Александр Лурье

ЖИЗНЬ В ЯНТАРЕ

Смысла нет ни в чем.

Нет смысла читать, а значит и писать книги.

Существование абсурдно и лишено какой бы то ни было цели. Не столько прогресс, сколько инерция развития. Природа не то чтобы не терпит пустоты, она, простите за каламбур, переполнена ею.

Нет смысла; ни в чем нет смысла, вряд ли он когда-то был и тем более не стоит ожидать его появления в будущем. Бог равнодушно смотрит на человека, видимо, ожидая взаимности и фиксируя приход, пребывание и уход. Он остается невозмутимым, ибо ни в том, ни в другом, ни в третьем нет смысла.

Выводы из вышесказанного каждый делает для себя сам — но смысла нет и в этом.

Зачем говорить, когда говорить нечего?!

Просто еще одна попытка культурного досуга, реализация основного права личности — выпендриваться. Того, кто запретит тебе выпендриваться — убей, пусть не выпендривается. Выпендриваться — идеальное определение для любого вида деятельности, ибо цель одна, а смысла все так же нет.

Хотелось бы верить, что когда-нибудь смысл появится. Жизнь от этого вряд ли улучшится, впрочем, я-то в ней и не участвую, так, наблюдаю со стороны. Я — в янтаре.

Причины этого не важны — оказавшись в обдирающем до крови бока лабиринте, надо принять его покорно и достойно, не мельтеша в поисках логики и выхода. Так ли важно: разукрасишь ли цветами и воображаемыми окнами серые стены или сядешь на людном перекрестке, наблюдая за прохожими, застывший, как муха в янтаре.

Мой янтарь — моя крепость. Очень удобно для самоутверждения: «Я — царь, ergo, живу один». Но в одиночестве это ничего не меняет, оно неизменно, как я сам и мой янтарь — форма жизни, но не отражение смысла.

Для заключенного в янтаре любовь и дружба не более чем проекции разноцветных картинок, иногда скрашивающих ожидание неизбежного.

Временами сам начинаю ваять иллюзии, строить и уничтожать миры, придумывать жизнь, скрываясь в отражениях и преломлениях подкрашенного цвета. Тогда ты — альфа и омега, единственный и неповторимый сюжет витражей этой вселенной, хозяин её зеркал и зазеркалья. В частоколе стекляшек забывается, что параллельные зеркала множат до бесконечности отражения предмета, лишь при том условии, что сам предмет существует.

Перестать выдумывать жизнь — все равно, что перестать жить. Равно и наоборот. Когда реальность исчезает, начинается придуманное бытие, на самом деле — единственно действительное.

Может быть, так и синтезируется иллюзия смысла жизни…

Но довольно о себе любимом; sapienti — sat…

Дерьмология как наука о текущем моменте

Мерзкая, знаете ли, штуковина — все хочется о соловьях, о грезах, бабах на худой — понимайте как хотите — конец, а момент все течет и воняет. И, что характерно, полным-полно наполеонов. Все мелкие такие, но шустрые и самоуверенные как большие. Вершина эволюции: ни задавить, ни дихлофосом попрыскать, как же-с, венец творения.

«К чему это?» — спросит почтеннейшая публика.

Да так, увертюра перед выходом на большую дорогу критики, где не обойтись без богатырской полемики, основательного потрошения добычи и, конечно, не без ворона мудрого, поклевывающего поутру свежатинку. Кое-кто в рязанских лесах может утверждать, что критик — это абортированный писатель, а по-моему — санитар природы, чтоб не порскала под ногами всякая нечисть.

Речь ведь не о решающих аргументах в споре о преимуществе попадьи перед свиным хрящиком, так просто — замечания по поводу некоторых идей. К примеру, бойкий exnostris Л. Гурский, заплодоносивший, судя по анонсам, за океаном как застоявшийся кролик. Пишет он с каждой книгой все лучше и лучше, так что не далек день, когда сравняется с Форсайтом или Кленси; в произведениях его, на мой взгляд детектива так же мало, как и фантастики, превалирует скорее некая странная, если угодно — кулуарная, осведомленность. Впрочем, она может быть легко объяснена тем, что автор озвучивает чужие мысли, как уже было в его ранней книге «Убить президента». Недопонявшим всё было разъяснено в послесловии Новодворской.

Этот стон, что по древнему недоразумению зовется у нас песней, звучал не раз: народ наш глуп и неспособен, «соль земли» не вправе довериться ему — выберет всякую шваль, а нам потом отдуваться, корячиться в подполье, узурпаторов уничтожая. Мы-то точно знаем, КТО этому народу нужен. А если население заартачится и не сможет из двух зол выбрать меньшее — в отставку его, болезное, по состоянию здоровья!

Ну и по традиции — спаситель многострадальной России из доблестных рядов ГБ; уж у него-то всё в порядке — где надо — горячо, где надо — холодно, а местами, возможно, и чисто. Мне уже приходилось писать о противоестественной тяге васисуалиев лоханкиных к человеку с «маузером». Плохо дело, если бывшие заключенные объединяются с надзирателями, но на самом деле положение ещё хуже, ибо из спарки коня и трепетной лани исстари толку не было.

С этой точки зрения интересно проанализировать сборник А. Мирера, точнее «Дом скитальцев», бесспорно лучшее произведение писателя. Знамо дело: плохие космические оккупанты, хорошие земные партизаны, замечательное подрастающее поколение и просто превосходные — конечно же! — чекисты.

Вопрос не прост: поступиться ли самостийным технологическим варварством (моральное превосходство априорно), чтоб приобрести бессмертное рабство. Само собой разумеется, что альтернативы нет. Это к тому как мы сами любим прогрессорство и интернациональную помощь. Одним словом, приятнее, когда мы, а не когда — нас.

Нетрудно поверить в духовное превосходство детей над взрослыми, а вот во всеумении компетентных органов позволю себе усомниться. Всемогущество — безусловно, не раз продемонстрировано, а компетентность основывалась лишь на легкости манипулирования такими мягкими, слабыми и боящимися мучений людьми — тут и знать ничего особенного не нужно кроме как когда наорать и где прижечь. «Тоже мне, бином Ньютона!»

Одно несомненно — пришло время раздачи слонов и материализации духов, то бишь премий. Куда совку податься без побрякушек, табели о рангах — и сам грешен. Только мне как-то ближе антипремия: такое же загадочное жюри, церемониал, призы — все как у взрослых. За кандидатами дело не станет.

В жанре фэнтези хорошо пойдет С. Иванов. Лично мне хочется увидеть прочитавшего до конца «Ветры империи» и чтоб пересказал содержание. Своими словами и внятно. В отличие от оригинала. Номинация же будет именоваться «Прыг-трах-бах!». Макет приза: мускулистый мачо, разнообразно нанизывающий в прыжке врагов и красавиц. Нержавейка, железобетон, натуральный размер, самовывоз.

Промышленную фантастику достойно представит В. Савченко — композиция «Апофеоз познания»: два совокупляющихся скелета на фоне раскуроченных кишек матери-природы. Прилагается освинцованный скафандр и счетчик Гейгера.

Три источника и три составные части современной фантастики

При всех жалобах на судьбу и у Кассандр бывают оргазмы — чувство глубокого удовлетворения при произнесении слов «Я же говорила!». Не всегда, правда, понятно было ли видение или того пуще — реальность восприняла предположение и сорганизовалась согласно ему. Расследование сего феномена завещаю д-ру Кацу, а сам лишь могу констатировать, что всё высказанное полтора года назад сбылось.

Как и «французский социализм», турбореализм на практике оказался не вполне доношенным и жизнеспособным, как и фаланстеры Сен Симона и Фурье. В отличие от реализма, турбореализм оказался неспособен адекватно воспринять и отобразить окружающую действительность. При всем неприятии прошлого, средний турбореалист ничего другого себе представить и ощутить не может; крот беспомощен на дневной поверхности, его органы чувств не приспособлены к ней.

Когда иерархии рухнули и исчезла злобная, жестокая, мстительная, но организующая сила — всё стало возможно и позволено. Место веры или антиверы заняло суеверие или, точнее, всеверие. Там, где нет Бога — какой бы он ни был — правит бал сатана. Зачем логика, связность, закономерность — дьявол предъявит нам дивный новый мир. В этой зыбко-миражной вселенной всё будет доказано и разъяснено — пусть с помощью Атлантиды и черной магии, теории полой Земли или космического льда — не важно. Главное, мы будем оправданы. Нет на нас вины, ибо были лишь влекомы общим течением. Бог, как и обещал, выплюнул нас — не горячих и не холодных, что ж мы не виноваты, что оказались на стороне сатаны.

Реализм и турбореализм как зеркало и зазеркалье, с той лишь разницей, что последний пытается существовать при отсутствии объекта. Если литература занимается оправданием рода человеческого в целом, то турбореализм оправдывает в первую голову самого автора: слаб, мал и вообще ни при чем, так, гулял мимо. Нужно переждать смутное время, а там героические комитетчики или Конаны-цивилизаторы наведут тишь да гладь: «вот приедет барин, барин всё рассудит». Это к развитию идеи «доброго царя» в конце ХХ века в России.

К певцам современной «твари дрожащей» можно отнести Геворкяна, Лазарчука и Столярова. Любителей потрепетать и пошарахаться — милости просим. Впрочем, и это село не стоит без праведника — подгнивающее, хотя и обильно украшенное премиями-амулетами, древо турбореализма дало побег «этического мистицизма». Читавшие Экклезиаста в курсе, что все в мире повторяется, а успевшие услыхать о Марксе знают, как именно это происходит. Как это ни печально, Монтень возвращается к нам Рыбаковым и Веллером; печален не факт возвращения, а то, КАК оно происходит. Искренность, безусловно важное и благородное качество, но никак не определяющее общую ценность произведения. Попытка этического объяснения и дальнейшего переустройства мира прекрасна, но само благое намерение не делает ни «Трудно стать богом», ни «Самовар» полноценными литературными произведениями. Самые напряженные размышления о нравственном выборе не являются залогом не только талантливости, но и элементарной читаемости книги.

Само по себе намерение вырвать сердце и осветить дорогу заблудшему человечеству можно только приветствовать, но иногда стоит задуматься над преимуществами малых и незаметных подвигов, а то и просто тьмы. Благородство гибельного порыва зачастую оправдывается не необходимостью или полезностью, а, скорее, эстетическим смыслом жеста. В упомянутых книгах, увы не присутствует и эта компонента.

Остается лишь надеяться, что «не могу молчать!» нетерпеливого и исстрадавшегося сердца будет огранено в формы, блеснувшие в «Очаге на башне» и «Гравилете «Цесаревич».

В заключение, можно предположить, что при неизменности нынешних российских реалий, турбореализм как таковой выродится ещё до конца века. Не намного более отдаленное будущее светит и последышам «английским экономистам». Представители этого сейсмо-метеорологического направления чутки к подвижкам социальной почвы и чётко знают куда дует ветер спроса. Они не строят стены для защиты от бури перемен, а мастерят личные ветряные мельницы.

Обсуждать и анализировать их творчество с интеллектуальной точки зрения — унизительно, а гонорары вся эта публика, судя по количеству книг и тиражам, получает исправно. Как и предполагалось, русское фэнтези растет и ширится.

По большому счёту, это те же турбореалистические щи, но разбавленные для усредненного потребителя до потери вкуса и цвета. Усвояемость достигла уровня выводимости из организма.

Космическая скорость размножения этой тусовки — а в ней уже возникли свои корифеи и могикане, ритуалы и легенды — свидетельствует о быстром и неизбежном финале. Хлопцы так бодро заселяют экологическую нишу, что скоро начнется внутривидовая борьба по дедушке Дарвину. Выжившие, возможно, осознают, что не из всякого читателя получается писатель, даже если в детстве голопузом начитался Толкиена с Ларионовой.

В любом случае, унавожение грунта приведет к тому периоду, когда хвощи перегниют в нефть, а оттуда и до колеса с двигателем внутреннего сгорания недалече.

Но — время начинать о будущем рассказ.

Итак, какова же альтернатива «Стивену Кингу по-совковому»?

Поле жизни останется за Миро-Творцами. Российской словесности никогда не была свойственна фигура стороннего наблюдателя, более-менее заинтересованного соглядатая. При всей «лени и нелюбопытности» читатель активно соучаствует в литературе и сочувствует ее героям. В России именно писатель (в отличие от Голливуда в Pax Americana) является наиболее продуктивной и прибыльной, чего уж скрывать, фабрикой иллюзий. Нынешний всеуровневый дефицит идей, кроме самоковыряния и погружения в сопливые грезы, вызывает и растущий интерес к отечественной литературе созидания, к Новой Философии Созидания.

Первая конструктивная попытка была предпринята М. Успенским. Впрочем, одного филологического образования для миро-творчества недостаточно — остроумия и формальной эрудиции хватает для попыток воссоздания, но не постройки принципиально нового. Результат можно сравнить с фейерверком в узком кругу.

Другое, куда более удачное сотворение мира у А. Тюрина — может быть в силу новизны киберпанка как для читателя, так и для писателя. Можно обвинять Тюрина в определенной вторичности идей, но его безусловная заслуга — возрождение того жуткого и завораживающего мироощущения, введенного в литературный оборот А. Платоновым, жизнеутверждающего триумфа смерти.

Образцом стилистического захода на цель является творчество Л. Вершинина — вот где пир духа для эстета. Автор обеспокоен не столько идеологическими и нравственными основами созидаемых миров, присутствующими зачастую лишь в силу сюжетной необходимости, сколько «образом мира, в слове явленном» — точкой пересечения творчества и чудотворства.

Описывая жизнь, Вершинин льстит ей, представляя её если и не более красивой, то куда более яркой и полнокровной, чем на самом деле. В его мире все равнозначно прекрасно: нежная красавица и мерзкое чудовище — им повезло, их выделило прихотливое воображение автора и, преобразив, перенесло на бумагу. Вершинин предлагает читателю «смотрибельную» жизнь, ведь по сути и ужасное, и прекрасное ласкают глаз, но по-разному. Созерцание событий вещественнее любой цели, идеологии и морали. Но не исключено, что в новых книгах автор сменит точку зрения.

Вынужден сознаться — и на старуху бывает неряха и только на его счет могу отнести собственную недооценку творчества В. Пелевина, хотя, кажется он не из тех, кого беспокоит критика.

Пелевин создает штучные миры индивидуального пользования, промысел в России редкий, чтоб не сказать вовсе неизвестный. Любитель легких классификаций назовет это post-Кафкой, post-Борхесом, post-Кортасаром. И будет по-своему прав. С этим можно было бы согласиться, если бы вся эта святая троица реинкарнировалась в одном отдельно взятом постсоветском интеллигенте. Вселенная Пелевина — innerspace в чистом виде и этим и интересна. Тонкий и тщательный авторский анализ выявляет скрытую гармонию алгебры. При этом важно, что автор не оголтелый энтузиаст, а скептик-аналитик, сомневающийся стоит ли делать что бы то ни было, если принять в расчет результаты предыдущих попыток.

В свое время С. Логинов с присущим ему блеском превратил «морской бой» в сюжет для романа. Пришло время и для обратного эксперимента; один из наиболее интересных современных авторов А. Борянский предлагает свою концепцию Мира — Игра, как смысл, цель и форма существования. В этом немало от Г. Гессе, с той существенной и определяющей разницей, что абстрактно-интеллектуальная в бисер обрела плоть и кровь в интерпретации Борянского. Общее для обеих Игр — четкость концепций и правил, всеобъемлющий и непротиворечивый взгляд на реальность.

И, на закуску — самый мощный и плодовитый автор последних лет, отличный стилист и превосходный рассказчик, эрудит и философ, близкий элите и доступный широкой публике — Генри Лайон Олди. Явление в наше идейно-дефицитное время феноменальное еще и потому, что автор принес с собой целую гирлянду миров, связки концепций, калейдоскоп воззрений и отобразил всё это в духе старых фламандских мастеров на едином холсте.

Невероятная для российского литератора работоспособность Олди помноженная на своеобразие видения, наталкивает на мысль, что автор, как и любой Миро-Творец, не терпит пустоты. Мир должен наполниться персонажами, легендами и учениями, обрасти географией и историей, освоить смежные пространства. Бытие Миро-Творца — непрерывное порождение жизни вне всякой связи с классическим спором о первичности: идеологический глобус или населившие его впоследствии герои.

Создаваемый Олди мир — не новый и не старый, не плохой и не хороший, не альтернативный, а принципиально иной, если угодно, перпендикулярная Вселенная. Олди легче творить из первобытной глины, нежели заниматься спекулятивными перестройками и версиями. Якобы присущая ему асоциальность — не бегство от современности, а взвешенное понимание своих сил и возможностей по её переделке. Лишенный навязчивой публицистичности автор участвует в реальной жизни, как и положено литератору — хорошей литературой. Потому и жанр обозначен — философский триллер. Расследование не самоцель, читатель должен в результате самостоятельно обнаружить некий артефакт, не спрятанный, но просто незамеченный изначально.

Мир Олди более близок и дорог ему, нежели реальный, что неудивительно. Возможно, потому и герои при столкновении с действительностью теряют объём и «подъёмную силу» («Восставшие из рая»). Впрочем, автор начинает постепенно выводить персонажи в большой свет «видимой поверхности» («Пасынки восьмой заповеди»).

…Посмотрим, окажется ли верным данный прогноз и удастся ли Третьей силе, Новой Философии «вырвать век из плена, чтобы новый мир начать». Во всяком случае, я буду держать за нее пальцы в кулаке…

Content

Александр Лурье
ЖИЗНЬ В ЯНТАРЕ

Дерьмология как наука о текущем моменте

Три источника и три составные части современной фантастики