Марьяна Романова

Стая

© М. Романова, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

К ночи в низину спустился туман, и темные бревенчатые дома небольшой забытой всеми богами деревеньки стали похожи на угрюмых старух в подвенечных платьях. У каждого старого дома свое лицо. Есть дома, которые словно тихо посмеиваются – скрип их покосившихся ставен похож на смех мудреца, который давно уравнял каждый момент с вечностью и вернулся в блаженное состояние чистоты. По-настоящему чисты только дети, блаженные и те, кто потратил свой век на примирение всего со всем. А есть дома мрачные, их темные окна как будто в самую душу смотрят, и в каждой их глубокой морщинке такая густая, почти осязаемая печаль, что сразу ясно – их стены видели многие беды. В таких домах – понимание и скорбь, ему сопутствующая. Возле этих домов даже говорят, слегка понизив голос, и вовсе не шутят, их часто годами пытаются продать по заниженной цене, но все без толку – кто же захочет жить в такой похоронной торжественности, кто же хочет быть зараженным ледяной вековой тоской.

В одном из таких домов, самом крайнем, к ночи вдруг зажегся свет. Деревенские обычно засветло встают, а к полуночи отбывают в гости к Морфею. Ночная деревня тиха как кладбище, тишину нарушает лишь лай цепных собак. Или вой. Вот и сейчас – монотонный низкий вой, сначала тихий, затем укрепившийся, слабым летнем ветром разносимый над крышами. Не то собаки выли, не то волки. Первым подал голос вожак, затем подхватили остальные, и вот этот слаженный вой, казалось, занял собою все пространство. Как будто бы глашатаи с того света созывали войско собраться на скорбный звук своих труб.

Старик тяжело сполз с печной лежанки, протер кулаками заспанные слезящиеся глаза, накинул на плечи изъеденную молью шерстяную кофту. Он узнал этот вой, узнал эти голоса. Всю свою жизнь, с самого детства, он вставал на этот вой. Подходил к окну и задумчиво вглядывался в туман, представляя, что где-то совсем близко, за этим серым рваным покрывалом, они. Сильные, голодные, под их молодой кожей играют крепкие мускулы, из их пасти пахнет кровью, их колени перепачканы глиной и мхом. Старик всего однажды видел одного из них – это было очень давно, он был еще подростком.

Отец всегда говорил ему: «Как только сядет солнце, за околицу не ходи. А особенно к лесу приближаться опасно. В наших краях они случаются». Он приставал к отцу: кто такие они, почему они воют? И однажды отец рассказал, и все это было настолько похоже на сказку, что даже обидно – как будто бы его за малыша или дурачка держат. Но отец был серьезен. И отец взял с него клятву – никогда и никому не рассказывать об этом. И самому не пытаться узнать больше. Никогда не подходить к ним. Не лезть к ним. И особенно – никогда не пытаться стать одним из них. Даже если однажды в жизни настанет момент, когда это покажется единственным правильным выбором.

Старик называл себя Хранителем – хотя, возможно, это был слишком торжественный титул, потому что обладал он всего лишь секретом. Информацией, за которой даже никто не охотился. А вздумай он сам с кем-нибудь поделиться – ничего не добился бы, разве что получил бы койку в областной психиатрической лечебнице. Он прекрасно это осознавал.

Иногда, правда, с удивлением думал: ну неужели его соседи, которые живут в этой деревне десятки лет, совсем рядом, которые тоже слышат этот тоскливый вой, – неужели они ни о чем не догадываются? Почему об этом никто никогда не говорит? Как это возможно – быть настолько слепыми? Конечно, с возрастом он понял, что большинство людей видят только то, что имеет к ним непосредственное и прямое отношение. Они и чужое чувство распознать не могут, и чужое намерение, все им надо по десять раз растолковывать да объяснять. Но этот вой… Он же словно под кожу пробирается, он же в самое сердце врезается осиновым колом! Как можно жить здесь столько лет и ни разу не задуматься о его природе? Может быть, они тоже Хранители? Иногда, встречаясь с кем-нибудь из соседей у колодца, он говорил что-нибудь вроде: «Сегодня ночью волки что-то разбушевались! Выли громко очень», – и с настороженным любопытством вглядывался в глаза того, к кому эту фразу обращал. Но ничего. Никогда и ничего.

Старик стоял у окна, прижавшись лбом к засиженному мухами мутному стеклу. Монотонное тоскливое разноголосье леденит кровь только поначалу, с годами к нему привыкаешь, оно прорастает внутрь и становится частью тебя.

Старик знал, что однажды наступит ночь, похожая на эту, с таким же сероватым туманом и с таким же густым близким воем, – ночь, когда он сползет со своей печи в последний раз. Он был абсолютно уверен, что смерть не застанет его врасплох, это будет его осознанный выбор. И тогда он неторопливо оденется, возможно, выкурит на крыльце последнюю самокрутку, и пойдет в туман, им навстречу. Они проводят его в тот мир, который, по обнадеживающим слухам, лучше привычного. Мир, откуда возвратиться можно только мутной голограммой чьей-то памяти. Только вот старик был одинок, и едва ли мог рассчитывать на то, что о нем будут помнить дольше сорока дней. В деревне чтут традиции, соседи устроят ему поминки – спокойные и бесслезные. Вздохнут да и позабудут.

Псы и волки всегда ассоциировались с бедой.

Собака воет – к смерти. В Библии псами называли еретиков: «…Берегитесь псов, берегитесь злых делателей… Это безводные источники, облака и мглы, гонимые бурею: им приготовлен мрак вечной тьмы… Но с ними случается по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину». Мертвых египтян встречал в морочном мире псоглавый Анубис. Гекату, хранительцу ключей от мира Смерти, сопровождает стая псов. У древних народов собак приносили в жертву у гробниц – чтобы те показывали умершим дорогу на тот свет. Выход из Аида охранял Цербер, трехголовый чудовищный пес. В «Халдейских оракулах» есть строки: «Демоны с песьими ликами выйдут из глуби подземной, истинных знаков они не являют для смертного взора».

Я познакомился с Семеновым в мои двадцать с небольшим. Развалился Союз, я вернулся из армии как будто бы в новую страну – все, что вроде бы было моими планами на будущее, вдруг потеряло смысл. Это было странное время, моя темная ночь души. Целыми днями я просто бродил по улицам, ощущая себя заблудившейся Ариадной, потихонечку проматывал скудное наследство и с ужасом понимал, что я даже не могу придумать детали желанного пути. Ведь чтобы к чему-то стремиться, надо держать в голове хотя бы иллюзорный финал маршрута. А я был как будто бы героем фантастического романа о попадании в параллельный мир – знакомые люди, знакомые дома, а жизнь какая-то другая.

Один мой школьный товарищ за эти два года стал бизнесменом и теперь разъезжал по городу в немецкой иномарке, похожей на серебряную пулю. В его интонациях появилось что-то снисходительно барское, даже голос словно стал чужим. Чужой голос говорит чужие слова – о Канарских островах, о каких-то «телках» из болгарского модельного агентства, которым можно дать сто долларов, и они притворятся твоей спутницей на любой вечеринке, о закрытом караоке-клубе, в котором на бильярдном столе лежит обнаженная красавица, и с ее тела все слизывают черную икру. Чем больше округлялись мои глаза, тем больше он входил в раж – его вдохновляла социальная пропасть между нами. На моем фоне он казался себе не просто успешным, а почти великим. А ведь этот был Вовка, с которым в наши двенадцать лет мы выкупили у соседки котят, которых та собиралась утопить в ведре. За то, чтобы она позволила котятам пожить у нее месяц и окрепнуть на мамином молоке, мы по очереди приходили мыть ее квартиру. А потом вместе стояли у метро и пытались пристроить котиков, придумывали им фальшивые родословные и смешную рекламу. Теперь же напротив меня сидел чужой мужик в твидовом пиджаке с золотой брошью на кармане. Как будто бы тот Вовка умер, а его тело занял неприкаянный дух.

Другой приятель подался в «шестерки» к какому-то то ли уголовному авторитету, то ли бизнесмену, кто их разберет. Накачал мускулы не хуже, чем у Ван Дамма, носил при себе армейский нож и два пистолета – один в кобуре, другой – в портфеле из крокодиловой кожи. Портфель шел ему как корове седло, но это был подарок босса, священный артефакт, фетиш и доказательство принадлежности к миру, в котором за считанные месяцы можно было вскарабкаться на местечковый олимп. Забегая вперед – приятель тот сумел вскарабкаться лишь в лодку Харона. Погиб в перестрелке спустя полгода после нашей последней встречи. Тот портфель из крокодиловой кожи положили в его гроб.

Я чувствовал себя одиноким, не понимающим и непонятым.

Два года назад в военкомат меня провожал двоюродный брат – он был старше меня почти на двадцать лет, – и был прощальный вечер с советским шампанским, сентиментальными бардовскими песнями под гитару и мечтами: вот отслужу, потом в институт, потом инженером в НИИ, дачу продадим, вместо нее купим домик на далеком крымском мысе Тарханкут, заведем лодку, удочки и кавказскую овчарку. А потом у брата нашли онкологию – запущенная опухоль, мгновенная деградация из спортивного крепкого моложавого мужчины в дряхлого испуганного старика. Я брал увольнительную, чтобы приехать на его похороны и даже не узнал его в гробу. Худое чужое лицо, темное и страшное.

И вот я вернулся в «большой мир» и вдруг почувствовал себя ребенком, потерявшимся в магазине. Такая беспомощность и отчаяние. Мне было стыдно и противно от этого самоощущения, хотелось как можно скорее вновь нащупать ногами твердь.

Я был неприкаянным и слабым, как бумажный кораблик, брошенный мальчишкой в набирающий мощь мартовский ручей. И все, что я мог сделать – просто быть в потоке.

У меня появилась девушка. Татьяна.

Она была красивая и странная. Впрочем, в начале девяностых вокруг было много странных людей – такой вот культ непохожести на остальных. В этом желании выделиться тоже была своеобразная штампованность. Но моя Татьяна была действительно самобытна – она не пыталась подражать ни доморощенным хиппи и панкам, ни гуманоидным персонажам из вошедших в моду андеграундных журналов, никому. Ей было двадцать лет, но лицо ее сохранило детские очертания – посторонние порой не давали ей больше двенадцати. При этом ее волосы были абсолютно седые – даже у глубоких стариков нечасто встречается такая безупречная полярная седина, без единого вкрапления пепла. Она была похожа не на живого человека, а на серьезную и немного зловещую куклу из фильма ужасов. Мы познакомились на выставке – в наш город приехала столичная художница, глубокая старуха, которая рисовала только глаза. На каждой картине – одни только глаза. Детские, в которых наивное предвкушение вечности. Юные – в которых дерзость иллюзорного владения всем миром. Старческие, слезящиеся и печальные. И под каждой картиной – небольшая история.

«Это глаза человека, который умер через две недели после того, как я закончила картину. Он тяжело болел, знал, что уходит и был к этому готов. Пока я его рисовала, он рассказывал о том, как готовится к путешествию. Поначалу мне было жутковато это слушать – я сама чувствовала себя будущим мертвецом в фазе отрицания неизбежности. Но он научил меня относиться к смерти как к дороге и приключению. Он собирался в Смерть как романтичный сталкер собирается на поиски золотого Паитити. Он читал мне Тибетскую и Египетскую книги мертвых и, честно говоря, больше был похож на экскурсовода, а не на туриста. Как будто бы та сторона уже немного ему принадлежала».

«Это глаза известной балерины, которая нашла время для позирования, потому что восстанавливалась после тяжелой травмы. Я работала с ней четыре раза по восемь часов. Все это время она рассказывала о своей главной сопернице. Они учились вместе с пяти лет. Общее отсутствие детства. Только станок, диета, деформированные ступни, никаких мелких радостей жизни. А потом – один и тот же театр и лютая, волчья конкуренция. В детстве были подругами, а потом жизнь заставила каждую целиться в горло другой. Моя балерина была более удачливой. Ей доставались все главные партии. И вдруг такое. Теперь танцует ее подруга, а она даже на репетицию не может пойти, потому что плачет от обиды. Она и во время позирования постоянно плакала. Возможно, вы это видите на картине, хотя я старалась ловить моменты, когда глаза ее были ясны».

«Это глаза молодого парня, вернувшегося с войны. Афганистан. Я знала его всю жизнь, сынок моих соседей. Уговорила его позировать сразу же, как только приехал, пока отражение войны не испарилось из его глаз. Но зря торопилась. С тех пор прошло достаточно времени, а глаза у него такие же».

Глаза были такие реалистичные, живые, что довольно скоро, бродя между картин, я поймал не очень комфортное ощущение – будто бы подглядываю за тем, что знать мне не должно. Поймал себя на том, что деликатно отвожу взгляд. И другие посетители топтались вокруг какие-то притихшие. Хотя в нашем небольшом городке было не так уж много ценителей искусства, особенно современного, концептуального.

И вот там, возле одной из картин, я и увидел Татьяну. Она сама выглядела как произведение искусства – инфантильный сарафан в горошек, стоптанные сандалии, розовый румянец и эти седые волосы, раскиданные по хрупким плечам. Я не мог не подойти к ней. И она спиной почувствовала мое приближение и не оборачиваясь, сказала:

– Я себя чувствую как в стриптиз-клубе. У вас нет такого ощущения?

– Хм…

– Моя бывшая одноклассница танцует стриптиз. Однажды она пригласила меня посмотреть. Я ушла после третьего номера. У меня было ощущение, что краду чужое. Эти девочки как на блюдечке подавали свою наготу. У одной был синячок на колене. Приложилась где-то, торопилась выйти на сцену и тональником не замазала. А у другой – очень красивой – шрам от кесарева. Она играла Шехерезаду. Танец семи покрывал. Единственная профессиональная танцовщица в клубе. Шрамик незаметный совсем, белый и тоненький. У нее был хороший врач. Но я разглядела и в ту же секунду придумала для этой Шехерезады целую историю. Как у нее был жених-миллионер, который уехал на своей яхте с алыми парусами, как только узнал, что скоро станет отцом. И как она теперь крутится и не высыпается. В общем, я ушла. Хотя это было очень красиво. Но мое воображение мешает мне насладиться поверхностной красотой… А здесь еще хуже.

Все это она проговорила, даже не обернувшись, не посмотрев на то, кто же ее внезапный собеседник.

– Я давно заметил, что люди боятся смотреть друг другу в глаза. Вежливым считается короткий взгляд. Нельзя удерживать внимание на глазах – это воспринимают как агрессию.

– Вот именно! Хотите, покажу вам мои глаза?

– Ну давайте.

– Как вас зовут?

– Артем!

– Меня – Таня.

Вот так странно и забавно и начался наш роман. Мы ушли с выставки, купили в ларьке дрянной польский растворимый кофе в пластиковых стаканчиках и заветренную шоколадку, отправились в ближайший сквер, сели на лавочку и просто смотрели друг другу в глаза. Молча. Счет времени был утерян. Это был опыт истинной близости – как будто бы общались не мы сами, а что-то светлое, надчеловеческое и вечное, что есть внутри у каждого. Я бы даже сказал, что беседовали наши души, если бы это не звучало так пошло и пафосно.

С того вечера мы были не разлей вода, дружба быстро обратилась в нечто, напоминающее любовь. Да, наверное, я Татьяну полюбил. Хотя никогда не видел ее в своем будущем. Не видел ее той, с кем я буду жить долго и счастливо и умру в один день. Она была совсем не об этом. Ее притягательность была в том числе и в обреченности, витавшей и над ней самой, и над всеми отношениями, в которые она вступала.

Как рассказала мне сама Таня, поседела она в шестнадцать лет, когда погиб ее младший брат. Странно погиб – ушел в лес, не то за грибами, не то просто погулять, и не вернулся, а спустя несколько дней кто-то заметил, что дворовая собака несет по двору человеческую ногу, обутую в испачканный кровью кроссовок. Об этом даже в прессе писали, и фотографии были опубликованы – Таня их увидела и сразу же узнала обувь брата. Конечно, была эпопея с милицией, поисками тела, только вот без толку все – брата как будто бы растворил лес. Как серная кислота.

Все говорили – маньяк у нас бродит. В девяностые очень модно было в любом исчезновении подозревать мифического маньяка с мутной и зловещей внутренней историей. Уже был задержан Чикатило, о нем много писали и снимали. Газеты даже сообщали, что некий психиатр пытался заполучить его мозг для исследования, но не смог, поскольку Чикатило был казнен выстрелом в затылок. Уже находился за решеткой «Фишер» – Сергей Головкин, владелец страшного подвала, ставшего камерой пыток и могилой для десяти мальчишек, им убитых (а подвал этот, между прочим, находился в пятистах метрах от дачи Бориса Ельцина). Еще не был пойман Владимир Муханкин, но о его жертвах много судачили – еще бы, он был позер и даже оставлял на телах листочки со стихами своего авторства. На всю страну гремела мрачная слава руководителя детского туристического клуба Анатолия Сливко, который заманил больше сорока человек в тайный клуб «висельников». Пытал детей – большинство выжили, но молчали о случившемся, то ли ничего не помнили, то ли были слишком испуганы.

Все эти истории обсуждались в каждом дворе каждого городка, ими запугивали детей, придворные сплетницы в каждом незнакомце подозревали мрачного злоумышленника, в каждом отделении милиции лежали пачки заявлений на тему «кажется, я знаю, кто маньяк».

Но Татьяна не верила ни в историю о непойманном маньяке, ни в более правдоподобную версию о том, что ее брата задрала стая волков.

– Это Волкодлак сделал, – однажды сказала мне она, – ты мне не поверишь, никто не верит. Но я не могу тебе не сказать.

– Кто? – удивился я.

– Волкодлак, – терпеливо повторила Татьяна, – О нем многие слышали. Странно, что тебе никогда ничего о нем не говорили. Все местные знают, что в наших краях испокон веков его логово. Нам с Сашей в детстве бабушка все время о нем рассказывала.

– А Волкодлак – это… оборотень, что ли? – Я пытался говорить серьезно, хотя мне было неловко поддерживать разговор на такую тему.

Но что же делать, моя девушка – со странностями. Зато в ней такой космос, которого и на мою долю хватает, особенно в моменты, когда мы близки. Секс с Татьяной всегда был больше похож на чернокнижный магический ритуал – она была как бездна, все в себя принимающая и все растворяющая в себе без остатка. Никогда – ни до знакомства с ней, ни после того, как она навсегда исчезла из моей жизни – я не испытывал ничего подобного. Хотя попадались на моем пути такие умелицы, рядом с которыми она показалась бы неопытной кармелиткой. Особенно когда у меня появились деньги. На запах денег в мою постель слетались десятки красавиц, каждая из которых надеялась превратить нашу общую ночь в храмовый обряд.

– Никто и не знает этого, – вздохнула Таня, – В деревнях говорят, что волкодлак – упырь, который как волк выглядит. В полнолуние он особенно зол и голоден. Но я думаю, это сказки. Я думаю, что волкодлак где-то среди нас. Человек он, просто не такой, как все. И никогда в жизни, увидев его на улице, ты не поймешь, чем он занимается ночами в лесу.

– А почему ты так думаешь? Это тоже вам бабушка в детстве рассказывала?

– Только не стоит говорить со мной так снисходительно, – осадила меня Татьяна, – недоверие лишает вдохновения.

– Ладно, ладно… Просто мне трудно примириться с такими вещами.

– Я тебе однажды расскажу. Не сейчас. Саша ведь не случайно в тот лес пошел. Мы с ним однажды видели Волкодлака. И с тех пор он бредил этим. Его туда тянуло. К нему даже по ночам Волкодлак приходил и звал за собою. Саша даже делился со мной, что ему хотелось бы пойти на зов. Я не думала, что он это всерьез, иначе и на метр его не отпустила бы от себя. Думала, просто мечтает. Но он был слишком молодым, слишком романтичным и слишком самонадеянным. Он верил, что раз Волкодлак сам зовет, то он не причинит вреда. Вот и ушел.

Таня надолго замолчала. Прямая спина, бледное фарфоровое лицо, огромные серые глаза, уставившиеся в никуда. Женщина, с которой у меня никогда не будет дома. Женщина, которая не умеет даже пуговицу пришить и пьет только воду из-под крана, потому что ленится кипятить и заваривать чай. Женщина, которая рассказывает страшные сказки. И верит в них всем сердцем. Да какая женщина – существо с другой планеты.

– Но самое смешное… Он ведь потом и ко мне приходил.

– Волкодлак?

В тот момент мне хотелось обнять ее, как ребенка, которому в пляске теней на потолке мерещатся бяка и бука. Но я знал, что Таня, несмотря на кажущуюся хрупкость, в защите не то чтобы не нуждается, но даже как будто бы брезгует ею. Она – сама по себе. Одуванчик, проросший сквозь трещинку в бетоне.

– Да, – серьезно кивнула Татьяна. – Знаешь, такое бывает странное состояние – когда вроде бы уже уснул, но на самом деле еще нет. Граница между сном и бодрствованием. Я после Сашиных похорон плохо спала. Все время мысли в голове вертелись, что все могло бы быть по-другому, я остановить его могла. До рассвета ворочалась, иногда голова сама собою отключалась… В таком состоянии часто необычное видишь. Игры разума. Но то видение не было похоже на остальные. Все было словно совсем по-настоящему… Как раз сорок дней у Саши прошло. Были поминки – небольшие, у нас с братом никогда не было много друзей. Родители наши умерли давно. И бабушка, которая нас воспитывала, тоже умерла. Меня эти поминки раздражали. Все пытались, как они это называли, разрядить обстановку. Как будто бы отвернуться от смерти и закрыться от нее картонным щитком натужного юмора. Вспоминали какие-то дурацкие истории о Сашке. Как он урок алгебры сорвал, запустив в класс белых мышей. Как он влюбился в девочку, написал письмо с признанием и решил привязать к ошейнику ее пса. А это огромная немецкая овчарка. Он их во дворе караулил, за гаражами прятался. Потом приманил овчарку на сосиску, схватил за поводок, а та его на землю повалила. Хорошо, хозяйка вовремя подбежала – а то бы его в клочья порвали. – Таня нервно поежилась. – Его ведь и порвали, только многими годами позже. Волкодлак. А записку он так и не отдал… Такие вот дурацкие истории вспоминали.

Одна старуха рассказывала: пошла она однажды в лес за грибами, забрела далеко, устала очень. С собой у нее была бутылка молока и хлеб. Присела передохнуть и только собиралась начать бесхитростную трапезу, как ветки совсем рядом затрещали и на поляну, где она устроилась, олень выбежал. На боку у него была глубокая рваная рана – как будто бы кто-то зубами вырвал кусок плоти. Сознание его было затуманенным, руководили им инстинкты, он бестолково метался по поляне, тратя и без того скудные силы. Старуха посторонилась, укрылась за широким стволом лесного дуба – испугалась, что он ее зашибет. И только потом подумала – если рана свежая, значит, где-то рядом и тот, кто ее нанес. И ничего поделать с этим она не может – где ей убежать от дикого зверя. Только и оставалось, что схорониться – успокоить дыхание и прижаться к стволу в надежде, что отвлеченный запахом свежей оленьей крови, хищник ее не заметит и даст спокойно уйти.

И вот кусты снова затрещали, и когда старуха увидела, кто преследовал оленя, она испугалась по-настоящему. Ни волк матерый, ни медведь лютый не заставили бы так заколотиться ее сердце. Это был человек. Мужчина. Но очень странный.

Старуха потом всем об этом рассказывала, но ей никто не верил. Думали, она с возрастом тронулась умом.

Постепенно я привыкал к новой для меня действительности, к новой стране. Моя жизнь медленно налаживалась. И работа однажды нашлась, вполне денежная.

Судьбу мою определил счастливый случай – один знакомый предложил мне, пока суть да дело, поработать на побегушках в некой строительной конторе. Нудная бумажная работа – в ней ни радости, ни перспектив, зато стабильные деньги. И время подумать, освоиться в изменившемся мире, нащупать в нем нового себя, новые свои мечты и цели. И конечно, я с радостью за эту возможность ухватился.

Я был педантичным аккуратистом и быстро освоился в офисе, который представлял из себя несколько комнаток, арендованных у завода на окраине города. Здесь было неуютно – мертвенный свет, заляпанные окна и гора бумаг в маленьком пространстве. Я чувствовал себя отчасти роботом, и это был осознанный выбор, чтобы не сойти с ума. Я был идеальным механизмом по сортировке бюрократического мусора, и меня практически сразу же заметил начальник нашего отдела – некто Сергей Сергеевич Семенов. И уже спустя пару недель я стал кем-то вроде его личного ассистента – хотя такой должности в нашей конторе и не было предусмотрено.

Семенов.

В некотором роде местная легенда и знаменитость. Человек, которого все побаивались, но за которым наблюдали исподтишка.

Семенов производил впечатление человека пусть мрачноватого, но зато уравновешенного, надежного и в лучшем смысле приземленного. Спокойный тихий голос, ровное настроение, спортивная осанка, умные глаза. Даже в слякоть его ботинки блестели от гуталина, его рубашки всегда были безупречно отутюжены, а на рабочем столе не водилось никакого хлама. Он никогда не терял документы и чеки, не забывал ничего, даже дату рождения уборщицы из кафетерия напротив. Семенов никогда не позволял себе лишнего – ни еды, ни выпивки, ни слова, за что многие окружающие относились к нему настороженно. Полный самоконтроль.

Многие не могли с ним сработаться. Педант, честный трудяга, которому неведомы простые человеческие радости вроде утренней медитации на пасьянс «косынка» или замаскированного под чай коньяка на рабочем столе.

«Он как будто не живой человек, а машина, с ним страшно и неуютно! – говорили коллеги о Семенове. – И никакой карьеры не надо, если жить вот так. Интересно, он хотя бы иногда смеется? А трахается?»

Возможно, я был единственным человеком в городе, который однажды по чистой случайности узнал мрачный секрет Семенова.

О личной жизни Семенова нам было известно только то, что он вдовец и у него есть взрослая дочь по имени Алена. Красивая девица двадцати с небольшим лет, похожая на итальянскую кинозвезду из семидесятых. Ее фотография стояла на столе Семенова – единственная деталь, намекающая на то, что у него, возможно, не до конца атрофирована способность любить. Алена не жила в нашем городе – по слухам, училась в Москве, но подробностей никто не знал.

И вот однажды случилось так, что я ушел с работы ближе к полуночи, и уже пройдя несколько кварталов, осознал, что оставил ключи от квартиры в ящике стола. Пришлось возвращаться, бубня под нос ругательства – и так личной жизни почти никакой, с Татьяной вижусь от силы пару раз в неделю, даже иногда телевизор на ночь посмотреть сил нет, а тут еще и по собственной дурости отнял у себя час священного сна.

Я был уверен, что в офисе никого нет. Наша дверь не запиралась – на проходной круглосуточно дежурил сторож, который близоруко сощурился при моем приближении и лишь меланхолично кивнул головой, даже не поинтересовавшись, зачем я возвращаюсь на работу в столь поздний час.

Уже бредя по длинному коридору, я почувствовал неладное. Дурное предчувствие, проросшее не из каких-то логических выводов, а скорее из животных инстинктов. Тело уже почуяло беду – участился пульс, холодок пробежал по спине, а сознание еще не могло понять, в чем же дело, что здесь не так.

Подошел к двери нашего кабинета, увидел в щелочке у пола приглушенный свет. Странно – вроде бы я уходил последним, а педанты вроде меня никогда не бывают настолько рассеянными, чтобы машинально уплыть по своим делам, не проверив, выключены ли электрические приборы и закрыты ли окна. Из кабинета раздавались приглушенные звуки – удары, сопение и покряхтывание. Немного растерявшись, я остановился.

Мне было известно, что секретарша нашей конторы, молоденькая Люсенька (ветер в голове, шаткие каблуки, криво зашитые колготки «паутинка» и смешные большие зубы, вечно перепачканные в рыжей помаде), была давно влюблена в Семенова и вертелась вокруг него. Это было по-детски невинно, трогательно и смешно. Разумеется, речь здесь шла не о глубоком нежном чувстве, а скорее о легкомысленной иллюзии, выросшей на благодарной почве влечения к невозможному. Девочки, которых воспитывали без отца, часто влюбляются в недосягаемых мужчин – чем холоднее, тем лучше. Лучшего объекта, чем Семенов, в этом смысле трудно было и вообразить. Человек, который даже никогда не улыбается. Робот с холодными глазами. Естественно, Люсенька питала беспочвенные надежды, что именно она может стать той, кто растопит этот айсберг. О ее безответной страсти знал весь офис, включая и самого Семенова.

За несколько дней до происшествия я случайно услышал, как в нашей курилке Люсенька откровенничала с пожилой бухгалтершей Зинаидой, похожей на меланхоличного кита.

– Ни на что не реагирует, – вздыхала Люсенька, – я, когда бумаги ему подаю, так наклоняюсь низко, почти на ухо ему шепчу. И вместо духов у меня розовое масло. Я читала, что это заводит мужчин.

– Дура ты, – флегматично отвечала Зинаида. – Мужчин заводит борщ и пироги с капустой и яйцом. Если хочешь, дам тебе хороший рецепт.

– Да ну! Я вот что придумала. Дождусь того дня, когда он задержится на работе, закрою дверь на ключ изнутри и… и разденусь! – Она звонко засмеялась, опьяненная собственной потенциальной дерзостью. – Вот что он сделает, что?

– Уволит тебя, вот что. Или вызовет психиатрическую «скорую». Ну, в самом лучшем случае – попрощается и уйдет.

– А вот фига ему! – веселилась Люсенька. – Куда же он уйдет, если я ключ спрячу! Не в окно же прыгнет. А я, между прочим, даже белье новое купила! Красное!

Поэтому, когда я увидел пробивающийся из-под двери свет, первой моей мыслью было, что чертовке Люсеньке все-таки удалось невозможное – совратить Семенова. Я осторожно повернул дверную ручку – кабинет не был заперт.

Наверное, если бы я увидел сценку из порнофильма, это удивило бы меня меньше, чем то, что открылось моим глазам. Хотя я, как и все остальные в нашем офисе, в этой игре не поставил бы на Люсеньку ни единого рубля.

На полу лежал незнакомый мужчина, руки его были связаны скотчем за спиной. А Семенов – обычно лишенный эмоций, спокойный как буддийский лама, Семенов стоял над ним и методично, со вкусом избивал несчастного.

Лицо Семенова было искажено такой яростью, что даже глаза, казалось, побелели. Но между тем это был не аффект, а продуманная жестокость – рот избиваемого был заклеен скотчем, а сам мучитель ни издавал ни звука, губы его были плотно сжаты. Он не хотел привлечь чье-то внимание. Семенов был прекрасно тренирован – скорость, резкость, точность. Его короткие удары попадали в цель, и старался он метить в болевые точки. Несчастный незнакомец пребывал в полуобморочном состоянии – он вяло пытался защититься, закрывая руками то голову, то живот, но в этом была лишь инстинктивная жажда жизни.

Я оторопел и беспомощно застыл на пороге кабинета. Кажется, впервые в жизни я настолько растерялся. Не понимал, как лучше поступить. Тихонько отойти и позвать охранника, вместе дождаться милицию? Окликнуть? Попытаться оттащить Семенова от едва живой его жертвы?

И в этот момент он поднял глаза и посмотрел прямо на меня.

Если честно, я и сам находился в хорошей физической форме. До армии несколько лет полупрофессионально играл в волейбол, а вернувшись – бегал кроссы, наматывал круги по заброшенному стадиону на краю нашего городка. У меня был хороший опыт в рукопашном бою и вполне достаточно упрямства и смелости, чтобы в случае необходимости отразить удар. Только вот почему-то перед Семеновым я вдруг почувствовал себя так, как будто бы был незадачливым лесным путешественников, которого застиг врасплох матерый разъяренный медведь. Это было из области инстинктов. Встреча с более сильным и свирепым зверем.

– Артем… – неожиданно спокойным голосом приветствовал меня Семенов. – Жаль, что ты это видишь.

– Я…

– Молчи уж. Теперь я не могу отпустить тебя просто так. А ну заходи.

Чувствуя себя жертвенным ягненком, я переступил порог кабинета и аккуратно закрыл за собою дверь. Почему-то я решил, что послушаться его будет для меня безопаснее, чем попытаться убежать.

Семенов одним рывком снял скотч с рук своей жертвы. Мужчина тут же отполз в сторону, его пошатывало как пьяного.

– Сейчас я вызову тебе такси, – тихо сказал Семенов, – ты сядешь в машину, поедешь домой и никому не расскажешь о том, что случилось.

Тот часто закивал, готовый на все – лишь бы спастись.

– Впрочем, о чем это я? – ухмыльнулся Семенов. – Ты и так не рассказал бы. Потому что твои убьют тебя, если узнают, что выболтал их имена. И они будут гораздо более жестокими, чем я.

– Знаю, – прохрипел мужчина, утирая рукавом кровь с рассеченной скулы. – Я никому не скажу.

– А если ты меня обманул… В общем, для тебя было бы лучше, если бы ты меня не обманул.

Пока ждали такси, все молчали. Избитый дышал тяжело и время от времени не то хрипло всхлипывал, не то пытался прокашляться. Семенов сидел у окна с прямой спиной и курил в форточку. Он выглядел как человек, который спокойно ждет автобус. Я же зачем-то углубился в бумаги, лежавшие на моем рабочем столе, – финансовые отчеты. Уводя мысли от происходящего, мне было проще успокоиться.

Наконец телефонная трель возвестила о появлении такси. Незнакомец встрепенулся и вопросительно посмотрел на своего мучителя. Он был сломлен, подавлен, в нем осталась лишь одна опция – послушно выполнять чужие команды. Впрочем, это был волшебный «эффект Семенова» – в его присутствии даже самые отпетые необязательные лентяи нашего офиса проявляли армейскую собранность и педантичность. Он был идеальным начальником – умел заставить каждого работать продуктивно и вовлеченно.

– Иди, – Семенов кивнул головой на дверь. – Сядешь на заднее сиденье. Там темно, тебя вряд ли о чем-то спросят. А если спросят, скажешь, подрался с товарищем. Не смей идти в больницу.

– Понял, – прошелестел незнакомец.

– Деньги на такси есть?

– Да… И вы больше не появитесь?

– Если ты сказал мне правду – не появлюсь.

Мы остались вдвоем.

– Я все понимаю, что ты сейчас чувствуешь, – сказал Семенов. – Твоя воля – поступить как считаешь правильным. Единственное, о чем прошу тебя – не принимай решения до субботы. Поедем ко мне на дачу, и там я покажу тебе кое-что. И это изменит твои представления о мире. А потом можешь делать что хочешь – хоть сдать меня ментам.

– Что же там, на этой даче? – Меня подташнивало от волнения и усталости.

– Об этом невозможно рассказать, – покачал головой Семенов. – Иначе ты сочтешь меня сумасшедшим. Это надо увидеть самому. И ты увидишь – в субботу. Обещаешь до этого дня ничего не предпринимать?

И мне ничего не оставалось, кроме как со вздохом ответить:

– Обещаю.

Летопись была одна старая, от руки на распадающихся желтых листах записанная. Говорилось в ней о некоем маленьком княжестве, которое было как земной эдем. Жили в нем люди в дружбе и сытости. Но однажды с юга пришли чужаки – целое войско. У каждого воина – сабля черненая, под каждым – мускулистый и дышащий паром конь вороной. И полились реки крови. Не щадили никого завоеватели – ни стариков, ни женщин, ни детей. Всем, кто встречался на их пути, головы рубили. А потом эти головы собрали в огромный холм – так они потом десятки лет и пролежали под степным солнцем, сначала невидяще глядя в равнодушное небо мертвыми глазами, потом обнажив под сходящей слоями высохшей кожей белые кости. Всех убили, до единого человека. И вот настала первая ночь в пустом завоеванном городе, в котором пахло отчаянием, страхом и смертью. Сначала воины устроили пиршество, а потом уснули усталым пьяным сном, глубоким и черным как южная ночь. Разбудили их крики нечеловеческие. И те, кто открыл глаза и вернулся в реальность из мира снов, позавидовал другим – тем, кто принял смерть во сне. Город был наполнен мертвецами. Их растерзанные тела усеяли улочки, пыль мостовых впитала их кровь. Немногие оставшиеся схватились за свои сабли, но это было бесполезно. Не люди были их противниками, не люди ночью напали на город. Волки. И волков было так много – сотни, тысячи. Они сбегались к городу из окрестных лесов и были похожи на бескрайнее серое море.

Многие из тех, кому выпала участь быть разорванными волчьими зубами, даже не верили своим глазам. Думали, что это страшный сон. Не бывает таких огромных волчьих стай.

Все воины были убиты той ночью, в живых остался только один. Был он самый молодой из всех – мальчишка лет четырнадцати. Это был его первый военный поход. Слабый, худенький, он не должен был выжить – сколько раз он едва не сгинул в пути, сколько раз чудом уклонился от вражеского копья, сколько раз, проклиная себя за трусость, бежал и прятался в роще, мечтая о спасении и доме. Его сердце не было горячим сердцем воина. Он мечтал о поле, о рыхлой ароматной земле, в которую укутываешь семена, а потом наблюдаешь за их медленным перерождением. И вот он один вернулся в итоге, один дошел до родного края, обессиленный, состарившийся и больной. Он и записал эту летопись, он и оставил потомкам память о страшной волчьей ночи.

И всю оставшуюся жизнь потом рассказывал сначала братьям своим, затем – детям, а потом и внукам о Великом Волке, который живет в глухих лесах. Он намного крупнее обычного волка – ростом, должно быть, с дерево. И передвигается он на двух ногах, и глаза у него человечьи, и в глазах отражается его древняя душа. Смотрит на тебя Великий Волк – и как будто бы понимает о тебе все. Не скрыть от него никакого секрета, ничего от него не утаить.

Ни соседи, ни дети, ни внуки выжившему воину не верили. Впоследствии и историки не отнеслись к его летописи всерьез. Она осела в архивной библиотеке небольшого городка на севере России и воспринималась как сказка немногими, кому довелось ее прочитать.

– В субботу не смогу пойти с тобой на пруд, как договаривались, – сказал я Татьяне, – меня друг на дачу позвал, я помочь обещал. В воскресенье сходим, это ведь ничего?

– Ничего страшного, – она была не из обидчивых. Было в ней некое врожденное чувство собственного достоинства, которое не позволяет редким его обладателям чувствовать себя обиженными. Пытаться таких задеть – только себя замарать.

– Не расстраивайся. В воскресенье пикник устроим, вино возьмем с собой, пиццу купим.

– Я и не расстраиваюсь. А где эта дача? – зачем-то спросила Таня.

Я назвал место, и лицо моей подруги скривилось.

– Плохое место, – помолчав, сказала Татьяна.

– Почему?

– Глушь. Там раньше только деревеньки были небольшие, вдоль реки… Но природа красивая, несколько лет назад построили там садовые товарищества. Только зря. Негоже людям в этом месте селиться.

– Ты загадками говоришь, – нахмурился я.

– Некоторые загадки лучше так и оставить секретами, – опустила глаза Татьяна, – То место, о котором ты говоришь, среди лесов стоит. Эти леса никогда не вырубят, земля там рыхлая, болотистая, комарья полно. Большие деньги нужны, чтобы все растащить, присвоить и благоустроить. Так и стоит лес сотни лет. Нехороший лес, недобрый.

– Разве лес вообще может быть добрым или злым?

– Может, – без тени улыбки кивнула она. – Бывает, заходишь в лес, а он как будто бы тебе улыбается, как гостя дорогого тебя принимает. И грибные поляны покажет, и к малиннику выведет, а если сильно утомишься, то и к ледяному роднику, из которого можно напиться. А есть лес мрачный, неприветливый. Он тебя ветками царапает, корни как нарочно ноги твои цепляют. Словно деревья хватают тебя за руки – не ходи туда, не ходи туда, убирайся вон, ты нам чужой, мы тебя ненавидим!

– По-моему, кто-то слишком впечатлительный.

– А еще в таком лесу волки живут, но необычные волки.

– Волкодлак, – вздохнул я, вспомнив любимую страшную историю Татьяны.

– Волкодлак, – мрачно подтвердила она. – Его еще называют Великим Волком. Волкодлак и его стая. Если почуют они человека, чужака, не уклониться тому от смерти, не убежать. Так и сгинет среди болот.

– Обещаю, в лес я не пойду. – Я успокаивающе погладил ее по плечу, но Татьяна нервно дернулась, отстраняясь.

Она была из тех, кто с головой проваливается в любую сиюминутную эмоцию. В этом были и плюсы – минуты счастья она переживала полнокровно, самозабвенно, как дитя. Но если ей было обидно, горько, больно – Татьяна словно проваливалась в ад. Ее тело включало режим саморазрушения. Даже внешне она будто бы сразу становилась на десять лет старше. Я ничего не мог с этой ее особенностью поделать.

– Таня, это садовое товарищество там не первый год стоит. Если бы место было таким нехорошим, оттуда бежали бы люди.

– А ты расспроси соседей, может, они и бегут, – прищурилась она, – Может, там и мрут как мухи люди. Может быть, уходят в лес насовсем.

– Ничего со мною не случится. Я быстро бегаю и хорошо дерусь. И со мной будет Семенов.

– Ну-ну, – усмехнулась она. – Живым ты останешься только в одном случае. Если ты не интересен Волкодлаку.

Я поспешил свернуть неприятный разговор и пожалел о том, что сказал Татьяне правду. В тот вечер мы почти не общались – сидели за крошечным кухонным столом напротив друг друга как чужаки. Каждый как будто бы находился на своей планете. Я курил, смотрел в окно и пытался успокоить мысли. Если честно, я чувствовал себя мальчишкой в ожидании приключений – и мне было немного неловко за эти ощущения. Я не знал никаких подробностей, но было очевидно, что речь идет об истории страшной – возможно, о преступлении, об убийстве. Я вспоминал, каким спокойным и жестоким было лицо Семенова, когда тот избивал несчастного. Я говорил себе – не стоит придумывать версии заранее, скоро настанет суббота, и ты узнаешь правду. Но я был так молод, и у меня еще не было навыков контролировать мысли. Мои мысли были лютыми кровожадными псами, сорвавшимися с цепи и сеявшими хаос.

Татьяна же лелеяла оттенки своего мрачного состояния. Она пила чай и неподвижно сидела, невидяще уставившись в какую-то книгу. И варилась, варилась, варилась в медленно закипавшем адском котле.

Спать легли по отдельности – она на кровати, я же – на коротком и неудобном кухонном диванчике. Это было так инфантильно и глупо, что нас поссорил Волкодлак, едва ли существующий в реальности.

– В деревнях говорят – в каждом лесу Волкодлак свой обитает. Если поехать на Север, например, в Архангельскую область – любая старуха про него расскажет, пусть и неохотно. Отпираться будет долго – в наш век скепсиса никто не хочет прослыть сумасшедшим, но при желании разговорить можно. Волкодлак показываться людям не любит, а те, кому довелось увидеть его вблизи, из леса не вернулись и рассказать ничего не смогут. Только вот пасет он каждого чужака, пришедшего в его дом. Бывает, идет грибник по лесу, углубится немного в чащу, заплутает, и начинают ему мерещиться чужие шаги за спиной. Оборачивается – нет никого. Тьфу, показалось, нервы расшалились что-то. Но то справа ветка хрустнет, то птица, чьей-то поступью напуганная, резко вспорхнет из кустов, то сорока лесная летит поодаль, словно сопровождая кого-то, от глаз сокрытого. И это ощущение чужого взгляда на твоей спине, которое ни с чем иным не перепутаешь. Случай был – компания туристов пропала в лесу. Пошли с ночевкой, с палатками, их даже вроде бы провожал кто-то местный, бывший лесник. Еще головой качал – вы бы, ребята, к ночи ближе убирались из леса нашего, всякое о нем болтают. Напрямую не говорил, но намекнуть пытался. Но люди были молодые, самоуверенные. Собирались всю ночь костер жечь и житейские истории друг другу рассказывать, попивая чай из сушеного малинового листа. К утру, когда не вернулись они, никто и не побеспокоился – выпили, поди, проспятся и появятся. Но когда они не появились ни к обеду, ни к вечеру, тут, конечно, народ на поиски собрался. Неохотно – уже начинало смеркаться. На Севере не любят углубляться в лес после заката. Впрочем, палатку и кострище их быстро нашли – чужаки не сильно в лес углубились, на первой же приятной полянке обосновались и устроили свой последний пир. Сразу стало ясно – случилось с ними что-то нехорошее. Палатка была вся ножом исполосована – как будто бы изнутри ее резали, пытаясь от чего-то убежать в ночи. Пепел костра уже давно остыл. Тел еще и не нашли, но всем было понятно – нет смысла искать их в ночи, мертвецам плевать на время. Воротились обратно, а следующим утром вернулись в лес. В компании той четыре человека были – два пацана и две девочки. Одну девчонку быстро обнаружили – лежала среди деревьев лицом вниз, а когда перевернули, отшатнулись – лица-то у нее не было, как будто содрали его. Бурое месиво, и сквозь запекшуюся кровь косточки белеют. Вторую нашли чуть поодаль, у раскидистого дуба. Руки ее были в кровь содраны – видимо, пыталась забраться на дерево и спастись от смерти, да не успела, прыти не хватило. Парней нашли уже ближе к вечеру – в болото их утянуло по самую шею. Одного вытащили – весь в иле темном, во рту – жижа болотная, глаза широко распахнуты, и все сосуды в них полопались. Второго пытались вилами подцепить, да все никак, в итоге тот бывший лесник, который провожал их, прямо за голову мертвеца потянул, да тут же и упал от несоразмерности усилия. Одна голова в руках его и оказалась – как будто кто-то нечеловечески сильный оторвал ее от тела одним движением. Много о той истории судачили, и годы спустя даже местные, которые лес как свои пять пальцев знали, опасались туда заходить. Еще в другой деревне рассказывали – девочка там была, чистый сорванец, все наперекор своим делала. Обидел ее кто-то из домашних, вот она с криком «Ну и пожалуйста!» за околицу убежала. Потом соседи пришли к ее своякам в панике – ваша-то в лес подалась, мы видели, как она через поле неслась. Тут уж вся деревня поднялась, пошли спасать бедняжку. А дело уже совсем к ночи было. Никто, к слову, не верил, что девку живой еще увидят, глаза от ее родных прятали. Но нашли. У кромки леса сидела на траве, скукожившись, обнимала свои колени и монотонно раскачивалась. Когда к ней подошли, посмотрела невидящим взглядом. На руках ее домой нести пришлось. Температура у нее поднялась, жар, бред. Каталась по пропитанным потом простыням и орала: «Не подходи! Не подходи ко мне!» А потом, когда пришла в себя, рассказала – обида ее была похожа на темные перепончатые крылья, которые ее вмиг, в полубеспамятстве, до леса донесли. В лес вошла и остановилась – дальше-то делать что. Никто за ней не гнался, никто не пытался вернуть и попросить прощения. Да, может быть, и не видел никто, куда она подалась, не оценил, как она рисковала всем назло. Потопталась, посидела на поваленной березе, нашла куст малины, съела несколько ягодок. Вдруг слышит – шаги осторожные. А уже вечер совсем, и не разглядишь ничего за покрывалами пышных кустов. Шаги приближаются, страшно. Она тихонько позвала: «Кто здесь?.. Я сейчас уйду… Я не одна, тут батя со мной!» – но никто ей не ответил. И вдруг из кустов прямо на нее странное существо выдвинулось. Вроде бы и человек, но какой-то странный. Голый совсем, передвигается на четвереньках, как животное. Остановился, носом повел. Девочка от страха онемела, ноги слабыми стали, а воздух – как будто бы ватным. Как в ночном кошмаре, когда убегаешь от чудовища, а тело не ворочается, словно ты в каком-то киселе.

Много таких историй можно собрать по деревням. И не поймешь – сказка ли это, выдумка или коллективное сумасшествие.

Наступила та самая суббота, когда мы сели в старенький дребезжащий автомобиль Семенова. Поспать мне удалось в тот день от силы три часа, меня мутило и пошатывало. Да еще и семейные ссоры всегда лишали меня энергии. Я близко к сердцу воспринял выходку Татьяны. Не мог перестать об этом думать, злился на нее. «Дурная баба, сумасшедшая, больная!» – вертелось в голове.

– Во что ты веришь, Артем? – спросил вдруг Семенов.

– В каком смысле? – немного насторожился я.

– В прямом. Каждый человек во что-то верит.

– Я атеист, если вы это имеете в виду.

– Атеизм – тоже вера. Вера в отсутствие бога. Точно с такими же канонами и даже ритуалами.

– Я верю в науку.

– Это слишком тонкая область, – усмехнулся Семенов, – слишком много белых пятен. На самом деле мы почти ничего не знаем о мире. И мало отличаемся от людей, которые верили, что земля плоская.

– А это вы вообще к чему?

– Сегодня ты увидишь то, что не укладывается в твою картину мира.

– Волкодлака, что ли? – вырвалось у меня.

Семенов отреагировал неожиданно – руки его как будто бы свела судорога, он вильнул рулем в сторону, и мы едва не съехали в кювет. Он был такой напряженный, как натянутая гитарная струна. Все мышцы скованы, как будто бы этот человек живет на пределе и не может позволить себе расслабиться даже во сне.

– Что ты сказал? – В его интонации чувствовалась угроза, и на секунду мне показалось, что сейчас он наскоро запаркует автомобиль на обочине, вытащит меня и начнет бить, как того несчастного в кабинете. Просто от чувства собственной беспомощности. Атака загнанного в угол сильного зверя.

– Я ничего об этом сам не знаю, – поспешил оправдаться я, – Но моя девушка, Татьяна, все твердит о необычных волках, которым на глаза лучше не попадаться. И что руководит ими какой-то Великий Волк, получеловек. Таня называет его Волкодлаком.

– Но откуда она все это взяла? – немного успокоился Семенов. – Есть такая легенда. Но она не очень популярная. В книгах об этом не найдешь. Кто ей рассказал?

– У нее брат погиб. Твердил о волках, которые зовут его в лес. Все считали его ненормальным. Но однажды он ушел в лес, один. И не вернулся. А потом нашли его разодранное тело.

– Когда это было?

– Давно… Я стараюсь об этом не говорить. Татьяна, она… Нестабильная. Ей нельзя позволять много говорить о таких вещах. Она начинает путать реальность и сказку. Я боюсь, что она сойдет с ума. Иногда мне кажется, что она уже…

– Все женщины отчасти сумасшедшие, – хмыкнул Семенов. – И в этом ничего плохого нет. Все потому, что им открыта чувственность. Мужчины воспринимают мир логикой. А у женщин есть дар интуиции. Ты знаешь, что некоторые каббалисты считают – женщина ближе к богу?

– Никогда не интересовался каббалой… И вообще, вы меня пугаете. Что там такое, на вашей даче.

– Я еще и не начал тебя пугать. Не спеши, нам минут пятнадцать всего ехать осталось. Сам все увидишь. Так вот, научиться мыслить логически – реально. А вот развить интуицию, если не рожден с этим даром, практически невозможно. Очень трудно. На это вся жизнь уйти может. Получается, у женщин больше шансов познать мир целостным, чем у нас. Во все времена мужчины это понимали. И старались женщину подавить. Поставить на второе место.

– К чему вы это все?

– К тому, что, может быть, не такая уж сумасшедшая твоя Татьяна. Просто она чует то, с чем твой мозг не может смириться.

От машины шли молча, петляя по улицам садового товарищества. Почему-то Семенов запарковался у дальней калитки. Он торопился, и, хотя на лице его было обычное спокойное выражение, я нутром чувствовал его взвинченность. Наконец подошли к дому, который стоял немного на отшибе. Обычный дачный домик – простенько и бедненько. Участок буйно зарос травой, и, пока мы пробирались по тропинке к дому, стебли крапивы несколько раз полоснули меня по лицу.

Дом не выглядел жилым – окна фанерой заколочены, прибитый к стене умывальник проржавел, во дворе – куча мусора. Сложно было поверить, что это неухоженное состарившееся жилище принадлежит педанту Семенову.

Но вот он отворил дверь ключом – полумашинальное отточенное движение человека, для которого эти стены давно вошли в привычку.

Вслед за ним я осторожно вошел на веранду. Внутри дома было получше – простая деревянная мебель, запасы минеральной воды и консервов под столом, запах пересохшего дерева и мяты, на стене – телогрейка, чуть продранная на рукавах.

Семенов опустился на стул – отчего-то он выглядел обессиленным. Кивнул в сторону электрической плитки:

– Ты, малой, поставь чайник. В серванте, кажется, была халва.

Мучимый любопытством, я послушно засуетился – хотелось как-то встряхнуть его, отпоить чаем, расшевелить. В доме, как и в рабочем кабинете Семенова, царил минимализм – ничего лишнего, несколько старых чашек, несколько тарелок, банка яблочного джема на полке, немного засохший хлеб. Хранившийся в берестяном туеске чай оказался самодельным – из земляничного и малинового листа. Я сделал нам бутерброды с вареньем и уселся напротив Семенова, обнимая ладонями горячую кружку. Казалось бы, умиротворяющая атмосфера – ветер гнет верхушки берез за окном, пахнет травами и ягодами, ностальгический детский дачный мирок. Закроешь глаза и мерещится, что это твоя собственная, давно проданная родителями, дача и что сейчас твоя давно умершая бабушка звонко позовет тебя: «Обедать! Руки не забудь помыть!» Но почему-то мне было не по себе. Холодок в солнечном сплетении. Это было так глупо – но я как будто бы кожей чувствовал, что у этого неприметного и по-своему уютного дома были мрачные секреты.

– Ты ведь знаешь, что я вдовец? – Тихий голос Семенова вернул меня в реальность. – Знаю, вы обо мне все сплетничаете.

– Да, – подтвердил я и зачем-то еще добавил: – Очень вам сочувствую.

– Не стоит, – криво ухмыльнулся Семенов, – В моем случае это было избавление. Потому что я потерял жену задолго до ее смерти.

Он резко встал, зачем-то устремился к старенькому дребезжащему холодильнику, как будто бы его недра содержали как минимум философский камень, универсальный ключ от всех дверей. Достал батон немного заветревшейся колбасы и начал нарезать ее – неаккуратными толстыми ломтями. Я заметил, что его руки немного дрожат. В тот момент Семенов был похож на маньяка, с извращенным наслаждением разрезающий кожу беспамятной жертвы, а не на гостеприимного хозяина, отчего-то вздумавшего предложить гостю неуместный бутерброд. В отличие от меня самого затянувшиеся паузы не тяготили Семенова. В моем же восприятии молчание было похоже на ледяной колпак, из-под которого хотелось выбраться, да не хватало сил. Интуиция подсказывала мне, что я должен лишь плыть по течению, предоставив инициативу хозяину дома.

– Давай, Артем, выпьем, – внезапно сказал Семенов. – Парень ты хороший, хоть и нетерпеливый как щенок. Спиной чую, как ты на стуле весь изъерзался. А в твоем возрасте пора бы научиться выдержке.

Передо мною оказалась стопка ледяной водки и неумелые бутерброды, трогательно украшенные ломтиками увядшего огурца. Все это было так странно. Новое лицо Семенова. И похоже, настоящая лицо, не имевшее ничего общего с масками, которые он носил на публике.

– Но я не…

– Да ты выпей, выпей, – он похлопал меня по плечу.

Жест почти отеческий, а рука – тяжелая.

– Тебе сегодня предстоит увидеть такое, к чему без водки и не подступиться. Если не хочешь поехать крышей. Я уже который год с этим живу. Да так и не привык… Я тоже выпью. Пока поедем обратно, все выветрится.

Семенов осушил свою стопку одним глотком и тотчас же налил себе еще. Это было поразительно. Семенов – с его репутацией не то даосского сверхчеловека, не то бесчувственного киборга – пил водку как самый обычный мужик.

Неприученный к крепкому алкоголю я закашлялся после первого глотка. Внутри моей головы точно море кипящей лавы разлилось. Это было непривычно, но приятно. Откинувшись на спинку старенького деревянного стула, я попробовал расслабиться. Это было трудно. Неизвестность, да еще и приправленная таким анонсом Семенова, нервировала. «Тебе сегодня предстоит увидеть такое, к чему без водки и не подступиться. Если не хочешь поехать крышей…»

– Моя жена ушла в секту, – наконец заговорил он. – Где-то за год до смерти. И дочку, Алену мою, с собой увела.

– Как? Ваша дочка ведь в Москве учится…

– Это я придумал для коллег. Чтобы не было лишних вопросов. Нигде она не учится. Сломанная жизнь, в двадцать один год.

– А она… тоже…

– Нет, Алена жива, – поморщился Семенов. – Сегодня я тебя с ней познакомлю. Но советую перед этим выпить хотя бы еще пятьдесят грамм.

– Да мне, пожалуй, хватит. Развезет!

– Это ты зря. Пить, не теряя контроля – навык бдительного человека. Такой же как бег или стрельба… Ну как знаешь.

– А что это была за секта? – немного осмелел я.

– О! – Губы Семенова растянулись в улыбке, как у пластилинового человечка из мультфильма, а взгляд остался внимательным и серьезным. – Она очень маленькая. И закрытая. Я уже несколько лет иду по их следу. Все без толку. Даже странно, как моя Наташа ухитрилась на них выйти. В отличие от большинства таких организаций они никак себя не рекламируют. И даже наоборот – избегают и лишних знакомств, и новых адептов.

Семенов говорил, а я тем временем исподтишка наблюдал за ним. Человек-загадка. Я помнил, каким было его лицо, когда он человека избивал. Белые от ярости глаза, сжатые губы. Теперь в это сложно было поверить. Люди с таким ровным безмятежным лбом и размеренной речью обычно не способны на проявления чувств. Но Семенов был как бушующее море, в результате странного катаклизма закованное в толщу льда. И раньше, глядя на него, я замечал только этот лед, а теперь мне открылись и штормовые волны, и ледяные соленые брызги, и синие омуты, и обломки затонувших кораблей, на вечность оставшихся в пучине.

– Они называют себя Стая. Их действительно очень мало. Во всей России от силы сотня. Они никогда о себе не говорят – каждый новичок, насколько я понял, дает обет неразглашения. И моя Наташа попала в эту группу. В Стаю, – скривился он.

– Где же она таких нашла?

– Этого мне узнать не удалось. Я не сразу заметил, что с ней что-то не так. Пропадал на работе. Дома валился замертво от усталости. Наташа со мною не ссорилась, у нас всегда было спокойно и чисто, обычный счастливый дом. И Алена довольная такая ходила. Она так любила жизнь! Такой красавицей выросла, и сама об этом знала. Мечты у нее были, амбиции, планы. Я ничего не заподозрил. А обе уже были в Стае… Подруга у нее появилась. Наташа всегда довольно замкнутой была. Не любила из пустого в порожнее переливать и с другими бабами лясы точить. Она всегда лучше с книгой посидит или гулять на несколько часов уйдет, с собакой нашей. Интроверт. У нас овчарка немецкая была, Джеком Лондоном назвали… И вот в наших разговорах все чаще начало имя этой приятельницы всплывать. Валерия то, Валерия се. Меня не жди, я к Валерии чай иду пить. За короткое время эта Валерия в подружки лучшие просочилась. И, с одной стороны, я был рад – работа отнимала все мое время. А Наташа – всегда одна, жалко ее было. Но с другой – с самого начала мне почему-то было тревожно. Чутье. Я мысли эти от себя гнал. Думал, что это чушь и профдеформация. А потом Наташа стала к этой Валерии на всю ночь уходить. «Тебя же все равно дома нет, у Аленки нашей мальчик, не до меня ей…» Тут я, конечно, всполошился. Хотя откуда мне было знать, что там все так страшно – я решил, что у моей жены любовник появился. Этого себе никогда не прощу. Пока свою обиду высиживал, как крокодилье яйцо, Наташа прошла точку невозврата. В последние недели перед уходом она совсем другой стала. Чужой, неприветливой. Скажешь что не по ней – огрызается. Никаких больше ужинов, домом заниматься совсем перестала. Такое впечатление, что ей было совсем тошно рядом со мною. Спала даже на самом краю кровати, отодвинувшись, а если я ненароком ночью ее касался, так брезгливо стряхивала мою руку, как будто бы я слизень, а не человек. А я, идиот, на гормоны все списывал. Думал, влюбилась, идиотка.

– И что же, вы не пробовали за ней проследить? У вас ведь были все возможности, с такой-то работой…

– Пробовал, – вздохнул Семенов. – Я был сам не свой в те дни. Не знал, что мне делать, как правильно поступить. Мы были вместе почти двадцать лет. Я ее как часть себя воспринимал. Конечно, страсть ушла давно. Но было что-то большее. Родство. Мы были как один организм, одно тело. И мне было, с одной стороны, так страшно, что весь мой мир рушится. И все, что я создавал годами, больше не имеет смысла. Но с другой – я был немного даже рад за нее. Как друг, а не как обманутый муж. Что на ее долю выпала поздняя страсть. Такой вот последний десерт…

– Она ведь не пожилая была, – вырвалось у меня.

– По паспорту – да. Многие в таком возрасте еще девочки. Но Наташа никогда не заботилась о внешнем. И поесть хорошо любила, и даже крема у нее никогда не было, и из одежки – двое штанов и несколько футболок. Утром на ощупь взяла из шкафа чистое и пошла. Поседела она рано, волосы не красила. Ей было на все это искренне, от души наплевать. И мне это нравилось. В этом была особенная самоуверенность… Она полностью полагалась на себя настоящую и считала, что форма – ерунда. И даже тогда, когда я мучился ревностью… Наташа вовсе не выглядела как женщина, у которой любовник. Ничего в ней не изменилось внешне. Те же мятые футболки, та же странная стрижка. И глаза у нее не блестели. И мужчины шли мимо нее как мимо мебели, не проявляя интереса… Но ты прав, я все-таки однажды организовал слежку. Мне было любопытно увидеть, кем меня заменили. Кто за несколько месяцев разрушил то, что я строил двадцать лет.

– И тогда вы вышли на этих… на Стаю?

– Если бы я на них вышел, я бы эту лавочку в два счета прикрыл, – Семенов вздохнул. – Но они хорошо шифруются. В общем, к моему удивлению, любовника я не обнаружил. Наташа и правда проводила много времени с новой подругой, которую и правда звали Валерией. Я навел справки по своим каналам. Валерия Михайловна Мостовая. Ровесница Наташи, тихая, давно разведенная женщина. Если бы я тогда знал, чем все обернется, я бы в волосы ей вцепился, я бы ее в подвале запер и не отпустил до того, как она расскажет все.

Глаза Семенова горели яростью. Я смотрел на него и верил – действительно запер бы. Действительно не отпустил бы.

– Но я как дурак сразу открыл все карты. Пришел к ней домой, нагрянул неожиданно. Еще и конфет принес. Хотел быть дружелюбным, разобраться во всем хотел. Вывалил все этой Валерии – про мои сомнения, про жену, которая ушла из семьи, не уходя.

– А она что?

– Да ничего! – сжал губы Семенов. – Выслушала меня спокойно, даже, тварь, посочувствовала. Сказала, что нельзя считать людей своей собственностью. Даже родственников. Что удержать возле себя любимого можно, только дав ему свободу. И что принятие чужого выбора – это и есть настоящая любовь… Я и так к ней, и так подъезжал… На своем стояла – никакого любовника у Наташи нет. Просто появились свои друзья, интересы. А я, мол, ревную ее к новой жизни. Обманула меня. А я ей позволил это сделать.

– И что случилось потом?

– А потом всего недели две прошло, не больше. И Наташа в очередной раз домой не пришла. Это меня не удивило. Я даже решил быть благородным. Выпил коньяка, позвонил на работу, отгул взял, лег спать. Подумал, что вот утром она явится, а я не буду неудобных вопросов задавать. Приму ее как родного любимого человека. Может быть, это ее смягчит, развернет ко мне. Еще, дурак, планировал – встану пораньше, омлет вкусный сделаю, за ее любимыми пирожными в гастроном схожу… Только вот утром Наташа не появилась. И на следующую ночь не появилась тоже. Такое случилось в первый раз. Она все-таки предупреждала о своих перемещениях. Я заволновался. В милицию позвонил – меня там на смех подняли. Но я на людей давить умею, даже на ментов. Заставил их записать мой телефон, данные Наташи. Взял обещание позвонить мне, если какая-то информация появится… Долго ждать мне не пришлось. Той же ночью они мне позвонили. Сказали приехать в морг на опознание. Я почему-то сразу понял, что нет никакой надежды. Что это именной Наташино тело я сейчас увижу. Как в тумане собрался, поехал. Дочку будить не стал. Зачем ее нервировать напрасно. Приехал в морг, мне показали Наташу. Она была голая. Синяя какая-то, как замороженная курица. Лицо спокойное, губы сжаты.

– И как она погибла? – тихо спросил я.

– Живот у нее был вспорот. Черная рана вместо живота. Месиво. Что я только в жизни ни видал, но там меня прямо на пол наизнанку вывернуло. Меня быстро увели, чаю дали. Все было как в тумане. Как будто бы я был не я. Мне сказали, что ее нашли в городском парке. Зачем-то она пошла среди ночи в лес, одна. В дикую часть парка, куда и люди не ходят. Ее бы и не нашли так быстро. Парочка подростков искали место, где уединиться, случайно наткнулись на нее. Она была совсем голая. Лежала лицом вверх. И руки раскинуты, как будто бы обнимала кого-то. Сначала решили, что это маньяк, что изнасиловали ее. Но ни следов борьбы не нашли, ничего. Паталогоанатом написал в заключении, что секса перед смертью у Наташи не было. И чем нанесли такие раны, тоже никто не понял. Как будто бы зубами рвали, по живому… Но знаешь, что самое ужасное? – Семенов заметался по комнате, воспоминания как будто бы перенесли его в прошлое, и теперь он в тысячный раз переживал ту ночь. – Утром я осторожно рассказал Алене. Дочке нашей. Она всегда была чувствительной девочкой. А она… Она не удивилась. Я это потом осознал. Тогда не до эмоций было. Надо было как-то такое принять, да и похороны организовать, место на кладбище купить, денег где-то на все это собрать… А потом вспоминал и удивлялся – Алена просто выслушала меня спокойно. Вздохнула грустно, да и все. И на похоронах она единственная не плакала. Даже я плакал. Родители Наташины из другого города приехали, у матери ее вообще истерика случилась, на гроб кидалась. Алена стояла спокойная, в сторонке. А ведь она с матерью была близка. Доверяла ей. Много времени они вместе проводили. Даже когда Наташа меня из жизни зачем-то вычеркнула, Алену она не оттолкнула. Иногда они шептались о чем-то… Мне бы подслушать, но кто же знал… Кто же знал…

– А та женщина, Валерия? Вы потом ходили к ней еще? Она же явно знала что-то…

– Ходил ли я, – глухо рассмеялся Семенов. – Еще девяти дней не исполнилось, как пошел. Без толку. Не оказалось ее в квартире. Соседка сказала – переехала. Куда – никому не сказала, нелюдимая она была. Я через знакомых по базе ее искал. Но ничего – как будто бы растворилась. Город у нас небольшой – я каждый день думал о том, что однажды встречу ее. Но нет. Видимо, уехала, сбежала. Поняла, что запахло жареным. Или убрали ее.

– А дочка?

– А дочка была со мною до сорокового дня. В последний раз я ее видел на поминках. Какой же я был дурак! Алена ходила как тень – а я думал, что она смерть матери тяжело переживает. Все по-разному с горем встречаются. Кому-то проще выплеснуть из себя эмоции, рыдать, жаловаться, искать утешения. А кто-то как будто бы варит горе внутри – как ядовитый эликсир. Медленно выпаривает яд. И никто ему не нужен для того, чтобы самое лютое горе трансформировать в спокойное воспоминание. Алена из таких и была. Так я думал.

– Откуда же вы узнали, что она тоже попала в эту Стаю? И вообще, как узнали о Стае?

– Подруга Аленкина меня однажды на улице остановила. Специально пришла в наш двор и ждала меня. Маруся ее звали, она с моей дочкой с самого детства дружила… Не разлей вода, ни разу не поссорились, вместе собирались в институт поступать. Аленка часто ночевать к ней уходила. И когда уже случилось непоправимое… Маруся та однажды меня во дворе подкараулила. И рассказала жуть какую-то. Оказывается, моя Алена давно оттолкнула ее – просто ни с того ни с сего перестала общаться. Маруся – девочка нежная, переживала очень. Не ссорились, все было хорошо. Моя дочь звонить ей перестала, а когда сама Маруся звонила, говорила, что ей некогда, обещала перезвонить и никогда не перезванивала. Маруся однажды во дворе к ней подошла, поговорить хотела. Аленка на нее огрызнулась и даже оттолкнула. Зло так. «Уходи, не до тебя мне! Ты что, сама не видишь, что с тобой не хотят общаться?» И сначала Маруся обиделась, несколько дней не трогала ее… А потом подумала – а что, если подруга в беду попала? Что, если ей помощь нужна, а она из гордости никого не хочет впутывать? Стала за Аленой из окна наблюдать, пасти ее. Заметила, что подруга часто ближе к ночи уходит куда-то. Обычно – в сторону городского парка. Ну и пошла однажды за ней. Оделась удобно и неприметно, жалась к стеночкам. Но никаких шпионских хитростей и не понадобилось – Алена была настолько погружена в свои мысли, что ничего вокруг себя и не замечала. Прямиком в лес она шла. Марусе не по себе было – ночь все-таки. А Алена будто бы и не боялась ничего. И вот прямо перед входом в парк она по сторонам оглянулась и вдруг опустилась на землю и поскакала вперед, как животное! Маруся опешила и не стала ее догонять. Испугалась очень. Говорит, это как в фильме ужасов выглядела. И так резво побежала – так не у любого спортсмена получится… Маруся все допытывалась – правда ли, что с Аленой все хорошо, куда она пропала? А у меня сердце кровью обливалось, но я был вынужден врать, что с дочкой все в порядке, в Питере учится…

– А на самом деле? – затаив дыхание, спросил я.

Семенов, кашлянув, поднялся, с шумом отодвинув стул. Он нервничал, это было заметно. И странно. Я обратил внимание, что он с силой сжал кулаки – видимо, у него тряслись руки.

– А на самом деле… На самом деле Алены больше нет, – глухо ответил он, – Во всяком случае, той Алены, которую я знал и растил.

– А мы сюда приехали, чтобы… – начал было я.

– Чтобы ты кое-что увидел, – перебил Семенов. – Идем.

Я потянулся за ним в соседнюю комнату – обычная дачная комнатушка с разношерстной старенькой мебелью, истрепанным дешевым ковром и посеревшими от времени густыми тюлевыми шторами. Семенов взялся за угол ковра, привычным движением откинул его в сторону, обнажив неровный дощатый пол, в котором был небольшой люк. Тоже ничего особенного – многие строили дачные дома с погребами, чтобы хранить в земляном холоде огородные заготовки.

Семенов откинул люк, и я увидел лестницу, ведущую вниз – пожалуй, чуть глубже, чем следовало бы. Это был очень, очень глубокий погреб.

– Ну что же, идем. Только держись, пожалуйста, за моей спиной.

– А что там, трехглавый цербер на цепи? – нервно хихикнул я.

Но Семенов остался серьезным:

– Самое смешное, что ты почти угадал.

И мы пошли по лестнице вниз. Шаткие ступеньки – их явно строили второпях. Снизу веяло холодом. Шли мы в полной темноте, потому что как только мы оказались на лестнице, Семенов закрыл люк над нашими головами. Непроглядная черная темень. Я шел осторожно, ориентируясь на звук его уверенных шагов. Сразу было понятно, что ему приходится часто проделывать этот путь, его ноги помнят каждую ступеньку. Мне было не по себе. И немного стыдно за это. Взрослый мужик, отслуживший в армии, а у самого сердце колотится в этой темноте, в плену этих земляных стен. Еще и память услужливо подбросила все прочитанные в желтой прессе материалы о маньяках – у каждого второго из них был вот такой специально оборудованный глубокий земляной подвал. Кричи – никто не услышит. И никто никогда не найдет.

Я услышал лязг отпираемого замка и скрежет несмазанных петель. И только отперев дверь, Семенов щелкнул выключателем. Помещение залил скудный желтоватый свет единственной лампочки. Мы находились перед толстой железной дверью, к которой с внутренней стороны было прибито ватное одеяло. Небольшая прихожая, а за ней – еще одна металлическая дверь, с тремя замками. Увиденное нравилось мне все меньше. Даже мелькнула мысль, что пора спасаться – дернуть вверх по лестнице, только меня и видели. Но любопытство заставило меня продолжать с наиглупейшим видом стоять на месте.

– Ну что, боишься? – Семенов считал мое состояние. – И правильно делаешь. Мне самому каждый раз страшно туда идти. Ты главное, не паникуй, все время держись за моей спиной. Тогда эта тварь тебя не тронет. Цепь надежная, не порвется точно.

За дверью послышалась какая-то возня. Будто бы рычание.

– Так это вы не пошутили… По поводу зверя… – только и мог пролепетать я.

– Не пошутил, – вздохнул Семенов. – Только там не зверь.

– А кто? – Я почти шептал.

– Моя дочь. Алена.

Подвальную комнату освещала единственная лампочка – настолько тусклая, что я вынужден был остановиться на пороге, чтобы глаза привыкли к полумраку. В нос ударил отвратительный запах неубранного хлева. Сено, шерсть, гнилое мясо, экскременты – это зловоние окутывало как кокон, пробиралось в каждую пору. Мебели в комнате не было, только в самом углу валялась куча скомканного грязного тряпья.

Семенов шел первым. Я заметил в руках у него небольшой пакет.

– Алена! Твоя еда! – коротко скомандовал он.

Куча тряпья зашевелилась, и от нее отделилась пошатывающаяся фигура – как мне в первый момент показалось, собачья. Крупный темный пес, опасный и матерый, на сильных мускулистых лапах. Семенов показал мне жестом, чтобы я ждал у порога, а сам сделал несколько осторожных шагов вперед. В середине комнаты я заметил большую эмалированную миску. Семенов зашуршал пакетом и извлек – я не мог поверить своим глазам – большой кусок сырого мяса на кости. Размороженная говядина, немного посеревшая, с желтоватыми прожилками жира. Неужели он собирается накормить этим человека, собственную дочь? Мясо с глухим стуком упало в тарелку, а Семенов тотчас привычным движением отскочил в сторону.

Я услышал какое-то ворчание, потом настороженный рык. Из угла к миске медленно приближалось существо, за которым тянулась толстая полязгивающая цепь. И только когда оно вступило в пятно скудного электрического света, я заметил, что это человек, молодая женщина. Жилистые руки и ноги, порванная грязная одежда, свалявшиеся волосы, а лицо… Мне никогда не приходилось видеть таких лиц. Пустой тусклый взгляд, подергивающийся нос – как будто эта женщина привыкла пробовать реальность на запах, как будто ей была вовсе не важна картинка. Она медленно подошла к миске, наклонилась, понюхала мясо. Я сделал шаг вперед, чтобы лучше ее рассмотреть, и тогда она резко вскинула голову, оскалилась и предупреждающе зарычала. Дикий зверь, охраняющий свою добычу. Семенов схватил меня за руку и одними губами прошептал: «Остановись!»

Алена несколько раз лизнула мясо, потом ухватила его зубами и отволокла в угол. Отвернулась, и теперь мы видели только ее спину, и слышали мерное чавканье. Женщина неряшливо и жадно пожирала сырое мясо, в считанные минуты расправившись с увесистым куском.

После этого она несколько раз широко зевнула и немного сонно побрела к другой миске, стоявшей в углу – в ней была вода. Алена лакала ее по-собачьи, зачерпывая лопаткой шершавого языка. В какой-то момент она резко вскинула руку и почесала волосы за ухом.

– Ну всё, – прошептал Семенов. – Пойдем отсюда. Я позже еще спущусь и поменяю ей воду.

Мы поднялись наверх. У меня тряслись руки и губы. Кажется, никогда раньше я не ощущал себя таким растерянным. Мое сознание отказывалось верить в то, что увиденное внизу – реальность, а не страшная галлюцинация.

Семенов понимал, что со мною происходит. Молча поставил передо мною стопку с ледяной водкой, которую я без пререканий опрокинул, даже не почувствовав ее градус. Стало немного легче – во всяком случае, тело перестало дрожать.

– Вот, – спокойно сказал Семенов, – только что ты видел Алену, мою дочь. Вернее, то, что от нее мне оставили.

– Но… Но как же так… Зачем же на цепи… Это как-то…

– Бесчеловечно? – с кривой ухмылкой подсказал он. – Да, я знаю. Но поверь мне – это единственный шанс ее спасти. Я потерял жену, насовсем. И не хочу потерять еще и дочь. Я верю, что все можно вернуть. Что Алена станет такой же, как прежде. Такой, как на фотографии, которую ты видел в моем кабинете.

– Да… Но ей же нужна медицинская помощь!

– Шутишь? Ты хотя бы раз бывал в психиатрической лечебнице?

– Нет…

– А вот мне приходилось. Думаешь, я сразу принял такое решение? Конечно, я навел справки. Сходил куда надо. Мне даже устроили аудиенцию у московского светилы. Расспросил осторожно… Нет, это безнадежно. Смирительная рубашка, лошадиные дозы лекарств и постепенное угасание того человеческого, что в ней еще осталось.

– А почему вы думаете, что в ней это осталось? Простите за бестактность, но…

– Не извиняйся, я все понимаю, – вздохнул Семенов. – Но я нарочно привез тебя сюда именно в такой день. Алена становится особенно страшна в полную и черную луну. Два раза в месяц. В другие же дни у нее случаются проблески… Нет, она ни разу не заговорила со мною с тех пор… Хотя иногда пытается шевелить губами, что-то передать. Я ни разу не разобрал… Но она иногда так смотрит… Так смотрит на меня… – Губы Семенова дрогнули, но он быстро взял себя в руки, и на его лице появилась привычная маска нарочитого снисходительного спокойствия. – И в такие моменты я понимаю, что надежда есть.

– Но вы держите свою дочь как животное… На цепи… Она такая… Такая истощенная. Вы хотя бы каждый день даете ей еду?

– Ты за кого меня принимаешь? Конечно, каждый. Хотя она ничего не ест, кроме сырого мяса. Однажды мне все это так надоело, что я целую неделю пробовал переломить ее. Кормил только кашами, овощами, макаронами. Тем, что она любила раньше. Но она подойдет к миске, понюхает и отвернется. Лежит в углу, слабая и только с ненавистью на меня смотрит. На седьмой день я понял, что она скорее с голоду умрет, и дал ей курятины. Я на рынке покупаю ей кур – даже не ощипываю. Она так ест. Прямо с перьями и жилами.

– Подойдет к миске… – потрясенно повторил я. – Из миски ее кормите, как животное…

– Ну а ты ее видел? Как ее, по-твоему, надо кормить – с шелковой скатерти и серебряного блюда?

– Мне кажется, вы сами сошли с ума, – меня мутило, хотелось поскорее уйти из этого дома. – Я лучше пойду… Можете меня не подвозить, доберусь на электричке.

– Э-э-э, нет, – Семенов быстро оказался у двери. – Никуда ты не пойдешь. Тебе надо все это пережить. Сейчас ты еще выпьешь водки, потом я накормлю тебя обедом, и вот только потом отвезу тебя домой, где ты примешь холодный душ и сразу ляжешь спать. До завтрашнего утра ты не должен ни с кем общаться. Я тебя только об этом прошу. Перевари это впечатление, а потом уже делай выводы и принимай решение – сдавать меня или не сдавать.

– А если сдам? – прищурился я.

– Твое право, – пожал плечами Семенов. – Тогда на тебе будет ответственность за смерть моей Алены. Тебе с этим надо будет как-то жить… Артем, дорогой, неужели ты считаешь, что мне самому не больно и не тошно видеть свою дочь такой? Каждый день приходить сюда и видеть вот это? Неужели ты не понимаешь, что мне было бы в сто раз легче снять с себя ответственность, отдать ее в лапы психиатров, а потом просто раз в неделю приносить в больницу конфеты и апельсины? И видеть Алену умытой, причесанной и спокойной, да вот только без души? Неужели ты считаешь, что я маньяк или садист?

– Ну… Это так сложно…

– Вот именно! – повысил голос Семенов. – Это очень сложно. А ты делаешь выводы, едва соприкоснувшись с тем, с чем я живу уже… – он нахмурился – Уже полгода.

– Полгода?! – ахнул я. – Вы больше года держите свою заболевшую дочь на цепи?

– Ну начинается… Ладно, может быть, я цепляюсь за призрачный шанс. И так не может продолжаться вечно. И однажды, если ничего не случится, я скажу себе стоп… Только вот за этот год я нарыл кое-какую информацию. Это непросто – в Стае все очень осторожные. Ты видел того мужчину, которого я… – Он запнулся.

– Избил до полусмерти, – подсказал я.

– Ну да, – сник Семенов. – Он предпочел бы умереть, но не сдал своих. И все они такие. С ними надо по-другому, их надо переиграть. У меня есть кое-какие наводки.

– А что же будет, если вы на них выйдете? Убьете?

– Ну скажешь тоже. Я заставлю их вернуть мне дочь. Я узнаю их схемы, взломаю их код. Узнаю точно, что именно они сделали с Аленой. И только тогда все можно будет переиграть обратно.

Я покачал головой и придвинул к нему пустую стопку, которую Семенов тотчас же с готовностью наполнил водкой. Я был подавлен и растерян. Семенов, образчик холодного спокойствия, на которого мне в какие-то моменты даже хотелось быть похожим, теперь виделся мне полусумасшедшим жалким стариком.

Бабушка говорила: «Не ходите в лес, нехороший он! Этот лес Волкодлаку принадлежит, сотни лет он царствует, сильный, хитрый и умный, не поймать его никак!»

Татьяна и младший брат ее, Сашенька, смеялись, подталкивая друг друга локтями, а когда бабушка отворачивалась, один из них шептал другому: «Она ведь просто дремучая старуха!» – и это была защитная реакция. Натопленная комната старенького деревенского дома, потрескивающий в печи огонек, уютный аромат сушеных яблок, свежего теста, рассохшихся досок и березовых банных веников, которые бабушка развешивала над печью. Ее тихий низкий голос, плавный ток ее речи, ее северный акцент с округлыми длинными гласными. Все это создавало особенную сказочную атмосферу – как будто бы своими сказками бабушка ткала иную реальность, в которой есть место и упырям с раздувшимися серыми лицами и длинными желтыми ногтями, и быстрокрылым лукавым бесам, вдохновляемым яростью и жаждой разрушать, и особенно Волкодлаку – огромному волку на человечьих ногах, о котором она любила рассказывать особенно часто.

– Я сама его однажды видела. Маленькая тогда ишо была. Как ты, Танюша. Там, за лесом, тогда деревенька была, сейчас на ее месте одни развалины, и те бурьяном заросли. Мамка меня к своей товарке за маслом отправила. Нас было девятеро детей, а я – самая старшая. Почти все малые и померли один за другим – кто зиму не пережил, кто утоп, кого трактор переехал. Несчастливая семья, как будто бы проклятая. До старости только я да сестра моя одна добрались – да и неважно сейчас это, давно я след ее потеряла. И лица ее уже не вспомню…

Бабушка была специфической рассказчицей – всё время уходила от основной линии к деталям. Но слушать ее все равно было интересно. А уснуть без этих сказок казалось невозможным. Татьяна и Сашенька все лето в ее деревенском доме проводили, там была их альтернативная маленькая жизнь, их детство и счастье.

– Перемерли все один за другим, мамка наша так к горю уже привыкла, что и слез не роняла. Как будто бы отключили ей способность горевать. И вообще что-то чувствовать. Встанет спозаранку, пашет весь день. Ночью падает замертво – и сил у нее не остается, чтобы мысли скорбные гонять… Все перемерли, да вот только Демьяна, младшенького, Волкодлак порвал…

– И ты это своими глазами видела? – ахнула Таня.

– Нет, – бабушка перекрестилась. – Но было ведь и так всем понятно. Про лес наш все знали, что не стоит туда ходить, особенно когда луна круглеет. И про Волкодлака знали – что основался он там, не выкуришь. Мужики наши, охотники, пытались на него с факелами да вилами пойти. Да вот только двое погибли, а остальные вернулись белые от страха да ничего толком рассказать не могли. Тех двоих и не похоронили по-человечески – от них одни лоскуты кровавые остались… А Демьян наш был любопытный очень. Его бы и так смертушка прибрала – то в колодец свалится, то на льдине кататься удумает, то поганок наестся. Шиложопый, одним словом. И однажды его зачем-то в лес понесло… И все ведь слышали, как он там кричит, – да побоялись на помощь пойти. И мы с мамкой слышали. Узнали голос его. Мамка встрепенулась, да я ей за подол ухватилась, не пустила. Он бы ведь и мамку порвал, остались бы мы с сестрой сиротами. Потом говорили все: «Волки вашего малого подрали. Лютые волки в наших краях, голодные, стая молодая и сильная». Говорили, а глаза прятали – все знали, что волки ни при чем. Да и не нападают они летом.

– Бабушка… – подал голос Сашенька. – Ты ведь говоришь, что видела самого этого… Волкодлака.

– Было, было, – вздохнула старуха. – Мамка меня в деревню, что за лесом, отправила. Велела идти по окружной дороге. А мне годков было тринадцать. Лето было, как сейчас тот день помню. Утро такое ясное, такое солнечное, что кажется, никакой нечисти не пробиться через этот свет. Я и решила путь срезать. Лень мне было идти два часа по окружной, когда можно сквозь лесок за половину времени туда-обратно обернуться… ну вот и пошла. Палку еще с собой для храбрости взяла, рогатину… В лесу хорошо, шмели жужжат, малина растет, ветки хрустят под ногами. Мне сначала было не по себе – мерещилось, что наблюдает кто-то за мною, будто бы даже шаги за спиною слышала, а как обернусь – пусто там. Но потом успокоилась. Напевала что-то под нос, травинки на ходу срывала, у куста лесной малины остановилась и объела ягоды. И даже мысль в голову пришла – может быть, и неправда это все, про Волкодлака лесного… И вдруг вышла я на такую красивую полянку – даже и не знала, что в лесу нашем такая невиданная красота есть. Березки вокруг и небольшой пруд. Проточный, тиной не зарос. И вода такая прозрачная, зеленоватая. Я подошла, лицо умыла – ледяная вода, как манна небесная. Даже подумала – а что если окунуться. Но от пруда веяло каким-то холодом неземным. Как будто это дом утопленниц-русалок. Про русалок в нашей деревне сказки ходили. Что все утопшие юные девицы собираются вместе в одном пруду и поют о скорбной своей доле. И очень они злятся на всех живых – что те как ни в чем не бывало на солнышке греются, пока они, с раздутыми синими лицами, плещутся в тине. И если только живой в их вотчину забредет, они сговариваются и начинают песнями его звать. Особенно часто это происходит в июньские ночи. Все в деревне знают, что в июне негоже одному по полям и лесам шастать. Даже дни есть особенные – Русалии называются. Голоса у них тонкие, как хрустальные колокольчики… Как будто бы на душей твоей, как на арфе волшебной играют. И пока они вот так поют, всем кажется, что они – бледные красавицы в белых мокрых платьях. Волосы распущены, на голове у каждой – венок из кувшинок. Так и хочется поближе подойти, сердце от красоты невиданной замирает. Но если подойдешь – русалка из воды выпрыгнет, за волосы тебя схватит и утянет на дно. И последним, что ты увидишь, будет ее настоящее лицо – посиневшее, раздувшееся, глаза рыбы выели, к щеке рак прицепился и доедает гнилую плоть… От этих мыслей холодок меня пробрал, решила я убираться оттуда подобру-поздорову. И вдруг с другой стороны к озеру подошел кто-то. Я подслеповатая, сразу и не поняла. Вроде зверь какой-то, напиться пришел. А потом пригляделась – да, зверь, шерстью весь покрыт, лапы волчьи, сильные, серый пушистый хвост. А лицо – человеческое. У меня от ужаса – душа в пятки. Сердце заколотилось так, слезы по щекам покатились. А зверь к озеру наклонился и спокойно воду лакает. Не заметил меня. А я тихонечко отошла, на тропинку вышла и понеслась домой. Мне все казалось, за мной бежит кто-то, да так ни разу и не обернулась.

Сказка о человеке-волке была частью их детства. Этот сюжет никогда не надоедал, и в нем даже был своеобразный мрачноватый уют. Забраться с головой под одеяло и в тысячный раз попросить: «Ба, а теперь о Волкодлаке расскажи!»

Бабушка умерла, когда Саше еще десяти лет не было.

В деревню они больше не ездили – первые несколько лет скучали, вспоминали, какие там были ароматные разнотравные луга, какой темный речной песок, в котором можно было найти камни «чертовы пальцы», какая березовая роща, богатая на грибы, как здорово мчаться по пыльной дороге на стареньком велосипеде, как шелестел вдали лес и как сладко было этого леса бояться. Но постепенно воспоминания покрылись толстым слоем пыли, утеряли эмоциональную яркость и продолжали существовать только в виде сухих фактов. Да, была деревня. Лес. Разнотравье. Чертовы пальцы. Мясистые подберезовики, из которых получается пахучий суп.

Саше было уже четырнадцать, когда он однажды Татьяне странное рассказал.

– Танечка, я бабку нашу видел.

– Какую бабку? – Она даже не сразу поняла, о чем речь.

– У тебя много бабушек? – поддразнил брат, – Нашу, покойницу.

– Приснилась что ли?

– Если бы, – вздохнул Саша. – То есть сначала она приснилась. Такой сон живой был. Улыбалась мне. Я решил, что это потому, что мы давно на могиле ее не были. На следующий день нарвал ромашек, сел на велосипед и до кладбища доехал… Могилка бабкина заросла так. Я сорняки выдернул, тряпку какую-то нашел, крест протер. Ромашки положил. Уже дело к вечеру было, я собрался уходить. Иду по тропке между могил, и вдруг меня окликает кто-то: «Саша!» Я обернулся – стоит. Бабушка. Я ее сразу узнал. Странно она выглядела – строгая такая, не улыбается. Платок туго повязан, платье темное, длинное. Потом вспомнил, что хоронили ее в платье таком. В сундуках ее нашли, а при жизни и не носила его никогда. Я остановился как вкопанный. Ответил ей тихонечко: «Бабушка, что же ты?» А она так смотрит укоризненно и головой качает: «Эх, Саша-Саша, скучаю я по тебе, да скоро ведь свидимся… Ты уж ко мне, внучек, не торопись!» А потом лицо ее изменилось, она бросилась вперед, перепрыгнула через две могилы разом, откуда в старухе такая прыть. Остановилась прямо передо мною, да в лицо мне гнилью дышит. И говорит так странно – не размыкая губ, как чревовещатели. «Не ходи в лес к волкам! – говорила, – Не ходи в лес к волкам, не ходи в лес к волкам!» И руки ко мне тянет. Тут уж я пришел в себя и наутек пустился. А за спиной так голос ее и звучал: «Не ходи в лес к волкам!»

Саша рос нежным и впечатлительным. Это осуждалось обществом – ведь «мальчики не плачут». Пока он был жив, Татьяна ходила «заземленная». Нельзя ей было витать в небесах и смаковать тонкости внутренних состояний – она одна несла ответственность за брата, без нее Сашенька пропал бы. Сколько раз она отбивала его из намечающихся уличных драк, сколько раз утешала, вытягивала, успокаивала. Таня была его ангелом-хранителем. Но все-таки однажды упустила.

Сашенька – нервный, чуткий, ранимый, словно совсем без кожи.

Когда это началось? С мертвой бабушки, якобы подошедшей к нему, чтобы о чем-то предупредить? Или когда он сказал: «Таня, я решил нашу любимую детскую сказку о Волкодлаке в блокнот записать! Может быть, когда-нибудь книгу издадим!» Или когда он похудел, почернел и осунулся и долго не рассказывал, в чем дело, и Таня с ума сходила, и даже подозревала наркотики, а потом брат признался, что каждую ночь видит во сне себя волком. Что судьба такая у него – волком стать. Или когда он стал много времени проводить в лесу. Уйдет утром, вернется к ужину. Что он там делает, где бродит? Или когда Таня разбирала его грязные вещи и нашла в углу скомканные джинсы в пятнах крови, к которым какие-то перья прилипли. Она спросила, в чем дело, а Саша отмахнулся – просто ногу поранил в лесу, за ветку неудачно зацепился. Но она потом специально обратила внимания – никаких заживающих ран на его теле не было.

Могла ли она все это остановить? Татьяна потом часами об этом думала, варилась в чувстве вины. Не в одночасье же все случилось. Сашино безумие вызревало годами. Наливалось соком и цветом как ядовитая волчья ягода.

Брату кошмары снились. Он метался по кровати, скулил и даже выл. Тане иногда приходилось будить его. В одну из таких ночей она Сашу за плечо потрясла, а тот изогнулся и за руку ее куснул. Потом не помнил ничего.

Прошел ли он тогда точку невозврата или можно было схватить его и вытянуть из этого омута.

«Не ходи в лес к волкам!

Не ходи в лес к волкам!»…

Их было девять. И они называли себя Стаей. Каждый из них был одиноким и каждый считал себя переросшим способность любить. Между ними не было близости или дружбы в обычном, человеческом, понимании слова – скорее родство на уровне инстинкта. Каждый из них с легкостью обошелся бы без другого – оставив позади, никогда не вспомнил бы ни имени, ни лица. Они не тосковали по своим покойникам. Но каждый без раздумий убил бы за другого из Стаи. Это были особенные, священные узы.

Стая собиралась в заброшенной больнице на окраине города. Почти все корпуса ее были разрушены, нетронутым осталось лишь одно здание, бывшее отделении хирургии. Они облюбовали операционную – просторно, нет окон, длинный коридор, в котором легко выставить наблюдателей, нервная энергетика страха и надежды. Стены задрапировали темными старыми шторами, пол вымели и промыли, вытравили больничный запах, въевшийся в каждую пору старых стен, ароматическими палочками и ладаном, плавящимся на угле. Это был их храм, их священная территория, где каждую вторую пятницу месяца они собирались, чтобы на одну ночь сбросить маски и стать самими собой. Охотниками. Теми, кто бежит вперед по сырому лесу, чьи ноздри чутки к пульсации чужой крови.

Вожаком Стаи был некий Федор, угрюмый и сутулый мужчина средних лет. В обычной жизни он работал ночным сторожем на мясокомбинате, внимания к себе, как и остальные члены Стаи, не привлекал.

Именно у Федора хранилось самое главное. То, что делало бывшую операционную сакральным храмом. Божий лик. Их единственная икона, которой они все вместе подолгу молились перед тем, как пойти на охоту.

Икону он всегда приносил завернутой в шерстяную шаль – держал у груди, бережно, как ребенка. Медленно разворачивал и устанавливал на алтаре, роль которого исполнял обычный офисный стол, накрытый куском черной бязи. Перед образом зажигали свечи, и в самый первый момент все собравшиеся даже делали почтительный шаг назад, ослепленные мрачной торжественностью и концентрированной силой, которую источала икона.

На иконе – лик волчий. Кровожадный волк, пасть зубастая, кровь из нее тонкой вязкой струей стекает, а под ногами у волка – кости человеческие. И так талантливо написан – как живой, мурашки по коже.

И люди падали ниц, и молились страшному Волку. И каждый из них мечтал однажды стать Им.

Старуха одна в Вологодской области была – то ли колдовала, то ли просто источник мудрости внутри себя самой нашла, но, в общем, люди к ней рекой тянулись за помощью. Из всех волостей ехали, со всей страны. Круглосуточно у крыльца ее дежурили, номерки на ладонях писали, чтобы не ссориться. Денег старуха не брала. Говорила: дар бесплатно на голову мою свалился, неученая я, всю жизнь была ленивая, хоть вот так грехи искуплю. Платили ей кто чем может – кто молока принесет, кто шаль новую пуховую подарит, кто крыльцо починит, кто дров на зиму вперед заготовит, кто платье добротное ей купит. Не бедствовала бабка.

Заходили к ней люди в надежде на чудо, выходили в слезах и потом еще неделями бродили ошарашенные, а на все расспросы обычно отвечали: «Ты не поймешь. Это что-то невыразимое».

Ничего особенного старуха не делала, просто говорила с человеком, недолго, не больше пятнадцати минут. Но было что-то такое в бабке этой – она словами своими сразу в цель била, сразу в яблочко. Как будто бы не только мысли читать умела, но и потаенные страхи видела, и вообще – сразу считывала то, что человек и сам о себе не знал. Слова ее были простыми, но такова магия прописной истины – она воспринимается откровением, лишь когда приходит вовремя, в иные же моменты люди проходят мимо, даже пыль с нее не стряхнув. Вот и бабка та, которая и читала-то сама с трудом, умела сказать такие слова, что как будто бы осколки прожитых впечатлений, событий и домыслов складывались в целью картину. Никаких знаний дать она не могла, зато дарила приходящим нечто, более важное и тонкое – понимание сути вещей. И понимание это истинные чудеса творило. Безнадежных больных к ней приводили (а некоторых и на руках вносили в ее дом) – и за какие-то жалкие минуты болезнь отступала, и не было на то логических объяснений. Мятущиеся успокаивались. Ревнивые вдруг понимали суть настоящей любви, а ней той иллюзии взаимозависимости, которую в мире людей за любовь считают. Жадные с изумлением открывали, что настоящее богатство может принести только отдавание. Циники и материалисты начинали верить. Завистники – принимать чужие успехи за свои. Как будто бы простыми словами она меняла сложную биологическую программу. Как тонкий настройщик диковинного музыкального инструмента.

Многие просили ее – научи и меня искусству своему. Но бабка только руками разводила, и бубнила, вздыхая, – не могу я ничему учить, сама неученая, грамоту даже не знаю.

Старуха была одинока. Говорят, был когда-то у нее муж, да еще в пятидесятые помер, с тех пор не слюбилось у нее ни с кем.

И вот однажды прибился к ее дому паренек, сирота. Приехал скорее из любопытства, ничего не попросил, просто крутился у дома старухи, помогал ей. Воду ей носил, двор подметал, огородом ее занимался, людей в очереди помогал организовать. При этом ничего не требовал, у него даже хватало деликатность не проситься в дом – ночевал он в палатке во дворе. Всю весну так прожил, и лето, и начало осени, а когда зарядили ледяные дожди, старуха сама предложила – раз уж живешь подле меня, то хотя бы приходи в сени, тут натоплено, лавка удобная, дом.

Прижился, стал своим, многие даже думали, что это внук ее родной.

Старуха паренька этого по-своему, наверное, любила, хотя слишком близко к себе не подпускала, разговоров задушевных не вела. Иногда неделями они не разговаривали, хоть и жили под одной крышей. Встанет, кивнет ему только, вот и все общение.

Несколько раз в месяц старуха с кряхтением собиралась и в лес уходила. Ночи выбирала самые темные, облачные, безлунные. Уйти незамеченной ей бывало трудно – слишком много людей вокруг ее дома дежурило, а у нее поступь и прыть уже не та. Трудно раствориться в пространстве, когда у тебя ревматизм и вековой опыт на плечах. Вот она паренька и просила подсобить – провести ее огородами к полю, чтобы внимание ничье не привлечь.

Он каждый раз переживал.

– Да куда же вас опять несет на ночь глядя. А если не вернетесь, что мы все тут делать будем. Если вам что из леса надо, я же сам принести могу, только скажите!

– А я оттудова не беру ничего, сама несу туда, – улыбалась бабка. – Не переживай за меня, не исчезну я, не попрощавшись.

– Что же вы туда носите? – удивился парень, – Вроде налегке всегда.

– Волка кормить хожу, – вздохнула старуха, – нельзя мне иначе.

Парень не в первый раз про волка слышал – подробным разговором сопровождалась каждая ночная прогулка старухи. В такие моменты ему становилось страшно – а что, если благодетельница сошла с ума. Говорит, волка кормить идет, а с собою нет ничего.

В такие дни старуха всегда говорила: ты не жди меня, спать ложись. И паренек слушался. Доверял ей очень, как матери родной. Но однажды светлая ночь выдалась, не спалось ему. Июнь – самый нежный месяц года, а тут сердце молодое, горячее, и где-то вдали, в соседнем селе, гармонь играет, и от звуков этих сладко и тоскливо одновременно. Так до рассвета глаз и не сомкнул. А потом слышит – дверь кто-то тихонечко открывает. С лавки сполз, подкрался – а то старуха из леса возвращается. И видно, плохо ей в лесу стало – возраст не тот, чтобы по ночам где попало шастать. Бледная, за стенки держится, шатает ее. От слабости на колени опустилась, а встать не может.

Бросился к ней парень, под руки подхватил, на кровать отволок. И видит – юбки у старухи все мокрые, пригляделся – а это кровь! Перепугался он, заметался по дому, хотел к фельдшеру бежать. А старуха глаза открыла и остановила его: не надо никуда бежать, все в порядке со мною. Тот ей юбки поднял и даже перекрестился – на ногах ее места живого нет. Кожа лоскутами срезана.

– Коли к фельдшеру побежишь, чтобы больше ноги твоей в этом доме не было! – пригрозила старуха.

– Но как же так! Вы же кровью истекаете! Кто же вас так поранил?

– Никто меня не ранил. Волков я кормить хожу, – угрюмо ответила старуха.

Да так за ту ночь больше ни слова не проронила. Паренек весь извелся, но к фельдшеру не пошел – испугался ее гнева. Да и уходить ему было некуда. Старуха проспалась, утром умылась, переоделась в чистое и ходила по дому как ни в чем не бывало. Попыталась даже его успокоить:

– Мал ты еще знать о таком!

– Да мне двадцать восьмой год пошел, – обиделся паренек.

– Не в этом дело, – улыбнулась старуха. – Душа твоя молодая. Это я на белом свете уже веками круги наматываю. Все возвращают меня обратно, снова и снова, устала уже. А ты – только народился, у тебя вся эта свистопляска еще впереди. Помрешь, потом народишься снова, потом опять помрешь. И каждый раз урок будешь выносить. Пройдет время, вспомнишь мои слова.

– Что же вы говорите такое?

– Все так и есть. А у меня – последний круг. Волки мне так сказали. Мне только и осталось на этом свете, что их докормить. Накормлю досыта, и больше меня тут никто не увидит, – взглянув в его расстроенное лицо, старуха смягчилась. – Ты, парень, не переживай, тебя я не брошу. Дом на тебя отписала, деньги кое-какие скопились, все тебе останется. Будешь жить с умом, богатство умножишь.

Четыре луны прожила старуха после разговора того. По-прежнему в лес уходила на всю ночь, а возвращалась слабая и в окровавленном платье. Однажды и вовсе не вернулась. Паренек потом месяцами по лесу ходил – но ни обрывков его платья, ни косточек так и не нашел. Сгинула старуха – как будто бы и не существовало ее никогда.

– Собирайся! – сказал Семенов спустя примерно неделю после нашего посещения дачи. – Кажется, я вышел на их след.

От смутных предчувствий у меня засосало под ложечкой. Всю минувшую неделю я почти не спал – стоило только отпустить сознание на волю Морфея, как перед глазами всплывал образ Алены. Ее искаженное лицо, обрамленное слипшейся паклей волос, ее звериный оскал, сила и ярость, с которой она кидалась, пытаясь меня атаковать. И днем я часто о ней думал. Это были тоскливые размышления. Я не был уверен, что Семенов поступает правильно и гуманно. Он долго говорил о том, что это единственный шанс однажды вернуть прежнюю Алену – найти тех, кто сделал ее такой, взломать их код, ну а пока этого не произошло, придержать девушку сокрытой от посторонних. Пусть лучше она считается сгинувшей в жерле большого города, чем будет отдана на милость психиатрам, которые погрузят ее в такой фармакологический сон души, из которого и выхода нет. Вечная темная ночь души.

Объяснения я получил, только когда мы сели в машину. Вообще Семенов вел себя со мною как с верным оруженосцем. Я не был его партнером, не был другом и помощником, он как будто бы просто позволил мне быть возле него в этом странном расследовании. Он просто отсыпал мне половину своих эмоций, не спрашивая, поделился свинцовым чувством вины. И мы несли эту ношу вместе. Иногда я думал – как же я ухитрился вот так вляпаться. Случайная ночная встреча в офисе, случайно забытый ключ – и вот моя жизнь подчинена какому-то странному чужому ритму, и вот я вынужден хранить опасную тайну, которая грозит мне вообще-то уголовной ответственностью. И сделать ничего нельзя – потому что в аргументах Семенова была доля истины. Я не вполне верил в Волкодлака, но точно знал, что советская карательная психиатрия с Алениным недугом не справится, просто погрузит ее сознание в вечную мерзлоту, откуда выхода нет. И будет она, вечно запертая во льдах, складывать из сосулек слово «счастье». Не узнавая лиц, не испытывая эмоций – вечную вечность, пока не окажется в больничном крематории.

– Мы едем к карге! – сообщил Семенов, когда автомобиль вырулил за черту города.

– К кому? – удивился я.

– К карге! Так ее все называют. Да просто бабка, живет бирючкой в одной деревеньке. Путь нам длинный предстоит, километров двести проехать придется.

– И что эта.. хм… карга?

– Мне рассказали, что в ее доме икона с волчьим ликом стоит.

– И только поэтому мы едем в такую даль? Кто рассказал-то? Люди деревенские темные! Может быть, там Святой Христофор, псоглавец.

– Не Христофор, – у Семенова была такая интонация, что я предпочел не спорить. – У меня уже на них чутье. Я не могу этого объяснить. Каждый вечер я с кем-то созваниваюсь, рою, ищу. С сектоведом знаменитым даже встречался. И вроде бы иногда на первый взгляд полезные вещи говорят – но сердце сразу чует ложный путь. А тут – как рассказали мне про икону эту, словно током меня ударило! Эта карга – та, кто нам нужна.

– Ну ладно, раз так, – пожал плечами я и отвернулся к своему окну.

Подумалось, что Семенов держится со мною как строгий родитель. Давно забытые детские ощущения – тебя куда-то везут, тебе нельзя задавать вопросов, тобою распоряжаются, за тебя решают… У меня была тихая безразличная мать и горячий строгий отец. Все в доме было подчинено папиным ритмам. Лучший кусок – всегда отцу. Своей комнаты у меня не было, уроки приходилось делать за кухонным столом – так вот если отцу приспичивало покурить или посидеть бездумно с гитарой, перебирая струны и отвлекаясь на крепкий чай, я был вынужден бросать свою работу и убираться в комнату. Ждать там, пока отец не насладится кухонной тишиной. «Папа очень устает!» – с придыханием говорила мать. С годами она растеряла личность. Она как будто бы посвятила себя культу, она была не просто женой – жрицей. Я не узнавал ее на молодых фотографиях – обычная веселая красивая девчонка с буйными кудрями и ямочками на щеках. Я запомнил ее другой – с покорно опущенными плечами, волосами, убранными в жидкую косицу, извиняющимся выражением лица. Как будто бы ее взяли и стерли ластиком.

Отец любил делать так: утром в субботу будить нас и командовать: собирайтесь! Мать начинала послушно суетиться, гладить платье, собирать в котомку какие-то яблоки и плавленые сырки. Я же накидывался на папу с расспросами: а куда мы едем? А зачем? Кто там будет? А дети другие будут? Надо ли брать игрушки? А теплый свитер взять?

Отец молчал и только раздраженно курил в окно.

Мы были частью его субботней программы, но он не считал нужным посвящать нас в ее подробности. Мог отвезти на загородное озеро, выдать удочки и заставить ловить карасей, а мог отправиться в областной центр, где выяснялось, что у него заранее куплены билеты на театральную премьеру. «Что же ты там, я же не одета, предупредил бы», – расстраивалась мать. Но ни разу не прикрикнула на него, не показала характер.

Однажды он решил уйти из семьи, полюбил другую женщину. Я был уже подростком и, честно говоря, даже обрадовался. У отца была тяжелая энергетика, в его присутствии хотелось скукожиться, притвориться несуществующим.

Отец ничего не сказал до последнего – не посчитал, что почти двадцать лет, проведенных рядом с женщиной, стоят того, чтобы хотя бы сообщить ей заранее, что дальше она идет одна. Просто собрал чемоданы и с порога объявил: «Больше не приду! Алименты буду класть на сберкнижку. Номер нового телефона сообщу позже».

Мне стало легче, а вот мать так и не оправилась. Теперь ей не надо было ни под кого подстраиваться, но она настолько привыкла к роли тени, что потеряла смысл жизни. Казалось бы, больше никто ею не командовал, воля вольная. Но она совсем притихла, похудела, перестала улыбаться – просто доживала свой век.

Я давно забыл о своем детстве, не лелеял старые травмы, но жизнь рядом с Семеновым все чаще возвращала меня к воспоминаниям. Я снова становился беспомощным, слабым, недостойным того, чтобы принимать решения.

Та, которую Семенов называл каргой, жила отшельницей в небольшом, но справном домике у самого леса. Это было неустроенное, но уютное жилище – ни электричества, ни водопровода, зато ставенки новые, резные, искусная работа – все в каких-то диковинных животных, вроде петуха с телом змеи. Крылечко свежее, а под окном – грубо выструганная лавочка. Было сразу понятно, что этот дом – не вынужденная обитель, а любимое гнездышко.

Некоторое время наблюдали за домом издали. Молча курили. Семенов явно нервничал, и это казалось мне удивительным. Мне представлялось – подумаешь, ветхая старушонка, что она может нам сделать, двум здоровым спортивным мужикам. Но Семенов не разделял моего наивного оптимизма, и у него были на то причины.

– Я ведь уже неделю собираю информацию об этой карге. Такого мне нарассказывали о ней, даже «Вий» покажется детской сказкой!

– «Вий» – и есть детская сказка, – хмыкнул я. – Да и что там могут рассказать ее соседи. Такие же дремучие, как и она сама. Наверное, они и в инопланетян верят.

– Скепсис так часто граничит с глупостью, – вздохнул Семенов.

– Ладно, и что же они сказали?

– За каргой этой орда мертвецов стоит, – на полном серьезе выдал он.

Я старался сохранять заинтересованное выражение лица, хотя уже не первую неделю мне казалось, что Семенов медленно сходит с ума. Любой психиатр скажет, что грань между нормальностью и безумием очень тонка. Поэтому, когда некто эту грань переступает, окружающие не сразу бьют в тревожный колокол. Семенову я сочувствовал – он как будто бы медленно плавился в аду, каждый день переживая горе расставания с дочерью. Сочувствовал – но и немного побаивался его. Иногда у него такой взгляд становился – как будто бы сама концентрированная ночь, вся тьма мира поднималась из бездн бессознательного и заполняла его глаза. В такие моменты мне казалось, что он может наброситься на меня и начать душить, а когда придет в себя, будет поздно.

– Карга всю жизнь среди мертвецов живет. Нет у нее родных душ, только серые тени. Сразу за ее домом – старое кладбище. Она за ним много лет ухаживает. Там только бесхозные мертвецы – к кому уже давно не ходит никто. А карга каждого знает в лицо и по имени, убирает их могилы и охраняет память. За это мертвецы делают все, что она прикажет.

– Это… рассказали ее соседи?

– Понимаю, что ты мне не веришь, – скривился Семенов. – Год назад я и сам бы не поверил… Я на мужика одного вышел. Он из городских, инженер. Несколько лет назад надумал переехать на природу. Натуральное хозяйство, лес, луг и река – и больше никаких проблем, кроме прохудившейся крыши. Адекватный мужик, непьющий. Женщину себе нашел из местных, ребенок у них появился. И конечно, ему было любопытно с каргой познакомиться – о ней в деревне только шепотом говорили, почтительно. Боятся ее местные. Мужика это веселило. Деревню он любил, но ее обитатели казались такими дремучими. Магическое мышление и карго-культ. Они в небо шептали, чтобы дождь скорее пошел, и угли в снежные ямки кидали, чтобы мороз отступил. Много странных и глупых суеверий. Вот он и решил авторитет заполучить. Говорит, пойду к вашей карге, поболтаю по-соседски. Она обычная шарлатанка, пользуется тем, что народ до страха охоч. А самой только и надо, чтобы ей свежую сметанку да творог носили – в обмен на мифическую защиту. Нехитрый колдовской оброк. Все его отговаривать начали – не примет она тебя, целым не уйдешь. Что был однажды такой же смельчак недоверчивый. Выпил лишнего и пошел каргу травить. И плохого-то ничего не хотел – так, поддразнить старую. Но карга юмора не понимает. Она к смельчаку вышла на крыльцо, посмотрела ему прямо в глаза и сказала кому-то невидимому: «Вася, это враг пришел. Добра он мне не принес, одно только беспокойство. Защити меня, Вася». Смельчак еще и глумиться начал – мол, какой-такой Вася, не вижу тут никакого Василия, вы все придумываете, но меня не запугать! Карга и ответила ему: «Ты Васю не видишь, а он печень твою ест. Зубы у него гнилые, шатаются, но плоть до сих пор любит. Хотя уже двести лет как помер. Самый старшой из мертвеньких моих. А с чего ему добрым-то быть – мертвецы не должны по земле шататься. Улетать дальше должны, к своим. Нет им радости среди живых, лютыми они становятся, одна только ненависть. Вася печень твою ест. И как ты теперь будешь жить без печени?» Сказала это карга и скрылась в доме. Как ни звал ее смельчак, как ни ломился в дверь – не было ему ответа. А буквально через несколько дней глаза у него стали желтыми. Пока до врача дошел – там уже цирроз, последняя стадия. Месяца не прошло, как сгорел. А ведь здоровый мужик был, не пил. Вася ему печень выел. Вот эту историю, среди многих других, и рассказали мужику, с которым мне побеседовать довелось. Но ему все нипочем. Городское сознание. Скепсис. Атеизм. Рационализм, твою мать.

– Все равно пошел к ней? …Я бы еще больше вдохновился пойти.

– Пошел… Он был более вежливым, каких-то конфет с собою принес. Карга даже позволила ему в сени зайти. Говорит – несмотря на то что она держалась спокойно, не враждебно, ему сразу неуютно стало в доме том. Гонор слетел – как наждаком соскребли. Так тоскливо стало. Страшно даже – как малышу, который темноты боится. Точно знает, что чудовищ не существует, но боится все равно. Он представился: мол, я Иван, ваш новый сосед. О вас столько слухов ходит, вот я и решил познакомиться. А карга ему: «Ну проходи, Иван. Меня зовут Пелагея. А это Фрося, кума моя. Вон там, на лавке – Мишка, Санька и Степан. Братья они. Их родной батя топором забил, когда пьяным был. Погодки. Все время в доме моем сидят, прижились. Как родные дети они мне. А там, за спиной моей, Вася. Защитник мой…» Между тем старуха находилась в доме совсем одна. Но мужик внезапно понял, нутром почувствовал, что не врет она. Почуял чье-то присутствие, взгляды чужие. Говорит – что-то дикое в нем проснулось, древние инстинкты, сигнализирующие о страшной опасности. Все волоски на теле дыбом поднялись. А ноги стали слабыми. Мозг говорит ему – надо бежать, надо спасаться. А тело не слушается. Тогда карга ему в лицо расхохоталась. «Что, милый, не нравится тебе моя свита? Так уходи подобру-поздорову, сосед, не нужны мне никакие знакомства!» И только тогда он смог побежать. Вернулся домой, сердце колотится… Такая вот история.

– Ладно, сейчас мы сами все увидим… Лишь бы она навела на след этой Стаи.

– Эта икона, которая есть у нее, где волк кровожадный изображен заместо святого… Такая картинка и у Наташи моей была. Но просто рисунок, на бумаге. Я ее спрашивал – зачем такую гадость в дом принесла? А она даже обиделась – не смей так говорить, это произведение искусства. А потом я выяснил, что у всех, кто к Стае отношение имеет, такое изображение есть.

– Пойдем, что же медлить, – поежился я.

От рассказов Семенова мне было как-то неуютно. Не то чтобы я поверил ему на слово – нет, сила моего разума была слишком для этого крепка. Но это было что-то необъяснимое. Как в детстве, когда слушаешь страшные истории, с головой забравшись под одеяло. Точно знаешь, что это просто фантазия, но что-то внутри тебя все-таки сомневается, допускает мысль, что сейчас из-под кровати появится рука мертвеца и сильные ледяные пальцы потянутся к твоей шее, а ты, парализованный ужасом, даже не найдешь в себе сил сопротивляться.

Мы подошли к дому, который казался пустым. Света в окнах не было, хотя уже начинало смеркаться. Мелькнула мысль: может быть, карги и вовсе нет дома. И почему-то такое предположение воспринималось как спасительное.

«Черт знает что, совсем меня Семенов запутал!»

Поднялись на крылечко, постучали – сначала тихо, потом сильнее. Стояли у закрытой двери, напряженно вслушиваясь в тишину. Потом Семенов толкнул дверь – она оказалась незапертой. Мы осторожно вошли – первым Семенов, следом и я. В доме была темнота. И пахло расплавленной смолой. Это был очень холодный дом. Странно – день выдался жарким, деревянные стены должны хранить тепло. А тут – как в подземном склепе.

– Есть кто-нибудь? Пелагея! – позвал Семенов. Старался он говорить уверенно, но голос не слушался.

Постепенно наши глаза привыкли к темноте, и мы увидели, что находимся в просторной комнате без мебели. Ни лавок, ни стола, ничего.

Из соседней комнаты послышались шаркающие шаги. Карга не торопилась встречать чужаков, но и не кралась, не осторожничала – видимо, чувствовала себя в полной безопасности. Я поймал себя на том, что инстинктивно прячусь за спину Семенова. И конечно, выступил вперед – моя гордость не позволяла уклоняться от опасности, пусть тело и считало иначе.

И вот наконец мы лицом к лицу встретились с каргой, которая появилась откуда-то сбоку, хотя мы даже не слышали звука открывающейся двери. Возникла ниоткуда как призрак.

В первый момент, когда я ее увидел, мне стало немного стыдно за испытанные мрачные эмоции. Все же у страха глаза велики. Карга оказалась совсем крошечной старушонкой, едва достающей мне до плеча. Сморщенное темное лицо, блестящие глаза, аккуратно повязанный светлый платочек. Одета она была буднично – в обычный байковый халат, светло-голубой с изображением ромашек и васильков. Просто деревенская старушка.

– А я вас ждала, – с легкой улыбкой сказала она, – меня предупредили, что вы ко мне идете.

– Вы же ни с кем не общаетесь, – вырвалось у меня. – Кто вас мог предупредить?

Карга обрадовалась так, словно ждала этого вопроса, специально подводила к нему.

– Скажете тоже, не общаюсь. Наоборот – я никогда не могу побыть одна. Судьба у меня такая, видно… – Она притворно вздохнула. – Глашка сообщила. Глашка-висельница. Недавно преставилась, дурная баба. Пила сильно. Так возле меня и осталась. Померла Глашка, а так и не изменилось ничего. По-прежнему шатается по округе, глазеет на всех, да в канаве у дороги сидит. Раньше – пьяная лежала там. А теперь – мертвая сидит.

У карги была плавная речь – как будто бы по заранее написанному тексту читает, былину поет. Это завораживало как гипноз. Ее хотелось слушать.

– Кто мимо той канавы пойдет, Глашка его зовет оттуда. А ее не слышат, она и злится сильно. А сделать ничего не может, бесполезная она… Но вот увидеть что-то и насплетничать мне – тут она первая.

– Не дури нам голову, карга, – грубо сказал Семенов. – Икону свою покажи!

Глаза старухи блеснули в темноте. Если она и обиделась, то виду не подала.

– Какую такую икону? Отродясь у меня икон в доме не водилось, зачем они мне сдались.

– Сама знаешь, какую. Волк на ней скалится.

Я незаметно наступил Семенову на ногу – мне казалось, он перегибает палку.

За агрессией обычно стоит слабость. В китайском трактате «Искусство войны» говорится: «Сущность войны – обман. Искусный должен изобразить неумелость. При готовности атаковать демонстрируй подчинение. Когда ты близок – кажись далеким, но когда ты очень далеко, притворись, будто бы ты рядом». Если ты слаб – сделай вид, что ты силен. Семенов нервничал и демонстрировал слабость – проницательная старуха, конечно, это чувствовала и не открывала карт, наслаждаясь его состоянием и заманивая его в ловушку. Я никогда не считал себя тонким психологом, но ситуация была как на ладони – как будто бы передо мною разыгрывалась сценка из пособия популярной психологии.

– Ах, эту! – хмыкнула старуха. – Нет, эту не покажу.

Она откровенно издевалась над нами, словно ожидая, когда слепая ярость заставит Семенова броситься вперед. Смотрела она только на него, на меня же не обращала никакого внимания. И в отличие от моего товарища, она совсем не волновалась.

– Перестань, – одними губами шепнул я. – Давай я попробую. Зачем ты так.

Но Семенов меня не услышал. Ярость туманит сознание. Разозленный человек не может мыслить гибко, он только следует сценариям, записанным в его прошивке. Переживание спокойной любви делает человека умнее и позволяет испытать сотни волшебных состояний, самое главное из которых – понимание общности всего со всем. Злость же как будто бы одномоментно делает любого глупее. Эволюционный скачок обратно. Поэтому во всех школах духовного развития и делается упор на осознанность и контроль – это единственный путь превратить свои мысли в огромную глубокую реку, без порогов и плотин.

Я уже видел такое выражение на его лице – в тот вечер, с которого и началось наше близкое знакомство. Когда он человека избивал. Семенов бросился на старуху, вытянув вперед руки, взял ее за ворот халата и потряс – она оказалась такой легкой, что ноги ее при этом повисли в воздухе.

– Перестань, прекрати немедленно! – Я был вынужден схватить его за руки, встать между ним и каргой. – Она ведь даже ничего нам не сделала!

– Ничего?! – кричал Семенов. – Ничего?! Ты дочку мою, Алену, видел? Это, по-твоему, значит ничего?!

Старуха же даже после атаки осталась спокойна – только седые волосы выбились из-под платка.

– Зря вы так со мной, ребятки, – отдувая с лица свалявшуюся прядь, сказала она. – Знали ведь, кто я сама и кто со мною ходит… Жалко, молодые еще, глупые…

Семенов оттолкнул меня так, что от неожиданности я плашмя повалился на пол. Я так и не понял, что именно произошло в следующий момент – комнату как будто заволокло зловонным дымом, похожим на смрадные испарения застоявшегося болота. Вокруг сновали серые тени. Откуда-то сбоку я услышал отчаянный короткий крик и узнал голос Семенова. Попробовал ползти в его направлении, однако ноги меня не слушались, а пол качался как корабельная палуба в шторм. Я хорошо запомнил комнату – она совершенно точно была небольшой, но теперь мне казалось, что мы находимся в бескрайнем пространстве.

– Вы же сами знали, что не стоит сюда соваться, – откуда-то сказала карга, и голос ее был гулким, как будто бы звучал из-под свода католического собора.

Мне стало трудно дышать – воздух стал каким-то тягучим, как расплавленный сыр. Мутило от запаха плесени и гнили. Передо мною маячило чье-то лицо – я сначала решил, что это Семенов меня нашел, протянул руку и наткнулся на что-то склизкое. Вгляделся в темноту – надо мною склонился кто-то незнакомый, я даже не понял, женщина это была или мужчина. Одутловатое мучнистое лицо, а глаза – белесой пленкой подернуты. Мертвые глаза. Я почувствовал, как чьи-то ледяные пальцы раздвигают мои губы. Чужие пальцы у меня во рту! Из последних сил я сомкнул вокруг них зубы – пальцы оказались мягкими как студень, словно в них не было костей. Весь мой рот был набит холодной слизью, как будто бы я пытался прожевать пригоршню дождевых червяков. Последним, что я запомнил, был голос карги: «Не жри его, Васенька, там второй валяется!»

Не знаю, сколько времени прошло, но когда я очнулся, то обнаружил себя лежащим на лавке. На моем лбу было мокрое полотенце. Кто-то заботливо накрыл меня вязаным пледом. Голова болела так, словно изнутри целая армия гномов долбила мой череп крошечными молоточками. Я даже застонал, а когда попробовал встать, меня вывернуло наизнанку, прямо себе на колени.

– Вот ведро, умойся, – услышал я голос карги.

Язык не слушался. Слабой рукой зачерпнув ковшиком мутноватую ледяную воду, я умыл лицо и немного попил – стало легче. В голове прояснялось, но тело все еще было деревянным.

– Ты полежи, полежи, – усмехнулась карга.

– Что это было? – пробормотал я. – Они были мертвые… Но как же это…

– Мертвые, – буднично согласилась карга. – Всю жизнь они со мною.

– Но…

– Просто надо однажды вернуться, заступив на ту сторону. Там есть серая зона, где и живой гулять может, и мертвяк. Только вот живых там – единицы, а мертвяков – тьма тьмущая.

Скрипучий голос карги как будто бы погружал меня в транс. Я чувствовал себя плавающим в густом горячем желе и даже не мог нащупать границу, где мое тело переходило в окружающее пространство. Я был пленником этой пропахшей старым деревом и сушеными травами комнаты, и этого низкого, словно покрытого бурой ржавчиной голоса, и этого неведомого мира, в существование которого верил не вполне. Я застрял как мушиное крылышко в капле янтаря. И даже ход времени как будто бы стал другим.

Однажды я читал публицистическую исповедь тюремного врача, которому довелось присутствовать на десятках казней. И меня зацепило одно его наблюдение – примерно минут за десять до смерти человек как будто бы проваливается в иное измерение. Врач называл это состояние – «прихожая». Это не смирение, не апатия, не безысходность. Просто другое пространство с другими законами времени. Взгляд человека становился другим – он подчинялся приказам, он шел по коридору, он даже мог ответить на вопрос, но было совершенно очевидно, что на самом деле видел он не то, что все остальные. Он еще был жив, но уже видел то, что находится за порогом.

Вот что-то похожее я испытывал, лежа на дощатом полу в домике карги. Мне не было страшно, не было со мною ничего похожего на хрестоматийное «вся жизнь пролетела передо мною». Нет, просто я как будто бы уже принадлежал вечности. И вечность включила для меня другое время. И тело мое существовало по законам этого времени. Вроде бы я хотел о чем-то спросить, но язык был тяжелым и каким-то распухшим – как неповоротливая больная улитка.

И участь мою теперь решала она, карга. Тоненькая старушонка с хрупкими косточками, жесткими седыми усиками над сухой щелью рта и блестящими внимательными глазами.

– Я сама-то трижды помирала. Только на третий раз эту зону серого тумана разглядеть смогла. Потому что мне было все равно. Обречена я была, а смерть принимала как рыцаря-спасителя. Это важно для тех, кто в сером тумане гулять желает. Не отталкивать смерть, послушно идти на ее зов. А в самый первый раз я совсем дитем была. Под лед провалилась. Помню, так страшно мне было, что ни холода, ни боли не чувствовала. Тело само знало, что делать. Вывернулась, руками за острый лед цеплялась, выползла как-то. У меня только чернота перед глазами была. Только ее, черноту эту, и помню, да еще тоску свою. Чернота была басовитая такая, а тоска – тоненькая, как звук хрустального колокольчика. Мамка потом рассказывала, что я как паук по льду растрескавшемуся ползла. Она оторопела даже – как будто бы не ее ребенок родной, а нежить водяная. Потом меня откачали, укутали. Всю зиму в горячечном бреду провела. Выкарабкалась. А во второй раз меня жених мой ножом в бок пырнул. Мне уже восемнадцать было. Ревновал очень – ему показалось, что я товарищу его улыбаюсь радушно. Зачем у меня был такой жених, как у нас вообще все получилось – сейчас и не скажу. Молодая была, глупая, хотелось жизни как у всех. И тоже помню – каждая клеточка моего тела против смерти восстала. Я была войском, ордой хана. Дыхание, голос, движения – всё само по себе работало, чтобы не дать мне провалиться в колодец, откуда нет возврата. Не было у меня любопытства к смерти, одна только тоска лютая. Рукой рану зажимала, до хаты фельдшера нашего доползла, там только и отключилась. А вот в третий раз я взрослая уже была, под пятьдесят. Зима была затяжная. Февраль, казалось, целую вечность длился. А год тот был голодный – всем плохо пришлось. Я-то редко бедствовала – мне люди еду носили за то, что я им травки под их хворобы подбирала. Но в ту зиму и мне худо было. Голод, темнота эта вечная, сапоги мои прохудились. Напала на меня хвороба лютая и неведомая. Столько лет людей травами лечила, сама не болела, а тут поди же. С кровати подняться не могла. Дорогу к моему дому снегом замело – уже и не разглядишь, где дорога, а где – сугробы. Не совался ко мне никто, все страшную зиму по домам пережидали. А я лежала и подыхала, и даже чаю согреть некому. Иногда сползала с кровати, брюхом на пол и как змея к двери ползла. Отворю дверь слабой рукой и кричу в темноту: «На помощь!» Не отзывался никто. Потому что это мне казалось, что я изо всех сил кричу. А на самом деле такая слабая была, что только хрипела… Подожду немного – нет никого. Пригоршню снега наберу да в рот положу. Однажды настал день, когда и с кровати сползти не смогла. Пытаюсь повернуться, а тело как будто деревянное. Как будто бы я померла уже. Человек так устроен, что ко всему он привыкнуть может. Даже к боли. У каждого свой срок боли. Но рано или поздно она отступает у всех. И у меня настал такой момент – вдруг так спокойно стало, так легко и хорошо. Мысли плавились, тело стало как перышко. Я чувствовала, что парю над кроватью, как будто бы чьи-то заботливые руки качают меня в невидимом гамаке. Никогда до того момента я не испытывала такого блаженства. Тогда я впервые и увидела их. Обступили меня как свою. Улыбались. Я не испугалась. Сама была полуживая. Больше им принадлежала, чем миру этому. Я и была им своя… А потом кто-то из соседей зашел ко мне. Счастливый случай. Или наоборот – несчастный… Говорят, меня за мертвую приняли. Белая как простыня, не дышала. Уже и гроб заказали, а тут застонала я. Откачали, с того света возвратили… Но с тех пор мертвенькие мои всегда со мною… Я и привыкла. Они – не как люди, у них всегда настроение ровное. Спокойные, тихие… Коротаю с ними век.

От звука ее голоса я погрузился в подобие дремы и даже в какой-то момент начал испытывать что-то похожее на блаженство. Все, как только что рассказывала карга – словно чьи-то невидимые ласковые руки раскачивали меня в небесном гамаке. И я чувствовал вокруг чужое присутствие, мертвое присутствие, которое не было для меня опасным. Из сладкого морока меня вырвал голос карги, который вдруг стал резким как пощечина. Как будто бы сначала она намеренно усыпляла меня размеренной интонацией, а потом – привела в чувство.

– Уходи отсюда, – сказала карга. – Ничем я помочь тебе не смогу.

Я сел на лавке и потер виски. Постепенно к моему телу возвращалась бодрость, а к сознанию – ясность. И настроение изменилось. Этот дом больше не казался мне угрожающим и опасным. Как будто бы меня приняли все его незримые обитатели. Инстинктивно я старался отсрочить самый страшный вопрос – а где же Семенов?

– Мой друг… Если бы вы видели, в каком состоянии находится его дочь. Она стала как животное. Она больше не человек, понимаете?

– Ничего твой друг сделать не сможет, – твердо сказала карга. – Да и не друг он никакой тебе. Души у него нет. Тело без души долго жить не может. Приговорен он.

– Вы его…

– Не-е-т, – протянула старуха, поморщившись. – На кой он мне сдался, болезный… Но ты отсюда, парень, иди. Васе моему ты уж очень не нравишься.

– Но у вас есть икона. Икона с волчьим ликом. Скажите хотя бы о ней – что это значит?

– Вот неуемный, – тихо рассмеялась карга. – Это значит, что я Великого Волка жду.

– А кто он, Великий Волк?

– Все, кто хоть единожды был за гранью, знают о Великом Волке. Когда я была моложе, думала, что я – и есть он. Но я не свободна, у меня свои раны. Великий Волк ждет таких, как я. Недолго мне на этом свете осталось. Скоро волки за мной придут. Кишки выпустят, освободят, и я не пойду на новый круг. Кровь горячая, я ее чувствую на животе, как будто оно случилось уже…

Карга бормотала что-то еще. У нее была удивительная способность переключать настроение. Только что – агрессия, орды мертвых защитников, зловонный серый круговорот. И сразу же – ледяное полотенце на голове, иллюзия заботы, ласковые интонации. Только что казалась открытой и осмысленно отвечала на вопросы, и сразу же – ушла в себя, в полубредовое бормотание.

Я понял, что аудиенция закончена. Мне не покажут икону, не расскажут о Великом Волке. Мы проехали двести километров, чуть не погибли, но остались ни с чем.

– Ее держат взаперти. Как животное. На цепи, – зачем-то тихо сказал я, уже поднявшись, чтобы покинуть дом карги.

Старуха вдруг встрепенулась, перестала бормотать, проснулась как будто бы.

– На цепи? – сдвинув седые кустистые брови, переспросила она. – Это невозможно. Волка нельзя держать взаперти. Беде быть большой. Ты должен ее отпустить, парень. Если не хочешь, чтобы случилась большая беда.

– Но как ее отпустишь. Вы ее не видели… Пожалуйста, если вы знаете хоть что-то, скажите мне. Хоть что-нибудь!

– В Москву тебе поехать надо, парень, – подумав, сдалась карга, – Улица там есть мощеная, Арбат. Там найдешь того, кто тебе поможет. Толя его зовут.

Мое сердце заколотилось как после стометровки.

– Толя? Как же я его найду?

– Сразу найдешь. Один он там такой, на улице этой. Иконы он пишет. Больше ничем я помочь тебе не могу… Но помни мое слово – беда большая случится.

Семенова я обнаружил за околицей – он лежал лицом вниз в придорожной канаве, как деревенский пьяница. Изредка мимо проходили люди – с любопытством смотрели, но не трогали. Видимо, такая разновидность релакса была в этих краях делом тривиальным. Я спустился, едва не поскользнувшись на мокрой траве, похлопал его по спине. Семенов недовольно забормотал и заворочался, руками явно пытался нащупать подушку, но вместо этого пальцы его месили влажную глину.

– Поднимайтесь! Нам пора! – прямо в ухо ему кричал я.

Наконец он открыл глаза, но не сразу сопоставил иллюзию с реальностью. Вид у него был еще тот – запекшая кровь на губе, волосы в глине, капли какой-то зеленой жижи на лице, одежда намокла. Впрочем, и я выглядел не лучше.

– Карга, – напомнил я, поймав его растерянный взгляд.

Семенова как током подбросило – как будто бы я сказал пароль, который мгновенно привел его операционную систему в рабочее состояние. Он резко вскочил на ноги и был вынужден ухватиться за мою руку – его шатало как пьяного.

– Поехали домой. Она ничего не знает о Стае. Но я кое-что узнал, – я старался говорить веско, в глубине души опасаясь, что у него хватит глупого упорства, чтобы вернуться в тот дом и попытаться «дожать» старуху.

Но Семенов на удивление быстро согласился. Позволил отвезти себя в машину. Его била крупная дрожь. Как больное животное. За руль, конечно, сел я.

– Всё зря, – мрачно сокрушался Семенов, я же старался сосредоточиться на бегущей ленте грейдера за окном. – Я столько работал, я живу всем этим. Но эта Стая… Они как про́клятые. Иногда мне кажется, что они нарочно смеются надо мною. Они отняли у меня все, а теперь смеются мне в лицо.

Я молчал. Мне было жаль Семенова. Он казался таким беспомощным и постаревшим. Я не мог в полной мере поставить себя на его место – судьба распорядилась так, что все близкие люди давно были мертвецами. Об отце я ничего не знал, но в какой-то момент мне стало удобнее считать, что его нет в живых. Так безопаснее для психики. Мертвецу нечего предъявить, на мертвеца нет смысла обижаться, все счеты сведены, игра обнулилась. Мама угасала медленно, и еще за несколько лет до того, как она отошла в иной мир, еще когда она даже не была больна, по ней было видно – не жилец. Так всегда бывает – человек теряет волю к жизни, и смерть тотчас же приходит за ним. Приходит не как атаман на вороном коне, а как темный спасительный ангел, единственное возможное утешение и единственный шанс смириться. Забирает свое. На маминых похоронах я даже не плакал – мне казалось, что произошло что-то логичное, правильное. Душа моей матери нашла наилучший выход. Единственный выход. Семенов же в одночасье лишился всего того, что много лет подряд считалось его жизнью и его счастьем.

Я осторожно рассказал ему про Арбат и какого-то иконописца по имени Толя. Он встрепенулся – подскочил так, что темечком ударился о крышу авто. Он был готов немедленно проехать еще двести километров и сразу же отправиться на Арбат – я едва убедил его выждать хотя бы день, прийти в себя, отоспаться.

– Я их найду, – мрачно пообещал Семенов, – вот увидишь. Сам сдохну, но этих тварей найду. Всех, до единого.

Анатолий рос молчаливым и мрачным. О нем говорили – «себе на уме», «сложный мальчик», «в кого же такой уродился, наши-то все простые как пять копеек». Он был пятым из двенадцати детей. Родители его были молодыми, первенца мать родила, когда ей едва восемнадцать стукнуло. С тех пор – почти каждый год ее живот вновь набухал под просторным застиранным платьем. Мать и отец считали – надо столько детей, сколько судьба дает. Толе же казалось – он родился у стариков. Так и отвечал, если его во дворе кто-то спрашивал, кто его родители: «Мои родители – старики!»

У матери было слабое здоровье – она выбрала участь тянуть непосильный воз. Ей не было еще и тридцати, а кожа ее истончилась, на полных рыхлых ногах набухли воспаленные вены, от зубов остались коричневые пеньки. Отец старался помогать как мог – работал в две смены, чтобы хоть как-то всех прокормить. Он выглядел как человек, никогда не знавший счастья. Хотя счастье было – просто его было почти невозможно рассмотреть за пеленой безысходной нужды.

Жили в нищете. Мать покупала одну сосиску, замораживала ее, а потом терла в мелкую пахнущую мясом стружку, которой посыпала смазанный майонезом хлеб. Новая одежда случалась изредка, и только у самого старшего брата – потом она передавалась «по этапу» как драгоценное наследство. До Анатолия, пятого в очереди, доходили какие-то почти лохмотья.

Время такое было – все жили скромно, но дети семьи Квасцовых выделялись. У Толи никогда не было брюк по размеру – то смешные короткие, из-под которых торчали заштопанные носки в катышках, то такие длинные – что их приходилось подворачивать.

Семья занимала две комнаты в бараке в городке-спутнике огромного мегаполиса. Говорят, человек ко всему привыкает, но Толе с самого детства была отвратительна энергетика толпы. Он терпел, старался не подавать вид, но каждый раз, когда пробегающая мимо сестренка неловко задевала его локтем или когда слишком громкие возгласы играющих братьев отвлекали его от книги, внутри как будто черная туча набухала. И он понимал – либо он однажды сбежит из этого рукотворного ада, либо взорвется, изольет накопившуюся темноту.

У него с детства не было ничего своего – даже кровати. Отец сам смастерил двухэтажные полати, на которых к ночи семья располагалась по принципу «кто где упал».

Толя любил одиночество. Выйти вечером на крылечко и мечтательно смотреть в ту сторону, где небо было расцвечено огнями города. Ему представлялось, что там, совсем близко, час на электричке, неведомое сказочное королевство.

Его мечты и устремления относились преимущественно к миру материи. Светлая комната, где он будет жить один. Хорошие джинсы. Большой и сочный стейк, который можно будет съесть медленно, насладившись каждым проглоченным кусочком.

С другой стороны, это были хоть какие-то мечты. Остальные дети из семьи Квасцовых, казалось, вообще не понимали, зачем устремлять внимание к иллюзорному будущему. Просто жили как живется и все.

Была у него единственная отдушина – Толя рисовал. Когда он уединялся с альбомом и обгрызенным угольком или коробкой гуаши, время замирало, и во всей вселенной оставались только он сам, и линии, выходившие из-под его кисти. В такие моменты Толя был богом, творцом, порождающим миры.

Рисовал он все подряд. И то, что видел вокруг – полумертвую яблоньку, барак с покосившимися балконами, на которых соседи сушили разноцветное белье, лица родных. И то, чего не существовало в реальности, но оживляло его мир – пиратские шхуны под черными парусами, моря, в которых водились трехглавые чудовища, бескрайние пески далеких пустынь, мраморные дворцы с витыми лестницами, тропические леса. Каждая работа – как будто бы маленькое путешествие.

Анатолию было двенадцать, когда в его жизни произошло событие, все изменившее. Ничего особенного – всего лишь один короткий разговор с человеком, который, скорее всего, забыл о его, Толином, существовании спустя четверть часа после того, как они попрощались. Но так бывает – случайный попутчик как будто бы нажимает на волшебную кнопку «внезапное откровение». И вдруг внутри тебя все меняется, и ты уже не такой, каким был до, и думаешь по-другому, и чувствуешь, и живешь. А всего-то – правильные слова, услышанные в правильный момент.

Произошло это душным июльским вечером. Обычный вечер – разве что чуть более жаркий, чем другие. Толя сидел со своим альбомом на крылечке барака, а тот человек просто мимо проходил и остановился на минутку – прикурить. Чиркнула спичка, незнакомец закашлялся и вдруг, скосив глаза, увидел один из Толиных рисунков.

– Ничего себе! – не сдержал удивления. – Неужели сам?

– Ну сам, – угрюмо подтвердил Толя. – А что?

– Да ты, малец, талантливый! – похвалил незнакомец.

Это был высокий сероглазый мужчина со смешными пушистыми усами и добрыми морщинками у глаз. Пыльные рабочие штаны, пыльный обтрепанный рюкзак, грубые руки.

– Наверное, в школу художественную ходишь?

– Нет.

– Кто же тебя так научил?

– Да я сам! – Толе, с одной стороны, было приятно чье-то внимание, с другой – он насторожился как дикий лесной зверек.

– А посмотреть весь альбом можно?

– Да пожалуйста! – немного поколебавшись, согласился Толя. – Но там ничего интересного… У меня дома есть другие, там лучше рисунки.

Переворачивая очередную страницу, усач присвистывал – не то удивленно, не то восхищенно.

– Ты, малой, скажи своим, чтобы отвели тебя в школу художественную! Жалко же, если пропадет талант!

– Да на что мне. Это так, развлекаюсь я.

– Сколько же тебе лет?

– Двенадцать.

– И куда ты думаешь пойти учиться?

– Да разве я об этом думаю? – усмехнулся Анатолий.

В семье Квасцовых ни у кого не было высшего образования. Родители слишком уставали, чтобы еще задумываться о будущем своих детей. Выросли бы людьми приличными, да и все – так рассуждали они. Так повелось, что в роду Квасцовых все росли с золотыми руками. Девочки вязали и шили, мальчики – столярничали. Родители справедливо полагали, что в любом случае не пропадет никто.

«Профессия – это штука опасная, – иногда высказывал свои мысли отец. – Сегодня банкиры в моде, завтра – юристы. И вот так пашешь-пашешь, учишься, стараешься, а потом остаёшься ни с чем. Среди таких же голодных, ничего больше не умеющих. А если руками можешь хорошо работать, всегда хлебом семью обеспечишь!»

– Учиться – это дорого. – Анатолий повторил то, что слышал от соседей.

– Но есть места, где таких, как ты, талантливых, бесплатно берут! – горячо возразил незнакомец, которого взволновала судьба случайно встреченного «самородка». – Скажи, а ты крещеный?

– Ну да, – удивился Толя. – А это тут при чем?

– Так ты скажи своим – пускай тебя в Лавру пошлют учиться! Там есть отделение иконописи. И дело хорошее, и хлеб надежный. И у тебя точно получится.

– Да откуда вы можете знать?

– А я вижу, – улыбнулся он в рыжие усы, – в твоих рисунках нет техники, но есть душа. Технику-то наработать можно, а вот душу – нет. Либо умеешь кусочек души картине отдавать, либо – нет, по-другому быть и не может.

– А вы что, художник?

– Можно сказать и так… Запомни мои слова. Время быстро пролетит, станешь юношей – не теряйся, иди в Лавру. Сам подумай – неужели хочешь всю жизнь в этом бараке провести?

– Я бы в город хотел уехать, – мечтательно вздохнул Анатолий.

Кажется, он впервые рассказал кому-то об этой своей мечте. В его семье к городу было принято относиться с долей презрения. Толе казалось это отчасти лицемерным. Презрение к недосягаемому. Слова «городская» или «городской» Квасцовы употребляли, когда хотели намекнуть о низком качестве обсуждаемого предмета (или даже человека).

«Смотри, фифа какая пошла! Видать, городская, – мать кривила обветренные губы и упирала красные руки в натруженную спину. – Такая не борща не сварит, ни котлет не накрутит! Только и думает, как бы волосы половчее завить!»

«Курица какая-то невкусная попалась, жиденькая. Городская поди, – вздыхал иногда за обедом отец, – То ли дело наша, колхозная!»

Незнакомец ушел, а Толя еще долго думал о его словах. И в этот день думал, и на следующий, и через неделю не забыл. Да, он давно мечтал о том, что будет жить в городе, среди переливающихся огней, нарядных людей с чистыми руками, тонконогих барышень, от которых пахнет сиренью и медом, шума-гомона и похожих на бурные реки толп. Все это так манило и влекло, только вот мечтая об этом пункте назначения, Толя всегда обделял вниманием карту пути. Он мечтает о городе – но как в него попасть, закрепиться? На что там жить? И как устроить, чтобы эти медовые девушки в шелковых платьях воспринимали тебя равным, а не брезгливо хмыкали, когда ты проходишь мимо.

А то, что рассказал усач, было похоже на план.

Прошло несколько лет. Пора было определяться с будущим. Родители считали, что он пойдет в ПТУ и станет токарем. Толя решил, что если он вот так запросто объявит о Лавре, семья поднимет его на смех. Будут говорить о свиных рылах в калашном ряду. И тому подобные обидные вещи.

Ему хватило продуманности сначала подготовить платформу, а потом уже лезть к своим с разговорами.

Сходил в местную церковь, посоветовался с батюшкой. Выучил необходимые для поступления молитвы – «Отче наш», «Придите, поклонимся», «Богородице, Дево, радуйся», «Взбранной Воеводе», «Милосердия двери». Целый месяц провел с книгами на церковнославянском, которые дал ему батюшка. Получил рекомендательное письмо. К затее с поступлением в семинарию он относился не как к откровению судьбы, скорее – как к первой ступеньке длинной лестницы, на которую ему мечталось забраться. Верующим он себя не считал (хотя батюшке, конечно, говорил иное). Послушно ходил на богослужения и даже иногда пытался настроиться на волну вселенской благодати и почувствовать то, что, судя по лицам, чувствовали окружавшие его люди. Но ничего не получалось.

Тем не менее в семинарию его приняли. У Анатолия был дар подстраиваться под людей – говорить правильные вещи в нужный момент. Иногда для выживания это намного полезнее, чем отточенный интеллект или багаж каких-то знаний в их сложных переплетениях. Творческий конкурс он тоже прошел на ура – требовалось за ограниченное время написать икону или ее фрагмент. Анатолий выбрал лик Николая Угодника. Получилось довольно мрачно и слишком реалистично для того, чтобы вписаться в канон. Живой недобрый взгляд – до холодных мурашек по коже. Экзаменаторы даже поежились и вопросительно переглянулись. От иконы, написанной этим тихим мальчиком, шла почти осязаемая сила. Только вот не было в силе этой ни света, ни доброты, ни обещаний прощения. Темная икона, нехорошая. Но в художнике был очевиден настоящий талант. И было решено дать ему шанс.

Родителям оставалось только руками развести. Толя был уже взрослый – разве ему что-то запретишь. Да и дело вроде бы хорошее, хотя едва ли обещающее сытую жизнь.

В Лавре он считался прилежным учеником, однако самому Толе казалось, что он попал в тюрьму. Порядки строгие, распорядок дня военный, пища скудная, в соответствии со всеми постами.

Иногда Толя уединялся на пустынной аллее вместе со своими альбомами. Рисовал не то, что требовали мастера, а то, что на душе было. Города с их праздничной ярмарочной грязью, красавиц в восточных платьях, полыхающее кровавым закатом небо. Эти альбомы – словно форточка, к которой он иногда припадал за глотком кислорода.

А однажды случилось так, что приглянулась ему девушка. Тихая и скромная Ксения, каноническая православная красавица. Русая коса, дешевое платье в пол, платочек, тонкая белая кожа, огромные серьезные глаза, отблескивающие кошачьей зеленцой. Знал Анатолий, что с местными девушками стоит сближаться осторожно, потому что все они как будто бы нездешние, не от мира сего, родом из прошлого. Нельзя вот так просто подойти и заговорить. Надо как в викторианском романе – случайно встречаться на липовой аллее, смотреть искоса, складывать губы в намек улыбки и ловить ответный намек. И только после того, как установится этот незримый канал взаимной приязни, можно и обратиться напрямую – например, сказать что-нибудь о приближающемся дожде или показать похожее на ангела облако. Все местные романы начинались именно так, и Толя не собирался нарушать эти порядки.

Но, в отличие от большинства семинаристов, у него была тайная отдушина – альбом, в котором он создавал миры. Человек с богатым воображением умеет вступать в отношения даже без личного знакомства. Достаточно одной очаровавшей детали – будь это случайно оброненная фраза, выбившийся из-под платка русый локон или даже пойманный в толпе короткий взгляд. Воображение дорисует остальное, сплетет вокруг сложносочиненную паутину сладчайшей иллюзорной реальности.

Толя начал эту Ксению рисовать. Сначала рисовал просто ее лицо. Сотни портретов, наскоро, простым карандашом. Вот она улыбается и рассеянно смотрит вдаль своими светлыми прозрачными глазами. Вот хмурится, о чем-то задумавшись. Вот млеет – тень от припущенных ресниц падает на щеку, рот приоткрыт, голова запрокинута. Вот злится – губы сжаты, между бровей пролегла суровая складка.

Рисуя все это, он как будто наяву проживал сотни сюжетов. Ни словом не обмолвившись с Ксенией, он считал ее ближайшим другом – ему открылись сотни ее тончайших состояний. Это был настоящий роман, пусть без слов, прикосновений и любого вмешательства грубой материи.

Насладившись оттенками выражений ее лица, Толя начал рисовать сюжетные картины. Ксения в мехах, с померанским шпицем, похожим на муфту из лисьего меха, возвращается из театра – томная скука на отрешенном красивом лице, сытость, сладкая лень и благодать. Ксения беременная, усталая, в простом платье, на руках набухли вены, ноги отекли и едва помещаются в старые туфли с бантиками, но во взгляде – надежда и предвкушение счастья. Ксения обнаженная, потягивается, раскинувшись на скомканных простынях, в ее подмышках завитки слипшихся от пота светлых волос, она прекрасна, естественна и невинна как Ева в Эдемском саду.

Однажды случилось то, что, как правило, и случается в подобных ситуациях – кто-то из однокурсников обнаружил секретный Толин альбом. Сначала бесшумной гадюкой по семинарии пополз набирающий обороты слушок. Ксения была узнаваема. История всколыхнула спокойное болотце семинарии – передаваясь из уст в уста, история обрастала подробностями и дополнительными смыслами. Запертая в стенах формальностей чужая фантазия препарировала и совершенствовала сюжет, змея росла, и из лесной гадюки довольно быстро превратилась в огнедышащего Кетцалькоатля. Самое смешное, что Анатолий до последнего момента ни о чем не догадывался. Уютно обустроившись в придуманном мире, он не принимал участия в кулуарных сплетнях и о том, что тайна его стала любимым развлечением семинаристов, узнал только в тот день, когда его с треском отчислили. А Ксения сама подошла к нему на аллее – с пылающим нервным румянцем и гневно горящими глазами – и уничтожила веру в романтические идеалы выкриком: «Я вас ненавижу!»

Это было полное фиаско. Будущего, которое казалось определённым, больше не существовало.

Так Толя оказался на Арбате, среди десятков искателей счастья, которые спозаранку выходили с мольбертами и складными стульчиками и ловили проходящих мимо праздных прохожих, предлагая за смешные гроши нарисовать портрет или шарж. Сперва Толя ночевал у приятеля, затем быстро врос в арбатскую тусовку, начал что-то зарабатывать и смог себе позволить снять чердачную комнатушку в дореволюционном доме. Протекающий потолок, гудящие трубы, скрипящий пол, запах плесени и крошечное окно, транслирующее клочок пыльного серого неба – вот его новые декорации. Это было все же лучше, чем барак в подмосковном городке.

У Толи не оставалось времени на мрачные раздумья об упущенных возможностях – весь его ресурс пожирало банальное выживание. Но он был не из тех, кто спивается от отчаяния, оказавшись на перепутье. Был у Анатолия еще один дар – он умел вдохновляться надеждой. Надежда теплилась в сердце, окормляла, заставляла каждое утро разминать затекшую от сидячей работы спину, умывать лицо ледяной водой и спускаться вниз, на мостовую, нагрузившись мольбертом, папками, красками и складным стульчиком, купленным в магазине «Рыболов». Толя верил, что однажды его жизнь изменится.

Так оно и вышло.

Есть среди искусствоведов и историков красивая легенда об адописных иконах. Много о них говорят, но никто из авторитетных специалистов никогда такую не видел. В Житии Василия Блаженного есть эпизод о том, как святой кинул камень в образ Богородицы на Варварских воротах, к которому толпы ходили вымаливать благодать. А когда народ возмутился такому богохульному поступку, Василий сковырнул краску с образа и показал, что под ним было изображение черта. Вот кому на самом деле они молились, вот кто снабжал их желаемым, ожидая оплаты.

К Анатолию на Арбат однажды странный мужик пришел. Специально именно его искал, расспрашивал других художников. Плащ у него был дорогой, немецкий, ботинки тяжелые, кожаная шляпа, клетчатый шарф и новенький дипломат. От него веяло какой-то иной жизнью – сытостью, достатком, заморскими странами, невиданными яствами, защищенностью и уверенностью в налаженном будущем. Таких людей в распавшемся Союзе было мало, а на Арбат, к художникам, почти никто из них не заходил. Для таких рисовали мэтры.

– Значит вот вы какой, Квасцов Анатолий, – мужчина мягко улыбнулся в ухоженные русые усы и без приглашения присел на складной стульчик напротив художника.

– А вы кто будете? – немного грубовато ответил Толя, который с самого начала почему-то ничего хорошего от этой встречи не ждал.

Тот, кто работает на улице, должен быть подозрительным. Арбат в те годы был прибежищем городских пиратов, которые атаковали мир под воображаемыми черными парусами. Держи ухо востро – а не то облапошат, обманут, ограбят.

– Я вас со вчерашнего дня искал, – проигнорировал его вопрос незнакомец. – Никто не знает ваш номер телефона, а вас самого вчера тут не было.

– Так дождь был, что мне тут ошиваться. Только штаны просиживать, – буркнул Толя.

– Зато сегодня погода какая восхитительная! – Мужчина задрал голову к небу, по-кошачьи сощурился на солнце и с наслаждением втянул ноздрями теплый городской воздух.

– Вы не ответили, кто вы, – Анатолий не разделял его хорошего настроения.

– Можете называть меня просто Иван. Я хочу сделать вам заказ.

– Почему именно мне? Вчера здесь были десятки художников. Многие из них сильнее меня.

– Вы ведь учились в Лавре?

– Учился, да не доучился, – криво усмехнулся Анатолий. – Вам икона, что ли, нужна?

– В точку! – И опять этот мелкий смех, диссонировавший с его солидной наружностью.

Анатолий и сам не смог бы объяснить, почему ему не хочется связываться с этим типом. Заказчики у него случались разные, и неприятные в том числе. Была, например, пожилая дама, которая как минимум раз в квартал приносила рисовать своего дышащего на ладан кота. Кот шипел, вырывался, испражнялся на колени хозяйки, прямо на ее видавшее виды кокетливое пальто из панбархата. Анатолий старался, но дама никогда не оставалась довольна, заставляла его переделывать работу десятки раз. «А вот тут ус у вас закручен вверх, посмотрите, у Васеньки не так!» Иногда Анатолию хотелось убить ее прямо мольбертом. Но он терпел, всегда был улыбчив и вежлив – старуха неплохо платила.

Еще был мужчина, в прошлом физик, уволенный из какого-то НИИ. У него был горящий взгляд, дырявые ботинки и свежий психиатрический диагноз. Он нанял Анатолия рисовать предсказательные карты, а в процессе работы погружал художника в бездонные омуты своего душевного расстройства. Во сне к бывшему физику приходили лобастые трехглазые существа с планеты Сириус – выбрали его глашатаем новой эры, рассказывали о тонкостях мироустройства, о надвигающемся Апокалипсисе и способах его пережить. У физика было самоощущения нового Адама, будущего прародителя людей, которым суждено строить новый мир на руинах прежнего. Карт было всего пятнадцать, но работали они вместе больше года. Физик ревниво отслеживал каждый штрих, иногда приходил в ярость, вырывал из Толиных рук кисточки, швырял их на пол и начинал топтать своими прохудившимися ботинками. Он хотел контролировать каждую линию, каждый мазок, и это было невыносимо.

Разные случались клиенты – Анатолий принимал это как данность. Сам выбрал такую судьбу, сам осел в этой московской Тортуге – значит, вынужден был принять ее правила игры.

Незнакомец же держался дружелюбно и сдержанно, говорил по существу и пообещал заплатить втрое больше, чем стоила такая работа, но все равно от него хотелось сбежать, не оборачиваясь.

– Икона мне нужна не совсем обычная. Вы должны нарисовать дьявола. А потом загрунтовать холст и сверху написать Николая Угодника.

– И зачем же вам такая странная икона?

– Не ваше дело, – мягко промурлыкал Иван, – сколько вам понадобится времени? Двух недель хватит?

– За глаза.

– Тогда мы договорились? Мы встретимся ровно на этом месте через две недели, и я получу свою икону. Только хорошо ее упакуйте. Заверните в несколько слоев старых газет и перевяжите тесьмой. И не болтайте о нашем разговоре. Сделаете хорошо – приведу еще заказчиков.

– А деньги?

– Ах да, – Иван достал из дипломата заранее приготовленный сверток. – Здесь вся сумма. Чтобы вам было спокойнее. Мы ведь еще не работали вместе.

– А если я возьму деньги и пропаду? – подумал Толя вслух.

Ивану показалось это забавным – от смеха даже слезы выступили в уголках его воспаленных глаз.

– Куда же вы от меня теперь, Анатолий, денетесь, – став серьезным, сказал он.

Ласково говорил, мягко, но во взгляде была такая сталь, что Анатолий похолодел даже. От странного Ивана веяло обещанием беды. Но как в тумане он принял сверток и даже машинально потряс протянутую ему руку. Исчез Иван так же внезапно, как появился – как будто бы растворился в воздухе. Еще минуту назад сидел напротив Толи на складном стульчике, и вот уже растаял в утренней толпе.

Любопытные коллеги, конечно, сразу накинулись на Анатолия – всем было интересно, почему заказчик в дорогом костюме искал именно его и что он в итоге попросил написать.

– Да ничего особенного, дочкин портрет, – соврал Толя. – А меня искал, потому что я его дочку уже писал. Она ко мне сюда приходила.

Странный заказ он выполнил в срок.

Иван появился вовремя – ни на одну минуту не опоздал – и снова как будто бы из ниоткуда. Подкрался со спины и с размаху плюхнулся на стульчик напротив художника. На нем был тот же немецкий плащ, только шляпа другая – клетчатая, как у Шерлока Холмса.

– Уф-ф, утомился… – В руках у него был свежий выпуск «Известий», которым он обмахивал разгоряченное от быстрой ходьбы лицо.

– Все готово, – угрюмо отчитался Анатолий.

Мужчина принял из его рук сверток с иконой.

– Я не сомневался. Что ж, благодарен за сотрудничество. И до скорой новой встречи, – Иван поднялся и протянул руку.

– Как, вы даже не посмотрите на работу? – удивился Толя.

– А что мне на нее смотреть. Я и так вижу, что человек вы серьезный, Квасцов Анатолий. Считайте, что я всем доволен. Надеюсь, и я вас не обидел гонораром.

Иван ловко прихватил под мышку сверток и в свойственной ему манере смешался с разномастной арбатской толпой, оставив растерянного Анатолия размышлять о странностях бытия.

В следующий раз он появился в начале зимы, когда Анатолий давно о нем забыл. Теперь на нем было добротное шерстяное пальто с вызывающим норковым воротом, похожее на халат аристократа позапрошлого века. Неуместный предмет одежды в нищей Москве. Неуместный предмет одежды в гардеробе мужчины, который имеет обыкновение растворяться в толпе. Но Иван, наверное, был единственным человеком мире, на ком такая вещь смотрелась настолько органично, что даже почти не вызывала удивления.

Он снова принес деньги и снова заказал икону – на этот раз поверх диавольского лика Толе было велено написать Ксению Петербуржскую.

С тех пор он появлялся несколько раз в год. Со временем Анатолий к нему привык и даже начинал ждать очередного визита и волноваться, если Иван не появлялся долго. Один заказ Ивана позволял ему безбедно жить почти полный месяц.

Про иконы, которые ему заказывали, Толя предпочитал не задумываться. Он философски относился к чужим порокам и странностям, Арбат примирил его с самыми необычными частностями человеческого существования в городе. И вообще, как известно, меньше знаешь, лучше спишь.

Однажды пестрая компания легкомысленных искателей истины собралась вокруг термоса со свежайшим да хун пао. Дело происходило в подвальном эзотерическом клубе – таких заведений много наплодилось в золотую эпоху нью-эйдж. Тут и чайный клуб с сортами для гурманов, и зал для йоги, и магазин, в котором можно купить разные штуки, якобы способствующие просветлению – от заряженных таинственными колдунами кристаллов до грубых шаманских бубнов из телячьей кожи, выдающий гулкий утробный звук, как будто бы зародившийся на том свете.

В компании был и бывший аспирант философского факультета МГУ, который однажды бросил все и на семь лет уехал медитировать в горный китайский монастырь, где заполучил хроническое воспаление почек, потерял мениски из-за бесконечных практик в позе лотоса, зато приобрел, пусть и пунктирную, но все-таки карту Пути. И охотно делился со всеми желающими тонкостями этой незримой карты – правда вот беда, мысли формулировать он толком не умел. Но парень был добрый и в хорошем смысле эмоциональный, поэтому все его даже не то чтобы терпели, но и почти любили.

И девица неопределенных лет, которая написала книгу о питании солнечным светом. Сама она, впрочем, помимо его калорийных и живительных лучей, употребляла и обычную человеческую еду, а особенно любила «Киевский» торт – никогда не могла отказаться, если его предлагали. Об этой милой странности, конечно, знали все ее друзья, и многие нарочно ее дразнили – собирались, чтобы обсудить переход на праническое питание, а потом кто-нибудь с улыбкой Мефистофеля вынимал из кармана козырной туз (то есть из припасенного пакета – кусочек «Киевского» торта). Отдельным удовольствием было наблюдать за внутренней борьбой поедательницы света, которая в полной мере отражалась на ее лице. В конце концов, неизменно побеждала тьма, и она с гусарским: «Эх! Была не была!» – придвигала к себе тарелку.

Был в компании и худенький смуглый юноша, который называл себя «друг огня». Он проводил семинары хождения по раскаленным углям и умел дышать огнем – заглатывал керосин, а потом с мощным «пф-ф» распылял его в пространство, одновременно поджигая. Забегая вперед, однажды он все-таки переборщил с горючим и сжег пищевод, после чего вынужденно удалил огонь из списка друзей, но в играх с беспредельностью не разочаровался и начал читать курс лекций о внутреннем экзорцизме. Стал популярным, между прочим, толпы собирал.

Был мастер цигун. И специалист по лечебному голоданию. И женщина с трагическим выражением лица (хотя возможно, все дело было в бровях, которые она зачем-то выщипала в тоненькие ниточки в стиле Марлен Дитрих), которая зарабатывала на жизнь бесконтактным массажем. Укладывала человека на кушетку и сосредоточенно водила над ним руками – сеанс длился полчаса, стоил сто долларов и, по словам самой московской Дитрих, мог справиться с практически любым физическим недугом. Особенно если купить этих сеансов десять, да еще и авансом за них заплатить.

Был философ, который писал странные мрачные стихи методом яснослышания. И бывший ученый, физик, кандидат наук, которого отвергла научная общественность за продвигаемые им еретические идеи о голографической природе вселенной. Разговаривать с ним было невозможно, потому что на любую реплику немедленно следовал ответ: «Как ты не понимаешь! Это ведь просто иллюзия! Все – иллюзия. Правды не существует. И тебя не существует тоже». Это был железобетонный аргумент, которым можно было поставить точку в любом потенциальном споре.

Был человек, который считал, что в нем живут восемнадцать демонов. Как в медном соломоновом сосуде. У каждого из них есть имя, характер и сфера компетенций – каждый дает ему советы, как правильно поступить в той или иной ситуации. Но то ли это были демоны-обманщики, то ли их носитель неверно интерпретировал сказанное – но по жизни ему категорически не везло. Если он заводил счет – то непременно в том банке, который оказывался «мыльным пузырем» и однажды навсегда исчезал с горизонтов возмущенных вкладчиков. Если влюблялся в женщину – то непременно в ту, которая долго и с извращенным наслаждением пудрила ему мозги, а потом изящно растворялась в тумане. Но все равно он своих внутренних демонов любил и даже иногда удалялся в сторонку, чтобы о чем-то с ними кулуарно пошептаться.

Большая компания, в общем, разношерстная.

Объединяла этих людей некоторая социальная отчужденность – при разности интересов все они считались «чудиками» и были вынуждены скрывать от широкой общественности свои истинные мысли и намерения. Мимикрировать под «нормальность». И только в компании себе подобных сталкеров каждый мог чувствовать себя свободным и говорить все, что хочется, не опасаясь, что тебе вызовут психиатрическую «скорую».

Собирались они каждый четверг по вечерам, это была их отдушина, которую они сами называли «философский разговорный клуб».

Беседовали о разном, тон никто не задавал, все получалось само собою.

И вот однажды, разомлев от крепкого да хун пао, разговорились о странном.

– Рассказали мне о том, как стать сверхчеловеком, – пафосно начал «друг огня». – Проверенный тип рассказал, мой бывший собутыльник.

– Уже смешно, – «Дитрих» действительно кокетливо хихикнула, прикрыв белой полной ладошкой рот. – Сверхсобутыльник.

– Нет-нет, выпивали мы с ним раньше. Сосед мой. Он на своем балконе сидит, я – на своем. Пиво, сигареты, задушевный душеспасительный треп. Красота… Миша его зовут. А потом этот Миша вдруг пропал. Смотрю – неделю не появляется на балконе, месяц… А ночи теплые стоят. Я заволновался – мужик-то одинокий, мало ли чего. Даже в милицию сходил. Меня сначала к черту послали, пришлось заплатить им. Вскрыли квартиру – там пусто, чистота. Только руками развели. А мы даром что несколько лет общались с ним, но я ничего почти о его жизни не знал. Говорили-то о каких-то общечеловеческих вещах. Знал, что вроде бы он в разводе. Вроде есть родители в Сургуте. Но хрен их там всех разберешь, как их искать… А в начале сентября Миша вдруг появился сам.

– Он стал сверхчеловеком? – не унималась «Дитрих».

– Да погоди ты, – поморщился рассказчик. – Сижу дома, никого не трогаю. Звонок в дверь. На пороге мужик смутно знакомый. Миша-то весил за сто кило, был такой русский богатырь с бородой как у Льва Толстого. Зычный голос, пошлые шуточки, глаза блестят… Не признал я сразу его. Стоит – худой, прямой как жердь, глаза на половину лица, как у гуманоида из мультфильма. Весь как будто бы прозрачный, как будто бы светится… Я ахнул, когда понял, что это Миша. Накинулся на него с расспросами, отругал, что он вот так всех бросил. А Миша говорит – такое дело было, меня пригласили срочно пройти одну инициацию. Надо было решаться и уезжать немедленно. Сейчас или никогда. Я даже на прощание в дверь к тебе звонил, хотел предупредить. Но тебя дома не было.

– Инициация, – поморщился «вместитель демонов». – Сейчас время такое – на каждом шагу тебе инициацию предлагают, только заплати. Хоть в шаманы инициируют, хоть в жрецы Кецалькоатля… Мою бывшую в черные ведьмы инициировали, в газете объявление было. Двести баксов стоит. Эта дура взяла из нашей заначки и пошла. Говорят ей – ты черную тряпочку с собой возьми, а больше ничего не надо. Там ее баба неопрятная встретила, представилась верховной ведьмой. Расстелила черную тряпку на полу заплеванном, поставила на нее дуру мою, водой на нее побрызгала, свечкой над головой поводила, воском покапала, пошептала чего-то. И говорит, все, свободна, теперь в тебе сила ведьмовская, лютая.

– Да что вы меня все перебиваете своими глупыми анекдотами, – обиделся «философ». – Дайте закончу. Мишу я к себе, конечно, затащил, у меня как раз пиво хорошее было. Но он отказался – говорит, пью теперь только чистую талую воду… И такое начал рассказывать, такое… Говорит, есть в России леса, особенно на севере их много. Где живут волки, только непростые. Они больше похожи на покрытых шерстью людей с волчьими головами. Бегают так быстро, что взглядом не уследить. Вот ты в лесу один – а вот уже прямо перед тобою его голодная пасть, и слюна тебе на сапоги капает. Если такого волка встретишь, нельзя пугаться. Надо его накормить, тогда он, возможно, не тронет тебя.

– Чем накормить? – У «Дитрих» заблестели глаза.

– Своим телом, – выдержав небольшую эффектную паузу, сообщил «философ».

Тут все ахнули, заговорили одновременно, и в этом вавилонском многоголосье было трудно распутать отдельные слова в связные предложения. «Философ» подождал, пока все немного угомонятся, и продолжил:

– Вообще-то считается, что в такие леса лучше вовсе не соваться. На всякий случай. Волки лютые, сочувствия они лишены, спастись от такого, если тот задумал покончить с тобою, невозможно. Он умнее, сильнее и быстрее. Местные называют их «Волкодлаки» и пугают ими своих детей… Да вот только если ты душа твоя чиста, а намерения – тверды, ты можешь по доброй воле ночью в чащу направиться, сесть спокойно у дерева и Волкодлака звать.

– А как его позвать можно?

– Выть, как же еще. Имитировать волчий вой. Голову к небу поднимаешь и воешь тихонечко. Ночь должна быть темная, без луны. Посмотреть по календарю, когда луна новая зародиться должна, да за день до того и явиться.

– Это какие-то байки, – скривился бывший аспирант философского. – Есть тибетская практика Чод. Отсекание всего лишнего. Желающий берет ганлин, дудочку из человеческой бедренной кости, идет ночью один на кладбище. На звук ганлина слетаются демоны. И он им предлагает в качестве подношения свое тело.

– Мой знакомый ходил в непальской антикварный магазин и купил этот ганлин, – подхватила любительница «Киевского» торта. – Пошел на кладбище. Горы, ветер воет. Слышит – шепот какой-то вокруг, на языке непонятном. Знакомый – крепкий мужик, альпинист с разрядами, и даже ему не по себе стало, без всяких духов и демонов.

– «Бродить в одиночестве по пустынным долинам, трудиться на благо других и отдавать свое тело на съедение демонам…» – пришторив глаза рыжими ресницами, процитировал «философ».

Семенов свалился с жесточайшим гриппом, а я один отправился в Москву, на Арбат, искать художника по имени Анатолий.

Многие годы иконы черные по России ходят, да вот только найти их и распознать трудно. Поэтому большинство искусствоведов даже не верят в их существование. Образа адовы спрятаны внутри. Сначала пишется лик диавольский, потом – холст грунтуется, а сверху – уже икона обычная. Лесков о таких писал, в «Запечатленном ангеле». Чтобы найти адово изображение, надо краску сковырнуть. А кто же даст портить икону семнадцатого века, которая стоит как автомобиль. А если сковырнешь – а там и нет ничего, как это обычно и бывает.

– Я сначала беса рисую, а потом образ его намаливаю. Меня никто этому не учил, само пришло, – рассказывал Анатолий, – А может быть, и научили, да вот только не люди. Потому что как начал этим заниматься, сны странные ко мне приходят. Голоса слышу. Молитвы-то я все знаю – в Лавре учился. Я их сам переворачиваю, имена подменяю и смысл. Свечки перед иконой жгу. Сам их углем черню толченым. Три луны пройдет, облик силой пропитается, тут я сверху Богоматерь и пишу или Николая Угодника. Была женщина одна, с виду такая набожная, в длинном платье, платке, крест золотой на груди такого размера, как попы носят. И с Пасхой меня поздравляла, и с Троицей. Генеральская жена, в соболях вся и бриллиантах. Иконы выбирает как шелка на базаре. А у них в частном доме не то что просто красный угол, а целая часовенка. Говорит, иконы чудотворные у меня. А ведь так и есть. Через мои работы Диавола можно о чем угодно просить. Особенно хорошо о богатстве получается. Та генеральская жена и была богачкой, а за три года, что я ее знаю, еще больше поднялась. То один бизнес у нее, то другой. И сплошное везение, все само в руки плывет. Я ведь редко кого обманываю. Обычно люди знают, что покупают, специально за этим ко мне идут. Случайные покупатели редко у меня, да и многим таким я отказываю – сейчас уже могу себе позволить. Но генеральша столько платила, что язык не поворачивался ее прогнать. Хотя совесть меня, бывало, и мучила. Но я ее успокаивал, поглаживал, как кота расшалившегося. Говорил себе – да разве искренне верующий человек будет так на деньгах зациклен, разве будет все время золото у Господа выпрашивать. А значит, и поделом ей. А потом выяснилось, что не такая она наивная, как я считал. Да можно было и догадаться – такие наивными не бывают. Однажды пришла ко мне с просьбой странной. Муж у нее загулял на старости лет. Студентку себе нашел – восемнадцать, голос звенящий, глаза фиалковые, нрав кроткий. Такая вот опасная овечка. Аленушка с картины Васнецова. Только с гнильцой, которую генерал, конечно, не замечал. Мы, мужики, вообще редко гнильцу бабью чуем. А душа у девки была лисья. Меньше полугода ей понадобилось, чтобы старик сошел с ума и пожелал весь мир к ее ногам бросить. Мало ей было, что любовник и ее саму озолотил, и родителям ее квартиру купил, и одел ее как звезду кино, и перевел в платный институт, где только дети всяких банкиров учатся. Она для него была отдушина – не то любимая, не то доченька. Своих детей не дал им Бог. А девица сначала радовалась да дивилась новой сытой жизни, а потом привыкла, капризничать начала, все ей стало мало. Еще полгода назад мечтала стать парикмахером, спозаранку топала в дешевых кедах в ПТУ, да ворошила сальные волосы окрестных пенсионеров, которые записывались туда моделями. Не могла себе лишний гамбургер позволить в закусочной, которая ей казалась символом красивой жизни. А сегодня воротит нос от устриц – мол, какая пошлость, заказывать их в несезонье, за лохов, что ли, они нас держат. Конечно, она хотела, чтобы старик к ней ушел. Хотя казалось бы – живи да радуйся. Но кто ее знает – может, и полюбила его. Или боялась, что сказка кончится, он новую себе музу найдет. Начала на него давить. Генерал даже в кардиологию слег – так непросто ему было. Жена подозревала что-то, потом детектива наняла и выследила их. Он глупо оправдывался – «это не то, о чем ты подумала, я ее просто опекаю». Как орала генеральша: «Опекун хренов! Я тебе твой орган опеки ночью ножницами ржавыми отсеку!» Жена орет, девушка плачет. Девушка-то хитрее себя вела. Надела маску страдалицы. Что она все понимает, просто тоскливо ей без любимого, сохнет и чахнет. Вот генерал однажды и стукнул кулаком по столу – ухожу. Считал, что поступает справедливо. Жизнь-то одна, хотел счастья на старости лет, раз уж выпало ему такое, нежданное. А жену бросать совсем не собирался – и денег вдоволь оставил ей, и квартиру на Кутузовском проспекте, и домик в Загорянке, и автомобиль с шофером. Он и не понимал, почему она так взбесилась – ведь последние десять лет не было между ними любовной близости. Жили в мире, но скорее как хорошие друзья. Зачем ей понадобилась вдруг его верность. Генеральша напилась успокоительного, взяла себя в руки, наняла психотерапевта и тренера по йоге, пришла в себя. Муж ее радовался, что так легко все вышло – каждую ночь засыпать рядом с хрупкой девой, которая смотрит на него влюбленно и в лысину на темечке его нежно целует. И жена образумилась, стала вежливой и дружелюбной. Говорю же, мужик гнильцу бабью не чует. Даже профессиональный военный, генерал. А она затаилась как змея, выжидала. Пришла ко мне и говорит: думаешь, не знаю я, чем ты занимаешься, что у тебя за иконы. Про тебя слухи по городу ходят, а знакомых у меня много. Я с самого начала все знала, просто не говорила тебе. Но тебя убить мало за такое – людей честных обманываешь, чертям молиться заставляешь. Я испугался сначала. Оправдываться начал, лебезить. Она ведь могла легко меня раздавить. Кто она и кто я. В багажник меня запихнуть, отвезти на окраину, да и похоронить в двойной могиле, как бандиты часто делают. Никто и не хватится. А если хватится – так и не найдет никогда. Но генеральша меня успокоила – не собирается она зло мне чинить. Только я должен ей помочь. Написать особенную икону да заговорить ее так, чтобы люди, в чьем доме она окажется, болели и сохли, пока не помрут. Я сначала отказался. Я ведь не колдун какой. Я художник просто. Так, чувствую кое-что. Но только по своему узкому профилю. Но она как пиявка прицепилась. Говорит, у тебя есть выбор – или сам сгинешь, или мужа моего и шлюху его со свету сведешь. Ну что делать – я приступил к работе. Три дня перед пустым холстом сидел, ничего в голову не приходило. Сам иконам своим молиться начал – чтобы указали мне путь. И вот однажды сработало. Рука как будто бы сама водит кистью. Сначала рисую, потом осознаю. Какие-то черные линии шли ломаные, как мрачная мандала. Потом из них бесы начали прорисовываться. Три беса. У всех уши с кисточками, как у рыси, оскал собачий, а глаза – человеческие. Глаза мудрых спокойных стариков. Самому было страшно с иконой этой в одном помещении спать. Все мне казалось, бесы за мною взглядом следят. Я на ночь икону тряпицей накрывал – так было спокойнее. А что творилось у меня в доме, пока икону писал. То чашки все разом со стола на пол упадут. То вдруг в дверь кто-то ломится начнет, а открою – там и пусто. То шепот слышу. То кто-то противным тонким голосом смеется за спиной у меня, издевательски так. Сон я потерял и аппетит. Еще однажды сплю, вдруг чувствую на лице своем дыхание чье-то. Холодное такое и гнилостное. Как будто бы землей и червями дождевыми пахнет. Я глаза протер и обомлел. От ужаса тело ледяным стало. Дед мой, покойник, на краю кровати сидит и смотрит на меня. Наклонился низко, нюхает мое лицо как пес. Я деда едва помнил, он помер, когда я мальчишкой совсем был. Он мне запомнился веселым, громогласным и добрым. А тут – лицо-то дедово, но выражение… Как будто бы чужой человек в его шкуре. А глазницы – пустые. Нет глаз у него – просто дыры на лице. Но почему-то нет сомнения, что он этими дырами видит все. И дышит так тяжело, что-то булькает у него внутри, в легких. Я его позвал: «Деда, ты чего тут?» А он пытается что-то сказать, но выходит только бульканье и хрип. И из уголка губ жижа зеленая потекла. И рукой костлявой ледяной в плечо мне вцепился. Как будто остановить меня хотел, удержать. Я подскочил как электричеством ударенный, в ванную бросился, заперся. Сижу на полу, слезы по лицу текут, сердце колотится. Так до утра и просидел. Мерещились мне тяжелые шаги в коридоре. И дыхание за дверью. Как будто бы подошел к ванной дед и караулить меня начал. Только утром я выглянул из своего укрытия – нет никого. Наверное, это была моя лучшая работа. Самая «живая». Признаться, я побаивался икону эту. Мне было тошно подходить к ней. Какой-то пустотой вечной от нее веяло. Как портал в ледяной сумрак создал. Однажды выпил водки с моим приятелем, он тоже уличный художник. Немного настроение поднялось – был хороший вечер, веселый разговор. Вернулся домой, посмотрел на икону, думаю – да ну все к чертям. Пусть что хочет, то и делает со мною генеральша. Взял топор, подошел, замахнулся, а дальше и не помню ничего. Нашел себя потом следующим утром на полу. Топор рядом валяется. В обморок свалился – а ведь не было такого со мною никогда, да и не пил я много, на своих двоих вернулся же. А икона стоит, и бесы с нее ухмыляются мне в лицо. Наконец всё было готово. Я позвонил генеральше, и та за иконой пришла. Посмотрела и даже присвистнула – какая красота. «Это лучшее, что ты сделал в жизни!» – так и сказала. Тетка она была циничная, ничем не проймешь. Наверное, только такие к богатству великому и могут прийти. Заплатила мне щедро, в три раза больше, чем обычно. Я денег брать с нее не хотел. «Подождем давай, а вдруг вообще не сработает. Я ведь предупреждал. Что никогда не занимался такими вещами». – «Сработает! – уверенно ухмыльнулась она. – Я чую, что сработает». Обернула икону в платок, да и ушла. А спустя одну луну позвонила мне. Все даже быстрее получилось, чем она рассчитывала. Икону эту она бывшему мужу подарила. Там его любимый святой был поверху бесов. Серафим Саровский. Генерал с радостью принял подарок – думал, жена наконец совсем успокоилась и решила отношения наладить. Он был счастлив со своей девочкой, но по жене немного скучал, по разговорам их вечерним. Все-таки всю жизнь вместе, с самой юности. Проросли друг в друга, стали одним существом. Двуспинное чудовище. Поставил Серафима на самое видное место, лампадку возле него каждый вечер возжигал, фимиам. Генеральша мне рассказала, что с того вечера, как в доме икона появилась, поменялось все. Как будто бы другим человеком он стал. Звонил ей и жаловался на длинные яркие сны – всю ночь его видения мучают, просыпается разбитый. Однажды позвонил и говорит: «Галя, спаси! Я сегодня ночью Алену чуть не задушил!» Аленой девушку ту звали. Генеральша изобразила удивление. А этот старый дурак рыдал в телефонную трубку: «Сам не знаю, что на меня нашло, я и не помню ничего. Просыпаюсь от хрипов Аленкиных. И вижу, что я над ней навис и крепко за горло держу. У нее синяки черные остались, в платочке шейном ходит теперь. Боится меня!» Генеральша его успокоила, словами теплыми умаслила: такое со всеми бывает, просто время у тебя было нервное, все пройдет. А сама радовалась втихую. Только вот с каждым днем генералу все хуже и хуже становилось. Рассудок он терял. По ночам, во сне, бродил. Самое смешное, что Алена эта почувствовала, откуда зло в их доме взялось. И однажды попросила его убрать икону. Так генерал на нее разозлился, поссорились они. Надо было девке в тот момент и бежать из про́клятого дома. Может быть, в живых осталась бы. Но так ей хотелось красивого быта рядом с генералом, так она изнежилась и пригрелась, что об ином существовании уже и не помышляла. Богатство людей быстро отравляет. Алена стала спать в кабинете, так он однажды дверь взломал, взял тяжелую статуэтку бронзовую, орла. И со всего размаху на голову ей опустил. Размозжил ей череп, она и проснуться не успела, как на том свете оказалась. Потом понял все, заметался, начал бывшей жене звонить. У той сердце от радости замерло. «Что ты, Петенька, я все решу, мы заплатим, кому надо, тебе нарисуют психиатрический диагноз задним числом! Посидишь в СИЗО пару месяцев, суд ускорим. Потом отправят тебя в психушку, в отдельную палату с телевизором и ресторанной едой. А через годик тихонечко и выйдешь, поменяем паспорта и уедем жить на юг Франции!» Генерал вроде бы и согласился. Вызвал милицию. Да пока они ехали, его нервы не выдержали. Повесился на своем ремне. Решил, что не сможет с этим всем жить. Но и генеральшу ничего хорошего не ожидало. Икону она зачем-то себе забрала. Может быть, решила, что кому-нибудь другому ее однажды вручит, если решит кого со света сжить. Бесстрашная баба, осторожность потерявшая. Только на два месяца она мужа пережила. Во сне тихонечко отошла – никто и не знает почему. Здоровая была женщина, диспансеризацию в частной клинике каждый год проходила. Выглядела на сорок в свои пятьдесят пять. Прибрали ее бесы. Вот такими вещами я и занимаюсь. Судьба сама к этому подвела. Но ведь самое смешное, что получилось все, как я и мечтал – живу в большом городе, сыто, безбедно. Большая квартира у меня, мастерская при ней. Никакой тесноты, которая всю жизнь так меня раздражала…

В обществе Анатолия я чувствовал себя неловко, скованно. Было в нем что-то неприятное, как будто бы дух его илом и слизью порос. Человек вроде бы вежливый, улыбчивый, разговорчивый, но в глазах такая пустота, что страшно становится.

– А что же насчет икон с волчьим ликом? Мне о них интереснее узнать.

– Не лез бы ты, парень, в эти дебри, – покачал головой художник. – Мало кому удается оттуда целым выйти.

– Откуда – оттуда? – насторожился я.

– Ты на меня посмотри! Дело мое дрянь. Не выкарабкаться уже из всего этого… А иконы с волками… Да я и не знаю ничего почти о них. Просто подивился, что один и тот же заказ мне четыре разных человека повторили. Странный заказ такой, ведь нет ни беса такого, ни святого. Есть святой Христофор. Киноцефал. Песья голова у него. Когда первый заказчик пришел, я сначала решил, что он о звероподобном Христофоре толкует. Но нет, речь шла о другом образе. Черный волк, вокруг – белое свечение, пальцы у него когтистые, но длинные, в мудры сложены, слюна из пасти окровавленной капает. И стоит он на человеческих костях.

– Кто же были эти заказчики? У вас не осталось их телефонов?

– Нет, – развел руками Анатолий. – Все четверо секретничали. Разговоров со мною не поддерживали. Я же любопытный – расспросить что-то пытался. Все четверо отдали деньги вперед и заставили сразу назвать день, когда им за работой готовой приходить. Мы договаривались о дате и времени – они и приходили, ни разу не опоздал никто. Имен своих не назвали даже.

– А как они о вас узнали?

– Да кто же их разберет! Все четверо на улице подошли ко мне, на Арбате. А за иконой в мастерскую мою приходили. Все вроде бы остались довольны. Трое мужчин и одна женщина.

– А как они выглядели? Может быть, была какая-то необычная деталь?

– Нет, – вздохнул художник, обычные люди, таким в толпе легко затеряться. Просто одетые. Всем уже за сорок. Женщина не то чтобы хороша собой, но что-то в ней было. Взгляд безумный, это притягательно. Но если честно, я бы уже их и не узнал в толпе. Через меня каждый день много людей проходит, все лица сливаются в одно усредненное лицо…

– Тогда давайте договоримся так! Я вам оставлю свой телефон. И если кто-нибудь еще закажет такую икону, вы немедленно мне позвоните и сообщите, когда в следующий раз собираетесь с заказчиком встречаться. А я вам заплачу за это втрое больше, чем стоит икона.

Анатолий с сомнением посмотрел на мои истрепанные ботинки.

– Не волнуйтесь. Это не мой интерес. А человек, который ищет ваших заказчиков, состоятелен, – я вовсе не был уверен, что Семенов располагал обещанными мною средствами, но ведь мне надо было как-то заинтересовать меркантильного Анатолия.

Уходил я от него с тяжелым сердцем. Я был уверен, что он никогда не позвонит Семенову.

– Алена моя ведь всегда странная была, – однажды за обедом признался Семенов.

Мы с ним теперь были не разлей вода – все в офисе привыкли к этой странной дружбе и даже перестали о нас сплетничать. По дороге в офис он заезжал за мною. Мы вместе ходили обедать в заводскую столовую напротив нашего здания. Там, над заветренными сосисками с горошком, преимущественно молчали. Наш общий секрет не требовал детальных обсуждений. Но и в молчании этом было нечто большее, чем отсутствие слов. Оно было наполнено смыслом. Мы оба думали вслух – об одном и том же. Словно в тетрис играли аргументами, выводами, вырванными из контекста фразами и непроверенными фактами. Иногда получалось так, словно мы читаем мысли друг друга. Одновременно вскидывали голову и начинали говорить – практически одно и то же. Такая синхронизация случается у близких друзей. Как это работает – ученые до сих пор не выяснили. Мозг человека – самая большая загадка и самая таинственная из неоткрытых территорий.

– Всегда была странная… С детства. Мне надо было больше уделять ей внимания. А я – все работа, работа. Крутился как-то. Надо было выживать.

– Не стоит себя обвинять. Все ведь так делают.

– В детстве она по ночам бродила. Лунатик. Иногда выйдешь в кухню воды попить и замрешь от неожиданности и страха. Дочка стоит в коридоре и раскачивается. Глаза широко распахнуты, но не видит она ничего. Постоит-постоит, да и пойдет обратно в свою кровать. А утром не помнит ничего, как и не было.

– Многие дети – лунатики, – попытался неловко утешить я.

– Нет, эта отличалась… Я тогда значения не придавал, а теперь вспоминаю – она с детства о волках все время говорила.

– О Стае? – насторожился я.

– Не совсем… Но все-таки… Вот помню, крошка совсем, в школу еще не пошла. Ночью не спит. Говорит: «Папа, скоро меня волки заберут! Вы с мамой обо мне не плачьте». Я ее начинал утешать, говорил – не бойся, сон дурной просто. А она отвечала: «Я и не боюсь. Просто знаю». Разве это нормально для маленького ребенка?

Я покачал головой. Мне было больно наблюдать за тем, как Семенова терзает чувство вины. Создавалось впечатление, что он все время мрачно перебирает в памяти какие-то сценки из прошлого и пытается оценить – мог ли он заранее предвидеть беду, мог ли предотвратить. И ежеминутно выносил себе самому страшный приговор: мог. Я не представлял, как же можно вот так выживать, словно тебя постоянно кто-то судил и каждый день объявлял виновным. Стоишь, такой одинокий, пленник своей страшной ошибки, охраняемый равнодушным конвоем. А присяжные заседатели смотрят на тебя с брезгливым любопытством, как на извивающуюся жирную личинку с прозрачной кожицей. Чтение многостраничного приговора, и вот тебя уводят в темноту, лязг замка за твоей спиной, а впереди – только вечность, исполненная одиночества. И не будет у тебя времени ни смириться, ни привыкнуть, ни осознать, потому что следующим утром все начнется заново. Бесконечная лента Мебиуса.

– Алена говорила: ко мне волк во сне приходит. Говорит со мной, смотрит. Говорит, что я не от людей, я – от них.

Я нахмурился – вдруг вспомнилось, как моя Татьяна рассказывала почти то же самое о своем погибшем брате. Но я не был уверен, что все это стоит передавать Семенову. Вроде бы важная информация для такого въедливого искателя, как он, давно живущего на границе реальности и мрачной сказки. Но как будто бы во мне срабатывал невидимый предохранитель. И я просто сочувственно молчал.

– А мы с женой думали – просто ранимая чувствительная девочка. Бред романтичного впечатлительного ребенка. Однажды она книгу нашла о народной мифологии, там была глава о волкодлаках. Там был рисунок – простой совсем, схематичный, из лицевого списка восемнадцатого века. Алена посмотрела и ахнула – это он, он, Волкодлак ко мне по ночам ходит. Жена книжку у нее отняла, спрятала куда-то. Но Алена нашла и какое-то время с ней ходила. Ей тогда лет четырнадцать было… Кто знал, что все так обернется. А книга у меня до сих пор осталась. Когда все это произошло, я ее нашел… Открыл главу нужную и обомлел – вся книга как новая, а эти страницы такие зачитанные, что буквы почти истерлись. Как фолиант средневековый.

– И о чем там было?

– Да ничего особенного! – тоскливо вздохнул Семенов. – Просто скупые исторические сведения. Вроде как с тринадцатого века о них говорить начали, о волкодлаках этих. В Иловицкой Кормчьей книге есть о волкодлаках, пожирающих солнце и луну. Якобы колдуны могли оборачиваться в таких по своему желанию… Да обычная мифология. Дурацкая книга. А вот поди же, как все вышло…

В тот вечер я решил подробнее расспросить Татьяну о ее брате.

Обычно я подобных разговоров избегал. Танино сознание представлялось мне неопытным, но смелым канатоходцем, балансирующем на границе двух миров. Шаг вправо – и вот она, красивая неглупая женщина, которая любит стихи Мандельштама, грушевую шарлотку и темные августовские вечера. Шаг влево – и вот она, с затуманенным взглядом и горячим шепотом, говорит о таких тонкостях посмертия, которые до рокового часа никому неведомы.

Каждый человек встречается на нашем пути, чтобы чему-то нас научить. Я старался относиться к жизни именно так. Воспринимать встречных не как приятелей, врагов, собутыльников, ничего не значащих проходных персонажей – но как учителей. Это было удобно. Это примиряло с реальностью, иногда подбрасывающей несправедливые страшные сюжеты. Помогало никогда не чувствовать себя обиженным или обманутым.

И вот мне казалось, что я встретился Татьяне для того, чтобы не дать ей провалиться в пропасть безумия. Чтобы хоть как-то остаться на плаву социума, часто отбраковывающего таких, какой была она. Я все время старался ее «заземлить». И мне самому казалось, что у меня получается – за месяцы рядом со мною она немного изменилась.

Татьяна писала маслом – какие-то странные полотна с гуманоидами среди маковых полей, красивыми женщинами с прозрачной черепной коробкой, в недрах которой угадывались сложные микросхемы, красноглазых зайцев с реалистично прорисованными ветвистыми рогами. Рисовала – и тут же отвергала свои творения. Каждая картина была ей интересна ровно до того момента, как она делала последний мазок кистью. До знакомства со мною она раздаривала свои работы каким-то случайным собеседникам, выменивала их на продукты, могла даже просто отнести к мусорным контейнерам: «А что? Они столько места занимали, неужели тебе нравиться жить среди хлама?» Я же организовал для нее сначала небольшую персональную выставку в местной библиотеке, а потом – даже фуршет с журналистами в Доме культуры. Таня моей прыти удивлялась и не то чтобы радовалась, но и не отвергала. Про нее появилось несколько материалов в местных газетах. Потом кто-то купил картину – не за килограмм яблок, как ей было привычно, а за вполне приличные деньги (которые Таня, впрочем, в тот же день совершенно легкомысленно спустила на старинный патефон, найденный в антикварной лавке).

Я нарочно поручал ей дела, которые раньше нисколько не занимали ее мысли. Что-то будничное и скучное. Оплатить квиточки за электричество, собрать документы для Союза художников, разобраться со сберкнижкой. Она была как большое дитя. А мне хотелось научить ее самостоятельности. Чтобы она не пропала, когда меня рядом не будет.

Я охотно поддерживал беседы об андеграундных поэтах, о теории голографической вселенной и даже о влиянии святой инквизиции на первую волну феминизма. Но всегда сворачивал разговор, если Таня пыталась излить на меня свой сумрак. Мрачные бабушкины сказки о говорящих волках, мертвецы, которые по ночам не дают покоя спящим, – все это как будто бы заставляло ее бросить протянутый мною спасательный круг и скрыться в омуте с головою.

Но в тот вечер я напоил ее черничным компотом и сказал:

– Таня, можно я задам тебе несколько вопросов о твоем брате?

И она, обычно такая рассеянная, сразу насторожилась:

– А что такое? Ты никогда не хочешь о нем говорить.

– А сегодня хочу. Но если тебе неприятно…

– Да нет, спрашивай, – улыбнулась она. – Мне даже интересно.

– Ты говорила, к нему ночью Волкодлак приходил.

– Ну да, – пожала плечами она, словно речь шла о чем-то будничном и скучном.

Подумаешь, Волкодлак. Позавчера молочник приходил, вчера – участковый врач, а сегодня – Волкодлак, эка невидаль.

– А брат рассказывал какие-то подробности? Что именно этот Волкодлак говорил ему? Ведь Саша его не боялся, так?

– Не боялся, я же тебе говорила. Ему даже нравилось, что тот приходит.

– И он говорил тебе, что скоро волки его заберут, так? – не выдержал я, – Говорил – «я от них, а не от вас»?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Таня.

– Ох… Неважно.

– Артем, ты ведь что-то от меня скрываешь, – вздохнула она, – И довольно давно. Я сначала даже думала – другая девушка тебе полюбилась.

– Дура ты, что ли?

– Но потом подумала – и зачем от меня такое скрывать. Я ведь не похожа на скандалистку, которая вцепится сопернице в волосы. Я бы скорее чаем ее напоила и дала бы несколько советов, как правильно тебя ласкать.

– Ой, прекрати это! Нет у меня никакой другой девушки.

– Я знаю. Я старалась об этом не думать. у каждого человека должна быть личная жизнь. Это неправильно – всем-всем делиться.

– Да, наверное…

– Ты что-то знаешь о Волкодлаке, да? Поэтому ты все время уезжаешь куда-то со своим начальником?

– Таня…

– Если мне нельзя спрашивать, ты скажи.

– Я тебе обязательно все скажу, но не сейчас… пойми меня правильно, тут речь идет о чужом секрете.

– К кому-то тоже Волкодлак ходит, – она уже не спрашивала, говорила утвердительно, – и ты хочешь этого человека уберечь. Ты ведь знаешь, чем это заканчивается. Дворовым псом, который несет оторванную ногу очередного любопытного, сунувшего нос куда не следовало.

– Зря я вообще начал об этом… Пойдем лучше погуляем, ночь какая теплая.

– Да не волнуйся, не зря. Все, что с братом произошло, в прошлом. И в конце концов, это был его выбор. Если человека любишь, ты должен уважать его выбор. Даже такой. А у многих людей любовь заканчивается там, где выбирают не их.

– Это правда… Пойдем гулять, Тань.

Но она как будто бы меня не слышала.

– А может быть, ты не собираешься никого спасать… Может быть, самое страшное уже случилось. И ты помогаешь кому-то понять, что именно произошло. Потому что так смириться легче.

– Я обязательно расскажу! Обещаю.

– Ладно… – Татьяна была не из тех, чье агрессивное любопытство заставляет собеседника изворачиваться, «тянет жилы», – Расскажешь, когда сочтешь нужным.

– Обещаю, – зачем-то повторил я.

Неудача за неудачей. Каждый след, который находил Семенов, оказывался ложным. Сплошная недосказанность. Как будто бы судьба играла с нами в прятки.

Шли недели. Семенов стал невнимательным к работе, и в офисе сплетничали, что скоро его уволят. Делал то, что никогда не позволял себе раньше – и опоздать мог, и перенести важные переговоры, и отмахнуться от выгодного контракта, и перепутать документы. Я старался не терять бдительности и прикрывал его как мог. Воспринимал эту работу как вариант послушничества. Я никогда не верил в случайности – гораздо ближе мне была мысль о продуманной совершенной гармонии всего происходящего. Не бывает в нашей жизни случайных людей и случайных событий. Все это – огромная математическая формула, каждое звено которой ведет к следующему. Поэтому я не роптал, терпел, старательно делал хорошую мину при плохой игре. Наверное, я был идеальным ассистентом. Забегая вперед – все, что я пережил за те недели, помогло мне в будущем. Помогло сделать карьеру. Я научился быть внимательным, глушить эмоции, отстраняться от обстоятельств, разыгрывать несколько квестов одновременно.

Семенова интересовало только наше расследование. С каждым днем он становился все мрачнее, все больше уходил в себя – время шло, а мы топтались на одном месте. Каждый день как будто бы отбирал у его Алены возможность вернуться к нормальной жизни.

В какой-то момент у нас обоих начали сдавать нервы. Семенову было куда хуже, чем мне. Я же был съедаем горчайшим чувством вины, которое не давало мне ни спать, ни есть, ни радоваться солнечному свету. Я ощущал себя соучастником страшного преступления и были моменты, когда я был готов пойти в милицейский участок и написать заявление. Признаться про Алену. Ну и пусть, что я тоже понесу наказание. Не важно, что меня запрут – зато душа освободится. Семенов, конечно, был не дурак и понимал все. Каждый день меня уговаривал – потерпи еще хоть чуть, вот я завтра встречаюсь с таким человеком, он что-то знает, давай хотя бы неделю оставим все как есть. Но «такой человек» оказывался очередной пустышкой, и неделя шла за неделей, а ничего не менялось. На исходе двадцатого века, в маленьком садовом товариществе, в глубоком подвале, за семью оковами, на цепи сидела несчастная, потерявшая рассудок молодая девушка. И я ничего не мог поделать. Даже не так, даже страшнее – я мог, но не решался.

Куда ушла вся моя очарованность Семеновым? Куда испарилось теплое к нему отношение?

Мне как будто бы удалось снять с него маску, за которой я разглядел суть – мелкая душонка, лютый эгоизм, трусость, самонадеянность, жестокость. Сначала он сам был настолько холоден к своей семье, что даже не заметил, как они попали в страшную секту. А потом почему-то возомнил себя круче профессиональных психиатров и решил, что он лучше знает, как спасти одичавшую дочь.

Икону с волчьей пастью Федор с детства помнил. Жили они бедно – дом покосился, всего одна корова, да и та капризная, тощая и постоянно хворающая, вечная картошка на завтрак, обед и ужин. И хлебный супчик – похлебка бедняков. Мира в семье не было. Несчастливый темный дом. Мать, вымотанная девятью родами, быстро состарилась. Ее тело напоминало позабытое тесто, забродившее и позеленевшее. Громкий голос, склочный нрав, усики топорщатся над верхней губой, как у агрессивного весеннего жука, тяжелая рука, которой она направо и налево раздавала подзатыльники. Из девятерых детей выжили только четверо, Федор старшим был. На его плечи сызмальства возложили почти весь домашний труд – матери вечно было дурно, отекали ноги, кружилась голова, шла носом кровь. Федя и жалел ее, и боялся. Иногда мечтал, чтобы она умерла – чтобы ее повело, когда идет к колодцу за водой, уцепилась бы она руками за склизкие поросшие влажным мхом стенки, да и провалилась вниз. И поглотила бы ее темная вода. Но чаще ему было стыдно за такие мысли. Из всех четырех братьев он был самым умным – вовремя научился помалкивать и отступать назад. Когда дома начинался скандал, он забирался под лавку – худенький, жилистый, верткий – ему удавалось прибиться к самой стене, как будто бы его и не существовало. Поэтому попадало ему реже, чем другим.

Отец с ними почти не общался. Он был замкнутым, молчаливым, мрачноватым, вечно уходил по каким-то своим делам, о которых предпочитал помалкивать. Иногда отсутствовал и по три дня. При этом он не был похож на других мужиков в деревне. Совсем не пил, разговаривал спокойно и образно – и не скажешь, что у него образования – один класс сельской школы.

Единственное, что радовало отца – та самая икона. То есть Федя не сразу узнал, что это была именно икона – просто видел, что отец хранит в бархатной тряпице какой-то довольно увесистый предмет. Икона хранилась в сундуке, и эта бархатная тряпочка, наверное, была самой роскошной вещью в их доме. Федор и ткани-то такой никогда не видел – такой дорогой, переливающейся, нежной, такого глубокого цвета. Бархат и нищая деревня – подумать только!

Открывать сундук было запрещено всем домашним. Отец рук никогда не распускал и голоса не повышал, однако его глаза, когда он говорил о сундуке, были такими, что даже его склочная скандальная жена не осмеливалась ему перечить. Потому что было очевидно – если предмет в тряпице возьмет кто-то другой, случится нечто страшное.

Однажды Федор, как обычно, пережидал домашний скандал под лавкой, да там и уснул незаметно для себя самого. А когда проснулся, понял, что уже ночь глубокая, все домашние разбрелись по своим лежанкам, и только отец сидит над столом при свете единственной самолепной свечи. Федя хотел позвать его, высунул голову из-под лавки, но тут заметил, что отец будто бы в трансе находится – раскачивается тихонько, как камыш на ветру, и что-то беззвучно бормочет. А на столе, прямо перед ним – тряпица развернутая, а на ней – какая-то темная доска.

Любопытно стало Федору. Было ему тринадцать лет – возраст, когда желание узнать тайну намного сильнее чувства самосохранения. Очень осторожно, как охотящаяся змея, он выполз из-под лавки, распрямился, сделал мягкий кошачий шаг вперед… И увидел, что отец сидит над старинной иконой. А изображен на ней – волк кровожадный. А работа такая тонкая – как живой получился. В пляшущем свете свечи создается полное впечатление, что смотрит он на тебя, наблюдает. Федор в сторону качнулся – а глаза волка за ним следят. Попробовал в другую отклониться – то же самое.

И так тоскливо и пусто ему стало, он и сам не понимал почему. Как будто бы взгляд ненастоящего волка медленно дух из него пил. Точно упырь.

«Волкодлак», – мелькнуло у него в голове слово.

О Волкодлаке в деревне многие говорили. Это была местная страшная сказка. Даже лишенная воображения его мать иногда пугала своих сыновей Волкодлаком: «Не ходите в лес к закату, Волкодлак на кусочки порвет!», «Намедни Волкодлак близко к деревне подобрался… Манька его в тумане разглядела. Чуть богу душу от страха не отдала. Не к добру это, смерть за ним по пятам идет. Он смерть к дому приводит!»

Когда Федя был совсем маленьким, ему нравилось слушать сказки о Волкодлаке. Это приятно будоражило нервы, давало живые яркие впечатления, которых ему так не хватало, возбуждало сложносочиненные сны. Иногда он и вовсе не мог уснуть – вертелся на своей лавке, укрывшись с головой пропахшим костром отцовским тулупом. И все ему мерещилось, что за стеною кто-то мягко крадется на поросших шерстью когтистых лапах.

Это Волкодлак за ним пришел. Почуял страх и пришел.

Бабка из соседнего дома, старая Клавдия Ивановна, говорила: «Упыри на страх детский ходють, как на огонек купальский! Как почують страх, так и идуть. Страх детский в темноте светится. Я сама видала!» – рассказ всегда сопровождался скрипучим хохотом, похожим на пение несмазанных дверных петель. Федор Клавдию Ивановну побаивался, потому что она и сама была похожа на упыря – вся какая-то желто-серая, с беззубой расщелиной рта и белыми глазами без зрачков.

Иногда Федор даже будто бы чувствовал на своем лице его смрадное горячее дыхание. В моменты он не выдерживал, с криком вскакивал с лавки и бежал к печи, на которой спала его мать. «Мамка, мамка, просыпайся, Волкодлак за мной пришел!»

Начинали плакать разбуженные младшие братья, в соседней комнате кряхтел, переворачиваясь, отец. Такая его выходка неизменно оканчивалась трепкой. Мать тяжело сползала с печи, наотмашь била его ладонью по уху, а потом еще и гонялась за ним по дому, вооружившись дырявым валенком. «Что удумал, маленький паршивец! Волкодлак! Меня ты бояться должен, малой! Не Волкодлака, а меня!»

Федор всегда знал, что так все и будет, но все равно бежал искать защиты, потому что материнские тумаки и крики все равно были лучше, чем тягостное ожидание Волкодлака. Убегая от матери по дому, он хотя бы чувствовал себя живым. А когда лежал в тишине и темноте, прислушиваясь к еле слышным шагам, он был будто бы наполовину мертвецом. Как будто бы его уже приговорили и похоронили.

Увидев волчий оскал на иконе, Федор ахнул – да это ведь тот самый Волкодлак!

Перед смертью отец с Федором попрощался. С ним одним. Однажды ранним утром отозвал его в сторонку и серьезно сказал: «Теперь Хранителем будешь ты. Настало мое время, я должен вас оставить».

Федор сначала и не понял, что он имеет в виду.

– Оставить? Ты уезжаешь?

– Уезжаю, сынок, – красноватые глаза отца слезились. – Надолго уезжаю. Далеко. Но возможно, мы еще с тобою увидимся. Хотя я надеюсь, что нет.

Это были странные, страшные и обидные слова. Федор никогда не был близок с отцом, но в тот момент комок к горлу подступил – как же это так, чем же это он заслужил такое.

Отец, конечно, заметил. Усмехнулся тихо, потрепал его по растрепанным вихрам. Как когда-то в детстве. Хотя Федор давно был уже не мальчишкой, а молодым мужчиной.

– Ты все поймешь скоро, сынок. Только матери ничего не говори. И братьям не говори тоже.

– Как же так… Ты уедешь в город, а нашим даже не скажешь ничего? Разве так делается?

– Ты все поймешь, – повторил отец. – Одному тебе я доверил свой самый главный секрет. Один ты хранишь мое… самое главное. С одним тобою и прощаюсь.

– А как же…

– Да, про иконку, – перебил старик. – Ты ее храни и никому в руки не давай. Как я делал. Но два раза в месяц, на полную луну и на темную, убедись, что ты в комнате один, зажги свечку, разверни тряпочку и поговори с иконой.

– Как это? С деревяшкой говорить? Отец, я же тебе не дремучий старик. Я вообще ни во что такое не верю.

– Понимаю, – тихо рассмеялся в неопрятную клочкастую бороду отец. – Ты просто попробуй. Начни говорить, как будто бы в игру играешь. А дальше сам увидишь, что будет… пообещай мне.

И Федору пришлось пробубнить, что он обещает.

– И еще одно. Настанет день, и эта икона приведет в твою жизнь и других людей… Не стоит об этом слишком много думать – просто знай, что будет так. Однажды их позовут, и они придут к тебе. Может быть, через много лет. И тогда ты, сынок, уж не прогони их.

Федор потрясенно молчал. Только в тот момент ему в голову пришла мысль, что отец, возможно, сошел с ума и не ведает, о чем говорит. Какая-то странная поездка, «надеюсь, мы больше никогда не увидимся», «разговаривай с иконой»…

– Ладно, сынок. Мне пора. Давай обниму тебя. Я семьдесят лет был Хранителем. А сегодня Хранителем станешь ты. И будешь им до самой своей смерти. Для тебя сейчас это слово ничего не значит. Но пройдет время, и ты сам все поймешь.

Отец притянул его к себе, грубо и неловко обнял, тяжелой рукой постучал по спине. Постояли так минуту, может быть, две. Потом Федор всю жизнь вспоминал эту последнюю совместную минуту. Он был лишен страсти к пафосному возвеличиванию событий. Но все-таки ругал себя за то, что просто провел эту минуту в бездумной пустоте. Не запомнил никаких деталей. А теперь он и сам стал стариком, и образ отца почти стерся из памяти. Остался полупрозрачным, как призрак. Он даже не смог бы вспомнить, какого цвета были у отца глаза.

– Прощай, сын.

– Ну… прощай… если так.

Отец повернулся и прошел к калитке по глинистой дворовой тропинке. Федор еще какое-то время смотрел ему вслед. Он понял, что отец направляется к лесу. В этом не было ничего удивительного – сколько он себя помнил, отца тянуло в лес, как будто бы на нем было невидимое лассо. Деревенские остерегались ходить в лес к ночи – дурацкие суеверия об упырях и волкодлаках, едва различимым шепотом передававшиеся от бабки к внучке, как будто бы впитавшиеся в кровь всех тех, кому суждено было родиться в этих местах. А отец воспринимал лес домом и даже не верил, а точно знал, что ничего плохого с ним там не случится.

«Лесной я человек, – говорил он. – Бывает, встану между деревьями, лицо к небу подниму и как будто бы сливаюсь со всем, что вокруг! Время другим даже становится, замедляет ход. Словно и не человек я больше, а тоже дерево. Я их понимаю, разговариваю с ними. Поэтому не обидит меня лес, никогда не обидит».

Бывало, он и на всю ночь в лесу оставался, возвращался домой к рассвету.

Поэтому никто не заподозрил ничего дурного, когда он не появился дома ни утром следующего дня, когда не пришел и к вечеру. Никто не обращал на отсутствие отца внимания, и только один Федор мрачнее тучи ходил и не знал, как поступить. Сказать матери, что отец с ним попрощался и куда-то ушел? Или выждать немного – а вдруг он просто не в себе был, а мать зря разволнуется, потом еще сляжет с давлением…

К ночи мать стала какая-то тихая и задумчивая, как будто бы что-то почуяла. У Федора с детства был чуткий сон – среди ночи он пробудился от звука мягких шагов. Поднялся, протер глаза и увидел мать, прокравшуюся к окну. Кутаясь в наброшенный на плечи пуховый платок, она всматривалась в рваный туман.

– Мать, ты чего? – вполголоса позвал Федор, стараясь не разбудить братьев.

– Беду чую, Феденька, – ответила она в непривычно ласковой интонации. – Беда вокруг дома нашего ходит.

– Да померещилось тебе! Нет там никого! Ступай к себе на печь!

– Ты спи, спи, Федя. Волчий вой я слышала. Долго выли, протяжно, тоскливо так…

– Опять ты со своими волкодлаками, – поморщился он. – Мам, ну что ты как маленькая. Это все сказки.

– Спи, – как загипнотизированная, повторила мать. – Я же не мешаю тебе. Я тут еще постою и тоже пойду.

А на рассвете выяснилось, что не обмануло ее предчувствие. Беду принес в их дом волчий вой.

Соседка прибежала, в дверь замолотила кулаками спозаранку. «Горе, горе-то какое!» – голосила она.

Мать выбежала из дома в ночной одежде. Дети, сонно протирая глаза, прилипли к запотевшему окну.

– Батька ваш… На батьку вашего звери напали в лесу! – голосила соседка.

Мать зажала кулаком рот, до крови кожу прокусила – только чтобы не закричать.

– Разорвали… Тело его там лежит, попонкой его накрыли… И не осталось от него ничего почти… Внутренности все выели ему, пустой живот… Что же это такое происходит… Разорвали…

Младший брат, Коленька, тихо заплакал.

Похороны Федя не помнил – все прошло быстро, тихо. Тело отца им не показали – ничего от него и не осталось. Косточки обглоданные в шмотках подгнивающего мяса – сложили в короткий гроб, заколотили, да на кладбище местное отнесли. Там же, на могилке, мать молча выпила с теми немногочисленными соседями, кто из уважения к ней пришел попрощаться. Да и слегла – отвернулась к стене, и ни до чего ей дела не было.

Икону с волчьим ликом Федя потихоньку от матери спрятал. Обернул в тряпицы и закопал за сараем. Знал, что, если мать ее увидит, в бешенство придет и порубит в щепки. Объявит кусок деревяшки врагом. Проще переживать горе, когда у тебя есть враг. Когда можно переложить на него и чувство вины, и ответственность.

До сорокового дня об иконе он не вспоминал. Трудные были дни – братья ходили тихие, мать все время плакала, дом пустила на самотек. И не любила она давно мужа своего, чужаком он для нее был, человеком из другого мира. Но разве привычка – не разновидность любви. Годами живешь бок о бок с человеком, можешь с закрытыми глазами узнать и запах его макушки, и звук его шагов, и тепло дыхания. Вроде бы нет между вами ни тепла, ни близости – да что там, и слова доброго друг другу не скажете, но все равно как будто бы прорастает он в тебя. Становится твоей частью, которую если и отрывать, то с кровью. Отец не принимал участия в их жизни, но без него дом опустел. Совсем другим стал дом.

Дети ее старались не трогать. Хотя ее отстранённость пугала не меньше, чем мысли о страшной кончине отца. Соседи из жалости подкармливали их хлебной похлебкой. Мрачные были дни, длинные, пустые.

И вот на сороковой день мать вытащила себя из кровати, соорудила нехитрые поминки – сварила картошку, капусту квашеную из погреба принесла, позвала соседей. Кто-то принес домашний яблочный самогон. О покойнике никто не мог вспомнить ничего хорошего – друзей у него не было, соседей сторонился, никто о нем ничего не знал. Поэтому выпивали и закусывали молча, только изредка кто-нибудь вздыхал тяжело: «Эх… Судьба…»

Той ночью Федор долго не мог уснуть, ворочался, смотрел сквозь жиденькие занавески на желтый диск луны. Ему представлялось, что отец на краю его кровати сидит и смотрит укоризненно. Мол, что же ты, Федька, я тебе такое сокровище доверил, сделал тебя Хранителем. А ты пропустил все мимо ушей.

И тогда Федя тихонько из кровати выбрался и прямо босиком отправился в сарай. Раскопал икону, развернул, свечку зажег. Смотрел, смотрел – и никак в толк взять не мог, что отец нашел в ней. Может быть, просто крыша у него к старости поехала, и он придумал мрачный и по-своему красивый мир, в котором был и Великий Волк, и возможность бегать по лесу в жажде охоты, и темная магия, и тайные собрания посвященных. А на самом деле – старый кусок деревяшки, когда-то созданный таким же сумасшедшим романтиком.

Но Федор решил слово сдержать.

Каждый вечер он прятался в сарае с огарком свечи и на икону смотрел. И спустя какое-то время ему начало казаться, что и волк нарисованный тоже на него смотрит. Как будто бы сначала волк не обращал на него внимания, притворялся картиной. А потом вдруг заинтересовался и ожил. Глаза у него были внимательные, умные и злые. Федор не знал, что ему делать дальше. Не всегда он мог выдержать напряженный волчий взгляд. Иногда так голова начинала раскалываться, словно кто-то сзади подошел и булыжник на темечко ему опустил. Он старался расслабиться и довериться волку.

А потом Волк начал во сне к нему приходить. Сначала осторожно – Федя видел смутный образ, очертания. Всегда Волк вмешивался в сюжет сна, появлялся грубо и некстати. Держался поодаль, наблюдал, но не заговаривал. Однажды Федя во сне попытался пойти Волку навстречу – тот метнулся в сторону и скрылся в лесу.

Потом Волк освоился в Фединых снах, осмелел. Начал ближе подходить. Федор поймал себя на мысли, что ждет этих ночных ненастоящих встреч. Специально старается утомиться во второй половине дня, чтобы побыстрее сон пришел и Волк появился. Теперь он приходил почти каждую ночь.

И вот настал день, когда Волк заговорил с ним – языком человеческим. Голос у него был странный – гулкий, как будто бы вокруг него были невидимые своды готического храма.

Волку никогда нельзя было ответить – стоило Феде подать голос, как серый туман безвозвратно растворял собеседника. И он пытаться перестал. Понял, что дело его – слушать, постигать и запоминать, а его мысли, дополнительные вопросы и даже попытка вежливого приветствия никому не интересны.

То, что говорил Волк, было так чуждо и странно. Феде не все было понятно, иногда он просыпался с раскалывающейся головой – так случалось и когда мать заставляла его заниматься арифметикой. Федина семья не уделяла много внимания обучению сыновей – все трое два года отходили в одноклассную сельскую школу, все умели писать и читать, да и только. Федя завел специальную тетрадку – выменял ее на местном рынке на два литра молока и килограмм яблок. По утрам он записывал все, что говорил ему Волк во сне.

Великий Волк – освободитель для людей. Рождается он раз в сотню лет, а последний Великий Волк помер давно. Мир ждет прибытие нового – только вот когда это случится, через десять лет или через пятьдесят, никто не знает. Но все это время посвященные люди охраняют его традицию. По всему миру есть Хранители, и у каждого – такая вот икона, в которой есть частичка силы Великого Волка. Именно через икону станет известно, что новый Великий Волк родился, и тогда главной задачей Хранителя будет отыскать его и обучить.

Волк говорил и говорил, его голос звучал у Феди в голове, и это было болезненно, утомительно, и первое время он думал, что сходит с ума. Но шли недели, месяцы, годы, он привык, освоился и даже стал ждать этих ненастоящих встреч как иные ждут свидания с любимым. Стал замкнутым, молчаливым, мрачноватым, полюбил долгие лесные прогулки. Со временем мать, глядя на него, все чаще повторяла: «Ну надо же, был дите как дите, а с годами стал чисто отец!»

Однажды Волк ему жизнь спас.

Прощаясь с Федором, отец говорил – надеюсь, мы больше никогда не встретимся. Федор тогда обиделся. Не знал еще, что отец о смерти речь ведет.

Но прошли годы, и однажды вышло так, что Федор все-таки увидел своего мертвого отца.

Случилось это летом сорок первого года.

В сельсовет доставили повестки на желтоватой плотной бумаге – всем мужчинам, кроме дряхлых стариков, было велено явиться в райвоенкомат ближайшего городка. «За опоздание или неявку будете привлечены к ответственности». А на обороте – от руки написано: приходить обритым наголо, иметь с собою документы и продукты, громоздких вещей не брать». Пришла такая бумажка и на имена Федора и его братьев. Отец к тому времени уже давно спал в могиле, на стареньком кладбище близ деревенской часовенки. Мать была совсем старушкой, подрастерявшей былую склочность и прыть. К старости она стала медленной и равнодушной. Могла весь день провести на кособокой лавочке у своего дома, почти ничего не ела и почти ни с кем не разговаривала. Один из ее сыновей давно жил в городе, изредка от него приходили телеграммы. Деньгами он никогда своим не помогал, хотя вроде бы неплохо устроился – занимал какую-то должность на крупном заводе. Федор же и два его брата остались в деревне. У братьев давно были свои семьи, у каждого – уже по четверо детей. Свои дома.

Только Федор так и оставался бобылем, продолжал жить в родительском доме, переехав в комнату, которую когда-то занимал его отец.

Вырос он в мужчину видного, многие девушки на него засматривались. И матери его соседки не раз намекали – вот хорошо бы твоего парня с девкой моей свести. Красивая пара была бы, детишки бы пошли. Мать одно время в подобных разговорах с охоткой участвовала и даже пыталась на него влияние оказать, но потом опустила руки, поняла, что бесполезно все.

Со стороны казалось, что Федор вообще ничем не интересуется. Он любил уходить в лес и бродить там подолгу, иногда до самой ночи. Это была его отдушина. В остальное же время он был примерным сыном – внимательным и работящим. Дом починил, сарай новый построил, на огороде работал за троих. Не пил ни капельки спиртного, на сельской танцплощадке его ни разу не видели. Людей он не любил – увидит издали соседа и перейдет на другую сторону, а если с ним поздороваться, пробурчит что-нибудь себе под нос.

Даже братьев родных, которые в той же деревне жили, не привечал. Зайдут они к матери со своими женами и детишками – Федор поздоровается, да и уйдет в свою комнату, даже чаю вместе со всеми не выпьет.

И вот – лето сорок первого, война, повестка. Как заметалась мать – это было удивительно и жутко, ведь в последние годы она казалась растерявшей все чувства и реакции. С тех пор как ушел отец, ее общение с миром было скупым и вынужденным. Она как будто бы переключилась в режим дожития. Просто плыла по течению. Но это было не саморазрушение, а покорное ожидание своего срока.

А тут – забегала по дому, заголосила вместе с другими бабами. В те дни над деревней вой стоял – понимали ведь, чуяли, куда их мужья и сыновья отправляются.

Каким образом райвоенкомат распределял людей, никто так и не понял. Там была сутолока – каждый день оттуда направляли в сборные лагеря десятки новых людей. В лагере были все вместе, а потом самого младшего брата определили на другой фронт, а Федор и Николай, средненький, оказались вместе в эшелоне, который увозил их куда-то на запад. Так вышло, что они были в вагоне самыми старшими, а вокруг – сплошь юные неоперившиеся мальчишки, взбудораженные, бредящие этой войной, еще не успевшие осознать драгоценность жизни и неотвратимость смерти. Все они гордились тем, что едут на фронт, делились надеждами, предвкушали. Было общее впечатление праздника – вот они, все вместе, плечом к плечу, молодые и сильные, готовые защищать Родину.

К своим тридцати с небольшим Федор уже был знаком с Госпожой Смертью настолько близко, чтобы ее не романтизировать. Он хмуро смотрел в окно, на проплывающие выжженные поля, на высокое беловатое небо, и осознавал, что везут их не на честный бой, а в мясорубку. Едва ли эти радостные мальчишки еще увидят родные лица. Все эти их разговоры: «Вот разгромим немцев – и женюсь на Софке! Знаете, какая она у меня красивая! Коса с ногу толщиной!» – просто иллюзия, сладкий сон. На самом деле впереди их ждет только братская могила где-нибудь в лесном болоте. И полное забвенье – если только спустя десятилетия какие-нибудь активисты не найдут среди земли и костей полуистлевшие жетоны с их фамилиями.

Федор держался спокойно и почти равнодушно, Николай пытался ему подражать.

Братья были совсем не похожи друг на друга. Федя – высокий, смуглый, тихий. Николай – коренастый, улыбчивый, со светлыми кудрями, ямочками на щеках и веснушками, которых он всю жизнь стеснялся.

Федор относился к смерти со спокойным уважением, не желая ее приближать, но и не имея намерения слишком истово уклоняться от ее ледяных прикосновений. Коля по-детски ее боялся – днем держался на силе воли, а ночи напролет вертелся, вскрикивал, ему снились кошмары. За эти ночи он успел умереть сотни раз.

И вот случилась одна ночь, уже в самом конце лета. Зарядили дожди, и дело было дрянь. Они находились у самого подступающего фронта и были готовы принять оборону. Конечно, только на словах, потому что на самом деле все, что они могли предложить этой войне – свои загубленные жизни на ее политом кровью жертвенном алтаре. У их полка не было достаточно сил, ресурсов и оружия, чтобы противостоять. Где-то в десятках километров, за их спинами, были другие, более укрепленные, те, которые могли дать отпор. Их же полку было суждено лишь немного задержать врага, сгинув при этом в местных болотах. Все понимали, что никто не выйдет целым, что каждый прожитый день – лишь маленькая отсрочка. Реагировали по-разному. Но надежду не лелеяли даже самые романтичные – всем было понятно, что скоро случится. Кто-то спокойно ждал – такая вот апатия принятия смерти. Кто-то на людях бодрился, но иногда отходил в лесок на полчаса, а возвращался с заплаканным лицом. Не пристало плакать при всех – воины же, мужчины. Кто-то просто вздыхал: м-да. Один ночью убежал – куда, зачем, был ли в этом смысл? Скорее всего, его поймали свои же и расстреляли на месте как дезертира.

Федор в целом был спокоен, но когда он смотрел на брата своего, Николая, его сердце рвалось на части. А ведь Федор к тому лету успел и позабыть, что у него тоже сердце есть. Что он может что-то чувствовать – что-то такое банальное, простое, как все обычные люди. Он легко мирился с необходимостью собственной смерти, но неотвратимость смерти Николая казалась ужасной, не укладывающейся в голове, несправедливостью. Такие как Николай должны вернуться с этой войны. Должны детей растить, освящать своим смехом пространство. Любить должны. А не лежать в земле с брешью в порванной груди. А ведь ничего и не сделаешь, не спасешь его никак. И все-таки Федор старался далеко от Коли не отходить, как будто бы его присутствие что-то решало.

И вот наступила та самая ночь, когда кто-то из них, вынырнув из чуткого поверхностного скупого сна, закричал: идут, начинается! Беготня, сутолока, передернутые стволы, холодная тяжесть гранаты в правой руке. Федор почти ничего не помнил – как будто бы часть сознания его покинула, не желая становиться свидетелем надвигающейся мясорубки. Вот он аккуратно бинтует грязные, со следами запекшейся крови, портянки – так медленно, как будто бы время остановить пытается. Вот растерянное лицо брата: «Феденька, да что же так… Так вот быстро…» И его, Федора, уверенный голос в ответ: «Ты главное, брат, за мной держись. Сейчас тут такое начнется, но ты думай о том, чтобы меня из вида не терять. Все время будь рядом!» Он так говорил и чувствовал себя обманщиком. Авторитет старшего брата – Коля верил ему и кивал, хотя в глубине души, наверное, понимал, что это не план, а только лишь пустая бравада. А может быть, и правда думал, что у Федора есть какой-то спасительный секрет. О Федоре разное в деревне болтали – впрочем, как и обо всех бирюках и одиночках. И что колдует он, и что умеет на языке зверином разговаривать, и что черт к нему по ночам приходит чай пить и дела важные поручать.

Влажная холодная глина под щекой – они с братом лежат рядом в окопе. Небо полыхает. Кто-то совсем рядом кричит от боли как бык на скотобойне. Горячая кровь на лице – много, глаза заливает. Чужая кровь. Чужие невидящие глаза широко распахнутые, в них отражается тусклое темное небо. Лицо мертвеца безмятежное, он уже под опекой Харона, плывет на ту сторону черной реки, он подождет на другом берегу и на правах свояка встретит опоздавших. Слезы на щеках брата, Федор шепчет ему: «Спокойно!»

Их полк продержался всего полтора часа. полтора часа – и нет никого. Может быть, эти часы спасли кого-то другого – кто ждет поодаль, готовится дать отпор. И вот чавканье сапог по глине. Они остались с братом вдвоем среди мертвецов. Последние живые – и вот в их лица смотрят штыки, они слышат отрывистую речь на чужом языке, и оба понимают, что это все.

«Прости меня», – тихо говорит Федор.

«Прости меня», – тихо отвечает Николай.

Казалось бы, закрыть глаза, принять разрывающую боль и улететь, расправив отросшие крылья, над елями, над ночными полями, над фронтовыми огнями – к черной луне, которой нет дела до этой войны.

Федор был готов – зажмурившись, он сжимал вспотевшую холодную руку брата, отсчитывал секунды, как будто собирался прыгнуть с обрыва в реку. Но ничего не происходило – одна секунды, две, три. Смерть почему-то не спешила заявить на него права, хотя давно было ясно, что сегодняшней ночью он ей обещан.

Тогда Федор и увидел отца-покойника. Открыл глаза – нет врагов, нет штыков, только отец на краю окопа стоит. На нем рубаха синяя, кушаком подвязанная, черные штаны – так его хоронили. Лицо совсем исхудало, щеки ввалились, глаза запали и были такими белыми, зрачков не видать.

В первый момент Федор решил, что смерть все же за ним пришла, просто он ухитрился пропустить момент перехода, не почувствовать боли.

– Папа?

– Да. Федя. Поднимайся. Один ты тут остался. Я тебе скажу, что надо делать, чтобы вернуться домой.

– Разве я не…

– Живой ты, – сурово перебил отец. – Не могу я тут долго с тобой.

– А Коля… – Федор близоруко прищурился, вертя головой в поисках брата, который еще минуту назад вроде бы был совсем рядом.

– Нет больше Николая, – бесстрастно сказал отец. – Один ты теперь.

– Но как же…

– Торопись. Вылезай оттуда. Тебе надо бежать на восток. Долго бежать, километров двадцать. К утру доберешься. Там ваши. Расскажешь им все как есть. Будешь делать то, что они скажут. Отправишься в тот полк, в который они велят. Знай – волки тебя хранить будут. Пройдет время, ты вернешься домой. Не забудь про икону. Ты хорошо ее спрятал?

– В лесу закопал, – растерянно сказал Федор. – Не найдет никто.

– Вот и хорошо. Икона та – твоя жизнь. Ради нее волки тебя сохранят. Но и ты будь осторожен, – голос отца звучал глухо, в груди у него булькала слизь.

– Я с ума схожу.

– Нет. Поднимайся. Мне надо уходить.

На слабеющих ногах Федор выбрался из окопа. Весь в глине, в грязи, в крови. Он сначала увидел тех, кто направлял на него штыки, кто должен был препроводить его на другую сторону Стикса. Они лежали на земле лицом вверх, и у всех троих животы были вспороты. Двое рядом, один – чуть поодаль, и над ним какая-то тень черная копошилась. Федор шагнул ближе – посмотреть, что происходит, и отшатнулся – волк огромный, матерый, с блестящей серой шерстью, поднял от мертвеца перепачканную в крови оскалившуюся пасть и посмотрел прямо на него. Зарычал предупреждающе – моя добыча, не подходи, не тронь. Крупный волк, таких и не водится в здешних местах.

– Что же это такое… – впервые в жизни Федор чувствовал себя таким потерянным.

– Волки тебя хранят, – повторил отец. – Увидишь когда в лесу волка, не сторонись, иди спокойно. Никогда они не тронут тебя, чуют, кто ты. И ты их не трожь.

– Но почему же они Колю…

– Коля для них просто человек. Не могу я ничем помочь. Здесь теперь Колин дом. Попрощайся и уходи.

Федор обернулся и увидел брата Николая – он неестественно вывернул шею, его руки были раскинуты как для объятия, а в виске – черная дыра. Рыжие волосы в крови запекшейся.

– Но, отец, это какое-то безумие, – его голос дрогнул, он был готов расплакаться от бессилия.

Много лет не плакал, с самого детства. Ничто не могло его выбить из седла – ни боль, ни чужие обидные слова, ни близость смерти. А вот непонимание происходящего, ощущение полной беспомощности, рассыпавшийся на куски привычный мир…

Их было двое – сутулый мужчина с болезненно бледным лицом и лопоухий мальчишка лет двенадцати. Сидели за столом, над чашками с дымящимся чаем и тарелками с нетронутым красивым тортом. Грубые марципановые розочки на шоколадном бисквите. Необжитая холостяцкая квартира – пыль, засиженные мухами окна, разбросанная одежда, незаправленная кровать. Зато на плите – новенькие сверкающие кастрюли, и стол кухонный чистой скатертью покрыт. Неумелые реверансы сытому мещанству и жалкие потуги создать уют.

Сын впервые пришел к отцу в гости.

Впервые с тех пор, как его родители развелись. Ему было уже почти тринадцать лет, он вступил в возраст мужского самоосознавания, и считал, что проявление эмоций – это жалко. Он пытался шутить, весело рассказывать о своей школьной жизни, жестикулировал и немного заикался. Отец был мрачен – кому как не ему знать, что заикается мальчишка, только когда очень сильно нервничает.

Он ушел из семьи уже два месяца назад. На это не было никаких видимых причин. Брак его был если не счастливым, то уж точно спокойным. Любовь за пятнадцать с лишним лет переросла в товарищеские крепкие отношения с общими фоновыми шутками и миллионом привычных мелких бытовых ритуалов – вроде домашних рогаликов с кофе по воскресеньям, поездок на загородный рынок, пышных обедов у свекрови. У него не было другой женщины. Он слишком хорошо себя контролировал для того, чтобы допустить кризис среднего возраста – умел ловить такие состояния на старте.

Со стороны выглядело, как будто бы однажды утром он просто позавтракал, торопливо сложил в огромную спортивную сумку самые необходимые вещи и ушел, оставив ключи на кухонном столе. Навсегда ушел.

Конечно, на самом деле все было не совсем так… Но не будешь же объяснять такое тринадцатилетнему пацану.

И вот сын пришел в гости, нервно вывалил все свои новости и теперь насуплено молчит над тортом.

– Да… – со вздохом протянул мужчина. – Жизнь такая… Однажды, может быть, ты меня поймешь.

– Я сейчас понять хочу, – вскинул голову мальчик. – Я же не ребенок. Расскажи мне… Расскажи, о чем с мамой шептались.

– В каком смысле – шептались? – насторожился отец. – Ты что, подслушиваешь?

И мысленно одернул себя за чересчур строгую интонацию.

– Я не нарочно, – сын захлопал белесыми ресницами. – Просто мне не спалось… Я попить выходил. И услышал.

– И что же именно ты услышал?

Мальчик набрал в легкие воздуха, как будто бы собирался прыгнуть в ледяную воду. Нерешительно помолчал, а потом все-таки выдал:

– Научи меня быть волком, папа.

В первый момент мужчина поперхнулся невкусным, слишком слабо заваренным чаем. «Откуда он знает? Как он догадался?» Но потом все-таки взял себя в руки. Улыбнулся даже – пытался выглядеть спокойным и легкомысленным.

– Что ты глупости говоришь? Я тебя лучше научу не получать больше трояков по геометрии.

– Не ври мне, – сын на улыбку не ответил. – Ты же сам говорил, что самое дурное – врать тем, кто тебя любит.

– Разве я похож на волка?

– Нет, – опустил глаза мальчик. – Только вот я слышал…

– Да тебе просто приснилось! Нервные дни были. Ты уж прости нас… меня. За то, что на твою голову вся эта дрянь свалилась.

– Ничего мне не приснилось! – Его голос обиженно зазвенел. – Я же не сумасшедший. И потом, мама это с подругой своей, тетей Сашей, обсуждала, когда ты уже ушел.

Отец настороженно нахмурился, нервным движением отодвинул от себя чашку. С одной стороны, чисто по-человечески он мог понять желание уже почти бывшей жены поделиться с кем-то чудом, свидетелем которого она стала. Мрачным чудом. Чудом, которое сломало ее налаженную уютную жизнь. Но все-таки чудом. С другой – ну разве можно быть такой болтливой, ну разве трудно понять, что информация, случайно к ней попавшая, опасна? Да черт с ней, с его собственной жизнью – в последние месяцы он как будто бы уже однажды умер, а потом родился вновь, родился кем-то другим. Он не просто верил, он ЗНАЛ, что там, за всеми возможными пределами, ничего не заканчивается. Но она сама… Но маленький сын.

Мужчина вдохнул поглубже – он не мог себе позволить потерять лицо. Он знал, что состояние тела влияет на сознание. И бесхитростными способами, вроде глубокого старательного и осмысленного дыхания можно в считаные минуты успокоиться – даже в те моменты, когда от обиды или ярости ты по стенам бегать готов, как карикатура на шаолиньского монаха.

– И что она говорила тете Саше?

Сын помолчал, насупился – в этот момент он казался совсем ребенком. Пробивающаяся щетина, какой-то модный инди-рок в наушниках, статусы с потугой на философию в социальных сетях – и эти обиженно надутые губы, и проступивший нервный румянец, и уткнувшийся в неуместную на обшарпанной кухне новенькую скатерть взгляд.

– Она говорила, что ты съел живую курицу, – почти шепотом сказал он. – Она сама видела. Проснулась от какой-то возни, вышла в кухню, а там – курица бегает. И ты… Как зверь. Она рассказывала, что очень испугалась. Ты был чужим и… Зверь, – повторил он, совсем скуксившись.

– Может быть, и у нее был ночной кошмар? – жалкая, жалкая, очень жалкая попытка спасти ситуацию.

Сын даже не ответил ничего – просто поднял взгляд, и мужчине стало стыдно за то, что он вынужден врать.

– Ты сидел на кухонном столе… А потом прыгнул. Прыгнул на нее. И оторвал ей голову – руками.

«Сука болтливая», – мужчина сжал кулаки.

– Сынок, маме просто показалось, – беспомощно повторил он.

Мальчик обиженно ссутулился. Отец придвинул к нему тарелку с тортом.

– Вот, ты лучше поешь. Может, в кино потом сходим?

Разговор не клеился. Мужчина чувствовал себя предателем, и в тот момент ненавидел все – и женщину, которая неосмотрительно выдавала всем подряд его секреты, и себя самого, не нашедшего правильных слов и вынужденного лгать в глаза собственному сыну, и свою жизнь, которая в считаные месяцы превратилась в черт знает что, и то фатальное знакомство, которое началось просто как занятный разговор, а в итоге привело его в лабиринт Минотавра, откуда смертным выхода нет.

Семенов неделями шел по следу, вся его жизнь, каждая мысль, каждое деяние были посвящены только одному – найти тех, кто обратил его единственную дочь в полуживотное. Найти, заставить их запустить обратный процесс, а потом покарать, расправиться с ними. Это стало смыслом его жизни. Заставляло его держаться – поддерживать на плаву тело едой и физическими упражнениями, работать и два раза в месяц появляться в бухгалтерии за деньгами, посещать парикмахера и гладить рубашки по утрам. Вежливо здороваться со знакомыми, поддерживать бессмысленные разговоры.

Он часто вспоминал тот день, когда обнаружил новую, страшную Алену.

Справили поминки по жене – сорок дней, и в ту же ночь дочь ушла из дома. Тихо и по-английски, без вещей. Он помнил, как это было и ничуть не насторожился. Молодая девица, в прошлом общительная, легко обрастающая друзьями, в былые дни часто покидала дом поздним вечером. Она была достаточно осмотрительна, чтобы за нее не волноваться. Как правило, шла полуночничать к одной из многочисленных подруг. В тот вечер они столкнулись в прихожей – Алена шнуровала кроссовки. Свежевымытые блестящие волосы раскиданы по плечам, чисто умытое лицо, джинсы и простая белая футболка. Он обратил внимание, что сумку дочь не взяла, и сам сделал вывод, что направляется она в соседний подъезд к бывшей однокласснице Ниночке. Сам же и подкинул ей версию: «Ты к Нине что ли?». Дочь кивнула. Поцеловала его на прощание – как-то быстро, по-птичьи. И ушла.

Заволновался он только следующим вечером. Позвонил той самой Нине.

– Не засиделась у вас моя Аленка?

Девушка удивилась.

– Да я Алену уже несколько месяцев не видела. Она как-то резко бросила со мною общаться. Я еще думала позвонить ей – вдруг обиделась на что-то, а я и не поняла.

Неприятный колючий холодок пробежал вверх по спине. Слишком свежи были воспоминания о жене, которая вот так же ушла, никем не замеченная, о которой тоже никто долго не волновался. Начал расспрашивать Нину, но та ничего не знала ни о новой Аленкиной жизни, ни о новых ее знакомствах. Выходит, дочь соврала намеренно. Хотела что-то скрыть. И это было странно, потому что Алену никогда не воспитывали в строгости. Нельзя сказать, чтобы им с женой нравились все ее друзья, но они всегда давали дочери право на самостоятельную ошибку. Семенов верил, что ошибка – важная часть обучения. Не вырастет хорошего игрока из того, кого всю жизнь держали под хрустальным куполом, оберегая от невзгод.

Он заметался по квартире – собственная беспомощность казалась стальной клеткой. И зацепки нигде не найдешь – даже записной книжки у дочери не было.

И когда позвонила соседка, сердце у него сжалось в крохотную пульсирующую точку. Воображение подкинуло образ Алены в гробу – бледная, щеки впали, губы неуместно подкрашены гримером, волосы убраны под светлый платок. Как наяву увидел, даже трубку телефонную выронил из рук.

– Вы только сильно не волнуйтесь… – мямлила женщина. – Я даже не уверена, что это была Алена, но…

– Рассказывайте быстрее! – потребовал Семенов.

– Я в парк по утрам бегать иногда хожу… Врач посоветовал, чтобы давление поднять. И вот сегодня вышла пораньше. Бегу тихонечко по дорожке, и вдруг кусты совсем рядом зашевелились… Я подумала, лось. Сердце в пятки ушло. Зачем-то пошла вперед. Кусты руками раздвинула, а там – девушка. Мне показалось – Алена ваша. Футболка белая, джинсы, ноги босые. Волосы распущенные и лицо закрывают. Просто стоит на четвереньках, раскачивается. Я решила, что она пьяна, плохо ей. Руку протянула, по волосам погладила, позвала ее: «Аленушка?» И тут она лицо на меня подняла – я так и отшатнулась. Глаза-то мутные какие! Черные как угли! И рот весь в крови. Губы кровью перепачканы, как будто бы мясо сырое ела. У меня ноги подкосились. Я ей говорю: «Аленушка, ты ранена, что ли? Давай врача позову!» А она вдруг как зверь оскалилась и дернулась ко мне. За руку укусить хотела! Тут уж я побежала. Никогда так быстро не бегала, только дома успокоилась… А потом уже засомневалась – Алена это была или нет…

Как трудно было Семенову оставаться спокойным. Но что-то внутри него подсказывало: нельзя открывать этой дворовой сплетнице все карты.

– Спасибо вам, Зинаида Андреевна, – после глубоко вдоха сказал он. – Думаю, это все-таки не моя дочь. Алена дома ночевала, а утром на курсы английского пошла, я сам ее провожал. Но я в лес схожу, проверю все и отзвоню вам, договорились?

К лесу подъехал на машине. В голове роились догадки, обрывки информации сплетались в единую нить. Наташа, которая была домоседкой и вдруг полюбила лес. Странный рисунок с оскалившимся волком, которым она так дорожила. Художественной ценности – ноль, но Наталья носилась с ним как с оригиналом Айвазовского. Алена, которая еще в подростковом возрасте отдалила родителей и гордилась независимостью, но в последние месяцы ни с того ни с сего сблизилась с мамой. Повсюду за Натальей ходила. И несколько раз они к ночи уходили куда-то – мол, мы к знакомым чайку попить, а потом возвращались на рассвете, и он замечал на их ботинках засохшую хвою и прилипший мох. Аленино лицо, когда ей сообщили о смерти матери. Ни удивления, ни тоски – спокойное принятие. Он тогда подумал, что это защитная реакция. А теперь вспоминал – а ведь дочь как будто бы заранее знала. Как будто бы Наташа была кем-то приговорена, и дочь была посвящена в тонкости этой истории и считала ее справедливой. Прекратившиеся телефонные звонки. Раньше дочери постоянно звонили друзья, но несколько месяцев назад как отрезало – телефон в их доме замолчал. Ни один из этих фактов по отдельности не значил ровным счетом ничего, но вместе они связывались в какую-то страшную картину. Семенов уже начал подумывать о секте, в которую затянули его семью, – и как впоследствии выяснилось, оказался не так далек от истины.

Алена нашлась на том же месте, где и бросила ее соседка. В тех же самых кустах. Девушка стояла на четвереньках, взглядом уткнувшись в размытую ночным дождем землю под ногами. Вся ее одежда была в грязи и тине, волосы свалялись, и она издавала какие-то странные звуки – не то хриплое дыхание, не то тихий рык. Почуяла, как Семенов подошел, вскинула голову и повела носом, как собака. Но атаковать не стала – может быть, смутил родной запах отца, а может быть, просто была слишком вымотана – кто знает, что ей пришлось пережить минувшей ночью. На ее губах была запекшаяся кровь.

Семенов решил, что ее чем-то накачали. В багажнике нашелся старый дачный плед – его Семенов набросил дочери на плечи. Алена была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Он поднял дочь на руки и отнес к машине, и только увидев перед собою открытую дверь авто, девушка дернулась, вырвалась и оскалилась. Как будто бы собрала последние силы, чтобы не дать увезти себя из леса. Семенов попробовал ее схватить – она дернула шеей и куснула его за ладонь, резко, больно, глубоко. Семенов ошарашенно смотрел на руку, по которой текла кровь. И дальше – провал в памяти, как будто бы вместо него принимал решения и действовал кто-то другой. Кто-то, сидящий глубоко внутри и обычно не являющий своего присутствия. Настоящее состояние аффекта. Но пришел он в себя уже на даче – ранним утром соседей поблизости не было, и никто не заметил, что в багажнике машины он привез полубессознательного человека. Алену пришлось вырубить точным, хоть и несильным, ударом по голове – иначе она сопротивлялась, извивалась и то скулила, то лаяла.

В их старом домике всегда был глубокий подвал – еще в былые безмятежные времена мещанского семейного счастья Наташа держала там банки с малосольными огурчиками и домашним яблочным вареньем, картошку и свеклу, шматки купленного на рынке сала.

На место аффекта пришел холодный рассудок. Семенов понимал, что произошло нечто, не укладывающееся в привычные логические схемы. И знакомый ему мир не справится с этими мрачными обстоятельствами – ему ни в коем случае нельзя никому рассказывать о том, что Алена в таком состоянии и здесь.

Подвал он обустроил быстро. От физического труда не устаешь, если у тебя есть цель. Соорудил дополнительную дверь, провел свет, сделал звукоизоляцию. Придумал систему цепей, удерживающих буйную дочь. Первое время еще пытался как-то по-человечески хотя бы помочь ей отмыться от грязи и крови, дать чистую одежду. Но реакцией была только слепая ярость, и Семенов смирился. Так даже лучше. Внешний вид дочери – мрачное вдохновение, чтобы действовать как можно быстрее. Носом землю рыть, только бы найти тех, кто все это с Аленой сотворил. Найти и заставить сделать невозможное – повернуть время вспять.

Но время шло, а он топтался на месте. Все следы оказывались ложными, все обрывались.

Однако однажды ему все-таки повезло, о чем Семенов и сообщил мне в обеденном перерыве. Глаза его нездорово горели.

– Представляешь, был странный телефонный звонок! На меня вышел один из них!

– Из Стаи? – недоверчиво переспросил я. – С чего бы это? Вы не думаете, что это ловушка?

– Нет, – поморщился Семенов. – Я вранье сразу чую. Нюх у меня на вранье… Тот человек разочаровался. Хочет сбежать от них, уйти. Это непросто. От них только мертвыми выйти можно. И он ищет защиту.

– Как же вы собираетесь его защищать?

– Я скопил немного денег. У меня есть связи в милиции. Я могу помочь ему тихо поменять имя и документы и организовать его переезд в большой город. Там он затеряется, о нем забудут.

– И взамен он расскажет о Стае?

– Все, что знает. Он сам недалеко там продвинулся. Но знал и моих – и Наталью, и Алену. Сегодня после работы мы с ним встречаемся в кафе на бензоколонке.

– Это не опасно для него? Назначать встречи в кафе?

– Не знаю… Он сам так предложил. Он в панике. Если что, мы ведь на машине, можем сорваться и перевезти его куда-нибудь. Но еще никогда за эти недели я не был так близко к ним.

– Да уж… Если все действительно так, это какое-то подозрительное везение…

– Я слишком давно в этой теме. Я заслуживаю, чтобы мне хотя бы единственный раз повезло.

Мужчина невысокий, темненький, худой, длиннорукий, напоминающий медлительного осеннего жука. Плечи поникли, под глазами фиолетовые синяки, а сами глаза в красных прожилках – видимо, что-то заставило его сон потерять. Он старался держаться спокойно, но выдавала пластика – его телу как будто бы постоянно требовался выброс лишней энергии. Он болтал ногой, щелкал пальцами, закусывал губы, вертел в руках то салфетки, то зубочистки. Говорил он плохо – мямлил, делал паузы, перемежал речь бессмысленными «во-о-т» и «да я вообще зря все это, наверное».

Я видел, что Семенов изо всех сил держится, чтобы не броситься вперед, схватить его за грудки и как следует встряхнуть. Семенов как будто бы варился в штормовом горячем море ненависти. Мне пришлось незаметно сжать его руку под столом, дать ему сигнал – успокойся, человек сам согласился с нами встретиться, пришел в кафе, для него это явно неудобно, а может быть, и опасно. И Семенов принял мой невербальный сигнал, усилием воли успокоился.

Представился мужчина Петром. И судя по всему, находился он в отчаянии, которое изнутри изгрызло его нервную систему как древесный жук старый комод. Он с трудом контролировал мимику и речь. То говорил веско и плавно, а то вдруг начинал частить, голос его становился высоким, как у рыночной хабалки.

– Мне не выжить после такого. Зря я на это пошел. Зря с вами встретился. Мне не уцелеть, – твердил он.

Мы заказали по тарелке рыбного супа и три кофе. Но аппетита ни у кого не было, да и выбранное кафе не располагало к уютной трапезе. Грязная посуда, в засохших сероватых каплях жира, паутина на потолке, затхлый запах помещения, которое редко проветривается, на стеклянной витрине – обветренные засохшие яйца под шапочкой пожелтевшего майонеза.

– Тебе в любом случае уцелеть будет трудно, – сказал Семенов. – ты сам сказал, что от них целыми не уходят. А тут ты хотя бы получишь документы и деньги. Дальше от тебя зависит – сможешь раствориться в городе, останешься жив.

Я видел, как под столом Семенов сжимает кулаки, и был благодарен ему за то, что он невероятными усилиями остается сдержанным.

– Ну да, ну да, – мелко закивал Петр. – Вы не смотрите, что я такой… Не сплю совсем, не ем почти, постарел на двадцать лет за месяц. С тех пор, как решил… А вообще я мастер спорта по легкой атлетике, у меня две золотые медали…

Поверить в это, глядя на жалкого субтильного Петра, было трудно. И дело даже не в физической форме, а в полном отсутствии энергии. Профессиональный спорт на всю жизнь дает энергетику победы. Это и словами описать трудно, потому что состояние такое соткано из десятков деталей – и осанка, и походка, и поворот головы, и взгляд. А Петр сутулился, отводил глаза, ковырял заусенцы и бессмысленно перемешивал засаленной алюминиевой ложкой остывший суп.

– Просто расскажите по порядку, – я старался говорить как можно более ласково. – Терять вам уже нечего. Если за вами следит кто-то из них, уже известно, что вы встречаетесь с чужаками. И уже не важно, расскажете вы что-то или сбежите в последний момент. Но вы можете помочь человеку. Молодой девушке, у которой вся жизнь впереди и которая попала в беду.

– Понимаю, понимаю, – закусил губу Петр. – Я эту девушку, Алену, хорошо помню. Она была последней, кого в Стаю приняли. Все наши были еще очень против ее появления.

– Почему? – насторожился Семенов.

– Потому что все мы прошли длинный путь, прежде чем нас допустили к секретам. К нам долго присматривались, нас проверяли, а она… Она просто появилась как из ниоткуда. И сразу стала своей.

– Так ведь ее мать была в Стае, – возразил я. – Может быть, дело в этом?

– Нет, – уверенно ответил Петр. – Когда я только попал к ним, у меня тоже была семья… Жена и сын, тринадцать лет ему. И моя жена понимала, что со мною что-то важное происходит. Поддерживала меня и тоже хотела к этому прикоснуться. Жизнь в Стае очень меняет тебя. И сначала ты получаешь многое – энергию, уверенность… Я стал другим человеком. У меня даже голос изменился, даже интонация, все само собою… Вы не смотрите на меня сейчас, все это в прошлом, – Петр едва не плакал.

– Продолжайте! – Я видел, что этот человек нуждается в постоянной поддержке и одобрении. Из него как будто бы стержень внутренний вынули, и он обмяк, превратился в скопление бесполезных разрозненных убеждений и воспоминаний.

– Жене я врал, что хожу в закрытый йога-клуб. И она очень хотела тоже туда попасть. И я однажды подъехал с разговором к нашему главному. Федором его зовут. Принес фотографию жены, приготовился ее представить… Она ведь тоже непростая у меня. У нее бы получилось. Но он едва услышал мою просьбу, как сразу перебил: «Нет! Не смей даже думать об этом!» И разговор закончился. Не принято у нас Федору перечить… Так что с этой Аленой другое было… Не знаю, почему она так быстро пробилась к нам.

– Как же вы сами попали в Стаю?

– Не так давно и случилось, а мне кажется, уже вечность прошла… Они как-то время менять умеют. Попадаешь к ним – и как будто время перестает существовать для тебя.

– По существу, пожалуйста, – не выдержал Семенов, и под столом я незаметно пнул его ногой.

– Я читать всегда любил. Денег у меня не было, а развлекаться как-то надо… И была у меня привычка – после работы, в любую погоду, я шел в парк и садился на лавочку с книгой. И в дождь сидел, и в снег, и в мороз лютый. Это была моя отдушина. И книги все были у меня специфические, непростые. О смысле жизни. В библиотеке районной брал их. Каждую неделю – новая книга. И Ницше читал, и Плотина, и Платона, и Шопенгауэра, и Алистера Кроули, и Тибетскую книгу мертвых, и Моуди… И вот как-то раз я заметил, что на соседней лавочке все время один и тот же человек сидит. Да наблюдает за мною исподтишка. Ничем не примечательный, довольно уже пожилой. Спина прямая, как аршин проглотил… Один день вижу его, второй, следующий. Все время он в темное был одет. И не по погоде – как будто бы холод был ему неведом. Февраль на дворе, а он без шапки и в куртке лёгонькой. И однажды я не выдержал и от скуки подошел к нему. Спросил, почему он за мною наблюдает, что во мне такого особенного. А он рассмеялся и сказал, что я сам не понимаю, насколько много во мне особенного. Представился Федором.

– И сразу позвал в Стаю? – У Семенова от волнения перехватило дыхание.

– Что вы! – Петра развеселило такое предположение. – Он осторожный очень, умеет хранить свои секреты. Поэтому про Стаю и журналисты до сих пор не разведали. А если и узнают обрывки информации, все равно ничего, кроме сплетен, не смогут написать… Мы просто разговаривать начали. Например, о книгах, которые я читал. Оказалось, что и Федор читал их все. И так живо помнил каждое слово – то ли память феноменальная, то ли нарочно брал ту же самую книгу в библиотеке. Он очень интересным был. Так небанально рассуждал – и о высоком, и о бытовом. Много советов мне дал. Я как-то быстро привязался к нему. Даже стал его кем-то вроде отца воспринимать… Привык к тому, что он всегда ждет меня в парке, на лавочке. Наверное, почти полгода прошло в разговорах, прежде чем он начал осторожно меня подводить к Стае… Пригласил меня на собрание.

– И где эти собрания проходят? – вцепился в него Семенов.

Но Петр только беспомощно развел руками.

– За все время я так этого и не узнал. Были у нас люди, кому Федор доверял, такие приходили сами. А мне, видимо, не очень… Он нам звонил и сообщал, куда приходить, каждый раз это было новое место. Приезжал за нами водитель на «Газели». Везли в кузове, ничего не видать. Когда машина останавливалось, было положено завязать глаза. И дальше кто-то помогал добраться до места.

– И что, ни разу не возникло желания подсмотреть, – удивился я, – что за «Казаки-разбойники» для взрослых.

– Ни разу, – вздохнул Петр. – Да и к чему? Я доверял ему. Решил, что настанет день, когда и он мне доверится. Но видимо, Федор чувствовал, что я могу передумать… Так и вышло.

– Хорошо, но что это было за место?

– Какое-то заброшенное здание. Нас приводили в такой холл, странный. Окон нет. Стены кафелем обиты.

– Склад, что ли, какой-то, – нахмурился Семенов. – Или брошенная больница…

– Может быть. Да я не обращал внимание на детали, не интересовался.

– Машина ведь забирала вас всегда в городе? – перехватил инициативу я.

– Ну да. Всегда где-то возле парка.

– И долго ехали до места?

– Нет, не очень… Не больше часа.

– Значит, это где-то совсем близко! – обрадовался Семенов.

– Что же надо сделать, чтобы стать членом Стаи?

Петр как-то окончательно сник. Наверное, воспоминания были ему неприятны. Я смотрел на него и не верил, что ему удастся выкрутиться. У него совсем не осталось воли к жизни. Не сможет он добраться до большого города целым. Он уже сейчас выглядит как раненый зверь, который в глубине души желает быть добитым, чтобы мучения наконец закончились.

– Это сложно всё… Сначала он просто учил меня слушать лес… Помогал мне. Он умеет так руками над головой водить, что в тебе как будто бы включается что-то… Начинаешь по-другому слышать звуки и запахи. Становишься чутким как животное. Мы долго гуляли по лесу, иногда Федор завязывал мне глаза. Заставлял бежать на ощупь. Сначала я все на ветки натыкался, все лицо исцарапал. А потом как-то само собой получилось – научился бежать так, словно видел все. Мы много говорили о жизни. Чтобы пойти дальше, надо отказаться от всех условностей и привязанностей. Перестать цепляться за что бы там ни было. Только человек, которому нечего терять, может стать по-настоящему свободным… Однажды Федор сказал, что настал день, когда я могу попробовать стать Волком. Завел меня в самую чащу. Дело было к ночи, луны на небе не было. Нас было четверо. Федор и трое «новичков». Все мы были взбудоражены. Все знали, что сегодня случится что-то особенное и важное. Но не знали, что именно. А Федор просто сказал – представьте, что вы дети, которым дали задание изобразить волков. Импровизируйте и чувствуйте себя свободными. Вы умеете слышать лес, вы чувствуете себя в безопасности, когда бежите по лесу вперед.

– Какое странное задание, – нахмурился Семенов. – Однажды я проснулся среди ночи и увидел, что Наташи нет рядом. Удивился, пошел на кухню посмотреть, что это она. А она… Она стояла там, у подоконника, в пятне лунного света. Стояла на карачках, голова вздернута, шея такая напряженная. И просто смотрела на луну. А глаза – стеклянные. Я ее позвал, а она даже не услышала. Вытянула шею и тихонечко завыла… я ее за плечо потряс, только тогда в себя и пришла. Утверждала, что не помнит ничего. Во сне ходила.

– А на самом деле это она примеряла на себя Волка, – вяло улыбнулся Петр. – Мы все так делали. Особенно хорошо получалось в полную и в темную луну… В общем, сначала мы стеснялись друг друга. Но потом что-то переключилось внутри. Я и не помню деталей. Помню только, что у меня были сильные лапы, помню, как ветер трепал шерсть на моем загривке. Я бежал вперед, под ногами ветки трещали. Долго бежал. И остальные тоже бежали за мною, как будто бы признали во мне вожака. Остановился на каком-то пригорке, поднял голову к небу и услышал звук своего голоса. Я выл – выл как волк! Такой голос был у меня чужой, глухой и протяжный. И остальные тоже завыли, вторили мне. И такое счастье это было, оно распирало грудь. Я никогда ничего подобного не чувствовал. Человеку такое почувствовать не дано. Обратно мы вернулись в эйфории. Никто поверить не мог, что его тело, такое знакомое, за столько лет вроде бы вдоль и поперек изученное, могло испытывать такое. Это нельзя было сравнить ни с оргазмом, ни с прикосновением прохладной воды в жару. Ни с чем. Это было настоящее счастье! – воспоминания ненадолго убрали тревожное выражение с его лица.

Теперь Петр казался почти красивым. Я давно заметил, что переживание счастья делает красивым любое лицо.

– И тогда Федор сказал, что теперь вы тоже в Стае?

– О нет, – он даже рассеялся, до того наивным показалось ему мое предположение. – Чтобы попасть в Стаю, нужно пройти страшный ритуал. Только единицам удается его пережить.

– Наташа… – мрачно выдохнул Семенов.

– Да, – со вздохом согласился Петр. – Она очень хотела, но… Что-то пошло не так. Не приняли ее волки.

– В чем же состоит этот ритуал?

– Нужно в темную луну пойти в лес. Не в городской парк, а в настоящий глухой лес. И позвать волков.

– Каких волков? Других членов Стаи?

– Нет, – поморщился Петр. – Я не знаю, кто они. В Стае все хотят стать такими, как они, но ни у кого пока не получилось. Федор говорил, что это следующий шаг. Следующий – но не последний… Надо позвать их, просто завыв в пустое небо. Они услышат и обязательно придут. После этого человек открывает себе вены и дает им почуять запах своей крови.

Петр засучил рукав рубашки и показал глубокие еще не побелевшие шрамы на запястье.

– А дальше? – Я плотнее закутался в спортивную кофту. То, что он рассказывал, не укладывалось в голове. Сумасшествие.

– А дальше остается только ждать, – с улыбкой развел руками он. – Кровь идет, звери дикие вокруг, лес темный. Слабость подкатывает, голова кружится и немного страшно. Но все, что должно сделать – это закрыть глаза и ждать. Если волки тебя примут, ты просто уснешь там, в лесу, а проснешься совсем другим человеком. Освобожденным. Если же посчитают, что ты фальшивишь, они набросятся на тебя и разорвут.

Семенов как-то странно дернулся – на нем не было лица. Я знал, что он думает о своей покойной жене и о том, какой страшной и нелепой была ее кончина. Как она кралась по ночному лесу, совсем одна, пряча острый нож во внутреннем кармане куртки. Как она надеялась и предвкушала, как наконец дошла до места, которое показалось ей подходящим.

– Больше я ничего не могу рассказать, – виновато вздохнул Петр. – Боюсь, что и сейчас я уже не жилец… Но если вы меня не обманете и поможете как-то уехать из этого города… Да и даже если так… У меня ведь жена была, у меня ведь сынишка. Тринадцать лет всего ему. Что он подумает, когда узнает, что я исчез. Что просто бросил его…

– Мы не обманем, – оборвал его монолог Семенов.

В комнате было холодно, пахло потом и ладаном. От дыма курений щипало глаза. Двенадцать человек, все обнаженные, сплели хоровод вокруг старика в черных одеждах, которых держал над головой обычную картонную коробку.

Его Стая. Все они ждали, все были взбудоражены и голодны. Их влажные языки облизывали пересохшие губы, их ноздри хищно раздувались, чуя близость плоти.

Старик вздохнул и открыл коробку, из которой тотчас же вырвались на волю несколько всполошенных кур. Куры бесцельно заметались по комнате, они нутром чуяли близость смерти и видели единственный шанс на спасение в этой бестолковой суете. Но на самом деле никакого шанса у них не было.

Вот один настиг курицу – один звериный прыжок вперед, и он накрыл встревоженную птицу своим телом, придавил ее к земле, руками свернул ей шею, а потом впился в ее плоть. Другие последовали его примеру. Люди были похожи на свору голодных собак – они вырывали друг у друга изо рта куски сочащегося кровью мяса, рычали, скалились, обиженно скулили, упустив добычу.

Старик с некоторым сожалением и даже, пожалуй, с легкой брезгливостью смотрел на копошащихся вокруг людей. Среди них не было ни одного, которого он счел бы достойным пойти дальше. И в этом не было, наверное, их вины. Каждый из них искренне старался, каждый был готов жизнь отдать за смутную награду, им предложенную, каждый без сомнений и сожалений распрощался с прошлой жизнью ради сомнительных и для поверхностного взгляда страшных перспектив. Они чувствовали себя волками, каждый из них в полном одиночестве побывал в темной чаще, каждый выл на луну и простым ножом открыл себе вены, призывая темный лес сожрать свою плоть. И каждый выжил, и каждого сочли достойным быть в Стае, и каждый на рассвете вышел из леса, перерожденный и слабый, нетронутый, с запекшейся кровью на руках. Но на этом все закончилось. Каждый достиг своего потолка, им было некуда пойти дальше. Это только кажется, что во внутреннем развитии нет стен и потолка – это неправда, однажды наступает момент, когда у искателя не остается никаких сил души для того, чтобы пойти дальше.

Ни одного. Столько лет он потратил на то, чтобы собрать этих людей вместе. А получил только полузверей, копошащихся у его ног, с прилипшими к лицу окровавленными перьями.

Федор смотрел на них и думал, что, возможно, не зря во многих духовных учениях познание считается грехом. Сколько романтичных странников безвозвратно ушли в этот серый туман, скольких из них пожрали разбуженные ими демоны, и то была медленная и мучительная смерть души.

Сколько их было таких, принявших абстинентный синдром за божье откровение. Заблудившихся, забывших себя, обменявших все нажитое на призрачный купальский огонек ни к чему не ведущих открытий.

Его семья, его Стая. Не было среди них ни Великого Волка, ни даже следующего Хранителя. Обманки, клипот, пустая скорлупа. Всех этих людей больше истины интересовали декорации.

В каждом из них было священное зернышко внутренней свободы, которое и позволило им примкнуть к Стае и выжить.

Ритуал посвящения был жестким, и решиться на него мог только человек, которому действительно нечего терять.

Люди выли, катались по полу, пожирали куриное мясо, отнимая друг у друга сочные куски. Градус эмоций повышался, и со стороны собрание Стаи напоминало шабаш бесноватых. Все эти люди, орущие, скулящие, воющие, как будто нарочно ждали черной луны, чтобы прийти сюда и выплеснуть всю накопившуюся черноту. Он подозревал, что многие из них относятся к собраниям Стаи как к походу в баню. Им только то и нужно – проораться и очиститься.

Женщина с раскрасневшимся круглым лицом каталась по полу, пальцы ее были сведены судорогой, в зубах она сжимала вырванную куриную лапу. Седые немытые волосы разметались по плечам. Женщину эту звали Александрой, и в Стае она была уже двенадцать лет. Федор помнил день, когда они впервые встретились. Он возвращался откуда-то поздним вечером по бульвару и приметил на одной из лавочек женщину, пальцы которой были сложены в мудры, глаза устремлены к небу, а губы сложены в мечтательной улыбке. Женщина была не из тех, кто жаждет любыми путями обмануть время – в ее русых волосах были седые нити, открытое милое лицо не знало косметики. Но в ней чувствовалось что-то детское – не инфантильность, а настоящая нерастраченная жажда жизни. Федор такое ценил. Он подошел, разговорился, попросил номер телефона. Сошлись быстро – женщина говорила о себе: «Я просто плыву в потоке», и легко входила в двери, открывающиеся ей навстречу. Начали гулять по бульварам вечерами. Федор секретов не выдавал, он был очень осторожным. Но Александра была внимательной, со временем она и сама заметила некоторые странности его образа жизни, начала задавать вопросы… Потом прошла посвящение – это была ее воля, Федору она рассказала обо всем постфактум. Он тогда удивился – и ее бесстрашию, и внутренней мощи.

И что же. Двенадцать лет – и никакой эволюции.

Или вот другой человек, Вадим. Не так давно со Стаей, но каким многообещающим показался он Федору при знакомстве! Мастер восточных единоборств, взрослый, состоявшийся, уверенный в своих намерениях. Глаза волчьи. Повадки волчьи. Он с самого начала показался Федору своим. Так и получилось. Но в итоге – та же история, что и со всеми остальными – он успешно прошел первые рубежи и застопорился. Рядовой волк, обычный охотник, без будущего.

А это значит, он, Федор, не может спокойно отойти – каким бы усталым себя ни чувствовал. Это значит, что он должен продолжать поиск.

Спустя несколько недель Семенова отправили в командировку в областной центр, на четыре дня. Он пытался уклониться – начальство стояло на своем. Никто не понимал, почему он капризничает – да там и командировочные как половина его зарплаты, и город интересный, и гостиница хорошая, да еще и перспектива удачной сделки, которая должна была окормить квартальной премией весь наш небольшой коллектив. А что Семенову так за городок свой цепляться – живет ведь бобылем, нет у него ни привязанностей, ни обязательств.

Я-то, конечно, понимал, в чем дело. И ждал, когда Семенов обратится ко мне за помощью. Так и получилось.

Посреди рабочего дня он просто молча кивнул мне – пойдем, мол, выйдем. Те, кто при этом присутствовали – секретарша и бухгалтер, – переглянулись с красноречивыми ухмылками. В последнее время о нас с Семеновым сплетничали. Что я хожу за ним как хвостик и непонятно, зачем – то ли подсидеть хочу, то ли мы затеваем темные делишки, то ли вообще любим друг друга. О таком формате любви как раз вовсю писали развлекательные многотиражки.

Мы пошли на лестничную клетку, где Семенов закурил, а я просто молча стоял, опершись о стену, и ждал.

– Артем, ты ведь понимаешь, зачем я тебя позвал, – наконец сказал он.

– Понимаю, – вздохнул я. – Алена. Вас не будет четыре дня.

– Да. И я знаю, как это неприятно и страшно. Но мне больше совсем некого попросить.

– Знаю. Мне нужно приезжать каждый день?

– Да. Я сам приезжаю два раза в день, но тебе – достаточно только один. Лучше утром. К вечеру она становится буйная. А утром иногда просто спит. Я тебе оставлю денег. И машину мою. У тебя ведь есть права?

– В армии получил, – кивнул я.

– Вот и замечательно. По пути ты должен будешь заехать на рынок и купить мяса. Только я тебя прошу – не покупай всегда в одном и том же месте. И никогда – на рыночке, который прямо возле садового товарищества.

– Я понял вас.

– И про запас не покупай, – Семенов явно нервничал. – Бери каждый раз на одну порцию, свежее. Я покупаю для нее парную телятину. Один раз можешь взять курицу, Алена любит… Только лучше бери живую… Она сама… – кашлянув, Семенов замолчал.

– А… она не нападет на меня?

– Может, – пожал плечами Семенов. – Ты вправе защищаться. Только, пожалуйста, очень сильно ее не бей. Дочка все-таки моя.

– Да что вы такое говорите! – возмутился я. – Я вообще не собирался ее бить. Я что, похож на человека, который бьет девушек?

– Ну… ты же и сам все видел, – улыбка Семенова была больше похожа на гримасу инсультника. – Я тебя научу, как надо. Алена боится огня. Я-то сам уже приноровился с ней, а по первости делал вот как – обматывал деревяшку тряпками, маслом пропитывал, поджигал и впереди себя выставлял. Кидается она на меня – я ей факелом в лицо. Я для тебя сделал несколько, на веранде стоят. Только ты поосторожнее, пожар не устрой. Если Алена убежит – все пропало. Либо сгинет она, либо поймают ее – и тогда ей верная дорога к смерти.

– Мне… Мне просто положить в ее… хм… миску это мясо? И налить свежей воды?

– И подмести… Говно ее вымести… Она ведь как животное стала, Артем… Ты видел ее. Животное…

– Я все сделаю, – я старался говорить спокойно, но внутри у меня все бушевало.

Я сочувствовал Семенову, и были моменты, когда я на все сто верил его горячему решению спасти дочь – пусть вот таким жестоким способом, но зато спасти. Семенов жил этой идеей, стал ее фанатиком. Фанатик, во всех прочих вопросах сохранивший рассудочность, – такие люди легко собирают толпы под знамена своей идеи. И ведут других за собою.

Но с другой стороны, секрет, хранителем которого я невольно оказался, тяготил меня, мешал спокойно спать. Мне все чаще снились липкие густые кошмары. Все чаще во сне я видел Алену – потерявшую человеческий облик, запертую, не растерявшую страсти сражаться за себя. Иногда я думал – вот обычного здорового человека посади на цепь и оставь на столько времени в полной изоляции – кто даст гарантию, что он бесповоротно не сойдет с ума?

Семенов отбыл в командировку, и на следующее утро я поднялся на рассвете, чтобы до работы успеть навестить Алену. Пока рулил по пустой загородной дороге, пока бродил между мясных рядов на рынке, выбирая кусок получше, пока шел по знакомому мне поселку, я был спокоен. Это была защитная реакция – сосредоточить внимание на простых и понятных действиях.

Но вот наступил момент, когда я должен был спуститься в подвал. И мне было стыдно за животный, первобытный страх, который я испытывал. Семенов действительно оставил для меня факелы. И большую канистру с водой – потушить начинающийся пожар, если что-то пойдет не так. И то и другое я взял с собою в подвал. Колени были такими слабыми, что я несколько раз споткнулся на темной лестнице и едва не покатился кубарем вниз. Дрожащими пальцами не сразу попал ключом в замок. Первая дверь поддалась легко, а вторая сопротивлялась – ключ скрежетал, застревал, не слушался. Мне пришлось даже остановиться и несколько раз глубоко вдохнуть. Меня еще в армии научили, что глубокое ровное дыхание в опасных ситуациях решает все. Мгновенно возвращает тебя в состояние воина и хозяина положения.

Пока я возился с ключом, за дверью была мертвая тишина. Мне чудился в этом подвох. Как будто бы хитрый умный зверь выжидает момент, чтобы неожиданно на меня наброситься, опрокинуть меня на пол всей силой своих мускулов и разорвать мне клыками горло.

«А ну-ка прекрати! – сказал я сам себе. – Она никакой не хитрый и умный зверь. Она – бедная девушка, потерявшая рассудок. И даже если она решит напасть, ее сил не хватит против меня. Она недоедает, она истощена и напугана не меньше моего! Еще и незнакомый человек к ней идет, вместо отца, к которому она привыкла. Что она подумает – что отец ее бросил запертой? Бросил вот так вот унизительно помирать в подвале?»

Но логика не помогала – мне все равно было страшно так, как будто бы за дверью был настоящий матерый волк.

Перед тем как войти, я зажег факел, как и учил Семенов.

«Ты быстро войди, а дверь сразу запри за собою. Ключ пусть будет на длинной веревке у тебя на груди. Заправь его под рубашку, – наставлял меня Семенов. – И только потом приступай к делам. Дверь не должна оставаться открытой больше нескольких секунд. Нет, Алена не сбежит – цепь крепкая. Но когда она видит открытую дверь, начинает так рваться, до кровавых ран на горле. Ты не должен допустить, чтобы она себя травмировала».

И вот наконец я оказался внутри подвальной комнаты. Здесь было все так, как и в мой прошлый визит. Свет был тусклым. Семенов предупредил, что заменит лампочку на самую слабую, чтобы не нагружать меня лишней работой – он приезжает каждый вечер, чтобы Алена имела возможность спать в темноте, а по утрам включает лампы дневного света, потому что от постоянного сумрака даже у здоровых людей довольно быстро развивается депрессия. Он по-своему заботился о комфорте запертой дочери. В нос мне ударил странный запах – это был запах леса, зверя. Земля, роса, свалявшаяся шкура, смрадное мясное дыхание. Если бы меня привели сюда с завязанными глазами, я бы ни за что не понял, что эту комнату занимает человек, молодая красивая девушка.

Алену я разглядел не сразу. Она лежала в углу на куче тряпья, свернувшись калачиком и уронив лицо на локти. Ее темные волосы спутались в войлочные колтуны, ее жилистое тело подрагивало, как у спящего пса, дыхание было хриплым и ровным. Сначала мне показалось, что девушка спит, и я даже обрадовался тому, что можно быстро выполнить свои обещания и ни разу не встретиться с ней глазами.

Но стоило мне подойти ближе, как Алена вскинула голову, шумно повела носом и приподняла верхнюю губу в оскале, обнажив пожелтевшие зубы с застрявшими кусочками какой-то травы между ними. Ее глаза были внимательными и злыми.

– Тихо, тихо, – как можно более ласково сказал я. – Меня зовут Артем. Я принес тебе еду. Твой папа уехал на четыре дня. Эти дни буду приезжать я… Ты не волнуйся, я тебя не обижу.

Размеренно приговаривая, я приблизился к миске. Ногой подтолкнул ее к себе и отошел в тот угол, где Алена не смогла бы меня достать. Девушка продолжала наблюдать за мною. Я вымыл миску, положил в нее кусок мяса. В другую миску налил свежей воды. Меня мутило, но я старался не подавать вид.

«Она человек. Она просто попавший в беду человек».

Девушка выглядела слабой и больной. Кожа ее была бледна и, казалось, истончилась до состояния рисовой бумаги. Губы потрескались, под глазами залегли глубокие тени. И это взгляд – сильный зверь, умирающий в капкане.

– Твой отец просто хочет помочь тебе… – зачем-то сказал я, хотя было очевидно, что Алена давно утратила способность понимать речь. – Он поможет. Знаешь, он ведь ищет тех, кто сделал это с тобой. Он хочет тебя вернуть. Такой, как ты была. И я верю, что у него получится… Ты потери, это все ненадолго… Вот.

Вся работа была сделана, факел так и не потребовался – девушка и не думала на меня нападать. Чувствовал я себя препогано – как будто бы стал соучастником страшного преступления. Одно дело – знать такой секрет, и другое – поддержать его хранителя.

Я быстро подмел, собрал мусор в заранее приготовленный мешок и уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг за спиной моей послышался лязг разворачиваемой цепи. Чуть не выронив из рук факел, я одним прыжком обернулся. Алена стояла на четвереньках, одним прыжком ей удалось преодолеть то расстояние, на которое была рассчитана ее цепь. Она была прямо за моей спиной – нас разделял небольшой шаг. Сердце мое заколотилось.

– Ладно… Я ухожу. А завтра вернусь снова, – ругая себя за эти бессмысленные попытки вступить в контакт, я достал из-за пазухи ключ.

И в этот момент Алена вдруг подала голос. И это был не лай, не рычание, не вой, а обычный человеческий голос – может быть, чуть более глухой и хриплый, чем у большинства. Девушка долго не пользовалась голосовыми связками.

– Артем… – отчетливо сказала она.

– Что ты сказала? – Потрясенный, я поставил на землю пакет. – Ты запомнила мое имя? …Я назвал тебе мое имя, а ты – запомнила?

Я обрадовался так, словно она была моим собственным ребенком, сказавшим свое первое слово. И почему это случилось, когда Семенова нет рядом? Он так об этом мечтал, были моменты, когда он переставал верить, что такое возможно. Но надеяться продолжал.

Алена смотрела мне в глаза – взгляд ее был мутным, как у мертвой протухшей рыбы. Дыхание – тяжелое.

– Помоги мне, – отчетливо произнесла она. Казалось, в эти слова были вложены все ее жизненные силы. Речь давалась ей с трудом. Девушка тяжело дышала, ее руки подгибались.

Я опустил факел в ведро воды. Нет смысла защищаться огнем от столь беспомощного существа. Какая злость на Семенова вдруг поднялась в этот момент из глубин моего сознания! Он утверждал, что Алена никогда не проявляла ничего человеческого с тех пор, как оказалась в этом подвале. Только иногда осмысленность ее взгляда давала надежду, что еще не все потеряно. А тут такое…

– Конечно, помогу! – Я опустился на корточки, чтобы быть с нею на одном уровне и смотреть ей в глаза. – Что мне сделать? Ты плохо себя чувствуешь? Ты хочешь, чтобы я позвал врача? Я сегодня же дозвонюсь до твоего отца! Он в другом городе, но в гостинице должен быть телефон!

– Отец… Не надо. Нет. Отец – нет, – она говорила отрывисто, как дикарка. Не могла связать всплывающие из памяти слова во внятные предложения. – Помоги мне. Дверь.

– Ты… ты хочешь, чтобы я отпустил тебя… Но…

– Дверь, – громче повторила Алена, и теперь в ее интонации появилось что-то нездоровое. Она по-птичьи наклонила голову. Из уголка растрескавшихся в кровь губ свисала тонкая струйка вязкой слюны.

– Дверь – не могу, – почти прошептал я. – Я обещал. Я все ему расскажу. Я попробую его убедить, что тебе нужна помощь! – Я вовсе не был уверен в том, что она понимает мои слова. – А если не получится… Тогда я сам покончу с этим кошмаром и приведу сюда врачей! Надо только подождать четыре дня.

– Федор, – произнесла она. – Помоги мне. Федор.

– Меня зовут Артем, – напомнил я.

– Федор, – настойчиво повторила Алена. – Найди. Помоги мне. Отец – нет.

– Ты хочешь, чтобы я нашел какого-то Федора?

У меня вспотели ладони, а сердце забилось сильнее. Столько месяцев Семенов шел по следу тех, кто лишил сознания его дочь, а я – вот так, запросто, получил какую-то наводку, можно сказать, из первоисточника. Правда дорого ли стоит такая информация. Ну Федор и Федор. Мало ли в нашем городке Федоров.

– Больница, – из последних сил выдавила из себя Алена, быстро облизав сухие губы сероватым языком.

– Тебе надо попить, – я вернулся к миске, в которой была свежая вода, и поставил ее под нос девушки. Я больше не чувствовал себя в опасности. – На. Вот. Пей.

Алена не пошевелилась. Я нашел в кармане чистый носовой платок, пропитал его водой и поднес к ее губам. Она повела носом и кажется, не понимала, что ей следует делать. Выдавил несколько капель на ее губы. Так поят смертельно больных. Алена судорожно сглотнула. И вдруг, подавшись вперед, впилась зубами в мое запястье. С такой силой, скоростью и яростью, которую невозможно было ожидать от этого ослабевшего существа. От неожиданности я вскрикнул и попытался отдернуть руку, но она вцепилась меня крепко. Самым жутким было то, что она смотрела мне в глаза. Просветлевший внимательный взгляд. Как будто бы она прекрасно отдавала отчет, что делает.

Врач в травмпункте хмуро осмотрел мою руку.

– Собака, говорите, укусила?

– Ну да… – поежился я.

– Хоть бы придумали, что обезьяна, – хмыкнул врач. – Потому что на самом деле это был человек.

Он обработал рану, сделал мне прививку от столбняка – все это в мрачном молчании. Я занервничал и пожалел, что не отъехал подальше, а имел неосмотрительность обратиться в травмпункт ближайшего к дачному товариществу маленького городка. А что, если врач этот вызовет милицию? Получается, что Семенов столько месяцев оберегал своей секрет, а я мог разрушить все из-за одного неосторожного действия. Ситуацию надо было срочно спасать.

– Да стыдно признаться, – я старался, чтобы улыбка моя выглядела как можно более легкомысленно. – С девушкой своей поссорился. А она темпераментная у меня. Чуть что, сразу набрасывается. Не буду же я ее бить. Обычно просто отталкиваю, защищаю себя. А тут – не доглядел, в руку мне впилась. Да так крепко! Я и не знал, что люди так больно кусаться могут.

– Люди и не так могут, – вздохнул врач, – и вообще, самое страшное и жестокое животное – это человек. А что у вас с девушкой случилось? Изменил поди?

Я с улыбкой потупился. Хорошо, когда оппонент сам подбрасывает версии – не надо ничего и придумывать.

– Ну бывает, – даже как будто бы посочувствовал мне врач, мгновенно смягчившись. – У меня самого тоже баба лютая. Когда я однажды загулял, со сковородкой чугунной за мною бегала. Думала, вообще прибьет… Ну я тоже хорош, на подружку ее запал. Уж больно красивая подружка та была. И сука, конечно. Как и все они.

– Точно! – согласился я. – Ничего, до свадьбы заживет!

– До свадьбы, – скривился врач. – Ты только, парень, не вздумай на такой жениться. Не повторяй моих ошибок.

У Федора был глаз наметан – в любой толпе он сразу вычислял тех, кто был его крови, тех, кто мог стать частью его Стаи. Этих особенных людей выдавал взгляд – внимательный, осознанный, ясный, как у любопытного ребенка. Такие люди жили настоящим, не погружаясь в морочные омуты памяти, не поддерживая связь с полуистлевшими и приукрашенными воображением призраками прошлого, не строя воздушные замки, не питая ни сладких иллюзий, ни страхов по поводу собственного будущего. Они просто жили в настоящем моменте, они были слишком жадны до жизни, чтобы разменивать ее минуты на игры разума. Это вовсе не значило, что они были лишены воображения или веры в чудо. Просто истинным чудом были для них вещи, на которые иные и внимания-то не обращали, проживая машинально. Прикосновение прохладного воздуха к лицу. Глубокий вдох. Располосованное далекими перистыми облаками небо. Равнодушно выглянувшая из-за тучи надкушенная луна. Задумчивое лицо встречного прохожего. Чья-то улыбка. Чей-то смех. Крепкий горячий чай с сахаром. Запах липы поздним июнем.

Они были как дети. Для ребенка найденный на тропинке майский жук – диковина, инопланетный космический корабль. Ребенок не просто отмечает краешком сознания – «о, жук ползет», он замечает детали. Как трепещут крылышки, как бензиново переливается брюшко, какой пушистый ворс на нервных подвижных лапках.

Повседневность исполнена истинными чудесами, только вот однажды наступает день, когда ты перестаешь их замечать.

Федор не выглядел на свои лета. Он был привлекательным мужчиной – высокий, поджарый, темные волосы лишь слегка посеребрены сединой, несмываемый загар, сильные руки, римский нос, внимательный взгляд. Но самое главное – ощущение, что за его плечами – космос, вечность, бездна. Это с него безошибочно считывалось даже теми, кто никогда не полагался на чувственное восприятие и был лишен осознавания его оттенков. Федор нравился женщинам, очень. В молодости он наделал много ошибок, испробовал много социальных схем – от классической патриархальной семьи до странной коммуны с гаремом – только вот из каждый подобной истории выходил слегка надкушенным. Каждый раз ему нужно было время, чтобы восстановиться, зализать раны и вернуться к целостному и привычному себе. И однажды он решил больше не тратить время на подобные игрушки.

Почувствовал себя преодолевшим человеческую любовь. Многие так привязаны к ощущению себя любимым кем-то и к собственным направленным чувствам только потому, что это для них единственный способ столкнуться с вечностью лицом к лицу. Конечно, кроме смерти. Этот тонкий упоительный момент – двое смотрят друг другу в глаза, и обоим кажется, что время замерло, вокруг – постапокалиптическая тишь, и больше не будет ничего, кроме вот этого распирающего грудь торжественного счастья. А вот и фигушки. Эти люди еще годами будут по инерции плыть бок о бок, на скудном топливе того самого момента, когда словно сам Бог взглянул на тебя из чужих глаз и улыбнулся тебе чужой улыбкой. Но потом место вечности займет социум, начнется узнавание, взаимные обиды, требования, попытки перекроить чужую жизнь, чтобы было удобно.

А какой смысл в этой самой главной человеческой иллюзии, если ты уже дошел до состояния, когда та самая вечность смотрит на тебя не только из глаз вожделенного человека, но из каждой мелочи, тебя окружающей? Если ты чуешь отражение этой вечности в небе над головой, в каждом встреченном прохожем, в самом себе? Если ты каждую минуту своей жизни словно занимаешься любовью со всей вселенной?

Так что в решении Федора не было ни малейшего оттенка аскезы. Наоборот, его любовь стала более полной и настоящей, когда он научился проявлять ее не только к людям, чьи прикосновения приятны и чьими лицами хочется любоваться. Он чувствовал себя не лишенным чего-то, а наоборот – сорвавшим куш.

Но все-таки он все еще был человеком, и несколько лет назад случилась с ним последняя история – встретил Федор в одном городке девушку, и впервые за много лет что-то перевернулось у него внутри. Молодая совсем, едва исполнилось двадцать. Большой ребенок – нет, ее детскость выражалась не в инфантильности, а в реакции на мир. Ей ничего не было от мира нужно, кроме его самого. Блаженная жизнь вне жажды результата. Она была красива, но не пользовалась своей красотой. Начало девяностых, смутное время, почти все девицы, чья внешность вписывалась в канон, пытались как-то на ней сыграть. Сделать из нее козырного туза. Многие обжигались, но у некоторых получалось, и смазливое личико возносило их на социальный олимп. Девушка же та, Алена ее звали, относилась к своей красоте спокойно, как к данности – без кокетливого отрицания, но и никак ее не подчеркивая.

Федор очень хорошо, до мельчайших деталей, помнил тот день, когда он впервые увидел ее. Алену. Он посмотрел на нее и подумал – вот Волчица. Сначала мелькнула эта мысль, а уже потом он с некоторым даже удивлением начал ее анализировать. Ему было за восемьдесят, и образ его мышления давно был далек от горячей диагностики окружающих. Это люди юные смотрят, например, как кто-нибудь плачет над чувственными стихами, и сразу мечтательно думают – вот тонкая натура, с таким человеком было бы увлекательно прыгнуть в романтические отношения, как в омут с головой. Такой человек способен выразить не просто грубоватое, как неолитическая Венера «люблю», а излить целый спектр особенных вдохновенных состояний – и распознавание истинной, высокой красоты в каких-то совершенно обычных будничных деталях, и горячее детское счастье обладания, и страсть, больше похожую на древний жреческий ритуал. А на самом-то деле человек этот, возможно, просто эгоист с легкими мазохистскими замашками. И над стихами он плачет, потому что ему просто нравится вызвать, как демона, затаившуюся в глубине тоску, немного поиграть на ее струнах да и спрятать обратно, в пыльные недра своего бессознательного. Или наоборот – застаешь кого-нибудь за некрасивой сценкой бытового хамства. И сразу лепишь на лоб человека невидимый ярлык – грубое неотесанное чудовище. А ведь может так быть, что сердце у этого человека – большое, просто с гигиеной психики беда и нет привычки сдерживать свои реакции.

Федор иногда любил слушать разговоры молодых. И всегда умилялся их железобетонной категоричности.

«Я никогда не буду встречаться с мужчиной, который по пятницам развлекает себя пивом и просмотром футбольного матча!»

«Для меня не существует женщин, которые не любят котов».

Не стоит дорисовывать чужой портрет по единственной, пусть и яркой, детали.

Федор давно отучил себя от привычки составлять о ком-то поверхностное впечатление. Нет, его отношения с каждым человеком начинались с пространной «серой зоны» – когда он просто наблюдал, складывал в копилку детали, слова, а уже потом, когда материала набиралось предостаточно, выносил свой вердикт. И либо оставлял человека в круге общения (что случалось весьма редко), либо навсегда поворачивался спиной. Если Федор терял к кому-то интерес, это было необратимо.

Но с Аленой получилась совершенно особенная история.

Федор и раньше знал о ее существовании, был знаком с ее матерью Натальей и даже видел девушку на фото. Она его не заинтересовала настолько, чтобы начать о ней расспрашивать. Красивая молодая женщина, чересчур ярко накрашенная смазливая мордашка. Отметил краешком сознания – «у Натальи есть красивая взрослая дочь» – да и забыл до поры до времени.

А в тот вечер он отправился размять тело в городской парк. Федор занимался телом каждый день, по несколько часов. Он знал, что это важно – тело и сознание взаимосвязаны, и если нет в тебе гибкости, выносливости и силы, то едва ли ты можешь рассчитывать на те волшебные тонкие состояния, к которым он привык. Поэтому каждый день – бег босиком, минимум пять километров, потом – повисеть на турнике, сделать тривиальный комплекс ставших привычными за столько лет упражнений, а в финале несколько раз погрузиться с головой в воду. Купался Федор круглый год – еще в деревенском детстве к этому привык.

Обычно он уединялся для этих ежедневных экзерсисов – облюбовал лесок, где почти никогда не встречал других людей. Но в тот вечер что-то заставило его изменить привычный маршрут – с утра у него были проблемы с давлением, день выдался слишком душным, он мало спал и видел неприятные яркие сны, чего с ним, в совершенстве контролирующим даже теневые стороны своего сознания, практически никогда не случалось. Но расслабиться и отменить упражнения он не мог себе позволить – слишком уж хорошо был осведомлен об искусительной мощи человеческой лени. Лень отвоевывает территорию на мягких лапках. Один раз не выполнишь намеченного – и ничего страшного вроде бы не происходит. И ты запоминаешь это ощущение – «никакого конца света, я просто расслабился» – и в следующий раз легче решаешься на «прогул». А через какое-то время ловишь себя на том, что и вовсе забросил всяческие упражнения, потому что, например, решил, что стал для этого слишком стар и дряхл. Поэтому Федор всего лишь выбрал городской парк, который находился практически под окнами его квартиры.

Там, в парке, еще не приступив к упражнениям, он и встретил Наталью.

Наталья. Самый неоднозначный человек в его Стае. Появилась совсем недавно и как-то слишком быстро проросла в его семью. Она была полностью поглощена его идеями, она так старалась, она готова была бросить все, всю свою налаженную жизнь, ради смутных благ, им предлагаемых. Ради приза, который, как он честно предупреждал, достанется не каждому.

Изначально Федор даже был против того, чтобы Наталья вступила в его Стаю. В ней чувствовался надрыв, на ее лице была ощутимая печать бытового несчастья. Сразу было понятно, что этот человек жил машинально, а потом вдруг обнаружил себя в предпенсионном возрасте, с миллионом упущенных возможностей за спиной. Разочаровался во всем и был готов разрушить свой привычный мир просто ради шанса хоть что-то изменить.

У Алены глаза были волчьи. Глаза свободного человека, одиночки. Человека, который может быть жестоким, если понадобится. Человека, который ни от кого не зависит и идет по жизни, влекомый ярким светом полной луны. Особенные глаза. Такой взгляд можно воспитать. Но с ним почти никто не рождается, особенно в городах.

Федор даже немного заволновался. Как человек, в руки которого попала пиратская карта с координатами клада.

– Было приятно с вами познакомиться, – вежливо сказала девушка.

– Мне тоже, – ответил он, – думаю, мы еще увидимся.

Алена пожала плечами. Она не рассмотрела в нем того, кем ему было суждено стать для нее. Пока Федор был просто случайным встречным. Просто старик, мамин знакомый.

– Отойдем в сторонку? – попросила Наталья.

Ей было радостно вот так встретить обычно недоступного Федора, и она собиралась использовать удачу на все сто. Она взяла его за локоть и утянула под липы, где, интимно понизив голос, сообщила, что, кажется, она ощущает первые изменения.

– Все это и правда работает. Я действительно становлюсь волком. Вчера на рассвете я ушла в лес, как многие наши делают. И теперь могу признаться – обычно ничего особенного со мною не происходило. Я даже раздражалась – почему все рассказывают о лесном одиноком беге как о чуде, а мне достается только раздражение?

– Все начинают с раздражения. Мы же не роботы, – терпеливо объяснил он. – Человеку нужно время, чтобы к такому привыкнуть.

– Теперь я понимаю, – лицо Натальи светилось. – Сначала я получала только содранную ветками кожу и жуткую усталость. Ходила как зомби, не выспавшаяся. Однажды в суп сахар бросила вместо соли. У меня и домашние заботы, и все на свете, а теперь еще и вставать в пять утра… Да и тело мое слабое. Нелегко мне бег давался.

– Ты еще молодая. Тело можно натренировать. Еще не поздно.

– Знаю-знаю, – отмахнулась она, – но вчера все изменилось. Я бежала по лесу легко, у меня внутри зрела такая радость! И свобода такая! Я никогда ничего подобного не испытывала! Мне хотелось одного – чтобы этот лес никогда не заканчивался, и я в нем не заканчивалась тоже!

– Так и будет, – немного снисходительно пообещал Федор. – А эта девушка – твоя дочь?

– Она самая, – Наталья скривилась, – сложный возраст. Вот пытаюсь убедить ее, что надо уезжать в большой город, поступать куда-то. А ей ничего не интересно. Многие дети уже в тринадцать лет знают, кем хотят быть. А моя до сих пор не определилась.

– Так ты ведь и сама недавно поняла, что когда-то определилась неверно, – возразил Федор. – И поменяла свою жизнь. И бегаешь в лесу на рассвете.

– Я – другое дело, – выдала Наталья беспомощный аргумент любого родителя, вдруг обнаружившего, что ребенок, плоть и кровь, имеет свое мнение и свой вектор. – Ладно, простите, что загрузила вас этим. Это только мои проблемы.

И тогда Федор сделал то, чего никогда не позволяла ему осторожность. Он сказал:

– Приводи эту девушку на наше собрание.

Удивилась даже Наталья, которая всегда в рот ему смотрела и по умолчанию считала все, им изреченное, высокой истиной.

– Но… Как же так… Может быть, я сначала хотя бы объясню ей, что к чему? Она ведь может испугаться… Потом еще расскажет подругам, слухи по городу поползут. Вы сами говорили, что мы должны быть осторожными.

– Это особенный случай. Она не испугается.

– Но как вы можете это знать?

– Вижу, – улыбнулся Федор. – Пусть в ближайшую пятницу приходит. Не надо ей ничего говорить – сама все поймет.

К его удивлению, Наталья продолжала спорить. Наверное, это была сила материнского инстинкта – вдруг испугалась за дочь.

– Аленка ранимая такая… В детстве могла из-за дурацкой сказки всю ночь реветь. И боялась всего. Везде ей мерещатся мертвяки какие-то, призраки, чудища… Она даже до сих пор не может спать в темноте, страшно ей. Всегда ночник себе оставляет.

– Это как раз хорошо. Тот, кто не испытывает иррациональных страхов, обычно слишком приземлен для того, чтобы быть с нами. Для развития нужна подвижная психика. И разум, который допускает существование чудес.

И Наталье ничего не оставалось, кроме как нехотя согласиться. Хотя по ее лицу было понятно, что в глубине души она надеется, что Алена откажется тратить пятничный вечер на какие-то секретные посиделки в обществе своей матери.

Но в пятницу Алена появилась в заброшенной больнице.

Все смотрели на нее настороженно, а некоторые – даже с легкой неприязнью. Их можно было понять. Стая заботилась о собственной безопасности. Любой чужак – это угроза. Любой чужак может с легкостью разрушить то, ради чего все они налаженной жизнью пожертвовали. Обратить в горстку пепла их мечты. Отменить их трансформацию.

Алена же выглядела скорее удивленной, а не испуганной – это понравилось Федору. Немногие умеют смотреть на мир открыто, не закрываясь счетом накопленных предубеждений.

Федор знал, что остальные члены Стаи шепчутся за его спиной, они недовольны тем, что Хранитель неосмотрительно привел чужую. Ему было все равно. Он чуял потенциал.

Этот потенциал сам по себе не значил ровным счетом ничего.

Федору шел восемьдесят второй год. Он был душою Стаи, вожаком, хранителем секретов и одного-единственного принадлежащего Стае артефакта – почерневшей от времени иконы, на которой был изображен оскалившийся волк. Икону хранили бережно, в чистой тряпице, в темноте и сухости, но возраст сделал свое – деревяшка почернела, а по краям рассыпалась в труху, и ничего, кроме оскалившейся пасти, было уже и не разглядеть. Было время – Федор даже думал, не отнести ли ее реставраторам. Ходил по мастерским, искал мастера, осторожно расспрашивал. Но так и не нашел того, кому можно доверить такой секрет. Очень осторожным он был – наверное, поэтому в свое время отец и сделал его Хранителем.

Он хорошо разбирался в людях – как будто бы в нем был встроен детектор лжи. Ему достаточно было несколько минут поговорить с человеком, и он готов был выдать подробный диагноз – рассказать и о детских травмах, и о декорациях текущей жизни, и о планах и мечтах.

И чем больше он наблюдал за Аленой, за тем, как она быстро схватывает, какие правильные вопросы задает, как идет ей новая волчья личина, тем больше понимал – он не ошибся. Он боялся в это верить, предпочитая ложным надеждам ожидание и веря в то, что время как лучший лекарь и судья расставит все по своим местам.

Моя девушка Татьяна ходила во сне. Такое с ней случалось нечасто – сначала это меня пугало, но со временем я привык. Помню, в первый раз обнаружил ее, тихую и потерянную, совершенно обнаженную, в кухне. Она стояла у окна и тихонько раскачивалась, как тонкое дерево на ветру. Седые гладкие волосы раскиданы по плечам. Я даже сначала и не понял, что Таня спит. Она ведь была из тех, кто привык идти на поводу эмоций. Считала подавление эмоций актом саморазрушения. Если ей было грустно – она плакала, от души, всем своим существом переживая тоску. Зато потом становилось легче, как после бани. Когда радовалась – была похожа на веселого щенка. Кружилась, хохотала, буйно жестикулировала, встряхивала длинными серьгами из разноцветного бисера – как будто бы танцевала какую-то пляску Божественного Дурака.

Вот мне в первый момент и показалось, что Таня танцует, просто глаза прикрыла, прислушиваясь к внутренней музыке. Я даже замер в дверях, чтобы ею полюбоваться. Но потом кожей почувствовал – что-то не так, она слишком оторвана от окружающей реальности. Она подошла к открытому окну и вдруг одним движением вскочила на подоконник, как шаолиньский монах. И это было необычно – не было у Тани физической подготовки для подобных опасных трюков. Я встрепенулся, подскочил к ней, обхватил руками, поставил на пол. И только тогда выяснилось, что все это время Татьяна пребывала во сне, она даже не помнила, когда и зачем пришла в кухню.

С тех пор такое повторялось довольно часто. Я сначала переживал за нее – как бы не поранилась, как бы не наткнулась на что-то, не выпала бы из окна, не ушла бы в никуда в прострации. Но сомнамбул оберегает Луна, и сонная Таня вела себя так, как будто бы ей было ведомо шестое чувство. Постепенно я успокоился. В конце концов, у моей девушки было много странных особенностей – я с самого начала понимал, с кем связался. И отдавал себе отчет, что «заземлить» такое можно лишь частично.

И вот в ту ночь я проснулся и понял, что ее нет рядом. Сразу догадался, что произошло, на всякий случай пошел проверить, что она делает. Она, как обычно, обнаружилась в кухне, у распахнутого окна.

Татьяна с ногами взобралась на кухонный стол, коленями она обнимала холст, наскоро натянутый в простую деревянную раму. Ее рука быстро бегала, она сидела лицом к окну, и я не мог видеть, что она рисует. Но со спины она была похожа на увлеченную игрой виолончелистку, растворившуюся в потоке неслышной другим музыки. Холст освещал только свет луны. Как будто бы Татьяна водила невидимым смычком в воздухе. Я осторожно обошел стол, взглянул на холст и в первый момент отпрянул даже. С картины, которая быстро рождалась под ее суетливо бегающей рукой, смотрел на меня волк. Тело его было прорисовано схематично и второпях, но глаза – живые, настоящие. Волк смотрел на меня и как будто бы ухмылялся. И я не мог отвести взгляда от картины, словно меня загипнотизировали. Только усилием воли удалось выдернуть себя из этого морока.

Наверное, я был неоправданно груб – одним прыжком подскочил к Татьяне, выдернул холст из ее рук, поцарапав ее бедро. Она вскрикнула и проснулась. Глаза широко распахнуты, дыхание как у человека, который испытал смертельный ужас. Я тотчас же себя отругал – специально ведь брал в районной библиотеке книгу о лунатиках, и там было четко сказано, что обращаться с человеком в таком состоянии следует вежливо, ни в коем случае резко не выдергивать его из сна. Таня тряслась всем телом, я прижал ее к себе, как малыша, успокаивая.

И только напоив ее сладким крепким чаем и укутав в тяжелый банный халат, наконец спросил о картине. Но конечно, она ничего не помнила, не осознавала себя. И когда взглянула на полотно, даже рот ладонью зажала, чтобы сдержать крик.

– Это же он! – прошептала она. – Волкодлак. Он опять круги сужает, никогда меня в покое не оставит. Сначала брата моего забрал, теперь к тебе подбирается…

И никакие уговоры на Татьяну не действовали, и даже когда я на ее глазах порвал картину в клочья, а остатки сжег в ванной, она не успокоилась.

– Картина ничего не значит, это просто послание. Здесь он, рядом, давно его чувствую… Выходит, вот зачем я была нужна в твоей жизни, вот зачем мы встретились. Чтобы я волку на съедение тебя отвела.

– Прекрати, перестань! Не говори такое страшное!

– Ты сам все, Артем, понимаешь, ты просто мне ничего о своей жизни не говоришь… А она давно волком отравлена. Я его чувствую, мне не нужны факты. Раньше издали наблюдал за тобою, а теперь вплотную подобрался, уже в затылок дышит…

– Никто мне никуда не дышит!

Конечно, я вовсе не был уверен в том, что говорю, мне и самому было не по себе в последние дни, я потерял сон, а бредя по улице, постоянно оборачивался, словно чуя чье-то присутствие. Мой внутренний материалист все списывал на нервный стресс.

Я отвел Татьяну в постель, я был вынужден притворяться спокойным. Это сработало. Хотя по сути, притворство – есть первооснова любого состояния. Хочешь заполучить в арсенал любое эмоциональное состояние – начни притворяться, что оно уже есть. Психика пластично подстраивается под любые посылы и обстоятельства.

Мне начали сниться странные сны. Я никогда не считался особенно впечатлительным, сон для меня был всего лишь черным омутом, пространством безусловного отдыха. Иногда случалось видеть обрывки образов и сюжетов, иногда это было даже увлекательно, но никогда я не придавал значения этой макабрической пляске фрагментов бессознательного.

Когда впервые во сне ко мне пришел Волк, я не удивился и не испугался. Вся моя жизнь вертелась вокруг Семенова и его расследования, и было вполне логично, что однажды вся эта невысказанная муть должна была прорваться в беззащитное пространство сна. Волк просто смотрел на меня. Крупный, матерый, с сединой на блестящей густой шерсти, толстой холкой и желтыми умными глазами. Его облик грубо вмешался в сюжет другого, ничем не примечательного сна. Но однажды я поймал себя на мысли, что вижу его каждую ночь. Он просто подходил близко и смотрел на меня – то ли хотел что-то сообщить, то ли пытался принять решения, достоин ли я близкого контакта.

У меня был опыт осознавания во сне. Все-таки это были девяностые – время, когда люди играли с бессознательным как с причудливой головоломкой. Вдохновенно, погруженно и в священном отсутствии жажды результата. Я читал и Кастанеду, и Тайшу Абеляр, и многочисленных их русских толкователей. Знал, что во сне можно нащупать момент, когда ты точно понимаешь, что реальность вокруг – ненастоящая. И начать управлять декорациями и событиями, и путешествовать по удивительным мирам.

Я пытался провернуть это с Волком, но тот был сильнее. Как только я подходил ближе, пытался опустить руку на его холку, заговаривал с ним, он просто испарялся в воздухе как голограмма.

Татьяна рассказывала – Волк ее брата во сне мучил. Куда-то звал, обещая свободу и блаженство.

«Не ходите, дети, в лес, Волкодлак вас растерзает!»

Для меня же появление Волка было не сладким терзанием и позывом перейти запретную черту, но скорее любопытным квестом.

Шло время, его присутствие казалось все более длительным и осязаемым. Однажды Волк повернулся ко мне спиной и куда-то неторопливо побрел, мне оставалось только следовать за ним. Мы шли по моему родному городу, где с самого детства мне был знаком каждый закоулочек, и все было так осязаемо и ярко, как наяву. Волк вел меня в городской парк, но не в благоустроенную его часть, а в дикую, больше напоминающую лес. Люди сюда практически не совались – бездорожье, крапива да комары. Только молодежь иногда приходила выпить пива на поваленном бревне – в этом было хоть подобие вызова социуму. Волк остановился возле поваленной березы, обернулся и внимательно на меня посмотрел. Как будто бы хотел, чтобы я запомнил дорогу. Потом мы продолжили путь, пока не добрались до небольшой проплешины между деревьев. Здесь было поваленное бревно, поросшее влажным мхом, на которое я и присел, Волк же еще раз обернулся, посмотрел прямо мне в глаза и растворился в воздухе, обратившись в облачко беловатого тумана.

Место, которое он показал, я хорошо запомнил. Как будто бы мне вручили карту – только вот не сказали, а что же находится в заветном пиратском сундуке.

Это было совершенно шизофреническое желание – следовать каким-то знакам, полученным во сне. Но в последние дни реальность вокруг меня плавилась, принимала какие-то не подчиненные логике формы, и я решил, что ничего не потеряю, если схожу в пустынную часть парка, на ту полянку, которую показал мне Волк.

За несколько дней до очередного новолуния моя девушка Татьяна за ужином вдруг сказала:

– А ты знаешь, Артем, ведь это наш последний вечер вместе.

– Что? – удивился я. – Ты решила бросить меня? Но…

– Все не так просто. Ты говорил во сне.

– Опять начинается? – нахмурился я.

Какого труда мне стоило держать Татьяну в рамках реальности, не дать ей скатываться к привычному морю безумия, покачиваться в его нежных волнах.

Молодым и красивым безумие к лицу. Людям нравится смотреть в чье-нибудь красивое лицо и разгадывать чужие тайны. Красавица с сознанием, похожим на лабиринт Минотавра – это притягательно, как сюжет европейского авторского кино. Но я волновался за Таню.

Странно, я был так молод, я еще не задумывался о том, чтобы пережить волшебство родительства, почувствовать себя богом-творцом. Но в отношении этой женщины испытывал именно что-то похожее на отеческую заботу. И переживал я за нее по-отечески. Она так и не стала для меня смыслом жизни. Я ее по-своему любил – была и страсть, и щемящая нежность, и желание любоваться ее лицом, когда она глубоко задумывается, спит или рисует свои странные картины. Были какие-то планы. Я мечтал вывезти ее к жаркому морю, гулять с нею душной ночью близ буйных кустов жасмина, засыпать в гамаке, на пляже, есть диковинные фрукты с ножа, наблюдать за далекими спинами играющих дельфинов. Мечтал и о чем-то обычном – научить ее кататься на велосипеде, выбраться вместе с палаткой к большому озеру и печь там картошку в костре. Однако каких-то размашистых воздушных замков – как мы вместе стареем, как у нас дети и внуки, как мы покупаем домик-дачку с заросшим старыми яблонями садиком – не было. Не было никогда.

Я точно знал, знал с самого начала, что мы вместе ненадолго, мы – беззаботные попутчики, делящие купе. Но я также знал, что без меня эта девушка пропадет. Она – бумажный кораблик, который выпустили в уличный ручеек.

Я не сомневался, что, даже если мы расстанемся сейчас, у Тани не будет отбоя в кавалерах. Но пройдет пять лет, десять, двадцать, ее виски посеребрит седина, губы станут тонкими, а взгляд – мутным, потому что она постепенно растворится в океане собственного бессознательного. И то, что сейчас в ней так привлекает – ее безмерная чувственность, ее умение делить каждую эмоцию на оттенки, ее гурманское отношение к ничтожным частностям мира, ее готовность прислушиваться к полунамекам, снам и смутным предчувствиям – это ее в конце концов и погубит. Общество приклеит на ее испещренный морщинками лоб несмываемый ярлык – «городская сумасшедшая».

И мне было обидно за эту будущую Таню. И возможно, я брал на себя слишком много, но мне казалось, что я могу все изменить, сейчас, на старте. Выправить ее. В благодарность за тот водопад эмоций, которые она мне дает, за бесконечные ночи, которые растворяли нас друг в друге.

– Это другое, – поморщилась Татьяна. – Я с детства чую Волкодлака. И мне даже бывает обидно, что всегда ему нужна не я, а кто-то из моих близких. Волкодлак всегда забирает близких. Брата. Тебя.

– Ты так говоришь, как будто бы я уже мертвый.

– Еще нет, – невозмутимо ответила Татьяна. – Но я знаю это выражение лица. Я хорошо его знаю, поверь. Такое лицо было у моего брата незадолго до того, как его позвали. Такое лицо сейчас у тебя.

Я в очередной раз поразился ее прозорливости. Я прекрасно умел держать себя в руках и быть скрытным. Ничего не говорил ей о встревожившем меня сне. Но она умела читать по глазам, она все почувствовала и поняла. Одно из ее любимых выражений: «Ты слишком громко думаешь».

– Тебя позвали, – развела руками Татьяна. – И ты решил идти.

– Давай поговорим об этом, – я взял ее за руки. – Давай я тебе все расскажу.

– Артем, а ведь ты не можешь мне рассказать ничего, кроме того, что я и сама знаю. – Она была так спокойна, что на минутку это я почувствовал себя нестабильным рядом с ней, мы как будто бы поменялись ролями. – Потому что ты и сам пока не понимаешь ничего. Потому что это невозможно понять. Это надо либо принять и пойти туда. Либо оттолкнуть от себя, накачаться снотворным и антидепрессантами, погрузиться в быт и надеяться, что со временем о тебе забудут. Погруженные в быт неинтересны Волкодлаку. Он ищет свободных. Тех, кто уже ему принадлежит.

– Но почему ты сказала, что это наш последний вечер?

– Потому что я не хочу ничего больше об этом знать. – Таня отвернулась к окну. – Я не хочу знать финал. Это малодушие, возможно. Ты решил пойти. Туда, в лес. Возможно, ты вернешься невредимым – мой брат тоже надеялся вернуться. Возможно, сгинешь также, как сгинул он. Возможно, через несколько дней я прочитаю в какой-нибудь газете о том, что дворовый пес нес по улице твою оторванную ногу. Но это маловероятно. Потому что я не читаю газет… Сегодня мы будем вместе, а ранним утром я сяду в электричку и уеду в один монастырь. Меня там знают. Я там уже отсиживалась однажды, когда мне нужно было успокоение. Ты не волнуйся, со мной не случится ничего плохого.

Все это звучало как безумная шутка, но за почти полгода, что мы были вместе, я достаточно хорошо изучил ее, чтобы понять – эта женщина никогда не играет в манипуляции. Она – герметический «божественный дурак», нулевой аркан,

Это было так неожиданно и так предсказуемо. С появлением Татьяны в моей жизни стартовал новый период – за ней потянулся и Семенов с его перевернувшей мой мир историей, и весь этот бред о людях-волках, которые каждые полнолуние и новую луну бегают по лесу, чтобы встретить тех, кто сам вышел их позвать.

Мне не хотелось потерять ее вот так, внезапно и глупо, но я не находил моральных сил на уговоры. И мой внутренний адвокат придумал решение: я найду Татьяну. Закончу расследование Семенова, а потом разыщу этот монастырь и заберу ее. И все будет как прежде.

И была ночь, в которую мы были близки в последний раз, и было утро, когда я оставил ее теплую и спящую в постели, а сам наскоро позавтракал хлебом и чаем и отправился туда, куда был зван.

– Не ходи туда, – говорили ей те, кто понимал в сути вещей больше, чем она сама. – Тебе рано еще. Пропадешь.

Женщина в глубине души была с ними согласна. Но что-то внутри ее звало, и в конце концов она решилась положиться на этот неведомый, глубинный, слышимый ею одной голос. В конце концов, к своим сорока пяти она давно перестала верить в случайности и воспринимала окружающий мир как совершенную картину взаимопереплетений.

Решающим аргументом стал сон. Необычный сон. Была душная августовская ночь, воздух был похож на разогретое желе. Она долго вертелась на пропитавшихся потом простынях, ходила на кухню попить, курила в окно, пыталась успокоить ум книгой. Она чувствовала себя ужасно вымотанной, но уснуть не могла. Это было неприятное давящее состояние – как будто бы на грудь положили груду горячих булыжников. Уже на рассвете, когда воздух за окном посерел, ей удалось провалиться в тягучий морок, жалкое подобие сна. Хороший сон – это когда как в пропасть черную прыгаешь, она же словно блуждала в сером мире, среди мутных теней, обрывков чужих фраз, осколков собственных впечатлений и ожиданий.

Посреди этой какофонии образов ее внимание вдруг привлек странный звук, как будто бы доносящийся извне этого состояния. Вой. Где-то совсем рядом выли волки. Тягуче, монотонно. Первым начинал вожак, его голос был ниже и сильнее других. Затем подхватывали остальные, и от этого лунного мертвенного хора становилось не по себе. Она даже открыла глаза. Мысли ворочались медленно, как нагретые тропическим солнцем морские черепахи. Откуда здесь, посреди шумного города, волки? Да еще целая стая. Сон вроде бы отступил, но звук остался. Все это было по-настоящему, не в ее измотанном усталостью воображении. Только вот тело почему-то не слушалось. Как будто бы кто-то на груди у нее сидел. Медицина называет такое «сонный паралич», а в народе говорят – «синдром старой ведьмы». Когда вроде бы тело твое еще принадлежит миру сна, а сознание уже в реальности.

Она даже почти не испугалась. В последние недели она жила в каком-то смутном ожидании чуда.

Она вообще была из тех, кто верит в самопроизвольные чудеса. Все считали ее инфантильной. Сорок пять, за душой ничего. Крошечная квартирка, оставленная в наследство родителями. Полная социальная незащищенность. Когда-то полученное бессмысленное гуманитарное образование, которое не могло надежно ее кормить. Она рисовала графику для книжного издательства, писала какие-то статьи и пресс-релизы, иногда довольно выгодно продавала кому-то какие-то странные концепции, писала предисловия для чужих сборников – так и перебивалась. В личной жизни – тоже полная неустроенность. В юности был муж, неудачный студенческий брак, стихийно созданный и развалившийся по какой-то глупой детской причине. Потом – череда тех, кого она вроде бы любила. Такая вот серийная моногамия. Больше года ни с кем и не провела.

Зато все ее отношения были яркими, как в кино. Ей это нравилось – она чувствовала себя цыганкой в развевающихся юбках, танцующей посреди карнавала. Паузы между романами она заполняла поездками в индийские ашрамы и в ставшие популярными подмосковные ретриты. Ей нравилось ловить всем телом состояние пустоты, осознавать мгновение и убеждаться в иллюзорности всего происходящего вокруг. Эта иллюзорность, ею познанная, была защитным куполом, которым можно было укрыться в случае любых социальных неурядиц.

У женщины было много знакомых, ее принимали и любили, хотя и относились с некоторой снисходительностью, считая ее поверхностной.

Может быть, отчасти они были правы.

Впервые она попала в ашрам, когда ей было двадцать пять, и люди, с которыми она там тогда познакомилась, уже давно открыли собственные школы йоги и медитации, читали лекции, писали книги, проводили семинары и неплохо зарабатывали на интерпретации мудрости. Она же болталась, как перышко на ветру. Она была родом из хаоса, и любое упорядочивание давалось ей с трудом.

Последний мужчина, которого она любила, ушел с ее горизонта внезапно и в довольно обидной манере. Они вместе отправились на какую-то вечеринку, и там он познакомился с девушкой-совершенством. Девица была настолько хороша, что ничего и не противопоставишь. Сценарный факультет ВГИКа, золотая семья, вдохновенный взгляд и электрическая энергия, гибкое тело, хорошенькое личико, копна рыжих волос. Есть люди, которым от рождения дано все, и девушка-совершенство была в числе этих редких счастливчиков. Женщина как посмотрела на своего спутника, ею залюбовавшегося, так все и поняла, никаких предсказателей будущего не нужно. Хотя, казалось бы, подумаешь, засмотрелся на смазливую мордашку. Но нет – женщина была не из подозрительных ревнивиц, она просто прекрасно умела считывать незримый контекст. И оказалась права. Неловкие извинения, прощальный букет любимых ею ирисов… Грустные цветы, их корни горько пахнут эльфийскими чащами. И все. Она снова осталась совсем одна. Очередной карточный домик предсказуемо разрушился.

Женщина, конечно, переживала. Делала все, что полагается взрослым девочкам, попавшим в подобные ситуации – пила хорошее вино, сидя на подоконнике и задумчиво созерцая мокрые крыши, слушала Ричарда Хоули, перечитывала Конкордию Антарову, особенно кусочки о безусловной идеальной любви, которую она никак не могла искренне, от сердца, прочувствовать. Купила четыре новых платья, три из них – красного цвета. Встретилась с теми немногочисленными подругами, с кем можно любую трагедию перевести в жизнеутверждающую примитивную формулу «да все они козлы».

Но ей было не восемнадцать, близкие люди уже много раз уходили из ее жизни внезапно и безвозвратно, и эти всегда неуместные разлуки научили ее искусству спокойной и даже возвышенной грусти.

Она умела себя спасать, вытаскивать из черных омутов печали. Знала, что прочитать, с кем поговорить…

И вот – череда неслучайных случайностей. Сначала на периферии какого-то полуночного душеспасительного разговора, в компании таких же потерянных состарившихся детей, какой была и она сама, всплыла тема Стаи. Мол, не так и далеко от Москвы – всего-то 6—7 часов протрястись в автобусе – есть заколдованный лес, в котором живут волкодлаки. А руководит ими – Великий Волк. Они могут освободить тебя от всего, что тебе мешает в жизни. Ты войдешь в этот лес собою, а на рассвете выйдешь совсем другим человеком – невинным, без груза комплексов и полузалеченных травм. Как будто бы баня для души. Сбросить балласт и поплыть дальше, в гармонии и согласии с миром. Однако если помыслы твои нечисты, а мирские привязанности – слишком сильны, горе тебе, учует твое вранье Волкодлак и разорвет тебя на мелкие кусочки. Подавалось все это то ли в качестве красивой байки, то ли всерьез. Но женщину что называется зацепило.

И вот настал день, когда она почувствовала себя готовой. Просто утром посмотрела в зеркало на свое все еще очень красивое, но уже со следами неотвратимого увядания лицо. Машинально высушила волосы феном – в привычной кокетливой манере, с кудельками у висках. Подвела тенями брови, выделила скулы румянами, выпила кофе, посмотрела в окно. И вдруг расплакалась. Как будто бы шлюз открылся, и вся бессмысленность ее существования вдруг предстала перед ней, привыкшей питаться иллюзиями. Это было так тошно и страшно.

«Пусть меня съедят эти волки. Пусть они меня освободят от всего этого мусора, – подумала она, – Я так больше не могу. Мне надоело. Ничего мне не жалко, ничего!»

Она быстро собралась. Книга в электричку, бутылка воды, чай в термосе, бутерброды в контейнере, складной охотничий нож, фонарик, спички, теплый свитер. Ранним вечером уже покупала в кассе вокзала билет. Впервые за многие годы она чувствовала себя по-настоящему свободной. Никакие ее любовные приключения, никакие полеты по неведомым мирам под руководством тибетских лам не могли сравниться вот с этим, таким настоящим и простым.

В поезде она так и не смогла увлечься книгой – просто смотрела в окно, игнорировала соседей, которые пытались пристать с какими-то пустыми разговорами, и думала о том, что через несколько часов в ее жизни наступит новая эра.

И вот она сошла с поезда на тихом полустаночке, спросила у бабушки, торговавшей на перроне жареными пирожками, как пройти к такому-то лесу. Старушка немного насторожилась: зачем это такой нарядной женщине, явно городской, местные леса, да еще и когда дело к ночи идет. Женщина без вдохновения топорно соврала о том, что она просто любит гулять по вечерам, а потом ей есть куда пойти, тут в селе у нее близкая подруга.

«Вы там поосторожнее, у нас леса дремучие и опасные, – предупредила старуха. – Волков тут много. Вчера сама слышала ночью их вой. Они злые и наглые. Вот была я молодая, они только в лесу и сидели. А в последние годы – то овцу унесут, а то и человека загрызут. Бывало тут и такое».

Женщина вежливо попрощалась и пошла в указанном направлении. Лес встретил ее как родную – так показалось ей самой. Эта прохладная влага, эти запахи – прелые иголки, мох, влажная почва, листья, травы. Сначала она брела по тропинке, потом свернула в сторону, наугад, доверяя своей интуиции. Первые два часа она получала от лесной прогулки удовольствие, потом все-таки немного устала. Страшно ей не было, хотя стало уже совсем темно. В бархатном синем небе заискрились звезды – в Москве никогда не увидишь столько звезд. Как будто бы покрывало индийского шейха, расшитое бриллиантами и сапфирами, раскинулось над ее головой. Она села, привалившись спиной к стволу старого дуба, перекусила, немного собралась с мыслями. Женщина и верила, и не верила в то, что должно было произойти. С одной стороны, история о волках-освободителях была похожа на средневековую страшную сказку. С другой – многое, что люди считают сказками, ей довелось увидеть и пережить самой.

Она пошла дальше, все время спотыкаясь о ветки. В какой-то момент возникло ощущение, что она в этом лесу не одна. Ночной лес исполнен тревожными звуками – то сова пролетит над самой твоей головой, хлопая мягкими крыльями, то кто-то заворочается в кустах. Женщина шла очень медленно, постоянно прислушиваясь к окружающему пространству.

Вечерний лес казался гостеприимным домом, а ночной – как будто бы пытался выгнать ее вон как чужака.

Во многих легендах лес ассоциируется со смертью. И даже Баба-яга из русских сказок – это хранительница мира мертвых. Поэтому ее и называют Костяной Ногой. Женщина совсем недавно читала об этом научное исследование знаменитого фольклориста. Есть много сказок, в которых о Бабе-яге говорится, что лежит она в своем домике, одной рукой в правую стену упирается, другой – в левую, а нос – к потолку прирос. А потом приходит какой-нибудь Иванушка-дурачок, и выясняется, что Яга – не великан, а одного с ним роста. А все дело в том, что избушка ее – это на самом деле гроб.

Женщина начала обо всем этом думать, и ей померещился неприятный старческий смех совсем рядом. И даже в какой-то момент показалось, что из буйных кустов орешника за ней наблюдают внимательные желтые глаза с красными прожилками и кошачьими зрачками.

В детстве ее дедушка Бабой-ягой пугал.

«Вот будешь плохо есть на ужин и требовать только одних сладостей, карга прознает и придет за тобой! Сладостей у нее предостаточно! Покажет тебе медовый пряник, ты и пойдешь за ней в лес. Там она тебя в избушку приведет, чаем напоит, и тебе сразу захочется спать. И сквозь тяжелые веки ты будешь наблюдать, как карга печь растапливает. Тебе даже покажется уютным, как она кастрюлями и поварешками гремит. А все потому, что в тесто для пряника зелье подмешено. Ты и знать не будешь, что печь по твою душу топят и ножи для твоего мяса точит карга. Дождется, пока сон тебя одолеет, грудину тебе одним движением вспорет и сварит из тебя суп. Любит карга мясом человечьим лакомиться!»

Ее пугали эти разговоры, и бывало, что она долго не могла уснуть – за окном ей мерещилась седая растрепанная старуха с красивым пряником в руках. Улыбается старуха, а глаза у нее злые, и зубы остро заточены, как у рыси лесной.

Даже сейчас от этих мыслей ей стало немного не по себе, и впервые за весь день мелькнула мысль: а может быть, она все-таки поторопилась идти в этот лес? Может быть, правы были те, кто предупреждал, что здесь она сгинет, смерть свою найдет?

Но возвращаться было, во-первых, обидно – ведь это означало бы полную внутреннюю капитуляцию перед банальной бытовухой, которую она, несмотря на жажду свободы, так и не смогла преодолеть. А во-вторых, бесполезно – она шла по лесу бездумно, напролом, много петляла и едва ли смогла бы найти обратный путь в темноте.

«Даже компас не догадалась взять с собой, дурочка!»

Наконец она почувствовала, что силы окончательно покинули ее – ноги заплетались, заныла поясница, сбивалось дыхание. И женщина решила, что это место и станет финалом ее опасного безрассудного приключения. Здесь она и сделает то, о чем ей рассказывали. Здесь позовет на помощь волков.

Она немного посидела на холодной траве, успокаивая мысли и стараясь не обращать внимания на звуки вокруг. А потом встала на четвереньки, подняла голову к звездам, вытянула шею и завыла – очень тихо, словно пробуя возможности голоса на вкус как гурман пробует драгоценное вино. Ей понравилось. Даже настроение сразу поднялось по невидимому термометру – от внутренней Антарктиды к самому экватору. Ей сорок пять лет, у нее квартира почти в самом центре, долги по коммуналке, незалеченный цистит и сбежавший любовник, а она стоит посреди глухого леса, совсем одна, и воет в небо. Голос ее становился все громче. Она целиком отдалась этому вою, растворилась в нем. Исчезли все мысли, проблемы и сомнения, даже как будто бы исчезла она сама. Только этот протяжный тоскливый вой и остался.

Сколько времени так прошло – она не смогла бы сказать. Когда чем-то увлечен, время почтительно замирает в прихожей. Но вдруг она поняла, что голос ее сливается с другими голосами. Она не одна в этом лесу! Есть кто-то еще, и даже не один. Другие голоса воют с нею в унисон, как будто бы поют хвалебную оду этой влажной прохладной ночи, этому уходящему лету, этому темному небу над лесом, этой жизни, в которой есть только голод да потуги ненадолго его заглушить.

«Волки, это пришли волки! Это всё правда, меня не обманули! Волки пришли за мной!» – в ней не было страха и тревоги, одна только радость.

Будет праздник! Будет пиршество! Лесной пир в ее честь!

Зашуршали ветки, совсем рядом. Женщина почувствовала прикосновение холодного носа к своей руке. Они подошли незаметно. Их было много, целая стая. Они не выглядели опасными, они пришли к ней как к своей сестре. Крупные серые волки с удлиненными мордами, широкими мощными холками и блестящими умными глазами. Смотрели на нее и как будто бы понимали все. Знали, зачем она пришла. Были готовы принять ее. Инициировать.

Внутри у нее все замерло от переживания торжественности и волшебства момента. Вот что значит полное слияние с природой. Слабая женщина и стая волков – и нет никакого страха и чувства опасности. Волки ее не трогают, потому что она стала своей, стала как они.

Женщина вспомнила, что нужно делать дальше. «Накорми волков своим телом! Не бойся, больно будет только один момент. Если намерения твои чисты, они заберут только то, что тебе мешает. Но это подходит лишь тем, кто не цепляется в этой жизни ни за что. Если допустишь хоть толику лицемерия и лукавство, будешь разорвана в клочья!»

Она достала из рюкзака охотничий нож – лезвие тускло блеснуло в темноте. Человеческий инстинкт самосохранения силен – трудно без подготовки нанести своему телу намеренный урон. Она глубоко вдохнула, как перед прыжком с вышки в холодный бассейн, и провела лезвием вдоль по руке, открывая вену. Сначала одна рука, затем другая. Кровь казалась горячей как кипяток. Ее было так много – реки черной густой крови. Раскинула руки – как медитирующий монах, закрыла глаза и с улыбкой предложила себя стае.

Вот моя кровь – теперь она ваша.

Возьмите мое тело – теперь оно ваше.

Вот моя нежная шея – сомкните на ней зубы.

Вот мой беззащитный живот – вскройте его.

Я вся ваша, заберите меня насовсем!

У женщины закружилась голова, перед глазами плясали разноцветные огоньки, как будто бы лесные феи вдруг вздумали показать ей, где сокрыт купальский клад. Будоражащий запах крови – нутряной, металлический, сладкий. Телесная слабость. Полуобморок, сулящий ранее неведомое блаженство.

И вдруг резкая боль вернула ее к реальности. Ее опрокинули на землю – женщина открыла глаза и увидела оскалившуюся волчью пасть прямо у своего лица. Из пасти пахло гнилью. Она вскинула руки, пытаясь защититься, но зубы другого волка сомкнулись вокруг ее запястья, и она сначала услышала треск ломаемой кости, а потом уже почувствовала боль. Боль была везде. Волки были везде. Мир состоял из волков и этой боли. Женщина была совсем одна в глухом лесу, и ее ели заживо, и она ничего не могла с этим сделать. Силы кончились быстро. Боль тоже отступила. Последним, что она увидела, было высокое небо над ее головой – с одной стороны темно-синий бархат, а с другой – серый шелк с розовыми нитями. Занимался рассвет.

Рано утром я отправился на окраину городского парка. Семенову я ничего об этом не сказал. В последние дни мы были как никогда далеки друг от друга. Отношений не выясняли, но он чувствовал мою нарастающую неприязнь. И побаивался меня, единственного хранителя своего мрачного секрета. Старался лишний раз меня не раздражать, чуял, что его карточный домик вот-вот разваливается. Держался он, как обычно, спокойно, но глаза были такими страшными, что мне даже казалось – он может подкараулить меня и убить. Мы больше не обедали вместе. Сдержанно здоровались, иногда уединялись в курилке на несколько минут, и я всегда спрашивал, есть ли новости, а Семенов сначала сокрушенно качал головой, а потом начинал горячо убеждать меня потерпеть еще немного.

До парка я добрался затемно. Было прохладное утро, трава покрыта густой росой. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Всегда жил, опираясь на логику и здравый смысл, и вдруг оказался марионеткой собственного тягостного сна. Я был почти уверен, что образы, мне привидевшиеся – это просто иллюзия, игра воображения, мое горячее желание, притворяющееся, что в нем содержится глубокий смысл.

Что делать дальше, я не знал.

Но решил осторожно углубиться в лес.

Прохладный воздух царапал горло. Я медленно пробирался через бурелом. Только центральная часть городского парка была ухоженной – с аккуратными грунтовыми дорожками, детскими площадками, веревочными городками. Окраины же его больше напоминали дикий лес – ободранные высокие ели, древние дубы, метровая пожухлая крапива, овраги, болотца, бездорожье.

В лесу было приятно. Пахнущий разнотравьем воздух, нервный треск сороки, особенное спокойствие и нежное дыхание вечности. Мир меняется, города строятся, люди рождаются и умирают, а лес – он всегда одинаковый. Молчаливый свидетель всей этой смешной суеты.

Шел я довольно долго, и вот наконец что-то заставило меня остановиться на крошечной поляне – проплешине между густыми деревьями. Это место показалось мне смутно знакомым. Хотя я был абсолютно уверен, что никогда не бывал здесь раньше. Этот парк я любил с детства, однако предпочитал передвигаться по его удобным земляным тропинкам, не отклоняясь от знакомых маршрутов, не углубляясь в дичь.

Я присел на влажное поваленное бревно и закурил, наслаждаясь коротким отдыхом. Здесь было приятно, хотя я продолжал чувствовать себя не в своей тарелке. Глупый и нелогичный поступок – пойти куда-то спозаранку, ведомый только лишь голосом из собственного сна. Так могла поступить пенсионерка, начитавшаяся свежего выпуска газеты «Инопланетный разум атакует». Так могла поступить Татьяна, всегда доверявшая чувствам больше, чем логике. Так мог поступить даже Семенов, дошедший до крайней точки отчаяния – вот только если бы ему снились сны. Но не я.

И тем не менее я был здесь.

Вдруг мое внимание привлек треск веток, как будто бы сломавшихся под чьей-то ногой. Я затушил сигарету, настороженно прислушался и уже хотел выдохнуть – показалось. Но звук раздался снова, теперь еще ближе. А потом – еще. И вот уже больше не оставалось сомнений – я не был одинок в этой чаще, кто-то пробирался сквозь бурелом, и судя по направлению, шел прямо ко мне. Точно знал, где я нахожусь – возможно, уже давно наблюдал за мною из-за деревьев.

На всякий случай я нашарил в кармане складной ножик, который почти всегда носил с собою. Приятная тяжесть металла успокаивала, как рукопожатие верного друга.

Но когда я увидел человека, выбравшегося на поляну из-за еловых зарослей, я облегченно вздохнул и даже выпустил ножик. Хотя как выяснилось позже – зря, потому что при желании этот человек мог расправиться со мною одним ударом. Но откуда мне было знать.

Это был старик – лет как минимум восьмидесяти. Сохранился он неплохо – хорошая осанка, легкое дыхание, ясный взгляд. Но каждый прожитый год врезался глубокой линией в его худое лицо. Я посмотрел на него и сразу понял – это не случайный прохожий. Он искал именно меня. Пришел ко мне.

Мне было не по себе. Всю жизнь в сложных ситуациях я привык опираться на логику и здравый смысл. Я шел в этот лес просто на всякий случай, ничего не ожидая тут увидеть.

Конечно, я сразу догадался, что этот старик и есть загадочный Федор. Тот, кого мы столько недель безуспешно пытались найти.

– Молодец, парень! – улыбнулся он, присев рядом со мною на бревно. – Куришь только зря. Зато смог голос мой во сне услышать и прийти в правильное место. Это не каждому дано.

– Так это вы меня звали? Вы и есть тот Волкодлак? – Я сам не верил, что задаю этот вопрос. Двадцатый век, космические корабли бороздят небесное пространство и все такое.

Вопрос старика насмешил. Смех у него был молодой, задорный и искренний. Отсмеявшись, он рукавом вытер слезы в уголках глаз и ответил:

– Конечно нет. Я не уверен, что могу говорить с тобой откровенно. Для большинства людей моя история звучит как психиатрический анамнез.

– Не для меня, – мрачно ответил я. – Если бы вы только знали, что я пережил за эти недели. Когда мы пытались вас найти.

– А я знаю, – Федор мелко рассмеялся как китайский сенсей, разыгравший нерадивого ученика. – Никто не может следить за мною так, чтобы мне не стало об этом известно…

– Значит, вы и есть тот самый Федор? Тот, кому подчиняется Стая?

– Я – действительно Федор. Но Стая мне не подчиняется. Я всего лишь Хранитель. Я даже не волк. Я никогда не проходил посвящения. Все мое дело – искать свободных и давать им то, чего они так жаждут… Но это не так важно. Ты искал меня, а я выжидал момент, чтобы поговорить с тобой.

– Со мной?

– Именно с тобой. Потому что есть шанс, что ты меня поймешь. В случае с твоим… хм… товарищем такого шанса нет.

– Он просто хочет спасти свою дочь. – Я вытянул из пачки еще одну сигарету. Уцепился за нее, как будто внешней поддержки искал.

– И я хочу спасти его дочь, – мягко ответил старик. – Ты даже не представляешь, что вы наделали.

– Мы? – возмутился я. – Мы всего лишь оберегали бедную девушку от психушки. А вот до какого состояния довели ее вы! И ваша так называемая Стая!

Мне пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы унять рвущуюся наружу агрессию. Федор словно мои мысли прочитал – вытянул руку в предупреждающем жесте.

– Ты сначала послушай, что я тебе расскажу. Просто послушай несколько минут. Люди всегда торопятся принять решение. Иногда всего одна минута может все изменить.

– Отец никогда не рассказывал мне сказок, когда я был ребенком. Он вообще почти не обращал на меня внимания. Иногда мне было это обидно – у других отцы и на рыбалку своих брали, и в лес, и строить-столярничать учили. А мой вел себя как коммунальный сосед. И не поговорит толком, а если обратишься к нему – отмахнется, а то и прикрикнет. Раздражали его дети. Раздражало внимание. Отец никогда не рассказывал мне сказок – в те годы, когда я этого хотел. Но однажды настал день, когда он усадил меня напротив и рассказал о Великом Волке. Я был уже взрослым. У меня была своя жизнь, в которой не оставалось места для отца. Мне не были нужны его странные мрачные истории. Я не хотел знать ни о каких волках. Но он рассказал – и с тех пор моя жизнь изменилась. Никакие мои мечты больше не имели значения. Я стал Хранителем – также, как мой отец, а до того – мой дед. Я почти перестал общаться с другими людьми – на много-много лет. Почерневшая икона с изображением волка стала моим единственным собеседником и другом. А моей жизнью стала Стая. Но все началось с Великого Волка. Это была необычная сказка. Когда я впервые услышал ее от отца, я не понял ни единого слова. Отец сказал, что это не так важно. Мое дело – запомнить все, а дальше – прожитый опыт со временем поможет все это принять и осознать. Так я и сделал. Запомнил каждое слово. И если меня разбудить посреди ночи, я смогу повторить эту историю точно так же, как рассказал ее отец. И вот что странно. Отец мой был обычным деревенским мужиком с пятью классами образования. Он читал по слогам и считал в столбик. Он не читал тех книг, которые впоследствии скрасили мое одиночество. Иногда я думал – откуда он взял такие слова? Кто ему все это нашептал? За кем он повторял? С каким мудрецом ему довелось тайно пообщаться, чтобы выпустить эту сказку в мир? Я – Хранитель, и отец мой называл себя Хранителем. Возможно, эти слова – плод не его фантазии, возможно, ему просто передали их на хранение. А он потом отдал их мне. Я передам тому, кто назначен будет следующим. Ты не моей крови. Ты – не волк. Но сейчас их услышишь именно ты. Каждую сотню лет на земле рождается Великий Волк – освободитель мятежных душ. Он – не человек и не животное, это древний бог, которого средневековые теологи заключили в свои лживые демонариумы. Бог жестокий и кровожадный. Однако тем, кто чист душой, он может даровать полную свободу. Свободу от всех иллюзий и ложных чувств. Как будто бы душу обглодать, чтобы не осталось в ней ни злости, ни ревности, ни собственничества, ни жадности, не лени, ни ярости, ни страстей – одна только первоматерия, одна только чистейшая и безусловная любовь. Потому что любовь – и есть первоматерия каждой рожденной души. Каждая душа приходит на землю чистой, с одним лишь намерением – любить и получать любовь. Рожденный ребенок не видит разницы между собою и остальным миром. Он просто купается в океане любви, и все для него – лишь частности этого океана. Дети чутки и чувственны, им ведомы простые истины, им видимы сакральные взаимосвязи. Однако ум их не развит, а опыт – не приобретен. Есть те, которые всю жизнь не растрачивают это чистое детское состояние, пренебрегая всем тем, что предлагает окружение. Таких называют юродивыми или блаженными. А всех остальных общество начинает подтачивать под свои удобные схемы. Пятилетняя девочка наряжается в мамино платье, вертится перед зеркалом и точно знает, что она – прекрасная принцесса. Но пройдет каких-то жалких три весны – и вот она уже начинает сравнивать себя с подругой. А вдруг у нее коса тоще, а вдруг – румянец ярче, а вдруг – принцесса она, а я – просто подданная фрейлина? Мир распадается на осколки. Еще недавно он был целостным океаном, и вот теперь человек больше не видит этого единого организма. Он видит себя и всех остальных, он не понимает, что все на свете люди – это суть одно. Так и происходит падение из Эдема. Юродивый не сможет выжить в обществе. Он доверчив и беззащитен. А вся дрянь, которая накапливается в нас с годами, – у нее прежде всего защитная функция. Чтобы выжить, человек должен быть подозрительным. При встрече с кем-то другим в первую очередь не чистую душу видеть, не то общее, что объединяет всех людей – любовь, а весь тот социальный потенциал, который этот встречный может тебе принести. Будет ли этот человек для тебя выгодным или опасным. Мы должны охранять семью, и ревность – цепной пес, тупая злая сила, которая громким лаем предупредит о вторжении чужака. Мы должны продолжать род, поэтому влечение и жажда так часто туманят наше сознание. Мы должны защитить наш дом – поэтому при появлении чужака испытываем недоверие и агрессию. Мы не должны рушить привычный мир, поэтому вместо того, чтобы идти к простой истине, так часто занимаемся бессмысленным самокопанием. Зацикленность на своих чувствах, эгоизм, поиск людей и обстоятельств, которые создадут для нас комфортный мирок. Хотя на самом деле ничего и никто не может обеспечить человеку покой и счастье, кроме него самого. Преодолеть все это – значит вернуться в Эдем. Обрести потерянный рай. Можно работать над этим годами, убеждать себя при помощи мудрых книг, контролировать каждую мысль. А можно – просто позвать Великого Волка, с чистым намерением стать свободным. Волк появится и объест с твоей души все то, что мешает тебе переживать то единственное состояние, для которого ты и предназначен. Любовь. Любовь именно как состояние, а не как чувство. Чувство ведь – поверхностно, оно зависит от внешних обстоятельств. Великий Волк лечит одним своим присутствием. Достаточно, чтобы он просто посмотрел тебе в глаза, и все встанет на свои места, и на одну секунду ты познаешь мир таким, какой он есть на самом деле. А дальше – твое дело вспоминать это состояние и перестроить всю свою жизнь согласно ему. Но случаются смутные времена – когда один Великий Волк уже умер, а следующий – еще либо не рожден, либо не нашел себя. Тогда искатель может обратиться к его свите, его Стае. У Великого Волка есть братья и сестры по крови. Люди-волки. О таких людях слагали легенды на любой земле. Кто-то называет их оборотнями, кто-то – волкодлаками. Человеком-волком может стать теоретически любой. Но лишь у немногих душ есть силы, чтобы пройти этот путь до конца. Начинается все просто и грязно – человек должен разбудить в себе волчью кровь. Почувствовать то, что чувствуют волки, соединиться с лесом, испытать этот особенный зовущий голод, увидеть волчьими глазами полную луну, почувствовать, что это такое – когда рядом с тобою пульсирует чья-то ароматная свежая кровь. Это несложно. Но многие зависают на этой стадии. Так и остаются полуоборотнями. Именно про них рассказывают в деревнях страшные сказки – о том, как волк, который на двух ногах ходит, утащил младенца из люльки или напал на заплутавшего странника. Большинство из них так и будут жить двойной жизнью – не то неприкаянные потерявшиеся люди, не то голодные кровожадные волки. Но все-таки есть еще кое-что, отличающее их от человека – они нутром чуют фальшь и гниль. Если позвать таких волков в темную луну, они могут помочь тебе освободиться от ложных чувств, мешающих твоему развитию. Но если ты позовешь их и выяснится, что ты не готов к такому преображению, что есть нечто, за что ты цепляешься, что боишься потерять – неважно, деньги ли это, здоровье, красота и молодость, социальное положение – тогда горе тебе. Волки набросятся всей стаей и сожрут твою плоть. Когда я увидел эту девушку, Алену, мне показались знакомыми ее глаза. Я их встречал много раз раньше, это было узнавание. Я сразу не понял, где мы виделись. А потом как будто молния в самое темечко ударила – это были глаза Волка с моей священной иконы. И тогда я открыл для нее двери. И она смело пошла за мной. Это было не случайно – сама Алена была обычной девчонкой, но душа ее тоже меня узнала. Великий Волк узнал Хранителя и спустился в его храм. Все, что ей оставалось – нащупать в себе этого Волка. И у нее почти получилось. Она легко прошла тот ритуал, за который многие из нас расплачивались жизнью. Ей все давалось естественно и просто. Оставалась одна-единственная ночь – и тогда я бы объявил остальным, что чудо свершилось, Великий Волк обрел тело для своего воплощения. Алена ничего об этом не знала, но нутром чувствовала. Это была ее судьба. То, зачем она пришла в этот мир.

– Ты неплохой парень, Артем, – вздохнул старик, – но не волк. Не нашей ты крови. Я бы дал тебе шанс, позвал бы тебя в нашу Стаю. Когда один раз попробуешь свободу на вкус, ничего другое тебе уже не интересно. Ни деньги не смогут пленить тебя, ни чья-то красивая улыбка. Но не твое это, Артем. Сгинешь ты у нас, пропадешь. Материалист в тебе сильный сидит. А материализм – он прекрасно защищает от того, что люди по глупости называют сверхъестественным. Но и строит над тобою потолок, за которым неба не разглядеть.

– Вы так говорите, как будто бы я напрашивался в вашу Стаю, – даже несколько обиженно ухмыльнулся я, – Даже если бы вы пригласили, я бы не пошел.

– Знаю… Но у тебя есть своя роль, поэтому я и позвал тебя сюда.

– Какая же?

– Ты должен спасти Алену. – Федор смотрел прямо мне в глаза, его взгляд трудно было выдержать.

– Вы издеваетесь? Все это время я только и делал, что пытался ее спасти.

– Значит, ты выбрал неверный путь. А времени у нее не так много. Она как будто бы зависла в междумирии – и не человек, и не волк. Она должна сама сделать выбор, кем она хочет быть. Но это невозможно, пока вы ее прячете и ограничиваете.

– Если вы так легко вмешались в пространство моего сна, почему же вы не можете таким же образом связаться с Аленой?

– Все не так просто. Ты – человек. И я – человек. Алена же… – Федор вздохнул и замолчал.

– Что же вы хотите, чтобы я сделал?

– Я хочу, чтобы ты отпустил ее. Я знаю, что ее на цепи держат. Я хочу, чтобы ты пошел туда, перекусил цепь, напомнил Алене, кто она, и дал ей уйти. Если не боишься, можешь побежать за ней – тогда сам узнаешь, какой выбор она сделала.

– Почему вы думаете, что она побежит куда-то? Она в плохом состоянии. Ей нужна медицинская помощь. Скорее всего, она потратит последние силы на то, чтобы растерзать меня, а потом просто упадет без сознания в том же подвале.

– Поверь мне, она убежит. У нее внутри есть нечто, что будет ее вести в правильном направлении.

Под взглядом Федора мои мысли плавились.

– Ну хорошо… Допустим, я сделаю, как вы просите… А что, если она выберет не жизнь человека? Что, если она захочет остаться… тем, кто она сейчас?

– Это будет ее выбор, – спокойно улыбнулся старик. – И в любом случае сейчас она – просто неосознанный комок бессознательных реакций. В любом случае ей предстоит серьезная трансформация. И чтобы стать человеком, и чтобы стать настоящим Волком. Так что можешь не волноваться – такой, как сейчас, она не останется.

Спокойствие Федора было каким-то деморализующим. Признаться, никогда до того момента мне не приходилось встречать настолько уверенных в себе людей. У него не было ни малейшего объективного повода для такой спокойной снисходительности – я был моложе, сильнее, я стабильнее ориентировался в реальности. Но все равно рядом с ним чувствовал себя каким-то щенком. Наверное, что-то подобное имеют в виду авторы восточных трактатов об искусстве ведения войны – внутренняя сила намного важнее внешней. Железные мускулы – ничто по сравнению с железной волей.

– Однажды она просила меня о помощи… – зачем-то вспомнил я. – Она назвала меня по имени. Говорила о какой-то больнице.

– Вот видишь. Она – дважды в плену. Ее тело заперто и сковано цепями. Ее сознание – тоже заперто. И второе – куда опаснее. Чем дольше она висит в междумирии, тем сложнее ей будет и вернуться, и пойти дальше.

– Не знаю, – я сжал ладонями виски, голова трещала. – Иногда мне кажется, что, как бы я ни поступил, это будет неправильно. И ничего не делать – неправильно тоже.

– А ты попробуй, – улыбнулся Федор. – Поезжай туда один. Посмотри ей в глаза. Тебе необязательно принимать решение прямо сейчас. Подумай на месте. Поговори с ней. Попробуй разглядеть проблеск мысли в ее взгляде. Попробуй ее почувствовать.

– Вы просто не видели, что она такое…

– Поверь мне, Артем, я видел и не такое. Я живу давно. И когда-то я был таким же обычным юношей, как ты. Я вовсе не собирался связывать свою жизнь с волками. Они сами меня нашли. Я не сам себе судьбу выбирал – другие сделали за меня выбор. И за годы через меня прошло так много людей, которые хотели бы стать свободными, стать Стаей. Некоторых ждал печальный конец. Но я знаю, я чувствую – у Алены есть шанс. Если ты ей поможешь, она не сгинет, не пропадет… Ты обещаешь подумать об этом?

И я обещал.

Уже когда мы простились, Федор вдруг остановил меня и сказал: «Постой! Я хочу сделать тебе маленький подарок!»

Я удивленно обернулся, а он попросил меня закрыть глаза и думать только о своем дыхании. Просто поводил руками над моей головой. От его ладоней как будто бы шла горячая волна, и на минуту я оказался погруженным в чужеродную расплавленную субстанцию. Это было необычно и приятно – как будто бы я лежал на поверхности теплого океана, меня мягко укачивали плавные волны, а над головой было далекое белое небо.

Больше он мне ни слова не сказал.

Уходил я как в тумане. Заметил только, что лес стал восприниматься немного по-другому – как будто бы только что я получил посвящение в его секреты. Лес распался на тысячи кусочков – и я мог осознать в нем каждый аромат, звук, голос и движение.

В тот момент мне бы так пригодилась проницательность Татьяны, ее особенные чувственные отношения с миром. Она была не из тех, кто в состоянии дать определенный четкий совет. Каждый разговор с ней был похож на раскладывание волшебного пасьянса. Она никогда не делала выводов – ни высоких, ни бытовых. Словами она плела картины, создавала контекст. И в этом причудливом хитросплетении смыслов сами собою рождались истины.

Но Татьяны не было – она исчезла из моей жизни также внезапно, как совсем недавно появилась в ней. Собралась с педантичной тщательностью и не оставила ничего – ни отпечатка головы на подушке, ни позабытого в ванной флакончика крема, ни запаха духов, ни чашки с отпечатком помады, ничего. Просто стерла себя из моей жизни, в одночасье. Как будто со мною и вовсе не случалось такой странности, как Таня.

Вечером мне позвонил Семенов – как почувствовал неладное.

– У тебя есть какие-то новости?

Я соврал, что новостей нет, и по затянувшемуся молчанию понял, что он не вполне доверяет мне. Все-таки у него было чутье зверя.

– Я рисую карту, – наконец нехотя признался он. – Петр упомянул, что встречались они в заброшенном помещении, которое было похоже на больницу. Я отметил все подходящие места в городе и окрестностях. У нас всего шесть адресов. Собираюсь посидеть над ней, а послезавтра утром взять отгул и все прочесать. Ты со мной?

– Да, конечно, – вынужден был согласиться я.

– Ты какой-то странный сегодня.

– Просто не выспался. Какая-то чертовщина всю ночь снилась, и теперь голова деревянная, – я старался держаться естественно.

– Да уж… – немного расслабился Семенов. – Меня каждую ночь тоже кошмары мучают… Ничего, Артем, скоро все это закончится. Я чувствую.

– И я, – в этот момент мне даже не приходилось врать.

Все действительно скоро должно было закончиться. И каким будет финал – зависело теперь только от меня одного.

Поросшие некошеной травой шесть соток Семенова одной стороной выходили к пролеску, там я и затаился. Ждать пришлось долго – один час шел за другим, но ничего не происходило. Семенова не было. Меня не волновало ожидание. Не был я мучим ни скукой, ни усталостью – мои ноги будто бы пустили корни во влажную глину. Я ловил лицом мягкий прохладный ветер и с наслаждением вдыхал аромат августовского леса. Переспевшие листья, прелая трава, пропитанная ночными дождями почва. Это было удивительное состояние – я как будто бы слился с лесом, стал его частью. Молодого мужчины по имени Артем, сомневающегося, нервного, отчасти воина, отчасти пленника иллюзий, больше не существовало. Я стал таким же, как окружавшие меня деревья. Всего лишь крошечная часть этого огромного, колышущегося под поглаживаниями ветра пространства, не знавшего иных законов, кроме вечного круговорота времен.

Я понимал язык деревьев, я стал таким же медленным и лишенным эмоций – подставляя начинающие вянуть листья вечернему солнцу, я спокойно ждал, когда пойдут ледяные дожди, и на корнях моих сомкнутся кандалы льда. Я был погружен в это лишенное тоски осознавание подступающей старости и ожидание длинного мертвого сна.

Это людей так страшит бег времени, потому что им ведом лишь единственный его отрезок, стартующий с первым квакающим плачем в родильной палате и заканчивающийся последним «простите меня, пожалуйста» на смертном одре. Деревья же могут позволить себе спокойное принятие этой тьмы и благодатное растворение в ней, потому что их шершавые спины много раз щекотало первое неуверенное прикосновение мартовского солнца. Деревья знают наверняка – пусть ничто не вечно, но и каждый финишный флажок всего лишь означает новый старт.

Руки мои взлетели вверх, я плавно покачивал ими ветру в такт, и это было так естественно и приятно.

И вот из этой медитации меня наконец выдернул звук чужих шагов. Я не сразу пришел в себя, а когда, встряхнув головой, сфокусировал внимание на окружающем мире, успел заметить Семенова, скрывшегося в доме. Он был погружен в себя и рассеян – долго рылся в карманах в поиске ключа, потом не сразу смог попасть им в замочную скважину.

В доме он пробыл недолго – может быть, четверть часа. Подождав, когда он скроется из виду, аккуратно затворив калитку, я подошел к крыльцу.

Как ни странно, я совсем не нервничал. Мое тело не подавало сигналов об опасности. Даже когда я спустился по темной лестнице в подвал и услышал за дверью приглушенное рычание, мое дыхание оставалось спокойным.

Повернув в замке ключ, я отворил вторую дверь и сразу же встретился с тяжелым взглядом Алены.

Она стояла на четвереньках – плечи напряжены, на исхудавших голых руках видна каждая жилка. Голова пригнута к земле как у готового к атаке пса, глаза налились кровью, с оскаленных пересохших губ свисает красноватая струйка слюны.

Вокруг разбросаны части тела грубо выпотрошенной курицы – Алена только закончила ужин. К ее перепачканному бурой грязью подбородку прилипло несколько влажных перьев. Девушка тяжело и хрипло дышала, а когда я сделал шаг вперед, из ее губ вырвалось предупреждающее рычание.

В ее взгляде не было ни толики осмысленности.

Худенькая полуголодная молодая девица, много месяцев не видевшая свет солнца, почти безнадежно заблудившаяся в чащобах собственного сознания, она все-таки была сильнее меня. В ней была необузданная дикость раненого зверя, который будет до последней капли крови защищать свою территорию. Ее инстинкты говорили – прыгни вперед и порви его горло, ее питали грубые низкие частоты леса и съеденной небом черной луны.

Прежде чем приблизиться, я показал ей ладони – вспомнил, как знакомый кинолог говорил, что для агрессивных собак это демонстрация доверия и аналог белого флага.

– Алена, спокойно! – говорил я медленно и размеренно. – Это я, Артем. Может быть, ты меня не узнаешь, но мы знакомы. Ты просила помочь тебе. И вот я здесь. Сегодня черная луна. Ты станешь свободной и сможешь уйти. Только ты должна позволить мне подойти и перекусить твою цепь. Ключа от нее у меня нет.

Алена наклонила голову, на мгновение в ее взгляде мелькнул намек на осознавание, затем она снова оскалилась и зарычала. В ней была такая лютая, древняя, алчущая крови ненависть, что на одну секунду я все же усомнился в том, что делаю. Однако мне удалось быстро взять себя в руки. Я пришел сюда, чтобы ее спасти. Если при этом мне суждено быть разорванным на клочки – что ж, значит, так тому и быть. Смерть представлялась мне более заманчивой перспективой, чем медленное варение в кипящем котле чувства вины. Лишь бы успеть перекусить цепь до того, как она нападет. Чтобы все было не зря.

– Алена, вспомни. Стая. Федор. Ты – не человек. Ты из Стаи. Твое место не здесь, а с ними, в лесу. Они ждут тебя. Сегодня черная луна. Тебе пора уходить.

И снова – секундный проблеск узнавания в этом тяжелом ненавидящем взгляде.

– Федор, – повторил я. – Стая. Федор. Тебе пора.

Осторожный шаг вперед, еще один. Алена напружинила руки – я старался не смотреть на нее, но краем взгляда отметил тремор в истощенных мышцах. Думал я только о собственном дыхании – это была спасительная соломинка. Спокойное ровное глубокое дыхание. Я не мог себе позволить испытывать страх. Она бы почувствовала, и это означало бы для меня только смерть. В глаза ей я не смотрел, боясь спровоцировать нападение. В кармане куртки были плоскогубцы. Присев рядом с девушкой, я довольно легко разомкнул ими одно из звеньев цепи. Я чувствовал на своей щеке ее пахнущее мясом дыхание – Алена принюхивалась. И вот наконец она была свободна, и я с облегчением выдохнул.

– Все. Иди. Тебя ждут. Стая!

И тогда она побежала. Все произошло так быстро, что я едва успел это осознать. Невероятно, но эта истощенная девушка, больше похожая на обтянутый посеревшей кожей скелет, передвигалась быстро и ловко, как руководимый инстинктами лесной зверь. Бежала она не на двух ногах – на четвереньках, так ей было удобнее. Лестницу наверх преодолела в три широких прыжка, и скудное освещение ничуть ее не смущало, не тормозило ее порыв.

Я же растерялся лишь на несколько секунд – а потом бросился за ней. У меня был неплохой беговой опыт – утомительные армейские тренировки, секция легкой атлетики в детстве, две покоренных марафонских дистанции за плечами. Но мне приходилось нестись вперед изо всех сил, чтобы не потерять Алену из вида.

Она сразу бросилась в лес, как будто бы точно знала путь. Недолго бежала по тропинке, потом метнулась в кусты, не обращая внимания на ветки, царапавшие кожу и оставлявшие на ней алые метки. Впрочем, и сам я не чувствовал ни усталости, ни боли – адреналин стал для меня и двигателем, и анестезией.

Чувство времени было мною утеряно, не могу сказать, сколько мы вот так бежали по лесному бездорожью. Может быть, целую вечность, а может быть, четверть часа. В какой-то момент Алена резко остановилась, обернулась через плечо и посмотрела мне в глаза. Нехороший это был взгляд, недобрый, тяжелый. Я хотел как-то успокоить ее, но из-за сбившегося дыхания не смог произнести ни одного внятного слова. Она же как будто бы прикидывала, несу ли я достаточную опасность для того, чтобы расправиться со мною немедленно или можно отложить это на потом.

Наверное, если бы я запаниковал, дернулся, попытался убежать, она бы на меня напала. Но я просто стоял, немного согнувшись, в мои виски стучала горячая кровь, я ловил ускользающее дыхание, а деревья плясали перед моими глазами, как ведьмы на шабаше.

Алена, видимо, решила, что я не стою того, чтобы задержаться, и продолжила свой бег.

Уже почти совсем стемнело. Небо было ясным и безлунным. Черная луна. Еще в Средние века считалось, что день, когда луна целиком исчезает с небес, лучше всего подходит для самого темного, тайного, вредоносного колдовства. В этот день богиня Геката предстает своим жрецам в образе мрачной молчаливой старухи, вооруженной серебряным серпом.

Путь Алены лежал на вершину холма. Она бежала сквозь густой еловый лес, я не мог передвигаться так быстро и все-таки отстал. Алена прекрасно ориентировалась в темноте, я же был вынужден осторожно переставлять ноги и брести, вытянув руки вперед, чтобы не напороться на дерево.

И вот в какой-то момент я услышал волчий вой – чистый, низкий и уверенный – и понял, что это она, Алена. И со всех сторон леса вторили ей другие, вой приближался, воздух наполнило предвкушение чего-то особенного, и все понимали, что важный рубеж пройден, и ничего не будет как раньше, и даже меня, непосвященного, наполнило какое-то торжественное волнение. Совсем рядом со мною хрустнули ветки, кто-то пробежал мимо, и я с опаской вжался в ствол дерева, но волкам было не до меня. Вся Стая собиралась на вершине холма, это была их луна и их ночь.

В следующий раз я увидел Семенова в небольшой часовенке у городского кладбища. Исхудавший, с запавшими щеками и решительно сжатым ртом, в дешевом нарядном костюме с проблеском и светлых матерчатых туфлях… Его сложенные жилистые руки сжимали тонкую свечу, а молоденький рыжебородый поп пел над ним о царствии небесном.

Семенов собирался в далекий путь, я же был единственным, провожавшим его на перроне.

В последнее время я не питал к нему добрых чувств, но смерть всегда успокаивает страсти и отменяет обиды. Целуя его в прохладный и будто бы вощеный лоб, я чувствовал лишь светлую грусть.

На следующий день после того, как Алену поглотил лес, он не появился в офисе, никого не предупредив, что было странно для такого педанта. Ему звонили – только вот все без толку, длинные гудки. Кто-то из наших коллег даже радовался – мол, а все-таки есть в нем что-то человеческое, работу вот прогулял, перебрал с беленькой, видать. Но я почему-то с самого начала, едва бросив взгляд на его пустой стул, понял, что случилась беда, Семенова больше нет. В этом предчувствии не было ни паники, ни тоски, ни естественного ужаса, который испытывает каждый смертный, соприкоснувшийся с равнодушной бездной. Просто констатация факта.

Предчувствие не обмануло – уже к обеду в офисе появился следователь, который сообщил, что Семенов выбросился с балкона, не оставив последней записки. Это было очевидное самоубийство – многие видели, как он стоял на перилах и щурился на солнце перед тем, как сделать последний шаг в пустоту. Следователь задал всем по парочке формальных вопросов и ушел, оставив наш спокойный тихий офис в состоянии возбужденного улья.

Семенова кремировали, а для его праха я выбрал простую серую урну, которую поставили в стенку колумбария.

Татьяну я так и не нашел. Когда она сообщила, что уходит от меня и собирается восстановиться в дружественном монастыре, я не забеспокоился, отпустил ее легко. Мне были известны ее тропы, я примерно знал, где может быть это место, где она привыкла латать душу. Через несколько дней после похорон Семенова я туда отправился с намерением увезти Таню домой. Меня встретила приветливая послушница, которая сразу же вспомнила красивую девушку с седыми волосами. «Да, она приезжала, но пробыла всего четыре дня. Потом сказала, что ей достаточно. У нас место волшебное, здесь люди быстро находят свой путь. Вот и она нашла свой». Больше ничего мне узнать не удалось. Я пытался обзвонить немногочисленных Таниных знакомых, но никто ничего о ней не знал.

Вспоминал я о ней часто, но без какой-то тоски, скуки или желания все изменить. Она была ускользающей красотой и обреченным счастьем.

Впоследствии мы увиделись уже в конце нулевых, в Москве. К тому моменту история о Волкодлаке осталась в памяти как странный сон. Я с головой погрузился в дела земные. Нашу контору расформировали, и я переехал в Москву, где устроился младшим менеджером в компанию, торговавшую ювелирным серебром.

Это был мой спасательный круг – мне нужно было отмыться от мрачных воспоминаний, сделать так, чтобы прошлое побыстрее растворило и Семенова, и людей-волков, и каргу с ее мертвецами, и черные иконки, с которых посмеиваются бесы, и безлунное глубокое небо, похожее на зеркало Вечности.

На работу я приходил раньше всех, а домой возвращался за полночь. Я был единственным человеком «со стороны», без высшего образования и понимания процесса, однако меня заметили и продвинули – сначала стал старшим менеджером по закупкам, а потом и коммерческим директором.

Поварившись в бюрократическом котле несколько лет, я понял, что университеты пройдены, нужный опыт – получен. Уволился и открыл свою компанию, которая начала быстро набирать обороты. Занимался я продвижением малоизвестных дизайнеров. Находил где-то самородок и делал из него бренд, за творениями которого начинало охотиться все светское общество. У меня были миллионные обороты, четыре магазина в центре города и больше сотни сотрудников. Я стал сытым и медлительным, новая жизнь пришлась мне впору.

И вот однажды на художественной ярмарке в Манеже я увидел картину, которая заставила меня на секунду потерять самообладание – как будто бы прошлое накрыло меня штормовой волной. Странная картина – Красная Шапочка, пожирающая волка. Сероглазая серьезная девочка с фарфоровым лицом, в простом крестьянском платье и деревянных башмачках. Ее маленькие пухлые ручки были перепачканы в крови и на губах – тоже кровь. Она сидела на корточках перед мертвым волком и вытягивала кишки из огромной раны на его брюхе. Волк был мертв, но глаза его жили – желтые умные глаза, которые с картины прямо в душу смотрели. Люди шли мимо и замирали на секунду – картина производила впечатление выстрела в сердце. Никто не мог выдержать волчьего взгляда дольше нескольких секунд – по их истечению праздно шатающиеся приходили в себя, улыбались собственной впечатлительности: «Ну надо же, какая хрень привиделась, и нарисуют же такое! У художника явно не все в порядке с головой!» – и шли по своим делам.

Я же обратился к координатору стенда, попросил показать другие работы художника.

– Да я вас сейчас с самой художницей познакомлю! – обрадовалась та, почувствовав во мне потенциального солидного покупателя. И позвала куда-то в сторону, – Таня!

Вот тогда я и увидел ее.

Прошло почти двадцать лет, и от той Татьяны, которую я знал и любил, не осталось и следа. Я мог ожидать от нее все, что угодно – что она сгинет в психиатрической клинике, что она бросит все и уедет жить к пигмеям в Габон, что она станет босоногой хиппи-проповедницей – будет бродить по миру и в обмен на яблоки и хлеб читать и рассказывать притчи и стихи. Но вот то, что она освоится в обществе, приживется, притворится его частью и отхватит себе кусочек места под солнцем – этого я не мог и предположить.

– Ну, привет, – только и мог сказать я.

– Ну, привет, – с ухмылкой ответила Таня, затягиваясь крепкой сигаретой через янтарный пафосный мундштук.

Это была уверенная в себе женщина с глубокими морщинами на ясном лице и прокуренным голосом, ее некогда седые волосы были выкрашены в цвет галочьего крыла и совсем коротко острижены, на ней был добротный дорогой костюм и туфли из крокодиловой кожи. Мне она не то чтобы обрадовалась, но и не удивилась. Это как раз было на Таню похоже – все частности мира она принимала как должное, ее можно было восхитить, расстроить, разочаровать, но не удивить.

Она рассказала, что живет в пригороде Парижа, замужем за бароном, у нее трое детей, магазин аксессуаров, персональные выставки и спокойная сытая жизнь.

Мы обменялись визитными карточками и договорились как-нибудь встретиться на кофе.

Но в Москве священный пароль «как-нибудь» чаще всего означает «никогда».

Во многих областях легенды о Волкодлаке ходят.

Если податься на Север и разговорить местных, про него обязательно расскажут. Некоторые будут говорить, будто бы ворует он маленьких детей, играющих у кромки леса. Иные вздохнут о тех, кто ушел в лес, да так никогда и не вернулся обратно, нашел свою могилу в болотах и мхах. Но есть и те, которые знают о Великом Волке, пожирающем солнце и луну, который готов встретить любого искателя истинной свободы. И если будет тот чист душою и намерениями, волк объест все лишнее с его души, но если есть в сердце его хоть крошечная червоточинка, не простит кровожадный волк, и собратья его разорвут неудачника на мелкие кусочки, полакомятся его плотью и бросят его кости среди бескрайних болот.

Только вот правда или просто мрачная сказка – никто не знает.

Но проверить это может любой человек.

И если найдется такой смельчак, пусть дождется он черной луны и пойдет в лес совсем один. Долгим будет его путь – пока не доберется до самой глухой чащи. Сердце само подскажет, где должно остановиться. Пусть опустится он на землю, поднимет голову к черному небу и тихонечко воет, пока не придут они – для кого-то мучители, для кого-то – дарующие свободу. Стая осторожных желтоглазых волков. А когда они появятся, пусть острым ножом полоснет по своему запястью, привлекая их сладким запахом парной крови.

И если примут его волки, вернется он из леса другим – свободным и сильным. А если нет – никто не найдет в глуши его обглоданных косточек, не будет у него ни могильной строгой фотографии, ни поминальной службы, ни спокойного путешествия в шаткой лодочке Харона. Только быстрое пиршество, короткая острая боль перед погружением в вечную мерзлоту, тайное священное кровопролитие, свидетелем которого будет лишь далекая черная луна.

Content

Марьяна Романова
Стая