Александр Лурье.

В поисках сердца спрута

Я вам мозги не пудрю,

Уже не тот завод…

В. Высоцкий

А все-таки жаль, что кумиры нам снятся по-прежнему

и мы иногда все холопами числим себя

Б. Окуджава

1. Взгляд на себя с высоты птичьего полета

Эмигранту хорошо!

В наилучшем виде

он сидит и пьет крюшон.

Кто его обидит?

Л. Вершинин

Мне уже приходилось писать о том, что Интернет предоставляет великолепную возможность изучить окружающую среду. Как выяснилось, он незаменим и в тех случаях, когда хочется узнать что-нибудь новенькое и о себе самом. Так за последние полгода меня поименовали «маститым критиком» и «фэном старшего поколения». А некий г-н нарек меня в открытом письме «русским фантастом». Он (или оне?), видимо, убежден/ы, что только «русский фантаст» имеет право судить о качестве обсуждаемой в письме литературы.

Жаль разочаровывать, но я не являюсь ни первым, ни вторым, ни, тем более, третьим. Литературная критика меня интересует столько же, сколько и любого другого вдумчивого читателя, а вся маститость, если и имеется, основывается на двух простых правилах: думать, прежде чем говорить, а затем уж — говорить, что думаешь. Такая несложная методика позволяет давать верные прогнозы, не полагаясь на спинной мозг и народные приметы.

Перед написанием «Прогулок по Карфагену» я потратил почти три месяца на то, чтобы внимательнейшим образом изучить все рассмотренные в статье образцы графоманства. Ответная реакция была вполне в духе Шуры Балаганова: «А ты кто такой?» и «Сам дурак!». Впоследствии меня несколько утешил С. Переслегин:

«Научно-технические, равно как и логические нелепости текста часто оправдывают с позиций высокой литературы. Тезис: книга написана о человеке и для человека, поэтому технические подробности автора не волнуют — он выше их, так как превыше всего подлинное искусство. Почему-то подлинное искусство всегда отличала точность в использовании деталей. В последнее время я познакомился с характерными … приемами ведения литературной дискуссии: так, любую попытку иллюстрировать критический тезис цитатами из обсуждаемого произведения принято называть «выдергиванием цитат» и объявлять «нуль-критикой».

Сказано это было лет 15 тому назад по поводу так называемых «молодогвардейцев». Времена меняются, а свято место не пустует… Во всяком случае, более тратить время на «нуль-литературу» я не собираюсь.

К старшему поколению я, как мне кажется, причислен вопреки метрике. Да и к фэнским тусовкам никогда не принадлежал. Русским я не являюсь в силу факта рождения, зафиксированного в той же метрике, а фантастику не пишу уже лет пять, так что и к этому достославному цеху вряд ли прикосновенен.

То, что меня интересует и, соответственно, то, о чем пишу, я назвал бы феноменологией — попытками найти связь между явлениями и процессами действительной и литературной жизни, обнаружить их возможные истоки и вероятные последствия.

«Модной и, одновременно, вечной темой филологии является поиск взаимных связей между литературой и жизнью. В какой степени текст определяется исторической эпохой и биографией автора — и в какой степени жизнь автора, его читателей и, следовательно, эпохи определяется текстом?»

А. Эткинд

Эти взаимосвязи невидны только тем, кто не может или не хочет их видеть. Первым желательно приоткрыть глаза на реальность, а, заодно, и на вторых.

«Мы не знаем, какое будущее ожидает человечество. Мы можем только предполагать. Изучать современные тенденции, искать в них отражение основных противоречий, определяющих структуру отношений и, следовательно, эволюцию системы. Получать решения верные в локальной области, и продолжать их вперед, в интересующую нас эпоху».

С. Б. Переслегин

Цель этой, равно как и предыдущих статей — не обвинение, осуждение и бичевание, а размышление и анализ. Я не сомневаюсь, что основная читательская масса не относится к тем, кто видит в моих рассуждениях только повод для того, чтобы разозлиться. События — так, как я их вижу, укладываются в определенную непротиворечивую схему, во многом, на мой взгляд, малоприятную. Нежелание обсуждать эту проблематику приносит больший вред, чем дискуссия.

«Инакомыслие — искаженное понятие, не имеющее знакового содержания. Действительно, его антоним — единомыслие. Единомыслие — значит, все мыслят одинаково? Но тогда невозможен интеллектуальный обмен, накопление, переработка информации — то есть, собственное мышление. Значит, диалектическая пара единомыслие — инакомыслие лишь маска, скрывающая иные категории: мышление — отрицание мышления. Не инакомыслящих уничтожали — непохожих, неординарных, выделяющихся из среды».

С. Б. Переслегин

Технократия предполагает профессионализм и базируется на возможном, идеократия — энтузиазм и исходит из желаемого. Это положение верно, как для государства в целом, так и для ячеек социума.

Фантастика принципиально не отличается от остальной литературы и не нуждается по этой причине в более квалифицированных читателях и их профессиональных объединениях. Я против фэнства, выродившегося в некий профсоюз читателей — школу коммунизма, считающий себя вправе законодательствовать в области литературного вкуса. При этом я не могу не признать, что именно фэны являются, как правило, наиболее образованной, начитанной, социально-активной и готовой к переменам частью общества. Для чтения и понимания хорошей литературы нужны мозги, они же необходимы и для управления обществом при любой нормальной государственной системе. Фэны, а точнее, любители хорошей литературы — прослойка малочисленная. И далеко не всюду богатая. Но, как правило, куда более образованная, инициативная и взыскующая Града. Во всех цивилизованных странах именно такие люди, если и не идут во власть, то этой властью используются в качестве специалистов-технократов, тех, кто формулирует проблемы и находят способы их решения.

«… Познание мира и его переустройство — цель не только науки, но и искусства. Писатели-фантасты, как и футурологи, философы, социологи, исследуют человечество, стараясь предсказать будущее и — на сколько это зависит от них — изменить его к лучшему. Литературные приемы исследования, конечно, отличаются от принятых в науке. Не всегда, впрочем, в худшую сторону: художественному мышлению свойственна синтетичность — качество, необходимое при изучении сложных систем и практически утраченное специалистами-естественниками».

С. Б. Переслегин

Именно сейчас у литературы появилась первая реальная возможность повлиять на дальнейшее развитие общества и потому особенно важно, чем будет наполнена голова тех, кто составит аппарат власти в наступающем веке — национал-патриотическими небылицами или идеями прогресса и просвещения себя и окружающих. Я не переоцениваю своего влияния и своих возможностей переубеждения, но считаю необходимым указывать на те мысли, которые согласно афоризму Ст. Е. Леца, можно выводить только в наморднике.

Впрочем, как выясняется, и в этом плане я не адекватен — оторвался от нынешней российской реальности, злонамеренно путаю божий дар с яичницей и никак не постигаю повсеместно наступившего благорастворения воздусей. Что ж, могу только порадоваться за оппонентов, овладевших методикой взгляда на себя со стороны, видимо, с помощью третьего глаза. А мне все же, по старинке, думается, что «большое видится на расстояньи». И потому хочется несколько отвлечься на тему «адекватность и амбиции».

2. Об обязанности думать

Зачем России воля?

России нужно море…

Л. Вершинин

к несчастью, именно трагедия АПК «Курск» позволяет проанализировать специфически-российское понимание «адекватности» и «амбиция». Под адекватностью, подразумевается поведение власть предержащих, их отношение к населению (с одной стороны заранее известное, а с другой — всегда неожиданное, все равно как наступление зимы в средней полосе), шквал нескрываемо-пустопорожних пресс-конференций, незатейливо-солдафонского пиара в попытках спасти золотопогонные задницы и назначить в жертву стрелочника. Насколько удалось реализовать хотя бы эти цели, будет скоро видно. Все остальное похоже на адекватность — с точностью «до наоборот».

Об амбициях, в частности, военно-морских, в свое время талантливо писал С. Переслегин в своей статье «Линкор для России». Из статьи становилось ясно, что возрождение российского военно-морского флота необходимо для престижа России не в последнюю очередь:

«Военно-морские силы призваны решать следующий круг задач:

— блокада неприятельской территории, разрушение торговли противника;

— контрблокада, обеспечение собственной торговли;

— прикрытие приморских флангов войск, защита побережья;

— десантные операции.

Сверх перечисленного, на флот возлагается еще одна задача: он является визитной карточкой страны, мерилом ее возможностей и не в последней степени материальных обеспечением ее валюты. Иными словами в мирное время Флот служит орудием государственной политики».

С. Б. Переслегин

Свидетельствуя о мощи государства, строительство флота создаст рабочие места, оживит экономику и россияне — наконец-то! — увидят небо в алмазах:

«Следует учитывать, что большая кораблестроительная программа будет способствовать оживлению производства… Понятно, что если нам удастся добиться аналогичных результатов, новые корабли окажутся не пассивной, а активной частью бюджета. Если мы, к тому же, учтем, что современный курс рубля искусственно занижен, и оздоровление экономики может привести к его значительному росту, проект создания нового российского флота получает еще один серьезный аргумент в свою пользу».

С. Б. Переслегин

АПК, по мнению автора статьи достаточно бесполезны, но и стоят они, правда, в несколько раз(!) дешевле предлагавшейся в качестве альтернативы «океанской боевой ударной группы»:

«Линейный корабль рассмотренного типа должен стать основой ударного корабельного соединения. Обеспечение устойчивости такого соединения требует включения в его состав еще двух ударных кораблей: крейсера прикрытия и авианосца прикрытия. Эти три корабля представляют собой соединение, предназначенное для завоевания господства на море».

С. Б. Переслегин

Одной группой, конечно же, не обойтись, ноблесс, как водится, оближ:

«Флот должен быть построен из однородных ударных соединений, подобных описанному выше. Число таких соединений определяется политическими задачами, стоящими перед страной. Минимально для защиты интересов России необходимо 4 ударных соединения (12 крупных броненосных кораблей). В дальнейшем число соединений придется увеличивать».

С. Б. Переслегин

В целом, эти «громадье планов» и «размаха шаги саженьи» оказались близки и руководству, хотя автор статьи и предупреждал:

«Выполнение данной кораблестроительной программы обеспечивается сокращением строительства легких кораблей (эсминцев, больших и малых противолодочных), прекращением строительства ПЛАРБ и выводом из эксплуатации уже имеющихся, ликвидацией — желательно, путем продажи, неконкурентноспособных остатков старого флота».

С. Б. Переслегин

Но, видать лобби подводников оказалось, не в пример, сильнее. Спуск «Курска» на воду в 1994 г. никаких видимых целей, кроме престижных, преследовать не мог. Ядерные подводные лодки — скорее средство сдерживания, нежели нападения. Но кого они сдерживают на Северном флоте? Агрессивный блок НАТО и американских империалистов? А разве те собираются воевать с Россией? Значит, совсем с Лиддел-Гартом не знакомы и не подозревают, что «целью войны является такой мир, который должен быть лучше довоенного». При участии АПК такой мир невозможен принципиально.

Но, предположим, АПК вообще в природе не существует. Что ж, проклятые атлантисты так сразу бы и ринулись на беззащитную Россию? Ну, разве что, десяток в конец обдолбанных фэнов «Звездного десанта». Бороться за природные богатства можно вполне успешно и без вооруженного вторжения — так, как это делается в настоящее время. И тут я согласен с Сергеем Борисовичем:

«Итак, нам угрожает завоевание? Ни одно уважающее себя европейское государство не пойдет на войну с Россией (из соображений экономической целесообразности), но Федерацию окружают не только европейские государства».

С. Б. Переслегин

Итак, от заклятых друзей на Западе АПК не поможет. До не менее заклятых друзей на Востоке, которые «братья навек», далековато, да они и не умением будут воевать, если что, а числом и постепенной полулегальной инфильтрацией.

Может, АПК должен был внушать уважение фанатичным моджахеддинам Юга? Правда, в другой своей статье автор утверждает, что южане, скорее всего, используют тактику «наступательной партизанской войны» или, что одно и то же, «насыщающего террористического наступления». Противник определен в соответствии с последними голливудскими методиками по поиску врага, — создается такое впечатление, что джихад в самом разгаре и пора то ли в Ронсеваль скакать, то ли засеки в Поволжье устраивать. Ясное дело, бусурманы точно про Лиддел-Гарта не слыхали и воют просто так, не корысти ради, а волею пославшего их Аллаха, ну и еще из лютой ненависти. Мне все же представляется, что мусульмане рациональны не менее всех прочих и потому и их поступки умопостигаемы, и, соответственно, не подпадают под формулу: «А что я с этого буду иметь, того тебе не понять…»

Для чего стоит завоевывать Запад, — завоевание мира неверных приведет к глубокому экономическому кризису, который повлечет за собой немедленный коллапс исламской экономики. Что делать с завоеванным населением? Если уничтожать, — то кто работать будет, если исламизировать — то не хватит оккупационных войск… Я, конечно, понимаю, что Сергею Борисовичу, судя по его собственному заявлению на «Интерпрессконе» — ортодоксальному марксисту, дорога и близка эсхатологическая тематика и хилиазм. Но не стоит искать черную кошку, там, где ее уже давно нет, но где уж очень хочется найти — все равно, что искать кошелек не там где потерял, а там где светло. И опять же не ясно, чем в обуздании ислама России помогут линкоры ли, субмарины ли. И почему именно на Северном флоте?! Хотя, конечно, представить себе «Курск» в Черном или Каспийском море несколько затруднительно. Разве что в ходе очередной антитеррористической операции против чеченских боевиков.

Что-то не выстраиваются оборонные соображения… Но зато, наверно, постройка «Курска» вызвала экономический подъем в России?! Западные эксперты оценили АПК минимум в 1 млрд. долларов. Ну, положим, в России все дешевле и обошелся он миллионов в 300. Эти деньги были вынуты, естественно, не одномоментно, а на протяжении нескольких лет из все того же того же нищего российского бюджета. Не на увеличение или хотя бы элементарную выплату зарплат госслужащим и пенсий, не на вливания в агонизирующие здравоохранение и просвещение, не в сокращение неэффективной армии и обустройство уволенных в запас офицеров… Кто это там говорил: «Пушки вместо масла», а?

Но ладно, деньги потрачены, ан золотой дождь все же не пролился — ни на конструкторов, ни на корабелов, ни тем более на моряков — видно, испарился еще в воздухе. Встречаются в особо засушливых районах такие феномены… Плюс эксплуатационные расходы, обучение экипажей и всего остального, необходимого для оживления этого Левиафана. Подъем АПК обойдется еще в 500 миллионов и тут уж сэкономить не удастся, так как самой Россия с этой операцией не справиться, а норвежцы и прочие англичане к кризису неплатежей не приучены.

Итак, «Курск» обошелся далеко не процветающей России в почти миллиард долларов и, самое главное, 118 человеческих жизней. Такова цена не национальной гордости или идеи, а — беспочвенных имперских амбиций. Голому и голодному не поможет то, что он вооружен до зубов. И вид его внушает не величие, а адекватные жалость и насмешки.

А вопросы скептиков — от Лукавого: зачем такой флот для величия России? Зачем России такое величие? И, главное, зачем России такое руководство, которое уверено (и остальных пытается убедить), в том, что этои есть величие? Или такой России положено именно такое руководство…

Замыленный профессиональным PR-oм глаз обнаруживает самые немыслимые конспирологические миражи и абсолютно не замечает пропагандистских слонов. Конечно, о совместных атлантических корнях этрусков и славян, равно как о прочих национальных парадигмах и диафрагмах рассуждать проще и увлекательнее, чем обратить внимание на почти полугодовой марафон чекистско-милицейских фильмов и сериалов по всем трем каналам доступного мне российского телевидения. Отдавая должное изысканным эстетическим воззрениям того самого человека, во имя и благо которого все и происходит, мне все же не стала близкой методика глубоко-проникающего подлизывания. Впрочем, судя по ражу исполнителей, они попросту истосковались по любимому делу за время длительного отсутствия объекта облизывания.

Общаясь в последний год с заезжими россиянами, особенно с москвичами, и расспрашивая их о событиях сентября 1999 и августа 2000, я понял, что ничего, кроме перенасыщено-эмоциональной реакции (чтоб не сказать: истошно-истерической) от них не добиться. Способность рассуждать и воспринимать сказанное логически и рационально, практически утрачена. На мой взгляд, этот феномен вызван крушением гипертрофированного рационализма как официальной идеологии советской империи. Советский рационализм по сути своей обслуживал не человека, а абстрактную идею. Своего рода подробный чертеж воздушного замка, калькуляции песчаных фундаментов. Нечто подобное расчетам максимального количества чертей на кончике иглы. Безудержная популярность астрологии, эзотерики и тайных знаний уже имела место при крушении другой рационально-мессианской парадигмы — в Веймарской Германии после 1918 года…

Та утрата связи с сегодняшней действительностью СНГ, которую ставят в вину мне и некоторым другим обозревателям, является лишь отстраненностью от вакханалии иррационального. Ни возвышенный мыслитель, ни врачеватель-практик не должны впадать в экзальтацию и предпочитать веру и ожидание исцеления по щучьему велению — анализу и размышлениям.

3. «На дне» — сто лет спустя, или Национал-попса

«Ты нынче, брат, свинья свиньею…

Каков-то будешь гражданин?»

Л. Вершинин

Не знаю, как в момент написания, но сейчас, 100 лет спустя, российская действительность — зачастую и из заграницы, напоминает ту самую ночлежку из «На дне». И экономика, и политика, и, увы, массовая литература, беспрерывно воспроизводят все тот же образец люмпен-пролетарского мышления. Людям, потерявшим все, кроме своих иллюзий, свойственны зависть, примитивная наглость («авось проскочу!») и немеряные, хоть и абсолютно беспочвенные амбиции. Они настолько убеждены, что слабым позволено быть подлыми, что не видят смысла становиться сильными и честными. И еще они очень тоскуют по кумиру — «принцу, герцогу, барону или королю». Им «нужно на кого-нибудь молиться». Желательно, чтоб избранник мог рявкнуть нечто невразумительное командным голосом, а уж команду «К ноге!» они распознают и исполнят, не извольте беспокоиться.

Когда кумиров в заводе нет, их создают рукотворно, как гомункулусов — на пустом месте, из практического «ничего». Пи-ар, в отличие от природы, чудно уживается с пустотой. Очередной политический пузырь надувают по старинному большевистскому рецепту: из крови. Чужой — неограниченно, своей — по мере необходимости. Впрочем, ее никогда не бывает достаточно. Даже если пузырь лопается, то не очень сложно в кратчайшее время выдуть новый — куда как больший и красочный. Пузырчатых кумиров пытаются выдувать не только в политике, но и в литературе — просто суммы на рекламу куда меньшие.

Я был бы счастлив, если бы политическая ситуация в России не влияла бы на литературу, как это и происходит в большинстве стран мира. Не знаю только, удастся ли дожить до этого воистину судьбоносного момента. В России, политическая ситуация как бандиты или ОМОН (что, впрочем, почти одно и то же), ломится в дверь, а в окошко выкинуть не удается, потому как она за всеми углами сразу. И не дает от себя отвлечься. Очень трудно на такой нервной почве ваять нетленку.

Вот, например, глубокий и самобытный писатель, он же, по совместительству, вдумчивый и проникновенный мыслитель, а также лучший друг детей и прочая, одним словом горячо любимый самим собой…

Нет, не коснусь я в очередной раз этого святого и популярного имени, — не стоит оно того. Пристально изучив в прошлом году творчество этого плодовитого автора и выделив для себя его характерные черты и особенности, я пришел к выводу, что он является идеологическим и художественным наследником незабвенного В. Пепла (помните персонажа «На дне»? — того самого). Тот, помнится, тоже был неравнодушен к чужой собственности, правда, в духе своего времени, — не интеллектуальной, а материальной. Та же необыкновенная легкость в мыслях, та же выстраданная зрелость и глубина суждений.

Нынешний Васька Пепел обогатил сокровищницу мировой этики и, заодно, политики, заявив (цитирую по памяти): «Сейчас дело каждого честного человека — ненавидеть Америку». Ну и теперь, ясное дело, кто не ненавидит, тот, само собой понятно — нечестный и вообще космополит и низкопоклонник. Америка, безусловно, должна быть жестоко покарана — хотя бы за то, что безжалостно прервала счастливое детство (или, точнее, изрядно затянувшийся инфантилизм) любимца фэнства и титана совковой графомании. Но у кого бы тогда мэтр, как бы это повежливее выразиться, заимствовал бы сюжеты? Или он их уже накоммуниздил на долгие годы вперед? Впрочем, ничего иного ожидать и не приходится. Со свойственной ему искрометной проницательностью г-н Пепел озвучил то, о чем многие размышляют.

Впрочем, довольно о тех, кто надувают свой пузырь самостоятельно. Последние акции Васи Пепла свидетельствуют о продолжающейся имитации творчества: от тискания в Интернете ромАнов с продолжениями до конкурса «садюшек» — «имени мине». Тут как бы не лопнуть при раздувании щек в саморекламных потугах. Предвидя то «амбрэ», которое распространится после этого неизбежного Большого Взрыва, не могу не посоветовать г-ну Пеплу — в духе «маятника Фуко»: «Вытащи пробку!».

Но и в деле лепки корифеев крестьянская соха самостийной инициативы все более уступает железному коню научно-организованного пиара. «Хотите кумиров? — Их есть у меня!» Но даже если живешь в лесу, молиться можно чему-то более осмысленному, нежели колесо и не пытаться при этом принимать жирафа за слона.

На самом деле все происходящее литературно-издательском деле является имитацией якобы западного процесса: мол, и у нас — все как у взрослых. Правда, с тем существенным отличием, что очередного властителя дум назначают едва ли не методом тыка и с немедленным присуждением всех возможных превосходных характеристик: и заснуть-де не сможете и оторваться — только с помощью армейского тягача. И автор — то ли шнобелевский лауреат, то ли интерпрессхатовский номинант. Одним словом, то ли сверхновая звезда на литературном небосклоне воспылала, то ли очередное солнце русской словесности взошло. Все же трудно быть уверенным, что взошло — «а в тюрьме моей темно» так же, как и раньше.

Вся эта суета вокруг дивана лишена цементирующего классического единства: публикуют одних, покупают других, зачитываются третьими и премии вручают четвертым. Когда все четыре категории внезапно и непредумышленно совпадают, то зрелище по красоте не уступает пресловутому «параду планет». Литературные короны, большей частью, разыгрываются по принципу: «на кого Бог пошлет».

4. Авторы в поисках персонажа

Кто-то хнычет, кто-то пишет…

Оба время тратят даром.

Л. Вершинин

Однако есть и некая тенденция — не все еще подчиняется брутальному золотому тельцу. К вершинам литературного «мейнстрима» все более возносят именно тех авторов, которые, по логике вещей, являются надгробными памятниками традиционной русской литературы.

Первым провозвестником грядущего заката русской литературы в частности и культуры в целом стал В. Сорокин. Он это не со зла, поймите правильно, такая уж у него планида — не может акула питаться фиалками. Сорокину достался от Бога (или был приобретен путем длительных тренировок) великолепный инструментарий — он безупречно владеет словом, стилистикой, сюжетом. Он умеет все, он настоящий виртуоз, который даже об отвратительном умеет писать увлекательно. Сорокин — Паганини текст-редактора и достиг, наверно, высшего уровня исполнительского мастерства.

Это его и губит — обладая столь великолепной техникой, он практически лишен вдохновения, божественного дара. Мастерство дошло до абсолюта и осталось бесплодным. Все им написанное — в большей степени игра ума, изготовление забавных уродцев совместно с горделивым самоупоением: «А я еще и так могу и этак!» Сорокин может сделать все, что угодно, но собственных значительных идей нет, и потому остается составлять мозаики из переосмысленных обломков творчества предшественников.

Так, например, в романе «Норма» подробно описывается всенародная советская копрофагия (не стану лишать читателя удовольствия заглянуть в толковый сдоварь, «Сердца четырех» — садопародия на шпионский роман, «Месяц в Дахау» — наоборот, мазохистическое оправдание интеллигентом тоталитаризма, «Настя» — рассказ о ритуальном каннибализме в лучших традициях русской культуры, «Тридцатая любовь Марины» плавно перетекает из эротического антисоветского повествования через советский производственный роман в передовицу «Правды». Безусловной вершиной творчества Сорокина является роман «Голубое сало» — стилизованный под фантастику и доводящий до неприятного читателю осмеяния и абсурда практически все достижения российской словесности. Желающие могут ознакомиться почти со всеми текстами В. Сорокина, выложенными в Сети.

В его представлении русская литература — не более чем компост для его собственного творчества, но Сорокин не столько продолжатель традиции, сколько ее могильщик. На самом деле, эта роль куда более позитивна, чем кажется первоначально — из-за названия. Было бы куда хуже, если бы смердящие останки стереотипов и штампов, вся словесная шелуха и шелупонь, оставались бы среди нас — Сорокин выполняет функцию санитара литературы и ассенизатора культуры. Если Хармс целенаправленно генерировал и воспевал абсурд, то Сорокину удалось саккумулировать в своих книгах и довести весь накопившийся за последние двести лет абсурд русской культуры до предела. Все это не менее увлекательно, чем свалка старых вещей на чердаке и столь же безжизненно.

У Сорокина есть все — и нет человека.

Кроме того, он слишком элитарен. Слишком попахивает выставкой в Манеже и прочими пидарасами… Народ его, как это заведено, не поймет.

Но для почтеннейшей публики в загашнике имеется и другой кумир — Б. Акунин, заявивший о себе серией романов о сыщике Эрасте Фандорине и объединенных серией «Новый детектив». Описываемые события происходят в последней четверти 19-го века, по ходу действия Фандорин вырастает из полицейского чиновника в едва ли не единственного охранителя российской короны и государственности. Сразу же по выходе первого романа («Азазэль»), разразилась мощнейшая рекламная кампания, провозгласившая Б. Акунина новым долгожданным гигантом мысли.

Мне не хочется удаляться в герменевтику псевдонима и рассуждать, что бы имя автора могло значить на урду и суахили, равно как и искать второй слой в романах об Эрасте Фандорине. Не стоит искать символы, там, где их нет и изначально не было. А то еще примутся ученые мужи на полном серьёзе ломать копья о том, почему в каждом романе присутствует некое заведение, принадлежащее человеку по фамилии Мебиус. Крок-сворд! Рек-бус! Загадка египетской пирамиды и тайна индийской гробницы.

Ларчик, на мой взгляд, открывается куда как проще. «Фандоринский» проект изначально начинался как коммерческий — иначе, к чему все эти рекламные гримасы, «ужимки и прыжки» на форзаце книжек. Захлеб рецензентов свидетельствует то ли об их полной и окончательной неосведомленности («Кто других машин не видел, для того и «Запорожец» — автомобиль»), то ли о непрекращающейся сумятице критериев («На безрыбье и рак — Паваротти»), то ли о хорошей прикормленности…

Безусловно, Акунин (или тот, кто скрывается за этим псевдонимом) — писатель не без способностей. Но при более близком прочтении выявляются все недостатки, заретушировать которые и были призваны критические перья. Акунин обладает легким и гладким стилем — на этом основании его тут же назначили продолжателем традиций Великой русской литературы; но все это чистописание абсолютно не запоминается. Невозможно вычленить из текста ни одной яркой фразы, ни одного меткого описания — все романы, как «ухоженный газон — красиво, но однообразно».

Акунин владеет антуражем — так кажется тем, о ком родоначальник российской словесности сказал, что они «ленивы и нелюбопытны». Элементарная усидчивость и благоприобретенная чтением — нет, не академических исследований, а пожелтевших газет — эрудиция выглядят на фоне общей безграмотности в отношении собственной истории весьма выигрышно. Это такой же постмодернизм, как и у Сорокина, только прикрытый иной словесной паутиной. Обилие почерпнутых из истории быта «архитектурных» излишеств, подобно потемкинским деревням, лишь прикрывает явные логические провалы и психологические натяжки.

Детективными эти романы можно назвать с натяжкой — слишком уж они нарушают жесткое каноническое определение жанра. В большей части романов Фандорин выступает не на стороне «чистого» следствия против преступления, а как представитель государства против антигосударственных сил. Исключением стали лишь «Особые поручения» и, частично, «Левиафан». Во всех остальных романах герой борется не с преступлением, а заговором — это уже почти шпионско-конспирологические романы. Местами все это бы уж слишком смахивало бы на оду в честь блюстителей и охранителей, но тут автор предусмотрительно напоминает о сути власть предержащих Российской империи и тогда становится вконец непонятно: а зачем все это надо было защищать? Фандорин просто ходячее противоречие — он искренне защищает то, что от всей души презирает. Его надежды, что со временем все как-то обустроится, с каждым новым романом терпят поражение — положение становится лишь хуже и хуже.

Акунин пытается выстроить прошлое из настоящего. Но описываемая им Россия относится к тем вариантам Тени, которых — при всем их правдоподобии — никогда не было. Схожесть их подобна сходству оригинала и воскового муляжа. Но даже и подобие не вызывает у меня ностальгических рыданий. Я не люблю Российскую империю и не считаю нужным стыдиться этого. Я слишком хорошо представляю себя и собственную судьбу в этих исторических реалиях: ни от этой власти, ни от поддерживающей ее церкви ничего хорошего мне ждать бы не пришлось — по факту рождения. Мне лишь странно, что сегодня многие с придыханием говорят о тех особенностях царской России, которые сами современники считали позорными и омерзительными.

Точно так же невозможен и Фандорин — фигура настолько синтетическая, что нуждается в постоянном оживляже: подробное описание его внешности и привычек, размышлений и пристрастий лишний раз доказывает насколько он экстравагантен, чтоб не сказать чужд окружающей его среде. Он выглядит не менее дико и неестественно, чем Шерлок Холмс, переселившийся в Санкт-Петербург. Вина в этом не героя и даже не автора, а самой Российской империи — для детективного поединка необходимо равенство позиций, невозможное, когда государство по всем правилам обкладывает преступника. Необходимо понятие «частной жизни», когда государство не является последней и единственной инстанцией по всем вопросам и монопольным владельцем истины и потому любое преступление направлено против его устоев.

И Фандорин, и окружающая его страна невероятны не только исторически, но и психологически. В рамках русской литературы Фандорин и его приключения фантастичны почище народных сказок. По сути своей, по своему отношению к миру весь разыгранный автором кукольный спектакль в игрушечных декорациях не имеет ничего общего с русской культурной и литературной традицией — это пародия, только более искусная и замаскированная, чем у Сорокина.

Фандорин — несуществующий герой никогда не существовавшей страны, и потому, в качестве генеалогической точки отсчета, более чем сомнителен, все равно как попытка привить английский дуб к кремлевской ели.

Еще менее правдоподобны похождения сестры Пелагии — и с исторической, и с психологической, с детективной точек зрения. Перечислять допущенные ляпы занятие неблагодарное. Коммерческий успех, как война, все покроет. Замечу лишь, что тут уже проклюнулась и авторская идея — мол, при наличии церковного авторитета и порядочности власти общественная атмосфера улучшится. Ну что ж, забрезжило чего-то в конце туннеля, осталось лишь добыть горячий снег, сухую воду и живой труп — и все у нас получится…

Другой активно выдвигаемой кандидатурой на место властителя дум выдвигается А. Лазарчук. Мне уже приходилось писать о его творчестве, что вызвало многочисленные протесты у тех людей, с чьим мнением я привык считаться. Что ж, «humanum errare est», значит и мне ошибаться не чуждо. Так я размышлял, решив перечитать книги А. Лазарчука и пересмотреть свое мнение.

Начал я с «Цесаревны Отрады». В романе есть безусловные удачи, такова, например, сцена битвы, вероятно одна из лучших не только в современной фантастике, но и во всей русской литературе. К сожалению, этой сценой и еще несколькими немногочисленными моментами и исчерпываются достоинства «Цесаревны».

Книга напомнила мне недавно увиденный боевик «Ронин» с Де Ниро и Жаном Рено. Все сделано очень эстетично и добросовестно, куча трюков, местами даже умеренно-глубокие философские размышления — в общем, категория «А». Но когда все оканчивается возникает вопрос: «А на черта все это было наворочено? Какой был в этом смысл?? Зачем столько всего напридумано и понаписано???» Все это не более, чем поэтизированные — по мере таланта — и избыточно растянутые — с явно коммерческой целью — разборки…

К фэнтези этот роман, конечно, имеет отношение только постольку, что так его поименовал автор. Лазарчук — реалист, и поэтому сказочность необходимая фэнтези облечена в плоть и кровь, иногда даже слишком много крови. Не то, чтобы автор так уж самоотверженно любил «мочилово» и «мокроту», но, видимо, внутренний редактор тихо, но твердо говорит: «Есть такое слово надо!»

Снова с маниакальной навязчивостью всплывает идея о том, что наш мир — лишь слабый и бледный мираж, а все поистине великие и определяющие события происходят в иных, куда более благородных и прекрасных сферах. Ну и конечно же, миры — и тот, и этот двигаются к своему кровавому финалу. Который, надо полагать, все спишет — в том числе, и явное и неприкрытое заимствование из «Темной половины» Стивена Кинга…

В каком-то интервью Лазарчук сообщил, что вздохнул с облегчением, когда дописал роман. Я тоже — когда дочитал. Но для вынесения окончательного вердикта решил дождаться появления «Штурмфогеля».

И он меня не подвел! Лазарчук снова сел на своего излюбленного конька. Так сказать, фирменный коктейль — все наболевшие, чтоб не сказать подгнившие, идеи в одном флаконе. Тут и очередные магические заморочки, и шпионские мордобойчики-междусобойчики, и всенепременное спасение человечества. А то, что спаситель в эсэсовской форме — так ведь она ж такая эстетичная! И наступает сплошное торжество арийского духа, в особенности после того:

«…как вывезли куда-то далеко на периферию и там изолировали сначала всех душевнобольных, а потом евреев, улицы Берлина местами походили на материализацию кошмаров безумного кладовщика: повсюду громоздились всяческие ящики, шкафы, тюки с одеждой и провизией, курганы угля и дров, то есть всего того, без чего натерпелись за времена войны, разрухи, революции, инфляции. Но уже лет пять, пожалуй, улицы чисты, светлы, даже ровны».

А. Лазарчук

Ну и под конец, повторение приема, отработанного в «Цесаревне» — только вместо Кинга — Семенов, вместо «Темной половины» — Штирлиц. Мол, знай наших! Делаем общее дело по разные стороны фронта.

Досточтимый С. Логинов убеждал меня ранее, что это все приколы такие для стеба. Но в этой затянувшейся и малосмешной шутке доля правды достигла уже почти 100 %. Да и намек сказочки не понятен лишь чрезмерно добрым молодцам: «Свастика с пентаклем — братья навек!»

О причинах подобной эволюции стоит поговорить отдельно.

5. После тайфуна: за кризисом — кризис

К чему горячиться?

Извольте подумать резонно,

и суть демократий

Вам станет понятней немножко…

Л. Вершинин

Плоды демократии оказались не настолько сладки и привлекательны, как мечталось 20 лет тому. А, главное, не падают сами в рот, что особенно обидно. И, вероятно, поэтому даже трезвые и непредвзятые, далекие от вышеупомянутых корифеев национал-попсы, мыслители сегодня пишут нечто совсем иное:

«Всякий раз, когда заходит разговоро преимуществах демократии перед иными формами правления, у меня возникает тягостное ощущение бессмысленности».

С. Б. Переслегин

…Когда-то У. Стайрон, описывал нечто подобное по ощущениям: представьте себе, что вы сделали фотографию близкого друга и, проявляя отпечаток, с ужасом наблюдаете, как на бумаге проступают не знакомые черты, а отвратительная харя чудовища… Хочется понять, чем являются замеченные метаморфозы — аномалией или закономерностью развития. Ведь всего четырьмя годами раньше автор предыдущей цитаты утверждал:

«Молодогвардейский коммунизм» основывается на безусловном (и добросовестном!) подчинении человека обществу. Причем приоритеты возрастают иерархически: семья важнее личности, друзья важнее семьи, дело важнее друзей… блестящий образец военной диалектики: «свобода это демократия, демократия это порядок, порядок это власть, а власть это диктатура»… Современной тоталитарное государство характеризуется групповой собственностью на средства производства, монополизацией информации в руках узкого руководящего слоя, стремлением к идеологической и производственной автаркии, сочетанием экономических и внеэкономических форм эксплуатации населения, умело прикрытой «научно разработанными методами пропаганды, внушения, создания пустых иллюзий». Единственной обязанностью мыслящего человека перед таким государством является создание условий для его самоуничтожения».

С. Б. Переслегин

У демократии множество разнообразных недостатков, но и одно большое и столь же неоспоримое достоинство — она позволяет их вполне свободно обсуждать, что влечет за собой — поздно ли, рано ли — принятие мер. А при разнообразных формах тоталитаризма остается утешать себя лишь воспеванием присущих им многочисленных превосходных черт и, к примеру, изучать историю Великой Отечественной по «Малой земле»… Можно утверждать, что демократия неэффективна и бюрократична, что при ней правят посредственности, что ей присущи: «…жестокость, самодовольство, злопамятность, неблагодарность, лживость» — все это потому, что при демократии — в отличие от всех остальных режимов — мыслишь и говоришь свободно. И еще лет десять тому автор цитаты четко осознавал ценность этой свободы и последствия ее отсутствия, схожесть всех абсолютных догматов — когда приходит время их организационного воплощения:

«Сохранение социума обеспечивает не религия, а ее производное — Церковь. Сущность Церкви состоит в служении Единственной Истине, содержание которой не имеет определенного значения. Кстати, верить в эту истину Церковь, вопреки общепринятому мнению, вовсе не требует. Необходимо и достаточно лишь ей служить. Я не понимаю, чем одна церковь лучше другой, раз они структурно эквивалентны? Я не вижу разницы между СЛУЖЕНИЕМ Партии или Христу, тем более, что и Единственные Истины как-то все на одно лицо, и служение понимается одинаково».

С. Б. Переслегин

Но человеку, поставившему пломбу, свойственно забывать о том, как ему было плохо, когда болел зуб:

«При внимательном рассмотрении оказывается, что демократия и тоталитаризм способны к ненавязчивым переходам друг в друга».

С. Б. Переслегин

Те попытки «забыть Герострата», которые предпринимаются в последнее время, в том числе и С. Б. Переслегиным, крайне симптоматичны. Историю, которую столь настойчиво пытаются забыть, просто хотят пережить заново. Это не столько обвинение, сколько диагноз:

«…в условиях политического плюрализма любое идеологическое обвинение превращается в бумеранг, опасный преимущественно для того, кто им размахивает. Но плюрализм не подразумевает агностицизма. В морали и этике существуют инварианты, выстраданные цивилизацией, неотделимые от самого факта ее существования… Высокомерное игнорирование опыта, накопленного человечеством в сфере общественных наук, я и называю идейными извращениями».

С. Б. Переслегин

Тоталитаризм — под какой бы маской он не выступал: коммунистической, фашистской ли, националистической — всегда является крайней реакций на эпоху Просвещения. Сейчас стало модно проклинать ее — и прогресс-де никуда не ведет, и наобещали мол, златые горы. Посмотрел бы я на авторов этих ламентаций в курной избенке, при лучине и без пенициллина и «Ворда» от «Майкрософт» — вот ужо б духовно совершенствовались. Кстати говоря, им и сейчас никто не мешает уйти от мира, «отряд не заметит потери бойца». Просвещение при всех своих явных и скрытых недостатках провозгласило каждого человека — личностью с присущими ей правами и свободами. И это казалось бы внятно не только мне:

«Отличие между демократией и тоталитаризмом заключено прежде всего в том, что тоталитаризм вообще не воспринимает понятие прав человека (существует только право нации или право класса), демократические же режимы определенный уровень прав личности стремятся обеспечить».

С. Б. Переслегин

Но даже и в приведенном утверждении небольшая, но значительная передержка: нет при тоталитаризме никаких прав ни у кого, за исключением вождя и его камарильи. Какие реальные права получил рабочий класс в России или немцы в Германии? И чем для них эти права обернулись?! Но это еще цветочки по сравнению со следующими откровениями:

«Иными словами, тоталитарное государство опирается на народные низы, что оборачивается терpором против среднего класса. Демократическое государство опирается на развитый средний класс, что, как правило, означает ту или другую форму терpора против аристократии, причем «аристократия духа» не оказывается исключением. Существуют промежуточные режимы: так хрущевская «оттепель» была попыткой тоталитарного режима наладить какой-то контакт с технической интеллегенцией, а сенатор Маккарти пытался несколько ограничить притязания среднего класса Америки на господствующую роль в стране. Но во всех случаях НАРОДОПРАВЛЕНИЕ было, есть и будет опорой на массу против личности и опорой на традицию против прогресса».

С. Б. Переслегин

Чем дальше, тем все страньше и страньше! Оказывается, террор при тоталитаризме был направлен только против среднего класса — а то, что там крестьян примучили, так то не считается. Тоталитаризм в том случае опирается на «народные низы», если под низами понимать подонков общества. И, разумеется, куда тоталитаризму до демократии: вот уж где террор — всем террорам террор. Просто кровью заливает, а при тоталитаризме — тишь да гладь. Но и то бы не страшно, если б демократия — экий словесный эквилибр! Экая дьявольская гибкость!! И все в одном абзаце!!! — не подавляла личность массой и не тормозила прогресс. Это нечто вроде преднамеренной слепоты, собственноручного выковыривания глаз и протыкания барабанных перепонок — «Ничего не вижу, ничего не слышу, зато все расскажу!» в исполнении С. Б. Переслегина.

Демократия позволяет, в большой или меньшей степени, вести частную жизнь. Она предполагает, что с рядом проблем собственной жизни, человек может справиться самостоятельно, без ежеминутного вмешательства власти. Тоталитаризм, уже по названию — всюду и не хочет сдавать ни одной позиции:

«…тоталитарной власти, по определению, подконтрольно все; а то, что неподконтрольно, то не существует. Подконтрольно только то, что выражено в слове. То, что невыразимо словами, не существует».

А. Эткинд

Для тоталитаризма слишком сложно и слишком опасно полагаться на самодеятельность. Создаваемая при нем видимость свободы порождает не столько прирожденных рабов, сколько циничных холопов. Рабство, как это не парадоксально, бывает выгодно не только рабовладельцу, раб иногда также привязывается (и не только буквально!) к своему ярму. Оно обеспечивает ему некий уровень стабильности, хоть какой-то определенности. Существует сорт людей, которым так жить легче, в тюрьме им проще, чем на воле — не надо самоутверждаться, постоянно отстаивать свои права и интересы.

Холопу жить еще приятнее: от работы он может увильнуть — практики в этом деле ему не занимать, а платы не получит, так у хозяина свое украдет — сторицей. И хозяин это знает и терпит: с одной стороны, приличий ради, а с другой — будучи твердо (и справедливо!) уверен, что ему всегда найдется, за что наказать — невиновных холопов не бывает. Если же холопам взбредет в голову бунтовать, то потом сами придут с повинной и выпорют себя почище унтер-офицерской вдовы. Холопам демократия, то есть — свобода и ответственность, категорически противопоказана. Верно и обратное.

Проблема только в том, что свобода, как выяснили еще просветители — естественное состояние Человека, его природа. Ну что ж, значит надо переделать природу, не впервой, тоталитаризму не привыкать. Такое преобразование не только возможно, но и желательно:

«Вера в то, что природа человека — это просто его культура, чрезвычайно увеличивает объем радикальных вмешательств во все области человеческих дел. По сути дела, замещение природы культурой — интеллектуальная база любого тоталитарного проекта…»

А. Эткинд

И тоталитаризм с легкостью находит способ как лишить Человека Свободы, как оторвать его от демократии: надо лишь ни на секунду не оставлять его в одиночестве, без присмотра и надзора, контроля и учета; лучше всего — загнать личность в коллектив и связать круговой порукой:

«… человек несовершенен, поэтому его спонтанность опасна: его как ребенка, нельзя оставлять самого по себе; зато он пластичен и, как ребенок, доступен формирующим воздействиям среды, общества и культуры; сущность человека не внутри, а вовне его — в его связях с обществом и властью; эти связи опосредованы коллективами, организованными по типу армейской команды (семья или группа ровесников не является коллективом)».

А. Эткинд

На первый взгляд тоталитаризм, возвращаясь к апробированной историей традиции общежития, предлагает панацею от всех бед общества, вызванных индивидуализмом и демократией. Как выясняется, лекарство будет пострашнее болезни. Достаточно проследить за эволюцией воззрений такого вдумчивого мыслителя, как С. Переслегин.

6. Смерть героям!

Либо с неба возмездье

на нас пролилось,

либо света конец

и в мозгах перекос

В. Высоцкий

Я давно пытался понять, за что именно так страстно ненавижу 60-е годы. В эти годы я родился, с ними связаны наиболее теплые и трогательные воспоминания детства и все же испытываю к ним ненависть, подобную лишь той, какую испытывает неудачник-сын к неудачнику-отцу. Мы, метко названные в начале прошлого десятилетия «восьмидерастами», не можем простить увенчанным легендами шестидесятникам, не только того, что их вино — уксус на наших губах. Мы инстинктивно чувствуем нестерпимую ложь в благородстве их поз и фраз. Слишком много в большинстве их было надуманной игры и самолюбования, слишком много заимствования и страха перед «гибелью всерьез».

Они — по или против своей воли, это уже не существенно — воспитали нас циниками. Сами же исповедовали некий доступный, но не близкий нам романтизм. Он имеет истоком не только тогдашнюю молодость наших отцов, но и факт, упомянутый в предыдущей цитате, мол, тоталитарный режим во времена хрущевской оттепели пытался наладить контакт с интеллигенцией, и не только технической. Проблема только в том, что тоталитарный режим если и налаживает отношения, то только с теми, кто равен ему по силе или сильнее его — остальных он обращает в бессловесных рабов.

Не власть пыталась наладить диалог с интеллигенцией, нет, совсем наоборот — интеллигенция пыталась пойти навстречу власти. Интеллигенция как всегда наивно предполагала, что «перегибы на местах» и прочие «головокружения от успехов» есть не более, чем злая воля одного отдельно-взятого Вождя народов и его приспешников, а сама-то по себе система здоровая и жизнеспособная. Надо только заменить неисправные винтики, а там все пойдет как по маслу. Сперматозоид был истым красавцем, это только из-за вмешательства глупой акушерки родился жуткий урод!

Достаточно влить новое вино в старые мехи и все будет тип-топ. Делов-то! Этот ход мыслей, близкий представлениям о «добром царе и злых боярах» с немалой иронией, но одновременно и надеждой, был отражен Б. Окуджавой:

«…Скоро все мои друзья выбьются в начальство

и, наверно, мне тогда станет легче жить.

… Города моей страны стройками одеты,

стук пилы и топора трудно заглушить.

может, это для друзей строят кабинеты

Вот построят и тогда станет легче жить!»

Даже барабанная дробь и литавры агитпропа времен застоя не смогли убедить некоторых особенно стойких оптимистов в том, что система не столько прогнила, сколько была изначально и бесповоротно гнила. Романтика не рассуждает, ей главное, чтоб: «Все выше и выше и выше // Стремим мы полет наших птиц». Какой ценой и зачем? — такими вопросами могут задаваться лишь буржуазно-демократические обыватели, холоднокровные ужи, не понимающие все величие соколов (сталинских и не только). Как это там у Бернштейна: «Движение — все, цель — ничто»? Чего там возиться на протухшей старушке-Земле, когда нас ждут звезды, какое к черту Нечерноземье, когда на Марсе будут яблони цвести! Вся жизнь — в будущем, а современность — лишь удобрение для него, гори она огнем… На возникшем пепелище интеллигенция сейчас и восседает.

Одним словом, «буря и натиск все перетрут», в первую очередь, как уж повелось, здравый смысл и здоровье. Но порыв важнее, чего бы он ни стоил! И потому через 55 лет после окончания Второй мировой и десять лет после окончании Третьей появляются следующие строки, что характерно — в рубрике «Наука и Жизнь»:

«Цикл (имеется в виду цикл романов бр. Стругацких — А. Л.) выстраивает панораму мира теплого и ласкового. Выстраивает реальность, в которой, говоря словами авиаконструктора Антонова, цитирующего Оруэлла (именно так! — А. Л.), хотелось бы жить и работать. Реальность, которая заклеймена нами сегодня как невозможная, если не нежелательная. В ряде мысленных экспериментов я рассматривал Мир Полдня… и современную Россию, продолженную в естественное для нее капиталистическое будущее как взаимно сопряженные миры-отражения».

С. Б. Переслегин

И действительно, с чего бы это? Ведь все так хорошо начиналось… Как же дошли до жизни такой? Как чаемый мир полдня превратился в нынешнего омерзительного кадавра, удовлетворяющегося желудочно? Прошлая стадия, если кто помнит, была не удовлетворенной абсолютно:

«Прежде всего оказалось, что миры эти отличаются друг от друга не только эмоциональным знаком и общественно-политическим устройством, но и направленностью развития науки и техники…»

С. Б. Переслегин

Вот где оказывается зарыт верный Руслан! А дальше уже несложно продолжить:

«Если непредвзято прочесть тексты Стругацких, выявится ряд смешных фактов. Смешных с точки зрения нашей Реальности. Так, вся техника могучих космических кораблей, обживших Солнечную систему, до крайности примитивна… Проще всего посмеяться над этими несоответствиями, найдя им тривиальное объяснение… Но гораздо интереснее, однако, представить себе мир, в котором на фотонном звездолете действительно нет приличного компьютера. И попытаться понять, как мог бы возникнуть этот мир и почему он такой. Обратим внимание, что с точки зрения реальности Стругацких, наш мир тоже дает поводы для насмешки, если — в рамках вероятностной истории — считать наш мир текстом, описывающим некое Отражение… Нет, в чем-то историческая параллель, так подробно и тщательно прописанная Стругацкими, обогнала наш мир».

С. Б. Переслегин

Такой вот обратный анализ, восстанавливающий по технике историю и, соответственно, происхождение столь прекрасного и совершенного социального строя:

«Так вот, анализируя невыносимо далекий и столь притягательный для меня (обратите внимание: очень важное замечание, наглядно иллюстрирующее ту ситуацию когда субъективные пристрастия заставляют подменять действительное желаемым! — А. Л.) Мир Полдня, я пришел к выводу, что ценой глобального прогресса в теории обработки информации (компьютеры) оказался отказ Человечества от звезд. И я стал искать те точки ветвления, где наши Реальности разошлись, где мир сделал поворот от звезд к вычислительной технике. Мир Стругацких имеет две временные отсылки к таким точкам. Первая — шестидесятые годы, эпоха последнего глубокого прорыва в будущее истории человечества. В мире Стругацких шестидесятые не имели конца, которым в нашей Реальности стала Пражская весна и ее зеркальная копия — Парижская весна 1968-го. Вот он, год перелома!»

С. Б. Переслегин

Относительно шестидесятнического щенячьего восторга: «Раз я изобрел атомную бомбу, то власть без меня уж точно не обойдется, а станет со мной считаться и прислушиваться!» — уже сказано ранее. Пришла пора сказать о культуре 60-х. За редким исключением — это культура разрешенной полуправды и переодевшейся лжи, культура не обвинения и отторжения прошлого террора, а оправдания и понимания. Я согласен, что смелость шепота под подушкой и фиги в кармане после сталинской эры тоже велика, но история судит лишь абсолютные достижения. Вся культура в «оттепель» испуганно коснувшаяся «сердца спрута», имела смелость заявить лишь, что и спрут тоже живой, а раз сердце у него бьется, то, чем черт не шутит, может он и полюбить еще может. Кто знает, до чего это сюсюканье дошло бы, если бы не наступил 1964 год…

Те же, кто затронули подлинно болевые места, заплатили за это по высшей расценке: Анатолий Кузнецов, Александр Галич, Аркадий Белинков, Александр Солженицын. Все остальные продолжали умеренно процветать, эксплуатируя неисчерпаемую в совковых условиях жилу сервильной фронды: Аксенов, Войнович, Вознесенский, Битов, Е. Попов, В. Попов, Вик. Ерофеев и прочие. «Я буду на тебя — для виду — погавкивать, а ты меня подкармливать и будет этот симбиоз называться социалистической демократией и советской свободой слова — и тебе полезно, и мне приятно». Но тут отчаянные р-революционеры маленько обмишулились, — власть по-старинке признавала только упоенное и беззаветное вылизывание. Так и пришлось посидеть и вполне комфортно — в эмиграции — кому внешней, а кому и внутренней — с тем, чтобы 20 лет спустя власть милостиво соблаговолила допустить к желанным гениталиям и в «Новом сладостном стиле» испускать «виртуальные ветры». Дождались-таки, страдальцы, восстановили историческую справедливость…

При всей важности событий весны и лета 1968 я не стал бы преувеличивать их значение: по большому счету произошел равноценный размен. СССР подтвердил, что после снятия Хрущева вернулся на верный путь, а Запад доказал, что у себя подобного беспредела не допустит. Если чего и хрустнуло — то только в мозгах романтической интеллигенции и не столько в силу масштаба событий, сколько хрупкости неуравновешенности мозгов. Революционная романтика испарилась и все искавшие признаки «конца света» — обрели их.

7. «Чума на оба ваши дома!»

О да, я согласен:

холопу не вырасти в Бруты

и в вольности русской

от веку ни склада, ни лада…

Л. Вершинин

Но фата-моргана Мира Полдня продолжала морочить — ведь было уже почти совсем реально «загнать человечество к счастию железной рукой», чтоб всем стало сразу хорошо и «чтоб никто из обиженных не ушел». Это было так близко, так возможно и все обломалось. Впрочем, романтики не привыкли отступать и за ценой, как принято не постоят, читаем дальше:

«Вторая отсылка — в текстах «Страны багровых туч» ощущается настроение сороковых, обстановка военной романтики. Романтики, уничтоженной у нас нечеловечески длительной и кровавой войной. Напрашивается вывод, что вторая мировая война была в реальности Стругацких менее длительной и стоила меньших жертв. Ментального обескровливания Европы не произошло, и накопленный потенциал использовался человечеством, в частности, в Космосе. Это могло быть, если бы вторую мировую войну быстро выиграла Германия. Такая победа имела бы для нашего мира несколько важных последствий. Мы бы сейчас жили в теплом и добром мире и летали к звездам. Почему?»

С. Б. Переслегин

Действительно, не только пили бы немецкое пиво, а еще и в космос летали — житуха! Уж как был бы добр и тепл мир после победы Германии, а сколько бы народу отправилось в полет к звездам прямиком через крематорий и говорить не приходится… Но это просто издержки, не так ли?! Зато какие сияющие перспективы открылись бы:

«Первое. Ракеты «Фау» не были бы созданы, а вместе с ними не возникли б системы автоматического управления, и тогда этапа спутника в покорении Космоса тоже бы не было — сразу же были б созданы корабли, управляемые людьми. Отсюда — значительно большая роль человеческого фактора и отставание в развитии автоматики и вычислительной техники, которую мы диагностировали как существенную особенность реальности Стругацких».

С. Б. Переслегин

Совершенно верно — на людях экспериментировать куда проще и дешевле, чем вкладывать деньги в развитие вычтехники. Да и энтузиазм же надо куда направлять!

«Второе. Германия могла победить превосходящие силы союзников только за счет умелого управления ресурсами и войсками, за счет Искусства. Но такая победа должна была привести к переоценке господствующих ценностей у всех трех сторон: и западным державам, и поверженному, отброшенному за Урал СССР, и самой Германии — требовалось вписать Искусство в существующий прагматичный контекст».

С. Б. Переслегин

Такая вот апокалиптическая картинка перед наступлением Царства Божия: возлег лев рядом с агнцем, а тоталитаризм, чудесным образом преобразившись, стал умеренным и прагматичным. А на закуску и вовсе пасхальная мизансцена — мир во всем мире и «в человецех благоволение»:

«Третье. После быстрой победы Германии СССР наверняка бы имел демилитаризованный статус. (Это такой эвфемизм для обозначения колонии-сателлита — А. Л.) То есть накопленный энтузиазм тридцатых-сороковых потратился бы в Советском Союзе на решение существенно более полезных задач, нежели «смертный бой» и «ядерный паритет». (А я-то считал, что все ушло в кровопускания, щедро устроенные предыдущими поколениями революционных романтиков — А. Л.) Причем советское экономическое чудо (непонятно откуда и каким образом возникшее — или это бездумная индустриализация с бесчеловечной коллективизацией имеются в виду? — А. Л.)делало неизбежным (Слыхали уже: «Учение Маркса непобедимо, потому что верно!» — А. Л.) подчинение победителя побежденному. И, наконец, постепенное перетекание экономической и идеологической мощи от Германии к СССР (в пятидесятые-шестидесятые годы) (безусловное — как нарастание классовой борьбы при социализме — А. Л.) рано или поздно привело бы к тяжелому кризису в Германии и спровоцировало в Германии явление, известное ныне как «перестройка» — переход к фашизму с человеческим лицом (ТАК! — А. Л.)…»

С. Б. Переслегин

Не знаю, нужно ли умирать в этом случае — умерли бы миллионы других (в том числе и ваш покорный слуга) проведенных, видимо, по графе издержки — но лучше не скажешь… Или это Сергей Борисович на ночь «Иного неба» с «Фатерляндом» начитался? Но он идет дальше и не останавливается перед последним жизнеутверждающим выводом-аккордом:

«Получается, что за победу над гитлеровской Германией наша страна заплатила не только миллионами жизней, но и отказом от собственного блистательного будущего…»

Времена действительно изменились, ведь еще не так давно тот же самый (по крайней мере, внешне) Переслегин утверждает нечто совершенно иное:

«…принципиальным свойством фашизма является «примат государства», то есть БЕЗУСЛОВНОЕ подчинение личности системе управления. Более того, подчинение должно выглядеть добровольным и охотным. «Примат государства» естественным образом порождает шовинизм и национализм».

Тогда, видимо, то ли вирус «имперского синдрома» еще дремал, то ли Сергей Борисович еще не получил самых последних и однозначно-убедительных данных о безусловной пользе разнообразных форм тоталитаризма для подопечных народов. А может, просто пересмотрел свои старые взгляды. Еще раньше он ведь был уверен:

«…Встречается фашизм без национализма. Наоборот не бывает».

Ой, бывает… И так бывает, и эдак, особливо когда светлого будущего захочется как пива с похмелья… И не важно будет ли это фашизм с человеческим лицом или социализм с совковой харей, лишь бы звездолеты взлетали на тридевятые планеты в тридесятые галактики и колонны стройно и уверенно маршировали по брусчатке невесть куда и невесть зачем, и все будут счастливы и одухотворены — согласно Постановлению! — и пусть только попробуют нахмуриться… Вот как славно могло бы выйти, если бы:

«… магическая по своей природе цивилизация «Третьего рейха» была близка к победе…»

С. Б. Переслегин

«Жаль только жить в эту пору прекрасную, уж не пришлось бы ни мне», ни многим другим читателям, а, возможно, и самому г-ну Переслегину. Это всего лишь роковая случайность, что так не вышло:

«Суть всего вышесказанного проста: … мир, где к концу 90-х годов освоена Солнечная система, конструируются прямоточные фотонолеты и завершается процесс мирового объединения, — мог осуществиться в Реальности! Просто кто-то когда-то, выйдя из комнаты, открыл не ту дверь. Глупая случайность».

С. Б. Переслегин

Впрочем, не стоит отчаиваться, считает автор и тут я с ним абсолютно согласен, нет таких крепостей, которых большевики и наци не смогли бы взять, если бы объединились. Все еще можно вернуть на круги своя и этим стоит заняться:

«… Человек сам выбирает свою историю, но очень редко он делает это сознательно… потому мир и выглядит так, будто им управляют похоть, голод и страх… Но если знаешь цель и путь известен, то ведь можно попробовать, не правда ли?»

С. Б. Переслегин

Значит, есть все-таки еще люди, которые точно знают как надо, не по Марксу, так по фюреру осчастливить неблагодарное человечество?!

Сначала — Лазарчук, затем — Рыбаков, теперь — Переслегин. Тенденция, однако… Просто эпидемия какая-то в Питере — и куда смотрят власти…

И не надо пытаться переубедить меня, что Спрут мертв. Он жив, он лишь затаился. Его сердце все еще бьется и с каждым ударом все сильнее и отчетливее — во многих из нас.

8. «Низвержение» в «мейнстрим»

Сказать обо всем — непросто,

а всё не сказать — нельзя…

Л. Вершинин

Взгляд на нынешний российский культурный мейнстрим, хоть и грустен, но отнюдь не безнадежен. Надо просто знать «правильные» места для закидывания невода. Мне уже приходилось ранее писать о том, что помощь является оттуда, откуда ее никто не ждал, как в американских вестернах. Российская словесность, растекшаяся когда-то из общего полноводного русла, возвращается в мейнстрим по-настоящему триумфальным шествием. Можно долго и даже продуктивно спорить о том, кто, когда, как и почему отделил фантастику в некое обособленное русло. Было ли это проявлением принципа «Divide et impera!» или всего лишь последствием партийного руководства литературой, случайностью или закономерностью — не так уж важно — главное, что благодаря этому российская фантастика выросла в здоровой, антибогемной атмосфере и сохранила связь и с читателями, и с окружающей действительностью. Именно сейчас она естественным образом берет на себя восстановление обмелевшей, пересохшей и заболоченной старицы, где резвятся едва ли не одни головастики и взрослые жабы. Спасение приходит именно от тех, кого считали блудными сынами, едва ли не культурной периферией. Это уж завсегда — нет пророка в своем Отечестве, зато полно скептиков, убежденных, что ничего хорошего из Назарета выйти не может. Нисколько не желая обидеть остальных, позволю себе отметить двух авторов, наиболее настойчиво и успешно «возвращающих» фантастику в лоно «Большой литературы». Это Евгений Лукин и Генри Лайон Олди.

Трудно добавить что-нибудь к сказанному ранее о творчестве Лукина. Каждую новую книгу он пишет все лучше и лучше. Как и любой зрелый мастер, он добивается поразительной художественной достоверности всего несколькими точными штрихами. Его резец не много отсекает, чтобы явить читателю новый авторский мир, и не добавляет ничего лишнего, украшательского, уверенно добиваясь даже минимумом средств максимального эффекта.

Лукин сознательно и последовательно, в лучших традициях русской литературы, стирает надуманную и искусственную грань между фантастикой и мейнстримом. Его кисть смахивает налет уродливых наслоений и являет читателю заново возрожденный божий свет. Возвращение плоти сути — прямо по Лецу — вот философский смысл книг Лукина.

Пусть в одном микрорайоне солнышко запускают с катапульты, в другом возникает «Зона справедливости», в третьем протопарторги борются с колдунами, в четвертом обнаруживается переход на девственные острова Полинезии — люди всюду одни и те же. Лукин отображает не столько окружающую российскую действительность, сколько вечные российские архетипы, несколько повредившиеся от размышлений и бескормицы. Это персонажи эпохи перелома — рефлексирующие и при этом твердо при этом убежденные, что существует цель, оправдывающая любые средства. А цели, при всей их иллюзорности, требуют средств жестоких взаправду, таких, что даже справедливость может обернуться беспределом. Героев Лукина манит не столько блеск презренного металла — что деньги? Тлен. Деньги позволяют относиться к миру, как к конструктору «Лего» — власть, или, точнее, возможность строить или перестраивать общество по собственным идеям, вот предел их стремлений. Впрочем, системе, давшей им подняться, не стоит ждать благодарности — эти люди всему научились и ничего не забыли. Зачастую они настолько узнаваемы, что раздражают нас так же, как отражение не льстит оригиналу.

Лукин — художник вбирает, впитывает в себя как губка, окружающий мир и, зачарованный его великолепием, переносит на бумагу. Лукин-мыслитель не может не смотреть на перенесенное с горькой и ироничной усмешкой. В России давно уже известно, что мыслить — значит, существовать. И не более того. А жить и мыслить — вещи в российском традиционном укладе, куда более несовместные, чем гений и злодейство. Участь же российского мыслителя всегда предполагала употребление цикуты, а при сегодняшних реалиях — цикута стала единственным блюдом меню на завтрак, обед и ужин. Высочайшее мужество и сила духа — принимать эту участь легко и с улыбкой.

Спасение, как всегда, в работе. И Лукин не перестает радовать читателя своими новыми книгами. На радость всем настоящим любителям поэзии в этом году — наконец-то! — вышел сборник поэзии. Прекрасный подарок к юбилею! Жаль только, что всего 200 экземпляров… Ну да ладно, «Эрика берет всего четыре копии…».

Дай Бог Лукину и далее радовать читателей.

Переход к мэйнстриму Генри Лайона Олди лично для меня был глубоко закономерен. Это процесс был однозначно определен всем предыдущим творчеством талантливого харьковского тандема.

В отличие от Лукина, Олди не столько реставрирует, сколько бестрепетно творит новые миры. Он обладает редчайшим писательским качеством — посмотреть на хорошо известное по-новому. Последняя книга «Маг в законе» явилась этому блестящим подтверждением.

Первая книга романа читалась взахлеб, на одном дыхании. Окончив ее, я сразу же, схватил второй том, с трудом удержавшись от того, чтобы, не откладывая в долгий ящик, тут же, в три часа ночи, станцевать вакхическую пляску вокруг собственного дома, сопровождая телодвижения ритмическими восклицаниями: «Ай да Олди! Ай да сукин сын!». Азия-с, не поймут-с, дикий народец, знаете ли.

«Маг в законе» на мой взгляд, прекрасный образец того, что Олди относится не только к узкой гильдии фантастов, но и ко всему достославному цеху писателей. Это добротный увлекательный роман, соединяющий в себе все достоинства психологической традиции русской литературы века 19-го века и мирового авантюрного романа. Стиль зрелого Олди великолепен, читатель просто не может оторваться от искусного переплетения словесных узоров. А превосходные, молниеносные авторские ремарки?! Герои выпуклы, прорисованы с потрясающей тщательностью.

Сюжет, который на беглый взгляд показался бы незамысловатым и укладывающимся в короткую максиму, на самом деле куда более многогранен и насыщен нюансами. Олди пишет об исключительности Таланта, определяющей его редкость и одиночество. Можно ли передать Талант с помощью Магии? Принесет ли это пользу или лишь расплодит ремесленников? Превращает ли магия ремесленника в Творца? Что происходит с теми, кто, защищая Закон, преступают Его? Что становится с самим Законом, со всей Империей? Прервать ли привычную, хоть и порицаемую практику или продолжить ее, в надежде обратить на пользу человечества? Как всегда, Олди удалось не только вычленить одну из корневых проблем человеческого существования, — преемственность, связь учитель и ученик, талант и ремесло, — но и препарировать ее со всем присущим ему писательским мастерством и глубиной психологического и философского анализа. Но не только эти глобальные проблемы беспокоят героев — «Маг в законе» это еще роман о любви и преданности, о тюрьме и о воле, о жизни и характерах — на первый взгляд далеких и чужих, и таких близких и родных, когда присмотришься. «Маг в законе» убедительное доказательство того, что Олди находятся в расцвете писательского дарования.

Безусловно, Лукин и Олди не единственные доказательства активного и плодотворного смещения российских фантастов в сторону мейнстрима. Давно назрел момент квалифицированного исследования творчества Виктора Пелевина, несомненно, одного из наиболее оригинальных и талантливых писателей. Лично я, к сожалению, не в состоянии произвести должный анализ его своеобразного, синтетического творчества, объединяющего, как это случается в восточной кухне на первый взгляд несовместимые элементы — мифотворчество и психоделику, философскую публицистику и отточенную сатиру. Вина в этом, безусловно, моя как читателя. В качестве самооправдания остается согласиться, что Пелевин находится в постоянном движении, он переменчив, как Протей, меняясь от книги всегда неожиданно и непредсказуемо. В этой неуловимости, видимо, один из секретов его непреодолимого авторского обаяния.

Пелевин перебирает мир, как калейдоскоп, находя невероятные — на взгляд профана — комбинации и преломления. Каждый следующий узор увлекает его сильнее предыдущего и, возможно поэтому, финалы его романов кажутся открытыми, недоговоренными.

Пелевину удался и другой подвиг, при нынешней издательской ситуации, эквивалентный двенадцати геракловым — он продолжил традицию короткого фантасмагорического иронического рассказа, канувшую, казалось, навсегда в лету со смертью Б. Штерна. Эти рассказы — как яйца Фаберже — вроде бы безделушки, но как тщательно и любовно сделаны, мастерство автора заставляет видеть в одной капле воды весь океан.

Думается, что и Пелевину предстоит возвращение к мейнстриму — слишком уж он духовно интегрирован в глубинную суть русской литературы. Если это произойдет, то, вероятно, короткие рассказы и сослужат роль путеводной нити.

…Спрут силен тогда, когда этого хотят сами люди. Свобода мысли и слова — единственный залог, что развитие русской литературы, культуры, всей жизни будет продолжаться, обеспечивая, по точному выражению Л. Н. Гумилева, «конец и вновь начало».

Content

Александр Лурье.
В поисках сердца спрута

1. Взгляд на себя с высоты птичьего полета

2. Об обязанности думать

3. «На дне» — сто лет спустя, или Национал-попса

4. Авторы в поисках персонажа

5. После тайфуна: за кризисом — кризис

6. Смерть героям!

7. «Чума на оба ваши дома!»

8. «Низвержение» в «мейнстрим»