убирать с первого же дня своего появления в «Бараньей голове». И хотя Гарт был человеком немногословным, не привыкшим раздавать похвалы, Мог чувствовала, что ему нравятся домашние блюда и чистота в доме. Джимми поведал ей по секрету, что с тех пор, как они приехали, дядя уже не так строг с ним и благодаря Мог паб стал настоящим домом.

Мог нравилось здесь. Джимми был милым пареньком, и было приятно жить без мелких склок, к которым она привыкла, общаясь с девушками. Но поскольку Энни отказывалась взять себя в руки и даже не задумывалась о будущем, вполне вероятно, что Гарт вскоре решит, что его используют, и попросит их покинуть его жилище.

— О чем ты думаешь, говоря «Что со мной будет?» — переспросила Мог. — Радуйся, что жива. Получишь страховку. И осталась еще шкатулка с деньгами!

Мог не знала наверняка, что лежит в шкатулке, но она хорошо знала Энни, чтобы понимать: подруга не стала бы рисковать жизнью и возвращаться в спальню, если бы там не хранилась солидная сумма.

— Тебе не понять. Ты никогда не обставляла дом, на тебе не лежала ответственность за ведение бизнеса.

— Я не припомню, когда это ты занималась обустройством дома. За исключением люстры и персидского ковра, практически вся обстановка осталась после Графини, — бросила в ответ Мог. — А что касается ведения бизнеса… Я находилась в борделе день и ночь, готовила еду, стирала, убирала в комнатах, заставляла девушек ходить по струнке, заботилась о вас с Бэлль. Если бы не я, вы бы сгорели в своих постелях. Как ты можешь говорить, что я понятия не имею о ведении бизнеса?

— Ты всего лишь служанка.

Мог пристально посмотрела на Энни. Ее подруга никогда не была красавицей. Привлекательной — да, с хорошей фигурой, но кожа у нее была землистого оттенка, а темно-русые волосы казались тусклыми. Единственное, что у нее было — умение себя подать. Едва только Энни появлялась в комнате, как люди поворачивались в ее сторону. Она же оставалась холодной и уравновешенной. Была в ней какая-то изюминка. В прошлом, когда Энни была одной из проституток, это умение себя подать заставляло мужчин почувствовать, что они получают нечто особенное, и поскольку клиенты продолжали снова и снова спрашивать именно ее, вероятно, они не ошибались.

Потом, когда бордель перешел к Энни, она из проститутки превратилась в мадам. Ее чувство собственного достоинства и умение себя подать вызывали уважение. Она сумела внести в отношения с мужчинами, которые некогда были ее клиентами, некий холодок, давая им понять, что, хотя она теперь вне игры, они все равно желанные гости в ее борделе.

Но сейчас, когда Энни упивалась жалостью к себе, все ее достоинство куда-то исчезло. Она выглядела как старуха из работного дома, и от нее так же несло прогоркшим салом. Как ни печально, но женщина после тридцати уже мало на что могла рассчитывать. И хотя после исчезновения Бэлль и пожара Энни вызывала к себе сочувствие, было ясно, что если она сама не встанет и не начнет бороться, то вскоре зачахнет и умрет.

— Всего лишь служанка, ты сказала? Я уверена, что не найдется ни одной служанки, которая делала бы все, что делала я для тебя. Возможно, пришла пора мне позаботиться о себе и перестать волноваться за тебя и твой бизнес.

— Ты же знаешь, я не это имела в виду, — дернула головой Энни. — Я разбита, чего ты ожидаешь?

— Я надеялась, что ты обрадуешься тому, что мы есть друг у друга, — парировала Мог. — Ожидала, что ты начнешь думать о том, что мы сделаем с ублюдком, который украл Бэлль и сжег дотла наш дом. Юный Джимми, Гарт, Ной — все они на твоей стороне. Настал твой черед собраться, привести себя в порядок и нанести ответный удар.

— Я не могу! — захныкала Энни. — Во мне не осталось сил на то, чтобы бороться. Нужно было оставить меня умирать в огне.

— Потерять жизнь намного хуже, чем потерять дом, — в изумлении возразила Мог. — Когда убийца украл Бэлль, ты не пала духом. Ты же не хочешь сказать, что дом значит для тебя больше, чем дочь?

— Тебе этого не понять. — Энни взглянула на Мог заплаканными глазами. — Управление борделем — словно награда за все те ужасы, которые мне пришлось пережить. Когда Графиня оставила бордель мне, этот дар залечил мои раны. Я наконец-то перестала думать о тех, кто меня изнасиловал, и обо всех тех, к кому я должна была изображать страсть, потому что они платили мне деньги. Теперь ничего нет и все эти воспоминания вернулись. Я никто.

— Ты будешь никем, если не станешь бороться за свою Бэлль! — взвилась Мог. Ей хотелось отхлестать Энни по щекам, чтобы привести ее в чувство. — Сейчас ты должна быть на Боу-стрит, в полицейском участке, рассказывать о пожаре, а не лежать здесь и терзаться. Потребуй встречи с начальством, настаивай на том, чтобы оно расследовало причины пожара и исчезновения Бэлль. Почему бы тебе не воспользоваться деньгами из шкатулки и не предложить вознаграждение за полезную информацию? Поблизости должен быть проныра, которому что-то известно — а деньги всегда развязывают язык.

— Ястреб все равно до меня доберется, — слабо сопротивлялась Энни.

Мог от раздражения закатила глаза.

— Что еще он может сделать? Самое плохое он уже совершил, хуже я ничего придумать не могу.

— Он может меня убить.

— Что ж, ты сама сказала, будто жалеешь, что я не оставила тебя умирать в огне, следовательно, в этом нет ничего плохого, — с сарказмом заметила Мог. — Сейчас я наберу для тебя ванну внизу, там, где моют посуду. Если ты не встанешь и не искупаешься, боюсь, больше нам с тобой не по пути.

Глава двенадцатая

Мог перегнулась через конторку и с вызовом уставилась на сержанта полиции.

— Почему вы не обыскали дом Кента и его контору и не допросили его? — спросила она. — Он убил молодую женщину, похитил ребенка и сжег наш дом дотла. Что еще он должен сделать, чтобы вы начали действовать?

Разговор состоялся через два дня после того, как Мог упрекнула Энни в бездействии, и наконец сегодня утром та согласилась пойти на Боу-стрит и заставить полицию принять меры.

— Мы уже были и дома у господина Кента, и в его конторе. Его нет в стране, поэтому он не мог устроить пожар. — Озвучивая эту информацию, толстый веснушчатый сержант хмыкнул, явно полагая, что это заставит Мог отступить.

— Неужели! — презрительно фыркнула она. — Так я вам и поверила!

Лицо полицейского потемнело.

— А придется, потому что мы располагаем доказательствами того, что господин Кент был пассажиром на судне, которое четырнадцатого января отплывало из Дувра.

— На следующий день после похищения Бэлль! — воскликнула Энни. — Значит, он вывез ее из страны! Куда?

— Он плыл во Францию еще с одним мужчиной. Никакой девочки с ними не было, — беззаботно отмахнулся сержант.

Мог охнула.

— Тогда он ее убил! — сказала она.

— Нет абсолютно никаких оснований полагать, что господин Кент похитил девочку, убил ее или совершил поджог. — Сержант закатил глаза и уставился в потолок. — Человек, работающий на господина Кента и собирающий арендную плату, подтвердил, что его хозяина до сих пор нет в стране. А теперь ступайте, у меня много работы.

Энни отвернулась, но Мог не собиралась так легко сдаваться.

— У вас есть сердце? — спросила она. — Что бы вы чувствовали, если бы похитили вашу дочь, а дом сожгли? Без сомнения, Милли убил именно этот человек — и Бэлль тому свидетель. Поэтому не пытайтесь уверять нас, будто он ее пальцем не трогал и не поджигал наш дом, чтобы запугать нас и заставить замолчать. Но больше всего меня пугает то, что полиция верит на слово человеку, который владеет самыми ужасными трущобами во всем Лондоне. Вряд ли на такого можно положиться!

— Слова проституток вызывают еще меньше доверия, — бросил в ответ сержант. — А сейчас уходите, пока я не нашел предлога, чтобы арестовать вас обеих.

Если бы Энни не схватила Мог за руку и не вытащила ее из полицейского участка, та отвесила бы полицейскому пощечину.

— Нет, ты слышала, что он сказал?! — возмутилась она, когда подруги оказались на улице.

— Слышала, и мне это понравилось не больше, чем тебе, — сказала Энни. Она обхватила Мог за плечи и немножко встряхнула ее, чтобы подруга очнулась и успокоилась. — Но он грозился нас арестовать. Кому от этого стало бы легче? Скоро придет Ной, он побеседует с сержантом. Тогда мы решим, что делать дальше.

Мог обмякла в руках Энни. Она понимала, что проиграла, но их арест не помог бы делу.

Был очередной морозный день с ледяным ветром. Щеки Мог разрумянились еще сильнее, когда женщины возвращались в «Баранью голову». Энни смотрела на подругу и видела по ее поджатым губам, что она все еще злится, и на нее также.

Энни знала, что Мог считает, будто она не так уж сильно переживает из-за случившегося, но это было не так. Просто Энни не умела проявлять свои чувства. Она жалела, что не может по-другому, жалела, что не может выплеснуть свой гнев и страх, но такой уж она была. Убийство Милли и похищение Бэлль засели у нее в голове, она снова и снова мысленно возвращалась к ним. Происшедшее парализовало ее, не оставляя сил что-либо делать. Именно поэтому после пожара Энни так долго лежала в постели.

Она была рада, что все думают, будто она еще не оправилась от потрясения после того, как оказалась в огненной ловушке. Энни вовсе не хотелось признавать свою вину в том, что она не смогла защитить дочь. И не один раз, а дважды. Она не проверила, где была Бэлль, в тот день, когда было совершено убийство, а потом не смогла предугадать, что Кент, вероятно, попытается заставить девочку замолчать навсегда, поскольку она стала невольным свидетелем.

Зачем, скажите на милость, она пыталась замять дело вместо того, чтобы немедленно сообщить о том, кто убил Милли, и отослать Бэлль в надежное место?

На этот вопрос ответа не было. Энни повела себя, как страус, который прячет голову в песок, думая, что неприятность его минует. Она всегда будет этого стыдиться. Еще Энни сожалела, что не может сказать Мог, что любит ее как сестру. Она была такой спокойной, доброй, честной, верной — Энни всегда изумляли эти ее качества, ведь она сама нередко поступала с подругой скверно. Но потом оправдывала свою грубость, уверяя себя в том, что у Мог райская жизнь. Ей никогда не приходилось себя продавать, у нее всегда был надежный дом и работа, на которой ее ценили, а ответственности — практически никакой. Более того, Бэлль любила ее намного больше, чем собственную мать.

Но в глубине души Энни понимала, что Мог заслужила эту любовь. Она вынуждена была признать: Мог была права, когда отругала ее за то, что она лежит в кровати и жалеет себя. Поэтому Энни заставила себя встать, принять ванну, вымыть волосы и надеть одежду, заботливо купленную и принесенную ей Мог. И как только женщина взглянула на свое отражение, похожее на то, что она видела в зеркале до того, как на нее посыпались неприятности, она стала прежней Энни.

Она была искренне благодарна Джимми за то, что он спас ее роскошную шубу из рыжей лисы и сундучок. Один из обожателей подарил Энни эту шубу пять лет назад, и сейчас, когда ее будущее было слишком туманным, она не могла не пожалеть о том, что отказалась выйти за него замуж. Но с тех пор много воды утекло. Теперь она была настроена во что бы то ни стало выбраться из пропасти, в которой очутилась. Вчера Энни потратила целый фунт на маленькую красновато-коричневую бархатную шляпку, которая отлично подходила к ее шубке. Мог, вероятно, решит, что это абсолютно бессмысленная трата, и станет уверять, что можно было купить шляпку в комиссионном магазине меньше чем за шесть пенсов. Но сама Мог никогда не одевалась со вкусом, и ей было непонятно желание Энни вернуть себе привычный облик.

— Неужели ты думаешь, что эти двое действительно поплыли во Францию? — неожиданно нарушила молчание Мог.

— Я уверена только в том, что так считает полиция, — ответила Энни. — Но Кент легко мог подкупить кого-нибудь из них, чтобы они именно так и говорили. Преступники могли нелегально перевезти на этом корабле и Бэлль. Интересно было бы узнать, кто второй похититель.

— А как мы можем это выяснить? — спросила Мог.

— Я могла бы попросить Ноя отправиться на поезде в Дувр и расспросить в конторе, где нанимают моряков, — сказала Энни. — Он, похоже, находчивый малый, и я уверена, что он с радостью выполнит мою просьбу.

Мог, казалось, немного повеселела, но прошло еще несколько минут, прежде чем она заговорила.

— А что будем делать мы, Энни? — спросила она. — Я имею в виду, чем мы будем зарабатывать на жизнь, где будем искать новое жилье? Мы же не можем навсегда остаться у Гарта.

Сегодня утром Энни уже задавалась подобным вопросом. Пройдет какое-то время, прежде чем страховая компания возместит убытки, но женщина сомневалась, что этих денег будет достаточно, чтобы отремонтировать дом или купить новый. Кроме того, она пока не чувствовала, что может что-то планировать на будущее. Ей нужно было время, чтобы побыть одной и поразмыслить о перспективах.

— Возможно, тебе стоит самой что-нибудь придумать, — ответила Энни. — Я не смогу себе позволить содержать служанку, по крайней мере, в ближайшем будущем.

Не успели эти слова слететь с ее губ, как Энни поняла, что ее ответ подразумевал: Мог — не преданная подруга, а всего лишь наемный работник.

— Если ты так считаешь… — протянула Мог. По ее голосу было слышно, как сильно она обижена.

Энни попыталась другими словами объяснить смысл сказанного, но по лицу Мог видела, что все ее попытки безуспешны.

В то утро Мог больше с Энни не разговаривала. Каждый раз, когда Энни пыталась завязать разговор, Мог делала вид, что у нее неотложные дела в другой комнате. Но днем, когда в «Баранью голову» приехал Ной, женщина, казалось, забыла свои обиды.

Ной заглянул на следующий день после пожара, чтобы выразить сочувствие и предложить помощь. На этот раз он явился с тюком одежды, постельного белья и полотенец, которые передала его квартирная хозяйка.

— Как это мило с вашей стороны! — воскликнула Мог, приглашая его пройти через зал в небольшую гостиную за стойкой и предлагая выпить.

— Миссис Дюма очень добрая женщина, — ответил Ной. — Она сочувствует вашей беде и надеется, что эти вещи вам пригодятся. Еще она хотела бы предложить вам комнату в своем доме, но, к сожалению, все занято.

Энни попросила передать слова благодарности миссис Дюма от себя и Мог, потом стала рассказывать о том, что узнала на Боу-стрит.

— Не думаю, что сержант солгал, говоря об отъезде Кента во Францию, как вы полагаете? — Она нахмурилась. — Но, вероятно, можно еще кое-что разузнать, например, имя его попутчика, на чем они приехали в Дувр и так далее.

— Думаю, полиция уверена в том, что он отплыл во Францию, но я согласен с вами: мы могли бы кое-что разузнать.

— Вы могли бы, Ной. В конце концов, это ваша профессия, — ответила Энни и предложила ему суточный гонорар плюс возмещение накладных расходов.

Ной просиял.

— Я мог бы съездить в Дувр и вернуться тем же вечером, — заверил он.

— Ной, а я могу поехать с вами? — с порога крикнул Джимми. — После, на обратном пути, мы могли бы наведаться в дом Кента в Чаринге. Я мог бы забраться через окно и все разведать!

Ной улыбнулся.

— Джимми, я с удовольствием возьму тебя с собой, если дядя тебя отпустит. Но не думаю, что мы будем куда-то залезать.

Джимми выглядел несколько разочарованным. После пожара всем стало ясно: Кент — невероятно опасный человек, готовый убить любого, кто попытается встать у него на пути. Джимми был вне себя от тревоги за Бэлль; он чувствовал, что девушка жива, но было неизвестно, что хуже — его воображение постоянно рисовало ему то, что Кент мог сделать с ней. После того как Джимми решился обыскать контору этого господина, он готов был сделать все, чтобы найти Бэлль.

Энни с Ноем продолжали беседовать, а Мог, все еще чувствуя обиду на Энни, пошла в зал посмотреть, не нужна ли Гарту помощь. В пабе было всего двое посетителей, которые сидели у камина за кружкой пива. Гарт попросил ее присмотреть за залом, пока он спустится в подвал.

Пока его не было, в зал вошло еще двое посетителей. Мог каждому налила по кружке пива. Гарт вернулся как раз в тот момент, когда она отсчитывала сдачу.

— Как хорошо, что ты рядом, — с благодарностью произнес он. — Мне будет тебя не хватать, когда Энни решит переехать.

Мог была по-настоящему удивлена. Вчера Гарт похвалил ее стряпню и поблагодарил за то, что она пришила ему пуговицы к рубашке, но она и представить не могла, что он способен по ком-то скучать.

— Я с ней не еду, — печально ответила Мог. — Она хочет побыть одна.

— Да? Странно, — протянул он. — И чем она намерена заниматься?

Мог угрюмо покачала головой.

— Думаю, она сама еще не знает.

— А ты?

Мог пожала плечами.

— Из меня вышла бы отличная экономка, но кто наймет меня, ведь я работала только в борделе.

— Я, — ответил Гарт.

Мог едва заметно улыбнулась, думая, что он шутит, хотя до сих пор она не замечала, чтобы он любил пошутить.

— Да ладно тебе!

— Я серьезно. За недолгое время твоего пребывания здесь стало гораздо уютнее. Мне это нравится, и я вижу, что Джимми тоже нравится, что ты живешь у нас.

— Он скучает по матери, — заметила Мог.

— Скучает. Я полагал, что он проводит с ней слишком много времени, и постоянно этим укорял, но он не сентиментальный слюнтяй. Он хороший парень.

Мог не ожидала услышать от этого рыжеволосого здоровяка похвалу в чей-либо адрес, не говоря уже о Джимми, поскольку Гарт был из тех мужчин, которые ведут себя так, как будто считают, что похвала — это проявление мягкотелости.

— Значит, ты предлагаешь мне пойти к тебе в экономки? Ты будешь мне платить?

— Ну… много я заплатить не смогу. Тебя устроят три шиллинга в неделю?

Мог привыкла получать пять и знала, что экономка в большом доме зарабатывает намного больше, но после сегодняшних слов Энни она была рада уже тому, что еще кому-то нужна.

— Вполне устроят, Гарт, — улыбнулась она. — Ты не станешь возражать, если теперь, уже в качестве экономки, я переставлю мебель и сделаю генеральную уборку?

Он улыбнулся. Это было необычное зрелище, как будто из-за туч выглянуло солнышко.

— В задней части дома можешь переставлять все, что твоей душе угодно, — ответил Гарт. — Но в пабе все останется по-прежнему. Мне он нравится именно таким.

— Я искренне рад, что дядя Гарт предложил Мог место экономки, — сказал Джимми Ною, когда они на следующее утро шагали к вокзалу Чаринг-Кросс, чтобы сесть на поезд до Дувра. — Мне очень нравится Мог, и я не хотел бы, чтобы она уезжала.

— А как же Энни? — спросил Ной. Ему уже сообщили, что она решила идти своей дорогой.

— Энни трудно полюбить, — задумчиво ответил Джимми. — Как по-вашему, она откроет новый бордель?

Ной запнулся. Ему было неловко обсуждать подобные темы с совсем юным парнем.

— Понятия не имею. Но, по-моему, ей лучше заняться чем-нибудь другим — чтобы, когда Бэлль вернется, не втягивать ее во все это.

— Она и так уже в это втянута.

Ной оглянулся на Джимми и увидел, что глаза паренька наполнены слезами.

— Будем надеяться, что нет, — успокоил он, пожимая костлявое плечо своего спутника. — Видишь ли, Джимми, у тебя есть преимущество. Мне не довелось познакомиться с Бэлль. Расскажи мне, какая она.

— Настоящая красавица с темными вьющимися волосами, которые блестят, как мокрая зола, и бездонными голубыми глазами. Кожа у нее, как персик, совсем не такая, как у большинства здешних девчонок. А еще от нее хорошо пахнет, чистотой и свежестью, а зубы у нее мелкие и белые.

Ной улыбнулся. Такое подробное описание указывало на то, как глубоко запала девочка в душу Джимми.

— Но дело не только во внешности, но и в ее характере, — в довершение сказал Джимми.

— А какой у нее характер?

— Она живая, веселая, независимая в суждениях. Я познакомился с ней утром того дня, когда убили Милли. Я спросил Бэлль, не проститутка ли она, раз живет в борделе.

— И что она ответила?

Джимми улыбнулся.

— Она ужасно возмутилась и сказала: можно жить во дворце, но не быть королевой. Но оказалось, что она на самом деле не знала тогда, кто такие проститутки, и выяснила это, только когда увидела, как убили Милли.

Ной зарделся. На него неожиданно нахлынули воспоминания: Милли стоит перед ним в одной рубашке, берет его руку и кладет себе на грудь. О Милли у него были только приятные воспоминания, и ему не нравилось, когда ее называли проституткой. Не нравилось думать о том, что означает это слово.

— У таких девушек, как Милли, обычно невелик выбор профессии, которой можно было бы зарабатывать себе на жизнь, — заметил Ной. — То же можно сказать и об Энни. Ее заставили заниматься проституцией. Поэтому говори почтительно об этих женщинах, ведь именно мужчины, такие, как мы с тобой, превратили их в тех, кем они стали.

— Я знаю, — с негодованием ответил Джимми. — Как бы там ни было, в следующую нашу встречу с Бэлль, когда мы прогуливались по набережной, она рассказала мне, что видела, выложила все как на духу и расплакалась. Мне кажется, подобное прозрение для девушки просто ужасно.

— Вы встречались с Бэлль всего дважды?

Джимми угрюмо кивнул.

— Она произвела на меня неизгладимое впечатление, поэтому я очень обрадовался, когда она согласилась со мной дружить. А потом ее похитили, и я не успел узнать ее получше.

Они подходили к железнодорожному вокзалу. Ной остановился, чтобы купить газету. Он хотел просмотреть парочку своих статей, которые должны были выйти в свежем номере.

— Ты раньше ездил на поезде? — спросил Ной у Джимми, меняя тему разговора, потому что увидел, насколько воспоминания о Бэлль болезненны для юноши.

— Один раз. Мама возила меня в Кембридж, где должна была подогнать платье для своей клиентки. Город чудесный, но туда очень, очень долго ехать.

— По-моему, Дувр находится не дальше, чем Кембридж, километров сто, не больше, но когда ты ребенок, даже час пути кажется вечностью.

— Раньше я никогда не видел моря. Мы сможем посмотреть на него в Дувре?

— Разумеется, — засмеялся Ной. — Жаль, что сейчас слишком холодно для купания.

Дорога в Дувр действительно оказалась длинной, к тому же в вагоне было очень холодно. Когда путешественники прибыли на место, нос Джимми покраснел и стал почти такого же цвета, как и его волосы.

— Тебе нужно теплое пальто, — сказал Ной.

На Джимми был только потертый твидовый пиджак и серое кашне на шее.

— Мне не хочется просить у дяди, — ответил юноша. — Мог пообещала, что поговорит с ним об этом, и о новых сапогах тоже — мои уже все в дырах, — но, наверное, забыла о своем обещании.

— У меня дома в Лондоне есть пальто, которое мне уже малó, — сказал Ной. — Когда мы вернемся, я тебе его принесу. Но сапоги я сам донашиваю до дыр.

— Вы очень модно одеваетесь, — заметил Джимми, с восхищением глядя на темное, до колен, пальто Ноя, на его котелок и крахмальный ворот рубашки.

— Приходится по роду деятельности, — объяснил Ной. — Разве станут люди, с которыми мне нужно побеседовать по поводу страховки, принимать меня всерьез, если я буду выглядеть как уличный торговец? Мама всегда говорила: «По одежке встречают».

— Моя мама тоже так говорила, — сказал Джимми, когда они шли по дороге к пристани. — Я всегда хорошо одевался, пока она не заболела. После этого нам пришлось тратить деньги на кое-что поважнее: на еду и лекарства. Раньше я мечтал о том, чтобы перестать расти — тогда мне не пришлось бы покупать новые вещи.

Ной положил руку парнишке на плечо.

— Твоя мама очень гордилась бы тобой, — заявил он. — Подозреваю, что тебя полюбил даже твой сварливый дядя!

Джимми засмеялся.

— Когда к нему привыкнешь, он кажется не таким уж плохим. Мой дядя лает, но не кусает. Мама говорила, что он стал таким, когда его возлюбленная сбежала с другим мужчиной. Я думаю, что теперь, когда Мог останется жить у нас, Гарт повеселеет, потому что она ему по-настоящему нравится!

Увидев море, Джимми замолчал. Ветер подгонял огромные волны, которые с невероятной силой разбивались о галечный пляж.

— Летом море совсем другое, — объяснил Ной, заметив, что юноша немного испугался увиденного. — Оно становится такого же цвета, как и небо, поэтому сейчас оно темно-серое. Но солнечным днем море красивое, прозрачное, голубое, а волны — ласковые. Может быть, мы сможем приехать сюда летом, чтобы ты полюбовался красотой.

— Море такое большое, — голосом, полным благоговения, произнес Джимми. — Кажется, что оно простирается бесконечно.

— И все же до Франции отсюда рукой подать, каких-то тридцать километров. Люди могут преодолеть это расстояние вплавь!

— Только не в такой день, как сегодня, — засмеялся Джимми. — Посмотришь на море, и уже холодно.

Джимми был потрясен тем, как Ной переубедил мужчину в билетной кассе. Это был жалкий на вид человек с вытянутым лицом, который сперва отнесся к ним враждебно и повторял, что не дает никакой информации о пассажирах. Но Ной сообщил, что он представитель страховой компании и у него есть разрешение полиции на то, чтобы проводить расследование. Это заставило кассира открыть гроссбух и просмотреть список пассажиров в интересующий их день.

— Господин Кент и господин Брейтвейт, — произнес он. — Теперь я их припоминаю… они хотели занять каюту.

— С ними была юная девушка?

— Нет! Только они вдвоем.

— Припомните, пожалуйста, как выглядел господин Брейтвейт, — попросил Ной.

Кассир нахмурился.

— У него вьющиеся волосы… Он намного приятнее, чем его спутник. Это все. Было уже темно, а освещение тут плохое.

— Могли ли они провезти девушку на корабле незамеченной?

— Нет. Билеты проверяются еще раз, когда пассажиры поднимаются на корабль по трапу. Мы тщательно следим за этим.

— Вам известно, на чем господин Кент и господин Брейтвейт прибыли к парому?

— Отсюда мне не видно, но думаю, что в экипаже или коляске, поскольку у них с собой был сундук.

— Сундук! — воскликнул Ной. — Большой?

— Не знаю, они его сюда не заносили. Я просто слышал, как один из носильщиков спрашивал, не нужна ли им помощь.

— Значит, вот как! Они перевезли Бэлль в сундуке, — сказал Ной, когда они с Джимми вышли из кассы.

— Нельзя говорить об этом с уверенностью, — заметил юноша.

— Можно, — настаивал Ной. — Мужчины не путешествуют с сундуками, если только не уезжают откуда-то навсегда; сундуки скорее для женщин, они перевозят там постельное белье. Любой мужчина взял бы сумку или чемодан.

— А она была живая в сундуке? — с опаской спросил Джимми.

Ной задумчиво втянул щеки.

— Думаю, да, — наконец произнес он. — Разве кто-нибудь стал бы рисковать быть пойманным, покидая страну с мертвым телом? Это бессмысленно. Но если они вывезли Бэлль в сундуке, вероятно, они ее усыпили, чтобы она молчала.

— А это означает, что они что-то задумали, — дрожащим голосом произнес Джимми. — Интересно, что?

Ною не нужно было отвечать: он видел, что Джимми уже знает ответ. Он протянул руку и сжал плечо парнишки, сожалея о том, что ему приходится думать о таких ужасных вещах.

— Ты говорил, что Бэлль смелая и сильная духом, возможно, ей удалось перехитрить своих похитителей, — произнес он. — Давай поедем к дому Кента и посмотрим, не найдем ли мы каких-нибудь улик, свидетельствующих о том, куда он увез девочку.

— Вы хотите сказать, что мы туда заберемся тайком? — переспросил Джимми. Его глаза заблестели.

— Возможно, — улыбнулся Ной.

Тем же вечером, в начале двенадцатого, Ной с Джимми вернулись в «Баранью голову». Гарт как раз выпроваживал из паба последних посетителей. Он велел Джимми войти в дом и пригласить Мог и Энни.

Обе женщины тут же поспешили на зов. Их лица светились надеждой. Ной пожалел, что у него так мало новостей.

Он поведал о том, что они узнали в Дувре, а потом перешел к рассказу о том, как они сели на поезд до Чаринг-Кросс и залезли в дом Кента.

— Но там мы не обнаружили ничего необычного, только коловорот в коридоре, — уныло добавил он.

— Не такое жилище мы ожидали увидеть, верно? — произнес Джимми, глядя на Ноя. — Это был красивый, аккуратный дом, совершенно не похожий на жилище человека, которому принадлежат трущобы.

Ной усмехнулся Энни.

— Джимми прав. Мне тут же вспомнился кукольный домик. Каждый предмет интерьера, каждое украшение, ковер и подушка, казалось, были подобраны и поставлены или положены на свое место с величайшей тщательностью. Из Джимми мог бы выйти отличный маленький грабитель! Ему удалось открыть форточку с задней стороны дома, и он влез туда, как угорь. Но когда Джимми открыл для меня черный ход, я боялся входить — таким все выглядело аккуратным.

— Забавно, но этот дом скорее напоминал жилище женщины, — сказал Джимми. — Я когда-то доставлял наряды, которые мама шила для двух клиенток из Излингтона. У них было такое же жилище, как будто туда никогда не ступала нога мужчины. У меня по спине побежали мурашки. Мы проверили наверху, но там не было даже намека на пребывание женщины.

— А что такое коловорот? — спросила Энни.

Ной жестами продемонстрировал, что это инструмент, которым проделывают дыры.

— Чаще всего коловоротом пользуются плотники. Остальные инструменты находились в сарае в саду, аккуратно подвешенные на кожаных петлях. Думаю, Кент воспользовался коловоротом, чтобы проделать в сундуке отверстия для воздуха. Но больше мы ничего не нашли. Поэтому мне кажется, что он привозил туда Бэлль, чтобы забрать сундук и спрятать ее в нем, а потом отправился в Дувр.

— Вы просмотрели его бумаги? — спросила Энни.

— Да, но их было немного: счета от торговцев, все на имя господина Уольдеграва. Я просмотрел каждый, — сказал Джимми. — Помните, вы рассказывали, что Бэлль слышала, как Кент просил Милли уехать с ним и уверял, что обустроил для нее дом? Возможно, он говорил именно об этом доме.

Энни пожала плечами.

— Кто знает? Невозможно представить, чтобы человек, который способен задушить женщину за то, что она не то сказала, может быть настолько заботливым и обустроить для нее дом. Скорее всего, Кент никогда и не собирался с ней жить. Вероятно, он планировал и ее вывезти куда-то на корабле.

Ной задумался.

— Может быть, поэтому он и обустроил этот дом? Отличное место для того, чтобы привозить туда девушек. Они думают, что будут купаться в золоте, а потом он их продает.

— Был хотя бы намек на то, что там держали Бэлль? Грязная посуда, разбросанные вещи, разобранная постель? — спросила Энни.

Ной покачал головой.

— Ничего. Ни грязной чашки, ни блюдца, ни морщинки на ковре. Кровати аккуратно застелены стегаными одеялами. Должно быть, у Кента есть экономка. Ни один мужчина не мог бы поддерживать такой порядок. Дом не выглядел сырым или холодным, не было такого впечатления, что там уже давно никто не живет. Поэтому, скорее всего, туда кто-то приходит и время от времени зажигает камин.

— Вы спрашивали о нем в деревне?

— Нет. Чаринг такая маленькая деревушка, мы побоялись, что будем выглядеть подозрительно, — ответил Джимми.

— Удивительно, что человек может жить в столь уютном доме и зарабатывать себе на жизнь в таком месте, как Основание, — задумчиво протянула Мог. — Если они держали Бэлль не там, то, скорее всего, останавливались у второго похитителя. Кажется, его фамилия Брейтвейт?

Неожиданно Гарт оживился.

— Я только что вспомнил, что знаю человека по фамилии Брейтвейт, — заявил он. — Лично я с ним не знаком, но наслышан о нем. Он игрок, известен под кличкой Слай.

— Вы встречали его? — спросил Ной.

— Нет, — покачал головой Гарт. — Просто слышал, как о нем упоминали. Но я могу порасспрашивать.

— Это может быть его однофамилец, — возразила Мог.

— Брейтвейт не слишком распространенная фамилия, — заметила Энни. — Какова вероятность того, что поблизости есть еще один Брейтвейт?

— Но Кент может не знать здешнего Брейтвейта, — стояла на своем Мог.

Энни поджала губы.

— Знаешь, сложно представить, что он нашел подельника в маленькой деревушке. Как полагаешь?

Мог не обратила внимания на сарказм Энни.

— И что теперь? — спросила она. — Я хочу сказать… если Бэлль во Франции, мы ее больше никогда не увидим.

— У меня есть несколько способов разговорить Кента и Брейтвейта, — мрачно произнес Гарт. — Кент не станет долго отсутствовать, поскольку ему необходимо собрать в Основании арендную плату. Мне шепнут, когда он вновь появится, об этом можете не волноваться.

— А если это он кого-то нанял, чтобы поджечь бордель? — тихим испуганным голосом произнес Джимми. — Он так легко не сдастся, разве нет? За убийство Милли его ждет виселица.

— На каждую силу найдется еще бóльшая сила, — натянуто улыбнулся Гарт. — Можете мне поверить, я заставлю этого ублюдка рыдать, дайте только до него добраться.

— Но сколько нам придется ждать? — заламывая руки, спросила Мог. — Каждый день Бэлль угрожает опасность. Одна мысль о том, что с ней происходит, мне невыносима.

— Мне тоже, — напряженным голосом сказал Джимми. — Будь что будет, но я намерен отыскать ее и вернуть домой.

Все повернулись к нему и увидели на его веснушчатом лице мрачную решимость. Гарт открыл было рот, чтобы засмеяться, но заметил сталь в глазах племянника и только кивнул в знак одобрения.

— Очень благородно с твоей стороны! — воскликнул Ной. — Если бы я в отношении Милли поступал по велению сердца, возможно, сейчас она была бы жива.

— Да храни тебя Бог, — негромко благословила юношу Мог. — Ты, Джимми, и вы, Ной, и вы, Гарт, возродили мою веру в мужчин.

Глава тринадцатая

— Лизетт, скажи мне, где я и что со мной будет! — взмолилась Бэлль. — Я знаю, ты добрая женщина, пожалуйста, скажи мне правду.

На первый взгляд казалось, что бояться нечего. Комната была светлой и уютной, каждое утро в ней разжигали камин. Лизетт приносила еду и питье трижды в день, на тарелке лежали даже фрукты. Бэлль дали несколько английских книг и вручили новую одежду.

За окном простиралась пахотная земля. Поблизости не было видно ни одного дома, а дверь комнаты Бэлль всегда была заперта.

— Ма шерри, я тебе очень сочувствую, — совершенно искренне ответила француженка. — Но я всего лишь служанка, и мне велено ничего тебе не говорить. Могу сказать одно: ты в деревне под Парижем. Это все.

— Под Парижем?! — удивилась Бэлль.

Лизетт кивнула.

— Не хочу навлекать на тебя неприятности, — сказала Бэлль, — но ты уж точно можешь ответить, будут ли сюда приходить мужчины и насиловать меня?

— Нет, нет, нет, сюда нет. — Лизетт выглядела испуганной от одного предположения. — Этот дом вроде лечебницы для больных женщин.

— Но я уже не больна. И как со мной намерены поступить?

Лизетт оглянулась на дверь, как будто опасаясь, что их могут подслушать.

— Ты никому не должна говорить то, что я тебе сказала. Тебя собираются вскоре отправить в Америку.

— В Америку?! — не веря своим ушам, воскликнула Бэлль. — Но зачем?

Лизетт пожала плечами.

— Эти люди тебя купили, Бэлль, теперь ты их собственность.

Девочка неожиданно почувствовала тошноту. Она прекрасно понимала, что значит «их собственность».

— И что же мне делать? — спросила она.

Лизетт помолчала, глядя на Бэлль, сидящую на невысоком табурете у камина.

— Мне кажется, — наконец произнесла француженка, — лучше тебе делать так, как они хотят.

Бэлль резко вскинула голову. Ее глаза горели негодованием.

— Ты хочешь сказать, что я должна стать проституткой?

Лизетт нахмурилась.

— Есть вещи и пострашнее, ма шерри: голодать, не иметь крыши над головой. Если будешь сопротивляться, тебя накажут. Однажды сюда привезли девушку с отрубленной рукой. Теперь ей ничего не остается, как отдаваться мужчинам в переулках за пару сантимов.

Внутри у Бэлль похолодело от ужасной картины, нарисованной Лизетт.

— И они на это пойдут? — испуганно прошептала она.

— Они способны и не на такое, — ответила Лизетт. — Я сочувствую тебе всем сердцем, но послушай, что я говорю. Если станешь послушной, научишься подыгрывать господам, за тобой будут уже не так пристально наблюдать.

— Не знаю, как ты можешь мне это советовать! — заплакала Бэлль.

— Потому что ты мне нравишься, Бэлль, и я должна научить тебя, как спастись. Когда я была такого же возраста, как ты, меня тоже привезли в бордель. Я знаю, там несладко. Но со временем я привыкла. Завела подруг, снова стала смеяться.

— Ты и сейчас этим занимаешься?

Лизетт покачала головой.

— Больше нет. Я работаю здесь, ухаживаю за больными. У меня есть сынишка.

— Ты замужем?

— Нет, не замужем. Я говорю людям, что мой муж умер.

Бэлль молча обдумывала полученную информацию, пока Лизетт убирала в ее комнате. От одной мысли о том, что к ней приблизится мужчина и станет делать с ней ужасные вещи, ее колотила дрожь, но здравый смысл говорил о том, что большинство женщин не боятся секса, не питают к нему отвращения — тогда не было бы любви и не заключались бы браки. Бэлль не помнила, чтобы кто-нибудь из девушек в борделе у Энни заявлял о том, что ненавидит мужчин; у некоторых даже были любовники, с которыми они встречались в выходной день.

— Как мне научиться выносить то, что делают со мной мужчины? — после продолжительного молчания спросила Бэлль.

Лизетт подошла ближе, опустила руку ей на плечо.

— Когда ты встретишь молодого человека, которого полюбишь, все будет совершенно по-другому. У многих девушек есть свои секреты, как заставить мужчину возбудиться, чтобы все поскорее закончилось. Они с готовностью поделятся ими с тобой. Но уверяю, что так больно, как в первый раз, тебе уже не будет.

На глазах у Бэлль выступили слезы: она почувствовала, что эта француженка по-настоящему волнуется за нее.

— Я так скучаю по маме и по Мог, которая раньше за мной ухаживала, — призналась девочка. — Они, должно быть, очень волнуются за меня. Может, ты поможешь мне сбежать?

На лице Лизетт появилось страдальческое выражение.

— Я хотела бы набраться храбрости и помочь тебе, но тогда они возьмутся за моего Жан-Пьера. Одинокой матери нельзя рисковать, — ответила она. — Но послушай меня, Бэлль, даже если бы тебе удалось бежать, без денег ты домой не доберешься. И еще неизвестно, кого ты встретишь на своем пути, может, людей, которые еще хуже, чем эти.

Бэлль была далеко не глупа и по собственному горькому опыту знала, что любому, кто отважится помочь ей бежать, несдобровать. Было абсолютно понятно то, что Лизетт боялась за жизнь своего сына. К тому же Бэлль понимала: даже если она найдет дорогу к побережью, она не сможет без денег пересечь Ла-Манш.

— Ладно, — ответила девочка со слабой, печальной улыбкой. — Ты была так добра ко мне, и я не хотела бы навлечь беду на твою голову. Но почему меня увозят в Америку? Это так далеко!

Лизетт пожала плечами.

— Не знаю. Возможно, англичанки там в большой цене. Но ты будешь среди людей, которые говорят на твоем родном языке — и это хорошо.

Бэлль кивнула.

— Если ты не станешь унывать, будешь сама доброта и кротость с окружающими, ты обязательно найдешь их слабые стороны и воспользуешься ими в своих целях, — добавила Лизетт.

Девочка вспомнила, как Мог утверждала, что Энни способна нащупать у человека слабые места, а потом сыграть на них. Тогда она не совсем поняла эти слова, но сейчас они приобрели для нее новый смысл.

— Меня отправляет в Америку мадам Сондхайм?

— Нет, — покачала головой Лизетт. — Она продала тебя, когда ты заболела. Мадам Сондхайм заработала уже достаточно денег, и у нее не было ни малейшего желания держать тебя у себя в борделе.

Бэлль старалась не расплакаться от ужасной мысли о том, что ее передают из рук в руки, как кусок вырезки на рынке Смитфилд.

— Мои новые хозяева еще хуже? — спросила она.

— Твой новый хозяин заплатил за твое пребывание в этой лечебнице. Он следит за тем, чтобы у тебя была вкусная еда, мягкая постель, чтобы ты поправилась. Ты для них ценный товар. Тебя никто не обидит, если ты не станешь выпускать коготки.

Бэлль была слишком напугана, чтобы продолжать расспросы. Она поверить не могла, что у кого-то, кто купил больную девушку, изнасилованную несколькими мужчинами, и потом отправил ее в Америку заниматься проституцией, могут быть благочестивые намерения.

Бэлль опустила голову и заплакала.

Лизетт положила руку ей на плечо.

— В этом доме я выходила много таких, как ты, но сразу видно, что ты сильна духом. И к тому же красавица и, мне кажется, умница. Воспользуйся своим умом. Поговори с другими девушками, поучись у них и жди своего часа.

И Лизетт быстро покинула комнату, оставив рыдающую Бэлль одну.

Бэлль уже потеряла счет времени с того дня, как ее похитили на улице. Она помнила, что это произошло четырнадцатого января. Девушка намеревалась спросить у Лизетт, какой теперь день, но не спросила, потому что боялась, что, узнав, сколько времени прошло, сможет поверить в то, что больше никогда не увидит маму и Мог.

Ей настолько не хватало Лондона, что даже сердце щемило. Не хватало Мог, аромата свежей выпечки в кухне, приятной мысли о том, что ночью она подоткнет ей одеяло и поцелует, осознания того, что она всегда будет ее любить. Не хватало мамы. Возможно, Энни и не была такой же ласковой, как Мог, но иногда одаривала дочь улыбкой, когда испытывала чувство гордости за Бэлль. Девочке не хватало маминого звенящего смеха, который, как хорошо знала Бэлль, звучал так редко, и тем не менее она слышала его чаще других, потому что умела рассмешить Энни.

Но Бэлль не хватало не только близких людей, ей не хватало шума толпы, знакомых запахов. Возможно, Париж и красивый город, но он чужой для нее. Бэлль хотелось снова оказаться с Джимми на цветочном рынке или пробежать по набережной, скользя по льду. В тот день, когда юноша обнял ее, желая успокоить, она почувствовала к нему нечто особенное — Бэлль не сомневалась, что он стал бы ее возлюбленным, если бы ее не похитили.

И это было ужаснее всего. Ее лишили самых простых радостей: поцелуев с возлюбленным, мечтаний о собственном шляпном магазинчике, о замужестве, о детях. Все это перечеркнули, этому никогда не бывать. Никогда больше она не встретит парня, который смотрел бы на нее, как Джимми — особым, немного наивным взглядом, говорящим о том, что она — девушка его мечты.

Стоя у окна и глядя на падающий на поля снег, на сгущающиеся сумерки, Бэлль поняла, что со дня ее похищения прошло уже около месяца. Следовательно, на дворе конец февраля.

Она подозревала, что именно снегопад мешает отправить ее в Америку.

На следующий день после разговора с Лизетт Бэлль проснулась и увидела, что за окном валит снег. Уже три дня стояли морозы, и сугробы не таяли. Теперь опять начался снегопад — по дорогам, скорее всего, не проехать.

Возможно, Бэлль должна была радоваться тому, что поездка откладывается, но она не испытывала особого восторга. Запертая в четырех стенах, она чувствовала себя как в тюрьме — пусть даже и в уютной, но тюрьме. Бэлль хотелось куда-нибудь уехать — по крайней мере, по дороге у нее появится шанс сбежать. Ехать намного лучше, чем смотреть в окно на замерзающие поля и гадать, что ждет ее в будущем.

Переезд оказался неожиданным и пугающим. Еще минуту назад Бэлль крепко спала — и вот ее уже будит женщина, которую она раньше никогда не видела, и велит одеваться. За окном темно, хоть глаз выколи, а женщина постоянно твердит: «Vite, vite»[7] — и запихивает в сумку смену белья Бэлль и ее ночную сорочку.

На долю секунды девочке показалось, что такая спешка вызвана тем, что женщина пришла ее спасти, но надежда на это вскоре растаяла как дым. Когда женщина потянула Бэлль вниз по лестнице, в вестибюль вышла экономка, которая иногда заглядывала к ней в комнату с Лизетт, и протянула корзину, где, по всей видимости, лежала провизия на дорогу.

При выходе из дома на Бэлль надели темно-коричневую шубку, вязаные рукавички и капор, отороченный мехом кролика. Капор полностью закрывал ей уши. Вещи пахли плесенью и выглядели старыми, но на улице было так холодно, что Бэлль была рада теплой одежде.

В стоящем на улице экипаже их ждал мужчина, и хотя он обращался к спутнице Бэлль по-французски и помог ей забраться в экипаж, девочке он не сказал ни слова и даже не представился. Было слишком темно, чтобы Бэлль могла его рассмотреть, но ей показалось, что он среднего возраста, с седой бородой.

За время долгого пути ее спутники обменялись всего несколькими словами. Бэлль продолжала кутаться в шубу. Колени она прикрыла грубым одеялом, но из-за холода заснуть не смогла.

Когда рассвело, женщина открыла корзинку с провизией и протянула Бэлль большой ломоть хлеба и сыр. Она что-то отрывисто произнесла, и хотя Бэлль не понимала по-французски, она решила, что это приказ есть, поскольку позже кормить ее никто не станет.

В этой части Франции снега лежало меньше и местность была более холмистая, чем там, откуда они приехали, но места казались такими же безлюдными, только время от времени виднелись отдельно стоящие домики. Бэлль заметила знак развилки и увидела дорогу, ведущую в Брест. Она припоминала, что видела это название на карте Франции, и была уверена, что город находится слева, у моря. Бэлль предположила, что оттуда они поплывут на корабле.

Она старалась не поддаваться панике перед предстоящим долгим морским путешествием посреди зимы и стала мечтать о том, что встретит на корабле доброго моряка, который согласится ей помочь — если не бежать, то по крайней мере отправить весточку маме и Мог. Бэлль с благодарностью приняла еще один кусок хлеба с сыром и улыбнулась спутникам в надежде заслужить их доверие, но они не ответили на ее улыбку.

Экипаж остановился в порту. Дверцу открыл высокий мужчина с холодными голубыми глазами, в черном пальто и мягкой фетровой шляпе. Несколько секунд он смотрел на Бэлль как будто в замешательстве, потом перевел взгляд на ее сопровождающих.

— Je ne savais pas qu’elle était aussi jeune[8], — сказал он.

Бэлль из всего сказанного поняла только одно слово — «jeune» (его иногда использовала Лизетт, и Бэлль знала, что оно означает), поэтому предположила, что мужчина выказывает удивление, поскольку не ожидал, что ей так мало лет.

Сопровождающие что-то пробормотали в ответ и пожали плечами, как будто это их не касалось.

— Ты поплывешь со мной на корабле, — сказал мужчина Бэлль на английском языке с легким французским акцентом. Он протянул ей руку и помог выбраться из экипажа. — Меня зовут Этьен Каррера. Во время нашего морского путешествия ты будешь называть меня дядюшка Этьен. Всем, кто будет спрашивать, я скажу, что ты дочь моего брата, выросла в Англии, а сейчас я везу тебя к своей сестре, потому что твоя мать умерла. Ты поняла меня?

— Да, дядюшка Этьен, — дерзко ответила Бэлль в надежде обезоружить его, поскольку выглядел он довольно зловеще.

— Хочу предупредить, прежде чем мы двинемся дальше, — произнес он, схватив девочку за руку и сжав ее, словно тисками. Его голубые холодные глаза сверлили ее насквозь. — Если начнешь шуметь, попытаешься заручиться чьей-нибудь поддержкой, чтобы сбежать, или огорчишь меня чем-нибудь еще, я тебя убью.

Бэлль похолодела — она знала, что он не шутит.

Оказалось, что пароход сначала поплывет в Ирландию, в Корк, чтобы взять еще пассажиров и заправиться, а потом направится через Атлантику в Нью-Йорк.

Этьен провел Бэлль по лестнице, ведущей с палубы, потом по короткому коридору и еще по одному лестничному пролету и подвел к их каюте.

— Сюда, — отрывисто бросил он, открывая дверь.

Бэлль вошла в крошечную каюту: от узкой койки до иллюминатора было не больше полуметра. Под иллюминатором находился умывальник и узкая полка, над полкой — зеркало. В изножье койки была прибита пара крючков для одежды, а под нижней койкой стояла тумбочка для всякой мелочи.

Бэлль испугалась — не тесноты, а того, что ей придется делить каюту с Этьеном.

— Не бойся, я тебя не трону, — успокоил он ее, как будто прочитав ее мысли. — Мое дело — доставить тебя на место, а не «дегустировать» товар. Можешь занять верхнюю койку и задернуть занавеску, чтобы отгородиться от меня. Я буду приходить сюда только для того, чтобы отвести тебя поесть, прогуляться на свежем воздухе и, разумеется, поспать самому.

Он снял с плеча ее и свою сумки. Свою Этьен положил на нижнюю койку, а сумку Бэлль протянул ей.

— Я уйду, а ты устраивайся. Мы скоро отплываем. Я вернусь за тобой, когда мы отчалим.

И он вышел из каюты, не забыв запереть за собой дверь.

Через два дня, когда корабль отплыл из Корка с огромным количеством пассажиров, Бэлль стояла на палубе и смотрела на то, как берег Ирландии становится все меньше и меньше. Наконец она больше не могла его разглядеть. Бэлль пришла в голову удивительная мысль: за эти несколько недель она проделала путь гораздо длиннее, чем ее мать и Мог за всю их жизнь.

Она уже не так сильно боялась будущего. Бэлль было скучно и одиноко, она была разочарована тем, что ее держат взаперти. Но страха не было. Этьен вел себя очень достойно: если ей хотелось в туалет, он не заставлял ее ждать, пока ему будет удобно ее сопроводить, а сразу же вел по коридору и ожидал снаружи. Он выходил из каюты, чтобы девочка могла помыться и переодеться. Он даже интересовался ее самочувствием, спрашивал, не голодна ли она, и принес для нее пару книг.

Но говорил он мало — ни слова о себе или о ее будущем. В столовой, если к нему обращались, Этьен отвечал, но сам разговор не завязывал. Бэлль догадалась: он боится, что она может обратиться к кому-нибудь за помощью, и она, конечно же, искала подходящую кандидатуру.

Они ехали вторым классом, как и все пассажиры, каюты которых располагались на одном уровне с их каютой. На корабле было еще двенадцать пассажиров, ехавших первым классом, — их каюты находились на верхней палубе. Эти пассажиры завтракали, обедали и ужинали в отдельной столовой, где еда, вероятно, была намного вкуснее.

В Корке на пароход взошло еще около сотни пассажиров третьего класса. Они расположились в недрах корабля, и Бэлль слышала, как один из капитанов кратко объяснил им, что они могут появляться только на определенной части палубы и только в определенное время. Девочка лишь мельком успела увидеть пассажиров третьего класса, когда они садились в Корке, и по их изношенной одежде и обуви поняла, что это бедняки. Она вспомнила, как в школе им рассказывали о первых эмигрантах-ирландцах, которые ехали в Америку. В пути они терпели жуткие неудобства. Бэлль надеялась, что с этими бедолагами будут обращаться не так скверно.

Практически сразу же, как только Бэлль оказалась запертой в каюте, у нее созрел план. Осознав, что Этьен не будет терпеть непослушание и дерзость, она решила смягчить его сердце с помощью обаяния. Каждый раз, как он возвращался в каюту, она тепло приветствовала его, интересовалась, не холодно ли на палубе, кого он там встретил и так далее. Бэлль заправляла его постель, складывала его вещи и, насколько позволяла ситуация, пыталась относиться к нему, как к родному дяде.

Девочка почувствовала, что ее старания не напрасны — Этьен стал чаще заглядывать в каюту и предлагать прогуляться по палубе, посидеть в удобных шезлонгах на верхней палубе и полюбоваться морем.

Бэлль отвернулась от иллюминатора, когда услышала, как входит Этьен.

— Привет. Пришел меня освободить? — улыбнулась она.

— Надвигается шторм, — сообщил он. — Некоторых пассажиров уже укачало. Когда море неспокойно, лучше находиться на свежем воздухе. Хочешь, пойдем в гостиную, расположенную на верхней палубе?

Бэлль отметила про себя, что Этьен — красивый мужчина. Вначале его холодные голубые глаза могли показаться пугающими, как и его угрозы, но у него был красиво очерченный нос, пухлые губы и гладкая кожа, чистая и золотистая, как будто он недавно загорал. Как ни странно, он не носил ни усов, ни бороды — и Бэлль это нравилось. И волосы у него были красивые; она привыкла видеть мужчин с жиденькими волосами, которые те еще и мазали бриолином, а жители Севен-Дайлс вообще редко мылись и стриглись. Волосы у Этьена были чистые, густые и светлые — Мог наверняка бы сказала, что их приятно расчесывать.

Сегодня утром Бэлль подглядывала за Этьеном из-за шторки. Она видела, как он, раздевшись по пояс, умывался и брился. Ее поразило то, что у Этьена было сильное, мускулистое, как у боксера, тело. Он оказался моложе, чем ей показалось вначале — теперь Бэлль дала бы ему не больше тридцати двух лет. Все вместе — и его относительная молодость, и красота — позволяло ей надеяться на то, что она сможет склонить Этьена на свою сторону.

— Было бы отлично, дядюшка, — усмехнулась Бэлль. — Возможно, мы могли бы выпить по чашечке чая.

Этьен заказал чай с пирожными, и когда они сели у окна, чтобы смотреть на море, Бэлль заметила трех красиво одетых молодых женщин. Им было не больше двадцати трех — двадцати четырех лет. Скорее всего, они сели в Корке, поскольку раньше она их не видела. Две не представляли из себя ничего особенного, но третья была настоящая красавица с огненно-рыжими вьющимися волосами.

— Вон та рыжеволосая отлично бы тебе подошла, — произнесла Бэлль. — Она просто ослепительна.

— А с чего это ты решила, что мне нужна девушка? — с легкой улыбкой на губах спросил Этьен.

— Всем мужчинам нужна девушка, разве нет? — парировала Бэлль.

— А может быть, у меня уже есть жена, — сказал он.

Бэлль покачала головой.

— Не думаю.

— Почему?

Бэлль хотелось ответить, что ни одна женщина не потерпела бы мужа, который отвозит юных девушек в бордель, но подобный упрек, вероятнее всего, разозлил бы Этьена.

— Ты выглядишь одиноким, — ответила она.

Впервые он засмеялся, а его глаза едва заметно потеплели.

— Ты смешная девчонка, умная не по годам. А как выглядит одинокий человек?

— Как будто рядом с ним нет никого, о ком нужно заботиться, — объяснила девочка и подумала о Джимми, о том, как засияло его лицо, когда она сказала, что хочет быть его другом. Знает ли он, что ее похитили, волнуется ли за нее?

— Временами я действительно чувствую себя одиноким, но так бывает со всеми, — сказал Этьен.

— Дома, в Англии, осталась женщина, которая заботилась обо мне, когда я была маленькой. Она говорила, что иногда одиночество необходимо, благодаря ему начинаешь ценить то, что имеешь, — продолжала Бэлль. — Раньше я ничего не ценила, до тех пор, пока меня не похитили на улице и не увезли. Сейчас я мечтаю только о том, чтобы вернуться домой, и от этого мне становится еще более одиноко.

— Тебя похитили на улице? — Этьен нахмурился. Он казался удивленным.

Бэлль думала, что он знает всю ее подноготную, о том, каким образом она оказалась во Франции. Когда она поняла, что он ни о чем не ведает, у нее забрезжила надежда на то, что она сможет вызвать у него сочувствие и заручиться его поддержкой.

— Да, я стала свидетельницей убийства. Человек, который его совершил, отвез меня во Францию. Там он продал меня в бордель, где меня насиловали несколько мужчин, пока я не слегла. Как выяснилось, хозяйка этого борделя тоже продала меня, а мои новые хозяева, на которых ты, скорее всего, работаешь, меня выходили.

Этьен выглядел потрясенным.

— Не нужно делать вид, будто ты ничего этого не знал. Ты просто не можешь не знать, через что мне довелось пройти и что ждет меня в будущем, — с сарказмом продолжала Бэлль.

— Я никогда ни о чем не спрашиваю, просто выполняю то, что мне велят, — ответил Этьен. — Но раньше меня никогда не просили сопровождать девушек. Ты первая.

— Ты полагаешь, что можно принуждать девушку заниматься подобными вещами?

— Нет, нет, разумеется, нет, — поспешно ответил он. — Но это мое личное мнение. Понимаешь, мне многое приходится делать. Я бы с удовольствием отказался, но это моя работа. У меня нет выбора. Мне поручили это задание потому, что я хорошо знаю Америку.

— Неужели тебе не стыдно совершать низкие поступки за деньги?

Минуту Этьен пристально смотрел на нее, потом улыбнулся.

— Ты была такой невозмутимой, и я решил, что тебе по крайней мере восемнадцать, но теперь вижу, что у тебя до сих пор наивный взгляд ребенка. Кем работает твой отец? Уверен, что и ему приходится делать то, что ему не по душе.

— Я не знаю, кто мой отец, — откровенно ответила Бэлль. — Но я понимаю, на что ты намекаешь, ведь я выросла в борделе. Моя мама — хозяйка борделя. Кто-то скажет, что это ужасно, но мне известно, что она никому не причиняет вреда и ни одну из девушек, которые у нее работают, не принуждает к этому силой.

Этьен был так поражен ее историей, что она стала откровенничать дальше. Бэлль рассказала о том, что даже не подозревала, чем именно занимается ее мать, до той злополучной ночи, когда убили Милли.

— Мама не хотела, чтобы я становилась проституткой, — закончила Бэлль. — Они с Мог мечтали о том, что я стану уважаемой женщиной. Они, наверное, с ума сходят, не зная, где я и что со мной произошло.

— Я же тебя пальцем не тронул, верно? — произнес Этьен, как будто благодаря этому его роль в этом деле становилась менее постыдной. — Как и у твоей мамы, у меня выбор невелик. Я всегда стараюсь не прибегать к силе. Ты умная девочка, Бэлль. Я знаю, что ты пытаешься завоевать мое доверие, а это всегда разумнее всего в подобных обстоятельствах. Но как бы я тебе ни сочувствовал, я обязан выполнить приказ, иначе меня покалечат или убьют.

Он произнес это таким обыденным тоном, что Бэлль сразу поняла: он говорит правду.

Ночью разразился настоящий шторм. Корабль бросало из стороны в сторону, словно ветку в полноводной реке. Бэлль чувствовала себя хорошо, несмотря на то что несколько раз едва не свалилась с койки, а каюту, казалось, вертело, как сумасшедшую ярмарочную карусель.

Но у Этьена дела обстояли совершенно иначе. Когда Бэлль услышала его стоны, она спрыгнула с койки и достала ведро из тумбочки под его койкой. За короткий промежуток времени Этьена стошнило несколько раз, пока рвать стало нечем — в желудке осталась одна желчь.

Бэлль наконец-то представилась возможность покинуть каюту без сопровождения Этьена, но она настолько встревожилась из-за своего попутчика, что после того, как опорожнила ведро, отправилась искать стюарда. Она хотела попросить его, чтобы он пригласил к ним в каюту корабельного врача.

Врач так и не пришел. На борту оказалось так много больных пассажиров, что он сосредоточился только на самых слабых: на детях и стариках. Поэтому сиделкой Этьена довелось стать Бэлль. Она подносила ему ведро, когда его тошнило, обтирала его лицо влажной тряпочкой, поила, меняла простыни на постели, когда они становились мокрыми от пота. Самой ей едва удавалось сомкнуть глаза, да и ела она очень мало, потому что не хотела оставлять Этьена дольше, чем на пару минут.

Но на четвертые сутки к вечеру корабль перестало так сильно крутить и подбрасывать на волнах, и Этьену стало намного лучше. Бэлль отправилась в столовую, жадно проглотила огромную порцию еды и взяла немного супа и хлеба для Этьена.

— Ты очень добра, — проговорил он слабым голосом, когда Бэлль помогла ему сесть и подложила под спину подушку.

— Просто мне повезло — я не страдаю морской болезнью, — ответила она, поднося ложку супа ему ко рту, словно Этьен был ребенком. — Практически все пассажиры слегли. В столовой ни души.

— И ты воспользовалась возможностью и позвала на помощь? — спросил Этьен, хватая ее за руку.

Он все еще был необычайно бледен, но зеленоватый оттенок кожи исчез. Бэлль взглянула на его руку, которая сжимала ее запястье, и нахмурилась. Он тут же убрал руку и извинился.

— Так-то лучше, — строго сказала девочка. — Нет, я не позвала на помощь. Я была слишком занята, выхаживая тебя.

Этьен заметно успокоился, и Бэлль пришло в голову, что ей следовало солгать, сказать, что она обратилась к стюарду или к кому-нибудь еще.

— Тогда мне лучше побыстрее взять себя в руки, пока ты не уплыла на спасательной шлюпке, — улыбнулся Этьен. — Ты первоклассная сиделка. У тебя крепкий желудок и железная воля. И ты добрая девочка.

Бэлль улыбнулась. Она обрадовалась, что ему стало намного лучше. Но в то же время она была озадачена тем, что ее вообще волнует его состояние, ведь по всему выходит, что он ее враг.

— Поешь, тебе нужно набраться сил, чтобы опять запугивать меня. Я оставлю мысли о побеге до твоего выздоровления, — пообещала Бэлль.

Через несколько дней море успокоилось и корабль наконец зажил своей обычной жизнью. Этьен очень быстро пошел на поправку, к нему вернулся аппетит. Но его отношение к Бэлль изменилось: он стал гораздо мягче, и вместо того, чтобы надолго запирать ее в каюте, предлагал ей сыграть в карты или другие настольные игры в комнате отдыха, чтобы скоротать время.

— А что это за город Нью-Йорк, куда ты меня везешь? — спросила девочка, когда они играли в шахматы.

— Мы едем не в Нью-Йорк, а в Новый Орлеан.

— Но это же на другом конце Америки, разве нет? — удивилась она.

Этьен кивнул.

— На Дальнем Юге. Там гораздо теплее.

— Но как мы туда доберемся?

— На другом корабле.

Этьен стал рассказывать о том, что Новый Орлеан не похож ни на один другой город Америки, постольку там легализована проституция и ни на секунду не замолкает музыка, не прекращаются танцы и азартные игры. Он объяснил, что там живут французские креолы и много чернокожих. После гражданской войны и отмены рабства они осели в этом городе. Армия Союза уничтожила большинство огромных хлопковых и табачных плантаций на Юге, и рабочим, лишившимся средств к существованию, пришлось подыскивать себе другую работу.

— Новый Орлеан красивый город, — продолжал Этьен с нескрываемым восхищением. — Его построили французы. Там изящные дома, красивые сады и площади… Мне кажется, этот город тебе понравится.

— Возможно… когда-нибудь… когда я смирюсь с тем, что продаю себя, — с сарказмом произнесла Бэлль.

Он ответил ей кривой улыбкой.

— Знаешь, Бэлль, у меня такое чувство, что ты достаточно умна и сможешь убедить своих новых хозяев в том, что тебя намного выгоднее использовать в другой роли.

— В какой роли? — спросила она.

Этьен задумчиво втянул щеки.

— Танцевать, петь, быть лицом заведения, работать гардеробщицей. Не знаю, подумай сама и реши. В борделе у твоей мамы была женщина, которая не спала с мужчинами?

— Была… Мог, я тебе о ней уже рассказывала, — сказала Бэлль. — Мама называла ее служанкой, но на самом деле Мог выполняла обязанности экономки и готовила. По вечерам она работала наверху. Мне кажется, она провожала мужчин в гостиную и наливала им выпить — она никогда не рассказывала мне о своих обязанностях.

— Служанка в борделе обычно присматривает за деньгами и следит за девушками, — объяснил Этьен. — Такая прислуга часто играет в заведении важную роль, ведь она должна уметь выпутаться из любой ситуации, а при необходимости быть решительной. Почему ты считаешь, что Мог не спала с мужчинами? — спросил он, приподняв бровь.

— Знаешь, она не очень красивая, — ответила Бэлль и внезапно почувствовала, что несправедлива к Мог.

Этьен засмеялся, протянул руку и убрал с ее щеки выбившийся локон.

— О тебе такого никто сказать не посмеет! Но у тебя, несомненно, острый ум, Бэлль, и это весомое преимущество перед сотней красивых, но ленивых, злых и глуповатых девушек.

Бэлль уже поняла, что человек, который сейчас является ее хозяином, заплатил за нее очень высокую цену. Одни расходы на путешествие были такими значительными, что ей за всю жизнь за них не расплатиться. Бэлль была сбита с толку. Ей казалось бессмысленным покупать девочку-англичанку, о которой ничего не известно, в то время как в южных штатах Америки есть бесчисленное множество красивых и более сговорчивых девушек.

Но это означало, что из нее рассчитывали извлечь немалую выгоду. Итак, если последовать совету Этьена и предложить свою кандидатуру на другую роль, возможно, это сработает.

Но в качестве кого она может себя предложить? Она умеет петь, но не блестяще; единственный танец, который знала Бэлль — полька, да и ни одним музыкальным инструментом она не владела. Она не могла придумать ничего, что заставило бы людей сесть и смотреть на нее, открыв рот.

После убийства Милли Мог призналась, что покойная была любимицей заведения. Бэлль знала, что Мог и Энни ценят и любят ее больше остальных девушек. Теперь она понимала: это означало, что Милли приносила им денег больше, чем другие. Но в чем разница между тем, как к клиентам относилась Милли, и тем, как относились к ним другие девушки? Бэлль ни за что не хотела бы быть проституткой, но если у нее нет выбора, она бы предпочла стать самой лучшей жрицей любви, чтобы мужчины платили за нее гораздо больше, чем за остальных.

Как, скажите на милость, ей узнать, как стать лучшей? Бэлль казалось, что Этьену известен ответ, но она была слишком застенчивой, чтобы спрашивать у него подобные вещи.

За два дня до того, как корабль должен был причалить в Нью-Йорке, Этьен повел Бэлль на прогулку по палубе. Погода стояла холодная и ветреная, но светило солнце, и было приятно прогуливаться на свежем воздухе, наблюдать за тем, как чайки летают вокруг корабля.

— Два дня мы проведем в Нью-Йорке, а потом на корабле отправимся в Новый Орлеан, — сказал Этьен, когда они склонились над поручнями на носу корабля, любуясь тем, как расступается море, когда пароход прокладывает себе путь. — У тебя есть выбор: либо ты будешь сидеть со мной взаперти в меблированной комнате, либо, если пообещаешь, что не сбежишь, я покажу тебе город.

Бэлль уже поняла, что Этьен человек слова, и ей польстило, что он готов ей поверить.

— Обещаю, что не стану убегать, если ты позволишь мне отослать домой весточку и сообщить о том, что я жива, — ответила она.

Этьен обернулся, облокотившись на поручни. Ветер трепал его светлые волосы, придавая ему мальчишеский вид, отчего он перестал казаться грозным. Этьен целую вечность пристально смотрел на девочку, прежде чем ответить.

— Язык проглотил? — поддразнила его Бэлль.

Он улыбнулся.

— Никогда не понимал этого выражения. Зачем глотать язык? Я решил, что позволю тебе послать домой открытку. В ней ты можешь указать только то, что ты в Нью-Йорке, жива-здорова. Я сам прочту и отправлю ее!

Бэлль шумно обрадовалась. Открытка ей ничем не поможет, но мама и Мог перестанут думать, что она мертва.

— Договорились! — согласилась девочка. — Я не стану убегать.

Наступила ночь. Корабль поплыл по Ист-Ривер, чтобы пришвартоваться в порту Нью-Йорка. Ранее пассажирам объявили, что на землю они сойдут утром; на острове Эллис их ожидает эмиграционный контроль. Бэлль слушала капитана в пол-уха, потому что была уверена: Этьен знает, что делать. Но, складывая вещи в сумку, девочка недоумевала. Как он намеревается решить вопрос с сотрудником эмиграционной службы, который станет задавать им коварные вопросы? Капитан объявил, что, прежде чем пересечь границу Америки, необходимо будет пройти медицинский осмотр и еще какие-то проверки.

Бэлль уже начала готовиться ко сну, когда в каюту вошел Этьен.

— Мы сходим на берег, — коротко сообщил он. — Клади в сумку оставшиеся вещи и поторопись.

У него опять был напряженный, стальной взгляд, как при их первой встрече в Бресте.

— Как мы сойдем с корабля? — удивилась Бэлль, когда Этьен достал из-под койки свою сумку и сложил в нее оставшиеся вещи. — Он еще не причалил.

— За нами приедут, — ответил Этьен. — Поторопись и перестань задавать вопросы.

Корабль встал на якорь и ждал буксира, который с первыми лучами света затянет его в порт. Когда Бэлль и Этьен вышли из каюты и отправились на верхнюю палубу, стояла тишина. Девочка решила, что большинство пассажиров сейчас собирают вещи или уже легли спать, чтобы встать пораньше. Этьен, держа за руку, отвел ее на левый борт, где их уже ждал унтер-офицер Баркер. Этот человек очень внимательно следил за Бэлль, когда Этьен болел. Сейчас она поняла почему: ему явно заплатили за то, чтобы он помог им миновать эмиграционную службу.

Баркер схватил Бэлль за руку, толкнул ее в лодку и положил на колени сумки. Этьен запрыгнул следом. Он встал, широко расставив ноги, так, что ее ступни оказались у него между ногами, и взялся за веревку. Неожиданно лодка накренилась и Баркер начал ее опускать. Лодку закрутило на холодном ветру, и Бэлль невольно зажмурилась — она боялась, что упадет в воду.

— Не бойся, — шепотом успокоил ее Этьен. — Ты в безопасности. Через секунду мы будем уже на катере.

Он оказался прав — почти мгновенно Бэлль почувствовала удар, когда лодка коснулась катера. Этьен выпрыгнул и помог выбраться Бэлль. Лодку рывком подняли наверх, и не успела Бэлль привыкнуть к покачиванию маленького катера, как он начал отчаливать от большого парохода.

К ним подошел невысокий коренастый человек в непромокаемом плаще.

— В рулевую рубку, — отрывисто бросил он. — Сядьте на пол, подальше от глаз.

Хотя во время шторма Бэлль не мутило, она почувствовала тошноту, когда ее стало швырять из угла в угол в рулевой рубке. И дело было не столько в запахе рыбы и покачивании небольшого судна, сколько в страхе. Она понятия не имела, что ее ждет. Человек у штурвала с ними не разговаривал, даже не повернулся к ним, когда они поспешно спустились в рубку. Наверное, он думал, что разумнее всего делать вид, будто он не замечает их присутствия на борту.

Бэлль было страшно. Если она въехала в страну нелегально, то что будет, если она попытается ее покинуть? Она злилась на себя за то, что не сбежала от Этьена, а послушно следовала его плану побега с корабля. Как она могла быть такой глупой и поверить в то, что он покажет ей достопримечательности Нью-Йорка или разрешит послать домой открытку? Вероятнее всего, он отвезет ее в какое-нибудь ужасное место, еще хуже, чем бордель в Париже! С чего это вдруг она начала ему доверять?

Этьен не разговаривал с ней с той минуты, когда они, сгорбившись, уселись на пол, и так как Бэлль чувствовала, что может навлечь на себя еще бóльшую опасность, если откроет рот, она тоже предпочла сидеть тихо. Минут двадцать пять они просидели на полу, и тут неожиданно яркий свет озарил окна рулевой рубки и Бэлль услышала, как перекрикиваются мужчины.

— Мы подходим к порту. В любую минуту катер может причалить, — прошептал Этьен. — Мы останемся здесь, пока нам не скажут, что можно выходить.

— Куда мы пойдем? — встревоженно прошептала Бэлль в ответ.

— В гостиницу, как я тебе и обещал, — сказал он. — Я не стал говорить тебе о том, как мы попадем в Нью-Йорк, чтобы не пугать заранее.

— А если нас поймают? — прошептала девочка. — Нас не бросят в тюрьму?

Этьен взял ее руки в свои ладони и нежно поцеловал ее пальчики. Его глаза лукаво блеснули.

— Меня никогда не поймают. Дома, во Франции, меня называют Ломбр — Тень.

— Из тебя получился отличный экскурсовод, — сказала Бэлль, когда они сходили по трапу с небольшого судна, которое возило их посмотреть на статую Свободы. — Может быть, тебе стоит заняться этим, вместо того чтобы работать на плохих людей?

Уже стемнело и заметно похолодало, но последние два дня выдались солнечными и безоблачными. Они много гуляли и многое повидали: «Утюг» — первый нью-йоркский небоскреб, Бруклинский мост, Центральный парк… Они ездили маршрутом «Е» — поезд метро возносил их высоко над домами и конторами. Бэлль впервые попробовала хот-дог. Она восторгалась роскошными магазинами на Пятой авеню, но ей довелось повидать и много мрачных, переполненных многоквартирных домов и понять, что здесь, в Америке, еще больше доведенных до отчаяния бедняков, чем у нее на родине.

Этьен сдержал слово: из рыбацкого катера доставил ее целой и невредимой в гостиницу в Нижнем Западном Манхэттене. И, несмотря на то что окрестности в точности напоминали трущобы Севен-Дайлс и определенно не соответствовали представлениям англичан о жизни в Америке, гостиница была уютной и теплой, с паровым отоплением, горячими ваннами и туалетом в доме.

— Мне понравилось водить тебя по городу, — признался Этьен. — Жаль, что у нас нет пары дней в запасе. Я хотел бы показать тебе гораздо больше. Когда я вернусь во Францию, мне придется заниматься тем, чем я привык — выбора нет, но когда мы доберемся до Нового Орлеана, я попытаюсь посодействовать тому, чтобы твоя новая хозяйка как следует о тебе заботилась.

Бэлль схватила Этьена за руку и сжала ее, прекрасно осознавая, что ему на самом деле неловко из-за своей роли в ее похищении. Еще она знала, почему ему приходится через все это проходить, поскольку он наконец поведал ей свою историю.

Этьен родился и вырос в Марселе, но его мать умерла, когда ему было всего шесть лет. Отец начал пить… Впервые Этьен украл от безысходности. Его отец все деньги спускал на выпивку, а кто-то должен был добывать еду, одежду и платить за две комнаты, в которых они жили.

К тому времени как мальчику исполнилось четырнадцать, он превратился в опытного воришку. Его целью были крупные гостиницы вдоль Ривьеры, где останавливались очень богатые люди. Этьен охотился за драгоценностями, которые позже сбывал за бесценок в многочисленных маленьких ювелирных лавках, расположенных в узком переулке у порта.

Ему было восемнадцать, когда однажды ночью его поймали на горячем в номере человека, который, как оказалось, стал миллионером благодаря тому, что занимался вымогательством. Этьену предложили выбирать: работать на этого человека, которого он предпочел именовать Жаком, потому что не мог назвать его настоящего имени, или попасть в лапы к жандармам, которые, вне всякого сомнения, обеспечат ему приличный тюремный срок, поскольку он давно уже мозолил им глаза.

Этьен признался Бэлль, что, когда ему предложили работать на Жака, почувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

— Я едва мог поверить своему счастью. Жак отослал меня в Лондон, где я брал уроки английского. Я жил в прекрасном месте, которое называется Бейсуортер. Там меня обучали привычкам английских аристократов, чтобы я научился их грабить. Но если в детстве я крал бриллиантовые кольца или серьги с изумрудами, неосмотрительно оставленные на туалетном столике, то теперь должен был обчищать сейфы, где лежали украшения стоимостью в сотни фунтов, или играть на доверии человека, заставляя его расстаться с тысячами фунтов.

Этьен сказал, что пару лет ему было приятно ходить в сшитых на заказ костюмах и шелковых рубашках, останавливаться в лучших гостиницах и к тому же зарабатывать такие деньги, о которых он не мог даже и мечтать. Но стычка с английской полицией заставила его вернуться в Париж и на время затаиться. Затем Этьен приехал домой, в Марсель, и встретил девушку, в которую влюбился. Он хотел жениться на ней. Этьен чувствовал, что пришло время вложить заработанные нечестным путем деньги в легальное дело, пока удача не повернулась к нему спиной.

— Я поделился своими планами с Жаком, и он сказал, что я должен отработать еще пару лет. Когда прошел этот срок, я вернулся в Марсель и женился на Елене. Мы с ее братом, шеф-поваром, открыли ресторан. Но я ошибался, когда думал, что навсегда попрощался с Жаком. Ему не по душе, когда кто-то вырывается из его сетей. Время от времени он посылал мне весточку, что нуждается в моих услугах, и я не мог ему отказать.

— В число этих услуг входило сопровождение девушек, таких как я? — спросила Бэлль.

— Нет, я уже говорил тебе, что никогда раньше не сопровождал девушек. Речь шла о крепких кулаках, — объяснил Этьен. — Бывает, нужно припугнуть кого-то, кто не хочет ходить по струнке или стоит на пути у Жака. Мне часто приходилось быть жестоким, но ты должна понимать, что все эти люди были ворами и гангстерами, поэтому я считал их никем. Однако сейчас я жалею, что, имея ресторан, не отказался работать на этого человека. — Он вздохнул. — Жаку это не понравилось бы, мне бы не поздоровилось, но, послушно выполняя его приказы, я все глубже погружаюсь в трясину.

Бэлль внимательно выслушала Этьена и спросила, есть ли способ как-то выпутаться из сложившейся ситуации.

— Согласившись сопровождать тебя, я еще больше ухудшил свое положение, — угрюмо ответил он. — Мордобой между ворами и бандитами — обычное и понятное большинству дело, но сейчас, когда Жак вовлек меня в нелегальную перевозку юной девушки, он получил еще больше козырей против меня.

— А как к этому относится твоя жена? — спросила Бэлль.

— Она думает, что я помощник бизнесмена, владеющего многочисленными компаниями, и хотя она не любит, когда я уезжаю от нее, ей нравятся дополнительные деньги, которые я приношу в дом. Если говорить откровенно, моему самолюбию всегда льстила роль «здоровяка», который решает споры между представителями преступного мира. Но сейчас я таковым себя не ощущаю — теперь, когда Жак поручил мне эту работу. Нелегально перевозить юных девушек просто мерзко. Я жалею, что принимаю в этом участие, и не хотел бы, чтобы о моем поступке узнали мои жена и дети.

— Наши положения в чем-то похожи, верно? — нахмурилась Бэлль. — Я не могу сбежать от тебя, поскольку боюсь того, что с тобой сделают. И ты не в силах мне помочь, потому что боишься, как бы чего не случилось с твоей женой.

Этьен повернулся к ней и обхватил ладонями ее лицо.

— Бэлль, я бы рискнул, если бы был уверен, что ты будешь в безопасности. Я мог бы сказать Жаку, что тебя задержали в эмиграционной службе, и он бы мне поверил — проверить мои слова он все равно не смог бы. Но что будет с тобой? Тебе либо пришлось бы искать работу здесь со всеми вытекающими последствиями, которые поджидают юную девушку в большом, неспокойном городе. Либо ты обратилась бы к властям и сообщила, что тебя ввезли в страну незаконно. Тебя пришлось бы отправить домой.

Бэлль поняла, что на ее лице, вероятно, отразилась надежда, но Этьен покачал головой.

— Вероятно, тебе это кажется идеальным решением, но тот человек, Кент, о котором ты рассказывала, остался в Англии. От друзей из Нового Орлеана он узнает о случившемся, и ему придется тебя убить, чтобы спасти свою шкуру. Я знаю таких людей. Он похож на Жака.

— А другого пути нет? — спросила Бэлль.

— Ты потрясающе красивая девушка, — печально ответил Этьен. — И это вселяет в меня уверенность в том, что в свое время ты завоюешь Новый Орлеан. Город многолик. Это опасное место, где все продается и покупается, но у него есть душа, и мне кажется, в конечном счете там ты будешь в большей безопасности. У тебя появится возможность выбрать собственную дорогу в жизни.

Глава четырнадцатая

Корабль плыл к южным берегам Америки. Ветер стих, и наконец воздух стал теплым, а небо — голубым. На шестнадцатилетие Бэлль Этьен купил бутылку французского шампанского.

— Жаль, что ты еще в Нью-Йорке не призналась мне, что у тебя скоро день рождения. Я бы купил тебе подарок, — виноватым тоном произнес он. — Наверное, сегодня как никогда тебе не хватает мамы и Мог?

Бэлль и в самом деле вспоминала родной дом. Мог на день ее рождения всегда пекла торт, присыпанный сахарной пудрой и украшенный свечами, и все в доме дарили ей маленькие подарки. На прошлый день рождения мама подарила Бэлль накидку, которая была на ней в тот день, когда ее похитили, но даже ее у Бэлль не осталось — она затерялась где-то у мадам Сондхайм.

— Да нет, — протянула девушка, хотя на самом деле ей было очень грустно. — Я на всю жизнь запомню, где первый раз попробовала шампанское.

Через несколько дней они стояли на палубе и смотрели на очертания побережья, показавшегося на горизонте.

— В Новом Орлеане теплее, чем в Англии, — объяснил Этьен. — Зима там очень мягкая, а лето теплое и сырое. Но здесь бушуют ураганы и нередки ливни, особенно в конце августа и начале сентября.

— Что еще ты знаешь об этом городе? — Бэлль становилось все страшнее. Через сутки Этьен передаст ее в другие руки и будет вынужден вернуться во Францию.

— Этот город создан для веселья. — Его глаза заблестели от приятных воспоминаний. — Люди приезжают сюда на выходные, чтобы отвести душу, потанцевать, поиграть в азартные игры, найти женщину и послушать музыку. Когда уезжаешь из Нового Орлеана, музыка еще долго звучит у тебя в ушах. Она льется из каждого бара, клуба, дансинга и ресторана, следует за тобой по улице, в твоих снах.

— А если меня принудят заниматься этим… — Бэлль вспыхнула от стыда, поскольку не могла заставить себя открыто говорить о своей дальнейшей судьбе. — Ты можешь посоветовать мне что-нибудь, что могло бы облегчить мою жизнь?

Этьен прикоснулся к ее щеке. В его глазах была такая нежность, как будто он хотел заверить девушку, что ничего плохого с ней не случится.

— На твоем месте я постарался бы думать только о деньгах. Рабство уже давно отменили, ты будешь получать половину от заработанного, если не дашь себя в обиду. Откладывай деньги куда-нибудь в надежное место. Помни: ты копишь на свое будущее. — На мгновение он замолчал, как будто размышляя о том, что может добавить. — Мне кажется, настоящий фокус в том, чтобы убедить мужчин, что они получают нечто особенное, прекрасное, — продолжал Этьен. — И сделать это — раз плюнуть, потому что мужчины — глупцы. Они посмотрят на твое прекрасное лицо, увидят, какая ты юная, и к тому же совсем рядом — только руку протяни, и решат, что сбылась их мечта.

Бэлль улыбнулась. Ей нравилось слушать, как говорил Этьен, хотя тема разговора была малоприятной. Его французский акцент был просто бесподобен. Чем дольше она смотрела на своего спутника, тем больше жалела о том, что вскоре им придется расстаться.

— Но прежде всего ты должна сама поверить в то, что ты лучше всех, — добавил Этьен. — Лучшие девушки Нового Орлеана получают от одного клиента от тридцати до сорока долларов. Они носят шелковые платья, сшитые по последней моде, у них есть служанки, которые укладывают им волосы. У некоторых имеется даже собственный экипаж для поездок. У многих девушек есть богатые покровители, которые платят за то, чтобы их любимицы не спали с другими мужчинами. Есть среди девиц-фавориток и такие, которых заказывают на всю ночь, однако чаще всего их клиенты хотят просто заснуть в их объятиях. Ступенькой ниже стоят более дешевые проститутки из публичных домов, затем — девушки, с которыми снимают комнату на час, а в самом низу находятся те, что отдаются за гроши в темных переулках. Это грязные, изъеденные болезнями ведьмы, зарабатывающие пару центов. Ты должна помнить, что ты лучшая. С клиентами нужно быть милой, очаровательной, даже если самой при этом хочется плакать. Ты должна попытаться на короткое время полюбить мужчину, который нанял тебя. Вскоре ты поймешь, что можешь испытывать к нему симпатию, и жизнь уже не будет казаться тебе такой ужасной.

— Ты рассуждаешь так, как будто знаешь, о чем говоришь. Ты бывал в публичных домах?

— Бэлль, я — вор, я знаю изнанку жизни. В Марселе мне пришлось настолько сблизиться с девушками улицы красных фонарей, что они стали мне как сестры. Они рассказывали мне о своей жизни, о клиентах, о других девушках и о своих мадам — хозяйках публичных домов. По их рассказам я знаю, что всегда необходимо заручиться поддержкой мадам. Если ты ей не понравишься, она сможет превратить твою жизнь в ад.

— Ты сказал «улица красных фонарей» и «публичный дом». Это то же самое, что бордель? — поинтересовалась Бэлль.

Этьен улыбнулся.

— В Новом Орлеане чаще говорят «публичный дом». Обычно это довольно большие заведения. В гостиной играет оркестр. Музыкантов отгораживают ширмой, чтобы они не видели тех, кто приходит потанцевать и повеселиться с девочками.

Внезапно Бэлль поддалась нахлынувшему чувству и разрыдалась.

— Ты что? — удивился Этьен, обнимая девушку за плечи и прижимая ее к своей груди.

— Мне будет тебя не хватать! — всхлипывала она.

Он обнял ее еще крепче и погладил по голове.

— Я тоже буду по тебе скучать, малышка. Ты украла часть моего сердца. Но, возможно, когда-нибудь меня опять пошлют в Новый Орлеан, а ты уже будешь такой взрослой и важной, что даже не захочешь со мной поздороваться.

— Перед тобой я никогда не буду задирать нос. — Бэлль смахнула слезы и едва не рассмеялась, потому что понимала: Этьен всего лишь дразнит ее. — Но мои воздыхатели будут ревновать, потому что ты очень красивый.

Он обхватил ладонями ее лицо, наклонился и поцеловал ее слезы.

— Мне кажется, когда ты вырастешь, я буду вынужден держаться от тебя подальше, иначе ты наверняка разобьешь мне сердце, — нежно произнес он. — А теперь запомни: ты очень красивая и умная и должна пользоваться своим острым умом, чтобы перехитрить тех, кто попытается тебя обидеть или заманить в ловушку.

Этьен ненадолго оставил Бэлль на палубе, а сам спустился за чем-то в каюту. За исключением того времени, когда он страдал морской болезнью, девушке впервые выдалась возможность выбрать себе собеседника. На палубе были десятки пассажиров — респектабельные супружеские пары, молодые люди, несколько стариков и даже две просто одетые молодые женщины, которые, как чувствовала Бэлль, имели отношение к Церкви. Они могли бы стать идеальными кандидатурами, к кому можно было бы обратиться за помощью. И Бэлль ни секунды не сомневалась: если бы подобная возможность представилась ей на пароходе, когда они плыли из Франции, она бы с радостью ею воспользовалась.

Но сейчас ничья помощь была ей не нужна. Никто не спорит, не так она представляла себе начало своей взрослой жизни. Бэлль не думала, что ее привезут в бордель. Но что ждало ее в Лондоне? Она была на сто процентов уверена, что ни мама, ни Мог не хотели, чтобы она стала проституткой, но что еще может ждать девушку ее круга — работа служанкой или на фабрике? Бесконечно сидеть дома — еще хуже, тогда у нее никогда не появились бы друзья, а дни тянулись бы в тягостном безделье.

Бэлль частенько глазела на огромные магазины, такие как новый «Сэлфриджиз», открытый всего год назад на Оксфорд-стрит, или «Сван» и «Эдгарс» на Риджент-стрит. Она мечтала работать в одном из них. Но даже если бы ей удалось получить хорошие рекомендации, что само по себе маловероятно, поговаривали, что в этих магазинах девушки работают много, а получают гроши, и их постоянно притесняют управляющие. Бэлль вспомнила, как за ее спиной в школе Блумсбери, в которой она училась, перешептывались девочки. Она не сомневалась, что подобные разговоры будут преследовать ее, где бы она ни работала. Все, как и Джимми, решат, что она проститутка, раз живет в борделе.

Поэтому Бэлль решила следовать советам Этьена и воспользоваться своим умом, чтобы получше устроиться в жизни. Она не будет противиться судьбе, а смирится с тем, что она проститутка, и станет лучшей в своей профессии. Ее не станут запирать и держать под надзором, если поймут, что она согласна работать в публичном доме. Как приятно носить шелковые платья и ездить в собственном экипаже! На самом деле поездка за границу может стать самым большим приключением в ее жизни. В конце концов, она в Америке, в стране, где сбываются мечты.

Когда-нибудь она соберет достаточно денег, чтобы вернуться домой в Англию и открыть небольшой шляпный магазинчик.

В тот вечер в столовой Бэлль чувствовала необычное воодушевление, потому что четко представляла свое будущее. Потеплело, и она надела легкое бледно-голубое платье из тафты, которое ей дали в Париже — раньше она его не надевала, поскольку было слишком холодно. Платье было очень красивое — белые кружевные манжеты и кружевная оборка по лифу. В волосы Бэлль вплела голубую ленту.

Когда Этьен заказал красное вино, девушка с радостью взяла бокал, поскольку этот день стал для нее переходом к новой жизни.

— Сегодня ты другая, — заметил Этьен, наливая вино. — Ты же не собираешься сбежать, когда корабль пришвартуется в порту, верно? Юной девушке очень опасно бродить одной по улицам Нового Орлеана.

Бэлль захихикала.

— Нет, сбегать я не собираюсь. Это было бы глупо. Знаешь, завтра я сделаю все, что в моих силах, чтобы доказать им, что я особенная.

После обеда Этьен вышел на палубу выкурить сигару, а Бэлль одна спустилась в каюту, зажгла свечу и стала раздеваться. Она чувствовала, что от вина у нее немного кружится голова, но ей нравилось это ощущение, как нравились и прикосновения Этьена.

Когда Бэлль расстегивала платье, она вдруг попыталась представить себе, как Этьен целуется. Не в щеку, а по-настоящему, в губы. От этой мысли ей стало горячо и по ее телу пробежала дрожь.

Бэлль взглянула на его койку и неожиданно поняла, что хочет оказаться там, рядом с ним. Дрожащими пальцами она расстегнула оставшиеся пуговицы, переступила через платье и сняла ботинки. Затем последовали две нижние юбки, упавшие на голубое платье белой пеной.

Девушка замерла в одной рубашке, панталонах и чулках, не решаясь раздеваться дальше. Белая мягкая хлопчатобумажная рубашка с драпировкой и рядами кружев у низкого декольте нравилась ей — ее тоже дали Бэлль в Париже. Приняв решение, девушка стянула чулки и панталоны, забросила все вещи на свою койку, а сама забралась на постель Этьена.

Сердце колотилось у Бэлль в груди, каждый нерв был натянут, как струна, каждая клеточка тела ожидала его возвращения.

К счастью, ждать пришлось недолго — вскоре Бэлль услышала в коридоре знакомые шаги.

Открылась дверь каюты, и вошел Этьен. Он резко остановился, когда увидел Бэлль в своей постели.

— Что ты здесь делаешь? — удивился он. — Ты опьянела настолько, что не смогла взобраться наверх?

Ей понравилось то, что он не сразу понял: она оказалась в его постели потому, что хотела быть с ним.

— Нет, я здесь потому, что хочу, чтобы ты меня обнял, — нервничая, прошептала Бэлль.

Этьен снял пиджак и повесил его на крючок в изножье, потом опустился у койки на колени.

— Красавица Бэлль, — вздохнул он. — Ты способна соблазнить даже самого святого из мужчин. Но зачем? Учишься быть искусительницей? Или решила, что, если ляжешь ко мне в постель, завтра я не смогу отвезти тебя в публичный дом?

— Я знаю, что ты все равно меня туда отвезешь, — ответила Бэлль, несколько обескураженная его встревоженным лицом. — Но в Париже Лизетт говорила мне, что, если я встречу мужчину, который по-настоящему мне понравится, мое отношение к… этому может измениться. — Она не могла заставить себя произнести «секс» и «трахаться», а если и существовало какое-то нейтральное слово, то она его не знала.

— С мужчиной, который тебе по-настоящему нравится, это называется «заниматься любовью», — подсказал Этьен, наклоняясь ближе к ее лицу. — Я польщен, что понравился тебе, Бэлль. Мне еще никогда так не нравилась девушка, как ты. Я обниму тебя и поцелую — и на этом мы остановимся, ведь дома меня ждет жена, а я не хочу ей изменять.

Он наклонился еще ближе. Их губы встретились, соприкоснулись, как будто бабочка взмахнула крылом. Бэлль обхватила Этьена руками, и его язык проник ей в рот. По спине девушки пробежала дрожь.

— Ну как тебе? — поддразнил он.

В свете единственной свечи Бэлль не могла рассмотреть выражение его лица. Но она протянула руки, обхватила его ладонями, а большими пальцами нежно провела по губам.

— Настолько хорошо, что я хочу еще, — прошептала она.

Этьен опустился на койку рядом с ней, заключив в объятия.

— Ты маленькая искусительница! — вздохнул он. — В Новом Орлеане ты не пропадешь!

Он поцеловал ее еще раз, и еще. Все ее тело молило о ласках. Но хотя Этьен целовал Бэлль, тыкался носом в ее шею и руки, ниже спускаться он не торопился.

Бэлль видела, что он ее хочет, чувствовала, как напрягся его член, только и ждущий, когда его освободят из брюк, но когда она решительно положила руку Этьену между ног, он мягко отстранился.

— Нам обоим пора спать, — сказал он, нежно целуя ее в лоб и вставая с койки.

Этьен убрал ее одежду с верхней койки, задул свечу и залез наверх, а Бэлль растянулась на том месте, где прежде лежал он, улыбаясь своим мыслям и вдыхая его запах, сохранившийся на подушке.

Теперь, когда она знала, как это может быть приятно, ни один мужчина был ей не страшен. Бэлль огорчилась оттого, что Этьен был не готов обучить ее искусству любви, но он дал ей понять, что такое желание.

— Bonsoir, ma petite[9], — нежно произнес он сверху.

— Спокойной ночи, Этьен, — прошептала Бэлль в ответ. — Если все господа в Новом Орлеане будут похожи на тебя, их несложно будет полюбить.

Глава пятнадцатая

Золотые херувимы, которые держали гипсовый стол, бирюзовые бархатные диваны, заваленные золотистыми и розовыми атласными подушками, белое пианино, мраморная каминная полка и огромная картина с изображением обнаженной женщины, возлежащей на диване, — лишь немногие из чудес гостиной в maison de joie[10] мадам Марты, как его называла сама хозяйка. Бэлль заставила себя отвлечься от созерцания всего этого великолепия и навострить ушки, чтобы слышать то, что Этьен говорил мадам Марте.

Это была очень крупная женщина лет сорока пяти. Бэлль показалось, что ростом она под метр восемьдесят, а веса в ней почти центнер; волосы мадам Марты были высветлены до золотистого цвета и уложены затейливыми завитками. Но, несмотря на комплекцию и возраст, она все равно была красавицей. Ее бархатистая кожа имела оттенок слоновой кости, а глаза были такими темными, что Бэлль не могла различить зрачков. На мадам Марте был надет свободный капот абрикосового цвета, с низким декольте, расшитым камнями, откуда грозила выпасть ее огромная грудь. На крошечных ступнях были расшитые домашние тапочки в тон платью, а на каждом пальчике таких же маленьких ручек сверкало по кольцу.

— Бэлль совсем не похожа на ваших девушек, мадам, — очень вежливо начал Этьен. — Она умна, умеет себя подать, разговаривать с людьми, как взрослая женщина; к тому же она очень добра, заботлива и ранима. Конечно, я не рискнул бы вмешиваться и указывать вам, как управлять борделем. Но за время длительного путешествия я хорошо узнал Бэлль и думаю, что для вас было бы выгоднее ее… придержать. Пусть она поучится у других девушек, а вы могли бы завлечь с ее помощью клиентов.

— Милый, если бы я хотела услышать ваше мнение, я бы спросила вас об этом, — ответила мадам. Но, несмотря на резкость своих слов, она игриво потрепала Этьена по щеке.

— Я бы никогда не посмел обидеть такую красивую женщину, как вы, — грубо льстил Этьен. — Просто я знаю, что иногда девушек так быстро отправляют работать, что их не успевают оценить по достоинству. С Бэлль очень плохо обошлись — похитили из дому, увезли в Париж, где она подверглась таким издевательствам, которые, я уверен, вызовут у вас омерзение. Ей нужно дать немного времени.

Мадам Марта кивала головой, слушая Этьена, но когда он заговорил о том, что с Бэлль ужасно обошлись в Париже, вопросительно посмотрела на девушку.

— Это так, милое дитя? — спросила она.

— Да, — ответила Бэлль, удивившись тому, что к ней вообще обратились. — Меня похитили, потому что я стала свидетельницей убийства. В Париже меня изнасиловали пятеро мужчин, а потом я слегла, — призналась она. Но Бэлль не хотела, чтобы ее считали раздавленной, поэтому улыбнулась мадам. — Сейчас мне намного лучше. Я стала бы отличной служанкой и могла бы помогать вам по дому: убирать, стирать, даже готовить.

— Разве я стала бы платить за то, чтобы мне привезли из Парижа служанку? — удивилась мадам. Говорила она резким тоном, но ее глаза лукаво поблескивали. — Мой бордель — лучший в городе, потому что мои девочки счастливы. Думаю, я смогла бы немного подождать и решить, как с тобой поступить, чтобы ты тоже была счастлива.

— Вы добрая женщина, — сказал Этьен, беря ее за руку и целуя.

— Сдается мне, вы к ней расположены, — удивленно приподняла бровь мадам Марта.

— Никто бы не устоял перед этой девушкой, — ответил он. — Бэлль настоящая жемчужина.

Этьен сказал, что ему пора, и Бэлль пошла проводить его.

Прихожая была почти такой же, как и гостиная, с огромной люстрой, черно-белым кафельным полом и стенами, оклеенными роскошными красными с золотым узором обоями. Все, что Бэлль видела здесь, казалось ей прекрасным, но она отлично понимала, что эта мишура ничего не значит и как только Этьен уедет, она останется одна в чужой стране и ей не к кому будет обратиться.

Вероятно, Этьен почувствовал ее состояние, потому что в дверях остановился и повернулся к ней.

— Не бойся, — сказал он, нежно поглаживая Бэлль по щеке. — Хотя я познакомился с Мартой совсем недавно, с уверенностью могу сказать — она хорошая женщина. Тут тебе нечего бояться.

Бэлль не хотела, чтобы он уходил, но гордость не позволила ей заплакать и выказать свои душевные страдания.

— Скажи мне честно, ты убил бы меня, если бы я попыталась сбежать или попросить о помощи?

Этьен лукаво улыбнулся.

— Как бы я мог тебя убить, если бы ты убежала? И если бы ты обратилась к кому-нибудь за помощью, тоже не смог бы поднять на тебя руку. Но мне пришлось тебя припугнуть. Прости за это.

— Я никогда не пожалею о нашей встрече, — призналась Бэлль и зарделась. — С тобой остается частичка моего сердца.

— Оставайся такой же красивой и милой, — пожелал Этьен. — Верю, что скоро Новый Орлеан станет твоим домом и ты забудешь прошлое. Никогда никому не позволяй помыкать собой и откладывай деньги на черный день.

Бэлль подалась вперед, чтобы поцеловать его в губы.

— Счастливо тебе добраться домой. Вспоминай обо мне иногда.

Его глаза, которые при их первой встрече казались жесткими и холодными, сейчас были печальны и нежны.

— Мне трудно будет думать о ком-то другом, — ответил Этьен и поцеловал Бэлль с таким чувством, что у нее чуть не подкосились ноги.

На следующее утро, когда Бэлль без сил завалилась на кровать с первыми лучами восходящего солнца, она чувствовала себя практически как дома. Атмосфера, царившая в борделе Марты, очень напоминала атмосферу у Энни: была исполнена ожидания и приправлена волнующими нотками, но вместе с тем была теплой и приветливой. Здесь даже пахло так же — духами и сигарами, и звуки были похожи — шорох нижних юбок из тафты и девичий смех. И хотя дома Бэлль по вечерам наверх носа не показывала, но запахи и звуки наполняли все здание и она отчетливо их помнила.

В борделе было всего пять девушек, всем было лет по восемнадцать-девятнадцать, и все были красавицами: Хэтти, Анна-Мария, Сюзанна, Полли и Бетти. Когда Бэлль увидела, как они вечером спускаются вниз в ярких разноцветных шелковых платьях, выгодно подчеркивающих их прелести, способные вскружить голову любому мужчине, девушки показались ей прекрасными тепличными цветами.

При первом знакомстве они выглядели совсем иначе. День уже клонился к вечеру, а они недавно встали с постелей, накинув поверх рубашек шали и даже не расчесав волосы.

Пока девушки ели фрукты, пирожные и пили кофе, Марта представила им новенькую. Она предложила Бэлль самой сказать пару слов о себе, и поскольку девушка очень хотела подружиться с остальными и заручиться их поддержкой, она рассказала, что выросла в борделе и стала свидетельницей убийства.

Позже она засомневалась, не наболтала ли лишнего. Возможно, лучше было бы держать язык за зубами. Но девушки жадно ловили каждое ее слово. Они преисполнились к ней сочувствием и захотели узнать об Англии как можно больше. Бэлль очень удивило их участие, ведь дома, насколько она помнила, когда прибывала новая девушка, ее недолюбливали и часто перешептывались у нее за спиной.

Рыжеволосая Анна-Мария была креолкой, и ее французский акцент, к радости Бэлль, напоминал акцент Этьена. Хэтти и Сюзанна приехали из Сан-Франциско, и, как и в случае с Бэлль, Марта оплатила им дорогу, чтобы они могли работать у нее. Они тут же заверили, что ни на секунду не пожалели о своем приезде, и хотя их годовой контракт с Мартой истек несколько месяцев назад, они решили остаться.

Полли и Бетти вместе работали в борделе в Атланте, но когда полиция его прикрыла, им пришлось переехать в Новый Орлеан. Они сказали, что им повезло, что их направили к Марте и та тут же взяла их к себе.

Все пятеро были с белой кожей. Оказалось, что в борделях не допускается смешение рас, поэтому темнокожие девушки работали в других домах.

В начале вечера за рояль в гостиной сел пианист. Все девушки живописно расположились на диванах, и вскоре начали прибывать посетители. К величайшему изумлению Бэлль, все клиенты оказались настоящими господами. Они обладали безукоризненными манерами, не употребляли бранных слов и к девушкам относились как к леди. На клиентах были отлично сшитые костюмы, крахмальные белые рубашки, начищенные до блеска туфли. Бороды и усы были аккуратно подстрижены. Парочка клиентов выделялась благодаря клетчатым жилетам крикливых расцветок и выставленным напоказ золотым цепочкам от часов. Когда Бэлль плыла на корабле из Нью-Йорка, Этьен сказал ей, что это признаки «белых голодранцев» — необразованной бедноты из южных штатов. Но, несмотря на то что эти посетители вели себя несколько вульгарно и кичливо, тем не менее они оставались безупречно вежливыми. Бэлль показалось очень трогательным то, что господа попросили пианиста играть определенные мелодии, чтобы они могли потанцевать с девушками.

Пианиста звали Эррол. Он был негром. Видимо, всех пианистов здесь называли таперами. Он знал сотни мелодий, подбирал их тут же на слух. В такт некоторым из них Бэлль начинала притопывать — ноги просились в пляс. Бетти объяснила ей, что это называется джаз, она часто будет слышать здесь джаз, потому что это музыка Нового Орлеана. А еще тапер пел — у него был красивый низкий голос с хрипотцой — и в некоторых песнях менял слова на озорные шутки о борделе Марты. При этом все заливались смехом.

Бэлль разносила посетителям виски, вино и шампанское, которое оказалось чудовищно дорогим — доллар за бокал, особенно если учитывать то, что «вино», которое приносили девушкам, было всего лишь подкрашенной водой. Бэлль нравилось, что мужчины не спешат наверх, в номера, а девушки болтают и флиртуют с ними, как будто пришли на вечеринку. Но позже Бэлль узнала, что на выпивке неплохо зарабатывают, поэтому Марта поощряла своих подопечных в стремлении задержать клиентов в гостиной подольше.

Оказалось, что выбирали девушек тоже учтиво — мужчина приглашал понравившуюся проститутку на танец, и когда они вместе рука об руку выходили из комнаты, казалось, что они отправляются на невинную прогулку по саду.

Бэлль размышляла над тем, как же они передают деньги: сама она видела только плату за выпивку и чаевые Эрролу. Но Сюзанна объяснила, что, как только девушка поднимается с мужчиной в комнату, она первым делом просит его заплатить двадцать долларов. Деньги они передают Сисси, горничной, которая относит их Марте, а та ведет учет того, что девушки заработали за вечер.

Сисси была высокой худой негритянкой, косой на один глаз. У нее всегда было суровое выражение лица, но девушки уверяли, что в душе она сама доброта.

Бэлль чрезвычайно удивилась тому, как мало времени мужчины проводят в комнатах у девушек, при том что в гостиной за разговорами и выпивкой они сидят больше часа. Бэлль подметила, что в среднем в комнате девушки мужчина остается минут на двадцать. Если клиент задерживался дольше чем на полчаса, Марта начинала нервничать. Когда мужчины спускались вниз, они тут же покидали бордель. Раньше Бэлль думала, что половой акт длится не меньше часа — так ей показалось в Париже и в комнате Милли, когда с ней был Кент. Теперь она начинала понимать, что все происходит значительно быстрее, и лишь из-за собственного страха она полагала, что все это тянется так долго.

Учитывая то, что за вечер каждая девушка принимала где-то по десять мужчин и каждый из них платил по двадцать долларов, они зарабатывали небольшое состояние, даже если принять во внимание то, что половину забирала себе Марта. Бэлль решила, что ей сказочно повезло, когда мадам сообщила, что будет платить ей один доллар в день за то, что Бэлль будет разносить напитки. В первый же вечер она получила целых два доллара и пятьдесят центов чаевых. Это, разумеется, было каплей в море по сравнению с суммами, которые зарабатывали девушки, или чаевыми, которые оставляли таперу (почти каждый посетитель давал ему доллар). Бэлль решила, что это именно то место, где каждый при должном усердии может очень быстро разбогатеть.

Девочки сказали, что сегодня был спокойный вечер, а вот по субботам — не продохнуть. Тем не менее, глядя на улыбающихся девушек, слыша переливы их серебристого смеха, Бэлль поняла, что эта работа не такая мерзкая, какой она ей казалась вначале.

Но пока она не хотела об этом думать. Лучше завалиться на мягкую пуховую перинку, под тоненькое одеяло, и вспомнить о том, как холодно сейчас дома.

Бэлль надеялась, что посланная из Нью-Йорка открытка уже дошла до Энни и Мог. Этьен не позволил ей написать, куда она направляется, о ее дальнейшей судьбе, равно как и о том, что с ней произошло в Париже. Но, учитывая то, что Энни сама содержит бордель, они, вероятнее всего, догадаются о правде. Единственное, на что Бэлль надеялась, — они почувствуют, что она была счастлива, когда писала эту открытку. Ее тревога немного улеглась.

Девушка намеревалась, когда устроится здесь, написать домой подробное письмо, но пока была не уверена, стоит ли это делать. В конце концов, ее мать не может позволить себе приехать в Америку и забрать дочь, а даже если бы и могла, Марта обязательно настояла бы на том, чтобы она вернула все деньги, потраченные на Бэлль.

Еще Бэлль думала о Джимми. Ей так хотелось написать ему, поведать свою историю, но если она сообщит ему обо всем, он, возможно, захочет отомстить Кенту, а тогда уже его жизнь будет висеть на волоске.

Поэтому, поразмыслив, Бэлль решила, что, вероятно, будет лучше для всех, если она ничего не будет писать. Правда их только растревожит. С другой стороны, если она напишет, что работает продавщицей или служанкой, ей никто не поверит. В конце концов, никто не станет похищать человека, а потом обеспечивать его спокойной, приличной работой!

Бэлль уснула, раздумывая над этой дилеммой.

На следующее утро она проснулась в десять часов. Странно, но с улицы, казалось, не доносилось ни звука. Вчера вечером здесь было еще более шумно, чем на Монмут-стрит в ночь с субботы на воскресенье.

Бэлль так хотелось выйти на улицу и осмотреть окрестности, ведь она видела Новый Орлеан только из окна экипажа по пути из порта. Тогда тоже стояла тишина, поскольку было всего девять утра. Бэлль разглядела тележки, доставляющие провиант, дворников и служанок-негритянок, которые чистили пороги и натирали медные дверные ручки. Но ее поразило то, каким притягательным был этот старинный город. Этьен рассказывал ей, что район, который они проезжали, называется Французский квартал, потому что в далеком 1721 году первые двадцать домов здесь возвели французы.

Все здания располагались прямо вдоль улицы, ни перед одним из них не было дворика, как и у большинства домов с террасами в викторианском стиле на родине Бэлль, в Англии. Но эти дома отличались от викторианских: тут яркие креольские коттеджи со ставнями на окнах соседствовали с особняками в испанском стиле с изящными коваными балкончиками на верхних этажах, на которых буйно цвели растения. Бэлль мимоходом заметила красивые дворики, площади с лужайкой посредине, множество экзотических цветов и высокие пальмы.

Этьен рассказал ей также о том, что до 1897 года Новый Орлеан был опасным, населенным преступниками городом. Проститутки навязчиво предлагали свои услуги или стояли практически обнаженными на пороге публичных домов по всему городу. Поскольку Новый Орлеан является крупным портовым городом, сюда каждую ночь стекаются моряки всех национальностей, чтобы поиграть в азартные игры, выпить, найти женщину. Обычно все заканчивалось дракой. Уровень смертности от ножевых ранений и выстрелов был чрезвычайно высок, и в темных переулках валялось множество убитых и ограбленных людей. Естественно, что благонамеренные граждане, вынужденные воспитывать детей в подобном окружении, потребовали, чтобы были приняты надлежащие меры.

Выдающийся, уважаемый житель города Сидней Стори предложил план: оградить территорию в тридцать восемь кварталов в самом конце железнодорожной линии, за Французским кварталом, и сделать проституцию легальной. Таким образом, все городское зло осядет в одном месте и полиции будет легче за ним приглядывать. Законопослушные граждане с радостью проголосовали за этот законопроект, который положил бы конец присутствию шлюх и пьяных, буйных моряков рядом с их домами. Азартные игры и наркотические притоны исчезнут с глаз долой, и честным людям больше не придется бояться того, что жестокие преступления будут совершаться в богатых кварталах.

Сидней Стори профинансировал законопроект, и его утвердили. Новому району дали название «Сторивилль», но большинство людей продолжают называть его просто «Район».

Бэлль несколько удивилась, когда Этьен объяснил ей, каким этот город был до принятия законопроекта. Как это было похоже на Севен-Дайлс! Она так и сказала об этом Этьену, но призналась: несмотря на то что ее всегда окружали преступность и порок, она не осознавала этого, ее это никак не касалось, пока не убили Милли.

— Как это ни смешно, но именно те, кто чаще всех жалуются на порок и безнравственность, больше всего от них выигрывают, — криво улыбнулся Этьен. — Хозяева и работники магазинов, гостиниц, салунов, прачечных, извозчики, портнихи и модистки выживают исключительно благодаря гостям Района, которые именно за увеселениями и приезжают в Новый Орлеан. Даже местный совет, больницы и школы выигрывают от налогов, которые получают от Района. Но никто не любит говорить о своих грязных денежках.

Бэлль встала с кровати, подошла к окну и увидела место, которое добропорядочные жители Нового Орлеана хотели спрятать.

Ее спальня располагалась на четвертом этаже — небольшая, скромно обставленная комната, предназначавшаяся для горничной, совершенно не похожая на роскошные спальни девушек на нижних этажах. Окна выходили на железную дорогу, которая отделяла Бейсин-стрит от Французского квартала. Насколько поняла Бэлль, первой улицей Района стала именно Бейсин-стрит. Здесь располагались самые роскошные публичные дома, жили самые красивые девушки, предлагали самую лучшую еду, выпивку, развлечения. Чем дальше от центра Района и Бейсин-стрит, тем дешевле и грубее становились трактиры и публичные дома. В последнем квартале и на Робертсон-стрит вместо баров были низкосортные забегаловки, а шлюхи отдавались первому встречному за пару центов. Некоторые даже не могли позволить себе снять дешевую комнатенку.

Бетти рассказывала об этих дешевых борделях — нескольких крошечных комнатушках, где помещалась только кровать. Мужчины стояли в очереди на улице. Когда выходил один, заходил следующий. Бетти утверждала, что за ночь там обслуживали до пятидесяти клиентов. За этими девушками следили сутенеры, которые забирали бóльшую часть денег и часто избивали проституток, если те зарабатывали меньше, чем хотелось их хозяевам. О таких удобствах, как ванная и туалет в доме, они даже не мечтали. Жизнь у девушек была тяжелой, и многие находили утешение в спиртном и опии. Бетти говорила, что мужчины, которые использовали этих девушек, вели себя очень грубо, и никакой надежды на светлое будущее у этих проституток не было — большинство из них считали смерть счастливым избавлением.

К своему разочарованию, Бэлль не увидела ничего, кроме железнодорожного полотна, даже когда высунула голову из маленького окошка. Пока ей приходилось довольствоваться тем, что она заметила мельком, когда приехала вчера утром — высокие, массивные здания. Ни намека на разруху, как в Севен-Дайлс. Хэтти сказала, что во многие дома проведено электричество и паровое отопление.

Несмотря на то что было начало апреля, солнце припекало обнаженные плечи и лицо Бэлль — совсем как дома летом. Она вспомнила о том, как холодно, серо и ветрено в Севен-Дайлс в это время года, и с удивлением поймала себя на том, что скорее радуется, чем печалится из-за того, что попала в Америку.

Девушке хотелось прогуляться по окрестностям, осмотреть Район. Но ей казалось, что Марте может не понравиться то, что она ушла, не спросив разрешения.

Открыв дверь, Бэлль вышла на узкую лестницу, ведущую вниз, и прислушалась, не проснулся ли кто-нибудь еще. За исключением тихого похрапывания, доносившегося из комнаты Хэтти, в доме царила тишина.

Бэлль почувствовала запах сигар, который еще не выветрился после вчерашнего вечера, и увидела голубую атласную подвязку на красно-золотистом ковре. Интересно, кому из девушек она принадлежит и почему здесь валяется? На окне висели красивые белые кружевные занавески, а дверь ванной комнаты была слегка приоткрыта — Бэлль разглядела черно-белый пол и часть ванны на резных ножках в форме лап.

Все выглядело таким чистым, ярким и красивым, что девушка улыбнулась, когда вспомнила о том, что, находясь в Париже, думала только о побеге. Бэлль могла бы покинуть этот дом прямо сейчас — одеться, спуститься по лестнице и выйти через парадный вход. Но девушка поняла, что на самом деле не хочет этого.

И дело не в том, что у нее было всего два доллара и пятьдесят центов чаевых, заработанных вчера. Ей действительно тут понравилось.

— Тогда тебе следует вести себя так же, как и остальные девушки, — пробормотала Бэлль себе под нос, возвращаясь в комнату и ложась в постель.

Через неделю, где-то в три часа ночи, Бэлль находилась одна в гостиной, убирала стаканы и пепельницы, когда услышала на улице крик.

Сегодня у Марты был спокойный день. Последний клиент ушел полчаса назад, и девушки легли спать, поскольку было очевидно, что посетителей больше не будет. Марта отправилась в свою комнату на первом этаже, а Сисси в кухне заваривала чай.

Бэлль поставила поднос с бокалами и подошла к окну посмотреть, что происходит. Она увидела небольшую толпу, которая собралась метрах в двадцати от борделя Марты, у дома Тома Эндерсона. В льющемся из его окон свете были видны собравшиеся люди.

Бэлль была поражена, когда впервые увидела дом Тома Эндерсона. Его заливал свет стольких электрических ламп, что глазам становилось больно. Эндерсон всем тут заправлял — улаживал споры, наказывал виновных. Ему принадлежала бóльшая часть города. Его ослепительный салун длиной в полквартала был отделан резным вишневым деревом, зеркалами и позолотой. Здесь круглосуточно работали двенадцать барменов.

На Бейсин-стрит никогда не было очень тихо. Между пятью и девятью-десятью часами утра наступало временное затишье, но оставшееся время суток музыка гремела в десятках баров, клубов и в публичных домах. Прибавьте к этому игру уличных музыкантов, заглушавшую крики, которые в «районе красных фонарей» раздавались очень часто. Иногда Бэлль выглядывала из окна и видела пьяных матросов, которые, пошатываясь, брели в сторону кабаре «Неглиже». Девушки говорили, что они, скорее всего, заходят выпить в каждый бар, попадающийся на пути, с тех пор как сошли с корабля. Моряки направлялись в дешевые бордели на Ибервиль-стрит, где проститутка стоила всего доллар, но пока они туда добредут, будут уже ни на что не способны и истратят все деньги.

У мужчин, приезжавших в Новый Орлеан на поезде, было больше шансов найти себе женщину, прежде чем они напьются, поскольку поезда останавливались прямо у начала Района и пассажиры могли видеть, как из окон некоторых борделей призывно выглядывают проститутки, принимая соблазнительные позы.

Бэлль подошла к входной двери и вышла на крыльцо. По крикам и одобрительным возгласам она поняла, что собравшаяся толпа наблюдает за двумя дерущимися мужчинами. Но неожиданно зрители расступились, и Бэлль, к своему изумлению, увидела двух женщин, которые набрасывались друг на друга, как дикие собаки.

Вчера Бэлль уже встречала эту высокую женщину с крашеными рыжими волосами — она что-то громко кричала на улице. Хэтти сказала, что, вероятно, все дело в ее сутенере, которого она застукала с другой. Если причиной ссоры действительно была ревность и женщина пониже с обесцвеченными волосами увела любовника и защитника у рыжеволосой, ее сейчас могли убить.

Женщины катались по земле, вставали и набрасывались друг на друга. Блондинка дралась по-женски: царапала противнице лицо, а рыжеволосая великанша сражалась, как боксер: била кулаками, и каждый раз, когда удар достигал лица или тела блондинки, толпа радостно улюлюкала.

Проститутки снова сцепились. Бэлль вышла на тротуар, чтобы разглядеть их получше. Вдруг блондинка взвыла от боли и злости. Ряды зевак сомкнулись еще теснее. Рыжеволосая что-то выплюнула на тротуар.

Бэлль от ужаса так и застыла на месте. Три окровавленных пальца лежали на тротуаре всего в десяти метрах от нее. Рыжая откусила у блондинки три пальца!

— Довольно! — крикнул какой-то мужчина из толпы. — Остановись, Мэри! Нельзя же откусывать пальцы у людей!

— Я откушу нос или ухо любому, кто попытается помешать мне убить эту суку! — заорала рыжеволосая. У нее изо рта капала кровь.

Пятеро мужчин бросились вперед и скрутили Мэри, остальные стали оказывать помощь пострадавшей.

Бэлль попятилась и спряталась в доме. От увиденного у нее кружилась голова.

— Что там за шум? — спросила Марта, спускаясь по лестнице, когда Бэлль уже захлопнула входную дверь.

Бэлль рассказала. Ее чуть не вырвало, когда она описывала увиденное.

— Это Грязная Мэри, — сказала Марта и, взяв Бэлль за руку, завела ее в гостиную и налила коньяка. — Пару лет назад она схватила топор и оттяпала одной женщине руку по локоть. Ее оправдали. Ей чертовски везет!

— Почему она совершает такие ужасные поступки? — спросила Бэлль, чувствуя дрожь во всем теле и жалея, что вообще вышла на улицу.

— У нее сифилис, поэтому ее и называют Грязной Мэри. Понимаешь, болезнь поражает мозг.

— Но разве она не опасна для людей? Она же может их заразить! — в ужасе воскликнула Бэлль.

— Она больше не трахается, — спокойно ответила Марта, как будто они обсуждали меню на завтрак. — Сейчас она делает только минет.

— А что это? — поинтересовалась Бэлль, догадываясь, что на самом деле ей лучше этого не знать.

— Она берет в рот. — Марта нахмурила носик, показывая, как она относится к Мэри. — Многие девушки этим занимаются: нет риска забеременеть, и не подхватишь ничего. Ты услышишь, как девушки будут рассказывать о французском борделе, дальше по улице — там все этим занимаются.

Бэлль нахмурилась.

— Не делай такое лицо, — улыбнулась Марта. — Минет — быстрое дело, никакой грязи, и в постель ложиться не нужно. У него много преимуществ.

Бэлль более чем достаточно услышала о любви «по-французски», но ей хотелось знать, что станет с Мэри и блондинкой с откушенными пальцами.

— Мэри отдадут под суд, однако, вероятно, присудят всего лишь штраф. Пострадавшую отправят в больницу.

— Но что же будет делать блондинка без пальцев? — удивилась Бэлль.

Марта улыбнулась и похлопала ее по плечу.

— Перестань волноваться о других и ложись спать. Завтра поговорим о твоем будущем.

Глава шестнадцатая

— Оставайся в комнате и смотри, что делает Бетти, — решительно велела Марта. Она указала на низкий табурет за ширмой и маленькую дырочку в ткани, через которую Бэлль могла бы подсматривать, сидя на этом табурете. — Запоминай все: как она проверяет, нет ли у клиента сифилиса, моет его и все остальное. Сиди тихо за ширмой и учись!

Бэлль уже успели предупредить о том, как Марта готовит новеньких, поэтому для нее приказ хозяйки не явился слишком сильным потрясением. И Бетти на удивление откровенно рассказывала о том, что она думает о своей работе.

Бэлль нравилась эта девушка из Атланты: веселая, добрая, всегда готовая поболтать.

— Мы все делаем вид, будто отлично проводим время, — с озорной улыбкой произнесла Бетти. — Я хочу сказать, что это всего лишь работа. Но, выполняя ее, я предаюсь греховным мыслям и стараюсь получить удовольствие… И знаешь, дорогая, иногда мне бывает по-настоящему хорошо.

И хотя Бетти впервые затронула такую щекотливую тему, Бэлль догадывалась, что ни одна из девушек на самом деле не испытывает отвращения к тому, чем занимается, и не сетует на жизнь. Они много смеялись, живо интересовались происходящим вокруг. Все были родом из бедных семей, и тем не менее, как подчеркнула каждая из них, не бедность сделала их проститутками. Бэлль чувствовала, что здесь примешивалась и жажда приключений, и наслаждение оттого, что тебя вожделеют, и жадность в сочетании с ленью, потому что девушки знали, как тяжело зарабатывать себе на жизнь честным трудом.

Бэлль была благодарна Марте за то, что та дала ей двухнедельную передышку, прежде чем бросить в пасть ко львам. За это время новенькая окончательно прониклась ленивой, чувственной атмосферой дома. Снова и снова Бэлль ловила себя на мысли о том, что вспоминает свои ощущения, когда ее обнимал и целовал Этьен. Она оценивающе смотрела на мужчин и хотела, чтобы они вожделели ее. Хотела носить красивые шелковые платья, как остальные девушки, хотела, чтобы Сисси помогала ей делать прическу, хотела зарабатывать больше денег.

Вероятно, атмосфера этого публичного дома смягчила боль прошлого и заставила Бэлль с нетерпением ждать того дня, когда она станет той, кого Марта называет «куртизанкой». К тому же после прогулок по Новому Орлеану девушка поняла, что у нее есть выбор. Не стоило считать себя навсегда привязанной к дому терпимости и профессии, которую она ненавидела.

Вначале Бэлль заметила буйство красок, музыку и порочную негу Нового Орлеана: один огромный праздник, сутки напролет, семь дней в неделю. И только вглядевшись пристальнее, она поняла, что все вертятся вокруг денег. Начиная от богачей, которым принадлежали дорогие казино, где тысячи долларов каждую ночь меняли своего хозяина, от содержательниц первоклассных публичных домов до извозчиков, которые брали всего пару центов за проезд, и музыкантов в каждом баре или прямо на улице — деньги были осью, вокруг которой вращался весь Район.

Но, в отличие от Лондона и Нью-Йорка, где главенствующую роль играли мужчины, здесь женщина тоже могла добиться успеха. Сюда съезжались со всей Америки и из-за границы. Большинство женщин, разумеется, содержали бордели, но было много и таких, которые открывали свои магазины. Женщины владели гостиницами, барами и ресторанами. Бэлль рассказывали, что большинство преуспевающих ныне дам прибыли в этот город без гроша в кармане и работали проститутками, чтобы сколотить первоначальный капитал — и это больше всего поразило ее, поскольку доказывало, что можно всего добиться благодаря целеустремленности и усердию.

Бэлль чувствовала, что тоже может достичь успеха. Во-первых, она была англичанкой, а здесь это было в диковинку. Бэлль видела, что она красивее остальных девушек, и к тому же на ее стороне была молодость. Но самое главное — ум. Дома Бэлль не слишком придавала этому значение, поскольку ей не с кем было себя сравнивать. Здесь же она ежедневно находила подтверждение тому, что в интеллектуальном развитии намного опережает остальных девушек. Как и говорил Этьен, большинство проституток были необразованными, ленивыми и жадными.

И Мог, и Энни были «книжными червями». Они и Бэлль привили любовь к чтению книг и газет, но она понятия не имела, что для девушки ее происхождения это является чем-то необычным. Бэлль вспомнила, как в Париже служанки удивились, когда она стала читать оставленные в комнате книги. Этьен тоже не мог скрыть удивления, когда увидел, что она читает. Бэлль почерпнула из книг немало знаний — по истории, географии, о том, что люди могут жить совсем по-другому.

Ни одна из девушек Марты не читала. Бэлль предполагала, что на самом деле они просто неграмотны, поскольку лишь пролистывали журналы, разглядывая картинки. Проститутки мало о чем знали и мало чем интересовались, за исключением последних новинок моды и местных сплетен. Бетти думала, что Англия находится где-то рядом с Нью-Йорком. Анна-Мария считала, что Мексика расположена возле Миссисипи. Все они мечтали только об одном: о любви и замужестве. Каждая хотела найти себе мужа, который подарил бы ей уютный домик и детишек, и хотя их стремление было понятно Бэлль, она гадала, как же они намерены этого достичь? Уж им ли не знать, что мало кто захочет взять в жены проститутку!

Бэлль не имела ни малейшего желания быть птицей в клетке. Она хотела стать равной мужчине. Пока она еще не знала, как этого добьется, но решила изучить представителей сильного пола повнимательнее, чтобы узнать о них все.

Через десять минут в комнату вошла Бетти. За руку она вела мужчину. У Бетти были короткие вьющиеся рыжие волосы, бледная, кремового оттенка кожа и большие наивные голубые глаза. Их выражение совершенно не соответствовало ее развязному поведению.

Шелковое платье цвета зеленого яблока едва прикрывало ее внушительный бюст. Когда девушка закрыла дверь, она стянула лиф, взяла руки мужчины и положила их себе на грудь.

— Нравится, любимый? — спросила она, глядя на него.

— Обожаю! — произнес он глухим от вожделения голосом, пожирая темными глазами ее грудь. — Не могу дождаться, когда увижу, что еще ты для меня припасла.

Загорелому худощавому мужчине с темными волосами и усиками на вид было не больше двадцати четырех. Его нельзя было назвать красавцем, но лицо у него было приятное.

— В таком случае, милашка, давай мне двадцать долларов, стягивай штанишки и готовься к путешествию в рай.

Бэлль захотелось рассмеяться. Бетти отлично знала, что она на ними наблюдает, и создавалось впечатление, что ее последняя фраза была цитатой из учебника по соблазнению мужчин.

Посетитель протянул деньги. Бетти открыла дверь и передала их Сисси, потом закрыла дверь, прислонилась к ней и обольстительно улыбнулась клиенту.

— Давай посмотрим, что ты припас для меня, — сказала она.

В мгновение ока мужчина сбросил туфли, брюки и кальсоны, и Бэлль увидела, что его член уже встал и торчит из-под рубашки.

— Какой красивый богатырь! — воскликнула Бетти и толкнула мужчину на кровать. Она задрала рубашку, взяла в руки член, сжала его и внимательно осмотрела.

Только позавчера девушки, когда пили в кухне кофе, говорили о том, как проверить, нет ли у клиента сифилиса. Они упоминали о том, что следует искать выделения, желтоватый гной и любые ранки или повреждения в районе гениталий. Если был хотя бы намек на инфекцию, мужчине отказывали в близости.

После того как Бетти осмотрела мужчину, она взяла тряпку из миски, в которой была вода и дезинфицирующее средство, и энергично обмыла его, не переставая делать непристойные комментарии о его мужественности и о том, как она ждет, когда же он войдет в нее.

Закончив мыть, она попросила мужчину расстегнуть ей платье и бросила его вместе с нижней юбкой на стул, а сама осталась в кружевной сорочке, открывающей грудь и едва прикрывающей зад. Бэлль рассказывали, что в других домах терпимости девушки ходят в одном белье, а в некоторых танцуют с мужчинами практически обнаженными. Но Марте нравилось поддерживать в своем заведении видимость пристойности, и хотя декольте на платьях девушек были чрезвычайно низкими, а панталон они не носили вовсе, в гостиной они были полностью одеты.

Молодой человек возбуждался все больше и больше, глядя на то, как Бетти избавляется от одежды. Она забралась на кровать, присела рядом с ним на колени и приподняла рубашку, чтобы показать свое лоно. Бэлль увидела, что на лобке у нее роскошный треугольник темных вьющихся волос. Когда молодой человек коснулся его рукой, Бетти застонала и выгнула спину, приглашая его делать с ней все, что ему вздумается.

Бэлль не узнавала себя. Она думала, что будет испытывать отвращение, глядя на подобные вещи и вообще при любом напоминании о том, через что ей пришлось пройти в Париже, но вместо этого испытала удивительное возбуждение. У нее между ног стало тепло.

Пальцы мужчины исчезли в лоне Бетти. Девушка изгибалась всем телом, как будто ей это невероятно нравилось, и тихонько постанывала.

— У-у-м, как хорошо, любимый! — протянула она. — Ты заводишь меня. Я готова оседлать твоего большого друга.

Бэлль посмотрела на лицо мужчины и увидела, как он пожирает глазами грудь Бетти. По его раскрасневшимся щекам и торчащему члену было видно, насколько его возбуждают прикосновения.

— Оседлай меня сейчас! — неожиданно воскликнул он, и Бетти тут же присела на него сверху, двигаясь медленно, пока он не вошел в нее. Она подалась вперед и оперлась на руки, давая мужчине возможность ласкать ее грудь и продолжая скакать на нем.

Мужчина едва не обезумел от удовольствия. Его голова металась по подушке, руки скользили по изгибам тела Бетти с явным восхищением. А та, казалось, контролировала происходящее: приподнималась повыше, потом опять приседала, и он задыхался и стонал от удовольствия все громче и громче.

А потом все внезапно закончилось. Мужчина издал какой-то бешенный рык и застыл, затем протянул руку и нежно погладил Бетти по лицу.

Бетти, стараясь не обидеть клиента, осторожно соскользнула с него, обмыла ему пенис и протянула кальсоны и штаны. Пока мужчина обувался, она помылась сама. К тому времени как он был готов, Бетти уже ждала его у двери и встала на цыпочки, чтобы поцеловать на прощание в щеку.

— Пока, сладкий мой, — сказала она. — Ты очень скоро вернешься ко мне.

До этого момента они вообще не целовались. Когда Бетти закрыла за посетителем дверь, из-за ширмы выбралась смущенная Бэлль.

— Видишь, ничего сложного! — засмеялась Бетти. — Ты заводишь их еще до того, как уложишь в постель, и они становятся пластилином в твоих руках. Знаешь, с этим молодчиком я бы и бесплатно переспала. Он милый, и мне кажется, он бы всю ночь ублажал меня, если бы я попросила.

Бэлль помогла Бетти одеться, застегнула крючки и пуговки.

— Почему ты его не целовала? — спросила она.

— Потому что целуются только влюбленные, милая, — ответила Бетти. — От поцелуев идет кругом голова, они для любви, а не для притворства. Прибереги их для того, кого полюбишь. Поняла?

Бэлль поняла все намного лучше, чем ожидала. Она не могла сказать, что с удовольствием поменялась бы местами с кем-нибудь из девушек, но теперь она противилась меньше и даже думала: если ей попадется такой же молодой мужчина, все будет не так уж плохо.

Всю следующую неделю Бэлль наблюдала за каждой из девушек, а однажды стала свидетельницей того, как Анна-Мария и Полли вдвоем ублажали одного клиента.

— За такое удовольствие платят гораздо больше, — объяснила Марта. — Обычно это пожилые богачи, но ты посмотришь, девушки сами не против; для них сложнее всего не рассмеяться.

Бэлль уже поняла, что в доме у Марты много смеются. После полудня девушки любили посидеть в маленьком тенистом заднем дворике, попивая чай со льдом или лимонад и обсуждая яркие моменты предыдущего вечера. Они почти не сдерживались, описания получались красочными и живыми, часто очень смешными, особенно когда рассказывали Бетти и Сюзанна. Иногда девушки так много хохотали, что жаловались на икоту.

Сперва Бэлль просто сидела в сторонке и слушала, но потом ее заставили рассказать о том, что ей довелось пережить в Париже. Тот кошмар, который она изо всех сил пыталась вычеркнуть из памяти, выглядел почти комично, когда она поведала о нем своим новым подругам. Бэлль поймала себя на том, что преувеличивает габариты одного насильника и почтенный возраст другого — так боль была меньше. Временами ее голос срывался и глаза наполнялись слезами, но девушки брали ее за руку и сочувственно пожимали. Они отпускали комментарии не только для того, чтобы выказать понимание, но часто чтобы развеять смехом ее слезы.

— Если научишься смеяться над жалкими старыми козлами, у которых встает только от вида юных испуганных девочек, тогда все они будут у тебя в руках, — сказала Сюзанна с грустью, которая свидетельствовала о том, что она знает, о чем говорит. — Не позволяй мужчинам сломать тебе жизнь, Бэлль. Однажды ты встретишь человека, который покажет тебе, что секс может быть прекрасен. Но пока ты здесь, мы научим тебя смеяться и извлекать выгоду из создавшегося положения.

Бэлль поняла, что слова Сюзанны соответствовали истине, когда наблюдала за тем, как проститутки ведут себя с клиентами. Обе девушки, Анна-Мария с ярко-рыжими волосами и белокурая Полли, были полностью обнаженными. Их юные сильные тела и красивые лица резко контрастировали с веснушчатой физиономией толстого хвастливого техасца с огромным обвисшим животом. Пенис у него был очень маленький, но когда Анна-Мария встала на колени рядом с его лицом, расставив ноги, чтобы он мог поближе рассмотреть, как она себя ласкает, его член возбужденно подскочил. Полли тут же набросилась на него, наклонилась назад, поиграла с яичками, продолжая ритмично двигаться, а Анна-Мария подалась вперед, чтобы мужчина мог поласкать ее промежность языком.

Бэлль с трудом верила своим глазам. Было совершенно очевидно, что здесь безраздельно властвуют девушки, а не мужчина. Бэлль смотрела на их лица. Полли изо всех сил сдерживала смех, тем не менее продолжая ласкать клиента и вращать бердами, как можно более эротично, чтобы он побыстрее кончил. Анна-Мария, казалось, получала настоящее удовольствие оттого, что мужчина лижет ей гениталии; она уверяла его, что это ее заводит, что это очень сексуально и она кончает. Создавалось впечатление, что она не лжет: лицо у нее раскраснелось, веки были полуопущены, а рот приоткрыт.

Техасец, когда кончал, ревел, как бык. Полли зажала себе рот рукой, чтобы заглушить смех. Анна-Мария продолжала раскачивать бедрами у лица мужчины; она обхватила его голову со словами, что уже кончает. Пот выступил у нее на лбу и заструился по груди.

Бэлль оставалась на своем месте, пока девушки прощались с клиентом. Он расплылся в улыбке, уверяя, что они доставили ему неземное блаженство.

— Уж я бы точно не отказался иметь дома в постели двух таких проказниц, как вы, — сказал он, обнимая проституток и прижимая их к себе. — Теперь буду каждую ночь дрочить и вспоминать вас обеих.

Девушки проводили посетителя и закрыли дверь. Бэлль вышла из-за ширмы. Полли захихикала.

— Как тебе, крошка? Понравилось?

Анна-Мария сидела на краю кровати, пытаясь надеть сорочку. Она выглядела отрешенной.

— Такое впечатление, что тебе на самом деле понравилось, — сказала ей Бэлль.

— Понравилось, — ответила та с легким французским акцентом, вспыхнула и захихикала. — Со мной такое впервые. Я действительно кончила.

Бэлль часто слышала это выражение у Марты в борделе. Она понимала, что оно означает, когда говорят о мужчинах, но до этой секунды понятия не имела, что женщины тоже кончают. Однако ее слова явно возродили у Полли какие-то воспоминания — девушка зашлась смехом.

— Только представь, как он дрочит и думает о нас! — прыснула она.

Бэлль поднялась к себе в комнату, чтобы обе девушки могли помыться и одеться. Она села на кровать и поймала себя на том, что сбита с толку. И не тем, что увидела, а судьбой, которая выпала на ее долю. Все это явно было неспроста. Сможет ли она разгадать, что ей уготовано?

Она выросла в борделе, но не знала, что такое бордель. Стала свидетелем убийства проститутки, а ее мама солгала о том, кто совершил это убийство. Потом Бэлль похитили. Дальше были эти ужасные дни в Париже… Но затем она встретила Этьена, которого вначале боялась до дрожи, а позднее не только стала испытывать к нему симпатию, но, возможно, даже немножко влюбилась в него. Она должна быть вне себя от ужаса при мысли о том, что ее привезли сюда, чтобы она стала проституткой, — однако она ничуть не боится. Она должна была бы быть напугана Новым Орлеаном — однако город ей понравился. Бэлль даже не испытывала ни малейшего негодования из-за того, что Марта принуждает ее к работе, ради которой, собственно, и купила.

Неужели все потому, что ей от рождения было суждено стать шлюхой? Неужели можно унаследовать предрасположенность к профессии, подобно тому, как люди наследуют форму носа или цвет волос?

С одной стороны, Бэлль считала постыдным продавать свое тело, с другой, ее душа возражала против этого утверждения. Сегодня она видела восторг на лице мужчины, девушки сделали его счастливым. Разве это можно назвать безнравственным?

Ставило ее в тупик и другое. Она скучала по Мог, в сердце Бэлль для нее всегда останется особое место, но здесь, в борделе Марты, среди проституток, она чувствовала себя уютнее, чем в дома в Лондоне. Почему? Не становится ли она предательницей?

Девушка подозревала, что, если бы Этьен попытался овладеть ею, она не стала бы сопротивляться. Вот еще одно подтверждение ее распущенности. На самом деле создавалось впечатление, что она больше не различает, что хорошо, а что плохо — все смешалось, и грани стерлись или размылись.

Бэлль вздрогнула от легкого стука в дверь. Она удивилась еще больше, когда к ней в комнату заглянула Марта.

— Можно к тебе, дорогая? — спросила она.

— Конечно, — ответила Бэлль, чувствуя смущение оттого, что ее застали врасплох. — Я как раз собиралась спуститься вниз. Простите.

— Ерунда, — махнула рукой Марта, усаживаясь на узкую кровать. — Тебе необходимо собраться с мыслями, я понимаю.

Бэлль давно заметила, что эта женщина понимает мотивы, которые движут людьми. Она никогда не слышала, чтобы Марта повышала голос.

— Рискну предположить: то, что ты сегодня увидела, немного тебя озадачило, — продолжала Марта.

Бэлль ожидала, что она скорее употребит слово «шокировало», а не «озадачило», — однако именно последнее слово наиболее точно передавало ее ощущения.

— Да, мадам, — прошептала она, опуская глаза.

— Ты не ожидала, что девушкам это настолько нравится? Что господа выходят такими довольными?

Бэлль кивнула.

Марта глубоко вздохнула.

— Уважаемые, набожные люди не хотят признавать, что человек создан для того, чтобы наслаждаться сексом. Этим занимаются не только чтобы рожать детей, милая. Любить друг друга в физическом смысле полезно для всех, это ключ к счастливому браку. Если бы жены тех мужчин, которых мы обслуживаем, дали себе волю и полюбили трахаться, в таких местах, как мой бордель, отпала бы надобность.

Бэлль зарделась. В разговоре с остальными девушками Марта часто употребляла это слово. Бэлль оно смущало.

Марта пальцем приподняла ее подбородок.

— Смотри, как ты покраснела! Милое дитя, вот в чем все дело: пора научиться произносить это слово и отбросить стеснение. Как только ты поймешь, как приятно заниматься любовью с мужчиной, все сразу станет на свои места. Думаю, мне следовало попросить Этьена остаться с тобой на ночь. Он из тех мужчин, которые способны разбудить любую женщину.

— Он женат! — возмутилась Бэлль.

Марта засмеялась.

— Милая, неужели ты думаешь, что меня волнует, женаты ли мужчины, которые приходят в этот дом?

Бэлль фыркнула — она догадывалась, что больше половины мужчин, которые посещают это заведение, состоят в законном браке.

— Думаю, что нет.

— Этьен обладает, как бы это сказать… — Марта запнулась, подбирая правильное слово, — …обаянием! Личным обаянием. Сомневаюсь, что он вообще платит женщинам.

— Со мной он вел себя очень достойно, — сказала Бэлль.

— И от этого женщина еще больше хочет чего-то непристойного, — захохотала Марта. — Милая, думаю, тебе уже пора бы это понять.

Ночью Бэлль приснился тревожный сон, похожий на явь. Она обнаженная лежит на огромной кровати в окружении мужчин, которые тянут к ней руки. Но они не хватают ее грубо, а нежно поглаживают, отчего ей кажется, что она вся горит.

Бэлль проснулась в поту, ночная сорочка задралась до подмышек, и девушка была почти уверена в том, что ласкала свою промежность, как делала это Анна-Мария чуть раньше.

Глава семнадцатая

Джимми притаился на рынке за грудой ящиков с цветами, когда мужчина остановился с кем-то побеседовать. Паренек секунду подождал, потом выглянул из-за ящиков, чтобы посмотреть, чем он занимается.

Юноша был абсолютно уверен, что этот мужчина — Кент. За последние пару недель Джимми часами напролет следил за его конторой в разное время суток и в конце концов перестал подозревать мужчин, которые работали в типографии на первом этаже и сновали туда-сюда. В конторе Кента свет не зажигался никогда, и Джимми уже начал опасаться, что тот перестал пользоваться этой конторой, но неожиданно сегодня он появился.

Было что-то такое в походке хорошо одетого мужчины, шагающего по Лонг-Акре — решительность, самоуверенность, — что заставило Джимми замереть на месте еще до того, как этот человек приблизился и юноша смог рассмотреть его крупный нос, ухоженные, как у военного, усы и широкие, сильные плечи. Он идеально подходил под описание.

Когда мужчина вошел в здание, догадки Джимми подтвердились, но в то же время паренек оказался в затруднительном положении. Было уже начало одиннадцатого утра, он отсутствовал больше часа, и ему пора было возвращаться в паб. Но Джимми необходимо было как можно больше узнать об этом человеке, и это желание пересилило страх перед дядей. Юноша решил подождать еще час, и если Кент выйдет, проследить, куда он направится. К радости Джимми, Кент появился через десять минут.

Юноша последовал за ним прямо на цветочный рынок, потом в сторону Стрэнда, но, не доходя до него, Кент свернул на Мейден-лейн. Джимми держался далеко позади, прекрасно понимая, что его рыжие волосы бросаются в глаза.

Как и большинство старинных переулков, Мейден-лейн была узкой, грязной улочкой, со старыми зданиями, похожими на муравейники, по обе стороны. Сюда же выходили служебные входы двух театров, расположенных на Стрэнде, и когда Кент неожиданно исчез, Джимми сперва решил, что он скрылся в «Водевиле». Но подойдя к двери в театр, Джимми обнаружил, что она заперта. Соседняя же дверь была едва заметно приоткрыта — вероятнее всего, именно за ней и скрылся Кент.

Джимми замер в нерешительности. Над дверью висела нарисованная от руки вывеска, на которой было изображено женское лицо, наполовину скрытое веером. Ни названия, ничего, что указало бы на то, что это за здание. Джимми предположил, что это какое-то питейное заведение. Может быть, Бэлль привезли сюда, если Кент и здесь хозяин?

Сердце юноши бешено колотилось. Он толкнул дверь и вошел. Отдавая себе отчет в том, что ему грозят большие неприятности, если его поймают за слежкой, Джимми решил: единственное, что ему остается — сделать вид, что у него здесь дело. Поэтому он решительно прошел по узкому коридору и поднялся по деревянной лестнице без ковра, поскольку на всех дверях на первом этаже висели амбарные замки.

Лестница упиралась в очередную дверь с небольшим окошком. Джимми заглянул внутрь и увидел зал, большой, мрачный, без окон. Там стояли только столы и стулья. Пол был выстелен грубыми досками. Справа располагался бар, слева — небольшая сцена и пианино. В зале царила кромешная тьма, свет просачивался лишь через приоткрытую в дальнем углу дверь. Джимми услышал мужские голоса.

Он приоткрыл дверь пошире, и в нос ему ударил резкий запах, как будто его по лицу хлестнули зловонной половой тряпкой. Тошнотворно воняло прогорклым пивом, табаком, грязью и плесенью. Тогда Джимми спросил себя, хватит ли у него смелости войти, ведь если его остановят, он не сможет назвать вескую причину своего пребывания здесь. Но, несмотря на страх, ему ужасно захотелось подслушать, о чем говорят мужчины, и осмотреть комнату.

С бешено бьющимся сердцем юноша пробрался в зал, стараясь держаться поближе к стене. Он готов был в любой момент нырнуть под стол, если кто-нибудь войдет. Все время Джимми, навострив уши, пытался расслышать, о чем говорят мужчины.

— Они сказали, что нужны еще две, но я не могу найти таких, как они хотят, — сказал один. Речь у него была правильной, поэтому Джимми решил, что это говорит Кент.

— Слай наверняка сможет привести парочку, — ответил мужчина с более грубым выговором.

— Нет. У него поджилки трясутся после последнего случая. Есть один паренек в Бермондси, который, я слышал, этим занимается. Но я не знаю, можно ли на него положиться.

Джимми подобрался ближе, вплотную к двери, и заглянул в щель между петлями. За дверью располагался кабинет с большим окном, выходящим на гостиницу «Савой» на Стрэнде. Кент стоял лицом к окну, а его собеседник сидел на стуле за письменным столом. Он напоминал короля Эдуарда, каким его изображают на картинах: крупный, лысый, с кустистой бородой. Через всю щеку тянулся ужасающего вида шрам. Под пиджаком мужчина носил красный жилет с золотой цепочкой от часов.

— Не стоит беспокоиться о том, можем мы доверять ему или нет, — хмуро усмехнулся лысый. — Как только он приедет с девушками, мы от него избавимся.

Джимми понял, что услышал уже достаточно. Если его застукают — оторвут руки и ноги. Юноша бочком попятился от двери и на цыпочках направился к выходу. Достигнув входной двери, он в мгновение ока слетел по лестнице, обливаясь пóтом от страха.

— Дурак чертов! О чем, скажи, ты думал, когда лез туда? — орал Гарт на Джимми.

Он испытал досаду, когда проснулся в девять часов и обнаружил, что его племянник куда-то ушел, ведь Гарт хотел послать его по поручению. Но когда Джимми не вернулся и к одиннадцати, его дядя не на шутку разозлился. Вот-вот должны были привезти пиво, и камин в пабе необходимо было вычистить и разжечь.

Когда раскрасневшийся, запыхавшийся Джимми вбежал в паб, Гарт тут же пришел к выводу, что парень совершил что-то предосудительное и сбежал от тех, кто его преследовал. Но когда после расспросов он выяснил, что Джимми следил за Кентом, Гарт разозлился еще больше.

Несмотря на все свое бахвальство, Гарт не смог выйти на человека по имени Слай, и, кроме того, о Кенте тоже ничего не было слышно. Ной также вернулся ни с чем. Это во многом свидетельствовало о репутации Кента: никто не отваживался о нем говорить. Полиция тоже не проявляла ни малейшего желания арестовывать виновного в преступлении. Прошло уже три месяца с тех пор, как пропала Бэлль, поэтому почти с уверенностью можно было сказать, что она тоже мертва. Гарт сдался, хотя Мог этого и не показывал.

Когда он узнал, что его племянник все равно пытается что-то предпринять, с одной стороны, он устыдился, а с другой, почувствовал собственную несостоятельность. А когда Гарт испытывал подобные чувства, лучшей его защитой становилось нападение.

— Я кое-что выяснил об этом человеке, — сказал Джимми в свое оправдание. — Из того, что я сегодня услышал, я могу предположить, что они похищают и других девушек и увозят их куда-то. Я намерен забраться к Кенту в контору и посмотреть, что еще можно разузнать.

— Никуда ты не пойдешь! — зарычал Гарт. — Если тебя поймает кто-нибудь из этой шайки-лейки, тебя убьют и тело выбросят в реку.

— Я не попадусь, потому что знаю, как провернуть это дело, — упрямо возражал Джимми.

— Ты и близко к этому месту не подойдешь! — заорал на него Гарт.

Джимми боялся, когда дядя так кричал на него, но продолжал стоять на своем и дерзко взглянул ему в глаза.

— О Бэлль вот уже несколько месяцев нет никаких известий, дядя. Мог убивается. Энни уехала, потому что мысли о пожаре, который унес все, что дорого ее сердцу, невыносимы для нее. И я хочу, чтобы этого ублюдка повесили за то, что он убил Милли. Я хочу вернуть Бэлль!

— Она уже мертва! — в приступе гнева выкрикнул Гарт. — Неужели ты этого не понимаешь?

Джимми покачал головой.

— Я чувствую, что она жива, и Мог тоже это чувствует. Но даже если мы ошибаемся и Бэлль мертва, я все равно хочу наказать Кента.

Смелость и решительность племянника остудили гнев Гарта. Он устыдился своих слов.

— В таком случае тебе следует быть очень осторожным, — произнес он. — Меньше всего мы с Мог хотим, чтобы и ты исчез. В следующий раз, когда захочешь поиграть в детектива, ради всего святого, предупреждай, куда идешь!

Джимми с улыбкой на губах убежал выполнять свои ежедневные обязанности. Он ожидал, что дядя устроит ему взбучку, но даже не надеялся найти понимание.

После того как Джимми убежал, Гарт тяжело опустился на стул: он окончательно запутался в своих чувствах, был сбит с толку тем, как изменилась его жизнь после смерти сестры, когда он взял Джимми к себе. Если честно, Гарт не помнил, чтобы когда-либо испытывал какие-то эмоции — он был слишком занят ведением дел в «Бараньей голове». Прошлое вызывало у него лишь горечь.

В детстве они с Флорой не были дружны. Гарту было всего шесть, а его сестре — четырнадцать, когда ее взяли в ученицы к модистке. Туда она и переехала жить. Флора закончила обучение и осталась работать в том же ателье швеей, а потом, когда ей исполнилось двадцать пять, вышла замуж за художника-ирландца, Даррага Рейлли.

Гарту было семнадцать, когда состоялась их свадьба. Он помнил, как отец говорил, что Флора выбрала в мужья ненадежного человека. Вскоре стало ясно, что отец был прав. Дарраг считал себя слишком великим художником, чтобы марать руки работой, которая приносила бы хоть какие-то деньги. Он исчез вскоре после рождения Джимми и больше не возвращался. Флора осталась единственной кормилицей в семье.

Гарт делал все, что мог, чтобы помочь и поддержать сестру, когда ее бросил муж, но Флора оказалась такой искусной портнихой, что вскоре сама стала прилично зарабатывать. Гарт всегда восхищался ее работоспособностью, но они часто ссорились из-за ее отношения к Джимми. Гарт считал, что она слишком потакает сыну и из парня вырастет такой же транжира, как и его отец.

Сейчас он вынужден был признать, что ошибался. Джимми оказался трудолюбивым парнем, честным, преданным, — несомненная заслуга его матери. Он мог бы неплохо устроиться в жизни, если бы выбросил из головы мысли о Бэлль. Но пока рядом Мог, Джимми вряд ли забудет о девушке — Мог постоянно подливает масла в огонь.

Энни съехала полтора месяца назад. Она сняла дом в Кинг-Кросс и собиралась сдавать комнаты постояльцам. Пока она жила у Гарта, она целыми днями бездельничала и ходила с таким видом, как будто повсюду дурно пахнет. Поэтому Гарт обрадовался, когда Энни уехала. Мог, вероятно, продолжала горевать о Бэлль, но свою боль держала в себе и оказалась превосходной экономкой. Гарт по-настоящему полюбил Мог и знал, что Джимми она тоже нравится.

Гарт как раз наливал себе виски, когда в паб вошла Мог.

— Рановато ты начал пить! — резко заявила она. Женщина бросила взгляд на камин, который до сих пор не почистили после вчерашнего вечера. — Сегодня опять холодно. Следует разжечь камин до прихода посетителей.

— Я здесь хозяин! — заметил Гарт. — И мне решать, что делать. А это — работа Джимми.

— Он трудится в погребе и старается не попадаться тебе на глаза, — ответила Мог. — Поэтому камин растоплю я. Джимми так часто мне помогает, что это меньшее, чем я могу его отблагодарить.

— Ты добрая женщина, — прохрипел Гарт. Мог опустилась на колени перед камином, чтобы вычистить золу, и почему-то от этого зрелища его сердце размякло. — Честно признаться, не знаю, как мы справлялись без тебя. Теперь у нас белоснежные рубашки, вкусная еда и дом сверкает чистотой.

Мог выпрямилась и села. На ней был серый фартук, надетый поверх темного платья. Когда она заканчивала грязную утреннюю работу, то надевала белый передник.

— Я просто выполняю свою работу, — ответила Мог. — Но чаще всего это и работой трудно назвать. Джимми отличный паренек. Знаю, ты сердишься, из-за того что он не хочет забывать Бэлль, и, возможно, ты даже полагаешь, что это моя вина. Но я не имею никакого отношения к его порывам. Он как молодой бульдог, вцепившийся в кость.

Гарт не смог сдержать улыбку, потому что вспомнил, что, когда он сам был подростком, его мама так же говорила о нем.

— Боюсь, что мальчишка наживет себе неприятности, — признался он.

— Ты должен чаще улыбаться, — дерзко произнесла Мог. — Улыбка тебя украшает.

И тут Гарт засмеялся. Он вдруг подумал, что с тех пор, как здесь появилась Мог, он стал много смеяться и улыбаться — не мог устоять перед ее обаянием.

— Если мне нужно больше улыбаться, чтобы стать привлекательнее, в таком случае я считаю, что тебе следует носить что-нибудь понаряднее, чем это черное платье, — поддразнил он.

— Каков мех, такова и шуба, — ответила Мог, пристально глядя на него своими голубыми глазами. — Если я начну наряжаться, люди скажут, что я положила на тебя глаз.

— И с каких это пор ты стала думать о том, что скажут люди? — удивился Гарт ее ответу.

— Я точно знала, кто я, когда работала у Энни, — задумчиво протянула Мог. — Я была ее служанкой, экономкой, нянькой для ее дочери. Может быть, я и была в курсе всего, что происходит в борделе, знала о наших посетителях такое, что у тебя волосы встанут дыбом, но все вокруг прекрасно понимали, что я не шлюха. И я гордилась этим, это наполняло меня чувством собственного достоинства.

— Это чувство никуда не делось, — сказал Гарт. — Ничего не изменилось.

— Люди только и ждут, когда я оступлюсь, — продолжала Мог. — Мало кто в округе любил Энни — она держалась слишком холодно и высокомерно. Так же они думают и обо мне, совершенно меня не зная. Теперь, когда Энни съехала, люди станут сплетничать обо мне. Намек на то, что я согреваю твою постель, чтобы обеспечить себе крышу над головой, даст новую пищу для пересудов.

Мудрость Мог удивила Гарта. Он уже оценил ее умение вести хозяйство, но, к своему стыду, признался себе, что считал ее простушкой. Его вдруг осенило: она намного проницательнее, чем он. Мог продолжала работать у Энни только из-за Бэлль.

— Я никогда никому не давал повода считать, будто ты согреваешь мне постель, — заверил ее Гарт, удивляясь тому, что его вообще волнует то, что скажут о Мог посетители или соседи.

— Но я буду по-прежнему носить черные платья и фартуки, чтобы избавить тебя от кривотолков, — заявила она и продолжила чистить камин.

Гарт принялся выставлять бутылки на полках бара, время от времени поглядывая на Мог, которая усердно вычищала совком золу из камина в небольшую коробку. Было очевидно, что она считает себя непривлекательной, и Энни, несомненно, поддерживала это мнение ради собственной выгоды. Но Гарта привлекала ее маленькая фигурка. В лице Мог он видел чистоту, идущую откуда-то изнутри. В молодости ему нравились веселые, красивые женщины, которые пользовались хитростью, чтобы добиться желаемого. Но Гарт на собственном опыте убедился, что такие женщины в большинстве своем неискренни. Они превращались в вероломных гарпий, если подарки, внимание и спиртное не проливались на них дождем. Мод, его последняя любовница, та, которая затронула его душу, была прекрасным тому примером. Когда она сбежала с другим, прихватив все сбережения Гарта, он поклялся, что больше никогда не впустит в свою жизнь женщину.

Два дня спустя, в четыре утра, когда дядин храп разносился по всей «Бараньей голове», Джимми выскользнул через черный ход на темную улочку. До рынка он всю дорогу бежал, останавливаясь только для того, чтобы уступить дорогу грузчикам, толкающим тяжелые тележки, груженные фруктами, цветами и овощами.

Вначале парнишка свернул на Мейден-лейн, но, как он и ожидал, на двери питейного заведения висел замок. Потом он оббежал здание со стороны Стрэнда, перебежал дорогу у гостиницы «Савой» и заглянул в окно с противоположной стороны. Большинство комнат над магазинами принадлежали владельцам магазинов или складов, расположенных внизу; иногда владельцы там жили. Кабинет, в который намеревался пробраться Джимми, он нашел без труда — окна там не мыли несколько лет, и, более того, в одном из них когда-то была разбита маленькая форточка и вместо нее вставили кусок фанеры — Джимми заметил это еще в первый раз, когда заглядывал в контору через приоткрытую дверь.

С крыши здания прямо на улицу спускалась крепкая на вид водосточная труба. Она находилась всего в полуметре от окна на первом этаже. Даже с противоположной стороны улицы Джимми смог разглядеть, каким широким был подоконник. В кармане пальто у него лежала связка ключей, пара свечей и несколько отмычек и других инструментов для взлома. Под пальто юноша обмотал грудь длинной крепкой веревкой. Но он увидел, что сможет пробраться в нужную комнату и без всех этих вещей.

Оглядевшись, чтобы убедиться в том, что вокруг никого нет, Джимми перешел улицу, подпрыгнул, ухватился за край водосточной трубы и стал по ней карабкаться. Он всегда отлично лазил по деревьям; мама говорила, что он ловкий, как кошка.

Оказавшись на подоконнике, юноша осмотрел разбитое окно и с радостью обнаружил, что фанера прибита гвоздями к раме, чтобы уберечь помещение от дождя или от холода, но никак не от грабителей. Движение ломиком, рывок… и фанера отлетела. Но прежде чем спрыгнуть с подоконника, Джимми крепко обвязал веревкой, которую снял с груди, водосточную трубу — на случай, если ему придется поспешно покинуть здание.

В конторе Джимми зажег свечу, потом задернул на окнах занавески. Они были старые, покрытые толстым слоем грязи и дурно пахли, но, по крайней мере, они были плотными — через них с улицы свет никто не заметит. Юноша зажег верхний свет — чтобы справиться быстрее, ему необходимо хорошо видеть.

В конторе царил беспорядок. Пепельницы были набиты окурками от сигар. Повсюду стояли грязные стаканы, чашки и тарелки. Корзины для бумаг были переполнены, весь пол был усыпан пеплом от сигар. Создавалось такое впечатление, что в этом помещении не убирали много месяцев.

В ящиках стола не нашлось ничего интересного, только несколько гроссбухов. В незапертом сейфе лежало около пятидесяти фунтов — вероятно, выручка за несколько дней. Джимми положил деньги обратно и закрыл сейф — красть он ничего не собирался.

Затем он заглянул в картотеку, но и там царил беспорядок: груды бумаг, засунутых внутрь. Человек, который был здесь хозяином, понятия не имел, что такое порядок.

Джимми взял стопку бумаг, положил ее на стол и стал просматривать. Это была корреспонденция. Некоторые письма касались этого здания: по всей видимости, господин Дж. Колм арендовал недвижимость на Мейден-лейн у одной из компаний. Его предупреждали о том, что к ним поступают жалобы от других арендаторов на шум пьяных посетителей и драки, которые слышны на Мейден-лейн. В некоторых письмах ему грозили выселением, но Джимми видел, что такие угрозы тянутся уже четыре-пять лет, поэтому создавалось впечатление, что господин Колм либо игнорировал их, либо умасливал арендаторов, чтобы те были сговорчивее.

Остальные письма были в основном от поставщиков спиртного. Имелся еще список женских имен с адресами — Джимми решил, что это, вероятно, танцовщицы или официантки. Он положил его в карман.

Юноша порылся в выдвижных ящиках, но не обнаружил никаких доказательств связи с Кентом. Не было ничего такого, что не касалось бы непосредственно клуба. Джимми чуть-чуть отодвинул занавеску и по зареву в небе понял, что уже около шести утра. Пора уходить, пока Стрэнд не наводнили люди.

Джимми как раз собирался отдернуть штору и погасить верхний свет, когда увидел у окна на стене пришпиленный адрес. Адрес был парижский, и, возможно, парень не обратил бы на него внимания, если бы на нем не стояло имя — мадам Сондхайм. Восемнадцатилетнему юноше с живым воображением оно очень сильно напоминало имя владелицы борделя. Поэтому (просто на всякий случай) Джимми сорвал адрес и засунул его в карман, потом отдернул шторы и погасил свет.

Уже стоя на подоконнике, Джимми заметил спешащих по Стрэнду пешеходов. Накрапывал дождь, было темно, и люди шли, опустив головы. Откладывать спуск на улицу не имело смыла: вскоре людей станет еще больше.

Юноша свесил веревку с подоконника и ловко спустился по ней, перебирая руками. Подошедший мужчина посмотрел на него с удивлением и опасением и велел ему остановиться. Но Джимми резко сорвался с места, завернул за угол и припустил по Мейден-лейн к Саутгемптон-стрит. Никто не кричал. Видимо, прохожий решил не продолжать преследование. Когда Джимми достиг рынка, он перешел на обычный шаг.

— Джимми, где ты был? — спросила Мог, когда он вошел через черный ход. На сорочку она набросила шаль, волосы рассыпались по плечам. — Ты весь мокрый! Кто же выходит из дому в такую рань?

— Это отличное время, если хочешь что-нибудь узнать, — усмехнулся Джимми.

— Ты же не лазил к этому человеку в контору? — встревоженно спросила она.

— Не туда, куда ты думаешь, — ответил Джимми. — А ты почему так рано встала?

— Я слышала, как ты уходил, — с упреком сказала Мог и нахмурилась. — Я волновалась и не смогла больше заснуть, поэтому спустилась вниз выпить чая.

На долю секунды на лице Мог застыло такое же выражение, как у его матери. У Джимми в горле встал ком.

— Не смотри на меня так, — прошептал он.

— Как?

— Как моя мама.

Мог подошла к нему, сняла с него кепку и взъерошила волосы.

— Такое впечатление, что я заняла ее место, — сказала она. — Давай выпьем чаю и ты расскажешь, что нашел.

Через полчаса за второй чашкой чая Джимми рассказал Мог все.

— Возможно, эта мадам Как-бишь-ее не имеет к Бэлль никакого отношения, — печально произнесла Мог. Она продолжала таращиться на клочок бумаги, как будто хотела увидеть там ответы на свои вопросы. — Что же касается списка, скорее всего, это имена девушек, которые на него работают.

— Но я слышал, как он говорил о покупке девушек. Он сказал, что у кого-то поджилки затряслись. Гарт упоминал о том, что человек по фамилии Брейтвейт известен также под кличкой Слай, а мы знаем, что Брейтвейт ездил во Францию с Кентом. Возможно, именно он и струсил. Если бы только мы могли с ним поговорить!

— Такие, как он, никогда не признаются в своих злодеяниях, даже если и пожалеют о том, что совершили, — грустно сказала Мог. — Он скорее отрежет тебе язык, чтобы много не болтал, если ты подберешься к нему поближе. Но эта мадам Как-там-бишь ее… За ней стоит проследить. Ной мог бы отправиться во Францию и кое о чем поспрашивать.

— Может, мне сбегать к нему и оставить записку? — предложил Джимми.

Мог вздохнула.

— Думаю, лучше сначала поговорить с твоим дядей. Давай еще раз просмотрим список девушек. Кое-кто живет неподалеку. Я могла бы сама навести о них справки.

Ближе к обеду, завершив работу по дому и оставив мясо и пудинг с почками томиться на плите, Мог отправилась на Энделл-стрит, по первому адресу.

Энделл-стрит можно было бы назвать улицей контрастов. Некоторые здания находились в плачевном состоянии — здесь в антисанитарных условиях жили бедняки. Но остальные дома были довольно аккуратными — жилища трудолюбивых, уважаемых людей: извозчиков и плотников. Мог с удивлением обнаружила, что номер восемьдесят принадлежит одному из опрятных зданий с белоснежными занавесками на окнах и чисто выскобленным порогом.

Она постучала в дверь, еще не зная, что будет говорить, и когда дверь открыла полная женщина в безукоризненно чистом белом фартуке, надетом поверх платья с рисунком, Мог на мгновение потеряла дар речи.

— Простите за беспокойство. Эми Стюарт здесь живет? — поинтересовалась она, когда женщина спросила, что ей нужно.

— Жила, — ответила женщина, и ее губы предательски задрожали, а глаза наполнились слезами.

— Пожалуйста, не волнуйтесь так, — встревожилась Мог, решив, что девушка чем-то расстроила мать.

— А почему вы спрашиваете? — удивилась женщина, и в ее глазах Мог увидела знакомую мольбу. — Моя Эми исчезла два года назад. Она пошла в магазин и больше не вернулась. Ей было всего тринадцать. Слишком юная, чтобы ходить одной.

Глава восемнадцатая

— Рад познакомиться с тобой, Бэлль. Тебе, наверное, известно, что твое имя по-французски означает «красивая»? Тебе оно чрезвычайно подходит — ты настоящая красавица.

Бэлль почувствовала, как зарделась до корней волос. У этого красавца был глубокий, бархатистый голос и французский акцент, как у Этьена. Он отвесил ей такой витиеватый комплимент, что она затрепетала.

— Благодарю вас, господин Лоран, вы очень любезны, — задыхаясь, ответила Бэлль.

— Можешь называть меня Серж. Давай немного прогуляемся? — пригласил он. — Мы могли бы отправиться на Джексон-сквер, поесть мороженого.

Как только Марта позвала ее вниз, чтобы познакомить с этим господином, Бэлль поняла, какие именно надежды возлагает на него мадам: он должен приохотить ее к занятиям любовью. Девушка с трепетом спускалась по лестнице, ожидая увидеть мерзкого старика. Когда ее познакомили со стройным высоким красавцем, от лица которого трудно было отвести взгляд, да еще облаченного в элегантный светло-серый костюм, ее сердце затрепетало. У мужчины были черные волосы, глаза — как два озера растопленного шоколада, а уголки полных губ приподняты вверх, поэтому казалось, что он улыбается, даже когда он оставался серьезным. Бэлль еще никогда не видела такого ослепительного красавца; у него была ямочка на подбородке и безукоризненно белые зубы.

Целую минуту Бэлль молча таращилась на мужчину. Возможно, ее до дрожи пугала перспектива заняться любовью, но ни одна женщина в мире не смогла бы устоять перед Сержем Лораном. От одного его имени сердце Бэлль начинало трепетать.

— С удовольствием составлю вам компанию, — чуть задыхаясь, произнесла она.

По дороге к Джексон-сквер Серж рассказал ей несколько коротких историй о людях, живших в домах во Французском квартале, мимо которых они проходили. Он впервые поведал ей о пиратах, об игроках, о королеве Вуду, о хозяйках домов терпимости и о злодеях. Изредка Серж упоминал имена известных писателей и поэтов. Он рассказывал так живо, что Бэлль решила: кое-что в его рассказах вымысел, по крайней мере, преувеличение. Но это не имело значения. Она наслаждалась компанией Лорана, и день стоял теплый и прекрасный.

Сегодня с утра Марта сказала, что скоро начнется настоящая жара и тогда люди вообще перестанут работать, утратят контроль над собой — бывало, что из-за одуряющего зноя некоторые даже сходили с ума. Бэлль трудно было представить себе такое пекло; дома в Англии самые жаркие дни, которые ей запомнились — это дни, когда скисало молоко, а масло плавилось на тарелке. Но теплые деньки в Англии были наперечет — от силы два — два с половиной месяца в году.

Серж купил им обоим мороженое, и они отправились в парк, расположенный неподалеку от Джексон-сквер. Там они присели на лавочку в тени деревьев. Бэлль всего пару раз была в этой части Французского квартала, и ей здесь очень нравилось. В парке стояла тишина, царили покой и безмятежность, по крайней мере, по сравнению с суетливой, беспокойной и громкоголосой Бейсин-стрит.

На Джексон-сквер была пара бродячих музыкантов. Чернокожая девушка отбивала чечетку на доске. Мулатка самого дикого вида, в красной атласной накидке, больше походившей на старое кружевное свадебное платье, предсказывала будущее с помощью каких-то палочек.

Большинство мужчин, которые прогуливались по парку, ближе к вечеру, вероятнее всего, окажутся в Районе; возможно, многие из этих красивых молодых женщин, прохаживающихся под отделанными оборками зонтами, ночью станут шлюхами. Но сейчас все выглядело иначе. Подняв глаза, Бэлль увидела людей, сидящих на красивых кованых балконах в лучах послеполуденного солнца, матерей, качающих своих детей. Она слышала, как щебечут парочки, как визжат ребятишки, которые играют со своими мамами в мяч, и у нее создавалось такое впечатление, что во Французском квартале не может случиться ничего плохого.

Серж не задавал ей вопросов, даже не спрашивал, откуда она родом, как оказалась у Марты. Он говорил на общие темы, рассказывал много забавных историй и не отпускал ее руку, а нежно поглаживал. И Бэлль могла думать только о том, как же сильно ей хочется, чтобы он ее поцеловал.

Они вышли от Марты в три часа, а где-то в пять Серж предложил зайти к нему домой, выпить мятного чаю. Бэлль уже едва не теряла рассудок от желания, так ей хотелось, чтобы он скорее ее поцеловал.

И поцелуй не заставил себя ждать. Едва они очутились в его маленькой квартирке с деревянными ставнями на окнах, как Серж подхватил ее на руки. Их губы встретились, и Бэлль почувствовала, что сходит с ума. Как же ей хотелось, чтобы Серж овладел ею!

— Красавица, красавица Бэлль! — шептал он, тычась носом в ее шею и расстегивая платье. — Знаешь, ты создана для любви, твои волосы, кожа, тело — все совершенно! И я покажу тебе, как приятно заниматься любовью. Сюда ты зашла неискушенной девушкой, а выйдешь настоящей женщиной.

Бэлль хотела ему верить. Серж прильнул к ее груди и стал бормотать, что она прекрасна, что он никогда ничего подобного никому не говорил, что он влюбился в нее. Бэлль понимала, что это всего лишь игра, а он актер, который блистательно исполняет свою роль. Впрочем, она ничего не имела против. Серж пробуждал в ней чувства, о существовании которых она и не подозревала.

Он легко и быстро освободил ее от одежды и уложил на свою кровать. Сам же он был полностью одет, лишь сбросил пиджак, как только они вошли. Уже на кровати Серж стал целовать ее еще более страстно, лаская пальцами ее промежность. Удивительным было то, что, когда ее гладили те мужчины в Париже, ласки казались Бэлль мерзкими и причиняли боль, теперь же они были невероятно приятными.

Губы Сержа заскользили по ее телу: по груди, по рукам, по животу. В ответ на его поцелуи Бэлль выгибала спину. Он нашел в ее промежности такую чувствительную зону, что ей хотелось громко кричать, когда он ласкал ее там круговыми движениями.

Потом Серж перевернул ее на живот и стал целовать спину, ягодицы, затем опять просунул под нее руку и стал ласкать. Девушка выдохнула: как чудесно!

Бэлль не помнила, как он разделся — он сделал это незаметно: только что он был полностью одет, а уже через мгновение — совершенно голый. Когда Бэлль увидела его возбужденный пенис, она не испугалась, а захотела, чтобы он поскорее вошел в нее.

Девушке было абсолютно наплевать на то, как она себя ведет и что о ней подумает Серж. Она прижала его к себе за ягодицы, обплела ногами, как лоза, а когда он вошел в нее — вскрикнула от удовольствия.

Бэлль много раз видела, как занимаются сексом, но то, что она почувствовала в этот момент, не имело ничего общего с быстрым, лишенным чувств действом, свидетелем которого она была. Они с Сержем оба были покрыты пóтом, каждое поглаживание, объятие, поцелуй, ласка были направлены на то, чтобы дарить удовольствие — и дарили, да еще какое! Серж несколько раз отстранялся от нее и каждый раз находил эрогенную зону. Потом внезапно Бэлль почувствовала, что взрывается под его ладонями. А он все входил в нее, глубже и глубже, пока сам не кончил.

Лежа в надежных объятиях Сержа, полусонная Бэлль подумала о том, что она наконец поняла смысл шуток, которые отпускали девушки. Именно этого состояния все пытаются достичь, но, вероятно, мало кому это удается. Бэлль была уверена, что немногие мужчины знают женское тело так же хорошо, как Серж.

Он полулежал, склонившись над ней, его темные волосы падали на загорелое лицо.

— Ты создана для любви, Бэлль. Теперь, когда ты знаешь, как хорошо тебе может быть, убедись в том, что твои любовники достойны тебя, ведь большинство мужчин эгоистичны, думают лишь о собственном удовольствии.

Бэлль нахмурилась. Она вспомнила, как однажды в кухне Милли говорила что-то подобное. Мог зашикала на нее, что-то произнесла одними губами, напоминая о присутствии Бэлль.

— Сомневаюсь, что мужчины, которые будут платить мне, захотят доставлять мне удовольствие, — как ни в чем не бывало сказала Бэлль.

— Захотят, если ты намекнешь им об этом, — улыбнулся Серж и наклонился, чтобы поцеловать ее. — Всему, что я умею, я научился в публичном доме. Неправда, что все мужчины только и хотят извергнуть свое семя и уйти. Они, вероятно, так и поступают, потому что другого от них не ждут. Но опытная куртизанка подарит им намного больше. Марта считает, что ты подаешь надежды, а я чувствую, что ты хочешь стать богатой. Это так?

Бэлль кивнула.

— Тогда стань лучшей из лучших, — продолжал он. — Когда к тебе придет мужчина, спроси у него, хочет ли он оказаться на небесах или просто немного расслабиться. Ты удовлетворишь его фантазии, и он будет возвращаться к тебе снова и снова и с каждым разом платить все больше.

— Но как мне узнать о том, что он хочет? — поинтересовалась сбитая с толку Бэлль, потому что не понимала, что Серж подразумевает под словом «фантазии».

— Очень просто — спроси у него об этом. — Серж засмеялся, и ямочка обозначилась еще сильнее. — Видишь, свои фантазии я только что удовлетворил. В моих объятиях неопытная девица, которой я доставил неземное удовольствие. Многие мужчины хотят именно этого, особенно с такой юной и красивой девушкой, как ты. Но некоторым нравится, когда девушка одевается служанкой или официанткой. У меня есть друг, который обожает, когда его партнерши надевают монашескую рясу. Но дело не только в переодевании или актерстве. Некоторые мужчины любят, чтобы их дразнили, любят, когда девушка ходит обнаженной, демонстрируя свои прелести. Некоторые даже любят смотреть, как девушка себя ласкает. — Серж положил руку на ее лобок и улыбнулся. — Я бы тоже хотел посмотреть, как ты себя ласкаешь, хотел бы посмотреть, как ты сосешь мой член. И еще я хотел бы полизать тебя между ног. Но сейчас я должен отвести тебя назад. Нужно оставить что-нибудь и для других — не во всем же мне быть первым.

Когда Бэлль вернулась на Бейсен-стрит, Марта только улыбнулась. Серж привел ее назад в десять вечера и поцеловал у двери на прощание. В глубине души девушка знала, что видит его в последний раз. Когда он пробирался через спешащую по улице толпу, легкой походкой, держа спину прямо и высоко подняв голову, Бэлль спросила себя: сколько ему заплатили за то, чтобы он провел с ней время.

Она должна была бы испытывать стыд, но стыда не было. В конце концов, Серж делал все, что хотела она. И если он смог доставить ей такое удовольствие, когда ему платили за это, она сможет сделать то же самое.

Сейчас Бэлль казалось, что она познала все тайны мироздания. Марта научила ее и практическим навыкам, таким как введение небольшого куска ваты глубоко во влагалище, чтобы уберечься от нежелательной беременности, необходимости подмываться после секса, умению распознавать мужские болезни. Но даже если мужчины, которые будут платить ей за секс, не смогут доставить ей такое удовольствие, которое доставил Серж, теперь она знает, как хорошо ей может быть с настоящим мужчиной.

На следующий день Марта позвала Бэлль к себе в комнату.

— Полагаю, ты уже готова, — сказала она с ласковой улыбкой. — Поэтому сегодня у тебя дебют.

Сердце Бэлль тревожно забилось — ей захотелось попросить о небольшой отсрочке. Но Марта и так была невероятно терпелива и добра, и девушка чувствовала, что ее доброта и терпение могут закончиться, если в скором времени она не получит барышей от своих вложений.

— Как скажете, — ответила Бэлль.

— Храбрая девочка, — сказала Марта. — Первый раз — страшнее всего, чувствуешь неловкость и смущение, но давай я покажу тебе платье, которое я тебе подобрала. Твое настроение сразу же улучшится.

Она скрылась за ширмой и вынесла оттуда красное шелковое платье. Бэлль не смогла сдержать восхищенный возглас. Без рукавов, с низким декольте — это платье было скроено для того, чтобы облегать фигуру, а не скрывать ее.

— Ну-ка, примерь! — велела Марта. — Смелее! За ширмой лежит новая рубашка.

Как только Бэлль сбросила свою одежду и облачилась в новую рубашку, она поняла, что Марта не хочет, чтобы она надевала панталоны. Рубашка была из красного в белый горох крепдешина. Она едва прикрывала соски и была слишком короткой — всего сантиметров на пять ниже ягодиц. Бэлль почувствовала себя развратницей; ей очень хотелось посмотреться в зеркало. Она представила, как бы отреагировал на ее внешний вид Серж.

Платье было невесомым, в корсет был вшит китовый ус, чтобы поддерживать грудь. К юбке было пришито несколько оборок, которые шуршали в такт движениям. Нежная шелковая ткань облегала Бэлль, словно вторая кожа.

— Подойди, я помогу застегнуть! — крикнула Марта.

Она ничего не сказала, когда Бэлль нерешительно показалась из-за ширмы. Мадам молча затянула платье на спине, спрятала лямки от рубашки.

— Посмотри, — кивнула она на большое зеркало в раме.

Бэлль глазам своим не поверила. Она казалась такой стройной, такой взрослой. Она понятия не имела о том, что у нее такая соблазнительная, такая женственная фигура. И, разумеется, свою роль сыграл фасон платья, которое облегало ее тело в тех местах, которые обычно скрывали нижние юбки и панталоны. Бэлль даже не подозревала, что ее грудь стала такой пышной — она грозила выскочить из лифа.

— А я не слишком вульгарно выгляжу? — прошептала девушка, глядя на Марту.

Женщина засмеялась.

— Конечно, ты выглядела бы вульгарно, если бы собралась в этом наряде в церковь. Но для наших господ ты будешь главным призом. Мне кажется, что ты нравишься себе в этом платье. Я права?

Бэлль повертелась перед зеркалом. Были еще свежи воспоминания о вчерашнем свидании с Сержем, а в этом платье у нее кружилась голова от предвкушения.

— Оно мне очень нравится, — призналась девушка и засмеялась. — Мне кажется, в душе я уже стала проституткой!

Марта подошла к ней, положила на плечи унизанные перстнями руки и расцеловала в обе щеки.

— Почти в каждой женщине живет проститутка, но большинство это отрицает, — сказала она. — Ты станешь одной из лучших. Я сразу это почувствовала, когда ты только приехала. А теперь давай снимем это платье. Наденешь его позже, когда примешь ванну и Сисси уложит твои волосы. Можешь глотнуть сегодня немножко коньяка, чтобы успокоить нервы, но не поддавайся, если Сисси начнет соблазнять тебя опиумом — это дорога в никуда.

Бэлль удивилась тому, насколько милы были с ней другие девушки, когда она спустилась в гостиную, разодетая и готовая принять своего первого клиента. Она ожидала язвительных комментариев — в конце концов, она была их конкуренткой, была моложе их, — но ей делали комплименты по поводу того, как прекрасно она выглядит. Каждая готова была поделиться с ней советом.

— Не позволяй мужчинам задерживаться дольше отведенного времени.

— При малейшем намеке на проблемы зови Сисси.

— Не целуйся и не забывай помыть клиента и осмотреть его член.

— Убедись, что у него есть деньги, до того как разденешься.

— Ты выглядишь испуганной, — сочувственно произнесла Хэтти. — Не забывай, мы все были такими. Все будет хорошо. Ты будешь щелкать мужчин, как орехи. Они кончат, лишь только взглянув на тебя.

Марта наблюдала за происходящим. Вошло трое посетителей. Двое из них уже бывали здесь раньше, а третьего она не знала. Он был молод (не старше двадцати пяти) — свежее лицо, светлые волосы. Она решила, что это идеальный кандидат для Бэлль. К тому же он нервничал не меньше самой Бэлль.

Бэлль прекрасно выглядела. Платье произвело настоящий фурор, подчеркивая и ее фигуру, и цвет кожи. Сисси зачесала ей волосы назад и перевязала их тонкой красной лентой, а потом горячими щипцами завила локоны, ниспадавшие на обнаженные плечи. Немного румян скрывали нервную бледность.

Марта была в долгу перед своей парижской компаньонкой. Она откровенно призналась, что с Бэлль ужасно обошлись, и цена, которую за нее запросили, являлась лишним тому подтверждением. Но компаньонка заверила Марту, что Бэлль могла бы блистать. У нее есть тот особый стержень, который свойствен великим куртизанкам.

Было рискованно переводить через банк внушительную сумму денег, ведь не было никакой уверенности в том, что девушка вообще доедет до Нового Орлеана, а даже если и доедет, компаньонка Марты из Парижа могла ошибаться в своих суждениях.

Но как только француз привез Бэлль к ней, Марта поняла, что заполучила настоящее сокровище. Девушка была не просто привлекательной, она была настоящей красавицей с идеальной фигурой, а английский акцент заставит забиться чаще сердца многих мужчин еще до того, как они увидят ее сокровенные прелести. Если брать пятьдесят долларов за посещение — вдвое больше, чем она просит за остальных девушек, — затраты окупятся всего за несколько недель.

Многие клянутся, что сам воздух Нового Орлеана является афродизиаком, и, возможно, отчасти это соответствует истине, поскольку эта юная англичанка расцвела, как цветок, впитав в себя самую суть соблазнения. Возможно, это Этьен залечил ее раны по пути в Америку, может быть, это он разбудил в ней первые сексуальные желания, а когда ей было велено наблюдать и учиться у других девушек, как вести себя с клиентами, слушая их непристойные разговоры, она возбудилась еще сильнее. Но, разумеется, исключительно благодаря Сержу Бэлль созрела и стала женщиной. Марта заметила выражение ее лица, когда девушка вернулась домой. Серж явно позволил ей почувствовать то, что она захочет испытать вновь.

Теперь, когда Бэлль стала одной из проституток, напитки вместо нее разносила Эсме. Эта мать троих детей, которой было за тридцать, больше не хотела торговать своим телом, но была очень хорошей служанкой: обладала врожденным чутьем, была неразговорчива и точно знала, кому из клиентов какая девушка подойдет. И не позволяла проституткам слишком много болтать. Была бы их воля, они бы весь вечер сидели в гостиной, пили, танцевали и флиртовали с мужчинами, но одного взгляда Эсме было достаточно, чтобы они во весь опор мчались вверх по лестнице в свои спальни.

Эсме даже не пришлось представлять Бэлль молодому русоволосому посетителю. Он смотрел на ее, открыв рот, и девушка направилась к нему, как будто делала это уже тысячу раз.

— Меня зовут Бэлль, — представилась она с радостной широкой улыбкой. — Хотите чего-нибудь выпить?

В обязанности Эсме входило сообщать молодому человеку о том, что плата — пятьдесят долларов, и Марта улыбнулась, когда он, нисколько не удивившись, достал из кармана деньги, чтобы расплатиться прямо здесь и сейчас. Эсме покачала головой.

— Не тут. Деньги отдадите Бэлль, когда подниметесь наверх, а она передаст их служанке.

Бэлль продолжала потягивать коньяк, который налила ей Марта для храбрости. Молодой человек, который сообщил, что он из Теннеси и зовут его Джек Мастерс, залпом выпил свой бокал, потом взял Бэлль за руку и повел вверх по лестнице.

Когда они стали взбираться по ступенькам, Марта крадучись шла позади. Ей не хотелось видеть вытянувшееся от страха прекрасное личико Бэлль. Марта до сих пор вспоминала свой первый опыт. Это случилось в публичном доме в Атланте, и клиент, который ей достался, был совсем не таким лапочкой, как этот. Тот был грубым животным, и Марте казалось, будто ее разрывают пополам.

— Что ж, Джек, если вы спустите штаны, я вас вымою, — изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, как будто она уже сотни раз произносила эту фразу, сказала Бэлль.

Он отдал ей деньги, как только они вошли в комнату. Она приоткрыла дверь и протянула деньги ждущей в коридоре Сисси. Когда Бэлль наливала воду из кувшина в таз, ее руки сильно дрожали, и она боялась разлить.

— Ты так прекрасна! — произнес Джек, расстегивая штаны. — Поверить не могу, что встретил такого ангела.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер, — ответила Бэлль, пытаясь подавить смешок. — Вероятно, потому что это ваш первый визит в публичный дом?

Брюки уже лежали на полу рядом с кальсонами. У мужчины была очень бледная кожа и тонкие ноги.

— Третий, — с гордостью ответил Джек. — Каждые три месяца мы с дядей приезжаем в Новый Орлеан по делам. Он торгует столовой посудой.

Бэлль понимала, что должна его поторопить, поэтому распахнула рубашку и взяла в руки член, чтобы обмыть его влажной тряпочкой. Член тут же встал и, слава богу, на вид был здоровым — ни следа болезни.

— Твой дружок рад меня видеть, — произнесла Бэлль слова, которые слышала от Хэтти, когда та была с одним из своих клиентов.

— Это точно! — выдохнул Джек.

— Тогда помоги мне расстегнуть платье, — сказала Бэлль.

Его горячее дыхание щекотало ей шею. Она чувствовала, как дрожат его пальцы. От его неистового желания внутри у девушки что-то шевельнулось. Она уже не думала, что все будет слишком плохо.

Она сбросила платье и швырнула его на стул. Оставшись в одной короткой рубашке, чулках и туфлях, Бэлль улыбнулась Джеку, взяла его руку и положила себе на грудь.

Девушка собиралась спросить, чего он от нее ждет, но тут Джек подался вперед, оттянул ее рубашку вниз, чтобы обнажилась грудь, взял сосок в рот и стал его посасывать. Его рука скользнула между ног Бэлль. Он подтолкнул ее к кровати и уложил на спину. Джек не был груб, только очень страстен, и Бэлль вновь почувствовала желание. Она двигалась под ним и шептала о том, как ей приятно. Неожиданно Джек навалился на нее и вошел, продолжая ласкать языком ее грудь. Бэлль полулежала на кровати, а он стоял на полу и все глубже входил в нее.

Джек кончил после четвертого или пятого толчка и со всхлипом повалился на нее. Бэлль взглянула на маленькие часы на камине и отметила, что он пробыл с ней не больше десяти минут. Ситуация была почти комическая: этот мужчина потратил столько, сколько многие не зарабатывают и за несколько месяцев, а кончил, не успев и глазом моргнуть. Но она видела и печальную сторону происшедшего: милый, но одинокий молодой человек думает, что, посетив публичный дом, стал настоящим мужчиной.

Бэлль пару минут полежала с Джеком, обнимая его и уверяя в том, что он был неотразим, потом высвободилась из-под него и сказала, что ему пора одеваться. Она ожидала, что Джек возразит, что время еще не вышло, но молодой человек выглядел счастливым и немножко ошарашенным и ни капельки не разозлился.

— Можно я приду еще раз, когда снова буду в Новом Орлеане? — спросил он.

— Конечно! Буду тебя ждать! — ответила Бэлль.

Он мгновенно собрался и ушел. Она закрыла за ним дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурила глаза. Ей совсем не было противно, а Джек, казалось, был восхищен и ею, и самим собой. Если бы все были такими, как он, она, возможно, стала бы умолять одного из них остаться подольше, чтобы показать ему, что такое настоящее удовольствие.

Бэлль тихонько засмеялась. Теперь она действительно стала шлюхой, проституткой за пятьдесят долларов. Интересно, что сказали бы на это ее мать и Мог?

— Марта, ты ошиблась, — заметила в конце вечера Бэлль. Все девушки получили причитающиеся им деньги, последней осталась Бэлль. Она хотела узнать, почему ей дали всего два доллара. — Я обслужила двенадцать мужчин. Мне полагается триста долларов.

— Нет, милая. Новые девушки получают только два доллара в день, пока не покроют расходы на платья, обувь и белье.

Бэлль не знала, что ответить. Два доллара за ночь — такие деньги она могла бы заработать в любом другом месте. Этьен говорил, что она будет получать половину заработанного, а Бэлль не нравилось, когда ее обманывают.

— Что ж, уверена, ты не откажешься показать мне свои учетные книги? — спросила она после раздумья. — Покажи, сколько ты заплатила за меня, сколько потратила. Так я буду знать, как долго мне еще отрабатывать долги.

Она увидела, как напряглось лицо Марты, и решила, что не стоило демонстрировать свой ум. Но отступать Бэлль не собиралась.

— Иди спать, — ледяным тоном велела мадам. — Утром поговорим.

В ту ночь Бэлль долго лежала без сна, прислушиваясь к звукам Бейсин-стрит. Неподалеку играл джаз-банд, она слышала, как чьи-то ноги отбивают чечетку по деревянному полу. Раздавались крики, смех, приглушенные разговоры. Горланили пьяные, звенели бросаемые в мусорную корзину бутылки. Почти среди такого же шума она выросла в Севен-Дайлс. Бэлль представила, что ответила бы ее мать, если бы кто-нибудь из девушек стал оспаривать свой «гонорар».

Бэлль подозревала, что Энни сказала бы, что они могут убираться, если их что-то не устраивает. На их место найдется много желающих. Но тогда Бэлль понятия не имела, скольких мужчин за вечер обслуживает каждая из девушек. Не знала она и расценок, но сомневалась, что они зарабатывали больше, чем пять фунтов — и это в лучшем случае. И еще Бэлль была уверена: если бы девушки получали за ночь один фунт и жили на всем готовом, они были бы в восторге.

Но знание этого не делало Бэлль счастливее. Ведь именно ей приходилось иметь дело с мужчинами, которые лапали ее, таращились на нее, говорили ей непристойности, хватали руками, трахали и, наконец, могли заразить оспой. Или же она могла забеременеть. А Марта только сидела на своей толстой заднице и смотрела, как к ней текут денежки.

Внутри у Бэлль все болело — и не столько из-за секса (ни один из мужчин не задержался так долго, чтобы причинить ей вред), сколько от дезинфицирующего средства, которым заставляла ее пользоваться Марта. Оно воняло так, что могло бы убить взрослого мужчину, что уж говорить о сперматозоидах или бактериях.

Было очевидно, что проституцией можно заработать огромные деньги, но Бэлль подозревала, что, живя у Марты, денег не накопишь. Эта женщина не собиралась признаваться, сколько она за нее заплатила, а это означало, что Бэлль навсегда останется ей должна.

Но Бэлль еще не сказала последнего слова. Эти американцы думают, что они настолько умны, что могут перехитрить уроженку Севен-Дайлс. Пока что она будет со всем соглашаться, но станет наблюдать, прислушиваться, учиться, а когда представится подходящий случай — вцепится в него обеими руками.

Глава девятнадцатая

Мог изумленно таращилась на миссис Стюарт.

— Вы утверждаете, что ваша Эми пропала? — выдохнула она.

— Да, пропала. С тех пор прошло уже два года. Я едва не обезумела от горя и тревоги.

— Мне очень жаль, — совершенно искренне посочувствовала ей Мог. — Мы также потеряли нашу Бэлль, поэтому я отлично понимаю, что вы пережили. Могу я зайти на минутку, поговорить?

— Вам что-нибудь известно? — В глазах миссис Стюарт затеплилась надежда, и на долю секунды она стала выглядеть на десять лет моложе.

— Не то чтобы известно… но одна голова хорошо… — ответила Мог.

Миссис Стюарт шире открыла дверь.

— Входите, миссис… — Она запнулась, понимая, что не знает, как зовут гостью.

— Мисс Дейвис, — представилась Мог, перешагивая порог. — Но все зовут меня Мог. Бэлль — дочь моей подруги, своих детей у меня нет, но я помогала растить Бэлль с рождения.

— А я — Лиззи, — сказала миссис Стюарт, шагая по узкому коридору в большую теплую кухню. — Я бы пригласила вас в гостиную, но там очень холодно. Пока Эми не исчезла, я всегда топила там камин, но теперь в этом нет никакого смысла.

— Я тоже живу в кухне, — призналась Мог. Она оглядела комнату, отмечая, какая здесь повсюду царит чистота, а стол и пол тщательно вымыты. Два стоящих у плиты кресла добавляли домашнего уюта. — Зачем тратить хороший уголь на растопку камина, если не будешь сидеть рядом с ним? Вы говорите, что вашей Эми было тринадцать, когда она исчезла. Полиция кого-нибудь подозревает?

Лиззи печально покачала головой.

— От них толку, как от козла молока. Полицейские уверяли меня, что она сама вернется домой, когда нагуляется. Но я знаю, что моя девочка никогда бы так не поступила, она не стала бы меня пугать.

— А как вы думаете, что с ней произошло? — спросила Мог.

— Я твердо уверена, что ее продали в рабство, — ответила Лиззи.

В некоторых газетах часто появлялись статьи о молодых женщинах, которых похищают, а потом продают. Раньше Мог считала, что это выдумки паникеров, страшилки, сочиняемые для того, чтобы продать больше газет. Однако как бы раньше она ни смеялась над фантастическими историями о молодых англичанках, которых продают наложницами в гаремы арабских шейхов, теперь, когда Бэлль пропала, эти истории больше не казались Мог занятными.

— Не думаю, что существует торговля людьми, по крайней мере, не в том виде, как пишут в прессе, — мягко возразила Мог. — Но мне кажется, вашу Эми украли те же люди, что и Бэлль.

Она не хотела слишком расстраивать женщину.

— Понимаете, один мой друг наводил справки, когда пытался найти Бэлль, и наткнулся на список имен с адресами. В нем была и ваша Эми, поэтому я к вам и пришла.

— В таком случае следует отнести этот список в полицию! — воскликнула Лиззи.

Мог оробела. Она не знала, можно ли доверять этой женщине. Миссис Стюарт — уважаемая матрона, и если Мог станет рассказывать ей об убийстве проститутки, она может побежать по улице, крича как резаная.

— Мы полагаем, что у человека, который за этим стоит, есть связи в полиции, — ответила Мог. — Поэтому я бы не рискнула соваться к ним, пока у меня не будет веских доказательств того, что это именно он похищает юных девушек. Но я намерена пройтись по остальным адресам в списке, и если все указанные в нем девушки исчезли, тогда полиция просто так от нас не отмахнется.

— Вы намекаете на то, что вся полиция куплена? — Голубые глаза Лиззи расширились, как у наивного ребенка.

— Скажем так: иногда полицейские смотрят в другую сторону, особенно когда преступник сильный, могущественный человек, — ответила Мог, не желая лишать собеседницу иллюзий. Лиззи пребывала в блаженном неведении, и несмотря на то, что жила рядом с Севен-Дайлс, видимо, не представляла, что там происходит. — У вас есть фотография Эми?

Лиззи тут же направилась к буфету и принесла семейную фотографию в рамке — снимок, сделанный в ателье. Лиззи сидела на диване рядом с мужем — высоким худощавым мужчиной с пышными усами, а у их коленей на низком табурете устроилась Эми.

— Эми тогда было двенадцать, — дрожащим голосом произнесла Лиззи. — Красивая, правда?

— Настоящая красавица! — согласилась Мог. Девочка была стройной, как отец, светлые волосы были заплетены в косу, которая, словно корона, венчала голову.

— Когда я распускала ей волосы, они доходили до пояса. — Глаза Лиззи наполнились слезами, губы задрожали. — В тот день, когда она исчезла, на ней было ярко-синее пальто — под цвет глаз. Я сама его сшила. Ларри, мой муж, говорил, что глупо шить пальто ярко-синего цвета — на нем тут же будет видна грязь. Но я не послушала его. Эми была такой красивой в этом пальто… — Женщина запнулась. Ее переполняли эмоции.

Мог положила руку ей на плечо в знак сочувствия.

— Эми моя единственная дочь. Боль от ее потери была настолько сильной, что я думала, что умру, — всхлипнула Лиззи. — Иногда я жалею, что не умерла, потому что в этой жизни у меня больше ничего не осталось.

— Я чувствую то же самое после исчезновения Бэлль, — призналась Мог. — А неизвестность убивает еще больше: когда не знаешь, живы твои близкие или мертвы. Но я не падаю духом, потому что не верю, что Бэлль мертва, в глубине души не верю. Я ее найду. А вы? Как вы думаете, Эми убили?

Лиззи покачала головой.

— Не уверена. Я бы почувствовала, если бы она умерла. Ларри не верит моим предчувствиям, он говорит, что я принимаю желаемое за действительное, но мне кажется, что он ошибается.

— Тогда надежда остается, — сказала Мог и сердечно обняла собеседницу.

Лиззи обняла ее в ответ. Так они и стояли некоторое время, две незнакомые женщины, объединенные страхом за своих девочек.

Первой молчание нарушила Мог. В глазах у нее стояли слезы.

— Я ничего не могу обещать, но обязательно приду и расскажу, если что-нибудь узнаю. А если вы вспомните о чем-то, что сможет нам помочь, или просто захотите поговорить, вы всегда меня найдете в «Бараньей голове» на Монмут-стрит.

Вторым в списке значилось имя Норы Тофф, проживающей в Джейкс-Корт. Мог знала, что это где-то у Друри-лейн, и вспомнила, что люди часто называли этот дом Джин-Курт, поскольку поговаривали, что здесь родной дом для пьяниц. Не задумываясь о том, правда это или нет, она поспешила по адресу, страстно желая раздобыть для Гарта и Ноя хоть какую-то информацию.

Джин-Курт выглядел чрезвычайно убого. Мог осторожно пробиралась между куч мусора, не обращая внимания на взгляды сопливых мальчишек, одетых в какое-то рванье. Она добралась до второго номера — похоже, дверь тут выбивали не один раз. Мог решительно постучала.

— Валите отсюда, маленькие ублюдки! — прорычал мужской голос из-за двери, и Мог в страхе отступила.

Дверь открыл мужчина в брюках и грязной рубашке. Он был бос, и от него несло спиртным.

— Если ты из церкви, можешь проваливать, — проворчал он.

— Я не из церкви, — ответила Мог. Возмущение от столь бесцеремонного обращения придало ей храбрости. — Я пришла поговорить о Норе Тофф. Она ваша дочь?

— А вам какое дело? — удивился мужчина.

Мог приняла это за утвердительный ответ: по крайней мере, он знает Нору, даже если и не является ее отцом.

— Надеюсь, что никакого. Но исчезли дочь моей подруги и еще одна девушка при очень похожих обстоятельствах. Я просто хотела узнать, что с Норой все в порядке и она дома.

— Нора пропала полгода назад, — ответил мужчина. — Что вы там говорили? Что стало с теми девушками?

— Мы не знаем, они просто исчезли, — объяснила Мог. — Матери обеих уверены, что они не могли сбежать по доброй воле, они были послушными дочерьми.

— Ну-ка, войдите в дом! — рявкнул мужчина. — Наша Нора тоже была послушной девочкой и раньше никогда из дому не уходила.

Мог не хотелось одной входить в дом к этому мужчине: тяжелого зловония, которым тянуло из квартиры, было достаточно, чтобы понять — внутри еще хуже. К тому же от самого хозяина можно было ожидать чего угодно — в квартире может быть опасно.

— Я бы с удовольствием побеседовала с вами, — осторожно сказала Мог, — но не здесь. Вы не могли бы сегодня вечером прийти в паб «Баранья голова» на Монмут-стрит? Спросите Мог.

Она тут же поспешила прочь, несмотря на то что мужчина что-то кричал ей вслед.

Свернув на Друри-лейн, Мог взглянула на список с именами и адресами и решила, что на сегодня с нее довольно.

Когда Мог вошла в паб, она застала там Ноя, беседующего с Джимми и Гартом. Они в ожидании оглянулись, когда она переступила порог. Мужчины явно обсуждали список имен.

— Эми Стюарт исчезла два года назад, — негромко начала Мог, опасаясь, что их могут подслушать посетители. — Ей было всего тринадцать, и у нее очень уважаемые родители. — Потом она рассказала о том, что ей удалось узнать о Норе Тофф. — Не уверена, что этот человек ее отец, — пояснила Мог. — Он вел себя довольно грубо и был пьян, но я предложила ему прийти в паб вечером. Сегодня я больше никуда не пойду — после разговора с Лиззи Стюарт у меня не осталось сил.

— Я пройдусь по остальным адресам, — предложил Ной, забирая список у нее из рук и просматривая его. — Двое живут возле Лудгейт-серкус, загляну туда, потому что после обеда мне все равно нужно появиться в редакции на Флит-стрит.

— А как насчет поездки в Париж? Нужно проверить мадам Сондхайм. — Глаза Джимми возбужденно горели. — Ной, если ты поедешь, можно, я поеду с тобой?

— Ты, сынок, никуда не поедешь, — отрезал Гарт.

Джимми прикусил губу.

— Тебе лучше остаться дома, — произнес Ной и потрепал парнишку по голове. — Ты и так много сделал: достал список, нашел парижский адрес. Если я с кем-то и поеду, то это будет человек, владеющий французским.

— Сдается мне, — медленно протянул Гарт, — что нам нужно поднатужиться и найти человека по кличке Слай. И выбить из него все, что он знает.

— Гарт! — одернула его Мог.

Хозяин паба демонстративно сложил руки на груди.

— Послушай, Джимми услышал, как упоминали его имя. Они сказали, что у него поджилки трясутся. Спрос´ите себя: почему?

— Ему противно этим заниматься, — предположил Ной.

— Может быть, — согласился Гарт. — Но более вероятно, что он по уши увяз в дерьме и испугался.

— Ты говорил, что его уже давно никто не видел, — напомнил Джимми.

Гарт кивнул.

— Верно, но я знаю одного парня, которого можно припугнуть, и он расскажет, где Слай может ошиваться.

Мог не нравилось, когда мужчины обсуждали, что надо кого-то побить или припугнуть, о чем она и сказала. Гарт усмехнулся.

— Есть люди, которым не нравится, когда с ними говорят по-хорошему, — ответил он.

Через две недели Мог, Гарт, Ной и Джимми собрались в кухне за столом. На улице было сыро и ветрено, и в шесть вечера в пабе было все еще тихо.

Перед Ноем лежал лист бумаги, на который он выписал имена и адреса из списка, обнаруженного в конторе Колма. Рядом с каждым именем он сделал пометки о том, что удалось узнать.

— Эми Стюарт, — прочел Ной. — Исчезла два года назад, ей было тринадцать. Норе Тофф было четырнадцать, исчезла полгода назад. Флора Ридон, шестнадцати лет, исчезла почти одиннадцать месяцев назад. Мэй Дженкинс пропала четырнадцать месяцев назад.

Ной замолчал и обвел взглядом сидящих за столом.

— Нет необходимости озвучивать весь список, все двадцать имен. Все, за исключением трех, пропали за последние четыре года. Девушкам от четырнадцати до шестнадцати. Самой юной, Эми Стюарт, было тринадцать. По словам родственников и знакомых, девушки были красавицами; в большинстве случаев сказанное подтверждали показанные фотографии. Что касается оставшихся трех девушек… я не могу с уверенностью сказать, что случилось с ними, так как их семьи больше не проживают по указанным в списке адресам. Но соседка Хелен Арбури сказала, что девушка «уехала». Она не могла или не хотела говорить, было ли в ее отъезде что-то подозрительное, но упомянула, что мать Хелен — вдова. Она забрала двух остальных детей и переехала к родственникам.

— Значит, теперь нам нужно пойти в полицию? — поинтересовалась Мог. — Я хочу сказать, что у нас есть доказательства того, что Кент и этот человек, Колм, с Мейден-лейн, похищают девушек и черт знает что с ними делают!

Ной взглянул на Гарта. Тот покачал головой.

— Мы могли бы обратиться в полицию, Мог. Я бы сказал, что любой человек, который хранит у себя в конторе список имен пропавших девушек, вне всякого сомнения, по уши погряз в этом деле. Но я опасаюсь, что в полиции у него есть свой человек. Если эти люди обнаружат, что мы напали на их след, они затаятся, и мы никогда ничего не узнаем о девушках и никогда не увидим виновных за решеткой. — Он замолчал и задумался. — Я предлагаю не тратить время попусту и немедленно отправляться в Париж к мадам Сондхайм.

— Даже если она каким-то образом связана со всем этим только как человек, к которому изначально попадали девушки, — протянула Мог, — сейчас они могут быть где угодно.

— Положитесь на мое чутье, — улыбнулся Ной. — Разумеется, я не надеюсь, что по этому адресу находятся все двадцать девушек. У меня есть друг, который знает французский. Он отправится во Францию со мной. Думаю, вдвоем мы кое-что выясним.

— Я все же продолжаю считать, что проще найти человека по кличке Слай и заставить его говорить, — стоял на своем Гарт. — Кроме того, если в Париже вы наживете себе неприятности, вам не к кому будет обратиться за помощью.

— Мы справимся, — уверенно заявил Ной. — На нашей стороне редактор моей газеты. Он надеется на сенсационный материал, поэтому раздобыл нам фальшивые документы и берет все расходы на себя. Мы будем изображать богатых коммерсантов, которые приехали в Париж, чтобы расслабиться. Девушки всегда на таких клюют!

Мог кивнула. Она понимала, к чему он клонит. Если у его приятеля такие же хорошие манеры и он не менее обаятелен, чем Ной, Мог ни на секунду не сомневалась в том, что они тут же завоюют доверие хозяйки и всех девушек в доме терпимости.

— Но вы должны быть очень осторожны, — предупредила она. — Многие бордели нанимают бандитов, чтобы те разбирались с докучливыми клиентами, и если они заподозрят, что вы что-то вынюхиваете, не удивляйтесь, если окажетесь избитыми в темном переулке.

— Не волнуйтесь, Мог, — улыбнулся Ной. — Все, что нам удастся узнать, до мельчайших подробностей, мы будем передавать моему редактору. Если с нами что-нибудь случится, он забьет тревогу. У него есть копия списка с адресами девушек, и в газете появятся огромные заголовки, кричащие о бездействии полиции, когда пропадают юные девушки.

— Этим вас не вернуть, — укоризненно заметила Мог.

— Я обязательно вернусь, — широко улыбнулся Ной. — Я так хочу попасть в штат газеты!

— Это здесь, — сказал Ной своему приятелю Джеймсу, осматривая высокое уродливое здание, расположенное чуть в стороне от площади в районе Монмартра. — Выглядит несколько отталкивающе. Мало похоже на дом, где царит веселье.

— Давай поспрашиваем у соседей о самом доме и о мадам Сондхайм, — ответил Джеймс. — Нужно обратиться к нашему ровеснику. Я веду к тому, что, если она на самом деле содержит бордель, люди, живущие на этой площади, могут об этом не сказать.

— Мне кажется, что людей, живущих на Монмартре, не смущает наличие борделя, — усмехнулся Ной.

Они шагали от площади Пигаль, знаменитого «района красных фонарей». Им навстречу попадались десятки прохожих. Приятели успели полюбоваться афишами у «Мулен Руж», изображающими танцующих канкан девиц. Некоторые из живущих здесь художников рисовали только девушек из борделей, следовательно, здесь их были сотни.

— Возможно, но на этой площади, похоже, живут обычные люди, — сказал Джеймс.

Большинство людей назвали бы Джеймса Моргана джентльменом без определенных занятий. Когда его отец унаследовал прибыльную лавку скобяных товаров в Бирмингеме, он продал ее и вложил все деньги в производство велосипедов. Отец Джеймса как в воду глядел и, несмотря на то что большинство считало его безумцем, рискнувшим вложить деньги в модную новинку, которая просуществует не более пяти минут, был убежден, что велосипеды вскоре станут самым популярным видом транспорта. Разумеется, он оказался прав. Морган-старший раньше всех в мире осознал выгоду и занялся производством велосипедов, и после преодоления первоначальных трудностей произведенные в Британии велосипеды «Морган» стали эталоном мастерства и надежности.

Компания все росла и росла, поставляя велосипеды не только на внутренний рынок, но и экспортируя их по всему миру. Официально Джеймс числился в лондонском филиале, но основной его обязанностью было разъезжать по Европе в поисках новых рынков сбыта. Поэтому он с радостью согласился на предложение Ноя поехать в Париж: в сущности, заодно он мог проверить несколько магазинов, которые уже торговали велосипедами фирмы «Морган».

Ной достал из кармана часы.

— Почти час дня, — сказал он. — Почему бы нам не зайти вон туда и не перекусить? — Он указал на ресторан на противоположной стороне площади — на открытой террасе стояли столы и стулья. — Мы могли бы прикинуться кутилами и спросить у официанта, где нам найти девочек!

Джеймс засмеялся. Ему нравилось находиться в компании Ноя; благодаря доброте, привлекательности и уверенности в себе его приятеля окружающие так и тянулись к ним. Джеймс не умел так легко заводить друзей — робким его нельзя было назвать, но он просто не умел себя подать. Он знал, что не красавец — невысокого роста и полноват, и каждый раз, когда он смотрелся в зеркало, ему казалось, что волос у него становится все меньше и меньше. Окружающие уверяли Джеймса в том, что в свои тридцать лет, будучи хорошо образованным и богатым, он самый желанный холостяк, но, несмотря на то что родители и их друзья неустанно знакомили Джеймса с достойными леди, казалось, ни на одну из них он не произвел должного впечатления. На самом деле женщины просто считали его скучным, хотя Джеймс полагал, что виной всему то, что он до сих пор девственник. Вот только Ною он не мог в этом признаться.

Через два часа после сытного обеда и нескольких бокалов вина друзья попивали коньяк.

Джеймс так и не решился спросить, где ближайший бордель, но Ной, зная всего пару слов по-французски, нарисовал на клочке бумаги голую женщину и, отчаянно жестикулируя, все-таки смог объясниться с невысоким пожилым сгорбленным официантом в длинном (практически до щиколоток) зеленом фартуке. Официант указал в противоположный угол площади на нужный дом и показал семь пальцев — время, как они решили, когда бордель открывается.

— Пока все идет гладко, — сказал Ной, заказывая очередную рюмку коньяка. — Поскольку мы узнали, что это бордель, думаю, не стоит упоминать имени мадам Сондхайм. Если она узнает, что мы спрашиваем о ней, в бордель нам, возможно, ход будет закрыт.

— Значит, сегодня вечером мы туда идем? — нервно переспросил Джеймс.

— А как же еще нам что-то узнать? — удивился Ной, закатывая от нетерпения глаза. — Джеймс, перестань, кто из нас говорит по-французски? Не надо все перекладывать на меня одного.

— Я просто никогда не был в борделе, — прошептал Джеймс, не желая, чтобы их подслушали. — Я не знаю, как себя вести.

— Там сразу поймут, что ты еще зеленый юнец, — засмеялся Ной, вспоминая свой первый опыт. — Не думаю, что во Франции все иначе. Мы оба будем прикидываться новичками — так нам проще будет разговорить девушек. Поскольку ты у нас владеешь французским, можешь сказать, что не хочешь уединяться с проституткой, потому что дома тебя ждет невеста.

— Но я был бы не против! — горячо возразил Джеймс.

Ной усмехнулся.

— Для тебя это будет в первый раз, да?

Джеймс опустил голову и кивнул. Когда Джеймс согласился поехать с ним во Францию, Ной поведал ему о том, как Бэлль стала свидетельницей убийства Милли, но теперь он почувствовал, что должен рассказать приятелю, как познакомился с Милли и о своих чувствах к девушке.

— Она поразила меня в самое сердце, — признался Ной. — Милли была красивой, доброй и участливой — совершенно не такой, какими люди представляют себе проституток. Именно поэтому я и должен узнать, где сейчас Бэлль и остальные пропавшие девушки.

— Ты любил ее? — спросил Джеймс.

Он согласился на эту авантюру, потому что верил: они с Ноем спасают девушек от моральных и физических страданий. Но его консервативное воспитание мешало ему понять, как приличный мужчина может испытывать романтические чувства к проститутке.

— А что такое любовь? — с легкой улыбкой спросил Ной. — Это состояние, когда ты постоянно думаешь о ком-то, не можешь ни есть, ни спать, ни размышлять больше ни о чем? В таком случае да, я любил ее. Но мне кажется, мой отец назвал бы мои чувства вожделением. Я же думаю: если бы мне удалось увезти Милли из борделя и побыть с ней наедине, тогда, вероятно, через пару недель я бы понял, какое именно чувство мной овладело. Подозреваю, что всегда буду надеяться на встречу с женщиной, с которой мне было бы так же хорошо, как с Милли. С тобой такое бывало?

— Дальше страстных мечтаний об одной из девушек, которую я встретил на заводе у отца в Бирмингеме, я не заходил, — признался Джеймс. — Я бы и тебе не сказал об этом, если бы не парочка лишних бокалов. Эта девушка проверяла высоту сиденья велосипеда. Ее юбка задралась, и я увидел ногу в черном чулке и кружева нижней юбки. Мне показалось, что ничего более эротичного я в жизни не видел.

Ной захихикал.

— А как она выглядела?

— Если честно, совершенно обычно, — признался Джеймс. — В своих мечтах я вижу ее ногу, а не лицо.

— В таком случае, Джеймс, мы не только должны выяснить, что случилось с Бэлль и остальными девушками в Париже, но и убедиться, что ты стал мечтать о чем-то более значительном, чем девушка и велосипед, — усмехнулся Ной. — А теперь давай прогуляемся, осмотримся, а вечером вернемся.

Друзья вернулись на площадь в тот же вечер, в восемь часов. Уже стемнело, когда они вышли из гостиницы на площади Пигаль, но Ной и Джеймс окунулись в яркий свет и шум — в самую гущу событий. Повсюду их окружало огромное количество баров, кафе и ресторанов — казалось, днем их было не так много. Зазывала у «Мулен Руж» кричал, что это лучшее представление в Париже, а туристы различных национальностей стояли у входа и глазели на громадную афишу, на которой был изображен ряд высоко задранных женских ножек в пене кружевных юбок.

Пока Ной и Джеймс шли по крутой извилистой улочке, из темных прокуренных баров доносились звуки пианино, аккордеонов и скрипок. Запахи еды из ресторана перемежались с запахами горячих каштанов и блинчиков, которые продавали уличные торговцы. К этим пикантным ароматам примешивалась вонь конского навоза.

Приятели не раз поворачивали головы, когда зазывала показывал снимок застывших танцовщиц, одетых лишь в блестки, с большими веерами из страусовых перьев, прикрывавшими часть лица. В проститутках тоже недостатка не было: друзей несколько раз окликали, и что бы им ни говорили, Джеймс тут же отчаянно краснел.

Джеймс сказал, что швейцар предупредил, чтобы они были осторожнее, потому что место все же опасное. Здесь полно грабителей и преступников, несмотря на то что за последние десять лет, когда возводили Сакре-Кер, многие трущобы снесли. Ной подумал, что ему еще никогда не доводилось бывать в таком волнующем месте. Оно было живописным, ярким и живым, с намеком на щегольство, и не таким грязным, как Севен-Дайлс.

— Выпьем, перед тем как идти? — предложил Джеймс, когда они дошли до площади.

В заведении мадам Сондхайм царила темнота, горел только красный фонарь над дверью. Однако Ной был уверен: темно только потому, что окна закрыты ставнями, а не потому, что заведение не работает.

— Не ищи отговорок, — поддразнил друга Ной. — Лучше идти сейчас, позже посетителей станет больше и у нас не будет возможности поговорить с кем-нибудь из проституток. Я рассчитываю на тебя. Кто из нас владеет французским? Я попытаюсь найти девушку, которая говорит по-английски, какой бы страшненькой она ни была. — Он засмеялся. — Я хочу, чтобы ты понял: я настроен серьезно и решительно! — добавил Ной.

Когда они подошли к входной двери, Джеймс был похож на испуганного кролика.

— Выше нос, мой друг, — подбодрил его Ной. — Что самое плохое может случиться в борделе?

— Что у меня не встанет? — предположил Джеймс, полагая, что для Ноя это было бы самым постыдным вариантом развития событий.

— Нет, для меня страшнее всего пожар — придется выбегать голым, — усмехнулся Ной.

Джеймс засмеялся и поймал себя на том, что шутка сняла напряжение.

— С этим справиться пара пустяков — не раздевайся.

Когда Ной позвонил в дверь, отодвинулась маленькая заслонка и на них уставилась какая-то женщина. Ной приподнял шляпу в знак приветствия. Дверь распахнулась, и на пороге появилась довольно сухопарая женщина лет пятидесяти в простом черном платье.

Джеймс на ужасном французском объяснил ей, что они англичане и их приятель дал им этот адрес. Женщина жестом пригласила их войти, потом закрыла дверь, взяла у них шляпы и провела в комнату, расположенную слева от прихожей.

В комнате благодаря ярко пылающему камину было тепло. Здесь сидели четыре девушки, все полураздетые, в шелковых домашних платьях, едва прикрывающих белье. Женщина, которая привела сюда приятелей, предложила им выпить; выбор был невелик — только красное вино. Потом она представила девушек: София, Мадлен, Ариэль и Козетт. Ариэль звали темноволосую красавицу с огромными ясными глазами и полными губами. Остальные трое ничего особенного из себя не представляли.

Джеймс пожал им руки — девушки захихикали.

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски? — спросил Ной.

— Немного, — ответила невысокая девушка с волосами мышиного цвета. Ее звали Козетт.

Джеймс начал беседовать с Ариэль, и Ной отметил, что он, похоже, ей понравился — она внимательно слушала все, что он ей говорил. Ной покорно улыбнулся Козетт и поцеловал ей руку. Девушки опять захихикали, но Козетт, по-видимому, такая обходительность понравилась.

В углу гостиной играла пианола. Ной протянул руку, приглашая девушку на танец. Козетт вновь захихикала, как будто раньше мужчина никогда не приглашал ее.

— Неужели мадам Сондхайм запрещает вам танцевать? — спросил он. Ной знал, что хозяйки публичных домов не любят, чтобы девушки тратили время на подобные вещи.

— Вы с ней знакомы? — всполошилась Козетт.

Ной покачал головой.

— Нет, я лично нет. Здесь бывал мой друг. Он сказал, что нрав у нее крутой. Это так?

Козетт кивнула. Ной отметил, что у девушки красивые серые глаза, и несмотря на то, что ее волосы отчаянно нуждались в мытье, как хорошо, что она говорила по-английски!

— Расскажешь мне об этом наверху? — предложил он, догадываясь, что она чувствует себя очень скованно в присутствии других девушек.

— Вы хотите меня? — спросила Козетт, как будто удивляясь.

Ной не был уверен в том, что хочет заниматься с ней сексом, но улыбнулся и заверил: конечно да. Она тут же схватила его за руку и практически выволокла из комнаты, оставляя Джеймса с прекрасной Ариэль, Мадлен и Софией.

Козетт повела Ноя на третий этаж. Когда они проходили мимо закрытых дверей на первом и втором этажах, звуки, доносившиеся из-за них, свидетельствовали о том, что внутри находятся другие девушки вместе с клиентами.

Комната Козетт в точности напоминала свою хозяйку — невзрачная, неубранная, неухоженная.

— Вы должны дать мне деньги, — сказала девушка, протягивая руку.

Ной не разбирался во французских деньгах. Он достал из кармана банкноту в десять франков и протянул ей. Девушка нахмурилась, поэтому он добавил еще десять. На этот раз она улыбнулась и направилась к двери. Там она кому-то передала деньги.

Козетт начала снимать свое синее домашнее платье, но Ной ее остановил.

— Я не могу, — сказал он. — Мой друг очень хотел женщину, и я просто составил ему компанию. Может, просто поговорим?

Козетт пожала плечами и села на кровать, снова натягивая платье на плечи.

— Англичане — странный народ, — сказала она, качая головой.

Ной засмеялся.

— Да, с этим не поспоришь. Многие из вас совсем молоденькие. Я слышал, у мадам Сондхайм иногда бывают очень юные девушки?

— Только не для таких молодых людей, как вы, — скептически заявила Козетт. — Они для стариков.

Ной подошел, сел на кровать рядом с ней и взял ее ладонь в свою.

— А молодые англичанки у нее бывают? — спросил он.

Козетт кивнула.

— Иногда. Им очень плохо. Мы слышим, как они плачут. И для нас это плохо — посетители хотят только их.

Ной из ее слов понял, что интерес к ней и остальным девушкам падает.

— А вы видели кого-нибудь из них?

— Нет, никогда. Они живут наверху и в гостиную не выходят.

— Они находятся взаперти? — Ной жестами показал замок.

Козетт кивнула.

— Мужчины поднимаются к ним наверх?

Очередной кивок.

— Как часто? — спросил Ной.

Она жестом показала, что речь идет об огромной сумме денег, и скривила губы от отвращения.

— А потом куда они деваются? — поинтересовался Ной.

Казалось, Козетт не поняла вопроса. Ной повторил еще раз, переставляя слова, спросил: как долго девушки сидят наверху? Но она продолжала качать головой и повторять:

— Не понимать.

Но что самое удивительное, у нее в глазах стояли слезы.

Ной достал бумажник и отсчитал несколько банкнот.

— Тебе, — сказал он, вкладывая деньги ей в руку. — Мадам ничего не узнает. — Он приподнял ее подбородок и пальцем нежно вытер слезы. — Признайся мне, почему ты плачешь?

Потоком хлынула французская речь, и даже ничего не понимая из сказанного, Ной уловил негодование, и не в свой адрес.

— Говори по-английски, — попросил он. — Куда девались эти девушки?

— Я не знаю, — призналась Козетт. — Я слышала, как кто-то упоминал обитель.

— Обитель? — переспросил Ной. — Это монастырь?

Козетт пожала плечами, явно не зная ответа на этот вопрос.

— Куда? — спросил Ной. Он увидел у постели карандаш, взял его, открыл бумажник и нашел клочок бумаги, на котором можно было бы писать.

Но девушка оттолкнула его руку и покачала головой.

— Я не знаю, где это и как называется. Я только слышала, как говорили «обитель».

Он начал спрашивать, а не привозили ли сюда в январе девочку, но Козетт прижала палец к губам.

— Больше ни слова. Я ничего не могу сказать. Поймите, у меня будут неприятности.

Для Ноя это было равнозначно признанию в том, что девочку в январе привозили, и если бы им удалось найти монастырь, они бы напали на след.

Он не мог уйти от Козетт, не вселив в нее уверенность в себе.

— Ты милая девушка, — произнес Ной, обхватывая ее лицо руками и целуя в лоб, щеки, губы. — Если бы я не был женат… — Он замолчал, надеясь, что она сделает правильные выводы из этого замечания. — Жена заставила меня пообещать, что в Париже я буду вести себя прилично.

Козетт улыбнулась. У Ноя создалось впечатление, что выглянуло солнышко. Ее личико преобразилось.

— Вашей жене повезло, — сказала она. — Говорите дальше, — попросила француженка, подталкивая его назад к кровати, когда он уже направился к двери. — Я буду отвечать по-английски.

Ной догадался, что она скорее не хочет ударить в грязь лицом перед остальными девушками, чем попрактиковаться в английском. Отказаться было бы верхом неучтивости.

Козетт сказала, что приехала из Реймса. Она старшая из семи дочерей, ее отец работает на ферме. Ей не нужно было говорить о том, что она приехала в Париж, чтобы стать проституткой, поскольку для нее это был единственный способ заработать деньги, которые она посылала семье. Девушка вспыхнула, когда призналась, что научилась английскому у художника-англичанина, который жил на Монмартре. Она сказала, что встречается с ним в выходные. Когда Ной спросил, женится ли он на ней, Козетт засмеялась и ответила: «Нет, потому что он очень стар». Она добавила, что он очень добр к ней, и Ною пришло в голову: чем больше она будет улыбаться, тем больше людей будут к ней добры.

Когда Ной вернулся в гостиную, в комнате осталась одна София. Она что-то сказала по-французски, какую-то грубость, и села, повернувшись к нему спиной.

Через пять минут спустился Джеймс. Он весь сиял, а его щеки просто пылали. В дверном проеме, отделяющем гостиную от прихожей, показалась служанка, проводившая их сюда, и подала им шляпы.

Оба друга молчали, пока не пересекли площадь.

— Она была превосходна! — выпалил Джеймс. — Такая добрая, такая щедрая…

— Но держу пари, деньги она взяла, — насмешливо заметил Ной.

Он был рад, что его приятель наконец побывал в борделе, но понял, что теперь его ожидает целый вечер рассказов о том, насколько восхитителен был этот опыт.

— Мне кажется, она не хотела их брать, — мечтательно ответил Джеймс. — Но она слишком боится мадам Сондхайм, чтобы отказаться от денег.

— Ты хоть о чем-нибудь ее спросил?

— Похоже, она мало что поняла. Я задал ей вопрос о юных девушках, и она сказала, что с ней мне будет намного лучше, чем с неопытными девицами.

Ной не смог сдержать улыбку. Наивно было бы ожидать, что его друг станет расспрашивать такую красавицу, как Ариэль, оставшись с ней наедине в спальне.

— Слово «обитель» означает «монастырь»? — неожиданно спросил он.

— Да, а что? — нахмурился Джеймс.

— Потому что именно туда отправляют юных девушек из этого борделя. К сожалению, искать в Париже неизвестную обитель — все равно что искать иголку в стоге сена.

Глава двадцатая

1911 год

Бэлль проснулась от жары и, как обычно, вся в поту. Сейчас она испытывала ностальгию по прохладе английского лета — одуряющая жара Нового Орлеана забирала все силы.

Она вспоминала, как обрадовалась, когда в апреле прошлого года ей досталась эта спальня. Комната располагалась в глубине дома, поэтому была уютнее остальных — большая, залитая солнцем, с красивой широкой медной кроватью. Тогда Бэлль и в голову не могло прийти, что спальня превратится в настоящий ад, как только на улице потеплеет. Именно поэтому никто из девушек не хотел ее занимать.

Но потом, за полтора года пребывания у Марты, она научилась никому не доверять. Что сегодня казалось добром, завтра могло превратиться в зло.

Чудовищной ошибкой было просить Марту предоставить доказательства того, сколько она за нее заплатила, особенно сразу после приезда сюда. Хозяйка тут же стала с ней холодна, и Хэтти предупредила Бэлль, что ей следует немедленно извиниться.

— Мы все так или иначе связаны договором, дорогуша, — объяснила она. — Хозяйка борделя должна проявлять строгость, иначе девушки перестанут ее слушаться. Даже тем из нас, кого она не покупала, как тебя, мадам все равно предоставляет еду и жилье. Она заказывает нам платья, туфли и тому подобные мелочи, а потом вычитает это из наших денег — ей же надо на что-то жить. К тому же мы должны заслужить ее доверие. Каково ей будет, если она возьмет девушку, а потом однажды проснется и обнаружит, что та удрала из города, прихватив столовое серебро и полный чемодан платьев?

После такого объяснения Бэлль все поняла.

— Я всего лишь хотела узнать, сколько еще мне отрабатывать вложенные в меня деньги, — пояснила она. — Не вижу ничего крамольного в своей просьбе. Как же мне тогда планировать свою жизнь?

— Марта на эту просьбу смотрит по-другому. Она скажет, что это только ее дело, — настаивала Хэтти. — А мы, девушки, как цветы, быстро увядаем. Ей приходится, пока это возможно, зарабатывать на нас денежки. Если мы забеременеем, заразимся сифилисом, либо же кто-то из девушек расквасит нам лицо, или изобьет кто-то из мужчин — мы больше не будем представлять для нее ценности.

От этих слов по спине Бэлль пробежала дрожь. Она и не задумывалась о том, что нечто подобное может произойти и с ней. Но зарекаться не стоило.

— Человек, который привез меня сюда, уверял, что Марта хорошая женщина. Она показалась мне такой доброй, — озадаченно произнесла она. — Как можно заработать на нас столько денег, а потом вышвырнуть на улицу, если случится что-нибудь плохое?

Хэтти ухмыльнулась, как будто не могла поверить в то, что Бэлль настолько наивна.

— Марта на самом деле хорошая женщина, по крайней мере, если сравнивать ее с большинством других хозяек борделей в этом городе. Она хорошо нас кормит; если мы болеем, о нас заботятся. Марта не заставляет нас работать, когда у нас месячные. Прежде чем жаловаться, дорогуша, открой глаза и посмотри, как живется другим девушкам в этом городе. Господи! Некоторых даже не кормят как следует, стегают плетью, отбирают детей. Я слышала об одной мадам, которая выбила на тыльной стороне ладони одной из лучших своих девушек «Шлюха», когда та захотела уехать домой к родителям. Несчастная так никуда и не поехала. Если у тебя есть пара лишних часов, я расскажу тебе о подлых хозяйках борделей — у тебя волосы повыпадают от ужаса.

— Но мне нужны деньги, чтобы вернуться в Англию, — возразила Бэлль, хотя слова Хэтти напугали ее. — Я боюсь, что мне долгие, долгие годы придется жить здесь.

Хэтти засмеялась.

— Милое дитя, ни одна из нас, даже самая красивая, не будет жить тут долгие годы, по крайней мере, не в этом районе города, — сказала она и снисходительно погладила Бэлль по голове. — Самое разумное, что ты можешь сделать — это помириться с Мартой, показать себя в деле, а потом выждать время и подыскать себе богатого мужчину, который взял бы тебя на содержание или даже женился на тебе. Это единственный способ выбраться отсюда. Лично я именно так и намерена поступить.

Бэлль пару дней размышляла над тем, что сказала Хэтти. Больше всего ее поразило высказывание о том, что цветы быстро увядают; ей даже в голову не приходило, что для этой работы существуют некие временные рамки. Она тут же вспомнила, как Этьен предупреждал ее, что девушки должны умасливать мадам. Ее мама, бывало, жаловалась на некоторых проституток, и сейчас Бэлль припоминала, что они всегда уходили. Возможно, и не по собственной воле.

Без сомнения, в глубине души Марта была раздосадована на Бэлль. Она отворачивалась, когда та входила в комнату, и ни разу не заговорила с ней.

Учитывая все сказанное Хэтти, Бэлль понимала: выхода у нее нет, придется извиняться перед Мартой, чтобы все снова стало гладко; в противном случае ее могут продать кому-то еще. Все в Америке с жаром уверяли, что рабство — пережиток прошлого, но если рынок рабов, возможно, канул в Лету, то здесь, в Новом Орлеане, все еще существовал рынок торговли проститутками — белыми, черными, мулатками.

И все принимали эти правила игры; девочки у Марты постоянно об этом говорили. Существовал даже элитный рынок: было почетно, если девушка переходила от одного хозяина к другому за огромную сумму денег. С такой девушки пылинки сдували, пока мужчины толпой валили, чтобы заплатить за нее огромную цену. Ниже стояли совершенно бесправные девушки; всем было наплевать, как с ними обращаются — и полиции больше, чем кому бы то ни было. Бэлль почти не сомневалась: если какая-то из девушек станет говорить об этом открыто, ее, скорее всего, заставят замолчать навсегда.

Поэтому Бэлль убедила себя, что должна радоваться тому, что попала в хороший дом терпимости и к ней относятся как к ценному товару благодаря ее молодости, красоте и английскому происхождению. Она должна приняться за работу, показать искреннюю увлеченность — так она обезопасит себя, пока не найдет выход.

Поэтому она отправилась к Марте извиняться.

Бэлль поймала себя на том, что почти забыла, что произошло всего неделю назад, зато до мельчайших деталей помнит день, когда, шестнадцать месяцев назад, отправилась на встречу с Мартой в гостиную.

Ради такого события она надела бледно-голубое платье, отделанное рюшами, которое ей подарили во Франции, потому что в нем она выглядела как сама невинность. Волосы девушка распустила по плечам, слегка прошлась румянами под глазами, чтобы создавалось впечатление, будто она плакала.

Был почти полдень. Марта сидела на диване в своем просторном капоте абрикосового цвета. На голове у нее красовался тюрбан в тон платью.

— В чем дело, Бэлль? — ледяным тоном осведомилась она.

— Я пришла попросить у вас прощения, — ответила Бэлль, не поднимая головы и заламывая руки. — Я вижу, вы злитесь на меня за то, что я спросила о деньгах. Я, наверное, показалась вам неблагодарной, ведь вы были так добры ко мне.

— Я не люблю, когда мои девушки задают много лишних вопросов, — ответила Марта. — Это мое заведение, и я здесь устанавливаю правила.

— Я поступила очень неразумно, когда стала задавать вопросы, — каялась Бэлль. — Просто я не понимала, как все происходит — я же в этом деле новичок. Я даже не подумала об этих прекрасных платьях, о белье и туфлях, которые вы мне купили. Не подумала о том, во сколько вам обошелся мой переезд. Но сейчас я понимаю: мне очень, очень повезло, что я оказалась в вашем заведении. Пожалуйста, скажите, как я могу искупить свою вину за то, что обидела вас?

— Тебе, дорогуша, чрезвычайно повезло, что я тут же не продала тебя в другой бордель, — резко ответила Марта. — Я не поступила так по единственной причине: ты еще слишком юна и не привыкла к этой профессии. Я столько сил и времени потратила на тебя — никто бы в городе так с тобой не возился.

— Я знаю, мадам, — с покаянным видом призналась Бэлль. — Вы были мне как мать. Я очень сожалею…

— Ты даешь мне слово, что в будущем меня не ждут неприятные выходки? — спросила Марта.

— Конечно. Я обещаю, что изо всех сил постараюсь загладить свою вину, — заверила ее Бэлль. Ей даже удалось выдавить пару слезинок, хотя язык так и чесался высказать этой женщине все, что она думала о торговле людьми. — Я искренне хочу забыть старое и начать все с чистого листа.

— Иди ко мне, милая. — Марта похлопала по дивану рядом с собой. — Я рада, что ты сегодня пришла ко мне поговорить. Это свидетельствует о том, что в глубине души ты очень славная девушка — такой я тебя и представляла. Сегодня я прощаю тебе твою ошибку. Вероятно, восторженные отзывы моих клиентов вскружили тебе голову. Но посмеешь еще раз полезть ко мне с вопросами, и я уже не буду так снисходительна. Я тут же выставлю тебя за дверь, ты и глазом не успеешь моргнуть. Я ясно выразилась?

— Да, мадам, — ответила Бэлль, опустив голову и выдавив еще две слезинки. — Обещаю: никогда больше и намека на неуважение.

— А сейчас ступай, милочка, — велела Марта, потрепав Бэлль по коленке. — И сними это платье, в таком только школьнице-зубрилке ходить.

Бэлль помнила, как покинула гостиную Марты, бегом вернулась к себе в комнату, чтобы в одиночестве остудить негодование из-за того, что вынуждена унижаться и заискивать, чтобы не потерять крышу над головой. Но девушка твердо пообещала себе: она будет продолжать играть в эту игру, пока это ей на руку, а потом выйдет из нее.

Однако Бэлль больше не рассчитывала на чарующую атмосферу Нового Орлеана. Она не осознавала, что праздная жизнь у Марты вскоре засосет ее и сделает такой же ленивой, как и остальные девушки.

Марта вновь стала такой же доброй и дружелюбной, какой была до этого маленького недоразумения. Бэлль подружилась с другими девушками, и днем они ходили гулять в Джексон-сквер или прогуливались вдоль набережной Миссисипи. Они много смеялись и болтали — в их работе часто случались казусы, и ни одна не относилась к своему ремеслу серьезно. Бэлль продолжала получать два доллара за ночь и каждую неделю откладывала сколько могла.

Чаще всего Бэлль чувствовала себя рядом с девушками по-настоящему счастливой, как будто они были ее старшими сестрами, которых у нее никогда не было. От них она узнала об Америке, о моде и о секретах красоты, и, конечно же, о мужчинах — которые всегда были главной темой разговоров.

У Бэлль появилась новая спальня, и хотя летом там было нестерпимо жарко, комната была очень красивой, с темно-розовыми розами на обоях. Ела она то, что хотела. Бэлль полюбила пряную джамбалайю и другие традиционные креольские блюда. Если хотела, она могла бóльшую часть дня спать или нежиться на подушках в тенистом уголке двора с книжкой в руках. Ей никогда не приходилось мыть полы, стирать. Единственной задачей Бэлль было заботиться о своей красоте.

Но временами в глубине ее души вспыхивали гнев и возмущение.

Бэлль могла бы смириться с новой работой; если уж говорить начистоту, новое занятие ей нравилось. Она предпочитала пожилых господ юнцам. Иногда они уверяли, что овдовели или их жены уже давно с ними не спят. Бэлль понимала: скорее всего, они лгут, просто им захотелось молодого тела и необременительных развлечений. Но говорили они правду или нет, старики неизменно оставались вежливыми, нежными и благодарными. Ее трогала их признательность. Скупая слеза, жаркие объятия перед уходом, цветы или шоколадные конфеты, которые они дарили, заставляли ее чувствовать себя особенной и даже любимой.

С другой стороны, после встречи с некоторыми клиентами помоложе Бэлль чувствовала себя грязной. Они бывали грубыми, жестокими, абсолютно равнодушными к ее чувствам. Часто они вели себя так, как будто считали: она должна быть благодарна им за то, что они выбрали ее. А подчас попадались и такие, кто заявлял, что она не стоит истраченных на нее денег. Марта уверяла, что такие найдутся всегда, ведь мужчины чувствуют себя униженными из-за того, что им приходится платить за секс, и не стоит принимать все на свой счет. Но Бэлль трудно было не обращать на них внимания.

Менее чем за два года она прошла путь от незнания, что такое секс, до понимания того, чего она хочет. Теперь Бэлль было известно, что члены бывают разные; она видела огромные и крошечные, скрюченные и ровные. Бэлль научилась напрягать мышцы влагалища, чтобы усилить удовольствие мужчины и заставить его быстрее кончить. Она даже брала пенис в рот и делала вид, что ей действительно это нравится, хотя на самом деле ее при этом выворачивало наизнанку.

Некоторые клиенты хотели подольше продлить занятие сексом, некоторым нужна была быстрая разрядка. Одним нравилось верить, что Бэлль настоящая леди, другие требовали, чтобы она вела себя как развязная шлюха. У Бэлль развилась способность угадывать их желания уже по одному взгляду, которым они окидывали ее в гостиной. Ей так часто приходилось из леди превращаться в шлюху, что она уже и не знала, кто она на самом деле.

Бэлль понимала: она уже не та девочка, которая приехала из Англии. У нее больше не было романтических мечтаний, вместо этого она внимала всему, что ей говорили, и приправляла сказанное щепоткой соли. У нее появился разумный цинизм, она могла и зубы показать, особенно мужчинам, которые подходили слишком близко и могли рассмотреть ту девушку, которой она была раньше.

Англия и все, что любила Бэлль, сейчас казалось ей далеким размытым пятном, как будто оглядываешься на мечту. Настал и миновал ее семнадцатый день рождения, но она так и не написала домой, потому что понимала: ей нечего сообщить матери и Мог. Бэлль не хотелось расстраивать их еще больше. Пусть думают, что она все еще в Нью-Йорке, откуда она послала им открытку, и что ее жизнь сложилась намного лучше, чем на самом деле.

Тем не менее она не могла удержаться и искала в газетах новости из Англии. К сожалению, американские газеты писали об Англии только тогда, когда там происходило что-то по-настоящему значительное и важное, как, например, похороны короля Эдуарда, состоявшиеся в мае минувшего года. Их широко освещали в прессе и сопровождали фотографиями, и Бэлль заплакала, когда увидела снимок Вестминстерского аббатства и парламент на заднем плане и вспомнила, как они гуляли там с Джимми.

Мог могла быть в толпе зевак. Несмотря на то что она не любила большого скопления людей, она ни за что бы не пропустила такую церемонию — Мог считала короля Эдуарда хорошим человеком. Иногда в газетах печатали несколько строк о суфражистках, о том, как их насильно кормят в тюрьме или об их последних выступлениях, во время которых они отстаивали свои избирательные права. Этих заметок было достаточно для того, чтобы Бэлль расплакалась. Она вспомнила, как Мог говорила, что жалеет, что у нее не хватает духу присоединиться к этому движению.

В июне писали о коронации Георга Пятого. Тогда тоска по дому стала нестерпимой. Американцы любили такие истории из Англии; в каждой газете и журнале этому событию посвящались целые развороты. Бэлль помнила волнение, которое она испытала, когда короновали Эдуарда Восьмого, праздничные декорации и поднятые флаги. Мог водила ее в Уайтхолл посмотреть на церемонию — Бэлль никогда не забудет золоченую карету и приветственные крики собравшихся. В тот день на улице устроили праздник, кто-то выкатил пианино, и почти всю ночь пили и танцевали.

Когда Бэлль охватывала пронзительная тоска по дому, девушка пыталась убедить себя в том, что живет здесь намного лучше, чем в Англии, но ее долг перед Мартой не шел у нее из головы. Здравый смысл и любовь к цифрам говорили о том, что затраты на нее с лихвой окупились уже много месяцев назад. Марта просто жадная, хитрая стерва, которая держит ее за дуру.

Бэлль скопила достаточно денег, чтобы уехать из города, но вернуться в Англию ей было не на что. К тому же поговаривали, что у Марты повсюду осведомители. Ей тут же донесут, если одна из ее девушек купит билет на поезд. Марта отправит на станцию кого-то из своих людей, чтобы вернуть беглянку.

Девушка успокаивала себя тем, что это всего лишь сказка, чтобы запугать проституток, но все равно боялась рисковать, потому что прекрасно знала — если ее поймают, Марта обязательно ей отомстит. Она продаст ее еще до захода солнца, и не в соседний дом на Бейсин-стрит, а на несколько кварталов дальше, где ей придется за день обслуживать от сорока до пятидесяти мужчин. Хозяева этих борделей пристально следили за своими девушками и избивали их за любые проступки.

Был еще один страх — забеременеть. Пока что Бэлль была защищена, как и остальные девушки в доме, но она знала, что в других борделях о проститутках заботятся гораздо меньше. Тогда перед ними встает выбор: либо идти к мамаше Лу, мулатке, которая помогала избавиться от нежеланных детей, либо рожать и пытаться умаслить хозяйку своего борделя, чтобы та позволила оставить ребенка. Бэлль знала, что Марта ни за что не согласится, чтобы кто-то из девушек в ее доме оставил ребенка. В глухих переулках стоят бордели, где в комнате наверху живут несколько младенцев и детей постарше. Однако Бэлль слышала, что их накачивают «Покоем» — приправленным настойкой опия ликером, придуманным доктором Годфреем. А когда они вырастают, их отправляют на ферму. Еще в Лондоне Бэлль слышала о женщинах, которые живут на фермах и присматривают за детьми. Там малыши не получают ни родительской любви, ни ласки, часто их даже кормят плохо. Поговаривали, что в Америке происходит то же самое.

Бэлль чувствовала, что должна изо всех сил угождать Марте. Ее не покидало чувство, что она не нравится этой женщине. Это ощущение не подтверждалось ничем, кроме мрачного взгляда и нескольких резких слов, но девушки часто рассказывали ей о том, какой мстительной была Марта в отношении тех, кто ее расстраивал.

Бэлль нелегко было подлизываться к мадам, как это делали остальные. Она пряталась от Марты, когда читала газету или книгу, подозревая, что любовь к чтению выделяет ее среди других девушек, и всегда держала свое мнение при себе. Но Бэлль трудно было оставаться покорной, она не могла разыгрывать из себя овечку в угоду женщине, которая покупает и продает людей.

Поэтому она вспомнила слова Хэтти и поняла: мужчина, который согласился бы сделать ее своей содержанкой, — единственный выход из создавшегося положения. Бэлль не хотела выходить замуж. Было бы непорядочно связывать себя с кем-либо узами брака, ведь она намерена сбежать. Но женатый мужчина, который содержит любовницу, сам предает и поэтому заслуживает того, чтобы быть обманутым.

Каждую ночь Бэлль записывала в свой дневник имена всех господ, которых обслуживала, а позже размышляла о каждом из них и делала пометки: что думает о нем, как он выглядит, как часто наведывается в бордель, является ли она его любимицей. Были мужчины, которые регулярно посещали Марту и всегда спрашивали Бэлль. Из них девушка выделила тех, кто ей особенно нравится, тех, кто дарит подарки, и, наконец, тех, кто, по ее мнению, был достаточно богат, чтобы содержать любовницу.

Список сократился до двух кандидатур: Фальдо Рейс, балагур из Техаса, который занимал какой-то важный пост на железной дороге, и капитан Эван Хантер, владевший несколькими судами, курсирующими из Нового Орлеана. Фальдо было чуть больше пятидесяти, в Хьюстоне у него была жена и четверо взрослых детей. Эван был моложе, ему было сорок семь лет. Он никогда не говорил ни о жене, ни о детях. Жил он в Батон-Руж.

Необходимо было выяснить, есть ли у этих двоих легальный бизнес в Новом Орлеане или же они приезжают сюда только для того, чтобы зайти к Марте повидаться с ней.

Бэлль мешало то, что Марта не поощряла, когда мужчины оставались в комнате девушки более получаса. Это правило было основано на том, что на идущих непрерывной чередой мужчинах она зарабатывает намного больше, чем на одном, который проводил с проституткой несколько часов или даже ночь. Полчаса — подходящий промежуток времени для секса, но времени на разговоры не оставалось. Можно было поговорить в гостиной, но там находились другие девушки и Марта. Они слушали навострив уши, поэтому Бэлль не могла даже надеяться на откровенный разговор с кем-либо из клиентов.

Однажды в пятницу вечером, в конце июля, лил такой сильный дождь, что водосточные трубы не могли достаточно быстро справиться с потоком воды и Бейсин-стрит превратилась в настоящую реку. Девушки сказали, что это ураган, а потом только и говорили об ураганах, о том, как это ужасно, когда с домов сносит крыши и вырывает с корнями деревья. Марта согласилась: да, это ураган, хотя для ураганов еще рано, но она заверила, что девушки преувеличивают и за все годы жизни в Новом Орлеане она только один раз видела, как сорвало крышу.

В Англии Бэлль десятки раз видела такие дожди, но на улице всегда было холодно. Этот же дождь был похож на теплый душ. Она не удивлялась, что люди все равно ходят по улицам, несмотря на то что промокли до нитки.

Но в дождь посетителей было немного. До девяти вечера заглянуло только двое. Тапер чах у пианино, а девушкам было так скучно, что они стали подтрунивать друг над другом.

Анна-Мария, которая, как Бэлль узнала по крайней мере год назад, была чрезвычайно вероломной, спросила Сюзанну, почему та выбрала зеленое платье, ведь в нем ее лицо приобретает землистый оттенок. В ее словах не было ни капли правды — у Сюзанны были блестящие медные локоны, и зеленый цвет ей очень шел.

— Не хочу показаться злюкой, — с притворной улыбкой продолжала Анна-Мария, — просто я подумала: кто-то должен открыть тебе глаза.

— Кто-то должен открыть глаза тебе: ты лживая сучка, — ударила Сюзанна Анну-Марию ее же оружием; она встала и грозно взглянула на свою товарку. — Ты завидуешь мне потому, что тот богатый банкир выбрал вчера меня.

— Он никогда больше не будет тебя спрашивать, когда узнает, какая ты грязнуля, — огрызнулась в ответ Анна-Мария, вскакивая со стула. — Я знаю, что ты не моешься между посещениями клиентов — воняешь, как хорек.

Сюзанна набросилась на обидчицу, пытаясь своими длинными ногтями вцепиться ей в лицо. Бэлль не слишком жаловала Анну-Марию и понимала, что мерзавка заслуживает того, чтобы ей расцарапали физиономию, но Марта, скорее всего, во всем обвинит ту, которая первой начала драку. Поэтому Бэлль тут же вскочила, заслоняя собой Анну-Марию.

— Хватит! — велела она решительным тоном, который неоднократно слышала от Марты, когда та обращалась к девушкам. — Анна-Мария! Немедленно извинись перед Сюзанной, такие слова говорить гадко, к тому же в них нет ни капли правды.

Хэтти, Полли и Бетти поддержали Бэлль. Бетти добавила, что Анна-Мария заслуживает хорошей трепки, потому что постоянно затевает скандалы.

— Смотри, как бы я тебе личико не расцарапала! — крикнула Анна-Мария Бетти, пытаясь добраться до нее. — Это ты мне завидуешь!

Тапер заиграл громче, и в этот момент дверь гостиной распахнулась. На пороге стояла Марта. Ее двойной подбородок дрожал от злости.

— Что здесь происходит? — спросила она, по очереди глядя на каждую из девушек.

Все молчали. Существовало негласное правило: друг на друга не доносить.

— Похоже, это ты все затеяла, Бэлль? — выпалила мадам. — По всему видно, что ты запугиваешь Анну-Марию.

— Я не запугивала ее, — ответила Бэлль, только теперь понимая, что стоит прямо перед зачинщицей. Возможно, человеку, который только что вошел в комнату, и могло показаться, что она все это затеяла. — Не так ли, Анна-Мария?

— Запугивала. Она постоянно меня толкает, — сказала Анна-Мария.

Солгав, она нарушила главное правило, и остальные девушки тут же стали громко говорить о том, что же на самом деле произошло.

Они продолжали кричать, изливая свои обиды на Анну-Марию, но тут неожиданно донесся голос Сисси, извещавшей о приходе клиента.

Пришел Фальдо Рейс, здоровяк из Техаса. Он, как обычно, был одет в безупречный серый фрак и крахмальную сорочку с отложным воротничком, но сегодня, промокший до нитки, выглядел смешно.

Девушки тут же притихли. Бэлль едва сдерживала смех — в мокрой, прилипшей к телу одежде, с большим пузом и мокрыми, слипшимися волосами и усами Фальдо напоминал моржа.

— Как мы рады вас видеть, господин Рейс! — выдохнула Марта. — У девочек возникли небольшие разногласия. Бедняжка, похоже, вы совсем промокли. Сисси возьмет у вас пальто и шляпу. Входите скорее, выпейте чего-нибудь.

Бэлль тут же бросилась к Фальдо, приветливо улыбаясь.

— Как приятно вас видеть, господин Рейс! Неужели вы рисковали подхватить пневмонию для того, чтобы повидаться со мной?

— Я бы рискнул чем угодно ради встречи с вами, — галантно ответил он, принимая предложенный Сисси стакан виски и выпивая его содержимое одним глотком.

— Мы сможем просушить его одежду? — обратилась Бэлль к Марте.

Та вздрогнула всем телом, как будто хотела стряхнуть инцидент, который произошел всего пару минут назад.

— Разумеется, Бэлль, будь так добра. Хотите подняться наверх с Бэлль, господин Рейс, или желаете какую-нибудь другую девушку?

Бэлль почувствовала: Марта надеется, что посетитель выберет другую. Но Фальдо улыбнулся и ответил, что он хочет Бэлль.

Когда они покидали гостиную, Бэлль не могла удержаться и ухмыльнулась, глядя на Анну-Марию.

Оказавшись в своей комнате, Бэлль попросила Фальдо побыстрее раздеться. Она сказала, что отдаст его вещи Сисси, чтобы та просушила их у плиты.

— К сожалению, за полчаса они не высохнут, — добавила она, когда он начал стягивать одежду.

— Я заплачу за всю ночь, — торопливо произнес техасец. — Годится?

— Я должна спросить у мадам, — ответила Бэлль, стыдливо опуская глаза. Она не слишком обрадовалась его желанию остаться на ночь: Фальдо был крупный мужчина, и мысль о том, что он захочет снова и снова заниматься с ней сексом, не радовала ее, но, с другой стороны, она же ждала возможности узнать его получше — вот она и представилась.

Бэлль отнесла его одежду и обувь вниз и передала ее Сисси.

Марта все еще была в гостиной, и когда Бэлль вошла, она почувствовала висящее в воздухе напряжение — мадам отчитывала девушек. Бэлль спросила, могут ли они поговорить наедине. Когда Марта вышла в прихожую, Бэлль сообщила ей о желании Фальдо и спросила, сколько будет стоить, если он останется на всю ночь.

— Пятьсот долларов, — отрывисто бросила Марта.

Бэлль понимала, что запрашиваемая сумма намного выше обычных расценок, особенно в такую мерзкую погоду, когда было маловероятно, что клиенты вообще появятся. Но у девушки появилось ощущение, что Марта намеренно назвала такую высокую цену, в надежде, что Фальдо откажется. В результате Бэлль опозорится и перед мадам, и перед девушками.

— Не знаю, нравлюсь ли я ему настолько сильно, — усмехнулась Бэлль. — Могу только спросить.

Когда девушка возвращалась наверх в спальню, шелестя шелковым платьем, она почувствовала на спине враждебный взгляд Марты. Бэлль стало не по себе. Она не знала, что ей делать.

Вернувшись к себе в комнату, Бэлль увидела, что Фальдо уже лежит в постели. У него была широкая дряблая белая грудь, а рыжие волосы, которые он просушил полотенцем, делали его похожим на дикобраза.

— Не думаю, что вы захотите остаться на ночь. Мадам сказала, что это будет стоить пятьсот долларов, — негромко произнесла Бэлль.

Он захохотал.

— Назовем это сделкой за ночь с тобой, — ответил он. — Подай мне мой бумажник, он там, на столе, дорогуша. Я дам еще двадцатку, чтобы принесли бутылочку шампанского.

Когда Бэлль через несколько минут вновь поднималась по лестнице с двумя бокалами и бутылкой шампанского в ведерке со льдом, она едва сдерживала ликование. Как вытянулось лицо Марты, когда она отдала ей деньги! Мадам готова была лопнуть от злости — ведь она ошиблась в Фальдо. Однако жадность не позволяла ей пойти на попятный — Марте так хотелось заработать много денег в столь ужасную ночь!

Но Бэлль торжествовала не потому, что утерла Марте нос. Ее обрадовала реакция Фальдо. Он захотел провести с ней ночь и попросил шампанского. Это указывало на то, что он относится к их встрече как к чему-то особенному. Бэлль была решительно настроена доказать ему, что он не ошибся.

Немного спустя, сидя рядом с ним на кровати, потягивая шампанское и смеясь, Бэлль вспомнила слова Этьена о том, что ей следует хотя бы немного любить своих клиентов. В физическом плане Фальдо был не очень привлекательным мужчиной; если уж говорить откровенно, вид у него был странноватый. Маленькая, похожая на яйцо голова совершенно не гармонировала с тучной фигурой. Глаза, похожие на большие черные пуговицы, слишком крупный нос, огромное пузо и при этом тощие ноги и руки — весь он был какой-то нескладный. Однако, несмотря на свою внешность, Фальдо был добрым человеком с хорошим чувством юмора. Было не похоже, что у него есть какие-то неприятные маленькие тайны, как у других мужчин. Когда он улыбался, его глаза тоже улыбались.

Но теперь, когда он не спешил, Бэлль увидела и другие его стороны. Было приятно просто лежать на подушках и разговаривать с ним; раньше она никогда не разговаривала с клиентами. Фальдо рассказал ей, что часто ездит на поездах, проверяет, чтобы с пассажирами обращались подобающим образом, чтобы поезда отправлялись вовремя, чтобы на вокзалах на пути следования был порядок. Еще он принимал решения о прокладывании новых маршрутов, участвовал в переговорах об условиях пересечения территорий, о покупке и строительстве гостиниц и предоставлении всевозможных услуг на железнодорожных вокзалах.

Фальдо обладал способностью даже об обыденных вещах рассказывать интересно. Но когда он перешел к рассказу о различных частях Америки, о дикой природе и об индейцах, он просто очаровал слушательницу.

— Это рай на земле, — с жаром уверял ее Фальдо. — Бескрайние равнины, огромные леса, широкие быстрые реки и такие красивые горы, что захватывает дыхание.

Потом он захотел узнать об Англии, и хотя Бэлль изо всех сил пыталась красочно описать Лондон, чтобы он предстал, как наяву, ей было стыдно, что она так мало знает о родном городе.

Она хотела спросить Фальдо о жене и детях, но почувствовала, что этот вопрос ему не понравится.

Бэлль рассказала, как ее похитили на улице и в конце концов привезли сюда. Фальдо задумчиво смотрел на нее, пока она рассказывала свою историю, а когда закончила, взял ее за руку и пожал.

— Такие мужчины, как я, способствуют процветанию этого рынка, — печально констатировал он. — Мы видим лишь удовольствие, манящие огни борделей. Нам даже в голову не приходит, как там оказались живущие в них девушки. Мне действительно очень стыдно.

Бэлль ответила на рукопожатие и прижалась в нему теснее.

— Не стоит грустить. Ты хороший человек. Здесь нет ни одной девушки, которая оказалась бы в публичном доме против своей воли. Даже если бы меня не заставили заниматься проституцией, кто знает, возможно, я бы все равно стала продавать свое тело. Не ты меня похищал, не ты меня насиловал в Париже. Мне нравится быть с тобой. Ты на самом деле мне нравишься.

Фальдо повернулся к ней и погладил по щеке.

— Ты тоже мне нравишься, Бэлль. Я никогда не видел такой красавицы, как ты, с гривой темных кудрей и озорными глазами. Рядом с тобой я снова чувствую себя молодым.

Когда они допили шампанское, Фальдо заключил девушку в объятия, как сделал бы муж или возлюбленный, и постарался доставить ей удовольствие, не дожидаясь, когда она начнет ублажать его.

Секс с любым из клиентов быстро заканчивался, и с кем бы Бэлль ни спала, все было одинаково. Фальдо тоже раньше был как все; ничто не выделяло его в череде других клиентов. Единственное, что его отличало — он не был грубым, не говорил бранных слов и никогда ее не обижал. Но сегодня он был другим: неторопливым, чувственным, нежным. До Сержа ему было, конечно, далеко, но Бэлль было приятно.

В какой-то момент она взглянула на часы и с изумлением увидела, что уже перевалило за полночь. Они поднялись в ее спальню в начале десятого. Фальдо все оттягивал кульминацию, он хотел, чтобы секс длился дольше, и впервые Бэлль не стала спешить; ей нравилось быть с ним, по-настоящему нравилось.

Первые лучики рассвета едва-едва забрезжили за ставнями, когда Бэлль проснулась, все еще лежа в объятиях Фальдо, и его тело, которое она вчера считала дряблым, сейчас показалось ей мягким, теплым, уютным. Она потянулась, как кошка, и переплела свои ноги с его ногами. «Так бывает, — пришло ей в голову, — когда ты замужем: уютное умиротворение».

Чуть позже Фальдо вновь занялся с ней любовью и был еще нежнее, чем ночью. Бэлль позволила поцеловать себя, потому что почувствовала: она должна дать ему все, что у нее есть.

Часов в восемь Фальдо взглянул на карманные часы и вздохнул.

— Мне пора, мой цветочек. В десять у меня встреча. Мне еще нужно успеть к парикмахеру — побриться — и в гостиницу — надеть чистую сорочку.

— Ночь была просто чудесной, — промурлыкала Бэлль, крепко обнимая его. — Как бы мне хотелось, чтобы так было всегда. — В полутемной, закрытой ставнями комнате Фальдо не казался ей ни старым, ни противным — милый мужчина, который заставил ее почувствовать себя счастливой, подарил удовольствие.

— Ты хороша в своем деле, — негромко засмеялся он. — Я даже на секунду поверил, что ты говоришь всерьез.

Бэлль резко села на кровати и посмотрела на него сверху вниз.

— Так и есть! Честно!

Фальдо улыбнулся и поцеловал ее сосок. Одного этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы приятная дрожь пробежала у нее по спине. Бэлль прижалась к нему крепче.

— Мне пора, — нехотя произнес Фальдо через пару минут. — Принесешь мою одежду?

Минут через десять он уже стоял одетый в сухие отутюженные вещи. Сисси даже почистила его туфли. Фальдо обнял Бэлль за талию и улыбнулся, глядя на ее красный халат.

— Мы можем повторить это, сладкая моя? — спросил он.

— Я бы обиделась, если бы тебе этого не захотелось, — ответила Бэлль, задирая голову, чтобы его поцеловать. — Но мне не нравится, что тебе приходится платить мадам такие деньги.

Техасец нагнулся и поцеловал ее.

— Ты стоишь каждого цента, сладкая, — улыбнулся он. — Но сейчас мне пора!

Проводив Фальдо, Бэлль снова легла в кровать. Она не могла разобраться в собственных чувствах. Ей нравилось то, что они с Фальдо сблизились; возможно, теперь он захочет сделать ее своей любовницей. Она вполне искренне считала, что он в состоянии заплатить любую сумму, которую назовет Марта. Но вместе с тем Бэлль было грустно оттого, что она собирается обмануть такого хорошего человека.

— Не смей думать об этом, — резко оборвала она себя. — Твой долг позаботиться о себе и вернуться в Англию. Фальдо тоже получит то, что хочет.

— И каково тебе было провести с ним целую ночь? — в тот же день спросила Хэтти. Все девушки собрались в кухне. Они пили кофе, макая в него бенье — пончики причудливой формы. — У него явно водятся денежки, раз он заплатил такую сумму.

Хэтти была высокой, с пышными формами, светло-каштановыми волосами, зелеными глазами и очень добрым сердцем. Бэлль доверяла ей, искала ее общества. Хэтти выросла в приюте в Сан-Франциско. Она сбежала оттуда, когда заведующий и воспитатели-мужчины попытались ее совратить. К занятию проституцией ее принудила одна пара; поначалу они прикинулись друзьями, а потом продали ее и Сюзанну Марте.

— А может, он влюбился в Бэлль? — широко улыбнулась Бетти.

— По-моему, он просто не захотел натягивать на себя мокрые вещи, — засмеялась Бэлль.

Она заметила, как нахмурилась Анна-Мария, и решила: лучше придержать мысли о Фальдо при себе.

— Я думала, утро никогда не наступит, — в довершение добавила она.

Проститутки еще немного поговорили о мужчинах, которые хотят остаться на ночь. Бэлль казалось, что многих посетителей пугает названная сумма. Насколько она помнила, Хэтти была единственной из девушек, у кого посетитель оставался на всю ночь.

— Ты бы поделилась с нами своими секретами, милочка, — сказала Анна-Мария, обращаясь к Бэлль. Несмотря на притворную улыбку и сладкие речи, Бэлль почувствовала в ее словах скрытую злобу. — Ты в Париже этому научилась? Расскажи!

— Никаких секретов у меня нет. Как я уже говорила, он просто не захотел натягивать на себя мокрую одежду, — повторила Бэлль. — Не побоюсь побиться об заклад: когда он увидит свои пустые карманы, то больше сюда не вернется.

Всю неделю Фальдо не выходил у Бэлль из головы. Мечтать о нем как о возможном пропуске отсюда, чтобы на несколько ступеней приблизиться к возвращению домой, ей удавалось нечасто. А тем временем к натянутым отношениям с Мартой добавилась неприязнь Анны-Марии. Она бросала на Бэлль злые взгляды и часто замолкала, когда та входила в комнату.

Попав сюда, Бэлль узнала, что Анна-Мария — фаворитка в этом доме терпимости. Но за несколько недель ее место заняла новенькая. Бэлль понимала, что это очень обидно; она тоже стала бы ревновать, если бы Марта купила новую девушку и та заняла ее место.

Анна-Мария обладала дерзкой, роковой красотой: кожа оливкового цвета, черные глаза, рыжие вьющиеся волосы — и бурный темперамент. Она злилась не только из-за того, что Бэлль пользовалась популярностью у клиентов, но еще и потому, что девушки любили ее и часто становились на ее сторону.

Ссоры дома, в Лондоне, были обычным явлением. Вряд ли хотя бы день проходил без перебранки. Бэлль помнила, как однажды Мог сказала, что девушки могут стать такими же смертельно опасными, как змеи, когда они охвачены ревностью, поэтому старалась не накалять отношений с Анной-Марией.

Прошло десять дней, прежде чем Фальдо вновь появился на пороге борделя. Он привез для Бэлль коробку конфет, украшенную розовыми бархатными розочками. Она была такой красивой, что у Бэлль появился ком в горле.

— Я могу опять остаться на ночь? — спросил Фальдо, даже не успев выпить.

— Ты уверен, что хочешь потратить столько денег? — прошептала Бэлль, не желая быть услышанной другими девушками. К счастью, в гостиной было многолюдно и тапер играл довольно громко.

— Уверен на все сто! — ответил техасец. — Я бы рискнул переплыть болото с аллигаторами, лишь бы быть с тобой.

Бэлль засмеялась и сказала, что должна спросить у Марты. Сегодня вечером был такой наплыв посетителей, что она чувствовала: Марта может отказать.

Удивительно, но Марта позволила Фальдо остаться. Впрочем, Бэлль не знала, сколько шуршащих банкнот он ей передал.

Техасец снова заказал шампанское, и Сисси последовала за ними с бутылкой наверх.

Оказавшись в спальне, Бэлль поцеловала Фальдо в губы и начала стягивать с него пиджак.

— Нельзя тратить столько денег, — сказала она. — Это безумие.

— Приятное безумие, дорогая, — засмеялся он, обхватывая ее за талию и целуя. — После нашей последней встречи я мог думать только о тебе. Для меня мука, как представлю тебя с другими мужчинами.

Бэлль обхватила его лицо ладонями и нежно посмотрела в глаза.

— Ничего не поделаешь, Фальдо. Я тоже жалею, что не могу быть только с тобой.

Он повернул ее к себе спиной и начал расстегивать платье. Затем наклонился и стал целовать ее спину, стягивая платье на пол.

— Ты такая красивая, — бормотал он. — Такая маленькая и совершенная, а я, старый дурак, влюбился в тебя.

Бэлль перешагнула через платье и повернулась к нему лицом.

— Ты тоже мне нравишься, — призналась она и почти не покривила душой.

Фальдо взял ее с неистовой страстью, они не успели даже полностью раздеться. Бэлль с готовностью отвечала на его ласки.

Позже они сидели на постели и пили шампанское. Через открытые окна доносилась музыка и крики. Фальдо глубоко вздохнул.

— Такое впечатление, что у тебя на плечах лежит тяжкое бремя, — сказала Бэлль.

— У меня одна печать — о тебе, — признался он. — Что бы ты ответила, если бы я предложил тебе все бросить и уехать со мной?

Сердце Бэлль подпрыгнуло. Она не ожидала, что подобное предложение поступит так быстро.

— Я бы с радостью, — ответила она, — но меня связывает договор с Мартой. — Девушка пустилась в объяснения, сказала, что не знает, сколько еще денег должна мадам.

— Понятно, — проворчал Фальдо. Чувствовалось, что он злится на Марту. — Но ты не бойся, я все улажу.

— Но, Фальдо, она так просто меня не отпустит, — предупредила Бэлль и прижалась к нему.

Внезапно ее осенило: бордель Марты никогда бы не стал одним из самых процветающих в Районе, если бы она была мягкотелой, честной и заботилась о будущем девушек.

— Я довольно влиятельный человек, — бодрым тоном произнес Фальдо. — Предоставь мне разобраться с Мартой.

На следующее утро Фальдо встал, оделся. Бэлль оставалась в постели. Ее немного тревожило решительное выражение его лица.

— Что случилось? — поинтересовалась она.

Фальдо присел на край кровати и посмотрел на девушку.

— Я все обдумал, — ответил он. — Ты должна делать вид, будто между нами ничего нет. Никому ни слова.

Бэлль кивнула. Она испугалась, что он отказался от мысли забрать ее отсюда.

— Я найду для нас жилье, — пообещал техасец. — Где-нибудь здесь, в Новом Орлеане, потому что только сюда я могу приезжать постоянно. Но подальше от Района. Когда я все устрою, я вернусь и дам тебе знать. На следующий день ты сделаешь вид, будто идешь на прогулку, а сама возьмешь экипаж и поедешь ко мне. Когда тебя здесь уже не будет, я все улажу с Мартой.

По его решительному выражению лица Бэлль видела, что он действительно все обдумал и говорит серьезно. Она обвила его шею руками и поблагодарила.

— Ты же понимаешь, что очень много времени будешь проводить в одиночестве? — спросил Фальдо. — Не сможешь наведываться в Район, встречаться с подружками. Необходимо сжечь все мосты.

— Мне все равно, — ответила Бэлль. — Я хочу быть с тобой.

Глава двадцать первая

— Все бесполезно, Джимми. Мы должны смириться с тем, что никогда не найдем Бэлль, — сказал Ной. — Слишком много времени прошло. След утерян, и у нас нет никаких предположений. Больше я ничего сделать не могу, как бы мне этого ни хотелось.

Стоял жаркий сентябрьский день, дышать было нечем. Джимми и Ной ранним вечером сидели на заднем дворе паба «Баранья голова». Лето выдалось сухим и жарким, поэтому Мог пришлось постараться, чтобы задний двор выглядел красиво. Она убедила Гарта избавиться от старых деревянных ящиков и остального мусора, посадила в кадках герань, выкрасила в белый цвет старую скамью и небольшой столик. Вот уже несколько недель задний дворик являлся небольшим благословенным убежищем от суеты и духоты паба.

Длительная засуха и жара сказались на всем Лондоне. Люди стали раздражительными, плохо спали. Канализация дурно пахла, продукты слишком быстро портились. На улицах было грязно. Даже листья с деревьев стали облетать раньше времени. Еще вчера вечером Гарт сказал, что подумывает о том, чтобы на недельку закрыть паб и отправиться с Мог и Джимми к морю.

Но Джимми ответил, что дядя и Мог могут ехать, а он останется здесь на тот случай, если придет весточка от Бэлль. Гарт заявил, что еще не встречал такого упрямца, такого наивного человека, который надеется получить весточку через полтора года после исчезновения девушки.

Ной с Джеймсом трижды ездили в Париж, отчаянно пытаясь найти обитель, о которой говорила девушка из борделя. Ною казалось, что он побывал во всех парижских монастырях, которых больше сорока, но ему не удалось найти человека, который бы признался, что имеет какое-либо отношение к мадам Сондхайм. Некоторые монастыри служили лечебницами, и везде говорили, что у них много больных, которые были проститутками, женщин, которых изнасиловали, и тех, у кого возникли осложнения во время родов. Но там Ноя и Джеймса заверили, что у них не было девушек-англичанок и ни одна из их пациенток не жаловалась на то, что ее принуждали к занятию проституцией.

Ной не верил, что монашки, с которыми он беседовал, хладнокровно помогают тем, кто эксплуатирует молодых женщин. Все обитательницы монастырей были предельно откровенны и страшились одной мысли о том, что человека в рясе могут заподозрить в попытке скрыть подобное преступление.

Исходя из услышанного, Ной предположил, что люди, торговавшие девушками, скорее всего, называли это место «обителью», чтобы отвести от него подозрения, а на самом деле это простой дом, где девушек содержат, пока не переправят в другое место. Но сейчас, не имея ни малейшей подсказки, где находится это место, он понимал, что надежды найти его нет.

Джимми не прекращал поиски. Он вновь залез в конторы к Кенту и к Колму, чтобы порыться в бумагах, опросил половину жителей Севен-Дайлс в надежде, что кто-то из них что-нибудь слышал. Год назад ему удалось кое-что найти: он узнал, где живет Чарльз Брейтвейт, известный под прозвищем Слай.

Юноше сообщили только, что этот человек живет в Эйлсфорде, в Кенте, и Джимми отправился туда, надеясь разузнать о Слае побольше. Ему рассказали, что уже три поколения Брейтвейтов держат здесь ферму, но Чарльза Брейтвейта воспитали так, что он считал себя джентльменом, и, с тех пор как он унаследовал ферму, бóльшую часть времени он проводил в Лондоне.

Вместе с Гартом Джимми наведался на ферму с намерением выбить из Брейтвейта хоть какую-нибудь информацию, но они нашли там только Тэда Коннора, управляющего. Он сообщил, что Брейтвейт уехал месяца три назад и с тех пор от него не было ни слуху ни духу, ни денег. Коннор показался им честным, порядочным человеком, оказавшимся в ловушке: уехать он не мог, потому что имел жену и троих детей, которых необходимо было кормить. Жили они в тесноте. Тэд сказал, что выживает за счет фермы и молока. Если Брейтвейт в скором времени не объявится, ему придется продать коров на рынке.

Джимми спросил, не привозил ли Брейтвейт в январе прошлого года юную девушку. Тэд ответил, что помнит, как однажды поздно ночью приехал его хозяин с приятелем, а на следующий день они уехали — это был их единственный визит в январе. Коннор сказал, что если девушка и была с ними, он лично ее не видел. Но добавил, что раньше здесь девушки бывали. Дат он назвать не мог и самих девушек видел только издали, поэтому не сможет их описать, но припоминает, что ему показалось: Брейтвейт с приятелем затевали что-то недоброе, потому что в дом его тогда не пустили, хотя обычно так не поступали.

Джимми вспомнил, как Колм с Кентом говорили о том, что Слай струсил. Юноша посоветовал Коннору сообщить об исчезновении хозяина в полицию. Похоже, тот посчитал это излишним, но пообещал подумать, если Брейтвейт не объявится через месяц.

Вскоре после возвращения Джимми и Гарта из Эйлсфорда Ной признался юноше, что больше не знает, что можно предпринять, чтобы найти Бэлль. Тогда Ною показалось, что Джимми с ним согласен. Но сейчас создавалось впечатление, что юноша не намерен прекращать поиски.

— Ты отлично придумал написать в газете о пропавших девушках, — сказал Джимми. — Я, если честно, надеялся, что это заставит полицию зашевелиться. Но они ничего не предприняли.

Ной ласково потрепал парнишку по рыжей голове. Его статья, вышедшая в начале года в газетах, была попыткой добиться справедливости и каких-то действий. Однако оказалось, что полиции все нипочем, — там продолжали уверять, что уже сделано все возможное. В газету со всех уголков Англии посыпались сотни писем. История явно не оставила людей равнодушными, поскольку среди писем, в которых выражали сочувствие родителям пропавших девушек, были и такие, в которых люди сообщали о том, что у них тоже пропала дочь. Некоторые давали советы, правда, большинство из них были бесполезными. Пару писем прислали те, кто думал, что знает, кто стоит за этим преступлением; Ной сообщил эти имена полиции, чтобы она провела расследование.

По иронии судьбы, статья не помогла найти Бэлль, но Ною стали поручать гораздо больше журналистских расследований — «лакомых кусочков», в которые можно вонзить зубы.

— Полиция, если говорить откровенно, действительно сделала многое, — напомнил Ной Джимми. — Кента и Колма привели на допрос, и я искренне верю, что полицейские как могли пытались прижать их. Но эти двое — тертые калачи, и против них нет весомых улик, которые указывали бы на их связь с пропавшими девушками. Даже показания Энни о том, что Кент убил Милли, не выдерживают никакой критики. Мог не было в борделе в ту ночь, и она не может подтвердить ее слова. Все, что есть у полиции — это показания со слов девушки, которая пропала. Если бы Энни рассказала полиции правду в тот вечер, когда все произошло, сейчас все было бы по-другому.

— Разве мы больше ничего не сможем сделать? — грустно спросил Джимми.

— Остается надеяться на то, что объявится одна из пропавших девушек и расскажет, где она была и кто ее похитил.

— Если бы это была Бэлль! — воскликнул Джимми. Голос его сорвался.

Ной был знаком с Джимми уже почти два года, вместе с ним отметил его восемнадцатый день рождения. Но только сейчас он заметил, как изменился юноша. Джимми вырос по крайней мере сантиметров на семь. Казалось, рубашка вот-вот треснет на его широких плечах и сильных руках. На подбородке юноши появился пушок. Сейчас перед Ноем стоял молодой мужчина с рыжими волосами и веснушками, которого едва ли можно было назвать классическим красавцем, но лицо у него было волевое и симпатичное.

Джимми был решительно настроен сделать все, что в его силах, чтобы разыскать Бэлль. Он так же усердно работал на дядю.

— Тебе следует развеяться и начать встречаться с другими девушками, — негромко произнес Ной. — Вы с Бэлль были знакомы всего несколько дней. Если однажды она и объявится, маловероятно, что у вас обнаружится что-нибудь общее.

Джимми взглянул Ною в лицо. В его глазах появилось предупреждение: не стоит больше говорить на эту тему.

— Я обязательно найду ее, Ной, — убежденно ответил юноша. — Возможно, она не захочет меня знать, тогда я смирюсь с ее решением. Я уже встречался с парой девчонок, с тех пор как Бэлль уехала. Для меня они ничего не значат. Они не идут ни в какое сравнение с Бэлль.

Потом он сказал, что ему еще нужно выполнить некоторые поручения, и выбежал через заднюю калитку.

Ной вернулся в паб.

Гарт еще не открыл заведение. Он сидел за кухонным столом и курил трубку. Мог сидела напротив и штопала носки. Ной отметил, что эта парочка практически никогда не расстается и Мог хорошо влияет на Гарта, поскольку тот стал не таким вспыльчивым, как был когда-то.

— Выпьешь чего-нибудь? Чай или пиво? — спросила Мог.

Ной отказался, сказал, что ему следует поспешить домой, потому что сегодня вечером он идет в концертный зал в Кингс-Кросс с одной молодой дамой.

— Джимми тоже следует встречаться с девушками, — заметила Мог.

Ной и сам так думал, но его немного удивило то, что Мог с ним солидарна.

— И не смотри на меня так! — воскликнула она. — Парню скоро девятнадцать лет, пора ему завести себе подружку.

— Мог права, — мрачно кивнул Гарт. — Бессмысленно все время скорбеть о Бэлль.

— Я только что сказал ему то же самое, — признался Ной. — Но одного нашего желания недостаточно.

— Наверное, я плохо на него влияю, — с опаской предположила Мог. — Я постоянно говорю о Бэлль и ничего не могу с собой поделать. Я не понимаю Энни. Она ни разу не наведалась сюда, не спросила, есть ли новости о Бэлль, не пришла посмотреть, чем я занимаюсь. А в прошлом месяце, когда я ее навещала, служанка сказала, что мадам нет дома. Я знаю, что это неправда.

Ной дважды был у Энни, и каждый раз натыкался на холодный прием. Домик, который она сдавала, был очень уютным, и хотя жильцы у нее были такие, что у них волосы встали бы дыбом, если бы они узнали, что их хозяйка когда-то содержала бордель, она явно не опасалась того, что Мог или Ной расскажут об этом и поставят ее в неловкое положение.

— Энни всегда была бесчувственной, — произнес Гарт. — Ходили слухи, что она шантажировала Графиню, чтобы та оставила бордель ей.

— Это гнусная клевета. И наглая ложь! — решительно заявила Мог. — Графиня заботилась об Энни, и Энни присматривала за старушкой, как за собственной матерью.

— Тогда почему она наплевала на собственную дочь? — удивился Гарт. — Такое впечатление, что это ты, Мог, мама Бэлль. Что с ней не так?

Ной остановил спорящих, подняв руку.

— Я знаю, что Энни вынудили заниматься проституцией. Трудно любить ребенка, зачатого в грехе.

Мог прикусила губу, как будто хотела что-то сказать, но не решалась.

— Давай, Мог! — подбодрил ее Ной. — Я вижу, ты что-то знаешь.

— Это я виновата, — прошептала она. — Вскоре после рождения Бэлль я взяла все заботы о ней на себя и не позволяла Энни даже взглянуть на малышку. Энни была лучшей девушкой Графини, и я сказала себе, что она должна как можно быстрее вернуться к прежнему занятию, чтобы никто не занял ее место. — Мог расплакалась, крупные слезы потекли по ее щекам. — Если бы не я, вероятно, все сложилось бы по-другому. Это, наверное, наказание мне. Много лет назад я забрала у Энни малышку, а теперь сама должна страдать от горя, потеряв ее.

К удивлению Ноя, Гарт встал со своего места, обошел стол и приблизился к Мог. Когда здоровяк склонился над плачущей женщиной, ее обычно суровое лицо исполнилось нежности. Ной неожиданно понял, что Гарт влюбился.

— Мог, вашей вины здесь нет, — сказал Ной, направляясь к двери черного хода. — Вы были верной подругой для Энни и отличной нянькой для Бэлль. Но вам уже давно пора жить для себя, и мне кажется, рядом с вами именно тот мужчина, с которым можно начать новую жизнь.

Ной улыбнулся, оказавшись на заднем дворе. Он надеялся, что Мог и Гарт наконец поймут, что их жизнь должна кардинально измениться.

— Мог, не плачь, — утешал ее Гарт. Ему всегда было неловко рядом с плачущими женщинами. — Ной прав, ты ни в чем не виновата. Ты хорошая.

— Что означают его последние слова? — спросила Мог, вытирая слезы фартуком и поднимая на него глаза.

Гарт почувствовал, как внутри у него все затрепетало — это случалось часто, когда он был рядом с Мог. Хозяин паба считал, что у нее самое красивое лицо на свете. Ему нравилось, как она закусывает губу, когда нервничает, нравились ее нежные голубые глаза. Гарт знал, что должен что-то сказать, иначе никогда на это не решится.

— О мужчине, с которым можно начать новую жизнь? Мне сдается, Ной знает, что я к тебе неравнодушен, Мог, — выпалил он.

Она широко открыла глаза и зажала рукой рот.

— Ко мне?

— Да, к тебе, к кому же еще? — удивился Гарт. Его голос охрип, потому что он уже сто лет не ухаживал за женщиной, и ни одной из них он так не дорожил. — Возможно, ты чувствуешь иначе? Если так, скажи, я больше и рта не раскрою.

— Ох, Гарт! — негромко выдохнула Мог. Ее нижняя губа дрожала, как будто женщина вот-вот была готова вновь заплакать. — Ты тоже мне нравишься, но я думала, что ты не отвечаешь мне взаимностью.

Понимая, что подобные разговоры можно вести бесконечно, перебрасываясь словами, как теннисным мячиком, и так ничего и не решить, Гарт протянул руки, заключил Мог в объятия, притянул к себе и поцеловал.

У ее губ был вкус яблок, которые она резала для пирога. От нее пахло мылом и лавандовой водой. Гарт обнял Мог крепче и снова поцеловал. У него защемило сердце. По тому, как губы Мог отвечали на его поцелуи, он понял, что она чувствует то же самое, что и он.

— Мне кажется, давно пора открыть паб, — чуть позже пробормотал Гарт, уткнувшись в шею Мог.

Он расположился на стуле в кухне, усадив ее к себе на колени, и целовал снова и снова. Гарт не знал, что делать дальше. Ухаживание — это для молодежи, но Гарт чувствовал, что Мог скорее всего испугается, если он будет действовать слишком напористо. Кроме того, не следовало забывать о Джимми. Гарт не решался уложить Мог в свою постель, не уладив все с племянником.

Но хозяин паба был уверен, что Джимми воспримет их брак как единственно верное решение, и, возможно, будет прав.

— Вот уж никогда не думала, что это случится о мной, — призналась Мог, трогательно краснея. — Но мы должны подумать о чувствах Джимми; нельзя допустить, чтобы он вошел и застал нас.

Гарта всегда поражала ее способность угадывать его мысли.

— А я никогда не думал, что благодаря своему юному племяннику снова женюсь, — сказал он.

Мог замерла у него на коленях, покусывая губу. Гарт осознал, что все развивается не так, как он планировал.

— Я хочу сказать, что не могу подавать ему плохой пример, — продолжил он и понял, что его слова звучат неубедительно.

Хозяин паба почувствовал, что его лицо становится таким же огненно-красным, как и волосы.

— Я хотел сказать, что хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, Мог! Ты станешь моей женой?

Тут она засмеялась нежным заливистым смехом, как будто по камешкам зажурчала вода.

— Большего я и не желаю, мистер Гарт, — ответила Мог. — И нам нужно поторопиться, если мы не хотим подавать Джимми плохой пример.

Ной продолжал улыбаться, думая о Мог и Гарте, когда подошел к своему дому на Тоттенем-Корт-роуд. Он полагал, что из них выйдет идеальная пара, и был почти уверен, что Джимми перестанет волноваться за Бэлль, если эти двое решат пожениться.

Но, как это часто бывало, когда Ной думал о Бэлль, его мысли вернулись к остальным пропавшим девушкам, и он вспомнил слова старшего инспектора с Боу-стрит: «Нам известно, что девушек соблазняют и увозят во Францию и в Бельгию, где они становятся проститутками. И сюда девушек привозят с той же целью. Мы нашли двух француженок в публичном доме в Степни, когда пару месяцев назад делали облаву. Девушки были в ужасном состоянии, худые как палки, грязные, подсевшие на опий. Когда мы их отмыли и привели переводчика с французского, то выяснили, что они думали, будто едут в Англию работать прислугой у важных дам. Такое впечатление, что обе беседовали в Париже с одной и той же женщиной, которая заверила их, что они поедут с ней в Англию всего на год. Обеих «укрощали» господа в большом доме, где за девушками пристально следили, чтобы они не сбежали. Потом, через несколько месяцев, их перевозили несколько раз, и каждый следующий бордель был хуже предыдущего. Наконец они оказались в Степни, где мы их и нашли».

Полицейский сказал, что в год пропадают от трехсот до четырехсот юных девушек, а находят чуть больше полутора сотен. Он подчеркнул, что многие из пропавших девиц, скорее всего, сбежали с мужчинами, некоторых, возможно, убили, но, по его мнению, остальные осели где-то в борделях. Еще он заметил, что многих невозможно спасти, даже если полиция их найдет, — из-за пристрастия к наркотикам и болезней они потеряли здоровье. Очень скоро очередная жертва окажется под могильной плитой.

— Вероятно, мне стоит еще раз съездить в Париж и попытаться подкупить Козетт, — пробормотал себе под нос Ной, не в силах избавиться от мыслей о телах юных девушек, лежащих под могильными плитами.

Глава двадцать вторая

Бэлль тошнило от страха, когда она спускалась по лестнице, чтобы навсегда покинуть бордель Марты. Было два часа дня. На улице было жарко, душно.

Вчера Фальдо пришел в бордель и сообщил Бэлль, что нашел для них жилье. Он заплатил Марте за полчаса, успел передать девушке адрес и проинструктировать ее, что ей делать дальше, и ушел. Нервы Бэлль были натянуты, как струны. Страх ни на секунду не оставлял ее; она лежала без сна, терзаясь сомнениями, а правильно ли она поступает, вручая свою жизнь в руки человека, которого едва знает.

Было слишком поздно что-либо менять. Как и просил Фальдо, Бэлль взяла с собой лишь небольшой ридикюль, в который уместились все ее сбережения, щетка для волос и пара лент для волос. Под зеленое платье она надела голубое, которое ей дали в Париже. Под платьями были две пары нижних юбок, панталон и рубашек. Бэлль было невыносимо жарко из-за такого количества одежды, но она не смогла заставить себя бросить все свои пожитки, как велел ей Фальдо.

Все, что покупала ей Марта, Бэлль оставила в своей спальне. Она надеялась, что остальные девушки разделят между собой те немногие украшения и другие личные вещи, которые она не взяла с собой.

Когда Бэлль достигла последней ступени лестницы, из кухни выглянула Марта.

— На улице жара, — протянула она и с любопытством посмотрела на Бэлль, как будто заметила, что сегодня она полнее, чем обычно. — Все девушки на заднем дворе, пьют лимонад.

Внутри у Бэлль все перевернулось. Она была уверена: Марта догадалась, что у нее на уме.

— Я решила прогуляться, — ответила девушка. — Когда на улице так жарко, больше ничего не хочется делать.

— Смотри не перегуляй, — предупредила ее Марта. — Никогда не понимала, почему англичане так любят прогуливаться.

Марта часто отпускала шпильки в адрес англичан. Бэлль иногда казалось, что мадам пытается спровоцировать ее на резкий ответ. Не стоило попадаться на удочку. Бэлль мило улыбнулась.

— Наверное, я пожалею об этом, как только перейду железнодорожные пути, — сказала она. — И сразу же вернусь, чтобы посидеть в прохладе со стаканчиком лимонада.

Марта отправилась в гостиную, а Бэлль поспешила к входной двери. Она жалела, что не может попрощаться с остальными девушками. Всех их, за исключением Анны-Марии, она искренне полюбила и была благодарна им за компанию, советы и дружбу. Она будет скучать по их смеху, по занимательным беседам. Их присутствие помогало ей, когда было страшно, одиноко и нестерпимо хотелось домой.

Бэлль поспешила через железнодорожные пути во Французский квартал и стала петлять, постоянно оглядываясь через плечо, чтобы удостовериться, что Марта не послала Сисси или кого-нибудь другого шпионить за ней.

В конце концов, когда Бэлль убедилась, что ее не преследуют, она наняла карету и велела отвезти ее на Канал-стрит.

***

Бэлль редко покидала Французский квартал, поэтому понятия не имела, как выглядит квартал Мид-Сити. Карета, казалось, долго-долго ехала по Канал-стрит, прежде чем свернуть. Наконец Бэлль увидела указатель на Норт-Карролтон-авеню и испытала облегчение, поскольку ехала по нужной дороге. Однако когда карета остановилась у одного из многочисленных одноэтажных «домиков навылет», девушка испытала шок и разочарование.

Бэлль знала, что подобные одноэтажные деревянные строения пользуются популярностью в южных штатах, поскольку очень дешевы. Не больше трех с половиной метров в ширину, со смежными комнатами, без прихожей — ни пяди бесполезного пространства. К тому же прохладным летом их продувало насквозь. Их называли «домиками навылет», поскольку входная дверь и дверь черного хода располагались друг напротив друга и пуля могла бы пролететь через такой дом навылет.

На самом деле в таком жилище не было ничего плохого. Бэлль знала, что миллионы людей были бы рады иметь хоть какую-то крышу над головой. Но девушка думала, что Фальдо снимет для них один из симпатичных креольских особнячков, такой, как она видела во Французском квартале: с коваными балкончиками и причудливыми ставнями. Бэлль никак не ожидала увидеть обветшалый дом бедняка.

Перед зданием даже не было дворика. Все дома на этой улице стояли на кирпичных столбах, к входной двери вели деревянные ступени, а под слегка нависающей крышей располагалось импровизированное крыльцо.

Бэлль выбиралась из кареты, когда по ступеням сбежал Фальдо. Он приветствовал девушку теплой улыбкой. Фальдо расплатился с извозчиком и взял Бэлль под руку, чтобы помочь ей подняться по ступеням.

— Надеюсь, с Мартой проблем не возникло, — сказал он. — Я очень за тебя волновался.

— Марта заговорила со мной на выходе, но я сказала, что иду прогуляться. Мне кажется, она заметила, что я немного потолстела. На мне два платья, мне очень жарко. — Бэлль нервно рассмеялась. Испытав облегчение оттого, что ей беспрепятственно удалось сбежать от Марты, она неожиданно по-настоящему испугалась того, что ждет ее впереди.

Фальдо открыл дверь-сетку, которая защищала комнаты от насекомых, и жестом пригласил ее войти.

На первый взгляд помещение показалось Бэлль больше, чем она ожидала, а высокие потолки делали его просторным, но обставлена комната была бедно: два темно-красных бархатных кресла и небольшой столик у окна. Освещение было газовым. Еще здесь был камин, хотя Бэлль с трудом могла представить, что в Новом Орлеане будет так холодно, что придется зажигать камин.

— Сегодня утром я привез лишь кое-что из мебели, — сказал Фальдо. — Я подумал, что остальное ты захочешь выбрать сама.

Бэлль понятия не имела, что сказать. Комната казалась такой голой, неприветливой, особенно после роскошных спален Марты. Девушка понимала, что бóльшую часть времени ей придется быть одной, и задрожала от страха.

— Можно осмотреть весь дом? — спросила она, пытаясь успокоиться и поздравляя себя с тем, что ей удалось сделать первый шаг к свободе.

— Здесь только спальня и кухня, — сказал Фальдо, провожая Бэлль в спальню. Он привез красивую медную кровать. Сверху лежало новое постельное белье, подушки и стеганое одеяло. — Я оставил это для тебя — женщины лучше справляются с такими делами.

Кроме кровати в спальне стоял туалетный столик темного дерева с тремя овальными зеркалами и стул. Бэлль стала восхищаться столиком и кроватью и даже обняла Фальдо, потому что испугалась, что он разгадает ее истинные чувства.

— Знаю, ты слишком юна, чтобы вести хозяйство, любимая, — произнес он и коснулся губами ее шеи. — Но я помогу тебе, чем смогу. Ты умная девушка и многому сможешь научиться по книгам и журналам.

Третьей и последней комнатой оказалась кухня. Здесь стояла газовая плита, раковина, на стенах висели полки с кухонной утварью. Тут же были сковородки. В центре стоял невысокий потертый стол и два стула. Фальдо открыл буфет. Внизу на квадратном блюде лежал кусок льда.

— Так мы сохраняем молоко, масло и мясо, чтобы оно не протухло, — объяснил он. — Каждую неделю будет приходить человек, который продает лед. Когда он позвонит в свой колокольчик, тебе нужно будет просто подойти к нему со своим блюдом.

Бэлль видела, как Марте доставляли лед, но не ожидала, что обычные люди тоже могут им пользоваться. Настроение у нее немного улучшилось.

— Но, к сожалению, удобства находятся на улице, — признался Фальдо. На его лице читалась тревога — а вдруг она обидится?

— Ничего, — ответила Бэлль, снова испытав разочарование.

Фальдо налил в чайник воды, чтобы приготовить им кофе. Он купил целый ящик продуктов. Бэлль заставила себя подняться и разобрать его содержимое. Наверху она заметила торт с грецкими орехами.

— Ты умеешь готовить? — поинтересовался техасец, насыпая кофе в кружку.

— Немного, — ответила Бэлль. — Раньше я помогала Мог по дому: чистила и нарезала овощи, пекла пироги с вареньем. Но сама обед ни разу не готовила.

— Если умеешь читать, научишься и готовить, — улыбнулся Фальдо. — По крайней мере, так всегда говорила моя мама. Может, сходишь к букинисту и купишь поваренную книгу?

— Отличная идея! — воскликнула Бэлль, стараясь, чтобы ее голос звучал весело и восторженно, несмотря на то что она испытывала совершенно другие чувства.

Они выпили кофе с ореховым тортом. Фальдо сказал, что будет давать ей на карманные расходы десять долларов в неделю. Бэлль подумала, что это очень скромная сумма и на нее слишком не разгуляешься, но он не заметил ее напряженного лица.

— Я открою на твое имя два счета, — продолжал Фальдо. — Один в продуктовом магазине Френдлара на Канал-стрит, другой у Альдерсона — там продается все, от чулок и ниток до столов и стульев. В этих двух магазинах ты найдешь все, что тебе понадобится, чтобы сделать этот дом уютнее. Расходы я возьму на себя. Будешь подписывать счета именем мисс Энн Талбот. Если кто-то спросит, отвечай, что я твой опекун. Ты не против?

Бэлль поняла, что вымышленное имя ей нужно на тот случай, если Марта попытается ее разыскать.

— Ты такой добрый, — сказала она. — Надеюсь, ты не пожалеешь о своем решении.

Фальдо улыбнулся и погладил ее по щеке.

— У меня нет причин для сожаления. Ты — настоящее чудо. Но я боюсь, что тебе будет одиноко и тоскливо. Я буду приезжать так часто, как только смогу, но понимаю, это не то же самое, как если бы рядом с тобой были друзья и семья.

— Все будет хорошо. Я буду читать, шить, научусь готовить, — ответила Бэлль. — Но что мне рассказывать о себе, если будут спрашивать соседи?

Фальдо нахмурился.

— Мне кажется, лучше, если ты не будешь с ними сближаться, — ответил он. — Но если возникнет необходимость обратиться к ним, тебе не стоит говорить, что ты из Района. Можешь сказать, что я твой опекун и ты приехала сюда из Англии, потому что умерли родители. Если спросят, почему ты не живешь со мной, ответишь, что тебе нравится быть независимой. Но лучше вообще избегать разговоров, тогда Марта никогда не узнает, что ты здесь.

— А когда ты собираешься с ней поговорить? — поинтересовалась Бэлль.

— Я не буду с ней разговаривать, любимая, — ответил Фальдо и, заметив удивление на ее лице, пустился в объяснения: — Марта женщина суровая. Она запросит за тебя огромные деньги, и может случиться беда, если я откажусь платить. Поэтому я вскоре загляну в бордель, спрошу тебя — и таким образом сниму с себя все подозрения. Но уверен, ты понимаешь, что ни к Району, ни к Французскому кварталу тебе приближаться ни в коем случае нельзя.

Бэлль кивнула, но почувствовала себя обманутой — он был не готов оплачивать ее свободу.

— Конечно. Я и не хочу к нему приближаться, — заверила она.

— Пойдем? — спросил Фальдо, беря ее за руку и уводя в спальню. Он столкнул все белье на пол. — Только быстро, у меня скоро встреча.

Через некоторое время Бэлль услышала, как хлопнула входная дверь и Фальдо торопливо спустился по лестнице. Она откинулась на незастеленный матрас и расплакалась.

Сейчас она чувствовала себя настоящей шлюхой. Фальдо заставил ее полностью раздеться, а потом взял без предварительных ласк и поцелуев и сразу же убежал.

Не этого она ожидала. Бэлль осталась одна в той части города, где она никого не знала и где ее могла поджидать опасность. У нее в доме не было ни ванной, ни туалета. Фальдо был намерен давать ей денег меньше, чем она зарабатывала у Марты, а если Марта когда-нибудь узнает, что ее лучшая девушка все еще в городе, скорее всего, она подошлет кого-нибудь, чтобы преподать ей урок.

Но больше всего Бэлль расстраивало то, что она оказалась такой дурой, решив, что все сложится удачно, потому что Фальдо ее любит. Это были напрасные надежды; в конце концов, она же не любила его, а обратилась к нему от отчаяния. Но ей все равно было больно оттого, что ему нужна была лишь красивая девушка, всегда доступная для секса, и место, где остановиться, когда он приезжает в Новый Орлеан.

В уме ему не откажешь. Могло показаться, что со стороны Фальдо было очень щедро позволить ей записывать все траты на его счет. Но дело было в том, что он не хотел давать ей наличных денег, потому что считал: тогда она может сбежать.

Бэлль накопила чуть больше сотни долларов. С одной стороны, это могло показаться огромной суммой, но она понятия не имела, хватит ли ей этих денег, чтобы добраться до Нью-Йорка, не говоря уже о возвращении в Англию.

Девушка рыдала так долго, что не заметила, как на улице стемнело. Она заставила себя успокоиться, надела рубашку, закрыла ставни и включила газовую лампу. Бэлль почувствовала запах готовящейся еды. Здесь на улицах было намного спокойнее, чем там, в Районе. Даже если больше в этом мрачном домишке ей ничего не нравилось, тишина была огромным преимуществом.

— Ты поступила слишком опрометчиво, — сказала она вслух, когда пошла в кухню, чтобы поставить чайник на огонь. — Следовало узнать Фальдо получше или рассмотреть другие кандидатуры, прежде чем ставить на него. Но что сделано — то сделано, назад дороги нет, поэтому придется выкручиваться.

Через несколько дней после побега от Марты Бэлль обнаружила, что ее главные враги — скука и одиночество. С первым она боролась, убирая в доме, готовя еду, гуляя, читая, занимаясь шитьем, но одиночества вынести не могла.

Она жалела, что не сидит сейчас с другими девушками в кухне Марты за продолжительным, неспешным завтраком, в одной ночной сорочке, со спутанными волосами. Все девушки одновременно рассказывают о минувшей ночи и заливаются смехом, когда одна из них описывает особенно забавный случай. Потом наступали ленивые полуденные часы, когда они гуляли по Французскому кварталу, валялись в креслах на заднем дворе, болтали, потягивая прохладные напитки. Бэлль все бы отдала, чтобы услышать звон колокольчика у входной двери, несмотря на то, что он возвещал о приходе очередного посетителя и все девушки тут же растягивали губы в соблазнительных улыбках, готовясь к встрече с клиентом.

Там, в Районе, невозможно было пройтись по улице, чтобы тебя кто-нибудь не остановил поболтать. Уличные музыканты никогда не обходили вниманием девушек и частенько играли специально для них. Бэлль иногда останавливалась, чтобы послушать музыку и посмеяться, когда музыканты начинали с ней флиртовать. Она могла купить себе мороженое или кусочек арбуза у торговца, а тот обязательно делился с ней последними сплетнями. Владельцы магазинов всегда были настроены дружелюбно и приветствовали Бэлль улыбками; не было даже намека на высокомерие — они не считали себя лучше или выше ее. Всех живущих в Районе связывало нечто общее — совсем так, как было в Севен-Дайлс.

Здесь с ней пока никто не заговорил и даже не улыбнулся. Бэлль сомневалась, что всему виной ее статус содержанки — она вообще не видела, чтобы кто-то разговаривал на улице. Девушка могла только предполагать, что в респектабельных кварталах всегда так. Она не знала: то ли всему виной боязнь выказать участие, то ли просто снобизм. Но в чем бы ни крылась причина, Бэлль такое положение дел не устраивало.

Временами она чувствовала себя такой одинокой, что плакала, пока не засыпала. Тишина давила на нее, казалась угрожающей. Пару раз ночью бушевал шторм, тяжелые капли дождя барабанили по жестяной крыше. Раскаты грома были такими сильными, что Бэлль тряслась от страха. Она пристрастилась к долгим прогулкам, с каждым разом отправляясь все дальше и дальше. Ей не хотелось возвращаться домой, и она уставала настолько, что сразу по возвращении засыпала.

Фальдо приезжал раз в неделю, но всегда в разные дни недели. Вначале Бэлль верила, что он поступает так, потому что у него нет четкого расписания и он не знает, как долго пробудет в том или ином месте, но потом стала подозревать, что он просто проверяет, не нашла ли она себе компанию на стороне.

В свой первый визит после ее переезда Фальдо приехал с коробкой из модного магазина белья. Он купил Бэлль красивую красную шелковую рубашку и такой же пеньюар, а также элегантные красные кожаные туфельки, украшенные черным лебяжьим пухом. Той ночью он был очень нежен и по-настоящему страстен. Он восхищался тем, как уютно стало в доме, и волновался из-за того, что ей приходится скучать.

Тогда Бэлль подумала, что именно так должно быть всегда. Она собиралась готовить для Фальдо особые блюда, накрывать стол со свечами и цветами. Иногда они могли бы ходить в ресторан или театр. Она даже представила себе, что однажды он, возможно, пригласит ее отдохнуть на выходные.

Но в следующий свой приход Фальдо показался ей холодным и отстраненным, и она не могла понять почему. Причина была не в том, что она была не готова: каждый вечер Бэлль купалась, делала прическу, надевала новое белье — на случай, если он объявится. Поскольку она со своей стороны делала все, чтобы угодить Фальдо, ей было очень обидно, что он не замечает ее стараний. Но в тот вечер она его простила, потому что решила, что у Фальдо выдался ужасный день.

Однако с тех пор ничего не изменилось. Бэлль никогда не удавалось расслабиться, потому что Фальдо мог объявиться в любой момент. Если он не приходил до десяти, значит, в этот день его уже не будет, поэтому она снимала роскошное белье, надевала ночную сорочку и ложилась спать. В те вечера, когда Фальдо все-таки объявлялся, он не хотел тратить время на разговоры, не интересовался, как прошел день, не рассказывал ей, как у него дела. Он укладывал Бэлль в постель, занимался с ней сексом и сразу засыпал.

Днем ей удавалось убедить себя, что, даже если Фальдо ее и не любит, все равно сейчас она находится в гораздо лучшем положении, чем была у Марты. Теперь она содержанка, а не проститутка; у нее есть уютный дом — она наведалась к Альдерсону и приобрела кое-что из мебели, ковры, картины, разную утварь. Все записали на счет Фальдо. Еды у нее было вдоволь. Бэлль могла баловать себя. Но ночью, когда Фальдо оставался у нее, она еще долго лежала без сна, после того как он засыпал, вспоминая, что он сказал ей даже меньше, чем в первый раз, когда был с ней в борделе Марты. Бэлль чувствовала обиду из-за того, что ее использовали.

Она ловила себя на том, что вспоминает о Мог, о маме, о Джимми — и эти мысли похожи на темный туннель, который ведет к отчаянию. Снова и снова она подумывала над тем, чтобы написать им, попросить у них помощи, но не могла заставить себя рассказать им о том, что с ней произошло.

Где-то через месяц после того, как Бэлль переехала на Норт-Карролтон-авеню, ее взгляд привлек небольшой шляпный магазинчик в паре кварталов от ее нынешнего жилища. Девушка ежедневно ходила на прогулку и каждый раз выбирала другую дорогу, чтобы получше узнать город и его окрестности. По какой-то причине она не была здесь раньше, несмотря на то, что жила неподалеку.

Бэлль подождала, пока проедет тяжело груженная телега пивовара, и перешла дорогу.

В витрине шляпного магазина были выставлены красивые модели, и Бэлль некоторое время полюбовалась ими. Преобладала осенняя тематика: ветка дерева и золотистые, желтовато-коричневые и красные бумажные листья под ней. Несколько шляпок были надеты прямо на ветку: стильная красная, отороченная длинными золотистыми и коричневыми перьями, головной убор цвета зеленого мха с широкими полями и вуалью, коричневая бархатная шляпка без полей и красивая темно-золотистая шляпка-колокол, украшенная янтарными бусами.

После того как Бэлль покинула Англию, она еще ни разу не брала в руки карандаш и не рисовала шляпок. На самом деле она даже ни разу не подумала об этом, после того как призналась Этьену в том, что ее мечта — открыть шляпный магазинчик.

Но сейчас, когда Бэлль смотрела на магазин через стекло витрины, воспоминания нахлынули на нее с новой силой. В глубине магазина девушка разглядела скамейку. На ней стояла очень маленькая седая женщина, склонившаяся над черной шляпкой на подставке. Было похоже, что она прикрепляет вуаль.

Вокруг женщины были десятки шляпок, и Бэлль почувствовала, что должна войти, чтобы разглядеть их получше.

Когда она открыла входную дверь, зазвонил колокольчик — совсем как в кондитерских неподалеку от ее дома в Севен-Дайлс.

— Чем я могу вам помочь, мадам? — спросила пожилая дама, отрываясь от своего занятия.

Ей было не меньше шестидесяти, лицо было изрезано морщинами, а спина ссутулилась. Дама была одета в черное платье с кружевным воротничком и манжетами кремового цвета. У нее были лучистые глаза и добрая улыбка.

— Я просто хотела рассмотреть ваш товар получше, — призналась Бэлль. — Я люблю шляпки, а у вас такая красивая витрина.

— Спасибо, милочка, — ответила пожилая дама. — Вы тоже англичанка. Я всегда полагала, что у англичанок тонкий вкус.

Бэлль еще немного поговорила с ней о шляпках, а потом, поскольку пожилая дама, казалось, обрадовалась собеседнице, Бэлль призналась, что мечтала стать шляпницей и открыть шляпный магазин.

— Только представьте! — воскликнула дама. — Никогда не встречала человека, который хотел бы научиться делать шляпки. Большинство людей полагают, что я куда-то езжу и покупаю уже готовые модели. Они не понимают, что это настоящее искусство: сначала делаешь шаблон, потом шьешь и приклеиваешь.

Бэлль готова была льстить пожилой даме просто для того, чтобы задержаться в магазине подольше и не чувствовать себя такой одинокой, хотя бы какое-то время. Она призналась, что у нее нет денег на то, чтобы купить шляпку, но примерила некоторые модели и восхитилась тем, как искусно они сделаны.

— Приятно видеть, что их примеряет такая юная и красивая девушка, как вы, — сказала дама. — Меня зовут мисс Фрэнк. Я как раз собиралась выпить чашечку кофе. Не хотите составить мне компанию?

— Меня зовут Бэлль Купер, и я с удовольствием выпила бы кофе, — ответила девушка. И только выпалив свое имя, вспомнила, что должна была назваться Энн Талбот. Она не могла забрать свои слова назад, но больше решила ничего о себе не сообщать.

— Я всегда хотела поехать в Англию, — призналась мисс Фрэнк, открыв дверь в глубине магазина, за которой скрывалась небольшая кухня. — Не думаю, что когда-нибудь туда доберусь, слишком уж я старая. Но я хотела бы повидать короля Эдуарда, его дворец. Там раньше была башня, где рубили головы королям и королевам.

— Король Эдуард умер в прошлом году, на трон взошел король Георг, — сообщила Бэлль. — Однажды я ходила смотреть на Лондонский Тауэр. Мрачное место. Там стоят стражи в красной с золотом униформе — их называют «бифитеры». Сейчас уже головы никому не рубят.

— Очень рада, — захихикала мисс Фрэнк. — Если не будет голов, мой бизнес может прогореть.

Бэлль засмеялась — впервые после побега от Марты.

— Хорошо, что вы развеселились, — сказала мисс Фрэнк. — Я видела ваше лицо, когда вы заглядывали в витрину. Вы казались печальной и несчастной. Тоскуете по дому?

Бэлль кивнула. Она не могла говорить, потому что от участливых вопросов ее глаза наполнялись слезами.

— Вы остановились у родственников? — Мисс Фрэнк поглядела поверх очков на Бэлль, продолжая насыпать в кружку кофе.

Бэлль кивнула, а потом заметила в кухне хитроумное приспособление в форме головы и, чтобы перевести разговор на другую тему, спросила, не предназначено ли оно для того, чтобы делать шляпы.

— Точно. Я наливаю в нижнюю часть воду и начинаю нагревать, как чайник. Сверху натягиваю фетр или полотно и над паром формирую верхушку. Вон та большая штука сверху называется колодкой — у меня их несколько для разнообразных верхушек и полей. Я покажу тебе, когда мы допьем кофе, если ты захочешь посмотреть.

Бэлль провела в магазинчике почти целый час, и мисс Фрэнк показала ей всевозможные приспособления, которые используют шляпники. Продемонстрировала ящики, полные лент и тесьмы, коробки с искусственными цветами и еще больше коробок с перьями. Все это пленило Бэлль настолько, что она призналась: раньше в Англии она рисовала шляпки.

— Если еще захотите порисовать, я с удовольствием посмотрю на ваши эскизы, — заверила ее мисс Фрэнк. — Я уже так давно занимаюсь изготовлением шляпок. Рискну признаться, что выдыхаюсь и мои фасоны устарели. Одна из хозяек «Анжелики», магазина одежды на Ройял-стрит, которая покупает мои шляпки, в последнюю нашу встречу сказала, что хотела бы видеть более дерзкие модели. Честно говоря, Бэлль, я не совсем поняла, что она имела в виду.

Девушка улыбнулась.

— Недавно я просматривала журналы с последними моделями из Парижа, — сказала она. — Шляпки там были меньше, не больше цветка. Я видела шляпку, которая напоминала маленькое гнездышко с крошечными пушистыми птичками, выглядывающими из него. Думаю, именно это хозяйка «Анжелики» и имела в виду.

Мисс Фрэнк покачала головой, как будто ей трудно было представить, что кто-нибудь наденет такую шляпку.

— Наверное, я старею? Во времена моей молодости носили практичные шляпки — соломенные, с красивыми лентами, порой украшенные цветами. Осенью и зимой мы надевали фетровые шляпы, подбитые мехом, если было очень холодно. Было легко предсказать, что дамы будут покупать в каждом сезоне. Теперь все иначе.

Бэлль вернулась домой позже, чем обычно. В тот вечер она не могла думать ни о чем, кроме шляп. Девушка нашла бумагу, карандаш и стала рисовать, но почему-то ни один из набросков не казался ей удачным.

Три дня почти все свободное время она рисовала, а потом отправилась к мисс Фрэнк.

— Похоже, у меня ничего не выходит, — призналась она пожилой даме. — Наверное, это потому, что мне нужно узнать, как делаются шляпки.

Мисс Фрэнк несколько минут молча смотрела на Бэлль.

— Я не могу платить помощнице, пока продажи не увеличатся, — сказала она. — Но если ты хочешь освоить шляпное дело, я тебя научу.

— Правда? — Бэлль затаила дыхание. — Я хотела бы этого больше всего на свете!

В первый же день, когда Бэлль появилась в магазинчике мисс Фрэнк, ей поручили обрабатывать паром фетровую шляпу-колокол. Девушка почувствовала, что у нее опять появилась надежда. Производство дамских шляп — прибыльное дело; как только она освоит это мастерство, она сможет найти себе достойную работу. Несмотря на то что впереди был долгий путь, у Бэлль появилась причина просыпаться по утрам. Ее жизнь обрела иной смысл, кроме ожидания Фальдо.

Бэлль быстро училась. Мисс Фрэнк сказала, что у нее ловкие пальцы и несомненный талант. Пожилая шляпница была хорошим учителем: она так же страстно передавала свои знания, как Бэлль впитывала их. Но у роли ученицы были и свои минусы. Мисс Фрэнк была чрезмерно любопытна, как и постоянные посетительницы, которые уже несколько лет посещали этот магазинчик. Им хотелось знать, почему Бэлль приехала в Америку, как и когда, где она живет, на какие деньги. Даже когда они ни о чем не спрашивали, в их глазах читалось любопытство, и Бэлль догадывалась: когда ее не было в магазине, они засыпáли вопросами мисс Фрэнк.

Ложь давалась Бэлль нелегко. Она поведала мисс Фрэнк о том, что ее отослали жить к опекуну, когда умерла ее мать-вдова. Но поскольку его жена и дети не хотели, чтобы она жила с ними, опекун нашел для нее отдельное жилье. Сама Бэлль вряд ли поверила бы тому, что опекун мог позволить такой юной девушке, как она, жить одной в незнакомом городе. Однако мисс Фрэнк, похоже, ни на минуту не усомнилась в ее правдивости; она неодобрительно охнула, сказала, что считает это постыдным, но от ее сочувствия Бэлль стало только хуже. Как ей хотелось рассказать ей свою печальную историю, облегчить душу. Но как бы добра ни была мисс Фрэнк, она была не от мира сего — старая дева, регулярно посещающая церковь. Вероятно, ее никто никогда не целовал, и никакого сексуального опыта у нее не было. Она бы не допустила появления в своем милом магазинчике проститутки; ей могло бы прийти в голову, что Бэлль втерлась к ней в доверие, намереваясь ее ограбить. Одна мысль о том, что Бэлль — любовница женатого мужчины, могла привести ее в ужас. Старушка могла бы даже донести на Бэлль в полицию, и ее вернули бы к Марте.

Поэтому Бэлль старалась держать рот на замке, как можно меньше откровенничать с мисс Фрэнк и ее клиентками и одновременно изо всех сил овладевать новым мастерством, которому ее обучали. А по ночам она рисовала шляпки.

Девушка не рассказывала Фальдо о своем новом увлечении, потому что знала: он его не одобрит. Но, окрыленная вновь обретенным счастьем, она гораздо усерднее пыталась угодить ему.

— Расскажи, чем ты занимался на этой неделе, — спрашивала Бэлль, когда готовила его любимый джулеп — коктейль из виски, воды, сахара со льдом и мяты.

Пару раз Фальдо говорил, что ездил в Сент-Лу и даже дальше, но чаще всего он даже не удостаивал ее ответом, просто выпивал коктейль и говорил, что пора спать.

Однажды ночью она спросила у него, почему он перестал с ней разговаривать.

— К чему разговоры? — пожал плечами Фальдо. — Я прихожу сюда не для того, чтобы меня допрашивали. Я устал.

С каждым его последующим визитом Бэлль все больше чувствовала себя использованной и опустошенной, но сдерживалась, напоминая себе о том, что у нее есть крыша над головой, и винила себя за то, что бросилась в омут с головой, не узнав Фальдо получше.

Днем ее настроение заметно улучшалось. Ее наброски стали значительно лучше, как только она поняла, как делают шляпки. По утрам Бэлль бежала с эскизами в магазин. Мисс Фрэнк посмеивалась над ее энтузиазмом и уверяла, что позже обязательно посмотрит на них.

Чаще всего она говорила Бэлль, что шляпки непрактичны, иногда утверждала, что они слишком тяжелые или будут постоянно спадать, или что модель слишком трудоемкая, но наконец мисс Фрэнк внимательно изучила шляпку, которая напоминала огромную плоскую розу, и возликовала: Бэлль принесла замечательный эскиз.

— Такая шляпка подойдет женщинам, которые не хотят примять или испортить прическу, — сказала хозяйка шляпного магазина. — Я смогу сделать маленькую основу. Саму шляпку можно крепить шляпной булавкой. Мне кажется, хозяйке «Анжелики» такая шляпка понравится. Давай сделаем одну, и я покажу ее.

Первую шляпку они сделали розового цвета. Плотное основание было обшито темно-розовым бархатом, сама роза сделана из шелка на проволочном каркасе, а оборотная часть каждого лепестка была на тон темнее. Женщины закончили работу ближе к вечеру, и когда Бэлль надела шляпку, мисс Фрэнк захлопала в ладоши от восторга.

— Дорогая, это триумф! — воскликнула она. — Я немедленно отнесу ее в «Анжелику». Ступай домой, я закрою магазин.

Бэлль вышла из магазина около четырех. Припустил дождь, и оставшуюся часть пути ей пришлось бежать.

Когда Бэлль наконец открыла дверь и вошла в дом, дождь лил как из ведра. Дороги размыло, и стало так темно, что пришлось зажечь свет.

В шляпном магазине она чувствовала себя чрезвычайно счастливой, потому что угодила мисс Фрэнк, и сейчас, окунувшись в реальность, неожиданно почувствовала, что больше не в силах это терпеть.

Неправильно, когда тебя содержит мужчина, который так холоден с тобой. Она не должна бояться рассказывать ему, что научилась делать шляпки, показывать свои эскизы, говорить о том, что мечтает открыть шляпный магазинчик. Как-то она призналась ему, что прокатилась на трамвае, чтобы полюбоваться большими домами в Гарден-Дистрикт. Фальдо посуровел, выражая неудовольствие. С тех пор она рассказывала ему только о том, что пекла торт, вышивала или вязала, однако не могла довериться в остальном, и это было неправильно.

— Я поменяла одного хозяина-работорговца на другого, — пробормотала Бэлль себе под нос, и слезы хлынули у нее из глаз. — Все, что ему нужно — это место, где он может остановиться, когда будет в городе, и девушка под боком, чтобы не приходилось платить проституткам в борделе.

Тем не менее Бэлль не видела в этом никакого смысла: содержать ее было гораздо дороже, чем платить за гостиницу и проститутку. Девушка недоумевала. Она знала мужчин. Мало кто из них готов был поселить содержанку в отдельном доме и оплачивать ее счета, если только они не теряли от женщины голову.

Почему Фальдо никогда не предупреждает ее о своем следующем визите? Почему не хочет с ней поужинать? Пойти с ней на прогулку, в театр? Почему он так разительно изменился, ведь у Марты он был таким добрым и разговорчивым?

Находясь в роли содержанки, Бэлль считала, что не вправе о чем-то спрашивать Фальдо. Она полагала, что должна проявлять восторг от занятий любовью с ним. Она даже подумала, что это подстегнет его желание угодить ей. Но трюк не сработал; Фальдо и пальцем не пошевелил, чтобы доставить ей удовольствие. И поэтому Бэлль все сложнее было делать вид, что она получает удовольствие от занятий сексом, и вдобавок закрывать глаза на его черствость — видите ли, она как содержанка обязана делать все, что он скажет. Интересно, как долго еще она сможет притворяться?

Девушка вошла в гостиную, упала в одно из кресел и дала волю слезам. Пустой камин смотрел на нее с упреком — дома в Англии в это время года в каждом камине уже горел бы огонь. Бэлль представила себе, как Мог в белоснежном переднике готовит ужин, не переставая болтать, пока помешивает в кастрюлях, стоящих на плите, и накрывает на стол. Энни сидит в своем кабинете, проверяет счета; девушки причесываются, готовясь к предстоящему вечеру.

Как бы Бэлль хотелось вернуться домой, почитать Мог газету или просто поделиться сплетнями, которые она узнала, пока бегала с поручениями! Она так скучала по дому! До убийства Милли жизнь казалась такой простой; возможно, немного скучной, но Бэлль чувствовала себя в безопасности, она знала, что ее ждет, знала, как к ней относятся Мог и Энни.

Она вспомнила тот день, когда познакомилась с Джимми. Как приятно завести настоящего друга! Он показал ей Лондон. Бэлль так надеялась узнать вместе с ним как можно больше!

Гуляла бы она с ним сейчас, если бы ее не похитили? Каково бы это было, если бы она впервые с ним поцеловалась?

Бэлль тяжело вздохнула. Не только потому, что подумала: Джимми, должно быть, уже давно ее позабыл. Она сомневалась, что вообще сможет вернуться к прежней жизни в Англии.

Что ей оставалось? Она не могла бросить Фальдо, только не сейчас, когда у нее нет постоянной работы и другого жилья. А накопленных денег было недостаточно, чтобы вернуться домой.

Слезы ручьями бежали по щекам Бэлль. Она была в ловушке.

Глава двадцать третья

— Bonsoir[11], Козетт, — приветствовал Ной невысокую девушку с волосами мышиного цвета.

В прошлый раз он счел ее самой невзрачной из девушек мадам Сондхайм. С тех пор ничего не изменилось; Козетт походила на маленькую коричневую моль, запертую в гостиной с тремя яркими, живыми бабочками.

— Repellez moi?[12]

Ной был не уверен, что правильно произнес по-французски слово «помните», но девушка улыбнулась — она поняла его.

— Да, я помню вас, мистер англичанин, — ответила Козетт по-английски. — На сей раз вы без друга?

Ной признался, что пришел один, чтобы повидаться с ней. Он с благодарностью принял бокал красного вина. С противоположного конца комнаты две девушки строили ему глазки, но Ной повернулся к Козетт и улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой.

Девушка взяла его за руку, и они стали подниматься по лестнице. Сегодня Козетт казалась веселее и разговорчивее, чем в прошлый раз. Ей явно льстило то, что Ной вернулся и выбрал именно ее. Он надеялся, что в благодарность она расскажет ему все, что он захочет узнать.

— Вас расстроила жена? — спросила она, когда он передал ей деньги.

Ной вспомнил, что сослался на жену и счастливый брак, когда в прошлый раз не стал заниматься с Козетт сексом. Он почувствовал: сейчас ему необходимо действовать без утайки. Когда проститутка отдала деньги стоящей за дверью служанке, он протянул ей еще двадцать пять франков.

— В прошлый раз я спрашивал у тебя о юных девушках, которых сюда привозят. Сегодня ты должна рассказать мне больше. У матери девушки, которую я ищу, разбито сердце, она очень больна. — Ной прижал руку к груди, чтобы не оставалось сомнений в его словах. — Ты сказала, что девушек отправляют в «обитель». Я проверил все монастыри в Париже, там нет никаких девушек. Пожалуйста, пожалуйста, Козетт, расскажи мне все, что знаешь! Я тебя не выдам.

Она испуганно оглянулась на дверь, как будто боялась, что их могут подслушать.

— Я никому не скажу, что это ты мне рассказала, — заверил ее Ной, заключая девушку в объятия. — Это будет благородный поступок. Мама Бэлль может умереть, если не узнает, где находится ее дочь. Ты же понимаешь: те, кто ее похитил, страшные люди!

— У меня нет другой работы, кроме этой, — ответила Козетт. Ее глаза наполнились слезами. — Моя мама тоже болеет. Живя здесь, я могу помогать ей, но если я потеряю работу, она умрет.

Ной понял, что должен предложить ей больше денег. Он открыл бумажник и достал еще пятьдесят франков.

— Возьми. Но расскажи, Козетт, то, о чем я прошу! Обещаю, я никому не скажу, что ты мне помогла.

Она смотрела на деньги, а не на него, и Ной подумал, что она размышляет над тем, хватит ли их, чтобы уехать из Парижа и остаться в своей родной деревушке навсегда.

— Измени свою жизнь, — уговаривал он ее. — Брось эту работу. И тебе улыбнется удача, если мне удастся спасти Бэлль.

На лице Козетт отразились противоречивые чувства. Ей хотелось получить эти деньги и, возможно, хотелось помочь другим девушкам, но она очень боялась.

— Бояться нечего. Никто не узнает, что ты мне что-то рассказала. Будь смелой и решительной, Козетт, ради юной Бэлль и остальных таких же, как она.

Козетт глубоко вздохнула и опустила глаза.

— Ла-Сель-Сен-Клу, — произнесла она. — Это большой дом на окраине деревни. На воротах — огромная каменная птица. Спросите Лизетт. Она добрая женщина, работает там сиделкой. Она тоже побоится с вами откровенничать, потому что у нее есть маленький сынишка. Вы обещаете, что не станете упоминать мое имя?

— Обещаю, Козетт, — заверил ее Ной. Он вложил деньги ей в руку и поцеловал девушку в губы. — Бросай эту работу, — еще раз посоветовал он. — Возвращайся домой ухаживать за мамой, выйди замуж за фермера, нарожай детей. Обрети счастье!

Козетт положила руки ему на плечи, встала на цыпочки и расцеловала его в обе щеки.

— Я буду молиться, чтобы вы нашли Бэлль. Чтобы она тоже вновь научилась быть счастливой. Для большинства из нас обратной дороги нет. — Ей на глаза снова навернулись слезы, и она разрыдалась.

Ной вспомнил Милли, и у него в горле встал ком. Однажды она говорила нечто подобное; тогда он не понял, что она имела в виду, но сейчас до него дошел смысл ее слов.

Рано утром на следующий день Ной отправился на северо-восток Парижа, в Ла-Сель-Сен-Клу. Насколько он понял, местечко находилось километрах в двадцати от города, неподалеку от Версаля. К счастью, туда можно было добраться на поезде. Ной изучил местность по карте, чтобы почерпнуть немного информации, но в путеводителе было указано только, что это сельскохозяйственный регион и его единственной достопримечательностью является Шато-де-Борегар — огромный старинный особняк.

Дул свежий ветерок, и в воздухе пахло осенью. Ной пожалел, что не взял с собой пальто. Он ждал поезда, толкаясь на переполненной платформе, дрожал и думал о том, что с момента исчезновения Бэлль прошел уже год и девять месяцев.

— Если я сегодня не узнаю ничего нового, нужно прекращать поиски, — сказал он себе. — Нужно сдаться, нельзя бороться всю жизнь.

Ной обошел Ла-Сель-Сен-Клу. Его поразила красивая центральная площадь, на которой сидели старики и курили трубки. Женщины спешили куда-то, наверное, хотели купить мяса, хлеба и овощей. После неистового ритма Парижа приятно было очутиться в тихом, спокойном месте.

Ной прогулялся по двум дорогам до конца деревни, но обнаружил только маленькие домишки. В третий раз ему повезло — он увидел впереди большой особняк и понял: это именно то, что он ищет. Ной понял, какое именно здание имела в виду Козетт.

Дом, последний на этой улице, стоял немного в стороне. На одном столбе ворот сидел каменный орел, на втором были только осколки камней. Видимо, раньше здесь сидел второй орел. Этот особняк и соседние дома отделяло по крайней мере метров сто. Вокруг дома было открытое пространство. Вдалеке мужчина пахал землю. Над ним кружилось несколько птичек, и, несмотря на прекрасный пейзаж, Ной подумал, что человеку, запертому в доме, это место могло показаться глухим.

Он оценивающе взглянул на здание. Оно было внушительным, в четыре этажа. С фронтальной стороны было восемь окон. У парадного входа виднелась довольно большая, хотя и потрескавшаяся, крытая галерея. Впрочем, дом, насколько можно было рассмотреть, стоя у ворот, был несколько запущен.

Пока Ной стоял, придумывая предлог, который оправдывал бы его появление, из-за угла неожиданно показалась молодая женщина, стройная, со светло-каштановыми волосами. Он бы дал ей чуть больше тридцати. Она была в темно-синем платье, голова была покрыта серым платком. В руках женщина держала корзинку для покупок.

Ной собрался с духом, и когда женщина подошла к воротам, снял шляпу, одарил ее своей, как он рассчитывал, самой обворожительной улыбкой и спросил, не Лизетт ли она.

Женщина подняла глаза, улыбнулась, и, к своему удивлению, Ной увидел перед собой красавицу с нежными серыми глазами, кремовой кожей и пухлыми губами.

— Да, сэр, это я, — ответила она по-английски. — А зачем я вам понадобилась?

Ной подумал, что у нее самый сексуальный французский акцент на свете. Услышав ее голос, он заулыбался, как мальчишка.

— Я хотел бы с вами поговорить, — ответил он.

Женщина решительно покачала головой.

— Мне нужно идти за покупками, — сказала она.

— В таком случае я пойду с вами и помогу вам нести корзину, — предложил Ной. — Возможно, мне удастся уговорить вас выпить со мной чашечку кофе?

Лизетт окинула его оценивающим взглядом и негромко засмеялась.

— Если вас прислал месье Деверолл, вы зря теряете время. Мой ответ — нет.

Она зашагала в сторону деревни. Ной поспешил следом за ней.

— Меня никто не посылал, — сказал он. — Я приехал, чтобы спросить у вас о юной девушке по имени Бэлль.

По тому, как Лизетт замерла и побледнела, Ной понял, что попал в цель. Он коснулся ее локтя.

— Не останавливайтесь, — негромко произнес он. — Не пугайтесь, вы не должны меня бояться. Я всего лишь хочу задать вам несколько вопросов.

Лизетт что-то сказала по-французски.

— Я знаю всего несколько французских слов, — признался Ной. — Говорите со мной по-английски.

— Мне нельзя с вами разговаривать. — В ее голосе теперь звучал испуг. — Я ничего не знаю.

— Знаете, Лизетт, — настаивал Ной. — Мне известно, что у вас маленький сын и вы тревожитесь за него, но поверьте, вы не должны меня бояться. Я друг матери Бэлль. Я обещал ей, что попытаюсь узнать, где находится ее дочь. Она тоскует по дочери, не зная, жива она или мертва и где находится. Неизвестность убивает ее. Все, что вы скажете, останется между нами. Я не стану обращаться в полицию или куда-либо еще. Со мной вы в полной безопасности.

— Кто вас ко мне прислал? — спросила Лизетт. В ее огромных, как блюдца, глазах плескался страх.

— Один хороший, милосердный человек, который верит в вашу доброту, — ответил Ной. — Это все, что я могу сказать. Я пообещал, что он будет в безопасности.

— О какой безопасности вы говорите! — воскликнула Лизетт. — Вы не знаете, какие это чудовища!

Сейчас, когда они вошли в деревню, Ной увидел, что вокруг них много людей.

— Лизетт, успокойтесь, не привлекайте к себе внимания. Пойдемте вон в то кафе. Если кто-то будет расспрашивать вас обо мне, скажите, что я спросил у вас дорогу к станции и угостил кофе. Это будет звучать вполне правдоподобно, ведь вы такая красивая женщина.

Она ответила робкой полуулыбкой. Ной почувствовал: ему удалось немного развеять ее страх. Он едва верил в свою удачу, но понимал: фортуна может отвернуться от него, если он будет продолжать слишком сильно на нее давить. Поэтому, ведя Лизетт к кафе, Ной прекратил разговоры о Бэлль и переключился на достопримечательности Парижа.

Когда они устроились за столиком на улице и заказали кофе с пирожными, он вернулся к интересующей его теме.

— Лизетт, я знаю, Бэлль привезли в этот дом, в котором вы работаете. И я предполагаю, что именно вы за ней ухаживали.

Женщина все еще колебалась, размышляя, стоит в этом признаваться или нет. Потом кивнула.

— Она была очень плоха. Вначале я вообще боялась за ее жизнь.

— Ее изнасиловали? — осторожно спросил Ной.

Он почувствовал ее боль и затаил дыхание, опасаясь, что Лизетт замкнется в себе. Но она собралась с духом и посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, ее изнасиловали. И не один раз, — призналась женщина, и Ной понял: Лизетт решила быть откровенной потому, что пришла в ужас от того, что сделали с Бэлль. — Они поступили бесчеловечно с такой юной девочкой. Тело можно вылечить, но душу — не всегда, — добавила она.

Лизетт опять замолчала и посмотрела на Ноя, очевидно, решая, можно ли ему доверять.

— Но Бэлль — настоящий боец, у нее сильный… как это сказать… дух! — наконец подобрала она слово. — Она попросила помочь ей сбежать, но я не могла этого сделать. Меня и моего сына убили бы за это. Вы понимаете?

Ной участливо накрыл ее руку своей ладонью.

— Понимаю. Я уверен, вы обязательно помогли бы Бэлль, если бы это было в ваших силах. Я здесь не для того, чтобы вас винить, я просто хочу разыскать Бэлль и отвезти ее домой, туда, где ее любят и ждут. Когда она будет в Англии, она расскажет о тех, кто похитил ее на улице в Лондоне и увез во Францию. Виновные будут наказаны…

— Бэлль не во Франции, — перебила его Лизетт. — Она сейчас в Америке. Это все, что мне известно.

— В Америке! — воскликнул Ной. Его сердце ухнуло вниз. — Вы уверены?

Лизетт печально кивнула.

— Я не видела, как она уезжала. Пришла утром, а ее уже нет. Жаль, что ее нет во Франции или Бельгии, я бы сказала вам об этом, потому что полюбила Бэлль. Мне не сообщили, куда именно ее увозят.

— Ее продали в бордель? — Ной перешел на шепот.

— Красивые девушки для этих страшных людей — как породистые лошади или коровы, — презрительно выпалила Лизетт. — А Бэлль — лакомый кусочек. Юная англичанка, и такая красавица! В юности со мной произошло то же самое: меня продали в английский бордель, именно поэтому я знаю английский. Но они до сих пор меня не отпускают — я слишком стара для борделя, поэтому из меня сделали сиделку для тех, кого они калечат.

— И вас не отпустят? — удивился Ной.

— Никогда, — печально ответила Лизетт. — Я слишком опытная сиделка, и они знают мои секреты, поэтому уверены, что я сделаю все, что они скажут. Может быть, если бы у меня были деньги, я забрала бы Жан-Пьера и покинула Францию, но на это требуется огромная сумма.

— Я мог бы вас увезти, — под влиянием момента выпалил Ной.

Его собеседница грустно улыбнулась.

— Нет, не стоит вам этого делать.

— А мне кажется, стоит. Я дам вам свой адрес, — продолжал Ной. — Если вам понадобится помощь, только скажите. Обещаю, я в любое время приеду за вами. Или мы можем встретиться в Дувре. Вы мне верите?

— Верю. По-моему, вы добрый человек.

— Вы можете еще что-нибудь добавить, назвать кого-нибудь, кто мог бы сказать, куда увезли Бэлль? — Ной почувствовал, что обязан еще кое-что разузнать.

— Я всего лишь звено в цепи, — горестно покачала головой Лизетт. — Эти люди не доверяют мне сведений о следующих звеньях. Больше я ничего не знаю.

Ной ей поверил. Возможно, она знала пару имен тех, кто стоял над ней, но сомневалась, что эти имена настоящие. Подобные сообщества не выжили бы, если бы стало известно, как зовут их руководителей.

Ной порылся во внутреннем кармане и достал список с именами остальных исчезнувших девушек. Он показал его Лизетт.

— Просто скажите мне, не слышали ли вы эти имена раньше, — попросил он.

Она внимательно прочитала список.

— Была здесь одна англичанка, Эми, всего одну ночь, — нахмурилась Лизетт. — По-моему, были еще Флора и Мэй.

Эти трое были самыми юными из списка и, по словам свидетелей, необычайно красивыми.

— Их тоже отослали в Америку?

— Нет. Мне известно, что в Америку отправили одну Бэлль. Остальные поехали в Бельгию.

Лизетт знала только, что девушек увезли в Брюссель, точный адрес ей был неизвестен.

— Когда я с вами заговорил, вы подумали, что я от месье Деверолла. Кто это? — спросил Ной.

В глазах женщины вновь заплескался страх.

— Мне нельзя о нем говорить, — торопливо ответила она. — Он стоит за всем этим. Я никогда с ним не встречалась, но знаю, что он жесток и безжалостен. Говорят, что многие жандармы пытались упечь его в тюрьму, но этот человек слишком умен, а у полиции нет против него улик. Но он не стал бы сам везти вашу Бэлль в Америку. Она не должна была его видеть. Поговаривают, он подчиняет себе людей с помощью шантажа. Он и еще кое-чем промышляет. Он часто использует грубую силу.

Ной решил, что этот Деверолл — родной брат Кента, контролирует грязные махинации и азартные игры и занимается вымогательством.

— Но вы подумали, что я от него, а это значит, что иногда он кого-то к вам подсылает?

Лизетт вздохнула.

— Вы такой же умный, как и его посыльный, — произнесла она почти с восхищением. — И такой же очаровательный. Он из тех мужчин, которым женщине хочется довериться. Деверолл иногда дает ему задание уговорить меня сопровождать девушек, но я всегда отказываюсь.

— Почему?

— Больно видеть, как они страдают. Я выхаживаю их и не могу везти туда, где им снова будут причинять боль.

— Понятно, — сказал Ной. — А этот человек, который работает на Деверолла, принимает ваш отказ?

— Да. Он знает о моих чувствах, и всегда находится другой, кто, если ему хорошо заплатить, готов сопровождать девушек.

— А этот человек знает, куда увезли Бэлль?

— Нет, не думаю, в тот раз его не привлекали. Единственное, что мне удалось подслушать, они нанимали экипаж, чтобы отвезти ее в Брест. По-моему, извозчик повез Бэлль к человеку, который сопровождал ее на корабле.

— А вы знаете человека, сопровождавшего ее в Америку? — на всякий случай спросил Ной.

Лизетт недовольно прищурилась.

— Вы что, меня не слышите? — вспылила она. — Беседа с вами может стоить жизни моему сыну. Я уже и так помогла вам чем смогла. Больше ничего не спрашивайте.

— Одно его имя уже ничего не решит! — уговаривал ее Ной, накрыв ее руку своей ладонью.

Женщина ударила его по руке и встала.

— Мне нужно уходить, пока я не передумала и не донесла на вас Девероллу — слишком уж вы любопытны, — со злостью пригрозила она. — Я понимаю, вы руководствуетесь благими намерениями, но вы нас обоих подвергаете опасности. Возвращайтесь в Англию, оставьте это дело. Бэлль сильная. Я верю, она найдет способ вернуться туда, где ее любят.

Ной быстро написал свой адрес и догнал Лизетт.

— Возьмите. — Он протянул ей бумажку. — Я помогу вам уехать из Франции, если вы захотите. Я так благодарен вам за то, что вы согласились со мной побеседовать. Вы очень храбрая и добрая женщина.

Она коснулась его руки. Ее прекрасные глаза смотрели прямо на него.

— Вы тоже хороший, добрый человек. Если бы все сложилось иначе, я хотела бы быть вашим другом.

Сердце Ноя екнуло. Лизетт улыбнулась, видимо, заметив его удивление.

— Вы очень смелый и предлагаете безопасность мне и моему ребенку — это заманчиво. Но я бы не хотела, чтобы ради меня вы так рисковали.

— Я с радостью сделаю для вас все от меня зависящее, — поспешно заверил ее Ной.

Она прижала к его губам палец, призывая молчать.

— Я сделаю для вас еще одно доброе дело, — сказала Лизетт. — Этот человек из Бреста… Я знаю о нем лишь понаслышке, но мне известно, что он, как и я, попался в ловушку, из которой нет выхода. Сюда он не приезжал, но, возможно, я смогу с ним связаться. Не стоит на это слишком уповать, возможно, у меня ничего и не получится. Но если я что-нибудь узнаю о Бэлль, я дам вам знать. А теперь ступайте, хватит вопросов. Немедленно уезжайте из Парижа. У Деверолла повсюду есть уши.

Глава двадцать четвертая

— Америка! — Мог произнесла это слово так, словно констатировала чью-то внезапную смерть.

Ной обнял ее за плечи, чтобы подбодрить. Он отчаянно пытался придумать, что бы сказать, чтобы новость не казалась ей такой ошеломляющей.

Он вошел в сизый от дыма паб «Баранья голова» как раз перед закрытием. Гарт выпроваживал последних засидевшихся посетителей, а Джимми убирал стаканы. Гарт тепло поприветствовал Ноя, сказал, что Мог в кухне, готовит бутерброды с сыром для позднего ужина, и предложил гостю бокал виски, чтобы согреться — вечер был прохладный.

Как только за последним пьяницей закрылась дверь, ее тут же заперли и все отправились в кухню. Мог обрадовалась, увидев Ноя. Она взяла у него пальто и подтолкнула поближе к печке.

Ною показалось, что женщина так и сияет; перед его отъездом во Францию она призналась ему, что Гарт предложил ей руку и сердце, и это, во всей видимости, полностью изменило ее. Мог даже одеваться стала по-другому: теперь на ней было светло-серое платье в едва заметную белую полоску. Хотя изменения были не такими уж значительными, этот цвет необычайно шел ей. Мог больше не напоминала забитую домохозяйку.

Она жестом пригласила всех за стол, а сама стала разливать чай. Потом Мог принялась расспрашивать Ноя о поездке.

Всю обратную дорогу домой он уверял себя в том, что было настоящей удачей узнать, куда увезли Бэлль. Но когда он рассказал все, что ему удалось выяснить, и увидел ужас на лице Мог, он почти пожалел о том, что встретил Лизетт и расспросил ее о Бэлль.

— По крайней мере, Америка — цивилизованная страна, — заметил Гарт, изо всех сил пытаясь подбодрить Мог. — Бэлль сможет сбежать от тех, кто ее туда привез, и обратиться за помощью в полицию.

— Вы абсолютно правы, — согласился с ним Ной, обрадовавшись тому, что Гарт тоже не опускает руки. — Лизетт сказала, что Бэлль сильная духом девушка. Держу пари, она что-нибудь придумает. Возможно, она даже писала вам, просто письма не дошли, поскольку бордель Энни сгорел.

Лицо Мог немного просветлело.

— Я об этом не подумала! Завтра дождусь почтальона и спрошу у него, что они делают с теми письмами, которые не смогли доставить адресату, — сказала она. — Но где именно в Америке находится Бэлль? Страна большая.

— Должно быть, в Нью-Йорке, — предположил Ной. — Именно там все и происходит.

— Я мог бы поехать туда на ее поиски! — воскликнул Джимми.

Ной отметил, что в глазах парнишки блеснул огонек.

— Не мог бы, — негромко возразил Ной. — Нью-Йорк — огромный город, ты понятия не имеешь, откуда начинать поиски. Нам остается надеяться на то, что Лизетт что-нибудь узнает от человека, который увез туда Бэлль.

Все замолчали. Тишину нарушало лишь потрескивание углей.

Первой заговорила Мог.

— Мы будем сообщать миссис Стюарт о своих подозрениях по поводу того, что ее Эми находится в Брюсселе? — спросила она у Ноя.

— Мне кажется, я должен это сделать. — Ной вздохнул. — Но мне это не по душе — она будет безутешна. Как и остальные матери.

Когда Ной проснулся на следующее утро, первое, что он вспомнил — напряженное лицо Мог. Он пару минут лежал в постели, размышляя о том, можно ли еще чем-то помочь Бэлль и другим пропавшим девушкам.

Ной знал, что его редактор с радостью опубликует еще одну статью на основе информации, полученной в Париже, но статья только доставит удовольствие читателям, которые любят истории о торговле людьми. Она не прольет свет на местонахождение девушек, не поможет их освободить. На самом деле если эту статью прочитают те, кто стоит за похищением людей, и Лизетт, и Козетт тут же заподозрят в том, что они доносчицы. Он, Ной, может навлечь на женщин беду и в том случае, если обратится в полицию, а на руках у него не будет неоспоримых улик, чтобы начать расследование.

Он не мог рисковать жизнью и безопасностью Лизетт и ее сына. Лицо этой женщины постоянно стояло у него перед глазами, и его чувства к ней очень напоминали чувства к Милли. Ной жалел, что не взял у Лизетт адреса, по которому мог бы ей писать, тогда по крайней мере он мог бы признаться ей, как сильно она ему нравится, и напомнить о том, что он говорил совершенно серьезно, когда предлагал увезти ее из Франции. Но писать в лечебницу не годится — письмо из Англии скорее всего перехватят. Ной чувствовал: выхода нет, нужно ждать, когда Лизетт сама с ним свяжется.

Ну почему ему суждено влюбляться в женщин, у которых какие-то проблемы? Каждый день Ной встречал обычных девушек и женщин, которые работали медсестрами, швеями, продавщицами в магазине или служили в конторе. Девушки любили его, он был симпатичным, с хорошими манерами. Тогда почему же эта магическая искра не вспыхивала между ним и одной их них?

Бэлль тоже размышляла над своей судьбой. Мисс Фрэнк поступил заказ от двух сестер, владелиц «Анжелики», на десяток шляпок в форме розы.

— Теперь я готова тебе заплатить, — с широкой улыбкой сказала мисс Фрэнк. — В противном случае я не смогу пользоваться твоими прекрасными эскизами и просить тебя помогать мне делать шляпы. Я похвасталась сестрам, что у меня новый модельер, и им не терпится посмотреть на остальные твои работы.

Бэлль хотела бы радоваться и ликовать, но вместо этого испытала приступ настоящего ужаса, подумав, что Марта может наведаться в «Анжелику», увидит там ее шляпки, а владелицы магазина скажут ей, что их шляпница нашла нового модельера, девушку-англичанку.

— Вы сказали, как меня зовут и что я из Англии? — спросила Бэлль.

— Я бы ни за что не призналась в том, что ты англичанка, — ответила мисс Фрэнк. — Они гордятся тем, что у них шикарные французские вещи. Но я так обрадовалась, что им понравилась твоя шляпка, что стала невероятно болтливой, поэтому могла проговориться, что тебя зовут Бэлль. А почему ты спрашиваешь?

— Я бы предпочла, чтобы никто не знал, как меня зовут и откуда я родом, — взволнованно произнесла девушка, осознавая, что может вызвать у мисс Фрэнк недоверие.

— Ты очень скрытная, — заметила пожилая женщина, но тут же махнула руками, как будто это ее не касалось, и стала обсуждать, какого цвета им сделать шляпки.

Немного позже мисс Фрэнк пообещала Бэлль платить доллар в день и еще двадцать пять центов каждый раз, когда будет продаваться шляпка, сделанная по ее эскизам.

— Знаю, это не очень много, — извиняющимся тоном сказала женщина. — Но это все, что я могу предложить.

Когда в октябре немного похолодало, Бэлль могла бы чувствовать себя по-настоящему счастливой, если бы не ее тревога из-за отношений с Фальдо. Ей нравилось работать с мисс Фрэнк. Девушка гордилась тем, что умеет делать шляпы. Оказалось, что у нее настоящий талант. Еще ей было приятно пополнять свои сбережения — Бэлль знала, что каждый заработанный доллар приближал ее отъезд из Нового Орлеана.

Однако как бы ни пыталась она угодить Фальдо, он не становился к ней добрее. Бэлль была идеальной любовницей: она льстила ему, расспрашивала о работе, пыталась заставить его расслабиться, старалась всегда хорошо выглядеть по вечерам на тот случай, если он объявится. Но Фальдо по-прежнему не предупреждал ее о своем следующем визите. Теперь он приходил так поздно, что даже не удосуживался переброситься с Бэлль парой слов, а сразу же ложился в постель.

Еще Фальдо часто бывал пьян и, если ему не удавалось возбудиться, винил во всем Бэлль. Снова и снова ей приходилось прикусывать язык — она боялась высказать ему то, что на самом деле о нем думала. Утром Фальдо не задерживался даже для того, чтобы выпить кофе.

Однажды вечером Бэлль попыталась вызвать его на откровенный разговор, чтобы узнать, почему он так изменился.

— Раньше ты радовался нашим встречам, был добрым и любящим, — начала девушка и разрыдалась. — Неужели ты не помнишь, как хорошо нам было у Марты, когда ты оставался на всю ночь? Если ты больше ничего ко мне не чувствуешь, я могла бы уехать отсюда и попытаться найти работу, чтобы самой себя содержать.

— Ты можешь найти работу только в одном из борделей на Робертсон-стрит, — презрительно усмехнулся Фальдо.

— Как ты можешь говорить мне такие обидные вещи? — всхлипнула Бэлль. — Я переехала сюда, потому что думала: я небезразлична тебе. Что я сделала такого ужасного? Почему ты сравниваешь меня с этими изможденными ведьмами?

Бэлль показалось, что Фальдо вот-вот ее ударит, когда он сделал в ее сторону пару шагов. Но он вовремя остановился и отвернулся.

— Я иду спать, — сказал техасец. — Я очень устал. Не забывай: если бы не я, ты бы обслуживала за ночь десять человек.

На рассвете он ушел — Бэлль проснулась и увидела, как он потихоньку покидает спальню, держа ботинки в руках. Она подумала, что ему стало стыдно за свое поведение, и притворилась спящей.

Бэлль искренне полагала, что, как только Фальдо задумается над ее словами, он станет прежним, таким же, как был у Марты. Но чуда не произошло. Вместо того чтобы измениться в лучшую сторону, он постепенно становился все хуже и хуже. С каждым днем он был все молчаливее и резче. Бэлль думала, что Фальдо, наверное, чувствует свою вину из-за того, что изменяет жене, и хочет положить этому конец, только не знает как.

Она жалела, что у нее не хватает денег, чтобы уехать и покончить со всем разом.

Однажды в среду вечером, в начале ноября, Бэлль вздрогнула, когда услышала, как Фальдо своим ключом открывает входную дверь. Она сидела за кухонным столом и рисовала эскизы шляпок. На ней было простое платье цвета морской волны, которое она надевала, когда отправлялась в шляпный магазин. В раковине стояла немытая посуда, возле печки сохло белье. Бэлль не стала приводить в порядок себя и дом, потому что Фальдо был только в понедельник и она не думала, что он еще раз придет на этой неделе.

— Фальдо! — удивленно воскликнула девушка, когда он прошел через гостиную и спальню в кухню. — Я тебя не ждала! Какой приятный сюрприз!

Бэлль поспешно закрыла свой блокнот, вскочила из-за стола и подбежала, чтобы его обнять.

— Я бы прибралась и надела что-нибудь менее скучное, если бы знала, что ты придешь.

— Терпеть не могу нерях! — резко бросил он, отстраняясь от нее.

— В комнатах чистота и порядок, — оправдываясь, возразила Бэлль. — И какая тебе разница, помыла я посуду или нет? Ты никогда не сидишь в кухне. Ты просто ищешь предлог, чтобы позлиться.

— На что ты намекаешь? — Фальдо схватил ее за руку.

— Ты уже несколько недель груб со мной. И с каждым разом ты все хуже ко мне относишься. Ты никуда со мной не ходишь, даже не разговариваешь, — продолжала Бэлль, стараясь отодвинуться от него подальше, потому что он больно впился в ее руку.

— Я снял для тебя этот дом и приезжаю по крайней мере раз в неделю. Чего еще ты хочешь?

Бэлль не понравились ни его повышенный тон, ни залитое краской лицо.

— Я уже говорила тебе, что хотела, чтобы все было, как у Марты, — сказала она. — Тогда мне казалось, что я действительно небезразлична тебе как человек. Мы разговаривали, смеялись. Нас связывал не только секс.

— Ты ожидала, что я буду платить тебе пять сотен за ночь, да? — вновь накинулся на нее Фальдо.

Девушка была так изумлена его словами, злобой, сквозившей в его голосе, что не сразу нашлась, что ответить.

— Тебе же известно, что эти деньги достались не мне, — наконец произнесла она. — Ты ведь знаешь, как я оказалась у Марты. У меня не было выбора.

— Как знать, дорогуша, как знать! — воскликнул техасец с сарказмом. — Значит, ты пишешь письмо домой, просишь тебя спасти? — Он схватил со стола ее блокнот и открыл его.

Несколько секунд Фальдо смотрел на рисунок, потом полистал страницы.

— Что это? — удивился он.

И без того грубые черты его лица от подозрения заострились еще больше: резко выделились скулы, нос и подбородок.

— Я люблю рисовать шляпки, — призналась Бэлль.

— Зачем?

Она пожала плечами.

— Как-то я уже говорила тебе, что, когда жила в Лондоне, мечтала открыть свой шляпный магазинчик.

Сейчас ей было страшно. Она боялась, что Фальдо узнает, что днем ее никогда не бывает дома. Возможно, он даже решит, что она встречается с другим мужчиной. Ей нужно было его успокоить.

— Фальдо, хочешь чего-нибудь выпить или перекусить? — спросила она. Бэлль подошла к нему, забрала блокнот и обняла Фальдо. — Ты кажешься таким напряженным.

— Ты любого заставишь напрячься, — ответил он, отталкивая ее от себя. — Ты только этого и ждешь?

Бэлль не поняла, что он хотел сказать. Его грубость пугала ее.

— У меня есть все, чего я хочу, — солгала она, — прекрасный дом, твоя забота. Я просто жалею, что ты нечасто приходишь и мало со мной разговариваешь. Почему ты сказал, что я заставляю тебя напрягаться?

— Черт побери! — воскликнул Фальдо. — Я прекрасно знаю, что не я тебе нужен. Ты просто хотела сбежать от Марты. А я, глупец, позволил себя одурачить и поверил, что небезразличен тебе.

Несмотря на истинные мотивы, которые двигали Бэлль, она хотела наладить с Фальдо теплые отношения, и это он перечеркнул все ее старания. Рискуя еще больше разозлить его, она решила постоять за себя.

— Я старалась полюбить тебя, когда ты привез меня сюда, но тебе удалось заставить меня почувствовать себя шлюхой, как у Марты в борделе! — выпалила она. — Как я могу тебя любить, если ты являешься так поздно, что мы даже не можем вместе поужинать? Когда ты даже не интересуешься, как прошел у меня день, трахаешь меня, как дешевую шлюху, а утром тебя и след простыл? Ты никогда не предупреждаешь о своем возвращении. Почему ты приехал сегодня? Хотел застать меня врасплох?

Его движение было молниеносным, Бэлль даже не заметила его кулак, пока не получила удар в челюсть. Она попятилась и с грохотом упала спиной на стол.

— Как ты посмел? — возмутилась Бэлль, держась за подбородок. — Я считала тебя джентльменом. Ты упал в моих глазах.

Ей было очень больно, и девушка подумала, что к утру на этом месте будет огромный синяк.

— Я не хотел тебя ударить! — Фальдо схватил ее за плечи и встряхнул. — Ты вывела меня из себя. Я знаю: ты никогда не будешь моей… в том смысле, как мне хотелось бы.

— А кем бы ты хотел, чтобы я стала для тебя?! — заорала Бэлль. По ее щекам бежали слезы. — Я всегда жду тебя, делаю все, что ты скажешь. Что тебе еще нужно?

— Мне нужно твое сердце! — прокричал Фальдо в ответ с перекошенным и красным лицом.

Бэлль была слишком зла и обижена на него, чтобы уверять, что ее сердце и так принадлежит ему.

— Ты бы смог его завоевать, если бы вел себя со мной как с любимой, а не как с проституткой, — прошипела она. — У Марты между нами что-то зародилось, такое приятное и милое. Но как только ты привез меня сюда, оно исчезло. Мне было так одиноко, грустно и страшно, и ты должен был это понимать, если только ты не полный дурак. Но тебе разве было до этого дело? Ты пригласил меня куда-нибудь, чтобы я убедилась: я нужна тебе не только для того, чтобы трахаться? Нет, не пригласил!

Она бросилась мимо него в спальню, срывая с себя одежду.

— Что ты делаешь? — удивился Фальдо, когда увидел, как на пол летят нижние юбки.

Бэлль вернулась в кухню абсолютно голой.

— А на что это похоже? — резко ответила она. — Я же проститутка, ты мне платишь, так давай поскорее приступим к делу!

В это мгновение Фальдо понял, что взял с ней неправильный тон. В одежде Бэлль казалась утонченной и уравновешенной. Учитывая ее ум и легкость в общении, любой дал бы ей не меньше двадцати пяти лет. Она была не просто привлекательной, а ошеломляюще красивой: эти черные локоны, брови, как крошечные ангельские крылья над глубокими голубыми глазами, кожа кремового цвета и широкая, чувственная улыбка. Фальдо заглянул к Марте сразу после побега Бэлль. Мадам много чего рассказала о вероломной девице: например, что она коварная обманщица, готовая сбежать с любым мужчиной.

Фальдо не хотел ей верить; он пытался убедить себя в том, что Марта просто злилась из-за того, что потеряла свою лучшую девушку — и лишилась львиной доли дохода. Тем не менее зерно сомнения в его душу она заронила. К этому добавилось осознание того, что он не слишком «лакомый кусочек», очень далекий от идеала. В конце концов Фальдо убедил себя в том, что он свалял дурака и Бэлль всего лишь поиграет с ним, пока не появится кто-то другой, еще богаче и влиятельнее. Эти мысли испортили ему жизнь. Техасец почувствовал, что единственный способ сохранить лицо — обращаться с Бэлль грубо и никогда не выказывать своих чувств.

Свое мнение о Бэлль он во многом составил со слов Марты: ему казалось, что она опытная куртизанка, щеголяющая в красном белье, которое он подарил ей в свой первый приход. Она без возражений разрешала ему брать ее так, как ему захочется. Бэлль часто ласкала, касалась его, дарила ему наслаждение таким способом, о котором приличная женщина даже понятия не имеет. Чувственные ласки возбуждали Фальдо, но ему было больно и обидно, поскольку это являлось еще одним доказательством того, что у нее были сотни мужчин, с которыми она этим занималась.

Марта уверяла, что Бэлль лгала, когда говорила, что ее похитили и насильно заставили стать проституткой. Мадам настаивала на том, что Бэлль хладнокровная предательница, которую собственная мать, владелица борделя, воспитывала так, чтобы доченька стала жрицей любви. Она приехала в Новый Орлеан, потому что проституция здесь была легальной, и прекрасно понимала, что сможет заработать большие деньги.

Но сейчас, когда Бэлль стояла перед ним без одежды, с глазами, полными слез, Фальдо видел, что все, сказанное Мартой, наглая ложь. Бэлль всего лишь беззащитная юная девушка, стройная, с хорошей фигуркой, и, несмотря на то что у нее была манящая, округлая грудь, она только подчеркивала ее юность. И хотя девушка и изображала из себя соблазнительницу, Фальдо видел, как ей больно, и порядочный, добрый человек, который прятался в глубине его души, напомнил ему, что такие мужчины, как он, лишили ее невинности.

Несколько недель назад он заметил, что она вся сияет. До сегодняшнего дня он изводил себя подозрениями о том, что у Бэлль появился другой мужчина, и приехал сегодня вечером, чтобы застать их на горячем.

И только увидев ее эскизы, техасец осознал, что все понял неверно. И дело не в другом мужчине, который может ее у него украсть, а в ее собственных амбициях и уме.

— Давай же, чего ты ждешь? — спросила Бэлль.

Он подошел к ней, намереваясь просто заключить в объятия и извиниться за то, что ударил. Но как только Фальдо обхватил руками ее стройный обнаженный стан, он испытал сильное возбуждение и мог думать лишь об обладании ею. Он уложил Бэлль на кровать, одной рукой расстегнул штаны и резко вошел в нее. Фальдо почувствовал, что внутри у нее очень сухо. По тому, как напряглось ее тело, он понимал, что причиняет ей боль, но в тот момент ему было на это наплевать. Бэлль была его женщиной, и он хотел ее.

— Фальдо, нет, нет! — плакала она. — Я этого не заслужила!

Бэлль попыталась оттолкнуть его, но он только возбудился еще больше. Фальдо входил в нее все глубже и глубже, впиваясь ногтями в нежную кожу ее ягодиц. Такая брутальная, бешеная атака заводила его все сильнее, и его сердце учащенно забилось.

Бэлль испугалась. Раньше Фальдо был холоден и равнодушен к ней. Возможно, он потряс ее, когда ударил, но она никогда бы не подумала, что он может превратиться в обезумевшее животное, насилующее ее, как те ужасные люди в Париже.

Сперва Бэлль пыталась отбиваться, но увидев, что он рассвирепел еще больше, постаралась не сопротивляться. Однако она не могла унять рыданий, и не только потому, что он причинял ей физическую боль, но и потому, что он хотел ее унизить. Фальдо уткнулся лицом ей в шею и тяжело задышал. Его горячее с присвистом дыхание обжигало, как пар из чайника.

Ужас все продолжался; его рубашка взмокла от пота, Фальдо задыхался все сильнее. Когда он начал странно рычать и повизгивать, Бэлль показалось, что этот кошмар наконец закончился.

Но потом, все еще находясь у нее внутри, техасец изогнулся всем телом и схватился за грудь. Несмотря на полумрак в спальне, Бэлль увидела, что его лицо покрылось красными пятнами. Она почувствовала, что с ним произошло что-то плохое.

— Фальдо! — закричала она, извиваясь под ним. Девушка толкнула его на кровать и перевернула на спину. — Матерь Божья, что с тобой? — вопрошала она, глядя, как он закатывает глаза, как дергается, словно у него припадок.

Бэлль побежала в кухню, налила стакан воды и взяла мокрое полотенце. Но вода вылилась у него изо рта, когда девушка попыталась его напоить. Она положила холодное полотенце Фальдо на лоб, но и это не помогло.

— Фальдо, послушай меня! — взмолилась она. — Попытайся сказать мне, что с тобой!

Но, обращаясь к нему, она видела, что он не в состоянии ответить. Случилось на самом деле что-то серьезное. Ей придется вызвать врача.

Бэлль быстро оделась, потом повернулась к Фальдо, засунула его член назад в штаны и застегнула их. Даже не захватив накидку, она выбежала на улицу.

Как обычно, в десять вечера улица была пустынной, поэтому Бэлль побежала по Канал-стрит, надеясь встретить полицейского или извозчика, который мог бы знать, где искать врача.

Удача ей улыбнулась — по Канал-стрит шли двое полицейских.

— Пожалуйста, помогите мне! — закричала Бэлль, подбегая к ним. — Мой друг заболел, а я не знаю, где искать врача.

Не прошло и пяти минут, как полицейский помоложе уже входил в дом вместе с Бэлль. Его напарник побежал за доктором.

На долю секунды Бэлль подумала, что Фальдо очнулся: он повернулся на бок, и в полутьме спальни казалось, что он просто заснул. Но что-то заставило Бэлль держаться позади, чтобы дать возможность полицейскому осмотреть его.

Он прижал пальцы к шее Фальдо, потом стал нащупывать пульс на запястье. Полицейский выпрямился, медленно повернулся и взглянул на Бэлль.

— Мне очень жаль, мисс, — произнес он, — но ваш друг мертв.

— Не может быть! — воскликнула девушка, в ужасе зажимая рот рукой.

Она не могла поверить, что это происходит с ней. Еще минуту назад Фальдо был багровый от гнева и страсти, а в следующий миг — уже мертв. Неужели это она всему виной?

Щека, по которой он ее ударил, горела. Девушка вспомнила слова Фальдо о том, что он хотел ее сердце, и неожиданно разрыдалась.

— Мне очень жаль, мисс, — повторил полицейский. — Расскажите, пожалуйста, кто вы и что стало причиной приступа, о котором вы упоминали?

Она уныло взглянула на него. У полицейского были сияющие голубые глаза, и он был очень симпатичным, но она понимала, что не должна поддаваться его обаянию и рассказывать правду.

— Его звали Фальдо Рейс, он приехал в девять часов, чтобы навестить меня, — всхлипнула Бэлль. — Мы немного поговорили в кухне, а потом ему стало плохо. Он покраснел и пожаловался на духоту. Фальдо встал, чтобы выйти на свежий воздух, но пошатнулся, поэтому я отвела его в спальню и уложила на кровать. Он часто-часто задышал и схватился за грудь. Я попыталась его напоить, промокнула ему лоб, но когда он так и не заговорил, побежала за помощью.

— И правильно сделали, — заметил полицейский. — Вы сказали, что он ваш друг. Где он живет?

— В Хьюстоне, в Техасе, — ответила Бэлль. — Но точного адреса я не знаю. Понимаете, он работал на железной дороге и часто приезжал в Новый Орлеан по служебным делам.

Полицейский прищурился, как будто о чем-то размышлял.

— Вы англичанка? — спросил он.

Бэлль кивнула. Она испугалась, потому что поняла: очень скоро ей начнут задавать неприятные вопросы, на которые будет очень трудно ответить. Фальдо занимал ответственный пост на железной дороге. Пусть он сегодня и поступил с ней низко, но ей была небезразлична его репутация, поэтому нужно попытаться предотвратить скандал, который затронет его жену и детей. К тому же не следовало забывать о Марте. Если она услышит, что Фальдо умер, и узнает, где именно это произошло, она сможет сложить два и два.

— Вы сказали, покойный был вашим другом…

У Бэлль внутри все сжалось от этого вопроса. Она заподозрила, что полицейский догадался: Фальдо был ей больше, чем друг. Полицейский был молод (не старше двадцати пяти лет), высок, красив. У него были светло-каштановые коротко подстриженные волосы и сияющие голубые глаза, на которые она сразу обратила внимание. Но каким бы красавчиком он ни был, полицейские были людьми опытными, и одурачить их было непросто.

— Да, просто другом, — подтвердила Бэлль. — Он был очень добр ко мне, когда я сюда приехала, помог мне снять этот дом. Обычно он навещал меня, когда приезжал в Новый Орлеан по делам.

Полицейский записал ее показания в блокнот и опять поинтересовался, как ее зовут. Бэлль вынуждена была сказать, что ее зовут Энн Талбот, поскольку Фальдо открыл счета именно на это имя. Возможно, и арендатор знал ее под этим именем. Продолжить допрос помешал второй полицейский, который привел доктора. Все трое направились в спальню.

Бэлль осталась в кухне. Она поставила на плиту чайник, чтобы сделать кофе. Ее сердце колотилось так неистово, что она была уверена: трое присутствующих слышат его стук.

Всего через пару минут из спальни вышел врач — невысокий, плотный, лысый мужчина в очках.

— Что ж, моя дорогая, все указывает на то, что ваш друг умер от сердечного приступа. Соболезную. Я позвоню в морг, чтобы забрали тело.

Полицейский, который задавал вопросы и представился лейтенантом Ренделлом, остался с Бэлль, когда его напарник и доктор ушли.

— Должно быть, случившееся стало для вас настоящим потрясением, — сказал он Бэлль, когда девушка налила ему чашку кофе. — У вас есть родственники, к которым вы могли бы поехать?

Бэлль ответила, что нет, и опять расплакалась. Полицейский погладил ее по голове и спросил, был ли Фальдо ее любовником.

— Нет, — всхлипывала Бэлль. — Он женатый человек, у него дети. Поэтому все это так ужасно. Я надеюсь, вы не станете рассказывать его жене обо мне. Она, скорее всего, все поймет превратно.

— Еще бы! Простите меня, мисс Талбот, но мало найдется жен, которые поощряли бы визиты своих мужей к таким красавицам, как вы, — заметил полицейский, и по блеску в его глазах она поняла, что он не поверил ни единому ее слову. — Но поскольку ничего необычного или странного следствие пока не выявило, я не вижу необходимости сообщать жене мистера Рейса подробности, кроме того что он умер в дешевой гостинице.

Бэлль поблагодарила его.

— Но мне интересно, зачем девушке-англичанке приезжать в Новый Орлеан, — продолжал Ренделл, не сводя с нее пронзительных голубых глаз. — Я бы еще понял, если бы вы приехали в Нью-Йорк или Филадельфию, даже в Чикаго, — но только не сюда. Новый Орлеан — опасный город.

— Я приехала сюда не одна, но потом меня бросили, — ответила Бэлль. — Как только я накоплю достаточно денег, чтобы вернуться домой, я сразу же уеду.

— Не хотите рассказать мне об этом человеке?

Бэлль едва сдержала смех — у этого полицейского были обворожительные манеры.

— Нет, я не хочу о нем говорить, — сказала она. — Единственное, чего я хочу, — чтобы эта ужасная ночь поскорее закончилась. Но боюсь, что больше не смогу спать в кровати, на которой умер Фальдо.

— Если пожелаете, я мог бы на ночь проводить вас в недорогую гостиницу, — предложил Ренделл. — Тут за углом, на Канал-стрит, есть одно тихое приличное место.

— Это так любезно с вашей стороны, — сказала Бэлль. — Но я не могу позволить себе снять другое жилье.

— У вас есть работа? — поинтересовался он.

— Да, я работаю в шляпном магазине, — ответила Бэлль, надеясь, что полицейский не станет расспрашивать, где именно. — Но там не очень много платят.

— Мистер Рейс вас ударил? — спросил Ренделл, пристально глядя на Бэлль. — Чуть раньше я заметил на вашем лице какую-то тень, но сейчас вижу, что на подбородке наливается синяк.

— Я взбиралась на крыльцо, — пояснила девушка, — упала и ударилась о балюстраду.

К счастью, приехала повозка из морга. Цокот лошадиных копыт гулко раздавался на тихой улочке. Вошли двое. Ренделл показал им спальню, и через пару минут они вышли, унося на носилках накрытое одеялом тело Фальдо.

Ренделл попрощался с Бэлль, выразив надежду на то, что с ней все будет в порядке, но у двери замешкался и оглянулся на сидящую и плачущую у печи девушку.

— Так не хочется оставлять вас одну, мисс, — произнес он хриплым голосом.

— Если вы останетесь, пойдут пересуды, — резко заявила она. — Мало того что здесь умер человек, так еще и полицейский остался ночевать!

— Да, наверное, вы правы, — согласился Ренделл. — Я хотел сказать, что было бы хорошо, если бы с вами кто-нибудь остался.

— Я уже давно живу одна, — сказала Бэлль. — Кроме Фальдо, других друзей в этом городе у меня нет.

— В таком случае я соболезную вашей утрате, — произнес Ренделл и наконец открыл дверь и ушел.

Как только дверь за ним закрылась, Бэлль заперла ее на засов и пошла в ванную. Она дрожала всем телом, а внутри у нее все сжималось. Еще никогда она не чувствовала себя такой одинокой.

Она заметила выемку на одеяле, где лежало тело Фальдо, уловила запах его бриолина и пота. Девушка хотела поплакать о его безвременной кончине — ведь она многим была ему обязана, — но была слишком зла на него, потому что он ушел от нее вот так.

Бэлль вспомнила рассказ Сюзанны о том, как на ней умер клиент. Как и с Фальдо, с ним случился сердечный приступ. Но когда Сюзанна рассказывала эту историю, все казалось очень смешным. Сюзанна даже призналась, что порылась в бумажнике клиента до прихода врача и разжилась сотней долларов.

Легко было смеяться над постыдной смертью в неподходящем месте, когда речь шла о постороннем человеке. Сюзанна уверяла, что большинство мужчин, если бы могли выбирать, как им умереть, выбрали бы именно такую смерть. Она пошутила, что хотела послать на его похороны цветы и открытку с надписью: «Я обещала показать тебе рай!»

Но даже если бы сейчас рядом с Бэлль были остальные девушки, она знала, что не смогла бы найти в смерти Фальдо даже намека на веселье. Он был непростым, противоречивым человеком, а сегодня ночью — настоящим животным. Он уверял, что ему нужно ее сердце. Тогда почему же он так ужасно к ней относился?

Неужели с мужчинами всегда так? Они хотят обладать женским телом, но им нет дела до души, и никогда они не увидят в ней никого, кроме проститутки.

Бэлль легла на кровать и укрылась одеялом. Неожиданно ее осенило: меньше всего сейчас ей стоит рассуждать о том, что думают о ней мужчины. Она почти нищая. Тех нескольких долларов, что платит ей мисс Фрэнк, на жизнь не хватит. Как только закончится срок оплаченной аренды, явится хозяин и заявит права на дом. И где ей прикажете жить?

Марта не позволит ей устроиться ни в один приличный бордель. Остаются только отвратительные публичные дома на Робертсон-стрит.

Бэлль охватила паника. Что же ей делать?

Глава двадцать пятая

— Вот так-то, мисс Фрэнк. — Голос Бэлль немного дрожал, потому что она видела, как напугана пожилая женщина услышанным. — Я подумала, что должна рассказать вам всю правду, ведь вы были так добры ко мне.

Она глаз не сомкнула, думая о своем будущем. Больше всего ей хотелось бежать — побросать все свои пожитки в чемодан и сесть на первый же поезд из Нового Орлеана. Но слабенький голосок здравого смысла шептал: «Куда ты намерена ехать? Трудно начинать все с нуля в чужом городе, где ты никого не знаешь».

Этот же здравый смысл посоветовал ей пойти к мисс Фрэнк и все ей рассказать. Бэлль решила, что, поскольку пожилая дама была очень добра к ней, она может согласиться сказать полиции, что ее помощницу зовут Энн Талбот, если они станут об этом спрашивать. Бэлль полагала, что сможет остаться в Новом Орлеане, если в свободное время будет подрабатывать официанткой.

— Вы полагаете, я готова солгать полиции, что знаю вас как Энн Талбот?! — воскликнула мисс Фрэнк, тут же переходя на официальный тон.

Бэлль услышала недовольство в ее голосе, и внутри у нее все затрепетало. Когда во время своего признания она видела ужас на лице мисс Фрэнк, она ошибочно решила, что женщина поражена тем, сколько Бэлль довелось пережить. Но сейчас стало ясно, что шляпница не испытывала к ней ничего, кроме отвращения.

— Я не прошу вас обманывать. Я работала у вас, и мне кажется, не важно, под каким именем вы меня знаете, — продолжала уговаривать Бэлль.

— Для меня это имеет огромное значение! — отрезала пожилая дама. — Никто не называется чужим именем, если не замышляет ничего дурного.

— Но я уже объяснила вам, почему мистер Рейс заставил меня назваться чужим именем и как я оказалась в Новом Орлеане. Неужели вы полагаете, что я недостаточно настрадалась? Если бы подобное случилось с вами, неужели вам не захотелось бы выпутаться из сложившейся ситуации во что бы то ни стало?

— Я не верю, что у вас не было выбора. Мне кажется, вы сбились с истинного пути, а потом сочинили сказочку, чтобы сделать из себя жертву, — сухо произнесла мисс Фрэнк. Ее маленькое личико стало суровым. На нем отразилось негодование. — И еще я не верю, что этот мужчина, который вас содержал, скончался от естественных причин. Только не теперь, когда ваш синий подбородок свидетельствует о том, что вы дрались! Но даже если оставить без внимания эту сторону дела, что станет с моим магазинчиком, если покупатели узнают, кто вы? Они и шагу не ступят в мой магазин! Не говоря уже о том, что никто не примерит ни одной шляпки, к которой вы прикасались.

Бэлль чувствовала себя так, как будто ее ударили под дых. Она не подумала о том, что ей могут не поверить, и меньше всего ожидала, что мисс Фрэнк увидит в ней только проститутку, от которой нужно держаться подальше, как от прокаженной.

— От меня они ничего не подцепят! — выпалила Бэлль. — Хотя могут заразиться от собственных мужей, большинство которых, держу пари, регулярно посещают Район.

Ошеломленная мисс Фрэнк ловила воздух ртом.

— Как вы смеете клеветать!

Бэлль тут же поняла, что сваляла дурака, когда понадеялась, что эта маленькая старая дева сможет понять, через что ей довелось пройти, и посочувствовать. Общество, в котором росла мисс Фрэнк, было столь консервативным, что такие женщины, как она, ничего не знали о собственном теле. Даже если бы Бэлль призналась, что всего лишь целовалась с мужчиной, мисс Фрэнк скорее всего потянулась бы за нюхательной солью.

Но Бэлль не собиралась вымаливать у нее прощения за то, в чем не было ее вины. И рыдать она тоже не собиралась. Она не намерена была позволять этой глупой старухе прятаться за своими старомодными, чопорными взглядами.

— Это истинная правда, — упрямо повторила Бэлль. — Почему люди считают проституток людьми третьего сорта? Если бы не мужчины, проституции не было бы! И я могу заверить вас, что услугами проституток неизменно пользуются так называемые «достопочтенные» женатые мужчины. Если бы их жены выполняли свои супружеские обязанности, к публичным девкам никто бы не обращался. Поэтому вашим оскорбленным покупательницам следует посмотреть на себя, прежде чем тыкать пальцем в меня.

— Никогда не слышала ничего более гадкого! — Мисс Фрэнк по-прежнему ловила воздух ртом. Ее лицо побагровело.

— Гадкого! Сейчас я скажу вам, что гадко, — злобно произнесла Бэлль. — Гадко, что я работала у вас каждый день и вы делали вид, что я вам нравлюсь. Однако когда я рассказала вам правду о том, как я здесь оказалась, вы отвернулись от меня. Я считала вас доброй женщиной. Я действительно верила, что вы мне поможете.

— Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой магазин! — визгливым голосом воскликнула мисс Фрэнк. — Уходите сейчас же, маленькая проститутка!

Бэлль знала, что должна уйти; никакие слова не смогут разрушить предрассудки этой женщины.

— Отлично, я уйду, — произнесла Бэлль, бросаясь к рабочей скамье и хватая небольшую горку шляпок, сделанных по ее эскизам. — Но эти шляпки вы не сможете продать. Я схожу в «Анжелику» и сообщу, что последний заказ разработала и сделала проститутка. Вероятно, если хозяйки магазина похожи на вас, они захотят все вам вернуть!

Лицо мисс Фрэнк сморщилось, и на долю секунды Бэлль пожалела о сказанном. Но она была слишком обижена, чтобы отступать; до недавнего времени девушка искренне верила, что симпатия, которую она чувствовала к этой женщине, взаимна.

— Мне семнадцать. Я прошла через ад. Меня выкрали из дома и увезли за несколько тысяч километров. Я не имею ни малейшего понятия, когда вернусь на родину, — с яростью бросила она, размахивая стопкой шляпок. — Робкая надежда на то, что мне удастся обрести почву под ногами, умерла вчера с мистером Рейсом, но я полагала, что у меня есть по крайней мере один настоящий друг, который выслушает меня и посоветует, что мне делать, а не станет осуждать. Какой же дурой я была!

Бэлль испытала небольшое облегчение, когда увидела краску стыда на лице старушки, но тут же отвернулась и вышла из магазина.

Заливаясь слезами, Бэлль вернулась домой. Выбора у нее не оставалось — придется покинуть Новый Орлеан. По всему выходило, что история была слишком скандальная, и Бэлль понимала: мисс Фрэнк не сможет сохранить все в тайне. Бэлль не сомневалась: она не успеет и глазом моргнуть, как история дойдет до Марты и та приедет за ней.

И еще нельзя было забывать о полиции. Полицейские наверняка снова придут к ней и станут задавать вопросы, особенно если найдут что-нибудь необычное у Фальдо во время вскрытия. Как только они узнают о ее прошлом, они могут даже обвинить ее в его смерти. И что еще страшнее, люди, которые стоят за продажей женщин, могут захотеть, чтобы она замолчала навечно.

Бэлль испугалась. Если она отправится на вокзал, один из прихвостней Марты может предупредить мадам, и за Бэлль придут. Лучше всего, наверное, плыть морем, но она понятия не имела, как попасть на корабль.

Собирая вещи, Бэлль подумала: она всегда знала, что этот день настанет, потому и купила чемодан. Но девушка продолжала всхлипывать, потому что не ожидала, что это случится при подобных обстоятельствах. Она с такой любовью выбирала предметы обстановки, ей было больно все это бросать. Синий веер, украшенный золотыми херувимами, который висел над кроватью, она могла прихватить с собой, потому что он складывался и не занимал много места, но взять картину, на которой был изображен экзотический пляж, она не могла — полотно было слишком большим. Много часов Бэлль провела, представляя, что живет на таком пляже в небольшой хижине с соломенной крышей. Рядом раскачиваются пальмы, а вокруг белый песок и лазурное море. Она мечтала о мужчине, похожем на Этьена, который заботился бы о ней. Но и картина, и красивый красный ковер возле камина в гостиной, и все милые безделушки, которые она покупала, должны остаться здесь.

Сейчас у нее было больше одежды, чем в тот день, когда она приехала сюда, — четыре платья, многочисленные нижние юбки, рубашки, чулки, панталоны и туфли, — но не было теплого пальто. Старая шуба, в которую ее нарядили во Франции, осталась на корабле, на котором Бэлль приехала в Новый Орлеан. Несмотря на здешний мягкий климат, Бэлль знала: как только она подъедет ближе к Нью-Йорку, станет значительно холоднее.

Через час Бэлль уже шагала по Канал-стрит. Ее рука болела от тяжелого чемодана, а ведь девушка преодолела совсем небольшое расстояние. Уходя, она положила ключи от дома в почтовый ящик, предположив, что хозяин объявится, как только ему сообщат о смерти Фальдо.

Подозвав карету, Бэлль попросила отвезти ее к магазину Альдерсона, подождать, пока она совершит покупки, а потом доставить ее на пристань.

Бэлль испытала легкие угрызения совести, когда купила дорогое серое пальто с черным мутоновым воротником и манжетами, а к нему — черную мутоновую шапку и темно-синее шерстяное платье и записала расходы на счет мистера Рейса. Но она напомнила себе, что до сегодняшнего дня всегда была бережлива, и в любом случае он остался ей должен за синяк на подбородке и за то, что так подло обошелся с ней перед смертью.

Часам к четырем Бэлль готова была расплакаться, поскольку не смогла купить билет на корабль. Из разговоров с посредниками она поняла одно: большинство кораблей были торговыми судами, которые не брали пассажиров, а на тех кораблях, куда пассажиров брали, хотели посмотреть ее документы, прежде чем продать ей билет.

Порт напоминал вонючий, душный, осипший улей. Огромные мужчины потели, разгружая и загружая суда, что-то кричали друг другу, когда опускали или поднимали громадные деревянные ящики. Другие катили бочки по наклонной доске, потом по булыжной мостовой к ожидающей подводе.

Груженые телеги и тачки, которые тянули усталые старые лошади, громыхали, проезжая через толпу. На кораблях перевозили даже скот: коров, лошадей, коз. В какой-то момент пара молодых бычков взбрыкнула, растолкала моряков, портовых грузчиков и остальных людей на причале. На Бэлль постоянно глядели, ее толкали. Девушке докучали попрошайки, а юная негритянка в лохмотьях даже попыталась сорвать у нее с головы шляпку.

Бэлль было очень жарко. Она устала, и ей было страшно. Ее тысячи раз предупреждали, что Новый Орлеан — опасный город, но только сегодня в порту она осознала насколько. Повсюду бегали стайки грязных полуголых пяти-шестилетних детей со спутанными волосами. Малыши высматривали, что бы стащить. Бэлль увидела самых низкосортных проституток, которые вываливали свою грудь на всеобщее обозрение и зазывали мужчин при свете дня. Увидела бесчисленное множество пьяных и наркоманов — по их желтоватым, вытянутым лицам с уверенностью можно было сказать, что они пристрастились к опию. Бэлль слышала столько слов на разных языках, видела представителей всевозможных национальностей: от китайцев до коренных индейцев. И, несмотря на то что она с первого дня в Новом Орлеане знала, что этот город стал домом для представителей всех рас и вероисповеданий, до сегодняшнего дня ей не доводилось лицом к лицу сталкиваться с теми, кто живет на самом дне.

Перед тем как выйти из дома, Бэлль предусмотрительно засунула бóльшую часть денег в кошелек, надежно прикрепленный к поясу юбки, но, глядя на окружающих, понимала: все, что у нее есть — одежда, туфли, даже чемодан — желанная добыча для воров. Она ни на секунду не расслаблялась и не позволяла себе отвлечься. Но время шло, и Бэлль становилось все тревожнее, ведь если до наступления ночи она не сядет на корабль, ей придется искать ночлег. Ей было страшно даже представить себе, какой ночлег она сможет найти в подобном месте.

— Эй, мисс, сегодня вечером во Францию отчаливает «Служанка из Кентукки».

Бэлль удивилась, когда к ней обратился паренек. Он до боли напомнил ей Джимми из Лондона — такие же рыжие волосы и веснушки.

— Он берет пассажиров? — спросила она.

Парнишка махнул рукой, указывая куда-то вдоль причала.

— Это не пассажирский корабль, — сказал он. — Но я знаю капитана. Думаю, он вас возьмет.

— А ты кто? — строго спросила Бэлль, поскольку раньше никогда не встречала этого парнишку и удивилась, что он знает, куда ей нужно.

— Меня зовут Эйбл Густанг, помогаю тут, в порту. Я слышал ваш разговор с одним из посредников и подумал, что вы отчаянно хотите отсюда убраться. Бежите?

— Нет конечно, — ответила Бэлль и едва не засмеялась — настолько разительным было сходство с Джимми. Она тут же почувствовала, что может доверять этому пареньку. Эйбл был худощав и бос, его рваные штаны были обрезаны до середины икр. Бэлль решила, что ему не больше двенадцати. — Я приехала в Америку без документов и очень хочу вернуться домой, — объяснила она.

— Вы работали проституткой? У них часто нет документов, — сказал парнишка.

— Нет, — ответила Бэлль, но не была уверена в том, что в ее голосе прозвучало праведное негодование.

— Что ж, подозреваю, что сюда вас в любом случае привез мужчина, — продолжал Эйбл, прищурившись, потому что солнце светило ему прямо в глаза. — Так обычно бывает с красивыми девушками.

Бэлль улыбнулась.

— Ты напоминаешь мне одного моего знакомого. Но я сильнее, чем кажусь на первый взгляд, поэтому даже не пытайся провести меня. Если устроишь меня на корабль, получишь награду.

— Десять долларов? — уточнил Эйбл.

— Это честная сделка. Если только корабль пригоден для плаванья и мне не придется спать в трюме или с капитаном.

Эйбл улыбнулся. Во рту у него недоставало нескольких зубов.

— Он может вести себя как настоящий джентльмен. Я однажды работал у него, он неплохой мужик.

«Служанка из Кентукки» оказался внушительным пароходом, но когда Бэлль подошла поближе, ее сердце ухнуло вниз, поскольку судно было ржавым и заброшенным, и девушка засомневалась, что оно сможет обеспечить ей хотя бы часть того комфорта, которым она располагала, плывя на пассажирском корабле в Новый Орлеан. Однако «Служанка из Кентукки» направлялась в Марсель, а это гораздо ближе к Англии, чем Нью-Йорк. И в любом случае было уже слишком поздно отступать.

— Постойте здесь минутку, я поговорю с капитаном, — сказал Эйбл. — Не убегайте, ладно?

Бэлль заверила его, что с места не сойдет, и стала глядеть в спину парнишке, шагавшему по трапу с уверенностью взрослого человека.

Прошло минут десять. С каждой минутой Бэлль волновалась все сильнее. Внезапно Эйбл появился на причале в сопровождении невысокого полного человека, одетого в темный пиджак с золотым позументом и фуражку. Мужчина смотрел на Бэлль. Эйбл что-то взволнованно говорил, размахивал руками, как будто в чем-то убеждал его.

Парнишка сбежал по трапу к Бэлль.

— Капитан боится, что от вас будут одни неприятности, — признался он. — Он не любит перевозить девушек без сопровождения, потому что они часто страдают морской болезнью и требуют внимания. Но если вам удастся убедить его, что вы не такая, и, возможно, даже внушить ему мысль о том, что вы можете быть полезны во время плавания, думаю, он согласится.

Поднимаясь по трапу к капитану Роллинзу, Бэлль собиралась с духом. Она понимала, что должна быть осторожной. Если она будет слишком услужливой, капитан решит, что сможет спать с ней всю дорогу до Франции, а если будет слишком холодна, он найдет причину ей отказать.

Бэлль одарила Роллинза своей самой широкой улыбкой и протянула руку для рукопожатия.

— Рада с вами познакомиться, капитан. Я очень благодарна вам за то, что вы согласились взять меня на борт.

— Я еще ничего не решил, — буркнул Роллинз. У него были такие темные глаза, что создавалось впечатление, будто в них вообще нет зрачков. Несмотря на небольшой рост и полноту, он был довольно симпатичным — чистая, покрытая золотистым загаром кожа, четко очерченные черты лица. — Я должен быть уверен в том, что вы не станете для меня обузой.

— Я могу не выходить из своей каюты, если вам так удобнее, — сказала Бэлль. — Или же могу помогать с приготовлением еды. Я хорошо переношу качку; по дороге в Америку все пассажиры, кроме меня, страдали от морской болезни.

— Почему у вас нет документов? — напрямик спросил Роллинз.

— Потому что меня похитили в Лондоне, — призналась Бэлль. — Я стала свидетельницей убийства, и преступник выкрал меня, чтобы заставить замолчать.

— Было слишком рискованно везти вас так далеко, — улыбнулся капитан.

— Он заработал кучу денег, когда продал меня, — ответила Бэлль. — И теперь я хочу вернуться домой и призвать его к ответу. Пожалуйста, скажите мне, сколько будет стоить дорога до Франции.

— Двести долларов, — ответил капитан.

Бэлль закатила глаза.

— В таком случае мне придется поискать другой корабль. У меня нет таких денег.

— Уверен, мы могли бы договориться, — заверил ее Роллинз.

Услышав тон, которым были произнесены эти слова, Бэлль напряглась. Она отлично понимала, что он имеет в виду.

— Нет, давайте договоримся об оплате здесь и сейчас, — сказала она. — Семьдесят долларов!

Капитан фыркнул и поджал губы, не глядя на нее.

— Я с трудом наскребу восемьдесят, но больше заплатить не смогу. Пожалуйста, капитан Роллинз, возьмите меня на корабль! — взмолилась Бэлль. — Обещаю, я буду вам полезна.

Он опять взглянул на нее и медленно покачал головой. Но потом неожиданно улыбнулся.

— Хорошо, я отвезу вас в Марсель за восемьдесят долларов, но если вас укачает, помощи не ждите.

Через двадцать минут, отдав деньги Роллинзу и попрощавшись с Эйблом, Бэлль уже сидела в каюте. Помещение было настолько маленьким, что девушка едва смогла протиснуться между койками и стеной с иллюминатором. Она не могла представить себе, что каюту придется с кем-то делить.

Капитан Роллинз велел ей оставаться в каюте до тех пор, пока они не отчалят. На самом деле Бэлль прекрасно поняла, что он имел в виду: ей следует оставаться в каюте, пока он не разрешит ей выйти. Но девушка не возражала. Она так устала, почти не сомкнула глаз минувшей ночью и была готова спать сутки напролет.

Капитан сообщил ей, что на борту, кроме нее, еще двое пассажиров — Арно Жермен, француз, и его жена Аврил, американка. Они возвращались домой, во Францию, где жила его семья. Бэлль видела эту пару лишь мельком; Аврил было около тридцати пяти лет, ее муж был лет на десять старше. Но даже несмотря на то, что, скорее всего, они не захотят с ней общаться, Бэлль обрадовалась, что на борту есть по крайней мере еще одна женщина. Когда капитан Роллинз провожал ее в каюту, на нее жадно таращились несколько членов команды. Все выглядели неопрятными, у всех были дикие, горящие глаза. Бэлль решила запирать дверь каюты.

На третий день на борту Бэлль привыкла к определенному режиму и обнаружила, что команда матросов, показавшаяся ей подозрительной, состояла из представителей разных национальностей. Половина матросов была неграми, остальные были каджунами, мексиканцами, китайцами, ирландцами, бразильцами, а кок был итальянцем. Пока что матросы держались с ней на удивление почтительно, вероятно, потому что капитан им это приказал.

После завтрака Бэлль около часа прогуливалась по палубе, потом брала кофе на камбузе, относила его капитану Роллинзу и спрашивала, нет ли для нее каких-нибудь поручений. Пока он редко о чем-либо ее просил. Создавалось впечатление, что он с трудом находил для нее задания. Бэлль пришивала пуговицы к его рубашке, убирала в каюте. Еще она помогала Джирно, корабельному коку, готовить овощи на обед, но больше на камбузе ей работы не давали. Разговоры с капитаном заполняли часть дня. Девушка чувствовала, что ему нравится ее компания.

Днем она чаще всего сидела в небольшом неопрятном помещении, которое называли кают-компанией, и читала. На корабле были сотни книг: на полках, в коробках и даже в стопках на полу, которые грозили вот-вот завалиться. В этом же помещении Бэлль, супруги Жермен и пятеро старших офицеров ели. Несмотря на тесноту и запущенность, здесь было по-домашнему уютно.

Арно Жермен демонстративно игнорировал Бэлль, и девушка догадывалась, что он знает о ее прошлом. Его жена Аврил поглядывала на нее с любопытством, но, похоже, ей явно было запрещено с ней разговаривать. Бэлль была этому только рада, поскольку не хотела отвечать на вопросы.

Капитан Роллинз пользовался правом задавать вопросы. Он явно благоволил к Бэлль. Его темные глаза блестели, когда он глядел на нее. Во время утренних бесед Бэлль рассказала ему о себе больше, чем намеревалась, но даже когда она призналась, что работала в борделе у Марты, лицо Роллинза по-прежнему оставалось спокойным. Он почти не удивился услышанному, и Бэлль поняла: даже если ей придется открыть ему всю правду, он примет ее как ни в чем не бывало.

Корабль должен был причалить у Бермудских островов, пополнить запасы пресной воды, а потом пересечь Антлантику, зайти на Мадейру и наконец пришвартоваться в Марселе.

В тот вечер, когда корабль должен был пристать у Бермудских островов, капитан велел Бэлль не покидать каюту.

— Власти тут не дремлют, — объяснил он. — И в этом нет ничего удивительного, они же англичане, — добавил Роллинз с кривой улыбкой. — Тебе может показаться, что они сочувствуют твоему положению, но это не так. Они просто отошлют тебя назад в Новый Орлеан, а меня отдадут под суд. Поэтому сиди в каюте и не высовывайся.

Когда судно стояло на якоре, в каюте было душно и жарко. Бэлль знала, что на Бермудских островах такие же пляжи, как тот, что изображен на оставленной в Новом Орлеане картине. Она так мечтала их увидеть! Девушка разделась до сорочки, легла на койку у открытого иллюминатора и стала прислушиваться к звукам тропического острова. Где-то вдалеке играли на железном барабане. Бэлль слышала женские крики, очень похожие на вопли уличных торговцев в Лондоне. Из иллюминатора гавань разглядеть было невозможно, но когда корабль пришвартовался, Бэлль увидела темнокожих женщин с лоснящимися лицами, в ярких платьях, с корзинами фруктов на голове. Она рассмотрела также пухленьких голых темнокожих ребятишек, прыгающих с причала, и мужчин в длинных лодках, похожих на шлюпки, вырезанных из ствола дерева. Мужчины забрасывали рыболовные сети в лазурную воду.

Вся команда радовалась остановке на Бермудах. Второй помощник капитана, лейтенант Грегсон, заметил, что все матросы будут пьяны в стельку через час после того, как окажутся на берегу. Он сказал Бэлль, что именно здесь моряки частенько отстают от судна, иногда намеренно, но чаще всего потому, что напиваются настолько, что уже не в состоянии вернуться на корабль. Грегсон пожаловался на то, что собирать команду в конце вечера входит в его обязанности, а это означает, что он должен оставаться трезвым.

Как только все сошли на берег и на корабле наступила тишина, Бэлль стало грустно и одиноко. Она попыталась заснуть, чтобы время до отхода пролетело быстрее, но внезапно ее охватила тревога. Она продолжала размышлять о том, что, когда доберется до Франции, настанет Рождество, и вскоре после этого исполнится два года с тех пор, как убили Милли. Еще два года назад она понятия не имела, что такое бордель. Трудно было поверить в то, что она была такой наивной, но, видимо, Мог с мамой пригрозили девушкам, что те окажутся на улице, если станут обсуждать с Бэлль то, что происходит наверху.

Как все изменилось с тех пор! Она проехала тысячи километров, из невинной девушки превратилась в шлюху, из ребенка в женщину. Теперь Бэлль уже не думала, что может узнать о мужчинах что-то новое; все романтические мысли об ухаживании, любви и браке испарились.

Одним из излюбленных занятий Бэлль на корабле было изучать команду и представлять каждого матроса у Марты. Лейтенант Грегсон, второй помощник капитана, был самым молодым офицером и был не женат. Белокурый, голубоглазый, он походил на героя любовных романов; Бэлль решила, что он из тех, кто напивается до беспомощного состояния, а когда наконец-то поднимается наверх с одной из девушек, тут же отключается.

Лейтенант Эттли, первый помощник капитана, сорокалетний женатый мужчина из Сен-Лу, считал себя Дон Жуаном. Бэлль решила, что он похож на горностая: худощавый, но высокий, с пронзительными темными глазами, которые шарили по комнате, боясь упустить даже мелочь. Бэлль подозревала, что он из разряда чрезмерно любопытных мужчин, из тех, которые больше возбуждаются, когда подсматривают за тем, как занимаются сексом другие, чем когда занимаются им сами.

Капитана Роллинза понять было сложнее. Он был хорошим семьянином — на письменном столе у него стояла фотография жены и троих детей, и он рассказывал о своей семье с большой теплотой. Однако Бэлль чувствовала, что он не безгрешен; когда она призналась, что работала у Марты, стало очевидно, что Роллинз бывал в подобных заведениях. Бэлль чувствовала, что он обязательно воспользуется ситуацией: сам навязываться не станет, но будет заманивать женщину в сети, из которых ей сложно будет выбраться. Бэлль подозревала, что капитан страстный человек, умелый и щедрый любовник.

При мысли об этом девушка улыбнулась. Он может быть ей полезен, когда они приплывут в Марсель.

Бэлль протянула Аврил Жермен миску и вытерла ей лоб влажной фланелевой салфеткой, искреннее сочувствуя женщине. Она вспомнила, как плохо было Этьену во время морской болезни. Аврил стенала, что вот-вот умрет, и Бэлль чувствовала себя обязанной ей помочь. Когда женщину опять вырвало, ее лицо стало таким же зеленым, как грубое одеяло, в которое замотала ее Бэлль, после того как помогла убрать грязные простыни с койки.

— Вы не умрете, — твердо сказала Бэлль, забирая у Аврил миску и выливая ее содержимое в помойное ведро. Затем она ополоснула миску водой и передала ее назад на случай, если женщине опять будет плохо. — Через пару часов шторм утихнет, и вам станет лучше.

Аврил была невысокой привлекательной женщиной со светлыми вьющимися волосами, голубыми глазами и нежным личиком. Одежда на ней была дорогая и красивая. Аврил напоминала Бэлль фарфоровую куколку, изображенную в книжке, которую ей в детстве подарила Мог. Кукла считала себя королевой детской комнаты, потому что была очень хорошенькой и хозяйка любила ей играть. Фарфоровая гордячка отвратительно обращалась с остальными игрушками, потому что считала, что они намного ниже ее по положению. Аврил очень походила на эту куклу.

— Почему вы так любезны со мной? — слабым голосом спросила она. — Я вела себя с вами просто отвратительно.

Бэлль улыбнулась. В начале пути семья Жермен не обращала на нее никакого внимания, но с тех пор как корабль отчалил от Бермудских островов, они стали вести себя еще хуже. Они не только не позволяли ей участвовать в общем разговоре, но и стали делать колкие замечания в ее адрес. Очевидно, супруги Жермен получили подтверждение того, что Бэлль шлюха, и чувствовали себя оскорбленными тем, что вынуждены сидеть с ней за одним столом.

Бэлль так и подмывало послать Арно Жермена к черту, когда он стал умолять помочь его жене, но девушка не могла отмахнуться от страданий другого человека.

— Даже у проституток есть сердце, — ответила она, протягивая руку, чтобы взять чистую простыню. — На самом деле многие из нас намного великодушнее, чем обычные люди. Но я не понимаю, почему вас с мужем так злит мое присутствие. Насколько я понимаю, вы зарабатываете тем, что поставляете в публичные дома спиртное!

Капитан Роллинз как-то проговорился об этом. Бэлль подозревала, что это произошло не случайно: он надеялся, что она сможет использовать эту информацию в своих целях.

Аврил опять вырвало. Бэлль бросилась перестилать ее постель, убрала ей волосы со лба и положила на него влажную тряпку. А потом, когда Аврил перестало тошнить, Бэлль умыла ее и дала ей попить.

— Ты права, — сказала Аврил слабым голосом, опираясь на стену. — Так мы зарабатываем себе на жизнь. Но я предпочитаю об этом не думать.

Бэлль не видела смысла в том, чтобы развивать эту тему — в конце концов, Аврил было очень плохо. Фарфоровая кукла из книжки тоже страдала: она упала с полки, ее лицо треснуло, и после этого с ней никто не хотел играть.

— Что ж, по крайней мере, у вас хватило духу в этом признаться, — заметила Бэлль. — А сейчас давайте умоемся и наденем чистую ночную рубашку — и вам станет намного лучше.

Через час она покинула каюту Жерменов, забрав грязные простыни и рубашку. Бэлль радовалась тому, что Аврил стало немного легче. После того как ее помыли и уложили на чистые простыни, она тут же уснула и ее лицо было уже не таким зеленым.

Бэлль стирала в раковине белье, когда в прачечную заглянул капитан Роллинз.

— Как продвигается твоя миссия милосердия? — спросил он. В глазах у него блеснул озорной огонек.

— Милосердно быстро, — ответила Бэлль и засмеялась. — Миссис Жермен уже немного лучше.

Она засунула край простыни между валиками катка для сушки белья и стала поворачивать ручку, наблюдая за тем, как отжимается вода.

— Из вас вышла бы хорошая сиделка, — заметил капитан Роллинз. — Я только что встретил господина Жермена, он чрезвычайно тронут вашей заботой о его жене.

Бэлль пожала плечами.

— Проститутка и сиделка — очень похожие профессии, только удовлетворяют они разные потребности.

— Вы могли бы выше держать голову, если бы стали сиделкой, — сказал Роллинз.

Бэлль подняла глаза на капитана и поймала на себе его задумчивый взгляд.

— Я бы держала голову выше, если бы у меня был собственный дом, экипаж и красивая одежда, — парировала она. — Сиделкам мало платят.

— Следовательно, вы будете продолжать зарабатывать деньги уже известным вам способом, когда вернетесь в Англию?

Бэлль этот вопрос показался странным.

— Разумеется нет, если у меня будет выбор, — ответила она, тряхнув головой. — Я хочу открыть свой шляпный магазин. Над ним будет несколько комнат, где я буду жить и устрою мастерскую. Но у меня осталось слишком мало денег, а от Марселя до Лондона путь неблизкий. Поэтому, если у вас есть идеи, как мне заработать деньги, не продавая себя, я охотно вас выслушаю.

— Мне грустно слышать от вас такие речи, — ответил Роллинз негромко. В его голосе прозвучала укоризна.

Бэлль положила отжатую простыню и шагнула ближе к капитану. Большим и указательным пальцами она ущипнула его за щеку.

— Как я уже сказала, покажите мне иной путь, и я с радостью по нему последую. Но не стоит беспокоиться обо мне, капитан; как говорят в Новом Орлеане, я крепкий орешек.

Тем же вечером в девять часов Арно Жермен подошел к капитанскому мостику, чтобы поговорить с капитаном Роллинзом.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал Роллинз пассажира. — Как ваша жена? Море немного успокоилось.

Шторм стих часов в шесть, и, несмотря на то что море до сих пор волновалось, судно перестало раскачивать на волнах.

— Ей намного лучше, — ответил Арно по-английски с сильным акцентом. — За это стоит благодарить мисс Купер.

— Я слышал об этом, — признался капитан. — А я-то едва не отказался брать ее на борт, потому что полагал, что это она заболеет и потребует к себе внимания.

— Мне очень стыдно за то, как я с ней обошелся. Моя жена уверяет, что эта девушка спасла ей жизнь.

Капитан Роллинз улыбнулся. Он представить себе не мог, что этот дерзкий маленький французишка способен смущаться.

— В таком случае вы должны отблагодарить ее, — посоветовал он. — Я случайно узнал, что ей не хватает денег на дорогу до Англии.

— М-м-м… возможно, — пробормотал Арно. — Но скажите, капитан, вы не находите, что в этой девушке есть некая загадка?

— Вы имеете в виду, что она молода и красива, но в то же время очень добра?

Арно кивнул.

— К тому же она обладает удивительным даром — не боится посмеяться над собой. Эти понимающие взгляды, умение отвечать на колкости… Мне кажется, в душе она смеется над нами. Она сказала моей жене, что мы зарабатываем деньги, продавая спиртное в публичные дома, следовательно, мы не лучше, чем она!

Капитан Роллинз усмехнулся.

— Если бы она заявила подобное в кают-компании, когда ваша жена чувствовала себя хорошо, представляю, какая бы буря поднялась.

— Это уж точно. Но я не разделяю вашего веселья. Теперь я боюсь, что эта девушка попытается заручиться расположением моей супруги и нам придется пригласить ее в наш дом во Францию.

— Не думаю, что она на такое способна, — хмыкнул капитан Роллинз. — По-моему, вы судите по себе.

Арно раздулся от негодования.

— Ну, знаете ли, сэр! Это было очень грубо с вашей стороны! — пропыхтел он.

Чуть позже капитан передал штурвал первому помощнику и спустился в свою каюту, чтобы сделать записи в судовом журнале. Но поймал себя на том, что просто сидит и смотрит в пустоту, размышляя над тем, что Арно Жермен сказал о Бэлль.

В ней действительно была какая-то загадка. Она дерзкая, откровенная и смелая. Не многие молодые женщины в ее положении отважились бы плыть во Францию на грузовом судне. Но больше всего в Бэлль Роллинзу нравилось то, что она не стыдилась своей профессии. Создавалось впечатление, что она раз и навсегда решила: несмотря на то что не она выбрала себе это ремесло, она добьется успеха на этом поприще. И он не сомневался в том, что она преуспела — с ее-то ошеломляющей внешностью!

Роллинз возжелал ее, как только увидел, но Бэлль недвусмысленно дала ему понять, что не потерпит посягательств с его стороны. Он понял, что она очень честна, и к тому же ему нравилось ее чувство юмора. У капитана вновь вызвало улыбку воспоминание о том, что Бэлль поставила Аврил Жермен на место, напомнив ей о том, что ее муж зарабатывает на жизнь, поставляя спиртное в бордели. Роллинза позабавил рассказ девушки о том, как она решилась стать содержанкой одного железнодорожного чиновника, который разочаровал ее как любовник.

Капитан Роллинз часто встречал мужчин, которые трясутся над своими красивыми женами или любовницами, как скряга трясется над золотом, никогда не позволяют им сиять на публике и на каждом шагу пытаются умалить их ценность. Скорее всего, они чувствуют себя недостойными такого богатства или боятся, что кто-то другой может его украсть. Сам Роллинз не мог представить, чтобы он так себя вел — если бы Бэлль была его любовницей, он бы выставлял ее напоказ, водил повсюду, чтобы окружающие мужчины ему завидовали. Какой прок владеть сокровищем, если не имеешь возможности им похвастаться?

Но его немного беспокоил нездоровый интерес Жермена к Бэлль. И, несмотря на то что француз утверждал, будто не хочет в дальнейшем иметь с ней дела, у Роллинза появилось смутное опасение, что единственная цель, с которой этот человек приходил на капитанский мостик — попытаться выведать что-нибудь о Бэлль. Похоже, у Арно были на нее какие-то виды.

Капитан размышлял над тем, стоит ли предупредить девушку о том, чтобы она не принимала никаких предложений от этой пары. Но если он это сделает, она может разозлиться и выказать Жерменам свое негодование. Как ни печально, но это будет означать, что в следующий раз Арно зафрахтует другое судно, которое будет перевозить его вино в Новый Орлеан. Поэтому лучше всего положиться на проницательность Бэлль и промолчать.

Глава двадцать шестая

В порту Марселя шума, людей и вони было еще больше, чем в Новом Орлеане. Прибавьте ко всему холод, темноту и окружающих, говорящих только по-французски. Испуганная Бэлль стояла в конце трапа с чемоданом в руке и не знала, куда идти.

Она рассчитывала, что сойдет с корабля и сразу найдет гостиницу, но видела перед собой лишь темные очертания зданий, напоминающих товарные склады. Мужчины пытались взять у нее чемодан, уговаривая пойти с ними в рай, известный только им; маленькие мальчики тянули ее за полы пальто и выпрашивали деньги.

Неожиданно рядом с ней оказался Арно Жермен.

— Позвольте подозвать для вас фиакр, — сказал он, забирая у нее из рук чемодан. — Наверное, страшно, когда не говоришь по-французски?

— Да, очень. Хвала небесам, что вы подошли ко мне! — воскликнула Бэлль, догадавшись, что «фиакр» по-французски означает «экипаж». — Я чуть было не запаниковала, потому что не знала, куда идти. Вы не могли бы попросить извозчика отвезти меня в гостиницу, чистую, но недорогую?

С тех пор как Бэлль в´ыходила Аврил, Жермены были очень любезны с ней. После ужина по вечерам они часто играли в карты, и Бэлль прониклась к Аврил симпатией. Но к Арно она продолжала относиться настороженно; он изо всех сил старался быть обаятельным, но девушка чувствовала фальшь.

— Я знаю такое местечко, дорогая, — с сердечной улыбкой произнес он. — Позвольте мне вас туда проводить и представить хозяйке.

Запах рыбы в порту был нестерпимым, и Бэлль подняла воротник пальто и зарылась носом в мех. Вонь доносилась из-под ярко освещенного навеса всего в двадцати метрах от нее; по раздающимся крикам Бэлль поняла, что там идет аукцион.

— Здесь очень интересно днем, — заметил Арно со смехом. — Но когда замерз и устал, не слишком приятно смотреть на лобстера, треску и сельдь. Держите меня за руку, я подзову фиакр.

Бэлль хотела спросить, где же Аврил, но шум и крики были такими оглушительными, что вместо этого она вцепилась в руку Арно, и они стали пробираться сквозь толпу.

Он вложил два пальца в рот и громко свистнул.

— Всегда мечтала научиться свистеть, — восхитилась Бэлль. — Но даме не пристало так делать.

Арно засмеялся и кивнул, показывая, насколько свист эффективен: извозчик уже бил кнутом лошадь, чтобы направить к ним экипаж.

— Скоро мы выберемся из этой суматохи и вы снова почувствуете себя в безопасности.

— Как это любезно с вашей стороны, господин Жермен, — сказала Бэлль, когда француз помогал ей взобраться в экипаж.

— Это меньшее, чем я могу отблагодарить вас за то, что вы ухаживали за моей женой, когда она была так больна, — ответил он.

Француз поставил чемодан в экипаж и сам запрыгнул следом, предварительно сказав что-то извозчику.

Руки Бэлль были как ледышки, но в экипаже было чуть теплее, чем на улице.

— Где ваша жена? — спросила она.

— Она велела мне отправиться за вами и убедиться в том, что вы в безопасности, — ответил Арно. — Мои родные отвезут ее домой, а я приеду позже. Она просила, чтобы я пригласил вас в гости на Рождество.

Был канун Рождества, но Бэлль воспринимала этот праздник как еще одну помеху, которая мешала ей немедленно поехать домой в Англию. Даже если поезд отправлялся утром, она подозревала, что у нее не хватит денег на билет. Хуже того, те небольшие деньги, которые у нее были, скоро закончатся, если она останется жить в гостинице. Ей придется найти работу, чтобы скопить денег, но это будет нелегко, ведь она не знает французского языка.

Бэлль хотела попросить капитана Роллинза одолжить ей некоторую сумму, но поняла, что не сможет этого сделать. Теперь она жалела, что не может набраться смелости и попросить денег у Арно.

— Я бы с удовольствием приняла ваше предложение, но мне необходимо найти работу, поскольку у меня нет достаточного количества денег, чтобы вернуться в Англию, — призналась она.

— Уверен, все уладится, — произнес француз, похлопывая ее по колену.

Внезапно Бэлль стало неловко. Возможно, в этом были виноваты усталость, холод и тревога, но ей показалось, что его доброта — всего лишь уловка, чтобы она чувствовала себя у него в долгу.

Бэлль прекрасно понимала, что существует единственный способ быстро заработать деньги в Марселе, и смирилась с этим. Она уже решила воспользоваться идеей, которую подсказали ей девушки у Марты. Бэлль с радостью давала бы гостиничному консьержу пару франков за то, чтобы он помогал ей находить хороших клиентов, но не хотела, чтобы Арно или кто-нибудь другой забирал то, что она заработала.

Однако девушка не стала говорить об этом вслух. Возможно, Арно Жермен искренне пытается успокоить ее, уверяя, что все будет хорошо. Если она скажет какую-нибудь резкость, он может высадить ее из экипажа, а она понятия не имеет, куда идти.

В конечном итоге Бэлль промолчала — это было самое разумное, что она могла сделать.

Мадам Албертин, рыжеволосая хозяйка гостиницы, защебетала с Арно по-французски, и, судя по ее радостному голосу и широкой улыбке, они на самом деле были добрыми друзьями.

Но внезапно она зажала рот рукой и повернулась к Бэлль.

— Мне не следовало обращаться к Арно по-французски, ведь вы не понимаете ни слова, — произнесла она на безупречном английском. — Прошу прощения. Пожалуйста, извините меня!

Бэлль улыбнулась и ответила, что не ожидала, что во Франции будут говорить на каком-нибудь другом языке, и ей следует хотя бы немного выучить французский язык, пока она здесь.

Арно поспешил откланяться и сказал, чтобы Бэлль не волновалась о счете, поскольку он с радостью готов оплатить его в знак благодарности за ее заботу об Аврил. Девушка устыдилась своих подозрений, поблагодарила Арно, поцеловала его в щеку и пожелала веселого Рождества.

— До скорой встречи, — попрощался он, целуя ей руку. — Я пришлю за вами экипаж.

Мадам Албертин было около сорока. Это была очень привлекательная рыжеволосая женщина с зелеными глазами и роскошной фигурой. На ней было красивое платье из серебристой парчи — Бэлль не могла глаз от него отвести.

— Сегодня я иду ужинать в ресторан, — пояснила хозяйка. — В остальные дни я хожу в очень мрачных одеждах, но сегодня канун Рождества, поэтому я принарядилась.

Когда мадам Албертин вела Бэлль по лестнице, она сказала, что надеется, что ей не будет слишком одиноко.

— У меня много постояльцев, но все они разъехались по домам. В ближайшее время я познакомлю вас с моими друзьями.

Комната, в которую она привела Бэлль, была маленькой, с простыми белыми стенами и ставнями на окнах. На медной кровати лежало яркое одеяло. Мадам Албертин поднесла спичку к уже сложенным в камине дровам.

— Скоро станет тепло, — сказала она. — Если бы я знала, что у меня будет гостья, я развела бы огонь пару часов назад.

— Здесь и так тепло, — с благодарностью произнесла Бэлль. — Я очень испугалась, когда сошла с корабля. Я просто счастлива, что месье Жермен привез меня сюда.

Мадам Албертин ласково улыбнулась.

— Приятно встретить Рождество в женской компании. Я оставлю вам на ужин немного хлеба с сыром. Уверена, что вы сами найдете кухню. Она прямо по коридору. Чувствуйте себя как дома, хорошо? Увидимся утром. Возможно, вы захотите сходить со мной на рынок, купить продукты к рождественскому ужину?

Последнее, о чем предупредила хозяйка, прежде чем уйти — в гостинице полно горячей воды, и если Бэлль хочет, она может принять ванну. В Новом Орлеане приходилось греть кастрюли с водой, чтобы наполнить ванну, а на корабле удавалось помыться только от случая к случаю, поэтому упоминание о горячей ванне было прекрасным рождественским подарком.

Ночью Бэлль спала как убитая. Она проснулась, лишь когда распахнули ставни и в комнату заглянуло солнце. В комнате стояла мадам Албертин с большой чашкой кофе в руке.

— Если вы собираетесь пойти со мной на рынок, нам нужно выходить прямо сейчас, — сказала она с широкой улыбкой. — Вставайте и одевайтесь.

Узкие извилистые улочки, ведущие к расположенному у гавани рынку, очаровали Бэлль. Домá в большинстве своем были довольно ветхими, краска на ставнях облупилась, а двери выглядели совсем древними. Располагались здания хаотично. Бэлль заметила сходство с Французским кварталом в Новом Орлеане: такие же ставни и кованые балкончики, но этот квартал казался старшим и менее собранным братом: улочки более узкие, запахи более насыщенные, и ни одной вывески на английском.

Когда они шли к рынку, Бэлль ни на шаг не отставала от мадам Албертин, опасаясь затеряться в огромной толпе. Она видела много рынков — в Севен-Дайлс был один большой рынок, который работал ежедневно, — но такого огромного не видела никогда.

Чего тут только не было! Какие только продукты не лежали на сотнях прилавков — названия очень многих из них Бэлль не знала. Кролики, зайцы, фазаны были подвешены за лапы на жердях. На огромных полках лежали уже ощипанные индейки, куры и гуси. Тут стояли прилавки с блестящими красными яблоками, а также с другими фруктами и овощами, настолько красивыми, что они напоминали произведения искусства. Здесь же лежали великолепные присыпанные сахарной глазурью торты к Рождеству, кексы с изюмом, цукатами и орехами и другие сладости с глазированными фруктами и орехами. Над прилавками свисали десятки огромных красных, коричневых и белых колбас, и продавец то и дело отрезал кусочек и протягивал покупателям попробовать. Стояло бесчисленное количество банок — Бэлль предположила, что это варенье, хотя и не могла понять из чего. Были прилавки, где продавался только хлеб; многие буханки были заплетены в косички или имели другую причудливую форму. Лежали травы, специи, стояли бутылки с вином и ликерами, коробки с шоколадом, ирисом и конфетами.

То тут, то там виднелись прилавки с расписанными от руки игрушками для рождественской елки, лежали имбирные глазированные пряники. Бэлль тут же вспомнила о Мог — та пекла такие же пряники на Рождество и развешивала их на веревочках над плитой.

Дома они никогда не наряжали рождественскую елку. Энни насмехалась над этой традицией. На самом деле казалось, что она вообще не любила Рождество. В семь лет Бэлль была очень разочарована, когда ей сказали, что в красный вязаный носок, который Мог вешает у печи, чтобы Санта Клаус положил туда конфеты, орехи и маленькие игрушки, в действительности все это кладет сама Мог.

Но, несмотря на то что Энни не признавала Рождества, она любила дух праздника. Когда бордель закрывался, девушки, которые жили далеко и не уезжали домой на Рождество, спускались в кухню, и Бэлль помнила, что вечер проходил очень весело, а мама и Мог были под хмельком. Иногда готовили гуся, иногда большую курицу. Подавали колбасу, изумительные пирожки и то, что Мог называла «особым рождественским жареным картофелем». Бэлль знала, что Мог понравился бы этот французский рынок — вокруг было множество женщин, напоминавших ее. Они наполняли корзины всевозможными лакомствами для своих семей.

За одним прилавком продавец жарил поросенка на вертеле, и мадам Албертин купила им обеим по лепешке с жареной свининой, чтобы перекусить по дороге.

— Объедение! — воскликнула Бэлль, жмурясь от удовольствия — она уже давным-давно не ела такой вкуснятины. — Если так пойдет и дальше, я не захочу уезжать из Марселя.

Мадам Албертин выбрала рождественскую елочку, и парнишка-посыльный обещал доставить ее по адресу вместе с остальными покупками. Мадам объяснила, что у нее есть большая коробка с елочными украшениями и Бэлль могла бы помочь ей украсить елку, когда они вернутся домой.

Наконец в полночь Бэлль легла спать, все еще не веря тому, что день был таким чудесным. После продолжительного одиночества с тех пор, как она сбежала от Марты, ей было приятно вновь оказаться в женской компании: помогать с покупками, готовкой и украшением рождественской елки. С мадам Албертин было так легко разговаривать, что вскоре Бэлль поведала ей о своих злоключениях в Новом Орлеане, о смерти Фальдо, о том, как отвратительно с ней обошлась мисс Фрэнк. Она доверилась этой женщине потому, что была практически уверена: Арно обязательно расскажет ей о том, что Бэлль работала в публичном доме, если еще этого не сделал, поэтому хотела сама поведать свою историю, чтобы не позволить ему все переврать.

Когда Бэлль спросила, напугала ли она мадам, та выразительно пожала плечами.

— А чего мне пугаться? Мне следует восхищаться твоей храбростью и силой духа.

Бэлль просияла и почувствовала себя гораздо лучше.

Так же приятно прошло и Рождество. Сначала Бэлль с мадам Албертин сходили в церковь, и, несмотря на то что служба шла на латыни, а псалмы распевали по-французски, Бэлль тут очень понравилось. Ей понравился запах ладана, понравилось, что все облачились в свои лучшие наряды. К тому же старинная церковь была очень красивой.

Бэлль тоже надела свое лучшее платье из бледно-голубого крепа, которое облегало ее до бедер, как перчатка. Вокруг шеи оно было украшено рюшами, на подоле была оборка, которая поднималась сзади до талии, создавая подобие турнюра. Бэлль купила это платье в Новом Орлеане, но так ни разу и не надела, потому что ей казалось, что в нем она похожа на школьную учительницу.

Мадам Албертин похвалила платье и сказала, что оно прекрасно подходит для Рождества. Она дала Бэлль голубой бархатный цветок, чтобы приколоть его к волосам, — он гармонировал с ее платьем.

После службы к мадам заглянули друзья — пропустить по рюмочке. За столом Бэлль чувствовала себя неловко, как на смотринах, поскольку никто из гостей не знал английского и все беспрестанно таращились на нее.

Служанка мадам Албертин готовила жареного гуся, пока хозяйка развлекала гостей, но как только компания разошлась по домам, Бэлль с мадам отправилась в кухню ей помогать.

Рождественский обед накрыли в три часа. Присутствовали всего трое гостей. Все трое были мужчинами. Еще до их приезда мадам Албертин объяснила, что все они деловые люди, которые не могут попасть домой на Рождество, а за ее гостиницей давно закрепилась слава приюта для таких вот случайных визитеров.

К счастью, все трое вполне сносно говорили на английском, и, несмотря на то что порой гости переходили на французский, они довольно часто обращались к Бэлль, чтобы она не чувствовала себя обделенной вниманием. После выпитого перед обедом шампанского, а позже — вина Бэлль не могла запомнить фамилии гостей и то, чем они занимаются. Достаточно того, что она запомнила их имена — Пьер, Кловис и Жульен.

Мужчины флиртовали с ней, делали ей экстравагантные комплименты, и мадам Албертин, казалось, было приятно, что у всех отличное настроение. Позже сели играть в карты.

Гости ушли около восьми вечера, а когда к мадам заглянули соседки, Бэлль поднялась к себе в комнату и тут же крепко уснула, едва ее голова коснулась подушки.

На следующий день — день рождественских подарков — Арно и Аврил прислали за Бэлль экипаж, чтобы она приехала к ним на обед.

Пара жила в пригороде, в небольшом, но восхитительном доме высоко на холме, откуда открывался изумительный вид и на море, и на Марсель. За обедом присутствовало еще несколько гостей. Большинство из них говорили по-английски, но Бэлль продолжала испытывать неловкость: ей показалось, что Арно с Аврил рассказали остальным гостям о ее прошлом. Все были довольно любезны, но Бэлль чувствовала, что ее пристально изучают, а мужчины ведут себя с ней немного фамильярно, поэтому она с облегчением вздохнула, когда настало время возвращаться к мадам Албертин.

На следующее утро мадам спросила у Бэлль, не хотела бы она поужинать с Кловисом, одним из господ, которые были на рождественском обеде.

— Он должен прийти со спутницей. Ему очень понравилась твоя компания. Он считает тебя самой красивой девушкой в городе и надеется, что произвел на тебя хорошее впечатление и ты ему не откажешь.

Бэлль польстило это приглашение. Кловис обладал утонченным вкусом. Он упоминал о любви к опере и балету, и, несмотря на то что ему было всего тридцать, она не ожидала, что он захочет иметь такую юную и неловкую спутницу. К тому же он был очень привлекателен — стройный, задумчивый красавец с высокими скулами, очень темными, глубоко посаженными глазами и орлиным носом.

Бэлль ответила, что с удовольствием примет приглашение Кловиса, но не уверена, что у нее есть подходящий наряд.

— У меня всего пара простых платьев и то голубое, что я надевала на Рождество. Есть еще атласное красное, но мне кажется, если я его надену, люди сразу поймут, кто я.

Мадам Албертин весело засмеялась.

— Ma chérie, здесь Франция, мы никого не осуждаем. Но, возможно, у меня в гардеробе найдется что-нибудь подходящее. Раньше я была такой же стройной, как ты, и я никогда не отдавала и не продавала своих восхитительных платьев.

Мадам Албертин нашла для Бэлль черный кружевной наряд, который пришелся девушке впору. Это было классическое облегающее платье с длинными рукавами, книзу от коленей расклешенное и ниспадающее каскадом рюшей на пол. Вместо сорочки была подкладка, поэтому плечи, руки и грудь Бэлль просматривались сквозь кружево.

— В этом платье я чудесно проводила время, — засмеялась мадам. — Мужчины уверяли меня, что оно очень соблазнительное. По-моему, их привлекало угадывающееся под кружевами тело.

Ужин проходил в ресторане очень большой гостиницы, расположенной в центре Марселя. Кловис приехал за Бэлль в фиакре. Он сказал, что Бэлль прекрасно выглядит, и, казалось, искренне наслаждался ее компанией, поэтому девушка совершенно не нервничала, когда они под руку вошли в гостиницу, чтобы встретиться с его друзьями.

За ужином собрались двенадцать человек. Остальные пять женщин — все привлекательные, красиво одетые и увешанные украшениями — были немного старше Бэлль. Все были милы и, похоже, поверили в историю, которую рассказала им Бэлль: ее отослали в Новый Орлеан к тетушке, когда умерла ее мать. Бэлль добавила, что ее тетушка владеет шляпным магазином, в котором она работала — делала и продавала шляпы. Бэлль заметила, как легко слетает с ее губ эта ложь — в конце концов, в ней была доля правды, — и ей даже удалось немного рассмешить присутствующих рассказами о самых странных покупателях, которые заглядывали к ним в магазин.

Как ни удивительно, никто не спросил, почему она села на корабль до Марселя. Многие из присутствующих были знакомы с Жерменами, поэтому история о том, как Бэлль ухаживала за Аврил, когда ту укачало, уже была им известна. Бэлль нравилось, что ее воспринимают как веселую и добрую девушку, нравилось видеть восхищение Кловиса.

Если бы Бэлль пригласили на такой ужин в Лондоне, ее акцент немедленно выдал бы ее низкое происхождение. Но, к счастью, французам не дано было уловить тончайшие оттенки английского языка. Марта всегда воздавала хвалу манерам Бэлль — спасибо Мог, — но когда девушка впервые увидела на столе множество столовых приборов и различные бокалы, ею тут же овладел страх.

Однако она следовала примеру остальных и поймала себя на том, что ей по-настоящему приятно находиться в роскошном ресторане гостиницы с красивым и внимательным спутником, пить шампанское, наслаждаться чудесной едой и быть в центре внимания. Бэлль знала, что выглядит просто сногсшибательно в кружевном вечернем платье, и, несмотря на то что на шее у нее, в отличие от остальных дам, были не бриллианты, а всего лишь красные бусы, она была молода и прекрасна, и весь мир лежал у ее ног.

Когда после десерта Бэлль встала из-за стола, она поняла, что слишком много выпила. Оказалось, что ей тяжело идти прямо, а лица окружающих были словно в тумане. Тихий внутренний голос нашептывал ей, что напиваться в компании едва знакомых людей опасно, но она не готова была ему внимать. К тому же ей было очень весело.

Когда Бэлль вернулась из дамской комнаты, ей преподнесли ликер. На вкус он напоминал кофе. Она выпила его одним глотком.

— Бэлль, с вами все в порядке? — спросил Кловис.

Она повернулась к своему спутнику, коснулась рукой его щеки и посмотрела в темные глубоко посаженные глаза.

— Все отлично, — заверила она его, хотя ворочать языком было все сложнее. — От поцелуя мне станет еще лучше.

— Поцелуй обязательно будет, но позже, — ответил Кловис и сжал ее руку.

В смежной комнате играл оркестр. Заслышав звуки вальса, Бэлль вскочила из-за стола, схватила Кловиса за руки и потащила его танцевать. Ей показалось, что остальные присутствующие пообещали к ним присоединиться, но она не заметила, пошли ли и они танцевать.

Бэлль помнила только, как ей нестерпимо захотелось спать, как она цеплялась за Кловиса. Она услышала, как он что-то сказал о том, что отведет ее к себе в номер, и в следующее мгновение Кловис уже обнимал ее за талию и помогал подниматься по огромной лестнице, застланной толстым красным ковром.

— Вы снимаете в этой гостинице номер? — спросила Бэлль, изо всех сил стараясь, чтобы ее язык не заплетался.

— Да, я все время здесь останавливаюсь, когда приезжаю в Марсель.

— Но что обо мне подумают, если я поднимусь к вам в номер? — продолжала допытываться Бэлль.

— В таких дорогих гостиницах вопросов постояльцам не задают, — ответил Кловис.

Бэлль помнила, как поднималась по лестнице, но ей показалось, что до номера они шли целую вечность. А потом наоборот — не успела она и глазом моргнуть, как оказалась совершенно обнаженной. Она смутно припоминала, как Кловис поставил ее перед огромным зеркалом и стал ласкать ее интимные места. Ей было приятно, но такое поведение казалось не совсем подобающим человеку, который всего лишь пригласил ее на ужин.

Следующее, что помнила Бэлль — как Кловис неожиданно тоже оказался обнаженным, и она с изумлением увидела, что его грудь и спина покрыты густыми черными волосами. Она хотела сказать, что это какая-то ошибка, что ей пора домой, но он не стал ее слушать и уложил на широкую кровать.

Остальное было как в тумане. Бэлль слышала какие-то французские слова, как она подозревала, непристойности, и чувствовала, как Кловис вошел в нее. Несмотря на выпитое, ей было стыдно, что она позволила себя напоить. И позволила Кловису поверить в то, что именно этого она и хочет.

Бэлль проснулась от мучительной жажды и сперва не поняла, где находится — в комнате было темно. Но когда она пошарила рукой рядом с собой и наткнулась на волосатую спину, она тут же все вспомнила.

Ей было стыдно из-за того, что она напилась. Что теперь о ней подумает мадам Албертин? Голова раскалывалась, изо рта неприятно пахло, и просто нестерпимо хотелось пить. Бэлль смутно помнила, что пользовалась смежной с номером ванной, поэтому выскользнула из постели и наощупь двинулась вдоль стены. Она нащупала дверь, но когда открыла ее, из коридора хлынул поток яркого света. Однако, прежде чем закрыть ее, девушка заметила еще одну дверь.

Больше всего в жизни Бэлль ценила удобства: ванну с горячей и холодной водой и унитаз со сливным бачком. У Марты была такая ванна, но слишком много девушек хотели ею воспользоваться. Очередь Бэлль наступала не так часто, как ей хотелось бы. У мадам Албертин был хорошая ванная комната, было даже биде. Но Бэлль еще никогда не видела таких роскошных уборных, как в этой гостинице. На мраморной подставке располагалась раковина. Имелись здесь и огромная ванна, унитаз и биде, а черно-белый кафельный пол сиял, как будто был мокрым.

Но, несмотря на восхищение такой роскошью, как только Бэлль закрыла за собой дверь, содержимое ее желудка вырвалось наружу — она едва успела подбежать к унитазу.

Казалось, что ее выворачивало несколько часов. В какой-то момент Бэлль стало так холодно, что пришлось закутаться в банное полотенце. Потом ее бросило в жар, и ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание. В конце концов, когда рвать стало нечем, Бэлль встала с пола и взглянула на себя в большое зеркало, висящее за ванной.

Ее волосы, которые она вчера укладывала целый час — закалывала гребнями и шпильками на макушке, — сейчас напоминали кусты ежевики. Бледное лицо, опухшие синие губы… Внизу болело, и Бэлль понимала, что Кловис, должно быть, грубо с ней обошелся.

Когда мадам Албертин объяснила ей назначение биде, Бэлль не сразу поняла, зачем оно, но сейчас, сидя на биде и чувствуя, как теплая вода обмывает ее промежность, внезапно осознала его предназначение. К сожалению, вместе с этим открытием Бэлль охватило мерзкое ощущение, что ее обманули. Она не ожидала, что такой культурный, образованный человек, как Кловис, воспользуется тем, что женщина слишком много выпила, если только не будет уверен, что она не станет на него жаловаться.

А это означало, что мадам Албертин рассказала ему, кто она такая. Бэлль расплакалась — она полюбила Албертин, по-настоящему полюбила, и полагала, что женщина сохранит ее тайну.

Бэлль казалось, что она провела в ванной несколько часов. Она искупалась, расчесалась, выпила огромное количество воды, пока окончательно не протрезвела. Потом девушка на цыпочках вернулась в темную спальню и пошарила на полу в поисках своей одежды.

Через щель между шторами было видно, что на улице еще темно. Бэлль не знала, как добраться назад к мадам Албертин, и не хотела, чтобы ее видел ночной портье. Поэтому, одевшись, она взяла упавшее с кровати стеганое одеяло, села в стоящий у окна шезлонг, укрылась одеялом, чтобы согреться, и стала размышлять над тем, как будет выбираться из этой непростой ситуации.

Кловис негромко храпел. Это был трогательный звук, и Бэлль хотелось верить, что он привел ее сюда только для того, чтобы она выспалась после выпитого, но потом вожделение взяло верх. Как ни печально, она слишком хорошо знала мужчин, чтобы в это поверить. По иронии судьбы, она сама легла бы с ним в постель, поскольку он действительно ей нравился.

Но затем Бэлль вспомнила о том, как они познакомились за рождественским обедом, и ее осенило: мадам Албертин, вероятнее всего, выставляла ее напоказ, и в обед, и утром, своим остальным друзьям, чтобы подложить под того, кто даст бóльшую цену. Девушка испугалась — это, несомненно, было худшим из предательств. Чем дольше она над этим размышляла, тем больше убеждалась, что права. И более того, мадам Албертин действовала не одна: вероятнее всего, ее сообщником был Арно.

Сейчас Бэлль отчетливо представила всю картину. Арно предлагает ей взять экипаж и отвозит в знакомое место, потому что у него созрел план. Вполне вероятно, что мадам Албертин уже содержала бордель и обрадовалась, когда Арно привел ей новенькую. Бэлль поняла, почему она чувствовала неловкость у Арно в доме: его приятели знали, кто она, и, вполне вероятно, предлагали ему за нее деньги.

Сегодняшний ужин был наживкой для Бэлль.

И она заглотила и крючок, и леску, и грузило. Для этого оказалось достаточно красивого внимательного спутника, потрясающего платья и большого количества спиртного. Она по собственной воле отправилась в номер Кловиса и теперь не сможет пожаловаться на то, что он с ней сделал.

Разумеется, мадам Албертин и не ожидает, что она станет жаловаться. Она, несомненно, посочувствует Бэлль, когда та утром вернется домой, а потом ласково посоветует в будущем делать это за деньги; в конце концов, это самый быстрый способ заработать на билет в Англию.

Кто будет подыскивать клиентов, Арно или мадам Албертин, не важно, но, несомненно, они будут делить деньги, которые заработают на Бэлль. И девушка окажется в том же положении, в котором была у Марты.

Бэлль знала, что в каждом порту есть публичные дома, и хотя у мадам Албертин не было других девушек и вообще ее дом ничем не напоминал бордель, существовала большая вероятность того, что эти двое засунут ее в ближайший дом терпимости. Наверное, ей не стоило так негодовать, ведь она сама собиралась заняться проституцией. Мадам Албертин водила ее повсюду, как будто хотела развлечь Бэлль, но все это время рассматривала ее как товар, который продадут тому, кто больше заплатит.

Бэлль еще несколько минут посидела у окна, потом встала, подошла к пиджаку Кловиса, который он швырнул на пол. Девушка нашла бумажник, достала оттуда пять банкнот по двадцать франков. Она знала, что это примерно двадцать долларов — обычная цена за ночь с первоклассной проституткой.

Ее глаза уже привыкли к темноте. Она постояла у постели пару минут, глядя на Кловиса. Он был красив, и вечер, до того как она напилась, проходил очень весело. Но после такого низкого поступка он перестал быть джентльменом. В его бумажнике было еще триста франков, и ему повезло, что она не забрала все деньги. Но Бэлль никогда не была и не станет воровкой.

Она положила деньги в свой крошечный ридикюль и на цыпочках вышла из комнаты, оставив сладко храпящего Кловиса одного.

Внизу в вестибюле за конторкой дремал портье. Бэлль тихонько прошмыгнула мимо него в небольшую гардеробную, где она оставила свое пальто. Ей повезло — пальто до сих пор висело там.

Когда девушка вышла из гардеробной и уже подошла к входной двери, ночной портье проснулся и резко сел.

— Revener au sommeil, doux monsier, — дерзко сказала она и послала ему поцелуй.

Мадам Албертин сказала так одному из своих гостей на Рождество, когда он пропустил ее реплику. Бэлль объяснили, что это означает: «Продолжайте спать, милый человек». Она так и не узнала, правильно ли поняла значение этой фразы, но портье застенчиво улыбнулся, и Бэлль выскользнула за дверь.

На улице было очень холодно и темно. Бэлль пошла вниз по холму, потому что, по логике вещей, эта дорога должна была привести в порт. Девушка надеялась, что там открыто хоть какое-нибудь кафе, где она сможет выпить чего-нибудь горячего и спросить, где находится железнодорожный вокзал. К счастью, ее пальто было достаточно длинным и скрывало вечерний наряд, в котором она довольно странно выглядела бы днем. Бэлль собиралась на деньги Кловиса купить какое-нибудь повседневное платье. Разумеется, она не могла вернуться к мадам Албертин за своими вещами и деньгами.

Шагая по безлюдной улице, девушка чувствовала невыносимый стыд за собственную глупость: вот уже который раз она доверяет людям и позволяет манипулировать собой. Бэлль устала и готова была расплакаться. И неудивительно, ведь она так мало спала и оставила все свои вещи и одежду у мадам Албертин. Но были и положительные моменты. Сотни франков хватит на то, чтобы добраться в Париж. И к тому же у нее осталось красивое вечернее платье.

Поезд прибыл в Париж ближе к вечеру. Бэлль повезло: не доходя до порта, она увидела слева указатель и обнаружила, что железнодорожный вокзал расположен всего в нескольких кварталах. Поезд до Парижа отправлялся в шесть утра, всего через полчаса, а рядом как раз открылось кафе, где она смогла купить кофе.

Бэлль уснула, как только тронулся поезд, и проснулась в полдень, потому что стали шуметь остальные пассажиры в вагоне. Казалось, все они одна семья: две женщины лет двадцати-двадцати пяти, тридцатилетний мужчина и супружеская пара постарше — скорее всего, их родители. Они спорили, но спор был беззлобный, поскольку они много смеялись и доставали из корзинки еду.

Мать что-то сказала Бэлль, вероятно, извинилась за то, что они ее разбудили. А немного позже предложила ей кусок пирога, а потом хлеб с сыром. Бэлль улыбнулась, поблагодарила, используя скудный запас французских слов, которые выучила за пару дней. Но она вздохнула с облегчением, поскольку никто из попутчиков не знал английского, поэтому она не обязана была поддерживать разговор.

И только когда поезд наконец стал подъезжать к Парижу, девушка заволновалась. Довольно трудно найти дешевую комнату, смену одежды и белья, не владея французским. Но она знала, что должна заработать побольше денег и как-то получить документы, чтобы вернуться в Англию. В Марселе проблем не возникло: когда таможенник поднялся на борт корабля, чтобы проверить документы команды, капитан Роллинз ни слова не упомянул о том, что на борту у него пассажиры, а таможенник и не спрашивал об этом. Когда представители официальной власти покинули корабль, Бэлль смогла выйти. В Англии так не получится — Бэлль была в этом уверена.

Глядя в окно экипажа на ровные голые поля, девушка вспомнила, что такой же вид открывался из окна лечебницы в Париже, где ее выхаживали. Она размышляла над тем, поможет ли ей французская полиция добраться домой, в Англию, если она объяснит, что с ней произошло.

Что-то подсказывало ей, что эта идея не слишком удачная. Неужели жизнь еще не научила ее, что никому нельзя доверять?

Глава двадцать седьмая

Улицы вокруг Лионского вокзала в Париже были тускло освещены и переполнены людьми, которые, казалось, куда-то спешили. В Париже было грязно, шумно и плохо пахло — намного хуже, чем в Марселе. Бэлль пугалась каждого мужского взгляда, обращенного на нее. В довершение ко всему заметно похолодало и стал накрапывать дождь. Куда ни взгляни, повсюду стояли гостиницы, но было неясно, какая из них хорошая, плохая, дорогая, дешевая, надежная или опасная — все были в одинаковой степени обветшалыми. Бэлль прекрасно осознавала, что ее вечернее платье под пальто и легкие туфли — не слишком подходящее одеяние для долгих и утомительных прогулок по городским улицам. К тому же она проголодалась и умирала от жажды.

Она представляла себе Париж совсем иначе: с широкими, засаженными деревьями бульварами, величественными зданиями, витиеватыми фонтанами, прекрасными магазинами и стильными ресторанами. На самом деле все было серым и угрюмым, и в ее душе вновь ожили воспоминания о том, что именно в этом городе ее изнасиловали пять человек.

Как она могла думать, что здесь ее ждет что-то хорошее?

Бэлль подошла к ресторану, остановилась, заглянула в окно. Заведение было таким же безрадостным, как и все вокруг, но народу была тьма. Большинство посетителей напоминали чиновников, поэтому девушка решила, что здесь не слишком дорого, но вкусно кормят.

Она подсела за столик к двум девушкам, которые едва ли были старше, чем она сама. Они были аккуратно, но просто одеты, волосы были убраны с лица. Бэлль улыбнулась незнакомкам и поздоровалась. Они ответили на приветствие и вернулись к своей беседе.

Бэлль не смогла прочитать меню, поэтому, когда к ней подошла официантка, чтобы принять заказ, она указала на тарелки соседок, на которых лежало что-то, напоминавшее говяжье рагу.

— S’il vous plaît[13], — улыбнулась она. Официантка нахмурилась. — Je ne parle bien français[14], — добавила Бэлль, преисполненная гордости оттого, что запомнила эту фразу.

Когда официантка отошла, одна из девушек поинтересовалась у Бэлль, не англичанка ли она. Бэлль кивнула.

— Первый раз во Франции? — спросила девушка.

— Oui[15], — ответила Бэлль с облегчением, поскольку девушка говорила по-английски, пусть и не очень хорошо. — Я напугана, потому что не знаю, какую гостиницу выбрать.

Девушки переглянулись, потом вновь залопотали по-французски.

— Хочешь чистенькую, но недорогую гостиницу? — уточнила первая, у которой волосы были темнее.

Бэлль кивнула.

Обе девушки еще раз посоветовались, а потом темноволосая достала из сумочки блокнот, вырвала страничку и что-то написала карандашом.

— Вот эта хорошая, — заверила она, передавая листок Бэлль. — Не бойся.

Она написала адрес гостиницы «Мирабо» на улице Парротт и нарисовала от руки карту, чтобы показать: это место находится прямо на соседней улице. Девушка улыбнулась Бэлль.

— Bonne chance![16] — пожелала она.

Гостиница «Мирабо» выглядела такой же обветшалой, как и все вокруг. Если бы не облупившаяся вывеска, раскачивающаяся над входной дверью, Бэлль ее даже не заметила бы, поскольку гостиница находилась между булочной и обувной мастерской. На улице было очень холодно, да и ноги болели, поэтому Бэлль поднялась по трем ступенькам, толкнула входную дверь и вошла.

Сразу за дверью был небольшой вестибюль с конторкой портье. Пару минут Бэлль стояла, оглядываясь, потом позвонила в колокольчик на столе. В вестибюле и на лестнице, которая вела наверх, стены были оклеены темно-красными обоями, отчего помещение казалось уютным, а большая коллекция картин, развешанных на стенах, служила отличным украшением. На всех полотнах были изображены сельские пейзажи: мужчина, который косит кукурузу; человек, едущий домой на телеге, груженной сеном; пастух с отарой овец. Их явно писала одна и та же рука, и Бэлль было интересно, не хозяин ли гостиницы автор этих работ.

Из двери рядом с лестницей вышла худощавая сгорбленная женщина. У нее было такое выражение лица, которое, по-видимому, должно было сойти за улыбку. Бэлль спросила, есть ли свободная комната, и подняла один палец, чтобы показать, что ей нужен одноместный номер. Женщина кивнула и назвала цену — пятьдесят сантимов.

Бэлль сумма показалась вполне приемлемой, поэтому она согласилась. Ей протянули ключ с брелком — пятнадцатисантиметровым куском металла. Потом женщина жестом пригласила следовать за ней и провела постоялицу на четвертый этаж.

Хозяйка открыла дверь, и Бэлль вошла.

Номер был небольшой, и мебель, и ковер были старыми, но пахло здесь чистотой.

— Благодарю вас, — сказала Бэлль. — Отлично. — Она слишком устала, чтобы пытаться сказать это по-французски.

Женщина смерила ее пристальным взглядом.

— Никаких посетителей, — произнесла она по-английски. — Деньги за две ночи вперед. Прошу вас, один франк.

Бэлль вспыхнула, решив, что хозяйка сразу догадалась, кто она такая. Но когда девушка доставала кошелек, она поняла, что женщина отнеслась к ней с подозрением, потому что при ней не было багажа.

— У меня украли вещи, — солгала Бэлль. — Завтра же я куплю себе новую одежду.

Хозяйка кивнула, но ее лицо оставалось непроницаемым.

— Petit déjeuner de sept à neuf[17].

Бэлль поняла только, что речь идет о завтраке.

— В котором часу? — переспросила она, поднимая пальцы.

— С семи до девяти, — отрезала хозяйка. — Salle de bain dans le couloir[18]. — И она вышла, закрыв за собой дверь.

Бэлль присела на кровать. Матрас был твердый и явно комковатый, но девушка сдержала слезы и стала вспоминать, какой вкусной была еда. Она поздравила себя с тем, что нашла комнату, и напомнила себе, что утро вечера мудренее.

Бэлль проснулась от звука голосов в коридоре. Она встала на коленях на кровати и немного отдернула занавески. Небо начинало светлеть, поэтому девушка догадалась, что сейчас где-то половина восьмого, но кроме домов напротив, которые походили на здания на этой стороне улицы, как близнецы, ничего видно не было.

Она хорошо выспалась. Кровать оказалась на удивление удобной, простыни пахли лавандой, а стеганое одеяло и пледы были очень теплыми. Бэлль накинула пальто прямо на рубашку, в которой спала, взяла тоненькое полотенце, которое лежало сложенным в кресле, и пошла искать ванную.

Ванная оказалась очень чистой, хотя и холодной, и вода тоже была холодная. Бэлль сняла рубашку, залезла в ванну и помылась. Она жалела, что у нее нет зубной щетки — изо рта доносился неприятный запах.

Через четверть часа Бэлль спустилась в столовую. К ее удивлению, столовая оказалась теплой красивой комнатой, выкрашенной в желтый цвет. На шести столах лежали скатерти в синюю клетку. Весело пылал камин. Бэлль заняла свободный столик и поплотнее запахнула пальто, чтобы не было видно ее вечернего платья. В столовой завтракали еще две пары и одинокий мужчина, который читал газету. Он посмотрел на Бэлль и улыбнулся краешком губ.

Вскоре после того, как Бэлль устроилась за столом, хозяйка вошла в столовую с подносом. На нем и был завтрак — кувшин с кофе, молочник, несколько круассанов в корзинке, масло и варенье. Женщина была не такой старой, как показалось Бэлль вчера, ей было лет тридцать, но она совершенно не заботилась о своей внешности. Черное поношенное платье походило на балахон, а волосы были собраны в такой тугой пучок, что казалось, голова выкрашена в тусклый каштановый цвет. Шея была обмотана черно-белым клетчатым шарфом, который выглядел очень необычно, как будто женщина что-то скрывала. Вчера вечером она тоже куталась в шарф, но он был однотонного черного цвета, и это не так бросалось в глаза.

В хозяйке гостиницы не было ничего указывающего на то, что у них с Бэлль есть что-то общее, но девушке захотелось подружиться с ней, чтобы узнать, кто написал эти картины в вестибюле.

Когда хозяйка поставила завтрак на стол, Бэлль улыбнулась ей.

— Как вас зовут? — спросила она.

Женщина ответила полуулыбкой — это был большой шаг вперед.

— Габриэль Эррисон, — представилась она.

— А я Бэлль Купер, — сказала Бэлль. — Вы не могли бы посоветовать мне, где можно купить поношенную одежду?

Лицо Габриэль едва заметно потеплело.

— Я поищу для вас маленькую карту, — пообещала она. — Рядом есть хороший магазин.

Входя в магазинчик мадам Шанталь, Бэлль испытывала тревогу. Мадам Эррисон не походила на женщину, которая разбирается в одежде, поэтому девушка ожидала, что магазин, который она порекомендовала, будет похож на комиссионный магазин в Севен-Дайлс. Там пахло плесенью, пóтом, и, что хуже всего, вещи, сваленные грудой, обычно были такими поношенными, что лишь отчаянно нуждавшийся человек мог их купить. Но, к удивлению Бэлль, в этом магазинчике вещи аккуратно висели на вешалках, и пахло здесь только свежесваренным кофе.

Невысокая седая женщина в черном платье с норковым воротником и манжетами подошла к ней и поздоровалась по-французски. Бэлль решила, что она интересуется, что ищет покупательница. Бэлль спросила, говорит ли мадам по-английски, но ответом было качание головы. Поэтому Бэлль сняла пальто, показала на свое кружевное платье и жестом дала понять, что кто-то сбежал с ее чемоданом. Удивительно, но женщина, похоже, ее поняла. Она кивнула и указала на вешалку с повседневными платьями.

Бэлль посмотрела на предложенные наряды. Тут были хорошие простые платья, но ей необходимо было что-то более стильное, если она намеревалась подцепить богачей.

Вероятно, хозяйка заметила отсутствие энтузиазма у покупательницы, когда та рассматривала вешалки с одеждой. Она что-то сказала Бэлль и показала ей костюм-двойку.

Костюм был бледно-голубого цвета, с синей вышивкой на обтягивающем фигуру жакете. Он выглядел очень дорого и гораздо больше соответствовал тому, что искала Бэлль. Но цвет был неудачным. Бэлль улыбнулась. Хозяйка поняла, что посетительнице понравилось, и указала на пурпурное платье, потом на светло-красное и опять на костюм.

Хозяйка кивнула. Порывшись в вещах, через минуту она достала красный костюм с черной отделкой из тесьмы на груди, который выглядел довольно стильно, а потом пурпурный с черными бархатными манжетами и воротником.

Бэлль приложила к себе красный костюм и взглянула в зеркало. Он должен отлично сидеть на ее фигуре — стильный и модный, несколько экстравагантный, и цвет действительно ей шел.

Хозяйка провела девушку в примерочную, расположенную в глубине магазина. Она указала на шелковый ярлык на жакете, где было написано «Renee», и Бэлль догадалась: она пытается сказать, что костюм особенный, а не сшитый у обычной модистки. По качеству ткани, швам и даже крою костюма Бэлль видела, что он когда-то принадлежал богатой женщине. Она едва могла дождаться, когда его примерит.

Хозяйка магазина что-то щебетала по-французски у примерочной, и Бэлль была уверена, что она завышает цену, утверждая, что костюм принадлежал такой же красивой девушке, как ее покупательница.

Как только Бэлль застегнула юбку на талии, она поняла, что хозяйка костюма была одного с ней роста и комплекции, поскольку юбка идеально подходила ей по длине (всего пару сантиметров не хватало до пола) и облегала бедра, как вторая кожа. Девушка задержала дыхание, когда надевала жакет, побаиваясь, что он окажется мал, но, как и юбка, жакет сидел на ней как влитой.

— Magnifique! Il est fait pour vous[19], — закаркала хозяйка магазина, когда Бэлль вышла из примерочной. Девушка решила, что это означает, что костюм сидит хорошо.

Он идеально ей подходил. Благодаря крою ее талия казалась тоньше. Цвет костюма контрастировал с ее темными волосами, а тесьма делала его еще и стильным.

— Combien?[20] — спросила Бэлль. Это было еще одно слово, которое она выучила у мадам Албертин, когда ходила с ней на рынок.

— Vingt francs[21], — ответила хозяйка и дважды показала по десять пальцев.

Бэлль судорожно сглотнула. Она понимала, что двадцать франков — справедливая цена за такой красивый костюм, но подобная трата пробьет огромную дыру в ее бюджете. Ей была необходима хорошая одежда, чтобы заработать больше денег, но если ее план не сработает, что тогда? Кроме того, ей нужна смена белья, повседневное платье и новая пара обуви.

Хозяйка магазина вопросительно смотрела на нее. Бэлль указала на свои туфли, подняла подол, чтобы показать, что у нее нет нижней юбки, и наконец коснулась одного из повседневных платьев. Девушка достала из ридикюля двадцать пять франков и помахала ими перед хозяйкой.

Та поняла, что пытается сказать Бэлль, но это явно пришлось ей не по нраву. Хозяйка магазина что-то пробормотала, закатила глаза и с гневным видом стала расхаживать туда-сюда. Но Бэлль стояла на своем и выглядела подавленной. В конце концов женщина успокоилась. Она направилась вглубь магазина, где стояли туфли, и вернулась с несколькими парами. Вся обувь была в отличном состоянии. Аккуратные черные ботинки на пуговицах идеально подошли Бэлль; они были на невысоком каблучке и смотрелись очень элегантно.

Следом хозяйка магазина достала легкое серое шерстяное платье. Лиф спереди застегивался на пуговицы, с одной стороны имелась аппликация из темно-серых цветов. Бэлль платье понравилось, потому что оно было теплым и подходило практически для любого случая. Она дала понять, что хочет его примерить. Хозяйка полезла в корзину, достала несколько нижних юбок, панталоны и рубашку и сунула их Бэлль, как будто говоря, что она может сама выбрать то, что хочет.

Спустя час Бэлль, ликуя, вышла из магазина в сером платье и новых ботинках. Белье, которое она выбрала, красный костюм, ее вечернее платье и туфли были завернуты в коричневую бумагу. Все вещи обошлись ей в двадцать пять франков, но она чувствовала вину перед хозяйкой магазина.

Дальше по улице Бэлль увидела магазин, где продавались перья, бусы, веера и цветы для шляп. Некоторое время она смотрела на витрину, напоминая себе, что по возвращении в Англию собирается стать шляпницей. Эти мысли придали ей решимости. Она не просто заработает достаточно денег, чтобы вернуться домой, но и отложит на черный день, чтобы вернуться домой с высоко поднятой головой.

Вместе с зубной щеткой и крошечной баночкой крема для лица Бэлль купила шляпку, украшенную черным мехом, — больше всего подходившую под ее пальто и похожую на ту, что она оставила в Марселе. Вчера без шляпки она казалась себе полуодетой.

Когда Бэлль вернулась, мадам Эррисон сидела в вестибюле.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовалась она.

Бэлль так радовалась своим покупкам, что была счастлива ими похвастаться, и когда показывала свои приобретения хозяйке, чувствовала, что та подобрела. Мадам Эррисон приложила красный костюм к плечам Бэлль и улыбнулась.

— Этот цвет вам идет, — сказала она. — Мне кажется, он принесет вам удачу.

— Merci, madame[22], — поблагодарила Бэлль и была вознаграждена улыбкой, которая осветила лицо женщины, сделав ее на десять лет моложе.

Все, что Бэлль знала о работе в гостиницах, она почерпнула у одной из девушек в Новом Орлеане, которая уверяла, что жила так в Нью-Йорке несколько месяцев и заработала кучу денег. Но каким бы отличным ни был план, Бэлль очень пугала эта перспектива. Воображение рисовало ей, как жандармы заламывают ей руки за спину и сажают за решетку. В Париже явно были тысячи проституток, которые стояли на улице, работали в борделях и гостиницах. Бэлль хотелось познакомиться с кем-то из них, чтобы узнать, как все это происходит.

На второй день пребывания в Париже Бэлль купила карту и отправилась на разведку на Елисейские поля, предположив, что именно там расположены самые лучшие гостиницы. Некоторые оказались сомнительными на вид, от других она отмахнулась из-за бдительного швейцара, и Бэлль почувствовала, что никогда не сможет здесь реализовать свой план. Остальные гостиницы с виду казались опрятными, но, глядя на входящих и выходящих оттуда людей, Бэлль увидела, что их постояльцы — простые люди, а ей необходима была гостиница, где останавливаются богачи.

В конце концов она обратилась к портье с вопросом о гостиницах, сделав вид, что ищет номер для своей матери и тетушки. Тот протянул ей список из четырех гостиниц, потом добавил еще отель «Ритц» на Вандомской площади. И хмыкнул со словами:

— Vouz devez être très riche pour y rester.

Бэлль была практически уверена: он сказал, что нужно быть очень богатым, чтобы там остановиться, поэтому тут же почувствовала, что именно туда ей и нужно.

Вандомская площадь была большой и почти круглой, поскольку здания по углам стояли наискось и их двери выходили на площадь. Бэлль тут же поняла, что это особое место, поскольку красивые симметричные здания были, вероятно, лет на двести старше, чем дома на широких бульварах, где она прогуливалась, и высотой всего лишь в четыре этажа, а не в шесть, что казалось характерным для этого города. В центре мощеной площади стояла огромная бронзовая колонна, и когда, задрав голову, Бэлль размышляла о том, Наполеон ли стоит наверху, она услышала, как какой-то англичанин в сюртуке и цилиндре объяснял своей жене, что статуя вылита из сотен пушек, которые Наполеон захватил во время сражений. Пока Бэлль разглядывала статую, пара направилась в один из многочисленных ювелирных магазинов. Любому при взгляде на изделия, выставленные в витринах этих магазинов, было понятно, что они не для простых людей: сверкающие бриллиантовые ожерелья, кольца с огромными сапфирами и такие восхитительные рубины, что даже дух захватывало.

«Ритц» ничем не выделялся на этой площади. Бэлль не сразу заметила скромную золотую вывеску над дверью. Она вспомнила, как Мог рассказывала, что самые лучшие гостиницы в Лондоне те, которые отличаются сдержанным достоинством. «Ритц» явно мог этим похвастаться. Бэлль надеялась, что из-за дороговизны и величия мало кто из проституток рискнет попытать здесь счастья. Бэлль не знала, мудрый ли это план, но Марта всегда говорила, что ее «воспитанницы» должны метить высоко.

Когда Бэлль вернулась в «Мирабо», чтобы переодеться, она была очень уставшей, поскольку прошла, руководствуясь картой, много километров. Девушка понимала, что вскоре ей придется научиться пользоваться городским транспортом — в конце концов, люди в Лондоне все время ездят на метро, а здесь, во Франции, оно не должно слишком уж отличаться. Бэлль лишь однажды ездила на метро с мамой, и ей показалось, что там все очень запутано.

Тем не менее прогулка пошла ей на пользу: она увидела Триумфальную арку, величественную Эйфелеву башню, которая, как ей говорили в школе, является самым высоким зданием на земле. Еще Бэлль побродила по местам, которые были такими же убогими и пугающими, как кварталы в Лондоне. Она заверила себя, что будет понемногу исследовать город и сможет его полюбить. Зайдет в шляпные магазины, посмотрит на шляпки, чтобы понять, что сейчас носят, и вообще, всесторонне исследует французскую моду. Но прежде всего она должна сделать решительный шаг и вечером снова наведаться в «Ритц».

Бэлль почти не нервничала, когда в половине восьмого вечера вернулась на Вандомскую площадь. Она знала, что отлично выглядит — с зачесанными кверху волосами, в красном костюме, — но у нее дрожали коленки из-за дерзости ее намерений и вероятности того, что ее могут вышвырнуть из «Ритца».

Днем девушка решила, что Вандомская площадь выглядит довольно впечатляюще. Но увидев ее при свете газовых фонарей, с десятками частных экипажей (у некоторых из них были даже гербы на дверцах), с блестящими автомобилями, Бэлль растерялась. Мерцающий свет висящей в вестибюле хрустальной люстры, проникающий через стекла в блестящих дубовых дверях, зимний сад, который Бэлль заметила мельком, когда проходила мимо, свидетельствовали о том, что в этой гостинице останавливаются известные постояльцы, возможно, даже особы королевской крови.

Бэлль собралась с духом, вздернула подбородок и решительно направилась к двери. Ей было страшно, но отступать она не собиралась. Богатым мужчинам всегда нужны женщины.

— Bonsoir, mademoiselle[23], — улыбнулся швейцар в ливрее, открывая перед ней дверь.

Бэлль старалась вести себя так, как будто уже не раз бывала в подобных местах. Перед ней простирался длинный широкий коридор, отделанный белым мрамором, и лежал самый толстый и роскошный ковер кобальтового цвета — ей еще никогда не доводилось видеть такой красоты. Стояли здесь и мраморные статуи. Было множество диковинных цветов, люстры сверкали, а деревянные двери блестели, как зеркала. Наверное, так выглядел Версаль во времена Людовика Четырнадцатого.

К счастью, Бэлль окружали десятки людей, поэтому ей было не так тревожно. Кто-то регистрировался у стойки портье, остальные направлялись к выходу или шли на ужин. Все женщины были очень элегантно одеты; многие небрежно кутались в шубы, которые, как догадалась Бэлль, стоили сотни фунтов. Она видела носильщиков, кативших тележки, доверху груженные кожаными чемоданами — пронзительное напоминание о фанерном чемоданчике, который она оставила в Марселе. От подобной роскоши у Бэлль кружилась голова, и она ужасно завидовала людям, которые знают только такую жизнь. Однако, приглядевшись к женщинам повнимательнее, Бэлль заметила, что ни одна из них не была красавицей, а некоторые и вовсе ничего из себя не представляли.

Двое мужчин средних лет стояли и о чем-то беседовали. Краешком глаза Бэлль заметила, что они прервали разговор и посмотрели в ее сторону. Она полуобернулась, тряхнула головой и призывно улыбнулась, а затем стыдливо потупила взгляд.

Бэлль понимала, что приставать к мужчине прямо в фойе неприлично, но она и не собиралась так делать. Ей рассказывали, что гостиничные консьержи могут предоставить постояльцам девушку за приличное вознаграждение, и Бэлль верила, что здешние консьержи ничем не отличаются от других, разве что они более проницательны, чем их коллеги в менее дорогих гостиницах.

Девушка остановилась рядом с украшенным позолотой столом в форме полумесяца и стала оглядываться, как будто в ожидании знакомого. Она заметила взгляд еще одного мужчины и улыбнулась ему, потом опустила глаза. Даже из-под полуопущенных ресниц она видела, что он рассматривает ее и ему очень нравится то, что он видит.

Она тут же мысленно возвратилась к Марте. В Новом Орлеане Бэлль всегда чувствовала себя всесильной, когда мужчины входили и одаривали ее взглядом, который говорил об их вожделении. Она опять ощутила знакомое состояние и перестала бояться. Ей было очень хорошо.

— Est-ce que je peux vous aider?[24]

Бэлль вздрогнула. Она не заметила, как к ней подошли. Мужчине было лет пятьдесят, он был худощавый, седой, с аккуратно подстриженными усиками и бородкой клинышком. У него были очень маленькие темные глаза. Одет он был в простой черный костюм. По одежде она не могла бы сказать, служащий ли он гостиницы, но чутье подсказывало ей, что он здесь работает.

— Я не говорю по-французски, — ответила Бэлль, хотя и была абсолютно уверена, что он спросил, не нужна ли ей помощь.

— Я говорю по-английски, — сказал мужчина на таком безупречном английском, как будто был ее земляком. — Я месье Паскаль, консьерж. Я поинтересовался, чем могу вам помочь. Вы кого-то ожидаете?

— Да, вероятно, именно вас, — кокетливо ответила Бэлль, хлопая ресницами.

Консьерж едва смог скрыть улыбку. Бэлль догадалась, что он подошел к ней, потому что она показалась ему подозрительной, но не мог с уверенностью сказать: то ли она проститутка, которая ищет клиентов, то ли действительно ждет кого-то из друзей или родственников. Бэлль решила: хорошо, что у него возникли сомнения. Насколько ей было известно, любой консьерж чует проституток за километр, следовательно, ее одежда и поведение выглядят убедительно.

— Вы ожидаете кого-то из постояльцев? — продолжал расспрашивать месье Паскаль.

Бэлль понимала, что должна рискнуть. Была не была! Вполне вероятно, что он вытолкает ее взашей на улицу, но, с другой стороны, может отнестись к ней как к небольшому дополнительному доходу.

— Возможно, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Думаю, это зависит от вас.

Бэлль заметила, как дернулся у него кадык. Нервное глотание обычно признак неуверенности, но она приняла молчание месье Паскаля за размышление над тем, что она сказала. Бэлль продолжала смотреть ему прямо в глаза. На ее губах играла уверенная улыбка.

— Мне кажется, нам стоит продолжить разговор в менее людном месте, — наконец произнес он и замолчал.

Бэлль ликовала. Он не стал бы ее никуда приглашать, если бы ее предложение его не заинтересовало, просто проводил бы до дверей и велел покинуть гостиницу, пока он не вызвал жандармов.

— Отлично, — сказала она.

Минут через двадцать Бэлль вышла из гостиницы. Она решила, что из Паскаля выйдет отличный игрок в покер, поскольку он ничем себя не выдал, ничем не скомпрометировал свою должность. Он провел Бэлль в небольшую комнату в глубине длинного коридора. Создавалось впечатление, что постояльцы использовали ее для деловых встреч. Там стоял большой стол и восемь стульев. Паскаль предложил Бэлль присесть, сам сел напротив и без обиняков спросил, чего она хочет. Она ответила, что хотела бы составить компанию одиноким господам, скрасить их пребывание в Париже. В свою очередь он поинтересовался, почему она полагает, что он или любой другой служащий гостиницы захочет принимать участие в подобных авантюрах.

— Чтобы ублажить постояльцев, — сказала Бэлль, стараясь выглядеть как можно более искушенной.

Месье Паскаль промолчал — и Бэлль была еще больше озадачена. У него не было причин заводить ее в эту комнату; эти вопросы он мог бы задать ей и в вестибюле, где столько народу, что их вряд ли могли бы подслушать. Она даже не намекнула на секс, даже не заикнулась об оплате за свои услуги. Если бы Бэлль была более наивной, она могла бы подумать, что он не понимает, к чему она ведет.

Но опыт подсказывал Бэлль, что Паскаль не только прекрасно понимает, что она предлагает, но и сам хотел бы воспользоваться ее услугами. Может быть, его темные глаза ничего не выражали и манеры оставались безупречными, но у него были очень мясистые губы — Бэлль знала, что такие губы указывают на страстную натуру.

— Мне кажется, консьерж мог бы получать еженедельное жалованье, предоставляя гостям нечто особенное, — улыбнулась она. — Разве это не достаточная причина, чтобы принять мое предложение?

— Вы считаете себя особенной? — хмыкнул месье Паскаль.

— Разумеется. Именно поэтому я и пришла туда, где останавливаются особенные люди.

Он минут пять молча разглядывал ее; впрочем, могло пройти всего несколько секунд. Когда консьерж вновь заговорил, его речь была отрывистой.

— Оставьте свой адрес. Если у меня будет что-нибудь для вас, я дам вам знать.

Бэлль на мгновение охватил страх, когда она протягивала ему клочок бумаги с адресом «Мирабо», ведь месье Паскаль может передать его жандармам, и тогда ее арестуют. Но внутреннее чутье подсказывало ей, что он не будет сдавать ее в полицию; он хотел заработать немного денег, только был не готов это признать.

Вечер стоял холодный. Возвращаясь домой, Бэлль вся дрожала. Она жалела о том, что не взяла пальто. Но как бы холодно ей ни было, шагая по улице Пе к бульвару Капуцинов, она разглядывала Париж, который всегда видела в своих мечтах. Бэлль подумала об увешанных драгоценностями и наряженных в дорогие шубы женщинах. Как бы ей хотелось жить так же, как они! Она была практически уверена в том, что месье Паскаль вскоре свяжется с ней и поможет ее мечте осуществиться.

— Un message pour vous, mademoiselle[25], — зазвенел юный голосок.

Было три часа дня. На улице было холодно. Бэлль лежала под стеганым одеялом на кровати и читала английский роман, который обнаружила на полке в столовой. Она едва не заснула, но крик посыльного разбудил ее, и она вскочила с кровати.

Темноволосый мальчуган был тринадцатилетним сыном Габриэль, Анри. Бэлль мельком видела его сегодня утром за завтраком.

— Merci[26], — сказала она, едва не вырвав конверт у него из рук. Но потом вспомнила о хороших манерах, велела ему подождать и достала кошелек. Бэлль дала мальчугану сантим и еще раз поблагодарила его.

Письмо было коротким, но написано по существу. «Месье Гарсия с радостью поужинает с вами в половине седьмого. Потом вы пойдете в театр. Вам следует быть в ресторане в четверть седьмого. Скажете, что у вас встреча с месье Гарсия. Я подойду к вам перед его приходом». И подпись — Эдуар Паскаль.

Несмотря на то что Бэлль вся трепетала, волноваться ей не стоило. Она улыбнулась швейцару и попросила проводить ее в ресторан, где сказала метрдотелю, что столик заказан на имя месье Гарсия. Ей помогли раздеться, проводили за столик в углу и предложили что-нибудь выпить, пока она ждет. Через пару минут вошел Паскаль. Он поприветствовал Бэлль, как будто она была его родственницей, повидаться с которой он заглянул на минутку. Он шепотом сообщил ей, что уже договорился с Гарсия о цене, и тайком протянул конверт, где лежала ее доля — сто франков.

Паскаль неспешно оглядел ее с ног до головы, похвалил черное кружевное вечернее платье и отсутствие косметики на лице. А потом, понизив голос, предупредил Бэлль, что она должна вести себя как настоящая леди — недопустимо, чтобы кто-нибудь догадался, что господин, занимающий такое высокое положение, как Гарсия, платит своей спутнице.

В завершение консьерж сказал, что Гарсия привезет ее после театра сюда, но в половине первого за ней заедет экипаж, который отвезет ее домой. На прощание Паскаль расцеловал Бэлль в обе щеки и прошептал на ухо: если она нарушит договоренность, то сильно об этом пожалеет.

От его слов Бэлль тут же снова начала нервничать. Когда через несколько минут приехал Бернар Гарсия, ее сердце ухнуло вниз — он был коренастым толстяком с редкими волосинками песочного цвета, уложенными поверх лысины. Ему было лет пятьдесят пять, а может, и больше, и даже его дорогой, сшитый на заказ смокинг и золотые часы, выглядывающие из кармашка жилета, не спасали положение.

Месье Гарсия говорил на безупречном английском и смотрел на Бэлль так, как будто был самым счастливым мужчиной на земле, и этим завоевал ее расположение. Они обменялись парой фраз о погоде. Он сообщил, что сегодня днем приехал в Париж на поезде из Болони и ему пришлось принять горячую ванную, чтобы согреться — настолько он замерз. Когда подошел официант с меню, Гарсия поинтересовался у Бэлль, что она будет заказывать.

— Закажите на ваш вкус. Уверена, вы знаете, что здесь готовят лучше всего, — ответила девушка.

Меню было на французском. Бэлль улыбнулась и ласково погладила мужчину по руке, как будто была чрезвычайно рада тому, что ей выпало счастье провести с ним вечер.

Может быть, всему виной было великолепное красное вино, которое заказал Гарсия, или его обходительность, но вскоре Бэлль расслабилась и была действительно рада провести вечер с Бернаром. Несмотря на неказистую внешность, он обладал красивым, низким, мелодичным голосом и умел расположить к себе. Они разговаривали главным образом об Англии, которую он отлично знал. О себе он ничего не рассказывал и ни о чем не спрашивал Бэлль.

После ужина Гарсия повел ее на пьесу «Мадам Сан-Жен» («Мадам Бесцеремонность») Викторьена Сарду. Хотя спутник объяснил Бэлль сюжет пьесы, она не смогла следить за его развитием. Но Бэлль не была разочарована. Ей нравилось сидеть в красном бархатном кресле в ложе и видеть, как многие элегантно одетые люди в театре обращают на нее внимание и задаются вопросом: кто она?

Это было гораздо лучше, чем работать у Марты, где Бэлль приходилось обслуживать десять-двенадцать мужчин за ночь. Девушка страшилась момента, когда они вернутся в гостиничный номер, потому что чувствовала: Бернар хочет от нее многого. Бэлль надеялась, что он быстро заснет. Но она ошиблась. Когда они вернулись в гостиницу, Бернар заказал для них шампанское и попросил Бэлль в чулках и рубашке сесть на кровать с бокалом шампанского в руке.

Чувствуя, что месье Гарсия из тех мужчин, сексуальные фантазии которых связаны с распутными женщинами, Бэлль с готовностью стала ему подыгрывать. Она извивалась на кровати, позволяя ему как следует ее рассмотреть, а когда он так и не встал с кресла, подошла к нему и уселась прямо на колени, положив одну его руку к себе на грудь, а вторую — между ног. Гарсия краснел все сильнее и сильнее, его темные глаза маслянисто блестели. Он потрогал ее, раздираемый желанием, но так осторожно, как будто раньше не прикасался к женскому телу.

Бэлль расстегнула его штаны и засунула туда руку. К ее удивлению, оказалось, что у него очень маленький член, не больше, чем у мальчика. Он даже не возбудился, и она поняла, что ее план оседлать его не сработает.

— Пойдем со мной в кроватку, — позвала Бэлль, беря его за руку и стягивая с кресла.

Больше всего ее озадачил не крошечный пенис Бернара и не его неумение ласкать женщину, а его молчание. Он так непринужденно общался за ужином на беглом английском, они болтали в антракте в театре и в экипаже, когда возвращались в гостиницу, но, с тех пор как он попросил ее раздеться, Бернар не сказал ни слова. Раньше Бэлль с таким не сталкивалась; она заметила, что мужчины с маленькими пенисами обычно болтают больше остальных. Они не только уверяли, что у них маленький член потому, что они много пьют, но часто именно такие мужчины любили говорить всякие непристойности. Бернар продолжал молчать, даже когда она стала его раздевать.

Через час Бэлль всерьез стала подумывать о том, чтобы вернуть Бернару его сто франков, поблагодарить за ужин и удалиться. Она изо всех сил старалась его возбудить, но ничто — ни поглаживания, ни облизывания, ни посасывание — не срабатывало. Его член оставался таким же вялым, а сам Бернар — таким же молчаливым.

От плотного ужина и вина, которое они пили, а потом от шампанского, которое Гарсия заказал в номер, Бэлль хотелось спать, однако без одежды и одеяла ей было холодно. Наконец она вынуждена была признать, что не сможет заставить его член встать. Девушка села на кровать и прижала Бернара к своей груди, чтобы убаюкать его и признать свое поражение.

Но внезапно он стал сосать ее грудь, как голодный младенец, и когда Бэлль скользнула рукой вниз к его пенису, она с удивлением обнаружила, что он напрягся. Бернар застонал, когда она коснулась его члена, и еще сильнее впился в сосок. Бэлль настолько воодушевилась, что сжала его член крепче. Она подумала, что есть что-то нездоровое в том, что он возбуждается, только если одновременно сосет грудь и мастурбирует, но вздохнула с облегчением, наконец узнав секрет того, как его расшевелить.

Бернар кончил через несколько минут и только тогда вновь обрел дар речи и назвал ее «няня». Когда Бэлль взглянула на него, в глазах мужчины стояли слезы.

Через десять минут он уже крепко спал, прижимаясь лицом к ее груди. Интересно, кем была эта няня? И сколько Бернару было лет, когда у него был подобный опыт? У Бэлль возникло подозрение, что у него никогда не было нормального секса. Она жалела, что не поинтересовалась у него раньше, есть ли у него жена и дети. Она не знала о нем ничего.

Бэлль дождалась четверти первого, выбралась из постели и оделась. Она написала Бернару коротенькую записку, в которой поблагодарила за прекрасный вечер, и оставила ее на подушке. И тихонько вышла из номера.

Сейчас дежурил другой швейцар, не тот, что провожал ее к столику и открывал им двери, когда они вернулись из театра. Если ему и показалось странным, что женщина уезжает домой в одиночестве и так поздно, то виду он не подал. Швейцар помог ей сесть в экипаж и благодарно улыбнулся, когда она вручила ему чаевые — Бэлль решила, что для него это обычное дело.

Когда экипаж катился по пустынным улочкам, Бэлль чувствовала себя счастливой. За одну ночь она заработала больше, чем большинство женщин зарабатывают за месяц, вкусно поужинала, сходила в театр и к тому же дала Бернару то, чего он хотел. Порядочные люди могут счесть такие мысли отвратительными и греховными, но ей было наплевать на их мнение. Что касается Бэлль, она считала, что помочь не вполне адекватному человеку решить его сексуальные проблемы — дело, достойное уважения.

Глава двадцать восьмая

Январь плавно перетек в февраль, потом наступил март. Бэлль продолжала жить в гостинице «Мирабо» и зарабатывать сто франков за каждое свидание, которое ей устраивал Паскаль.

Она переехала в номер побольше, более солнечный, расположенный на первом этаже, с крошечным кованым балкончиком, выходящим в сад. Девушка купила одежду, шляпки и обувь, выучила достаточное количество французских слов, чтобы поддерживать простой разговор, и легко ориентировалась в Париже, как будто здесь родилась.

Возможно, Габриэль Эррисон догадывалась, чем ее английская гостья зарабатывает себе на жизнь, но это, казалось, не имело для нее значения. Если она уже не спала, когда Бэлль возвращалась по утрам, она всегда делала ей кофе с парой круассанов, даже если для завтрака было еще слишком рано. Еще Габриэль предложила стирать ее вещи, и Бэлль в знак благодарности каждую неделю покупала ей цветы. Хозяйка была не из болтливых — улыбка и пара слов, но по этим скупым словам Бэлль чувствовала, что она нравится этой женщине.

Бэлль очень интересовала личность хозяйки. Она чувствовала, что здесь кроется какая-то тайна — Габриэль упомянула, что картины, висящие в вестибюле, написаны ее ныне покойным другом. Бэлль была уверена, что они были любовниками — глаза Габриэль всегда застилало поволокой, когда она смотрела на эти полотна. Девушка надеялась, что однажды Габриэль расскажет ей о своем таинственном возлюбленном.

Бэлль встречалась с мужчинами три-четыре раза в неделю. Редко это были свидания с постояльцами «Ритца»; у Паскаля были связи в различных кругах. Но где бы ни проходила встреча — в другой гостинице, в ресторане или даже у господина дома, — все клиенты были очень богатыми и, по-видимому, влиятельными.

Девушка решила, что Бернар, ее первый клиент, был со странностями, но на самом деле бóльшая часть мужчин, с которыми сводил ее Паскаль, имели какие-то причуды, и чаще они были еще более необычными, чем у Бернара. У Бэлль был клиент, который просил ее прохаживаться обнаженной в свете луны, а сам в это время мастурбировал; еще один любил, когда его шлепали тапкой. Была парочка клиентов, которые обожали грубый секс, но, к счастью, они не успевали сделать ей по-настоящему больно. Еще один любил, когда им командуют, когда его бранят за непослушание. Был даже такой, который обожал играть в наездников. Он становился на четвереньки, а Бэлль должна была голой скакать у него на спине. Казалось, по меньшей мере половина ее клиентов не способна заниматься обычным сексом.

Бэлль вспоминала, как Этьен советовал ей пытаться полюбить своих клиентов. Задача непростая, но она ко многим испытывала неподдельный интерес, поскольку все мужчины были умными. Ей всегда удавалось вести себя так, как будто каждый из них был особенным. Бэлль преуспела в этом, потому что многие просили о последующих встречах и договаривались с Паскалем увидеться с ней еще раз.

Почти каждый день Бэлль считала заработанные франки. Сейчас у нее было достаточно денег, чтобы отправиться домой, но она чувствовала, что должна заработать еще, чтобы вернуться с триумфом, гордой победительницей с хорошим начальным капиталом, и открыть шляпный магазинчик. Она не хотела зависеть от мамы и Мог.

Бэлль мечтала о том, как войдет в родную кухню и увидит Мог. Она как наяву слышала радостные крики и чувствовала, как ее обнимают родные руки. Сложнее было представить реакцию матери: она, разумеется, обрадуется, что ее дочь вернулась домой, но Энни никогда не проявляла своих чувств, не демонстрировала любовь.

Потом Бэлль вспоминала о Джимми. Наверное, он уже женат, по крайней мере имеет подружку, но Бэлль была уверена, что он захочет с ней повидаться, хотя бы ради прошлого, поэтому с нетерпением ждала встречи с ним.

Тем не менее, как бы она ни мечтала вернуться домой, как бы ей этого ни хотелось, девушка прекрасно понимала, что никогда не сможет наслаждаться там такой свободой, как в Париже. Бэлль иногда разговаривала с англичанами, которых встречала в кафе на Монмартре и Сен-Жермен, и те уверяли, что больше всего в Париже им нравится отсутствие высокомерия и ощущение праздника. Бэлль и сама заметила, что парижане не слишком-то обращают внимание на происхождение; они полагают, что художники, поэты, писатели и музыканты так же необходимы обществу, как врачи и адвокаты. Ее никогда не спрашивали, чем она зарабатывает себе на жизнь, и хотя она подозревала: большинство из тех, с кем она познакомилась, догадывались, что у нее есть собственный источник дохода, Бэлль была абсолютно уверена, что, если бы она призналась, что работает танцовщицей или актрисой, о ней не стали бы думать хуже. Дома такое было бы невозможно.

К тому же в Париже Бэлль редко чувствовала себя одинокой. Девушка болтала с другими постояльцами, большинство из которых приезжали в Париж максимум на пару дней. Она познакомилась с завсегдатаями кафе, где часто обедала и пила кофе. В довершение ко всему она чудесно проводила время со своими клиентами, ходила в «Мулен Руж», театры и оперу. Она побывала во многих роскошных парижских ресторанах, танцевала в ночных клубах, проводила ночи в шикарных гостиницах и великолепных домах. Будет непросто вернуться к прежней жизни, когда ей будут указывать, что делать, когда все вокруг в Севен-Дайлс будут с любопытством глядеть на нее, потому что ее так долго не было дома.

Именно поэтому для Бэлль было очень важно вернуться домой с деньгами и открыть свой шляпный магазин. Она побывала у лучших парижских шляпников, увидела последние модные фасоны. Бэлль покупала специализированные журналы для модисток и внимательно их изучала. По вечерам, когда девушка одна сидела в своем номере, она рисовала эскизы, размышляла, как можно сделать ту или иную модель. Бэлль даже подумывала над тем, чтобы найти небольшую квартирку, где можно было бы поставить необходимые инструменты и хранить материалы для будущих шляпок. Тогда она могла бы вернуться домой с высоко поднятой головой и заявить, что стала шляпницей.

В Париже она была счастлива, однако существовала одна незначительная проблема — Паскаль. Вначале Бэлль относилась к нему очень настороженно, потому что чувствовала: он хочет ее. Но потом решила, что ей это показалось, поскольку, как только он стал ей доверять, их непосредственные контакты сошли на нет.

Указания о том, кто ее клиент, где и когда он хотел бы с ней встретиться, она получала через посыльного. В Париже была тьма парнишек, которые за пару сантимов готовы были доставить письмо. Потом клиент протягивал Бэлль запечатанный конверт с «гонораром». Она видела Паскаля только тогда, когда встреча с клиентом проходила в «Ритце», и даже в этом случае они всего лишь кивали друг другу в знак приветствия.

Но в начале марта он прислал ей записку, в которой просил о встрече в одном из кафе на Монмартре. Раньше Паскаль никогда не просил о личных встречах. Бэлль решила: вероятно, он хочет положить конец их договоренности, потому что боится, что о его махинациях узнает хозяин. Или же на нее пожаловался один из клиентов.

Паскаль уже сидел в «Ле-Мулен-а-Вен», где царила такая же гробовая тишина, как в базилике Сакре-Кер. Консьерж потягивал абсент. По его сгорбленной спине и кислому выражению лица было видно, что это не первый бокал. Бэлль ожидала неприятностей.

— А, Бэлль! — воскликнул Паскаль, завидя ее, и попытался подняться.

Он подозвал официанта и заказал бокал абсента для Бэлль, но девушка отказалась и попросила вина. Паскаль попытался убедить ее, что в Париже пьют исключительно абсент, но Бэлль пробовала его раньше и ей не понравился этот напиток. С тех пор она заметила, что абсент пьют только пьяницы.

— Зачем вы хотели со мной повидаться? — поинтересовалась Бэлль, когда ей принесли вино. — Что-то случилось?

— А что плохого в том, что я пригласил вас выпить со мной? — удивился Паскаль.

— Ничего, — ответила Бэлль. — Но предложение довольно необычное, поэтому я подумала, что у вас проблемы.

— Так и есть, — подтвердил консьерж, одним глотком опорожнил бокал и довольно громко попросил принести еще. — Моя проблема в том, что вы проводите ночи со всеми, только не со мной.

Сердце Бэлль ухнуло вниз — она знала, что Паскаль не из тех, кто будет флиртовать. Он говорил серьезно.

— У нас деловая договоренность. Нельзя смешивать работу и удовольствие, — улыбнулась она, надеясь, что он не обидится.

— Я бы вам заплатил, — сказал он.

Внутри у Бэлль все сжалось. Дело в том, что Паскаль вызывал у нее отвращение. Он был каким-то скользким. Она видела, как он разговаривает с постояльцами «Ритца», как он заискивает перед ними. Паскаль мазал волосы бриолином, который удушливо пах фиалками, а руки у него были слишком белыми и гладкими. Но больше всего ее пугал его взгляд — напряженный, расчетливый. Глаза Паскаля напоминали глаза рептилии и точно так же ничего не выражали. В нем не было ни теплоты, ни радости. Казалось странным, что такому мужчине вообще нужна женщина.

— Нет, месье Паскаль, меня устраивает наша нынешняя договоренность. Я не хочу ничего менять.

Бэлль не возражала против того, что его доля от заработанных ею денег, вероятно, даже больше, чем ее. Она понимала: чтобы сохранить место, он вынужден угождать важным постояльцам, а также хозяевам и управляющим гостиницей. Но было в нем что-то еще, что Бэлль не могла объяснить словами — что-то темное и, скорее всего, опасное.

— Называйте меня Эдуар, — попросил консьерж, накрывая ее ладонь своей белой мягкой рукой и подаваясь вперед.

Бэлль почувствовала, что от него воняет чесноком.

— Я мог бы дать вам гораздо больше, чем вы имеете сейчас.

Бэлль чувствовала, что самый разумный выход из сложившейся ситуации — не относиться к ней слишком серьезно.

— У меня есть все, что нужно, — заверила она Паскаля, убирая руку. — И мне кажется, сэр, что вы немного пьяны и завтра пожалеете о сказанном.

Вскоре она покинула кафе, но на сердце у нее было тяжело — Бэлль чувствовала, что это еще не конец.

Многие уверяли, что Париж обязательно нужно посетить весной. На окнах в горшках уже распустились желтые нарциссы, на деревьях появились первые листочки, а дни становились теплее. Тем же вечером Бэлль решила: неожиданный инцидент с Паскалем вовремя напомнил ей о том, что пора возвращаться домой. Она собиралась пожить в Париже еще пару недель, до Пасхи, которая выпадала в этом году на первую неделю апреля, а потом исчезнуть.

После Пасхи, во вторник утром, мальчик-посыльный принес Бэлль записку от Паскаля. В ней говорилось, что она должна быть готова сегодня в семь вечера. За ней заедет фиакр и отвезет ее к Филиппу Лебрану на Монмартр. Бэлль обрадовалась. Она уже три ночи провела с Филиппом. Ей нравился этот большой веселый человек, владелец виноградников в Бордо и двух больших ресторанов в Париже. Всего неделю назад Бэлль купила в комиссионном магазине у Шанталь красивое серебристое вечернее платье и туфли и только и ждала подходящего случая, чтобы надеть обновку. Филипп был из тех мужчин, которые любят покрасоваться на публике с эффектной девушкой. Бэлль знала, что он повезет ее в кабаре; вечером ее ждет вкусная еда, напитки, танцы и смех, а не только секс в гостиничном номере.

Она тут же приняла расслабляющую ванну и направилась в парикмахерскую, расположенную рядом с «Мирабо», чтобы вымыть голову и уложить волосы в прическу.

К семи часам Бэлль спустилась вниз и стала ждать экипаж. Габриэль что-то писала за столом. Она подняла голову и улыбнулась.

— Vous êtes belle[27], — сказала она.

Бэлль зарделась от комплимента — Габриэль впервые позволила себе личное замечание. Девушка поблагодарила хозяйку и сказала, что едет на ужин.

Габриэль так долго и пристально смотрела на Бэлль, что у девушки по спине пробежала дрожь.

— Будьте осторожны, — негромко предупредила женщина, на сей раз обращаясь к гостье по-английски. — Боюсь, вы играете с огнем.

Что-то во взгляде Габриэль подсказало Бэлль, что она не только знает, чем занимается ее постоялица, но и сама прошла через это.

— Я скоро вернусь, — ответила девушка.

В этот момент Бэлль услышала грохот экипажа на улице и направилась к двери. Габриэль встала из-за стола и схватила девушку за руку.

— Если вы попадете в беду, есть человек, которому вы доверяете и к которому я могу обратиться? — спросила она.

Ее вопрос еще больше напугал Бэлль — ни одно имя не приходило ей на ум. Она покачала головой, но через секунду вспомнила Этьена.

— Однажды я познакомилась с человеком по имени Этьен Каррера, — ответила она и беспомощно всплеснула руками. — Но он из Марселя, и его адреса я не знаю.

— В таком случае будьте осторожны и скорее возвращайтесь домой, — сказала Габриэль. — Сегодня в последний раз?

Бэлль почувствовала, что хозяйка по-настоящему волнуется за нее, и кивнула в знак согласия.

— Последний раз.

Габриэль взяла девушку за руку и сжала ее. Бэлль слабо улыбнулась и поспешила к экипажу.

Слова и поведение Габриэль развеяли радужное настроение Бэлль. Погода стояла теплая, и, хотя уже стемнело, на улицах было полно народу, экипажей и машин.

Когда фиакр свернул на Монмартр, и звуки, и запахи неожиданно напомнили Бэлль тот день, когда ее усадили в экипаж в Севен-Дайлс. Она редко об этом вспоминала — так много воды утекло с тех пор, к тому же Бэлль предпочитала смотреть только вперед и не оглядываться назад. Но сейчас у нее появилось недоброе предчувствие — внезапно девушка осознала, что каждую ночь, встречаясь с новым мужчиной, она рисковала. Бэлль доверяла мнению Паскаля, но в действительности любой из ее клиентов мог оказаться еще одним мистером Кентом.

Она заверила себя в том, что сегодня будет в полной безопасности, поскольку с Филиппом Лебраном она была уже знакома. Но Бэлль решила не нарушать данное Габриэль слово. Сегодня все действительно будет в последний раз. Завтра она соберет вещи и уедет.

Монмартр, или Ла-Бютт, как многие его называли, был любимым местом Бэлль в Париже. Ей нравились изумительные городские пейзажи, узкие извилистые мощеные улочки, огромное количество кафе и ресторанов, которые частенько посещали свободомыслящие представители богемы. Бэлль рассказывали, что раньше это было очень опасное место, полное грабителей, проституток и анархистов — честные парижане поспешили выехать оттуда. Но когда сюда, привлеченные дешевизной, перебрались художники, поэты, писатели и музыканты, Монмартр наконец стал модным местом. В результате арендная плата взлетела до небес и многие нищие художники переехали на Монпарнасс и Сен-Жермен, расположенные на левом берегу.

Теперь благодаря прекрасной базилике Сакре-Кер, которую почти отреставрировали, и новым домам, возведенным на месте старых трущоб, было видно, что квартал возрождается. Во время последней встречи Бэлль призналась Филиппу, как сильно любит Монмартр, а поскольку один из принадлежащих ему ресторанов находился как раз у подножия холма на площади Пигаль, она решила, что именно поэтому он и пригласил ее сюда.

Экипаж свернул с ярко освещенного и шумного бульвара Клиши у «Мулен Руж», потом пересек еще одну дорогу — здесь (Бэлль тут же узнала это место) располагался чудесный шляпный магазин. На этой улице было много хороших ресторанов, и она думала, что извозчик тут и остановится, но он повернул направо, на крутую узкую мощеную улочку, где было намного темнее и стояли исключительно жилые дома.

Бэлль удивилась, когда извозчик осадил лошадей практически на верху холма.

— Voilà, madame[28], — произнес он, открывая дверцу, и показал на высокий узкий дом со ставнями на окнах, стоявший справа от нее.

Она видела плохо, поскольку ближайший уличный фонарь находился в самом начале улицы, у кафе; девушке показалось, что именно здесь она была пару недель назад.

Экипаж отъехал, когда Бэлль позвонила во входную дверь. И хотя девушка слышала где-то неподалеку звуки аккордеона, на улице было очень тихо, поэтому она предположила, что это дом Филлипа, хоть он и не упоминал, что живет на Монмартре.

Звон дверного колокольчика не успел затихнуть, как распахнулась дверь, но на пороге стоял не Филипп и не его служанка, а Эдуар Паскаль. Сердце Бэлль упало.

— Месье Паскаль! — воскликнула она. — Какой сюрприз!

Она решила, что консьерж просто зашел к Филиппу, и поскольку не хотела, чтобы Паскаль почувствовал ее испуг или обиделся, улыбнулась и подставила щеку для поцелуя.

— Как вы сегодня красивы, — сказал он, как только Бэлль вошла в прихожую и за ней закрылась дверь. — Позвольте вашу накидку.

Она вежливо поблагодарила его и разрешила помочь ей снять с плеч короткую пелерину из черно-бурой лисицы — единственная непозволительно дорогая покупка. Бэлль приобрела ее у Шанталь, как и остальную свою одежду, но эта вещь стоила двести франков, и девушка несколько дней мучительно раздумывала, покупать ее или нет. Но пелерина была такой красивой, в ней она чувствовала себя королевой.

— А где Филипп? — поинтересовалась Бэлль.

— Его вызвали по неотложному делу. Он попросил меня поухаживать за вами до его возвращения, — ответил Паскаль. — Располагайтесь у камина, он скоро придет.

Убранство большинства парижских квартир и домов, где довелось побывать Бэлль, можно было назвать роскошным, но она считала, что ему не хватает изюминки. Гостиная, куда проводил ее Эдуар, была, в отличие от таких безликих жилищ, очень домашней: с массивными креслами, потрескивающим камином, полками, заставленными книгами, большим количеством безделушек на низких столиках и толстым китайским ковром под ногами. Однако такая обстановка совершенно не соответствовала неудержимому нраву Лебрана.

— Это дом Филиппа? — спросила Бэлль. — Он не говорил, что живет на Монмартре.

Она попыталась представить себе, как Филипп сидит развалившись в этих креслах, и удивилась, что он выбрал бледно-голубой цвет, который абсолютно не соответствовал его характеру.

— Я уверен, вы понимаете, что мужчина с его положением не станет рисковать и приводить к себе в дом женщину, пока не узнает ее получше, — вкрадчиво ответил Паскаль. — Присаживайтесь у камина, я принесу вам выпить.

Он налил обоим по большому бокалу коньяка и сел напротив Бэлль у огня. Девушка почувствовала, как спиртное моментально подействовало на нее — она с утра ничего не ела. Она ожидала, что пойдет с Филиппом на ужин, и надеялась, что Паскаль ретируется, как только Лебран вернется.

Бэлль уже давно заметила, что Паскаль не умеет поддерживать беседу. Он умел только задавать вопросы и давать указания, и сейчас было то же самое: он забросал ее вопросами о том, где она живет, есть ли у нее в Париже друзья, почему она уехала из Англии.

С тех пор как Бэлль вернулась в Париж, она избегала рассказов о своем прошлом. Однако ей нужно было ответить на вопросы Паскаля, поэтому она сказала, что приехала в Париж с возлюбленным, но он бросил ее ради другой женщины. Еще Бэлль добавила, что не хочет об этом вспоминать, потому что пытается все забыть.

— И тем не менее вы без колебаний стали дамой на один вечер?

Бэлль пожала плечами. Она чувствовала, что консьерж что-то узнал о ней и теперь пытается либо поставить ее в тупик, либо заставить в чем-то признаться.

— Удивительно, на что способен человек, когда он оказывается в трудной ситуации, — уклончиво ответила девушка.

— Вы отвечаете общими фразами. — Паскаль прищурился. — Почему?

— Просто не люблю говорить о себе, — призналась Бэлль. — Вам ли этого не понять! Вы ведь тоже не любите рассказывать о себе.

Прошло уже полчаса, и Бэлль начала волноваться, что Филипп вообще не придет.

— Вы же видели меня только на работе. Там, разумеется, я душевных бесед не веду, — ответил Паскаль. — Но сейчас другое дело, мы — двое друзей за бокалом коньяка.

— В таком случае расскажите: вы женаты? У вас есть дети? — спросила Бэлль.

Паскаль помолчал, потом признался, что холост. Бэлль была уверена в том, что он солгал, потому что однажды подслушала его разговор с супружеской парой в «Ритце», для которой он приобрел билеты в театр. Так вот, Паскаль сказал постоялице, что его жена обожает эту пьесу. Поскольку он был неискренним человеком, то мог выдумать все это, чтобы убедить постоялицу в том, что пьеса ей понравится, но Бэлль по опыту знала: мужчины обычно не ссылаются на жен, если холосты.

— Пожалуй, я поеду домой. Что-то я неважно себя чувствую, — сказала девушка после того, как попыталась завести непринужденную беседу об Эйфелевой башне и о лодочной прогулке по Сене.

Она встала и приложила руку ко лбу, как будто страдала от головной боли.

— Вы не можете уйти! — вскочил с кресла Паскаль.

— Филипп меня поймет, — заверила его Бэлль, направляясь к двери.

Она уже потянулась к дверной ручке, но тут Паскаль схватил ее за плечо и дернул назад.

— Ты никуда не пойдешь! — рявкнул он, отбросив всякую любезность.

— Прошу прощения! — с упреком воскликнула Бэлль. — Не вам решать, что мне делать. И за сегодняшний вечер мне не заплатили.

— Я заплачу за то, чтобы ты осталась со мной.

По той поспешности, с которой Паскаль выпалил эти слова, Бэлль поняла, что сегодня Филипп сюда не придет. Вероятно, это даже не его дом. Паскаль заманил ее в ловушку. По спине девушки пробежал холодок.

— Нет. Между нами деловые отношения, вот и все, — быстро ответила она. — А сейчас позвольте мне уйти. Я плохо себя чувствую.

Паскаль схватил ее за плечи. Его пальцы впились в покрывающий их тонкий шелк.

— Когда ты приехала сюда, ты чувствовала себя отлично. Если ты отдаешься любому, кого я для тебя нахожу, почему не хочешь отдаться мне?

Его глаза больше не были равнодушными, в них пылала ярость, и Бэлль испугалась.

— Потому что вы мне нравитесь и я уважаю вас как друга, — нашлась она.

Он убрал руку с ее плеча и больно ударил, сначала по одной щеке, потом по другой.

— Не лги мне. Я знаю, ты презираешь меня, потому что я всего лишь консьерж.

У Бэлль действительно разболелась голова. Она была потрясена этими пощечинами.

— Это неправда! — задохнулась она. — Я не презираю вас за то, что вы консьерж. Кто я такая? До сегодняшнего дня у нас были отличные деловые отношения. Отпустите меня домой, прошу вас!

— Только после того, как ты дашь мне то, что я хочу! — прорычал Паскаль. Он схватился за ворот ее платья и рванул на себя.

Бэлль вскрикнула и попыталась вырваться, но Паскаль оказался сильнее, чем выглядел. Он схватил ее за руку и толкнул от двери к дивану. Под платьем у нее была бежевая рубашка в розовую полоску, едва прикрывавшая грудь. Паскаль сорвал с Бэлль платье, и она осталась почти голой.

Когда консьерж толкнул ее на диван, Бэлль как можно сильнее укусила его за руку. Выступила кровь.

— Tu vas le regretter, salope que tu es![29] — воскликнул он.

Паскаль отпустил ее. Бэлль воспользовалась моментом, оттолкнула его и побежала к двери. Но она обнаружила, что дверь заперта, а ключа нет. Паскаль стоял у нее за спиной. Он вновь схватил ее за плечо, развернул к себе и так сильно ударил кулаком в лицо, что девушка ударилась о дверь.

— Ты отсюда не выйдешь! — закричал он. — Останешься здесь, пока я с тобой не закончу.

И Бэлль тут же почувствовала себя как в борделе у мадам Сондхайм — бессильной, запертой в ловушке. Ее лицо горело, во рту чувствовался вкус крови. Бэлль была не на шутку напугана. Ее словно молнией поразило — она давно должна была понять, что услужливая манера, которой Паскаль придерживался, разговаривая с постояльцами «Ритца», всего лишь маска, под которой скрывался вулкан бурной ревности и зависти. Он, скорее всего, ненавидел всех, кто был богат и успешен, потому что знал — ему таким никогда не стать. Но он верил: Бэлль может принадлежать ему, потому что она всего лишь проститутка.

— Пожалуйста, перестаньте! — взмолилась она, следя за тем, чтобы ее голос звучал мягко и покорно. Бэлль вцепилась в порванный лиф, чтобы прикрыть грудь. — Вы сегодня встали не с той ноги. Вам не нужно было говорить, что я должна встретиться с Филиппом. Я бы с радостью провела вечер с вами, если бы вы только попросили меня об этом.

— Обманщица! — крикнул Паскаль. — Когда я открыл тебе дверь, я увидел на твоем лице истинные чувства. Рада мне, как же! Ты улыбаешься, флиртуешь с любым. Делаешь все, что тебе велят, пока тебе платят за это деньги. Но на меня ты даже не смотришь!

Бэлль пристально взглянула на него. Ее правый глаз заплыл, и она практически ничего им не видела. В лице Паскаля было столько злости! Его ноздри раздувались, губы были плотно сжаты, а глаза были такими холодными… Бэлль поежилась.

— У нас с вами деловые отношения, — в очередной раз повторила она, изо всех сил стараясь не расплакаться. — Я думала, что лучше оставить все как есть.

— Не хочу никаких деловых отношений. Хочу, чтобы ты стала моей любовницей! — выпалил он.

Понимая, что этот спор можно продолжать бесконечно, а Паскаль только будет злиться все больше, Бэлль попыталась его успокоить.

— Давайте начнем все сначала, — предложила она. — Сядем у камина, выпьем, немного поговорим…

— Я не хочу разговаривать. Я хочу тебя трахнуть! — заорал он.

Бэлль едва справилась с приступом тошноты. Она боялась его. Ее лицо пульсировало болью, и от мысли о том, что ей придется заниматься сексом с сумасшедшим, она почувствовала себя омерзительно. Но выбора у нее не было, иначе он ее не отпустит.

— Хорошо, — сказала девушка. — Где, у камина или наверху?

Паскаль схватил ее за руки, потащил назад в гостиную и толкнул на диван.

— Не будьте таким грубым, — слабым голосом попросила она, но он уже задирал ее юбку, опустившись на колени рядом с ней, а другой рукой расстегивал штаны.

Бэлль полагала, что за последние два года многое повидала. У нее были и неловкие новички, и умелые любовники, а между этими двумя крайностями были сотни вариаций. Она научилась отгораживаться от воспоминаний о том, что ее изнасиловали — ей пришлось этому научиться, иначе она никогда не смогла бы выдержать жизнь у Марты. Когда Бэлль была с человеком, который ей не нравился, был неловок и груб, она мысленно представляла себя с Сержем и вспоминала о том удовольствии, которое он ей доставил.

Но с Паскалем невозможно было думать о чем-то приятном, чувствовать что-либо еще, кроме отвращения, потому что он был груб и равнодушен, как насильник. Он засунул ей в рот свой язык и напустил столько слюны, что Бэлль едва не вырвало. Паскаль грубо шарил по ее интимным местам, пока она не закричала от боли. Бэлль знала: слова, которые он бормочет по-французски, просто омерзительны, и радовалась, что не понимает их. Член у него был длинный, тонкий и твердый, как палка. Бэлль использовала все известные ей уловки, чтобы Паскаль побыстрее кончил — но безуспешно. Пытка все продолжалась. Девушка чувствовала себя оскверненной во всех смыслах этого слова: Паскаль кусал ее за шею и грудь так сильно, что ей казалось, что на ее теле выступит кровь. Консьерж царапал и щипал ее за бедра и ягодицы, как будто ненавидел женщин и хотел изуродовать ее.

Но наконец, когда она уже перестала надеяться на то, что этот кошмар когда-нибудь прекратится, Паскаль кончил с приглушенным всхлипом. Пару секунд он лежал на ней, тяжело дыша, потом резко встал и оправил одежду.

— Я покажу, где ванная, — отрывисто произнес он.

Бэлль знала, что практически все мужчины становятся добрее после секса, но только не Паскаль. Его лицо казалось еще холоднее и напряженнее, чем раньше. Его волосы, обычно аккуратно причесанные и набриолиненные, сейчас были взъерошены. Это было единственным доказательством того, что совсем недавно он занимался сексом.

Консьерж схватил Бэлль за руку и чуть ли не силой потащил наверх по лестнице, на последний этаж.

— Сюда, — произнес он, открывая дверь и слегка подталкивая ее.

Это была не ванная, как ожидала Бэлль, а маленькая спальня на чердаке. Девушка обернулась, чтобы указать на его ошибку, но Паскаль уже вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Она услышала, как в замке поворачивается ключ.

— Паскаль! — завопила она. — Выпустите меня! Мне нужно в ванную!

— Там есть ночной горшок и вода, чтобы умыться, — ответил он. — Ты останешься здесь.

Бэлль кричала, колотила в дверь, слыша звук его удаляющихся по лестнице шагов. В ответ Паскаль громко уверял ее в том, что орать бесполезно — все равно никто не услышит.

Несколько минут девушка стояла, слишком ошеломленная, чтобы как-то реагировать на происшедшее. Комната напоминала помещение для прислуги: узкая железная кровать с выцветшим одеялом, умывальник с кувшином и раковиной, а под ним — ночной горшок. Еще тут были комод и потертый ковер на дощатом полу. На маленьком окошке были ставни. Когда Бэлль их открыла, она поняла, что окно не застеклено, а забито досками.

Неожиданно погас свет. Она застонала, предположив, что Паскаль выключил его внизу. Бэлль замолчала и прислушалась. Она различила стук его шагов по кафельному полу, потом услышала, как хлопнула входная дверь.

Прижавшись к двери, Бэлль заскулила от страха. Он запер ее в этом доме!

Глава двадцать девятая

Габриэль еще раз взглянула на часы, висящие в коридоре. Два часа дня, а Бэлль так и не вернулась. Женщина попыталась убедить себя в том, что ее постоялица проводит время с мужчиной, который ей по-настоящему нравится, и, скорее всего, он повел ее куда-нибудь пообедать.

Но ни одна здравомыслящая девушка не станет щеголять днем в вечернем платье и лисьей накидке. Внутренний голос подсказывал Габриэль, что Бэлль в опасности.

Эта девушка приехала сюда в вечернем платье, поверх которого было надето теплое пальто. Она так и не рассказала, откуда прибыла. Поскольку гостиница «Мирабо» расположена совсем недалеко от станции, было очевидно, что она сбежала от мужчины и села в первый попавшийся поезд до Парижа.

Обычно Габриэль нисколько не интересовалась своими постояльцами. Для нее было достаточно, чтобы они вели себя тихо, поддерживали чистоту, уважали ее гостиницу и других постояльцев и платили в срок. За пять лет она, как и любой владелец гостиницы, повидала трудных, неприятных и беспокойных гостей. Она вызывала жандармов, чтобы унять разбушевавшихся постояльцев. Как-то одна из постоялиц свела счеты с жизнью наверху. Взбешенные мужья искали тут своих сбежавших жен. У нее даже жила женщина, которая в действительности оказалась мужчиной. Заглядывали в «Мирабо» и проститутки, которые хотели снять номер. Обычно Габриэль тут же распознавала продажных женщин и отказывала им, хотя и ей случалось ошибаться. Но как только они пытались привести мужчину, Габриэль указывала им на дверь.

Тем не менее Бэлль — особый случай. Она приехала вся взъерошенная, явно доведенная до отчаяния, без багажа, и Габриэль ожидала, что от нее будут одни неприятности, но оказалась неправа.

Она поняла, чем занимается Бэлль, после того как девушка вернулась домой ранним утром. Габриэль была обескуражена: опыт (в том числе и собственный) подсказывал ей, что Бэлль скоро начнет позволять себе вольности. Но опять ошиблась. Бэлль оказалась идеальной постоялицей: нетребовательной, благодарной за малейшее одолжение и невероятно обходительной.

Больше всего в Бэлль ее покорили изысканные манеры и нежная улыбка. Габриэль нравилось наблюдать, как она учит французский, как начинает влюбляться в Париж. Всегда было приятно смотреть на нее, такую стильную, красивую — настоящую даму.

Но тревога, которую испытывала Габриэль за свою постоялицу, последние недели не проходила. Хозяйка гостиницы по себе знала, что для таких юных девушек, как Бэлль, Париж полон опасностей. И дело не только в грабителях, которые ни перед чем не остановятся, чтобы завладеть ее сережками, но и в безумцах, которые были одержимы такими красивыми девушками, как она.

Когда Бэлль не вернулась и в десять вечера, тревога Габриэль усилилась. В отчаянии она вошла в комнату постоялицы, включила свет и огляделась, надеясь найти что-нибудь, что могло бы пролить свет на то, куда она отправилась вчера вечером.

Как обычно, в комнате царил идеальный порядок. Платья висели в шкафу, внизу ровными рядами стояли туфли, белье было аккуратно сложено в ящиках. Рядом с кроватью лежала пара книг на английском. На туалетном столике стоял флакон одеколона, лежали расческа и массажная щетка, а на неглубоком подносе — всевозможные заколки для волос и шпильки.

Несколько удивил лежащий у кровати блокнот с эскизами шляпок. Несмотря на то что Габриэль сносно говорила по-английски, читала она с трудом, но догадалась, что подписи внизу означают материал, из которого сделана каждая шляпка. Женщину поразило желание Бэлль стать шляпницей, но, судя по ее прекрасным эскизам и подробным записям, она была настроена решительно.

Вся одежда, туалетные принадлежности и безделушки были куплены уже после того, как Бэлль здесь поселилась. Писем она не получала, у нее не было никаких записных книжек и дневников, которые послужили бы ключом к разгадке того, кто она, откуда приехала. Ни одного адреса друзей или родных в Англии. Ее корреспонденция состояла из записок, которые время от времени приносили посыльные. Габриэль заметила, что последнее послание лежит на туалетном столике.

Она взяла его в руки и прочла. Ни адреса, ни имени отправителя.

«Месье Лебран хотел бы встретиться с вами сегодня вечером на Монмартре. Фиакр заедет в семь», — прочла она. Внизу стояли инициалы — «Э. П.»

Лебран — довольно распространенная фамилия, возможно, даже вымышленная, поэтому толку от нее мало. На Монмартре очень много ресторанов, кафе и баров — Бэлль могла бы отправиться в любой из них. Паренек, который принес эту записку, был гаменом, уличным мальчишкой, которые за пару сантимов выполняли подобные поручения. Габриэль сомневалась, что сможет узнать мальчика, если увидит его еще раз — он вбежал в дом, вручил ей конверт, адресованный мадемуазель Купер, протянул Габриэль еще один клочок бумаги, чтобы она на нем расписалась, и убежал прочь.

Женщина присела на кровать, задумчиво глядя на записку. Она была написана на хорошей белой бумаге, но лист явно был вырван из блокнота, поскольку края были неровные.

— Похоже, отправитель оторвал адрес, который был написан сверху, — пробормотала она себе под нос. — Адрес гостиницы! — воскликнула Габриэль, когда ее осенило. — Разумеется! Так Бэлль договаривалась о встречах.

Габриэль знала, что для богатых постояльцев фешенебельных отелей обычной практикой было обращаться к консьержу или портье с просьбой подобрать ему женщину для компании. Она удивлялась тому, что не додумалась до этого раньше. Бэлль идеально подходила работа такого рода. Она была не похожа на обычную проститутку, умела держаться с достоинством, у нее были отличные манеры, способные удовлетворить требования самых взыскательных мужчин.

Внезапно Габриэль почувствовала головокружение. Бэлль не повезло, на ее пути попался опасный человек. И, несмотря на то что большинство деловых людей вдали от дома предпочитают необременительный секс, среди них всегда найдутся жестокие или извращенные люди, считающие, что проститутка вполне подходит для воплощения их больных фантазий.

Габриэль просунула руку под оборку воротника и потрогала неровный шрам. Ее сыночку Анри исполнился всего год, когда она познакомилась с человеком, который назвался Жераром Турнье. Он казался настоящим джентльменом, согласился заплатить ей пятьдесят франков и повел ее поужинать. Но вместо того, чтобы отвезти Габриэль домой, как они договаривались, он завел ее в темный переулок и полоснул по шее ножом. Габриэль повезло, что ее быстро нашли и она не умерла от потери крови. Но оставшийся отвратительный шрам был постоянным напоминанием о том, что стало с ее былой красотой.

— Бэлль намного умнее, чем была я, — уверяла себя Габриэль, опуская записку в карман фартука и выходя из комнаты.

Женщина заперла за собой дверь. Она знала: если Бэлль к утру не вернется, она должна заручиться чьей-то помощью, чтобы найти ее, потому что была уверена, что не сможет жить в ладу с собой, если девушку найдут мертвой.

Габриэль вычеркнула из жизни всех приятелей, которых она знала, когда была проституткой. Она не хотела, чтобы что-либо напоминало ей о ее былой принадлежности к представительницам древнейшей профессии. Она боялась, что Анри узнает, чем она занималась в прошлом. Но была одна женщина, с которой она поддерживала связь — она выхаживала Габриэль после нападения в переулке и приглядывала за Анри.

Когда на следующее утро хозяйка гостиницы проснулась и обнаружила, что Бэлль так и не вернулась, она решила, что после того, как подаст завтрак постояльцам и отправит Анри в школу, ей необходимо съездить к Лизетт. Она не ожидала, что ее старинная знакомая подскажет, где искать Бэлль, но она наверняка знает людей, которые могут помочь.

Габриэль редко отходила от «Мирабо» дальше чем на километр. А если и отходила, то только когда гуляла с Анри или отправлялась за продуктами. Она даже не пыталась принарядиться, поскольку, одеваясь безвкусно, не привлекала к себе ненужного внимания. Но, собираясь к Лизетт, Габриэль решила, что должна выглядеть соответствующим образом, поэтому переоделась в старый, но все еще нарядный серый костюм в белую клетку. Для женщины, предпочитающей прятать свою фигуру под просторными одеждами, жакет был достаточно облегающим, а чтобы прикрыть шрам, Габриэль повязала замысловатым узлом белый шарф. Довершила образ черная бархатная шляпка с короткой вуалью, которую хозяйка гостиницы надевала, когда шла в церковь. Ей понравилось, как она выглядит — не выделяется из толпы и в то же время не кажется пуританкой.

Когда более десяти лет тому назад Лизетт в´ыходила Габриэль, они сняли комнаты в одном доме на Монмартре, но через год, когда Габриэль уехала из Парижа, нанявшись экономкой к Самюэлю Аркрайту, английскому художнику, Лизетт пришлось переехать в публичный дом. Они лишь изредка посылали друг другу письма, и, несмотря на то что Габриэль искренне любила Лизетт, она не хотела, чтобы та напоминала ей о прошлой жизни.

Умение Лизетт ухаживать за немощными и больными пригодилось ей через пару лет, когда она родила сына и стала работать сиделкой в Ла-Сель-Сен-Клу. С тех пор женщины встречались лишь однажды, когда Габриэль вернулась в Париж после смерти Самюэля. В ту встречу Лизетт рассказывала о себе мало. Она беспокоилась о Габриэль, которая скорбела после смерти Самюэля, и сомневалась, правильно ли поступает ее подруга, вкладывая все деньги, завещанные ей Самюэлем, в гостиницу.

Габриэль прекрасно знала свои недостатки. Она никогда не была общительной, а после того, как на нее напали, вообще стала замкнутым человеком, не поддерживала светских бесед и сторонилась людей. Постояльцы иногда жаловались на то, что она слишком молчалива, необщительна. К счастью, несмотря ни на что, всегда находились люди, которым необходима была такая небольшая комфортабельная гостиница, как «Мирабо», и бизнес Габриэль процветал.

Сев на поезд до Ла-Сель-Сен-Клу, Габриэль с беспокойством подумала о том, что Лизетт могла переехать — она не получала от нее весточки уже около года. Но женщина успокаивала себя тем, что даже если ее приятельница и сменила место жительства, по крайней мере она, Габриэль, хотя бы попытается сделать что-нибудь для Бэлль.

Женщина легко нашла лечебницу и постучала в дверь. Ей открыла пожилая дама в белом фартуке, надетом поверх черного платья.

Габриэль извинилась за беспокойство. Она сказала, что ей необходимо срочно поговорить с Лизетт. Пожилая дама велела ей подождать на улице.

Прошло несколько минут, и из дома вышла встревоженная Лизетт. Когда она увидела свою старинную подругу, ее красивое лицо озарила широкая улыбка.

— Габриэль! — воскликнула она. — Как я рада тебя видеть! Что привело тебя сюда?

Габриэль спросила, где они могут поговорить, и Лизетт ответила, что можно зайти в кафе и выпить чашечку кофе; ей только нужно предупредить, что она отлучится.

Уже через пять минут подруги направлялись к площади. Габриэль как можно короче изложила историю своей постоялицы, которая отправилась на встречу с мужчиной и пропала.

— Я полюбила эту юную англичанку, — призналась она. — Представь, как только я поняла, чем она зарабатывает себе на жизнь, я стала тревожиться за ее безопасность, но она, как и все мы, была уверена в том, что ничего плохого с ней случиться не может. Я надеялась, что ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы помочь мне ее найти.

— Она англичанка? — переспросила Лизетт. — Сколько ей лет?

— Лет восемнадцать… Точно не знаю. Ее зовут Бэлль Купер.

Лизетт испуганно вздрогнула.

— Бэлль? У нее темные вьющиеся волосы и голубые глаза?

— Вы знакомы? — не веря своим ушам, удивилась Габриэль.

— Знаешь… похоже, я знаю эту девушку, — произнесла Лизетт и рассказала о том, как два года назад выхаживала девочку приблизительно такого же возраста, с таким же именем и внешностью. — Ее увезли в Америку, — закончила она свой рассказ. — Но ко мне приходил человек, который искал ее. Он представился другом ее семьи. Это было где-то около года назад.

— Его звали Этьен?

Лизетт нахмурилась.

— Нет, это был англичанин лет тридцати. Но почему ты упомянула об Этьене?

— В последний раз, когда я видела Бэлль, она назвала мне именно это имя. Она сказала, что доверяет ему.

Они дошли до кафе и сели за столик на террасе, подальше от остальных посетителей. Лизетт, казалось, была в замешательстве.

— В чем дело? Ты знаешь человека по имени Этьен? — поинтересовалась Габриэль.

Лизетт кивнула.

— Он сопровождал Бэлль в Америку.

Габриэль не возлагала больших надежд на эту встречу, поэтому для нее оказалось сильным потрясением то, что Лизетт знакома с Бэлль и знает человека, имя которого девушка упомянула. Сердце Габриэль бешено забилось, на лбу выступили бисеринки пота.

— Ты могла бы мне все рассказать? — попросила она. — Похоже, тебе о Бэлль известно гораздо больше, чем мне.

Лизетт колебалась.

— Я оставила нашу профессию, так же как и ты, — грустно произнесла она. — Но я уверена, ты ничего не забыла. Я и так рассказала тебе больше, чем нужно, только потому, что ты моя старинная подруга и я доверяю тебе. Мне нужно думать о сыне.

Габриэль прекрасно поняла, что она хотела сказать. Она взяла подругу за руку, чтобы подбодрить.

— Я ничего не забыла. Все, что ты скажешь, останется между нами.

Лизетт рассказала ей все, что знала: как Бэлль попала в лечебницу, как она полюбила эту девочку, как ее искал Ной Бейлис.

— Он мне очень понравился, — призналась она. — Я едва не согласилась на его предложение уехать с ним отсюда. Но я боюсь.

Габриэль кивнула. Люди, которые стояли за торговлей юными девушками, безжалостны, и Лизетт было трудно доверить мужчине свою жизнь и жизнь своего сына.

— Но этот человек, Этьен, который отвез Бэлль в Америку, он такой же, как и остальные? Почему она стала ему доверять?

Лизетт пожала плечами.

— Большинство из нас, оказавшихся в этом бизнесе, принуждают делать то, что мы изначально считаем неправильным. Это не значит, что вокруг одни подлецы. Могу предположить, что Бэлль пробудила добрые чувства в душе Этьена, как и в моей, и в твоей. Она провела с ним много времени, пока они плыли в Америку. Наверное, они подружились. Этот англичанин, Ной, просил, чтобы я с ним связалась, если узнаю, куда Этьен отвез Бэлль. Я попыталась это сделать, но потерпела неудачу.

Габриэль вздохнула.

— Сейчас, я думаю, он все равно не смог бы нам помочь.

— Может быть, и нет, — согласилась Лизетт. — Кроме того, я слышала, что Этьен отошел от дел. Ходили слухи, что его жена и двое детей погибли во время пожара и сейчас он конченый человек. Разумеется, это могут быть только слухи. Я и раньше слышала подобные истории. Их придумывают только для того, чтобы держать в страхе остальных.

— Ты хочешь сказать, что кто-то делает это намеренно?! — в ужасе воскликнула Габриэль.

— Подобное случается, если кто-то нарушит правила, — сказала Лизетт, украдкой оглядываясь по сторонам, как будто боясь, что их могут подслушать.

Обе женщины на несколько минут замолчали. Лизетт допила кофе и сказала, что ей пора.

— У меня есть адрес Ноя, — призналась она и жестом показала официанту, чтобы принесли счет.

— Правда? — задохнулась от радости Габриэль. — Ты дашь мне его?

Лизетт кивнула. Подошел официант, и Габриэль расплатилась. Подруги встали и вышли из кафе.

— Сейчас я вынесу тебе его адрес, — пообещала Лизетт. — Мне кажется, твои новости только еще больше расстроят семью Бэлль, но если Ной приедет в Париж — а он обязательно это сделает, — скажи ему, чтобы не впутывал меня в это дело.

В то время как две подруги беседовали в Ла-Сель-Сен-Клу, Бэлль лежала на кровати в маленькой запертой комнате, изо всех сил стараясь не поддаваться панике.

Она могла только догадываться о времени суток, глядя сквозь крошечную дырочку в доске, которой было забито окно. Дырочка была такой маленькой, что туда невозможно было просунуть даже мизинец. Когда Бэлль посмотрела сквозь нее, она не увидела ничего, кроме клочка неба. Девушка даже не догадывалась, что в доске есть дырочка, пока не наступил рассвет и тоненький лучик солнца не проник в комнату. Бэлль обыскала комнату, чтобы найти что-нибудь острое и сделать дыру побольше, но безуспешно. Она стянула тонкий матрас с кровати и обнаружила, что на ней нет пружин, только веревки, прибитые к деревянной раме крест-накрест. Бэлль обшарила пол в надежде обнаружить хотя бы гвоздь или болт, но не нашла ничего.

Сейчас крошечный лучик стал ярче, поэтому Бэлль предположила, что настал день и ярко светит солнце. Но время суток в любом случае не имело большого значения. Желудок Бэлль урчал от голода. В кувшине на умывальнике была вода. Бэлль уже попила немного, но она не знала, когда вернется Паскаль, поэтому решила лишь изредка делать пару глотков.

Девушка горячо надеялась, что он вернется сегодня вечером. Но что он намерен с ней сделать? Бэлль сомневалась, что Паскаль ее отпустит. Он побоится, что она побежит в жандармерию или к управляющему «Ритца». Но он не может держать ее здесь бесконечно. Неужели он собирается ее куда-то увезти? Или просто убить?

Еще утром Бэлль отмахнулась от этой абсурдной мысли; она даже представила, как Паскаль приходит и извиняется или объясняет свой поступок тем, что хотел преподать ей урок. Но время шло, и мысль об убийстве уже не казалась ей такой нелепой, поскольку это был единственный способ обеспечить ее молчание.

Кому принадлежит этот дом? Бэлль подумала, что маловероятно, чтобы он принадлежал Филиппу Лебрану — у него не было ни малейших причин держать ее здесь в заточении. Девушка была уверена, что Паскаль также не владелец этого дома — простой консьерж не мог позволить себе такую роскошь. Неужели он заодно с хозяином и они собираются продать ее в очередной бордель? Или опять отправить за море?

Эти мысли проносились у нее в голове, пока она не почувствовала, что может сойти с ума. Бэлль стучала в стены, била ногой в дверь. Она напряженно прислушивалась, надеясь услышать хоть какой-то звук, если не в этом доме, то в соседнем, но кругом была полнейшая тишина. Девушка подозревала, что это здание находится выше соседних. Вероятно, стены этой комнаты не являются смежными с другими домами.

Бэлль догадывалась: Габриэль беспокоилась из-за того, что она не вернулась домой, особенно после того, как предупредила ее. Но станет ли она что-либо предпринимать? Да и что она может сделать? Габриэль не знала, кто организовывал ее встречи с клиентами.

Интересно, как скоро хозяйка гостиницы решится обыскать ее комнату и найдет деньги в тайнике, между средним и нижним ящиками платяного шкафа? Там лежала тысяча семьсот франков. Достаточная сумма для того, чтобы любая испытывающая финансовые затруднения хозяйка воздержалась от того, чтобы сообщить властям об исчезновении постоялицы.

Казалось, что Бэлль сама себе приносит несчастья: как только она думала, что ее жизнь вот-вот изменится к лучшему, случалось что-нибудь ужасное.

Дома в Севен-Дайлс она так радовалась тому, что познакомилась с Джимми, что в тот же вечер у нее на глазах убили Милли. После ужасных испытаний, которые выпали на ее долю в борделе мадам Сондхайм, Бэлль подумала, что все закончилось, когда оказалась в лечебнице, где ее выхаживала Лизетт. Но потом ее отослали в Америку.

Там на ее долю выпали минуты счастья, когда они бродили с Этьеном по Нью-Йорку и плыли в Новый Орлеан, но совсем скоро Бэлль оказалась заложницей в борделе у Марты и поверила в то, что Фальдо Рейс станет ее счастливым билетом домой. Их связь оказалась всего лишь иной формой заточения, но работа у мисс Фрэнк в шляпном магазине вновь вселила в Бэлль надежду. Потом Фальдо умер, а мисс Фрэнк отвернулась от нее.

В Марселе Бэлль доверилась мадам Албертин, но та предала ее, заманив в ловушку.

Наконец, когда она уже собралась вернуться домой к матери, Мог и Джимми, ее обманул Паскаль. Почему? Он, должно быть, заработал на ней кучу денег, разве этого ему было недостаточно?

Неужели все обернулось бы иначе, если бы она с удовольствием легла с ним в постель?

Бэлль сомневалась в этом. Паскаль знал, что здесь есть комната, наверное, заранее планировал запереть ее там. Возможно, он испугался, что потеряет работу, если станет известно, чем он промышляет?

После того вечера в кафе на Монмартре она должна была предвидеть, что он не откажется от своего желания переспать с ней. В глубине души Бэлль понимала, что ее ждут неприятности. Тогда почему она не послушалась своего внутреннего голоса и не уехала из Франции? Почему была такой дурой и поверила, что ей очень важно увидеть Париж весной? Но если бы все дело было только в весеннем Париже, она могла бы перестать принимать приглашения и переехать в другую гостиницу, чтобы Паскаль подумал, будто она уехала навсегда. Бэлль скопила достаточно денег, но хотела заработать еще больше из-за собственной глупой гордыни и нежелания возвращаться домой с пустыми руками.

В душе девушки закипало гадкое чувство, когда она лицом к лицу столкнулась с правдой о себе самой. Она знала, что многих проституток вначале принуждали продавать свое тело, остальные оказались в этой профессии из-за отчаянной нужды и даже по откровенной глупости, но все проститутки, которых она знала, были слеплены из одного теста — они были либо жадные, либо ленивые.

Потом Бэлль расплакалась от стыда. Она была девственницей, когда Кент похитил ее и продал мадам Сондхайм, но почему, ради всего святого, она позволила Марте убедить себя, что это нормально — обслуживать по десять человек за ночь? Почему она поступилась своими моральными принципами?

Бэлль всегда гордилась своей храбростью, но смелым поступком было бы отправиться в полицию в Новом Орлеане и рассказать о том, что с ней произошло и почему. Это было бы намного лучше, чем пытаться стать самой востребованной проституткой и гладить себя по головке за то, что узнала десятки способов заставить мужчину кончить быстрее, чтобы переключиться на следующего беднягу-извращенца, который не может найти себе женщину.

Сколько девичьих жизней разрушил Кент и его приспешники? Сколько матерей и отцов печалятся, потеряв своих дочерей? Если бы она только набралась смелости, возможно, она могла бы кого-нибудь спасти.

Когда Бэлль наплакалась вдоволь, ей пришло в голову, что именно поэтому ее мать была холодна и равнодушна к своей дочери. Девушка понятия не имела, как и почему Энни стала проституткой, а теперь, наверное, так никогда и не узнает об этом. Но сейчас она понимала, что Энни изо всех сил старалась скрыть от нее то, чем занималась. Запреты подниматься наверх после шести, попытки держать ее подальше от девушек, желание приохотить к книгам и газетам — все для того, чтобы Бэлль узнала: мир не ограничивается Севен-Дайлс. Даже позволив Мог стать для дочери второй матерью, Энни проявила благие намерения. Добрая, нежная, любящая Мог была более подходящим примером. Она научила Бэлль различать добро и зло, держаться с достоинством и правильно говорить. Энни надеялась, что ее девочка не повторит судьбу своей матери.

— Я ее подвела, — всхлипывала Бэлль, уткнувшись в матрас, и от этой мысли ей было намного хуже, чем от всех издевательств Паскаля.

Глава тридцатая

Сидя в поезде, Габриэль задумчиво смотрела на адрес, который дала ей Лизетт. Если написать Ною Бейлису, пройдет неделя или даже больше, прежде чем послание достигнет адресата. Слишком долго — придется отправить телеграмму.

Но что она напишет? «Мне нужна помощь, чтобы найти Бэлль!» Не очень удачная фраза, если он уже пытался найти Бэлль и потерпел фиаско. Слова «Бэлль в опасности, немедленно приезжайте!» напугают мать девушки. Впрочем, что бы она ни написала, напугает она близких Бэлль или нет, пройдет еще пара дней, прежде чем Ной доберется до Франции.

Она в любом случае пошлет ему телеграмму, а пока ей нужен человек, желательно мужчина, который знал бы все самые шикарные гостиницы Парижа, в которых постояльцам предлагали девушек. Возможно, она даже сможет узнать, кому принадлежат инициалы на записке, посланной Бэлль.

Были времена, когда Габриэль могла бы назвать десяток таких мужчин, но с тех пор многое изменилось. Она была уверена, что Этьен, о котором упоминала Бэлль, подошел бы на эту роль идеально, но если Лизетт не знает, как его найти, откуда же узнать об этом Габриэль?

То, что именно Лизетт выхаживала Бэлль, возможно, было и не такой уж случайностью, как ей показалось на первый взгляд. В конце концов, Лизетт работала на людей, которые покупали и продавали юных девушек. Габриэль подумала: как только найдется Бэлль, она должна уговорить Лизетт взять Жан-Пьера и бежать из Франции, порвать все связи с этими ужасными людьми.

Совершенно неожиданно, как раз когда поезд, подъезжая к вокзалу, стал замедлять ход и выпускать клубы дыма, Габриэль вспомнила о том, что Марсель, владелец прачечной через два дома от «Мирабо», сам родом из Марселя. По всему было видно, что, прежде чем открыть прачечную, он многое повидал. Габриэль была его постоянной клиенткой, поэтому, если даже он не знает Этьена, он мог бы дать ей хороший совет.

С вокзала Габриэль прямиком пошла на почту и отослала Ною телеграмму. «Свяжитесь со мной. Есть новости о Бэлль», — написала она и указала адрес «Мирабо».

— Красивая черноволосая девушка? — переспросил Марсель, после того как Габриэль объяснила, что беспокоится об исчезновении одной из своих постоялиц. — Да, я видел, как она проходила мимо.

Когда Габриэль стала рассказывать ему, что подозревает — случилось несчастье, Марсель пригласил ее в крошечный кабинет в своей прачечной. Здесь было жарко и душно, но женщина была рада, что может поговорить с ним наедине, поскольку в прачечную то и дело входили и выходили люди.

Марсель был низеньким толстячком. Его рубашка, казалось, вот-вот затрещит по швам. Круглое лоснящееся лицо мужчины блестело от пота, а редеющие волосы и обвисшие усы были сальными.

— Бэлль сказала, что у нее в Марселе есть хороший друг, а поскольку мне известно, откуда вы родом, я надеялась, что вы можете его знать. Его зовут Этьен Каррера.

Глаза Марселя расширились.

— Я знаком с ним, — ответил он таким тоном, который говорил, что к Этьену нужно относиться с осторожностью. — Но откуда ваша юная гостья знает этого человека? У него плохая репутация.

Габриэль как можно более сжато рассказала о похищении Бэлль, о том, как два года назад Этьен отвез ее в Америку.

— Она сказала, что может ему доверять, следовательно, он был добр к ней. Мне не важно, что он за человек, я просто надеюсь, что он сможет помочь мне ее найти.

— Я слышал от своих родных в Марселе, что Этьен потерял во время пожара жену и детей, — задумчиво произнес Марсель. — Года полтора назад по городу ходили слухи. Многие полагали, что это не несчастный случай. Кто-то хотел его наказать.

— Я тоже это слышала. А вы не знаете, где он сейчас?

— Я могу позвонить своему младшему брату и спросить об этом. В детстве они с Этьеном были друзьями. Я знаю, что Пьер был на похоронах его жены и сыновей.

Габриэль положила руку Марселю на плечо.

— Это было бы чрезвычайно любезно с вашей стороны, — искренне сказала она. — Если ваш брат знает, где Этьен, пусть передаст ему, что Бэлль в опасности. Она назвала мне его как друга, которому я могу доверять.

Марсель погладил Габриэль по плечу.

— Я зайду к вам, как только поговорю с Пьером. Вижу, вы очень волнуетесь за эту девушку. Вы полюбили ее?

— Да, — призналась Габриэль, неожиданно осознав, что Бэлль первый человек (исключая, конечно, Анри), который небезразличен ей после смерти Самюэля. — Ей пришлось тяжело. Я бы очень хотела, чтобы она вернулась к родным. Мне кажется, что этому человеку, Этьену, тоже этого хотелось бы.

Марсель кивнул.

— Положитесь на меня.

Миссис Дюма открыла дверь и побледнела, когда увидела посыльного с телеграммой.

— Телеграмма адресована господину Бейлису, — сообщил парнишка.

Женщина тут же испытала облегчение.

— Боюсь, его нет дома, — ответила она. — Но он скоро будет.

Она взяла телеграмму, закрыла входную дверь и с любопытством взглянула на конверт: интересно, что там? Неужели заболел кто-то из его родителей? Или, не дай бог, умер? Миссис Дюма искренне надеялась, что не случилось ничего плохого, потому что очень любила Ноя. К тому же он стал хорошо зарабатывать, когда его взяли в штат газеты «Таймс».

Всего через полчаса миссис Дюма услышала, как поворачивается ключ в дверном замке, и поспешила в прихожую, чтобы удостовериться, что пришел Ной. Так оно и было. Он выглядел озабоченным и немного запыхался — день выдался теплый, и, скорее всего, он шел пешком от Флит-стрит.

— У меня для вас телеграмма, — сообщила миссис Дюма. — Надеюсь, что новости хорошие. Я поставлю чайник, милейший мистер Бейлис.

Ной встревожился, но после того, как прочел телеграмму, улыбнулся.

— Да, новости действительно хорошие. У одного человека в Париже есть вести о Бэлль.

В те времена, когда Ной еще спешил домой в надежде, что его ждет весточка от Лизетт, он вкратце пересказал миссис Дюма историю Бэлль, опустив подробности о том, что она выросла в борделе и ее сделали проституткой. Но его надежда так и не оправдалась, а как только его взяли репортером в «Таймс», он стал дольше задерживаться на работе и постепенно его визиты к Мог, Гарту и Джимми стали редкими.

В прошлый раз, когда Ной нанес визит в паб «Баранья голова», Гарт сказал ему, что они с Мог вскоре собираются пожениться. Они хотели присмотреть себе другой паб, где-нибудь в пригороде, а «Бараньей головой» сейчас фактически управлял Джимми. Он мог бы занять место дяди, если бы захотел.

Джимми вырос сильным, крепким парнем, честным и открытым. Сейчас он уже редко вспоминал Бэлль. Тем не менее Ной знал, что парнишка все еще думает о ней, и, несмотря на то что он пару раз ужинал с молодыми женщинами, было очевидно, что его сердце принадлежит Бэлль.

Мог оставила надежду найти девушку, но изо всех сил пыталась скрыть печать от окружающих. Она прекрасно жила с Гартом и Джимми, целый день что-то пекла, убирала, шила. Однажды она призналась Ною, что в глубине души знает: Бэлль когда-нибудь объявится, и эта мысль поддерживает ее.

Что касается Энни, ее пансион по-прежнему приносил хороший доход, и она купила стоящий рядом дом. Но с Мог они практически не общались.

В декабре прошлого года Ной написал еще одну статью о Бэлль и об остальных пропавших девушках, надеясь, что у кого-нибудь после столь продолжительного времени может появиться новая информация. Работая над статьей, он побеседовал с несколькими матерями, включая Энни, и был поражен тем, что, несмотря на сдержанность и холодность, она скорбит о Бэлль не меньше Мог, просто не может выразить свои чувства словами.

Время от времени до Ноя доходили слухи о Ястребе. В окрестностях Дувра был обнаружен труп юной девушки. Причина смерти — отравление большой дозой успокоительных лекарств. Девушка была родом из деревушки в Норфолке, и в последний раз ее видели на местной ярмарке, она разговаривала с мужчиной, чья внешность совпадала с описанием мистера Кента. Ною удалось взглянуть на материалы дела: на запястьях и лодыжках жертвы были следы от веревок, как будто сначала девушку связали, а после ее смерти веревки сняли. Ной был уверен, что в случившемся виновен Кент. Он собирался переправить ее во Францию, как переправил Бэлль, но когда увидел, что девушка умерла, просто выбросил тело, понадеявшись, что полиция сочтет это несчастным случаем.

Исчезло еще несколько девушек из Суффолка и Норфолка. Многие констебли, с которыми разговаривал Ной, сходились в одном: без Кента здесь не обошлось, просто он совершает преступления на другой территории. Но улик не было. Несколько раз Кента вызывали на допрос, но у него всегда оказывалось железное алиби. Один полицейский признался Ною: если бы нашлась хоть одна из пропавших девушек, которая могла бы дать показания против него, у остальных тоже развязались бы языки.

А сейчас о Бэлль появились новости. Ной знал, что «Таймс» с радостью оплатит расходы на поездку. К тому же можно будет заручиться поддержкой французских коллег. Сердце Ноя забилось от радости, не только оттого, что он увидит, как Бэлль вновь окажется рядом с Энни и Мог, но и потому, что услышит из первых уст историю о торговле людьми. Тогда он сможет написать статью, которую с готовностью напечатает любая газета мира.

Возможно, он также увидится с Лизетт.

Не прошло и часа после того, как была прочитана телеграмма, а Ной уже спешил на вокзал Чаринг-Кросс, чтобы успеть на последний поезд до Дувра. Он хотел остановиться у «Бараньей головы», чтобы поделиться новостями с Мог, но потом передумал — а вдруг все сложится не так, как он надеется. Ной позвонил своему редактору, который, как журналист и ожидал, дал ему свое благословение и пообещал телеграфировать в Париж и попросить сотрудников парижского филиала оказывать ему всяческую поддержку и в случае необходимости предоставить переводчика.

Габриэль накрывала в девять вечера столы, когда в дверь позвонили. Она поспешила открыть. На пороге стоял Марсель.

— Что-нибудь узнали? — спросила она, приглашая его войти.

— Моему брату известно, где сейчас Этьен. Это в нескольких километрах от Марселя, в пригороде. Пьер пообещал съездить туда на велосипеде завтра на рассвете. Он передаст ему ваше послание.

— Храни вас Бог, Марсель! — воскликнула Габриэль и, повинуясь нахлынувшему чувству, наклонилась и поцеловала мужчину в щеку. — Как он думает, Этьен приедет?

— Единственное, что сказал Пьер: Этьен не из тех людей, которые бросают друзей в беде. Но добавил, что после пожара он сам не свой. Нам остается только надеяться.

— Оставайтесь. Выпьете чего-нибудь? — предложила Габриэль.

Впервые за много лет она не искала уединения. Время шло, а она все больше и больше волновалась за Бэлль. Женщина представляла, как ее бездыханное тело выбросили в Сену или оно лежит на темной улице. Даже если Бэлль еще жива, Габриэль страшила мысль о том, что с ней могли сделать. Женщина стояла на коленях перед ликом Девы Марии и молилась о том, чтобы с Бэлль ничего не случилось, но вера ее была недостаточно крепка, чтобы полагаться только на молитвы.

Этьен стоял у двери в деревянный коттедж, в котором жил, и смотрел вслед Пьеру, который на велосипеде удалялся в сторону Марселя по изрезанной рытвинами дороге. Стояло чудесное весеннее утро. На обочинах от теплого солнышка распустились цветы, а птичьи трели немного развеяли его тоску и отчаяние. Было приятно опять повидаться с Пьером (они были так дружны в детстве), и, несмотря на то что потом их пути разошлись, между ними все равно существовала связь.

Этьен хотел и сам умереть после того, как похоронил Елену и сыновей. Он укрылся в этом домике и всю зиму напивался до беспамятства, почти ничего не ел, не мылся, не брился и даже не переодевался. Он покидал свое жилище лишь для того, чтобы пополнить запасы спиртного.

И только в начале марта, когда потеплело, Этьен заметил, что происходит вокруг. Однажды утром он проснулся на своем соломенном матрасе. В окно лился солнечный свет, подчеркивая царящую повсюду грязь: пустые консервные банки, бутылки из-под вина, стол с заплесневелым хлебом, немытую посуду. С тех пор как Этьен переехал в этот домик, он ни разу не вымыл пол, который сейчас был весь покрыт пеплом из камина. Этьен почувствовал ужасный запах. Он не знал, то ли это воняет от него, то ли от упавшей на пол и сгнившей еды. Он понял — пора что-то менять.

Этьен был так слаб, что смог только все рассовать по углам. Он накачал воды из колонки, налил ее в котел, поставил на огонь — и стал задыхаться. У него все болело. Но за бутылкой Этьен не потянулся. В тот вечер, после того как он вымел и сжег мусор, выкупался и постирал свои вещи, он впервые после пожара заснул трезвым.

Постепенно Этьен стал сильнее; за время бесконечных, тяжелых дней, когда он расчищал землю вокруг домика, его мускулы окрепли. Он перестал пить, взялся за починку крыши, наколол дров для камина, сделал новые ставни на окна. Боль постепенно отступала.

Но бывали дни, когда его охватывала ярость. Этьен хотел убедиться в том, что пожар устроили нарочно, чтобы наказать его за то, что он осмелился отказаться работать на Жака. Если бы он знал это наверняка, он убил бы Жака. Но доказательств не было.

Сейчас Этьен должен был ответить самому себе на вопрос: разумно ли с его стороны отправляться в Париж на поиски Бэлль? Он ушел от Жака и почувствовал, что к нему возвращается прежний кураж. Это было похоже на то, как на живой изгороди распускаются зеленые листочки. Но, вернувшись в Париж, он вынужден будет встретиться с головорезами, с которыми порвал.

Тем не менее Этьен представлял себе милое личико Бэлль, в то время, как она выхаживала его, когда его укачало на корабле, слышал ее восторженные возгласы, когда они бродили по Нью-Йорку. Он вспомнил, каким сильным было искушение в ту ночь, когда она оказалась в его постели.

Как часто за эти месяцы Этьен мысленно возвращался к ней, после того как оставил ее в Новом Орлеане! Он надеялся, что его еще раз пошлют в Америку, тогда они с Бэлль смогли бы повидаться, и, глядя на Елену, испытывал жгучее чувство вины, поскольку даже мысли о другой женщине были такими же преступными, как физическая измена.

Одного упоминания о том, что Бэлль назвала его человеком, которому она может доверять, было довольно, чтобы Этьен поспешил ей на помощь. Что ему терять? Все, кого он любил, умерли.

Этьен вернулся в дом. Если он отправится немедленно, то уже к вечеру будет в Париже.

Бэлль разрыдалась, когда каблук от ее обуви со стуком упал на пол. Она несколько часов барабанила по доске, которой было забито окно, изо всех сил пытаясь пробить дыру. На одной туфле каблук отпал, и она продолжала стучать второй, но сейчас отлетел и он, поэтому больше стучать было нечем. Бэлль не продвинулась ни на йоту. Единственное, чего она добилась — сделала небольшую выбоину в дереве. Но по крайне мере, пока она стучала, в ее груди теплилась надежда. А сейчас она растаяла.

От голода Бэлль ослабела, у нее кружилась голова. Она уже не была уверена в том, сколько дней прошло — два или три. Этого добивался Паскаль? Утомить ее настолько, чтобы она не смогла сопротивляться, когда он вернется? Или он оставил ее здесь умирать?

Время от времени Бэлль чувствовала запах еды, он проникал ей в ноздри. Если рядом есть ресторан, почему никто не слышит ни ее криков, ни стука? Она барабанила тогда, когда из дырочки не лился свет, предполагая, что ее быстрее услышат, если на улицах будет не так шумно. Но она не знала, когда заканчивался вечер и наступала ночь, не знала, как долго спала.

Дважды до слуха Бэлль доносилась игра на аккордеоне. В Париже этот звук слышался часто. Когда девушка была свободна, он ее просто очаровывал. Если она слышит аккордеон, почему никто вокруг не слышит ее?

Едва волоча ноги, Бэлль направилась к кровати, наступая на согнутые и сломанные заколки, которыми она безуспешно пыталась открыть замок на двери. Теперь ей нечем было ковырять замок. Бэлль вытащила из лифа рёбра из китового уса, но и они тоже сломались. Она проиграла. А в кувшине осталось воды на два пальца.

С таким же успехом она могла бы просто лечь и умереть. Все было бессмысленно.

Глава тридцать первая

Габриэль сидела за письменным столом в фойе, когда в гостиницу вошел мужчина. Сперва она обратила внимание на его отлично скроенный светло-серый костюм. Ее постояльцы редко дорого одевались и не умели держать себя так, как этот незнакомец. Когда он заговорил, его глубокий голос в сочетании с холодным взглядом голубых глаз на мгновение лишил ее дара речи.

— Я Этьен Каррера, — представился мужчина. — Мне кажется, вы меня ждете.

Габриэль была в состоянии лишь безмолвно шевелить губами.

— Я мечтала о том, что вы приедете, но не смела надеяться на это, — наконец выдавила она, чувствуя себя шестнадцатилетней девчонкой. После секундного колебания она встала и протянула руку. — Я Габриэль Эррисон. Очень рада познакомиться. Угостить вас чашечкой кофе? Или, может, съедите что-нибудь? Вы приехали издалека.

— Пока мы будем беседовать, неплохо было бы выпить кофе, — ответил Этьен.

Габриэль позвонила в колокольчик. Из столовой вышла женщина постарше в белом переднике.

— Джин, принесите, пожалуйста, кофе в гостиную.

Она провела Этьена на лестничную площадку, потом в комнатку, окна которой выходили на задний двор. Яркое послеполуденное солнце заливало скромно обставленную комнату: диван, два кресла, стол со стульями у окна. Габриэль убрала с одного из кресел школьные учебники Анри.

— Это книги моего сына, — объяснила она. — Он должен был делать уроки, а вместо этого куда-то улизнул. Присаживайтесь. Поверить не могу, что вы так быстро сюда добрались, — продолжала женщина, устраиваясь напротив него. — Наверное, вы выехали из Марселя сразу после разговора с Пьером.

Этьен кивнул.

— Я понял, что дело не терпит отлагательств. Расскажите же мне, как долго живет здесь Бэлль? Откуда она приехала?

— Она объявилась после Рождества. Подозреваю, что она прибыла откуда-то с юга, поскольку Лионский вокзал обслуживает именно это направление. Она ничего мне о себе не рассказывала, просто по-английски спросила, есть ли в гостинице свободные номера. Я догадалась, что она от кого-то сбежала — под пальто на ней было вечернее платье. Ни шляпки, ни шарфика, ни перчаток, ни багажа. Позже она поинтересовалась, не знаю ли я какой-нибудь комиссионный магазин, поскольку у нее украли вещи.

В дверь постучали. Вошла Джин с подносом, на котором стояли чашки и кофейник. Габриэль подождала, когда служанка покинет комнату, и вкратце поведала о том, как поняла, чем Бэлль зарабатывает себе на жизнь.

— Обычно, когда я догадываюсь о подобном, я прошу девушек съехать, — призналась она. — Я уверена, вы понимаете, что от таких женщин часто бывают проблемы. Разрешишь одной, и ее примеру тут же последуют ее подружки. Я не хочу превращать свою гостинцу в бордель.

Этьен улыбнулся.

— Почему же тогда вы позволили Бэлль остаться?

— Потому что она настоящая леди: скромная, вежливая, опрятная и очаровательная. Она добрый человек, всегда улыбается, очень отзывчивая. Уверена, вам и самому это известно.

— Это так! Но вы говорили ей что-нибудь о своих догадках?

— Нет. Мне кажется, я боялась ее спугнуть.

Габриэль продолжила рассказ о том, как Бэлль приносили записки, и позже подъезжал экипаж и увозил ее на свидание. Хозяйка гостиницы призналась, что девушка часто отсутствовала всю ночь и возвращалась лишь под утро. Потом Габриэль описала Этьену события последнего вечера перед исчезновением Бэлль.

— По-моему, она была знакома с мужчиной, с которым должна была встретиться. В тот вечер я единственный раз решилась ее предупредить, посоветовала бросить это занятие и вернуться домой в Англию. — Габриэль посмотрела Этьену в глаза. Ее переполняли чувства. Нижняя губа женщины дрожала. — Понимаете, я не понаслышке знаю о том, что может случиться с такой юной девушкой, как она. Возможно, какое-то время все будет складываться хорошо, но рано или поздно она столкнется с по-настоящему опасным человеком. Боюсь, что с Бэлль случилось нечто подобное.

Габриэль показала ему записку, которую обнаружила в комнате девушки. Этьен внимательно ее изучил.

— Месье Лебран… Довольно распространенная фамилия. А почему вы решили, что они были знакомы?

— Бэлль выглядела прекрасной как никогда. Она была взволнована и тщательно готовилась, как будто ожидала встречи в каком-нибудь изысканном месте с человеком, который по-настоящему ей нравился.

— Вам кажется, что он богат?

— Она не стала бы наряжаться, чтобы провести вечер с бедняком.

— Могу я осмотреть ее комнату? — спросил Этьен.

— Разумеется. Я хотела предложить вам в ней остановиться.

— Не думаю, что сегодня мне удастся поспать. — Этьен улыбнулся одними губами. Его глаза при этом оставались холодными. — Нужно начинать поиски. Но я должен осмотреть комнату Бэлль, прежде чем куда-то отправляться. Женские вещи часто многое говорят о своих владелицах.

Габриэль поднялась с ним на следующий этаж, открыла дверь и протянула ему ключ.

— Я дам вам запасной ключ от входной двери, — пообещала она.

Габриэль спустилась по лестнице, а Этьен еще несколько минут стоял неподвижно, оглядываясь вокруг. Он чувствовал пьянящий мускусный запах духов, заметил ряд туфель под шкафом, на столе — щетку для волос, пудру и заколки. На комоде лежали три шляпки. Этьен вспомнил, как входил в каюту, которую они с Бэлль делили, когда плыли в Америку. Тогда его тронули ее аккуратность и женственность.

Перед его внутренним взором возникла картина: Бэлль сворачивается калачиком на своей койке, читает книгу, потом рассеянно вертит локон, смотрит на него и улыбается.

Этьен отогнал видения и вернулся в настоящее. Он открыл ящики, осмотрел содержимое шкафа. Одежда его впечатлила — несмотря на то что она была куплена в магазине подержанных вещей, она оказалась очень стильной и отличного качества. За прошедшие два года Бэлль явно воспитала в себе утонченный вкус.

Потом Этьен пересек комнату и взглянул на блокнот, лежавший у кровати. Когда он увидел нарисованные в нем шляпки, то был необычайно тронут. Бэлль поделилась с ним своей мечтой — открыть шляпный магазинчик. Этьен прочел подписи под эскизами. Оказалось, что она научилась делать эти шляпки. Этьен сомневался, что два года назад она владела такими знаниями.

Он начал обыскивать комнату. Логика подсказывала ему: если Бэлль копила деньги на то, чтобы вернуться в Англию, она ни за что не стала бы рисковать и брать их в тот вечер с собой.

Сначала он вытащил все ящики и проверил днища. Ничего не обнаружив, Этьен приподнял матрас и ощупал его. Просунул руку за изголовье кровати. Перевернул вверх ногами туалетный столик. Идеи иссякли. Этьен остановился и еще раз осмотрелся. Он засунул руку в дымоход, но обнаружил там только сажу. Потом Этьен заметил в шкафу еще один ящик. В самом ящике ничего не обнаружилось. Этьен вытащил его, перевернул, затем засунул руку в нишу, где находился ящик, и нащупал небольшую коробочку.

Он достал ее, открыл крышку. Внутри лежала толстая пачка денег. Этьен быстро пересчитал их — больше тысячи франков.

Он закрыл крышку, положил коробочку туда, где обнаружил, засунул ящик назад и поднялся с коленей. Сумма была значительной, что доказывало: клиенты Бэлль были очень обеспеченными людьми. Габриэль утверждала, что ее постоялица отправлялась на встречи не чаще четырех раз в неделю. Этьен был изумлен тем, сколько Бэлль удалось накопить — большинство проституток спустили бы деньги на одежду и украшения. Париж кружил людям головы. Красивой девушке могло показаться, что весь мир у ее ног, и она вела бы себя соответственно. Но Бэлль остановилась в дешевой гостинице, покупала подержанные вещи, рисовала шляпки и, несомненно, когда оставалась одна, мечтала о том, что вернется домой к родным и откроет шляпный магазинчик. Этьен был глубоко тронут и решил перевернуть весь Париж вверх дном, чтобы найти Бэлль.

Кто же этот месье Лебран, к которому она отправилась на свидание?

Этьен запер дверь и спустился вниз. Он как раз повернул на последний лестничный пролет к гостиной Габриэль, как в дверь постучали. Хозяйка поспешила открыть.

На пороге стоял высокий стройный мужчина. Увидев Габриэль, он снял шляпу.

— Bonsoir. Je suis Noah Bayliss[30], — чопорно представился он с английским акцентом.

Этьен торопливо сбежал вниз. Габриэль рассказала ему о том, что послала телеграмму этому англичанину, но так и не объяснила, кто он такой.

— Я говорю по-английски, — произнесла Габриэль таким тоном, каким говорят большинство французов с англичанами, коверкающими их язык.

Она повернулась к Этьену и быстро по-французски объяснила, что Ной — друг семьи Бэлль. За минувшие два года он несколько раз приезжал в Париж, пытаясь найти девушку. Потом она представила мужчин друг другу и сказала, что Бэлль назвала Этьена человеком, которому она доверяет.

Этьен подошел ближе и пожал Ною руку.

— Мы очень рады, что вы приехали. Мы поможем вам, чем сможем.

Ной был сбит с толку.

— Что вы имеет в виду? В телеграмме сказано, что есть новости о Бэлль. Где она?

Тут вмешалась Габриэль. Она рассказала, как Бэлль жила здесь, в гостинице, но исчезла. Женщина объяснила, что не хотела никого пугать телеграммой, но надеется на помощь Ноя и благодарна ему за то, что он так быстро откликнулся.

Ной с растерянным выражением лица повернулся к Этьену.

— Простите, я не понимаю. А вы здесь при чем?

— Это Этьен отвез Бэлль в Америку, — сказала Габриэль.

Ной сверкнул глазами.

— В таком случае я искренне удивлен, что у вас хватило духу здесь объявиться. Вы хотя бы представляете, что пришлось пережить ее родным и друзьям?

— Я понимаю, кем выгляжу в ваших глазах, — произнес Этьен. — Единственное, что я могу сказать в свою защиту: у меня не было выбора. Мне приказали ее увезти, а люди, которые за этим стоят, в случае отказа обязательно отыгрываются на близких. Но могу вас заверить, что я оставлял Бэлль в Новом Орлеане с тяжелым сердцем. К тому моменту я уже проникся к ней симпатией. Похоже, она чувствовала ко мне то же самое, поскольку назвала Габриэль мое имя.

Ной схватился за голову. Он явно не мог понять, что происходит.

— Объясните мне подробнее, — попросил он.

— Габриэль вам все объяснит. — Этьен понял, что Ной не знает, чем Бэлль занималась во Франции, и не хотел быть гонцом, приносящим плохие вести. — Сейчас мне необходимо кое-что разузнать, а вы, должно быть, устали с дороги. Почему бы вам не остановиться у Габриэль? Она все вам расскажет. Вы будете знать все, что знаю я, и завтра утром мы на свежую голову все обсудим.

— Отличный план, — согласилась Габриэль. — У меня есть для вас свободный номер, Ной. Но сперва позвольте вас напоить и накормить.

Этьен нанял фиакр и отправился на Елисейские поля. Он решил, что Бэлль подумала: богатые дельцы будут искать себе гостинцу в этом районе, поскольку он находится в центре города. Записка, полученная девушкой, лежала у него в кармане. У Этьена созрел план.

Когда он вышел из экипажа и расплатился с извозчиком, ему пришло в голову, что задача, которую он себе поставил, окажется сложнее, чем он представлял вначале. Несколько лет назад Этьен был в этом районе, и, похоже, с тех пор отелей здесь стало намного больше. Он понятия не имел, какие из них сейчас самые модные. В прошлом, когда Этьен грабил гостиничные номера, забирая у богачей деньги и драгоценности, выбор отелей ограничивался десятком, не больше. Но ко Всемирной выставке 1900 года было возведено множество зданий и наведен лоск — насколько он помнил, к этому событию приурочили открытие Лионского вокзала и был пущен первый городской трамвай.

Этьен быстро проходил мимо гостиниц, заглядывая в каждую и отмечая качество одежды и багажа выходящих из экипажей и колясок людей. Он не собирался тратить время на гостиницы, где останавливались туристы; прежде всего его интересовали элитные, респектабельные, дорогие места. Сначала Этьен зашел в «Елисейскую», которая отвечала этим критериям. Благородные лавры росли в горшках по обе стороны от двойных дверей из красного дерева с блестящими медными ручками. Двери открывал швейцар в зеленой с золотом ливрее.

Этьен по белому мраморному полу направился к стойке и улыбнулся честному на вид портье в очках в роговой оправе.

— Вы не могли бы назвать мне имя вашего консьержа? Мой коллега сказал, что оставил у него для меня пакет, но я не уверен, что обратился в нужную гостиницу, — произнес он.

— У нас два консьержа, — ответил портье. — Месье Фламбер и месье Аннили. Сейчас дежурит Фламбер. Вероятно, он сможет вам помочь, даже если вы обратились не в ту гостиницу. — Он указал на стойку консьержа в противоположном углу фойе, где пара постояльцев беседовала с мужчиной.

Имена консьержей не соответствовали указанным в записке инициалам. Этьен спросил, не останавливался ли в их гостинице месье Лебран. Портье сверился со списком постояльцев и ответил, что человек с такой фамилией у них не значится.

Этьен попросил назвать ему еще несколько хороших гостиниц, где он мог бы навести справки. Портье ответил без запинки. Некоторые находились поблизости, другие чуть дальше, но портье любезно отметил их на карте города и дал Этьену номера телефонов.

Этьен обзвонил гостиницы, но ни в одной из них не было консьержа с нужными инициалами, и месье Лебран там не останавливался. Рядом с названием каждой гостинцы, куда звонил Этьен, он записал имя консьержа.

К одиннадцати часам он уже начал думать, что нужно искать не консьержа, а управляющего гостиницей, несмотря на то что они обычно не опускаются до того, чтобы выполнять прихоти постояльцев. Осталось проверить только отель «Ритц», но Этьен почти не надеялся, что в самом престижном отеле Парижа будет работать человек, который станет рисковать своим местом, занимаясь темными делишками.

Этьен с опаской входил в фойе. Когда-то это было его любимое место, где он лишал людей денег и драгоценностей. Последний раз, когда он здесь был, в номер вошла горничная, чтобы перестелить постель. Этьен бросился мимо нее, сбежал по лестнице через черный ход, а за ним по пятам кто-то бежал. Разумеется, его не поймали — в то время он бегал быстрее ветра и легко проходил сквозь стены. Но больше Этьен сюда не возвращался, потому что боялся: удача отвернется от него. Тем не менее он рассудил: маловероятно, что люди, работавшие здесь шестнадцать лет назад, вспомнят по описанию горничной худощавого, плохо одетого паренька, которого она застала на горячем.

Пару минут Этьен стоял на Вандомской площади, глядя на «Ритц» и пытаясь представить, как та Бэлль, которую он знал, собиралась с духом, чтобы войти в такую величественную гостиницу. Напомнив себе о том, что он когда-то грабил здесь людей, Этьен вошел в фойе, чтобы спросить о своем воображаемом пакете.

И здесь ему сказали, что консьержа зовут месье Эдуар Паскаль.

Э. П. Это он.

— Но его дежурство закончилось, — сообщил Этьену портье за стойкой. — Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

— Нет, благодарю, — ответил Этьен. — Наверное, я ошибся гостиницей. Придется связаться с приятелем, переспросить, где он оставил для меня пакет.

Покидая «Ритц», Этьен ликовал. Теперь он знал имя. У него были связи в Париже, благодаря которым он сможет разузнать больше об этом человеке. Впервые после пожара Этьен почувствовал, что у него появилась цель. Он надеялся на то, что Бэлль все еще жива, поскольку, когда пропадали девушки ее возраста и профессии, их неизменно находили мертвыми в темных переулках или плавающими в Сене. Такова была судьба доверчивых глупышек, которых похищали для работы в борделе; владельцы публичных домов делали с ними, что хотели. Но Бэлль была не такая.

«Черная кошка» — темный, прокуренный бар рядом с «Мулен-Руж» — был любимым местом мужчин, которые зарабатывали себе на жизнь собственным умом: мошенников, картежников, воров и различных «ловкачей». Тем не менее здесь собиралась элита преступного мира, а Этьен благодаря своей репутации был представителем этой элиты.

Швейцар, массивный детина, бывший боксер, радостно обнялся с Этьеном.

— Мы уж и не надеялись тебя здесь увидеть, — сказал он. — Ходят слухи, что ты отошел от дел.

— Это правда, Сол, — ответил Этьен и ласково потрепал здоровяка по щеке. — Я в Париже по личному делу, но не мог не зайти повидаться.

— Мы слышали о пожаре. — Лицо Сола стало серьезным и печальным. — Какой ужас!

Этьен кивнул. Он не хотел обсуждать эту тему и надеялся, что никто не станет ее затрагивать. Наверное, Сол понял это, потому что тут же сменил тему. Он заговорил о том, как похудел Этьен, как отлично он выглядит, потом отпустил шутку о его дорогом костюме и проводил в бар.

Внутри сидело человек пятнадцать, с ними было пять-шесть женщин. Позже, в предрассветный час, в заведении будет не продохнуть от посетителей, в буквальном смысле этого слова. Этьен услышал, как его окликнули по имени, и увидел коротышку в клетчатом пиджаке. Мужчина махал ему из дальнего конца зала.

Этьен улыбнулся. Это был Фриц, его старинный приятель и один из тех, кого он ожидал сегодня здесь увидеть. Фриц всегда был неиссякаемым источником информации, и Этьен сомневался, что за четыре года он сильно изменился.

С Фрицем они встретились так же, как и с Солом: объятия, искренние соболезнования.

— Не будем об этом, — сказал Этьен. — Я пришел сюда, чтобы воспользоваться твоей головой. Ты не против?

Фриц пожал плечами и ответил, что всегда к услугам Этьена. Он подозвал официанта и заказал выпивку.

Посторонние воспринимали Фрица как клоуна. Ростом он был ниже полутора метров, носил пиджаки кричащих расцветок, короткие гетры и яркие жилеты. И голос у него был соответствующий, так что многие люди принимали его за фигляра. Но на самом деле Фриц был одним из умнейших людей, с которыми довелось познакомиться Этьену. В молодости Фриц ограбил в Париже торговца бриллиантами. Это было дерзкое, тщательно спланированное преступление, которое сбило с толку жандармерию. Фрица ни в чем не заподозрили, и только трое знали, чьих рук это дело — его жена, брат и Этьен.

В то время пострадавший уверял, что бриллиантов пропало на четыре миллиона франков, но Фриц всегда улыбался, когда упоминалась эта цифра, поэтому Этьен решил, что камни стоили значительно меньше. Однако люди по сей день обсуждали это дерзкое ограбление, и каждый год стоимость украденного возрастала.

Фрицу удалось выйти сухим из воды не только потому, что он не оставил никаких следов, но и потому, что он не стал распространяться о своей удаче. Этьен знал, что именно из-за бахвальства попадаются многие воры, а еще они начинают повсюду сорить деньгами. Фриц купил небольшой домик. Они с женой, а потом и их дети, вели довольно простую, но счастливую жизнь. Фриц сказал Этьену, что всегда собирался сорвать один, но большой куш, который поможет ему безбедно существовать много лет. И слово свое сдержал.

— Я хотел узнать, что тебе известно о консьерже из «Ритца» по имени Эдуар Паскаль, — спросил Этьен, как только они устроились за столиком и официант принес каждому из них по большой рюмке коньяка.

Фриц нахмурился.

— Не могу сказать, что я там частый гость. А чем он тебя обидел?

— Ничем. Но он находил клиентов для одной моей приятельницы, которая пропала.

— Fille de joie?[31]

Этьен кивнул. Он был благодарен за то, что Фриц не назвал Бэлль проституткой.

— Ты скорее всего ищешь ее клиента? Знаешь его имя?

— Только фамилию — Лебран. Лебранов в Париже сотни. Но он богат, и она радовалась встрече с этим мужчиной. Наверное, он ей нравился.

— Следовательно, мы ищем месье Лебрана, богатого, приятного господина. А лет ему сколько?

— Не знаю. Мне сложно представить, что ему может быть больше сорока. Ей всего восемнадцать, а девицы в ее возрасте вряд ли с нетерпением будут ждать встречи со стариком. Ты мог бы разузнать для меня об этом типе, Паскале? Мне, возможно, придется его «прижать». Хотелось бы понимать, с кем я имею дело.

— Видишь вон того человека? — Фриц указал на плотного мужчину лет тридцати с огромным носом. Он сидел через пару столиков от них. — Когда-то он работал швейцаром в «Ритце». Он кому-то нагрубил, и его вышвырнули. Он сможет рассказать о консьерже.

Этьен колебался.

— Но что он за человек? Я не хочу, чтобы до Паскаля дошли слухи о том, что о нем кто-то спрашивал. И вообще, я не хочу, чтобы кто-то знал о моем к нему интересе. Ты понимаешь, о чем я?

Фриц кивнул. Он догадался, о чем беспокоится Этьен. Те, на кого он раньше работал, могут попытаться опять принудить его к сотрудничеству, если узнают, что он вновь объявился в злачных местах.

— Он кое-чем мне обязан. Я мог бы придумать пару причин, почему интересуюсь Паскалем. Я не скажу ему, что это ты меня попросил.

— Разумно. Расспроси его, когда я уйду, а мы можем встретиться завтра. И подумай о человеке по фамилии Лебран. Может, до завтра что-нибудь вспомнишь?

— Обязательно подумаю. Встретимся завтра «У Густава» в десять утра.

После того как Этьен покинул «Черную кошку», он подозвал фиакр и отправился в квартал Марэ — Болото. Квартал переживал не лучшие времена, но Этьен любил его — он жил там некоторое время, когда ему пришлось поспешно покинуть Лондон, а домой в Марсель он вернуться не мог.

Было уже далеко за полночь, но в квартале бурлила жизнь. Проститутки неспешно прохаживались туда-сюда, выискивая клиентов, а их maquerreaux[32] подпирали фонарные столбы, курили и выглядели довольно угрожающе.

Из кафе и баров лилась музыка. Над многими из них располагались публичные дома. Этьен недолго работал в одном из них швейцаром и был поражен тем, какие извращенные услуги предоставляют в подобных местах. Одна комната напоминала камеру пыток, с ручными кандалами, вмурованными в стены, где клиента могли отхлестать плетью. Этьен видел, как оттуда пошатываясь выходят мужчины. Их плоть была настолько истерзана — казалось чудом, что они до сих пор в сознании. Он не мог понять, как можно находить в этом удовольствие.

Именно здесь Этьен узнал, что некоторые мужчины любят заниматься сексом с детьми. Из-за крика двенадцатилетней девчушки, которую насиловали в этом борделе, для него померкло все очарование Парижа, и Этьен вернулся домой в Марсель. Снова и снова за эти годы он сталкивался с людьми, которые похищают юных девушек и толкают их к занятию проституцией. Этьен презирал таких людей. Самое печальное, что у этих девушек не было выхода; как только их затягивало это ремесло, они продолжали им заниматься, пока не становились слишком старыми или больными, чтобы за них хоть кто-то готов был заплатить.

Из-за сильнейшего презрения к торговле людьми Этьен чувствовал глубокий стыд за то, что под давлением Жака уступил и согласился сопровождать Бэлль в Новый Орлеан. Несмотря на то что у него на самом деле не было выбора — если только он хотел, чтобы Елене с сыновьями ничего не угрожало, — он привык оправдывать себя тем, что Бэлль была уже не ребенком. А еще он верил, что у Марты ей будет значительно лучше, чем в любом борделе Парижа.

Но, после того как Этьен оставил девочку одну, воспоминания об участии в этом деле стали занозой, которую невозможно было вытащить. Ему снились кошмары о том, что с Бэлль плохо обращаются, он представлял, как ненасытные мужчины берут ее силой. Этьен ненавидел себя за то, что ему не хватило ума придумать, как вернуть ее в Англию в целости и сохранности и в то же время обеспечить безопасность своей жене и детям.

Именно поэтому он в конце концов и заявил Жаку, что больше не может на него работать. Этьен дал понять, что уходит от дел только потому, что хочет больше времени проводить с семьей, что Елена не справляется с рестораном в одиночку.

Вероятно, он никогда не узнает, был ли пожар, в котором погибла его семья, местью Жака или всего лишь случайностью. Но в одном Этьен был уверен: если ему удастся отыскать Бэлль, он сделает все, чтобы разоблачить порочную торговлю детьми. Он уже потерял все, что было ему дорого; больше ему, кроме собственной жизни, терять нечего. И он с радостью готов умереть, если будет знать, что больше не пострадает ни один ребенок.

Бар «Три лебедя» не изменился. Все те же выцветшие красные в белую клетку занавески, висящие на чугунном карнизе, облупившаяся краска, тот же запах сигаретного дыма, плесени и чеснока, ударивший Этьену в нос, когда он открыл дверь. Худощавый морщинистый старик играл на аккордеоне. Несмотря на то что лица посетителей были другими, на сцене были все те же: проститутки, сутенеры, начинающие художники, танцовщики и студенты. С парочкой тех, кто постарше, он, может быть, даже когда-то выпивал. Но Этьену этот бордель запомнился как место, где бурлила жизнь, велись жаркие споры о политике и об искусстве. Раньше здесь появлялись колоритные персонажи, отличавшиеся твердыми убеждениями и экстравагантностью. Теперешние посетители были угрюмыми и изнуренными.

— Этьен!

Он обернулся на крик, донесшийся из глубины бара, и улыбнулся, уловив радость в женском голосе. Это была Мадлен. Годы не пощадили ее. Она стала пробираться между близко расставленными столиками и стульями. Пускай она поправилась и постарела, но от ее улыбки в комнате стало светлее.

— Мадлен! Я надеялся встретить тебя здесь! — воскликнул Этьен и протянул руки, чтобы обнять ее.

Об искусстве любви, да и о многом другом он когда-то узнал от нее. В свои тридцать лет она была рыжеволосой красавицей, и ее душа была так же прекрасна, как и лицо. Волосы Мадлен до сих пор были рыжими, но сейчас она явно их красила, а фарфоровое личико потускнело и покрылось морщинами. Однако душевная теплота осталась. Когда Этьен прижал женщину к себе, он опять почувствовал себя двадцатилетним, как будто и не было этих лет.

— Дай-ка на тебя полюбоваться! — воскликнула Мадлен, отступая назад. — Ты еще красивее, чем прежде, по костюму видно, что в деньгах не нуждаешься и можешь угостить меня бокальчиком! Но что привело тебя сюда? Я слышала, ты стал затворником.

— Я искал тебя, — ответил Этьен.

Мадлен взяла его за руку и повела направо к свободному столику. Она крикнула бармену, чтобы он принес им коньяк. Как Этьен и ожидал, она слышала о том, что случилось с Еленой и их детьми — плохие новости быстро распространяются. Когда Мадлен выразила свои соболезнования, ее глаза наполнились слезами.

— Приятно видеть, что у тебя по-прежнему большое и доброе сердце, — произнес Этьен и потянулся через стол, чтобы взять ее за руку. — Я бы не стал тебя винить, если бы ты прокляла меня, учитывая то, как мы расстались.

— Ты никогда меня не любил, я всегда это знала, — сказала Мадлен, и он увидел, что в ее зеленых глазах светится живой огонек. — Если бы ты остался, мы убили бы друг друга. К тому же я слишком стара для тебя. Давай не будем об этом. Расскажи, что привело тебя в Париж. Насколько я помню, ты не из тех, кто наносит визиты вежливости.

— Наверное, излишне предупреждать, что все, что я скажу, должно остаться между нами? — спросил Этьен.

— Разумеется.

Он вкратце рассказал историю Бэлль.

— Ты была права, когда поверила в то, что я стал отшельником. Если бы мне не сообщили о том, что Бэлль пропала, я бы вспахал участок возле своего сельского дома, посадил бы пшеницу и завел кур.

Мадлен засмеялась.

— Да ладно! Ты фермер?

— Мне нравится работать на земле, — признался Этьен. — Надеюсь, я смогу к этому вернуться. Но прежде я должен найти Бэлль и все исправить.

— Она могла просто отправиться куда-нибудь в путешествие со своим клиентом.

— Нет, все ее вещи остались в гостинице, в которой она жила.

— Хм, — презрительно фыркнула Мадлен. — Пара тряпок не удержит девушку, особенно когда мужчина богат и может купить ей новые.

— Я бы согласился с этим, если бы речь шла не о Бэлль, — решительно проговорил он. — Она обязательно послала бы весточку хозяйке, чтобы та не волновалась.

— Поработаешь два года проституткой — и не так изменишься. Она больше не та девочка, которую ты знал.

— Прошло двенадцать лет с тех пор, как мы с тобой познакомились, но я могу сказать, что ты осталась прежней, — заметил Этьен.

— В том, что касается отношения к тебе, — может быть. — Она пожала плечами, давая понять, что это — отдельный разговор. — Но девушка, которая работает в лучших гостиницах, должна быть умной и расчетливой. Не забывай, я сама этим занималась.

— Я знаю, что Бэлль в беде, — настаивал на своем Этьен. — Я это чувствую. Так же думает и хозяйка гостиницы, в которой жила Бэлль. Она тоже была fille de joie.

Услышав это, Мадлен, похоже, изменила свое мнение.

— Наверное, ты прав. А чего ты от меня хочешь?

— Ты когда-нибудь встречалась с человеком по имени Эдуар Паскаль?

— Я знакома с ним, — ответила Мадлен и вздрогнула, как будто от испуга. — Раньше он почти каждую неделю заглядывал в Болото. Я была с ним пару-тройку раз, но он мне не понравился, у меня от него мурашки бежали по коже. Его не любит никто из наших девушек. Но это было лет восемь назад. Может быть, даже больше. С тех пор я его не видела.

— Где он работал?

— Он не говорил. Паскаль хорошо одевался, но сомневаюсь, что у него было много денег. Возможно, он чиновник в какой-нибудь конторе?

— Сейчас он работает консьержем в «Ритце». Поставляет Бэлль клиентов.

Глаза Мадлен расширились от удивления.

— В таком случае, наверное, ты прав, что волнуешься за нее. Я запомнила Паскаля только потому, что он любил грубый секс. Он сильно меня кусал, а когда я пожаловалась, отхлестал по щекам. Другие девушки тоже жаловались на него.

— Ты знаешь, где он живет?

— Мы у клиентов адресов не спрашиваем, — грустно усмехнулась Мадлен. — Чаще всего нам даже настоящих имен не называют. Но он хотел, чтобы мы запомнили его, как будто это было важно для него.

— А ты когда-нибудь встречала человека по фамилии Лебран? — поинтересовался Этьен.

— Пару десятков раз, — сухо ответила Мадлен.

Этьен сказал, что этот Лебран должен быть очень богатым человеком и приятным собеседником, поскольку хозяйка Бэлль клянется, что девушка с радостью ждала свидания с ним.

— Тогда большинство из моего списка можно исключить, — ответила Мадлен. — А это случайно не Филипп Лебран? Миллионер, которому принадлежат рестораны. Я знаю одну девушку, которая была с ним. Он возил ее ужинать и танцевать. Она хвасталась, что так превосходно провела с ним время, что в следующий раз пошла бы бесплатно!

Этьен ничего не знал о человеке, о котором она говорила, но, с другой стороны, его связи в Париже находились на другом конце социальной лестницы.

— А эта девушка сейчас здесь?

Мадлен развеселилась.

— Неужели ты думаешь, что такой человек, как он, захочет иметь дело с уличной проституткой? Она танцовщица и договаривается о встречах с клиентами через управляющего театром. Но она вышла замуж и переехала. Такое не часто случается, ей крупно повезло.

Этьен почувствовал, что больше Мадлен ничем ему помочь не сможет, и на него внезапно нахлынула усталость.

— Мне пора, Мадлен, — сказал он. — Ты дала мне пищу для размышлений. Спасибо тебе.

— Жаль, что больше ничем не могу тебе помочь, — произнесла она. — Но ты знаешь, где меня искать, если я тебе понадоблюсь.

Этьен расплатился по счету и протянул ей пятьдесят франков.

— Купи себе что-нибудь красивое, — посоветовал он. — Изумрудно-зеленое, тебе всегда удивительно шел этот цвет. — Он встал и нагнулся, чтобы ее поцеловать. — Береги себя.

На следующее утро за завтраком Этьен почувствовал, что Ной ему не доверяет. Он ничуть не удивился — только дурак мог доверять ему после того, что стало известно о его роли в этом деле. Похоже, Ной не знаком с Бэлль; он любил Милли, проститутку, свидетельницей убийства которой стала девушка. Когда Этьен стал объяснять, что он подружился с Бэлль во время морского путешествия, Ной разозлился.

— Она говорила вам, что у нее в Англии есть возлюбленный? — язвительно поинтересовался он.

— Вы имеете в виду Джимми, я полагаю? — ответил Этьен. — Бэлль рассказывала о нем. Правда, она утверждала, что они всего лишь друзья. Но кем бы ни приходился ей Джимми, между нами с Бэлль ничего не было, если вас это интересует. Она пережила такой ужас у мадам Сондхайм, а я был женатый человек, который любил свою жену. Мы были как дядюшка с племянницей, кем и притворялись.

— Джимми любит ее, — упрямо стоял на своем Ной.

Этьен видел, что этот лощеный господин несколько наивен. В борделе Энни он познакомился с теневой стороной лондонской жизни, и, несмотря на то что человек он был хороший — в его искренности сомневаться не приходилось, — восприятие людей и жизни в целом у него было идеалистичным.

— Бэлль очень легко полюбить, — сказал Этьен. — И если Богу угодно, вы сможете отвезти ее назад к Джимми, матери и Мог, о которой она очень много рассказывала. Если вы полагаете, что я намерен заявить на Бэлль свои права, вы ошибаетесь. Я просто хочу все исправить.

После этого Ной стал не таким подозрительным и внимательно выслушал все, что удалось узнать Этьену.

— Я предлагаю встретиться с моим другом Фрицем. Посмотрим, что он узнает. Не нравится мне этот Эдуар Паскаль. Он и этот Лебран, возможно, повязаны. Вероятно, есть и другие. Но нужно продвигаться очень осторожно и разузнать об этих двоих как можно больше, прежде чем что-то предпринять.

— Что вы имеете в виду под словом «другие»?

Этьен вздохнул. Ной уже бывал в Париже несколько раз и пытался найти других пропавших девушек. Он должен был понять, что торговля юными девушками — это большой бизнес.

— Порок везде порок, Ной, — произнес Этьен. — На этом зарабатывают состояния.

— Понимаю. — Ной выглядел угрюмым. — Поэтому Бэлль могли увезти куда угодно?

— Верно. Моя интуиция говорит о том, что она все еще жива и находится в Париже. Здесь есть налаженный рынок торговли юными девушками, но Бэлль уже слишком взрослая. Если только у них нет покупателей, которые выстроились за ней в очередь, понадобится некоторое время, чтобы ее продать.

Сейчас Ной выглядел по-настоящему встревоженным.

— А вдруг она умерла?

— Нет, не думаю, — произнес Этьен. — Но мы не должны исключать и эту возможность.

Габриэль вошла в столовую как раз в тот момент, когда оба гостя собирались уходить. Этьен уже рассказал ей о том, что ему удалось вчера узнать.

— Будьте осторожны, — предупредила она, глядя на него с тревогой. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из вас пострадал.

Этьен положил руку ей на плечо. Он уже видел на ее шее отчетливый шрам, когда соскользнул шарф, и внутреннее чутье подсказало ему, откуда он у нее взялся.

— Все будет хорошо, перестаньте волноваться. Вы правильно поступили, когда вызвали нас. Теперь мы обо всем позаботимся.

Когда они приехали, Фриц был уже «У Густава». Это было небольшое кафе-бар. Фриц сидел за одним из столиков на террасе. Этьен представил ему Ноя и спросил, есть ли новости.

— И да, и нет. Я узнал, что Эдуар Паскаль — хитрый сукин сын. В свое время он был груб с несколькими женщинами. В «Ритце» он работает всего три года. До этого он был владельцем похоронного бюро.

— Похоронного бюро! — воскликнул Этьен.

Фриц кивнул.

— Странно, что он из гробовщика превратился в консьержа лучшей гостиницы Парижа. Готов спорить на что угодно — он кого-то подкупил или шантажировал, чтобы получить это место. До консьержа обычно нужно дослужиться. Я чую что-то подозрительное.

Этьен кивнул.

— А что насчет Лебрана? Вчера мне сказали, что это может быть Филипп Лебран, ресторатор.

— Я пришел к такому же выводу. Филипп Лебран очень богат, он любимчик женщин, предпочитает проституток и прекрасно к ним относится. Но мой источник информации сообщил, что в ночь, которая вас интересует, его видели с блондинкой-танцовщицей.

Этьен нахмурился.

— Следовательно, его мы можем вычеркнуть?

— В ту ночь его с вашей девушкой не видели, но в последнее время он дважды появлялся с молодой очень красивой девицей. У нее черные вьющиеся волосы. Мой осведомитель думает, что она англичанка.

Оба, и Этьен, и Ной, просияли.

— С ним можно встретиться? — спросил Ной.

— Не могу сказать, — после секундного размышления ответил Фриц. — Но мне говорили, что по утрам он пьет кофе в «Ле-Дом» на Монпарнасе.

Этьен поблагодарил Фрица, и они с Ноем покинули кафе.

— Пойдем в «Ле-Дом», поговорим с ним? — предложил Ной.

Этьена раздирали противоречивые чувства. Интуиция подсказывала ему, что следует узнать о Лебране побольше, прежде чем лезть к нему с расспросами. Но Бэлль не появлялась уже три дня, и, возможно, им нужно торопиться.

— Да, по пути я расскажу вам, что мы будем говорить, — ответил Этьен и подозвал экипаж.

Ной вошел в «Ле-Дом», явно нервничая. Этьен остался на улице.

В кафе было человек десять, в основном мужчины, сидевшие по двое или по трое. За столом у окна в одиночестве читал газету какой-то человек. Ной сел за столик и искоса поглядывал на своего соседа, делая вид, что изучает меню.

Мужчина был высок, как и Ной, хорошо сложен и розовощек, как человек, который привык хорошо питаться. Жилет под темным, безупречно сшитым пиджаком был изумрудного цвета и расшит серебряными нитями. Внешность этого человека вполне соответствовала описанию Фрица: он был очень большим. Ной наблюдал и прислушивался к его разговору с каким-то мужчиной в глубине зала. Ной догадался, что это добродушное подтрунивание над последними событиями. Ему очень понравился глубокий, гортанный смех ресторатора. Похоже, он и вправду был очень веселым человеком.

Ной заказал кофе и наклонился к соседу.

— Excuzer-moi. Etes-vous monsieur Le Brun?[33]

— Je suis en effet[34], — ответил тот и улыбнулся. — А вы?

— Ной Бейлис. Простите, я плохо говорю по-французски.

— Как все англичане, — ответил Лебран и заливисто рассмеялся. — Но я люблю практиковаться в английском, поэтому так даже лучше.

— Я могу пересесть к вам за столик? — спросил Ной. — Мне бы хотелось у вас кое-что спросить.

Собеседник жестом пригласил его садиться, но его лицо немного напряглось, как будто он боялся расспросов.

Ной пересел к Лебрану за столик, а потом, чтобы его собеседник расслабился, поинтересовался, какой бы ресторан он порекомендовал. Ной сказал, что хочет произвести впечатление на молодую даму.

Казалось, уловка сработала. Лебран ответил, что если он хочет покутить, «Ле-Гран-Вефур» отлично подойдет — туда Наполеон водил Жозефину, и кормят там отлично. Ресторатор упомянул еще несколько мест, менее дорогих, но хороших, и среди них — свой ресторан. Ной записал названия в своем ежедневнике.

Лебран спросил, приехал ли он в Париж отдохнуть, и тогда Ной собрался с духом и признался, что на самом деле он ищет дочь своего друга.

— У меня есть адрес гостиницы, где она остановилась, но девушка исчезла, — объяснил он. — Что очень странно, поскольку она оставила в номере все свои вещи. А это совершенно не похоже на Бэлль. Я начинаю волноваться.

Он посмотрел собеседнику в лицо, надеясь, что Лебран отреагирует на имя, и тот не разочаровал его.

— Бэлль? — переспросил он. У него округлились глаза. — Я знаком с девушкой с таким именем.

За то время, что Ной работал журналистом и проводил расследования для страховой компании, он стал настолько проницательным, что мог отличить правду от лжи. Возможно, этот человек и дамский угодник, но никак не обманщик.

— Знакомы? И как она выглядит? — спросил Ной, подаваясь вперед.

— Ее внешность в точности соответствует имени. Она красавица с темными вьющимися волосами. Но это всего лишь совпадение. Та девушка — fille de joie.

Сердце Ноя бешено забилось.

— Вы понимаете, что означает это выражение? — с тревогой поинтересовался Лебран.

Ной кивнул. Он ответил не сразу — ему необходимо было время, чтобы обдумать свой ответ.

— У меня есть причины полагать, что это именно наша Бэлль, — негромко произнес он. — Понимаете, два года назад ее похитили в Лондоне. С тех пор мы с ее семьей ищем эту девушку. Мы боялись, что она умерла, но потом я получил телеграмму, в которой сообщалось, что она здесь, в Париже. Однако я приехал слишком поздно. Она исчезла.

— Mon Dieu[35]! — воскликнул Лебран, и его лицо немного побледнело. — Я провел с ней вечер всего десять дней назад. Вскоре надеялся увидеться с Бэлль вновь. Она очень… — Он запнулся, и Ной понял, что его собеседник догадался: эта встреча неслучайна.

— Да, знаю. Я нашел в ее комнате записку от мужчины, который устраивал для нее встречи, — объяснил он. — Простите меня за обман, но я уверен, вы понимаете, что мне приходится проявлять осторожность. Понимаете, в той записке было сказано, что Бэлль должна встретиться с вами на Монмартре. Ее хозяйка сообщила, что Бэлль очень радовалась вашей встрече, но девушка так и не объявилась.

— Послушайте, я никогда… — Лебран был вне себя от ярости.

— Знаю, — успокоил его Ной. — Ее явно выманили под предлогом встречи с вами. Если вам небезразлична Бэлль, я был бы благодарен, если бы вы рассказали о ней все, что знаете. И о человеке, который устраивал вам свидания. Разумеется, все останется между нами.

Лебран на секунду прижал руки к лицу, как будто был озадачен.

— Мне она по-настоящему нравилась, — признался он. — Бэлль такая веселая, добрая, забавная. Клянусь самым дорогим, что я не видел ее с… — Лебран запнулся и достал небольшой ежедневник из кармана пиджака, — двадцать шестого марта. Мы ездили в «Максим».

— Я верю вам, — успокоил его Ной. — Расскажите мне об Эдуаре Паскале. Это он познакомил вас с Бэлль?

— Из-за него я с тех пор и не видел Бэлль. — Лицо Лебрана потемнело, когда он услышал это имя. — Этот человек — настоящая змея. Я жалею, что был таким глупцом и обратился к нему. Понимаете, впервые я увидел Бэлль в ресторане «Ритц». Она была с пожилым господином, и по тому, как они себя вели, я догадался — это их первая встреча. Никто бы не подумал, что она fille de joie — настолько хорошо была одета и держалась как истинная леди, но когда они уходили, я видел, как к этому мужчине подошел Паскаль. Они перебросились парой слов, и тогда я обо всем догадался.

— Вам понравилась Бэлль и вы к нему подошли?

Лебран вздохнул.

— Да, грешен. Паскаль запросил четыреста долларов за знакомство, как он это назвал. Мне следовало сразу же бежать прочь, но мы, мужчины, слабы, когда хотим женщину.

Ной вспомнил себя и Милли — он отдал бы все на свете, чтобы быть с ней.

— Что еще вам известно об этом человеке? Он может быть причастен к исчезновению Бэлль?

Лебран пожал плечами.

— Он не из тех, с кем будешь разговаривать хоть на минуту дольше, чем необходимо, поэтому о его личной жизни мне ничего не известно. Но Паскаль жаден, и если он утверждает, что Бэлль встречалась со мной, ему не поздоровится. Можно нанять головорезов, которые выбьют из него правду!

Ной хмыкнул, услышав его предложение.

— У меня есть на примете подходящий человек. Но я бы поостерегся бить Паскаля, вдруг он не один в этом замешан. Бэлль могут просто убить, если узнают, что мы вышли на их след.

Лебран, похоже, испугался.

— До этого, я уверен, не дойдет. Я могу чем-то помочь?

— Вы уже помогли своей честностью, — ответил Ной. — Не знаю, как вас благодарить.

— Единственная благодарность для меня — узнать, что Бэлль цела и невредима, — совершенно искренне признался Лебран. — Держите меня в курсе происходящего. — Он достал из кармана визитную карточку. — Вы всегда можете найти меня здесь. Обращайтесь, если вам понадобится помощь.

Глава тридцать вторая

Бэлль приблизилась к окну и подняла с пола сломанную шпильку, которой продолжала расширять крошечную дырочку в доске. Долго стоять она не могла — слишком ослабла, к тому же у нее кружилась голова, но ей все же удалось расковырять дырочку — теперь в нее можно было просунуть мизинец. Бэлль по-прежнему видела мало: только черепичные крыши метрах в двадцати-тридцати от нее. Но когда в окно заглядывало солнышко, по комнате скользил лучик света. Бэлль лежала на кровати, смотрела, как в солнечном свете танцуют пылинки, и представляла, что это феи.

Мог всегда заставляла ее молиться. Уже давно Бэлль не обращалась к Господу. Но в последние дни она много молилась, обещая Всевышнему, что больше не будет грешить, если Он пошлет человека ей на помощь.

Сейчас ее мучил не только голод. У Бэлль закончилась вода, и с каждым часом она становилась все слабее. Помимо коротких промежутков, во время которых она пыталась расширить дыру, она лежала на кровати и собиралась с силами. Девушка хотела, чтобы ее мысли текли медленнее, поскольку ей мучительно больно было вспоминать события двух минувших лет. В большинстве неудач она винила именно себя.

Бэлль часто вспоминала маму, Джимми и Мог. Особенно Мог. Девушка представляла, как она возится в кухне, лепит пироги, выжимает мокрое белье в прачечной. Иногда Бэлль видела сон, в котором Мог сжимала ее в объятиях, как делала, когда Бэлль была еще совсем маленькой, и секунду-другую ей казалось, что Мог рядом.

О Паскале девушка старалась не думать — не хотела гадать, как он намерен с ней поступить. Она не могла поверить, что человек может намеренно оставить другого человека умирать от жажды и голода. Она уверяла себя в том, что Паскаль, должно быть, заболел либо с ним что-то произошло, и это событие помешало ему вернуться. Бэлль уже потеряла счет времени, и когда забывалась сном, не знала, как долго спала. Но ей казалось, что она сидит здесь уже несколько недель, а не дней.

Шпилька выпала у нее из рук. Девушка была слишком слаба, чтобы поднять ее. Она с трудом доволокла ноги до кровати. Интересно, как умирают от голода? Просто теряют сознание и перестают что-либо ощущать? Бэлль надеялась, что все происходит именно так.

Этьен внимательно выслушал рассказ Ноя о его беседе с Филиппом Лебраном.

— Пошли в «Ритц», побеседуем с этим Паскалем, — предложил Ной.

— Я бы с радостью пошел туда и выбил из него правду, — мрачно ответил Этьен, когда они шагали по улице. — Но мы не знаем, действует ли он в одиночку. Нужно побольше о нем разузнать: где он живет, с кем общается, когда работает, где бывает после работы. Но я согласен с вами: нам стоит пойти туда и осмотреться на месте.

Ной начал испытывать к Этьену симпатию. Ему нравилась решительная, бескомпромиссная позиция этого человека и интриговало его яркое прошлое. Этьен был не хвастлив и, когда речь заходила о Бэлль, становился печален. От одного его присутствия Ной чувствовал прилив смелости. Он расхрабрился настолько, что решил признаться в своих чувствах к Лизеттт. Ной спросил у Этьена, есть ли у них будущее.

— Я не знаком с ней лично и знаю об этой женщине исключительно со слов Бэлль, — ответил ему Этьен. — Похоже, она хороший человек. Но если хотите знать мое мнение, как только мы найдем Бэлль, вы должны вернуться в Англию и найти себе девушку своего круга. С ней вы будете гораздо счастливее.

Не эти слова ожидал услышать Ной.

— Но я намерен разоблачить торговцев «живым товаром»! — горячо воскликнул он. — Моя первоочередная задача — найти Бэлль, но я собираюсь написать статью в газету, чтобы остановить тех, кто за этим стоит. Чтобы они понесли заслуженное наказание.

— Похвальное желание, я с вами. Только не питайте иллюзий, что сможете положить этому конец. На проституции зарабатывают огромные деньги. Люди, которые платят за юных девушек, обычно наделены властью — это судьи, адвокаты, политики и так далее. Пока кто-то будет вожделеть юное тело, всегда найдется тот, кто будет удовлетворять эти желания. И не поддавайтесь искушению жениться на бывшей проститутке; ее никогда не примет общество. В итоге вы сами пожалеете о содеянном.

— Жестокие слова! — заметил Ной. — Неужели вы намекаете на то, что Бэлль тоже навсегда останется изгоем?

Этьен поджал губы.

— Почти наверняка. Она так раздавлена случившимся, что никогда не захочет иметь семью, детей. Ни одна женщина не в силах пережить то, что выпало на ее долю, и остаться прежней. Вы говорите, что Джимми любит ее, но одной любви часто бывает недостаточно.

Этьен подозвал экипаж, давая понять, что разговор окончен.

— Может, мне войти и попытаться вызвать Паскаля на откровенность? — предложил Ной, когда извозчик высадил их рядом с Вандомской площадью. — Мне неплохо удается роль простачка-англичанина, оказавшегося за границей.

Этьен улыбнулся. Он видел, что Ной обиделся на него за то, что он сказал о Лизетт, но не мог не восхититься его легким нравом — молодой человек вскоре перестал на него сердиться.

— Отличный план. Спросите у Паскаля, где можно посмотреть канкан, поинтересуйтесь девушками. Намекните, что ищете компанию. Я останусь снаружи; позже я прослежу за ним, поэтому не хочу, чтобы он меня узнал.

Этьен пересек площадь и сел на скамейку — ждать Ноя. В голове у него роились обрывки мыслей. Ему казалось, что он может сложить цельную картину, но не хватало еще одного важного фрагмента. Этьен ничего не знал ни о личной жизни Паскаля, ни о том, где он живет. Почему владелец похоронного бюро оставил прибыльный бизнес и стал консьержем?

Этьен то и дело поглядывал на отель, пытаясь догадаться, какая связь между этими событиями. Он заметил, как из отеля вышла пара и села в фиакр. Вдоль тротуара стояло еще четыре экипажа, они ждали своей очереди.

— Есть! Нужно найти извозчика, который вез в тот вечер Бэлль, — пробормотал Этьен себе под нос.

Он понимал, что эта задача не из простых, но попробовать стоило. Шансы на то, что извозчики постоянно подрабатывают здесь, у гостиницы, довольно велики.

Ноя не было минут тридцать. Наконец он вышел, заметил Этьена и поспешил к нему.

— Этот Паскаль — настоящая змея, — признался англичанин. — Я немного понаблюдал за ним, и хотя не понял, о чем шла речь, дважды заметил, как он получил, по всей видимости, взятку. Тем не менее Паскаль отлично изъясняется по-английски; когда настал мой черед, он достал буклеты об увеселительных заведениях, но заметил, что на сегодняшний вечер все билеты уже проданы. Однако он знает человека, который может достать мне билеты, правда, «чуть дороже»! Когда я поинтересовался у него насчет девушек, Паскаль насторожился. Он ответил, что знает человека, который мог бы мне помочь. У меня сложилось впечатление, что он ждет какого-то сигнала.

— Паскаль спросил, где вы остановились?

— Нет, но в тот момент меня осенило: я сказал, что прибыл в Париж на похороны тетушки, и признался, что совершенно не знаю, с чего начать и где найти гробовщика. В мгновение ока он написал мне имя. Вот оно.

Ной передал бумажку Этьену.

— «Арно Гарроу, директор похоронного бюро», — прочел Этьен вслух. — Улица Кастин, рядом с Монмартром. Интересно, это то самое бюро, где раньше работал Паскаль?

— Мне показалось очень странным, что консьержу известен адрес похоронного бюро, — произнес Ной. — Неужели у него в городе повсюду свои люди?

— Позже мы это узнаем, — пообещал Этьен и стал излагать свой план. Нужно найти извозчика, которому заплатили за то, чтобы он отвез молодую женщину от гостиницы «Мирабо», расположенной на улице Сан-Винсан-де-Поль, во вторник, одиннадцатого апреля. — Давайте побеседуем с ними, а потом наймем экипаж, который отвезет нас на улицу Кастин.

Ной ждал, пока Этьен на прощание перекинется с извозчиком парой слов. Он не понимал, о чем шла речь, но предположил, что Этьен просит поспрашивать у других извозчиков о девушке, которую отвезли на Монмартр одиннадцатого апреля. И просил, если такой человек найдется, направить его к Габриэль. За любую информацию Этьен обещал вознаграждение.

— А если слух о том, что мы разыскиваем Бэлль, дойдет до Паскаля? — спросил Ной, когда извозчик щелкнул кнутом и лошадь тронулась.

— Пришлось рискнуть. Нам нужна информация.

Похоронное бюро Арно Гарроу выглядело убого: небольшое здание, декорированное пыльными вощеными цветами на выгоревшей фиолетовой атласной ткани, которой были завешены окна. Мужчины удивленно переглянулись.

— Вряд ли это помещение можно сравнить с «Ритцем», — усмехнулся Ной.

— Лучше я побеседую с Арно, — сказал Этьен. — Сомневаюсь, что он говорит по-английски. Скажу, кто рекомендовал мне это бюро, и посмотрю на его реакцию. Скорее всего, Паскаль его близкий друг или родственник. А вы продолжайте изображать простачка-англичанина.

Когда они вошли в похоронное бюро, из глубины помещения вышел худой человек с темными засаленными волосами, начесанными на огромную лысину. Рукава его рубашки были закатаны. На Арно был темно-зеленый фартук с прилипшими к нему опилками. Ной спросил, говорит ли он по-английски, и Арно покачал головой. Тут в разговор вступил Этьен, и Ной в потоке французской речи услышал имя Паскаля.

Гробовщик кивнул и завел речь о Паскале. Потом Этьен представил Ноя под вымышленным именем — Джон Маршал — и продолжил говорить от его имени. Беседа длилась минут пять. Потом Этьен пожал Арно руку, повернулся к Ною и сказал, что им нужно прийти завтра утром и обо всем договориться, после того как они обсудят детали с другими членами семьи.

Ной тоже на прощанье пожал руку гробовщику, и они с Этьеном покинули бюро.

— Паскаль — его шурин, — сообщил Этьен, как только они вышли на улицу. — Мне кажется, они все еще партнеры, потому что Гарроу заикнулся о том, что владеет бюро не один, а потом прикусил язык. По-моему, Паскаль думает, что поднялся по социальной лестнице, и не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что он по-прежнему связан с сомнительным похоронным бюро, расположенным в глухой улочке.

— Ничего удивительного! Будь я совладельцем подобного места, я бы тоже не хотел, чтобы кто-нибудь об этом знал!

— Держу пари, он неплохо там зарабатывает. Туда обращаются бедняки, а они склонны гордиться тем, что тратят последние деньги на то, чтобы устроить своим близким достойные проводы в мир иной.

Ной знал, что это правда. Когда он работал в страховой компании, он часто наблюдал, как бедняки тратят на пышные похороны гораздо больше денег, чем могут себе позволить. Его всегда это поражало.

— Вы не узнали, где живет Паскаль?

— Где-то неподалеку. Я между делом спросил Гарроу, часто ли они видятся с Паскалем, а он ответил, что иногда он заходит к нему, когда возвращается с работы. Но мне показалось, что в его голосе прозвучала горечь. Видимо, он считает, что Паскаль не выполняет свою часть работы. Потом Арно перешел к тому, что у него отличный выбор великолепных гробов и он может нам хорошо уступить.

Мужчины пообедали в небольшом кафе. Они сошлись на том, что на самом деле не очень-то продвинулись в своем расследовании. Ной сказал, что заглянет в «Ле Пети журналь», куда ему посоветовали обратиться сотрудники из «Таймс».

— Я поговорю с редактором. Он уже знает в общих чертах, зачем я здесь. Спрошу его, не помнит ли он каких-либо историй, в которых бы упоминались имена Паскаля или Гарроу. Может быть, мои коллеги пороются в старых подшивках. Они должны быть заинтересованы в сотрудничестве, если хотят получить пикантные подробности.

— Отличный план! — одобрил Этьен. — Только не упоминайте моего имени! Я вернусь в «Ритц», дождусь ухода Паскаля и прослежу за ним.

— Он сказал, что дежурит до восьми, когда я спрашивал его о билетах, — вспомнил Ной. — Могу я к вам присоединиться?

Этьен покачал головой.

— Это нежелательно. Паскаль знает вас в лицо. Ждите меня в «Мирабо».

— А если вам понадобится помощь? — встревожился Ной. — И я не буду знать, где вы.

Этьен пристально взглянул на него.

— Бóльшую часть своей сознательной жизни я провел, выслеживая головорезов и грабителей. Я знаю, чего от них можно ожидать, и сумею справиться с задачей. Но Паскаль — темная лошадка, нам неизвестно, кто за ним стоит и как он отреагирует, если загнать его в угол.

— Вот еще одна причина, по которой я должен пойти с вами, — сказал Ной.

— Нет, не хочу подвергать вас риску. Вы единственный человек, обладающий связями, который может упрятать торговцев детьми за решетку. Если я сегодня вечером не вернусь, идите прямо в жандармерию и расскажите все, что нам известно.

— Но…

Этьен положил руку Ною на плечо, решительно прервав его возражения.

— Не хочу быть виновным в том, что подверг вашу жизнь опасности. Ступайте в «Ле Пети журналь» и узнайте все, что можно. Предоставьте мне делать то, что я умею.

В тот же вечер в половине восьмого Этьен занял выжидательную позицию на улице Габон, неподалеку от черного хода гостиницы «Ритц», чтобы видеть всех, кто выходит из здания. Чуть раньше он заглянул в гостиницу — справиться о стоимости номеров — и украдкой взглянул на стойку консьержа, чтобы запомнить Паскаля в лицо.

Сейчас, когда Этьен ждал появления этого человека, внутренний голос советовал ему затянуть негодяя в глухой переулок, приставить нож к горлу и спросить, где находится Бэлль. Но Этьен понимал, что это не выход.

С одной стороны, Паскаль может ничего не знать и к исчезновению Бэлль могут быть причастны совершенно другие люди, а поскольку имя Этьена было отлично известно жандармам, он мог сам оказаться за решеткой, и тогда Бэлль будет потеряна навсегда.

Целый день Этьен потратил на расспросы извозчиков и старых приятелей, которые могли что-то знать о Паскале. Затем познакомился с Филиппом Лебраном, заглянув по адресу, который ресторатор дал утром Ною. Этьену Лебран понравился, он почувствовал, что этот человек прошел тернистый путь. В нем не было снобизма, и он с готовностью согласился связаться с Паскалем и заставить его устроить очередное свидание с Бэлль. Уходя, Этьен пообещал, что, если не возникнет никаких непредвиденных ситуаций, они встретятся позже, этим же вечером, в ресторане Лебрана на площади Пигаль, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Но сейчас оставалось только ждать.

В начале девятого из двери черного хода выпорхнула стайка женщин. Этьен решил, что это горничные. За ними вышли двое мужчин, наверное, официанты. И уже когда Этьен начал подозревать, что Паскаль воспользовался главным входом, из двери вышел консьерж.

Он сменил свою роскошную ливрею на темный костюм. Паскаль задержался у двери, чтобы выкурить сигарету. Сердце Этьена забилось часто-часто. Все в этом человеке — худое лицо, аккуратно подстриженные усики, бородка клинышком и набриолиненные волосы — напоминало ему похожих на ласок людей, с которыми он встречался в прошлом. Этьен знал, что, если добудет доказательства того, что именно этот мужчина похитил Бэлль, он разорвет его на части — сначала оторвет руки, потом ноги, а потом и голову.

Паскаль выбросил окурок, наступил на него и направился к бульвару Капуцинов. Шел он быстро. Создавалось впечатление, что он хочет успеть на автобус.

Этьен держался на приличном расстоянии, а когда увидел, что Паскаль присоединился к людям на остановке, подозвал экипаж и велел извозчику ждать, пока не появится автобус, а затем приказал следовать за ним.

Стоял превосходный, теплый вечер. На улицах царило оживленное движение, и были моменты, когда Этьен боялся, что из-за повозок и экипажей они потеряют автобус. Но когда они подъехали к Северному вокзалу, он увидел, как Паскаль выходит из автобуса. На мгновение Этьену показалось, что Паскаль собирается сесть в поезд. Этьен выругался — в поезде следить за ним будет сложнее, но, расплатившись с извозчиком, увидел, что консьерж шагает по бульвару Мажента в сторону похоронного бюро Гарроу.

Однако до похоронного бюро Паскаль не дошел, а свернул налево на боковую улочку и затем направо. Этьен держался метрах в двадцати позади него. К счастью, на улице было довольно многолюдно и Паскаль не заметил, что за ним следят. Они оказались на узкой улочке, застроенной высокими многоквартирными домами. Паскаль дошел почти до конца улицы и внезапно скрылся в одном из зданий.

Этьен выждал пару секунд, а потом вошел в вестибюль. Он ничем не отличался от вестибюлей тысячи многоквартирных домов в Париже — такой же мрачный, с запахом готовящейся пищи, кафельным полом, грязными стенами и винтовой лестницей, поднимающейся на шестой этаж. Под лестницей стояла пара велосипедов.

В вестибюле висело двенадцать почтовых ящиков. Фамилия Паскаль значилась на четвертом — доказательство того, что он здесь живет. Этьен предположил, что на каждом этаже располагается по две квартиры. Паскаль жил на втором.

Несколько разочарованный, Этьен записал на клочке бумаги адрес и положил его в бумажник. Он ожидал, что консьерж живет в более престижном месте, поскольку он неплохо зарабатывал на Бэлль.

Этьен подождал на улице часов до девяти. Поскольку Паскаль не появился, скорее всего, ночевать он собирался дома. Этьен свернул за угол, решив направиться в ресторан Филиппа, заплатил еще одному извозчику и велел заехать за Ноем, — чтобы вечер не пропал даром.

Филипп Лебран тепло приветствовал Этьена в «Цыпленке» — традиционном французском ресторане, длинном и узком, битком набитом посетителями. Филипп провел его к столику, который зарезервировал, и был рад услышать, что вскоре к ним присоединится Ной.

— Вам удалось связаться с Паскалем? Вы попросили его устроить вам свидание с Бэлль? — поинтересовался Этьен, как только они устроились за столиком.

— Удалось. Он показался мне скрытным, — хмыкнул Филипп. — Я хочу сказать, больше, чем обычно. Как я и ожидал, Паскаль ответил, что свяжется с Бэлль. Потом я упомянул, что не знаю, как ему это удастся, поскольку я звонил ей в гостиницу и хозяйка ответила, что Бэлль уже несколько дней там не появлялась.

— И что он сделал?

— Он явно был потрясен. Паскаль поинтересовался, откуда я знаю, где живет Бэлль. Я ответил, что после нашей последней встречи проводил ее домой.

— И… — поторопил его Этьен.

Филипп захихикал.

— Он был сражен наповал. Но я не знаю, что его поразило больше — то ли моя осведомленность, то ли мое отношение к Бэлль — не как к проститутке, а как к даме. Может быть, он испугался, что его как посредника могут исключить из этой цепочки, раз мужчины провожают девушек домой.

— И что?

— Ну… что бы он там ни думал, он разозлился и заявил: «Вы же знаете этих девушек! Может быть, она встретила мужчину и сбежала с ним». Я возразил: странно, что Бэлль ничего с собой не прихватила, и сказал, что подумываю обратиться в жандармерию — а вдруг совершено преступление. Это сработало — Паскаль повысил голос, его глаза заблестели. Он сказал, что пострадает моя репутация. Я заметил на это, что скорее пострадает его репутация, ведь мне придется рассказать жандармам, как мы познакомились.

Лебран замолчал, налил им с Этьеном бордо, полюбовался игрой света в бокале, понюхал вино, а потом сделал глоток.

— С этими словами я развернулся и ушел. Хотя лучше бы он оставался в неведении относительно моих планов.

Этьен уже жалел, что покинул свой пост у дома Паскаля. Если Филипп спугнул консьержа, тот, вероятно, поспешит предупредить своих сообщников о том, что им грозят неприятности.

Глава тридцать третья

Бэлль не могла думать ни о чем, кроме жажды. Каждый раз, закрывая глаза, она видела, как из крана бежит вода, представляла, как складывает руки ковшиком, наклоняется вперед и жадно пьет. Она пыталась переключиться на мысли о Мог, но в ее воспоминаниях Мог всегда представала с чайником в руках и наливала в чашку чай.

Шум внизу на лестнице испугал девушку. Она села и прислушалась, уверенная в том, что у нее слуховые галлюцинации. Но внизу действительно кто-то был. Бэлль вскочила с постели и, мгновенно оказавшись у двери и забыв о жажде, стала кричать и колотить кулаками в дверь.

Затем она остановилась, прислушалась и услышала шаги — кто-то поднимался по лестнице. Бэлль заметила под дверью полоску света — включили электричество.

— Помогите мне! — крикнула девушка. — Я здесь!

— Я знаю, что ты там, — ответил голос Паскаля. — Отойди от двери. Я принес тебе еду и воду.

Бэлль вздохнула с облегчением и, повинуясь порыву, отступила от двери, придерживая на груди разорванный лиф. Она слышала, как в замке повернулся ключ, потом дверь медленно открылась. Такой долгожданный свет залил комнату. Бэлль зажмурилась. Паскаль держал в руке кувшин. На плече у него висела сумка. В другой руке он сжимал нож.

— Не бойся, — успокоил Паскаль Бэлль и потянулся к выключателю. — Я пущу его в ход, только если ты ослушаешься.

Взгляд девушки был прикован к кувшину — жажда оказалась сильнее страха.

— Где ты был? — выдохнула она. — Почему так долго не приходил?

Паскаль протянул ей кувшин и быстро запер за собой дверь. Бэлль поднесла кувшин к губам и стала жадно пить. Еще никогда вода не казалась ей такой вкусной.

— Надеюсь, ты уже смирилась с мыслью о том, что будешь мила со мной, — сказал Паскаль.

Утолив жажду, Бэлль поставила кувшин на умывальник.

— Я сделаю все, что ты скажешь, но больше не запирай меня так надолго, — попросила она.

— Поешь, — велел он, протягивая ей сумку.

Бэлль схватила ее. Внутри оказался ломоть хлеба с сыром. Хлеб был черствым, а сыр очень твердым, но это не имело значения. Бэлль откусывала большие куски и так быстро проглатывала их, что даже не чувствовала вкуса.

Паскаль стоял и наблюдал за ней. Бэлль пару раз поднимала на него глаза, а он в ответ лишь усмехался.

— Спасибо, — сказала она, как только проглотила последнюю крошку. — Я думала, ты никогда больше не придешь.

— Мне пришлось научить тебя уважать меня, — с угрозой в голосе произнес Паскаль. — Но я уверен, теперь, когда ты знаешь, что я могу с тобой сделать, все будет по-другому.

Когда Бэлль утолила жажду и голод, к ней вернулась способность рассуждать.

— Чего ты от меня хочешь?

— Твоей любви, — ответил Паскаль.

Сердце Бэлль упало. Она взглянула в его глаза и в них вместо холодного равнодушия, которое поразило ее при первой встрече, увидела такое же безумие, какое плескалось в глазах Фальдо в тот день, когда он умер. Она не очень хорошо поступила с Фальдо, несмотря на то что испытывала к нему симпатию. К Паскалю же Бэлль испытывала только отвращение, и от одной мысли о том, что он опять будет прикасаться к ней, по ее телу пробежали мурашки.

— Понадобится время и терпение, чтобы зародилась любовь, — осторожно начала девушка, не на минуту не забывая о том, что у Паскаля в руке нож. Он был сантиметров пятнадцать длиной, с тонким лезвием, но казался необычайно острым. — Запирать меня без еды и воды — не лучший способ вызвать расположение.

— В таком случае я удовольствуюсь фальшивой любовью, которую ты демонстрируешь своим клиентам, — произнес Паскаль, похотливо облизывая губы и не сводя с нее глаз.

Бэлль была так занята едой и утолением жажды, что совершенно забыла о своем порванном платье и обнаженной груди. По спине у нее пробежал холодок. Она попыталась прикрыться.

— Не стоит прятать грудь, — сказал Паскаль. — Мне нравится на нее смотреть. Я знаю, какой страстной ты бываешь со своими клиентами. Многие из них мне об этом рассказывали.

Одного его елейного голоса, не говоря уже о том, что он говорил, было достаточно, чтобы внутри у Бэлль похолодело. Она не сможет снова переспать с ним, она этого не выдержит.

— Но ты же не захочешь меня такой, — сказала Бэлль, в ужасе пятясь от него. — Я грязная. Позволь мне сперва помыться и переодеться.

— Мне плевать на чистоту, — заявил Паскаль и двинулся к ней, протягивая руку, чтобы коснуться груди. — Грязь не позволит мне забыть о том, что ты шлюха. Кроме того, после того как я последний раз отымел тебя, на тебе остался мой запах. Мне это нравится.

К горлу Бэлль подступила тошнота. Ей всегда легко было флиртовать с клиентами, и льстивые речи часто действовали на них успокаивающе, даже если сами клиенты Бэлль не нравились. Но Паскаль был настолько омерзителен, что девушка и не пыталась произнести искусно отрепетированную ложь, даже сейчас, когда она знала, что от этого зависит ее жизнь.

— Раздевайся, — приказал он, когда она промолчала. — Снимай все. Я хочу видеть тебя голой.

Бэлль чувствовала себя так же, как с первым насильником у мадам Сондхайм: ее охватил холодный ужас. Но Паскаль продолжал размахивать ножом, и чутье подсказывало девушке, что он не колеблясь им воспользуется.

Она неохотно стала снимать одежду. Порванное платье легко соскользнуло на пол. Бэлль развязала нижнюю юбку, и она тоже упала. Девушка осталась в одной рубашке. Несколько дней назад Паскаль сорвал с нее панталоны, и они остались внизу, а чулки она сняла вскоре после того, как ее заперли в этой комнате. Бэлль не могла решиться снять рубашку, хотя и она тоже была разорвана и мало что скрывала.

— Рубашку тоже снимай, — велел Паскаль. Он шагнул вперед, поднес нож к бретельке и двумя быстрыми движениями перерезал сначала одну, потом вторую. Рубашка упала на пол. — На кровать, — приказал он и, продолжая держать в одной руке нож, снял пиджак, отшвырнул его в сторону, стянул с плеч подтяжки и стал расстегивать брюки.

Бэлль ничего не оставалось, как подчиниться.

Брюки Паскаля были спущены, рубашка доходила до тощих коленей, а черные носки держались на подвязках. Он взял член в руку и начал его поглаживать, глядя прямо на нее. Но поскольку Паскаль продолжал сжимать в свободной руке нож, Бэлль знала, что избежать того, что он задумал с ней сделать, не удастся, поэтому она должна как можно скорее положить конец этому мучению.

— Подойди сюда и позволь погладить мне. — Бэлль постаралась, чтобы в ее голосе прозвучал соблазн, но сама слышала в нем отчаяние и отвращение и была уверена, что Паскаль тоже это слышит.

— Раздвинь ноги. Покажи мне свои прелести, — приказал он, нагнулся и коснулся кончиком ножа ее волос на лобке.

На глаза Бэлль навернулись слезы. Одна из девушек Марты рассказывала об их товарке из другого публичного дома, которой клиент вспорол брюхо. Бэлль боялась, что Паскаль намерен сделать с ней то же самое.

Она чувствовала, что придется потакать его похотливой фантазии, поэтому развела ноги в стороны, чтобы он смог ее рассмотреть.

— Лебрану ты тоже это показывала? — спросил Паскаль. — Поэтому он захотел еще раз с тобой встретиться?

Вопрос поставил Бэлль в тупик. Неужели Филипп на самом деле еще раз искал встречи с ней и Паскаль ее приревновал?

— Не помню, — ответила она со слезами в голосе.

— А я помню. Ему так понравилось с тобой трахаться, что он приехал искать тебя в твою гостиницу.

Эти слова удивили Бэлль еще больше. Она не говорила Филиппу, где живет.

— Я сказал ему, что ты уехала с мужчиной. Ему это не понравилось. Богатые влиятельные господа — такие, как он, — привыкли иметь все, что пожелают. Но теперь ты моя. Ты больше не будешь принадлежать никому другому. Я оставлю на тебе свою метку, чтобы ты об этом не забывала.

Он поднес нож к ее животу и проткнул кожу. Бэлль опустила глаза и увидела тоненькую красную полоску крови, протянувшуюся от лобка до пупка. Внезапно комната закружилась у нее перед глазами и наступила темнота.

— Бессмысленно туда спешить, — спокойно сказал Филипп. — Если Паскаль ушел, вы только зря потратите время. Если бы он запаниковал, он бы сразу бросился к сообщникам, возвращаясь с работы домой.

— Наверное, вы правы, — сказал Этьен и позволил Филиппу налить второй бокал вина.

Затем он поднял глаза и увидел входящего в ресторан Ноя. Журналист широко улыбался, пробираясь между столиками.

Ной отодвинул стул и сел.

— У меня есть новости, — сообщил он.

Он стал оживленно рассказывать о том, что ему удалось узнать за этот день в «Ле Пети журналь», но ни Этьен, ни Филипп не понимали ни слова. Ной говорил очень быстро, жонглируя именами не известных им людей, ссылаясь на газетную статью и не упоминая, о чем именно эта статья.

— Мы совершенно ничего не понимаем. Успокойтесь и расскажите, что вы узнали, — с упреком в голосе произнес Этьен и налил ему бокал вина.

Ной густо покраснел.

— Простите, я изнывал от ожидания в «Мирабо». Мне так хотелось рассказать вам о том, что я выяснил. — И он залпом выпил бокал вина.

— Понимаете, мне мало что удалось узнать, пока я не упомянул о том, что раньше Паскаль владел похоронным бюро и, возможно, до сих пор является партнером Гарроу, — уже медленнее заговорил Ной. — Потом один человек неожиданно вспомнил историю о двух гробовщиках, которых арестовали за уличную драку. Он сказал, что тогда всем это событие показалось забавным — никто не ожидал, что трезвые гробовщики могут подраться.

— Это были они, Паскаль и Гарроу? — спросил Этьен.

— Да, редактору пришлось просмотреть подшивку, чтобы сверить имена. Это оказались именно они. Драка произошла три года назад. Их предупредили и отпустили, но один из журналистов провел расследование, поскольку ему было очень любопытно, из-за чего возникла ссора. Оказалось, причиной всему была пожилая дама, которая умерла и оставила Паскалю дом. Выяснилось, что Гарроу вспылил потому, что это он ухаживал за старушкой, навещал ее, помогал ей по хозяйству, а его жена стирала ей белье. Паскаль же только изредка заглядывал к ней с букетом цветов. Гарроу обвинил Паскаля в том, что тот заставил старушку изменить завещание в его пользу, и настаивал, чтобы партнер по бизнесу продал дом и поделился с ним деньгами.

— Но он этого не сделал? — предположил Филипп.

— Нет, он решительно отказался. Именно поэтому Паскаль оставил ритуальные услуги и пошел работать в «Ритц» — из-за возникшей между ними неприязни.

— И где же находится этот дом? — спросил Этьен.

— На Монмартре. — Ной передал Этьену клочок бумаги с адресом. — Теперь мы знаем, где живет Паскаль. Если бы моему партнеру таким путем достался дом и он бы в него переехал, оставив меня одного разбираться с делами, мне кажется, я был бы чертовски зол на него.

— Но он там не живет, — нахмурился Этьен. — Я проследил за ним сегодня до самого дома. Он живет в многоквартирном доме на бульваре Мажента.

Ной, казалось, был сбит с толку.

— Правда? Но я попросил проверить, до сих пор ли этот дом принадлежит Паскалю — и получил подтверждение. Почему же тогда он там не живет?

Филипп взял листок бумаги и взглянул на адрес.

— Я знаю эту улицу. Она очень длинная, на ней стоят относительно новые дома. Вероятно, Паскаль сдает его внаем.

Этьен вскочил с места.

— Я сейчас же съезжу туда.

— Но я только собирался заказать нам ужин, — сказал Филипп, неодобрительно глядя на Этьена. — Может быть, подождем до завтра?

— Вы оба оставайтесь и ужинайте, — поспешно ответил Этьен. — А я должен съездить и все проверить.

Он так быстро убежал, что Филипп и Ной удивленно переглянулись.

— Неужели действительно необходимо так спешить?

Филипп сочувственно улыбнулся журналисту.

— За десять минут до вашего прихода Этьен едва не выбежал из-за стола, когда я поведал ему о беседе, которую имел сегодня с Паскалем. Позвольте, я расскажу подробнее.

Этьен задумчиво смотрел на шестиэтажное здание на улице Толоз. Это был красивый дом, вероятно, построенный лет двадцать назад. И хотя света от фонарей было недостаточно, чтобы рассмотреть его как следует, было видно, что здание в отличном состоянии. Во всех комнатах было темно, лишь в веерообразном окне над входной дверью горел свет. По опыту Этьен знал, что это означает: хозяева отлучились, но оставили свет в коридоре, чтобы потом, когда вернутся, видеть, куда идти.

Он удивился тому, что Паскаль сюда не переехал. Любой человек предпочел бы жить здесь, а не на грязной улочке, где находилась его квартира. Если бы Этьен унаследовал такой дом, нижний этаж он оставил бы себе, а верхние сдавал внаем. Комнаты на Монмартре стоят дорого. Уже давно канули в Лету те дни, когда Монмартр был приютом для начинающих художников — все они переехали на Монпарнасс, где жилье было намного дешевле.

Не желая возвращаться к Филиппу и Ною ни с чем и намереваясь доказать, что его стремительное бегство из ресторана было необходимо, Этьен подошел к соседнему дому и постучал. Ему открыл мужчина лет шестидесяти с гривой седых волос. Этьен извинился за то, что потревожил его.

— Я пытаюсь связаться с владельцем соседнего дома, месье Паскалем, — пояснил он. — Я слышал, что он сдает комнаты.

— Только не он. Он никому не сдаст свой дом, — ответил старик.

— Неужели?! — воскликнул Этьен. — А мне сказали, что он с радостью сдаст мне комнату.

— Человек, который вам это сказал, совершенно не знает Паскаля. Люди постоянно спрашивают комнаты, но он не сдал ни одну. Мне всегда это казалось безумием, потому что сам он здесь бывает редко.

— Быть этого не может! — удивился Этьен. — Странно, что такой большой дом пустует.

— Этот человек вообще очень странный. Приходит на час и сразу же уходит, — сказал старик. По его тону становилось ясно, что он имеет зуб на соседа.

— Я слышал, что он человек непростой, — произнес Этьен как можно более участливо. — Еще меня предупредили, что он скользкий тип. Это правда?

— Чистая правда. Он выскочил из грязи в князи и теперь думает, что, если ему принадлежит этот дом, он стал дворянином. Да и получил он его при сомнительных обстоятельствах!

— Как так?

— Он обманул мадам Флоретт, пожилую даму, которой раньше принадлежал этот дом, и заставил ее переписать наследство на него. Какое вероломство! У нее есть двое племянников, которые должны были унаследовать этот дом.

Этьен обрадовался, что злость сделала этого человека таким болтливым.

— Но ведь бессмысленно не зарабатывать на нем. Вы не знаете, когда месье Паскаль был здесь в последний раз?

— В первый вторник после Пасхи. Я отлично это запомнил, потому что разозлился из-за того, что его разросшийся сад проникает в мой дворик. Я видел, как месье Паскаль прошел мимо моего окна, и поспешил на улицу, чтобы уладить с ним этот вопрос.

Сердце Этьена подпрыгнуло — именно в этот день пропала Бэлль. Разумеется, это могло быть всего лишь совпадением, но он знал, что должен попасть в этот дом и осмотреться.

— Во вторник, одиннадцатого… Вы уверены?

— Абсолютно! Я записал это в свой дневник, потому что собирался принять меры. Дворик у меня за домом небольшой, но я за ним ухаживаю. Раньше я приглядывал и за садом мадам Флоретт, хотя он раза в два больше моего. Она была стара и сама не справлялась. Но месье Паскаль оставил сад в запустении. Вскоре деревья будут заслонять окна в моей кухне, если он до наступления лета не обрежет ветки.

— Надеюсь, месье Паскаль пообещал вам решить эту проблему? — спросил Этьен.

— Нет. Он был очень груб, впрочем, как всегда. Он поспешил в дом и захлопнул дверь у меня перед носом.

— А сегодня вы его не видели? — наугад спросил Этьен. — Он оставил включенным свет в коридоре. Я решил, что он вернется позже.

— Он никогда не остается тут на ночь. В комнатах наверху нет мебели, только в гостиной. У мадам Флоретт было столько красивых вещей, она раздала их друзьям и родным. Но по какой-то причине она оставила гостиную нетронутой для этого отвратительного человека. После смерти мадам к нам заглядывали ее родственники — понимаете, у нас были ключи, — и все были очень огорчены ее решением оставить дом этому невежественному гробовщику. Но никто ничего не мог поделать.

— А вечером одиннадцатого числа месье Паскаль не привозил сюда молодую даму?

Старик нахмурился.

— Он приехал один, поэтому я и вышел с ним поговорить. Но, возможно, позже у него и были гости — я слышал, как подъехал фиакр. Однако я не уверен, что приезжали именно к нему.

Этьен почувствовал, что настало время раскрыть карты.

— Честно говоря, сэр, меня не интересуют комнаты в этом доме. Я пытаюсь найти молодую даму, которая исчезла. Уверен, что месье Паскаль причастен к ее исчезновению.

Старик пристально посмотрел на Этьена — вероятно, он полагал, что неразумно так откровенничать с посторонним человеком. Потом фыркнул.

— Что ж… человек он подозрительный. Но вы намекаете на то, что она может сейчас находиться в этом доме?

— Возможно. Она пропала вечером одиннадцатого числа. Паскаль прислал за ней экипаж, который отвез ее на Монмартр. У меня есть записка, написанная им. Вы не слышали в доме никаких подозрительных звуков?

Старик покачал головой.

— Стены слишком толстые.

— С моей стороны будет слишком дерзко просить проникнуть в его сад через ваш дворик?

Старик колебался.

— Откуда мне знать, что вы не хотите ограбить моего соседа?

— А не все ли вам равно?

Старик хмыкнул.

— Все равно. Но я не люблю, когда меня обманывают.

— Если девушка там, вы станете героем, — заверил его Этьен. — Рискните, пожалуйста! Он мог причинить ей вред.

— В таком случае мой долг помочь вам. Входите.

Этьен последовал за стариком через широкую прихожую, куда выходили две двери, потом в узкий коридор, ведущий в кухню. За ней находилась буфетная. Старик открыл дверь в сад.

— Если вас поймают, я стану отрицать, что знаю, как вы оказались в его саду, — заявил он и улыбнулся. — Удачи. Если найдете девушку, дайте мне знать.

— Об этом узнаете не только вы, но и все соседи в округе, — заверил его Этьен. — Я ваш должник.

Этьен сразу же понял, почему сосед Паскаля так сердит: благодаря свету, льющемуся из буфетной, он увидел по ту сторону высокого каменного забора, разделявшего два участка, густые высокие кусты ежевики. Сейчас они только начинали зеленеть, а летом прорастут в небольшой аккуратный дворик.

Легко, как кот, Этьен взобрался на забор, нашел место, где кусты ежевики были не такими густыми, и спустился. Даже в темноте было видно, что сад пришел в запустение. То тут, то там Этьен замечал белые цветы на плодовых деревьях. Он чувствовал сладкий, мускусный аромат, который свидетельствовал о том, что когда-то этот сад любили и бережно за ним ухаживали. В кустах Этьен подождал, пока его глаза привыкнут к темноте, а потом направился в конец сада, где росло огромное дерево. Он обернулся и взглянул на дом. Ярко светила луна, и Этьен заметил, что этот дом выше двух соседних. Света не было, за исключением тусклого свечения на первом этаже — он понял, что это окно на лестнице, а свет льется из прихожей.

Этьен подошел к дому и подергал дверь черного хода — она была заперта на засов. Замóк не испугал бы его, а вот засов — другое дело. Этьен огляделся в поисках более легкого пути внутрь. Для этих целей отлично подходило небольшое окно у черного хода. В кожаных ножнах, пристегнутых к поясу, Этьен всегда носил с собой тонкий острый нож. Он вытащил нож и просунул лезвие между окном и рамой. Нащупал металлический шпингалет. Он не поддавался, но не прошло и пары секунд, как окно открылось.

Этьен залез в окно, которое, как оказалось, располагалось над раковиной, и бесшумно спрыгнул на пол. Расположение комнат было таким же, как и в соседнем доме. Этьен прошел через кухню и открыл дверь в прихожую. Несмотря на то что он знал, что там горит лампа, он испугался столь яркого освещения. Этьен остановился и прислушался, потом огляделся. Он слышал только тиканье часов, которое, похоже, доносилось из комнаты в передней части дома.

За первой дверью, которую Этьен открыл, не было никакой мебели. На стенах были темно-зеленые обои с выгоревшими прямоугольниками — раньше там висели картины. Этьен предположил, что это столовая. На втором этаже ближайшей к парадному входу оказалась отлично обставленная гостиная. На стенах висели полки с книгами, занавески были задернуты. Осмотрев комнату, Этьен закрыл дверь и стал взбираться наверх. Он заметил, что ковер на лестнице и картины на стенах не соответствуют тому утонченному вкусу, которым обладал человек, украшавший гостиную. Ковер был ярко-красным и казался слишком тонким и дешевым, а картины на стенах напоминали те, что любой человек может за двадцать франков купить на блошином рынке. Этьен предположил, что эти вещи приобретены Паскалем.

Только достигнув третьего этажа, он услышал какой-то звук. Этьен остановился и прислушался. Звук напоминал звериный рык. Тем не менее Этьен догадался, что рычал человек. Доносился звук откуда-то сверху. Этьен всегда ступал бесшумно — люди часто говорили, что он пугает их, потому что подходит неслышно. Как бы там ни было, похоже, он был в этом доме не один.

Этьен на цыпочках стал взбираться по лестнице. Он поморщился, когда скрипнула ступенька, и прислушался. Рык повторился еще раз. Затем Этьен расслышал глухой стук. Оба звука напоминали шум, который производит связанный человек с кляпом во рту. А значит, это могла быть Бэлль, находящаяся в заточении в одной из комнат наверху. Но как бы Этьену ни хотелось стремглав помчаться наверх и проверить это, он понимал, что должен быть осторожен. Он опять вытащил нож и продолжил подниматься по лестнице, чутко прислушиваясь и готовясь в случае необходимости нанести удар.

Когда Этьен достиг четвертого этажа, света из прихожей уже не было видно. Взглянув вверх, он заметил полоску света на верхнем этаже. Сейчас звуки ударов стали отчетливее, и неожиданно Этьен узнал этот звук — так мычит человек, у которого кляп во рту. Этьен был уверен, что это Бэлль.

Потеряв голову, он отбросил в сторону осторожность и одним махом преодолел последний лестничный пролет, а добежав до двери, вышиб ее плечом. И дверь, и дверная коробка дрогнули и затрещали. Этьен отскочил назад и опять бросился на дверь, на этот раз сильнее — и она распахнулась. Щепки от дверной коробки полетели на пол.

От сцены, которая предстала перед его глазами, внутри у Этьена похолодело. Паскаль уже вскочил с постели и попятился к противоположной стене, прижимая к себе Бэлль и заслоняясь ею.

Она была голой, с бледным испуганным лицом. По ее животу и ногам бежала кровь, во рту торчал кляп. Паскаль держал у ее горла нож.

Глаза девушки округлились от изумления, когда она увидела Этьена.

— Подойдешь ближе, и я перережу ей горло, — прошипел Паскаль.

Он был в рубашке и носках. Рубашка была в крови.

— Кто ты такой?

— Отпусти ее, — приказал Этьен. Как только он увидел у Паскаля нож, моментально спрятал свое оружие в рукав, а теперь незаметно вложил его в ножны, чтобы освободить обе руки. — Возьми меня в заложники, но ее отпусти.

— Зачем ты мне? — презрительно бросил Паскаль. — У меня все козыри на руках. Еще один шаг, и я перережу ей горло.

Этьен понимал, что преимущество на стороне противника. Если он повернется и бросится за помощью, Бэлль погибнет. Если попытается схватить Паскаля, есть вероятность того, что этот человек осуществит свою угрозу.

Много лет назад, когда Этьен был еще мальчишкой, его дядя — профессиональный боксер — говорил ему, что попавший в безвыходную ситуацию человек так же опасен и непредсказуем, как загнанное в угол животное. Уже не раз Этьен убеждался в правоте этих слов. Он понимал, что должен обуздать свой гнев и хорошенько подумать, прежде чем что-то предпринять.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал, не хочу, чтобы пострадала Бэлль, — как можно спокойнее произнес он.

— Ты меня не достанешь, — самодовольно ответил Паскаль. — Она моя женщина. Я так долго ждал, пока нашел свою единственную. Наконец я ее встретил и теперь никому не отдам.

Бэлль не отрываясь смотрела на Этьена. Его неожиданное появление было для нее как чудо. Этьен обвел взглядом пустую комнату и заметил заколоченное окно. Он поморщился, когда увидел на одеяле кровь.

— Будешь держать ее тут, как животное в клетке? — спросил он. — И какая от этого радость?

— Ты ничего обо мне не знаешь! — вспылил Паскаль. — Это мой дом, и Бэлль здесь хозяйка.

Этьен понял, что этот человек, скорее всего, совсем свихнулся, если думает, что может насиловать женщину, запирать ее в комнате, полосовать ножом, угрожать перерезать ей горло и при этом надеяться, что она не сбежит от него при первой же возможности. Он понимал, что должен соблюдать крайнюю осторожность и при этом пытаться разговорить Паскаля.

— Если хочешь, чтобы женщина осталась с тобой, ты должен окружить ее заботой и любовью, — сказал Этьен. Бэлль приподняла брови, как будто пытаясь его предостеречь — у Паскаля очень часто менялось настроение.

— Бэлль шлюха, она привыкла к тому, чтобы ей платили. Я буду содержать ее, одевать, и она останется со мной. Да кто ты вообще такой?

— Один из многих, кто ее разыскивает, — признался Этьен. — Даже сейчас меня ждут люди с новостями о том, застал ли я тебя дома. Если я не вернусь, меня начнут искать. Твой сосед знает, что я здесь. Он разрешил мне перелезть через забор в саду. Скоро он вызовет жандармов. Поэтому отпусти Бэлль, и для тебя все закончится не так печально.

— Я уже предупреждал тебя: еще шаг — и я перережу ей горло.

Этьен видел, как руки Бэлль тянутся к кляпу, но она была слишком напугана, чтобы вытащить его — а вдруг Паскаль ее исполосует?

— По крайней мере вытащи кляп у нее изо рта, ей трудно дышать, — попросил Этьен.

— Нет, я не хочу слышать ее голос. Каждое ее слово — ложь. Я привез ее сюда, в свой дом, чтобы она счастливо жила со мной, но она даже не дала мне то, что дает любому, кто ей заплатит.

— Понятно, — протянул Этьен. Он оперся на стену, чтобы выглядеть не так угрожающе. — Значит, ты любишь ее, в этом все дело?

— А ты думаешь, что такой, как я, любить не способен? — разозлился Паскаль.

Бэлль посмотрела Этьену прямо в глаза и подмигнула, потом медленно опустила веки, едва заметно двигая руками вверх-вниз. Он понял: она пытается сказать ему, что могла бы попытаться выбить нож, если он готов наброситься на Паскаля.

— По-моему, любовь может вознести человека до небес, — произнес Этьен, надеясь, что Бэлль поймет его зашифрованный ответ. — Иногда мы думаем, что женщины дают нам знать, что хотят нас, но на самом деле мы ошибаемся.

Бэлль тут же моргнула, и он убедился, что верно истолковал ее послание.

— А как же твоя жена? — спросил Этьен, подвигаясь вдоль стены на несколько сантиметров ближе к Паскалю. — Как ты собираешься содержать Бэлль, если у тебя уже есть жена?

— У французов всегда были любовницы, — ответил Паскаль.

— Но любовницами становятся по доброй воле, — заметил Этьен, подходя еще на шаг. Сейчас он стоял достаточно близко, чтобы наброситься на этого человека, но хотел дождаться, когда тот потеряет бдительность или устанет стоять в одном положении. — Бэлль пришла сюда не по своей воле, разве нет? Скоро к тебе наведаются жандармы. И к Гарроу они тоже заглянут. Он расскажет им об этом доме, как рассказал сегодня моему другу.

Лицо Паскаля исказилось от гнева. Этьен надеялся, что, если он заставит его заволноваться, Паскаль на пару секунд потеряет над собой контроль.

— Это твоя головная боль, верно? Твой сосед тебя подозревает. Он видел, как Бэлль приезжала сюда в экипаже. Если я не появлюсь, он немедленно вызовет жандармов. А как же работа в «Ритце»? Если о случившемся дойдет до управляющего, тебя уволят, но, разумеется, это не имеет большого значения, ведь тебя отправят в тюрьму.

— Заткнись! — взревел Паскаль.

Бэлль кивнула головой. Когда консьерж переступил с ноги на ногу, она резким ударом попыталась выбить нож у него из рук. Этьен подскочил к ним, схватил Паскаля за плечи и толкнул к стене.

Бэлль соскользнула на пол; у Этьена не было времени проверять, задел ли ее нож. Он бил Паскаля, желая как следует его проучить. Левой рукой Этьен прижимал консьержа к стене, а правой изо всех сил колотил кулаком в живот. Затем он поставил Паскаля на ноги и услышал, как нож упал на пол.

Этьен уже несколько лет никого не избивал. У него была такая репутация, что многие смутьяны пасовали, когда он приходил за ними. Он гордился, что использовал минимум силы, чтобы подавить волю человека, за которым его посылали. После потери Елены и сыновей у него накопилось столько злости, что, увидев, как Паскаль держится за живот, он почувствовал неодолимое желание отомстить за то, что он сделал с Бэлль.

Этьен схватил Паскаля за горло, приподнял его и изо всех сил ударил кулаком в лицо. Он слышал, как консьерж взмолился о пощаде, когда кровь хлынула из его разбитого носа, и это еще сильнее озлобило Этьена. Он ударил консьержа затылком о стену, еще раз и еще.

— Хватит, Этьен! — взмолилась Бэлль. — Ты убьешь его! Свяжи его, и пусть с ним разбираются жандармы.

Ее голос вывел его из темноты, в которую он погрузился. Бесчувственное тело Паскаля соскользнуло на пол.

Этьен обернулся и посмотрел на Бэлль. В руках у нее был нож Паскаля. По щекам девушки бежали слезы, оставляя светлые дорожки на грязном окровавленном лице. Волосы спутались. Бэлль по-прежнему была обнаженной.

— Под матрасом есть веревки, — всхлипнула она. — Просто свяжи его, и давай уйдем отсюда.

Этьен взял с кровати одеяло и завернул в него девушку.

Неожиданно оба услышали внизу звон разбитого стекла. Этьен догадался, что это Ной и Филипп. Бэлль задрожала.

— Не бойся, это подкрепление, — успокоил ее Этьен, крепко прижимая к себе. — Все закончилось. Мы отвезем тебя в безопасное место.

Глава тридцать четвертая

Этьен был больше не в силах выносить рыдания Бэлль. Прошли сутки с тех пор, как он спас ее от Паскаля. Филипп устроил ее в частную лечебницу. Как только Бэлль туда попала, ее осмотрел доктор. Он обработал рану на животе — к счастью, порез оказался неглубоким и зашивать его не пришлось. Доктор сказал, что, по его мнению, вскоре Бэлль полностью поправится, если обеспечить ей отдых и хорошее питание. Этьен взял на себя дежурство у ее двери, поскольку чувствовал: прогнозы врача слишком оптимистичны, учитывая то, что ей довелось пережить.

Он открыл дверь и вошел в палату. Бэлль поместили в небольшую белую комнату с железной кроватью, над которой висело деревянное распятье. Когда стемнело, одна из сестер зажгла ночник. Волосы Бэлль резко выделялись на белом постельном белье.

— Не можешь заснуть? — мягко поинтересовался Этьен. — Может, мне посидеть рядом с тобой? Или ты хочешь поговорить?

— Я боюсь засыпать, — прошептала девушка. — Боюсь, что я проснусь — и окажется, что мое спасение мне просто приснилось. Я не понимаю, как ты меня нашел.

После всего, что ей пришлось пережить, Этьен нисколько не удивился тому, что она почти не разговаривала. Он решил: Бэлль никогда никому не сможет признаться в том, что именно сделал с ней Паскаль, хотя кровь, синяки и ужас в ее глазах говорили сами за себя. Этьен счел хорошим знаком то, что она задает вопросы.

— Мы с Ноем были как ваши английские Шерлок Холмс и доктор Ватсон, — беспечно произнес он, присаживаясь на край кровати. — Мы следили, запугивали и настойчиво шли к своей цели — найти тебя. Как там говорил Холмс своему компаньону? «Элементарно, дорогой Ватсон».

Наградой ему послужила слабая улыбка.

— Кто такой Ной? Он говорит так, как будто знает меня, но я уверена, что не знакома с ним, — нахмурилась Бэлль, как будто не могла разгадать загадку.

— Он друг Милли, девушки, которую убили в борделе твоей матери, — объяснил Этьен. — Мог, женщина, о которой ты мне рассказывала, пришла к нему и попросила помочь тебя найти. Видишь ли, Ной журналист. Он несколько раз ездил во Францию, пытаясь тебя разыскать. Во время одной из своих поездок он познакомился с Лизетт, которая выхаживала тебя до того, как я отвез тебя в Новый Орлеан. Она сообщила Ною, что тебя переправили в Америку. Но больше всего тебе следует благодарить мадам Эррисон. Когда ты не вернулась, она испугалась за тебя. Лизетт — ее старинная приятельница, и мадам Эррисон пошла к ней за советом. Она с изумлением узнала, что Лизетт знакома с тобой, более того, у нее был лондонский адрес Ноя, поэтому она отправила ему телеграмму и послала мне весточку в Марсель.

— Габриэль все это сделала? — прошептала Бэлль.

— Ее тоже обидели мужчины, и она полюбила тебя, — сказал Этьен. — Когда ты поправишься, я все объясню подробнее. Жандармы арестовали Паскаля, а Филипп Лебран оформил документы, чтобы ты могла вернуться домой.

— Но разве Филипп с Паскалем не заодно? Это в его доме меня держали.

Этьен нежно убрал волосы с ее лица.

— Нет, это дом Паскаля. Филипп ничего не знал, пока к нему не пришли мы с Ноем. Он хороший. Филипп — еще один человек, которому ты понравилась. Они с Ноем целый день провели в жандармерии, объясняя, что произошло. Как ты, вероятно, догадалась, моя репутация не заслуживает доверия, поэтому я предпочел остаться здесь, с тобой.

— Значит, Ной знаком с моей мамой и Мог?

На Этьена нахлынули эмоции, когда он увидел надежду в ее глазах.

— И очень близко. По словам Ноя, Мог практически считает его членом своей семьи. Она никогда не оставляла надежду найти тебя.

— А моя мама, Энни?

Этьен надеялся, что Бэлль подождет с вопросами о маме до прихода Ноя. Насколько он понял, Энни не принимала участия в поисках дочери.

— Поговори о ней с Ноем, — осторожно ответил он. — Мы познакомились всего пару дней назад и были слишком заняты твоими поисками, чтобы разговаривать о чем-либо еще.

— Все уже знают, кто я? — прошептала Бэлль.

— Все знают только то, что мы рассказали о твоем похищении.

— Но Паскаль расскажет всем, как я подошла к нему в поисках клиентов…

Сердце Этьена защемило. Он многого стыдился в своей жизни, но он сам выбрал свой путь, а Бэлль его навязали.

— Думаю, Филипп сочинит пару правдоподобных историй и никто не станет опровергать его версию. Кроме того, Паскаль — сумасшедший, люди не будут обращать внимания на его слова.

Бэлль немного помолчала, видимо, обдумывая сказанное.

— Расскажи, как у тебя дела, — неожиданно попросила она, как будто хотела отогнать воспоминания о Паскале и всех тех ужасах, что творились наверху в его доме. — Я уж и не надеялась тебя увидеть. Но за два года я часто о тебе вспоминала.

— У меня небольшой домик в деревне. Я обрабатываю землю, выращиваю урожай. Я отошел от дел.

— Рада об этом слышать, — сказала Бэлль. — Наверное, твоя жена вздохнула с облегчением.

Этьен кивнул. Он не хотел рассказывать Бэлль о случившихся с его семьей несчастьях — у нее и своих хватало.

— А теперь попытайся заснуть, — посоветовал он. — Я буду рядом, если что.

— Не хочешь узнать, как я опять оказалась во Франции? — поинтересовалась девушка.

— Разумеется, хочу. Просто я думал, что ты еще не готова к разговорам.

— А вдруг это поможет мне прогнать призраков? Я стала самой популярной девушкой у Марты. Было время, когда я даже полюбила свою профессию. Но Марта оказалась настоящей змеей. Она платила мне гроши, потому что утверждала, что возвращает себе затраты на меня.

— Мне очень жаль. Когда я говорил тебе, что она хорошая женщина, я руководствовался первым впечатлением. Но даже порядочные люди меняются, когда дело касается денег. Как тебе удалось оттуда улизнуть?

— Я сделала вид, что иду на прогулку, а сама сбежала и стала содержанкой одного из своих клиентов, — ответила Бэлль. — Это был единственный способ освободиться. Я думала, что смогу накопить достаточно денег и вернуться в Англию.

— Надеюсь, он оказался хорошим человеком. — Этьен нежно погладил ее по щеке.

— Я верила, что это так. Он был добр и внимателен ко мне. Он мне нравился. Я искренне хотела сделать его счастливым, — призналась Бэлль. Ей на глаза навернулись слезы. — Но как только он устроил меня в маленьком домике, он тут же изменился: не разговаривал со мной, никогда не предупреждал о своем приходе, никуда не водил, просто использовал меня. Из-за этого я по-прежнему чувствовала себя порочной женщиной. Почему он так изменился, Этьен? Казалось, что его подменили.

Этьен глубоко вздохнул, взял ее руку и поцеловал кончики пальцев.

— Наверное, потому что он влюбился в тебя и боялся, что ты будешь его обманывать. Я бы сказал, что это происходило от неуверенности в себе.

Бэлль в двух словах рассказала о том, как ей было одиноко, как она познакомилась с мисс Фрэнк в шляпном магазинчике, как стала помогать ей делать шляпки.

— Я так и не решилась сказать Фальдо, где пропадаю целыми днями, но мне очень нравилось делать шляпки. По вечерам, когда он не навещал меня, я рисовала эскизы. Мисс Фрэнк даже получила заказ на одну из моих шляпок, и я стала искренне надеяться на то, что чего-то достигну. Но потом Фальдо умер.

— Умер? Как?

— С ним случился сердечный приступ, когда мы… — Бэлль резко замолчала и опустила глаза.

Этьен догадался, чем именно занимался Фальдо, перед тем как умереть.

— Тем вечером он так отвратительно со мной обошелся, — прошептала девушка. Слезы бежали у нее по щекам. — Я спросила, почему он ни о чем меня не спрашивает, почему мы никуда не ходим, а он наговорил мне столько ужасных вещей, а потом ударил. Затем стал просить прощения, уверял, что не сдержался, потому что хочет завоевать мое сердце. Признался в любви, а затем набросился на меня, как безумец.

Она разрыдалась. Этьену оставалось только держать ее за руку и ждать, когда она сможет закончить рассказ.

— Во время секса его хватил удар, — всхлипывала Бэлль. — Я побежала за помощью, но когда привела полицию, он был уже мертв. Позже пришел врач и сказал, что Фальдо умер от сердечного приступа.

Этьен прекрасно понимал, как ужасно чувствовала себя в тот момент юная девушка, которой не к кому было обратиться за помощью. Он встречал много молодых женщин, которые, желая выбраться из борделя, вверяли свою жизнь в руки мужчин постарше. Часто история заканчивалась печально, вероятно потому, что мужчины, которые предлагали новую жизнь бывшей проститутке, были не слишком уравновешенными.

— Наверное, тебе было очень страшно, — произнес Этьен.

Бэлль кивнула.

— Я пошла к мисс Фрэнк, думала, что она мне поможет, но когда я рассказала ей правду, она отвернулась от меня. Поэтому я собрала вещи и села на единственное судно, на которое меня согласились взять. Оно следовало в Марсель.

Этьен удивленно приподнял бровь.

— Жаль, что я этого не знал.

Бэлль сжала его руку.

— Я думала о тебе по дороге, но не решилась расспрашивать — а вдруг бы об этом узнали плохие люди? Но и здесь я сваляла дурака. Думаешь, жизнь научила меня никому не доверять?

— И кому ты доверилась?

— Сперва пассажиру на корабле, мужчине по имени Арно Жермен. Он отвез меня в дом своей приятельницы, мадам Албертин. Ты их знаешь?

Этьен криво улыбнулся.

— Фамилия Жермен мне незнакома, но о мадам Албертин я слышал. Она известна тем, что представляет красивых молодых людей стареющим богатым женщинам.

Бэлль нахмурилась, недоумевая: неужели те молодые люди, которых она встретила у мадам Албертин, включая Кловиса, потенциальные жигало? Опасаясь, что неверно истолковала намерения мадам, и стыдясь того, что произошло с Кловисом, о Марселе она больше рассказывать не стала.

— Скажем так: я пожалела, что была откровенна с ней, — призналась Бэлль. — Поэтому я села на поезд до Парижа.

Этьен вспомнил, как Габриэль рассказывала о том, что Бэлль приехала в «Мирабо» в вечернем платье под пальто, без багажа. Поэтому он предположил, что в Марселе девушка пережила какое-то унижение, о котором не хочет вспоминать.

— Мы все совершаем ошибки, когда доверяем не тем людям, — произнес он, надеясь успокоить ее. — Я уж точно совершал их, и не один раз. Но иногда мы доверяем тому, кому можно доверять, как ты доверилась Габриэль, как я доверился Ною и Филиппу.

— Когда ты ввалился в комнату, я подумала, что у меня галлюцинации, — тихонько захихикала Бэлль. — Я даже забыла, что я без одежды.

Этьен улыбнулся в ответ.

— Через много лет мы будем вспоминать об этом как о сцене из дешевого приключенческого романа. Мне стыдно, что я не догадался крикнуть: «Руки прочь от нее, негодяй!»

Бэлль от души рассмеялась.

— Я так рада тебя видеть! Когда я жила в Новом Орлеане, я часто задавалась вопросом: неужели ты на самом деле такой красивый и загадочный, каким я тебя помнила, или же мне так показалось просто потому, что я была слишком юной и наивной. Но ты именно такой, каким я тебя запомнила.

— А я часто вспоминал, как ты заботилась обо мне, когда меня подкосила морская болезнь. Какой красавицей ты была в тот последний вечер перед отъездом в Новый Орлеан, Бэлль! Я жалел, что отвез тебя туда.

— У тебя не было выбора, — решительно произнесла она. — Я не сержусь на тебя. В некотором роде это закалило меня.

— Как ты можешь так говорить! — воскликнул Этьен.

— Я выросла, стала уверенной в себе, — пожала она плечами. — Я многое узнала о людях. Поэтому не надо восклицаний: «Как мне жаль!» Находясь на чердаке в доме Паскаля, я постоянно повторяла эту фразу. Она сводит меня с ума.

По дороге в Америку Этьена покорила способность Бэлль принимать вещи такими, какие они есть, если она была не в силах их изменить. Он радовался, что она не утратила эту способность.

— Ты права. Что еще ты хочешь мне рассказать? Или ты хочешь о чем-нибудь попросить?

— В номере в «Мирабо» у меня осталось много денег. Габриэль их нашла? — спросила Бэлль.

— Их нашел я, — признался Этьен. — Они все еще там, в абсолютной безопасности. За суровой внешностью Габриэль скрывается большое сердце. Ной заглянул к ней вчера вечером и сообщил о том, что тебя нашли и где ты сейчас. Он уверял, что Габриэль засияла, как Эйфелева башня, а прежде места себе от беспокойства не находила. Завтра или послезавтра ты сможешь вернуться в «Мирабо» и повидаться с ней. Габриэль с нетерпением ждет встречи.

Бэлль закрыла глаза, и Этьен решил, что дождется, когда она крепко заснет, а потом тихонько выйдет из палаты.

Через несколько минут девушка открыла глаза.

— Знаю, я говорила, что не надо ни о чем сожалеть, но тебе никогда не казалось, что лучше умереть, чем жить с грузом тех ужасных поступков, которые ты совершил? — спросила она.

— Казалось, — признался Этьен. Всего пару месяцев назад он только об этом и думал. — Но послушай меня, Бэлль. Каждая пятая женщина в Париже — fille de joie, у большинства из них не было выбора, пришлось зарабатывать на жизнь своим телом, как и тебе. Ты ничего не крала, никого не обижала. На самом деле ты доставляла своим клиентам огромное удовольствие, поэтому не стоит этого стыдиться.

— Я и не стыдилась, пока не встретила Паскаля. Но он доходчиво объяснил мне, что значит «торговать своим телом». В каком-то смысле он был прав. Почему я не позволила ему купить себя? Я же продажная девка. Почему я не заметила, как низко пала? Я могла бы работать официанткой или горничной. Но я считала, что слишком хороша для такой грязной работы. Почему я полагала, что быть шлюхой лучше?

Этьен подался вперед, заключил ее в объятия и крепко прижал к себе.

— Это он плохой, а не ты, Бэлль. Не смей даже думать, что заслужила то, как он с тобой обошелся. Смерть — не выход, это трусливое бегство от страданий. Самый смелый поступок — оставить прошлое в прошлом. Я видел шляпки, нарисованные в твоем блокноте. У тебя настоящий талант. Поэтому думай о том, как вернешься в Англию, начнешь все с чистого листа, станешь шляпницей и воплотишь в жизнь свою мечту.

Тут Бэлль расплакалась, но уже не всхлипывала, как раньше, а словно захлебывалась в очищающих слезах. Этьен продолжал баюкать ее, пока она плакала, понимая, что излечение невозможно, пока она не выплеснет все наружу.

Бэлль рыдала долго, но наконец начала успокаиваться. Этьен смочил водой салфетку и вытер ее распухшие глаза.

— Как думаешь, ты сможешь сейчас уснуть? Я убедил тебя в том, что ты в безопасности? Паскаль надежно заперт за решеткой. И скоро ты поедешь домой.

Бэлль улыбнулась в ответ. Улыбка вышла жалкой, бесцветной.

— Да, убедил, но у меня остался один вопрос. Кента повесили за убийство Милли?

Этьен был не уверен, что сейчас время обсуждать этот вопрос, но если он обманет ее, Бэлль будет бояться еще и этого.

— Нет, не повесили. Было недостаточно доказательств, чтобы обвинить его в убийстве. Ной собрал целое досье на этого человека. Кент не одну тебя продал в бордель, было много других девушек. Их до сих пор не нашли, и Ной надеется, что ему удастся разоблачить всех тех, кто стоит за этим, как в Англии, так и во Франции.

— Тогда я должна буду выступить в качестве свидетельницы?

Этьен колебался. Он опасался: если он скажет, что ее показания — важнейшая улика в деле, Бэлль опять испугается.

— Нет, никто не сможет принудить тебя делать то, что ты не хочешь.

— Я хочу, чтобы его наказали, ради Милли. Пока Кент, а также эта ужасная мадам Сондхайм будут оставаться безнаказанными, девушек будут продолжать похищать и продавать в публичные дома. Но я не хотела бы, чтобы пострадали такие люди, как ты и Лизетт.

— Со мной все будет в порядке. Меня наняли только для того, чтобы я сопроводил тебя в Америку. Ты была несовершеннолетней, а мне не оставили выбора. У меня свои причины желать того, чтобы виновные были наказаны. Я окажу помощь следствию. А что касается Лизетт, то она такая же жертва, как и ты. К тому же к ней неравнодушен Ной, поэтому о ней будет кому позаботиться. Как только берут «верхушку», обычно у многих, кто стоит рангом ниже, начинают развязываться языки. Ной надеется, что мы отыщем и остальных девушек; у всех есть семьи, которые с нетерпением ждут новостей о дочерях.

— В таком случае я выступлю свидетелем, — решила Бэлль. — Отказаться было бы малодушием.

Этьен улыбнулся девушке, тронутый ее храбростью.

— Тебе будет нелегко. Если ты станешь ключевым свидетелем в суде по такому громкому делу, твое имя появится во всех газетах и люди станут судачить о тебе, — предупредил он.

— Пусть судачат, — отмахнулась она. — Преступники должны быть наказаны.

— Вы опять просидели здесь всю ночь? — удивился Ной, когда на следующее утро приехал в лечебницу проведать Бэлль и увидел сидящего у двери небритого невыспавшегося Этьена.

— Да, я боялся, что ее будут мучить кошмары, — признался Этьен.

— Она плохо спала?

— Нет, спала она на удивление спокойно. Но, прежде чем вы войдете к ней в палату, давайте прогуляемся и поговорим. Затем я представлю вас, как подобает, а потом вернусь в «Мирабо» и переоденусь.

Ной давно уже изменил свое отношение к французу, пусть раньше тот и был бандитом. Сорокавосьмичасовое дежурство у двери Бэлль являлось еще одним доказательством того, что девушка небезразлична Этьену и ему можно доверять.

Мужчины прошли по коридору, спустились по лестнице и вышли в небольшой внутренний дворик, расположенный с тыльной стороны лечебницы.

Стояло теплое солнечное утро. В закрытом со всех сторон дворике было красиво, пестрели красные и желтые тюльпаны, а невысокое деревце было густо усеяно цветами.

Они присели на скамью, и Этьен сообщил Ною, что Бэлль готова давать показания в суде.

— Оказывается, у здешней полиции были определенные подозрения насчет Паскаля, — сказал Ной. — Они не только догадывались о том, что он обманом унаследовал дом старушки. Еще одна девушка, Клодетт, фамилию не помню, исчезла полтора года назад. Теперь полицейские полагают, что он мог ее убить.

Этьен ответил, что его это нисколько не удивляет. Он поинтересовался, была ли девушка проституткой.

— Нет, она работала в универмаге. Ее подружка, которая служила в том же магазине и снимала вместе с ней комнату, сообщила об исчезновении Клодетт, когда та однажды не пришла домой. Она была уверена, что в этом виноват один посетитель-мужчина, который регулярно заходил к ним в магазин к ее подруге. Та девушка не знала имени посетителя, но под описание, которое она дала тогда полиции, идеально подходил Паскаль. По мнению свидетельницы, он часто ждал ее подругу после закрытия магазина и уговаривал куда-нибудь с ним сходить.

— Разумеется, жандармы проверили эту версию?

Ной пожал плечами.

— Здешние полицейские, похоже, работают спустя рукава, как и их коллеги в Англии. Они допросили большое количество людей, тех, с кем в последнее время видели Клодетт, но, мне кажется, в таком большом городе, как Париж, трудно найти человека, когда даже имени его не знаешь. Поскольку тело Клодетт так и не отыскали, а близких родственников, которые настаивали бы на продолжении следствия, у нее не осталось, это дело просто закрыли, но до настоящего момента о нем не забыли. Филипп переводил мне все, что говорилось. Возможно, какие-то детали были утеряны при переводе, но в полиции меня заверили, что они тщательно обыщут и дом, и сад Паскаля.

— Паскаль что-нибудь говорил о Бэлль?

— По всей видимости, в первые несколько часов после задержания он вообще отказывался говорить, но вчера часа в четыре заявил, что познакомился с Бэлль на улице и она по доброй воле пошла к нему домой. Потом он сказал, что после секса она потребовала у него пятьсот долларов и предупредила: если он не отдаст ей деньги, она все расскажет его жене и начальству.

Этьен недоверчиво покачал головой.

— И поэтому он на несколько дней запер ее на чердаке, а затем еще раз изнасиловал и угрожал убить?

— Паскаль пояснил, что испугался, — криво усмехнулся Ной, приподнимая бровь. — Но, как оказалось, своими показаниями он только ухудшил свое положение. Понимаешь, Филипп уже заявил, что Паскаль играл роль посредника между ним и Бэлль. Филипп увидел Бэлль, когда она несколько недель назад пила чай в «Ритце», и поинтересовался у Паскаля, кто она. Филипп сказал, что Паскаль остановил девушку, когда она покидала гостиницу, и сообщил, что один господин хочет с ней встретиться. В довершение ко всему Филипп пару раз возил ее ужинать.

— Отлично соображает! — похвалил Этьен. — Люди могут решить, что Бэлль поспешила улечься с ресторатором в постель, но лучше пусть считают ее неразборчивой в связях, чем знают о ней правду.

— Вот именно. Филипп не из тех, чьим словам не доверяют; его хорошо знают, он законопослушный гражданин, которого, так уж случилось, любят женщины. И кроме того, он явно увлекся Бэлль. Жандармы наверняка это заметили. И как заверил сам Филипп, если тело девушки обнаружат, оно станет главной уликой на суде, перед которым предстанет Паскаль. Бэлль придется сыграть в этом деле лишь незначительную роль. Маловероятно, что другие ее клиенты станут противоречить ее словам.

— А жандармы спрашивали, чем она зарабатывает себе на жизнь?

— Да, и Филипп ответил, что она работает горничной в «Мирабо». Это придумала Габриэль.

Этьен поразился тому, что Филипп, похоже, подумал обо всем.

— Вы что-нибудь говорили о том, что Бэлль похитили и тайком привезли во Францию?

— Нет. Если бы я поднял эту тему, до Кента могли бы дойти слухи и он мог бы исчезнуть еще до того, как у полиции появился бы шанс его арестовать. В любом случае, не стоит мутить воду.

— Вы отлично потрудились, — похвалил журналиста Этьен. — Я так и не поблагодарил вас за то, что вы вовремя появились в доме Паскаля. Ужасная ситуация. Не могу передать вам, какое облегчение я испытал, когда вы вломились в дом. Что заставило вас приехать сразу за мной? Вы явно не успели поужинать…

Ной улыбнулся краешком губ.

— Я встревожился, когда увидел, как вы всполошились. А потом у меня заныло под ложечкой — признак того, что что-то случилось. Когда мы подъехали к дому, сосед стоял на улице и всматривался в окна. Он волновался, потому что вы до сих пор не вышли. Поэтому Филипп выбил ногой дверь. Мне кажется, я никогда в жизни не видел такой ужасающей картины, как на том чердаке. Кровь, запах, бледное, испуганное лицо Бэлль… Слава богу, вы ее нашли! Вероятно, Паскаль намеревался ее убить. Не мог же он держать ее там бесконечно!

— Думаю, вы правы, — задумчиво протянул Этьен. — Но по его словам выходит, что он привел ее туда, думая, что сможет сделать своей любовницей. Как может человек быть настолько глуп, чтобы верить, что можно завоевать сердце женщины с помощью насилия?

— Кстати о сердце… Бэлль спрашивала о Джимми? Мне кажется, нам следует послать Мог телеграмму и сообщить ей о том, что мы нашли Бэлль. Держу пари, Джимми тут же поспешит сюда.

— Нет. Бэлль захотела узнать, кто вы. Я объяснил, избегая подробностей, которые вы мне сообщили, потому что она пока слишком слаба, чтобы узнать еще и о пожаре, и о безразличии своей матери. Вам самому придется рассказать Бэлль о случившемся. Надеюсь, вы придумаете оправдание для Энни.

Ной кивнул.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло… Это я о пожаре. Бэлль ничто не будет напоминать о том, что она видела в старом доме. У нее будет настоящая семья: Мог, Гарт и Джимми.

— Как по мне, немного наивно полагать, что она станет склеивать обрывки былых отношений, — раздраженно бросил Этьен.

Ной взглянул на собеседника и засмеялся.

— Неужели мне послышались нотки ревности?

— Bien sûr, je ne suis pas jaloux![36] — воскликнул Этьен.

Ной опять засмеялся. Перейдя на родной язык, Этьен лишний раз доказал, что Бэлль ему небезразлична.

— Нет, конечно. Разумеется, вы не ревнуете! С чего бы вам ревновать?

Этьен покраснел, подтвердив подозрения Ноя, а журналист был уверен, что краснеет этот человек чрезвычайно редко.

— Нам лучше сейчас же отправиться к Бэлль, — сказал Ной. — А потом вам необходимо будет вернуться в гостиницу и поспать, чтобы не свалиться от усталости.

Этьен с удовольствием отметил, что Бэлль выглядит гораздо лучше, чем вчера вечером. Ее глаза блестели, исчезли темные круги под глазами, а синяк на щеке был уже не так заметен.

— Это Ной Бейлис, мой доктор Ватсон, — с широкой улыбкой представил товарища Этьен. — В вашу прошлую встречу нам было не до церемоний.

— Насколько я понимаю, я должна поблагодарить вас, господин Бейлис, — произнесла Бэлль. — Этьен рассказал мне, что вы несколько раз приезжали в Париж, пытаясь меня разыскать.

— Пожалуйста, зовите меня Ной, — улыбнулся он. — Вам не за что меня благодарить; видеть, что вы выглядите намного лучше — наивысшая награда для меня.

— Присаживайтесь и расскажите мне о Мог! — взмолилась Бэлль. В ее глазах читалось нетерпение.

— Я в «Мирабо», — сказал Этьен, поворачиваясь к двери. — По всей видимости, ты еще пробудешь здесь сегодня-завтра, поэтому я принесу тебе одежду, когда вернусь.

— Передавай Габриэль привет, — попросила Бэлль. — И скажи, что я перед ней в долгу за то, что она нашла тебя.

Как только Этьен ушел, Ной пододвинул стул к ее кровати.

— Ты знаешь, что он двое суток дежурил у твоей двери? — спросил журналист.

Бэлль удивилась.

— Зачем? Здесь мне ничто не угрожает.

— Он боялся, что тебя будут мучить кошмары.

— Похоже, у меня удивительная способность довольно быстро приходить в себя после потрясений, — заметила девушка. — Вчера я очень крепко спала и даже не видела снов. А сегодня утром я проснулась и чувствую себя намного лучше. Но довольно обо мне. Лучше расскажи, как ты познакомился с Мог и моей мамой. Насколько я понимаю, Милли была твоей подружкой. Должно быть, для тебя было потрясением узнать о том, как она умерла.

— После твоего исчезновения Мог узнала мой адрес и пришла ко мне. Я в то время работал в страховой компании, и Мог решила, что я смогу тебя найти. Я не знал, что произошло с Милли, пока Мог не сказала мне об этом.

— А моя мама к тебе приходила?

Ной уловил обиду в ее голосе.

— Мне показалось, что Мог действовала по собственной инициативе. Кто-то же должен был оставаться дома — а вдруг ты вернешься или кто-нибудь придет с новостями о тебе.

Он стал объяснять, что на самом деле у него не было опыта в розыске пропавших людей.

— Полиция не восприняла твое исчезновение всерьез, и Мог просто обезумела. Но Джимми горел желанием тебя найти, без него я, наверное, давно опустил бы руки.

— Джимми тоже помогал меня искать? — Бэлль удивилась и была очень тронута. — Но как вы с ним познакомились? Как он? До сих пор живет с дядей в «Бараньей голове»?

— Теперь Джимми фактически заправляет пабом. Он превратился в прекрасного молодого мужчину, одного из достойнейших. Без него Мог совершенно расклеилась бы после твоего исчезновения. К тому же они с дядей Гартом спасли жизнь твоей матери во время пожара.

— Пожара?

Ной заметил, как в глазах Бэлль опять появился страх, и засомневался, стоит ли рассказывать ей о пожаре сразу после того ужаса, который она пережила.

— Твой старый дом сгорел. Мог подняла тревогу, и девушки успели выбежать, но Энни оказалась в огненной ловушке в своей комнате. Гарт и Джимми вытащили ее через окно. А потом забрали обеих женщин к себе в «Баранью голову».

— Дом загорелся случайно?

— Мы подозреваем, что пожар — дело рук Кента. Он нанял человека, чтобы тот поджег бордель, — ответил Ной. — Но, разумеется, доказательств у нас нет. Полиция мало интересовалась причинами случившегося — таково уж влияние этого человека.

Глаза Бэлль наполнились слезами.

— Как, наверное, печально потерять и дом, и все вещи. Но почему Гарт забрал маму и Мог к себе? Говорили, что он не очень-то приятный человек.

— Как и большинство людей, он умеет удивлять, — объяснил Ной. Он протянул руку и краем простыни вытер Бэлль слезы. — За два года я близко узнал его: под бесцеремонностью и грубостью скрывается добрый, достойный человек. С тех пор как Мог стала работать в пабе экономкой, ни Гарта, ни «Баранью голову» не узнать!

Бэлль не могла скрыть изумление.

— Они изменились в лучшую сторону, — усмехнулся Ной. — Гарт и Мог собираются пожениться. А когда они получат мою телеграмму, в которой я сообщу, что везу тебя домой, они запляшут от радости. Я уверен, у них будет двойной праздник.

— Ох, Ной! — воскликнула Бэлль. Ей на глаза навернулись слезы радости. — Какие великолепные новости! Мог как никто заслуживает счастья. Я-то думала, что ей придется до старости оставаться старой девой.

— От любви она расцвела, — добавил Ной. — До полного счастья ей не хватает только твоего появления.

Бэлль засыпала его вопросами о Мог и Джимми, но потом ее лицо опять омрачилось.

— Ты ничего не сказал о моей маме.

— У нее все отлично, — поспешно заверил ее Ной и рассказал Бэлль о том, что Энни открыла пансион. — Они с Мог не поссорились, просто каждая из них пошла своей дорогой. Если честно, пожар оказался благом для них обеих. Сейчас они уважаемые женщины и живут припеваючи. На месте старого дома уже начали строить новый. Для большинства жителей квартала бордель Энни остался в далеком прошлом.

— Я тоже осталась для мамы в далеком прошлом?

Ной взял Бэлль за руку.

— Ты должна знать, что Энни не способна выражать свои чувства, — мягко произнес он. — Но это не означает, что она ничего не чувствует. Однажды я долго беседовал с Энни, и она поведала мне о своем прошлом, потому что была слишком расстроена твоим исчезновением. Ее тоже заставили заниматься проституцией, когда она была еще моложе, чем ты. Прошлое оставило в ее душе незаживающие раны, но тем не менее она родила тебя и позволила Мог стать для тебя второй матерью. Однако я уверен: Энни любит тебя, даже если и не может показать своих чувств.

— Но она не обезумела от горя?

Ной пожал плечами.

— Твоя мать очень скрытная женщина, Бэлль. Сложно понять, что она чувствует. Твоя настоящая мать во всех смыслах и отношениях — Мог, и Энни всегда это знала. Но, я думаю, теперь, когда ты больше узнала жизнь, которую она тебе подарила, ты сможешь увидеть доказательства того, что она желает тебе только самого лучшего.

Бэлль фыркнула. Ной почувствовал, что лучше всего ее сейчас оставить в покое, чтобы она поразмыслила над его словами.

— Хочешь снова увидеться с Джимми? — поинтересовался он.

— Не знаю, — угрюмо ответила девушка. — Когда мы познакомились, мы были невинными детьми. Он мне очень нравился. Но я уже больше не та девочка, разве нет?

Она выглядела такой печальной, что у Ноя ком встал в горле.

— Мы все изменились, — сказал он. — Я был самодовольным ничтожеством, когда встретил Милли, но за последние два года я научился не судить ни людей, ни то, как они живут. Джимми, разумеется, вырос во всех смыслах. Даже Гарт смягчился.

— Но Джимми будет цепляться за воспоминание о той девочке, которой я была — как и я буду цепляться за свои воспоминания о нем. К сожалению, прошлого не вернуть.

— Не вернуть. Но свадьба Мог и Гарта, волнение из-за твоего возвращения домой могут знаменовать начало новой жизни.

— Этьен рассказал мне, что тебе нравится Лизетт, — сменила тему Бэлль. — Можно надеяться, что из этого что-то выйдет? Она была так ко мне добра…

— Габриэль сегодня отправилась в гости к Лизетт. Они старинные подруги. Она не только сообщит ей о том, что ты в безопасности, но и надеется устроить нашу встречу. Было бы верхом безрассудства, если бы я отправился туда один: люди, которых так боится Лизетт, могут узнать о моем визите. Но в нашу последнюю встречу я предложил Лизетт увезти ее с сыном в надежное место. Габриэль скажет ей, что мое предложение остается в силе.

— В таком случае я надеюсь, что она его примет.

Ной усмехнулся.

— Этьен сказал, что я должен вернуться домой и жениться на девушке своего круга.

— Чтобы оставлять жену дома, а самому шляться по борделям, как поступает он сам, — усмехнулась она.

Ной удивленно взглянул на девушку.

— Он ничего не сказал тебе о своих жене и детях?

— Нет, а должен был?

— Они погибли во время пожара в прошлом году, — сказал Ной. — Он не знает, был это несчастный случай или поджог. Но Этьен подозревает, что пожар возник не случайно, а потому, что он отошел от дел.

Бэлль побледнела.

— Какой ужас! Бедный Этьен. Я знаю, как он их любил.

— Ему не нравится об этом говорить, и, разумеется, раньше я не был с ним знаком. Но я бы сказал, что именно поэтому он так решительно бросился на твои поиски. Именно поэтому готов назвать имена преступников и выступить свидетелем в суде.

Бэлль настолько потрясла новость о гибели семьи Этьена, что она не могла говорить. Она успела хорошо узнать этого человека, чтобы понять — семья была для него всем, в противном случае он бы воспользовался ситуацией там, на корабле, когда она попыталась соблазнить его.

Этьен ничего не рассказал ей о трагедии, потому что не хотел еще больше ее огорчать. Такое участие трудно было переоценить. Она спасена и скоро вернется домой, к новой, счастливой жизни со своей семьей, а он останется наедине со своими воспоминаниями.

Ной взглянул на напряженное лицо Бэлль и уже не в первый раз задался вопросом: неужели между ней и Этьеном что-то серьезное? Но спрашивать об этом было неуместно, на сегодня достаточно грустных новостей. Больше Ной ничего не мог рассказать о родных Бэлль, поэтому решил, что лучше ему удалиться, чем вести пустую светскую беседу. Кроме того, ему было необходимо все записать, чтобы у него под рукой был подробный отчет о событиях минувших дней. И еще нужно было послать Мог телеграмму.

Когда Ной сказал Бэлль, что ему пора, она несколько секунд удивленно смотрела на него.

— Ах да. Спасибо, что пришел. Надеюсь, у вас с Лизетт все получится.

— А я надеюсь, что ты скоро поправишься и покинешь эту палату.

Когда дверь за Ноем закрылась, Бэлль опять расплакалась, вспомнив, как успокаивал ее Этьен, как быстро пришел ей на помощь, когда Габриэль послала ему весточку.

Значило ли это, что она, Бэлль, ему небезразлична? Он говорил, что помнит, какой красивой она была в ту последнюю ночь на корабле. Не забыл ли он их поцелуи на узкой койке?

Два года Бэлль вспоминала Этьена, когда ей становилось грустно или одиноко, и даже (если уж говорить совершенно откровенно) когда она была со своими клиентами. Конечно, было глупо надеяться, что у них с Этьеном может быть будущее, после того как они оба пережили такие ужасные трагедии. Но зачем тогда судьба снова сводит их вместе?

Глава тридцать пятая

— Обещаешь писать мне и как можно скорее приехать в Англию? — спрашивала Бэлль Этьена.

Они стояли на платформе Северного вокзала, у поезда, идущего до Кале. Ной уже погрузил их багаж, дав им возможность попрощаться без посторонних глаз.

На вокзале было многолюдно и шумно: гудели паровозы, грохотали тележки с багажом, люди пытались перекричать весь этот шум. Но Бэлль не замечала никого, кроме Этьена. Он держал ее за руки и не сводил с нее глаз.

Она старалась навсегда запомнить его лицо: голубые глаза, которые могли быть холодными, как Атлантический океан, а могли лучиться теплом и весельем Нового Орлеана, когда он смотрел на нее; угловатые скулы; изгиб пухлых губ. Бэлль хотелось сорвать с Этьена шляпу и взъерошить ему волосы, потому что ей нравился тот озорной, мальчишеский вид, который бывал у него спросонья.

Бэлль пришлось оставаться в лечебнице дольше, нежели она ожидала, поскольку у нее поднялась температура и появилась общая слабость. Врач сказал, что это последствия потрясения, но она полагала, что виной всему была боязнь забеременеть от Паскаля. К счастью, через пару дней у нее начались месячные, и Бэлль быстро пошла на поправку. Шрам на животе зажил, но девушка старалась не смотреть на него. Ей не хотелось вспоминать о том, что сделал с ней Паскаль.

Но окончательно Бэлль поправилась только благодаря визитам Этьена. Он приносил ей печенье, фрукты, другие угощения, садился у ее кровати и пересказывал то, что прочел в свежих газетах. Она поймала себя на том, что рассказывает ему смешные случаи из жизни в борделе Марты, а он поведал ей о злодеях, которых когда-то знал. В конце концов Этьен рассказал ей о пожаре, о том, как опустился после трагедии, но охотнее он говорил о своих планах на будущее, о жизни на небольшой ферме. Он заставил Бэлль вновь вернуться к мечте о собственном шляпном магазине.

Однако чаще всего они болтали о всяких пустяках: о том, что они когда-то вместе видели в Нью-Йорке, о книгах, которые прочли, о местах, где мечтали побывать. С Этьеном было так легко, он не задавал ненужных вопросов, не спрашивал, о чем она думает. И никогда даже намеком не дал понять, что скучает в ее компании.

Бэлль наконец смогла полюбоваться весенним Парижем — как только ей позволили вернуться в «Мирабо», Этьен повел ее на прогулку.

Все время, что она пребывала в Париже, здесь было серо и по-зимнему уныло, но сейчас деревья купались в бело-розовом цвете, а клумбы с цветущими красными и желтыми тюльпанами грелись в солнечных лучах. Было приятно видеть людей, гуляющих по зеленым бульварам. Парижане сбросили свои тяжелые зимние одежды. Дамы облачились в элегантные платья пастельных тонов и красивые весенние шляпки. Даже джентльмены надели светлые костюмы.

Этьен и Бэлль наслаждались прогулкой по Булонскому лесу. Они прокатились на лодке по Сене, затем посетили Версаль и поднялись на Эйфелеву башню. Создавалось впечатление, что у них свидание, как и у остальных влюбленных вокруг.

Но Бэлль отлично понимала, что после того, что она пережила, ей даже надеяться не стоит на какие-то романтические отношения. Она слышала, как хихикают и визжат на платформе Эйфелевой башни девушки. Бэлль заметила, как их спутники крепко придерживают их за талию, когда они смотрят на открывающуюся под ними панораму Парижа. Она могла бы смеяться так же беззаботно, как они, и Этьен мог бы так же поддерживать ее за талию, но весь груз того, что они узнали о неприглядной стороне жизни, не оставил места наивной романтике.

— Я напишу тебе, но предупреждаю, что пишу по-английски плохо, — сказал Этьен. — Но мне не стоит приезжать в Англию. Я всегда буду напоминать тебе о прошлом, а это тебе ни к чему.

Бэлль испуганно смотрела на него. Она поняла по тому, как дрогнул его голос: его сердце говорило совсем другое.

— Но ты нужен мне! — взмолилась она. Ей на глаза навернулись слезы. — Ты хочешь, чтобы я тебя забыла?

— Ты должна попытаться это сделать, малышка, — сказал Этьен. — И я тоже, потому что знаю: я не тот, кто тебе нужен.

Проводник свистнул в свисток, предупреждая об отправлении поезда. Ной из окна купе крикнул Бэлль, чтобы она поторопилась.

— Ты должна ехать. В Англии тебя ждет семья, — произнес Этьен.

Бэлль хотела топнуть ногой и отказаться ехать до тех пор, пока он не признается, что любит ее, и не пообещает, что через пару недель они будут вместе. Но по печальным глазам Этьена она видела, что он никогда этого не скажет, потому что думает, что поступает правильно, отпуская ее.

— Тогда скажи мне что-нибудь на прощание по-французски, — попросила она, встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Он обхватил ее лицо ладонями и с невероятной нежностью ответил на поцелуй.

— Je défie les incendies, les inondations, et meme l’enfer pour être avec vous[37], — прошептал он, выпуская девушку из объятий. — Твой поезд. Поезжай!

Бэлль направилась к входу в вагон, где стоял и неистово махал ей Ной. Она в последний раз обернулась и посмотрела на Этьена.

— Au revoir, mon héros[38], — сказала Бэлль и заметила, как в его глазах блеснули слезы.

— Бэлль, заходи скорее! — закричал Ной, когда проводник стал махать флажком.

Этьену пришлось подсадить Бэлль на подножку, потому что поезд уже тронулся. Она выглянула из окна и послала ему воздушный поцелуй. Он бежал рядом с поездом, что-то говорил, но она не слышала его слов. Клубы дыма скрывали его лицо.

Девушка махала рукой до тех пор, пока Этьен не превратился в точку на горизонте, и только тогда присоединилась к Ною.

Ной нашел пустое купе. Когда Бэлль вошла, он со смехом рассказал ей, как повсюду разбросал их вещи, чтобы никто к ним не подсел. Но потом заметил, что она плачет, и протянул ей свой носовой платок.

Бэлль промокнула глаза, вытерла пятнышки сажи со щек.

— Когда я выглядываю в окно, у меня начинают течь слезы, — призналась она, чтобы как-то объяснить свое состояние.

— У меня тоже иногда слезятся глаза, особенно когда я прощаюсь с теми, кто мне дорог, — с грустной улыбкой произнес Ной.

Бэлль пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не расплакаться и не признаться Ною, что она любит Этьена и не знает, как сможет вернуться в Лондон без него. Однако Ной пребывал в радостном возбуждении, предвкушая соединение семьи. Было бы нечестно разочаровывать его, заставлять волноваться, учитывая расстояние, которое он преодолел, чтобы найти ее. Жестоко было бы так обойтись с Энни, Мог и Джимми, которые, скорее всего, изо всех сил готовятся к ее возвращению.

Не стоило забывать и о Габриэль. Бэлль видела, как женщина радовалась сегодня утром, когда они прощались — она возлагала такие надежды на скорейшее возвращение Бэлль в Англию.

Бэлль была многим ей обязана; откровенно говоря, если бы не Габриэль, ее тело, скорее всего, выловили бы из Сены и оно упокоилось бы на веки вечные в неглубокой могиле. Однако Бэлль чувствовала к этой женщине, которая так мало говорила, но так много делала, не только благодарность. Габриэль доказала ей, что у каждого человека есть шанс начать новую, лучшую жизнь. Она рассказала Бэлль о тех днях, когда работала проституткой, о мужчине, который перерезал ей горло, о Лизетт, которая выходила ее. Габриэль постигло большое горе, когда умер художник, которого она любила. Она призналась, что и сама свела бы счеты с жизнью, если бы не забота об Анри.

— Возможно, мы больше никогда не встретимся, — сказала она, обнимая Бэлль. — Разумеется, тебе всегда здесь рады, но я понимаю, что в Париже для тебя слишком много ужасных воспоминаний, чтобы тебе захотелось сюда вернуться. Однако ты в своем сердце увозишь мою любовь и мои надежды на осуществление твоей мечты. Ты сделала для меня больше, чем кто бы то ни было.

Поезд набрал скорость. Назад дороги не было. Бэлль сосредоточилась на беседе с Ноем, чтобы отогнать мысли о слезах Этьена.

— А Лизетт приедет в Англию? — спросила она.

За минувшую неделю Ной дважды встречался с этой женщиной, но мало что рассказывал об этих свиданиях.

— Сказала, что с радостью, но побаивается.

— Наверное, потому, что не воспринимает тебя всерьез, — сказала Бэлль. — Женщине с ребенком нужна уверенность в завтрашнем дне. Ты должен вселить в нее эту уверенность, забросав письмами о преимуществах Лондона. Напиши ей, что она ничего тебе не должна, однако упомяни, что с нетерпением ждешь возможности поближе познакомиться с ее сыном. Это должно сработать.

Ной улыбнулся.

— Легко тебе говорить! Мы с Лизетт провели вместе слишком мало времени, чтобы я смог доказать ей, что на меня можно положиться, что я серьезный человек.

— На тебя достаточно лишь взглянуть… — заверила его Бэлль. Она стала относиться к Ною как к брату; ей нравились его открытость, его энтузиазм. Нравилось, что он ничего не скрывает и ничего не усложняет. — В случае чего я буду рядом, чтобы поговорить по душам. Тебе будет кому поплакаться в жилетку. А еще есть Мог — она встретит Лизетт с распростертыми объятиями в благодарность за то, что она была так добра со мной.

— А как насчет вас с Джимми? — многозначительно спросил Ной. — Судя по телеграмме, которую он прислал в Париж, он считает минуты до вашей встречи.

Бэлль нахмурилась. Она тоже понимала, что Джимми слишком многого ожидает от этой встречи, и, учитывая ее чувства к Этьену, ему было о чем волноваться.

— Ты должен пообещать мне, что не станешь рассказывать Джимми об Этьене. Позволь мне найти деликатный способ остудить его пыл.

— Дай Джимми шанс! — взмолился Ной. — Насколько я могу судить, Этьен — это тигр: сильный, храбрый, дерзкий, но очень опасный. Джимми, возможно, больше похож на домашнего кота, но он умный, преданный, гордый и верный — он горы свернул, чтобы найти тебя. Не закрывай для него свое сердце, пока не увидишь его и не узнаешь поближе.

— Не буду, — пообещала Бэлль.

Она откинулась на сиденье и закрыла глаза, делая вид, что ее клонит в сон. Ей хотелось запомнить слова, которые Этьен сказал ей на прощание по-французски.

Первую часть фразы она поняла, но конец перевести не могла. Скорость, с которой он выпалил эти слова, свидетельствовала о том, что это было именно то, что она хотела от него услышать. Однако не является ли это доказательством того, что он не может забыть свою жену?

Сама Бэлль никогда не забудет того потрясения и той радости, которую она испытала, когда в дом Паскаля вломился Этьен. Даже в самых смелых мечтах она не предполагала, что он станет ее спасителем. Что она вообще увидит его снова. Но потом, когда в комнату вбежал Филипп и они с Этьеном стали связывать Паскаля, Бэлль окончательно решила, что это сон. Затем она неожиданно оказалась на больничной койке, врач дал ей снотворное, и девушка подумала, что сошла с ума и ей все привиделось.

В последующие дни именно Этьен вывел ее из шокового состояния, развеял ее отчаяние и душевные муки. Как только Ной сообщил Бэлль о том, что случилось с женой и детьми Этьена, она поняла, почему он стал единственным человеком, который помог ей пережить весь этот кошмар.

Девушка не могла не надеяться на то, что Этьен испытывает к ней глубокие чувства. Но, возможно, это был способ смягчить пережитое ею горе. Этьен уж точно не сказал ничего, чтобы дать ей надежду.

В последние дни пребывания Бэлль в Париже, когда он гулял с ней по городу, не было даже намека на то, что он питает к ней какие-то чувства, кроме дружеской симпатии. Этьен ни разу не поцеловал ее, как тогда на корабле, плывущем в Новый Орлеан.

Трезво рассудив, Бэлль поняла, что ее чувства к Этьену, возможно, тоже ошибочны. Она возвела его на пьедестал, потому что он ее спас; кроме того, он единственный мужчина, который не думал о ее прошлом. И это утешало.

Тем не менее Бэлль знала: Паскаль внушил ей такой ужас, что она уже никогда не сможет безоглядно отдаться мужчине.

Бессмысленно думать, что слезы Этьена были свидетельством его любви. Он продолжал скорбеть по своей семье. Ее же преследовал кошмар, который она пережила у Паскаля. Они помогли друг другу в трудный час, и, возможно, этим их отношения исчерпывались.

На следующий день ранним вечером Бэлль с Ноем шагали по главному вестибюлю вокзала Чаринг-Кросс. Они переночевали в Кале, потому что Ной посчитал, что Бэлль слишком слаба, чтобы за один день преодолеть такой неблизкий путь.

С парома она впервые любовалась белыми утесам Дувра. Интересно, у скольких англичан сжималось горло при виде этого зрелища, которое означало, что они вот-вот будут дома?

Когда поезд пыхтел среди кентских пейзажей, Бэлль дивилась сочной зелени и вдруг поняла, что никогда раньше не бывала в сельской местности. Казалось невероятным, что она побывала в Америке и во Франции, но никогда до сих пор не видела пасущуюся корову или овцу.

Они стали приближаться к Лондону, и сердце Бэлль бешено заколотилось, но когда поезд прогрохотал по Хангерфордскому мосту и она увидела Темзу, серебрящуюся в лучах солнца, купол собора Святого Павла, Биг Бен, здание парламента, девушка не смогла от волнения усидеть на месте.

Стрэнд был таким же многолюдным, как и прежде, но Бэлль заметила, что появилось больше автомобилей. Ной в поезде признался ей, что тоже хочет купить себе автомобиль. Он полагал, что через пару лет машины станут более востребованными, чем лошади. Когда Бэлль и Ной прошли по Стрэнду, а потом пересекли дорогу, которая проходила через Ковент Гарден, Бэлль все ускоряла и ускоряла шаг.

— Не спеши, — стонал Ной, неся в каждой руке по чемодану. — Я за тобой не успеваю.

Бэлль его почти не слышала. Она вновь оказалась на своей территории, в «стране чудес».

— Все кажется меньше, чем прежде, — задыхаясь, произнесла она. — Пивные запомнились мне большими, улицы широкими, а на самом деле все маленькое. Даже люди, кажется, съежились и стали вести себя тише.

Ной в ответ только смеялся. Для него все выглядело, звучало и пахло, как обычно: мерзко и скучно. Сточные канавы и лошадиный навоз на мостовых источали зловоние. Нищие, пьяницы и чумазые дети попрошайничали, а уличные торговцы на все лады расхваливали свой товар — все было точно так же, как и в тот день, когда он уехал из Англии.

Увидев «Баранью голову», Бэлль побежала. Люди останавливались и таращились на нее, и Ной решил, что удивляться тут нечему — в сером платье с белыми полосками и в изысканной серой шляпке она была похожа на парижанку, а не на девушку из Севен-Дайлс.

У дверей паба Бэлль замешкалась и оглянулась на Ноя, ища поддержки.

— Давай, иди, — подбодрил он ее.

Бэлль толкнула дверь. Сердце девушки билось так сильно, что ей казалось, любой прохожий может услышать его стук.

В нос ей ударил запах пива и сигарет. Бэлль заметила, как посетители посмотрели в ее сторону, и на секунду ей захотелось повернуть назад.

Но потом она услышала, как Мог окликнула ее по имени — это был звук абсолютного счастья, — и слезы так неожиданно хлынули из глаз, что Бэлль мгновенно ослепла.

Невысокая женщина в серо-розовом платье, которая пробиралась через переполненный зал, совершенно не походила на ту Мог, которая ее вырастила.

— Бэлль, моя красавица! — воскликнула она. Туман перед глазами рассеялся, и Бэлль увидела, что Мог тоже плачет и протягивает руки, чтобы заключить ее в объятия.

Раздались радостные возгласы — человек пятьдесят мужчин шумно приветствовали девушку. Мог обвила ее руками и прижала к себе так крепко, что все тревоги тут же улетучились.

— Дай я на тебя погляжу! — приговаривала Мог.

Повисла тишина. Все лица обратились к двум держащимся за руки женщинам, которые плакали и смеялись одновременно, разглядывая друг друга.

— Добро пожаловать домой, дорогая! — крикнул кто-то из посетителей.

Все затопали ногами. Началось всеобщее ликование.

Бэлль никого не узнавала, хоть и предполагала, что выросла среди этих мужчин. Но она понимала, что на самом деле они радуются за Мог. Женщину, которую она любила всю свою жизнь, полюбили и эти люди.

Тут вперед вышел Гарт. Он тоже изменился. Дядя Джимми был таким же большим, как и прежде, но его рыжие волосы и борода, которые раньше выглядели неухоженными, сейчас были аккуратно подстрижены. На нем была ослепительно белая рубашка, рукава были закатаны. Поверх был надет зеленый жилет с маленькими медными пуговицами. Но больше всего поражала широкая улыбка Гарта; Бэлль знала его с детства, и он всегда выглядел угрюмым.

— Бог мой! Ты стала настоящей красавицей! — воскликнул он. — Как хорошо, что ты вернулась домой! А где же Джимми? Он весь день не находил себе места, постоянно смотрел на часы, выглядывал в дверь. А сейчас куда-то исчез!

— Я здесь, дядя, — раздался голос. Все повернулись и увидели, что Джимми тихонько стоит у окна, где и находился все это время. — Просто я хотел, чтобы Мог первой обняла Бэлль.

Он вырос сантиметров на десять, и его голос стал более низким. Плечи Джимми были такими же широкими, как у дяди, а некогда торчащие волосы морковного цвета потемнели и стали длиннее — и эта прическа была ему к лицу.

Бэлль запомнила Джимми худощавым веснушчатым подростком с янтарными глазами, с хорошими манерами, но совершенно уличного вида. Джимми, который стоял перед ней сейчас, был мужчиной: красивым, уверенным в себе, уравновешенным. Только его глаза остались такими же янтарными.

— Он никогда тебя не забывал, — сказал Гарт и с гордостью взглянул на племянника. — Ну же, увалень, иди сюда, обними ее!

Бэлль подумала, что Джимми, которого она знала, съежился бы от такого приказа, но парень, который стоял перед ней, ничуть не смутился. Широко шагая, он преодолел разделяющее их расстояние, подхватил Бэлль на руки и закружил ее.

— Я думал, что этот день никогда не настанет, — признался Джимми, когда она взвизгнула от удивления. — Ты представить себе не можешь, как я рад тебя снова видеть!

Гарт зашел за барную стойку и позвонил в колокольчик.

— Мы все ждали этого дня, — заявил он. Его рокочущий голос разнесся по бару. — Пора отпраздновать возвращение нашей Бэлль, живой и невредимой. Если честно, я знаю ее только по рассказам Мог и Джимми, но с нетерпением ждал, когда она станет членом нашей семьи. Прежде чем я угощу всех посетителей за счет заведения, я хотел бы выразить особую благодарность Ною. Без его помощи и стойкости мы потеряли бы Бэлль навсегда. Ной чужой нам человек, он даже не был знаком с Бэлль до ее похищения. Но Мог попросила его о помощи, и он с готовностью протянул нам руку. Два года он был нашей поддержкой, успокаивал Мог и Джимми, давал советы, писал статьи, изводил полицию и одному Богу известно кого еще. Сейчас он стал для нас как родной. Ной привез домой нашу Бэлль. Так давайте поприветствуем его, как приветствуют героев в Севен-Дайлс, чтобы было слышно даже во Франции!

Толпа продолжала ликовать, да так громко, что Бэлль с Мог пришлось зажать уши руками. Ной, похоже, смутился, но Джимми и Гарт подхватили его на руки, посадили себе на плечи и присоединились к всеобщему ликованию.

Для Бэлль такой прием был и адом, и раем. Приятно было видеть, что ее возвращение встретили с такой теплотой, она радовалась за Ноя, которому воздали должное, но на самом деле ей больше всего хотелось остаться наедине с Мог и Джимми, посидеть, поговорить, а не сидеть в прокуренном пабе, где шумят посторонние люди.

Ноя поставили на пол. Гарт зашел за стойку, чтобы обслужить посетителей, и неожиданно рядом оказался Джимми. Одной рукой он обнял Мог, другой Бэлль.

— Ступайте в дом, — сказал он. — Вам нужно наверстать целых два года.

Мог поступила именно так, как представляла Бэлль, когда ехала домой, — заварила чай. В кухне шум зала стал не намного тише, но она, кажется, этого не замечала.

— Как странно! — сказала Мог, доставая из жестяной банки фруктовый пирог и выкладывая его на тарелку. — Как только я узнала, что ты возвращаешься, я постоянно думала, что скажу тебе, придумывала вопросы, которые задам, но сейчас, когда ты здесь, все вылетело у меня из головы.

— И у меня тоже, — призналась Бэлль. — Здесь нет ни одной знакомой вещи из нашего старого дома.

— Тебе тут не нравится? — В голосе Мог послышалась такая тревога, что Бэлль не смогла сдержать смех.

— Здесь гораздо, гораздо уютнее, — заверила она.

И говорила она чистую правду. Старая кухня была слишком большой для того, чтобы казаться уютной. В ней всегда царил полумрак, потому что находилась она в полуподвальном помещении.

На улице уже стемнело. Казалось, стены кухни совсем недавно были выкрашены в лимонный цвет. На окнах висели желтые клетчатые занавески, а стол был застелен такой же скатертью. У печи лежал коврик, а на двух креслах были подушки, сшитые из разноцветных лоскутков. В серванте стояло много красивого фарфора. Полки со стеклянными банками, в которых хранилось все, от муки до коричневого сахара и риса, тоже были выкрашены в желтый цвет.

Ко всему этому явно приложила руку Мог. Бэлль помнила, как она украшала старый дом. Мог была прирожденной хозяйкой, но, вероятно, из-за того что Энни не спешила тратить деньги на все, что не видят ее «джентльмены», там уют был не так заметен.

— Когда я первый раз сюда вошла, здесь была настоящая дыра, — призналась Мог. — Мужчины-холостяки такие свиньи!

— Расскажи мне о пожаре, а еще лучше о Гарте. Ной сказал, что вы собираетесь пожениться.

Лед был растоплен, и Мог живо принялась рассказывать о том, как переехала сюда жить, как отмыла этот дом, как в конце концов влюбилась в Гарта и он предложил ей пожениться.

— Мы с ним одно целое, — произнесла она с такой светлой улыбкой, которая свидетельствовала о том, как она счастлива. — Или мне следует сказать, что мы были двумя половинками одного человека, а встретившись, стали единым целым? Гарт оказался вовсе не таким вспыльчивым грубияном, как о нем говорили люди, и я поняла, что я не половая тряпка, которой была раньше. Никогда не думала, что встречу свою любовь. Раньше я считала, что любовь не для таких, как я.

Бэлль ощутила, что ее переполняют чувства. Она спросила, на какой день назначена свадьба.

— Теперь, когда ты дома, мы с Гартом можем пожениться, когда пожелаем, — ответила Мог, наливая Бэлль вторую чашку чая. Она предложила ей подкрепиться, но Бэлль сказала, что не голодна. — Мне кажется, в глубине души я верила, что ты найдешься, поэтому и откладывала свадьбу. Но сейчас мое счастье стало полным. Теперь ты с нами, со своей семьей.

— А как там Энни? — спросила Бэлль. — Ной рассказал, что она сдает комнаты и что вы пошли каждая своей дорогой. Она знает, что я вернулась?

— Ей известно, что ты нашлась. Я ходила к ней, но мы еще не знали, когда ты приедешь домой.

— И?..

— Энни очень обрадовалась, когда узнала, что ты жива и здорова. Но ты же знаешь, какая она. Своих чувств не покажет, никого не похвалит, не посочувствует. Раньше я думала, что это я виновата в том, что она такая. Но если честно, Бэлль, больше я не могу этого терпеть. Если она желает превратиться в озлобленную старуху, ее уже не воскресить. Хватит суетиться вокруг нее, извиняться за ее поведение. Ей известно, где я живу и куда ты приедешь. Посмотрим, когда она объявится.

Бэлль надеялась, что за ее двухлетнее отсутствие мать стала мягче и внимательнее, но, похоже, она ожидала слишком многого.

— А теперь расскажи о себе. — Мог сменила тему. — Начни с самого начала. Расскажи мне все-все. И не пропускай подробностей, которые могут меня расстроить.

Через полтора часа и после еще двух чашек чая и бутерброда с ветчиной Бэлль наконец подошла к кульминации. Глаза Мог превратились в блюдца. Несколько раз за время рассказа она плакала.

— Как тебе удается выглядеть такой свежей и красивой? — спросила она.

— Я десять дней провела в Париже, отъедаясь и ожидая, когда сойдут синяки. Мне помогли добрые люди — Ной, Этьен и Габриэль, — сказала она. — Перед моим отъездом Филипп прислал мне красивую шелковую блузку и французские духи.

— А тебя осматривали? Ну, ты понимаешь… — очень деликатно спросила Мог.

Бэлль улыбнулась. Мог боялась произносить слово «сифилис». Сейчас она выглядела и разговаривала как простая домохозяйка-обывательница. Никто ни за что бы не догадался, что она полжизни провела в борделе.

— Да, когда я находилась в лечебнице. Нет никаких признаков заболевания, но врач предупредил меня, что симптомы проявляются не сразу. Больше я по этой дорожке не пойду!

Мог зарделась, и Бэлль засмеялась.

— Невозможно делать вид, будто я все еще невинная девочка, — сказала она.

— Для меня ты навсегда останешься малышкой, — ответила Мог, и ее губы задрожали. — Даже подумать страшно, что тебе пришлось пережить!

— Все закончилось. Последним испытанием была необходимость рассказать тебе о том, что произошло. Я скопила немного денег и собираюсь открыть шляпный магазин. Первую шляпку я подарю тебе на свадьбу.

В кухню заглянул Джимми.

— Если вы хотите побыть наедине, я уйду, — сказал он.

— Нет, конечно, — произнесла Бэлль. — Входи, садись с нами. В зале много посетителей? Стало гораздо тише.

— Многие побрели домой, — ответил Джимми.

— Гарт сказал, что с минуты на минуту паб закрывается. Ной недавно ушел. Он просил передать вам, что ему необходимо написать письмо.

Услышав эти слова, Бэлль усмехнулась и рассказала Мог и Джимми о Лизетт.

— Надеюсь, она приедет в Англию. Ной по-настоящему увлечен ею. Лизетт заслуживает лучшей жизни. Она очень хорошая, добрая женщина, и к тому же очень красивая.

Она видела, что Джимми тоже не терпится услышать ее историю, но понимала, что сможет рассказать ему далеко не все. Для этого ей понадобится пара дней. Неожиданно Бэлль почувствовала, что лишилась сил, — дорога и волнение полностью измотали ее.

— Можно я пойду спать? — спросила девушка. — Я хотела бы еще посидеть с вами, поболтать, но слишком устала.

— Конечно! — воскликнул Джимми. — Нам с Мог достаточно знать, что ты, живая и здоровая, находишься наверху. Поговорить можно и завтра.

Глава тридцать шестая

Перед тем как покинуть «Баранью голову», инспектор полиции по фамилии Тодд, который пришел в сопровождении констебля, чтобы допросить Бэлль, повернулся к девушке.

— Благодарю вас, мисс Купер, за вашу неоценимую помощь, — отрывисто произнес он. У Тодда был пронзительный взгляд и коричневые зубы. — Сегодня к вечеру мы арестуем обоих. Мы следим за ними с тех пор, как мистер Бейлис сообщил нам о том, что вы нашлись.

Бэлль открыла рот от изумления. Эти двое больше часа допрашивали ее, как будто она была преступницей, а не потерпевшей. Она не понимала, почему они не поблагодарили ее в начале допроса.

Тодд в мельчайших подробностях заставил девушку рассказать о том, что именно произошло в комнате Милли. Он постоянно перебивал Бэлль, задавал наводящие вопросы, как будто хотел поймать ее на лжи. В какой-то момент он даже намекнул на то, что она пряталась под кроватью по другой причине, а не из страха быть пойманной. Он явно не поверил, что Бэлль действительно не знала о том, что происходит в борделе.

Когда инспектор заставил девушку рассказать о ее похищении, на его лице было такое циничное выражение, как будто он думал, что она села в экипаж к двум незнакомцам в поисках приключений. И лишь когда Бэлль наконец добралась до истории о том, что произошло с ней у мадам Сондхайм, и разрыдалась, Тодд немного смягчился.

Он показал ей длинный список с именами других девушек и спросил, не встречала ли она кого-нибудь, не слышала ли о ком-нибудь из них. Некоторые имена уже упоминал Ной, но Бэлль ничего о них не знала. В это инспектор, похоже, тоже не поверил.

Бэлль так и подмывало высказать инспектору Тодду все, что она о нем думает, но она прикусила язык, проглотив колкую отповедь.

— Как это предусмотрительно с вашей стороны, — произнесла она, скрывая сарказм за сияющей улыбкой.

— Вы понадобитесь нам для проведения официального опознания двух подозреваемых, когда мы их арестуем, — предупредил ее Тодд, явно невосприимчивый к сарказму. — И как только ваши показания будут запротоколированы, вас попросят их прочесть и подписать. А пока позвольте мне выразить свою радость по поводу того, что вас нашли в Париже и вернули назад в семью, к друзьям.

Когда полицейские ушли, Бэлль вошла в кухню, где ее ждал встревоженный Джимми.

— Все хорошо? — поинтересовался он.

— Теперь я понимаю, почему большинство людей не хотят помогать полиции и даже не просят у нее помощи. Полицейские два года сидели сложа руки, а когда я наконец вернулась — без их, прошу заметить, помощи, — относятся ко мне так, как будто я обманщица, — пожаловалась она. — Этот инспектор Тодд толстокожий, как носорог. Но он пообещал, что сегодня же Кента со Слаем арестуют. Будем надеяться, что это не пустые слова.

Джимми с сочувствием посмотрел на нее.

— Говорят, что теперь никто не станет прикрывать Кента, даже если он попытается кого-то подкупить, — сказал он. — И не только из-за того, что он убил Милли и похитил тебя, но и из-за ужасных условий, в которых жили его постояльцы, из-за других пропавших девушек, из-за жестокости, с которой он расправляется с любым, кто встанет у него на пути. Он получит по заслугам — даже те, кто раньше был ему предан, бросили его. Его обязательно повесят, я уверен в этом, а если Слаю не зря дали такое прозвище, он заговорит, чтобы спасти свою шкуру.

— Я надеюсь, что найдутся остальные девушки, что они вернутся домой, — сказала Бэлль. — Но я боюсь, что многих из них уже нельзя спасти. — Она опустилась на стул, чувствуя себя подавленной.

— Дядя Гарт сказал, что я могу взять выходной. Ему кажется, что ты загрустила. Он предложил мне куда-нибудь тебя сводить, чтобы ты развеселилась. Ты не хотела бы прогуляться?

— С удовольствием, — благодарно отозвалась Бэлль. Ей не хотелось остаток дня провести в четырех стенах в размышлениях над тем, как нечестно обошлась с ней полиция.

— Сегодня такой прекрасный, солнечный день. Мы могли бы взять лодку и поплыть до Гринвича, или отправиться в парк аттракционов в Хампстед-Хит, или посетить ботанический сад.

— Я выбираю Гринвич, — ответила Бэлль.

Джимми просиял. Он сказал, что сбегает наверх и переоденется, потому что утром работал в подвале.

Бэлль осталась в кухне и вымыла чашки. Мог отправилась на рынок за овощами. В окно Бэлль видела, как Гарт ставит друг на друга бочки и пустые ящики, которые скопились на заднем дворе. Прогулка с Джимми давала ей возможность расставить все точки над i; девушка понимала, что поступала не совсем честно, избегая разговора с ним.

Вчера Бэлль долго не ложилась, потом Мог увела ее на весь день — они ходили к портнихе примерять свадебное платье. Бэлль могла бы вернуться домой и поговорить с Джимми, но вместо этого предложила Мог пройтись по магазинам на Регент-стрит. Весь вечер Джимми простоял за барной стойкой, поэтому они обменялись только парой слов.

И Мог, и Гарт явно возлагали на них с Джимми большие надежды. Бэлль замечала это даже в мелочах. На верхнем этаже для нее приготовили спальню с красивыми обоями в цветочек, с занавесками, обшитыми рюшами, и новой двуспальной кроватью с изысканным резным изголовьем — такая кровать впору молодоженам. Соседняя с ее спальней комната была без мебели. Бэлль была уверена, что она станет гостиной, если они с Джимми поженятся.

Девушка прекрасно знала, что подобные планы — обычное дело в семьях, где живут молодые люди, которых считают идеальной парой друг для друга, но считала эти предположения навязчивыми и отчасти наивными. Ей очень нравился Джимми; он обладал всеми теми качествами, которые любая девушка захотела бы видеть в своем муже. Откровенно говоря, если бы Бэлль в юном возрасте не похитили, они, вне всякого сомнения, полюбили бы друг друга и, возможно, к этому времени уже поженились бы.

Но Мог и Гарт забыли о том, что Бэлль уже не была невинной девушкой. За два последних года между ней и Джимми пролегла огромная пропасть. Бэлль чувствовала, что Мог с Гартом и сами это видят, но они нашли свою любовь, поэтому прониклись трогательной, но опасной идеей, что любовь Джимми сможет помочь Бэлль забыть прошлое.

Шагая по Виллиерс-стрит к набережной Темзы, чтобы сесть на катер, Бэлль взяла Джимми за руку.

— Помнишь тот день, когда мы бежали здесь по снегу? — спросил он.

— Когда со мной случалось что-нибудь плохое, я постоянно вспоминала этот день, — призналась она. — Как странно видеть тебя таким взрослым. Мы оба сильно изменились за эти два года.

— Мне кажется, я ничуть не изменился, — улыбнулся Джимми. — Подрос на несколько сантиметров, нарастил мышцы, вот и все!

— Нет, не только это, — сказала Бэлль. — Ты стал мужчиной, у тебя появилась уверенность в себе. Когда мы познакомились, ты был еще мальчишкой, который тосковал по умершей матери.

Джимми скорчил рожу.

— По-твоему выходит, что я был дурачком.

Бэлль засмеялась.

— Я не это хотела сказать. Это меня едва ли можно назвать умной. Я ничего не знала, нигде не бывала, кроме Севен-Дайлс.

Они продолжали болтать, когда встали в длинную очередь, состоявшую из желающих сесть на прогулочный катер. Настроение у Бэлль улучшилось, потому что Джимми не приставал к ней с расспросами. Он рассказывал ей байки о соседях, кого-то она помнила, кого-то нет, но все равно ей было смешно. Джимми был хорошим рассказчиком, он умел красочно описывать, однако временами в его речах звучали едкие нотки, как будто он слишком хорошо знал цену тем, о ком шла речь. Бэлль поймала себя на том, что беззаботно смеется, и к тому времени, как они взошли на борт и нашли место на носу катера, девушка еще больше радовалась тому, что они отправились на эту прогулку. Ей было так уютно рядом с Джимми!

На борту находились разные люди: молодые парочки, семьи, старики, немного иностранцев, приехавших на праздники в Англию. Солнышко припекало, река сверкала, и все вокруг были веселы и дружелюбны в предвкушении чудесного дня.

— Мне всегда хотелось, чтобы Мог покатала меня на одном из этих прогулочных катеров, — призналась Бэлль, когда катер с пыхтением двинулся вниз по реке. — Раньше я на нее злилась, потому что она не хотела этого сделать, но теперь мне кажется, что Энни просто никогда не отпускала ее на целый день.

— Мог однажды рассказала мне, как просила Энни отпустить тебя с ней ненадолго на море, — сказал Джимми. — Энни отказалась. Мог подумала тогда, что это из-за ее вздорного характера, но позже она поняла: Энни просто ревновала к тому, насколько вы близки.

— Не знаю, почему Мог не ушла от нее. Иногда Энни была так сурова с ней, — задумчиво произнесла Бэлль.

— Разумеется, из-за тебя, — ответил Джимми. — Но еще мне кажется, что она была привязана к Энни. Мог рассказывала мне, что женщина, которой раньше принадлежал бордель, постоянно болела и Энни ухаживала за ней. Мог не из тех, кто забывает добро.

— Мне кажется, она недооценивала себя, хотя именно на ней все и держалось, — сказала Бэлль. — Расскажи, как они разошлись. Энни приглашала Мог переехать с ней в пансион?

— Энни строила планы только относительно себя самой, — произнес Джимми. — В то время она совсем за собой не следила, и казалось, что на Мог ей вообще плевать, но, как выяснилось, все было к лучшему.

— Интересно, когда Энни приедет со мной повидаться? Или ты думаешь, что она ждет, когда я сама нанесу ей визит?

Джимми пожал плечами.

— Трудно догадаться, о чем думает Энни. Я раньше никому никогда об этом не говорил, но я ходил к ней, когда Ной узнал, что тебя отослали в Америку. Поделившись с Энни новостями, я хотел узнать ее получше, но она была со мной довольно груба. Сказала, что, где бы ты ни была, ты могла бы черкнуть ей пару строк. Я возразил, что, возможно, ты и писала, но старый дом сгорел и письма так и не нашли адресата.

— Я посылала открытку из Нью-Йорка, — сказала Бэлль. — Мне и в голову не пришло, что Энни там больше нет. Я представляла, как они живут в Джейкс-Корт, Мог развешивает белье, а мама сидит за столом, обедает с девушками. И тебя, конечно, представляла, как ты бегаешь по поручениям дяди. Как-то, когда я осела в Новом Орлеане, я решила послать обстоятельное письмо, но так и не написала его: подумала, что Мог и Энни станет только хуже, если они узнают правду о том, что со мной произошло.

— Понимаю, — произнес Джимми. — Но я не мог понять отношение Энни. Она меня только разозлила. Она так все перекрутила, что стала считать себя жертвой. Я сказал ей об этом прямо в лицо, и она велела мне убираться прочь.

Джимми продолжал рассказывать Бэлль о том, что он предпринимал, пытаясь ее разыскать. Она улыбнулась, когда он описывал, как проник в контору Кента и в его дом на Чаринг-Кросс.

— Тебе этот дом не показался странным? — спросила Бэлль. — Я видела только прихожую и гостиную. Там было так красиво и уютно! Совсем не такой дом ожидаешь увидеть у такого чудовища, как он.

— Я подумал то же самое. Узнаем ли мы когда-нибудь, почему все так вышло? — задумчиво протянул Джимми. — Неужели он на самом деле хотел увезти туда Милли?

Перед мысленным взором Бэлль предстала картина: запертая наверху, дрожащая от страха Милли.

— Давай не будем об этом. Я сразу же вспоминаю Паскаля. Мне кажется, они с Кентом — два сапога пара.

— Обещаю, однажды ты проснешься и поймешь, что кое-что приобрела за эти два года, какими бы ужасными они тебе ни казались, — сказал Джимми.

Девушка удивленно приподняла брови.

— Это настолько же маловероятно, как и то, что я на самом деле любимая дочь короля Эдуарда, — захихикала она.

Джимми улыбнулся.

— Знаешь, так случилось со мной. Я очень расстроился, когда ты исчезла. Ты была моим единственным другом и неожиданно пропала. Но, как ни удивительно, благодаря этому моя жизнь волшебным образом изменилась. После пожара к нам переехала Мог, ее присутствие сделало дядю счастливее, а попытки найти тебя поставили перед нами новую цель и сплотили нас. Даже наш паб стал процветать.

— Да уж, я вижу, как наладилась твоя жизнь, — кивнула Бэлль. — Но сомневаюсь, что доживу до той минуты, когда скажу: я рада, что меня сделали проституткой.

— Нет, я не об этом. Но отсюда вытекает и другое. Я сам смог это понять, только когда оглянулся назад. Тяжело было видеть, как Мог страдает, я тоже был вне себя от волнения. Это было темное, страшное время. Но не будь всех этих событий, полюбил бы я своего дядю, стал бы уважать его? Не думаю. У меня появилась Мог, которую я обожаю. И я нашел великолепного друга — Ноя. Они в свою очередь оказали мне доверие, я стал справляться с работой в пабе. Теперь мне кажется, что у меня есть настоящая семья и будущее. И так думаю не только я. Посмотри, как счастливы Мог и дядя Гарт. Жизнь троих людей изменилась к лучшему.

— В таком случае мне нужно и самой оглянуться и посмотреть, может, я тоже что-то приобрела, — протянула Бэлль.

— Пока для этого слишком рано. Ты все еще зациклена на прошлых обидах. Но держу пари, есть люди, с которыми ты хотела бы встретиться вновь. То, что ты пережила, изменило твой образ мыслей. Однажды ты проснешься, как проснулся я, и обрадуешься.

— Может быть, — ответила Бэлль. Единственный человек, которого она искренне хотела бы видеть — это Этьен, но она не собиралась в этом признаваться, поэтому решила сменить тему.

Гринвич привел Бэлль в восторг своими старомодными домиками, пивными, расположенными в непосредственной близости от реки, и элегантными домами в георгианском стиле, расположенными чуть поодаль. Девушка подумала, что роскошные зеленые лужайки перед Королевской медицинской и Военно-морской академиями добавляют этим заведениям величественности. Они с Джимми купили пирог в палатке у реки, потом взобрались на холм, чтобы взглянуть на обсерваторию, посидеть на скамейке, полюбоваться видом на реку.

— В этом дворце родился Генрих Восьмой, — сказал Джимми. Казалось, он отлично знает историю. — Хотя позже здание сожгли дотла. Теперь на том месте, где была крепость Гринвича, построили обсерваторию. В этой крепости Генрих держал своих любовниц. Должно быть, это было удивительное зрелище — короли и королевы, плывущие по реке в своих ладьях. Трудно представить, что здесь проходит нулевой меридиан.

— Тебе нравится управлять «Бараньей головой» или у тебя другие планы на будущее? — поинтересовалась Бэлль.

Они много беседовали. Джимми рассказал ей о похоронах короля Эдуарда, а потом о коронации Георга Пятого, состоявшейся год назад. Он целую ночь не спал, чтобы найти местечко, откуда было бы отлично видно королевскую процессию. Джимми объяснил Бэлль, чем занимались суфражистки, пока ее не было, скольких из них насильно кормили в тюрьме и как погибла одна из них, бросившись под копыта королевской лошади во время скачек в Эпсоме. Он рассказал, что Мог с Гартом жарко спорят об активистках этого движения. Мог ими восхищается, а Гарт полагает, что им следует сидеть дома и ухаживать за своими семьями, а политику и избирательное право оставить мужчинам.

Они обсудили гибель «Титаника», которая случилась 15 апреля, когда Бэлль находилась в лечебнице в Париже. Ной сказал ей, что тысяча пятьсот пассажиров пропали, когда корабль налетел на айсберг, но, вероятно, предполагая, что новость слишком сильно ее расстроит, он не вдавался в подробности, а во французских газетах она прочесть о трагедии не могла, потому что не умела читать по-французски. Но Джимми знал всю историю и рассказал ей все, вплоть до мельчайших деталей — любой мог бы подумать, что он сам находился на корабле.

Бэлль заметила, что, несмотря на то что Джимми много говорил о делах насущных, о соседях, о Мог с Гартом, на ее вопрос о работе так и не ответил. Поэтому она задала его еще раз.

— Мне кажется, как только дядя Гарт и Мог поженятся, они захотят переехать из центра Лондона, — ответил Джимми. — Я думаю, что мог бы остаться в «Бараньей голове» и сам управлять пабом, но не хочу этого делать. На Пасху, задолго до того, как мы узнали, что ты нашлась, мы все вместе ездили в Блекхэт на целый день. Мы все время говорили о том, что нужно найти здесь пивную, но как-то позабыли об этой идее, когда ты вернулась домой.

— А где находится Блекхэт? — спросила Бэлль.

Джимми махнул рукой, указывая направление.

— По ту сторону от парка Гринвич. Дорога от Дувра ведет прямо туда, а поскольку многие уже обзавелись автомобилями, Блекхэт — отличное место для жизни. И к тому же там строится много новых домов. Если Гарт найдет подходящее заведение, они с Мог смогут сдавать комнаты в пансионе. Идея кажется мне замечательной. Блекхэт — чудесный городок, с озерами, близ которых устраивают пасхальную ярмарку. Летом там играют в крикет, да и вообще, этот городок по-настоящему красив.

— Мне кажется, что ты мечтаешь туда переехать, — заметила Бэлль. — А для шляпного магазинчика там найдется местечко?

Она рассказала Джимми и Мог, что, пока находилась в Америке, научилась делать шляпки и хочет открыть собственный магазинчик, но они никак не отреагировали на ее откровения.

— Место было бы идеальное, — заверил ее Джимми. — Это один из тех городков, где живут представители среднего класса. Бóльшая часть мужского населения работает в Сити. Их жены гордятся тем, что хорошо и модно одеваются.

Бэлль охватило волнение при мысли начать новую жизнь там, где ее никто не знает. Но она тут же почувствовала, что эти мечты лопаются, как мыльные пузыри: она была главным свидетелем обвинения по делу об убийстве. Ее прошлое всегда будет преследовать ее.

— Что такое? — встревожился Джимми, заметив, как изменилось выражение ее лица.

Бэлль объяснила.

— Люди быстро забывают о таких вещах, — успокоил ее юноша. — А старыми газетами они разводят камин, вот и все. Прочли и забыли. Только семье и близким друзьям сложно забыть об этом кошмаре. К тому же ты можешь изменить имя.

Бэлль на минутку задумалась.

— Не могу представить, что меня будут звать не Бэлль Купер, а как-то иначе, — наконец произнесла она.

— Ты могла бы стать Бэлль Рейли. Если бы вышла за меня замуж.

Бэлль боялась, что Джимми станет давить на нее, но ее рассмешило то, как беспечно он сделал ей предложение.

— Девушка должна выходить замуж по более весомой причине, чем желание просто сменить имя, — заметила она.

— Верно, — легко согласился Джимми. — Но если мы переедем в Блекхэт — а там чрезвычайно респектабельный район, — мне придется представляться твоим братом, чтобы избежать ненужных пересудов. А это очень сложно. Намного проще представить тебя моей женой. И тебе будет легче открыть магазин — арендаторы предвзято относятся к одиноким женщинам, которые хотят взять недвижимость в аренду.

Бэлль думала, что будет нервничать из-за поворота, который принял их разговор, однако она была совершенно спокойна. Все, что говорил Джимми, было правдой.

— Я имел в виду, что мы можем стать мужем и женой по документам, — быстро произнес он, пока Бэлль не придумала, что ответить. — Я прекрасно понимаю: после всего, что ты пережила, меньше всего тебе хочется, чтобы в твоей жизни появился еще один мужчина.

Она почувствовала, что он говорит совершенно искренне, и была бесконечно тронута его открытостью.

— Это было бы нечестно по отношению к тебе, Джимми, — негромко возразила Бэлль.

— Ты намекаешь на то, что не захочешь делить со мной постель? — напрямик спросил он.

— Ну… да. Ты не привлекаешь меня как мужчина, — смущенно произнесла она. — Я так сильно люблю тебя, Джимми, и безгранично тебе доверяю, мы могли бы стать лучшими друзьями, но… — Она запнулась, не зная, как продолжить.

— Послушай меня, — произнес юноша, беря ее руки в свои ладони. — Я сделал тебе предложение, ничего больше. По-настоящему я хочу только одного — чтобы ты оправилась после пережитого; быть твоим другом и поддерживать тебя во всех начинаниях.

Бэлль посмотрела в его янтарные глаза и увидела то, что привлекло ее в Джимми в их первую встречу — искренность.

Они побродили по парку и дошли до железных ворот. Джимми сказал, что огромная зеленая равнина перед ними и есть Блекхэт. По озеру на лодках катались дети. Все мальчики были в матросских костюмчиках, а девочки — в красивых платьицах. За ними пристально следили матери. Некоторые сидели на скамейках рядом с детскими колясками.

За Блекхэтом Бэлль увидела церковь со шпилем. Пейзаж настолько отличался от суматошного и грязного Севен-Дайлса, что у девушки ком встал в горле.

— Мама однажды возила меня сюда, когда я был таким же малышом. — Джимми кивнул на мальчишку лет семи. — Она никогда не говорила, но я чувствовал, что она мечтала, чтобы мы жили в таком месте и я мог бы плавать на лодке, а не бегать по улицам. Моей маме приходилось тяжело работать, чтобы содержать нас. Но она никогда не жаловалась.

— Поэтому ты хочешь сюда переехать? — спросила Бэлль.

— Наверное, отчасти и поэтому. Я хотел бы иметь детей и приводить их сюда кататься на лодке, играть в крикет. Но больше всего мне хочется жить там, где много открытого пространства, просыпаться по утрам под пение птиц и просто быть счастливым.

— По-моему, это очень красивая мечта, — поддержала его Бэлль и поразилась тому, что разделяет ее.

В последующие дни Бэлль ловила себя на том, что мечтает о залитом солнцем Блекхэте, об озере, по которому плавают лодки. Она уже осознала, что невыгодно открывать шляпный магазинчик рядом с Севен-Дайлс, ведь вокруг так много мест — Оксфорд-стрит, Риджент-стрит, — где можно купить шляпку. Блекхэт подходил идеально, и мысли о собственном магазинчике тут же вытесняли воспоминания о том, как она жила последние два года. Как только Кента и Слая арестуют, у нее появится возможность позаботиться о своем будущем.

Но пока полиции не удалось поймать этих людей, и каждый день Бэлль все больше и больше тревожилась из-за этого. Она понимала, что если Кент узнает о ее возвращении в Англию, он захочет найти ее и убить. Бэлль догадывалась, что Гарт и Джимми думают о том же — они тщательно запирались на ночь и настаивали на том, чтобы она никуда не ходила одна.

Джимми бóльшую часть дня и по вечерам был занят, но когда паб закрывался, они с Бэлль сидели в кухне у плиты и разговаривали. Постепенно она рассказала ему все о Новом Орлеане, о Фальдо, о своей поездке в Марсель. Сперва Бэлль тщательно следила за своими словами, вспоминала только забавные случаи или излагала события так, как будто все это происходило не с ней. Но в конце концов, когда она поняла, что Джимми не так легко шокировать, рассказала ему все так, как было на самом деле.

— Этот парень умеет понять других, — сказала Мог, когда однажды Джимми пошел с Бэлль на Боу-стрит в полицейский участок, чтобы она прочла и подписала свои показания. — Мне кажется, работая в пабе, такого понаслушаешься… Когда живешь в Севен-Дайлз, долго оставаться наивным не удастся. Но Джимми никого не осуждает. Похоже, именно это я и ценю в нем больше всего.

Бэлль не могла не согласиться с Мог. Она даже подтрунивала над Джимми, говоря, что из него вышел бы отличный священник.

— Я легко мог бы выслушивать исповеди, — смеялся он. — Но с молитвами и всем остальным мне не справиться.

Бэлль только гадала, подразумевал ли он под «всем остальным» целибат. Она знала, что Джимми встречался с молодыми женщинами, пока ее не было, но подозревала, что он все еще девственник. Где-то в ее подсознании затаилось его предложение. Оно напоминало о себе в самый неожиданный момент. Бэлль считала, что было бы разумно принять его; так одним махом она сделает счастливыми всех, в том числе и себя, потому что с каждым днем Джимми нравился ей все больше. Но пока Бэлль продолжала думать об Этьене, надеяться вопреки всему, что он приедет и заберет ее. Было бы нечестно давать Джимми призрачные надежды.

Но писем от Этьена не было. Бэлль уже две недели как вернулась в Лондон, и, несмотря на то что она уверяла себя, будто письма из Франции идут намного дольше, в глубине души она знала: он не спешит ей написать.

Гарт не пускал женщин в паб. И в этом не было чего-то необычного: большинство хозяев питейных заведений вели себя так же. Мог время от времени помогала подавать блюда во время обеда, но по вечерам — никогда. Гарт относился к женщинам, которые иногда пытались проникнуть в его паб, как к «ночным бабочкам», и указывал им на дверь.

Впрочем, этот эвфемизм был неудачным, поскольку в Севен-Дайлс никто ночи не ждал — проститутки работали с девяти утра. Они стояли на углах, еще когда Бэлль была маленькой, однако тогда она едва ли их замечала. Но сейчас девушка не только замечала их, но и глубоко им сочувствовала: грязные, с выкрашенными охрой волосами, некоторые с морщинистой, едва прикрытой грудью, они, казалось, не мыли голову по нескольку недель. Эти женщины были слишком худыми, потому что покупали вместо еды дешевый джин, ища забвения, которое приходило с опьянением.

Поэтому, когда однажды вечером сидящие в кухне Бэлль и Мог услышали скрипучие женские голоса, доносившиеся из зала, девушка удивленно оторвала взгляд от альбома.

— Что там происходит? — спросила она.

Мог отложила шитье и выглянула в окно.

— Дождя нет. Обычно они ломятся в дождь. Наверное, что-то случилось на улице. Пойду погляжу. Джимми! — позвала она. — Что происходит?

Бэлль не слышала, что он ответил, но Мог вернулась и села на свое место.

— Он обещал прийти через минутку и все объяснить. Там собралась толпа девушек. Похоже, они из «Жемчужины», и Гарт угощает их выпивкой. Вероятно, там что-то случилось.

«Жемчужиной» называли бордель, расположенный всего в паре улиц от «Бараньей головы». Мог как-то пару дней назад обмолвилась о том, что ходят слухи, будто бордель принадлежит Кенту.

— Может быть, полиция выследила его? — предположила Бэлль.

— Если бы это было правдой, разумеется, они забрали бы всех девушек в участок, — ответила Мог, тревожно нахмурившись.

Слышать, как голоса становятся все громче, и не знать, что происходит, было мучительно. Мог несколько раз подходила к двери, прислушивалась, но не могла уловить, о чем идет речь. Потом они с Бэлль услышали звонок, который предупреждал о том, что заведение скоро закрывается. Вскоре посетители разошлись и стало тихо.

Наконец в кухню вошел Гарт. Он был мрачнее тучи.

— Что случилось? — поинтересовалась Мог, шагнула к нему и обняла за талию.

— Полиция устроила облаву в «Жемчужине», — ответил он. — Там был Кент. У него оказался пистолет. Кент застрелил одного полицейского и выпрыгнул в окно с тыльной стороны. Весь Севен-Дайлс взбудоражен. Девушки пришли ко мне, чтобы предупредить Бэлль.

Глава тридцать седьмая

Бэлль всю ночь ворочалась в кровати. Она не могла уснуть, хотя отлично понимала, что рядом лежит Мог, а внизу по очереди дежурят Джимми с Гартом.

Перед тем как ложиться спать, Джимми заявил, что после того, как Кент застрелил полицейского, все его попытки добраться до Бэлль не имеют смысла — его и так повесят, независимо от того, выступит она свидетелем по делу о его преступлениях или нет. Гарт добавил, что Кенту следует больше волноваться о том, чтобы выбраться из страны, и слова обоих звучали вполне логично. Но Бэлль чувствовала, что с такими людьми, как Кент и Паскаль, логика не работает.

Прежде чем лечь спать, они выглянули в окно и увидели двух констеблей, патрулирующих Монмут-стрит. Мог сказала, что в последнее время Севен-Дайлс просто кишит полицейскими, и заметила, насколько вокруг стало спокойнее: не было слышно криков пьяниц и шлюх, слоняющихся по улицам.

Наконец Бэлль забылась сном.

Она вздрогнула и проснулась от стука в дверь и увидела, что в окно льется солнечный свет.

Мог вскочила с постели как ошпаренная и накинула на плечи шаль.

— Оставайся здесь, — велела она Бэлль. — Я спущусь вниз, посмотрю, открыли ли дверь.

Бэлль взглянула на часы — половина седьмого. Понимая, что больше ей уснуть не удастся, она встала и оделась.

В спальню вернулась Мог.

— Это Ной, — сообщила она. — Джимми впустил его.

Бэлль поспешила вниз.

В кухне она обнаружила полностью одетого Джимми в компании Ноя и широко зевающего полуодетого Гарта.

— Ной был в полиции. Он узнал последние новости, — сказал Джимми.

Бэлль поставила чайник на огонь. Иногда ей казалось, что она превращается в Мог, потому что та всегда готовила чай в сложные и важные моменты своей жизни.

— Извините, что разбудил вас, но я решил, что вам это важно будет узнать. Вчера вечером арестовали Слая, — сказал Ной. — Подозреваю, он уже «запел», поскольку только от него полиция могла узнать, что Кент собирался вчера вечером в «Жемчужину», чтобы забрать барыши. Почему его не арестовали, когда он вошел, можно только догадываться. Чертовы тупицы! В любом случае полицейские ввалились в «Жемчужину», как кавалерийский отряд. Если говорить откровенно, подозреваю, они не ожидали, что Кент будет вооружен пистолетом. Он сидел в комнате наверху, которая явно служила ему кабинетом. Кент услышал шум, попытался выбраться через окно, а когда вошел констебль, застрелил его.

— Насмерть?

— Мертвее не бывает, — угрюмо произнес Ной. — Погибший полицейский был еще молод, трое его детей остались сиротами. Представляете, какая началась суета? Как ни крути, а это заведение похоже на кроличью нору: узкие коридоры и маленькие комнатки. Вопящие девушки, мужчины, пытающиеся натянуть на себя одежду и улизнуть, пока их не стала допрашивать полиция, — настоящий кошмар. Кенту удалось выбраться через окно на крышу. Потом он побежал по улице, оставив с носом полицейских, которые торчали у «Жемчужины».

— Значит, его все еще ищут? — взволнованно спросила Бэлль.

— Да, на него устроили настоящую облаву. Всех полицейских Лондона подняли на ноги. Ничто так не объединяет ряды полиции, как убийство их коллеги.

— Если они знали, что Кенту принадлежит «Жемчужина», почему не обыскали ее раньше? — спросил Джимми.

— Не думаю, что полиция располагала этой информацией. Владелицу «Жемчужины», Перлу, арестовали. Рискну предположить, что она слишком боялась Кента.

В кухне появилась Мог. Ее лицо побледнело от испуга.

— А куда подевались девушки Перлы? — спросила она.

Ной пожал плечами.

— Понятия не имею. Когда я шел сюда, вокруг здания стоял полицейский кордон. Если у девушек есть хоть капля здравого смысла, они будут некоторое время держаться подальше от «Жемчужины».

— Это их дом, Ной, — напомнила ему Бэлль, воскрешая в памяти убийство Милли: сколько было слез и ужаса, однако девушкам, по крайней мере, разрешили остаться в борделе. — Там все их вещи. Многим из них вообще некуда идти.

— Ты думаешь, нам следует куда-нибудь уехать? — спросила Мог.

Гарт посмотрел на нее и, заметив ее испуг, подошел и крепко обнял.

— Я не могу уехать отсюда, даже если очень захочу, — признался он. — Как только мы уедем, мой паб сразу разгромят; лучше уж я буду стеречь вас с Бэлль здесь. Но Кент не посмеет сюда явиться. Он не дурак — в противном случае его бы давно поймали. Поэтому мы останемся и будем продолжать работать, только станем держать ухо востро.

— Пора завтракать, — сказала Бэлль.

Она сняла с крючка сковородку, а Мог стала накрывать на стол.

Через четверть часа все сидели за столом и ели яичницу с беконом. Спокойствие было восстановлено.

— Я хотел прийти еще вчера, — признался Ной, беря еще один кусок хлеба. — Вчера мы получили телеграмму из Парижа, в которой сообщается, что жандармы нашли тело пропавшей девушки. Но я задержался на работе, и ехать к вам было слишком поздно.

— Оно было зарыто у Паскаля в саду? — спросила Бэлль.

Она чувствовала, как у нее по коже побежали мурашки.

— Нет, они все там перекопали, но ничего не нашли. Тело обнаружили на каком-то пустыре, за храмом Сакре-Кер. На него наткнулся один из рабочих, который разравнивал там землю, чтобы положить асфальт. Девушку опознали по ожерелью, которое подарила ей бабушка.

— От чего она умерла? — спросил Гарт.

— А об этом обязательно разговаривать за столом? — дрожащим голосом произнесла Мог.

Ной извинился, но тем не менее ответил, что девушку задушили.

— Есть доказательства того, что это дело рук Паскаля? — поинтересовалась Бэлль.

— В его доме нашли ее одежду, — ответил Ной. — Ту, что была на ней в день исчезновения. Этого достаточно, чтобы вынести ему обвинительный приговор.

— Если бы я был жандармом, я бы выбил из него признание, — мрачно изрек Гарт.

— Я бы не удивился, узнав, что в жандармерии так и поступили, — хмыкнул Ной. — Со дня на день состоится суд. Я должен ехать в Париж — мне нужно будет написать об этом статью.

— Мне тоже необходимо ехать в Париж? — спросила Бэлль.

— Не думаю. Филипп сказал, что данных тобой показаний вполне достаточно. Они арестовали и мадам Сондхайм. Когда ее будут судить, возможно, понадобятся твои показания, но пока до этого далеко. Продолжается сбор улик о ее преступлениях и, разумеется, о преступлениях ее соучастников.

— А как же Лизетт? — встревожилась Бэлль. — Она будет давать показания?

— Ты сама сможешь с ней об этом поговорить, она уже едет сюда. — Ной широко улыбнулся, его глаза восторженно заблестели. — Два дня назад я получил от нее письмо. Они с сыном были в Нормандии у ее тетки. Через неделю они прибудут в Дувр. Сегодня пойду подыскивать для них жилье. Неподалеку от моего.

— А Этьен знает об этом? — Бэлль вынуждена была спросить о нем, не могла сдержаться. Она почувствовала пристальный взгляд Джимми, но понадеялась, что он не уловил волнения в ее голосе и не догадался, что у него есть соперник.

— Возможно, о трупе, найденном у церкви, ему ничего не известно, но о мадам Сондхайм он обязательно услышит — как ни крути, а он оказал неоценимую помощь французской полиции. Этьен храбрый человек, заметная фигура. Он поразил меня своей решимостью положить конец торговле юными девушками, и я подозреваю, что он давно перестал думать о собственной безопасности.

Бэлль ожидала от Джимми язвительных комментариев, но он промолчал. Чем заслужил еще одно очко в свою пользу.

Позже, тем же вечером, Джимми рассказал, что все разговоры в пабе велись о том, что Кент застрелил полицейского.

— Их послушать — все отлично знают Кента! — Джимми кипел от злости. — Но когда два года назад мы пытались его найти, никто из этих трусливых болванов ни слова о нем не сказал!

Бэлль рассмеялась. Ее забавляло то, что такой мягкий человек, как Джимми, так кипятится.

— Сомневаюсь, что они вообще его знают. Просто такова людская природа. Держу пари, что половина населения Лондона уверяет, будто их родственники или друзья утонули на «Титанике».

Джимми согласился с ее доводами.

— Когда сообщили эту новость, только об этом и говорили. Готов поспорить, когда арестовали Джека Потрошителя, сотни девушек клялись, что им удалось выскользнуть из его лап.

— Полиция продолжает патрулировать улицы? — поинтересовалась Бэлль.

Гарт запретил ей даже нос высовывать на улицу.

— Да, они повсюду, и горожане уже начинают жаловаться. Владельцы магазинов утверждают, что люди перестали ходить за покупками. Уличные проститутки не могут снять клиента, а у карманников нет карманов, которые они могли бы «подрезать».

— В пабе стало меньше посетителей?

— Нет. Что самое смешное, посетителей в «Бараньей голове» даже прибавилось. К нам даже приходят люди, которые вообще не живут в этом районе.

— Когда умерла королева Виктория, в бордель Энни хлынули толпы клиентов, — ехидно заметила Мог. — А теперь объясните мне, почему у мужчин взыграла кровь от известия о смерти монархини?

Все трое засмеялись и уже не могли остановиться. Бэлль было особенно весело, потому что она живо представляла себе безумие, царящее за дверями борделей. Но что так рассмешило Джимми, она не знала.

От хорошей порции смеха у всех улучшилось настроение.

После возвращения в Лондон Бэлль взяла на себя обязанность каждое утро убирать в пабе, пока Мог хлопотала по хозяйству. Одним из преимуществ ее новых обязанностей было то, что именно она всегда забирала почту. Бэлль понимала, что Джимми, возможно, будет уязвлен, если она получит письмо от Этьена, а Мог, скорее всего, захочет узнать как можно больше, поэтому девушка предпочитала, чтобы ее корреспонденцию никто не видел.

Прошло уже две недели после возвращения Бэлль в Лондон, а письма от Этьена все не было, и она уже готова была сдаться. Но когда сегодня утром Бэлль вошла в паб и увидела на полу под почтовым ящиком белый конверт, она тут же помчалась к двери. К ее радости, письмо было адресовано ей. Бэлль спрятала его в карман фартука и поспешила в свою комнату, чтобы прочитать.

На конверте марок не было, ни французских, ни каких-либо других, но она нетерпеливо его вскрыла, в глубине души надеясь, что Этьен приехал в Англию и сообщает ей об этом. Однако Бэлль была разочарована, когда поняла, что адресант живет в Кинг-Кросс. Письмо было от мамы, и Бэлль почувствовала некую вину за свое разочарование.

— «Милая Бэлль, — прочла она. — Я так рада, что ты снова в Англии, жива и здорова. Пожалуйста, прости, что не навестила тебя, но между нами с Мог повисли обиды, и я, если честно, не могу прийти. Я отправлю это письмо сегодня утром по дороге на рынок. Надеюсь, мы сможем встретиться сегодня, чуть позже, на Мейден-лейн, в кафе. Мог ничего не говори, она всегда предпочитала обладать тобой безраздельно. Она не отпустит тебя. Жду тебя в половине одиннадцатого. Твоя любящая мать».

Бэлль несколько раз перечитала письмо, потом вновь спрятала его в карман фартука. Несмотря на сильную любовь к Мог, Бэлль была уже достаточно взрослой, чтобы понять: у Энни не было возможности проявить свои материнские чувства, потому что эту роль давно присвоила себе Мог.

Теперь из рассказа Ноя девушка знала, что Энни принудили заниматься проституцией, и смогла по-новому взглянуть на свою холодную, отстраненную мать. Но Бэлль никогда в детстве не голодала, никто ее не обижал. На самом деле ей жилось намного лучше, чем большинству ее одноклассниц, у которых были и отец, и мать, к тому же достаточно респектабельные.

Если бы она забеременела в Новом Орлеане, смогла бы она стать хорошей матерью? На этот вопрос Бэлль ответить не могла, и никто не сможет этого сделать, пока не окажется в таком же положении. Но девушка чувствовала, что должна встретиться с Энни. Теперь между ними было много общего. Возможно, они смогут стать подругами.

Проблема заключалась в том, что Бэлль знала: ни Гарт, ни Мог, ни Джимми не отпустят ее. Если она не придет в кафе, Энни подумает, что ее дочь не желает иметь с ней ничего общего. Бэлль чувствовала, что должна пойти, хотя бы для того, чтобы рассказать о том, что Кент на свободе.

Было только девять утра. Сегодня Мог меняла постельное белье, а Джимми провозится в подвале до половины одиннадцатого. Гарт может быть где угодно. Если она быстро закончит уборку, то сможет незаметно выбраться через боковую дверь в четверть одиннадцатого, а все по меньшей мере еще полчаса будут думать, что она все еще убирает в баре.

Бэлль трудилась не покладая рук: мыла и вытирала бокалы, натирала зеркала за баром и саму стойку, потом мыла пол и все это время раздумывала над опасностями, которые могут подстерегать ее во время предстоящей прогулки. Как утверждали многие, теперь, когда Кент застрелил констебля, было маловероятно, что он будет околачиваться неподалеку. А даже если и так, он будет где-нибудь отсиживаться, а не ходить по улицам и кафе.

После возвращения она придумает причину своего ухода — например, ей было необходимо купить ткань на шляпку. Впрочем, Бэлль надеялась, что никто вообще не заметит ее отсутствия.

Закончив убирать, девушка вымыла руки, умылась, причесалась и повесила фартук с тыльной стороны кухонной двери. Ей хотелось хорошо выглядеть при встрече с Энни. Мог подарила девушке зеленое хлопчатобумажное платье, которое было сейчас на ней. Все ее вещи были слишком нарядные, чтобы в них убирать, а это платье было неброским и на несколько размеров больше. В нем Бэлль напоминала судомойку.

Гарт сидел на заднем дворе, Мог была наверху — меняла постельное белье и пела. Бэлль слышала из подвала какой-то лязг и звон и поняла, что Джимми там, внизу. Нужно идти сейчас, пока никто ничего не заметил.

К счастью, на боковой двери был замок, который не нужно было закрывать ключом, дверь достаточно было захлопнуть — следовательно, открытые двери ее не выдадут.

Оказавшись на улице, Бэлль перебежала через улицу и оказалась на Нил-стрит. Еще не дойдя до рынка, она встретила четырех констеблей. Но что бы там ни болтали вчера в пабе люди, все вокруг занимались своими делами. Бэлль услышала, как часы пробили половину одиннадцатого, как раз когда она подходила к Мейден-лейн.

Мейден-лейн стала еще грязнее, чем прежде. Тротуар слева загромождали леса, приставленные к зданию. Повсюду лежали горы песка и кирпичей, поэтому Бэлль перешла дорогу. Театры на Стрэнде тыльной стороной выходили на эту улицу, где стояли переполненные мусорные баки и валялись горы картонных коробок. Кафе Бэлль не видела, но некоторые дома выступали немного вперед, загораживая обзор, поэтому девушка продолжала идти по улице, глядя по сторонам.

Неожиданно кто-то схватил ее сзади и зажал рукой рот. В ту же секунду Бэлль поняла, что ее обманули, но не успела отреагировать. Ее потащили в какое-то здание.

Бэлль попыталась вырваться из рук нападавшего, но он швырнул ее на стену и ногой закрыл входную дверь.

В помещении было темно, но даже в полутьме по очертаниям фигуры и запаху Бэлль поняла, что это Кент. Девушка что есть мочи закричала. Он ударил ее кулаком в лицо, заставляя замолчать.

— Нужно было сразу тебя придушить! Так я и знал, что от тебя будут одни неприятности, — прорычал он, запихивая ей в рот вонючую тряпку. — На этот раз я тебя прикончу. Но сначала ты станешь моим пропуском из Лондона.

Глаза Бэлль немного привыкли к темноте. Она увидела, как Кент взял длинную веревку и связал ей руки за спиной и ноги — совсем как тогда, когда похитил ее в первый раз. Затем Кент подхватил ее на руки, перекинул через плечо и понес наверх.

От запаха, который стоял в этом доме, к горлу Бэлль подступила тошнота. Так же пахло в убогих многоквартирных домах: пищевыми отходами, мышами и сыростью. Как и внизу, наверху царил полумрак, только неяркий источник света угадывался в глубине большой комнаты. Бэлль видела сломанные стулья, валяющиеся среди остального мусора, и решила, что это какой-то клуб и одновременно дансинг, в последнее время служивший приютом всякому отребью.

Кент бросил ее на пол, а сам направился в дальний конец комнаты в сторону источника неяркого света.

Бэлль лежала среди дурнопахнущего мусора. Ее лицо пылало от удара Кента, и ей пришло в голову, что она всегда сначала делает, а потом жалеет об этом. Почему она не послушалась Гарта и вышла из дома? Но больнее сожаления было осознание того, что в ловушку ее заманила собственная мать. Зачем она это сделала?

Однако сейчас это уже не имело никакого значения, учитывая то, что собирался с ней сделать Кент. Ему было нечего терять. Кент умный и хитрый человек. Бэлль не знала, каким именно образом она, по его словам, станет для него пропуском из Лондона, но, скорее всего, у него был план.

Глава тридцать восьмая

Джимми вылез из подвала и вошел в зал, думая, что Бэлль все еще убирает там. Но она уже закончила. Все вокруг блестело, и пол еще не высох, но самой девушки в зале не было. Джимми решил, что она наверху с Мог, и взбежал по лестнице, но Мог в одиночестве меняла постельное белье.

— Где Бэлль? — поинтересовался Джимми.

— Убирает в зале, — ответила женщина.

— Она уже закончила, и в кухне ее нет, — сказал Джимми.

Он поочередно заглянул во все комнаты, но Бэлль нигде не было.

— Может быть, она во дворе с Гартом? — предположила Мог.

Джимми открыл окно и крикнул дяде, который сидел на перевернутом вверх дном ящике и курил трубку:

— Бэлль с тобой?

Гарт сказал, что она в зале.

Джимми ответил, что ее там нет. Он уже начал волноваться.

— Где же она может быть? — спросил юноша у Мог и сбежал вниз по лестнице, чтобы проверить еще и в гостиной, куда редко заглядывали.

Джимми стоял в кухне, тревожно оглядываясь, когда через несколько минут туда спустилась Мог.

— Не нравится мне это, — произнес он. — Как думаете, Бэлль могла уйти из паба, несмотря на то что мы предупреждали ее, чтобы она одна никуда не отлучалась?

— Может быть, ей что-то срочно понадобилось?

— Например?

— Не знаю, Джимми, — призналась Мог. — Но девушкам часто приходит в голову какая-нибудь блажь. Мне кажется, Бэлль решила, что дело не терпит отлагательств.

— В половине десятого я поднимался за водой и слышал, как она подметает, — вспоминал Джимми. — После этого вы ее видели?

— Я крикнула, что пошла менять постельное белье, а Бэлль пошутила, что сейчас ложиться не собирается, — ответила Мог. — Это было в десять часов.

— Наверное, она воспользовалась запасным выходом, — предположил Джимми. — Гарт все время сидел во дворе, там она пройти не могла.

— Странно, что она ушла тайком, — заметила Мог. Потом, глядя на озабоченное лицо паренька, подошла к нему и похлопала по плечу. — Хватит волноваться. Ей, наверное, понадобились шпильки, или она в окно увидела знакомого и выбежала поболтать. Бэлль не могла далеко уйти.

— Мог, не нравится мне все это, — признался Джимми. — Бэлль сняла фартук. Она не стала бы этого делать, если бы просто выбежала перекинуться с кем-то парой слов. Кроме того, ее нет уже полчаса.

Мог оглянулась на висящий на двери фартук. Уже одно то, что он там висел, было само по себе необычно. Бэлль единственный раз повесила фартук на крючок — когда он намок. Обычно девушка вешала его на стул, куда угодно, только не на крючок. Мог подошла к фартуку и пощупала.

— Фартук абсолютно сухой, — протянула она. Но ощупывая фартук, она почувствовала, что в кармане что-то есть. Женщина засунула туда руку и вытащила письмо. Когда Мог прочла написанное, она побледнела.

— Что там? — нетерпеливо спросил Джимми.

— Письмо от ее матери. — Мог не хватало воздуха. — Но это не почерк Энни. Кто бы его ни написал, этот человек хотел встретиться с Бэлль.

Джимми вырвал конверт из ее дрожащих рук и прочел.

— Но здесь стоит адрес Энни, — возразил он. — Вы уверены, что письмо не от нее?

— Конечно уверена. Я каждый день более двадцати лет видела почерк Энни. Это писала не она.

— А Бэлль знала ее почерк?

— Мать никогда ничего ей не писала. Все, что доводилось видеть Бэлль — это список покупок. Да и то это было уже два года назад. Не думаю, что Энни стала бы оправдывать свое нежелание идти сюда. Ее можно назвать кем угодно, только не трусихой.

Джимми еще раз взглянул на письмо.

— Мейден-лейн — там я влез в контору. Там расположен клуб, но он закрылся года полтора назад. — Он взглянул на Мог, в его глазах зажегся огонь. — Это проделки Кента. Он заманил туда Бэлль. Скажи об этом Гарту и направь полицию на Мейден-лейн. Это в старом клубе рядом с черным ходом в театр. Я отправлюсь туда сейчас же.

— Нет, Джимми, у него пистолет! — в ужасе воскликнула Мог, но опоздала, — юноша уже бежал к входной двери.

Джимми остановился, взял дубину, которую Гарт хранил, чтобы отпугивать задир и грубиянов, и пулей промчался по базару.

Юноша слышал, как вслед ему кричали люди, но не остановился и даже не обернулся. В его голове билась одна мысль: он должен спасти Бэлль.

На Мейден-лейн Джимми пришлось остановиться, потому что в боку у него начало колоть и не хватало воздуха. Он согнулся пополам и постоял так, пока боль не отпустила, потом подошел к двери старого клуба. По царившему вокруг запустению он понял, что заведение больше не работает. Джимми мог только догадываться, что Джеймс Колм, человек, которому раньше принадлежало это место, оставил Кенту ключ, чтобы тот мог отсидеться, пока вокруг все не уляжется. Несмотря на уверенность полиции в том, что Колм причастен к торговле юными девушками, она, скорее всего, и предположить не могла, что Кент может здесь объявиться — клуб уже давным-давно был закрыт.

Дверь не была непреодолимой преградой, но когда Джимми уже занес дубинку, чтобы выбить ее, он понял, что Кент его услышит и подготовится к встрече — достанет свой пистолет. Возможно, он убьет Бэлль.

Джимми не оставалось ничего иного, кроме как взобраться по трубе с фасадной стороны здания и залезть в окно.

Джимми оббежал дом со стороны Стрэнда. Он вспомнил, как во время своего последнего «визита» сюда боялся, чтобы его никто не заметил. Теперь это не имело значения, но он все же надеялся, что невольный свидетель, если таковой встретится, не станет поднимать шум и не спугнет Кента.

Спрятав дубинку за пазуху, Джимми начал карабкаться наверх. Сейчас он стал намного сильнее, чем был тогда. Он без труда взобрался по водосточной трубе и шагнул на карниз. Грязь настолько въелась в окна, что через них практически ничего не было видно, но став ближе к раме в надежде, что занавески скроют его появление, Джимми потер стекло, чтобы заглянуть в комнату.

В кабинете царил беспорядок. Джимми разглядел старый матрас на грязном полу. Картотека исчезла, остался только письменный стол, за которым и сидел сейчас Кент, сосредоточенно изучая нечто, напоминающее карту.

Он сидел лицом к окну: малейший шорох — и он поднимет голову. Юноша опять припал к дырочке, надеясь увидеть, где у Кента пистолет. Но даже если пистолет и находился в этой комнате, он оставался вне поля зрения Джимми. Бэлль тоже нигде не было видно, но ее могли держать в глубине дома.

Паренек отшатнулся, размышляя над тем, что делать дальше. Он решил спуститься вниз и попросить кого-нибудь обойти дом с черного хода и постучать в дверь. Кент, скорее всего, пойдет посмотреть, кто там, и Джимми сможет выбить окно, как только он повернется спиной. Но Кент, вероятнее всего, схватится за пистолет и пойдет к двери с ним. Джимми был не готов рисковать жизнью и здоровьем Бэлль.

Юноша опять посмотрел на Кента и удивился тому, насколько спокойным выглядит этот человек, сидя за столом и изучая карту, — как будто планирует, где провести отпуск. Но от былой щеголеватой аккуратности, которую отметил Джимми, когда следил за Кентом два года назад, не осталось и следа. Тогда у Ястреба были темные волосы с едва заметной сединой на висках, а сейчас он был совершенно седой. Длинные неопрятные пряди свисали над грязной рубашкой без ворота. Кент уже несколько дней не брился, но не настолько давно, чтобы успела отрасти борода. Его некогда аккуратно подстриженные усики сейчас походили на куст и полностью закрывали верхнюю губу.

На тротуаре уже собиралась толпа зевак, чтобы поглядеть на Джимми. Он услышал гул голосов и догадался, что люди решили: у него захлопнулась дверь и теперь он пытается попасть в дом через окно. Джимми услышал крик женщины, которая предупреждала его о том, чтобы он был осторожнее, иначе упадет и свернет себе шею.

И внезапно Джимми осенило. Если эти люди будут шуметь, Кент обязательно встанет, чтобы посмотреть, в чем дело. Стол расположен ближе ко второму окну, которое к тому же было не таким грязным, как первое. Под окном, у которого стоял Джимми, громоздились коробки. Поэтому скорее всего Кент выберет самый простой путь и выглянет во второе окно. Как только он высунется наружу, Джимми разобьет окно и успеет сбить Кента с ног, пока тот не схватился за пистолет.

Разумеется, план был ненадежный, его единственным преимуществом был элемент внезапности. Джимми придется выбивать окно и запрыгивать внутрь, и к тому же он должен успеть нанести дубиной удар Кенту, пока тот не оправится от неожиданности.

Но других идей у Джимми не было, и, пока он стоял на карнизе, взвешивая все преимущества и недостатки своего плана, Бэлль находилась там и ей грозила смертельная опасность.

Он встал вполоборота и начал размахивать руками, делая вид, что вот-вот соскользнет. Джимми знал, что снизу людям не видно, насколько широк этот карниз. Он хотел, чтобы они начали кричать.

— Стой, не двигайся, мы идем тебе на помощь! — заорали снизу.

И сразу же неясный шум голосов превратился в настоящий гул, который становился все громче — к толпе зевак присоединялись новые прохожие. Джимми тут же прильнул к своему «глазку» и увидел, как Кент встает из-за стола. Чтобы он уж точно подошел к окну, Джимми в очередной раз сделал вид, будто соскальзывает. Восклицания и крики стали настолько громкими, что юноша был уверен — Кент обязательно выглянет в окно.

Взобравшись на карниз, Джимми сразу положил дубину на подоконник. Теперь он схватил ее, размахнулся и, вложив в удар всю свою силу, разбил окно. Во время удара он бросился внутрь, закрыв глаза. Джимми чувствовал, как осколки царапают его щеки, но продолжал сжимать дубину в руках.

Когда его ноги коснулись пола, юноша открыл глаза. Он пошатнулся и увидел стоящего у окна Кента. Злодей уже обернулся на звон разбитого стекла. Его глаза округлились от изумления.

Подняв дубину над головой, Джимми подбежал к нему и нанес сокрушительный удар. Удар пришелся в плечо. Кент отшатнулся и взвыл от боли. Джимми снова замахнулся и с еще большей силой ударил его в висок.

Кент свалился на пол, как мешок с картофелем.

Лицо Джимми заливала кровь. Он вытер глаза рукавом и огляделся. Пиджак Кента валялся на коробках, из кармана торчал пистолет.

Джимми схватил оружие, засунул его себе за пояс брюк и пнул Кента, чтобы убедиться в том, что он находится без сознания. Когда Кент не пошевелился, юноша пошел искать Бэлль.

Она лежала на полу прямо у двери на лестницу, связанная, с кляпом во рту. От удара у нее заплыл глаз.

— Все хорошо, теперь ты в безопасности, — успокаивал девушку Джимми, вынимая кляп изо рта. — Кент без сознания, его пистолет у меня. Но нам нужно поторопиться, пока он не очнулся. Подожди еще несколько минут, скоро здесь будет полиция.

— Значит, это был ты? — удивилась Бэлль.

Джимми засмеялся. Он хотел развязать ее и заключить в объятия, но у него с собой не было ножа, чтобы перерезать веревки, и он боялся, что Кент вот-вот может прийти в себя.

— Да, это я. Подожди, любимая. Пока что я не могу тебя развязать.

Бэлль смотрела ему вслед, когда Джимми направился к окну, в дальний конец комнаты. У него была такая легкая, пружинистая походка, что она вспомнила, как он поскользнулся на льду, когда они гуляли по заснеженной набережной. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.

Девушка так испугалась, лежа здесь на полу, что обмочилась. Кент сидел к ней спиной справа от нее, но он был лишь темной застывшей фигурой. Бэлль не видела, что он делает, но была уверена, что он собирается ее убить. Надежды на спасение не было. Никто не будет ее здесь искать.

После тщетных попыток освободиться Бэлль сдалась. Казалось, это написано у нее на роду — умереть не своей смертью. Она просто попыталась обмануть судьбу. Но внезапно у здания раздались крики. Бэлль надеялась, что это полиция, но в то же время ее обуял страх — она прекрасно понимала, что без боя Кент не сдастся. Он либо начнет отстреливаться, либо прикроется ею как заложницей. В любом случае Бэлль знала, что умрет, — или здесь, или в другом месте.

Она увидела, как Кент встал, потом услышала страшный грохот и звон стекла. Комната неожиданно озарилась светом, и Бэлль разглядела силуэт еще одного человека с чем-то большим и тяжелым в руках. Потом она услышала звук удара и крик боли. Еще один глухой удар, и этот человек уже направляется к ней.

Свет был у него за спиной, поэтому Бэлль не узнала Джимми, пока он не заговорил. Девушка подумала о том, что английской полиции не удалось схватить и арестовать Кента, а Джимми справился с этим в одиночку.

— Джимми, мой герой, — прошептала она.

Он в этот момент что-то кричал из окна, говорил, чтобы шли к задней двери.

— Ломайте дверь! — кричал он. — Я не могу отойти от этого ублюдка. Кто-нибудь развяжите мисс Купер. Она лежит связанная на полу.

Неожиданно исчезли и ужас, и вонь этого мерзкого места. Бэлль казалось, что она парит в облаках. Девушка посмотрела вниз и увидела перед собой свое прошлое. Именно с Кента все началось, а сейчас он пойман и она свободна. Свободна оставить все в прошлом, свободна начать новую жизнь.

Джимми был прав, когда сказал, что когда-нибудь она поймет: в том, что с ней произошло, есть и положительные моменты. Она лучше узнала людей, плохих и хороших, и тех, что посредине, которые сочетали в себе черты и первых, и вторых, потому что жизнь тоже их потрепала. Бэлль поняла, что жадность затмевает человеческий разум и что вожделением без любви никогда никого не удовлетворить. Поняла, что по-настоящему плохих людей очень мало. Кент — один из них, мадам Сондхайм и Паскаль — тоже. Но такие люди, как Марта, Слай и даже мадам Албертин из Марселя стали плохими из-за жадности и после общения с дурными людьми.

Однако вокруг много хороших людей. Мог, Джимми, Лизетт, Габриэль, Филипп, Ной, Гарт, Этьен… Возможно, кто-то скажет, что, как и ее саму, большинство из них нельзя назвать людьми с кристально чистой совестью. Но когда понадобилось, все они встали на защиту правого дела.

Бэлль услышала треск ломаемой двери, потом долгожданный топот ног по лестнице. Все закончилось. Они с Джимми скоро пойдут домой, и она сможет начать новую жизнь.

Эпилог

Раздался марш Мендельсона, и Бэлль повернулась, чтобы посмотреть, как Мог выходит из церкви под руку с Джимми. На глазах девушки блестели слезы счастья. Она уже видела Мог в пышном свадебном наряде, когда помогала ей одеваться. Бэлль застегнула длинный ряд крошечных пуговок на спине ее бледно-голубого наряда, надела на голову Мог бело-голубую шляпку, которую сделала специально для нее, но все равно была тронута, глядя на зардевшуюся и улыбающуюся, как юная девушка, Мог, когда та шла навстречу своему избраннику.

Стоял изумительно теплый, солнечный сентябрьский день. В пригороде Лондона, Блекхэте, парк возле церкви Всех святых был полон семей, выехавших на пикник; повсюду прогуливались влюбленные парочки, а старики сидели на скамьях и грелись на солнце. Недалеко от церкви парочку молодоженов, Гарта и Мог, которая должна была вот-вот стать миссис Гарт, ждала гостиница их мечты — «Железнодорожный постоялый двор».

Для того чтобы Мог с Гартом могли пожениться здесь, в Блекхэте, Мог и Бэлль вот уже три месяца жили в двух комнатах на Ли-парк, тихой зеленой улице. Гарт и Джимми остались в «Бараньей голове», не только для того, чтобы продать паб и дождаться окончательного заключения сделки купли-продажи «Железнодорожного постоялого двора», но и для того, чтобы соблюсти правила приличия. В Севен-Дайлс никто не обращал внимания на такие мелочи, но они прекрасно понимали: для того чтобы начать новую жизнь в очень респектабельном районе, необходимо заслужить уважение.

Бэлль думала, им с Мог будет сложно привыкнуть к устоям приличного общества, но, к ее удивлению, это оказалось не так. Если их спрашивали, Мог отвечала, что работала экономкой, а Бэлль — служанкой в том же доме. Оставшись наедине, они часто смеялись над этим, поскольку во многих смыслах это соответствовало действительности. Мог всегда отличалась благородными манерами, и Бэлль она воспитала так же, поэтому они не слишком часто спотыкались о подводные камни. Трудно было только привыкнуть к хозяину, у которого они снимали комнаты, и другим мужчинам, которые знакомились с ними. Все обращались с ними как с прекрасными цветами, у которых нет ни ума, ни своей точки зрения. Однако за три месяца ничегонеделания — длительных прогулок, чтения и шитья — у них было время изучить средний класс, приспособиться к нему и насладиться заслуженным отдыхом, строя планы на будущее.

Но сейчас, когда Бэлль смотрела, как Мог идет по проходу к алтарю, где ее ждал Гарт со своим шафером, старинным приятелем Джоном Спраттом, она понимала, что Мог счастлива и вынужденной праздности пришел конец. Наконец ей удалось превратить комнаты над пабом в настоящий дом и навсегда привязать к себе Гарта.

— Мог прекрасно выглядит, — прошептала Энни на ушко Бэлль. — А ее шляпка похожа на последние модели с Бонд-стрит. У тебя настоящий талант. И ты такая красавица!

От похвалы матери девушка просияла. На ней было бледно-розовое платье из искусственного шелка с оборками по подолу и белая шляпка, которую она сама смастерила. Бэлль знала, что никогда не станет близка с Энни так, как была близка с Мог, но они обе пытались подружиться.

После того ужасного дня Гарт отправился к Энни и настоял на том, чтобы она приехала к дочери и объяснила, какую роль сыграла в этом деле. Бэлль увидела мать другой — ранимой женщиной, которая спряталась в твердой скорлупе, веря в то, что, если держаться от всего в стороне, можно защитить себя от обиды и боли.

Стало известно, что какой-то мужчина, с которым Энни была знакома в прошлом, приехал в качестве постояльца в ее пансион. Поскольку этому мужчине так много было известно о ее прошлом, он показался ей очень милым, и Энни поведала ему о Бэлль и еще сказала, что не видела дочь с тех пор, как та вернулась из Франции.

Как только Энни сообщили о письме, которое, как предполагалось, написала она, она поняла, что ее гость, должно быть, каким-то образом связан с Кентом и был послан с единственной целью — разузнать что-нибудь о Бэлль. Он явно донес услышанное Кенту, который тут же подделал соответствующее письмо, якобы написанное ею.

Энни признала, что должна была отправиться в «Баранью голову» сразу после возвращения Бэлль, но кое-что из изложенного в письме соответствовало действительности. Ей и вправду было стыдно за то, что она бросила Мог и думала только о себе. Год назад, когда Джимми осыпал ее упреками, Энни показалось, что весь мир ополчился против нее.

— Мне была невыносима мысль о том, что тебе пришлось пережить то же, что и мне, когда я была юной девушкой, — рыдала она. — Думать, что ты умерла, было бы не так больно, как узнать, что ты прошла через тот же ад, через который прошла и я. Каждый раз, когда ко мне приходили Джимми, Мог или Ной, мне казалось, что они вновь вскрывают уже затянувшуюся рану. В отличие от них, я не верила, что тебя найдут.

Бэлль все поняла. Вероятно, связь между ней и матерью была очень сильной. Скорее всего, Энни в глубине души знала, что ее дочь жива. Бэлль чувствовала, что мать нужно пожалеть, чтобы ее не пригвоздили к позорному столбу за то, что она отгородилась от жизни дочери. С тех пор Бэлль раз в две-три недели навещала ее в Кинг-Кросс. Поскольку Энни сама в молодости пережила то, что пережила Бэлль за последние два года своего отсутствия, они обсуждали свои злоключения, иногда плакали, иногда смеялись. Бэлль чувствовала, что им лучше доверять друг другу.

Девушка не могла не восхищаться предпринимательской жилкой Энни и тем, как тяжело ей приходится работать. В ее пансионах предоставлялись чистые, уютные номера, в стоимость входил завтрак и ужин. Энни готовила и многое стирала сама, поскольку у нее была только одна служанка. И тем не менее она казалась гораздо счастливее, чем была когда-то в Севен-Дайлс.

Именно к Энни обратилась Бэлль за советом, когда ей наконец написал Этьен, поскольку Мог была на стороне Джима.

Этьен написал странное письмо, не только потому, что писать по-английски ему было трудно, но и потому, что Бэлль чувствовала: он скрывает от нее свои истинные чувства. Он рассказал, как давал показания и во всем содействовал французской полиции. Мадам Сондхайм и многие другие были арестованы и сейчас ожидали суда. Паскаль тоже был среди них, и Этьен полагал, что, вне всякого сомнения, его ждет гильотина.

В письме Этьен рассказал о своей небольшой ферме, о том, что завел цыплят, свиней, посадил лимонные и оливковые деревья и обустроил свой домик. Он прочел в газетах, что Кента арестовали, допросили и признали виновным в убийстве трех девушек, Милли и еще двух, и спрашивал, что чувствует Бэлль, зная, что Кента вот-вот повесят. Письмо заканчивалось напутствием оставить прошлое в прошлом, заверениями в том, что она навсегда останется в его сердце, и пожеланиями всего наилучшего в будущем.

Энни внимательно изучила каждую букву.

— Я бы сказала, что этот мужчина действительно тебя любит, — наконец произнесла она, — но понимает, что является неподходящей партией для тебя. Он порядочный человек и чувствует, что сделает тебя несчастной. По-моему, он не может осесть в Англии, а ты не захочешь жить во Франции. Но, читая между строк, я бы сказала, что он надеется, что оставил след в твоем сердце.

— Мне стоит поехать во Францию, чтобы повидаться с ним? — спросила Бэлль.

Энни пожала плечами.

— Если ты на это решишься, уверена, что он встретит тебя с распростертыми объятиями и какое-то время вы будете очень счастливы. Но тебе придется заплатить за это высокую цену, Бэлль. Этот человек хорошо известен во Франции в определенных кругах, и, учитывая его прошлое, тень падет и на тебя. Опять-таки, тебе придется мириться с его скорбью. Ты сможешь жить в уединенном сельском доме с таким мужчиной и никогда не пожалеть, что оставила тех, кто тебя любит? А как же твоя мечта открыть шляпный магазинчик?

Бэлль была тронута. Мама не стала смеяться над тем, что она станет кормить свиней и цыплят, поливать деревья Этьена, жить, как крестьянка. Девушка почувствовала, что Энни понимает ее физическое влечение к этому человеку. Тем не менее она не говорила, что этого недостаточно, чтобы Бэлль была там счастлива.

— Мне кажется, что ты сможешь почувствовать себя здесь так же, как чувствовала себя с Этьеном, если будешь рядом с человеком, который даст тебе то, о чем ты мечтаешь, — мягко сказала Энни. — Боюсь, ты замкнулась в себе. Ты должна открыться, поддаться чувствам и впустить в сердце любовь.

Суд над Кентом состоялся как раз перед переездом Бэлль в Блекхэт. Ее вызывали в Центральный уголовный суд в качестве свидетеля, но поскольку слушалось дело о еще двух убийствах и был вызван еще десяток свидетелей, включая Слая, который стал главным свидетелем обвинения, ее роль в суде была не так важна, как ожидалось. Из-за юного возраста Бэлль и потому, что она сама была в этом деле потерпевшей, как и Милли, ее не стали подвергать безжалостному перекрестному допросу. Благодаря связям Ноя, никто из журналистов, которые освещали это дело, не упоминал ее имени слишком часто.

Кента повесили через пару недель после вынесения приговора, и Бэлль намеренно не читала газет в то время. Она больше не хотела слышать его имя, а тем более читать о нем.

Сейчас, стоя в церкви и слушая, как Мог и Гарт клянутся друг другу в верности, Бэлль думала, что все эти жестокие, мрачные события происходили целую вечность назад. Она еще никогда не была так счастлива. Каждый день был исполнен новой радости, и Бэлль чувствовала, что ее сердце опять открыто для любви.

Она посмотрела на стоящего в первом ряду Джимми — прямая спина, темно-рыжие волосы, в косых лучах солнца напоминающие начищенную медь. Он был на несколько сантиметров выше стоящего рядом с ним мужчины, и плечи у него были шире. Джимми был сильнее и добрее всех, кто ее окружал. Он заставлял ее смеяться, они могли говорить обо всем. В тот день, когда Джимми прыгнул в окно, он доказал, что он такой же храбрый и сильный, как Этьен. У юноши до сих пор остались небольшие порезы на щеках и шее, которые служили напоминанием о недавнем происшествии; некоторые раны были такими глубокими, что ему пришлось два дня провести в больнице, где из ран вытащили осколки и зашили порезы.

Джимми знал о Бэлль все, а вот она каждый день узнавала о нем что-то новое. Он не был просто преданным щенком, который готов бежать за ней по пятам, как она думала сначала, когда вернулась в Англию.

Энни толкнула ее в бок, и Бэлль вздрогнула, неожиданно понимая, что, пока предавалась мечтам, Мог и Гарт произнесли свои клятвы и все уже опустились на колени, чтобы помолиться.

Девушка тут же последовала примеру остальных, но из-под опущенных ресниц косилась через проход на Ноя, Лизетт и шестилетнего Жан-Пьера. У него были такие же каштановые волосы и большие серые глаза, как у его матери. Лизетт прекрасно выглядела в серебристо-сером платье и шляпке в тон, которую сделала для нее Бэлль. Француженке нравилась ее новая жизнь в Лондоне. Она устроилась на работу сиделкой в небольшую лечебницу в Камден-таун. Лизетт явно была так же влюблена в Ноя, как и он в нее, и Бэлль полагала, что вскоре они тоже объявят о том, что собираются пожениться.

Ной стал успешным журналистом. Он сделал себе имя на цикле злободневных статей о торговле людьми. Благодаря его упорству, настойчивости и умению побуждать к решительным действиям других, три девушки, которые значились в списке похищенных Кентом и его сообщниками, были найдены в Бельгии и теперь благополучно вернулись в свои семьи. Сейчас Ной работал над серией репортажей о людях, выживших после крушения «Титаника». Недавно он сказал Джимми, что пишет роман, но даже словом не обмолвился о чем.

Остальные двадцать человек, которые присутствовали сегодня на церемонии, были самыми респектабельными из друзей Мог и Гарта по Севен-Дайлс: владельцы магазинов, журналисты, адвокат и врач с женой. Неделю назад Гарт и Джимми устроили шумную вечеринку в «Бараньей голове», чтобы их постоянные посетители не чувствовали себя обделенными из-за того, что их не пригласили на свадьбу.

Два дня назад всю мебель и другие вещи перевезли в «Железнодорожный постоялый двор», и Мог с Бэлль обустроили свой новый дом. Сегодня и в последующие четыре дня Джимми будет там один, пока Мог с Гартом будут проводить медовый месяц в Фолкстоуне. Бэлль тоже пока останется в Ли-парке. Она улыбнулась настойчивому требованию Мог, чтобы они с Джимми не оставались наедине под одной крышей. Учитывая бывшую профессию Бэлль, это требование казалось смешным. С тех пор как они переехали в Блекхэт, Мог стала настаивать на том, чтобы Бэлль обзавелась компаньонкой. Она уверяла, что это ради сохранения ее репутации.

Пропели последний церковный гимн «Любовь божественная…», и Мог, Гарт, Джон Спратт и Джимми направились к ризнице, чтобы расписаться в книге. Органист играл что-то лирическое. Присутствующие загудели.

— Я должна кое-что тебе сообщить, — произнесла Энни. — Скажу это сейчас, пока не началась суета и все не начали целоваться и фотографироваться. Я хочу, чтобы в понедельник или во вторник ты сходила на Монпелье-рой к стряпчим Бейли и Макдональду и подписала договор об аренде магазинчика.

Бэлль нахмурилась.

— Я же говорила тебе, что мне не разрешат его открыть, потому что я не замужем.

Она несколько недель назад присмотрела магазинчик на Транкил-вейл — главной улице Блекхэта — и договорилась с агентом, чтобы ей показали помещение. Магазин казался идеальным — небольшой, с красивым фронтальным эркером, а в глубине была большая комната, в которой можно устроить мастерскую. К тому же на заднем дворе имелась своя уборная. И арендная плата была вполне приемлемой. Но Бэлль отказали.

Энни улыбнулась.

— Теперь они согласятся. Я убедила их, что стану твоим поручителем. Поскольку у меня есть собственность и меня считают вдовой, они не смогли мне отказать.

Если бы не жених с невестой, которые как раз шагали по проходу с широкими улыбками на лицах, Бэлль бросилась бы обнимать мать. Вместо этого она молча пожала ей руку в знак благодарности и прошептала, что они обо всем переговорят позже.

Свадебный завтрак устроили в «Железнодорожном». Это была старинная гостиница с кафельным полом, огромным камином и длинным резным баром. Она несколько лет находилась в запустении, но как только Гарт стал там хозяином, он закрыл ее на несколько дней перед свадьбой, чтобы привести в порядок.

Гарт нанял людей, которые отскребли пол, заново покрыли лаком бар, двери, столы и стулья и покрасили закопченные стены в бежевый цвет. Сейчас, со сверкающими зеркалами за таким же сверкающим баром, украшенное цветами и новыми ситцевыми занавесками на окнах, заведение выглядело совершенно иначе. Местный ресторанчик накрыл два длинных стола в форме буквы «Т», и на самом видном месте стоял огромный двухъярусный торт, который испекла и украсила Мог. Бэлль с шести утра находилась в «Железнодорожном», украшала столики цветами, стараясь, чтобы они сочетались со свадебным букетом невесты из маргариток и розовых бутонов; в петлицы мужчин она воткнула гвоздики.

— Когда мы откроемся, гостиница уже не будет так красиво выглядеть и так чудесно пахнуть, — пошутил Гарт, когда велел нанятым официантам угостить гостей шампанским, прежде чем все сядут за стол.

— Если ты полагаешь, что я позволю превратить «Железнодорожный» в место для драк, ты ошибаешься, — предупредила его Мог. — И здесь станут бывать не только мужчины. Насколько я понимаю, дамы в Блекхэте любят заглянуть в укромное местечко и выпить бокальчик шерри.

Она перетянула подушки на мебели в уютном ресторанчике, который был отделен от основного зала перегородкой с красивым витражным стеклом.

— Теперь мы женаты, миссис Гарт, — сказал Гарт, с нежностью глядя на жену, — и ты будешь во всем меня слушаться.

Гости засмеялись, потому что всем было совершенно очевидно: Гарт боготворит Мог и во всем с ней советуется.

— Трудно поверить, что эти двое — те же люди, которых я знал два года назад, — прошептал Джимми на ухо Бэлль. — Мой дядя был таким агрессивным, раздражительным, а Мог походила на маленькую серую мышь.

Бэлль захихикала. Она мало знала Гарта, но все говорили, что, если его рассердить, он вышвырнет буяна на улицу. Мог выглядела старше своих лет, носила убогую одежду и редко кому перечила.

Благодаря любви Мог расцвела и обрела уверенность в себе. Вернувшись из Франции, Бэлль настояла на том, чтобы Мог носила более модные вещи, которые подчеркивали бы ее аккуратную невысокую фигуру. Она уже не зачесывала волосы так гладко и не стягивала их сзади так туго. Они были блестящими, как конские каштаны, и она укладывала их в более мягкий узел. Когда Мог распускала волосы и расчесывала перед тем, как ложиться спать, ей нельзя было дать больше двадцати пяти лет.

Когда все усаживались за стол, к Бэлль подошла Лизетт.

— Ты сегодня такая нарядная, — произнесла она со своим очаровательным французским акцентом. — Неудивительно, что Джимми глаз с тебя не сводит.

Бэлль засмеялась. Она рассказала Лизетт о Джимми, когда лежала в лечебнице после ужаса, пережитого у мадам Сондхайм, и Лизетт была уверена, что они предназначены друг для друга.

— Здесь не слишком много незамужних женщин, чтобы составить мне конкуренцию, — усмехнулась Бэлль.

— Твоя правда, но даже если бы они и были, ты бы все равно безраздельно владела его вниманием, — настаивала Лизетт.

— Как Жан-Пьер освоился в новой школе? — поинтересовалась Бэлль. Ной и Лизетт всегда заводили разговор о Джимми, и ей это уже порядком надоело.

— Он так счастлив! — с искренней радостью произнесла француженка. — Он так же хорошо говорит по-английски, как и я. Жан-Пьер хорошо читает и любит складывать числа.

— А ты рада, что переехала в Англию?

— О да! Я совершенно не скучаю по Франции, разве что по хорошему вину и еде. Мясник на днях сказал: «Вы, французы, такие переборчивые».

Обе засмеялись. Ной рассказывал, как Лизетт выбирает в магазинах фрукты и овощи. По негласной договоренности они никогда не обсуждали обстоятельств своего знакомства. Все полагали, что их познакомил Ной, и только Мог, Гарт и Джимми знали правду.

— Сегодня на столе самые вкусные английские блюда, — заверила француженку Бэлль. — Ростбиф с различными гарнирами.

Девушка рассказала Лизетт, что ее мать выступила поручителем, чтобы она могла арендовать магазин.

— Ты должна прийти на открытие, — пригласила Бэлль. — Яви свой французский шарм и покажи местным дамам, как нужно носить модные шляпки.

Лизетт подалась вперед и расцеловала Бэлль в обе щеки.

— Для нас обеих черная полоса осталась в прошлом, — прошептала она. — Ты подарила мне Ноя, и я надеюсь, что вскоре ты поймешь: Джимми — твоя судьба.

Почти три часа спустя, после обильного угощения и большого количества выпитого вина, гости проводили Мог и Гарта на вокзал и помахали им на прощание, когда они сели в поезд до Фолкстоуна. Мог выглядела как конфетка в кремовом жакете и прямой юбке, которая едва касалась ее новых кожаных коричневых ботинок на невысоких каблучках. Бэлль сделала ей фетровую шляпку кремового цвета с тесьмой-косичкой из кремовых и коричневых лент.

Когда поезд тронулся, гости разошлись. Большинство из них отправились на другую платформу — ожидать поезд до Чаринг-Кросс.

Джимми и Бэлль вернулись в «Железнодорожный», чтобы расплатиться с официантами, которые остались убирать посуду со столов.

— Будет странно возвращаться на Ли-парк одной, — заявила Бэлль, когда они покинули вокзал. — Я привыкла, что Мог всегда рядом со мной.

— Мне кажется, Энни надеялась, что ты поживешь у нее, — признался Джимми. — Она выглядела такой несчастной, когда прощалась.

Энни уехала раньше, потому что должна была приготовить ужин для своих постояльцев.

— По-моему, ты ошибаешься. Она немного ревнует меня к Мог. Разве не благородно с ее стороны помочь моим мечтам осуществиться? — Бэлль уже всем рассказала об этом во время свадебного завтрака. Кроме всего прочего, ей было приятно показать свою мать с более выгодной стороны.

— Ты этого заслуживаешь, — ответил Джимми. — Ты сама себя не узнáешь, когда у тебя будет столько места, чтобы делать шляпки. Они уже завоевали Ли-парк!

Бэлль начала мастерить шляпки шесть недель назад. Шесть шляпок лежало на коробках с отделочными материалами. Гостиная напоминала мастерскую.

Джимми и Бэлль вернулись в гостиницу и увидели, что официанты уже собираются уходить. Джимми расплатился с ними, поблагодарил за все и закрыл дверь.

— Помогите! — Бэлль сделала испуганные глаза. — Я наедине с мужчиной!

— А я запер дверь, — с вожделением произнес Джимми. — Сейчас я буду тебя домогаться.

— Прошу вас, не надо! — взмолилась она и побежала в кухню. — Я всего лишь невинная служанка, и если вы меня испортите, кто тогда возьмет меня в жены? — обернувшись через плечо, крикнула Бэлль.

Джимми побежал за ней и подхватил ее на руки.

— Отпустите меня, господин! — взмолилась девушка.

Она знала, что это всего лишь игра. Ей казалось, что их тела — одно целое. Бэлль обняла Джимми за шею и притянула его к себе, чтобы поцеловать.

Его губы были маняще теплыми и мягкими, а когда кончики их языков соприкоснулись, Бэлль почувствовала, как по ее телу прокатилась дрожь желания — такого она от себя не ожидала. Один поцелуй плавно перетек во второй, потом еще в один. Время, казалось, остановилось. Они жадно ловили губы друг друга.

Первым отстранился Джим. Он покраснел и тяжело дышал.

— Вы должны убрать от меня руки, — шутливо произнес он. — Или я не ручаюсь за последствия.

— А какие могут быть последствия? — спросила Бэлль, стыдливо улыбаясь.

— Вам придется выйти за меня замуж.

Он как бы невзначай предложил ей пожениться несколько месяцев назад, когда они гуляли по Гринвичу, и с тех пор эту тему больше не поднимал. С того дня как Бэлль и Мог переехали в Ли-парк, они с Джимми и Гартом виделись только по воскресеньям, и Бэлль поняла, что ей по-настоящему не хватает Джимми, но упорно отказывалась верить в то, что он может стать для нее не только добрым другом.

Но сейчас, после его поцелуев, она уже не была в этом так уверена.

— Бэлль, я люблю тебя, и всегда любил, — нежно произнес Джимми. — Пока тебя не было, я встречался с другими девушками, но они ничего для меня не значили. Я всегда думал только о тебе. Но теперь настало время проводить тебя домой. Рискну сказать, что мы оба находимся под впечатлением от свадьбы, и к тому же прилично выпили, а я не намерен выставлять себя еще бóльшим глупцом и докучать тебе своей любовью.

— Ты не выглядишь глупо, — заверила его Бэлль. — Поцелуй меня еще раз перед уходом.

Джимми подхватил ее на руки и стал целовать до тех пор, пока она не почувствовала, что вот-вот лишится чувств от желания.

— А сейчас домой, — сказал он, взял ее за руку и повел к двери. — Мне кажется, тебе нужно побыть одной и все обдумать.

Той ночью Бэлль долго ворочалась в кровати. Она не могла уснуть, думая о поцелуях Джимми и о своих ощущениях. За всю свою жизнь она целовала только пятерых — Этьена, Сержа, Фальдо, Кловиса и Джимми. Серж вообще был не в счет, несмотря на блаженство, которое он ей подарил, это был только секс, и Бэлль не питала по этому поводу никаких иллюзий. Фальдо тоже был не в счет, поскольку Бэлль испытывала к нему лишь смутную привязанность. О происшествии с Кловисом она глубоко сожалела. Что же касается Этьена, она была совсем ребенком, когда он ее поцеловал, и после всего, что ей пришлось пережить до встречи с ним, вполне вероятно, что он запал ей в душу, потому что был добр к ней.

Она написала Этьену, до того как они с Мог переехали в Блекхэт, и рассказала ему, как ей живется в Англии, сообщила о Лизетт и Ное, о том, что Мог с Гартом скоро поженятся. Бэлль написала, что надеется — он найдет свое счастье на своей маленькой ферме, но о своих чувствах к нему промолчала.

Теперь Бэлль понимала, что ее письмо поставило точку. Она познакомилась с Этьеном в минуту отчаяния, и его доброта и мудрость помогли ей пережить невзгоды. Оглядываясь назад, девушка уже не удивлялась тому, что возвела его на пьедестал. В довершение ко всему именно Этьен спас ее в Париже. Какая женщина не полюбит за это? Однако за прошедшие три месяца Бэлль все реже вспоминала Этьена. А когда вспоминала, чувствовала не печаль, а исключительно благодарность за то, что он был рядом, когда ей была необходима помощь.

Однако Бэлль знала, что если Джимми исчезнет из ее жизни, она так быстро его не забудет. Он был частью ее прошлого и настоящего, и она хотела, чтобы он стал частью ее будущего. Любила ли она его?

Если у тебя есть лучший друг, человек, которого ты ни за что не захочешь потерять, и ты испытываешь к нему страстное желание — разве это не любовь? Что же тогда любовь?

Бэлль пыталась думать о своем магазинчике, представлять, как будет его декорировать, как выставит шляпки в витрине. Однако ее мысли постоянно возвращались к Джимми.

Все их знакомые чрезвычайно обрадуются, если они поженятся. Даже ее мама уверяет, что Джимми — настоящий бриллиант.

Чего же она ждет? Неужели ей нужно услышать гром среди ясного неба, чтобы понять — это ее судьба?

Бэлль встала с постели, как часто поступала, когда не могла заснуть, взяла блокнот и карандаш.

Но вместо того, чтобы рисовать шляпки, она поймала себя на том, что рисует фату, фату к подвенечному платью.

Когда Бэлль начала рисовать, за окном едва-едва рассвело. Она углубилась в детали: нарисовала свое лицо под фатой, вышивку бисером на платье, мчащийся позади поезд, даже легкий, как пена, букет невесты из оранжевых роз… Девушка потеряла счет времени.

Закончив рисовать, она взглянула на часы и с удивлением обнаружила, что уже девять. Бэлль посмотрела на завершенный эскиз и улыбнулась.

— Какой гром среди ясного неба тебе еще нужен! — пробормотала она себе под нос. — Мне кажется, тебе нужно пойти к Джимми и обо всем ему рассказать.

Примечания

1

Шест у парикмахерской представляет собой столбик с красными и белыми полосами. Когда парикмахерская работает, столбик вращается вокруг своей оси; когда она закрыта, остается неподвижным. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.) note_1

2

Пилеры — полицейские. Названы так по имени Роберта Пиля, реорганизовавшего лондонскую полицию в 1829 г. note_2

3

От англ. sly — хитрец, ловкач, коварный человек. note_3

4

Очень красивая (фр.). note_4

5

От англ. rams head — баранья голова (Прим. ред.). note_5

6

Моя дорогая (фр.). note_6

7

Живее, живее (фр.). note_7

8

Я не знал, что она такая юная (фр.). note_8

9

Спокойной ночи, малышка (фр.). note_9

10

Дом наслаждений (фр.). note_10

11

Добрый вечер (фр.). note_11

12

Помните меня? (иск. фр.) note_12

13

Пожалуйста (фр.). note_13

14

Я плохо говорить по-французски (иск. фр.). note_14

15

Да (фр.). note_15

16

Удачи! (фр.) note_16

17

Первый завтрак с семи до девяти (фр.). note_17

18

Ванная по коридору (фр.). note_18

19

Изумительно! Как на вас шит (фр.). note_19

20

Сколько? (фр.) note_20

21

Двадцать франков (фр.). note_21

22

Спасибо, мадам (фр.). note_22

23

Добрый вечер, мадемуазель (фр.). note_23

24

Чем я могу вам помочь? (фр.) note_24

25

Вам письмо, мадмуазель (фр.). note_25

26

Спасибо (фр.). note_26

27

Вы красавица (фр.). note_27

28

Приехали, мадам (фр.). note_28

29

Ты еще об этом пожалеешь, шлюха! (фр.) note_29

30

Добрый вечер. Я Ной Бейлис (фр.). note_30

31

Девица легкого поведения? (фр.) note_31

32

Сутенеры (фр.). note_32

33

Простите, вы месье Лебран? (фр.) note_33

34

Совершенно верно (фр.). note_34

35

Господи! (фр.) note_35

36

Здесь: Какая может быть ревность! (фр.) note_36

37

Я не побоюсь ни огня, ни наводнения, ни даже ада, лишь бы быть с вами (фр.). note_37

38

Прощай, мой герой (фр.). note_38

Content

Лесли Пирс
Куколка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Эпилог

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38