Джулия Энн Лонг

Грешная и желанная

Julie Anne Long

BETWEEN THE DEVIL AND IAN EVERSEA

Печатается с разрешения издательства Julie Anne Long c/o The Axelrod Agency и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Серия «Шарм» основана в 1994 году.

© Julie Anne Long, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Глава 1

Будь у невинности цвет, это был бы словно омытый дождем, серебристо-голубой оттенок глаз мисс Титании Дэнфорт. Она, изящно выпрямив спину и спокойно сложив на коленях руки, сидела на стуле в стиле «чиппендейл» в белом муслиновом дневном платье без единого пятнышка, безупречна как ангел. Право же, она являла бы собой олицетворение безмятежности, кабы не ресницы, черные, на зависть пушистые и очень подвижные. Они трепетали. Взлетали вверх. Опускались вниз. Снова вверх. Опять вниз. Словно она могла выдержать пристальный взгляд герцога Фальконбриджа только частично.

«Ну просто девственница, которая пытается пить дешевый джин», – сухо подумал герцог.

С другой стороны, даже взрослые мужчины испытывали смятение рядом с ним. Герцогу лучше всего удавалось приводить окружающих в замешательство, не прилагая к этому никаких усилий.

Двумя часами ранее компаньонка мисс Дэнфорт, нанятая на время путешествия в Англию через океан, женщина устрашающего вида и средних лет с бочкообразной фигурой, чье имя герцог моментально забыл, доставила девушку и дюжину ее сундуков и с ироническим «удачи, ваша светлость» отбыла с неприличной поспешностью. Никакого слезливого затянувшегося прощания с мисс Дэнфорт. Хотя, разумеется, долгие океанские вояжи могут расстроить нервы даже у святого, и всем известно, что близкое общение утомляет и может наскучить.

Теперь, увидев дочь своего кузена, Фальконбридж не сомневался, что никакой удачи ему не потребуется. Безупречное воспитание чувствовалось в каждом произнесенном ею слове. Голос был приятный – негромкий, с милой хрипотцой, которая ей шла.

А красота поражала.

Словно в подтверждение его мыслей в окно хлынул поток солнечного света, отчего ее белокурые волосы засияли, словно золото. Игра света создавала некое подобие нимба.

Тепличные создания всегда раздражали герцога. Он не понимал, о чем с ними можно говорить. Они испытывали его терпение. Но будущее данной конкретной особы легло теперь грузом на его плечи благодаря почти уже забытому обещанию, данному им много лет назад.

Обещанию, которое его кузен счел необходимым увековечить в своем завещании.

Жена украдкой коснулась своей коленкой его колена, и это удержало Фальконбриджа от громкого вздоха, недовольного бормотания и всего прочего, что, как она хорошо знала, он уже был готов проделать. Пару минут герцог размышлял о множестве дивных вещей, сообщить о которых можно вот таким прикосновением. О том, что он известен, любим, удачлив сверх всякой меры и может позволить себе побыть терпимым и милосердным, раз уж красивая, восхитительно добрая молодая женщина, сидящая рядом, принадлежит ему. Женевьева никогда не бывала скучной. Но у нее никогда и не было шансов стать скучной, поскольку она воспитывалась, как одна из Эверси.

К счастью, он успел пробурчать себе под нос почти все проклятия два месяца назад, когда пришло лаконичное, несколько тревожное письмо от поверенного мисс Дэнфорт.

Женевьева бодро произнесла:

– Я понимаю, путешествие сюда из Америки может…

И замолчала, поскольку в дверях показались два лакея. Колени их подкашивались под тяжестью множества прекрасных оранжерейных цветов, занимавших огромную вазу.

– Для Оливии? – Женевьева произнесла это почти смиренно.

– Да, миледи.

– Думаю, на каминной полке еще осталось немного места.

Лакеи прошествовали в комнату и, постанывая, водрузили вазу вверх на полку. Мисс Дэнфорт следила за ними широко распахнутыми, изумленными глазами.

Длинные стебли еще какое-то время покачивались после их ухода.

– Я говорила, – спокойно продолжила Женевьева, – что понимаю: такое долгое путешествие может быть весьма изнурительным, но, похоже, вам морской воздух пошел на пользу. Вы выглядите ослепительно, мисс Дэнфорт. Какое удовольствие познакомиться с такой хорошенькой кузиной!

Та просияла:

– Вы слишком добры! Сказать по правде, путешествие через океан прошло спокойно, без особых происшествий. И я всегда помню, что происхожу из крепкого племени.

Ресницы снова метнулись вверх-вниз, взгляд был ясен. Вообще-то выглядела она такой же крепкой, как готовый разлететься одуванчик.

Фальконбридж отреагировал на эту откровенную попытку польстить слабой улыбкой.

– Безусловно, мисс Дэнфорт, наше племя, как вы его назвали, пережило множество встрясок за столе…

– …ээээээээннннн!..

Он резко повернул голову. Очень высокий, очень слабый, очень гадкий звук вплыл в комнату. Было невозможно понять, откуда он доносится. Он то нарастал, то затихал, подобно писку пикирующего комара.

Фальконбридж взглянул на жену. Между бровей у нее залегла едва заметная морщинка.

Мисс Дэнфорт же, со своей стороны, осталась невозмутимой. Она и виду не подала, что что-то услышала, – если не считать чуть более напрягшейся спины. Только глаза ее заблестели от любопытства. Возможно, она считала, что у мужчин его преклонных лет – герцогу только что исполнилось сорок – естественным образом возникают спазмы и судороги, и была готова проявлять сочувствие и терпимость.

– У вас такой красивый дом, – сказала она. – И такой огромный.

– Нам приятно, что вы так думаете, – тепло отозвалась Женевьева. – Мне очень нравилось тут расти. Фальконбридж не возражает против поиска еще одного дома поблизости, чтобы мы хотя бы часть года могли проводить с моей семьей. Но мне не терпится показать вам наши земли. Хотя уверена, что это покажется вам слишком скучным по сравнению с Америкой, мисс Дэнфорт.

Смех мисс Дэнфорт зазвенел колокольчиком.

– Осмелюсь заметить, там все не так волнующе, как можно подумать, но, безусловно, очень отличается от Англии. О, и я надеюсь, вы будете называть меня Тэнзи, как все мои друзья.

Женевьева с супругом помедлили. Американская непосредственность все-таки была слегка заметна в ее манерах, словно все это громадное пространство океана повлияло на нее – так человек разваливается в кресле, если рядом никого нет. Герцог чуть улыбнулся.

– Мы будем очень рады представить вас обществу, Тэнзи, – сказала наконец его жена. – Нью-Йорк, должно быть, очень возбуждающий город, но и мы умудряемся славно проводить время. Вы любите танцевать? Мы уже запланировали для вас много чудесных развлечений.

– О… ну, боюсь, я скорее из тех, кто подпирает стенку. Моя жизнь была довольно… – гостья кашлянула, прочищая горло, – …понимаете, довольно скромной в последний год.

На этот раз ресницы вверх не взметнулись, наступила недолгая пауза. Потому что они понимали. Ее родители погибли в дорожной аварии чуть больше года назад, старшего брата убили еще раньше, во время войны 1812 года, и мисс Дэнфорт осталась в этом мире одна. Но, разумеется, имелся еще герцог, который теперь собирался выдать ее замуж за титул, достаточно впечатляющий, чтобы соответствовать ее состоянию, которое по условиям завещания она могла получить полностью только после замужества. По сути, ее будущее находилось в руках герцога.

Такова была последняя воля ее отца.

Кузен герцога сбежал из Суссекса в Америку, когда сидящей сейчас перед ним девушке было всего восемь лет. Фальконбридж всегда надеялся увидеться с ним снова, потому что братья были близки, а герцог мало с кем заводил по-настоящему близкие отношения.

– …эээээээнфорт!..

Черт побери, опять этот звук! Такой жуткий, почти призрачный, у него даже волосы на затылке встали дыбом. Фальконбридж снова повернул голову, но при этом успел заметить широко распахнувшиеся глаза мисс Дэнфорт, ее чуть виноватый взгляд, метнувшийся к окну.

Он прищурился.

Ее губы не дрогнули. Руки по-прежнему аккуратно лежали на коленях. Она храбро встретила его взгляд.

– Может быть, овца свалилась в сточную канаву? – предположила Женевьева в наступившей тишине. – Бедняжка.

– …ууу вас…

Теперь было отчетливо слышно, что это голос.

Мужской голос.

– Ммо… может быть, это ветер? – попыталась небрежно произнести мисс Дэнфорт, но у нее не очень получилось. Слово «ветер» она скорее пропищала, чем сказала.

А когда Фальконбридж резко встал, она подскочила.

– Я просто взгляну, хорошо? – Он в три шага пересек комнату, распахнул окно, и от резкого порыва ветра шторы высоко всколыхнулись.

Фальконбридж выглянул в окно. На зеленой траве, далеко внизу на коленях стоял мужчина, в страстной мольбе заломив руки и запрокинув голову. Из его разверстого рта неслись жуткие вопли.

– Мисс Дэээээнфоооооорт! Я люблюууууууууу вас! Пожалуйста, всего одно словечко, умоляяяяяяяю! Не отвергайте меня!

Герцог некоторое время смотрел на эту душераздирающую сцену.

Затем очень, очень медленно повернулся и уставился на притихшую, широко распахнувшую глаза мисс Дэнфорт.

Он молчал так долго, что когда в безмолвном вопросе вскинул вверх брови, та подпрыгнула.

– Вам знаком этот голос, мисс Дэнфорт?

Она откашлялась.

– Ой… Боже. Кажется, это мистер Луччези. Он плыл пассажиром с нами на корабле, и боюсь, у него возникли… – ее лицо очаровательно покраснело. – …нежные чувства, на которые, заверяю вас, я не отвечала, хотя мне с большим трудом удавалось оставаться вежливой и вести себя подобающим образом. Должно быть, он… должно быть, он каким-то образом последовал за мной прямо с корабля.

Вероятно, винить следовало ее свободные американские манеры. Хотя следует признать, Луччези все-таки не орал «Тэнзи!».

– …пожааааалуйстаааа… – вплыла в окно безнадежная мольба.

– Он итальянец, – добавила мисс Дэнфорт в последовавшей глубочайшей тишине.

– А, – сочувственно отозвалась Женевьева, будто это все объясняло.

Мисс Дэнфорт метнула в ее сторону благодарный взгляд.

– Такое случается, – заметила Женевьева. При этих словах брови ее мужа снова взлетели вверх. – Не со мной, разумеется, – поспешила добавить она. – Но моя сестра Оливия… Ну, вы же видели цветы. – Она махнула куда-то в сторону каминной полки. – Мужчины всегда падают к ее ногам. Вечно посылают ей цветы. Заключают конфузные пари о том, когда она выйдет замуж, в книге пари клуба «Уайтс» и…

Герцогиня осеклась, увидев на лице мужа явно скептическое выражение.

– Осторожнее, моя дорогая, – произнес он. – Это начинает походить на одобрение.

Она усмехнулась, он усмехнулся ей в ответ, и наступил кратчайший миг, когда показалось, что они одни во всем мире.

Но голос мисс Дэнфорт нарушил иллюзию:

– Мне ужасно стыдно, что доставляю вам столько неудобств, ведь вы были ко мне так добры и так хорошо меня приняли! – Мисс Дэнфорт ломала руки. – Я и подумать не могла… то есть я не могла предвидеть… преследовать меня до вашего дома! Я просто в ужасе, что…

Герцог вскинул руку.

– Вы хотите поговорить с мистером Луччези, мисс Дэнфорт?

Она так энергично замотала головой, что два белокурых локона зашлепали по ее щекам, как плетка-девятихвостка.

– Хотите, чтобы я поговорил с мистером Луччези?

– Нет! То есть я бы предпочла, чтобы вы этого не делали. То есть… ой, я просто хочу, чтобы он ушел. – Она снова опустила голову и больше ничего не сказала.

Вот тут Фальконбридж все-таки вздохнул. Матерь Божья, да ведь это сущее дитя. Девушка представляет опасность для самой себя. Чем скорее он сможет передать ее с рук на руки подходящему мужу, тем лучше. Это, вероятно, будет достаточно просто, но пока придется следить, чтобы она не попала в беду. Впрочем, не так уж это и сложно. Умные мерзавцы боятся герцога Фальконбриджа, а от глупых он избавится с легкостью.

Однако один определенный мерзавец нуждается в особом, персональном предостережении.

Герцог повернулся к жене.

– Дорогая, – небрежно произнес он, – как ты думаешь, твой брат сейчас находится в Пеннироял-Грин?

Ей не потребовалось спрашивать, о ком идет речь.

Йен Эверси перекатился на бок и открыл один глаз. К счастью, он очнулся до того, как глубокий сон цепко вонзил в него свои когти, и это была одна из причин, по которой он проснулся в веселом настроении.

Как и всегда после пробуждения, он вытянул ноги и подвигал руками, радуясь, что все еще может дышать, все еще обладает всеми своими конечностями.

Он протяжно, с удовольствием выдохнул и открыл второй глаз.

В окне виднелась идеальная половина луны и несколько звезд. Близится ночь. Что означает – ему лучше поскорее уйти, иначе пострадает его нерушимый принцип – никогда не оставаться до утра.

Он потер ухо и пробормотал:

– Забавно.

– Что забавно, mon cher? – послышалось рядом сонное мурлыканье с французским акцентом. Это была вторая причина, почему Эверси проснулся в хорошем настроении.

– У меня ухо горячее.

Моник приподнялась на локте и посмотрела на него сквозь каскад блестящих каштановых волос. В таком положении ее большие, прекрасные груди сошлись вместе, напомнив ему, как восхитительно касаться их головой. Такие манящие и всего в каких-то нескольких дюймах от его лица.

– Как это считается, когда ухо горячее? Должно быть, кто-то о тебе говорит. – Она вытянула пальчик и провела им по уху Йена.

– Кто-то, – удовлетворенно пробормотал он, перекатился на Моник, обнял ее и продолжил любовный марафон, – обо мне всегда говорят.

Глава 2

Бедный Джанкарло.

Уже почти полночь, а Тэнзи все никак не может заснуть. Она отодвинула в сторону яркую цветочную композицию (казалось, что они расставлены повсюду в доме, надо полагать, благодаря Оливии Эверси), занявшую практически весь маленький столик у окна.

Тэнзи вышла на небольшой балкончик, в звездную суссекскую ночь и попыталась представить себе его, стоящего на коленях на зеленой лужайке. С высоты третьего этажа он, вероятно, казался не крупнее, чем небольшое белое пятно. Матерь Божья, какой ужасный миг – сидеть там смиренно и с идиотской улыбкой смотреть на герцога и герцогиню, пока в голове крутится одно и то же – «черт возьми, черт возьми, черт возьми». Ей даже в голову не приходило, что он может последовать за ней от пристани, уж не говоря о том, чтобы появиться под окнами особняка герцога Фальконбриджа и начать орать всякое вроде «не отвергай»! Где он только этому научился? На корабле главное, что ее в нем привлекало, помимо сияющих карих глаз, было его сладкозвучное итальянское бормотание (он даже не подозревал, что она почти все понимает), перемежающееся очаровательно ломаным английским. Должно быть, он читал английских поэтов или еще какую-нибудь чепуху, когда не ухаживал за ней. Тэнзи не понимала, как чтение стихов может привести к чему-нибудь стоящему. Герцог Фальконбридж всего лишь бровью повел, и – пуф! – Джанкарло тотчас же испарился. А ее заверили, что она может больше из-за него не беспокоиться, да еще опекуны (главным образом герцогиня) тут же заговорили о других вещах и других людях, целой куче людей, всех членах семьи, так тепло, и ей не пришлось больше отвечать на вопросы об ее отношениях с мистером Луччези. Потому что герцог явно не сомневался, что положил им конец.

Ничтожная пылинка. Вот что Джанкарло для таких, как Фальконбридж.

Герцог. Тэнзи подозревала, что он одним движением брови добивается большего, чем большинство людей годами упорного труда. Конечно, он вежлив, несомненно, приветлив, но немного… несгибаем. Невосприимчив ко всем ее попыткам его очаровать. После разговора с опекуном она почувствовала себя измотанной, словно целый час безуспешно пыталась вскарабкаться на скользкую отвесную стену. Наверное, впредь лучше всего просто кивать и со всем соглашаться. Отец знал, что делал, когда поручил устройство ее судьбы герцогу Фальконбриджу.

Тэнзи предположила, что его, должно быть, считают привлекательным, но ему же по меньшей мере сорок! Просто поразительно, учитывая, что жена у него такая хорошенькая и едва ли старше Тэнзи – а Тэнзи сейчас двадцать.

Она вспомнила взгляд, которым обменялись супруги.

Это напомнило ей о взглядах, какими обменивались родители. Они всегда казались ей дверью, распахнутой в мир, куда ее никогда не пригласят.

Мисс Дэнфорт очень любила своих родителей, и те любили ее, но при этом Тэнзи точно знала свое место в их сердцах.

Вероятно, герцог и ее считает ничтожной пылинкой. Временной проблемой, которую следует перепоручить другому мужчине, и тогда она станет его проблемой. Своего рода эстафетной палочкой в вечной брачной гонке.

Так тому и быть. Она обхватила себя руками и слегка вздрогнула от предвкушения. Она хочет выйти замуж. Подумать только, что скажут ее прежние нью-йоркские друзья, когда она станет герцогиней такой-то или графиней сякой-то. А если кто-то и может подыскать ей в мужья герцога, то уж наверное другой герцог.

Скорее всего, Джанкарло она больше никогда не увидит.

Тэнзи ощутила легкий укол сожаления. Она и не предполагала, что все закончится вот так… Началось все со взглядов – мимолетных и задерживающихся, тайных и откровенных, брошенных и пойманных. А затем, в порядке эксперимента, она поскользнулась на палубе, дождавшись, когда он будет проходить мимо; его ладонь крепко легла на ее руку, он помог ей устоять на ногах, а когда Тэнзи начала сбивчиво благодарить, придвинувшись к нему чуть ближе, чем принято, его зрачки расширились.

За этим последовало приглашение прогуляться по палубе.

Она достаточно знала итальянский, чтобы понять – Джанкарло говорил вещи, какие ни один джентльмен порядочной леди не скажет, – дерзкие, волнующие, зачастую загадочные. Ему хочется ее поцеловать. Ее губки похожи на спелые сливы. Ее губки как розы. Ее попка похожа на персик. Ее кожа как лилия. Все виды флоры и фауны были упомянуты в его комплиментах. Он хотел бы проделывать с ней и другие вещи, помимо поцелуев. Тэнзи не знала итальянского сленга – такая жалость, ведь она подозревала, что получила бы от него богатую информацию.

Она даже подумывала позволить ему проделать с ней парочку тех вещей, каких он якобы хотел. И с каждым новым днем на корабле губы нанятой для нее компаньонки миссис Горхэм становились все тоньше, тоньше и тоньше, а предостережения, что она бормотала себе под нос, все мрачнее и мрачнее. Но Тэнзи уже не могла остановиться. Она была виртуозом флирта, которому слишком долго не давали совершенствовать свое искусство, и в конце концов события стали развиваться очень стремительно.

Вероятно, ей повезло, что корабль наконец прибыл на место.

Тэнзи потянулась на маленьком балконе и всмотрелась в английское небо, но не нашла того созвездия, которое хотела увидеть. И хотя понимала, что это нелепо, почему-то именно этот пустяк заставил ее снова почувствовать себя обделенной, словно она бесцельно неслась в небесах, как пух одуванчика, как пылинка, обреченная никогда не достичь земли.

Где-то там, во тьме Суссекса, находился дом, который она знала и неистово любила прежде, в раннем детстве. Лилимонт. Проданный, когда отец увез семью в Америку. Интересно, кто владеет им сейчас. Дом в Нью-Йорке теперь тоже продан, как того требовало завещание отца, и хотя она по нему скучала, каким-то странным образом испытывала и облегчение. После смерти родителей все, бывшее когда-то знакомым и любимым – начиная с мебели и заканчивая цветами в саду, стало казаться чужим, даже слегка зловещим, как реквизит в покинутом людьми театре.

Ей нужен собственный дом. Но она не обретет его – настоящий дом – до тех пор, пока не выйдет замуж.

Теперь тишина казалась всеобъемлющей и напряженной, как после выстрела, а тьма вокруг не была темнотой густых лесов, окружавших их нью-йоркское имение. Даже звезды по эту сторону Атлантики казались странными и выглядели непривычно. Здесь, в Англии, называют созвездия по-другому, вспомнила Тэнзи. Большой Ковш тут зовут Большой Медведицей. Насчет остальных она точно не знала, но ведь и королевский английский она учила не так, как итальянский. Все, что Тэнзи знала точно, – это то, что ей не нравится тьма, и не нравится тишина, и не нравится быть одной.

Она взяла пеньюар, сунула руки в рукава и завязала на шее бант, и это ей понравилось. Теперь казалось, что она готова выдержать все что угодно, словно сейчас тут может возникнуть что-то или кто-то – чудища, драконы, принцы, призраки. Титания почти хотела, чтобы что-нибудь эдакое появилось, просто для разнообразия. А бояться она какое-то время назад перестала совсем.

Инстинкт привел ее в кухню, будто кухня была сердцем дома и она пришла туда, прислушиваясь к его биению. Ломтик хлеба, может быть, чашечка чего-нибудь горячего. Ее осведомленности в домоводстве вполне хватало, чтобы согреть чайник.

Как и следовало ожидать, в центре кухонного стола стояла ваза с цветами, уже подвядшими из-за жары. Ради всего святого! Тэнзи надменно тряхнула головой. Совсем недавно вокруг нее собирались букеты с той же легкостью, что и кавалеры.

Мальчик, спавший у камина, негромко всхрапнул, пошевелился и забормотал что-то во сне. Тэнзи предположила, что его работа – вращать на вертеле над огнем здоровенный говяжий бок. Вот-вот его лизнет пламя, и бок подгорит.

– Пссст, – позвала она.

Мальчик подскочил, перебирая конечностями, как перевернувшийся на спину паук, затем выпрямился и потер кулаками глаза.

– Ой! Я чуть не обмочился, так вы меня напугали!

– Извини.

Он какое-то время молча смотрел на незнакомку, а затем заключил:

– Вы ангел?

Голос его прозвучал почти обвиняюще.

– Далеко нет.

– Я уснул?

– Да.

– Значит, вы ангел, миледи, вы меня спасли, а то мясо сгорело бы.

Тэнзи негромко рассмеялась. Что-то в мальчике – скорее всего, ощущение с трудом подавляемого озорства – напомнило ей брата, бывшего всеобщим любимцем.

– Думаю, тебе просто был нужен отдых, и если ты немного вздремнул, значит, все будет хорошо. Я мисс Дэнфорт, приехала погостить. Я слегка проголодалась и…

– Джорди! Мне кажется, я слышала голоса!

Мальчик и Тэнзи подскочили одновременно. Голос принадлежал маленькой женщине, выглядевшей такой же мягкой, пышной и домашней, как буханка свежего хлеба. Рыжеватые кудряшки выбивались из-под ночного чепца и подпрыгивали на лбу. Она явно чуть не бегом бежала в кухню.

– О, мисс, должно быть, вы мисс Дэнфорт. – Она присела в реверансе, сжимая отвороты широкого белого халата. – Миссис Маргарет де Витт, к вашим услугам. Я здешняя кухарка.

– Я в самом деле мисс Дэнфорт и рада познакомиться с вами, миссис де Витт. Простите, что побеспокоила вас. Просто я немного проголодалась и…

Миссис де Витт, услышав это, просияла. Она жила ради того, чтобы утолять чужой голод и суетиться вокруг бесконечных кастрюль.

– Да что же вы, мисс Дэнфорт, вы просто сядьте, а уж я вам быстренько сооружу чего-нибудь поесть и сделаю чашечку чаю. Вы такая худенькая. Нужно было просто позвонить, и вам бы все принесли наверх.

Она была доброй, Тэнзи почувствовала это; все говорило о том, что это женщина, хорошо знает это место и любит его. И Тэнзи невольно потянулась к ней, как цветок тянется к солнцу. Ее доброта была безопасней и надежней, чем изысканный прием, оказанный ей герцогом и герцогиней.

– О, я не могла позвонить. Не хотела никого беспокоить, и в доме было так тихо, и…

– Какое же беспокойство, если тебя и разбудят? Некоторые из нас и ночами никак не угомонятся. Как не стыдно, Джорди, докучать мисс Дэнфорт.

Тэнзи улыбнулась, вообразив себя мышью в ночном чепце, с чашкой чаю в лапах, бегающую перед крохотным камином в крохотной норке, не в силах уснуть. Порой, особенно в последнее время, она не отказалась бы пожить в норке, в которой можно укрыться.

Ну, то есть в тех случаях, когда она не могла быть кому-нибудь полезной, потому что заботиться о ком-нибудь ей очень нравилось.

– Джорди мне вовсе не докучал! Он как раз собирался сказать, где найти хлеб. – Она подмигнула мальчику.

Тот просиял в ответ, покоренный навеки.

Миссис де Витт немедленно приступила к своего рода кухонному ритуалу, доставая хлеб и нарезая щедрые ломти того и другого, выкладывая их на тарелку и передавая ее Тэнзи вместе с горшочком джема. Она налила воды и поставила чайник на плиту, и Тэнзи едва не закрыла глаза, прислушиваясь к успокоительному, знакомому домашнему звуку закипающей воды.

– Вы же приехали, чтобы замуж выйти, да? – весело спросила миссис де Витт.

Тэнзи не удивилась тому, что слуги все о ней знают. Прислуге в любой части света свойственно знать все обо всех.

– Полагаю, да.

Миссис де Витт кивнула.

– Герцог – он вроде бы ваш кузен – хороший человек, просто самый лучший.

«И самый устрашающий», – чуть не добавила Тэнзи.

– Ради него я пошла бы на край света. На край света!

Тэнзи начала подозревать, что кухарка просто хочет ее подбодрить.

– Несмотря на то, что некоторые о нем говорят, – добавила та твердо. – А вы ни словечку не верьте.

Она так и знала!

– А что о нем говорят? – небрежно спросила Тэнзи.

– А герцогиня, наша мисс Женевьева, ну, она просто ангел, сошедший на землю, – продолжала миссис Витт, словно не услышала слов Тэнзи, в чем девушка очень сомневалась. – Красавица леди и такая добрая и справедливая.

Женевьева – герцогиня – в самом деле была красавицей. Крохотная, черноволосая, голубоглазая, излучающая спокойствие и безмятежную уверенность человека, не сомневающегося, что его любят, знающего свое место в этом мире и являющегося частью этого мира.

Тэнзи едва не передернуло, будто на нее внезапно повеяло холодом, но тут же подавила это ощущение.

– Герцогиня прелестна, и она так дружелюбна и приветлива, – проговорила девушка. – Право же, меня просто Господь наградил родственниками.

Миссис де Витт одобрительно улыбнулась ей.

– Чай… или… – она проницательно посмотрела на Тэнзи, – …или лучше глоток шоколада, мисс?

– О, шоколад, пожалуйста! – И против воли по-девчоночьи захлопала в ладоши.

Еще несколько секунд суеты, и перед ней оказалась чашка исходящего паром шоколада, а миссис де Витт слегка пнула ногой Джорди, голова которого опять свесилась набок, и опустила свое пышное тело на стул напротив Тэнзи.

– Большое вам спасибо, миссис де Витт. Как раз этого-то я и хотела.

Улыбка кухарки сделалась триумфальной.

– Я знала! Всегда вижу, кто из девушек любит шоколад, голубушка моя. Обычно это самые хорошенькие.

Тэнзи почувствовала, что самоуважение вернулось на положенное место.

– Давно вы работаете на семейство Эверси?

– Я знаю мисс Женевьеву, ну, то есть ее светлость, с тех пор, как она была совсем малюткой. И звали ее тогда мисс Женевьева Эверси. И заметьте, Женевьева, конечно, красавица, но еще она всегда была очень спокойной; да вы и сами хорошенькая, как ангел, – поторопилась заверить Тэнзи кухарка.

– Так мне и гово… гм… В смысле, вы очень добры.

Тэнзи рассеянно подвигала по столу чашку с шоколадом, но внезапно остановилась. Она всегда гордилась своей способностью не терять контроля в любых обстоятельствах, будь то флирт в бальном зале, или вопли итальянца «не отвергай» под окном, или чтение известия о крушении кареты, в то время как посыльный, совершенно посторонний человек, смотрит на тебя и ждет, когда ты снова обретешь способность дышать, говорить и найдешь шиллинг, чтобы заплатить ему за доставку новости о том, что мир твой рухнул.

– А уж сестра герцогини, мисс Оливия… Вот и толкуй о красоте! Она умеет делать из мужчин болванов. И партию составит блестящую, вот увидите.

Гордость Тэнзи снова невольно была задета. Она привыкла, что стоит ей войти в бальный зал, и все разговоры прекращаются. Привыкла видеть смятение в глазах. А вы так умеете, Оливия Эверси?

Но прошло слишком много времени с тех пор, как она в последний раз была в бальном зале.

– Мисс Женевьева с большой любовью говорила о своих братьях и сестрах.

– О да. Есть мастер Маркус, женатый на Луизе, и Колин, он тоже женат и разводит скот, но детишек у него пока нет. Мисс Оливия, она, наверное, выйдет замуж за какого-нибудь очень шикарного виконта самое позднее до конца года, благослови, Господи, ее бедное исстрадавшееся сердечко. И еще есть мастер Йен… Ой, святые небеса, какая нынче яркая луна! – внезапно воскликнула она.

Тэнзи повернула голову. Луна светила ярко, верно, но ведь это типично для луны.

Она заподозрила, что тему сменили нарочно. Кого там миссис де Витт только что упомянула? Кого-то, о ком сегодня даже не заикнулись ни герцог, ни герцогиня, в этом она не сомневалась.

Кухарка как будто забыла, о чем говорила.

– Такой юной леди, как вы, будет легко найти себе отменную пару. Может, такую же блестящую, как и у мисс Женевьевы.

Хоть бы о ней перестали говорить, как о ботинке, которому не хватает пары. Будь это так просто, она бы наверняка прямо сейчас обменивалась многозначительными взглядами с одним из тех влюбленных в нее поклонников из Нью-Йорка. Многие из них клялись ей в вечной любви, и многие были по меньшей мере так же привлекательны, как бедняга Джанкарло, и один даже поцеловал ее, потому что был дерзким, а она его подначивала. Ей это понравилось, но она все немедленно прекратила, потому что обладала куда большим здравым смыслом, чем, увы, предполагал в ней отец.

И никаких последствий не было, кроме участившегося пульса. Воздыхатель не сумел завладеть ее воображением, не говоря уже про сердце, больше чем на один день. А Тэнзи точно знала, что мужчина, за которого она выйдет замуж, должен непременно суметь покорить и то, и другое.

К счастью, она давно составила список качеств, которые должны быть у ее мужа. Подумала, что герцог сочтет его полезным.

– Вы мне льстите, миссис де Витт, – сказала она.

Кухарка повернулась и внимательно посмотрела на Тэнзи. На ее мягком лице отразилось раздумье. Какое-то время она пристально рассматривала девушку.

А затем удивила Тэнзи, потянувшись и потрепав ее по руке. Вероятно, она позволила себе такую вольность, потому что обе они были в ночных рубашках.

– Вот уж об этом ни капельки не тревожьтесь, мисс Дэнфорт.

Наверное, это была простая банальность, но там, в темной кухне, с Джорди, сонно, монотонно поворачивающим вертел с мясом, девушке показалось, что миссис де Витт заглянула ей прямо в душу. Горло Тэнзи внезапно перехватило, глаза защипало.

Разумеется, из-за поднимавшегося от шоколада пара.

Глава 3

Едва забрезжила заря, как глаза Тэнзи открылись.

Мягкую, как облако, перину не качали океанские волны. Элегантно меблированная комната вся состояла из темного дерева, позолоты и разных оттенков голубого. Не Америка. Не корабль. Суссекс. Пеннироял-Грин, если быть точной.

Полоска манящего розового света пробивалась сквозь неплотно задернутые шторы.

Она сонно выскользнула из кровати, потерла глаза кулаками, перекинула тяжелую косу через плечо и зашагала, как по дороге к неизбежности, по толстому ковру савонри.

Осторожно взялась за шторы – мягкого бархата с золотистым отливом – и выглянула в окно.

Горизонт открылся ей переходящими из одного в другой оттенками: сначала нежный зеленый подстриженных английских лужаек, над ним темная неровная полоса деревьев – должно быть, это лес, а за лесом широкое пространство темно-зеленого, бугристое, как взбитое одеяло (вероятно, те самые холмы Суссекса), и наконец узкая полоска серебра. Наверное, море.

Небо как раз налилось девичьим румянцем. Тэнзи смотрела, как восходящее солнце один за другим золотит предметы, словно позволяя каждому из них обрести неземную красоту. Сначала высокие аккуратные кусты, затем белая каменная скамья, далее фонтан и потом человек…

Она так сильно втянула в себя воздух, что едва не поперхнулась.

Голый мужчина.

Во всяком случае, голый от пояса и выше.

Он стоял на небольшом балкончике рядом с ней, всего в нескольких футах.

Тэнзи быстро нырнула обратно в комнату и подтянула штору к лицу, оставив неприкрытыми только глаза, как обитательница гарема, затем подалась вперед, чтобы разглядеть незнакомца как следует. Она видела только его спину: восхитительно широкие плечи, прелестный своего рода желобок вдоль позвоночника, разделявший пополам две гряды крепких мускулов, и все это переходило в упругую талию.

Внезапно он вскинул руки, выгнулся, будто его ударило молнией, и издал какой-то рык, словно языческий бог, призывающий утро. Хотя Тэнзи сомневалась, что у бога под мышками могут расти черные волосы.

И тут же исчез в своей комнате, будто кукушка, выскочившая из часов, чтобы объявить время.

Его рев еще слабым эхом отдавался в воздухе.

В общем, не самое плохое начало дня.

Тэнзи снова легла в постель. Если это сон, она хотела увидеть продолжение.

Капитан Чарльз «Чейз» Эверси вошел в «Свинью и свисток», схватил стул, повернул его спинкой вперед, оседлал, взял кружку с элем у Колина и сделал большой глоток, только после этого подняв руку и поманив к себе Полли Хоторн, подавальщицу в «Свинье и свистке».

– Спасибо, – с некоторым запозданием мрачно бросил он Колину, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Тот нахмурился, но скорее по привычке, чем негодуя. Чейз был старшим, Колин младшим, а иерархия среди братьев Эверси соблюдалась неукоснительно. Ему бы даже в голову не пришло возразить.

– А что… сидеть нормально уже немодно, Чейз? – кротко спросил Колин. – Боишься, что не сможешь удержать свое стареющее тело, не опираясь на спинку стула?

– Его побрякушек стало в три раза больше с тех пор, как Ист-Индская компания его повысила, – проговорил Йен. – Ему необходима дополнительная поддержка.

– Если ты примешь ту должность, что компания предложила тебе в Лондоне, твоих побрякушек тоже станет больше, Йен. Когда ты вернулся домой?

– Только вчера вечером. Видимо, слишком поздно, чтобы успели приготовить мою комнату, так что меня устроили на третьем этаже. Ехал из самого Лондона. А вам известны мои планы, и даже соблазн продвижения по службе с кучей побрякушек их не изменит. Довольно скоро я уеду, так что наслаждайтесь моим присутствием, пока возможно.

Он приметил пять портов, которые хотел посетить, и наконец скопил достаточно денег (экономя и удачно вкладывая), чтобы это сделать. Китай, Индия, Африка, Бразилия. Он так часто изучал карту мира, что иногда казалось, будто она отпечаталась на сетчатке его глаз. Он мог видеть ее даже с закрытыми глазами.

– Наверное, Йену следует пристроить свои побрякушки на лед после недели, проведенной с мадемуазель…

Йен молча пнул Колина. Около их стола внезапно появилась Полли Хоторн. Хорошенькая, темноволосая, худенькая и юная, грациозная, как селки[1], Полли когда-то была, как это свойственно юности, безответно влюблена в Колина и так и не простила его за то, что ему хватило наглости жениться. Она по-прежнему отказывалась его замечать, но Йен подозревал, что теперь это уже скорее привычка.

Невольно будешь восхищаться тем, как девушка умеет лелеять обиду, думал он. Йена всегда восхищало постоянство. Женщины, которых знал он, как правило, отличались ветреностью, и хотя это определенно было ему на руку, все же он этого не любил. Вероятно, можно назвать это лицемерием, но уж так вот вышло.

Йен видел, как Полли взрослела тут, в пабе, хозяином которого был ее отец – семейство Хоторн владело «Свиньей и свистком» уже не одно столетие. Йен очень бережно относился к Полли, а также к Калпепперу и Куку и ко всем тем, кто делал Пеннироял-Грин местом, которое он знал и любил всю свою жизнь. Может, это и не очень честно, но ему хотелось иметь возможность приезжать и уезжать по собственному усмотрению – на войну, в экзотические страны – и снова возвращаться домой, чтобы найти их всех тут, где они и должны быть, разве только чуть постаревшими.

Йен улыбнулся Полли, она покраснела и засуетилась. Такова власть улыбки Эверси. Он на них не скупился. Никогда не надоедает видеть, как женщины улыбаются в ответ и краснеют.

– Еще три темных, Полли, пожалуйста.

– Конечно, капитан Эверси.

– Мадемуазель кто? – тут же спросил Чейз, едва Полли отошла.

– Ля Рок. Ах, Моник. – Он вспомнил, как выбирался из постели, а ее ноготки легонько царапали ему спину, пока она пыталась убедить его остаться. Он никогда не оставался. Ни с одной из них. Это одно из его правил. Имелось и другое правило, насчет подарков – он их просто не дарил. Хотел, чтобы женщину привлекал он как мужчина, а не чувствовала себя купленной.

– В тебе нет ни единой капли романтичности, – надула губки Моник, когда он начал одеваться. – Только копье страсти.

Ее английский был весьма скудным, но она все же сумела довольно точно его охарактеризовать. Он не чувствовал себя оскорбленным. Она все еще его вожделела, потому что он умел дать женщине именно то, чего она хочет.

– Моник ля Рок. Актриса? – поинтересовался Чейз.

– Впечатляющее, или мне следует сказать – неподобающее? – знание лондонских сплетен, Чейз. Да. Актриса.

– Я о ней слышал. Моя жена однажды видела ее игру.

Вроде бы небрежное замечание, однако в словах «моя жена» послышались собственнические нотки, а произнес их Чейз так, словно это благословение.

Однако для Йена они прозвучали укором. Колин, черт бы его побрал, делал с этими проклятыми словами ровно то же самое. Когда не говорил о коровах. Йен раздраженно поерзал на стуле, словно пытался увернуться от опускающейся на него сети.

– У нее уникальный талант, у мадемуазель ля Рок, – произнес он. Довольно многозначительным тоном, чтобы заставить обоих недавно женатых мужчин задуматься.

Наступила благодатная тишина.

Колин в душе всегда был развратником, и Йену доставляло несказанное удовольствие тыкать в него палочкой, проверяя, умер ли уже в брате этот развратник, убит женитьбой или просто впал в спячку. Опять же, спасение от виселицы любого может заставить искать убежища в институте брака. А может быть, он чересчур привык к Ньюгейту за время своего печального там пребывания и больше не в состоянии полностью свыкнуться со свободой?

Наконец Колин с надеждой спросил, понизив голос:

– Насколько уникальный?

Йен просто улыбнулся, загадочно и цинично.

Моник обладала талантом, но отнюдь не уникальным. Заманивание ее в постель превратилось в игру, включающую в себя неимоверное обаяние, тончайшие намеки и умение перефлиртовать других мужчин. Но не подарки. Никаких подарков. Результат был, конечно, предрешен заранее, но они оба получили удовольствие от этой игры с самого начала и до момента, когда Моник капитулировала. Она была искусной, ловкой, с нежной кожей и просто восхитительной и… начинала проявлять огорчительные признаки излишней привязанности.

Вот почему Йен с облегчением уцепился за повод вернуться в Пеннироял-Грин – он пообещал своему кузену Адаму, викарию, что возглавит бригаду мужчин (разношерстных по характеру, хотя и стойких духом) во время совершенно необходимого ремонта древнего дома священника. А останься он в Лондоне слишком надолго, мамаши непременно бы вспомнили, какой подходящий жених этот Йен Эверси. Но если слишком долго пробыть в Пеннироял-Грин, его матушка может вспомнить, что он вполне подходящий жених, вместо того чтобы посвятить все свое внимание сестре Оливии. Которая, наконец, согласилась принять некое подобие ухаживания со стороны лорда Лэнсдауна и вроде бы даже получает от этого удовольствие.

Вроде бы. С Оливией никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Все Эверси затаили дыхание. А цветы от исполненного надежды – или мазохиста – все продолжали приносить.

Законодатели мод, высказавшиеся против нее в книге пари клуба «Уайтс» начинали беспокоиться. Никто не думал, что Оливия Эверси когда-нибудь выйдет замуж после того, как Лайон Редмонд исчез, унеся с собой, как говорили, ее сердце.

Забавно, но, вернувшись накануне вечером из Лондона, он ни разу не вспомнил про Моник. Что по меньшей мере невежливо, учитывая, что много недель до этого он думал только о ней. Если задержаться в Пеннироял-Грин надолго, Моник, скорее всего, о нем просто забудет. Уж не испытывает ли он при этой мысли облегчение?

Ну, то есть пока он не вернется в Лондон. А там игра начнется снова.

Если ему захочется.

И эта мысль тоже вызывала беспокойство.

Вернулась Полли с элем и со стуком поставила кружки на стол.

– Платит Чейз, – сказал ей Йен, с выражением «и не вздумай возражать» поведя бровью в сторону Чейза.

Брат послушно выложил несколько монет.

– За большие побрякушки и безотказных актрис! – весело произнес Йен, глядя на братьев.

Те подняли свои кружки.

– За большие побря…

Улыбки их застыли. Оба смотрели в одну точку за его плечом.

– Что? – Йен обернулся.

– За большие побрякушки! – непринужденно воскликнул герцог Фальконбридж.

Черт. Побери.

Как он-то сюда попал? Удивительно, что весь паб не замолк, как затихают птицы, когда в саду появляется бродячий кот. Но нет: все как обычно, пьют, громко разговаривают и, подогретые элем, размашисто жестикулируют, Калпеппер и Кук сидят за шахматной доской, а Джонатан Редмонд бросает дротики в доску с обычной пугающей точностью. Никто не заметил, что пакостный герцог вошел в «Свинью и свисток».

Йен по собственному опыту знал, что этот человек умеет быть незаметным.

Их сестра Женевьева любит Фальконбриджа, это, во всяком случае, очевидно. Она вышла за него замуж, бросив при этом лорда Гарри. А Йен любит Женевьеву.

Но чертовски неловко быть свояком человеку, когда-то под дулом пистолета приказавшему тебе вылезти из окна комнаты его прежней невесты.

В полночь.

Голым.

То, что он сумел добраться до дома в одном башмаке (второй герцог вышвырнул из окна вместе с одеждой), в манишке (единственной одежде, которую он сумел найти в темноте) и при остатках достоинства, явилось свидетельством крепости его духа и любви к риску. Этот вираж на поле боя подготовил его к стоическому противостоянию любым бесчисленным случайностям.

Опять же, Фальконбридж должен поблагодарить его за то, что он влез в окно к его невесте, поскольку это помешало ему жениться не на той женщине и привело к Женевьеве.

Йен был совершенно уверен, что герцог так и не понял, в чем заключалось его счастье.

Он не считался человеком великодушным – никто его не любил, за исключением, пожалуй, Женевьевы, зато его знали как человека, надолго запоминающего любое причиненное ему (с его точки зрения) зло и стремящегося сравнять счет, причем неважно, сколько на это потребуется времени. Женевьева пламенно убеждала Йена, что герцог не убивал свою первую жену, как утверждала популярная сплетня, и хотя ради Женевьевы тот сдержался и не вызвал Йена на дуэль, никогда ничего нельзя знать точно.

Тем случаем Йен не гордился. Знай он, что окажется связанным родственными отношениями с этим человеком, ни за что бы не полез на то дерево у окна леди Абигайль.

Все трое братьев Эверси встали и поклонились своему зятю, приветствуя его вежливо и весело, а когда все снова расселись, Колин приглашающим жестом подтолкнул к герцогу стоявший возле Чейза стул.

Йен метнул на него уничтожающий взгляд.

Колин с трудом подавил ухмылку.

Колин. Единственный (кроме Женевьевы), кто знал о том полуночном бегстве через окно спальни под дулом пистолета.

Герцог опустился на стул, и его плечи оказались в каком-то дюйме от Йена, едва не задев его.

Йен весь сжался.

Как по волшебству, рядом со столиком появилась Полли.

– Попробуйте темное, Фальконбридж, – посоветовал Чейз.

Чейз утверждал, что ему по-настоящему нравится этот человек. Но Чейзу нравилось многое, что Йен находил сомнительным, в частности, гусиная печенка, а от марионеток у него и вовсе мурашки по коже бегали. Может, он и герой войны, но вряд ли стоит считать его суждения неоспоримыми.

Полли пошла выполнять заказ его светлости.

– Что привело вас в наш скромный паб? – спросил Колин.

– Вышел прогуляться, заметил «Свинью и свисток» и воспользовался случаем увидеть своих шуринов в их среде обитания.

Все вежливо посмеялись, как бы соглашаясь с тем, что это была шутка.

– Чейза повысили, – сообщил герцогу Йен.

– Мои поздравления, капитан Эверси, – отозвался герцог. – Поднимаемся по служебной лестнице, вот как? Целимся на губернаторство?

– Не думаю, что моей жене понравится жить в Индии, но это не исключено.

– Сомневаюсь, что в Индии есть марионетки, так что это совершенно безопасно, – заметил Йен, и Чейз пнул его под столом ногой.

Герцог то ли не услышал этого заключения, то ли предпочел его проигнорировать.

– Йену тоже предложили повышение, – сказал Чейз. – Вы знаете, что он в звании капитана, Фальконбридж?

– Йен, – отрезал Йен, – собирается путешествовать вокруг света и очень скоро купит билет. И довольно надолго уедет.

– А. Вокруг света, говорите, – задумчиво произнес герцог. – По случайному совпадению вчера к нам прибыла гостья из-за океана. Не знаю, рассказывала ли вам Женевьева о моей юной подопечной, мисс Титании Дэнфорт, и ее надвигающемся прибытии из Америки.

Рассказывала. Но они, конечно, забыли. Родственница герцога, которую следует быстро выдать замуж за титул, одобренный герцогом. Что-то в этом роде.

– Мисс Дэнфорт приехала вчера.

– Надеюсь, в полном здравии? – любезно осведомился Колин.

– Цела и невредима. И настолько неиспорченную, хорошо воспитанную и впечатлительную молодую женщину еще нужно поискать. Искренне надеюсь, что пока она живет здесь, вы озаботитесь ее благополучием так же, как благополучием Женевьевы, и относиться к ней будете соответственно.

Несмотря на уклончивость сказанного, Йен понял, что это предостережение.

Ну и чертов наглец этот герцог. Как будто он не в состоянии сдержаться и готов взгромоздиться на любую женщину в окрестностях. А у него есть принципы.

За столом повисло молчание, чем-то напоминающее то, которое возникает после вызова на дуэль.

«Не вздумай этого сказать, Йен. Не вздумай. Не вздумай».

– Или… что?

Колин и Чейз застыли. Он знал, что оба затаили дыхание. В этой тишине Йену показалось, что он слышит, как с запотевшего стакана с элем стекают капли влаги.

Герцог не проронил ни слова.

– Я бы умер за Женевьеву, – добавил в полной тишине Йен. Мрачно.

И это чистая правда. Он уже не раз рисковал жизнью ради других. И это одна из причин, по которым его сон в течение вот уже многих лет вряд ли можно назвать мирным.

Это давалось ему нелегко.

Герцог, наконец, пошевелился, подняв свой эль и неторопливо сделал глоток.

– Что ж, – сказал он, – будем надеяться, что вам не придется умереть за мисс Дэнфорт.

Он осушил свой стакан с элем и одобрительно поднял брови.

– Превосходный напиток. Возможно, мне следует чаще посещать «Свинью и свисток».

С этой кошмарной угрозой он поклонился и ушел.

– Должно быть, она великолепна, раз герцог счел необходимым предупредить тебя. – Колин просто пришел в восторг.

– Чепуха. Судя по описанию, она скучна, – лениво отозвался Йен. – Эти непорочные девицы, как правило, всегда скучны.

Глава 4

Днем герцог послал за Тэнзи, и она, вытерев вспотевшие вдруг ладони о юбку, поспешила в комнату, где он сидел за большим полированным столом. Сидел так, будто считал его троном, хотя с другой стороны, подумала Тэнзи, где бы он ни сидел, все будет выглядеть именно так.

– Вряд ли мне требуется напоминать условия завещания вашего батюшки, мисс Дэнфорт, но я все же сформулирую их следующим образом: все ваше состояние целиком будет передано вам после вашего вступления в брак с человеком, которого я одобрю.

Почему он говорит как юрист? Может, поэтому отец и доверил ее судьбу этому человеку. Может, он умеет общаться только в приказном тоне или движениями этой своей грозной брови. Сложно спорить с бровью.

– Спасибо. Я знаю.

Наступило неловкое молчание.

– Когда я видел вас в последний раз, вы были не выше… – Герцог показал рукой несколько футов от пола. – И прятались за юбкой вашей матери. В Лилимонте.

Тэнзи вежливо улыбнулась. Если она и впрямь пряталась за маминой юбкой, это был последний раз, когда она смущалась. Наверное, он выглядел пугающим даже тогда. Его жена – тогда у него была другая жена – была такой симпатичной. Ее легко было рассмешить. Тэнзи очень нравилось, когда ее мама и жена герцога вместе смеялись в саду.

От одного слова «Лилимонт» в груди снова заныло. Она так отчетливо его видела: окруженный стенами сад, наполовину одичавший, яркий, полный сюрпризов, заросший, как из волшебных сказок, по крайней мере для нее, ростом в три фута.

Вспомнилось, что герцог потерял ту симпатичную, веселую жену вскоре после того визита. Вот почему теперь он женат на Женевьеве.

Тэнзи с любопытством взглянула на опекуна и если бы посмотрела внимательнее, заметила бы во взгляде некую мягкость, признак того, что жизнь его слегка потрепала. Но увидела лишь постаревшего, лощеного, непроницаемого представителя высшего света.

– Мне дали понять, что вы хотите замуж. – Он произнес это несколько напряженно.

– Да, действительно. – И едва не добавила: «разумеется!» Тэнзи чувствовала, что начинает краснеть.

Он помолчал, и она уцепилась за возможность высказаться.

– Я подумала, будет полезно составить список качеств, которые я хотела бы видеть в муже.

Еще одна пауза, причиной которой могло быть все что угодно. В том числе замешательство.

– Вы составили список, – осторожно произнес он.

Тэнзи кивнула.

– Качеств, которые я хотела бы видеть в муже.

Опять недолгое молчание.

– И… вы хотите поделиться этим списком со мной?

Непонятно, это что, ирония?

– Если вы сочтете его полезным.

– Как знать, – отозвался он.

– Очень хорошо. – Тэнзи аккуратно развернула лист бумаги, разгладила его на коленях и откашлялась.

Затем посмотрела на герцога; он ободряюще кивнул.

– Пункт первый: мне бы хотелось, чтобы он был умным…

Тэнзи снова подняла взгляд, оценивая реакцию на первое пожелание.

Герцог одобрительно кивнул.

– Глупцы могут быть такими нудными, – посочувствовал он.

– …но не слишком.

Насчет этого пункта она немного волновалась.

– А. – Он побарабанил пальцами, вроде бы обдумывая услышанное. – Вы имеете в виду тех, кто постоянно цитирует стихи и философов? Бесконечно расхваливает произведения искусства? Употребляет термины вроде «расточать дифирамбы»?

Именно это она и имела в виду. И надеялась, что герцог не из тех, кто постоянно цитирует поэтов и философов. Однако выражение «расточать дифирамбы» ей понравилось. Она мысленно примерилась к нему. «Титания Дэнфорт расточает дифирамбы торсу мужчины с балкона».

– Думаю, я предпочла бы, чтобы он был… активным. Любил всякие занятия на свежем воздухе, лошадей, стрельбу и все такое. Мне нравится читать. Но чтобы не придирался к выбору книг, которые я читаю. Я люблю представлять себе сценки по этим книгам.

Ну вот, теперь она несет всякую ерунду.

Тэнзи понадеялась, что Фальконбридж не сочтет ее совсем уж нелепой. Потому что ей самой показалось, что прозвучало все это именно так.

– В самом деле? – Непонятно, то ли он смеется, то ли раздумывает. – Сам я не особенно люблю читать. А вот моя жена очень любит, и я смирился с этой ее привычкой.

Женевьева действительно кажется человеком, очень любящим чтение, угрюмо подумала Тэнзи. Но в его голосе определенно звучит ирония.

– Каков следующий пункт в вашем списке, мисс Дэнфорт?

– А. Номер два: хотелось бы, чтобы он обладал высокими моральными качествами.

Говоря по правде, это она добавила только потому, что понадеялась произвести впечатление на герцога. Тэнзи толком не знала, как он истолкует «высокие моральные качества». В общем-то, она не знала, как она сама трактует эти качества и обладает ли ими. Это звучало занудно, но казалось необходимым.

– Высокими моральными качествами, – медленно повторил он, словно запоминая. – Это полезно в том смысле, что сужает круг, – серьезно произнес он. – Благодарю.

Поскольку герцог больше ничего не сказал, Тэнзи посмотрела на лежащий на коленях лист.

– Номер три: мне бы хотелось, чтобы он был красивым.

Это она произнесла нерешительно и подняла взгляд. Герцог был красивым. Даже с легкой сединой на висках. Но может быть, он считает, что внешность не так важна, если необходим моральный стержень.

– Позвольте заверить, что мне бы и в голову не пришло связать вас с горгульей, мисс Дэнфорт.

Превосходно! Она облегченно улыбнулась.

– Я особенно и не волновалась, потому как все мужчины, которых я видела в Суссексе, были просто…

Великолепны, чуть не ляпнула она в порыве энтузиазма. Особенно вспомнив о мужчине с балкона.

– …очень приятными, – ханжески договорила Тэнзи.

Он минутку помолчал. Ей показалось, что морщинки в уголках его глаз сделались чуть глубже. Он что, пытается подавить улыбку?

– Многие да, – несколько загадочно произнес герцог. – А следующий пункт?..

– Ах да. – Тэнзи снова посмотрела на список. – Номер четыре: любит…

Проклятье. Это еще один очень деликатный пункт. Она опять подняла глаза. Вокруг глаз герцога виднелись тонкие морщинки, что подсказывало: иногда он все-таки смеется. Впрочем, доказательств этому Тэнзи пока не видела. Интересно, делает ли он это с удовольствием или считает необходимым светским условием, вроде поклонов и тому подобного.

– Глоток хорошего брэнди? Прогулки по берегу моря? Вышивание? – подсказал герцог. Теперь Тэнзи отчетливо слышала с трудом сдерживаемое нетерпение. Ничтожная пылинка, подумала она. Я раздражитель, ничтожная пылинка, и он едва меня терпит.

– …смеяться.

Она произнесла это едва слышно. Почти извиняющимся тоном.

– А, – задумчиво протянул он. – Что ж, думаю, тут у нас конфликт между пожеланием номер два и вот этим. Боюсь, мне придется просить вас выбрать только одно из них.

Легкие сжались так стремительно, что Тэнзи едва не закашлялась.

Черт побери. И винить остается только себя.

Последовало удручающее молчание. Затаив дыхание, Тэнзи обдумывала последствия.

И вдруг он с такой силой хлопнул ладонью по столу, что Тэнзи подскочила, и захохотал, запрокинув голову.

– О, Титания. Вы выглядите такой потрясенной! Я же вас дразню. Видите ли, я тоже иногда люблю «посмеяться». Но думаю, теперь я знаю, что бы вы выбрали, если бы возникла такая необходимость.

У него был такой замечательный, такой заразительный смех, что Тэнзи быстро оправилась от смятения и тоже рассмеялась. Хотя и не до конца простила за то, что он отнял у нее год, а то и два жизни этой своей «милой шуткой». Слишком уж живо она вообразила свою дальнейшую судьбу.

– Ваш отец был большой зубоскал, – заметил герцог, когда они оба успокоились.

– Самый лучший. – Она вонзила ногти в ладони, почувствовав, что в уголках глаз копятся слезы. Они появлялись в самое неподходящее время. Даже во время смеха.

– И ум у него был замечательно подвижный. При случае он с легкостью мог загнать меня в угол во время спора. Нам это нравилось, причем весьма. При этом, заметьте, меня очень сложно победить.

– Не сомневаюсь, – искренне ответила Тэнзи. Впрочем, она его тоже поддразнивала.

Он улыбнулся.

Смех словно что-то освободил в нем, и Тэнзи вдруг поняла: Фальконбридж просто был несколько скованным, сомневающимся в ней так же, как и она в нем. И тоже пережил утрату, когда ее отец умер. Человек, с которым он когда-то был близок, а Тэнзи сомневалась, что у герцога много задушевных друзей. Это пробудило в ней сочувствие. Она внезапно ощутила в себе – это казалось смехотворным, но тем не менее – желание его защищать.

– В своих письмах ко мне он называл вас Титания.

– Это имя – его выбор, а мама никогда ни в чем не могла ему отказать. Опять же именно мама убедила отца вернуться в Америку. Я всегда считала свое имя немного слишком обязывающим. Чем-то, до чего нужно дорасти.

– Думаю, вы вполне сжились со своим именем.

– Спасибо. Я тоже так думаю. И мама называла меня Тэнзи. Папа в конце концов сдался.

Герцог снова улыбнулся. И это выглядело так естественно, что она с облегчением поверила – он улыбается часто, и не только потому, что от любого время от времени ждут улыбки.

– Но вы, безусловно, очень похожи на свою мать.

– Все так говорят.

Наступило молчание, на этот раз спокойное, легкое.

– Я всегда надеялся снова всех вас увидеть, – мягко произнес он. Как будто понимал, что слишком долгая беседа на эту тему сейчас нежелательна.

– А я вас помню, – немного застенчиво произнесла Тэнзи. – Совсем чуть-чуть. Тогда вы были женаты на другой женщине. Помню, я думала, что она очень хорошенькая, как из волшебных сказок. И у нее был такой прелестный голос.

– О, это правда. Она была хорошенькой. Умерла несколько лет назад.

– Знаю. Мне очень жаль.

Он коротко кивнул.

Еще был ребенок, вспомнила Тэнзи и сразу пожалела, что вообще об этом упомянула. Она помнила, как отец получил письмо от герцога. Он рассказал матери о случившемся в нескольких коротких сокрушительных фразах и ушел в свой кабинет, плотно закрыв дверь. Словно в одиночестве мог разделить горе друга.

– Но вы должны знать, Титания, что я никогда не был так счастлив, как сейчас.

Она знала, что это правда. Ошибиться в этом невозможно. Но ей никогда не удастся описать счастье словами, подумала она. Это просто нужно видеть.

И сказал он это только для того, чтобы она знала – она тоже сможет быть счастлива.

– Я рада, – негромко произнесла Тэнзи. – И спасибо, что сказали мне.

Герцог кашлянул.

– В вашем списке есть еще пожелания?

О да.

– Номер пять: мне бы хотелось, чтобы он был добрым.

Она подняла взгляд, немного беспокоясь и об этом тоже, но уже меньше. Теперь она знала – что бы ни говорили, он человек добрый. Возможно, нетерпеливый, вероятно, весьма надменный, но от герцога этого и ожидают. Она чувствовала, что по сути своей он добрый.

– И пока это все.

Он слегка улыбнулся.

– Ваш список еще не закончен?

– Я еще не решила.

– Держите меня в курсе о принципиальных изменениях его содержания, – мрачно произнес он.

Тэнзи подозревала, что опекун опять ее дразнит.

– Непременно. – Она улыбнулась.

– Думаю, у нас имеется превосходная возможность найти вам супруга, отвечающего вашим требованиям. Ваш отец был одним из самых разумных людей, кого я когда-либо знал, и он доверял моим суждениям. Предполагаю, что вы будете удивлены богатством выбора. Но я сумею точно определить, кто из претендентов достоин вас, Титания… и кто ни в коем случае не подходит. Если возникнут вопросы, не стесняйтесь обращаться ко мне.

– Спасибо, – ответила она, думая при этом: «Отличная попытка». Может, он и добрый, но еще знает, как лишить человека удовольствия, а она не настолько уж наивна.

– Я бы с радостью поболтал с вами еще, если захотите, – добавил герцог и встал, давая ей понять, что беседа их окончена.

– Буду рада.

И это, к собственному изумлению поняла Тэнзи, было чистой правдой.

Представление мисс Титании Дэнфорт светскому обществу Суссекса решили начать со званого обеда и небольшого аперитива перед балом – скромным балом, как выразилась герцогиня, – который и завершит вечер. Женевьева заверила Тэнзи, что будут приглашены все самые знатные жители Суссекса, а также кое-кто из Лондона, а затем перечислила титулы гостей, как незначительных, так и солидных, как женатых, так и холостяков. Тэнзи вообразила их всех очень привлекательными. Забавно, как магия слова «лорд» изменяет восприятие человека, если это слово предшествует имени. В глубине души она была уверена, что ее имя станет звучать не так претенциозно только в том случае, если перед ним появится слово «герцогиня». Герцогиня Титания. Графиня Титания? Леди Титания?

Это всего лишь вопрос времени, твердо сказала она себе.

Примерно через месяц за скромным балом должен был последовать тот, что Тэнзи очень хотелось назвать «нескромным», а Женевьева называла Большим балом.

Тэнзи сказали, что она не должна делать ничего, кроме одного – появиться из своих комнат красавицей, «чего вы можете добиться, нарядившись даже в мешок из дерюги, если захотите, – заметила Женевьева со своим обычным великодушием. – Хотя, конечно, наряд из дерюжной мешковины вряд ли можно назвать в Суссексе привычным».

– Ха-ха! – рассмеялась Тэнзи.

Она решила подойти к вопросу о том, чтобы выглядеть предстоящим вечером красавицей, со всей возможной серьезностью.

И поскольку ее собственная американская горничная пришла в ужас от мысли пересечь океан и отправиться с ней в чужую страну, Женевьева любезно прислала ей свою камеристку по имени Энни, спокойную, толковую и готовую помочь.

Но Тэнзи сегодня была не в лучшем настроении, и удовлетворить ее запросы оказалось очень непросто.

– Не зеленое. Голубое.

Камеристка вытащила из шкафа голубое.

– Не это голубое. Другое голубое. – Девушка вытащила и уже наполовину повернулась к ней с платьем в руках, когда Тэнзи сказала: – Нет. Может быть, бледно-зеленое шелковое?

– Я думаю, вы будете красавицей в любом из них, мисс, – с отчаянием произнесла бедная Энни.

Тэнзи едва ногами не затопала.

– Скажи мне, Энни, – требовательно спросила она, – есть у тебя кавалер?

Горничная вспыхнула.

– Да, мисс. Он работает в конюшне.

Тэнзи, искренне заинтересовавшись, смягчилась:

– Какая прелесть! А он красивый, твой ухажер?

– Да, если мне позволительно так сказать. Его зовут Джеймс. Мы хотим пожениться, но…

– О, ты выходишь замуж? Какая прелесть! – Тэнзи просияла.

Энни буквально засветилась от счастья:

– Правда-правда. И все-таки мы должны подождать. Понимаете, нам не хватает денег, чтобы завести свое хозяйство. Джеймс хочет построить для нас небольшой домик, чтобы не пришлось всю жизнь жить у хозяев, и… Ой, не следует мне докучать вам этим, мисс Дэнфорт, – печально закончила она.

– Мне вовсе не скучно. Ужасно важно иметь собственный дом. Я бы тоже хотела, потому что теперь у меня дома нет. И семьи тоже.

И в эту минуту девичьи надежды и тревоги смели условности социального положения и объединили обеих своего рода договором.

– У вас есть дом тут, а уж мы о вас позаботимся, – решительно проговорила Энни. – И если только вам что-нибудь потребуется, мисс Дэнфорт…

– Спасибо, – ответила Тэнзи, искренне тронутая.

Наступило короткое, немного неловкое, но душевное молчание. Тэнзи снова повернулась к шкафу.

Она никогда так сильно не волновалась из-за бального платья. Как и любая другая молодая женщина в светском обществе Нью-Йорка, Тэнзи как должное принимала свою способность пленять сердца независимо от того, что на ней надето. Вот почему в голосах тех, кто приходил к ней с выражением сочувствия, слышалось едва заметное, но тем не менее безошибочно угадывавшееся, какое-то болезненное ликование. Королева наконец-то лишилась трона. Это произошло из-за страшного несчастья, но тем не менее.

Пока она занималась устройством своих дел, балы проходили без нее. И мало кто из светских молодых дам посетил ее во второй раз.

Тэнзи очень не хотелось этого признавать, но на самом деле ее уверенность в себе была отнюдь не такой нерушимой, как когда-то. Хотя, возможно, все, что ей требуется, – это небольшая практика в соответствующей обстановке. Например, в бальном зале, полном кавалеров.

– А теперь… подумай вот как, – сказала она Энни. – Если бы ты была мной и хотела, чтобы твой жених смотрел только на тебя и забыл о существовании других женщин, какое платье ты бы надела?

Похоже, это предложение увлекло Энни, затем камеристка спохватилась и внимательно перебрала все висевшие в шкафу платья.

– Белое с серебристыми лентами, – уверенно заявила она.

Наконец-то они сдвинулись с места.

– Почему? – решила уточнить Тэнзи.

– Потому что в нем вы будете похожи на…

– Только не говори – ангела!

Энни улыбнулась:

– Жемчужину в раковине. Русалку. Нимфу.

Жемчужина! Нимфа! Русалка! Тэнзи понравилось все. Она приложила к себе платье, изучая отражение в зеркале. С волосами, распущенными по плечам, она и вправду выглядит немного похожей на какое-нибудь мифическое создание, подумала Тэнзи. Серебристая лента подчеркивает блеск ее голубых глаз, в белом кожа ее светится почти как золотая, а губы яркие, цвета внутренней стороны раковины.

Это подойдет. Она удовлетворенно выдохнула.

– Понимаешь, Энни, просто у меня единственный шанс произвести первое впечатление. А я так давно не посещала приемов вроде этого.

– Уж я постараюсь, чтобы вы стали незабываемой, мисс.

Тэнзи коротко кивнула.

– Спасибо тебе.

Значит, белое платье. Она просунула в него голову с азартом игрока, выбирающего карту, которая определит исход игры.

Во время обеда ее представили семейству Эверси.

Первое впечатление Титании – лес высоких, смуглых привлекательных мужчин, сплошь белозубые улыбки, высокие скулы и изысканные манеры, а также мужественные, очень английские имена: Колин, Маркус, Чарльз. Все они так очевидно составляли единое целое, вариации на тему, начатую их родителями, очень красивыми людьми. Все юноши были чуть-чуть выше своего отца, мужчины с веселыми глазами, а у матери было такое же лицо сердечком, как у Женевьевы.

Будь они конфетами в коробке, Тэнзи, пожалуй, первым бы выбрала Колина, самого высокого из всех, того единственного, чьи глаза (она могла бы поклясться) скорее казались зелеными, чем голубыми. И сверкали.

Она улыбнулась ему.

Он улыбнулся в ответ и только что не подмигнул.

Вдруг его тело содрогнулось, будто кто-то вонзил ему вилку в бок.

Колин нахмурился, но это выражение тотчас же исчезло, сменившись улыбкой, адресованной женщине, стоявшей напротив него. У нее была поразительная внешность – черные волосы, очень светлая кожа, загадочные темные глаза – и вид человека, абсолютно уверенного, что все его любят. Она едва заметно, как-то очень интимно улыбалась.

Его жена. Мэделайн. Жен остальных братьев звали Луиза и Розалинд.

Потому что, увы, все до единого Эверси состояли в браке.

Ну, то есть все, кроме Оливии.

И при виде Оливии Эверси уверенность Тэнзи в себе слегка поколебалась.

Сразу становилось понятно, почему все мужчины Суссекса и за его пределами превращают дом Эверси в цветочную оранжерею. Красота Женевьевы была теплой и спокойной, а Оливия сверкала как бриллиант. Неистово яркие глаза и худоба, возможно, даже чрезмерная, но ей это шло – невозможно было выбрать ракурс, при котором лицо Оливии Эверси не казалось обворожительным. Тэнзи невольно восхищалась ее осанкой и тем, как грациозно двигались ее изящные руки, когда она потянулась к солонке.

– Как интересно обнаружить среди нас американку, мисс Дэнфорт, – сказала она. – Вы прибыли из Нью-Йорка?

– Да. Родилась я здесь и вспоминаю Англию с большой симпатией. Но Нью-Йорк я люблю.

Волна тоски по прежней жизни накатила на нее так внезапно, что рука, державшая вилку, застыла. Когда-то она сидела за столом со своей семьей, смеясь и пререкаясь, и тогда воспринимала это как должное.

Тэнзи снова занялась горошком. Ей нужны силы для предстоящего вечера. Она поднесла вилку ко рту.

– Кажется, юг вашей страны заселен рабовладельцами, верно, мисс Дэнфорт?

Вилка замерла, не донеся еду до рта.

О, чтоб у всех чертей зубы заболели! Это похоже на ловушку.

Она сильно подозревала, что Оливия читает то, что не интересует ни ее, ни герцога.

– Полагаю, можно сказать и так, – осторожно произнесла она.

– А вы знаете кого-нибудь, кто…

Оливия внезапно подпрыгнула на своем стуле и пискнула.

– Осторожно, чулки, – хмуро пробормотала она.

По крайней мере, Тэнзи показалось, что она сказала именно это. Девушка слегка нахмурилась.

– Оливия так усердно трудится на благо всех бедных и угнетенных. – Это произнесла мать семейства, миссис Эверси, причем умудрилась вложить в свои слова гордость и одновременно предостережение.

А, вот почему Оливия все еще не замужем! Тэнзи не могла представить себе мужчину, который долго выдержал бы подобную чепуху. Внезапно она стала куда увереннее в том, что сможет сама занять цветочный трон Оливии.

И улыбнулась той, словно извиняясь за эту недостойную мысль.

Оливия ответила улыбкой, словно уловила каждое слово этой мысли, но ни капли не волновалась за свое превосходство.

– А где твой брат? – спросила миссис Эверси одного из красавцев Эверси, сидевшего рядом с ней. Маркус? Брат? Тэнзи посмотрела на красивые лица сидевших за столом. Так тут еще не все?

«Кто из них был тем язычником на балконе?» – гадала она.

Ее охватил оптимизм. Может быть, мужчины вроде Эверси – привычное для Англии дело? Может, найти титулованного красивого мужа будет так же просто, как стрясти с дерева яблоко?

– В последний раз я его видел, когда он с Адамом чинил ограду в паддоке, или крышу, или еще что-то где-то, – сказал тот, кого называли Чейзом. – И они надолго застрянут, ремонтируя дом викария.

Герцог поднял взгляд и сухо произнес:

– Что-то вроде искупления за его обычные…

Лицо его исказилось гримасой. Тэнзи ощутила острый укол жалости. Наверное, в его возрасте (не меньше сорока, а то и старше) будешь морщиться от многого. Подагра, нарушение сердечного ритма, скверное пищеварение.

– Наш кузен, мистер Адам Сильвейн, служит викарием тут, в Пеннироял-Грин, – пояснила Женевьева Тэнзи. – Он всегда помогает беднякам Суссекса. Мы так им гордимся.

– Как чудесно иметь в семье викария! У вас что, есть еще один брат?

– Разве нам не повезло с такой дивной погодой в это время года? – Это произнес герцог. Он задал вопрос всем присутствующим за столом, как будто вовсе не услышал ее вопроса. Может, и не услышал. Может, она неправильно угадала его возраст и ему уже необходима слуховая трубка, чтобы расслышать голос с расстояния в несколько футов.

– ПОГОДА ПРЕЛЕСТНА! А ЧТО, ОБЫЧНО ВЕСНА У ВАС ХОЛОДНАЯ?

Глаза его так расширились, что она увидела только белки.

– Весной у нас восхитительно, мисс Дэнфорт. Вам очень понравится, – вмешалась Оливия, мягко, осторожно, словно демонстрируя подобающий для беседы в помещении тон.

– У вас есть еще один брат? – снова повторила свою попытку Тэнзи, на этот раз тише, начиная что-то подозревать.

– Каковы ваши интересы и стремления, мисс Дэнфорт? – это спросил Колин. Явная смена темы, но глаза его многообещающе засверкали.

– О, боюсь, я в некотором роде превратилась в домашний цветок. Но мне не терпится выяснить, чем увлекаются жители Суссекса.

Она заметила, что Колин воспринял это как флирт. Этот точно из распутников – или был таковым раньше.

– Колин любит коров, – резко и раздраженно бросил Чейз. – Очень, очень любит.

– Коров… – протянула Тэнзи. – Ну, я могу придумать более интересное занятие, чем выращивание бычка.

Наступило недоуменное молчание.

Колин выглядел так, словно разрывается между мыслью о том, что это полная бессмыслица, и тем, что ему в общем-то наплевать, так это или нет, ведь услышать-то он хотел именно это.

– Мисс Дэнфорт, вы бывали когда-нибудь в Ист-Индии? – вмешался Чейз. Это прозвучало так, будто он задал вопрос наобум.

Она повернула голову к нему.

– Нет, этого удовольствия я еще не имела, но мне кажется, что работа на Ист-Индийскую компанию должна быть такой впечатляющей. Должно быть, вы оба исключительно талантливы. Надеюсь, вы расскажете мне об этом все, пока я тут живу.

И просияла, глядя на обоих поочередно.

Все за столом заметили миг, когда Колин и Чейз, капитулировав перед огромными глазами, длинными ресницами и улыбкой, просияли в ответ.

Снова наступила почти осязаемая тишина.

А затем Чейз и Колин, перебивая друг друга, заговорили о коровах и Ист-Индийской компании и не замолкали до тех пор, пока лакей не внес бланманже.

Глава 5

– Домашний цветочек, подумать только! – сказала Оливия Женевеьеве после обеда. Она сидела на краю кровати Женевьевы, потирая щиколотку. – Сегодня вечером под столом столько пинались и щипались! Нам что, придется все время следить за тем, что мы говорим, пока она здесь? «Я могу придумать более увлекательное занятие, чем выращивание бычков». Нет, ну честное слово! И ведь в один прекрасный миг она все равно увидит Йена. Мы не сможем вечно скрывать правду о его существовании. И вообще, может, она вовсе не сочтет его привлекательным. Она такая юная штучка, а у Йена бывает такой потасканный вид.

Женевьева поколебалась. Последние ироничные слова платной компаньонки Тэнзи все еще звучали у нее в ушах: «Удачи, ваша светлость».

Она благоразумно решила не делиться ими с Оливией. Во всяком случае, пока.

– Ну, мы же не будем все время делить с ней трапезу. Я думаю, она очаровательна. Одна в этом мире, и мне кажется, она просто пытается всем угодить. Она так очаровательна со всеми, включая меня, и наверняка будет такой же с тобой, если ты дашь ей шанс.

Женевьева была настолько великодушна в своем счастье, что с готовностью закрывала глаза на любые напоминания о том, что из своего прошлого лелеял ее супруг.

– Посмотрим, – сказала Оливия зеркалу. К ней любовь была куда менее добра, и она больше не собиралась доверять так легко.

Наскоро заскочив в свою комнату, чтобы пощипать щеки, покусать губы и расправить после долгого сидения за обедом платье, Тэнзи направилась в бальный зал.

Она ступила на порог как раз, когда превосходный оркестр заиграл рил, и сердце ее внезапно взмыло вверх и закружилось.

Энергичная музыка была сродни идеальному счастью. Ее жизнь слишком долго заполняли передвижения, ни одно не было особенно приятным, ни одно не было ее выбором. Но сегодня вечером она с радостью забудется в танце, словно бабочка, порхающая с цветка на цветок.

Тэнзи сделала еще один робкий шажок в зал.

Гости его еще не заполнили, но девушка не узнала ни одного из обернувшихся к ней лиц. Странно думать, что к концу вечера все будет наоборот.

Еще один шаг. Все равно что входишь в холодную воду. Постепенно к ней привыкая, шажок за шажком.

Улыбаясь, Тэнзи сделала еще шаг.

И застыла.

Случилось что-то ужасное.

Из легких внезапно вышел весь воздух, словно ее сбросили с большой высоты. Перед глазами замелькали искры. Тэнзи обернулась назад, будто надеялась увидеть обидчика, обрушившего лопату ей на голову и внесшего смятение в ее душу.

Затем медленно, осторожно повернула голову обратно и посмотрела в бальный зал. На ту стену.

Увы, она уже знала, что обидчик с лопатой тут ни при чем. Все гораздо хуже.

Это мужчина.

Восхитительное возбуждающее тепло обожгло кожу. Мир вокруг необъяснимо укрупнился. Внезапно все сделалось громче и ярче, и Тэнзи стало неловко, казалось, она разучилась ими пользоваться.

Да ради всего святого! Можно подумать, она никогда прежде не видела красивых мужчин. Да она с привычной легкостью кукловода обращалась с влюбленными красавцами! И дело вовсе не в том, что она какое-то время оставалась вне игры. От Джанкарло, несмотря на всю его красоту, у нее даже пульс не участился.

Так что, бога ради, изменилось сейчас? Может, дело в том, как он держится – словно ему принадлежит весь мир? В слегка насмешливом, отстраненном выражении лица, словно он намерен использовать все и всех, да еще сделать так, чтобы им это понравилось? В его идеально сидящей, безупречно сшитой, элегантно простой одежде, которая невольно заставила ее гадать (потрясенно!), как он выглядит без нее? В надменном профиле? В его восхитительном, почти пугающем росте?

Причина во всем этом и ни в чем из этого. Тэнзи точно знала только одно – для нее это что-то совершенно новое и в голове пусто, как у новорожденного младенца.

Сообразив, что неприлично на него таращится, Тэнзи заставила себя посмотреть в другую сторону, по непонятной причине – вверх.

На потолке только одна вещь могла представлять хоть какой-то интерес – люстра, и Тэнзи изобразила необычайное восхищение. А когда снова опустила взгляд, обнаружила, что тот мужчина наблюдает за ней. Явно озадаченно.

Ее сердце неистово заколотилось.

Уголок его рта слегка приподнялся, голова склонилась в едва заметном поклоне, вежливом, немного снисходительном.

Взгляд лениво блуждал по залу.

Причем Тэнзи он пропустил. Как будто она кресло, или люстра, или – немыслимо… простушка.

И вот уже второй раз за несколько минут она испытала ощущение удара по голове.

Ей пришла ужасная мысль: а что, если в Англии она привлекательной не считается? Что, если в ее чертах есть нечто, что англичане находят комичным? Что, если золотистые волосы тут считаются блеклыми и немодными? Тэнзи чувствовала себя так, словно у нее только что вырвали меч.

И едва не выпрыгнула из платья, когда кто-то прикоснулся к ее локтю. Она совсем забыла, что в мире есть и другие люди.

Тэнзи резко обернулась и увидела рядом с собой Женевьеву.

– А, вот вы где! Боже правый, вы просто красавица! Пойдемте со мной, Тэнзи. Заверяю вас, ваша бальная карточка заполнится за несколько секунд. – Женевьева дружески взяла свою подопечную под руку и решительно повела куда-то. – Пожалуйста, не стесняйтесь. Обещаю, все будут просто счастливы с вами познакомиться.

Тэнзи позволила увлечь себя прочь, прочь от этого мужчины, послав при этом сияющую безрассудную улыбку куда-то в толпу. Молодой человек, оказавшийся на пути этой улыбки, залился румянцем, лицо его исполнилось томления, и Тэнзи поняла, почувствовала, что он смотрит ей вслед.

И пока они с Женевьевой шли по бальному залу, она ощущала, как один за другим оборачиваются мужчины, словно цветы на лугу под летним ветерком.

Прежде чем этот вечер закончится, она заставит обратить на себя внимание и того мужчину.

Женевьева вела ее по бальному залу, представляя гостям. Немало взглядов их провожало (очень приятно); разговоры обрывались; танцы выпрашивались. Словом, все было так, как и должно быть, и Тэнзи начала успокаиваться и даже получать от этого удовольствие. Скупо, с дальним прицелом она записала один вальс за случайно выбранным кавалером, заставив остальных гадать, почему она выбрала его. А затем обратилась к Женевьеве:

– От всех этих разговоров у меня разыгралась жажда. Нельзя ли нам наведаться к чаше с пуншем?

И направилась в ту сторону прежде, чем Женевьева успела ответить или приступить к знакомству ее с кем-нибудь еще.

Незнакомец по-прежнему в одиночестве стоял у стены, рассматривая бальный зал. Когда Тэнзи к нему приблизилась, время словно замедлило ход.

Она как во сне увидела, что он выпрямился, повернулся и произнес:

– Ну, добрый вечер, Женевьева. Куда это ты так поспешно убежала?

Он называет герцогиню по имени!

Та проговорила:

– Мисс Дэнфорт, познакомьтесь с моим братом, мистером Йеном Эверси. Капитаном Эверси после повышения по службе.

Ее брат! Брат, о котором никто и не заикнулся!

Йен. Йен. Йен Йен Йен.

Не Ланселот, конечно, но и так сойдет.

Его поклон, исключительно грациозный, показался чересчур обворожительным. Она подозревала, что обворожительным будет все, что он делает – зевает, почесывается, по утрам после сна протирает глаза. Впрочем, трудно представить, что он делает настолько заурядные вещи.

Вблизи его лицо оказалось чуть жестче, чуть более пугающе и намного красивее. Скулы, челюсть и лоб объединились в бескомпромиссной, отшлифованной, алмазоподобной симметрии. Рот изящно очерчен. Глаза над скулами, крутыми и грозными, как стены крепости, были голубыми, насмешливыми и чуть циничными. Он оказался старше, чем она предположила сначала. Крупнее, чем ей показалось издали. Плечи его уходили в бесконечность. И смотрел он на нее, не смущаясь, как столь многие прочие кавалеры.

И всего того, что она чувствовала в его присутствии, было слишком много. Все это было слишком новым, чтобы подобрать этому название. И, может быть, именно этого она и ждала всю свою жизнь.

Может ли он быть тем мужчиной с балкона?

– Рад знакомству, мисс Дэнфорт.

У него такой баритон, такой звучный голос – Тэнзи казалось, что она ощущает его как удар грома. Аристократический. Теплый, но без излишнего пафоса. Это хорошо. Льстецы бывают утомительны.

А уж она выяснит, чем подогреть его энтузиазм.

Тут ей пришло в голову, что она до сих пор не произнесла ни слова. Пришлось взять себя в руки и приступить к обольщению.

– Надеюсь, вы будете называть меня Тэнзи.

Забавно. Собственный голос прозвучал на удивление жалко.

Он слегка улыбнулся.

– Надеетесь?

Похоже, англичанам, всем до единого, это кажется смешным.

К неимоверному потрясению Тэнзи новая волна жара бросилась ей в лицо. Он наверняка сейчас видит «жену, одетую в багряницу»[2] – в буквальном смысле.

Она попыталась ослепительно улыбнуться. Получилось неестественно, как будто у нее во рту внезапно вырос еще один комплект зубов.

Да что с ней такое?

– Так называют меня мои друзья. А я надеюсь, что мы с вами станем друзьями.

– Любой друг моей сестры – мой друг.

Сказано с прелестной равнодушной сдержанностью.

Женевьева издала какой-то странный горловой звук. Тэнзи с любопытством взглянула на нее. Это прозвучало почти скептически. Как предостережение.

– Мы как раз заполняем бальную карточку Тэнзи самыми лучшими танцорами, Йен.

А это прозвучало так, будто Женевьева не хочет включать в их число Йена.

– Боюсь, я какое-то время была домашним цветком. – Тэнзи с притворной застенчивостью потупилась, сумев при этом как следует рассмотреть его руки. Крупные ладони, длинные прямые пальцы. Затылок приятно обожгло жаром. – Почту за честь, если вы потанцуете со мной, мистер Эверси.

Очень, очень дерзко. И совершенно неразумно, но всегда можно все свалить на американские манеры. Тэнзи точно знала, что ни один английский джентльмен не сможет ей отказать.

Она подозревала, что в намерения Женевьевы это не входило. Причины неизвестны, но тем не менее.

Тэнзи снова подняла глаза и увидела, что Йен обменялся с Женевьевой каким-то непонятным ей взглядом и одними губами произнес что-то вроде: «Я что, должен?»

Ну. И. Наглец.

– Почту за честь и особую привилегию, если вы согласитесь на вальс со мной, – очень серьезно сказал Йен, но в голубых глазах появился яркий блеск, который он, вероятно, считал сокрушительным.

И какая разница, что блеск и в самом деле был сокрушительным. Настолько сокрушительным, что Тэнзи едва не забыла, что она только что повела себя недопустимо.

Так же недопустимо, как когда-то раньше.

– Буду с огромным нетерпением ждать, мистер Эверси, – не менее сдержанно отозвалась она, и Женевьева повлекла ее дальше.

Глава 6

Мисс Дэнфорт танцевала с Саймоном. Молодой человек выглядел ошеломленным своей удачей и то и дело наступал себе на ноги, при этом Йен мог ручаться, что за свою жизнь юный Саймон танцевал этот рил не меньше сотни раз. Мисс Дэнфорт ослепительно улыбалась каждый раз, как он спотыкался, как будто он делал это специально, чтобы ее позабавить.

Йен нахмурился.

Рядом появилась его сестра.

– Еще раз добрый вечер, Женевьева. Что, танцы утомили твоего мужа?

Она закатила глаза. Женевьева так уверена в бодрости и энергии своего мужа, что оскорбления и насмешки по поводу его возраста от нее просто отскакивают.

– Отошел ради какого-то импровизированного совещания. Что-то связанное с инвестициями, которые его интересуют. – Она помолчала. – С твоей стороны довольно любезно повести себя… так по-доброму… с мисс Дэнфорт, Йен.

Он мрачно усмехнулся.

– Так любезно со стороны твоего мужа посоветовать мне не развращать ее.

– О. Он так сказал? – Впрочем, удивления в ее голосе не слышалось. – Ну ты же понимаешь, что он весьма чувствителен в этом вопросе.

Она его дразнит. Йен попытался изобразить праведный гнев, но сложно оставаться уверенным в себе, когда дело касается Женевьевы. В особенности потому, что она так счастлива со своим герцогом, что почти светится, как средневековая святая.

А еще потому, что сам Йен вовсе не гордился тем эпизодом, когда наставил герцогу рога с его бывшей невестой.

Он вздохнул.

– Я не совращаю непорочных девиц, Женевьева. – Он намекал на то, что первую невесту герцога вряд ли можно было назвать непорочной и в той истории она являлась равноправной соучастницей.

Женевьева издала какой-то неопределенный звук.

И какое-то время просто молчала.

А затем осторожно произнесла:

– Она очень хорошенькая, эта мисс Дэнфорт.

Он опять вздохнул.

– Пожалуй. Но опять же, на свете очень много хорошеньких женщин, к моей вечной признательности.

И, он не сомневался, мисс Дэнфорт привыкла к тому, что ее называют хорошенькой, очень любит себя и отлично умеет хлопать ресничками и строить глазки, чтобы получить от мужчины то, что хочет.

Но несмотря на все это, она совершенное дитя. Покрасневшие щеки. Смущенная улыбка. Неловкость при беседе. Он видел все это раньше, миллион раз, не меньше, и теперь его это забавляло, а когда он бывал не в духе – раздражало. Тут нет никакого вызова. Ему это неинтересно.

– Какой ты все-таки пресыщенный, Йен.

– Да, – просто ответил он, не желая выслушивать нотацию.

И огляделся в поисках братьев, или кузена Адама, или кого-нибудь, кого можно утащить в библиотеку опустошать отцовские графины с бренди вместо танцев, но никого не нашел. Наверное, придется удовлетвориться ратафией[3].

– Мне бы хотелось, чтобы ты доверяла мне, Женевьева.

– Мне бы тоже, – легко отозвалась она, игриво шлепнув его веером.

Только тут Йен окончательно понял, что сестра ему не доверяет. Ни капли.

Это его слегка задело, но он решил, что удивляться нечему. Все же он не на пустом месте заработал свою репутацию распутника.

– Фальконбридж должен найти ей хорошую партию, – проговорила сестра. – Желательно кого-нибудь с титулом или хотя бы баснословно богатого. Таковы условия завещания ее отца.

– Не сказать, чтоб герцогов вокруг было хоть пруд пруди. Хотя наследник герцога де Нёвиля уже совершеннолетний и жена бы ему не помешала. Как, впрочем, любому наследнику. Я разговаривал с ним в клубе «Уайтс». Хорошие манеры. Не совсем осел. И совершенно безвредный.

Женевьева засмеялась.

– Полагаю, могло быть куда хуже, чем совершенная безвредность.

Йен пожал плечами.

– Мои поздравления мисс Дэнфорт и тому бедолаге, за которого она выйдет замуж. Кстати говоря, вон идет твой бедняга.

Но Женевьева его уже не слушала, потому что успела заметить, как ее муж пересекает бальный зал, направляясь к ней.

Оставив Женевьеву, Йен направился было к чаше с пуншем, но внезапно вздрогнул, заметив пару глаз, выглядывающих из-за горшка с каким-то высоким растением. Он приблизился.

– О, добрый вечер, мисс Черинг.

– Добрый вечер, капитан Эверси. – Ярко-синие глаза мисс Жозефины Черинг моргнули. Это была миловидная словоохотливая юная леди с большим сердцем и мозгами, состоящими в основном из пустоты и перьев. Недавно она обручилась с Саймоном Ковингтоном.

– Что-то случилось? Это так не похоже на вас – прятаться в углу.

– Это в ваших привычках, мистер Эверси, правда? Хотя так много девушек мечтают потанцевать с вами.

– Эээ… пожалуй, иногда я и вправду так поступаю, – осторожно ответил он, немного удивившись. – Иногда человеку просто хочется чуть-чуть передохнуть.

– Тяжело быть красивым, верно? – произнесла она с авторитетным, несколько задумчивым видом.

– Пожалуй. – Йен развеселился. И ничуть не сомневался, что в этот вечер мисс Черинг с излишним энтузиазмом налегала на ратафию. – Так почему вы прячетесь за этим растением? Вас что-то беспокоит? – И тут же пожалел, что спросил. Доверительные разговоры – вотчина его кузена Адама Сильвейна, викария. А уж доверительные разговоры с женщинами особенно пугали Йена, ввергая его в панику. Из-за чего только женщины не поднимают шума!

– Или вас беспокоит кто-то? – добавил он почти с надеждой. Йен с легкостью мог избавиться от любого негодяя, позволившего себе излишние вольности как на словах, так и на деле. Он почти рассчитывал, что причина именно в этом, потому что чувствовал себя не в своей тарелке и испытывал раздражение, так что с удовольствием выместил бы его на ком-нибудь, кто этого заслуживает.

– Просто… ну, я боюсь, – шепотом призналась она.

– Кого вы боитесь? – Йен мгновенно насторожился. Окинул натренированным взглядом бальный зал, но не увидел никого слишком опасного, только выпивших немного лишнего.

– Вы видели мисс Дэнфорт?

Йен моргнул.

– Да. Вы боитесь мисс Дэнфорт? Вроде бы у нее нет оружия, насколько я успел заметить.

Мисс Черинг замялась.

– Мой Саймон танцует с мисс Дэнфорт.

Йен посмотрел в ту же сторону. И в самом деле. Серьезный Саймон Ковингтон со своим вытянутым подвижным лицом, так влюбленный в мисс Черинг, что был просто на седьмом небе от счастья, действительно танцевал с мисс Дэнфорт.

– Ну разве она не очаровательна? – жалобным голоском спросила мисс Черинг, стараясь быть великодушной, однако прозвучало это панически.

– Да. Но и вы тоже.

– Вы очень добры, – рассеянно отозвалась она. Вот уже второй раз за вечер его обвинили в доброте, причем оба раза не очень-то искренне. В данном случае это всего лишь подтверждение того, как сильно мисс Черинг влюблена в юного Саймона – она даже не посмотрела на Йена, когда говорила это, а ведь в былые времена его комплимент покорил бы ее навеки.

– Обычно, когда он танцует с кем-нибудь еще, то всегда ищет взглядом меня. Заметьте, не грубо, иначе он бы просто споткнулся о партнершу. Но с начала этого вальса он ни разочка на меня не посмотрел! Ни единого раза, – уныло повторила она.

– Ну, справедливости ради надо заметить, что вы прячетесь за этим растением, – заметил Йен.

– Боюсь, это инстинктивно. Он все кружил и кружил с ней по залу и как будто вообще забыл о моем существовании.

Йен обернулся и внимательно посмотрел на весело вращающуюся пару. Мисс Дэнфорт сияла, глядя снизу вверх на Саймона так, словно в жизни своей не видела и не слышала ничего более пленительного. И это выглядело настолько убедительно, что Йен внезапно задумался, нет ли в Саймоне скрытых глубин, которых он просто не заметил.

Он задумчиво нахмурился.

– Не тревожьтесь, мисс Черинг. Видите ли, мне дали понять, что мисс Дэнфорт немного застенчива. А Саймон просто без ума от вас. Если она начнет строить ему глазки, будет иметь дело со мной.

Мисс Черинг засмеялась.

– Вот я вовсе не застенчива, – облегченно сказала она. – Саймон говорит, что с радостью разрешает мне разговаривать за нас обоих. Говорит, это для него большое облегчение.

– Брак, заключенный на небесах, вне всякого сомнения.

– Спасибо, капитан Эверси.

– К вашим услугам, мисс Черинг. Может быть, теперь вы выйдете из-за растения, чтобы Саймон смог вас увидеть? А может, вы хотите сандвич? – Он завел руку за спину, тайком отодвинул чашу с пуншем подальше с ее глаз, чтобы лишний раз не вводить девушку в искушение, и подбородком показал в сторону сандвичей.

– Я обожаю сандвичи!

Пока она пыталась выбрать самый вкусный, Йен снова взглянул на мисс Дэнфорт и Саймона. И не мог не заметить, что разговаривал за двоих именно Саймон.

Саймон Ковингтон отвел мисс Дэнфорт обратно, к группке ее друзей и, как кусок железа, притянутый магнитом, тут же присоединился к мисс Черинг. Однако Йен не мог не заметить, что выглядит он задумчивым и даже в некотором роде потрясенным, словно только что сделал какое-то открытие, которого пока не в силах постичь.

Так же что произошло во время этого вальса?

Он сделал шаг в их сторону, движимый соблазном разузнать все как следует, но краем глаза заметил вспышку красного и, повинуясь безошибочному инстинкту, резко обернулся.

Роскошная темноволосая красавица внимательно изучала сандвичи.

Йен точно знал, что она разглядывает на самом деле.

Он улыбнулся и заговорил, равнодушно глядя в бальный зал:

– Добрый вечер, леди Карстерс. Ищете, чем бы удовлетворить свой аппетит?

Чуть повернулся и заметил, что она коротко загадочно улыбнулась, не оборачиваясь и не глядя на него. Затем наклонилась, совсем чуть-чуть, чтобы выбрать сандвич, что позволило ему с восхищением полюбоваться округлустью ягодиц, обтянутых темно-красным шелком (что, безусловно, и было ее целью). Она была вдова, друг семьи покойной леди Феннимор, и делила свое время между Суссексом и Лондоном.

– Это при условии, что мой аппетит можно удовлетворить, – непринужденно ответила она. – Видите ли, у меня вкус ко всему необычному.

– Вам достаточно выразить особое пожелание, – серьезно произнес Йен. – Почту за честь, если во время своего визита в Суссекс вы пожелаете обсудить ваши уникальные аппетиты со мной.

Когда она вернулась к своим друзьям (даже не посмотрев ему в глаза), Йен подумал, что больше всего это напомнило ему пятикарточное лу[4].

И если говорили, что герцог Фальконбридж никогда не проигрывал в той игре, то про Йена Эверси можно сказать, что он никогда не проигрывает в этой.

– Мистер Ковингтон рассказывал о своих планах построить дом на земле рядом с… ой, как вы это назвали? Академия… школа… – Она замолчала, смутившись, и вопросительно посмотрела ему в лицо, словно могла найти там решение всех проблем.

– Академия для юных леди мисс Мариетт Эндикотт, – выпалил Саймон с придыханием, будто она сказала что-то необычайно очаровательное.

Когда вальс закончился, Саймон сопроводил мисс Дэнфорт туда, где стояли Йен с мисс Черинг, и теперь оба они предавались воспоминаниям о танце.

Мисс Дэнфорт ослепительно улыбнулась ему, затем повернула голову к остальным.

– Он часто так делает, мисс Черинг? Заканчивает за вас предложения?

– Нет! – с некоторой тревогой воскликнула мисс Черинг.

– Но он такой умный! Как вам удается угнаться за ним?

Саймон от удовольствия сделался пунцовым.

– Иногда я и сама удивляюсь, – проговорила мисс Черинг, разглядывая Саймона так, будто это был незнакомец, вырядившийся в костюм ее жениха.

– Я получаю такое удовольствие от всего, сказанного мисс Черинг, что просто счастлив дать ей говорить за нас обоих, – решительно заявил Саймон.

Умиротворение разгладило черты мисс Черинг.

На мгновение.

– Должна заметить, ваш дар к ведению бесед, мисс Черинг, должно быть, заразителен, поскольку мистер Ковингтон просто искрится остроумием… Я боялась вставить слово, чтобы ничего не пропустить. – Мисс Дэнфорт улыбнулась Саймону. Саймон просиял и прохрипел ликующе, удивленно, обращаясь сразу ко всем:

– Я искрюсь остроумием!

Как пьяный попугай.

– Видите ли, мне пришлось провести некоторое время в стороне от светских развлечений, так что для меня очень полезно, когда кто-нибудь берет беседу на себя, потому что, боюсь, отсутствие практики на мне сказалось. – Тэнзи опустила ресницы.

– Вы справляетесь очень хорошо! – тут же выступил на ее защиту Саймон. – Просто очень! Разве не так? – снова обратился он ко всем сразу, крутя головой туда-сюда.

– Очень хорошо, – сухо произнес Йен.

Мисс Черинг метнула на него панический взгляд.

Мисс Дэнфорт глянула на Йена, заметила, что он нахмурился, и щеки ее снова начали розоветь. Она резко повернула голову в сторону танцующих. От него. Словно невинная малютка, впадающая в сентиментальность и то и дело заливающаяся румянцем, как будто запуганная им. Просто дитя! Где ее держали до тех пор, пока не посадили на корабль и не отправили через океан в Англию? Уж, наверное, не в монастыре воспитывали. Но в эту самую минуту в их сторону, опираясь на руку лорда Лэнсдауна, захромала его сестра Оливия, ошеломительно красивая в платье светло-зеленого шелка. Лицо Лэнсдауна выражало мрачную озабоченность, словно Оливия вот-вот могла нечаянно разлететься на кусочки.

– Что случилось, Лив? Слишком сильно пнула какого-нибудь неудачника?

– Очень остроумно, Йен. Боюсь, я слишком энергично повернулась во время рила. Щиколотка отправилась в одну сторону, а я в другую. Но я выживу и снова смогу танцевать, просто мне нужно немножко отдохнуть. Что, к сожалению, оставляет лорда Лэнсдауна без партнерши на следующий рил.

Лэнсдаун торопливо произнес:

– Почту за честь сидеть рядом с вами и желать вашей щиколотке исцеления. Я могу быть очень убедительным.

Оливия ему улыбнулась.

Но тут Лэнсдаун повернулся, вероятно, вспомнив о своих обычно безупречных манерах, и увидел Тэнзи.

На мгновение повисла тишина. Взгляд потрясенного Лэнсдауна остановился на мисс Дэнфорт. Йен буквально читал его мысли: «Не может девушка быть настолько привлекательной».

– Я еще не имел удовольствия, – медленно проговорил он. Лэнсдаун был зрелым мужчиной, к тому же весьма внушительным. Он не будет заикаться и таращиться. Нет. Он будет думать. И анализировать.

– Простите мою оплошность, – немедленно вмешалась Оливия. – Виконт Лэнсдаун, это наша гостья, мисс Титания Дэнфорт из Америки.

Ресницы мисс Дэнфорт опустились, она присела в реверансе медленно и грациозно, как цветочный лепесток, слетающий с дерева.

И Йен увидел, как взгляд Лэнсдауна проследил за ней сначала вниз, а потом вверх.

– До чего приятно увидеть среди нас американку, мисс Дэнфорт, – сказал тот.

Он до сих пор ни разу не моргнул. Потрясение перешло во что-то вроде изумления. Голос сделался почти мечтательным.

– О, это мне необыкновенно приятно! Оказаться в таком изысканном обществе. Вы первый виконт в моей жизни! – Она снова потупила взгляд.

Лэнсдаун, окончательно обезоруженный, улыбнулся ей.

– А я первый барон в вашей жизни! – объявил до сих пор молчавший Саймон, врываясь в разговор.

Она радостно обернулась.

– О, вы барон, Саймон? До чего восхитительно!

– Еще нет, не барон, – грубовато отрезала мисс Черинг. Йен невольно смерил взглядом количество миндального ликера в ее рюмке. – Сначала должен умереть его отец.

– Вы посетили много балов и званых приемов в Америке, мисс Дэнфорт? – снова подал голос Лэнсдаун.

– В последнее время не очень. Боюсь, я как-то выпала из светской жизни. – Пушистые темные ресницы снова плавно опустились.

Надо отдать должное Лэнсдауну – у него сделался довольно скептический вид.

– Что ж, мы непременно должны это исправить, верно? Полагаю, уже запланированы развлечения, чтобы представить мисс Дэнфорт суссекскому обществу? Этот бал – только начало, мисс Дэнофорт.

– Мисс Дэнфорт взял под крылышко герцог Фальконбридж, – пояснила Оливия, и Лэнсдаун вскинул бровь.

– Я сегодня еще ни разу не танцевала рил. Интересно, а я вообще помню, как его танцуют? Будет очень неловко после такого долгого перерыва оконфузиться перед всеми этими людьми.

– Мне говорили, я терпеливый учитель, если вы позволите, – заметил Лэнсдаун. – Вы позволите?

– О… – Мисс Дэнфорт потупила глазки, затем снова подняла. – Не знаю, осмелюсь ли я подвергнуть вас такому испытанию.

Наступило странное молчание, как будто все ждали, когда Оливия даст свое благословение.

– Прошу вас, потанцуйте с ним, мисс Дэнфорт, – благосклонно посоветовала наконец Оливия. – Он прекрасный партнер, и нельзя лишать собравшееся общество удовольствия на это полюбоваться.

Это было со стороны Оливии весьма великодушно, и Йен это знал.

Лэнсдаун выглядел недовольным.

– В таком случае я, разумеется, станцую для развлечения вашего величества, – произнес он с насмешливой торжественностью и поклонился Оливии низко, очень низко, выставив вперед одну ногу. Та царственно кивнула, принимая это как должное.

Саймон и мисс Черинг спустились в сад, где, вероятно, обменялись парочкой поцелуев, иначе мисс Черинг могло бы сделаться дурно от переживаний. Но все запросто могло пойти и по-другому, подумал Йен.

– Ты тоже должен танцевать, – заявила Оливия.

– Мне нравится сидеть с тобой. – Что, в общем, было правдой. Он не особенно любил рилы и вальсы и хотя понимал, что как холостяк должен танцевать, все же решил, что Оливии нужна компания.

Оливия фыркнула в ответ.

Они наблюдали за тем, как мисс Дэнфорт и Лэнсдаун танцуют рил. Для якобы начинающей (если верить словам самой мисс Дэнфорт) она очень быстро освоилась и, грациозно двигаясь, танцевала с искренним удовольствием.

– Он выглядит почти… веселым. – Оливия произнесла это с некоторым сомнением.

Йен засмеялся.

– А обычно он парень серьезный? Вообще-то на него похоже. Хотя он и славный малый, – торопливо добавил Йен. – Мне он очень нравится.

– Нет, он довольно остроумный. Впрочем, сдержанный, суховатый, я таких люблю. И да, он славный, – рассеянно произнесла она. – И мне нравится.

Пауза.

– Он тебе нравится. Как это страстно звучит!

Она искоса взглянула на брата, но объяснять ничего не стала.

Оливия страстно относилась почти ко всему. К отмене рабства. К защите бедняков. Сохранности исторических достопримечательностей. Цвету одежды. Ее взгляды практически во всем были весьма специфичными, пылкими, оригинальными, обычно остроумными и резонными, что и составляло часть ее обаяния. Она требовала от окружающих напряженного труда, часто до изнеможения, но скучной не была никогда.

Она очень сдержанно относилась к Лэнсдауну.

И никто никогда не слышал, чтобы она произносила имя Лайона Редмонда после его исчезновения. Йен часто думал, что для Оливии всегда будет существовать только один мужчина, но этот мужчина пропал больше трех лет тому назад.

Лэнсдаун запрокинул голову и расхохотался над каким-то замечанием мисс Дэнфорт.

– Что ты о ней думаешь? – спросила Оливия брата.

– Очень хорошенькая, пресная и неинтересная. Неуклюжая и наивная. Должна преуспеть в роли балованной супруги богатого аристократа. И вне всякого сомнения, скоро ей выпадет такая возможность.

Оливия подумала.

– Пожалуй, соглашусь со всем, кроме одного. Я не особенно уверена, что она «неинтересная». Все думаю, а вдруг это у нее… стратегия такая. То, как она хлопает ресничками и все в этом роде.

– Ну, когда перед тобой незнакомый шифр, ты вправе, я думаю, вкладывать в него любой смысл. Вроде того, как мы пытаемся разглядеть очертания предметов в облаках.

– Скорее всего, ты прав.

Снова наступило молчание. Мисс Дэнфорт улыбалась. Цвет лица у нее был кремовый, даже золотистый в свете люстры – роскошного жемчужного оттенка. Двигалась она изящно, и доставляло странное удовольствие наблюдать, как она исполняет па в риле. Танцевала она так, словно сливалась с музыкой, и Йен, глядя на нее, чувствовал, как на душе становится светлее и спокойнее. Словно жизнерадостность этой девушки была ее основой.

Лэнсдаун, столкнувшись с кем-то, долго усиленно извинялся, а потом снова расхохотался.

– Не помню, чтобы он часто смеялся рядом со мной, – заметила Оливия.

И Йен вдруг подумал – неужели его сестра, привыкшая быть любимицей не только Суссекса, но и Лондона, встревожилась?

– Наверное, он просто слишком очарован тобой, Оливия.

– Должно быть, так. – И она улыбнулась.

Глава 7

Лэнсдаун вернул им мисс Дэнфорт, когда кончился рил, оба партнера запыхались и выглядели счастливыми. Затем он уселся рядом с Оливией; очень похоже на преданного пса, никогда не покидающего свою хозяйку, подумал Йен.

Таким образом он остался с мисс Дэнфорт. Та больше не улыбалась, не хлопала ресничками, а как-то сразу притихла.

Когда послышались первые звуки суссекского вальса, Йен поклонился и протянул руку девушке, чье платье было таким белым и полупрозрачным, что она могла с тем же успехом написать у себя на лбу «я девственница». Йен подумал о вдове в красном, стоявшей на другой стороне зала, и позволил своим мыслям уплыть в том направлении, слегка негодуя, что эта девица лишила его такой возможности. Он подавил вздох.

Мисс Дэнфорт подала ему руку с важностью и так медленно, словно вытаскивала меч из камня. «Экий я счастливчик, – недовольно подумал Йен, – получил такой дар».

Он принял ее руку с некоторой ироничной торжественностью и положил другую девушке на талию.

Ощутил ее вздох, учащенное сердцебиение. И внезапно задумался – сколько же времени прошло с тех пор, как его прикосновение казалось женщине удивительным, волнующим, и эти ее чувства передавались и ему.

Неконтролируемое неистовое желание защитить, уберечь накатило, напугало и отхлынуло снова.

Йен опустил взгляд и посмотрел в ее глаза такой необычной, кристальной голубизны, что показалось, будто он видит в них свое отражение. Глаза юной леди, у которой не бывает ночных свиданий с мужчиной, на совести которой нет никаких пятен.

У них никогда не будет ничего общего.

Он с легкостью провел Тэнзи мимо одной, другой, третьей вальсирующей пары, как вел бы коня по Бонд-стрит с ее активным уличным движением.

Титания все еще не произнесла ни слова. А смотрела так, будто родилась на одном из тех далеких островов, о которых писал Майлз Редмонд, и никогда раньше не видела ни единого англичанина.

Йену вдруг захотелось крикнуть ей: «Бууу!»

– И как вам нравится Англия, мисс Дэнфорт? – спросил он вместо этого.

– Пока все, что я видела, мне очень нравится.

Это было сказано с такой страстностью, что Йен сначала распахнул глаза, затем прищурился. Не знай он точно, что к чему, произнеси это другая женщина, он бы воспринял это как намек. Это плюс «почту за честь танцевать с вами, мистер Эверси» и «надеюсь, вы будете называть меня Тэнзи». Возможно, все американки излишне дерзки.

Но сейчас она смотрела вверх, на него, своими ясными прозрачными глазами. Йен был большим ценителем женских ртов и не мог не признать, что ее ротик – настоящее произведение искусства. Нижняя губка пухлая, изогнутая, розовая, верхняя чуть короче, с двумя изящными пиками. Немножко напоминает сердечко. Обе капризные и чувственные, так и хочется обвести их контур пальцем.

Лицо тоже сердечком, от жары переполненного людьми бального зала и энергичных танцев щеки порозовели. Такой оттенок обретает лицо удовлетворенной женщины после плотских утех.

Йен раздумывал, не сказать ли ей об этом, просто чтобы хорошенько шокировать.

– Вас что-то рассмешило, мистер Эверси? – Она произнесла это с несколько принужденной веселостью.

– О, вокруг всегда есть что-то забавное. Полагаю, это мой девиз, если человек должен таковой иметь. А ваш каков, мисс Дэнфорт?

– Никогда не сдаваться, – мгновенно ответила она.

Это привело его в легкое замешательство.

– Какая жалость, – пробормотал он, вкладывая в свои слова намек, но без особой души, – так контрабандист подает с берега сигналы, не особенно ожидая ответа.

Безупречная маска слегка дрогнула. Раздражение? Смущение? Или просто несварение желудка?

– Прошу прощения? – вежливо произнесла она.

Йен не стал объяснять.

– Этот девиз гораздо лучше, чем, к примеру, в Лестершире: «Всегда одно и то же».

Это вызвало у Тэнзи такой взрыв хохота, что Йен едва не вздрогнул.

Она тут же понизила голос, а затем резко замолчала. Мгновением спустя кашлянула, прочищая горло.

– С другой стороны, в однообразии есть определенные удобства. – И это она говорит мужчине, который упивается риском и новизной, в особенности новыми женщинами! – А почему вы упомянули Лестершир? Там есть что-то особенное?

Она ждала, затаив дыхание. Как будто все зависело от того, что он сейчас ответит.

– Это место, где похоронен Ричард Третий. Во всяком случае, так говорят. – Это практически все, что он знает о Лестершире. Это и еще девиз.

– Ричард Третий? Тот король, который «корону за коня»? Бедный горбун? Так значит, вы интересуетесь историей? – Вопросы сыпались с едва сдерживаемым нетерпением.

– Тот самый. А вы интересуетесь историей, мисс Дэнфорт?

Ответ имел огромное значение. Если она скажет «да», придется в будущем вовсе избегать разговоров с ней. Даже открывшаяся возможность помахать красным флагом перед герцогом Фальконбриджем не соблазнит его вести беседы о древней истории.

Что касается Йена, настоящее куда надежнее, чем прошлое, а будущее – это понятие, о котором он только начал с волнением задумываться. Они станут его прибежищем, те порты на карте мира. Он потечет, как река, и уже никогда не остановится. Йен подозревал, что в конечном итоге вечное движение заложено в его природе.

Он посмотрел поверх ее головы и увидел Оливию, скользившую по бальному залу в объятиях лорда Лэнсдауна, который выглядел гордым собственником. Значит, или ее подвернутая лодыжка успокоилась, или она решила, что лучше потанцевать с Лэнсдауном после его рила с мисс Дэнфорт. Оливия выглядела… Впрочем, с Оливией ничего не знаешь наперед. Она давно отточила искусство выглядеть так, словно все замечательно. А в последнее время в ней появились какая-то бравада и пренебрежение, будто Лайон Редмонд наблюдает за ней, когда она прогуливается с Лэнсдауном или танцует с ним, и сильно страдает от этого.

– Меня интересуют отдельные периоды истории. Может быть, я как-нибудь съезжу в Лестершир. – В голосе мисс Дэнфорт звучала нотка печали.

Йен снова обратил все свое внимание на нее.

– Может быть, – поддакнул он. И, словно этот их разговор утратил направление и его не в чем будет винить, если он не сумеет держаться нужного курса, Йен снова глянул поверх ее головы… Леди Карстерс танцует с каким-то другим везунчиком.

Он знал, что мимолетная чувственная улыбка и почти незаметный кивок головой предназначались только ему, и стал обдумывать, в какой из альковов стоит попытаться ее заманить до окончания бала. Хотя бы для более интимной беседы.

Потому что вот как полагается флиртовать, мисс Дэнфорт, так и хотелось ему сказать.

– У вас есть какое-нибудь занятие, мистер Эверси? – сделала мисс Дэнфорт новую попытку, на этот раз чуть решительнее.

– Есть. Преимущественно – шокировать приличных людей.

К его чести нужно признать, что он тут же пожалел о сказанном. Это прозвучало вызывающе, высокомерно и куда более импульсивно, чем он вел себя обычно. Просто жизнь внезапно показалась ему слишком короткой для того, чтобы тратить ее на подобные вальсы.

Щеки ее запылали. Опять. Эта девушка краснеет так же регулярно, как происходят приливы и отливы. И Йен знал, что, по сути, загнал ее в угол: попросить объяснить, что он имеет в виду, равноценно выслушиванию скандальных подробностей, что будет, разумеется, означать – она девушка не из приличных.

Похоже, Тэнзи не имела ни малейшего представления, что теперь говорить.

Подло наказывать девушку за то, что она невинна, неопытна, что она тепличное растение и совершенно ему неинтересна именно из-за этого.

– Почему вас называют Тэнзи? – спросил Йен так, будто не повел себя только что немыслимо грубо.

– Ну, – задумчиво протянула она, – обычно такие прозвища – это просто уменьшительные имена, так? К примеру, если уменьшительное имя, образованное от первого слога имени Джонатан, будет Джонни, как стало бы звучать мое уменьшительное имя, логически образованное от Титании?

– Ну, полагаю, вас бы стали называть Тить… ки.

Наступил миг безмерного ужаса.

Йен почти договорил слово прежде, чем сообразил, что говорит, но остановиться уже не смог.

Он уставился на мисс Дэнфорт ошеломленный тем, что только что произнес.

Неужели… неужели этот деликатный, хорошо воспитанный «домашний цветочек» только что спровоцировал его, заставив сказать «титьки»?

Уж наверное это в ее намерения не входило?

Только теперь он думал о ее грудях.

По-настоящему воображал, какие они.

Да будь он проклят, если рискнет опустить на них взгляд.

Мисс Дэнфорт невозмутимо смотрела на Йена. Ему показалось, хотя он не до конца был уверен, что заметил в ее глазах ликование или вызов, но дело, скорее всего, в люстре – льющийся сверху свет отражается в этих ясных, невинных глазах.

– Как видите, вряд ли можно называть меня так, мистер Эверси, – серьезно произнесла она.

– Полагаю, нельзя, – коротко ответил он.

Последние такты вальса они кружились в полном молчании.

Кланяясь на прощание, Йен все же не удержался и взглянул на них.

Они и вправду были великолепны.

Тэнзи вернулась в свои комнаты поздно, очень поздно, опьяненная ратафией, шампанским и комплиментами, как полученными, так и отпущенными.

Какое-то время она неподвижно стояла в центре будуара, вспоминая яркие моменты, мягко улыбаясь каждому небольшому триумфу, каждому взгляду, каждой завоеванной улыбке. Пока не дошла до того, что единственное имело значение.

А затем ее улыбка медленно погасла.

Тэнзи застонала и закрыла лицо ладонями, раскачиваясь взад и вперед.

Она была олицетворением изящества и достоинства со всеми остальными. А с ним хохотала визгливо и пронзительно и приходила в восторг от каждого сказанного им слова с пылом животного, освобожденного из западни. Бесстыдно и отталкивающе. Она наблюдала за происходящим, как будто, покинув свое тело, витала под потолком бального зала, и оттуда ничего, ничего не могла сделать, чтобы прекратить это безобразие. Да что с ней такое? Если это любовь, она ужасна.

Главным образом сложность таилась в том, что ей никогда раньше не приходилось завоевывать мужское внимание. Во всяком случае, очень пытаться. Более того: она никогда раньше не желала мужского внимания так, как хотела этого сегодня, с этим конкретным мужчиной.

– Титьки! – простонала она. – Я заставила его сказать «титьки»!

Не то чтобы он этого не заслужил.

Тэнзи сорвала с ноги атласную туфельку и швырнула ее через комнату. Никакого удовлетворения ей это не принесло – туфелька бесшумно покатилась по толстому ковру.

– Он грубиян и невежа, – громко сообщила она стенам и огромному количеству цветов, уже поникших. На свете слишком мало подходящих случаев для употребления этих слов.

Затем она сорвала вторую туфельку и огляделась, думая, куда бы ее швырнуть.

Бросила в стену.

Тэнзи показалось, что за стеной кто-то заворчал.

Отлично.

Она протяжно вздохнула и села за письменный стол, ткнула пером в чернила, развернула лист бумаги и аккуратно добавила в свой список:

«С ним ты чувствуешь себя так, будто ты единственная женщина на свете.

Ужасный недостаток характера, вот что это такое. Ужасно, ужасно неприлично смотреть поверх твоего плеча на брюнетку, которая хотя и очень привлекательна, тем не менее уже увядает. Но с другой стороны, если она вдова, значит, вольна делать все, что ей хочется (включая все те вещи, какими на итальянском языке предлагал ей заняться Джанкарло) с Йеном Эверси. Который не герцог и никогда не станет герцогом, у которого даже титула нет, пусть даже у него такие бесконечно голубые глаза, от которых замирает дыхание…»

Тэнзи шлепнулась на кровать. На одну минуточку. Всего на одну долгую, прелестную минуточку. Она закроет глаза всего на секунду. Ноги так устали, и будет чудесно… чудесно…

Глава 8

– АААААА!

Едва глаза ее распахнулись, руки метнулись к голове. В ней стреляли пушки. Похоже, вчерашние шампанское и миндальный ликер превратились в кипящий свинцовый шар и поселились где-то за глазом.

БУМ. БУМ. БУМ. БУМ.

Она лежала, стараясь не шевелиться. Ни одна скульптура в Вестминстерском аббатстве не могла быть более неподвижной. Эта жуткая боль ее завораживала, и еще она немножко ею гордилась. Чувствовала себя такой искушенной. И ее тошнило.

Тэнзи осторожно взглянула на себя. Все еще полностью одета. Только туфель не хватает. А где туфли?

Но еще только рассветает…

Любопытство оказалось сильнее тошноты.

Она выскользнула из кровати и очень, очень осторожно, словно вместо головы у нее была готовая взорваться граната, понесла себя к окну, ступая на упавший на пол луч света, как на натянутый канат. Осторожно раздвинула шторы.

Аааа!

Кошмарный карающий свет!

Хотя солнце едва показалось над горизонтом, как половинка персика, поднимающаяся из воды.

Она отпрянула в тень и схватилась за голову.

Но инстинкт снова толкнул ее вперед, и она робко приоткрыла глаза.

И получила награду за эту мучительную боль. Незнакомец снова стоял на балконе!

Солнце только что добралось туда, и он стоял наполовину в тени, наполовину позолоченный. Языческий бог.

На один благословенный миг боль утихла.

Все ее чувства подчинились одной цели – увидеть его; так во время скачек кидаются к ограде болельщики. Тэнзи вдохнула и ощутила его. Снова. Как будто каждой клеточкой стремилась внимать его красоте.

Но даже несмотря на ее плачевное состояние что-то в нем…

Что-то в его внешности… что-то в том, как у нее внезапно захватило дух…

Не может ли это быть тот самый невозможный, самовлюбленный Эверси?

Он снова прогнулся, вскинув загорелые, божественно мускулистые руки, как приземляющийся акробат, и взревел – но на этот раз рык его быстро перешел в некий звук, подозрительно напоминающий похмельный стон.

А затем он почесал грудь и нырнул обратно в комнату.

Тэнзи хихикнула.

– Ой-ой-ой-ой-ой-ой! – И немедленно была наказана возвращением в голову батальона солдат в подкованных сапогах.

Она споткнулась и ухватилась за шнур сонетки, как за спасательный канат.

В эту минуту она бы с радостью обменяла всю свою кровь на чашку кофе.

– У вас есть какие-нибудь книги про Ричарда Третьего? Того горбуна, который «корону за коня»?

Казалось чудом, что она в состоянии передвигаться, но после второй чашки очень сладкого кофе и двух с половиной пышных лепешек Тэнзи и точно так же подкрепившая свои силы Женевьева отправились на прогулку, руководствуясь теорией, что свежий воздух и энергичное движение пойдут им на пользу. Кроме того, предполагалось, что Тэнзи, естественно, хочет получше рассмотреть Пеннироял-Грин.

Свежий воздух и вправду пошел обеим на пользу. В нем ощущался слабый аромат моря и зелени, и это Тэнзи понравилось. Она почти ничего об этом не помнила, хоть и жила здесь в детстве, но пейзажи Суссекса, насколько она могла судить, были неброские. Скромные. Пологие холмы, невысокие деревья, не похожие на надменные, отвесные и неровные горы и буйные леса Америки. Овцы рассыпались по холмам, облака рассыпались по голубым небесам, как пушистые белые отражения друг друга.

Церковь и паб расположились на противоположных сторонах улицы, благодаря чему обои заведения наверняка процветали. Тэнзи вытянула шею, когда они проходили мимо привлекательного магазинчика под названием «Универмаг Постлетуэйт», на витрине которого разместилась соблазнительная коллекция шляпок и перчаток.

Темнота книжной лавки после яркого дневного света оказалась благословением для ее все еще ноющей головы. Она любила романы ужасов, как-то прочитала книгу, написанную мисс Джейн Остин, и та ей очень понравилась, но в последнее время ее просто завораживали приключения. В особенности истории о борьбе за жизнь. Робинзон Крузо потерял все – как он умудрился жить после этого дальше? Ее манили подобного рода книги. У нее имелся томик, написанный мистером Майлзом Редмондом, пережившим разнообразные приключения в Южных морях и едва не съеденным каннибалами. Он выжил, чтобы рассказать об этом. Наверняка и она сумеет пережить радикальные изменения в своей жизни, если другие смогли выжить в мире, где одни люди едят других.

Продавец, жилистый стареющий джентльмен по имени мистер Тингл, одобрительно улыбался ей, то и дело поправляя очки – Тэнзи предположила, что он делает это, когда флиртует.

Так что она вознаградила его, похлопав ресничками.

– Я заявляю, мистер Тингл, что это самая лучшая книжная лавка, в которую когда-либо ступала моя нога! В жизни не видела такого превосходного выбора. Должно быть, вы исключительно проницательны.

Лицо мистера Тингла озарилось радостью, и он еще усерднее занялся очками.

– У нас есть пьеса о Ричарде Третьем, представленная в собрании сочинений нашего мистера Вильяма Шекспира. Возможно, вам будет интересно ее почитать. Или вы предпочтете прочесть его реальную историю?

– Последнее, если можно.

– А, ученая! – Он с таким ликованием захлопал в ладоши, что Тэнзи предпочла его не разочаровывать.

– Так вы интересуетесь историей, мисс Дэнфорт… эээ… Тэнзи? – Женевьева просматривала биографию Леонардо да Винчи очень сосредоточенно. Перелистывала страницы медленно, одну за другой.

Тэнзи поколебалась.

– Меня внезапно охватил интерес, – решилась ответить она.

По крайней мере, это чистая правда.

– Полагаю, новые места вызывают новые интересы, – заметила Женевьева.

– Точнее выразиться просто невозможно, – страстно подтвердила Тэнзи.

– Что ж, я в восторге, что могу быть полезен даме с таким острым умом, – заявил мистер Тингл. – Собственно, я с радостью преподнесу вам этот томик в подарок, мисс Дэнфорт, если вы выберете и приобретете еще что-нибудь.

– Вы слишком, слишком добры, мистер Тингл! Говоря точнее, вы человек щедрый и великодушный.

– О, ерунда. – Его щеки покраснели. – Просто удовольствие иметь дело с такой заядлой читательницей. – Назвать ее «заядлой» было, пожалуй, слишком, но Тэнзи подозревала, что он сильно разочаруется, если она выведет его из заблуждения. – Могу я заинтересовать вас каким-нибудь другим периодом английской истории? Может, что-нибудь о Вильгельме Завоевателе?

– Ммм… позвольте подумать… а нет ли у вас книг, написанных мистером Майлзом Редмондом?

Руки мистера Тингла замерли. Взгляд метнулся к Женевьеве и обратно.

Тэнзи скорее почувствовала, чем увидела, что Женевьева замерла.

Повисло необъяснимое боязливое молчание.

Наконец мистер Тингл прокашлялся и понизил голос:

– У нас действительно имеется собрание сочинений мистера Редмонда. – Он произнес это так осторожно, словно признавался в хранении коллекции порнографии.

– Мне очень понравилась книга о его приключениях в Лакао. Я бы с удовольствием почитала что-нибудь еще об этом путешествии.

Мистер Тингл понизил голос до едва различимого шепота:

– Я сейчас схожу и принесу вам следующую книгу, хорошо?

Обе они купили по книжке, причем каждая очень много говорила о личных пристрастиях и о том, что они из себя представляют как личности, хотя ни одна об этом не догадывалась. Женевьева напоминала Титании пейзажи Суссекса: такая же неброская. Она не была склонна к болтовне, к обмену секретами, была интеллигентна, сдержанна и умна. И Тэнзи чувствовала себя немного неловко. Сама она по характеру была, несомненно, бойкой и жизнерадостной. И куда более порывистой.

– Могу я задать вам вопрос, Женевьева?

– Конечно.

– Вы давно замужем?

– Уже почти год.

Они шли молча мимо древнего кладбища, окружающего небольшую приземистую церковь. Тэнзи остановилась, зачарованная видом надгробий. Самые новые стояли ровно, а более старые уже накренились и осели, как происходит со всем на свете, когда оно ветшает. На кладбище росла огромная ива, укрывая его почти целиком, как наседка, распростершая крылья над цыплятами.

Англичане все такие сдержанные. Пожалуй, не стоит задавать следующий вопрос, сказала себе Тэнзи.

– А как вы… поняли? В смысле, про герцога. Или…

И поняла ли? Вот что она хотела выяснить, но это казалось уж слишком бесцеремонным. Впрочем, учитывая взгляды, которыми Женевьева обменивалась с герцогом, этот вопрос явно излишний. Он сказал, что счастлив. Она видела, что он счастлив. Но как это можно понять?

Женевьева улыбнулась.

– Вы поймете, когда это случится с вами – если вы об этом. Право же, ошибиться тут невозможно.

Все-таки в ней чувствуется некое превосходство замужней женщины. Тэнзи находила его бесконечно раздражающим.

– Вы случайно не теряли дара речи, находясь рядом с ним? – спросила она наполовину в шутку.

Женевьеву это вроде бы позабавило, но при этом и озадачило.

– Скорее я обрела дар речи, когда познакомилась с ним.

Увы. Тэнзи подозревала, что это ее собственное, особое состояние уникально. И зовется оно Йен Эверси.

Он раздражающ и груб, и красив, и устрашающ, и она мучительно гадала, не поможет ли ей приобретенная книга найти ключ к нему. Но это было все, что у нее имелось на данный момент, и она прижимала к себе книгу, как карту.

– Вы не против… не против, если мы пройдем здесь? – Она показала на могильные плиты.

– Вовсе нет.

Они молча шли по кладбищу, которое казалось не столько печальным, сколько тихим и благостным. Тэнзи нравилась идея объединять церковь с кладбищем. Мертвые мертвы, и этого не изменить. Уж кому и знать, как не ей. Может быть, могильные плиты напоминают тем, кому надоело ходить в церковь, что прах к праху и что следует позаботиться о своей душе заранее, если они хотят достичь царствия небесного в свое время.

Проходя, Тэнзи молча читала имена на могильных плитах.

– Здесь довольно много Редмондов, – заметила она. – И Эверси. А мистер Майлз Редмонд тоже из Редмондов, что живут в Пеннироял-Грин?

– Действительно из них, – вежливо ответила Женевьева.

Что интересно, дальше распространяться она не стала.

Тэнзи решила не настаивать. Эти Эверси вовсе не так хитры и увертливы, как считают сами. Со временем она обязательно докопается до сути, тут Тэнзи не сомневалась.

И вдруг она, остановившись, опустилась на колени перед надгробным камнем. Некая леди Элизабет Стэнтон скончалась добрых тридцать лет тому назад в возрасте двадцати одного года. Получила ли леди Элизабет свой титул через замужество или по рождению? Почему она умерла такой молодой? Случилось ли это во время родов, или ее унесла горячка, или она упала с лошади, или?.. Теряла ли она дар речи, когда неучтивый мужчина смотрел на нее так, будто мог прочесть все ее мысли и находил их преступно скучными?

На ее могиле не было цветов, а вот захоронения, окружающие ее, были свежеубраны, и Тэнзи подумала, что это ужасно несправедливо.

– На ней нет цветов.

Женевьева сочувственно посмотрела на могилу леди Элизабет Стэнтон.

– Полагаю, со временем некоторые семьи переезжают или последние их представители умирают, а иногда про могилы просто забывают.

– Но на них должны быть цветы, разве нет? – Внезапно Тэнзи ощутила, что это необходимо, как будто это она голая, а не могила. – Кто-то же должен помнить! Нельзя, чтобы у одних цветы лежали, а у других нет.

Даже сама она не уловила в этих словах и намека на рассудительность, но, похоже, у Женевьевы не нашлось возражений. Тэнзи торопливо осматривала церковный двор, и вдруг – о чудо! – она обнаружила маленький голубой полевой цветочек, высунувшийся из-за ограды.

– Прости, – прошептала она цветку. – И спасибо.

Сорвав, она отнесла цветок к могиле и осторожно положила.

Так гораздо лучше.

– Голубой – твой цвет, – прошептала она, обращаясь к покойной леди Элизабет, просто чтобы чуть подбодрить себя.

Затем Тэнзи повернулась к Женевьеве, но та смотрела не на нее, а куда-то вверх и махала рукой.

Там, на крыше дома священника, стоял, подбоченившись, Йен Эверси и наблюдал за ними.

На таком расстоянии он выглядел значительно меньше, но она все равно сразу его узнала. Ее тело словно чуяло его. Тэнзи даже показалось, что со своего места она ощущает взгляд его голубых глаз, как лучи двух маленьких циничных, великолепных светил.

Она буквально чувствовала, как все ее природное обаяние и лоск улетучиваются – так под солнцем испаряется влага. Да что же такое в есть в этом мужчине, что заставляет ее чувствовать себя нескладной и неуклюжей?

Йен поднял руку (вроде бы с молотком) в знак приветствия.

– Он всегда отменно умел лазать на верхотуре, мой брат.

В голосе Женевьевы звучала ирония.

Но Тэнзи ее толком и не расслышала. Все, что она могла сейчас видеть – это его силуэт на фоне синего неба. И сердце ее коротко и резко ударяло в грудь, как молоточек по струнам цимбал.

Она резко поднялась, отряхнула руки о юбку и послушно зашагала вслед за Женевьевой.

Чтобы так же внезапно наткнуться на группку мужчин, с головой погрузившихся в разговор на том универсальном языке, которым пользуются мужчины, если что-то требуется построить или починить. Каждый сжимал какой-нибудь инструмент – лопату, молоток или пилу. Как мужчины любят инструменты, подумала Тэнзи.

Заметив дам, они прекратили говорить и жестикулировать. Их взгляды быстро перемещались с Женевьевы на Тэнзи и обратно.

А затем все уставились на Тэнзи, причем стояли неподвижно, как сделавшие стойку охотничьи псы.

Она с притворной застенчивостью улыбнулась. И похлопала ресничками.

Тогда все до одного поклонились и снова, выпрямившись, кидали на нее любопытные взгляды, ковыряя мысками ног землю и приглаживая волосы.

Это было очень кстати, потому что Тэнзи не могла вымолвить ни слова, так как она видела, как Йен Эверси спустился с крыши и теперь приближался к ним. На какой-то миг ей показалось, что разом пропал весь воздух, так необходимый ей для дыхания. Легкие просто перестали работать.

Она чуть запрокинула голову и глубоко вздохнула.

Пока Йен приближался, Женевьева занялась представлениями:

– Джентльмены, это мисс Титания Дэнфорт, наша гостья. Мисс Дэнфорт, это мой кузен, преподобный Адам Сильвейн. С Саймоном, мисс Дэнфорт, вы познакомились вчера на балу, а лорд Генри Торп вернулся из-за границы и теперь любезно помогает с ремонтом дома священника.

Лорд Генри был настолько молод, что на его щеках еще кое-где виднелись розовые прыщики. Волосы его были подстрижены очень коротко.

Мужчина, опиравшийся на лопату, первым обрел дар речи и не стал дожидаться официального представления:

– Мистер Шеймас Дугган к вашим услугам, мисс Дэнфорт. – У него были кудрявые черные волосы и зеленые глаза, а ирландский акцент звучал просто чудесно – подпрыгивал и пружинил, будто плясал джигу. Мистер Шеймас низко поклонился, держась одной рукой за лопату. – Я говорю серьезно. Если вам что-нибудь потребуется, я имею в виду – что угодно…

– Мы постараемся хорошенько занять Шеймаса делом, чтобы он не попал в слишком большие неприятности, – благодушно заметил викарий.

– Ха-ха, – засмеялся Шеймас, но все же бросил обиженный взгляд в сторону очень высокого викария.

Тот определенно был создан по шаблону, единому для всех мужчин Эверси. Он излучал уверенность, спокойствие и силу, и Тэнзи предположила, что ему это далось непросто.

Но ее не привлекало спокойствие. Ей хотелось того острого ощущения земля-уходит-из-под-ног, от которого перехватывало дыхание. Того чувства, которое она испытывала только по отношению к мужчине, который… как раз оказался рядом с ними.

Йен обладал удивительным чутьем по отношению к женскому полу. Он забивал гвоздь, когда что-то заставило его прерваться, медленно подняться на ноги и… посмотреть. Дыхание в груди замерло. Что-то исключительно чувственное коснулось его затылка и тотчас же достигло и других чувственных частей тела. Он жаждал увидеть ее, кем бы она ни была.

На церковном дворе показались две женщины, и что-то в том, как одна из них двигалась – что-то на самом деле неуловимое, что-то в изгибе ее фигуры, в том, как слегка покачивались ее бедра, вызвало в его теле отклик. Сердце пропустило удар в предвкушении; сейчас он выяснит, кто это.

Йен заслонил глаза рукой, чтобы не слепило солнце.

Одна из них – Женевьева, он узнал ее любимую шляпку.

Значит, вторая должна быть…

…может ли это быть мисс Дэнфорт?

Увы, похоже, это она и есть. Титьки Дэнфорт.

Он коротко невесело хохотнул.

И все-таки, по-прежнему заслоняя от солнца глаза, Йен продолжал наблюдать. Ему нравилось, как она движется. Он слегка нахмурился, когда она сорвала цветок, опустилась на колени и положила его на могилу. Женевьева посмотрела в его сторону и украдкой пожала плечами.

А потом приветственно помахала рукой.

Воспитание заставило его спуститься с крыши.

Ни капли не удивившись, он услышал голос мисс Дэнфорт задолго до того, как приблизился к собравшимся.

– Я, безусловно, это учту, мистер Дугган, – говорила Тэнзи, слегка напоминая актрису, которая хочет, чтобы ее расслышали в дальнем конце зрительного зала. Может, она туга на ухо? Тем вечером, когда они танцевали, она совершенно точно смеялась громче, чем приличествует леди. – Большое спасибо за столь любезное предложение.

Что еще за предложение сделал ей Дугган?

– О, прошу вас, не забудьте, мисс Дэнфорт, – очень серьезно отозвался Шеймас.

Она улыбнулась, медленно, очевидно довольная.

И вопреки всему эта улыбка оказала удивительное действие и на Йена тоже. Ему хотелось отвернуться, но мисс Дэнфорт словно высыпала на окружающих пригоршню волшебной пыльцы. Он видел такое же растерянное, покорное выражение у человека, подвергшегося воздействию гипнотического маятника.

– Добрый день, леди, – вежливо вступил в разговор Йен. – Полагаю, все уже друг другу представлены?

– Конечно, – пылко подтвердил Шеймас. – И я не забуду этот день до своего последнего вздоха!

Мисс Дэнфорт вознаградила это льстивое замечание еще одной ослепительной улыбкой. Ничуть не смутившись. Но до сих пор не посмотрела Йену в глаза.

Он снова нахмурился, спохватился и постарался принять равнодушный вид.

– Вы намерены посетить суссекское состязание в стрельбе, мисс Дэнфорт? – возжелал узнать Саймон. – И вы, миледи, – торопливо добавил он, запоздало включая в беседу и Женевьеву. Он был знаком с ней всю жизнь, и к тому, чтобы называть ее «миледи», еще требовалось привыкнуть.

Женевьева искоса глянула на Йена.

– Состязание в стрельбе! Как это волнующе! Можно нам будет сходить? – Мисс Дэнофрт умоляюще стиснула руки и повернулась к Женевьеве, а затем снова к мужчинам. – И вы все будете стрелять? Вы все похожи на стрелков! Я совершенно уверена, что все вы управляетесь со своим оружием ловко и умело!

Глаза Йена опять расширились. Он перехватил метнувшийся взгляд Шеймаса Дуггана, неисправимого ловеласа. Тот наверняка услышал в сказанном точно то же, что и он сам.

– Конечно. Мне кажется, Йен в этом году будет одним из судей, – ответила Женевьева. – Ведь так, Йен?

Он коротко буркнул что-то, подтверждая, и вытер рукой вспотевший лоб, к которому прилипли волосы.

– Будет стрельба из лука и из ружья, – продолжала Женевьева. – А на прошлых состязаниях Адам выиграл приз за стрельбу из ружья.

Адам, викарий, скромно пожал плечами.

– Святые небеса! Викарий – стрелок! – Мисс Дэнфорт, казалось, вся прониклась благоговением. – Как это впечатляет. Чтобы правильно целиться из мушкета, требуются выдающееся мастерство и самообладание, правда? – Темные ресницы взметнулись вверх, сквозь них на Адама уставились голубые глаза.

– Полагаю, да, – услышал Йен голос своего обычно ужасно прагматичного и совершенно непритязательного кузена, причем произнес он это после некоторой заминки, явно заполненной ошеломленным восхищением.

Йен метнул в него яростный взгляд. Адам коротко, резко тряхнул головой и обернулся.

– Прошу у всех прощения, но мне необходимо дописать проповедь. Было очень приятно познакомиться, мисс Дэнфорт. Доброго дня, Женевьева.

Похоже, остальные кавалеры даже не заметили ухода викария.

– Вот я занял четвертое место в стрельбе из лука, – поторопился похвалиться лорд Генри. – А в этом году, клянусь, унесу домой первый приз.

Тэнзи повернулась к лорду Генри.

– О, если я кем и восхищаюсь больше, чем мужчиной, который умеет чинить вещи своими руками, так это мужчиной, который уверенно управляется с луком и стрелами. Так элегантно! Так натурально! Сразу вспоминаются греческие боги и все такое, правда, Женевьева?

Женевьева вздрогнула, когда к ней обратились. Похоже, происходящее привело ее в замешательство.

– Подобное не сразу приходит в голову, – дипломатично ответила она. – Но, полагаю, можно взглянуть на это и с такой точки зрения.

– Нет ничего более впечатляющего, чем мужчина, занимающийся ремонтом крыши дома священника, – заметил Йен, просто чтобы позабавиться.

Никто его не услышал.

Все энергично кивали, соглашаясь с мисс Дэнфорт, хотя в любых других обстоятельствах ни один наверняка не согласился бы на сравнение с греческим богом.

– Я обожаю стрелять, – вдруг заявил Саймон. – Ружья, стрелы, все что угодно!

Мисс Дэнфорт тут же обратила на него все свое внимание.

– О, я частенько думаю, что нет ничего более мужественного, чем стрельба по отличной цели. Такое полезное умение. – Она восхищенно вздохнула. – Полагаю, вы в этом очень хороши.

Если про мужчину можно сказать «расцветает», то Саймон – спокойный, уравновешенный Саймон – раздулся от гордости и расцвел.

Лица остальных помрачнели.

Внезапно все заговорили разом, перебивая друг друга, описывая свою удаль в обращении с оружием.

Ее голова поворачивалась туда и сюда, озаряя каждого по очереди блистательными лучами внимания.

Будь Йен чуть глупее, решил бы, что мисс Титания Дэнфорт управляет ими всеми так же умело, как дирижер оркестра.

И наконец их взгляды встретились, и глаза ее были такими же ясными и невинными, как обычно.

Да только… хотя нет, наверняка этот почудившийся ему лукавый блеск – всего лишь игра солнечного света.

– А какая цель у вас, мистер Эверси? – спросила она, как будто поощряя его к ответу.

Он невозмутимо посмотрел Тэнзи в глаза.

И ничего не ответил.

В мгновение ока ее загорелые щеки залила краска.

Она опустила пушистые ресницы и отвела взгляд.

Он вздохнул.

– Ну все, возвращайтесь к работе, джентльмены, – приказал Йен голосом, не допускавшим возражений. – Крыша и забор сами не починятся, и я знаю, что кое-кому из вас потребуются дополнительные очки, чтобы попасть на небеса… Шеймас. Доброго дня, дамы, увидимся вечером.

Всю обратную дорогу Тэнзи шла, погрузившись в глубокое раздумье. Женевьева пару раз попробовала завязать разговор, затем тоже замолчала.

Дома дамы едва успели ступить в холл, как застыли на месте.

– Пожалуйста, скажи, что никто не умер! – выпалила Женевьева, обращаясь к лакею.

Цветы были везде. Или так казалось. Набитые ими до отказа вазы стояли повсюду.

– Рад сообщить, что все живы, ваша светлость, насколько мне известно. Два из этих букетов предназначаются для мисс Оливии, а остальные… три, – тут лакей улыбнулся, – для мисс Дэнфорт. Каминные полки в этом доме не рассчитаны на двух столь популярных леди, но вы его так оживляете! Мы пока не нашли места для всех цветов, и я подумал, что мисс Дэнфорт захочет посмотреть на свои и сама решит, куда их поставить.

Тэнзи с благоговением обошла вазы.

Трое поклонников! После одного-единственного бала! Сердце зашлось сильнее. Смеет ли она надеяться, что один из них от…

Глупая надежда.

Она просмотрела карточки. От двух юных лордов и еще одного кавалера, которого она, к своему легкому смущению, толком не вспомнила. Мальчишки. Все они мальчишки.

Томик «Ричард III» словно засветился у нее в руке. Как уголек.

– Стол накрыт для ленча, если вы, леди, пожелаете пройти, – сказал лакей.

А когда они оказались за столом, Тэнзи обнаружила рядом со своей тарелкой небольшой, завернутый в бумагу и перевязанный шнуром сверток. Она с восторгом взяла его и взвесила на руке.

– Что это может быть?

С трепетом развязала шнурок. Все остальные внимательно наблюдали.

Тэнзи весело рассмеялась и показала собравшимся подарок.

«Учитель танцев» Джона Плейфорда.

Она вслух прочитала приложенную записку: «Прошу вас, не сочтите это критикой вашего умения танцевать. Просто у меня имеется большая библиотека, и я вполне могу обойтись без этой книги».

– Это от Лэнсдауна. Какой он внимательный! Так деликатно терпел мою неуклюжесть тем вечером.

– Да, – любезно и очень отчетливо произнесла Оливия. – Обычно он весьма придирчив.

Женевьева заметила, что пальцы Оливии, сжимавшие вилку, побелели.

Глава 9

Раз уж на крыше он все равно испачкался с ног до головы и опоздал к общей трапезе, Йен заглянул на кухню к миссис де Витт, взял там хлеба с сыром и решил почистить старый мушкет, свой самый первый. Это занятие он находил весьма подходящим для размышлений. Обдумывая, какое оружие следует взять в путешествие, представляя, с какими женщинами доведется там встретиться, гадая, какие возможности обзавестись друзьями и заработать деньги могут представиться, он успел разобрать мушкет на части и занялся тряпками и маслом, когда вошла Женевьева.

– Добрый день, сестра моя. Чего ты хочешь?

– Откуда ты знаешь, что я… Неважно. Йен… что ты думаешь о мисс Дэнфорт?

Он замер с промасленной тряпкой в руке.

– Ты спрашиваешь из-за той интересной беседы на церковном дворе? Или предполагаешь, что я просто тяну время прежде, чем соблазнить ее?

– Беседы? Слово «беседа» предполагает, что в нее включена и я. А если ты хочешь ее соблазнить, тебе придется пробиваться сквозь толпу конкурентов.

Йен захохотал.

– Аааах, Женевьева, уж не завидуешь ли ты?

– Цыц. Конечно, нет. Просто… она не кажется тебе… ну, немного чересчур… несдержанной?

Сестра очень деликатно выбрала слово, отметил Йен, и это его позабавило.

– Ты беспокоишься, потому что ни один из этих мужчин не посмотрел на тебя дважды, Женевьева, хотя обычно у них затуманиваются глаза при одном взгляде на тебя? Ты же уже заарканила своего герцога.

Сестра игриво толкнула его.

– Я думаю, что она немножко неловкая, Женевьева. И юная. И американка. Они все кажутся чуть громче и развязнее, чем мы, эти американцы. Но да, привлекательная. Несомненно, она просто привыкла к вниманию. И знает, как его добиться. – Йен пожал плечом. – В целом мы примитивные создания – мужчины, и некоторые женщины понимают это раньше других.

Женевьева уставилась на него:

– Неловкая? Ты с ума сошел? Мы вообще об одной девушке говорим? Она настолько очаровала Тингля в книжкой лавке (а ты знаешь, какой он скупердяй), что он продал ей две книги по цене одной! Держу пари, что в ближайшие дни начнут появляться поэмы, восхваляющие ее изящество и грациозность, ее прекрасные глаза и все в этом роде. Она немножко… Я в самом деле удивилась… В общем, она сегодня разговаривала с цветком, когда срывала его. Извинилась перед ним, а потом поблагодарила.

– Она извинилась перед цветком?

– А потом его поблагодарила.

– Ну, это уже язычество какое-то. Может, она и вправду ведьма и наслала заклятье на всех этих мужчин. – Йен пошевелил всеми десятью пальцами перед лицом Женевьевы, как фокусник. – Никогда не знаешь, на что способны эти американцы. Может, она хотела зайти на кладбище, чтобы набрать немного земли, говорят, ее используют при колдовстве.

Женевьева негромко фыркнула.

– Не думаю, что магия имеет к этому какое-то отношение. Разве только она умеет сначала сбить мужчин с толку, хлопая ресницами, а потом – абракадабра! – превратить их в болванов с остекленевшими глазами.

Йен задумался.

– А вот хотелось бы мне знать… возможно, она слегка тугоухая. Довольно часто по непонятной причине начинает очень громко говорить. И еще – у нее что, тик? Она как-то странно запрокидывает голову.

– На голос я обратила внимание! А вот на голову – нет. Милая бедняжка, так сильно пострадать.

– Да, давай пожалеем милую бедняжку, у которой мужчины едят с руки, – поддразнил он Женевьеву. – Тогда она станет более терпимой к тебе и другим женщинам.

Женевьева снова его толкнула.

– Я знавал в Кембридже одного парня, он тоже страдал подобным. Скажем, увлечешься беседой об экономике или о Пелопонесской войне, и вдруг его голова неистово дергается влево и он начинает орать: «Чушь!» Или что-нибудь настолько нечестивое, что даже я не могу повторить. А в остальном замечательный малый. К этому просто привыкаешь. Он говорил, это от того, что его в младенчестве уронили в ведерко с углем. Но сомневаюсь, что мисс Дэнфорт сумасшедшая или что ее роняли.

– Разговоры с тобой всегда так поучительны, Йен.

– Всегда рад услужить, – весело ответил он.

– Оливии она не нравится.

– Оливии трудно понравиться, – заметил Йен.

– Сегодня Лэнсдаун прислал мисс Дэнфорт книгу про танцы.

Пальцы Йена на мушкете на мгновение замерли.

– Вот как? – вроде бы равнодушно переспросил он.

Он представил себе сестру, наблюдающую за танцем мисс Дэнфорт и Лэнсдауна; свою гордую сестру, которая никогда бы не стала унижаться и хитростью напрашиваться на вальс, как сделала Тэнзи Дэнфорт; сестру, которой уже хватило потерь; и в его душе образовалось нечто холодное и твердое, не сулившее ничего хорошего мисс Дэнфорт.

На самом деле Йен отнесся к мисс Дэнфорт куда скептичнее, чем был готов показать Женевьеве да и кому-либо другому. Он хотел понаблюдать не торопясь.

– И я знаю, что ты не собираешься соблазнить ее, Йен, потому что иначе просто никогда больше ни слова тебе не скажу, а тебе будет не хватать наших разговоров.

– Чепуха. Ты не настолько интересна, – беззаботно отозвался он.

Но рассердился – сильнее стиснул мушкет. Винить оставалось только себя – он сам лишил себя права считаться добродетельным. Впрочем, напоминание об этом ему не понравилось.

– Вы уже решили покупать дом в Суссексе?

– Фальконбриджа больше всего заинтересовал Лилимонт. Ты знал, что мисс Дэнфорт жила там в детстве? Совершенно очаровательный дом. Однако для герцога слишком мал. – Она улыбнулась.

Йен застыл.

Лилимонт. Он знал этот дом. Действительно маленький. С холма, на котором он стоит, можно увидеть расстилающиеся вокруг земли и серебристую полоску моря. Большие окна, изящные простые линии, побитые непогодой каменные стены, янтарные в солнечном свете. Обширный, хотя и не слишком, сад, полный фруктовых деревьев и цветов, обнесен высокой каменной стеной, заросшей дикими вьющимися цветами. Его бы следовало слегка укротить, но лишь чуть-чуть. Йен нравилось все немного необузданное, немного неприбранное. Ему нравилось, чтобы все оставалось самим собой, когда это возможно.

Он никогда не видел более совершенного дома – в своем роде.

Интересно узнать, что Тэнзи когда-то в нем жила. Как ни странно, но он легко представлял ее маленькой девочкой с льняными волосами, исполняющей перед гостями какие-нибудь фортепианные пьески или играющей в саду. Скучает ли она по тем временам, помнит ли их вообще?

– Это чудесный дом, и он заслуживает владельца, который будет его любить, – сказал Йен.

– Ну как вам, нравится тут у нас, мисс Дэнфорт?

Пока Женевьева и Йен беседовали о Тэнзи, герцог пригласил ее к себе в кабинет для еще одной беседы, и теперь они вместе попивали чай.

– Я просто чудесно провожу время, и все так добры и великодушны ко мне.

– Я видел, вам прислали цветы. Думаю, ваш отец гордился бы. И беспокоился за вас.

Она улыбнулась.

– О, я уверена, это всего лишь великодушие. Просто жители Суссекса очень добры.

Брови герцога скептически поползли вверх.

– Мужчины Суссекса.

Тэнзи рассмеялась.

– А Эверси – такая чудесная семья. Все очень милые и добрые. И, похоже, все они филантропы.

Тэнзи скрестила пальцы; в конце концов, это совсем маленькая ложь.

– Филантропы? – Кажется, слово его позабавило.

– Мы гуляли по городу, и я познакомилась с викарием, преподобным Адамом Сильвейном. И мистер Йен Эверси что-то прибивал у него на крыше молотком. Мне показалось, это благотворительность со стороны богатого джентльмена – так проводить свое свободное время. – Она произнесла это как можно невиннее.

– На крыше? – Герцог внезапно и очень быстро сделался таким холодным и отчужденным, что возникло ощущение, будто ее выкинули из теплой комнаты на лютый мороз. – Впрочем, я этому не удивляюсь. Йен Эверси отлично лазает на высоте.

Тэнзи слегка растерялась, не понимая, что можно на это ответить, но прозвучало это на редкость иронично, тут она не сомневалась.

И разве Женевьева не сказала что-то похожее там, на церковном дворе?

– Я удивилась, увидев, что он работает вместе с остальными… это ему не по статусу.

– Полагаю, это могло показаться удивительным.

Тэнзи почувствовала, что их разговор быстро завершится, если она будет и дальше пытаться выведать что-то о Йене Эверси. Все это ну очень интересно.

– Мой брат был военным, – сказала она.

Герцог сразу смягчился:

– Как и многие мужчины Эверси. Должно быть, вам не хватает брата.

– Он страшно раздражал, много командовал, защищал меня и был очень забавным.

– Почти само совершенство.

Она впилась ногтями в ладони и улыбнулась.

Она не заплачет. Хотя слезы уже поднимались к глазам. Но она крепче, чем выглядит, и ни за что не заплачет. Тэнзи просто кивнула.

Кажется, он понял. Как же он ей нравится, несмотря на то, что все еще слегка ее пугает!

– После смерти моей первой жены я чувствовал себя немного… – герцог поискал нужное слово, – …потерянным.

Он произнес это осторожно. Как будто протягивал ей что-то хрупкое и опасное.

Это подарок, поняла Тэнзи, такое доверие с его стороны. Честь для нее.

Она точно знала, что он имеет в виду. Но глядя на него сейчас, почти невозможно это представить. Фальконбридж излучал силу и власть, казался таким уверенным в себе, таким прочно стоящим на земле. Трудно представить, чтобы он чувствовал себя так, как теперь часто чувствует себя она – словно обломок кораблекрушения в бурном море.

– Я понимаю, о чем вы. – Тэнзи внезапно как будто охрипла, поэтому произнесла это почти шепотом.

– Но благодаря моей первой жене я знал, что из меня получится хороший муж и хороший отец, а именно этого мне в жизни и хотелось. Я не желал превращать свою жизнь в надгробный памятник. В некотором смысле я думаю, что потери помогают нам лучше понять, как быть счастливым. И как сделать счастливыми других.

Он выразил это просто чудесно, чего Тэнзи никак не ожидала. Мысль, конечно, не особенно доброжелательная, но уж какая есть.

– Вы так думаете?

Герцог едва заметно улыбнулся.

– Я это знаю. И еще, думаю, утраты помогают понять, кто заслуживает твоего внимания. Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать себя на людей, которые, скажем, этого не оценят или не отплатят добром за добро. Людей, которые тебя не заслуживают.

И герцог устремил на нее довольно благосклонный взгляд.

Тэнзи в ответ посмотрела на него невинно, хотя очень хотелось прищуриться и внимательно всмотреться в его лицо.

Ах, уж ума-то ей не занимать. Все эти разговоры о том, кто кого заслуживает, наверняка имеют некоторое отношение к Йену Эверси и намекают на его некую интригующую… непригодность. Но почему? Из-за взглядов, которыми он обменивался с той развратной вдовой?

Опять же, все, что случилось после ее первой встречи с Йеном Эверси, как будто имеет косвенное к нему отношение. Он стал рассказом, а все остальное – сносками к нему. Не обязательно, чтобы ей это нравилось, но до конца она непременно дочитает.

– Я это запомню, – серьезно пообещала Тэнзи. – Спасибо.

Герцог коротко кивнул и повернулся к окну. Тэнзи поняла, что ее выставляют из кабинета.

Она увидела Йена только вечером, когда почти все семейство собралось в гостиной после ужина. Он явился в рубашке с закатанными рукавами, облегающих бриджах и высоких сапогах. Притворяясь, что читает книгу про Ричарда III, Тэнзи поглядывала на него и пыталась представить его без рубашки.

Но быстро опустила глаза, когда по рукам побежало тепло.

– Ты долго собираешься пробыть в Суссексе, Йен? – спросила Оливия, втыкавшая иголку в ткань, на которой буйно расцветали цветы. Как будто их в доме не хватает.

Рядом с ней на кушетке сидела Женевьева, подобрав под себя ноги и держа раскрытую книгу. Герцог ушел, вероятно, по каким-то делам.

– Я тебе уже надоел? Тебе стало скучно? – рассеянно отозвался Йен, не отрывая глаз от шахматной доски.

– Очень трудно заскучать, когда рядом ты, даже если очень постараться.

Уголок его рта дернулся. Он двинул фигуру, и Колин, который заглянул, чтобы взять что-то у отца, и дал себя уговорить на партию в шахматы, негромко выругался.

– Дамы, а что вы делали сегодня в городе? – спросила Оливия.

Тэнзи никогда не упускала подвернувшейся возможности.

Нелепо, но ее сердце заколотилось, словно что-то предвещая.

– Я купила новую книгу, – сказала она. – Возможно, вас она заинтересует, мистер Эверси.

Все присутствовавшие в гостиной мистеры Эверси подняли на нее взгляды, но быстро поняли, что она смотрит на Йена. С запозданием Тэнзи вспомнила, что он теперь капитан.

– Правда? – Он настороженно взглянул на то, что она держала в руках, словно стремясь убедиться, что это действительно книга.

– Это превосходное жизнеописание Ричарда Третьего.

Он улыбнулся коротко и любезно.

– А.

Это его «А» не особенно располагало к продолжению разговора.

– Вы упоминали о нем тем вечером, – напомнила Тэнзи. – Когда мы танцевали.

– Правда? – Он выглядел озадаченным.

– Ведь он погребен в Лестершире? – настойчиво продолжала она с ноткой отчаяния в голосе.

– А, да. Припоминаю. – Йен озабоченно нахмурил лоб, словно выискивал в ней признаки слабоумия.

Все вокруг прекратили свои занятия, прислушиваясь к их разговору.

Ладони и шея Тэнзи покрылись испариной.

– Она захватывающая. Книга.

На самом деле неправда. Тэнзи храбро прочитала две главы, но автор сделал все возможное, чтобы то, что могло стать захватывающей или хотя бы бурной кровавой историей, превратилось в занудное наказание для читателя.

– Не хотите рассказать нам немного? – Йен произнес это любезно, но при этом украдкой взглянул на часы на каминной полке. И снова на Тэнзи. Словно придумывал повод сбежать.

– Что там насчет Ричарда Третьего? – поинтересовался Колин. – Йен не заходил в библиотеку с тех пор, как ему влетело за то, что он рассматривал картинки в папиных анатомических атласах. Йен любит лазать на деревья, – добавил Колин, – и ездить верхом.

Тот бросил на брата насмешливый предостерегающий взгляд и снова посмотрел на Тэнзи.

Опять эти намеки.

Глаза Тэнзи защипало от унижения. Мог бы по крайней мере из приличия отвернуться, пока она медленно краснеет до самых корней волос и лицо словно окалено огнем. Во всяком случае, ей так кажется.

Но нет. Вместо этого уставился на нее с бесстрастным видом – так можно смотреть на закат или восход.

Невежа, напомнила она себе.

И тут же услышала собственный голос:

– Если хотите, можете ее взять.

– Эээ… книгу? – Он выглядел озадаченным.

Тэнзи молча кивнула и медленно ее протянула.

Йен поднял руку и осторожно взял книгу.

– Благодарю вас, мисс Дэнфорт, – мрачно сказал он.

– Не стоит благодарности.

Йен еще несколько мгновений смотрел на нее, и когда понял, что больше она не произнесет ни слова, снова вернулся к шахматной доске.

Горные вершины. Коньки. Сугробы.

Тэнзи старалась думать только о чем-то очень холодном в надежде, что щеки перестанут пылать.

Сердце Йена Эверси.

О, как насчет этого? Помогает.

Позже, намного позже, после того, как все один за другим ушли, а Тэнзи ждала до последнего, потому что не любила оставаться одна, она поднялась в свою спальню и даже растерялась, увидев в вазе цветы.

«Ха, Йен Эверси! Вот тебе!» Доказательство того, что ее ценят. Даже желают! И не один какой-то мужчина, а целых четверо! Что она и вправду обладает изяществом и очарованием и может пленять! Тэнзи смотрела на букет, дожидаясь, когда ее охватит ликование и чувство триумфа.

Затем застонала, уронила лицо в ладони и начала раскачиваться взад и вперед. Бесполезно. Она оживила в памяти тот миг, но он мучительно растянулся во времени: ее рука, протягивающая ему книгу, и его недоуменное лицо, когда он эту книгу берет. Снисходя до нее, как до глупой маленькой девчонки.

Она резко выдохнула, сдернула с ног туфли. Сначала одну, потом другую.

И швырнула их в стену.

Бам.

Бам.

– «Можете взять ее, если хотите», – передразнила она саму себя. – О, святые небеса, какая же я дура!

Впрочем, пошвырявшись туфлями, она почувствовала себя чуть-чуть лучше.

Протопала к письменному столу, уселась.

Развернула список и прочитала вслух, как заклинание, которое творила прямо тут и сейчас.

Как кто-нибудь сможет ее понять? Увидеть? Полюбить?

Тэнзи обмакнула перо в чернила и написала:

«Пережил утрату или даже две».

Она начинала подозревать, что это имеет значение.

Глава 10

Что-то заставило Йена вынырнуть из сна на поверхность – задыхающегося, как едва не утонувший человек; пробуждение было внезапным и тревожным.

Он лег неподвижно. Легкие жадно вбирали воздух, пока сознание тоже пыталось всплыть на поверхность.

Черт. Побери.

Как и всегда, он дожидался, когда дыхание выровняется, а сердце перестанет колотиться, как заключенный о решетку камеры.

Он сбросил с себя пропитанные потом простыни, позволив благословенному прохладному воздуху овевать обнаженную кожу. Нащупал шрам на животе. Больше всего тот напоминал тропу, ведущую от дома Эверси к «Свинье и свистку», вплоть до того, что на конце немного приподнимался, как невысокий холм, где недавно застрелили маркиза Драйдена. Чейз указал на схожесть с этой дорогой, когда они сравнивали свои шрамы. Йен решил, что сможет по нему, как по карте, вернуться домой, если переберет лишку в пабе.

Если он не растягивался регулярно и достаточно долго, мышцы вокруг шрама сжимались в тугой узел, как завязки на кошельке скряги, и он мог не сомневаться, что его ждут мучения на целый день, а то и больше, и спастись от них можно только крепким спиртным, с уступчивой женщиной и горячей ванной.

Эту рану ему нанесли штыком в день его величайшего триумфа и величайшего же провала.

У него имелись и другие шрамы, но этот единственный напоминал о себе так же, как если бы он был еще одним органом его тела. Сердце качает кровь, легкие обеспечивают дыхание, а шрам никогда не дает ему забыть.

Комната все еще давила на него – она была меньше его собственной, и шторы тут тяжелее, так что Йен заставил себя подняться с кровати и подошел к окну. Распахнул его.

Выглянул.

И на соседнем балконе увидел…

…да будь он проклят, если это не мисс Дэнфорт!

Да как же никто не заметил, что он спит в комнате рядом с ее спальней? Уж наверное герцог должен был позаботиться, чтобы одного из них срочно переместили в противоположный конец дома!

Йен тотчас же решил, что не будет просить поменять ему комнату. Он останется именно тут.

Из открытого окна струился свет, да еще она взяла с собой на балкон лампу.

Пристроив подбородок на кулачки, она со своего удачного места смотрела на земли Эверси, простиравшиеся так далеко, как только мог видеть глаз. Выглядела она мельче, чем обычно, как-то поникнув, словно потерпела неудачу. И впервые Йену пришло в голову, что яркое оживление, которое она всюду приносила с собой, требовало от нее определенных усилий, а не являлось сверхъестественными чарами, полученными ею в обмен на душу, проданную дьяволу.

Тэнзи запрокинула голову, словно изучала небо над головой в поисках, например, какого-нибудь знака из рая. Вполне вероятно, что у нее просто своего рода нервный тик. То же самое она делала и в бальном зале. А может, мисс Дэнфорт всего лишь подвержена носовым кровотечениям.

Тут она снова опустила голову и плечи, руки на мгновение исчезли – она рылась в чем-то, чего он не видел.

Вытащила небольшой мешочек, пристроила его на балконном ограждении.

А затем вынула из мешочка обрывок…

Какого дьявола?..

Не может быть.

Но это именно оно.

Папиросная бумага.

Йен наблюдал, зачарованно, в некотором замешательстве, как она ловко провела по бумаге языком. Затем разгладила на перилах, насыпала на узкую полоску табак. И к его огромному изумлению, скрутила папироску так же искусно, как любой солдат.

Поднесла к носу, закрыла глаза. Плечи ее приподнялись и опустились, когда она сделала глубокий вдох…

Святая Матерь…

Йен вздрогнул, услышав, как кто-то постучался в его дверь. Выругавшись себе под нос, вынырнул из-за шторы. Рывком распахнув дверь, увидел за ней лакея. Тот держал в руках поднос с бренди (точно, он же звонил!) и сложенным листом бумаги.

– Письмо для вас, мистер Эверси.

Йен развернул его с такой скоростью, что едва не порезал бумагой пальцы.

– «Вероятнее всего, на время пребывания в Суссексе я сниму комнаты в “Свинье и свистке”», – прочитал он вслух.

Подписано – ЛК.

Кто, черт побери?..

Леди Карстерс.

Он почти забыл про леди Карстерс. Красавица. Брюнетка. С необычными вкусами.

– Дабольшоеспасибопока.

Он захлопнул дверь прямо перед носом растерявшегося лакея и, держа в руке записку, метнулся к окну и выглянул наружу.

Наверняка ему это приснилось. Но она исчезла, и только ветер сдувал с перил последние крошки табака.

Совершенно бесполезно. Вскоре после полуночи Тэнзи, глубоко вздохнув, отбросила одеяло, выбралась из кровати и всунула ноги в домашние туфли. Затем опустилась на колени, порылась в одном из своих сундуков и вытащила парочку раскрашенных оловянных солдатиков, принадлежавших когда-то ее брату. Она подержала их на ладони и улыбнулась. Как бы Тэнзи ни лелеяла воспоминания о том, как играла с братом в солдатиков, все же она не сомневалась, что ему бы больше понравилось, если бы кто-то ими пользовался, а не держал целую вечность в качестве сувениров. Еще и подразнил бы ее за сентиментальность.

Держа солдатиков в руке, она схватила свечу и направилась по темным коридорам в кухню.

Пора, если это вообще возможно, получить кое-какие ответы, иначе она больше никогда не сможет уснуть.

Миссис де Витт сидела за столом, нацепив очки, и листала какую-то тетрадку, кажется, со счетами, бормоча себе под нос:

– …говядина на четверг…

Она подняла глаза, выдвинула на середину стола блюдо с лепешками, как будто ждала появления Тэнзи, встала и поставила на плиту чайник.

Тэнзи села.

– Вы проверяете счета?

– Да. Чтобы уложиться в бюджет, нужно уметь тонко балансировать, хотя он и достаточно щедрый. А что это у вас такое, мисс Дэнфорт?

– Я подумала, Джорди они понравятся. Это моего брата.

Она подвинула солдатиков ближе к миссис де Витт.

Та от удивления широко распахнула глаза, а затем тепло улыбнулась.

– Да, у мальчишки должны быть игрушки. У вас сердце ангела, мисс Дэнфорт, раз думаете об обыкновенном мальчишке-слуге.

Тэнзи царственно отмахнулась от комплимента, но все равно покраснела от удовольствия.

– Я занималась счетами после того, как мои родители скончались.

– Правда? – Миссис де Витт подняла взгляд. На ее лице отразилось сочувствие.

– И поняла, что мне это нравится.

– Немного похоже на головоломку, правда? Решить, что тебе необходимо купить, сколько на это нужно денег и все такое.

– О да. – Тэнзи пришлось уволить нескольких слуг и решить, кто останется. Она вела один трудный разговор за другим и ожидала, что все это будет для нее чересчур, но оказалось, что это своего рода передышка. Спокойные минуты в кухне, обсуждение ежедневных расходов по дому с несколькими слугами стали для нее почти необходимыми, она находила утешение в их обществе.

– Как у вас идут дела, мисс Дэнфорт?

– Все тут просто чудесные. – Она произнесла это так же церемонно, как если бы говорила «Аминь». Именно это от нее и хотели услышать, Тэнзи знала точно.

Миссис де Витт просияла.

Тэнзи откусила от лепешки.

– Просто рай на тарелке, миссис де Витт! Я могла бы их есть каждый день всю свою жизнь.

– Спасибо, моя дорогая. Вы знаете, как согреть сердце и душу. Ну что, нравится вам жить в этой семье?

– О да. Они все просто очаровательные. Но их так много, я все еще не могу запомнить все имена. Минуточку… Колин женат на Мэделайн, так? Прелестной темноволосой женщине?

– Правильно, и она такая милая, такая умная, добрая и спокойная.

– А Маркус женат на Луизе? Она такая хорошенькая, правда?

– Ой да, верно! И нигде на этой земле не найдется двух других людей, так подходящих друг другу!

– Женевьева замужем за герцогом…

Миссис де Витт счастливо вздохнула.

– Это такая история любви, и до чего он знатный мужчина.

– И еще есть Йен и…

Взгляд миссис де Витт уплыл в сторону.

– Ой, вы только взгляните на время! Нам с вами давно пора в кровать!

Она встала и засуетилась, бесцельно передвигая кастрюли и прочую утварь.

– И еще есть Йен и… – упрямо повторила Тэнзи.

Миссис де Витт замерла, прекратив суетиться.

Затем тяжело вздохнула и медленно повернулась, сдаваясь.

– Слушайте, дитя, я должна вам это сказать: не надо, чтобы он вскружил вам голову.

– Ха! – неубедительно засмеялась Тэнзи. – Ха-ха! Я вас умоляю! Моя голова в полном порядке, спасибо большое. Мне просто любопытно.

Наступила долгая пауза. Кухарка проницательно смотрела на нее, но Тэнзи излучала только доброжелательную невинность. Она довела этот взгляд до совершенства еще в раннем детстве.

– Ой, Господи, пожалей его, – вздохнула наконец кухарка. – Этот мальчик – ходячая неприятность.

Сердце Тэнзи замерло. Пожалуй, это будет прекрасно.

Или ужасно.

– Он не мальчик, – задумчиво произнесла она прежде, чем успела прикусить язык.

Миссис де Витт остро взглянула на нее.

– Верно. Он мужчина, и он побывал на войне и вернулся, побывал в Лондоне и вернулся, а мужчины обтесывают то, что они находят в таких местах, так? К добру или к худу. Уж я такого навидалась. Стоит только взглянуть на паренька, и… да, даже мое старое сердце переворачивается, когда он улыбается, и это чистая правда. И так он добивается всего, чего хочет. Сердце-то у него хорошее, но очень уж неугомонное, и если женщина возлагает на него свои надежды, она напрашивается на большое горе, или меня зовут не Маргарет де Витт.

Надо полагать, ее все же зовут Маргарет де Витт.

Тэнзи вспомнила взгляд, которым Йен обменялся с прелестной темноволосой женщиной на балу. Молча, с понятным намеком, быстро, мастерски, искушенно, как будто Тэнзи там вовсе не было или она ничего не значила. И горячий комок какого-то безымянного, но весьма неприятного чувства поселился у нее в животе. Ревность. Или стыдная досада. В любом случае с того же дерева, что и эти два чувства.

Ей не нравилось думать о себе как об одной из легиона.

Ей не нравилось думать об Йене Эверси, который укладывает в постель любую из легиона, а потом разбивает каждой из них сердце.

Да пусть хоть только одной.

Она не желала считать себя настолько глупой и обыкновенной, что может пасть, как и любая другая. Она никогда в жизни не считала себя дурой.

И Тэнзи рискнула задать еще один вопрос, хотя вовсе не хотела услышать ответ:

– И как, решилась ли хоть одна женщина возложить на него свои надежды?

– О, целая толпа. Начиная с бедняжки Теодосии Бэкмен, когда ему было всего пятнадцать. Потом была…

– Весь список ни к чему, – торопливо перебила ее Тэнзи. Ее воображение уже успело его составить. Надо полагать, каждое имя в нем будет начинаться с «бедняжки». Бедняжка Теодозия Бэкмен, бедняжка Дженни Смит, бедняжка Тэнзи Дэнфорт…

Она никогда не была ничьей бедняжкой.

– …ну, и доходят слухи, – миссис де Витт понизила голос до шепота, – об определенных домах из Лондона.

Тэнзи не была уж настолько тепличным растением. Она знала, кто такие «определенные дамы».

Все хуже и хуже.

Вероятно, миссис де Витт не следовало говорить такие вещи, но она, наверное, решила, что Тэнзи нуждается в серьезном предостережении.

Слышать все это было неприятно, но все-таки ей требовалось это услышать – так же, как время от времени требовалось принимать рыбий жир. Это пойдет на пользу. Возможно, это излечит ее от дурацкого временного и наверняка преходящего состояния, из-за которого она лишится обаяния, заикается и краснеет. А учитывая, что он совершенно безразличен к ее чарам, это к тому же напрасная трата времени. И ее талантов.

Кроме того, она предназначена герцогу, верно?

Она хочет мужа, семью и дом, так что пора прекратить понапрасну растрачивать время на глупые мысли о Йене Эверси.

Тэнзи вернулась в свою спальню, полная лепешек и решимости, однако ноги ее становились тяжелее с каждым шагом, словно она возвращалась на землю после короткой прогулки по облакам.

Тэнзи снова открыла глаза перед самым рассветом, гадая, отчего у нее такое паршивое настроение.

Затем вспомнила о разговоре на кухне минувшим вечером.

И вздохнула.

Узкая розовая полоска света лежала там, где обычно, приглашая прогуляться по ней.

Она поспорила сама с собой, не пора ли прекратить эту привычку. Это будет зрелым и разумным шагом. Но нежная солнечная дорожка протянулась прямо по ковру, и Тэнзи внезапно обнаружила, что уже выскользнула из кровати и шагает по ней. Дойдя до окна, она осторожно раздвинула шторы.

Он уже стоял на балконе. Мгновением спустя до нее дошло, что стоит он непривычно неподвижно. Глядя, как это делала она, на яркие краски Суссекса, только он ведь наверняка видел их уже бесчисленное множество раз. Когда Йен повернулся, чтобы взглянуть на это утро, ей показалось, что она увидела, хотя не могла быть уверена, темные круги у него под глазами. Наверное, не спал всю ночь, считая соблазненных им женщин, как другие люди считают овец. Он повернул голову, и Тэнзи показалось, что губы у него напряглись и побелели. Может, допоздна сидел в «Свинье и свистке» или кувыркался с той вдовой, и теперь у него ужасно болит голова.

Наконец он потянулся, как делал всегда, выгнулся, вскинул руки, и эта прекрасная дуга натянула что-то и в ней, как тетиву лука. Она ощущала это тянущее, упругое ощущение внутри себя.

Он взревел, как делал по утрам и раньше, но резко замолчал и поморщился. Затем положил ладони на перила и начал глубоко дышать. Большие плечи двигались медленно и мощно.

Как будто у него что-то болело и он пытался справиться с болью таким способом.

Тэнзи могла подтвердить, что похмелье слишком мучительно. Нельзя сказать, что она уж совсем лишена опыта.

Может быть, разбивая сердца, он окончательно истощил свою несчастную душу.

Рыбий жир, напомнила себе Тэнзи. Высокомерно хмыкнула. И отошла от окна.

Глава 11

– Вы уверены, что не хотите пойти? – Женевьева остановилась в дверях, натягивая перчатки. – Вы могли бы вместе с Оливией отправиться на встречу Общества защиты бедняков Суссекса. Уверена, они будут вам очень рады.

Тэнзи сильно сомневалась, что Оливия ей будет рада. Кроме того, у нее имелись другие планы, и в них не входила возможность провести день с пугающе красивой Оливией Эверси, а Тэнзи уже стала считать ее в некотором роде соперницей или, точнее, планкой, выше которой она намеревалась подняться в Суссексе. Потому что каждой женщине необходима цель. По меньшей мере четыре букета, думала она. И книга.

Тут, словно вызванный силой мысли, на пороге появился лакей с большой вазой, полной белых и розовых цветов.

– Это для вас, мисс Дэнфорт. Куда поставить?

Еще цветы! Она захлопала в ладоши.

– Большое спасибо! Какая прелесть!

Кинула взгляд на вложенную карточку и прочитала вслух:

– «Их яркость и непорочность напоминают мне о вас. Генри Торп, лорд Лестер».

«Непорочность», вот как, лорд Лестер? Что, ради всего святого, вызвало у него такое впечатление? Все же предполагалось, что это комплимент, и Тэнзи стало приятно.

– Получается, сегодня утром принесли пять букетов для вас и четыре для Оливии, – заметила Женевьева лукаво. – Святые небеса, в жизни бы не подумала, что кто-то сможет соперничать с Оливией в получении букетов!

– Ой, мне бы никогда и в голову не пришло их подсчитывать! – отозвалась Тэнзи, все еще глядя на записку. – До чего молодые мужчины Суссекса великодушны и щедры!

– Полагаю, да.

Тэнзи повернулась к лакею:

– Нельзя ли распределить цветы как-то посвободнее? Например, отнесите один букет миссис де Витт и, возможно, еще один викарию, чтобы положить цветок-другой на могилу каждого, у кого их нет.

Лакей определенно тоже подпал под ее чары. Он просиял.

– Все что пожелаете, мисс Дэнфорт.

Женевьева посмотрела ему вслед. Уголок ее рта как-то криво дернулся.

– Вы уверены, что вам будет хорошо весь день в одиночестве, Тэнзи? Мы, скорее всего, уходим до самого вечера. Если повезет, вернемся к обеду.

В голосе Женевьевы звучало искреннее беспокойство.

– О, вы обе так добры, что пригласили меня, но мне нужно разобраться с письмами из дома, их слишком много – всякие деловые вопросы, вы же понимаете. Так что это чудесная возможность наконец-то ими заняться. А завтрашний день будет таким насыщенным и оживленным с этим состязанием по стрельбе! Но, может быть, я смогу убедить грума прокатиться со мной верхом? Совсем недолго, но я так люблю верховую езду!

– Чудесная мысль! Конечно! Я скажу, чтобы для вас оседлали мою кобылу. Она замечательная. А грум будет счастлив сопровождать вас.

У Тэнзи не было ни малейшего намерения брать с собой грума, но она не сомневалась, что сумеет придумать какую-нибудь историю и убедить того остаться дома, не поднимая при этом шума. Зачем ей брать кого-то с собой? Она ездит верхом так, будто родилась в седле (собственно, почти так и было), и привыкла дома ездить по своим землям в одиночестве или с отцом. Далеко она не поедет. Собственно, она может увидеть место своего назначения, если пристально посмотрит из окна спальни. И вряд ли на нее нападут разбойники. Здесь им просто негде спрятаться, разве только все они переоденутся в зеленое и залягут за кустами, а потом оттуда выскочат. Любому из них надоест дожидаться, когда хоть кто-нибудь проедет мимо, так что он, скорее всего, там, в засаде, и заснет.

А она просто не хочет, чтобы кто-нибудь видел, чем она собирается сегодня заняться. Даже грум, хотя он, скорее всего, никому не скажет ни слова – в конце концов, слугам платят, чтобы они хранили секреты.

Тэнзи сказала груму, что хочет встретиться с приятельницей на том конце подъездной дорожки, и, пришпорив небольшую кобылку прежде, чем он успел ответить, пустила ее в галоп.

Она направлялась к небольшой рощице у речки, неподалеку от дороги, по которой они с Женевьевой ходили в город.

Воздух был восхитительным, опьяняющим; Тэнзи и кобыла обе не могли надышаться, встряхивая головами. Тэнзи с удовольствием скинула бы шляпку и распустила волосы.

Она потянула за поводья, заставив лошадь остановиться.

У речки сидела девушка, обхватив руками колени. Поверх коричневого платья, украшенного только узкой полоской кружев на рукавах, она повязала длинный передник.

– О. Доброе утро, – осторожно произнесла Тэнзи.

– Доброе утро, – с той же осторожностью отозвалась незнакомка. Очень вежливо.

Казалось, на этом разговор и закончится. Они молча изучали друг друга. Затем девушка спросила:

– Вы мисс Дэнфорт?

– Да, это я. – В маленьком городке ничто не может долго храниться в секрете, и эта девушка наверняка знает тут всех, кого стоит знать.

– Как поживаете, мисс Дэнфорт? Я Полли Хоторн. Мой отец – хозяин «Свиньи и свистка». Паба.

– О, конечно! Я его видела! Мне показалось, это совершенно прелестное местечко. Надеюсь сходить туда, пока я в Суссексе.

Она сказала именно то, что нужно. Полли заулыбалась. Она была хорошенькая, прямо как фея, миниатюрная, изящная, с большими темными глазами, заостренным подбородком и черными волосами, заплетенными в косу.

Обе девушки молча продолжали рассматривать друг друга. Тэнзи чувствовала – о том, что Полли здесь, тоже никто не знает. А та несомненно понимала, что юные леди из хорошей семьи не катаются верхом в одиночестве, если не задумали что-то тайное.

– Я просто люблю немного посидеть тут и подумать, если улучаю минутку от работы в пабе, – пояснила Полли. – О жизни, о пабе, о семействе Эверси и все такое.

Тэнзи пожала плечами, как будто это само собой разумелось.

– Осмелюсь заметить, трудно не думать про Эверси. Их так много, и куда ни глянь – везде они. Надо признать, все они весьма привлекательны.

Полли усмехнулась:

– Да уж, они здорово оживляют «Свинью и чертополох». Только подумать, что многие из них едва не погибли!

Это сильно удивило Тэнзи.

– Да вы что?

– Понимаете, я только сегодня утром об этом думала, потому что услышала, что капитан Йен Эверси снова собирается в путешествие, причем в опасное. Мастер Колин едва не расстался с жизнью на виселице, хорошо, что там случился взрыв и он сбежал. А мастер Чейз – другой капитан Эверси – у него повреждена нога. И мне говорили, что мастера Йена чуть не убили на войне. В пабе гораздо веселее, когда они все приезжают домой, и они оставляют очень щедрые чаевые. И еще они такие добрые! Иногда мне кажется, что мастер Йен – самый добрый из всех.

Очень, очень увлекательный рассказ. Колин попал на виселицу? А Йен едва не погиб? При этой мысли сердце Тэнзи сжалось. Только представить, что она могла бы никогда не увидеть его в переполненном бальном зале (и не утратить при этом столь многого: способность думать, разговаривать, очаровывать).

И он уезжает? А когда?

Внутри образовалась странная пустота.

Тэнзи тряхнула головой. Это не имеет для нее никакого значения!

Вот так вот. Она в любом случае дала себе зарок, что он для нее ничто. И куда приятнее, когда тобой восхищаются, чем когда тебя игнорируют.

– Вы нашли славное местечко для размышлений. Я и сама искала что-нибудь похожее, – нерешительно сказала она Полли.

– Тогда не буду вас задерживать.

Тэнзи едва не рассмеялась. Ей нравилась эта на удивление сдержанная юная девушка, не по какой-то особой причине, а просто потому, что она так хорошо владеет собой. И еще Тэнзи не сомневалась – Полли никому не скажет, что видела ее здесь.

– Может быть, увидимся в «Свинье и свистке».

Полли вежливо кивнула. Тэнзи повернула лошадь и направилась к роще. А Полли, вероятно, стала дальше размышлять об Эверси. Полли, которая, скорее всего, проживет всю свою жизнь и умрет в Пеннироял-Грин и никогда не увидит Лондон, и Эверси, такие, какие они есть, определяют погоду ее маленького мирка.

В небольшой роще приятно шелестели листья. Часть деревьев казалась древней, как сама земля. Тэнзи поднялась между березами и боярышником на невысокий холм и наконец увидела полянку.

Маленькую, заросшую мхом, окруженную огромными дубами и, как подковой, кустами, но света здесь хватало, и если все пойдет по плану, то в один прекрасный день, возможно, следующей весной, любой, кто сюда забредет, подумает, что наткнулся на жилище фей.

Только нужно поспешить. Солнце поднимается все выше, а ей совсем не хочется вспотеть в своем муслиновом платье.

Тэнзи спешилась, привязала кобылку к боярышнику и развернула привезенный с собой сверток.

Примерно через час грязной, но доставляющей удовлетворение работы она почти закончила. Отошла назад, сняла рабочие перчатки и оглядела результаты своего труда. Затем осторожно побрызгала на все водой из двух фляжек, которые тоже привезла с собой.

Подвела кобылку к стволу упавшего дерева, снова забралась в седло.

Полли уже исчезла. Наверняка вернулась в «Свинью и свисток».

По пути домой Тэнзи поддалась искушению – ослабила ленты шляпки, позволив ей болтаться за спиной, чтобы ветерок смог забраться своими пальцами ей в волосы. Вряд ли она загорит до черноты за те несколько минут, что потребуются для возвращения из рощи.

Она, радостная, добралась до конюшен дома Эверси, совершенно уверенная, что никто ничего не заметил. И осталась в блаженном неведении о том, что Йен Эверси стоял, нахмурившись, у окна, и смотрел, как ее золотистая головка приподымается и опускается над головой кобылки Женевьевы – скандально, почти обличительно одна, и выглядит слегка растрепанной.

Какой-то удар в стену вырвал Йена из вполне удовлетворительного сна. Это происходит вторую ночь подряд! Неужели грызуны делят территорию? Наверное, следует завести несколько котов.

Он выбрался из кровати и тут же почувствовал, что ему уже давно не двадцать и нельзя больше издеваться над телом без всяких для него последствий. Все мышцы словно закостенели после вчерашних упражнений на крыше дома викария. Ему следует разогреть все мускулы прежде, чем его движения станут безболезненными и грациозными.

Йен сел за письменный стол и склонился над картой. Он отметил все порты, в которые собирался зайти, аккуратными маленькими звездочками. Китай. Индия. Южная Америка. Америка. Можно путешествовать так годами, если захочется. И когда он взглянул на карту, что-то в нем изменилось. Всякий раз, почувствовав себя запруженной рекой, всякий раз, застряв между Лондоном и Суссексом, всякий раз, когда Чейз или Колин произносили слово «жена» таким тоном, что ему хотелось хорошенько пнуть обоих, карта приносила ему огромное утешение. Приближался тот день, когда он ступит на борт корабля и поплывет через океан, и никто его не остановит. Это звучало волшебно. Йен ничуть не сомневался, что будет тосковать, но все же надеялся, что движение принесет ему облегчение, и то, что неотступно его преследует, однажды останется где-нибудь в Южных морях.

Он посмотрел на лежавший на столе томик. Взял его, лениво перелистнул страницы и скривил губы. Зачем, во имя господа, мисс Дэнфорт всучила ему эту чертову книгу? Да еще и пунцово покраснела при этом. Скорее всего, по той же причине, по которой Лэнсдаун прислал ей свою. Может, она, как кошка, обладает талантом забираться на колени к человеку, который кошек едва терпит? Мисс Дэнфорт определенно из тех девиц, что не в силах успокоиться, пока не добьются всеобщего обожания. Это утомляет и раздражает, но, надо признать, еще и забавляет слегка.

Но в общем он уставал от одной мысли о ней. Эта девушка совсем не такая, какой хочет казаться, и это его беспокоило.

Но все-таки книга – это подарок. И вспомнив, как заалело ее лицо, Йен положил томик обратно с нежностью, какую не смог бы объяснить.

Он поднял взгляд.

Уже почти наступили сумерки, в слегка приоткрытое окно задувал легкий ветерок.

Йен подошел к нему, чтобы задернуть занавески, выглянул и сразу отпрянул, спрятавшись за шторой.

Мисс Дэнфорт стояла на балконе, и ее белокурые волосы, рассыпавшиеся по плечам – боже правый, да у нее их мили! – как будто излучали свет, такими яркими они оказались под луной. Успокаивающее зрелище. Его пальцы инстинктивно сжались, словно ощущали, как зарываются в эту светлую массу.

Йен заинтригованно наблюдал, как она медленно наклонилась вперед и изобразила что-то вроде неуклюжего арабеска. Ночная сорочка вздулась под порывом ветерка, как парус, и пока не опустилась снова, Йен с удовольствием заметил очень красивую белую лодыжку. Мисс Дэнфорт вывернула голову под немыслимым углом, и волосы густой волной упали ей на спину. Успокаивает так, словно смотришь на текущую реку.

Но какого дьявола она вообще делает? Может, это своего рода священный танец? Может, она кланяется Америке, как мусульмане кланяются в сторону Мекки?

Он поморщился, когда она снова выпрямилась, сильно размахивая руками. Нет, дело не в танце.

Она снова обмякла, оперлась о балконные перила, положила подбородок на кулачки и опять вперила взгляд в темноту над холмами Суссекса, словно там что-то исчезло и она ожидала появления этого чего-то снова. Может, ждет, когда придет какой-нибудь обожатель и заберется к ней на балкон, как Ромео Монтекки.

Забавно, но он и сам неоднократно это проделывал: всматривался в темноту, как в хрустальный шар, будто темнота может раскрыть столько же, сколько скрывает.

Тут она опустила руки и начала рыться в чем-то, чего он не видел. Йен затаил дыхание, ожидая появления кисета с табаком.

Но появилась бутылка.

Вроде бы это… Матерь Божья…

Спиртное.

Не может быть.

Наверняка ему это снится.

Следом возник небольшой бокал, с легким звяканьем пристроенный на перила.

Она вытащила пробку и плеснула в бокал несколько капель.

Прозрачное спиртное, что означает – это джин или виски.

Или вода. Может, она сочла английскую воду невыносимой? И теперь импортирует ее из Америки?

Тут она отсалютовала бокалом темноте и опрокинула содержимое в рот. И откровенно передернулась.

Господь свидетель, Йен за свою жизнь точно так же содрогался бесчисленное множество раз.

И, как дива, покидающая сцену после второго акта, мисс Дэнфорт попятилась и вновь исчезла в своей комнате.

Глава 12

Приз за победу в состязании Суссекса по меткой стрельбе сверкал на небольшом возвышении, как Грааль.

Чем он, собственно, и являлся, потому что здесь собрались все мужчины до единого. Состязания должны были начаться со стрельбы из лука, затем следовала стрельба из ружья, а закончится все тем, что победитель унесет с собой высокий серебряный кубок, который и будет хранить до следующего года.

Ряд мишеней уже выставили, и теперь они дожидались, когда их пронзят стрелы. Состязания на своих землях устраивали по очереди Эверси и Редмонды. В этом году честь выпала Эверси. Йен вызвался на роль распорядителя, таким образом изящно избежав участия в соревновании, поскольку в предыдущие годы он дважды уносил кубок домой.

Похоже, здесь присутствовали практически все обитатели Пеннироял-Грин и Большого Суссекса, в том числе несколько цыган и полк солдат, совершенно неотразимых в своих красных мундирах. На время состязаний «Свинью и свисток» закрыли, и Нед с Полли тоже пришли сюда.

Как правило, мужчины появлялись и замирали, прикрыв от солнца глаза, восхищаясь серебряным кубком и фантазируя о своей победе, обмениваясь советами и шутливыми оскорблениями по поводу доблести собеседника.

В этом году половина мужчин смотрели совсем на другой Грааль.

Чуть в стороне от площадки для стрельбы мисс Дэнфорт в светло-голубом платье, отороченном более темной лентой, сумела найти себе местечко, где атласная оторочка ярко блестела под солнцем, превращая девушку в своего рода маяк. Окружавшая ее толпа поклонников, нахлынув, вновь отступала, как прилив и отлив, в зависимости от того, кого мисс Дэнфорт удостаивала своим вниманием. Среди них были лорд Генри, Саймон Ковингтон и Шеймас Дугган, а чуть дальше маячил Лэнсдаун, стараясь все-таки держаться поближе к Оливии. Йен увидел сестер, Женевьеву и Оливию, Эви Сильвейн – жену своего кузена-викария, Жозефину Черинг, Эми Питни и еще нескольких достойных дам из Общества защиты бедняков Суссекса. Но все они стояли, сбившись в кучку, и выглядели исключительно осуждающе. «Стая ворон», «прайд львов», «дамский трибунал», – мысленно развлекался Йен. Но вообще можно было бы сказать «убийственная стая дам», если судить по выражениям их лиц.

Состязания должны были проходить в три тура; каждому соревнующемуся предоставлялось три выстрела с разного расстояния.

– Тур первый! – крикнул Йен. – Занимайте свои места, господа!

Мужчины потянулись на поле, в том числе и Саймон, улыбнувшийся и отсалютовавший мисс Дэнфорт.

– Удачи! – весело крикнула она.

Шеймас Дугган, большую часть жизни лелеявший свою нищету (иногда немного подрабатывая чернорабочим), стрелять из лука не умел, поэтому мог наблюдать за происходящим как зритель, стоя совсем рядом с мисс Дэнфорт. Он весело и насмешливо помахал Саймону.

– Готовсь! – крикнул Йен.

Лучники подняли луки и выбрали стрелы.

– Целься!

Тетивы натянулись почти в унисон, стальные взгляды впились в мишени.

И тут Шеймас Дугган шагнул вперед и встал перед мисс Дэнфорт, а она инстинктивно протянула руку и тронула его за локоть.

Когда Шеймас Дугган повернулся и улыбнулся ей, Саймон непроизвольно развернулся к ним лицом, будто не смог удержаться, будто сейчас совершалось преступление и требовалось немедленно произвести арест.

И выпустил в толпу стрелу.

Время словно замедлилось, когда она со свистом полетела в людскую массу.

– Бегите! – раздались многочисленные крики.

Толпа разлетелась в стороны, как стайка потревоженных птиц. Дамы завизжали. Зрители, торопясь убежать, теряли носовые платки, шляпы и зонтики.

А когда оказались на безопасном расстоянии и немного успокоились, послышалось облегченное бормотание и взаимные поздравления.

Впрочем, все мгновенно замолкли, поняв, что один человек отстал. Очень подозрительно отстал.

Почти как если бы… его пригвоздило к месту.

Воцарилась зловещая тишина, когда все взгляды обратились на лорда Генри.

Он все еще стоял на месте и был белым как полотно.

– Я… кажется, меня застрелили, – ошеломленно произнес он.

Увы, никто ему не возразил.

Тишина становилась все гуще, напоминая готовую разразиться грозу.

– Да, в самом деле кажется, меня застрелили. – Он произнес это громче.

А затем потрясение сменилось ясным пониманием и, вероятно, болью, и он закричал совсем громко:

– Помогите! Меня застрелили! Помогите! Помогите! Убийство! Убийство! Убийца!

Он уставил дрожащий палец на Саймона, который выглядел так, словно желал, чтобы земля немедля разверзлась и поглотила его.

В толпе, все усиливаясь, поднялся ропот.

– Если сердце у тебя находится не в заднице, Генри, думаю, ты доживешь до следующего дня! – прокричал кто-то.

Генри, крутясь на месте, пытался разглядеть хоть что-то, напоминая при этом пса, ловящего свой хвост.

Стрела вонзилась в его левую ягодицу, и это видели все, кроме него.

– Он выстрелил в меня нарочно! Негодяй! – Генри бросился на Саймона, и в тот же миг Йен бросился к нему, схватил за руку и оттащил назад.

– Успокойся, приятель. Тебе не следует слишком резко двигаться.

Стрела прочно сидела в ягодице, пробив насквозь нанковые панталоны.

– Да, отдохните, милорд. Только пока вам лучше не садиться! – выкрикнул кто-то, вызвав взрыв хохота.

– Не смейтесь! – прокричал еще кто-то. – Это трагедия! Задница ему нужна, чтобы ездить верхом и просиживать стулья в пабе!

– С этой штукой, что из него торчит, он смахивает на флюгер, правда?

– Отличное у вас перо в заднице, милорд! В точности как у моего лучшего петуха!

– Забавную ты куропаточку подстрелил, Саймон! Здоровенную! Зажаришь ее на ужин?

Несчастный Саймон от шока был весь белый. Руки его тряслись.

– Прекратите!

– Ну и как оно, милорд? – спросил кто-то раненого лорда Генри.

– Больно! – ответил тот. Голос его звучал изумленно и одновременно страдальчески. И слегка недоуменно. – Даже очень.

Он изо всех сил старался не разрыдаться, и это отлично удавалось, но было видно, что очень хочется. А уж Йен знал, как выглядит человек, который вот-вот лишится чувств.

– Все, хватит! – рявкнул он. – Ведите себя прилично, джентльмены. И леди, – иронически добавил он, кинув короткий многозначительный взгляд в сторону Тэнзи Дэнфорт, старавшейся не смотреть ему в глаза. Сам пережив подобное (правда, его пронзило не стрелой), Йен искренне сочувствовал лорду Генри. – Ваш отец дома, мисс Питни? – спросил он.

Отец Эми Питни был местным доктором.

– В соседнем городе, принимает роды, – с сожалением ответила она.

Йен вздохнул, плечи его поникли.

– Что ж. Мне нужны десять высоких и желательно крупных телом добровольцев…

Вот каким образом благодаря мисс Дэнфорт Йен оказался на четвереньках, осторожно вытаскивая стрелу из большой белой задней части всхлипывающего мужчины. Тот лежал лицом вниз на одеяле, прямо как куропатка на банкете. Добровольцы окружили несчастного лорда Генри, повернувшись к нему спинами и загораживая от толпы. Нанковые штаны пришлось осторожно разрезать. Йен сунул ему свою фляжку и велел выпить. Бедняге также дали тряпку, чтобы заглушать крики. А вытащив стрелу, Йен искусно и быстро перевязал лорда Генри, поскольку на войне ему довелось это делать не единожды.

Лорд Генри не потерял сознания, хотя был близок к этому.

– Обратитесь сегодня вечером к доктору, если сможете, – посоветовал Йен незадачливому пострадавшему.

Совершенно белый Саймон ломал руки, держась чуть поодаль от группки добровольцев:

– Простите! Простите! Мне так жаль, так жаль. Я не хотел этого, Генри, простите.

– Я зла не держу. – Генри был сдержан, но великодушен в своем мученичестве. – Следующим вы собирались подстрелить Дуггана?

Йен схватил Саймона под локоть и отвел в сторону.

– Как, черт побери, это могло произойти? Ты же хороший стрелок, Саймон! Не такой хороший, как я, конечно, но…

Йен знал, как это произошло или почему это произошло, но хотел услышать от самого Саймона.

Тот поглубже вдохнул и с несчастным видом выдохнул, засунув руки глубоко в карманы.

– Просто… Йен, ну… просто… да ты посмотри на нее! – произнес он с подавленным страданием в голосе. – Я не хочу думать так, как думаю, Йен, честно не хочу, но… ты посмотри на нее!

Мисс Дэнфорт ломала руки, а небольшая толпа молодых людей расталкивала друг друга, борясь за честь утешить ее. Со своего места Йен видел, как блестят на солнце слезы, скопившиеся в уголках ее больших глаз. Нижняя губка страдальчески дрожала. Она выглядела убедительно удрученной для человека, так искусно провоцирующего переполох и беспорядки.

Мгновенно ей протянули с полдюжины носовых платков. Она подняла взгляд, полный искренней благодарности.

– Ну да, она хорошенькая, верно, – хмуро согласился Йен.

Позади них стояла небольшая группка дам, рты у всех сделались жесткими и стиснутыми в прямую линию, руки скрещены на груди. Они напомнили Йену ос, готовых к нападению.

– Хорошенькая? Да она ангел! – поправил его Саймон приглушенным негодующим шепотом. – Такая изящная и добрая!

– Я не уверен, что «лесть» и «доброта» являются синонимами, Саймон.

– Можешь просто сказать, что у нее золотое сердце. Как ее волосы… – мечтательно добавил он.

Йен щелкнул пальцами у него перед носом, и Саймон изумленно взглянул на него.

– Ты подстрелил лорда Генри, потому что она ангел? Полагаю, ты перепутал существ с крылышками. Обычно стрелы в людей выпускает Купидон.

– Это несчастный случай! Я отвлекся. Она была… она… она сделала что-то, что меня отвлекло, давай на этом и остановимся. Она говорила, что стрельба из лука ее любимый вид спорта. Что никто так не похож на греческого бога, как мужчина с луком и стрелами. И…

– И ты… хотел стать греческим богом?

– Конечно! А ты бы разве не захотел?

– Но Купидон и есть божество со стрелами, а он жирный младенец!

Саймон раздраженно вздохнул.

– Мне кажется, вы меня не понимаете, капитан Эверси. Чего бы ты не сделал для такой женщины? Я люблю мою Жозефину всем сердцем. И все-таки…

Йен снова глянул в ту сторону и обнаружил, что мисс Дэнфорт смотрит на него, и глаза у нее по-прежнему яркие и серебристые даже на таком расстоянии. Будто она хочет узнать его мнение о ее представлении.

Он приподнял руку в едва заметном язвительном приветствии.

Она слегка тряхнула головой и грациозно отмахнулась от носовых платков, которые совали ей в руки. Склонила голову набок и одарила собравшихся вокруг нее мужчин дрожащей улыбкой.

Чуть поодаль стояли Жозефина Черинг и Эми Питни, и судя по их виду, они бы с радостью выстрелили в нее из лука. Йен не сомневался, что они бы не сумели как следует прицелиться, так что мисс Дэнфорт удалось бы избежать их стрел, потому что если на свете и существует человек, способный уцелеть при любых обстоятельствах, это, конечно, она.

Но вообще Саймон задал интересный вопрос. Йен много чего делал, чтобы добиться женщины. Но сделать какую-то глупость ради женщины, с целью ее впечатлить или завоевать ее расположение – никогда. Никогда он не выставлял себя дураком ради женщины. Его семья даже не догадывалась, что у него очень прагматичный склад характера. Он никогда никого не вызывал на дуэль, и его никто не вызывал, хотя герцог был близок к этому. Он никогда не терял из-за женщины головы, хотя из-за одной едва не потерял жизнь. А из-за другой, безусловно, однажды утратил достоинство.

Ну, и, разумеется, он никогда не терял разум настолько, чтобы выстрелить в кого-нибудь из лука.

– Думаю, тебе нужно выпить, Саймон. Думаю, нам всем нужно выпить. И убедись, что Генри тебя действительно простил, потому что следующее состязание – это стрельба из ружья, а я насмотрелся на кровавую бойню на войне.

Может, причина была в переизбытке спиртного, употребленного с целью успокоить нервы, расшатавшиеся после случая со стрелой, или, напротив, в том, что выпили они недостаточно для успокоения нервов, но обычно искусные, стрелки на этот раз постыдно мазали мимо цели. И снова, и снова, и снова.

Целью было яблоко, светящееся, как маяк, на расстоянии ста шагов.

Они вставали по очереди на позицию. Стреляли. И промахивались, один за другим, снова, и снова, и снова.

Яблоко, словно насмехаясь, оставалось целым и невредимым, невероятно блестя на солнце.

– Не понимаю, в чем дело, – бормотал Йен. – Если бы сегодня нам пришлось стрелять, чтобы раздобыть еды ради спасения, мы бы все умерли с голоду.

Он бы с удовольствием сам в него выстрелил. Такая легкая цель, а он такой искусный стрелок, а тут застрял в положении скучном и одновременно неловком. Яблоко просто необходимо сбить, ради всего святого!

Очередной злополучный участник вышел на линию огня и промазал.

– Ой, да что же это такое? – пробормотала Тэнзи Дэнфорт.

Изумленный Йен резко обернулся к ней.

Она широко распахнула невинные глазки. Прикусила пухлую нижнюю губку, что мгновенно заставило его задуматься, каково было бы самому нежно прихватить ее зубами.

Это удивило Йена, и он нахмурился сильнее, чем собирался.

Заметив это, она моргнула.

– А можно мне… попробовать? – робко произнесла она. Очень застенчиво. Ресницы опустились.

Йен едва сдержал громкий вздох.

Это представляло собой в некотором роде дилемму, поскольку за время знакомства с ней мужчины Суссекса решили, что невозможно отказать мисс Дэнфорт хоть в какой-нибудь прихоти.

Державший мушкет джентльмен обернулся к ней.

– Это очень тяжелое ружье, – извиняющимся тоном произнес он, будто сам его изобрел, не предусмотрев, что ей захочется из него пострелять.

– Я крепче, чем кажусь.

Послышались негромкие смешки и чье-то сдавленное, беспомощное:

– Как паутинка.

Йен закатил глаза.

– Очень хорошо, – сказал джентльмен. – Это несколько необычно, но раз уж вы гостья, мы, вероятно, можем сделать исключение для мисс Дэнфорт… Капитан Эверси? Что скажете? Можем мы это позволить?

Все мужчины в толпе одобрительно закивали.

Йен просто разрывался между искренней озабоченностью (вдруг она чихнет или рухнет под тяжестью мушкета – и подстрелит кого-нибудь в толпе, а он все-таки был более-менее привязан или просто привык к этим людям) и желанием увидеть, что произойдет, когда она попадет в цель.

Потому что у него имелись определенные подозрения насчет мисс Дэнфорт.

– Никто не шевелится, никто не произносит ни слова, пока она не нажмет на спусковой крючок, это понятно? Чтобы никакого ненужного отвлечения внимания. Я хочу, чтобы все вы замерли на время. Притворитесь, что мы в Помпее и больше никто из вас никогда не сможет двинуться с места. Все понятно?

Головы закивали. А затем все послушно затихли.

В конце концов, единственный источник беспокойства, сама мисс Дэнфорт, будет держать мушкет.

– Позвольте мне. – Йен взял оружие у стрелка, и тот мгновенно застыл, как и все остальные. – Позвольте показать, как его следует держать, мисс Дэнфорт.

Она кашлянула.

– О. Хорошая мысль.

Мисс Дэнфорт внезапно снова покраснела. Она медленно, аккуратно развязала ленты на шляпке, и что-то в этих ее движениях – развязывание лент на шляпке сродни церемониальному раздеванию – снова вызвало ощущение чувственного, нежного прикосновения к шее. Да что за дьявольщина такая в ней кроется? Просто… в этой девушке есть какое-то врожденное сладострастие. Он вспомнил, как наблюдал за ее появлением из леса, когда шляпка болталась у нее за спиной, и подумал вдруг, а не является ли эта кажущаяся невинность результатом чувственности, разбуженной тайным любовником. Но нет, в остальном она безусловно непорочна.

Тут до Йена дошло, что он неприлично уставился на нее, а она смотрит на него, и шляпка болтается у нее на пальцах. Тэнзи аккуратно положила ее к ногам.

Йен решительно встряхнулся.

– Очень хорошо, мисс Дэнфорт. Поднимаете мушкет к плечу… вот… так…

Он встал у нее за спиной и поднял ружье. Ее руки взлетели вверх, пальцы умело обхватили ствол.

Йен стоял так близко, что ощущал исходящий от ее тела жар. Она излучала тепло, как небольшое солнце. Он стоял так близко, что видел изогнутую белую шею и выбившуюся из прически тонкую золотистую прядь волос на ней. Возник соблазн провести по ним пальцем или запечатлеть долгий, страстный поцелуй на этом потайном обнаженном местечке. Йен по опыту знал, что это самый восхитительный способ заставить соски затвердеть.

Тут он сообразил, что уже какое-то время стоит неподвижно, как завороженный, и бог знает как долго это длится. Он поднял взгляд. Все по-прежнему стояли, застыв на месте, но в его сторону уже бросали удивленные взгляды.

Он откашлялся.

– Держите его вот так… – сказал он и тут же вспомнил, что уже говорил это.

– Держу пари, от нее пахнет, как от радуги, – пробормотал кто-то рядом. Судя по тому, как это прозвучало, этот кто-то все утро не отлипал от фляжки. Но этот кто-то ошибся. От нее пахло чем-то цветочным, возможно, лавандой, но Йен не разбирался в цветах. От ее теплой кожи пахло чем-то сладким, и еще исходил резковатый аромат хорошего мыла. Как будто кто-то распахнул дверь, ведущую на лесной луг. Йена окутывало какое-то дивное оцепенение, как будто он мог легко раствориться в ней. Разумеется, искушение заключить ее в объятия и прижать к себе – всего лишь рефлекс. В конце концов, именно это мужчина и делает, когда женщина находится так близко от него.

Когда красивая женщина стоит так близко.

Красивая женщина, от которой пахнет лугом.

Он убедился, что она держит мушкет правильно, резко отступил назад и поднял руки, словно его держали на мушке или же он нечаянно схватился за раскаленную плиту – чтобы толпа не набросилась на него с вилами и факелами.

Что интересно, мушкет пристроился у нее в руках, как вновь обретенный домашний любимец.

Йену внезапно показалось, что они смотрят на настоящего мастера своего дела, незаконно участвующего в этом состязании.

Он скрестил руки на груди.

– Так. У этой штуки есть небольшая отдача, мисс Дэнфорт.

– Я наблюдала, спасибо, – чопорно отозвалась она. – Думаю, я уже неплохо подготовлена.

Толпа продолжала выполнять его распоряжение.

Собственно, тишина была настолько напряженной, что Йену подумалось – от нее запросто отскочила бы гинея.

И когда показалось, что больше сдерживать дыхание невозможно, она нажала на спусковой крючок.

И отлетела назад, к Йену, в тот же миг, как яблоко взорвалось.

Он помог ей устоять на ногах. Почувствовал, что его пальцы сами задержались у нее на спине. Они были такими изящными, и ее хрупкость снова застала его врасплох. На него вновь нахлынула мощная потребность защитить. Но тут же угасла.

Поднялся такой ликующий рев, будто она только что договорилась о перемирии после продолжительной кровавой войны.

Тэнзи стояла, держа в руках мушкет и все еще целясь куда-то, и на ее лице на мгновение возникло выражение мрачного удовлетворения – но, что интересно, без малейшего удивления.

Она скромно улыбнулась.

– Конечно, это счастливая случайность, – с притворной скромностью повторяла она опять и опять, пока все мужчины рвались принести свои поздравления. – Удача новичка, вне всякого сомнения. Американцы. Полагаю, мы все рождаемся с тайным умением стрелять. Все эти медведи, и волки, и индейцы, от которых мы вынуждены защищаться.

– Я сам буду вас защищать, мисс Дэнфорт! – раздался голос из толпы.

– Мне никогда не придется ничего бояться, если меня будет защищать армия, созданная из мужчин Пеннироял-Грина и Большого Суссекса. Никогда еще не встречала таких галантных, таких чутких кава-леров.

Да ради всего святого! Уж наверное хотя бы Шеймас Дугган, ирландец, сможет распознать сладкое вранье?

Но стоило ей сказать что-нибудь в этом роде, и все они становились похожи на псов, тычущихся мордами в ее ладонь ради того, чтобы их лишний раз погладили.

Она не новичок, Йен мог побиться об заклад на что угодно. Ни в стрельбе, ни в создании мифов, ни в приручении мужчин.

Домашний цветочек, как же.

Он должен был понять. Он сам занимался обольщением с точностью хорошего дирижера.

– Отличная работа, мисс Дэнфорт, – цинично произнес он.

Она обратила на него свой взгляд, и Йен внутренне собрался, чтобы противостоять его действию, что сильно его удивило. Он моргнул. Иногда он забывал – или хотел забыть – до чего она хороша. Он привык к красоте, но ее красота была скрытой, а тело реагировало на нее до того, как включался разум.

И через мгновение он мог поклясться, что покраснел.

Это его странным образом разозлило. Почему-то он почувствовал себя обманутым. Он не хотел, чтобы женщина, которой он не доверяет, была настолько привлекательна.

К его удивлению, ее щеки снова заалели.

– Благодарю вас, капитан Эверси. Комплимент из ваших уст значит для меня особенно много.

– Правда? – бросил он так резко, так иронично, что она моргнула. – Почему же?

Никогда не знаешь, говорит ли она то, что думает.

Похоже, у Тэнзи не было ответа – она просто смотрела широко распахнутыми глазами так, словно разум ее покинул или же он застал ее за каким-то отвратительным занятием. А румянец растекался по ее загорелым щекам и сползал на ключицы, и Йен внимательно за этим наблюдал.

Но в какой-то миг он поймал себя на том, что просто смотрит на нее, будто ему дали возможность последить за редким диким созданием.

Это их переглядывания прервали двое мужчин, с пыхтением притащивших приз и поставивших его между ними.

– Мы решили между собой, мисс Дэнфорт, что в этом году приз заслужили вы.

– О боже! Ну конечно же я не заработала приза, я просто попала в одно небольшое яблоко!

– Для нас это удовольствие. А вы что скажете, капитан Эверси?

Мисс Дэнфорт посмотрела на него и белыми зубками прикусила нижнюю губу.

Он мог поклясться, что она затаила дыхание.

– Мисс Дэнфорт может забрать приз.

Приз достигал ее бедра.

И не было недостатка в добровольцах, желавших доставить его к ней домой.

Глава 13

Вся толпа, присутствовавшая на состязаниях по стрельбе, переместилась в Эверси-Хаус, специально открытый ради вечеринки, и теперь как счастливые жители деревни, так и участники состязаний бродили по лужайке – по правде, не столько бродили, сколько пошатывались и спотыкались; то входили в дом, то выходили из него. На лужайку вынесли длинный стол со скатертью и полностью заставили его разнообразными маленькими пирожными и фруктами. Неда Хоторна уговорили расстаться с несколькими бочонками светлого и темного по цене, безжалостно сбитой после долгой борьбы с миссис де Витт. И даже составился импровизированный оркестрик – две скрипки и аккордеон. На лужайке начались танцы.

Йен вошел в дом и остановился, разглядывая открывшуюся ему картину.

Он коротко рассмеялся. Свет любил Тэнзи. Йен мог бы поклясться, что свет, как томящийся от любви поклонник, сознательно выбирает ее и окутывает своим сиянием. Но, конечно, все могло быть наоборот. Скорее всего, она, как театральная дива, умеет выбирать самое удачно освещенное место в любом помещении. Тем не менее было легко представить ее в виде лампы, а молодых людей в виде мотыльков, кружащихся и все приближающихся к ней, подвергая свою жизнь угрозе. Каждый из них стал тайным воином в любовной игре и разрабатывал собственную стратегию.

Но у них нет никаких шансов. Титания Дэнфорт – это Наполеон.

Вероятно, она может даже переплюнуть Наполеона.

Она правила бал, сидя на кушетке и то принимая тарелку с пирожными и бокал ратафии от одного из поклонников, то улыбаясь другому. Как солнце, лучи ее внимания без малейших усилий обогревали всех сразу, при этом каждый оставался уверенным в том, что он и есть ее фаворит, одновременно сомневаясь в этом. Не зная даже, есть ли у нее таковой.

Это показалось бы Йену забавным – он мог бы даже восхититься ее мастерством и талантом привлекать к себе всеобщее внимание – не будь один из толпящихся вокруг нее мужчин лордом Лэнсдауном. Конечно, намерения лорда не были так очевидны, как намерения других кавалеров, но этого и не должно быть. Йен наблюдал за ним, как и минувшим вечером, и видел выражение его лица. Не восторженность, нет. Но определенная непонятная задумчивость. Он человек терпеливый. Более зрелый. Богатый. Титулованный. Совершенно уверенный в себе, надежный. Он ухаживал за Оливией терпеливо, настойчиво, изобретательно, подогревая ее интерес, и сумел заманить его славящуюся своим непостоянством и раздражительностью сестру в отношения, близкие к взаимопониманию. А это, вне всякого сомнения, настоящий подвиг, учитывая, что ни одному мужчине за три последних года не удалось добиться ничего даже близко похожего.

И беда в том, что он видел точно такое же выражение на лице Лэнсдауна, когда тот смотрел на Оливию.

А стоило Йену подумать об Оливии – о гордой, непростой, блестящей, очаровательной красавице сестре – и от мысли о том, что ей придется пережить еще один удар, у него перехватывало дыхание, словно она уже переживает это прямо сейчас.

Группка женщин собралась напротив. Одной из них была Оливия, и она делала вид, что ничего не замечает. Однако Йен почему-то не сомневался, что сестра страдает.

Внезапно рядом с ним оказался Колин, держа в одной руке кекс с тмином, а в другой стакан чего-то, напоминающего темное пиво из «Свиньи и свистка».

Он проследил за взглядом Йена.

– Ну… и что ты думаешь о мисс Дэнфорт?

– Она ужасна. – Йен произнес это рассеянно, понизив голос.

Колин резко повернул голову и уставился на него.

– Что за… Тебя что, по голове ударили? Как ты, ради всего святого, пришел к такому заключению?

– Все началось, когда она и глазом не моргнула, хотя я употребил слово «титьки». Вот ты вздрогнул, а ведь ты известный повеса. Ну, или был таким, пока не женился.

– Забудем пока про оскорбления… Я изо всех сил пытаюсь вообразить обстоятельства, при которых мужчина употребит при мисс Дэнфорт слово «титьки».

– Она меня подначивала. – Йен произнес это благоговейным шепотом. – Эта… эта… девица буквально вынудила меня это сказать. Точнее, она подвела меня к тому, чтобы я сказал «Титьси», но разницы практически нет.

Колин смотрел на него озабоченно, словно высматривал признаки лихорадки.

– Допустим, это правда, – сказал он наконец, – и я соглашусь, что это несколько необычно, учитывая ее богатство, происхождение, молодость и все такое… но тебе-то не следовало поддаваться на провокацию, так?

Йен изумленно вскинул бровь. Как давно ты меня знаешь?

– Кроме того, она собирает сердца так небрежно, будто собирает чернику, Колин. Совершенно не задумываясь о последствиях.

– Хмм. Интересно, кого это мне напоминает?

– Она курит и пьет! Крепкое спиртное! – возмущенно воскликнул Йен.

Колин хмыкнул.

– Я начинаю думать, что это ты перекурил и перепил крепкого спиртного.

Йен поколебался и хриплым шепотом нанес последний удар:

– Мне кажется, что у нее есть тайный любовник.

Это было серьезное обвинение, и он это знал.

Колин выпрямился во весь рост и пригвоздил брата к месту суровым испытующим взглядом. На какой-то безумный миг Йену показалось, что тот сейчас вызовет его на дуэль.

Затем лицо Колина прояснилось. Он определенно пришел к какому-то заключению.

– Как давно у тебя была любовница? Добрая неделя прошла, а то и больше? Ничего удивительного, что ты начинаешь сходить с ума.

Какой дивный сарказм.

– Говорю тебе, Колин, это Вельзевул в шляпке! Сатана в атласе.

– Дьявол в дамасте?

– Вот именно, – горячо согласился Йен. Полностью игнорируя ироничные нотки в голосе Колина.

– Йен… – Теперь Колин говорил умиротворяющим тоном. – Я вот думаю, не о себе ли ты волнуешься? Ты же понимаешь, что герцог тебя просто убьет, а Женевьева никогда не простит, если ты… ну, скажем… подойдешь к девушке слишком близко. Или, точнее, заберешься к ней в окно.

– Да ради бога, Колин, я не сумасшедший. Ты меня знаешь. Я в жизни не терял из-за женщины головы, а я повидал их достаточно, спасибо тебе большое. Я всего лишь делюсь с тобой выводами, к которым пришел, просто наблюдая за ней.

Колин, как хороший брат, предпочитал не спорить с Йеном.

– Ради всего святого, Йен… я хочу сказать… просто взгляни на нее. – Когда он произносил последние слова, голос его сделался мечтательным.

Йен очень, очень медленно повернулся и сердито посмотрел на Колина.

– И? – скованно спросил он.

– Йен… у нее такие глаза… Можно тебе кое-что сказать?

– Давай, – кисло отозвался Йен.

– Ты знаешь, я люблю Мэделайн всем сердцем. Она и есть мое сердце. Я бы умер за нее и все такое. Я никогда не был более счастлив.

– Отлично.

– Когда я попаду на небеса?

– Это твое «когда» предполагает очень многое.

– Я думаю, небеса в раю точно такого же цвета, как глаза мисс Дэнфорт.

Йен уставился на него.

– И ты? – печально произнес он в конце концов. – И ты, Колин?

Он прислонился спиной к стене и медленно, ритмично начал стучать об нее головой. В ритме барабана, в который бьют на галерах.

– Выпей, Йен, или выбери себе женщину. У тебя наверняка есть парочка на крючке. Просто держись подальше от этой, если она так тебя беспокоит. Неужели это так трудно?

Дав этот мудрый совет, Колин хлопнул брата по спине и посмотрел в сад.

– Крокет! – радостно воскликнул он. – Какая чудесная мысль! Пойдем в сад со мной и Мэделайн. Я точно знаю, несколько ударов молотком – и ты почувствуешь себя гораздо лучше.

Йен с подозрением взглянул на него.

– Через минуту.

– Как пожелаешь.

Он смотрел на Колина, направившегося к Мэделайн. Та сидела в противоположном конце комнаты, беседуя с женой Маркуса. Колин шел, как путник в пустыне, стремящийся к оазису. Но он всегда шел к Мэделайн именно так.

– В соседней комнате висит красивая картина, которая наверняка вам понравится, а я давно мечтал на нее посмотреть. Не согласитесь ли сопроводить меня? Для меня большая честь услышать ваше мнение.

Сержант Саттон выглядел франтом, хотя в основном, конечно, из-за мундира. И было что-то в этом мундире, в звании «сержант», стоящем перед именем, в его серых глазах, что напоминало ей брата. Чуть-чуть. Но он ей нравился. Конечно, не такой красавчик, как Йен Эверси (и говоря честно, кто может с ним сравниться?), но довольно привлекательный и в любом случае куда более дружелюбный. Они очень мило поболтали на разные темы, и эта легкость была ей как бальзам на рану после устремленного на нее взгляда Йена Эверси – осуждающего, испытующего и… В нем было что-то еще, что-то мрачное, сбивающее с толку. Что-то возбуждающее и при этом пугающее.

Но с другой стороны, она всегда готова принять вызов.

Так что Тэнзи пошла вслед за сержантом Саттоном по коридору, причем, как ей показалось, довольно далеко, пока не оказалась у картины.

На ней была изображена лошадь. Картина показалась Тэнзи совершенно непримечательной, хотя, вероятно, считалась красивой – но ведь она не изучает живопись. Лошадей она любила, и эта лошадь была славной, но опять же, ей в голову не приходила ни одна причина, по которой семейство Эверси решило увековечить самую обыкновенную лошадь.

– Превосходное изображение, – нашлась наконец она. – Очень похоже на лошадь.

Он ничего не ответил. Внезапно стало очень тихо. Так тихо, что она слышала неестественно громкое дыхание сержанта Саттона.

– Мисс Дэнфорт… вы наверняка уже и сами поняли, что между нами воцарилась духовная гармония.

Неожиданная информация.

– Разве? – осторожно уточнила она.

– О да. Поверьте мне. У меня чутье на такие вещи. Я понял это, когда мы оба восхитились картиной. А вам известно, что непременно должно произойти из духовной гармонии?

Никогда в жизни не слышав о духовной гармонии, Тэнзи правдиво ответила:

– Нет.

– Она должна найти выход в, скажем, физическом выражении.

– Должна? – Проклятие. Тэнзи украдкой оглянулась проверить, нет ли кого-нибудь поблизости. Ни единой души. Даже голосов не слышно. Черт побери.

Она сделала шаг назад. Каблуки зловеще клацнули по мрамору, словно подчеркивая их уединенность.

– О да. Это закон природы. А вы же не нарушаете законы, верно? – поддразнил ее он.

– Пока не нарушала, насколько мне известно, – еще осторожнее ответила она. – Хотя если это, как вы сказали, закон природы, мне уже хочется хоть раз им пренебречь.

– О, мы можем сопротивляться нашим желаниям, но природа всегда побеждает. Природа знает, как лучше. Почему бы нам не помочь ей немного? Я чувствую, что мы должны.

– Нашим желаниям, сержант Саттон? – Он шагнул ближе. Она отступила назад. – Я чувствую, что вам следовало бы употребить другое местоимение.

Он засмеялся.

Она сделала еще шаг назад. Еще парочка шагов, и можно будет довольно изящно уйти, не подхватывая юбок и не пускаясь бегом.

Но тут он протянул руку и сомкнул пальцы на ее запястье, подтянул ее руку ко рту и запечатлел жаркий поцелуй.

– Вы чувствуете что-нибудь в пальцах на ногах, мисс Дэнфорт?

– Честно говоря, я скорее чувствую кое-что в желудке.

– Это возбуждение, – заверил ее он.

– Это отвращение, – поправила его Тэнзи, пытаясь выдернуть руку.

Он держал крепко.

– Требуется какое-то время, чтобы эффект проявился. Иногда требуется больше одного поцелуя, чтобы все получилось.

Он потянул ее к себе еще ближе, и хотя она пыталась упираться, туфли заскользили по мрамору, как лыжи. Темные пещеры его ноздрей принимали угрожающие размеры, время словно замедлилось, темная пасть распахнулась, чтобы накрыть ее рот. Вонь дешевого табака, пропитавшая его мундир, ударила по нервам, и Тэнзи уже собралась плюнуть ему в лицо, когда…

– Отпусти ее.

Голос звучал лениво. Равнодушно. Спокойно.

Но почему-то волосы у нее на затылке встали дыбом.

Она в жизни не слышала ничего более грозного.

Сержант Саттон бросил ее руку, как будто это была змея, и резко обернулся.

– Капитан Эверси?

Йен Эверси действительно стоял там, высокий, в грациозно-небрежной позе. Но лицо его напоминало гранитную плиту, за исключением едва заметной, но весьма неприятной улыбки.

Тэнзи прижала руку к груди и потерла запястье.

Интересно, удастся ли ей хорошенько пнуть Саттона, пока он отвлекся? Она смерила взглядом заднюю часть его бриджей.

Йен Эверси посмотрел на нее, убедился, что пострадало только ее достоинство, и легонько покачал головой, запрещая применять насилие.

И ни слова ей не сказал.

– Физическая гармония? Духовная гармония? – Он по-прежнему лениво цедил слова, словно не желал повышать голос из-за такой жабы, как Саттон. Но при этом презрение, звучавшее в нем, словно хлестало кнутом. – В жизни не слышал такой чуши. Убирайся отсюда, Саттон. Живо. Пока я не сделал так, что ты даже шевельнуться не сможешь. И если еще хоть раз побеспокоишь мисс Дэнфорт, я сделаю так, что она будет последней леди, какую ты побеспокоишь.

Саттон напрягся. Сглотнул.

Воздух трещал от нараставшего напряжения, как перед грозой.

И впервые за очень долгое время Тэнзи по-настоящему испугалась.

– А вы неплохо разбираетесь в убийствах, верно, сэр? – произнес наконец Саттон. Это прозвучало как намек.

Йен улыбнулся. Коротко. Все равно что вытащил саблю из ножен.

– Вполне достаточно для того, чтобы еще одно не составило большой разницы, сержант.

И тут сержант Саттон побледнел. Тэнзи в жизни такого не видела.

Он еще какое-то время не отводил взгляда от Йена, затем пробормотал ругательство и резко развернулся.

Они смотрели, как он идет по коридору и исчезает, присоединившись к веселящейся толпе.

Тэнзи откашлялась, прочищая горло.

– Спасибо, – сумела она выдавить, стараясь сохранить достоинство. Голос слегка дрожал.

Он ничего не ответил. И уставился так, словно решал, не стоит ли и ее убить.

– Убийства? – спросила она. – Много? – Исключительно для того, чтобы он отвел, наконец, взгляд.

Йен продолжал смотреть.

И по-прежнему молчал. Просто изучал своими голубыми глазами, которые будто прожигали ее насквозь.

– Могу я задать вам вопрос, мисс Дэнфорт? – Голос звучал по-прежнему спокойно, почти лениво.

Она кивнула.

– Какую игру вы, черт возьми, ведете?

Ага. Подозрения подтвердились. Он разозлен.

Тэнзи на мгновение закусила губу.

– Ругаться совсем необязательно.

Боже милостивый. Даже она считает его напыщенном глупцом.

Тэнзи увидела, что Йен едва не рассмеялся.

– О, клянусь звездами. Приношу свои извинения за грубость.

Теперь и она чуть не рассмеялась. Однако почувствовала, что это неразумно, потому что он до сих пор ни разу не моргнул. Она ощущала его как туго сжатую пружину. Или мушкет с взведенным курком. Гнев, который он испытывал по отношению к Саттону (или к ней), еще не окончательно выветрился. А они тут одни.

– Ответьте мне, пожалуйста.

Наверное, он чертовски хороший капитан. Пугает солдат до смерти просто спокойным тихим голосом.

– Я не совсем понимаю, о чем вы, – рискнула сказать Тэнзи, хотя отлично знала, что имеется в виду.

– Флиртуете с мужчинами, поощряете их внимание безумной, неискренней, но на удивление действенной лестью, вызываете ажиотаж и смятение, хотя все они и так готовы есть у вас с руки, а в результате опрометчиво оказываетесь в компрометирующем и даже опасном положении.

О. Это.

«Вы заметили!» – захотелось ей воскликнуть.

– Все, кроме вас, – заметила она.

Неужели она это сказала?

Это заставило его замолчать. Теперь он смотрел на нее с каким-то изумлением.

– А может быть, вы… ревнуете? – с надеждой предположила Тэнзи слабым голоском.

Собственная бесшабашность ее поражала. Ну, где пенни, там и фунт.

И еще ей хотелось, чтобы он перестал так смотреть.

Тэнзи пожалела о своих словах сразу же, как увидела на его лице потрясенное изумление.

Йен медленно покачал головой.

– Я наблюдал за вами, мисс Дэнфорт… во время ваших игрищ. И мне совершенно ясно, что вы не знаете буквально ничего о… скажем, отношениях между мужчинами и женщинами. Могу биться об заклад на все свое наследство. А подобные игры в сочетании с невежеством я нахожу скучными. Я вам не мальчишка.

Это ее сильно задело.

– Отношения между мужчинами и женщинами? Вы имеете в виду плотские утехи?

Наступила полная тишина.

– Полагаю, вы считаете себя весьма смелой, – негромко произнес Йен.

Тэнзи была твердо уверена, что сумела его шокировать.

Может быть, даже немного напугать.

Она ничего не ответила, потому что собственные слова шокировали ее саму, и теперь ей требовалось время, чтобы прийти в себя.

– Вас когда-нибудь раньше целовали, мисс Дэнфорт?

Она задумалась – какой ответ бросит на нее меньшую тень, при этом по-настоящему его впечатлив? Впрочем, почему ей так хочется произвести на него впечатление, она понять не могла. Да, ее целовали, но это не вызывало в ней никакого физического отклика.

При этом просто смотреть на Йена Эверси было достаточно, чтобы взвинтить нервы до отказа.

– Возможно.

И если он закатит глаза, она не будет его за это винить.

К счастью, этого не произошло, но вот его недоверчивое изумление усилилось.

– Вы ведете очень рискованную игру, Тэнзи. Зачем?

Вот теперь она разозлилась.

– Потому что. Я. Могу. А им нравится.

– Подозреваю, вы хотели сказать, что им нравитесь вы.

Это заставило ее замолчать. Повисло напряженное молчание.

– А зачем вы это делаете? – парировала она. Ха!

Его глаза сверкнули удивлением, в них быстро разгорался гнев.

Великолепно. Она не сомневалась, что по меньшей мере сильно его поразила. Да, капитан Эверси, я знаю о ваших сомнительных подвигах. Она представила, что произносит это вслух, и поняла, что не настолько отважна.

Но он проигнорировал ее вопрос.

– Я не всегда смогу оказаться рядом, когда вы снова столкнетесь с последствиями своего поведения, Тэнзи. Не каждый солдат рожден джентльменом, и не каждый джентльмен понимает слово «нет». Мужчины по сути своей животные, просто некоторые из них хорошо одеваются и имеют деньги. Вам бы следовало хоть немного опасаться.

Вне всяких сомнений, он прав. Следовало бы.

– Да будет вам, капитан Эверси. Уж вы-то как никто знаете, что небольшой риск делает жизнь не такой скучной.

Он коротко хохотнул. Тэнзи решила, что от удивления.

– Все мои риски просчитаны, мисс Дэнфорт. Кроме того, у меня богатый опыт.

– И вы не можете знать, что мне ничего не известно о, как вы выразились, «таких отношениях».

Он глубоко вздохнул и медленно, страдальчески выдохнул.

– О, надо отдать вам должное, вы знаете, как заставить их вожделеть себя. Знаете, как привлечь внимание. Однако у женщин опытных имеется совершенно определенный взгляд, вот и все. И манера себя держать. У вас такого взгляда нет.

А вот это что-то новенькое. И как, интересно, смотрят опытные женщины? Утомленно? Потрясенно? Порочно? И Тэнзи невольно попыталась придать своему лицу выражение, включающее сразу все три пункта.

Он засмеялся снова, на этот раз искренне.

– Однажды я видел такой взгляд у одной из коров Колина, когда она наелась какой-то гадости.

Разрываясь между смехом и злостью, Тэнзи нахмурилась.

– Вам не нужен этот взгляд. Это не то, к чему следует стремиться, мисс Дэнфорт. Вы вроде бы собирались выйти замуж за человека с титулом и деньгами, которые вам в общем-то и ни к чему, разве нет? Разве вы не предназначены какому-нибудь герцогу или кому-нибудь в этом роде? Так что даже и не думайте практиковаться. Как я сказал, я не всегда буду рядом, чтобы спасать вас.

– Подозреваю, вы-то много раз получали немало выгоды от этого «взгляда», правда ведь, капитан Эверси?

Рядом с ним она теряла почву под ногами, отчего становилась еще более безрассудной, чем обычно, напоминая себе котенка с крохотными острыми коготками, пытающегося взобраться вверх по чьей-нибудь брючине. Тэнзи подозревала, что он просто терпит ее, а потом возьмет и резко стряхнет вниз.

– Мисс Дэнфорт, – терпеливо проговорил Йен. – Совершенно очевидно, что вы пытаетесь заставить меня наговорить вам предосудительных вещей, чтобы вы утащили их к себе в комнату и там смаковали, перебирали ночами, как найденное сокровище. Вы жаждете моего внимания. Но вам не нужны последствия этого внимания. Вы даже не понимаете, что это за последствия. Что до меня, это просто… ну да, это просто довольно скучно, – добавил он в попытке изобразить доброжелательнось, при этом несносно снисходительно пожав плечами. – А при определенных обстоятельствах это даже может причинить боль. Но если кто-то, кто мне небезразличен, пострадает от игры, которую вы ведете… Я просто не могу позволить вам это сделать.

Скучно!

Кто-то, кто ему небезразличен!

О, какое приводящее в ярость унижение! Ее глаза запылали.

По непонятной причине все это ее смертельно ранило.

– Вы меня вообще не знаете, – сказала Тэнзи хрипло, чувствуя, как горит лицо. Наверняка оно сейчас убийственно, неприлично багровое.

– Немного знаю, – легко отозвался он утомленно. – И этого немногого вполне достаточно.

Он прислонился к стене террасы, чиркнул спичкой о коробок и закурил сигару, даже не спросив у нее разрешения. Выдохнул дым и устремил взор на пейзаж, который наверняка знал не хуже своего отражения в зеркале.

Своего собственного проклятого, красивого, незабываемого лица.

– Полагаю, вы правы, – сказала Тэнзи. – Но вы и должны знать, разве неправда, капитан Эверси? Потому что из всех людей именно вы знаете, что весь смысл в том, чтобы добиваться кого-то или чего-то. И только это вы и делаете. Все остальное – пустая трата времени. Упаси боже, чтобы женщина первая проявила к вам хоть каплю интереса. Бьюсь об заклад, вы сбежите от нее, как перепуганный маленький мышонок.

Похоже, она не в состоянии контролировать, что вылетает из ее рта, когда Йен находится рядом. Вне всякого сомнения, говорить это было неразумно.

Он резко повернул голову, от удивления широко раскрыв глаза, а затем побагровел, охваченный настоящим гневом. Тэнзи быстро отступила назад, словно боясь, что он кинется на нее.

Но тут в его глазах вспыхнул явный интерес. Он долго, пристально рассматривал ее, и сердце Тэнзи сильно, до боли запрыгало в груди, как дворняжка, ждущая, чтобы ее погладили или пнули, как будет угодно хозяину. И она злилась на собственную неопытность, на то, что не может приказать сердцу вести себя по-другому.

По крайней мере, он впервые ее разглядел.

О, как ей хотелось знать, что он видит.

– Знаете кое-что о том, как быть маленьким перепуганным мышонком, Тэнзи? – мягко спросил он.

О!

Теперь она чувствовала себя бабочкой, пришпиленной к доске.

Как, как, как ей хочется чем-нибудь в него швырнуть!

Тэнзи открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Ее голос замерз. Застыл. Окоченел.

Она просто повернулась и…

Нет, не то чтобы по-настоящему побежала.

Но пошла гораздо быстрее, чем следовало.

Ее шаги отдавались в коридоре эхом, отчего казалось, что она сама себя преследует, а он сухо крикнул вслед:

– Всегда пожалуйста!

Глава 14

Чувствуя, что все еще кипит от злости, Йен стремительно шел в противоположную от праздника сторону.

Как оказалось, направлялся он к кухне, но понял это, только когда дошел до нее. К этому времени к его гневу стало примешиваться некое чувство. Этот очень трудный для понимания гнев свежо и ярко вспыхивал всякий раз, как он представлял себе руку Саттона, сжимающую запястье Тэнзи Дэнфорт, и ее попытки вырваться. Внутри все скрутилось в тугой узел. С каким удовольствием он бы размазал Саттона по стенке! Тот мог сделать ей больно. Или (очень неумело) поцеловать против воли, а ни одна женщина не должна переживать такое!

Да как смеет эта девица подвергать себя подобному риску?! Какой дурой нужно для этого быть?!

Йен резко остановился и начал глубоко, медленно дышать. Его честности хватало, чтобы понимать – такой гнев явно выходит за рамки сложившихся обстоятельств.

Поэтому вы это делаете?

Ага. Вот в чем дело. Что, во имя господа, эта девушка о нем слышала? Или это просто догадка, нацеленная так же искусно, как она целилась из того мушкета?

Каким-то извращенным образом эта мысль его развеселила.

Эта мысль потащила за собой что-то, разбавлявшее его негодование. Что-то, похожее на… да не может быть… на восхищение?

Очень, очень вынужденное восхищение.

Она быстро соображает, надо отдать ей должное.

Он остановился в кухне. Хвала небесам, здесь пока было спокойно и свет неяркий. К восторгу Йена, на блюде, словно ожидая его, лежала соблазнительная, большая, пышная, золотистая лепешка. Как раз то, что нужно в таком настроении. Это наверняка судьба.

Он протянул руку.

Тут что-то мелькнуло, и его несильно шлепнули по руке.

Он вскрикнул.

Обернулся и увидел миссис де Витт.

– Ой! Зачем же драться? Вы жестоко ранили мои чувства, миссис де Витт.

Она негромко засмеялась.

– Можно подумать, это хоть кому-нибудь удавалось. Эй, не трогайте ее, мастер Йен. Это для мисс Дэнфорт.

Что, теперь даже лепешки очарованы мисс Дэнфорт?

– Вот эта конкретная лепешка предназначена мисс Дэнфорт? Умоляю, объясните. Почему?

– Да, она любит такие больше всего, а людям, понимаете ли, нравится немножко баловать эту девочку.

– Людям нравится, да, – сказал он, но миссис де Витт не заметила иронии в его тоне. – Но у вас наверняка есть еще одна такая же для меня.

– Только после обеда, когда я их испеку.

– Даю за эту шиллинг, – по-детски глупо предложил Йен.

Она фыркнула.

– Поешьте сыра.

– Я хочу лепешку. Я хочу эту лепешку!

– Слушайте, мастер Йен, может, вы собираетесь выйти замуж за герцога или кого-нибудь в этом роде? Может, вы один-одинешенек в целом мире? Может, вы сегодня выиграли приз?

– Вероятно, ответ будет нет, нет и нет, – признавая поражение, согласился он.

– Ну и все, – отрезала почтительная дама, как будто это все решало.

Только представьте! Побежден кухаркой! Конечно, Йен был не настолько ребенком, чтобы выхватить лепешку у нее из-под носа, хотя и очень хотелось.

– Давайте я найду для вас славный кусочек сыра, мастер Йен, – пошла на мировую она.

– Ну хорошо. – Он решил принять поражение достойно. Сел за стол и раздраженно отодвинул вазу с цветами.

– Это принесли для мисс Дэнфорт, – гордо произнесла повариха, как будто это было ее личное достижение.

– Потрясающе, – сказал Йен.

И критическим взглядом посмотрел на них. Это от какого-то владельца теплицы, то есть практически от любого в Суссексе, у кого есть деньги. Гадая, кто бы это мог быть, Йен снова испытал приступ раздражения.

– Но она отдала их мне, такая милая девочка. А остальные велела отнести на кладбище. И подарила Джорди игрушечных солдатиков! У нее золотое сердце, вот что я вам скажу.

Йен едва не поперхнулся.

Но с другой стороны, с чего бы ему думать о сердце Тэнзи Дэнфорт? Или вообще о чужих сердцах, учитывая, что она развернула целую кампанию по похищению сердец практически у каждого мужчины, с которым столкнулась, включая, вероятно, и того, чье сердце он просто не может ей позволить украсть. То есть Лэнсдауна.

Но что происходит в ее сердце? Ей можно сделать больно, это Йен уже знает. Она повела себя, как дикий зверь, в которого тычут копьем, когда он намекнул, что она может ранить того, кого он любит.

Он ощутил острый укол в районе солнечного сплетения. Сочувствие или чувство вины, толком не понять. Внезапно захотелось, чтобы он этого не говорил. И мысль, что он мог ранить ее чувства, показалась особенно противной.

Миссис де Витт поставила перед ним сыр и кусок хлеба, намазанный медом. Мед был предложением мира.

– А откуда вы знаете, что мисс Дэнфорт любит именно такие лепешки? – спросил Йен.

– Мы встречаемся тут по ночам, болтаем о том о сем и перекусываем.

Он опять едва не поперхнулся.

– Вы… встречаетесь тут? – в замешательстве спросил он. – По ночам? Вы и мисс Дэнфорт?

– Да, мастер Йен, ведь она еще совсем юная, и я думаю, ей тут немного одиноко. Иногда ночью мы с ней болтаем в кухне. Не каждую ночь. Иногда очень поздно. И я оставляю для нее лепешку, и если утром ее нет, значит, мисс Дэнфорт опять плохо спала. Молодая леди совсем одна в целом мире. А тут все вы, большая дружная шумная семья, и вам знакомы все вокруг, и все земли тоже. А ей одиноко, понятно?

– Она одинока, потому что сумела оттолкнуть от себя всех дам в Суссексе и околдовать всех мужчин, так что они готовы ради нее ранить и себя, и других.

Миссис де Витт снисходительно засмеялась.

– Ах, мастер Йен, вы, конечно же, преувеличиваете, а это на вас непохоже.

– Нет, я говорю правду!

Миссис де Витт еще веселее рассмеялась над тем, что явно сочла его грубоватой шуткой.

– Ах, вы всегда были остроумным, мастер Йен. Только подумать!

– Одинока? Да у нее железный характер! Будь она мужчиной, задала бы жару Наполеону! У нее же нет совести!

Но едва он это произнес, как его охватили сомнения.

– Конечно, у нее железный характер, мастер Йен. Она же одна в целом мире, так какой выбор есть у девушки? А вот насчет «совести нет» – это неправда. Лично я считаю ее милой, как…

– Только не говорите «ангел»!

– О, я думаю, она просто не в вашем вкусе, мастер Йен. Вы никогда не увлекались ангелами.

И с любовью подмигнула ему.

Йен вздохнул.

– Это верно, никогда.

Одинока. Он вспомнил выражение лица Тэнзи, когда он спросил, знает ли она кое-что о перепуганных маленьких мышатах. Как будто схватил ее за воротник и начисто оторвал его. Лишил необходимой маскировки.

И все-таки это для ее же пользы, в этом он уверен.

Но тогда почему у него вдруг возникла неприятная потребность извиниться?

Любопытство победило.

– И о чем же вы с ней разговариваете?

– А, просто женская болтовня. Расходы, и готовка, и всякое такое. Вам это точно не интересно. – Кухарка произнесла это с непроницаемым лицом.

Всего день назад она была бы совершенно права.

Тэнзи умудрилась убедительно блистать весь остаток вечера.

Но день тянулся слишком долго, и невероятные усилия, требовавшиеся ей, чтобы очаровывать, привели к головной боли, как будто она выпила слишком много шампанского, чего не было. Она подозревала, что это своего рода душевное похмелье, тесно связанное с жестокой, но точной оценкой ее характера, сделанной Йеном Эверси, и его пренебрежительным о ней отзывом.

Она тяжело опустилась в кресло, подперла руками подбородок и изо всех сил попыталась его возненавидеть, но все, чего добилась – это новых душевных мук. Она чувствовала себя фокусником, чьи тайны внезапно выставили напоказ. Нет, винить его невозможно. По правде сказать, она им даже восхищалась, что только усиливало страдания, потому что теперь сомнений не осталось – он ее терпеть не может, а ей нравится даже сильнее, чем прежде.

Но… хотя был же момент, когда Йен помог ей поднять ружье к плечу, и воздух тогда сделался мягким и плотным, как бархат, и она могла бы поклясться, что они начали дышать в одном ритме, как две сливающиеся воедино реки, и у нее возникло странное ощущение: никогда еще она не чувствовала себя более защищенной, понимая при этом, что над ней нависла серьезная угроза. И ей тогда захотелось, чтобы время остановилось, чтобы оба они замерли так же, как застыла вся толпа, чтобы она смогла прислониться к нему, что ее место тут – по крайней мере, так ей показалось. И понять, к чему все это.

А потом он оттолкнул ее.

Тэнзи обдумала это и решила, что тоже заставляет его нервничать. Хотя бы чуточку.

Это ее слегка подбодрило, но одновременно встревожило.

Вы хотели сказать, что им нравитесь вы.

Грррррр! Щеки ее снова запылали.

Знаете кое-что о перепуганных маленьких мышатах, Тэнзи?

Она уронила пылающее лицо в ладони. Затем медленно подняла голову и сделала глубокий успокаивающий вдох. Потому что независимо от того, что Эверси о ней думал, она испытывала странное облегчение от того, что ее заметили и поняли.

Удивительно, но ей совершенно не хотелось швырять туфли в стену.

Дело в том, что теперь она знает о Йене Эверси то, что он открыл ей, сам о том не догадываясь. Чего он, пожалуй, сам о себе не знает. Есть определенная польза от того, что тебя недооценивают, хотя бы временно. К примеру, она смогла довести его до ярости (хотя находиться под прицелом тех пылающих глаз было довольно неуютно), ткнув в какое-то больное место. Это не доставило ей особого удовольствия, но все равно она почувствовала определенное возбуждение. И несмотря на собственную решимость, Тэнзи понимала, что желание узнать его получше ни капли не уменьшилось.

И пусть он ничуть не интересуется Ричардом III, она все равно найдет подход к Йену Эверси, пусть и на ощупь.

Тэнзи посмотрела на стену.

Развернула лист бумаги, аккуратно расправила на коленях и перечитала. А затем, потому что по сути своей была девушкой честной, добавила еще одну строчку:

«Свирепо предан тем, кого любит».

На следующий день Йен зашел в «Свинью и свисток», чтобы выпить пинту темного, о чем мечтал весь последний час, забивая гвозди в обветшавшую ограду паддока. Наверняка он сумел купить себе пропуск в рай, так много ему пришлось в последнее время работать. Правда, кузен викарий заверил, что это действует не совсем таким образом.

Он толкнул дверь паба и увидел Лэнсдауна, сидевшего в одиночестве и наслаждавшего чем-то, похожим на бифштекс, пирог с почками и пинту светлого. Лэнсдаун поднял голову, заметил Йена и поманил его к себе.

Йен выдвинул стул, привычно поднял руку. Полли почему-то не подошла к нему сразу, он повернул голову и поискал ее взглядом.

Нигде не увидел, зато его заметил Нед и, не задавая лишних вопросов, принес Йену пинту темного.

– Я даю Полли немножко свободного времени днем, капитан Эверси. Она выходит погулять, но вообще-то уже должна была вернуться.

– Я уверен, что она вернется с минуты на минуту, Нед. Она славная девушка.

Нед просиял.

– Да, это правда, правда.

Йен знал, что Полли Хоторн – просто сердце Неда. И снова задумался об опасностях любви. К кому угодно. То, что якобы наполняет жизнь смыслом, обладает при этом способностью уничтожить тебя. Особая ирония заключена в том, что вещь, придающая тебе сил, одновременно их лишает, превращая тебя в слабака. В общем и целом любовь, похоже, опаснее войны.

– Как идет дело, Эверси? – лаконично спросил Лэнсдаун.

– Потеем. Но скоро в доме викария будет новая крыша.

– Превосходно. Каждое здание заслуживает своей крыши.

Йен коротко рассмеялся.

Наступило молчание. Йен барабанил по столу пальцами, не зная, с чего начать.

– Что еще у тебя на уме? – вежливо спросил Лэнсдаун с некоторой суховатой насмешкой.

– Моя сестра… – Он замолчал, надеясь, что Лэнсдаун подхватит нить.

– …великолепна, – почти мрачно договорил Лэнсдаун.

Йен вскинул брови и стал ждать продолжения. Не дождался. И тогда решил идти напрямик:

– Ты по-прежнему так думаешь?

Лэнсдаун негромко засмеялся.

– А. Ты пришел, чтобы выяснить мои намерения, Эверси? Мне казалось, они бы уже должны быть совершенно ясны.

– И что, твои намерения остаются… неизменными? Несмотря на подарки, посланные в последнее время другой молодой женщине?

– Уж не намекаешь ли ты случайно на некоего белокурого ангела, сияющего теперь над Суссексом?

Боже правый, даже Лэнсдаун говорит о ней, как последний дурак!

Ангел! Йен сдержался и, как джентльмен, предпочел не перечислять ее тайные пороки.

Внезапно перед глазами явились непрошеные образы той обнаженной, нежной полоски светлой кожи между воротником ее платья и шляпкой, изящных острых лопаток, ясных глаз, смотрящих прямо на него, широко распахнувшихся, потрясенных, словно он ударил ее, когда потребовал объяснить, почему его мнение так для нее важно.

И снова ощутил тот странное желание защитить. Мощное и совершенно нелогичное.

Йен вдруг понял, что она становится неуклюжей и неловкой только рядом с ним.

Нет. Он сохранит ее секреты, хотя и не может объяснить, почему.

Лэнсдаун вздохнул.

– Это всего лишь цветы. Эверси. Честное слово, я не имел в виду ничего, кроме желания дать ей почувствовать, что в Пеннироял-Грин ей рады. Но… – Лэнсдаун откинулся на спинку стула, – …ты можешь себе представить, какой станет твоя жизнь, Эверси, если ты будешь каждое утро просыпаться рядом с ней? Встречать взгляд, полный восхищения, а не вызова? Открывать глаза рядом с бесхитростностью, очарованием, невинностью и этой мирной кра-сотой?

Йен едва не подавился. Это уже слишком. Бесхитростность? Мирная красота?

Он не сразу сумел ответить.

– Если ты вознамерился отказаться от Оливии ради того, чтобы ухаживать за мисс Дэнфорт, смотри, как бы тебя не затоптали, – произнес он. Очень осторожно.

Лэнсдаун едва заметно улыбнулся.

– Я знаю. – Голос его звучал очень искренне. В конце концов, это человек, сумевший найти подход к считавшемуся непроницаемым сердцу Оливии Эверси, добиться ее благосклонности, а все светское общество, заключая пари, теперь делало ставки на него. – А ты не собираешься присоединиться к толпе?

Йен коротко, безрадостно хохотнул.

– О нет. Скоро я поплыву к экзотическим портам и могу представить себе лишь нескольких женщин, которые согласились бы отправиться в подобное путешествие.

– Вот и славно. А что бы ты сделал, скажи я тебе, что решил отказаться от ухаживания? Бросить Оливию ради мисс Дэнфорт? Вызовешь меня на дуэль? И чего этим добьешься?

– Добьюсь прецедента, – задумчиво произнес Йен. – Если я застрелю тебя, вряд ли кому-нибудь еще захочется снова бросить Оливию.

Лэнсдаун коротко усмехнулся.

– Весьма вероятно.

Они немного помолчали. Йен мысленно умолял Лэнсдауна объясниться. Тот, конечно, не обязан, но ведь он человек чести.

– Дело вот в чем, – вздохнул Лэнсдаун, и его губы невесело искривились. – Я не знаю, полюбит ли меня Оливия хоть когда-нибудь. И все же… чем больше времени я с ней провожу, тем сильнее понимаю, что не могу без нее жить.

Лайону Редмонду сильно повезло, что он исчез, подумал Йен. Потому что появись тот сейчас здесь, он удушил бы его на месте. За Редмондом потянулось столько горя, и это горе захлестнуло людей вроде Лэнсдауна, вовсе его не заслуживающих.

– И все-таки… я часто думаю, что был бы счастлив, просто заслужив ее… уважение. И жить с этим до конца моих дней. Ради нее. Просто уважение со стороны Оливии Эверси стоит большего, чем любовь и преданность дюжины других женщин. Пока я не могу и дня без нее представить. И в мои намерения вовсе не входит – даю тебе слово чести – добиваться мисс Дэнфорт. Этот ответ успокоит твое беспокойство о сестре?

Он сказал все это прямо и откровенно.

И это было таким искренним признанием в любви, какого Йен даже вообразить не мог, и он ощутил стыд за то, что принудил к нему Лэнсдауна. Он почти пожалел его. Йена на мгновение охватил гнев на свою упрямую, исполненную гордыни сестру. Лэнсдаун – хороший человек, достойный человек и заслуживает большего, чем простое уважение. Вне всякого сомнения, сейчас характер Оливии мешает ей быть счастливой.

Но преданность Йена была навсегда отдана сестре.

Он коротко кивнул.

– Спасибо, Лэнсдаун, за то, что сказал мне это. Будь уверен, что все останется между нами. И приношу свои извинения, если оказался чересчур назойливым. Думаю, ты меня понимаешь.

– Понимаю. У меня тоже есть сестры.

– В любом случае, я слышал, что мисс Дэнфорт уже обещана наследнику де Нёвиля.

Это была ложь.

Просто он только что решил написать наследнику герцога де Нёвиля и рассказать ему про мисс Дэнфорт. Он человек молодой, отличный стрелок, отлично управляется с лошадьми, даже если и ездит несколько безрассудно, всегда хочет только самого лучшего, а во всех остальных отношениях человек не особо интересный и безобидный. Кроме того, де Нёвили владеют землей в Суссексе. Если что-то и может заставить мисс Дэнфорт повернуть голову и не оборачиваться обратно, так это привлекательный, еще неоперившийся будущий герцог. И в любом случае для такого замужества она и предназначена, верно? Он окажет всем большую услугу, написав сыну герцога.

– Вот уж чего я точно не буду делать, так это вторгаться на территорию другого мужчины, – сухо произнес Лэнсдаун.

Только тут Йен заметил, что ему до сих пор не принесли эль.

Причем, похоже, его и всем остальным не подают. Удрученные лица поворачивались к буфетной стойке, посетители размахивали пустыми кружками. Начался ропот.

К нему подбежал Нед.

– Капитан Эверси, я уже волнуюсь. Полли еще никогда не уходила так надолго без спроса и не сказав, куда идет. Боюсь, что-то случилось.

– Хочешь, чтобы я помог тебе отыскать ее? Есть кто-нибудь, на кого оставить паб?

– Я все собирался нанять кого-нибудь, но был так занят, что просто руки не дошли. В крайней случае Джемми может, но он довольно медлительный. Если мы уйдем надолго, тут начнется бунт.

Наверное, это преувеличение, но не такое уж большое. Они оглянулись на жаждущих мужчин, не привыкших к тому, чтобы их лишали Недова темного и светлого.

– В таком случае нам лучше поторопиться. Еще не хватало, чтобы я устроил мятеж.

Глава 15

Прошло много дней с тех пор, как Тэнзи в одиночестве ездила верхом, но она ухватилась за подвернувшуюся возможность сразу же, как только герцог с Женевьевой отправились посмотреть еще один дом, выставленный на продажу. Добрых два часа езды в карете; Женевьева считала, что это слишком далеко от семейства Эверси, а герцог, не желавший жить слишком близко к новым родственникам, – что расстояние очень удачное. Это стало поводом для более или менее добродушных препирательств супругов.

Тэнзи очаровала грума (тот, разумеется, все понимал, но, как почти любой другой мужчина в Пеннироял-Грин, не мог отказать ей ни в чем) и убедила оседлать ей кобылу и позволить поехать одной, ведь день такой чудесный, а кататься она будет недолго.

Она хотела посмотреть на результаты своего труда.

Она ехала вдоль реки, но внезапно резко остановила лошадь.

Кто-то, спотыкаясь, брел ей навстречу – женщина, поняла она, увидев, как ветром откинуло подол длинной темной юбки. Женщина вскрикнула и упала на колени.

Сердце Тэнзи подскочило.

– Полли!

Она подъехала ближе, почти изящно соскользнула с кобылы, метнулась вперед и, опустившись на колени рядом с девушкой, коснулась ее руки.

– Что случилось? Ты ранена?

Полли слегка смутилась:

– Ой, со мной почти все в порядке, только щиколотка… Ах, проклятье, я ее подвернула, мисс Дэнфорт, попала, кажется, в мышиную нору, да благослови ее Господь. Не могу идти дальше. И ох, мое платье! Я его испачкала! Папа меня убьет! – Тэнзи прекрасно понимала страдания из-за испачканного платья и беспокойство из-за отца. – Если бы мне только найти палку, чтобы на нее опираться… – волновалась Полли. Она наморщила лоб и посмотрела в сторону «Свиньи и свистка», как будто могла мысленно перенестись в паб.

– Палку! Что за чепуха! Подожди здесь, а я приведу помощь, если она нам понадобится. Но сначала дай я взгляну сама. Погоди, сейчас снимем твой башмак… вот так.

Полли послушно выпрямила ногу. Тэнзи осторожно сняла с нее поношенный, но все еще прочный башмак и протянула его Полли.

– Ой, все распухло! Бедняжка. Если бы ее чем-нибудь перевязать… понимаешь, я уже такое делала. Мы с братом часто играли вместе, и я за ним бегала, но никогда не могла догнать. Он был старше, и ноги у него длиннее, а я все время попадала в норы на пастбище.

Полли засмеялась:

– Мне всегда хотелось иметь брата.

– Мой был чудесный, но изводил меня здорово. Он погиб во время войны тысяча восемьсот двенадцатого года.

– Мне так жаль, мисс Дэнфорт. Мужчины любят уходить в солдаты – и оставляют нас дома тосковать и переживать.

– Пожалуйста, зови меня Тэнзи.

Интересно, за кого из Эверси Полли переживала, о ком тосковала?

– Тэнзи. Спасибо, Тэнзи. Папа будет так волноваться! Понимаете, я все, что у него есть, маму я почти не помню. А с распухшей ногой я не смогу помогать в «Свинье и свистке». Ну почему я такая дура?!

– О, время от времени мы все ведем себя глупо. Давай побеспокоимся об этом потом. Дай-ка я попробую, может быть, это поможет…

Тэнзи вытащила носовой платок, сумела дважды обернуть его вокруг щиколотки Полли и аккуратно завязать. Затем встала на ноги и осторожно потянула Полли вверх.

Та попробовала встать на ногу, тяжело опираясь на Тэнзи, и просияла.

– О! Так гораздо лучше! – Сделала шаг и вскрикнула: – Чертова нога, Тэнзи! Боюсь, я не сумею дойти до «Свиньи и свистка». Ой, папа так на меня рассердится!

– Ну, сначала, наверное, но насколько я знаю отцов, потом он будет просто счастлив увидеть тебя живой и перестанет злиться, что ты поранилась. Давай обопрись на меня и осторожно садись на землю. А я поскачу за помощью.

Тэнзи сумела взобраться в седло, что оказалось довольно сложным (и еще она боялась, что продемонстрировала Полли свои чулки и сорочку). Затем пришпорила кобылу, пустив ее в галоп (что совсем не подобающе для леди), и помчалась через холмы по направлению к городу.

Она бесстыдно наслаждалась головокружительно быстрой скачкой (у нее имелся для этого законный повод!), как вдруг увидела двоих мужчин, скачущих через луга ей навстречу.

Тэнзи остановила кобылу, пристально вглядываясь. Затем оглянулась назад, на лес. Она в самом деле оказалась совершенно одна, поблизости никого, и укрытия нет никакого.

Ага. Вероятно, это и есть один из тех случаев, о которых следует подумать прежде, чем уезжать кататься в одиночестве.

Она не вооружена, и это большая жалость, потому что запросто могла бы выбить одного из них из седла прямо отсюда.

Если они задумали похитить ее и продать в рабство на пиратский корабль, она будет сопротивляться, но, конечно, у нее нет никаких сомнений в том, кто возьмет верх.

Она смотрела, торопливо молясь про себя, а мгновением спустя… что-то в одном из этих мужчин…

…просто в том, как он заполняет собой все пространство…

Тэнзи поняла, что это Йен Эверси.

Облегчение какое-то время боролось в ней с тревогой, затем нервы начали успокаиваться.

Нервы и чувство вины.

И сердце, разумеется, начало выплясывать свою сбивающую с толку джигу, как всегда в его присутствии.

Он сидел на коне так красиво, что у нее перехватило дыхание. Тэнзи решила, что будет наслаждаться этим зрелищем, пока ей не устроят взбучку.

Она сразу угадала момент, когда Йен ее узнал, потому что он резко остановился, затем пустил коня легким галопом и в несколько секунд оказался рядом с ней.

– Мисс Дэнфорт, – протянул он, взмахнув шляпой. – Только вообразите – встретить вас там, где вас быть не должно! Да еще и одну, чего быть тоже не должно. Или должно?

– И вам доброго дня, капитан Эверси. Я ехала в город за мистером Хоторном. Полли Хоторн… вышла прогуляться… и подвернула ногу, теперь не может идти. Я ее нашла.

Он изменился прямо у нее на глазах. Лицо сияло от облегчения и радости.

– Вы нашли Полли? Где она? – Он обернулся и крикнул: – Нед! Мы нашли Полли! – Йен снова повернулся к Тэнзи. – А в остальном с ней все в порядке?

Голос его звучал так встревоженно, что Тэнзи невольно кинулась его утешать:

– Все хорошо. Она подвернула ногу и не может на нее вставать, но в остальном все замечательно и она довольно весела. Только волнуется, что отец за нее беспокоится.

– Нед! Полли подвернула ногу, но в остальном все хорошо!

Нед с облегчением уронил голову на грудь и пустил свою лошадку рысью.

– Где она?

– Езжайте за мной, – предложила Тэнзи, наслаждаясь шансом покомандовать им.

– Мисс Дэн…

Она резко повернула кобылу и снова пришпорила, пуская ее в галоп.

«Догоните-ка меня, капитан Эверси, если получится».

Маленькое эльфийское личико Полли засияло, когда она увидела, кто к ней направляется.

Нед буквально свалился с лошади и кинулся к дочери, затем молча обернулся к Йену, в мгновение ока оказавшемуся рядом. Тэнзи смотрела, как он легко поднимает Полли, будто та ничего не весит. Вместе с Недом они осторожно усадили бедняжку в седло.

И будь я Полли, думала Тэнзи, я бы никогда не забыла, как его руки обнимали меня, и каково это, когда тебя обнимают так нежно, будто ты драгоценность. Может, стоит самой подвернуть ногу?

Прикоснувшись к шляпе, Нед Хоторн сердечно поблагодарил Йена и Тэнзи и тронул свою лошадку. Судя по доносящимся звукам, он суетился и бранился, а Полли протестовала и успокаивала его.

Тэнзи улыбнулась. Счастливица Полли, так за нее волнуются.

Она повернулась к Йену.

От тоже улыбался вслед тем двоим.

Сердце Тэнзи сжалось. Такая прекрасная улыбка! Теплая, довольная и совершенно беззащитная. Улыбаясь так, он казался совсем юным.

«Значит, вот как он выглядит, когда кого-то любит», – тоскливо подумала Тэнзи.

Увы, улыбка исчезла, едва он повернулся к ней.

– Как получилось, что вы ее нашли, мисс Дэнфорт?

Мог бы хотя бы поздравить ее. Или поблагодарить.

Она поколебалась.

– Просто заметила… неподалеку. Когда ехала верхом. Прелестное местечко, правда? Тут, у речки, так спокойно.

– Что вы тут делали в одиночестве? Зарывали трупы? Встречались с любовником?

Она плотно сжала губы.

Но Йен даже глазом не моргнул, и она вздохнула.

– Даже близко ничего подобного. И пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, перестаньте быть таким чертовски любопытным, и хватит так меня опекать! Я сказала «пожалуйста». Три раза.

Йен какое-то время смотрел на нее, явно пытаясь сдержать улыбку.

– Совсем не обязательно ругаться, – сказал он снисходительно. – Собираетесь начать топать ногой? У вас именно такое лицо.

– Разрешаете?

Он снова усмехнулся, а потом засмеялся. У него прекрасная улыбка, и она еще прекраснее, когда обращена к ней.

Оба немного помолчали, затем Йен почти застенчиво провел рукой по волосам.

– Вы очень хорошо ездите верхом, – сказал он наконец. – Но опять же, почему нет? Каждый «домашний цветочек» превосходно держится в седле.

– Конечно, хорошо. Эта ваша маленькая тихая страна вообще ничто по сравнению с суровыми американскими прериями. Я часто ездила верхом одна. При этом приходилось избегать индейцев, медведей и прочих опасностей.

Судя по выражению лица, он от души наслаждался ее наглым враньем.

– Мисс Дэнфорт, видите ли, я не совсем невежа в географии. Я хорошо знаком с вашей частью Нью-Йорка.

Ой.

– Но вне всякого сомнения, вам часто приходилось скакать быстрым галопом, убегая от поклонников и разъяренных дам.

Он снова рассмеялся, на этот раз восхищенно, а потом счастливо вздохнул, словно Тэнзи была участницей какого-то забавного представления на Друри-Лейн.

Может ли такое быть, что они в самом деле наслаждаются обществом друг друга?

Если начать об этом думать, она снова начнет заикаться и таращить на него глаза.

Опять наступило молчание, грозившее стать неловким.

– Стрелять вы тоже научились там? – спросил Йен. – Как чертов снайпер?

– Меня учили отец и брат. И у меня как-то сразу получилось. Впрочем, стрелять в животных мне не нравилось.

– Но вы не испытываете угрызений совести, убивая яблоки.

Тэнзи засмеялась.

– То яблоко заслуживало смерти. Кроме того, я умею заряжать мушкет, знаете ли. Мне хочется как-нибудь пострелять из винтовки.

– У меня есть отличная винтовка, – сказал Йен. – «Бейкер». Стрелял из нее на войне.

Он вовремя остановился, не успев предложить пострелять из нее, заметила Тэнзи. И непроизнесенные слова словно заполнили следующую короткую паузу.

– Там, где вы служили в армии, – подсказала она.

– Да.

Он не стал вдаваться в подробности. Она подумала, что там, в армии, ему пришлось стрелять слишком много, и внезапно расхотелось напоминать ему об этом.

– На самом деле Ричард Третий вам не нравится, правда?

Йен слегка растерялся.

– Не то чтобы не нравится. Я бы сказал, что просто не испытываю никаких особых чувств по отношению к Ричарду Третьему. А… вы? – Он произнес это с сильным беспокойством.

– Нет. Я люблю истории о людях, сумевших выжить. Например, мне очень нравится Робинзон Крузо.

Йен явно пришел в замешательство, услышав это.

– История про Робинзона Крузо просто великолепна, – почти шепотом сказал он. – Весьма подходящая для романа.

– Правда ведь? – горячо воскликнула Тэнзи. – Еще я очень люблю книги Майлза Редмонда про его путешествия в Южных морях.

По лицу Йена промелькнуло изумление.

– Истории мистера Майлза Редмонда вдохновили меня на кругосветное путешествие по океану.

– Вас могут съесть каннибалы, – предостерегла она.

– Пусть сначала поймают, – серьезно ответил он. – Кроме того, я превосходный стрелок. Разумеется, не такой хороший, как вы. Убийца яблок.

Они снова замолчали, разглядывая друг друга. Несколько встревоженные таким единодушием и тем, что обоим очень нравится эта беседа.

Внезапно Тэнзи подумала, уж не чувствует ли себя Йен Эверси (якобы такой опытный и пресыщенный отношениями с женщинами) несколько неловко рядом с ней.

Тишину нарушил его конь, вдруг громко зафыркавший. Должно быть, ему уже надоело стоять на месте.

Но Йен по-прежнему не предлагал вернуться.

– Вы скучаете по своему дому в Америке, мисс Дэнфорт?

Вопрос прозвучал почти робко. Как будто он считал его слишком нескромным или боялся, что она вывалит на него поток ненужной информации.

Мужчины бывают такими забавными.

Но с другой стороны, может быть, он просто хочет узнать ее получше?

– Да, – ответила Тэнзи, подражая его лаконичному ответу минуту назад.

Уголки его рта приподнялись. Одобряет, значит.

– Женевьева говорила, вы когда-то жили в Лилимонте.

Тэнзи от неожиданности резко втянула в себя воздух. Это было все равно что нежданно-негаданно услышать имя любимого.

Она невольно отвернулась и, даже не осознавая этого, развернулась всем телом в сторону Лилимонта.

– Да, жила.

– Очаровательный дом. Помню, как сильно мне понравился сад, когда я видел его в последний раз.

– Я обожала этот сад. Моя мама посадила в нем так много цветов, и я чудесно проводила время, помогая ей. А брат гонялся за мной, притворялся, что он британский солдат, а я американец. Но игра перестала быть смешной, когда мы переехали жить в Америку. Мы никак не могли решить, кто из нас будет неприятелем.

Йен засмеялся.

– Братья могут здорово досаждать.

– Полагаю, вам это хорошо известно. Вам повезло, у вас их много.

– Да, пожалуй, повезло. Вы знаете, что Лилимонт продается?

– О. – В этом звуке прозвучала настоящая тоска. – Как повезет новым владельцам! Интересно, можно ли еще увидеть мое имя на стене? Я нацарапала его маленьким ножичком, в углу под ивой, рядом с любимой маминой яблоней.

Йен молчал. Он все еще держал шляпу в руке, и ветер ерошил ему волосы, сдувая их со лба. У него взгляд снайпера, подумала Тэнзи.

Но сейчас в них плескалось задумчивое оценивающее выражение, в точности как у ее матери, когда та сидела на кухне, разбираясь с расходами и отыскивая ошибки. Как будто он хотел стереть уже сложившееся впечатление о ней и начать все заново.

Внезапно его взгляд сфокусировался где-то у нее на макушке, пометался немного и замер.

Йен ухмыльнулся.

– Что это вы усмехаетесь? Вряд ли это означает что-нибудь приятное для меня.

Похоже, ему нравится, когда она начинает сердиться. И ему удается очень легко ее разозлить.

– Просто… ну, видели бы вы свои волосы. Они торчат во все стороны.

– Нет! – Ее руки метнулись к голове. – Правда? Ну, я уверена, что по сравнению с вашими это пустяки.

Он с жалостью взглянул на нее.

– Отличная попытка. Как будто мне есть дело до того, как выглядят мои волосы.

– А стоило бы, – хмуро пробормотала Тэнзи.

Она видела, что он опять изо всех сил пытается не расхохотаться.

– А где, черт побери, ваша шляпка? Полагаю, что выехали вы в ней.

Тэнзи пощупала сзади, но уже поняла, что шляпка исчезла.

– Проклятье… то есть черт побери!

– Забыли ее там, где хоронили своих жертв, да? Или любовников?

Тэнзи закатила глаза.

– Мне показалось, что я почувствовала, как она слетела. Знаете, я с таким удовольствием скакала верхом, и наверное…

Йен вытянул шею.

– Я ее не вижу. Может быть, вы оставили ее там… ну, не знаю, там, где вы были. Давайте съездим и заберем?

Тэнзи опять закатила глаза.

– Отличная попытка. Но… мне нужно привести в порядок волосы прежде, чем я вернусь. – Вот теперь она по-настоящему засуетилась. – Не могу же я вернуться домой в таком виде, будто меня изнасиловали.

Она искоса бросила на него лукавый взгляд.

Но Йен только медленно покачал головой.

– Оставьте так, мисс Дэнфорт. Мне нравится. Это придает вам дикий и порочный вид, а ведь вы такая и есть.

– По крайней мере вам хоть что-то во мне нравится.

Повисла странная тишина.

Йен выглядел несколько озадаченным.

И если Тэнзи надеялась, что он кинется перечислять все, что ему в ней нравится, она была очень разочарована. Он продолжал молчать, глядя на нее так, что внутри у нее все затрепетало. Она чувствовала, что такие вещи есть, он просто не может назвать их вслух. Во всяком случае, не ей.

– Жаль, у меня нет зеркала, – сказала она наконец.

Он как будто всерьез задумался над этой неза-дачей.

– Возможно, вы сумеете разглядеть себя в моих глазах?

Тэнзи моргнула.

И замерла.

Это прозвучало так небрежно.

Она не сомневалась, что Йен сразу увидел, как подействовали его слова, потому что пристально наблюдал за ней.

Это вызов. Внезапно, на пустом месте, без предупреждения…

Неужели Йен Эверси все-таки флиртует с ней? Наконец-то?

Или… испытывает ее?

Или это интересное сочетание того и другого?

Глава 16

Тэнзи задумалась над этой загадкой.

Он сохранял нейтральное выражение лица.

Сколько уже раз он говорил подобное другим женщинам?

Но уж, наверное, она сумеет разоблачить его блеф.

– Может, я и сумею разглядеть себя в ваших глазах, – осторожно произнесла она.

И сделала шаг к нему. Затем еще один. И еще.

Увидела, что уголки его губ подергиваются, пока он следит за ее осторожными шагами.

Наконец она оказалась достаточно близко, чтобы уловить легкий аромат лавровишневой воды и талька. Голова у нее кружилась. Сердце отчаянно колотилось.

И наконец Тэнзи расправила плечи, запрокинула голову и посмотрела ему в глаза.

Это было почти так же непросто, как смотреть на солнце. Хотя совершенно по другой причине.

Глаза у него были настолько синими, что внутри все заныло, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Оказывается, это слишком интимно – знать, что синие озера его радужной оболочки обведены чуть более темным кольцом, что ресницы у него черные, но на самых кончиках слегка рыжеватые, что зрачки внезапно расширились и потемнели, дыхание прервалось и…

Нервы не выдержали.

Тэнзи длинно прерывисто выдохнула (только сейчас поняв, что все это время сдерживала дыхание) и опустила голову. И сделала шаг назад.

Он был глубокими водами, накрывшими ее с головой, о чем он ей все время говорил.

Она подумала, что слышит его дыхание. Чувствует, что он замер. В нем ощущалась скрытая, едва сдерживаемая энергия. Она внезапно вспомнила, как терпеливо ждет лиса, чтобы в нужный момент прыгнуть на полевую мышь. И в тот миг Тэнзи чувствовала себя единственной женщиной на земле.

– Нет. Я себя не разглядела, – произнесла она тоненьким голосочком.

На самом деле она разглядела себя слишком хорошо.

Затылок стало как-то странно покалывать. А трепет внутри не пропадал.

И, как Йен и говорил, она совершенно не знала, что со всем этим делать.

Поэтому снова почувствовала себя совсем юной и неуклюжей.

И немного рассердилась. Похоже, он никогда не устанет подчеркивать ее наивность и несовершенство.

Повисло странное короткое молчание, пока они изучали друг друга с безопасного расстояния.

Йен откашлялся, прочищая горло.

– А. Что ж, тут неподалеку есть речка, Нарцисс. – Голос его слегка охрип. – Думаю, вы сможете увидеть свое отражение в ней. Идите посмотритесь, если это так необходимо.

Они, держась рядом, доехали до берега, Йен спешился, вытащил из кармана носовой платок и расстелил его на земле, к счастью, не особенно сырой. Затем широким жестом предложил ей встать на колени.

Прямо сэр Уолтер Рэли[5]. Ну, почти сэр Уолтер Рэли.

Тэнзи, как королева, надменно задрала нос (просто чтобы заставить его улыбнуться), подошла, грациозно опустилась на колени и наклонилась проверить, можно ли и вправду воспользоваться рекой, как зеркалом.

Можно. И он прав. Если уж и дальше придерживаться греческой мифологии, она сейчас напоминала Медузу.

Тэнзи начала вытаскивать шпильки. Быстро провела рукой по волосам и поняла, что часть из них просто потеряла. Расчесала волосы пальцами и как следует тряхнула головой, пытаясь их укротить.

Она была так занята приведением прически в порядок, что не сразу заметила молчание Йена.

Обернулась посмотреть, не уехал ли он.

Увидела на его лице какое-то непонятное выражение, но оно сразу же исчезло. Возможно, ей просто показалось.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Погружен в освященное веками занятие – страдаю, что вынужден понапрасну терять драгоценные минуты моей жизни ради женского тщеславия.

– Ах, бедняжечка, как с вами жестоко обращаются! Радуйтесь, что у вас сносная внешность, капитан Эверси. Потому что если вы и вправду обладаете хоть каплей того хваленого обаяния, мне еще нужно в этом убедиться.

Это, как она и предполагала, заставило его рассмеяться.

– Поторопитесь, – тут же нелюбезно сказал он, просто чтобы подтвердить слова Тэнзи.

Она все-таки сумела пригладить волосы, скрутила их в пучок и заколола шпильками. Результат показался ей терпимым.

– Как я выгляжу?

Йен внимательно посмотрел на нее, слегка нахмурившись. От этого долгого пристального взгляда Тэнзи внезапно снова стало трудно дышать.

– Менее интересно, но более презентабельно, – прозвучал непонятный вердикт.

Она с подозрением глянула на него. Вроде бы не насмехается.

Более того, выглядит каким-то озабоченным.

И совершенно не моргает. Это ужасно нервирует.

Тэнзи почувствовала себя добычей.

И она опять толком не знала, что с этим делать. Трепет внутри не прекращался. Вот почему нельзя ездить верхом в одиночку, подумала она.

Тэнзи встала, не дожидаясь помощи, подняла с земли его платок, а он сделал два шага к ее кобылке, готовясь помочь Тэнзи забраться в седло.

И тут…

Позже она сочла своего рода иронией то, что ей ни разу даже в голову не пришло сделать вид, что споткнулась.

А просто вот она стоит, а вот уже падает. Тэнзи увидела, как земля летит ей в лицо, с приглушенным вскриком вытянула перед собой руки и…

Ударилась, будто об стену.

Которая оказалась Йеном, молниеносно метнувшимся к ней. Голова Тэнзи ударилась о его грудь, руки вцепились в рубашку и сильно рванули, когда он ставил ее на ноги. Вдвоем они как будто исполняли некий неуклюжий танец.

Когда к Тэнзи снова вернулось здравомыслие, она обнаружила, что рывком распахнула его рубашку, и ее ладонь проскользнула между пуговицами.

Через мгновение до нее дошло:

Она прикасается к его коже.

Тэнзи тут же ощутила, как напряглись его мышцы.

Она перестала дышать.

Судя по его напряжению, он тоже.

Мгновение словно растянулось во времени.

Ее пальцы раздвинулись, робко, совсем чуть-чуть. Она просто не могла удержаться. Раз уж выпала такая возможность, ей хотелось потрогать еще. Хотелось вообразить, как весь он, как цветок, распускается от этого ее касания.

Пролетело еще одно короткое мгновение, и он хрипло произнес:

– Не надо.

Слишком поздно. Тэнзи не смогла бы убрать руку, даже если бы Йен направил на нее пистолет. Такая горячая и шелковистая кожа на пугающе, завораживающе твердой груди. Теперь Тэнзи немного испугалась, но все равно не смогла бы убрать руку, как ни пытайся.

– Тэнзи… – В его голосе прозвучало мягкое предостережение.

Впрочем, он не отпрянул.

Время замедлилось, загустело, размягчилось, как… как…

Лава.

Его голос зазвучал тише, с хрипотцой, ласкал ее обострившиеся чувства, как бархат.

– Ты слишком стараешься, Тэнзи. Знаешь, что мне это напоминает?

– Сбывшуюся мечту? – прошептала она. «Я прикасаюсь к коже Йена Эверси, я прикасаюсь к коже Йена Эверси».

– Человека, который слишком энергично хватает кусок мыла, и тот снова и снова выскакивает у него из рук.

– Представил меня в ванне, вот как?

Йен засмеялся. Впрочем, очень коротко. Смущенный смех. Даже немного страдальческий.

– Я думаю, ты набрасываешься на каждого прежде, чем он начинает домогаться тебя, Тэнзи. Ты боишься быть…

Он резко осекся.

Уязвимой, мысленно договорила за него пораженная Тэнзи. Уверенная, что он имел в виду именно это.

Это ее поразило по множеству причин.

Потому что это правда. Потому что он оказался пугающе проницательным. И потому что замолчал из-за того… что говорил о себе.

Тэнзи не осмелилась сказать это вслух. Она подняла к нему лицо.

Должно быть, он увидел на нем осознание, потому что глаза его почти в буквальном смысле «зашторились». Сделались холодными, непроницаемыми. Если в палитре художника имеется такой цвет, он должен называться «предостерегающе синий». Нужно быть мазохисткой, чтобы решиться пробить такую оборону. Он же уничтожит ее несколькими презрительно растянутыми словами.

– Что с тобой случилось? – прошептала она прежде, чем успела прикусить язык.

Потому что после смерти родителей разучилась бояться.

Что-то сделало его таким, каким он стал. Так же, как что-то сделало ее такой, какой стала она.

Как будто откуда-то издалека Тэнзи почувствовала, что сердце под ее ладонью забилось быстрее. Восхитительное ощущение. Какая нелогично теплая и мягкая у него кожа по сравнению с этими холодными, настороженными глазами. Воображение разыгралось. Интересно, у него такая кожа везде? Найдет ли она там что-то другое по ощущениям – завитки волос, к примеру, еще мышцы… его руки у нее на бедрах.

Его руки у нее на бедрах!

Она так увлеклась собственными фантазиями, что даже не заметила этого, а теперь поздно. Они легли туда мягко, незаметно. И теперь он проводил по ним кончиками пальцев, по округлости бедер, легко и мучительно медленно, словно показывая, насколько она женщина, как он видит ее насквозь, как запросто она поддается обольщению.

Потому что она, безусловно, поддается.

Волосы на руках и затылке встали дыбом, соски внезапно болезненно напряглись, а его легкие пальцы даже через тонкий муслин платья обжигали тело. Это было так изысканно и завораживающе, что Тэнзи забыла дышать.

Он за несколько секунд сплел для нее сеть из ее же собственного желания.

Затем со скоростью волка, хватающего зайца, он подхватил ее под ягодицы и крепко прижал к себе. И не отпускал. Йен смотрел ей в глаза, зрачки его расширились и потемнели. Казалось, он выжидает, когда она ощутит его страсть. Когда ее тело расслабится, уступит, приладится к его. Когда ее руки обовьют его шею и притянут ближе.

За этим последовал не поцелуй, а настоящая атака.

Когда его губы прижались к ее рту (волшебным образом голова Тэнзи откинулась при этом назад), она напряглась. Мгновение спустя его рот на ее губах показался ей самой правильной вещью на свете. Внезапно это стало ответом на все. Ах, и она слишком поздно поняла, что в этом и заключается опасность, о которой он говорил. Твердые, теплые, бесчестно умные, его губы скользили по ее рту, приглашая Тэнзи во вселенную, полную наслаждения, которое только они и могли ей подарить.

А затем он ворвался внутрь.

Ее губы приоткрылись, послушные чувственному знанию, старому, как мир, более сильному, чем здравый смысл. Руки Тэнзи скользнули вниз и вцепились в его рубашку, помогая удерживать равновесие, пока слой за слоем ей открывались все новые пласты блаженства с каждым толчком, нырком, сплетением их языков. И постепенно пробный, почти насильственный поцелуй превратился во что-то другое. Во что-то чувственное, бездонное, головокружительное, одурманивающее. Тэнзи ощущала, что он перестал спешить, тело его расслабилось. Она летела туда, где не существовало силы тяжести. И падала бы вечно, если бы не держалась за него. Этот поцелуй стал ее миром.

Тэнзи негромко застонала – наслаждение, изумление вылились в звук. Он прижал ее к себе еще крепче, тело его напряглось. Она ощущала твердый фаллос, прижавшийся к ее ноге, и ее захлестнуло потрясающее наслаждение. Она прильнула к нему еще плотнее, а он буквально вжался в нее, и это было больно, и это было чудесно. Ей хотелось раствориться в нем.

– Тэнзи, – хрипло выдохнул Йен. – Господи!

И внезапно Тэнзи поняла, что он может взять ее прямо здесь, прямо сейчас, и она не будет против. Она хотела от него чего-то с жадностью, какой никогда не знала. Его руки скользили по ее спине, легли на затылок, держали ее, пока его рот брал, а ее отдавал, и он хрипло прошептал:

– Сладкая.

Он нежно провел пальцами по ее обнаженной шее, и дивное, жгучее ощущение дерзко, неожиданно растеклось вниз, к грудям. Один из его пальцев легко нырнул в вырез лифа и грубовато погладил сосок.

Это было восхитительно и пугающе.

– Йен, – отчаянно выдохнула Тэнзи. Она хотела большего. И боялась.

Он оторвался от ее губ, прижался лбом к ее лбу. Дышал ей в лицо жарко, часто, прерывисто. И так они дышали вместе, и дыхание Тэнзи больше походило на всхлипы.

Она точно знала, что больше никогда не будет прежней.

И вдруг он резко отпустил ее и шагнул назад.

Что показалось ей немыслимой жестокостью.

Они стояли и смотрели друг на друга, и дышали, как боксеры, разошедшиеся по своим углам.

Ее здравый смысл разлетелся в дребезги. Потребуется вечность, чтобы собрать его воедино. Может быть, он никогда уже не станет прежним.

Прошла то ли вечность, то ли секунда, пока Йен снова заговорил:

– Многие, многие мужчины, мисс Дэнфорт, ни за что бы не остановились. – Он произнес это спокойно.

А. Значит, это всего лишь еще один урок. Точнее, он хочет это так представить. Какое бескорыстие!

Тэнзи коротко горько рассмеялась.

Но заговорить по-прежнему не могла, а ведь когда-то она это умела.

Зато он смог.

– Пожалуйста, перестаньте играть с вещами, которых толком не понимаете, Тэнзи. Так вы найдете свою погибель. Очень, очень легко потерять себя вот так.

Она все еще не могла ни дышать, ни думать. Она была в бешенстве из-за того, что приходится держаться за него, чтобы не упасть. Она была в бешенстве за то, что он прав. И что он такой чертовски самодовольный лицемер!

И за то, что он прочно стоит на ногах и рассматривает ее.

А потом она поняла, что он дрожит. Она чувствовала эту дрожь под своей ладонью.

Он отъявленный распутник, но этот поцелуй его потряс.

И это встревожило ее сильнее, чем сам поцелуй.

– Так вот зачем вы это делаете? – негромко насмешливо спросила она. – Чтобы потерять себя?

В его взгляде снова вспыхнул гнев.

– Осторожней.

А, так он не хочет, чтобы она разгадала его секреты?

Она убрала руку, медленно, осторожно, как будто он бешеный пес и может кинуться на нее, если она сделает резкое движение. Теперь она тоже прочно стояла на ногах. И дыхание вернулось в свой обычный ритм. Но отойти она пока не могла, он словно притягивал ее к себе. Тэнзи все еще ощущала на своей коже тепло его тела и рассеянно подумала – может, так будет всегда? Как будто ее заклеймили.

– А что, если я хочу потерять себя? – прошептала она.

Что-то дикое и опасное вспыхнуло в его глазах. Почти испепеляющая тоска. Вспыхнуло и исчезло.

– Вы не знаете, о чем говорите.

Волосы упали ему на лоб, он выглядел нелепо и невозможно красиво.

Несмотря на то, что лицо его вдруг окаменело.

– Одно я знаю точно. Знаю, что вы меня хотите.

Тэнзи не добавила «так же сильно, как я хочу тебя».

Он резко откинул назад голову и замер так. Стоял совершенно неподвижно, и только ветер играл его волосами. Выглядел ли он так, когда целился в кого-то из винтовки? Тэнзи думала, что да.

Ей так хотелось накрутить на палец одну из прядей его волос, и пусть она так и останется завитком.

Наконец Йен уронил голову на грудь, опустил плечи. Затем резко повернулся и подошел к ее лошади. Молча взялся за стремя, кивком головы позвал ее к себе.

Закинул ее в седло, как мешок с мукой, а не женщину, которую только что страстно целовал. Затем взлетел на своего коня и, нахмурившись, посмотрел на Тэнзи.

Резко тряхнул головой.

– Пора возвращаться.

Повернул коня и пришпорил его.

Тэнзи показалось, что она расслышала единственное сказанное им себе под нос слово.

Полной уверенности у нее не было, но кажется, он буркнул «дьявол».

Глава 17

Йен закрыл глаза.

Две птички исполняли неторопливый мелодичный дуэт, перекликаясь в саду, обнесенном стенами. Тишина как будто ждала чего-то, растительность здесь была густая и богатая, от чего заглушались все звуки.

Он снова открыл глаза и медленно (звук собственных шагов, казалось, нарушал гармонию) пошел по каменной дорожке. Кое-где трава и упрямые сорняки еще только пробивались между камнями, но в основном буйно разрослись, закрывая их полностью. Дорожка свободно вилась между березами и дубами, грецким орехом, яблонями и вишнями, старыми, но крепкими, здоровыми, с густой листвой. Несколько мух суетливо кружились над фруктами, упавшими на землю.

Когда-то цветы сажали, явно руководствуясь определенной схемой, но все они давно пышно разрослись и теперь яростно боролись за место под солнцем. Йена это не раздражало. Он любил хаос.

В углу сада росла ива с роскошной листвой и толстыми ветвями. Он приблизился, охваченный странным предвкушением, приподнял ветки, как занавеску; ива неохотно поддалась, царапая сухими пальцами веток по стене.

Йен всмотрелся.

И там, светясь в утреннем свете янтарем, старательно нацарапанное на камне, было одно слово: Тэнзи.

Он прикоснулся к нему пальцем, обводя каждую букву. Чтобы это написать, требовались решимость и нож. Йен коротко хохотнул. «Пристенный цветочек», который не боится ружей и ножей и скачет на лошади с бешеной скоростью.

Он не знал точно, почему решил прийти сюда сегодня. Было что-то в ее глазах, когда он сказал «Лилимонт». Что-то сияющее, и саднящее, и настоящее промелькнуло в ее лице, но она тут же подавила это чувство. А когда он сказал, что дом продается, пробормотала только «О!» с такой мучительной тоской, какой он никогда не слышал.

Во многих отношениях Тэнзи оставалась темной лошадкой.

Но ее чувства к Лилимонту были настоящими.

И Йен хотел понять, почему.

Ему показалось, что он попробовал все их на вкус, когда целовал ее. Отчаяние и заброшенность, пугающая, возбуждающая безрассудность, свирепая радость, сокрушительная, бездонная чувственность. У нее был вкус бесконечного, бесконечного наслаждения.

И это его потрясло.

Он решил сбежать от всего этого, обратив тот поцелуй в урок. Просто нужно вложить ей в голову немного здравого смысла, думал он.

И да, урок он преподал.

Себе.

После того поцелуя он уже не знал, целовался ли когда-нибудь по-настоящему.

Вот почему вы это делаете?

Он ее не одурачил.

Тэнзи поняла, что он ее хочет. Скорее всего, поняла еще раньше, чем он – желание обладать ею незаметно прокрадывалось в его кровь уже много дней.

То, что она видела его насквозь, приводило Йена в такое бешенство, что глаза застилала красная пелена. В основном он злился на себя – за то, что попался в эту ловушку.

А еще это наполняло его своего рода беспомощным, вынужденным и каким-то веселым восхищением.

Йен набрал полную грудь воздуха и очень надолго задержал дыхание. Выдыхал медленно, словно она была опиумом, заполнившим его легкие, и так он мог от нее избавиться.

Тэнзи только на пользу пойдут негодование и раненая гордость – а заодно попытка поверить, что он с самого начала собирался преподать ей урок. Пусть держится от него подальше. Сам Йен честно придерживался своей роли и очень успешно избегал Тэнзи с того самого дня. Он просыпался очень рано и сразу уходил, чтобы погрузиться в тяжелую, целительную, всепоглощающую физическую работу – молоток, доски, гвозди и все такое, ел в пабе и надолго задерживался там за шахматами с Калпеппером и Куком. Домой возвращался очень поздно, слишком уставший, чтобы выглядывать в окно и заставать мисс Дэнфорт за очередным греховным поступком. Он умудрился провести так целую неделю и вовсе о ней не думал.

И вдруг оказался в Лилимонте, как будто его приволокли сюда, не оставив выбора.

Он в самом деле ее хочет.

Но это не имеет значения. И хотя обычно с женщинами он получал все, что пожелает, ему хватало здравого смысла, чтобы понять – сейчас опасность заключается не в том, чтобы добиться женщины, а в самой женщине.

Йен отпустил ветки, глядя, как ее имя скрывается за ними.

Символически опустил занавес над всем эпизодом.

Солнце уже поднялось высоко и теперь припекало шею.

Йен толком и не понял, что заставило его резко повернуться. Просто что-то в тишине сада внезапно изменилось, словно впуская в себя еще кого-то.

Он повернулся.

У входа стоял герцог Фальконбридж.

На какой-то абсурдный миг Йен подумал, что его совесть заговорила в полный голос и приманила герцога. А может быть, ему снится сон, ведь у снов есть обыкновение развиваться по самому неожиданному сценарию. Уж он-то знает.

Оба, застыв на месте, смотрели друг на друга.

И Йен, как всегда в присутствии Фальконбриджа, ощутил стыд.

Они оба сторонились друг друга с той самой судьбоносной ночи, и право же, вряд ли стоило рассчитывать на нормальный разговор.

– Доброе утро, – вежливо произнес Йен.

– Доброе утро.

Их голоса нелепо отдавались эхом в прохладном утреннем воздухе.

Молчание. Йен подумал, что будет выглядеть чересчур иронично, если он сейчас заберется на какое-нибудь фруктовое дерево и перелезет через стену, вместо того чтобы спокойно пройти мимо герцога туда, где он привязал коня.

– Интересуетесь Лилимонтом, Эверси? – почти небрежно спросил герцог.

– Да, – просто ответил Йен.

– Почему?

Бесцеремонный вопрос. Заслуживает краткого ответа.

– Любопытство.

Герцог окинул взглядом деревья. Прошел глубже в сад, и Йен сделал почти незаметный шаг прочь от стены, прятавшейся за ивой, как будто она сейчас изобличит его.

– Я решил заехать и еще раз осмотреться. Женевьеве тут нравится. Но все-таки места маловато, да и труда слишком много потребует.

А еще это наверняка слишком близко к остальной семье.

– Я понимаю, почему ей тут нравится, – сказал вместо этого Йен.

Снова молчание. Даже птицы перестали петь. Надо полагать, все они дружно затаили дыхание.

– В детстве тут жила мисс Дэнфорт, – небрежно бросил герцог. Он прошел еще дальше в сад, но не к Йену. Выбрал боковую дорожку, как будто его решение, покупать дом или нет, зависело от яблонь и вишен.

– В нем есть определенное очарование.

Герцог повернулся и посмотрел на Йена.

– Вы же не заинтересованы в покупке собственности.

Скорее утверждение, чем вопрос.

– Нет. Через несколько недель я отправляюсь в долгий океанский вояж. И каждый пенни из моих сбережений предназначен для этого.

Герцог вежливо кивнул, так, словно все это не представляю для него никакого интереса.

– А. Да. Припоминаю. Ваше кругосветное путешествие. – Он помолчал. – Иногда движение – это именно то, что требуется мужчине.

Йен уставился на него. Он-то воображал, что герцог придет в восторг, узнав, что через несколько недель он будет неотвратимо плыть все дальше и дальше. А учитывая капризы морских путешествий, не говоря уже об остальном, может и вовсе никогда не вернуться.

Герцог просто повернулся, взялся за ветку дерева и притянул ее вниз, как будто изучая.

– А иногда все, что ему нужно, – это место, где он почувствует себя дома, и человек, с которым ему хорошо.

Йен с трудом удержался, чтобы не наморщить лоб. С чего вдруг Фальконбридж расфилософствовался о том, что нужно мужчине? Герцог вообще ничего о нем не знает, кроме того, как он выглядит голым в темноте. Ну, и что он превосходно умеет лазать.

– Полагаю, вы правы по обоим пунктам, – любезно отозвался Йен.

Герцог остановился перед вишневым деревом, в профиль к Йену, который теперь хорошо видел морщины в уголках его глаз.

Моя сестра любит этого мужчину.

И внезапно он ощутил короткий укол сожаления. Желание повернуть время вспять и тоже узнать герцога, разглядеть в нем то, что так ценит Женевьева.

– Я, пожалуй, поеду, Фальконбридж. Кузен ждет меня у дома викария. Ремонт, вы же знаете.

– Конечно. Доброго дня. – Герцог кивнул, стараясь не смотреть на Йена.

Они обошли друг друга на приличном расстоянии, как бродячие коты, слишком хорошо сознающие силу противника, чтобы ввязываться с ним в драку за территорию. Фальконбридж прошел в сад еще дальше, а Йен направился к воротам.

Увидев, как за углом мелькнул сюртук Йена, герцог быстро зашагал к растущей в углу иве. Он наблюдал за Йеном дольше, чем тот думал.

Приподнял ветви и прикрыл глаза от солнца. Ему потребовалось какое-то время, чтобы увидеть слово.

Тэнзи.

Он замер.

Йен Эверси гладил это слово с каким-то чувством, похожим на…

Герцог мог описать это только как «благоговение».

Он медленно повернулся, щурясь на солнце, и мрачно, задумчиво вслушался в то, как стремительно удаляется топот копыт, словно Йен пытается от чего-то убежать.

Ближе к вечеру герцог еще раз пригласил Тэнзи к себе в кабинет. Она пришла в восторг от ритуала и приятных звуков: стук кусочков сахара, упавших на дно фарфоровых чашек, похожего на колокольчик звяканья крохотных серебряных ложечек, звон блюдец.

– Я слышал, что лорд Стэнхоуп вскоре собирается посетить свои владения. Он наследник герцога де Нёвиля.

Герцог!

От радости рука дернулась, чай выплеснулся на блюдечко.

Тэнзи не могла сдержаться. Герцогиня Титания де Нёвиль! Она снова и снова мысленно повторяла это. Святые небеса, пожалуй, только в этом случае имя Титания звучит приемлемо!

Вне всяких сомнений, она рождена, чтобы стать герцогиней.

Какой он – красивый? Умный?

Попытается ли поцеловать ее так, что она забудет собственное имя?

Попытается ли притвориться, что вина за этот поцелуй лежит только на ней, что это был урок, а потом станет целую неделю избегать ее, хотя она все отлично понимает?

О, как она все понимает!

Тэнзи прикусила изнутри щеку, пытаясь подавить праведный гнев.

А еще чтобы подавить это чувство, которое, как она обнаружила (к своему ужасу и восторгу), она может вызывать по собственной воле – чувство, возникшее, когда его пальцы скользили по ее шее и ныряли в лиф.

Она уставилась в чашку с чаем, вспоминая жаркую, требовательную сладость его рта, и на нее накатила волна слабости. Она не осмеливалась посмотреть на герцога.

Йен Эверси бесконечно более благоразумен, чем она думала, потому что после того поцелуя он скрылся с ее глаз. Но с другой стороны, она не годится для обольщения, в отличие, к примеру, от некоей привлекательной вдовы, и какой тогда в этом смысл?

Хотя Тэнзи подозревала, что избегает ее он по совершенно другой причине, она не могла не жалеть о его разумном решении держаться от нее подальше.

Чувствуя, как пылает лицо, Тэнзи подняла голову и увидела, что герцог испытующе смотрит на нее. Может, подумал, что она раскраснелась от мысли о пока неоперившемся герцоге? О котором рассказал ей в самый подходящий момент.

– А я думала, вы единственный герцог.

Он легко, снисходительно улыбнулся.

– Мы составляем очень небольшой клуб, если уж быть точным. Его сын – очень порядочный молодой человек. Приятный, хорошо воспитанный, образованный, никаких скандалов, связанных с его именем. Осмелюсь заметить, он даже красив и обладает очевидными моральными принципами.

– Как вы добры, что помните мой список.

Он снова улыбнулся.

– И богат. Очень богат.

Как ни странно, богатство она в список не включала, потому что после замужества вступала во владение собственным состоянием. Но, безусловно, против денег ничего не имела. Тэнзи вообразила себе кареты, наряды, слуг, приемы, лошадей…

Дом. Семья. Дети.

– У него прекрасный дом тут, в Суссексе, – добавил герцог, не дождавшись от нее ни слова. – Раза в два больше Лилимонта.

Как всегда, от этого слова у нее на мгновение остановилось дыхание.

– Лилимонт всегда казался мне очень большим, – сказала Тэнзи. – Но, конечно, я там жила еще совсем маленькой. Насколько я понимаю, его выставили на продажу, – робко добавила она.

– Женевьева им заинтересовалась. Но мы еще не пришли ни к какому решению.

Ее охватила безжалостная, неукротимая тоска, но Тэнзи сразу ее подавила.

– Как мило, что он останется в семье. – Хочется по меньшей мере знать, что ей там будут рады.

Ей понравилось произносить слово «семья», и она вдруг подумала, что рада считать их своей семьей – герцога и его жену.

– Когда вы были маленькой девочкой, сады выглядели прелестно. Вы бегали там со своим братом.

– Верно, – слабо произнесла Тэнзи, улыбаясь. – Играли в солдат. А потом он ушел и стал одним из них.

Она не добавила: «и не вернулся». Герцог и так это знает.

– Так часто те, кто вернулся… так и не оставляют войну в прошлом. Во многих смыслах. Война безвозвратно меняет человека. В ней есть грубость и безрассудность, которые могут… проникнуть внутрь, стать частью характера.

Тэнзи простодушно посмотрела на Фальконбриджа.

Ну, она надеялась, что простодушно.

– А разве жизнь нас не меняет? – спросила она. – Причем неизбежно? Человек вряд ли может предсказать, что с ним случится, разве не так?

Герцог поколебался, затем медленно кивнул и вскинул бровь.

– Но мне кажется, это что-то вроде сломанной руки, – сказал он. – Если она срастется неправильно – допустим, потому что врачевал ее кто-то не очень умелый и знающий, она примет определенную форму и уже никогда не будет нормальной.

Тэнзи едва удержалась, чтобы не прищуриться. Она подозревала, что таким образом ее предостерегают. Снова. О Йене Эверси.

– Иногда вещи ломаются так, чтобы подходить для других целей, разве нет? Например, кусочки мозаики или витражного стекла.

Герцог побарабанил пальцами по столу. Повисло молчание, настолько долгое, что стаявший кусок сахара ударился о дно чашки чересчур громко.

– Вы, вне всякого сомнения, дочь своего отца, – произнес наконец Фальконбридж.

Женевьева с заплетенной косой уже лежала в постели, когда он скользнул под одеяло и безмолвно потянулся к ней.

Она сразу отложила книгу и охотно отозвалась, угнездившись у него на груди, и вздохнула, когда он зарылся лицом в ее волосы. Они долго лежали молча, радуясь тому, как им повезло, радуясь счастью любить и быть любимым, радуясь тому, что занятия любовью ничуть не потеряли своей новизны.

– Я получил известие от герцога де Нёвиля, – сказал он. – Его наследник приезжает с визитом в Суссекс.

– А. Надо думать, ты хочешь представить его мисс Дэнфорт.

– Какое облегчение знать, что мне больше никогда не придется разговаривать, потому что ты читаешь мои мысли.

Она засмеялась.

Ему нравилось, как ее смех вибрирует у него на груди.

– Брат мисс Дэнфорт был солдатом. Награжден. Погиб на войне. Насколько я помню, его достали штыком.

– А, – тихо вздохнула Женевьева. – Бедная Тэнзи. Йен тоже был награжден. За доблесть, насколько я знаю. Он спас чью-то жизнь. И у него есть ужасный шрам от штыкового ранения.

– Я видел, – просто отозвался герцог.

Оба опять замолчали, потому что Женевьева отлично знала, когда герцог его видел.

Она еще ближе придвинулась к мужу – и потому что знала, что он не любит об этом вспоминать, и потому что испытывала искреннюю благодарность за случай, который в конце концов привел к ней ее герцога.

– Он в самом деле отправляется в долгое морское путешествие? – спросил Фальконбридж.

– Йен? – сонно отозвалась Женевьева. – Иногда мне кажется, что он уже в нем. Но да. Отправляется.

– Это хорошо, – сказал герцог.

Глава 18

После долгого-долгого дня, полного тяжелого физического труда Неду пришлось буквально выталкивать его за дверь «Свиньи и свистка». Горячая ванна очень подбодрила Йена, впрочем, ко времени возвращения домой он уже почти протрезвел.

Он остановился посреди своей комнаты. Ванна, удовольствие от нее заставили его слишком сильно ощущать себя, свое тело, мускулы и чувства, и какое это восхитительное наслаждение просто обладать ими. Быть живым. Иметь возможность чувствовать, пробовать и…

И его мышцы снова напряглись. Йен медленно распластал ладонь на своей все еще теплой, влажной груди.

Как… по-новому… ощущалась ее рука на его коже, это робкое шевеление пальцами; она словно открывала его для себя, храбрая, безрассудная, невинная.

Она целовалась не как девственница.

Йен хотел ощутить прикосновение ее кожи к своей.

Он хотел попробовать ее на вкус. Везде.

И желание, которое так успешно удерживал на вполне разумном расстоянии целую неделю, обрушилось на него, как разрушительное пламя.

Он неделю не подходил к окну. И сейчас не подойдет. Не подойдет!

Он говорил себе это все время, пока шел к окну.

Оказавшись возле него, Йен выглянул наружу. Из окон Тэнзи падал свет, и сердце Йена подскочило. Значит, она там, на балконе, делает…

Но что, во имя господа, она делает?

Она слишком сильно перегнулась через перила балкона, вытянув назад ногу, и резко замахала руками. Сердце Йена подскочило к горлу, но тут Тэнзи вроде бы обрела равновесие, хотя все еще оставалась в весьма неустойчивом положении.

Йен выскочил из комнаты, рывком распахнул дверь в ее комнату (к счастью, она не была заперта) и в несколько шагов оказался на балконе.

И даже умудрился заговорить спокойным голосом:

– Какого черта вы делаете? Когда вас называют ангелом, это всего лишь эвфемизм, мисс Дэнфорт. У вас нет крыльев. И на землю вы рухнете с грохотом. А вы непременно рухнете, если будете и дальше стоять тут под таким углом.

Она замерла. Помедлила секунду и ответила:

– О, добрый вечер, Йен. Какой вы забавный.

– Отойдите от края балкона, мисс Дэнфорт. Поверьте, ради меня не стоит с него прыгать.

– Ха. Хотите верьте, хотите нет, но я не провожу каждую минуту своей жизни, думая о вас.

– Только большую их часть?

Она лишь медленно грациозно выпрямилась, отступила от перил, повернулась и посмотрела на него. Даже без упрека, но при этом не произнесла ни слова.

– Тогда мы возвращаемся к моему первому вопросу – какого черта вы делаете? – Он понизил голос.

Она колебалась. Губы ее слегка дрожали.

Затем, сдаваясь, испустила тяжелый вздох.

– Просто… просто я не могу отыскать нужные мне звезды. – Это прозвучало смущенно.

– Что… нужные вам звезды? Вы астролог? Поэтому можете читать в моей душе? Или они вам нужны, чтобы направить корабль обратно в Америку?

– Нет, и я знаю, что вы зачахнете и ляжете в могилу, если я направлю свой корабль обратно в Америку. Я ищу Семерых Сестер. Или как там вы их называете.

Йен уже улыбался, будь проклята эта девчонка, и внезапно ему стало ясно – тревожно ясно – что присутствие Тэнзи улучшает все вокруг, краски становятся ярче, мир светлее. Она все равно что глоток свежего воздуха после недели, проведенной в заточении.

– А. Плеяды. Их можно увидеть с этой стороны дома, если вытянуть шею… вот так. Не нужно рисковать жизнью, перегибаясь через перила. Видите вон ту яркую звезду?

– Где? – Она откинулась назад, так далеко, что задела его.

Йен подозревал, что это сделано нарочно.

Следовало бы отодвинуться.

Ему в самом деле следует отодвинуться.

Но он не мог.

– О! Я ее вижу! Я их вижу! Или их часть! – Голос ее звучал так восторженно, что Йен коротко засмеялся.

Она поразила его, прислонившись к нему так, будто это самая естественная вещь на свете, и стала рассматривать небо. И оказалось, что это и вправду самое естественное на свете. От физической работы он устал, и от легкого аромата лаванды и тепла ее тела голова у него начала кружиться. И внезапно он подумал, что теперь знает, каково это – быть планетой, бесконечно, грациозно кружащей в Солнечной системе. И в тот миг он никак не мог понять, почему не обнимал ее раньше.

– Почему Семь Сестер? – спросил Йен слегка хрипловато.

Ее голос прозвучал чуть слышно:

– Когда я была девочкой, мама рассказывала мне сказку о том, как они попали на небо. Мне эта сказка ужасно нравилась. И каждый раз мама ее немного изменяла. – Тэнзи негромко засмеялась. – Поэтому я так любила эту историю. Мама говорила, чтобы я искала ее в небе, когда она… уйдет. Сказала, она будет пить чай с Семью Сестрами. И я никогда не думала, что она… – Тэнзи поколебалась. – …Вы ведь знаете, как окончательно уходят ушедшие, Йен?

Его потрясла безжизненная глухота ее голоса. Он знал это звучание. Так говорят, когда тот, кого ты любишь, исчезает навсегда.

И как ни странно, он точно знал, о чем она. Все эти разговоры о вечной жизни на небесах не изменят факта ухода.

– Знаю, – мягко ответил он. – Это как… Смерть всего лишь теория, пока она не забирает кого-то из твоих знакомых, уж не говоря о тех, кого любишь. Я был солдатом. «Уходы» были моей ежедневной жизнью там. И к этому просто невозможно привыкнуть.

Он никогда в жизни никому ничего подобного не говорил.

– Мой брат был солдатом, – призналась Тэнзи. – И он погиб в войне 1812 года.

Ушел. Ушло все, частью чего она когда-то была. И чудовищность этого лишила его дара речи. Просто не существует слов, которыми можно это описать. Придется обойтись самыми простыми.

– Мне очень жаль.

Тэнзи поняла, что он говорит искренне. Это слышалось по его голосу.

Какое-то время они молчали. Она легко прислонилась к нему, а он не возражал, и оба они молча думали об «уходе» и друг о друге.

– Моя сестра Оливия, – начал Йен, – она никогда ни слова об этом не сказала, но я думаю – мы все думаем – что она любила Лайона Редмонда. Он был наследником семейства Редмонд и братом мистера Майлза Редмонда. Он исчез несколько лет назад. Не знаю, что хуже – знать точно, что кто-то ушел навсегда, или все время гадать, что же с ним случилось.

Он почувствовал, как Тэнзи притихла, обдумывая услышанное.

Затем она вздохнула и чуть отодвинулась от него, совсем чуть-чуть, но больше уже не прикасалась к нему, словно внезапно осознала, что прислонялась к нему для утешения, но не была уверена, что он этому рад.

Сожаление Йена оказалось слишком сильным.

Зато он понял, что тоже искал в ней утешения.

– Навсегда, – негромко, неприязненно протянула Тэнзи. – Ненавижу слово «навсегда». Очень трудно по-настоящему представить это понятие, правда? И все-таки ты знаешь. Когда кто-то уходит навсегда, в конце концов ты понимаешь, что оно означает.

– Мне это слово тоже не нравится. Особенно в отношении супружества, жизни на одном месте и все такое.

Тэнзи засмеялась, повернулась к нему и…

Она с таким же успехом могла наставить на него оружие.

Ее ночное одеяние можно было бы назвать целомудренным, не облегай оно ее божественную фигуру так любовно, так дразняще. Мышцы на животе Йена напряглись в попытке выдержать это зрелище. Ее волосы были заплетены в толстую растрепавшуюся золотистую косу, перекинутую через плечо.

А воротник завязан нелепо большим, совершенно девчачьим бантом.

Йен не сдержал улыбку, увидев его.

– Почему вы смеетесь? – раздраженно спросила Тэнзи.

– Вы похожи на подарок, перевязанный бантом.

– Как подарки, которые вы преподносите своим любовницам?

– Как что?

– Шшш! Тише! – Она явно пришла в восторг и с трудом сдерживала смех. Ну да, добилась именно того эффекта, на который рассчитывала.

– У меня нет «любовниц», ради всего святого! Во всяком случае, целой армии. И я совершенно точно не покупаю им подарков.

– Все эти опытные женщины с опытными выражениями лиц. Как же вы их называете?

– Нет никаких «всех этих»… я же не… Вы говорите так, будто у меня гарем!

Она просто сводит его с ума. Все равно что сражаешься с флюгером. И что, во имя господа, она о нем слышала?

Надо полагать, вполне достаточно, причем близкого к правде. Или она просто исключительно догадлива?

– Бедные женщины, даже подарков не получают, – лукаво посочувствовала она.

– Тэнзи… – предупредил Йен.

– Должно быть, интересно быть частью гарема, – задумчиво произнесла она. – Никогда не знаешь, кого посетит магараджа… предвкушение… это должно быть…

Йен затаил дыхание, с нелепым нетерпением дожидаясь, каково это, по ее мнению.

– …восхитительно, – договорила она наконец.

О боже. О боже. О боже. Она его погибель.

Он долго не мог произнести ни слова. Они зависли на краю пропасти, куда более опасной, чем ее балконный арабеск несколько минут назад.

– Что, если… – Голос звучал хрипло. Йен прокашлялся. – Что, если магараджа никогда не придет? – Все равно хрипло.

– Со всеми этими женами? Я уверена, он приходит часто.

Он уставился на нее. Она и вправду это сказала? Она хоть понимает, что это значит?

Он коротко изумленно рассмеялся.

– Шшшш! – снова зашипела Тэнзи.

– Вам не понравится жить в гареме, Тэнзи. Все эти женщины, соперничающие за каплю внимания! Вы только представьте.

– Но там не будет одиноко.

Он снова потерял дар речи. А потом вспомнил, что говорила миссис де Витт.

Да как же он до сих пор не понимал, насколько ей одиноко? Она такая искрометная и привлекает к себе людей, как цветок приманивает пчел.

Но, наверное, это не то же самое, что принадлежать кому-то. Или иметь свое место в мире.

И она в самом деле одинока. Его раздосадовало то, что он только сейчас это понял. Во многих отношениях он был настоящим ослом.

Но опять же, тут есть и доля ее вины. Пленить всех мужчин в городе – единственный способ добиться того, что женщины не будут в восторге от твоего общества.

– И я бы в два счета стала любимой женой, – торопливо добавила Тэнзи, не дав ему додумать свою мысль.

– Это если магараджа не убил бы вас на месте. Я слышал, они сразу же хватаются за ятаган, если жена их раздражает. – Йен чиркнул пальцем по горлу.

Она рассмеялась. Этот гортанный, дивный смех подействовал на его натянутые, взбудораженные нервы, как ногти, нежно царапающие спину.

И тогда Йен понял: он ждал слишком долго. Он как-то пропустил момент, когда еще мог (и должен был) благоразумно ретироваться. Ночное одеяние, сама ночь, девушка, лаванда и смех – все это поработило его чувства. Щекотало его нервы. Он отдался на их волю, и все, что может произойти дальше, уже давно предсказано.

А что-то произойдет обязательно. О, что-то произойдет.

– Знаете что, Тэнзи? – мягко спросил он.

– Ммм? – Она в темноте всматривалась в его лицо, словно и на нем искала какое-то созвездие.

– Мне всегда было чертовски сложно удержаться и не развернуть подарок.

Она резко втянула в себя воздух.

Нет уж, не только она одна может быть дьяволом.

Предвкушение. Тот самый брусок, на котором оттачивается желание. Никто не знает этого лучше, чем он.

Земля повернулась, звезды подмигнули, тени покачнулись, а Йен ждал ее ответа, и в этот миг он знал, что слов важнее в жизни своей не слышал.

– Вот как? – Она попыталась произнести это небрежно, но получилось задыхаясь.

– Именно так, – негромко, торжественно, как судья, проговорил он.

Предвкушение может быть восхитительным. Но оно же может стать пыткой. И зачастую это одно и то же.

Он просто ждал, позволив ей предвкушать.

В темноте он толком не видел ее глаз, хотя ему очень хотелось прочесть в них ее мысли, ведь риск – это часть удовольствия. Риск поражения. Возможно, она собирается сбежать?

Возможно, ему стоит воспользоваться шансом и сбежать.

Стояла мертвая тишина, слышалось лишь ее все убыстряющееся дыхание.

И когда Йен почувствовал, что может дернуть напряжение между ними, как струну арфы, он увидел, как его рука очень, очень медленно, словно во сне, поднялась вверх, преодолела разделявшее их расстояние и взялась за конец ее ленты.

Ее прервавшееся дыхание показалось ему самым чувственным звуком на свете.

А затем, терзая и себя, и ее, он потянул за атласную полоску, пропустил ее между пальцев и увидел, как бант медленно-медленно развязывается.

– Бант развязан, – прошептал он.

Намотал ленту на руку и нежно потянул Тэнзи к себе, так, что теперь она стояла, почти касаясь его груди.

И на мгновение оба застыли.

А затем…

– Я не мул, чтобы тянуть меня за поводья, – шепнула она в его подбородок. С неубедительным негодованием в голосе.

– Верно. Мул умчался бы прочь до того, как я его поймал. Ну, или этот мул хотел быть пойманным.

Она коротко, нервно рассмеялась. Дыхание ее сделалось рваным, прерывистым. Возбуждение, или страх, или и то, и другое.

Он ждал.

Предвкушение. Лучший друг соблазнителя.

Или так он себя убеждал.

Он отпустил ленту и медленно, нежно развел в стороны складки ее халата.

И с трудом подавил стон восхищения. Под халатом она была совершенно голой, как он и предполагал.

Он провел ладонями по ее талии, неторопливо пробежался кончиками пальцев по ребрам, ощутил, как дернулся ее живот. Она дрожала. Жарко, прерывисто дышала на обнаженный участок шеи у распахнутого ворота. Ее кожа была шелковистым чудом. Он провел ладонями по ее животу, услышал едва слышное, беспомощное «О!», понял, что восхитительные ощущения пронизывают ее насквозь. Он наслаждался до неприличия дивным удовольствием понимать, что он наверняка первый мужчина, который вот так ее трогает.

Он должен остановиться. Должен остановиться. Это безумие.

Он чувствовал, как кровь в жилах распаляется и густеет, словно Тэнзи – это наркотик или очень крепкое спиртное. Он обхватил ладонями ее груди, пышные, шелковые, и это заставило его застонать. Теперь он слышал собственное дыхание, в ушах шумело. Она снова на мгновение перестала дышать, словно споткнулась, и тогда Йен втянул в себя воздух и погладил ее груди.

Голова ее от удовольствия запрокинулась.

Он неторопливо потер соски большими пальцами. Они уже превратились в твердые бугорки.

Тэнзи выгнулась дугой под его прикосновением, словно в нее ударила молния.

Он сделал это еще раз. Сильнее. Ему хотелось втянуть их в рот.

Как быстро все происходит.

– Йен, – прошептала она. С испугом, с томлением, с мольбой. – Это…

– Знаю, – ответил он. – Я так много всего знаю, Тэнзи. Так много всего о тебе и о том, что ты чувствуешь и чего хочешь…

Он наклонился и легонько, едва ощутимо провел языком по соску.

И тут же понял, что играет в рулетку с собственным желанием. Нужно отступить, пока окончательно не завяз. Просто дать ей изведать наслаждение и можно уходить. В конце концов, именно он всегда оставлял женщин. Как актер, верный превосходному сценарию, он всегда точно знал, когда это нужно сделать. Самосохранение – это инстинкт.

Так почему же он, в таком случае, сказал:

– Я могу сделать так, что ты увидишь звезды, Тэнзи. – Шепотом.

Она подняла голову и посмотрела ему в лицо, словно он – Вселенная.

Он должен ее поцеловать.

Ее рот был податливым, как пуховая постель, он погрузился в него со вздохом, со стоном и понял, какое это облегчение – снова ее целовать. Что каждая минута, проведенная без поцелуев с ней, была постыдной тратой времени. И все только начинается, тягучее и чудесное, неторопливое исследование, оба они получают неприкрытое удовольствие от вкуса, ощущения, от того, что они так идеально совпадают. Этим поцелуем она брала и отдавала с чувственной грацией и отрешившись от всего, и ему хотелось вопить «аллилуйя!», и он едва не рухнул на колени.

Но только стал целовать ее еще крепче, его язык гладил и погружался, она скользила руками по его груди, цеплялась за него, затем обхватила за шею и раскрылась перед ним.

Его пальцы погладили обнаженные бедра, опустились к нежной коже между ними, прикоснулись к шелковистым завиткам. Она опустила голову, спрятав ее у него на груди, жарко и часто дышала ему в ключицу.

Сила желания сотрясала его; руки стали словно чужие. Он ощущал почти нестерпимое вожделение. Фаллос упирался в застежку на брюках.

Он провел пальцами у нее между ног и обнаружил, что она уже горячая и влажная. Мокрая. Готовая принять его.

У нее перехватило дыхание, она смогла только выдохнуть:

– О.

Он сделал это снова. Подразнил, легко провел одним пальцем. Она содрогнулась.

– Йен…

Он повторил еще раз, сильнее.

Она, ахнув, изогнулась дугой, прижалась к нему бедрами, вцепившись руками в рубашку. Как он хотел ощутить ее ладони на своей коже! Теперь она коротко, прерывисто дышала прямо ему в шею.

Он повторил медленно, дразняще. И замер, дожидаясь.

– Нет, – шепотом взмолилась она. – Нет, пожалуйста, не останавливайся…

– Смотри мне в лицо, Тэнзи.

Он хотел видеть ее блаженство.

И следил, как веки тяжелели, голова запрокинулась назад, жилки на шее натянулись, затем голова рывком дернулась вперед, из приоткрытых губ вырывались вздохи, а он управлял ее желанием, как дирижер оркестром. Именно так он понимал, когда нужно погладить сильнее, когда провести пальцем круг и подразнить, когда ввести палец так, чтобы она гортанно застонала. Услышав этот стон, он чуть не кончил.

Неловкими трясущимися руками он расстегнул бриджи, и член, восставший, мощный вырвался на свободу. Одной рукой он приподнял ее ногу и провел членом по ней, влажной, мучая себя, мучая ее. Раз… второй. Третий. Опасная, опасная игра, самая опасная, в какую он когда-либо играл, ведь всего одним толчком он мог оказаться в ней и получить наслаждение, разрядку, и знал, что это будет настоящим взрывом. Каждая его клеточка молила об этом.

И все-таки оба они как будто искали чего-то большего. Это заведет их слишком далеко, теперь Йен знал точно. Это неизбежно. Может быть, не сейчас. Может, не сегодня ночью.

– Йен… я… помоги мне… я…

Он продолжил свои ласки. Раздался блаженный стон, и тело ее содрогнулось.

Йен успел прижать ее голову к своей груди, чтобы заглушить крик. Он крепко обнимал Тэнзи, наслаждаясь триумфом, чувствуя, как ее тело содрогается снова и снова на пике блаженства.

Тишина, лишь рваное, прерывистое дыхание. Прохладный воздух ласкает разгоряченную кожу.

Она вздрогнула.

Йен плотно закутал ее, обнял и привлек к себе. Он чувствовал себя совершенно измученным, но при этом счастливым.

Он ждал, пока ее дыхание не успокоилось.

– Падающие звезды, – приглушенно донеслось где-то у его груди.

Он коротко рассмеялся.

– Я человек слова.

Теперь Йен был в панике, чего не случалось прежде. Он не знал, как из этого выпутаться. Другая женщина – не решение проблемы, попытки избегать Тэнзи тоже, потому что это было совсем другое желание, не просто плотский голод. Как утолить тот голод, он знал. А вот правильное слово для этого будет, вероятно, «необходимость». В конце концов, любой дурман однажды пробуешь впервые – опиум, джин, что угодно. Эта странная, неукротимая, безрассудная, красивая девушка скорее всего приведет его к погибели. Можно прямо сейчас броситься с балкона, результат будет тот же.

Какая ирония. Герцог в конце концов получит отмщение.

Он чувствовал, как бьется ее сердце.

И упивался этим, словно удары ее сердца отсчитывали минуты, которые им осталось провести вместе.

Тэнзи запрокинула голову и посмотрела на него. Долго. Молча.

– Будешь сейчас читать мне нотацию? О том, как это опасно и все такое?

Какой на удивление хрупкой казалась она в его объятиях. Он провел руками по ее лопаткам и внезапно подумал, что чувствует, как из них начинают расти крылья.

– Нет, – негромко ответил Йен. – Думаю, ты и сама знаешь. Это больше не должно случиться, Тэнзи.

Она снова откинула голову назад и в упор посмотрела на него. Он заметил, что у нее перехватило дыхание.

Значит, слова задели ее.

Он хотел, чтобы они прозвучали, как приказ. Сложно избавиться от привычки отдавать приказы.

Но зная Тэнзи, он подозревал, что она воспримет их как вызов.

И тогда помоги ему господь.

Тогда и вправду останется только молить Господа о помощи. Если она снова бросит ему вызов, то выход один – все или ничего.

Он посмотрел на нее, провел пальцем по губам так, как обводил ее имя на стене в Лилимонте.

И резко опустил руки.

– Иди в комнату, пока не простудилась.

В его голосе слышалась хрипотца (оставалось надеться, что это всего лишь признак начинающейся простуды, оно бы и к лучшему).

Йен попятился и не поворачивался до тех пор, пока не оказался в своей комнате, затем плотно закрыл за собой дверь и запер окно, и при этом прекрасно понимал, что вряд ли может чувствовать себя в безопасности.

Тэнзи не думала, что заснет, но в конце концов провалилась в глубокий, черный сон без сновидений.

Отсутствие снов ее разочаровало. Ее чувства только что, впервые в жизни, подверглись сильному испытанию, и пока она не заснула, нервы дрожали, как натянутые струны. Она лежала и чувствовала, как тело поет аллилуйю. Она бы и во сне не отказалась снова, снова и снова переживать эту ночь.

Потому что, как сказал Йен, это не может случиться снова. Только не наяву.

Значит, вот для чего созданы тела, думала она, возвращаясь с балкона в спальню и чувствуя, как замерзли ноги. Вот для чего губы, пальцы, груди и соски, кожа, и руки, и его мужское естество. Вот для чего мужчины, и вот для чего женщины. Вдруг ее снова охватило блаженство, и все прочее, на что способны люди, показалось ненужным.

«Я так много всего знаю».

Он сказал это, а после всего заявил, что это не должно повториться.

Разумеется, он прав.

Проснувшись утром, Тэнзи почувствовала своего рода облегчение. Как будто ей удалось чего-то избежать. Дневной свет куда меньше способствует безумству, и Тэнзи вовсе не хотела оказаться среди женщин, кого Йен Эверси соблазнил и бросил. Она, обесчещенная из-за слабости к красивому мужчине с легендарным прошлым, будет не нужна никому, станет позором для герцога и его семьи, не говоря уже о ее собственной.

Одна мысль об этом была непереносимой.

И все-таки… он целовал ее так, будто… она ему необходима.

Только она.

Словно он что-то искал и нашел… утешение, облегчение, ответ. Она ощущала его поцелуй каждой своей клеточкой, макушкой. Всем своим телом. Он дрожал, когда целовал ее, а руки его были умелыми и трепетными, и она знала, что он… потерял себя.

Соблазнитель. Обольщение. Она знала, что он этим знаменит, но слова эти предполагают расчет и процесс. Может, это и началось, как игра в шахматы, но потом завладело ими обоими.

Она хотела отдавать и отдавать, хотя никогда не считала себя щедрой. И ее беспокоило, что во время поцелуя она была готова отдать все, чего он только пожелает.

И нет, Тэнзи не верила, что он всех женщин целует так, потому что тогда бы от него уже ничего не осталось.

Но опять же, откуда ей знать? Может быть, это всего лишь часть его магии.

А что, если… Впрочем, он в любом случае не герцог. У него даже титула нет. Но каково это – быть замужем за Йеном Эверси? Наверняка нет никакого вреда в том, чтобы вообразить себя… Наверняка мужчина вроде него женится в один прекрасный день…

Тэнзи проснулась как раз вовремя, чтобы увидеть полоску света, ведущую к окну. Как он будет выглядеть сегодня утром? Отлично от себя прежнего? А как выглядит она?

Тэнзи прошла по узкой солнечной дорожке и выглянула в окно.

Но его на привычном месте не было.

Она немножко подождала; сердце заколотилось чуть быстрее.

Но он не появился.

А когда солнце поднялось достаточно высоко, она поняла, что Йен и не появится, что, вероятно, только к лучшему.

Опустошенная, смирившаяся, чувствуя себя взрослой и исстрадавшейся, Тэнзи перекинула толстую косу через плечо и села за стол. Она разгладила лист бумаги и решила, что нужно писать помельче, если она хочет уместить весь список на одной странице. Потянулась за пером и написала:

«Целует меня так, будто сама его жизнь от этого зависит».

Глава 19

– Мы отплываем чуть раньше, чем через месяц, капитан Эверси. Вы будете на борту? Человек вроде вас нам очень пригодится. Пираты, знаете ли. Ле Шат все еще плавает, во всяком случае так утверждают слухи.

– Я-то думал, что отправляюсь в приятную увеселительную поездку, а вы намерены нагрузить меня работой?

– Мужчины вроде вас только ради этого и живут, – сухо отозвался капитан.

С этим Йен спорить не мог.

Он сделал глубокий вдох. В Суссексе они так близко к морю и все же так от него далеко, а здесь и запах его истинный, возбуждающий. Вздымающееся сине-зеленое полотно тянется так далеко, как только видит глаз. В доке судно кажется исполином, но превратится в пятнышко на глади моря. Они отдадутся на его милость. Йен находил эту мысль странно успокаивающей.

– Я буду на борту.

Он подумал о Тэнзи Дэнфорт, стоящей на палубе, об ее ярких глазах, отражающих море и небо. Наверное, ей нравился тот вояж, риск, опасность, новизна. И как весело было бы подшучивать друг над другом, вместе любоваться красотами, защищать ее от таращащих глаза мужчин и наблюдать за ее попытками удержаться от флирта.

А ночами… на узкой корабельной койке…

Внутри снова все сжалось. Он хотел ее с силой, граничащей с яростью. От этого тоже нужно бежать.

Йен вспомнил состязания по стрельбе из лука и подумал, что иногда он именно такой: с военных времен похож на тетиву, натянутую слишком сильно, так что стрела непременно перелетит через мишень. Он хотел только одного – все время находиться в движении, до тех пор, пока его возбуждение и беспокойство не улягутся.

Йен какое-то время лениво смотрел на корабль и док. Команда работала не покладая рук; чинили паруса, драили песком палубы, таскали грузы и припасы, проверяли списки и декларации.

Он извинился перед кузеном Адамом и попросил разрешения отлучиться на пару дней, чтобы съездить в Лондон и внести задаток за свое место именно на этом судне. Оно отправлялось в Африку, но Йен мог сойти в любом порту, какой выберет по пути, или перебраться на другой корабль, идущий куда-нибудь еще. Куда угодно. И так до тех пор, пока не кончатся деньги. А денег он накопил достаточно, чтобы путешествие длилось годами, если ему так захочется.

– Эверси!

Услышав радостный возглас, Йен резко повернулся.

– Колдуэлл!

Это был майор Колдуэлл, который и предложил его повышение в Ист-Индской компании.

– Жаль, что вы не будете работать на компанию здесь, в Лондоне, Эверси. Мы бы не только превосходно проводили время, нам бы не помешал такой умник, как вы.

– Польщен, что вам будет меня не хватать, сэр, но путешествие это то, о чем я так долго мечтал. Нужно отправляться, пока я еще не слишком одряхлел.

– Что ж, попытайте счастья, попадите в парочку историй, уложите в постель несколько темнокожих девиц и возвращайтесь к нам с кучей баек, которым мы обзавидуемся, – раз уж должны.

– Должен.

Сказал Йен, искренне так думая.

Вернулся он поздно ночью, когда весь дом уже спал, стянул с себя одежду, упал, пахнущий конским потом и морем, на кровать и моментально уснул.

Как ему показалось, всего через несколько мгновений он ощутил маленькое тельце Джеремии Катлера, подлезшего ему под руку, пухлое и корчащееся, содрогающееся от рыданий. Но он их не слышал из-за конского ржания, бесконечного грохота артиллерии, громких воплей погибающих мужчин. Он передал Джеремию в надежные отцовские руки. Развернулся и бросился вперед, сквозь хаос. У него всего несколько секунд, чтобы добраться до…

Йен прорвался сквозь сон и очнулся с хриплым криком.

Он резко сел тяжело дыша, будто и вправду только что бежал. Уронил лицо в ладони и попытался восстановить дыхание.

Сон был такой яркий, он словно пережил все снова.

Йен поднял голову.

Тэнзи сидела у него в ногах, подтянув коленки к подбородку и крепко обхватив их руками, и смотрела на него.

Он едва не заорал.

– Какого черта… как ты…

– Мне показалось, тебе снится плохой сон, – серьезно ответила она.

– Я все еще сплю? – взбешенный, спросил он. – Обычно этого в нем не бывает. Но если это сон, должен тебя предупредить: он всегда кончается плохо. Для женщин.

И тяжело откинулся на подушки.

Черт побери. Йен прикрыл глаза рукой и безнадежно вздохнул.

Тэнзи соскользнула с кровати, подошла к бюро и с подозрением принюхалась к кувшину. Налила в стакан воды, вернулась обратно и протянула ему.

Йен машинально взял стакан и осушил его.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

Он вытер губы тыльной стороной ладони и со звяканьем поставил стакан на прикроватный столик.

– Откуда ты узнала, что я дома?

– Увидела свет.

В голову пришла ужасная мысль.

– Погоди… как ты попала в комнату, Тэнзи?

– У тебя было приоткрыто окно. Совсем чуть-чуть.

– Ок… Господи! Только не говори, что ты перелезла со своего балкона на мой! Скажи, что ты этого не делала!

– Это оказалось легче, чем я думала.

Он открыл рот, но оттуда вырвался только сдавленный писк. Йен попытался снова:

– Ты не можешь такое делать! Матерь Божья. Ты что, хочешь умереть? Ты должна выйти замуж за титул и состояние, помнишь? И жить счастливо до самой смерти. – Слова звучали жалко. – Твое переломанное тело под моим балконом испортит мне утро.

– Шшшш, – успокаивающе сказала она.

Йен закрыл глаза. Теперь, когда у него появился зритель, собственное дыхание казалось ему оглушающим. Он почувствовал, как матрас прогнулся, и открыл один глаз.

Она вытянулась рядом во весь рост, в опасной близости от него, но не прикасаясь. Настолько близко, что он чуял ее сладкий запах. Тэнзи пристраивала голову на вторую подушку.

Затем потянулась и ласково убрала его руку с груди. Медленно, осторожно, нежно, словно вытаскивала яйцо из птичьего гнезда.

– Что ты делаешь, Тэнзи?

– Утешаю тебя.

Он хмыкнул.

Она потянула его руку к себе, продолжая ее осторожно держать. Йен, не сумевший придумать повод, чтобы вырвать руку, позволил ей это.

Они лежали бок о бок, оба на спине, молча.

– Я тоже не могла заснуть, – сказала она в полной тишине.

Йен еще раз безрадостно хохотнул.

– Дурные сны?

– Иногда. А еще хорошие, только очень беспокойные сны о мужчине в соседней комнате.

Он слабо улыбнулся.

– Тэнзи.

Он почти услышал ее улыбку.

Они снова замолчали.

– Йен?

– Ммм?

– Что тебе снилось?

Он замер.

Дело в том, что Йен не рассказывал этого ни единой душе. О, историю, стоящую за этим сном, он рассказывал. Она была одной из тех военных историй, которыми мужчины делятся друг с другом. Но никогда не признавался, что это преследует его в снах.

И пока он молча сидел и ждал, только потрескивание огня нарушало тишину, а один раз в камине прогорело и упало полено.

– Ты слышала, как я разговаривал во сне?

Он всегда хотел это знать. И всегда боялся ответа.

– Это было похоже на «Юстина».

Ах, черт возьми!

Йен длинно, обреченно вздохнул и провел рукой по лицу:

– Лучше бы ты этого не слышала. Ты что, шпионишь за мной, Тэнзи?

Впрочем, Йен понимал, что любое проявление негодования с его стороны будет лицемерием, ведь сам-то он тоже за ней шпионил.

– Я не знала точно, ты ли это, убедилась совсем недавно. Просто думала, что вижу мужчину с красивым торсом.

Это его позабавило. С красивым торсом?

В жизни ни одна женщина его так не обезоруживала, честное слово. Она единственная в своем роде.

«Не раскрывайся ни перед кем так сильно, Тэнзи, тебе могут сделать больно, – хотелось ему крикнуть. – Ты не должна говорить мне ничего подобного». Он хорошо знал силу слов и лести, потому что сам ее использовал. Да и она тоже, если уж на то пошло. Но она такая искренняя.

Да что с ним такое, почему искренность полностью лишает его присутствия духа?

Он мог сказать, что тоже считает ее красивой. Что ее губы – это благодать.

Но не скажет, потому что подобные слова привязывают к тебе того, кому ты это говоришь. Каждый хочет знать, как много он значит для другого. Он никогда не бросался такими словами.

И, пожалуй, будет разумнее отпустить ее руку. Только… только не прямо сейчас.

– Кто такая Юстина? – внезапно спросила Тэнзи.

– Частица войны, не желающая оставаться в прошлом, вот и все.

– Ты ее любил?

Он издал стон недовольства.

– Господи. Женщины и это слово! Они так свободно об этом говорят, но сомневаюсь, что хотя бы половина из них понимает, что это значит.

– Другими словами… нет?

Йен вздохнул, притворяясь, что раздражен до предела, что вызвало еще одну улыбку Тэнзи.

– Ладно. Раз уж ты такая настырная. Юстина была… была человеком, за которого я чувствовал ответственность, и она погибла на войне. Я не успел ее спасти. И полагаю, сожалею об этом каждый день.

Он украдкой глянул на нее и обнаружил, что взгляд ясных глаз устремлен в потолок.

Йен улыбнулся. Похоже, она все время смотрит вверх.

Но улыбка увяла, едва он вспомнил, что Тэнзи ищет там свою мать.

– Мне жаль, – наконец негромко произнесла она. Как будто представила себе случившееся и теперь искренне скорбит вместе с ним.

Она тоже знает, что такое скорбь.

И, как ни странно, он вдруг ощутил какую-то легкость, словно кто-то сыграл наконец-то мелодию, созвучную той, что звучит в нем каждый день. Гармония.

И поскольку говорил Йен об этом впервые, то обратил свои слова туда же, к потолку, и голос его звучал задумчиво:

– Она была женой моего командира. Хорошенькая, жизнерадостная, очень добрая. Я был близок с ними обоими. Мы изо всех сил старались удерживать женщин как можно дальше от поля боя, но она передвигалась вместе с нашим полком и хотела быть рядом с мужем. Была бесстрашной до глупости. Но это все не важно. Я успел вовремя добраться до ее ребенка, но не успел к ней – мне всадили штык в живот, и это здорово меня задержало, а она попала под огонь артиллерии. Я это видел. И так и не узнал, предпочел бы он спасти жену или ребенка, потому что остаток войны я провел на ферме во Фландрии.

Он говорил, и Тэнзи сжимала его руку все сильнее и сильнее. Как будто переживала все это вместе с ним.

– О да. У меня есть медали и все такое, – сухо произнес Йен. – Я был отважен. Насколько это вообще возможно – так мне говорили. Просто недостаточно быстр, чтобы вернуться за ней и не дать себя проткнуть. Так что я спас ее ребенка, но видел, как умирала она. И теперь время от времени вижу это во сне.

Тэнзи долго молчала, осмысливая сказанное.

– Ну, зато у тебя есть медали, – задумчиво произнесла она.

Он запрокинул голову и захохотал, тут же прикусив губу, чтобы приглушить смех.

Тэнзи тоже засмеялась.

Она сказала именно то, что нужно. «Ну, ты сделал все, что мог» или «это не твоя вина» – все это ничего не значит, пусть даже является чистой правдой. Не имеет значения, как сильно ты стараешься все логически обосновать и оправдаться, сны все равно тебя преследуют.

И она это знает.

– А ты знаешь… в чем тут совпадение, Йен? Мои родители хотели, чтобы умерла я, а не мой брат.

Это было настолько ужасно, что мозг сначала просто не воспринял услышанное. Все равно что она призналась в убийстве.

Йен даже заикаться начал.

– Ты наверняка ошиблась…

– Я слышала, как они об этом разговаривали. – Она произнесла это очень буднично, но он расслышал в ее голосе безумное напряжение. – Точнее, подслушала. Мама сказала, сразу после гибели брата: лучше бы это была наша девочка!

Йену показалось, что кто-то ударил его прямо в сердце.

Его потрясло то, что слова по-настоящему причиняли боль, да еще какую.

А сразу следом нахлынула убийственная беспомощность. Как будто он снова опоздал на секунду, не успел, и пушечный выстрел разнес человека в клочки.

– Люди говорят ужасные, неправильные вещи, когда им страшно больно, Тэнзи. На самом деле они так не думают.

– Но иногда ты просто знаешь, ведь так? У тебя много братьев и сестер. Ты должен знать. Они любили меня, но брата любили больше. Он был их гордость и надежда, их наследник и все такое. А я – просто девушка. Понимаешь, я его тоже любила. Но думаю, мне всегда хотелось значить для них чуть больше, чем я значила.

Любовь.

Йен не сказал: «опять это слово».

Он полагал, что это очень многое объясняет про мисс Титанию Дэнфорт и ее тягу к всеобщему вниманию.

Он всегда подозревал, что Колин был любимчиком матери. А Женевьева и Оливия – любимицами отца. В общем-то его это не волновало. В родительском доме ему всегда хватало тепла – и ласкового пренебрежения – чтобы не думать об этом. Из эгоистичных соображений он бы с радостью пошел на виселицу вместо Колина. Чтобы избавить себя от вида умирающего Колина и чтобы не дать матери стать свидетельницей его смерти.

Каждый день, проведенный Колином в Ньюгейте, был для Йена пыткой, но он постарался, чтобы тот никогда об этом не узнал. Предпочитал и дальше изображать лихую беззаботность.

То, что Колин все же сумел избежать смерти, было очень типично для него.

– Родители любили тебя, Тэнзи. – Наверняка это правда. Йену казалось, что силой своих слов он может сделать это правдой. – Может быть, они просто больше беспокоились за тебя, чем за твоего брата.

– Конечно, они меня любили, – рассеянно отозвалась она. – Я это знаю, не волнуйся. Достаточно, чтобы угрожать мне – в завещании, ни больше ни меньше, – потерей всего, что я когда-либо знала или любила, в случае, если я не выйду замуж за солидный титул, тем самым обеспечив заботу о себе до конца своих дней. Они не верили, что я сумею сама все сделать правильно. Думали, я совершу какой-нибудь опрометчивый поступок.

– В таком случае они знали тебя очень хорошо.

Она улыбнулась одним уголком рта, затем и другим. Улыбка вышла кривая, язвительная.

А затем рассмеялась, довольная собой. Смех у нее был чудесный – озорной и мелодичный.

Отсмеявшись, Тэнзи вздохнула.

– Хорошо, когда тебя знают, – тоскливо сказала она.

– Они погибли в дорожной катастрофе?

Она кивнула.

– Какие они были?

Сам Йен не знал, как начинать ответ на подобный вопрос – если бы ему его задали. То, что она успела рассказать, говорило столько же о ее родителях, сколько и о ней самой.

Тэнзи немного помолчала, видимо, размышляя.

– Мама всегда смеялась. Она любила петь. Любила полевые цветы. Колумбины – не знаю, растут ли они тут. Они похожи на маленькие бумажные фонарики. И астры, багряные. Как багряные звезды. Цикорий, лютики, кружева королевы Анны. Голубые напоминали ей глаза моего отца. Когда у меня будет дом – мой собственный постоянный дом – я хочу посадить их все в моем саду, чтобы снова почувствовать себя дома. Я обещала маме, что если когда-нибудь попаду в Англию, отвезу их туда. Она разговаривала с цветами, чтобы они лучше росли. – Теперь Тэнзи улыбалась. – В каком-то смысле считала их своими детьми.

У Йена зрело подозрение.

– А твой отец, случайно, не курил? – спросил он, изо всех сил изображая отсутствие интереса. – Сигары, сигареты?

– Курил! Ой, мой отец… Его смех был лучшей мелодией на свете. Мама умела его рассмешить, но лучше всех получалось у меня. Его сюртук пах табаком… он сам скручивал себе сигареты из особенно едкого сорта, к которому как-то пристрастился. Мама этот табак терпеть не могла. – Тэнзи слабо улыбнулась. – А по ночам он украдкой выпивал немного виски. Это она тоже ненавидела. Или притворялась, что терпеть не может. Мне кажется, ему нравилось, когда она его бранила. Иногда это дает тебе почувствовать, что о тебе заботятся, правда?

– Да, пожалуй, – негромко отозвался Йен. У него в голове словно щелкали колесики, расставляя все по местам.

На что это все было похоже?

Насколько она была одинокой. И, учитывая все обстоятельства, чертовски живучей.

Он невольно сжал ее руку чуть крепче, бессознательно передавая ей часть своих сил.

Она сжала его руку в ответ.

– Мне пришлось вместе с поверенными разбираться с кое-какими незавершенными делами в папином бизнесе, – рассказывала Тэнзи, – потом я помогала закрыть дом, уволила слуг, почти всех. Осталось несколько человек, чтобы следить за домом, и несколько в конюшнях. Им всем я готова доверить собственную жизнь. А вот потом… Знаешь, на что это было похоже, Йен? Все равно что пойти в театр. И спектакль, который я пришла смотреть, – это моя жизнь. Чудесный спектакль. Но вдруг он заканчивается, когда ты этого совсем не ждешь, но тебе запрещают уйти, и тебе придется сидеть в театре вечно, потому что ты заперт в нем навсегда. Ужасное слово – навсегда.

– Его нужно запретить и изъять из словарей, – согласился Йен.

Тэнзи улыбнулась.

– И какое-то время я чувствовала, как будто… – она с серьезным лицом повернулась к нему, и Йен с удовольствием увидел, как выглядят ее серебристые глаза при свете лампы – теплые и туманные, – …трудно объяснить… как будто я закончила школу и выучилась там всему, чему только можно научиться, и больше ничто не может меня удивить. Или напугать.

И Йен ошеломленно подумал, что она в точности описывает чувства, которые возникают, когда возвращаешься домой с войны.

Он вспомнил свое возвращение… как будто он до конца использовал все эмоции, какие только существуют, потому что в течение очень долгого времени чувствовал все с таким накалом, что обычная жизнь показалась ему совсем плоской, приглушенной и мучительно медленной. Он был готов сделать что угодно, лишь бы почувствовать хоть что-нибудь. И забыть.

К счастью, подумал он, Господь создал французских актрис и молодых женщин с гибкой нравственностью. Это здорово помогало забыться. Лазить по деревьям, забираться в окна и прыгать из них под дулом пистолета только добавляло возбуждения.

– Это немного похоже на возвращение домой с войны, – медленно произнес он. Он никогда не говорил подобного вслух. – Настолько привыкаешь быть в постоянном напряжении и подвергаться насилию… что настоящая, обычная жизнь какое-то время кажется неполноценной и нереальной. И очень скучной.

Тэнзи смотрела на него так, что сердце вдруг словно перевернулось. Мягко, сочувственно и проницательно.

– Поэтому ты обзавелся целой армией любовниц?

Она дразнится.

Йен сонно рассмеялся.

– Никакой армии. При таком количестве от них одни неприятности.

Она мягко рассмеялась, и внезапно Йена захлестнуло почти болезненное восхищение. Тем, что она так отчетливо все видит. Тем, что смеется, а не осуждает. Тем, что принимает все сердцем. Что приняла полный крах своей жизни относительно спокойно и смотрит в будущее с надеждой, а не с горечью и сожалением.

И тогда наступил миг, когда он просто не смог дышать, так сильно захотел стать достойным ее, но не представлял, как это возможно.

Он был… таким ослом.

– Будет новая пьеса, Тэнзи. – Фу, как нелепо и глупо это прозвучало.

– Когда я выйду замуж и обзаведусь собственным домом и семьей. – Это прозвучало почти как вопрос.

– Да. Тогда. – Он произнес это как обещание. Как будто все зависит только от него, именно он поможет этому случиться.

Как будто так оно и есть.

И внезапно, неистово, иррационально он почувствовал, что его раздирает желание, чтобы она получила все, чего хочет, чтобы кто-нибудь любил ее всем сердцем и заботился о ней – и желание, чтобы это произошло как можно позже, а лучше вообще не произошло. Чтобы эта, новая пьеса, какая она ни есть, никогда не заканчивалась.

Они долго молчали. Потом Тэнзи посмотрела на его обнаженный торс – его «красивый» торс – и одним пальчиком, робко провела по шраму. Деликатно. Все вниз, вниз, вниз, почти до того места, где он исчезал под простыней.

Нужно ее остановить.

Мышцы напряглись от сладостности этого прикосновения – и от мысли о том, что он сделал бы с ней, где бы к ней прикасался, как бы ее взял, как бы начал. Его естество пробудилось. Тэнзи должна понимать, что она с ним делает. Она по-прежнему дьяволица, по-прежнему готова рисковать всем.

– Мне жаль, что с тобой все это случилось, – негромко произнесла она. Ее пальчик подобрался к самому краю простыни, еще секунда – и возбужденная плоть поднимет простыню. Как он хотел повернуться к ней. Сорвать с нее ночную сорочку. Он видел просвечивающие сквозь нее напряженные соски, представил, как втягивает один в рот, представил ее негромкий беспомощный всхлип наслаждения при этом.

Фаллос дернулся сильнее.

– Тэнзи, – прошептал Йен. Запустил пальцы ей в волосы, наслаждаясь их шелковистостью, цветом, всеми оттенками золотого в них, а ее нежный пальчик все скользил по шраму. – Тэнзи.

– Да?

– Ты должна уйти.

– Уйти?

– Через дверь, а не через окно.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Оба пути опасны.

Ему могла бы этого и не говорить.

– Оставаться здесь еще опаснее. В тот раз я говорил серьезно. Если ты не уйдешь, Тэнзи, я займусь с тобой любовью. Или все, или ничего. И больше я тебя предупреждать не могу.

Наступившая тишина была бархатной и напряженной. Скользящий пальчик замер.

Тэнзи изучающе смотрела на него, оценивая услышанное, то ли пытаясь понять, стоит ли испытывать его дальше, то ли пытаясь решить, этого ли она хочет. И вроде бы слегка склонялась к обещанному наслаждению. Если бы она только знала, по какому лезвию бритвы он сейчас идет, с каким трудом сдерживается! И ведь она может рискнуть и столкнуть его с обрыва, потому что вернулась с собственной войны и острые ощущения помогут ей забыться.

Он бы отдал все на свете, лишь бы поцеловать ее прямо сейчас.

Но если он ее поцелует, то уже не сумеет остановиться и возьмет все, что сможет.

«Останься». Ему потребовалось все самообладание, чтобы не сказать это. Все самообладание, чтобы не сорвать с нее ночную сорочку и не пропасть в ней навсегда.

– Потому что мужчины – животные? – Произнесла она едва слышно. Шепотом.

Йен посмотрел на нее. На нежный подбородок, на ясные глаза, на чувственный рот.

Нет, понял он. Потому что я хочу заняться с тобой любовью. С тобой. Не ради утоления похоти. Не ради достижения пика наслаждения. Потому что я хочу подарить тебе блаженство, слышать твои крики, быть в тебе, разговаривать с тобой, когда мы оба насытимся и успокоимся.

Следом пришла еще одна, более тревожащая мысль.

Йен вдруг понял, что не против просто всю ночь держать ее за руку.

Это очень… интересная… мысль.

Очень, очень нежелательная мысль.

– Да, – негромко согласился он. – Потому что мужчины – животные.

Она вздохнула и потянулась.

– Хорошо.

Высвободила руку.

Откинула волосы с лица, соскользнула с кровати и изящно зашагала по мягкому ковру, откровенно наслаждаясь тем, как приятен он для босых ног. Это вызвало у Йена улыбку.

– Но можешь оставить тут свою рубашку, – негромко сказал он ей вслед.

Она мягко засмеялась.

Подмигнула, послала ему воздушный поцелуй.

Он смотрел, как она открывает дверь, выглядывает наружу и исчезает.

Никогда звук закрывающейся двери не казался ему настолько противным.

Йен застонал и закрыл подушкой лицо. Прохладная. Может, понизит немного температуру горячечных мыслей?

Он бессознательно сжал пальцы, словно пытался удержать ощущение ее руки в своей ладони.

Так и заснул.

Глава 20

– Сегодня утром вы, дамы, выглядите особенно ослепительно.

Тэнзи, Женевьева и Оливия надели, насколько он понимал, свои лучшие наряды, подходившие к их глазам и волосам и подчеркивающие их фигуры. Йен был братом целых двух сестер, знавал множество других женщин, поэтому разбирался в таких вещах куда лучше, чем ему хотелось, и его слишком часто терзали вопросами о моде.

– О, спасибо. А ты сегодня такой наблюдательный, Йен.

– Вы мне льстите, – сухо ответил он.

– А почему ты до сих пор в Суссексе? – с подозрительной проницательностью спросила Женевьева.

– У меня дела, – тут же нашелся Йен. – Кроме того, я обещал Адаму, что буду держать нашу разношерстную рабочую команду в ежовых рукавицах, пока мы не закончим ремонт дома викария. Куда вы собрались? Поскольку вы разоделись в пух и прах, догадываюсь, что направляетесь вы не в город.

– Нас пригласили на чай. Лорд Стэнхоуп гостит у семейства лорда Генри.

Стэнхоуп.

Наследник герцога де Нёвиля.

Тот самый, который, по слухам, ищет жену.

Теперь понятно, что сообщение Йена успешно передано и с энтузиазмом принято к сведению. Ему бы следовало возликовать.

Но почему-то получается наоборот, как будто он услышал известие об убийстве.

Йен понял, что слишком надолго замер с вилкой у рта. Он совсем забыл, собирался ли сунуть ее в рот или положить на стол, и решил положить.

– А, наследник герцога де Нёвиля! Я совсем забыл, что на свете имеются и другие герцоги, кроме твоего.

– Ха, – фыркнула Женевьева.

Тэнзи все еще не смотрела на него. Она крутила в руках горшочек с мармеладом, как одна из ведьм в «Макбете». Медленно и очень сосредоточенно.

– Что вы надеетесь найти там, мисс Дэнфорт? Я и не знал, что вы умеете читать по мармеладу, как по кофейной гуще.

Она замерла, подняла взгляд. И когда их взгляды встретились, сердце Йена сжалось.

Она зарделась.

Медленно, красиво.

И это не вызвало у него ни капли раздражения.

Что его очень сильно обеспокоило.

Дамы отбыли, а Йен какое-то время расхаживал взад и вперед.

Затем оказалось, что он направляется к конюшне. Оседлав коня, он поскакал через лес, вдоль небольшого притока реки Уз тем же путем, каким они возвращались на днях домой. Добравшись до речки, где она стояла на коленях, пустил коня шагом.

Йен искал следы копыт и ног, и ветки, и кусты, которые кто-то недавно отодвигал и случайно сломал. Он толком сам не знал, что ищет. Что-то необычное. Отец начал брать своих сыновей на охоту в очень раннем возрасте, и искать следы давно стало для Йена второй натурой.

Что-то сверкнуло. Он, натянув поводья, остановил коня.

Что-то цвета лаванды, блестящее.

Йен спрыгнул с коня, набросил поводья на ветку боярышника, подошел к этому блестящему и остановился.

Задумчиво поднял шляпку с бледно-лиловыми атласными лентами. Он держал ее очень осторожно. Сомнений, кому принадлежала шляпка, не было.

И почему это так много для него значит?

Он пошел дальше – десять футов, двадцать – и вышел на небольшую полянку, на которой не бывал с детства. Неприметное место, и оно здорово изменилось за эти годы. Один из старых дубов разбила молния, и теперь ствол лежал на земле, остальные чудовищно разрослись вокруг своего павшего товарища.

Йен медленно поворачивался на месте, вглядываясь в окружающее в поисках… чего именно, он не знал. Примятой травы, по которой катались любовники? Мужских следов? Женских?

Но вокруг была голая земля, здесь даже мох не рос. Не то место, которое выберешь для любовного свидания.

Может быть, она приходила сюда, чтобы в тишине и уединении поразмышлять о чудесах природы? Совсем не похоже на нее, но все же…

Внезапно Йен остановился, всматриваясь.

Из земли торчали два небольших колышка.

Рядом с двумя невысокими холмиками.

Как будто здесь что-то похоронено.

Боже милостивый.

Хоть раньше он и шутил на эту тему, теперь слегка встревожился и в два шага оказался рядом с холмиками.

Присел на корточки и всмотрелся внимательнее.

Земля была темная и рыхлая, но не похоже, чтобы тут рылось какое-то животное или ее разворошило лошадиное копыто.

Скорее тут что-то сажали.

К первому колышку был прикреплен клочок писчей бумаги, на котором изящным, каллиграфическим почерком написано одно слово: «Колумбины».

А на втором: «Астры».

Йен опустился на пятки.

Должно быть, она посадила их в память о матери.

– Проклятье. – Он это скорее выдохнул, чем сказал. Йен закрыл глаза. На него нахлынул вал, будто прорвало плотину. Словно обрушился поток солнечного света, и это было больно, и это было великолепно.

Теперь он понял, отчего так мучительно болело сердце вчера ночью. Просто в нем, наконец, распахнулись до сих пор запертые двери.

Для начала наследник герцога де Нёвиля удивил Тэнзи тем, что оказался не таким уж и красавцем.

О, он был достаточно привлекателен – все в нем казалось выверенным: черты лица, руки, ноги, зубы. Высокий, длинноногий. Волосы песочного цвета, серые глаза поблескивают, лицо чистое. Манеры превосходные и отполированные, как домашнее серебро – старинное серебро, передаваемое из поколения в поколение и стоящее несметных денег. Все в комнате сверкало: хрусталь, фарфор, столовые приборы, обивка мебели, его достойный восхищения полный набор зубов.

В нем чувствовалась некая едва ощутимая самоуверенность, присущая тем, кто считает себя хозяевами жизни.

До тех пор, пока не посмотрел пристально на Тэнзи.

После чего уставился на нее, приоткрыв рот, как зеленый юнец.

Это заставило ее опустить ресницы.

– Очень п-приятно познакомиться, мисс Дэнфорт.

Ага, заикается. Она обожала, когда мужчины при взгляде на нее начинали заикаться.

Вообще-то он очарователен. Точнее, так ей полагается думать. Но в какой-то момент обаяние как понятие стало восприниматься ею по-другому. Как вызов. Несокрушимая уверенность.

Герцог низко, очень низко склонился над ее рукой и затем медленно выпрямился.

– Все, что я о вас слышал, – чистая правда.

А! Так о ней уже говорят.

В один прекрасный день она станет так же знаменита, как и Йен Эверси.

– Какого дьявола ты тут делаешь?

Йен круто повернулся. Колин стоял в дверях библиотеки, открыв рот.

Йен незаметно взял книгу, которую вытащил с полки, и прикрыл ее рукой.

– Это что, и вправду так удивительно?

– В последний раз, насколько я припоминаю, ты добровольно зашел сюда, когда отец приобрел с медицинскую книгу иллюстрациями, и ты решил, что в ней могут быть рисунки голых женщин.

– Они там были, – заметил Йен, – я не ошибся и был вознагражден за свои предположения. Несмотря на то, что их нарисовали со всеми внутренними органами. Я никогда не забуду это удивленное переживание.

«А теперь уходи», – мысленно взмолился он.

Но где там.

– Что это ты держишь, Йен?

– Ничего.

– Похоже на книгу.

– Если знаешь, зачем спрашиваешь?

– Это что, книга по анатомии?

Йен фыркнул.

Колин упал в кресло и посмотрел в окно.

– Я рад, что Женевьева будет жить рядом. Они уже почти решили купить то имение. Уверен, ты тоже рад, что твой заклятый враг будет жить рядом.

– Он мне не враг, – сказал Йен к своему большому удивлению.

– В таком случае, напоминание о том, что у тебя тоже есть совесть.

– Возможно, – коротко ответил Йен.

Он не хотел дальше просматривать книгу, пока Колин здесь. И в то же время очень сильно хотел этого. Чтобы найти ее, пришлось рыться на тех полках библиотеки, к которым он никогда раньше не подходил, и это отняло много времени.

Но все-таки он ее отыскал, а внутри крылись настоящие сокровища. По крайне мере, для него.

Колин, похоже, никуда уходить не собирался. Он покачал обутой в сапог ногой, уныло повертел пустой графин из-под бренди.

– Ну что ж.

– Колин, можно задать тебе вопрос?

– С каких пор ты спрашиваешь на это разрешения?

– Почему ты любишь Мэделайн? – небрежно произнес Йен.

Рот Колина распахнулся.

Даже когда Колин сидел в Ньюгейте, бледный, в кандалах, они не разговаривали о жизни и смерти, любви и утратах. Йен приносил ему самые лучшие плакаты. На одном Колина изобразили с рогами, и Йен вставил плакат для брата в рамку. Потому что для этого и существуют братья. Все прочие воспоминания были слишком драгоценны, чтобы говорить о них в тюремной камере.

Так что, разумеется, Колин был удивлен.

– Понятно. Надо полагать, для такого вопроса есть какие-то основания?

– Считай, что это… исследование.

Йен видел, что Колин смотрит на него скептически. Буквально спиной ощущал изучающий взгляд брата. Повисло странное молчание, и Йен замер. Сердце громко бухало в груди.

– Ну… она самый сильный человек из всех, кого я знаю. – Голос Колина звучал так, словно он впервые об этом задумался. – Она обворожительная и бесстрашная, но при этом очень хрупкая. Видит меня насквозь, но все равно любит – полюбила с первого взгляда, хотя я не думаю, что она когда-нибудь в этом признается. Потому что на самом деле Мэделайн совсем не такая сильная, как привыкла о себе думать, но ей пришлось быть сильной до тех пор, пока и я не захотел стать сильным ради нее. Стать лучше ради нее. Она такая красивая, что иногда при взгляде на нее мне становится больно. И еще… до нее никто никогда во мне не нуждался, а ей я нужен. По-настоящему нужен.

«И еще… до нее никто никогда во мне не нуждался, а ей я нужен. По-настоящему нужен».

Вот это речь.

Йен стоял неподвижно, тронутый и, если говорить правду, настолько пораженный, что не передать словами.

В наступившей неловкой тишине он осознал, что его младший брат обладает такими знаниями и опытом, которыми сам он не владеет. В точности как Колин никогда не узнает, что значит – едва не погибнуть на поле боя, как едва не погиб он. Колину удалось выжить. Но с другой стороны, то, что он чуть не попал на виселицу, наверняка отняло у него не один год жизни.

– И в последнее время она так же сильно интересуется выращиванием коров и овец, как я, – добавил Колин.

– Надо полагать, кто-то же должен этим интересоваться. А ты уверен, что она не притворяется – просто чтобы порадовать тебя?

Колин хмыкнул.

– Мисс Дэнфорт интересуется коровами.

– Если мисс Дэнфорт сказала тебе это, она соврала.

– Знаю, но по крайней мере она приложила для этого усилие, а это называется лестью.

Снова немного помолчали.

– Ты сегодня пришел в библиотеку с какой-то целью, Колин?

«Уйди сейчас же, Колин».

– Искал тебя. Хочу сделать Мэделайн сюрприз на день рождения – подарить ей кобылу, и надеялся уговорить тебя помочь мне.

– Вот тебе совет: если ты покупаешь лошадь не у цыган, значит, делаешь хороший выбор.

Колин коротко хохотнул.

И все равно не ушел.

– Почему бы не рассказать, с какой стати тебя вдруг заинтересовали такие вещи, Йен?

Черт побери. Младший братец может посоперничать с кузеном Адамом в умении заглядывать ему в душу.

Йен разрывался между желанием поговорить и непониманием того, как можно выразить нечто, для чего не существует слов, в первую очередь потому, что это совершенно ново для него. Большой бесформенный клубок впечатлений и эмоций, одна из которых – паника, другая – блаженство, а между ними еще дюжина менее заметных. Он даже не знает, откуда начать этот клубок разматывать.

Он попытается.

– Колин… ты веришь в судьбу?

– Конечно. – Хотя Йену показалось, что это просто нежелание ввязываться в философский диспут.

– Я думаю, моя судьба – погибнуть от руки герцога Фальконбриджа.

Колин отмахнулся:

– Он не может тебя убить. Он член семьи, а родственники не делают ничего подобного. По крайней мере насколько мне известно, – добавил он через секунду.

– Расскажи это Отелло.

– Отсылки к Шекспиру, Йен? Ты что… в самом деле внимательно слушал учителя в школе? – с ужасом спросил Колин.

– Может, я просто склонен запоминать только те вещи, которые станут понятными позже.

– Но почему ты думаешь, что герцог…

Колин осекся и нахмурился, начиная что-то подозревать.

– Нееееееееет…

– Нет?

– Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Скажи, что ты не… только не мисс Дэнфорт! Скажи, что ты не до такой степени ненормальный! – Колин прыгнул вперед и схватил Йена за лацканы сюртука. – Скажи, что ты не настолько самоубийца! Да что с тобой такое, ведь вокруг так… много… других женщин?

– Отпусти. – Он оттолкнул брата. – Успокойся. Разумеется, нет. Все совсем не так.

Насколько Йен помнил, он впервые в жизни соврал Колину.

Брат все еще пристально смотрел на него.

– Потому что ты знаешь – Женевьева никогда тебя не простит. А герцог тебя, может, и не убьет, но ты всегда будешь этого ждать, верно? Забавный способ прожить жизнь.

Йен уже собирался сказать: «Герцог не убийца». Однако если ты наставляешь мужчине рога, это уже вопрос чести, и он не мог винить герцога за желание отомстить… а уж если тот начнет подозревать, что мисс Дэнфорт минувшей ночью пробралась в его постель…

– Ну ладно, – сказал Колин. – Если ты и впрямь беспокоишься из-за герцога в связи с этой девушкой, так имей в виду – меня бы это сна не лишило. В конце концов, каждый, кто на нее хоть раз посмотрел, увидел ровно то же самое. Полагаю, дело в том, что сам ты разглядел ее только сейчас. А со временем она просто станет еще одним из твоих, назовем их, мимолетных капризов.

– Понятно. – Такое объяснение показалось Йену едва ли не святотатством. – Ну что ж, хорошо.

– Под мимолетными капризами я имею в виду женщин.

– Спасибо, я тебя понял.

Йен снова замолчал.

«Уходи, Колин».

Колин смотрел на него с сочувствием.

– Ты знаешь, женитьба на ком-нибудь – на ком угодно – могла бы решить эту проблему.

– С мисс Дэнфорт? – Что касается Йена, эта проблема требовала срочного решения.

– С тобой.

Он фыркнул.

– Только не женись на скучной девице, – торопливо добавил Колин.

– Мне не придется жениться на скучной девице, если я вообще никогда не женюсь.

– Забудь то, что я сказал про семью. Если ты не женишься, тебя непременно убьет мама, – бросил Колин. – А теперь пойдем со мной.

Йен вздохнул и быстро сунул «Растительный мир Северной Америки» обратно на полку. Он вернется и изучит справочник позже.

Однако он задвинул книгу на место не до конца. И когда чуть позднее в библиотеку зашел герцог Фальконбридж (именно потому, что видел, как оттуда выходили Колин с Йеном), он внимательно осмотрел помещение, заметил корешок книги, торчащий из ровного ряда, и взял томик с полки.

Прочитал название.

Медленно выпрямился и долго смотрел вслед исчезнувшим Йену и Колину.

Глава 21

Тэнзи, спустившуюся к завтраку на следующее утро, приветствовал лакей, только что принявший еще несколько букетов. Как она любит цветы!

– Это принесли для вас, мисс Дэнфорт, – сообщил он и улыбнулся, увидев, с каким энтузиазмом Тэнзи ринулась к ним.

И остановилась как вкопанная.

И попятилась назад. Как будто вместо цветов ей преподнесли растения, пожирающие животных, вроде тех, которые описал в своей книге Майлз Редмонд.

Наконец она медленно, недоверчиво протянула к ним руку, и лакей вложил в нее яркий, необычный букет, перевязанный голубой лентой.

Тэнзи всмотрелась в цветы, и рука ее задрожала.

Колумбины. Астры. Бархатцы. Дикие розы. Бергамот. Люпин.

И то, от чего у нее перехватило дух: цветок в форме рупора, называющийся «падающая звезда», или додекатеон.

Это было… все равно что заглянуть прямо к себе домой.

Падающая звезда!

Это мог быть подарок только от одного человека. Человека, утверждавшего, что он никогда не делает подарков. Во всяком случае, женщинам.

Но как же он сумел… как, во имя неба…

– К ним прилагается записка, мисс Дэнфорт.

Записка была запечатана воском, но без оттиска на нем. Тэнзи подсунула палец, сломала печать и прочитала: «Приношу свои извинения за то, что я вел себя как осел». Самое романтичное письмо из всех, какие она когда-либо получала.

Всем прочим запискам за всю ее оставшуюся жизнь не удастся и сравняться с этой, в этом Тэнзи не сомневалась.

– Это тоже только что принесли для вас, мисс, причем вместе с вазой. Куда мне их поставить?

Он показал на изысканную алебастровую вазу с высокими, безупречными, подобранными со вкусом оранжерейными цветами. Розы, темно-красные, прямые, напоминающие скипетр, белые лилии, как трубы. Триумфальный букет, который мог прислать только один человек.

Букет, по сути, вполне подходящий для герцогини.

От обоих подношений у нее перехватило дыхание, но по разным причинам.

Тэнзи развернула записку, прилагавшуюся ко второму букету.

«Эти цветы напоминают мне вас. Надеюсь, вы не сочтете, что я слишком забегаю вперед, но почту за честь, если вы и Фальконбридж присоединитесь ко мне сегодня во время дневного пикника».

– Мне кажется, кое-кто сражен наповал. – Женевьева улыбалась.

Но который из двоих?

И кто из них пугает ее сильнее?

Она нашла его в одной из гостиных, листающим книгу, которую он спрятал за спину в ту же секунду, как она вошла в комнату.

– Добрый день, капитан Эверси.

– Добрый день, мисс Дэнфорт.

Он остался сидеть. Длинные ноги вытянул вперед, руки скрестил за головой, солнце светило на него сзади, образуя вокруг головы в некотором роде нимб.

– Спасибо за ваш любезный подарок.

– Не стоит благодарности.

– И за извинения.

– Не стоит благодарности.

– Должно быть, для вас было пыткой написать это. Извинения.

Он промолчал.

– Прямо представляю, как вы сидели здесь, капли пота покрывали ваш лоб, гордость корчилась в муках, пока вы подбирали нужные слова…

Он коротко рассмеялся.

– Довольно.

Тэнзи улыбнулась.

– Вы не собираетесь встать ради меня? Джентльмены обычно встают, когда леди входит в комнату.

Только теперь он неторопливо поднялся и пока распрямлялся во весь свой немалый рост, сумел перекрыть лившийся из окна солнечный свет. Йен сделал два шага в ее сторону.

И Тэнзи, как обычно, растерялась.

– Так лучше? – негромко спросил он.

И да и нет.

Он очень, очень высокий.

Она все время испытывает искушение позволить ему поглотить ее целиком.

– Я остался сидеть, – задумчиво произнес Йен, – потому что мне понравилось, как солнце залило вас, когда вы вошли в комнату, и вы словно засветились. Я просто не мог сдвинуться с места, так это было чудесно.

О!

Вот теперь ему это удалось. У нее перехватило дыхание.

Это она была главным льстецом, но она не имела ни малейшего представления, что ему ответить. Как и записка, приложенная к цветам, эти его слова значили для нее куда больше, чем любой комплимент, когда-либо в жизни услышанный. Тэнзи знала, что это сказано искренне.

И снова почувствовала, с какой легкостью он может пленить женщину.

Ей не понравилась мысль, что он покоряет женщин. Женщин!

А потом она вспомнила: он никогда не делает подарков.

– Спасибо, – почти робко произнесла Тэнзи.

Йен улыбнулся медленной кривоватой улыбкой, перешедшей в короткий смешок, потому что знал, он знал, что делает с ней.

Животное.

– Разве вы не собираетесь польстить мне, мисс Дэнфорт? Разве я не выгляжу мужественно и все такое? Разве я не наговорил вам самых лучших в вашей жизни комплиментов?

– Я уверена, что такие разговоры вы каждое утро ведете со своим зеркалом.

Он снова засмеялся – этот удивительный, восхитительный смех!

– И чем вы собираетесь сегодня заняться? – Он кинул взгляд на ее утреннее платье из полосатого муслина, и Тэнзи ощутила жар в затылке и руках, ее соски напряглись, реагируя на его внимание, и Тэнзи поняла, что впредь, оказавшись в одной комнате с Йеном Эверси, она может сразу раздеваться, потому что все равно чувствует себя голой.

– Меня пригласили на пикник с лордом Стэнхоупом. А еще Женевьеву и герцога.

– О, вот как? Так быстро еще один визит? И как вам вчера понравился лорд?

– Дружелюбный.

– Дружелюбный, – медленно произнес он. – Хм. Учитывая, что вы склонны к преувеличению, «дружелюбный» звучит как настоящее обвинение.

– Неправда. А вы на это надеялись?

– Разумеется, нет. Быть дружелюбным – то единственное, на что может рассчитывать любой мужчина. Абсолютная вершина личных достижений.

– Ну, если вы приложите усилия, в один прекрасный день вы тоже сможете достичь этой вершины, Йен, я точно знаю.

Он ухмыльнулся.

Наступила странная тишина.

– Йен… я тут подумала…

– Да?

– Вы не расскажете мне побольше о занятиях любовью?

Он моргнул.

– Тэнзи. Матерь Божья. Вы должны это прекратить.

– Прекратить что?

– Наскакивать на меня с вопросами подобного характера.

– Это единственный способ взять над вами верх. И потом, вы очень, очень забавно пугаетесь, так что нет, я не прекращу.

Это его слегка развеселило.

– Я должен был хотя бы попросить.

– А что до моего вопроса… вам не кажется, что мне следует все узнать прежде, чем идти на риск?

Правду говоря, Тэнзи его сознательно провоцировала. Махала красной тряпкой перед быком. Она хотела услышать, как Йен об этом говорит.

Она знала, что он ее хочет, и знала, что вся власть у нее в руках.

Но слишком поздно сообразила, что Йен, разумеется, отлично понял, что она делает.

И ему это не понравилось.

Его взгляд застыл.

– Я уверен, ваш супруг научит вас, когда придет время. Это его долг.

Супруг. Тэнзи заморгала. Слово, как камень, упало между ними. Повисла тишина. Тэнзи смотрела на него, прищурившись.

Слово «долг» ей тоже не понравилось, и она подозревала, что Йен это знает.

– …а ваш долг – ублажать его.

Тэнзи с трудом удержалась, чтобы не поморщиться.

– Может быть, это будет удовольствием, а не неприятной обязанностью? – храбро пискнула она.

– Может быть, – лениво ответил Йен. – Вы вполне можете оказаться правы. Но, знаете ли, это не всегда удовольствие. Не всякий мужчина искусный любовник. Не всякий сделает так, что ваша кровь воспламенится, а колени подогнутся, и вы будете так его хотеть, что не сможете дышать.

Тэнзи застыла.

И он еще говорит о наскакивании!

Что интересно, ее кровь внезапно воспламенилась, а колени подкосились, и она не могла вдохнуть – как будто Йен наколдовал.

Как он это делает? Откуда знает? Ужасно несправедливо, что он знает настолько больше, чем она. И говорит об этом так легко. Йен шагнул чуть ближе. Тэнзи уже снова дышала, правда, теперь намного быстрее, чем раньше.

Но он еще не закончил.

– Не каждый мужчина сделает так, что вы будете рады подчиниться любому его желанию, потому что в тот миг, когда он прикоснется к вам, ваше тело окажется в его власти. Не каждый мужчина способен заставить вас кричать от блаженства, не каждый поймет, где нужно к вам прикоснуться, или прислушается к вашему дыханию и вашим вздохам, чтобы точно знать, как к вам нужно прикоснуться и как усилить испытываемое вами наслаждение. Не каждый мужчина заставит вас увидеть звезды всякий… раз…

С каждым произнесенным им словом Тэнзи казалось, что у нее на несколько градусов повышается температура. Как будто ее чувства понимали, что он взывает к ним – так заклинатель убеждает змею подняться из корзинки. И все это было правдой… Тэнзи так хотела его, что не могла дышать.

Но откуда, во имя господа, он знает, что он с ней делает?

Тэнзи лишилась дара речи.

– Вы это хотели от меня услышать, Тэнзи? Это вы хотели узнать о занятиях любовью?

Честное слово, он безжалостный жестокий ублюдок, и все-таки она сама напросилась, а он отплатил ей той же монетой. Право же, с этим мужчиной играть невозможно. Она не может манипулировать им своими обычными способами.

А потом у нее возникло подозрение, переросшее в уверенность, когда она взглянула на его руки. Они непроизвольно сжались в кулаки, и костяшки пальцев побелели. Словно он впивается ногтями в ладони, чтобы не потерять самообладание.

Он сумел описать все в таких подробностях, но при этом говорил о том, что чувствовал сам.

Не вообще.

С ней.

С ней!

– Спасибо. Это было весьма поучительно. – Голос ее звучал едва-едва, словно она измученная, сидела взаперти в раскаленной комнате. Образно выражаясь, так оно и было. – И я… ну, я подозреваю, что не каждая женщина сумеет превратить вашу кровь в лаву, или будет неотступно вторгаться в ваши мысли, или заставит вас дрожать во время поцелуя, или потерять голову и совершать поступки, которые вам прежде и в страшных снах не привиделись бы. Как, например, отыскать нужную оранжерею, чтобы послать букет полевых цветов, растущих в совершенно определенных местах. Хотя вы утверждаете, что никогда не делаете подарков женщинам.

Он не шелохнулся. Как животное, пойманное хищником.

Что-то вроде вынужденного восхищения мелькнуло на его лице, тут же сменившись чем-то другим: страхом или болью – и мгновенно исчезло. Тэнзи невольно потянулась, чтобы прикоснуться к нему, извиниться… за что? За то, что видит его насквозь? Что рассердила? Что вынудила испытать что-то новое?

Она не хотела ранить его еще сильнее. Не хотела, чтобы этот отважный мужчина чего-то боялся.

Это не ее вина. В конце концов, она ничего не делала нарочно. Ну, почти.

Он заговорил ровным, уверенным голосом:

– Могу заверить вас, некоторым женщинам никогда не познать этого наслаждения. Поинтересуйтесь у своих подруг. Вы наверняка выясните, что большинство замужних женщин обдумывают семейный бюджет, в то время как их мужья изо всех сил трудятся, пытаясь зачать наследника. А молодые испорченные наследники не считают нужным доставлять удовольствие своим женам.

Тэнзи немедленно ярко заалела.

– Вы ужасны.

– Боюсь, вы и половины всего не знаете. Я не герой, Тэнзи.

Она подозревала, что знает хотя бы часть. Подозревала, что он все-таки ошибается, хотя бы частично. Он считается записным распутником, и пока Тэнзи не видела ничего, что могло бы это опровергнуть. Она вспомнила некую брюнетку с черными миндалевидными глазами, вдову, с которой он переглядывался, вспомнила, что говорила миссис де Витт.

Отнесись к этому серьезней, Тэнзи.

А еще опасно целоваться с ним и смотреть на звезды ночью на балконе. И чувства вновь взяли верх над разумом.

– Мы можем ограничиться беседами на свежем воздухе, – произнес Йен, поняв, что она так ничего и не скажет. – Вам не кажется, что это гораздо благоразумнее?

– Сегодня очень жарко, – тут же выпалила она.

Он улыбнулся, медленно, восхитительно. Затем покачал головой.

Проклятье, но он ей так нравится!

Напряжение ослабло.

– В ту ночь я говорил искренне и совершенно серьезно. Не нужно играть со мной, Тэнзи. – Он сказал это мягко, словно просил прощения. – Или все, или ничего.

Она отступила на два шага и нечаянно снова встала в пятно солнечного света.

Он посмотрел на нее.

– Все равно что видеть ангела, возвращающегося на Небеса.

Тэнзи фыркнула.

– Это уже подхалимство.

– Утешайтесь тем, что все в ваших руках. Хотя я знаю, что именно в них вы и предпочитаете держать мужчин.

Он взял шляпу, лежавшую рядом с ним на кушетке, нахлобучил ее на голову.

– И веселого вам пикника.

Глава 22

– Кто-нибудь говорил вам, что у вас глаза необычайного цвета?

Они шли бок о бок по парку, который, кажется, даже не собирался кончаться. Никогда. Куда ни кинь взгляд – везде зелень. Когда-то, еще маленькой девочкой, она думала, что так выглядят Небеса, но сейчас очень надеялась, что ошибалась. Все скучно, так предсказуемо. Ну, безопасно, конечно.

А то, что этот парк кажется бесконечным, внезапно заставило ее нервничать. Немного похоже на замужество. Его бесконечную часть. Ту, которая «пока смерть не разлучит нас».

Вдруг Тэнзи засомневалась в безопасности супружества.

– Не так многословно, нет.

– Но они и вправду исключительные. А когда вы улыбаетесь… они похожи на звезды.

Звезды.

Видеть звезды.

Он просто обязан был сказать про звезды.

А лорд Стэнхоуп сделает так, что она увидит звезды? Сумеет? Тэнзи украдкой покосилась на его руки. Очень ухоженные. Забил ли он хоть раз в жизни гвоздь? Защитил кого-нибудь с помощью оружия? Дрожат ли его руки, когда он прикасается к женщине? Прислушивается ли он к женскому дыханию, чтобы усилить даруемое им наслаждение и…

Он принял ее молчание и внезапно порозовевшие щеки за смущение.

– Приношу свои извинения, мисс Дэнфорт. Надеюсь, вы не подумаете, что я слишком тороплюсь.

– Вовсе нет. Как можно возражать против столь тонкого наблюдения?

Она искоса глянула на этого прекрасно сложенного молодого человека. Никаких морщин в уголках глаз из-за того, что приходилось прищуриваться, целясь из винтовки, или скакать верхом против солнца. Смех у него на удивление сердечный и лишь чуть-чуть раздражает. Возможно, только потому, что рассмешить его очень легко, а думать так нечестно. Он очень много смеется. Жизнь добра к нему, так почему ему не смеяться?

Он продемонстрировал весьма буквальное чувство юмора. Лучше так, чем никакого, решила Тэнзи. Но пока ей было очень сложно высечь из всего этого хотя бы искру, при том, что он такой дружелюбный. И только прогуливаясь и разговаривая с ним, она поняла, как сильно ее изменили прошедшие несколько лет, высекли в ее характере непредвиденные углы и трещины. Как ни удивительно, теперь ею непросто управлять. И склонить ее к чему-нибудь тоже не-просто.

Познаешь свое истинное «я» только в сравнении с другими людьми, вдруг поняла Тэнзи. Это единственный способ понять свои истинные нужды.

Ее так и подмывало спросить лорда Стэнхоупа, есть ли у него шрамы, которые могут рассказать историю его жизни.

Шрамы. И звезды. Совпадение?

Тэнзи резко втянула в себя воздух, вспомнив, как вела пальцем по твердому животу мужчины, словно прослеживала его историю, событие, навеки высеченное в его душе, а его пальцы в это время почти благоговейно расчесывали ее волосы, словно они из редкого шелка.

Вы когда-нибудь кидались навстречу опасности ради другого человека, вообще не думая о себе, лорд Стэнхоуп? Так и подмывает спросить.

– О чем вы так задумались, мисс Дэнфорт?

Проклятье. Может, лорд Стэнхоуп слегка зануден, но он очень наблюдательный.

Что, вероятно, говорит в его пользу.

И он станет герцогом.

Безусловно, блеск этого слова никуда не делся. А из него произрастает мир возможностей, далеко превосходящих эту банальную, прирученную, бесконечную растительность.

– Представляла себе свои глаза, как звезды. Вы так мило это сказали!

– Должно быть, вы постоянно слышите подобное.

Тэнзи загадочно улыбнулась.

– Но не такое очаровательное, уверяю вас.

– Кстати об очаровательном. Мне недавно повезло купить прекрасную серую кобылу. Мне кажется, вы с ней очень хорошо друг другу подойдете.

Он сравнивает ее с лошадью?

Или собирается подарить ей лошадь?

Господи помоги, она не отказалась бы от собственной лошади в Суссексе.

Или он ищет жену в пару к лошади? Это уже неприятнее.

– Вы бы не отказались в ближайшее время прокатиться со мной верхом? – спросил он.

– Я буду в восторге, спасибо. Очень люблю верховую езду.

Тэнзи оглянулась. Вдалеке Женевьева сбросила с себя туфли и, похоже, что-то читала вслух мужу, а тот снял шляпу и лениво играл с концами длинной ленты, завязанной у нее прямо под грудью. Ловил их и отпускал, глядя, как ветерок их колышет.

Тэнзи улыбнулась и тут же ощутила резкий укол зависти. Женевьева замужем и любит мужчину, которого многие наверняка считают непостижимым.

Но опять же, Йена Эверси можно описать точно таким же словом.

Но у него есть ключ к ее чувствам. Он ведет кампанию, пытаясь получить ее без обещаний и будущего. Скорее всего он, как намекал герцог, в некотором смысле сломленный человек.

И, улыбнувшись будущему герцогу де Нёвилю, Тэнзи опять подумала – почему это не значит для нее так много, как должно бы.

Вернувшись домой, она разобрала присланные ей букеты (на этот раз целых пять!). Уже открыла рот, чтобы попросить лакея отнести часть из них на церковный двор, чтобы дамы из Общества защиты бедняков Суссекса смогли снова положить цветы на неухоженные могилы.

И помедлила, подумав об Оливии и Лайоне Редмонде, о том, как тот пропал, и внезапно поняла, что сегодня видит совсем не ту Оливию, какой та была до его исчезновения.

Именно это Йен и пытался ей объяснить. Йен любит сестру, и Йен знает, что такое «уход», и он доверил ей, Тэнзи, эти сведения, потому что знал – она поймет. И – о, да! – она понимает, еще как.

Тэнзи аккуратно вынула из букетов все карточки.

– Скажите, пожалуйста, Оливии Эверси, что все это принесли для нее.

Лакей кивнул, как будто это совершенно обычная просьба.

Она медленно, размышляя, поднялась вверх по мраморной лестнице.

Затем устроилась за небольшим письменным столом и вытащила список требований, уже выглядевший довольно потрепанным и грязным по краям. Слишком часто она его вытаскивает. Но опять же, она довольно многое поняла за небольшой промежуток времени.

На первый взгляд кажется, что лорд Стэнхоуп отвечает многим из этих требований. Забавно, как каждый новый день открывает ей еще несколько, вроде бы исключительно важных.

Перо зовет, так что Тэнзи взяла его, покрутила между пальцами и только потом осторожно добавила два новых, важнейших пункта.

Должен иметь несколько интересных шрамов.

Дает мне возможность почувствовать себя более живой, чем с кем угодно другим.

Вот это последнее важнее, чем все прочие пункты. В прошедшие несколько лет Тэнзи мало что ценила по-настоящему, но Йен Эверси резко вернул ее обратно на землю, показав при этом звезды.

На первый взгляд то, что она собирается сделать, более чем безрассудно. Вряд ли это можно назвать поступком человека, обеими ногами прочно стоящего на земле.

Но это одно из самых разумных и продуманных решений из всех, что ей довелось принять за очень долгое время.

Глава 23

Йен то погружался в сон, то выныривал из него, как обломок кораблекрушения, плывущий по неглубокой речке.

Она не должна приходить к нему!

Он молился, чтобы она не пришла.

Он снова проснулся и теперь лежал в безмолвной тьме. И чувствовал себя последним ублюдком. Совершенно ничтожным, похотливым ублюдком. Который хотел то, чего хочет, и воспользовался всеми хитрыми уловками и способами убеждения, чтобы этого добиться.

Ночь все тянулась.

И теперь он боялся, что она не придет.

Он не имел никакого права поступать так с ней. Воспользоваться ее чувственностью, чтобы соблазнить, убедить. Внушить ей сомнения в будущем, при том что он искренне, по-настоящему искренне хочет, чтобы она была счастлива и получила то, о чем мечтает.

Ну конечно же он желает ей жизни, полной счастья, гораздо больше, чем хочет заняться с ней любовью.

Нет, он не уверен.

Если бы только можно было провести с ней одну ночь. Одну-единственную. А потом всю жизнь раскаиваться. Разумеется, далеко за морем.

Ирония в том, что это, вполне вероятно, и есть месть герцога. Желать за гранью разумного ту единственную женщину, которую он не должен и не может получить – и, скорее всего, никогда не получит.

Самая долгая со времен войны ночь все тянулась и тянулась бесстрастно, а Тэнзи все не шла. Под тяжестью разочарования он в конце концов рухнул в сон, как камень, брошенный в бездну.

Через какое-то время (было еще темно) он снова проснулся и пошевелился. Повернул голову – фитиль в лампе почти сгорел.

Он снова повернул голову к окну и застыл.

Она сидела в изножье кровати.

Они долго молча смотрели друг на друга.

– Мне снится сон? – спросил Йен.

Перед ее ответом прошла вечность, уложившаяся в несколько секунд.

– Нет. – Шепотом. Неуверенно. Немного испуганно. И чуть весело.

Она пришла.

Молча, очень медленно он откинул одеяло, молча двинулся к ней. Без преамбулы взялся за подол ночной рубашки и неторопливо снял ее через голову.

Она подняла руки, помогая, и снова их уронила.

И теперь сидела перед ним обнаженная, а сердце ее колотилось так громко, что кровь шумела в ушах.

Он медленно положил ее на кровать.

Она обняла его за шею. И – о! – какое счастье – прикосновение его кожи. Жар, вес и сила его тела. Она прильнула к нему, наслаждаясь тем, как царапают соски грубые волосы на его груди. Он зарылся лицом в ее шею и вздохнул, нежно, жарко поцеловал ее под ушко, и она почувствовала, что начинает таять, полностью подчиняясь ему. Его губы скользнули к деликатным косточкам ключицы, она выгнула спину и зарылась пальцами в его неприлично мягкие, чудесные волосы. Нашла его уши, провела по ним пальцами, провела пальцами по твердому изгибу плеча. Наслаждаясь тем, как много ей еще предстоит открыть.

Ими овладело своего рода неистовство, словно нагота превратила их в первого мужчину и первую женщину и они первыми на земле открыли секс.

Не было никаких разговоров, никакой утонченности, никакой нежности. Он накрыл ее своим телом, будто она давняя его любовница, и она подчинилась, как во сне, не зная, куда это приведет, зная только, что пойдет за ним куда угодно – туда, куда он ее поведет. И в безмолвной темноте только это и казалось ей правильным, только в этом и крылся весь смысл существования.

Он нашел ее губы, поцелуй был жестким, голодным, глубоким, он будто наказывал ее, будто ждал этого поцелуя целую жизнь, а она лишала его того единственного, без чего он просто не мог выжить. Она прижимала его затылок обеими руками, отдавалась тяжелой темной сладости его рта, гладила его по волосам, успокаивала, усмиряла его, и поцелуй сделался более томным, более глубоким, более проникающим. Он каким-то образом чувствовался всем ее телом, проникал в кровь, как опиум. Медленнее, медленнее. Словно замедляясь, они превращали время в своего раба, и оно могло остановиться так надолго, как они только пожелают.

Он нежно оторвался от ее рта и прижался лбом к ее лбу, дыша жарко и хрипло. Она чувствовала, как поднимаются и опускаются его плечи.

– Как я тебя хотел! – То ли прошептал, то ли простонал ей в рот.

Заскользил губами по ее горлу, ниже, ниже, нашел сосок, обвел его сильно, напряженным языком.

Она ахнула и выгнулась, и он сделал это снова, затем сомкнул на нем губы и пососал.

– О боже, Йен. – Прерывистый шепот.

Он повторил с другой грудью, а потом его губы заскользили ниже, ниже, ниже, добравшись до места, где разделяются ребра, задерживаясь на долю секунды, чтобы каждая клеточка на их пути загоралась огнем.

Он оказался потрясающе искусен. Этот быстрый, чувственный штурм был взвешенным, новым, сокрушительным. Он действовал языком, пальцами, ладонями, ощущение накладывалось на ощущение, сотрясая ее, заманивая в ловушку, превращая в существо, чьей единственной целью стало получение наслаждения. Она извивалась под ним и тихо постанывала.

Он погрузил язык в ее пупок, провел ладонями по мягкой выпуклости живота, приподнял ее, раздвинул бедра и прикоснулся языком к шелковистой жаркой влажности между ног.

Она дернулась; восхитительное ощущение!

Но он не остановился на этом. Его пальцы легко-легко играли на деликатной коже бедер, а язык ласкал, гладил, кружил, быстро и легко, потом медленно и сильно.

Она всхлипнула. Боже милостивый, такого наслаждения она и вообразить себе не могла! Она приподнимала бедра в такт с толчками его языка. И чувствовала, что стремительно летит в неизведанное, короткими, отчаянными всхлипами выталкивая из себя слова:

– Не могу больше… о, пожалуйста… мне нужно…

И содрогнулась с хриплым вскриком, выгнулась от силы нахлынувшего и едва не потеряла сознание, пока тело содрогалось в конвульсиях.

Он приподнялся над ней на локтях и одной рукой направил в нее свой член. Заполнил ее, от потрясения она ахнула, голова ее откинулась назад. Он высоко поднял ее бедра и вошел снова, медленно. Наклонился, чтобы нежно поцеловать ее, лизнул сосок и снова вошел.

Вышел. И снова заполнил ее. Ритм нарастал, и вместе с ним нарастало настойчивое, восхитительное напряжение. С каждым толчком оно усиливалось, превращаясь во что-то почти невыносимо блаженное, что можно будет отпустить только криком.

И тут их тела сильно столкнулись, когда он быстро, глубоко вонзился в нее, ритм его толчком ускорился, сделался мощным, его хриплое дыхание, негромкие ругательства и ее собственные вскрики смешивались, она впилась ему ногтями в плечи, тела стремились к разрядке.

Она запрокинула голову.

– Пожалуйста, Йен… пожалуйста… я…

Он словно оцепенел над ней, она услышала прерывистый вопль ликования, и тело его сотряслось.

Он осторожно опустился, перекатился на бок и сгреб ее в охапку. Ее шелковая кожа едва не убила его окончательно.

– Ты прекрасна, – пробормотал он.

– Комплимент, – пробормотала она в ответ. – Чудеса продолжаются.

Он вдыхал сладость ее волос. Отодвинул их шелковистую массу, поцеловал ее в шею; она вздохнула. Он крепко обнял ее, и какое-то время они лежали спокойно. Он наслаждался тем, как под его ладонями вздымается и опускается, вздымается и опускается ее грудная клетка. Оба молчали.

А затем руки его неизбежно начали блуждать по ее телу. Неспешное путешествие – скользнули по мягкому холму живота, осторожно подползли к грудям. Он едва ощутимо стал их поглаживать. Снова и снова. Как человек, раздувающий пламя. Наслаждаясь атласной кожей. Наслаждаясь ощущением, возникающим в позвоночнике, тем, как от желания напрягаются ее мышцы, как становится прерывистым и поверхностным ее дыхание. Наслаждаясь тем, как она, словно кошка, выгибается в его руках. Такая сокрушительно чувственная и всеми покинутая; она принимала наслаждение с инстинктом красивого животного, и одно это заставляло его давать ей больше, больше и еще больше и брать ее всеми возможными способами.

И очень скоро она уже трепетала под его прикосновениями, ее ягодицы сильно прижимались к затвердевшему члену. Он провел рукой по ее спине, скользнул между бедер, и пальцы погрузились в шелковистую влажность. Она застонала от удовольствия и чуть шире раздвинула ноги, умоляя о большем.

Его голод казался бездонным. Чем больше он брал, тем больше желал.

Он чуть прикусил ее затылок и отодвинулся, перевернув ее на живот.

Провел ладонями по спине, приподнял ее бедра, и она беспрекословно, доверчиво подчинилась. Запечатлел поцелуй в ямочке у основания позвоночника, скользнул руками по попке. Легонько прикусил одну ягодицу, как персик.

Затем приподнялся и провел членом у нее между ног, дразня ее, дразня себя.

– Ты такая… чудесная, Тэнзи.

Она негромко застонала, и он почувствовал, как ее плоть трепещет.

Он сделал это снова, скользя медленно, нежно. Дразня.

Она дернулась от удовольствия, стиснув пальцами покрывало.

– Йен, я умру, если ты не… пожалуйста… еще… быстрее…

И тогда он вошел в нее, быстро и глубоко, услышал, как она ахнула, почувствовал, как напряглась. Тогда он вышел, медленно, так медленно, давая ей прочувствовать каждый дюйм себя.

Она застонала, зашипела и негромко выругалась.

– Прошу прощения, Тэнзи?

– Пожалуйста, Йен. Пожалуйста! Быстрее, пожалуйста.

Он снова вошел в нее, с силой приподняв ее бедра, погружаясь в нее по самую рукоятку, затем неторопливо вышел.

– Пожалуйста… – Она сильно качнула бедрами, всхлипывая от удовольствия, от чувственной пытки. – Я так близко…

Он повторил. Медленно. Сластолюбивый садист.

И снова.

А потом уже не мог больше ее дразнить, потому что желание вонзило в него свои зубы. Он дрожал и покрывался потом от усилия сдержаться.

И тогда он отпустил их обоих.

Вонзился в нее, стремительно, бедра ходили ходуном, он приподнимал себе навстречу ее бедра, погружаясь глубже, быстрее, безжалостные толчки, безумный, алчный голод.

– О боже… о боже…

Она пронзительно закричала, уткнувшись в покрывало, колотя по нему кулаками. Йен тоже достиг пика, и ему показалось, что он вылетел из своего тела, едва не потеряв при этом сознание. Все почернело, он услышал свой гортанный крик, раздавшийся словно с другой планеты, и подумал, что, кажется, выкрикнул ее имя.

– Если бы я только знала… – прошептала она, запутавшись пальцами в волосах на его груди. Потом скользнула пальчиком к его подмышке – он забросил одну руку за голову.

– Если бы ты знала?.. – подтолкнул ее он.

Она прижалась щекой к его груди и слышала под щекой равномерное тук, тук, тук его сердца. До странного драгоценный, интимный звук. И шрам на месте, напоминание о том, что он человек, он уязвим и кто-то едва не убил его.

Подумав это, Тэнзи напряглась и чуть сильнее сжала пальцы, нечаянно вырвав при этом несколько волосков.

– Ой, – негромко ойкнул Йен.

– Прости.

– Закончи то, что не договорила.

– Насколько это хорошо…

– Ты бы пропустила этап хорошо воспитанной наследницы и сразу стала вавилонской блудницей?

– Может и нет. Мне стало известно от надежного источника, что далеко не каждый мужчина хорош в этом деле.

– Многие просто забираются на женщину и этим ограничиваются.

– Какая растрата столь многих дивных частей тела!

Он негромко засмеялся.

Она поцеловала его в грудь. В его красивый торс.

– Это приятно, – пробормотал Йен ободряюще.

Она провела языком по линии, разделяющей ребра, следом провела ладонями, вспомнив, как это делал он и как при этом каждая ее клеточка запылала огнем.

Йен пошевелился и вздохнул, поглаживая ее волосы.

– Это хорошо, – одобрительно пробормотал он. – Не останавливайся.

Она продолжила, перейдя к плоскому животу, поглаживая его изящными пальцами. Неторопливо. Дразня. Наблюдая, как делал он, за тем, как напрягаются его мышцы, как меняется дыхание – чтобы точно знать, как его ублажить.

Погрузила язык в пупок, ощутила соленый пот.

Он дышал все прерывистее. Член пошевелился и слегка подпрыгнул, твердея.

И тогда она прижалась к нему губами и сильно, неторопливо провела по всей его длине языком.

– Иисусе… – и Йен добавил очень грязное ругательство.

Она обвела языком головку и втянула член в ротик. И пососала.

Он застонал, запустил пальцы ей в волосы.

Сознание власти, дарующей возможность доставлять удовольствие ему, снова пробудило в ней желание. Оно казалось бездонным, ненасытным.

– Еще? – поддразнила она.

– И еще, и еще, – приказал он.

Она подчинилась.

Его член становился все толще, когда она проводила по нему губами и языком то быстро, то медленно. Тэнзи наслаждалась, глядя, как беспокойно ерзает Йен, как раздвигаются его бедра, как выгибается ей навстречу его тело, как пальцы стискивают покрывало, как все жестче и прерывистее становится его дыхание. Голова его заметалась, он с трудом сглотнул; наслаждение казалось невыносимым, и оно усиливало ее собственное удовольствие.

– Тэнзи… я хочу, чтобы ты оседлала меня.

Она села на него верхом, распутно перекинув тяжелую массу волос через плечо, и посмотрела на него сверху вниз. Жилы у него на шее напряглись, на груди играли отблески огня, глаза пылали.

Они вместе направили его в нее.

Он сжал ее бедра, помогая приподниматься и опускаться, пока она не уловила ритм. Сначала Тэнзи двигалась, глядя, как темнеют его глаза, слыша, как он хрипло умоляет ее, называя по имени. А потом начала двигаться, доставляя наслаждение себе, но у нее и выбора не было – инстинкт слепо толкал ее вперед.

Они двигались вместе, а потом оба, один за другой, увидели падающие звезды.

Когда небо засветилось жемчужно-серым, Тэнзи поняла, что надо возвращаться в свою комнату, вздохнула и выпуталась из его объятий. Взяла рубашку, надела.

Посидела немного, глядя на Йена – он скрестил руки под головой, волосы его спутались, глаза сделались теплыми и сонными, на губах играла едва заметная улыбка.

И сердце ее подпрыгнуло.

А что, если… что, если она будет просыпаться каждый день своей жизни и видеть это? Неужели это настолько немыслимо? Наверняка ни один мужчина не может остаться бродягой на всю жизнь? Наверняка Йен будет не против тоже так просыпаться?

Но где-то на краю сознания послышался негромкий предостерегающий голос, очень походивший на голос герцога Фальконбриджа. И она промолчала.

Просто улыбнулась ему.

Его улыбка сделалась широкой, очень озорной, и сердце ее сжалось. Она почувствовала, что краснеет, несмотря на то, что уже оделась, несмотря на все восхитительно порочные вещи, которые делала ночью.

Наконец Йен, застонав, сел на край кровати, очень осторожно встал и выпрямился.

– Он довольно сильно стягивается, если утром я не разомнусь, – извиняясь, произнес он и показал на шрам.

Она смотрела, как он выгибается, выбрасывает вверх руки и наклоняется назад, как старается при этом не гримасничать, и почувствовала, что ее мускулы напрягаются вместе с ним.

Стало быть, не бог.

И не язычник, ревом приветствующий наступление утра.

Просто красивый, раненый мужчина.

Глава 24

Тэнзи прижала ладонью шляпку, когда пролетка лорда Стэнхоупа, мчавшаяся с безрассудной скоростью, накренилась на повороте дороги. Он блестяще правил упряжкой, и лошади его были прекрасны – цвета меди и блестели, как новеннькие пенни, и солнце сверкало на их крупах и гривах.

– Вы блестяще правите!

– Прошу прощения?

Невозможно разговаривать, когда так грохочут копыта.

– ВЫ БЛЕСТЯЩЕ ПРАВИТЕ!

– ВАМ НРАВИТСЯ МОЯ ПРОЛЕТКА? – догадался он.

Тэнзи сдалась.

– Да!

Он просиял, уверенный, что они достигли согласия.

Затем они остановились, лошади встряхивали головами и беспокойно переступали с ноги на ногу, и больше не приходилось бояться, отвлекаясь от всего прочего, и они оказались одни… и в груди Тэнзи поселилась скука.

Он всегда находился в прекрасном настроении, говорил только о себе, но так добродушно, что она его поощряла. И, конечно, много смеялся. Что-то в его смехе заставляло ее почувствовать себя еще более одинокой, чем если бы она стояла на высокой скале где-то на краю географии и выкрикивала в пустоту свое имя, чтобы услышать в ответ эхо.

Судя по всему, он не сомневался, что по праву рождения является самым замечательным и обаятельным человеком на свете, потому что станет герцогом, когда умрет его отец, и считал, что его бесконечные разговоры о себе – чистой воды благодеяние.

Но уж лучше веселый, чем угрюмый, полагала Тэнзи.

Он помог ей спуститься на землю, сияя от удовольствия (как же, сумел помочь леди!), и предложил руку, чтобы сопроводить ее обратно в дом.

Шагая, Тэнзи невольно вспоминала предыдущую ночь, чувствуя некоторую скованность в ногах. И пока Стэнхоуп вел ее к дому, она украдкой провела тыльной стороной ладони по распухшим от поцелуев губам, и в щеки бросился жар. Утром в зеркале она выглядела тревожно, интригующе, исключительно развратно – волосы в диком беспорядке, глаза блестят, щеки пылают. На груди остались следы жадных, долгих поцелуев, и от воспоминаний коленки ее слегка ослабли.

Она с неохотой подчинилась необходимости быстро принять ванну и одеться, чтобы успеть на встречу со Стэнхоупом, собиравшимся взять ее на прогулку в новой пролетке; ей хотелось лежать и не шевелиться, пока ощущение рук Йена, тепла и запаха его тела еще сохраняются на коже. Лежать и не шевелиться, пытаясь решить, что все это для нее означает.

А теперь вчерашняя ночь казалась ей реальностью, а это невыносимо веселая, беспечная прогулка с наследником – сном.

– Должен сказать, мисс Дэнфорт, я всегда буду с почтением относиться к письму, полученному от капитана Эверси. Возможно, даже велю вставить его в рамку.

Это у нас общее, подумала Тэнзи. Мы оба хотим вставить в рамку записки от капитана Эверси.

– Вы получили письмо от капитана Эверси? Которого капитана Эверси?

– Того, кто скоро отплывает в океанский вояж. Насколько я понимаю, примерно через месяц. Капитана Йена Эверси.

От потрясения она лишилась дара речи.

– В… океанский вояж? – Тэнзи подавилась словами, и внезапно оказалось, что ленты на шляпе завязаны слишком туго.

– О да, он собирается объехать вокруг света! Судя по всему, это путешествие может посоперничать с путешествиями Майлза Редмонда. Он может провести в нем годы. Ну, это если повезет и его не съедят каннибалы. Впрочем, мне он кажется чересчур жилистым, ха-ха! На этом человеке нет ни унции жира.

Тэнзи не чуяла ни рук, ни ног.

– Годы? – слабо переспросила она.

– Невозможно исследовать Африку, Китай, Индию и прочие такие страны за короткий срок, – со знающим видом заявил тот. – Так что да, годы.

– Ч-что он сообщил вам в письме?

Ее зубы стучали, словно кто-то бросил ей за шиворот кубик льда.

– Посоветовал мне поспешить в Суссекс и познакомиться с «американским образцом совершенства», а то тут уже выстроились длинные очереди, а соперники стреляют в друг друга из луков. Он не склонен к пустой болтовне, так что я сразу понял – вы и впрямь нечто особенное. Этот человек – настоящий эксперт во всем, от лошадей до стрельбы и женщин.

Мир словно сошел с оси. Тэнзи споткнулась.

Лорд Стэнхоуп протянул руку и удержал ее, не дав упасть.

– Туфли на каблуках нельзя назвать практичными для прогулок, – наивно заметил он.

В ушах Тэнзи зазвенело. Собственный голос доносился до нее откуда-то совсем издалека, возможно, из Африки или Китая.

– Он… позвал вас в Суссекс? Из-за меня?

Теперь Стэнхоуп слегка встревожился.

– Наверное, мне не следовало вам об этом рассказывать. Просто это такой чудесный поворот судьбы, и я подумал, что должен быть ему благодарен, потому что именно он подтолкнул меня приехать.

– Он… позвал вас в Суссекс, чтобы познакомиться со мной?

Она повторяет это, как безмозглый попугай. Ну и плевать, слишком сильным оказался шок.

– Я в самом деле хочу его поблагодарить, потому что мы ведь чудесно проводим с вами время, верно? Не думаю, что он будет сильно возражать.

– Чудесно проводим время, – слабым голоском повторила Тэнзи, как кукушка в сломанных часах.

Он забил в крышу дома священника последний гвоздь. Все постояли, подбоченившись и любуясь на свою работу, и он пригласил Адама и всю бригаду в паб, чтобы вместе отпраздновать и порадоваться.

И очень удивился, увидев, как юноша по имени Джеймс, который обычно трудился в конюшне Эверси, ловко обслуживает столы.

– Капитан Эверси, что вам принести?

– Джеймс! Какой приятный сюрприз. Помогаешь тут, пока Полли залечивает щиколотку?

– Да, и благодарить за это нужно вашу мисс Дэнфорт.

Сердце остановилось. Йен изо всех сил постарался не отвести виновато взгляд.

– Э… мою мисс Дэнфорт?

– Мисс Дэнфорт, которая живет у Эверси! – ответил тот, улыбаясь. – Ту, что выиграла на состязаниях кубок Суссекса!

– О, эту мисс Дэнфорт. Да. Как мило с ее стороны.

Полли временно помогала за стойкой бара, откуда очень удачно могла флиртовать сразу со всеми посетителями. Нэд, решил Йен, вскоре не будет знать, куда деваться от ее кавалеров.

Один за другим работавшие у викария – Шеймас, и Генри, и сам Адам – покинули «Свинью и свисток», отправившись по своим делам, но Йен задержался. Крикнул, чтобы ему принесли еще эля, и теперь потягивал его медленнее, чем обычно.

Глядя вчера, как она выходит из его комнаты, он с трудом подавил протест. Больше всего на свете ему хотелось затащить ее обратно, обнять, прижать к себе и вместе лежать на кровати, отмечая течение дня лишь по длине солнечного луча, пробивающегося сквозь щель в занавесках, и по теням в комнате. Они бы смотрели, как солнце поднимается все выше, а потом медленно начинает опускаться, а они бы занимались любовью, и спали, и занимались любовью, и спали, и болтали, и смеялись, и снова занимались любовью и спали.

Возможно, держась за руки.

Мир сегодня казался… просторнее… и добрее, и более разноцветным и веселым. Йен не мог сказать, что ему незнакомо воздействие превосходного секса на мужское настроение. Это было так – и все равно по-другому. Он чувствовал себя полностью изменившимся, словно много лет просидел в темной комнате, а потом кто-то вошел и принес с собой лампу.

Единственное, что могло бы сделать этот день еще лучше, – это мисс Дэнфорт, сидящая напротив.

Тревожная мысль.

Ваша мисс Дэнфорт.

Моя. Моя! Йен внезапно понял, в чем притяжение этого местоимения по отношению к женщине и почему Колин и Чейз размахивают им, как честно заработанной медалью.

А когда солнце опустилось совсем низко, он понял, что сознательно оттягивает возвращение домой, потому что чувствует… робость. Слово вызвало мгновенное отвращение. Наверняка нет. Ну хорошо, ладно: он в самом деле чувствует неуверенность. А ведь совсем недавно был полностью уверен абсолютно во всем. У него не осталось никаких причин и дальше торчать в Суссексе, пора возвращаться в Лондон и заканчивать подготовку к путешествию.

Он просто не совсем понимает, что должно произойти потом. Потому что какое-то «потом» еще будет, неловкое, напряженное время между «сейчас» и минутой, когда корабль отчалит от берега.

Все, что он знал точно – это то, что хочет ее видеть.

Интересно, что он прочтет на ее лице? Радость? Желание? Твердую и окончательную решимость никогда больше не оставаться с ним наедине – как результат прискорбного возвращения здравого смысла? Сожаление? Займутся ли они снова любовью?

Мышцы на животе сжались. Разумеется, это глупо. Но законы физики словно перевернулись вверх ногами: чем сильнее он пытался отогнать от себя мысль о том, чтобы заняться любовью с Тэнзи, тем глубже и отчаянней казалось его желание.

Йен резко встал и направился домой.

Очень удачно вернувшись в тот самый ни-день-ни-ночь промежуточный час.

Сердце заколотилось быстрее, когда он приблизился к своей комнате. Войдя внутрь, Йен уставился на аккуратно заправленную постель.

Затем глубоко вздохнул, медленно выдохнул и почти нежно отодвинул с окна занавеску, словно убирал с лица Тэнзи волосы, чтобы поцеловать.

Сумерки окрасили горизонт в пурпур.

Она стояла на своем балконе, держа в руке идеально скрученную сигарету и тщетно пытаясь ее прикурить.

Йен нахмурился.

Он мог бы поклясться, что она ни разу в жизни не прикуривала сигарету. Сворачивала – безусловно.

– Ты же не куришь, – негромко произнес он.

Она застыла, но к нему не обернулась. И заговорила только после паузы:

– Откуда тебе знать?

Это прозвучало так горько, что потрясло Йена.

Она не смотрела ему в глаза, но руки ее задрожали, и она едва не выронила сигарету.

Черт побери. Происходит что-то ужасно неправильное.

Йен нырнул обратно в окно, вошел в ее комнату и вышел на балкон.

– Можно? – ласково спросил он.

Она почти яростно пожала плечом.

Он взял у нее из пальцев сигарету.

Прикурил.

Заклубился исключительно едкий дым, и Йен закашлялся. Смесь ее отца.

Она тоже закашлялась.

Не сделав даже попытки закурить. Йен протянул сигарету ей, но Тэнзи просто сжала ее пальцами так, словно это копье, которым она собирается его проткнуть.

При этом ни разу не взглянув прямо на него и не сказав ему ни слова. Выглядела далекой и холодной, как запертая комната.

А потом невольно посмотрела на звезды, словно искала там утешение и дом, и от его сердца откололся кусочек. Или оно треснуло. Трудно понять, потому что боль такая сладкая.

Те мелочи, которые она делает, всякий раз разрушают его сердце, понял он. Всегда. Его сердце вечно будет напоминать замерзший зимний пруд, по которому в оттепель идут трещины.

– Когда ты собирался мне сказать? – спросила она наконец. Усталым голосом.

– Сказать… как прикуривают сигарету?

– Что ты уезжаешь. По сути, навсегда – более или менее. Через две недели, так? Или просто собирался исчезнуть, надеясь, что я сочту тебя игрой моего воображения? Чем-то вроде горячечного сна?

О. Дьявол.

– А. Я думал, ты знаешь, что я уезжаю.

– Нет, – тускло ответила она.

– Да, я скоро отплываю, Тэнзи. – Он произнес это мягко. – Я же говорил, что собираюсь путешествовать вокруг света.

– Говорил, – с легкой насмешкой отозвалась она. – Не сказал только когда.

Молчание.

На конце сигареты, свисавшей из ее пальцев, собрался столбик пепла.

– Ты собираешься ее курить или…

Тэнзи внезапно швырнула сигарету, яростно ее растоптала и резко повернулась к нему.

– И ты написал Стэнхоупу и сказал, чтобы тот поторопился сюда, в Суссекс. Решал задачку со мной, да? Изящно избавиться от меня. Помахать блестящим наследником перед носом мисс Дэнфорт, чтобы отвлечь ее от нелепых нежных чувств к тебе. Убрать ее подальше от Лэнсдауна. Потому что она такая поверхностная и такая непостоянная, кто угодно и что угодно может ее отвлечь, так что получай, наследница, Стэнхоупа, и не вставай на пути у тех, кого я по-настоящему люблю!

Сила ее ярости и боли помогла ему обрести полное спокойствие и ясность. Именно это делало его таким хорошим солдатом, именно поэтому он всегда солдатом и оставался.

– Конечно, я не говорил этого так многословно. И ты знаешь, чувствую я совсем другое.

Его хладнокровие как будто еще сильнее ее разозлило.

– Да ну? В таком случае, что ты чувствуешь. Йен?

Он молчал. Не мог выбрать подходящее слово, потому что ни одно из них не казалось достаточным. Конечно, одно-единственное слово могло все решить, но он не собирался говорить его сейчас. Потому что понимал – он вот-вот ее потеряет, и не думал, что она ему поверит, а он уедет, и что хорошего получится из всего этого для них обоих?

Она негромко фыркнула, видя, что он стоит и молчит.

– Что такого ты сделал герцогу Фальконбриджу? – В голосе слышалась горечь. – Потому что я знаю – что-то было. Он тебя терпеть не может.

А. Значит, сегодня вечером она поставила перед собой цель ранить его как можно сильнее.

– Это он тебе сказал? – Вообще-то ничего удивительного. Но как-то не похоже, чтобы осмотрительный герцог вот так взял и рассказал.

– Он намекнул, а я не такая уж и дура, Йен. Что-то намеки насчет «лазать» слишком часто возникают, когда речь заходит о тебе. И я сомневаюсь, что это означает что-то хорошее.

У него нет права злиться, поэтому Йен становился все спокойнее и спокойнее. Глаз бушующего вокруг них урагана.

– Что я сделал герцогу? – задумчиво произнес он. – Очень хорошо. Поскольку я ни разу не солгал тебе, Тэнзи, и раз уж ты спрашиваешь, я расскажу, что сделал герцогу: попытался соблазнить его невесту. Женщину, на которой он собирался жениться до того, как встретил мою сестру. На самом деле она ничуть не отказывалась. Собственно, мы с ней поговаривали об этом уже некоторое время. Я забрался по дереву в окно комнаты, где она лежала, дожидаясь меня, в темноте своей спальни. Уже лег к ней в постель, но еще даже не прикоснулся к ней, когда он… когда он… Достаточно сказать, что он вышвырнул меня в окно под дулом пистолета. Голого.

Он рассказывал прямо и откровенно, не смягчая свои слова сожалением, нежностью или извинениями.

Она спросила. Все это случилось именно так.

И пусть делает с этой правдой что хочет.

Теперь она знает о нем больше, чем большинство знакомых ему людей знали за всю жизнь.

Тэнзи стояла неподвижно, слушая.

Совершенно неподвижно.

Он даже не чуял ее дыхания.

Йен заметил, что занавески на ее окне, приоткрытом на дюйм, слегка вздуло ветром.

Похоже, окна играют особую роль в его судьбе.

– Ты… знал, что она его невеста?

Голос слегка царапнул. Как будто она толком не может говорить после этого признания. Она в ужасе.

– Да.

Снова ледяное, зловещее молчание.

– Почему? Почему ты это сделал?

И внезапно ярость прорвалась.

– Потому что она была красивая. Потому что она меня хотела. Потому что я ее хотел. Это ты хочешь от меня услышать, Тэнзи? Потому что про герцога говорили, что он человек опасный, а мне нравилась идея риска. Нужно ли мне процитировать тебя по вопросу о риске, мисс Дэнфорт? Напомнить, что это ты влезла ко мне в окно, и это ты позволила мне уложить тебя на спину в моей кровати, это ты позволила мне снять с тебя ночную рубашку, это ты нырнула руками под рубашку мне, это ты…

Она отшатнулась так, словно он ткнул факелом ей в лицо.

– Прекрати! Разве ты не знаешь, Йен… герцог – это личность. Он потерял своего ребенка. Он потерял жену…

– Разве ты не знаешь, что, по слухам, он убил свою жену? Слухи не возникают на пустом месте. Никто не стал бы такое подозревать, если бы у людей не было оснований задуматься. Он не святой, Тэнзи.

– Какая чушь, и ты это знаешь! Конечно, он не святой! А кто святой? Уж точно не ты. Это нельзя считать оправданием, и тебе это тоже известно. Но он надеялся снова жениться и заново выстроить свою жизнь. А ты отнял это у него. Ничего удивительного, что он считает тебя сломленным. Ты забрал все это, потому что мог. Взял просто потому, что захотел!

Сломленным? Да, пожалуй.

Йен коротко, мрачно рассмеялся.

– Все не так просто, Тэнзи, и никогда не бывает. И если ты вздохнешь поглубже и хорошенько подумаешь, то поймешь, что я прав. Ты знала, кто я такой, до того, как пришла ко мне. Я никогда тебе не лгал. Никогда. И никогда ничего тебе не обещал.

Но у нее не было настроения слушать. Она хотела его ненавидить, ей требовалась эта ненависть, чтобы отдалиться от него – как лодка, в которую можно запрыгнуть и оттолкнуться от берега. Как будто тогда ей будет не так больно.

– Ты всегда получаешь то, что хочешь, правда, Йен? Ты хотел меня и, скорее всего, сделал именно то, что требовалось, чтобы меня получить. Что сделало меня такой привлекательной – риск? Или ты хотел еще раз опозорить герцога?

Он молчал. Молчал достаточно долго, чтобы собственные слова прозвучали у нее в ушах, чтобы она услышала то, что сказала, и хоть немного устыдилась. Она знает, что это неправда. Просто пытается уколоть его как можно сильнее. Хочет сделать ему больно.

И ей это удалось.

Но Йен куда лучше, чем она, умеет терпеть боль.

– Я никогда не хотел никого позорить, – спокойно ответил он.

Тэнзи, дыша очень быстро, резко замотала головой.

– Посмотри мне в глаза и скажи, что ты гордишься всем, что когда-либо делала, Тэнзи. Посмотри мне в глаза и скажи, что тебя волновали сердца, которые ты похищала и разбивала своим флиртом и лестью. Посмотри мне в глаза и скажи, что тщательно продумывала последствия всех своих поступков. В особенности вчера ночью.

Не оборачиваясь к нему, она отрывисто бросила:

– Да. – И голос ее прозвучал яростно. – Вчерашнюю ночь я обдумала. А ты?

– Да, – скупо ответил он. Надлом в ее голосе едва не убил его.

Они, не моргая, смотрели друг на друга с расстояния в несколько футов. Впрочем, с таким же успехом их мог разделять океан.

– Тэнзи. – Он робко протянул к ней руку. Ему так отчаянно хотелось привлечь ее к себе!

– Пожалуйста, не прикасайся ко мне.

Рука упала.

– Ты всегда получаешь то, что хочешь, правда, Йен? Ты хотел меня и, скорее всего, сделал именно то, что требовалось, чтобы меня получить. Все дело в том, чтобы добиться кого-то, правда? И боже упаси, чтобы ты отдавал.

Йен не мог поверить, что она искренне верит во все это. Нет, просто хочет ударить его больнее.

Он опять помолчал и хотя точно знал – в данный момент ничто из сказанного не будет иметь для нее значения, все же постарался подбирать слова тщательно, точно. Может быть, она вспомнит их позже, когда гнев ее поутихнет.

– Я скажу тебе то, что считаю правдой. Я хотел тебя, Тэнзи. Я и сейчас тебя хочу. И буду хотеть до того дня, когда умру. Я никогда не обещал тебе ничего, кроме этого, даже не намекал ни на что. Ты меня тоже хотела. Герцог никогда не позволит мне жениться на тебе. И я уезжаю.

Он чувствовал, что она воспринимает каждое его слово как удар. Он их так и бросал. Бесспорные факты, несовместимые между собой.

Она стояла совершенно неподвижно, с застывшим, но при этом искаженным лицом, словно отлитым из тающего воска.

– А ты… вероятно, выйдешь замуж за будущего герцога. Утешайтесь этим, мисс Дэнфорт. И я рад за вас.

Он тоже умел говорить с горечью.

Она резко отвернула от него голову, глядя в сторону Америки, или Лилимонта, или другого места, которое могла назвать домом. Места, где нет его.

И если он не был сломленным, когда вышел на этот балкон, он стал сломленным, когда уходил.

Глава 25

Как обычно в Суссексе, новости распространились быстро: за мисс Титанией Дэнфорт очень настойчиво ухаживает лорд Стэнхоуп, и уже делались ставки на то, сколько времени ему потребуется, чтобы она стала его невестой. Если его манера править пролеткой могла считаться хоть каким-то показателем, то утверждавшие, что «еще до конца месяца», имели все шансы на выигрыш.

Всем уже стало понятно, что соперники лорда Стэнхоупа, имя которым легион, не имеют ни малейшего шанса, и что посылать ей цветы – это какое-то донкихотское занятие, и все-таки они продолжали, потому что ведь никогда не угадаешь. Та же самая философия, которую светское общество в целом применяло по отношению к Оливии Эверси. Что-то вроде инвестиций. Лучше держать руку на пульсе, ведь ветры судьбы переменчивы и капризны.

И это означало, что Эверси смогли сэкономить приличную сумму, украшая дом к Большому балу.

Тэнзи с Энни стояли перед платяным шкафом и изучали ряд платьев так внимательно, будто Тэнзи королева и выбирает себе фрейлин.

Сияющее лицо камеристки сохраняло несколько рассеянное выражение. Наконец она повернулась к Тэнзи и выпалила:

– Ой, я должна вам кое-что рассказать, мисс Дэнфорт! Мы через неделю обвенчаемся! Мой Джеймс и я!

– О, Энни! Это чудесная, чудесная новость!

Она повернулась и быстро обняла девушку, от чего обе они покраснели.

– Все благодаря деньгам из «Свиньи и свистка». За обслуживание столиков. Нэд Хоторн считает, что Джеймс очень хорошо управляется с посетителями. Мы просто не знаем, как вас и благодарить за то, что порекомендовали его.

– Так приятно слышать! Говорят, «Титания» – очень подходящее второе имя для новорожденных девочек, – поддразнила она.

Энни сильно покраснела и как будто потеряла дар речи от удовольствия.

– Ну, а сегодня мы вас нарядим, как настоящую герцогиню, мисс Дэнфорт, – сказала она наконец.

Тэнзи застыла.

Но вообще-то естественно, что слухи достигли кровотока семейства Эверси, и, разумеется, кому, как не слугам, знать все об ухаживаниях Стэнхоупа.

Она немедленно расправила плечи, как будто это ухаживание – подбитый свинцом плащ и его нужно удержать изящно.

За последние две недели Тэнзи не сделала ни единой попытки очаровать кого-либо, но не похоже, чтобы Стэнхоуп и прочие это заметили. Когда они отправлялись на прогулку, он без устали весело болтал, или безрассудно правил пролеткой, или скакал верхом рядом с ней.

А вот Йена она ни разу не видела.

Вероятно, он занят подготовкой к своему кругосветному путешествию. Тэнзи изо всех сил старалась настроиться философски, быть зрелой и умудренной, думать о времени, проведенном с ним, как о мимолетной, потрясающей красоте – восходе, закате, всякое такое. Это не смогло ее утешить, и тогда она попыталась разворошить угли того праведного, испепеляющего гнева, которым выгнала его со своего балкона. Но и тут ничего не вышло, потому что тот огонь уже погас. Потому что Йен, разумеется, был абсолютно прав, и смешно злиться на него за то, что он натворил (пусть и глупое, и эгоистичное) до того, как встретил ее. Глупо злиться на него за то, что он такой, какой есть. Тэнзи, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой, понимала, что им двигало. И уже прости-ла его.

И больше не считала таким.

Однако казалось, что ей осталось только одно – страдать молча до тех пор, пока… ну, пока она не перестанет. По-видимому, в какой-то момент истории своей жизни страдать она перестанет – ну, или придумает какой-нибудь действенный способ справиться с тем, что пока кажется ей ужасно несправедливым и почти невыносимым.

Им двоим просто придется пополнить ряды влюбленных, родившихся под несчастливой звездой, думала Тэнзи. Тристан и Изольда. Ромео и Джульетта.

Оливия Эверси и Лайон Редмонд.

В книгах это выглядит куда романтичнее.

А в реальной жизни – просто отвратительно.

Кроме того, он ведь так и не сказал, что любит ее. Я буду хотеть тебя до того дня, когда умру. Это он сказал, но ни слова о любви.

И что, лучше, если бы сказал?

Да, решила она. Лучше. Она не знала точно, любит ли он ее на самом деле, признался бы, даже если бы любил, и именно это придавало ей сил, именно это помогло продержаться целых две недели ухаживаний Стэнхоупа, это выталкивало ее из кровати каждое утро после той ночи на балконе, это делало мысль о жизни без него на крошечную каплю терпимее.

В каком-то смысле благо, что он покидает страну, потому что выйти за кого-то другого, зная, что живешь с ним на одном континенте, дышишь одним воздухом, поднимаешь глаза и видишь одни и те же звезды, казалось… нелепым. Против законов природы.

Но не выйти, причем составив блестящую партию, казалось предательством не только родительской воли, но и герцога, и… самой себя. Родители хотели для нее только одного – чтобы она жила в безопасности, чтобы ее холили и лелеяли. Чтобы у нее снова были дом, семья и стабильность.

И, да поможет ей Бог, она и сама всего этого хотела.

Но сегодня вечером… вероятнее всего, сегодня вечером она увидит его снова. Хотя бы краем глаза.

Тэнзи усилием воли вынырнула из размышлений и повернулась к Энни, наблюдавшей за нее со сбивающим с толку сочувствием. Впрочем, это выражение тут же исчезло с ее лица.

– Что бы ты надела, Энни, если бы знала, что увидишь мужчину в последний раз и хочешь, чтобы он тебя никогда не забыл, чтобы любая новая женщина бледнела по сравнению с этим воспоминанием?

И вот тут выражение лица Энни заставило Тэнзи осознать, что да, слуги замечают все. Они знают, кто где спит и как смяты постели по утрам, а лакеи, бесшумно снующие по дому, видят, кто с кем обменивается взглядом. Они должны знать.

Камеристка неожиданно крепко сжала ее руку.

А потом прошептала:

– Не важно, что вы наденете, мисс. Он никогда, никогда вас не забудет.

Йен не хотел идти на бал.

Не хотел видеть, как Тэнзи танцует с другими мужчинами, не хотел танцевать с другими женщинами. Но он никогда не был трусом, обладал превосходными манерами и чувством долга, поэтому он тщательно побрился, оделся и спустился в бальный зал. Мать настояла; раз уж он собирается в кругосветное путешествие, она хотела насмотреться на него перед отъездом. Он никогда не мог отказать матери.

Так что он умудрялся улыбаться, кланяться и говорить положенные банальности проходящим мимо гостям. Бывали вечера и похуже, переживет и этот. Нужно просто все время двигаться по залу, улыбаться, кивать. Тогда, если кто-нибудь спросит: «Вы видели Йена?», многие кивнут и скажут «да», и все будут знать, что он добросовестно выполняет свои обязанности. О, он великий стратег!

А завтра можно будет уехать в Лондон. Расстояние поможет. Как и опиум, оно не избавит от боли, но обязательно поможет ее приглушить.

Блистающие ряды пришедших на бал гостей пополнялись. Все, кого он знал, в нарядах, которые он видит от приема к приему, входили в зал. Прошел слух, что подопечная герцога, мисс Титания Дэнфорт, так бурно всколыхнувшая тихие воды светского общества Суссекса, обручится с человеком, который тоже станет герцогом, и все желали при этом присутствовать. Какая восхитительная симметрия, вздыхали некоторые. Это, несомненно, судьба.

Йен ее еще не видел.

Собственно, он не видел ее почти две недели.

Точнее, двенадцать дней, четыре часа, тридцать две минуты и сорок одну секунду. Перед балом он собирался еще раз посмотреть на свою карту, но отодвинул ее и убил некоторое время, производя эти самые вычисления.

За эти подсчитанные часы и минуты он успел съездить в Лондон, начал покупать припасы в дорогу и заказывать одежду, подходящую для путешествия по Африке и прочим местам. А она, предполагал он, в эти же часы и минуты каталась в пролетке, ходила на пикники, прогулки и все такое. Йен весьма невеликодушно надеялся, что ей скучно и что она постоянно о нем думает, потому что если ей и предстоит его забыть, то у нее на это будет полно времени после того, как его корабль отплывет.

А потом он понадеялся (и характер собственного бескорыстия его поразил), что ей не очень скучно, потому что сама мысль о ее несчастливости, о том, что ее живость и блеск потускнеют, ввергла его в состояние, близкое к панике. Словно под угрозой оказалась его жизнь.

– Ты на что, дьявол тебя побери, так злобно смотришь?

Прямо перед Йеном остановился Колин, сердито на него взглянув.

– Вовсе не злобно, – машинально ответил Йен.

– Прошу прощения. Ты перепугал всех тех юных леди, что стоят напротив.

Йен моргнул. Напротив него действительно стояли юные леди, все до единой с побледневшими лицами и широко распахнутыми глазами. Ну что ж.

– А. Думаю, мне нужно посетить уборную, – сказал он Колину, скорчившему сочувственную мину.

Йен вышел в коридор и направился туда, где когда-то помешал сержанту Саттону, пытавшемуся убедить Тэнзи в их духовной гармонии. Не в уборную, просто подальше от зала.

И тут кто-то остановился перед ним.

Он застыл.

Красивая брюнетка, обиженно надувшая губки. Он даже слегка испугался – ему потребовалось несколько секунд, чтобы ее узнать.

Он почти забыл о ее существовании.

Но теперь нет никаких причин, чтобы ее избе-гать.

– Мои извинения, леди Карстерс, за то, что не написал вам раньше. Мне решительно помешали дела как тут, в Суссексе, так и в Лондоне. Но я так рад видеть вас здесь.

– Я попытаюсь вас простить. Некоторые вещи только улучшаются от предвкушения.

Предвкушение.

Она просто обязана была сказать «предвкушение».

Ему как будто всадили стрелу в живот.

Он на мгновение замер.

– Что-то случилось, капитан Эверси? – Она протянула ручку и коснулась его руки.

– Нет. Нет, все в порядке. – Он выдавил улыбку, посмотрел на ее ладонь, лежащую на его руке, и ощутил сильное желание ее стряхнуть. Прелестная ручка, изящная, ухоженная, но смотрелась на его руке… неправильно, как паук. – Не хотите сказать, где расположены ваши комнаты?

– Второй этаж. Третья дверь от лестницы.

Они услышали шаги, цокающие по коридору.

Женские шаги.

Леди Карстерс пробормотала:

– До встречи, – и, проведя пальцами по его руке, ускользнула прочь с ловкостью человека, привыкшего ускользать.

Йен резко повернулся на звук шагов.

И замер.

Перед ним стояла Тэнзи.

Она наблюдала за ними.

Лицо ее побелело.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Наслаждение просто смотреть друг на друга, находиться рядом друг с другом было отравлено невысказанными словами.

У нее нет ни малейшего права смотреть на него как на предателя.

И все же…

Наконец Йен заговорил.

– Чем могу быть полезен, мисс Дэнфорт? – произнес он спокойно, но грубовато.

Это казалось странным. Словно он в первый раз за долгое время говорит на своем родном языке после того, как разговаривал с кем-то на другом.

Двенадцать дней, четыре часа, тридцать две минуты и сорок одну секунду.

И какое это облегчение – просто находиться рядом с ней. Внезапно земное притяжение перестало так сильно на него давить.

Она долго молчала. Очевидно, набиралась смелости.

– Ты собираешься заняться с ней любовью?

Он едва не выругался. Будь проклята она и ее привычка наскакивать на него с вопросами!

Он был готов сделать все что угодно, лишь бы это выражение исчезло с ее лица, и при этом… при этом ему хотелось наорать на нее за наивность. Все идет так, как идет.

– А ты собираешься выйти замуж за будущего герцога?

Шум бала доносился до них как во сне. Один из этих голосов принадлежал будущему герцогу. Молодому человеку с благородной судьбой, большим влиянием, деньгами и титулом. Молодому человеку, никогда не наставлявшему рога герцогу Фальконбриджу.

– Возможно, – ответила она дрогнувшим голосом. Страдальческим. Оборонительным.

И сердитым.

Он откинул голову назад и с силой кивнул.

Затем пожал плечами.

Вот и все.

Повисло еще более нелепое молчание.

А леди Карстерс ждет его у себя в комнате, и через несколько минут она наверняка начнет нетерпеливо постукивать ножкой в атласной туфельке. Йен представил ее роскошное белое тело под своими ладонями, представил стоны, которые он так хорошо умел вызывать. Она закинет одну ногу ему на бедро, и он быстро возьмет ее у стены или в углу. Забудет обо всем, испытает восхитительное наслаждение, погрузившись в ее тело. Временная передышка.

Тэнзи стояла молча, не шелохнувшись.

Йен так быстро шагнул к ней, что она вздрогнула.

– Чего ты от меня хочешь, Тэнзи? – Он произнес это тихо, яростно, настойчиво.

Она сцепила перед собой руки. Он глянул на ее побелевшие кулачки, потом на побелевшее лицо. Высоко на скулах у нее появились два лихорадочных, ярких пятна.

Он хотел прикоснуться к ней, успокоить, сделать так, чтобы пятна исчезли.

Но не решился.

Он ждал.

И ждал.

И наконец она едва слышно прошептала:

– Я не хочу, чтобы ты занимался с ней любовью.

Йен резко втянул в себя воздух. Эти слова подействовали на него, как стрела. Та, которая убивает.

Та, которыми Купидон стреляет в свои жертвы.

Он так много мог ей сказать. Мог указать на лицемерие, на тщетность, на честность и справедливость. Мог напомнить, что хотя кое в чем она и мудра, у нее нет никакого жизненного опыта, и она совершенно наивна в том, что касается мужских нужд и прочей ерунды, и у нее нет, нет никакого права стоять тут с таким лицом! Что все сказанное о нем – правда, и она это знает. Мог бы сказать, что это она его довела. И она не имеет права!

Паршиво, Тэнзи, не повезло тебе.

И это будет самое милосердное, что он может сказать. После этого она пойдет своим путем, а он своим, как и должно быть. Позволит ей ненавидеть себя, сначала чуть-чуть, потом сильно, а потом она забудет.

Именно это он и собрался сказать.

Но вместо этого произнес, очень нежно:

– Тогда я не буду.

Это было равносильно признанию.

Йен больше не знал, кто он такой.

Все, что он знал – она должна получить то, что хочет, и неважно, что это. Неважно, какой ценой.

И решив таким образом свою судьбу, Йен круто повернулся и ушел, оставив Тэнзи как раз в тот миг, когда ее лицо осветилось почти божественным светом, потому что не мог на это смотреть.

Во время перерыва между танцами Стэнхоуп подошел к нему, его молодое, красивое, открытое лицо сияло. У него наглый подбородок, решил Йен без капли милосердия. Что-то в нем, квадратном и таком безукоризненном, страшно его раздражало.

– Я просто хотел поблагодарить вас, Эверси, за ваше письмо, сообщившее мне про мисс Дэнфорт.

– Нет нужды, – коротко бросил Йен.

– О, прошу вас, не отказывайте мне в удовольствии выразить свою благодарность, – произнес тот величественно, просто упиваясь своими словами.

– Вы будете герцогом. Я далек от того, чтобы отказать вам хоть в чем-то.

По лицу Стэнхоупа на мгновение мелькнуло сомнение, но он тут же кивнул, так и не поняв иронии. Опять же, ирония – способ защиты тех, кто хотя бы иногда испытывал разочарование, подумал Йен, а молодому лорду наверняка не доводилось сталкиваться ни с чем подобным.

– Я решительно думаю, что мое ухаживание за мисс Дэнфорт прошло прекрасно. Просто замеча-тельно.

– В самом деле? – стиснул зубы Йен.

– Это было легко, старина. Право же, пустяк. – Тот щелкнул пальцами. – Несколько букетов, несколько комплиментов о ее глазах, несколько поездок в моей старой пролетке, и она моя! Честное слово, она совсем простодушная и незатейливая.

– Прямо вот так легко?

– Конечно. Она еще совсем юная, личность только формируется. Веселая и покладистая, и я думаю, что из нее можно вылепить все что хочешь.

– А. Неужели она настолько податливая? – Йен не сознавал, что с каждым новым предложением повышает голос. Впрочем, ничего удивительного, если разговариваешь сквозь стиснутые зубы.

– О, безусловно, сэр, – серьезно, доверительно ответил Стэнхоуп. – О, она не идеальна. Немножко тщеславная и легкомысленная. Слегка банальна и поверхностна. Но это все юность. Несколько младенцев все изменят. Зато, клянусь Богом, она выглядит самим совершенством.

– Тщеславная? Легкомысленная? Банальная? Поверхностная? – шипел Йен, словно бросал дротики в мишень. Стэнхоуп моргал при каждом слове. – Вы… давно смотрелись в зеркало, Стэнхоуп?

– Ха-ха! – расхохотался Стэнхоуп. Он и вправду слишком много смеется. – О, ха-ха-ха, Эверси! Остроумно. Но она красавица, – подчеркнул он. – Немножко ее объездить, и получится превосходная лошадка для скачек, а мои наследники будут выглядеть невероятно привлекательными.

– Вы только что назвали мисс Дэнфорт… превосходной лошадкой?

– Да.

– Превосходной. Лошадкой, – медленно повторил Йен. Как будто учил новые слова.

Глаза начинало застилать красной пеленой.

– Да? – Стэнхоуп выглядел несколько озадаченным.

– И вы думаете, что она банальная, поверхностная и легкомысленная. Она. – Он говорил это так, словно пытался увековечить слова герцога для потомства. Словно хотел запомнить их в точности.

– Ну да, – поторопился заверить его Стэнхоуп. – Но это же большинство женщин такие. Наши драгоценные. Что бы мы без них делали, верно, Эверси? – Он окинул взглядом бальный зал, всех прочих женщин, которых мог получить так легко, учитывая титул. – И я-то знаю, что вы никогда без них не обходитесь.

Йен уставился на него так, как смотрел бы на кобру, которую собрался выстрелом разнести в клочки.

Долго.

Не моргая.

Стэнхоуп взглянул на него, уже повернулся было в сторону бального зала и вдруг отшатнулся, по-настоящему разглядев выражение лица Йена.

– Вы меня слегка пугаете, Эверси. Вы не моргаете! Но вы еще слишком молоды для апоплексического удара, верно?

– Вы и должны испугаться, Стэнхоуп, – любезно произнес Йен.

Стэнхоуп опустил взгляд и заметил, что Йен сжал кулаки, чтобы как следует врезать в челюсть молодого лорда.

– Вы подумали… О, я не намеревался никого оскорблять! Она великолепная девушка. Восхитительная! Мне показалось, я очень ясно дал это понять. – Он коротко кивнул, явно решив, что этого достаточно.

– И это все, что вы можете сказать? Она великолепная девушка?

Вот теперь Йен кричал.

Разговоры вокруг прекратились, все головы повернулись к ним.

Стэнхоуп откровенно недоумевал, беспокойно переступая с ноги на ноги.

– Какой комплимент может быть лучше? Что еще я могу сказать?

– Что еще? ЧТО ВЫ ЕЩЕ МОЖЕТЕ СКАЗАТЬ? – Внезапно он понял, что задыхается, голос его сделался хриплым. – Она… просит прощения у цветов. Она разговаривает со звездами. Она скручивает идеальные сигареты. Она думает о слугах. Она пахнет чертовым лугом. Она стреляет, как снайпер. Она ездит верхом, как кентавр. Просто рассмешить ее… все равно что выиграть тысячу кубков Суссекса в состязаниях по стрельбе. Нет, гораздо лучше, вы, чванный, напыщенный, вечно ржущий, как конь, ИДИОТСКИЙ БОЛВАН!

Йен смутно осознавал, что это звучит так, будто он несет околесицу, совершенно бессвязный бред. Что он отчаянно жестикулирует, возможно даже, угрожающе. Что Стэнхоуп смотрит на него широко распахнутыми глазами, что замеченный им блеск – это, скорее всего, несколько дюжин глаз, тоже уставившихся на него.

Ему было плевать. Перед его внутренним взором толпились воспоминания о ней, все до единого важные, как связанные между собой сны, и он не мог их остановить. Но от них никакого толка, они не описывают эту девушку так, как следовало бы.

Стэнхоуп сделал еще шажок назад.

– Эээ… у вас белки глаз сверкают, Эверси…

– Она настолько остроумная, что может срезать любого мужчину. Она… о господи, она нежная. Она куда великодушнее, чем следует, и добрее, и отважнее, и умнее, и преданнее, чем когда-либо станете вы, вы, никчемный, хнычущий, СВЕРХАРИСТОКРАТИЧЕСКИЙ, ДУРАЦКИЙ…

Йен внезапно замолчал, сообразив, что собрал множество зрителей.

Все безмолствовали.

Все были в восторге.

– Эверси, – обреченно пробормотал кто-то.

– Какая жалость, сифилис все-таки добрался до его мозга, – прошептал другой. – Это наверняка оно.

– Я не выжил из ума! – чуть громче, чем следует, прокричал Йен. И добавил: – И сифилиса у меня нет!

Он выжил из ума.

И до конца своих дней будет сожалеть о том, что орал «у меня нет сифилиса!» в переполненном бальном зале.

Братья никогда, никогда его не простят.

Повисшая тишина пронизана обреченностью.

Молодой Стэнхоуп вышел вперед и негромко произнес:

– Послушайте, капитан Эверси, может быть, вам лучше уйти с бала? Я забуду про оскорбления, если вы принесете мне свои извинения. Она так хороша, что у любого мужчины мозги свернутся набекрень. Вы взгляните на нее в этом платье – ангел, да и только.

Йен вздохнул.

Как приятно было бы застрелить этого человека, вяло подумал он. Как было бы просто сказать: «назовите своих секундантов». Он бы его убил, даже вопроса нет. Но единственная вина Стэнхоупа в том, что ему никогда не требовалось развивать характер, да и не потребуется никогда. Стэнхоуп – главная фигура в мире Стэнхоупа, линзы, через которые тот видит все и всех.

И при этом Стэнхоупу хватает воспитания, чтобы простить его, а это уже невыносимо. Йен посмотрел сквозь толпу и наткнулся на взгляд широко распахнутых, серовато-голубых глаз Тэнзи. И в тот же миг ощутил ее в себе. Везде.

Выражение этих глаз едва не сбило его с ног.

И все-таки… если он убьет молодого наследника, ее репутация и будущее будут погублены, уж не говоря о его собственных.

Он отыскал другую пару глаз. Женевьева смотрела на него с недоверием, и два алых пятна жарко светились у нее на скулах.

Она легонько покачала головой.

Фальконбридж тоже на него смотрел.

Йен отважно встретил его взгляд, подумав, что прочитает в нем убийство.

Но на самом деле ничего такого не увидел. Он вообще не сумел понять, что на уме у герцога.

Какое-то время Йен смотрел ему в глаза. Дерзко. Вызывающе.

И внезапно понял, что должен сделать.

Это обрушилось на него с полной, почти болезненной ясностью, словно с окна его спальни сорвали штору в утро самого тяжелого в жизни похмелья.

Это кружило голову.

Но сначала другое.

– Приношу свои извинения, Стэнхоуп.

Йен резко повернулся и вышел из бального зала, и этот звук он не забудет никогда: сапоги стучат по деревянному полу, а все смотрят ему вслед.

– Безумие – вот что это было. Вы же знаете, какими бывают старые солдаты. А вы кого угодно можете вдохновить на сумасшествие. Вы так прелестны, моя дорогая.

Он взял в привычку называть ее «моя» это и «моя» то, и всякий раз Тэнзи хотелось ударить его, чего она наверняка не должна чувствовать по отношению к человеку, который вот-вот сделает ей предложение.

– Он не старый, – отрезала она.

– Ну, чуть старше нас, – мирно согласился Стэнхоуп, явно забавляясь.

Было какое-то умиротворение в понимании, что ей скоро сделают предложение. Это означало, что годы смятения закончатся. Жизнь приобретет устойчивость, которой ей так долго не хватало. Она получит мужа, которым можно будет управлять. Получит остатки состояния родителей. И больше никогда ничего не захочет. Он еще не пытался ее поцеловать, но она знала, благодаря двум вальсам, что от него пахнет крахмалом и больше почти ничем, и внезапно поняла, что ей по-настоящему трудно представить его голым, или пускающим ветры, или громко ревущим по утрам.

Или целующим ее.

Или занимающимся с ней любовью.

После взрыва Йена вечер продолжился, и оборвавшиеся было разговоры снова нарушили короткую потрясенную тишину, а потом все пили и танцевали и почти забыли о случившемся.

Йен, не сомневалась Тэнзи, ушел с бала насовсем. Она знала, что его нет в бальном зале, так же точно, как если бы солнце внезапно исчезло с небосвода.

А она осталась. Ненадолго.

Она знала, что поддерживала беседы, танцевала, принимала и отпускала комплименты, но, вернувшись в свою комнату, не могла ничего из этого вспомнить. Она сказала, что у нее разболелась голова, и позволила Стэнхоупу поверить, что это все от нервов.

И Стэнхоуп отлепился от нее, сообщив, что договорился о встрече с герцогом завтра в восемь утра.

Снова оказавшись в своей комнате, Тэнзи прижалась щекой к стене, словно могла услышать, как бьется его сердце.

Он уезжает завтра. Так говорили.

Наконец она разделась, забралась в постель, но заснуть не смогла. А когда рассвело, выбралась из кровати и прошла к окну по узкой солнечной дорожке.

Но его на балконе не было.

Тогда Тэнзи села и в последний раз вытащила свой список.

Решительно вычеркнула «высокие моральные качества» и осторожно (очень тщательно, ровными, маленькими буквами, совсем маленькими, потому что место заканчивалось) вписала кое-что другое.

Нетерпеливо подула, чтобы чернила скорее высохли.

Потом на листок капнула слеза, пришлось ее аккуратно промокать и ждать еще дольше, что просто сводило с ума.

А потом схватила листок и целеустремленно понесла по коридору в кабинет, где герцог Фальконбридж любил заниматься делами.

Она резко постучалась в дверь. Резче, чем собиралась.

– Входите, – отозвался он. Очень настороженно в этот утренний час.

Поднял взгляд и начал подниматься из-за стола.

– Титания. – Голос звучит удивленно.

Тэнзи присела в реверансе, но на остальные любезности время тратить не стала.

– Это мой исправленный список, ваша светлость. Я хочу отдать его вам.

Он протянул руку, осторожно взял. Тэнзи подумала, что все это выглядит немного неприлично.

– Судя по всему, он несколько вырос.

– Как и я.

И с удовлетворением отметила, что герцог моргнул.

Тэнзи круто повернулась и вышла, не дожидаясь разрешения.

Взгляд Фальконбриджа упал на пункт, который определенно был самым свежим.

«Защищает меня в переполненном бальном зале, рискуя собственным достоинством, потому что знает меня лучше и любит больше, чем кто-либо когда-либо любил или будет любить, хотя не может в этом признаться.

Пока».

Глава 26

К восьми утра Йен был на ногах уже четыре часа, занимаясь делами странными и удивительными.

Он быстро подошел к комнате, которую Фальконбридж использовал как свой кабинет, когда приезжал сюда.

Дверь была закрыта. Часы еще не пробили восемь.

– Эй, Стэнхоуп!

Потому что рядом с кабинетом, как и сказал лакей, уже сидел Стэнхоуп, нервно покачивая ногой.

Увидев Йена, он вскочил на ноги и попятился.

– Эверси.

Выглядел он встревоженным. Как, собственно, и должно быть. По многим причинам.

Йен, напротив, изображал раскаяние:

– Еще раз прошу прощения за вчерашний вечер, старина. Я выпил лишнего, а вы же знаете, как это бывает, когда долго и тяжело работаешь…

Он ни капли не сомневался, что Стэнхоуп ни дня в своей жизни не работал.

– Разумеется, разумеется.

– Нервничаете? – загадочно улыбнулся Йен.

– Ну конечно. Ха. Я собираюсь попросить руки мисс Дэнфорт. – Он откровенно позеленел.

Йен присвистнул, негромко и длинно.

– Женитьба – это навсегда.

Навсегда. Поразительное слово это «навсегда».

– А, да. Я знаю. Навсегда – это долго.

– Да уж, да уж. Слушайте, старина, меня прислали сказать вам, что герцога нет в доме – он ждет вас у викария. Он пошел туда по приходским делам, и его внезапно осенило – так что он желает встретиться с вами там.

– У викария? – Стэнхоуп растерялся. – В Пеннироял-Грин? Я-то был уверен, что он хочет встретиться со мной тут. Понимаете, мы договорились вчера вечером, и лакей проводил меня прямо сюда.

– А. Думаю, со стороны Фальконбриджа это было импульсивное решение, возможно, слуги об этом еще ничего не слышали, – без запинки импровизировал Йен. – Думаю, он решил, что дом священника отлично подчеркивает важность события. Привносит в него некую святость.

– А. Разумеется, разумеется. Понимаю. Что ж, прекрасно. Спасибо, что сообщили, Эверси. Никаких обид насчет вчерашнего вечера?

– Совершенно никаких, – улыбнулся Йен.

Стэнхоуп неуверенно посмотрел на дверь кабинета.

Затем в сторону лестницы.

– Вы бы поторопились. Он не любит опозданий. Считает это недостатком характера.

– К счастью, у меня тут новый экипаж.

– К счастью, – с облегчением произнес Йен.

– Доброго дня, Эверси, и спасибо вам.

Он повернулся и торопливо прошел мимо Йена, надевая на ходу шляпу.

– Спасибо вам, Стэнхоуп.

Йен опустился в кресло и приготовился ждать, положив руку на пистолет в кармане.

Настроение герцога стремительно портилось – он только что распечатал письмо от поверенного, отвечавшего за продажу Лилимонта. Имение продали сегодня утром.

Черт побери. Он знал, что Женевьева переживет это разочарование, но больше всего на свете Фальконбридж ненавидел разочаровывать ее.

Решив, что Стэнхоуп уже достаточно ждал и что можно выплеснуть дурное настроение на этого мальчишку, герцог пригласил его войти.

– Входите, пожалуйста! – раздраженно крикнул он.

Чисто выбритый, одетый с иголочки, с белым лицом и застывшей челюстью, в кабинет медленно вошел Йен Эверси, сжимая в одной руке шляпу.

А в другой пистолет.

Он подошел прямо к столу и положил пистолет на него.

– Я хочу, чтобы вы приняли взвешенное решение, Фальконбридж, – сказал Йен. – После того, как выслушаете меня. Мы сейчас решим все между нами раз и навсегда. И если вы пожелаете меня застрелить, я буду рад предоставить вам такую возможность.

Герцог уставился на него. Йен с удовлетворением подумал, что хотя бы раз в жизни сумел ошеломить его.

Что-то мрачно-насмешливое промелькнуло в лице герцога. Он едва заметно кивнул.

– Хорошо. Чем могу быть полезен, Эверси?

В голосе не слышно… тепла. И это еще мягко сказано.

– Я пришел поговорить о мисс Дэнфорт.

Молчание.

Йену представилось, что такая тишина наступает перед тем, как упадет нож гильотины.

– И что насчет мисс Дэнфорт? – Голос обманчиво небрежный. Но гласные растянуты почти подчеркнуто. Это манера герцога предостерегать его. Взгляд метнулся к пистолету.

– Я готов умереть за нее, – просто сказал Йен.

Драму можно начинать с любого места, одно ничуть не хуже другого.

Герцог моргнул.

Йен не стал дожидаться, что он скажет.

– Но до этого не дойдет, потому что я, как никто другой, могу беречь ее до конца дней. Потому что я люблю ее. И знаю ее. Знаю ее сердце. Никто никогда не сможет любить ее сильнее. Я каждый день своей жизни буду стремиться быть достойным ее.

Пальцы герцога неторопливо барабанили по краю стола.

Он не произнес ни слова. И даже не моргнул ни разу.

– Я знаю, у вас есть основания презирать меня, Фальконбридж. Есть основания сомневаться в моей чести. То, что я приношу извинения за нанесенное вам в прошлом оскорбление, может показаться своекорыстным интересом с моей стороны. Но мне в самом деле жаль. Я себе-то не могу объяснить, что мною тогда двигало, а уж тем более вам. Но одна безрассудная ночь не должна на всю жизнь определять судьбу человека. Если вы сейчас посмотрите мне в глаза и скажете, что ваша совесть безупречна, я уйду. Если вы посмотрите мне в глаза и скажете, что я не заслуживаю счастья, я уйду. И если вы искренне верите, что я не смогу сделать Тэнзи счастливой, я уйду. Не знаю, любит ли она меня. Но я ее люблю. И готов умереть за нее.

Герцог выслушал все это, не изменив выражения лица. Тишина казалась осязаемой. Хрупкой, как стекло.

– Я думал, вы уезжаете, Эверси, – задумчиво произнес Фальконбридж. – В кругосветное путешествие.

– Она и есть весь мир. Мой мир.

Что-то промелькнуло в глазах герцога.

– А что насчет ваших сбережений?

– Думаю, вы уже догадались, что я с ними сделал.

Фальконбридж коротко хохотнул. Выглядел он при этом удивленным; похоже, все это произвело на него какое-то извращенное впечатление.

– Очень хорошо. Но чего вы хотите от меня сейчас? – Голос герцога звучал несколько рассеянно, как под гипнозом.

– Я пришел просить оказать мне честь. Прошу руки Титании.

Наступила тишина настолько долгая и мучительная, что, казалось, само время растянулось почти до бесконечности. Йен на мгновение испугался, что герцога сейчас хватит апоплексический удар и эта смерть тоже окажется на его совести.

Затем Фальконбридж медленно поднялся.

Йен не шелохнулся.

Герцог не спеша обогнул стол – не угрожающе, а, скорее, осторожно. Словно давал себе время передумать и не сделать того, что собирался.

Йен утешил себя тем, что пистолет он не тронул.

Фальконбридж остановился прямо перед Йеном, глаза в глаза.

Йен не дрогнул. Мысль о том, что сейчас он может посчитать каждую ресницу у зятя, ему не нравилась, но он даже не моргнул.

Вот почему ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить – герцог держит что-то в руке.

В последний раз, когда герцог вот так надвинулся на него, в руках он держал пистолет.

Сегодня – какой-то лист бумаги.

– Титания принесла мне это сегодня утром. Это список качеств, которые она желает видеть в муже. Она предположила, что такой список может… быть… мне полезен.

И протянул лист Йену. Дернул бровью, требуя, чтобы тот взял.

Йен скептически посмотрел на него.

Взял двумя пальцами.

Герцог снова нетерпеливо дернул бровью, настаивая, чтобы он прочитал.

И Йен опустил взгляд на листок.

Сердце его дрогнуло, когда он увидел чернильные отпечатки ее пальцев по краям. И размытые пятна, похоже, от слез. Несмотря на все это, читалось легко.

Когда Йен добрался до конца страницы, бумага в его руках дрожала.

Руки Йена тряслись.

Он сделал глубокий, медленный вдох и посмотрел на герцога.

– Думаю, будет справедливым сказать, что она любит вас, Эверси. – В голосе Фальконбриджа звучала покорность и, как ни странно, нежность.

И чуть-чуть насмешка.

Йен понял, что ему трудно дышать.

– А как наш с вами счет? – сумел наконец выдавить он.

Мгновение колебания.

– Сравнялся.

Йен коротко кивнул.

– Хорошо. Моя жизнь опять в ваших руках, Фальконбридж. Что вы с ней сделаете на этот раз?

– Тэнзи, почему бы нам не съездить покататься?

Тэнзи подпрыгнула. Она как-то сумела одеться, принесла к себе в комнату чашку чая и даже потрогала лепешку, посыпанную сахарной пудрой, которую прислала ей наверх миссис де Витт. Лепешка так и осталась лежать на тарелке. И Тэнзи осталась в своей комнате, нервная, как пленница, которую вот-вот поведут на казнь. Вряд ли полагается так встречать день, когда ты должна обручиться.

– Но… – Внезапно она поняла, что никаких отговорок у нее нет. А выйти из дома будет наверняка приятнее, чем оставаться тут. Двигаться лучше, чем не двигаться.

Движение. Йен в любом случае уже на пути в Лондон. Может быть, он прямо сейчас стоит на палубе корабля.

Женевьева взяла Тэнзи под руку и потянула.

– Идемте. День для прогулки просто исключительный. Можно даже сказать, преобразующий.

Она безучастно смотрела в окно на проплывающий мимо Пеннироял-Грин.

Женевьева показывала достопримечательности:

– Посмотрите, вот там, на городской площади, переплелись два дуба! Знаете, о них даже легенда существует.

Тэнзи было все равно.

– Разве дом священника не выглядит прелестно после ремонта? О, и гляньте, вон академия мисс Мариетт Эндикотт. Они добавили новое крыло с тех пор, как вы были еще маленькой девочкой. Вы ее пом-ните?

Тэнзи безучастно покачала головой. Она помнила. Смутно. Просто не хотела разговаривать об этом.

– А сейчас мы проезжаем мимо дома О’Флаэрти. Он стал намного лучше за последний год. Они сделали новую крышу и ограду в паддоке.

Кто такие О’Флаэрти? Почему ее должна интересовать ограда в их паддоке?

Тут Тэнзи начала задумываться о том, куда, черт побери, они вообще едут. Это все меньше походило на праздную прогулку в карете с целью развлечь ее и все больше – на поездку с какой-то определенной целью.

И тут она выпрямилась. Виды за окном вдруг сделались чуть более знакомыми. Что-то такое есть в выступающих слева скалах… небольшой подъем и изгиб к дороге…

По рукам побежали мурашки.

– Куда мы едем, Жене…

Перед глазами возник дом, и Тэнзи ахнула.

– И посмотрите. Вот мы и в Лилимонте, – без всякой необходимости сообщила Женевьева. – Мне вдруг пришло в голову, что вы не видели его с самого детства.

– Нет, – выдавила Тэнзи.

Лакей помог ей выбраться из кареты, и она машинально зашагала к дому, как притянутая на веревке. Он выглядел совершенно таким же, разве что нуждался в покраске, а сад в прополке. Каменная ограда, залитая светом низко опустившегося солнца, по-прежнему отливала янтарем. Окна поблескивали, как смеющиеся глаза. Она легко вообразила пятилетнюю себя и своего брата, смотрящих из одного из них.

Женевьева стояла возле кареты.

– И гляньте, – сказала она. – Калитка в сад открыта. – И показала в ту сторону.

Тэнзи повернулась. Деревянная калитка действительно была слегка приоткрыта, словно предвкушала ее появление.

– Вы не против? – нетерпеливо обернулась Тэнзи к Женевьеве. – Можно нам?

– Да! Давайте мы с вами… о, проклятье! Я уронила в карете перчатку… идите вперед, Тэнзи, я вас догоню. Я знаю, вам не терпится посмотреть.

Тэнзи толкнула калитку и неподвижно замерла.

Детство вернулось с такой скоростью, что закружилась голова. Все разрослось и перепуталось, но дорожка оставалась на месте, хотя и заросшая травой, и все ее любимые деревья никуда не делись, ива по-прежнему занавешивала стены, а в саду стоял мужчина.

В саду стоял мужчина!

– Йен.

Рука метнулась к сердцу. Она не сказала это, а выдохнула. Имя так быстро подскочило к горлу, что она едва не задохнулась.

Он долго молчал. Они уставились друг на друга, как двое безмозглых существ, никогда раньше не встречавших людей.

– Я сплю? – спросила наконец Тэнзи.

– Нет.

Тэнзи подскочила и резко повернулась назад, на звук быстро отъезжающей кареты. Сделала шаг к калитке и застыла.

Снова повернулась назад.

Сердце превратилось в молот.

– Пожалуйста, не уходи, не выслушав меня, Тэнзи.

– Ну, теперь мне не на чем уехать, – рассудительно заметила она. – Надо полагать, меня здесь просто бросили.

Он заулыбался.

Она отвернулась; его улыбка была настолько хороша, что она просто не могла ее выдержать.

И, не в силах устоять на месте, решила обойти сад.

Тэнзи толком не слышала ни собственных шагов, ни птичьего щебета, расхаживая по заросшему травой саду. Потрогала цветок. Другой. Протянула руку и любовно провела пальцами по теплой каменной стене. Она шагала по дорожке, аккуратно ставя одну ногу перед другой, но не могла посмотреть на него. Не смела посмотреть. Пока еще нет.

Что, если это все-таки сон? Глаза защипало от слез. Получить все, что хочешь, а потом проснуться – нет, это чересчур жестоко.

Но ведь она не трусиха! Тэнзи остановилась и повернулась.

От выражения лица Йена коленки у нее подогнулись и ноги стали ватными.

– Почему мы здесь, Йен? Разве ты не должен готовиться к отплытию на корабле?

Голос его зазвучал нежно.

– Во-первых, хочу, чтобы ты знала – Лилимонт теперь твой. Принадлежит только тебе – если ты его хочешь. И не имеет значения, что ты решишь насчет своего будущего.

Сердце ее остановилось.

– Ты купил этот дом… для меня?

– Я купил этот дом для нас, но если никаких «нас» не будет, он принадлежит тебе.

Тэнзи уставилась на него.

– Я не пони…

– Я люблю тебя. – Он произнес это почти нетерпеливо, словно выстрелил из мушкета.

Время остановилось. Птицы прекратили петь.

Слова эхом отдались в тихом саду.

Волшебные слова: Тэнзи ощущала их всюду, они растекались по телу. А потом, внезапно, перестала ощущать под ногами землю и ничуть не удивилась бы, опусти она глаза и обнаружь под ногами облако.

– Что ты сказал? – прошептала она.

Только потому, что хотела услышать это еще раз.

– Я люблю тебя. Люблю. Это так меня поражает, и я не понимаю, как сумел прожить столько лет без тебя. Привык считать, что в поисках покоя я должен двигаться, должен непрерывно искать, пока не обойду каждый уголок нашего мира. Но… Тэнзи… мой мир – это ты. Ты мой дом, и как ни иронично это звучит, ты мой покой, хотя с тех пор, как мы встретились, я не знал ни минуты покоя. Но мне это нравится. И если ты окажешь мне честь и станешь моей женой, я всегда буду любить тебя сильнее, чем кто угодно в этом мире. Остаток своих дней я посвящу тому, чтобы делать тебя счастливой. Ты должна выйти за меня – ну, то есть если не хочешь увидеть, как я умираю. Выйдешь?

– Это прекрасная речь, Йен, – помолчав, сказала Тэнзи.

– Спасибо. – Он с тревогой смотрел на нее.

– Куда более вразумительная, чем та, что ты произнес на балу.

– Спасибо, – повторил он голосом скованным и напряженным.

Ах, ну зачем она его дразнит?!

– А если я скажу, что не люблю тебя?

– Я отвечу, что ты лжешь. – И Йен, широким жестом вытащив на свет ее список, помахал им.

Тэнзи уставилась на него, приоткрыв рот.

И покраснела.

– Его отдал мне Фальконбридж. И свое благословение. Так что можешь спокойно сказать это, Тэнзи.

Она глубоко вздохнула и взяла его за руку.

Рука немного дрожала. Впрочем, ее рука тоже.

Теперь, держа Тэнзи за руку, Йен резко подтянул ее к себе. Прижал к надежному теплу своего тела. Обнял. Провел ладонями по спине, словно заявляя на нее свои права и убеждаясь, что она настоящая и принадлежит ему.

– Скажи, – шепнул он.

– Я люблю тебя, – прошептала она в ответ. – Почту за честь стать твоей женой. И я думаю, что мое имя будет звучать осмысленно только в том случае, если к нему присоединить фамилию Эверси.

Йен поцеловал ее, скрепляя это обещание. Он был нежным, этот поцелуй, и неторопливым, и глубоким, соединяя их вместе, душу с душой.

А когда он оторвался от ее губ и прижался лбом ко лбу, Тэнзи прошептала:

– Кажется, я вижу звезды.

– Конечно, видишь. И уж я позабочусь, чтобы ты видела их всегда. Каждый. Раз.

Йен получил специальную лицензию, чтобы они могли пожениться весной на скромной полянке в лесу, ничем не отличающейся от других, за исключением изобилия полевых цветов, всё американских экспатриантов. Он сверился с книгой в библиотеке и приготовил сюрприз для Тэнзи, посадив их гораздо больше, чем она привезла с собой.

Эти американские цветы помогали ей почувствовать, что родители и брат всегда с ней.

На венчание явилась целая толпа горожан, а также многочисленные Эверси, включая Сильвейнов, приехавших ради такого случая в Пеннироял-Грин, и слуг. Службу вел преподобный Адам Сильвейн, и даже он не смог провести ее, не замолкая время от времени, чтобы подозрительно откашляться.

Плакали все, хотя и по разным причинам. Право же, говорили самые великодушные, молодец Йен Эверси, что вовремя перехватил мисс Дэнфорт, поскольку она вызвала в Пеннироял-Грин временное безумие.

И каждый мужчина, кто вел себя как болван, был прощен, потому что самым большим болваном показал себя Йен Эверси, в результате чего выиграл эквивалент (по его собственным словам) тысячи кубков Суссекса в состязаниях по стрельбе.

– Прекрасный вид, вам не кажется? У этих цветов на удивление много оттенков. Совершенно прелестный день для свадьбы. Такой теплый, ясный и солнечный. Разве она не красавица? Никогда не думала, что доживу до дня, когда Йен решится надеть на себя оковы. Он даже согласился занять тот пост в Ист-Индской компании, поэтому часть времени будет проводить в Лондоне. Но она определенно прелестна. Вряд ли он с ней соскучится.

Оливия нервничала. Она без остановки болтала какую-то ерунду, а ведь Оливия никогда не болтала зря, тем более ерунду. Лэнсдаун, напротив, молчал каким-то озабоченным молчанием. Молчанием подготовки к чему-то. Или он собирался сказать ей, что им придется расстаться, потому что все без толку, или…

– По всем правилам дождь должен пойти прямо…

– Оливия.

Она замолчала и глубоко вздохнула.

– Я знаю, что ты меня не любишь, – сказал он.

Она едва не поперхнулась, потрясенная.

– Я…

Он избавил ее от продолжения.

– Но думаю, что однажды полюбишь. А до тех пор я буду рад посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать тебя счастливой. Потому что твое счастье – это и мое тоже.

– О… – У нее полностью перехватило дыхание.

Он замолчал и повернулся к ней.

– Оливия… моя дорогая, прекрасная Оливия… ты окажешь мне честь и станешь моей женой?

Она уставилась на него так, будто никогда в жизни не видела. Руки ее метнулись к лицу. И упали.

Так, словно она ничего подобного не ожидала.

Посмотрела на Лэнсдауна.

Он стал ей дорог или просто стал привычным, а иногда это одно и то же.

Так она себе сказала.

Потому что уже ничего не понимала.

Интересно, поймет ли хоть когда-нибудь.

Всего одно слово, подумала она. Слово, от которого зависит вся ее дальнейшая жизнь. Слово, которое определит, есть ли у нее будущее. Нужно только открыть рот и произнести его.

Это так же просто, как подбросить монетку. Так она себе сказала.

Сердце колотилось, как кулак об стену.

– Да, – негромко произнесла она.

Выложила свое слово. Оно показалось ей до странного тяжелым. Как монумент. Или надгробная плита.

Он закрыл глаза и одними губами произнес: аллилуйя.

И долго, прерывисто вздохнул. Лицо его засияло счастьем.

Ну, хотя бы это: она обладает властью сделать кого-то в высшей степени счастливым, а это настолько близко к собственному счастью, насколько она вообще в состоянии его почувствовать.

И может быть, однажды она сумеет понять разницу.

– Я бы хотел поцеловать тебя, – сказал он.

– Я бы тоже.

И поняла, что это правда.

Он сгреб ее в объятия.

И в этот момент она почувствовала себя девчонкой. Прошло много времени, очень много, с тех пор, как ее целовали. И если крохотный уголок в ее сердце, где в глубоком подвале хранились воспоминания, взвыл о предательстве, она его проигнорировала. Лайона здесь нет, а Лэнсдаун есть, и она все еще молода.

Сонные, уставшие, более счастливые, чем любые другие два человека на планете с начала времен (во всяком случае, Йен категорически это утверждал), Йен и Тэнзи переплелись руками и ногами после четвертого раунда страстной любовной схватки в своем новом доме.

– Я хотел подарить тебе кое-что, Тэнзи, когда мы останемся одни. Закрой глаза и протяни ладонь.

– Очень смешно, Йен. Он такой большой, что мне придется держать его двумя руками.

Он засмеялся.

– Просто сделай, как я прошу.

Она закрыла глаза, и он положил ей на ладонь что-то, похожее на ощупь на очень тонкую цепочку.

– Теперь открывай.

Она посмотрела на маленькую золотую лужицу на ладони. Подцепила мизинцем и подняла. Действительно цепочка.

С нее свисала крохотная золотая звездочка.

Йен был вознагражден сторицей, увидев, как ее глаза наполняются слезами. А потом Тэнзи рассмеялась.

– Подарок! Подумать только, еще один подарок от Йена Эверси!

– Я обнаружил, что мне нравится их дарить.

Восхищаясь, Тэнзи провела пальцем по крохотной, простой, изысканной звездочке. Не дорогой. Но безупречной.

– На ней гравировка!

– Переверни ее, Тэнзи, и прочитай.

Она перевернула и прочитала вслух:

– «Навсегда». – Мое любимое слово! – восторженно воскликнула она.

– И мое тоже. Теперь это наше слово.

Примечания

1

Селки – люди-тюлени, мифические существа из шотландского и ирландского фольклора.

2

scarlet woman (библ.) – жена, одетая в багряницу, продажная женщина (дословно – «алая женщина»).

3

Ратафия – миндальный ликер.

4

Лу, или лантерлу – карточная игра. Когда-то была одной из самых распространенных в Европе. Есть несколько вариантов этой игры – трехкарточное, пятикарточное, ирландское лу.

5

Уолтер Рэли – английский придворный, государственный деятель, поэт и писатель, историк, фаворит королевы Елизаветы I. Прославился каперскими нападениями на испанский флот, за что получил рыцарство в 1585 году.

Content

Джулия Энн Лонг
Грешная и желанная

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания