Сильвия Сарк

Гувернантка

Глава 1

Ветер, несшийся с Финского залива, был резким и холодным. Молодая женщина на борту парохода, который собирался причалить к мосту Святого Николая, подняла к лицу меховую муфту, и потеплее укуталась в пушистую шаль, почти скрывавшую ее новый капор. Она едва не задохнулась, когда холодный порыв ветра обжег ей щеки. Ледяной воздух бодрил и волновал, словно первое дыхание жизни, от которого захлебывается новорожденный.

«В каком-то смысле, — подумала девушка, — я и есть новорожденная. Я начинаю новую жизнь». Она поежилась. Перед ней раскинулся город с золотыми куполами, зелеными крышами соборов и домов и санями, скользящими по голубоватому снегу. На мгновение она замерла, очарованная волшебством открывшейся взгляду красоты. Морозный воздух, звон бубенцов, развевающиеся на ветру молочно-белые гривы лошадей, легко несущих сани вдоль Невы… Экипажи проносились по набережной, словно фантомы среди падающих хлопьев снега. Это был сказочный сон. Под бескрайним, словно замороженным небом, на фоне танцующих снежинок, картина городской жизни казалась заключенной в огромный кристаллический шар, наполненный чистейшим, прозрачным воздухом.

Перед ней предстал Санкт-Петербург, столица имперской России. Шел 1860 год. Двадцатилетняя Софи Джонсон, дочь английского адмирала, ныне покойного, прибыла в этот северный город на должность гувернантки при дочерях князя Петра Разимова, владеющего пятьюдесятью тысячами крепостных душ и несколькими поместьями в разных краях России.

Девушка стояла молча среди всеобщей суматохи. Могучая река, местами скованная льдом, вспенивалась и била кусками льда о борт парохода. Одетая в темно-зеленое пальто с тяжелой пелериной, отороченной коричневато-рыжим мехом, темно-зеленый бархатный капор, она была сама скромность и сдержанность. Зеленый цвет капора, оттенял ее зеленые глаза, разделенные, четким пробором волосы отсвечивали темным золотом. В уголках красиво очерченного рта угадывались твердость и решительность.

Софи улыбнулась, следуя по сходням за здоровенным, старавшимся сохранить равновесие матросом, который нес на плече ее сундук. В другой руке он держал саквояж. Софи во все глаза рассматривала пристань, пытаясь отыскать человека, который должен был встречать ее. Наконец она заметила заинтересованный взгляд высокого мужчины в меховой шапке и длинном сером пальто. Еще раз внимательно глянув на нее, он обернулся и что-то быстро сказал кучеру, закутанному в подбитый мехом кафтан. Кучер тут же принялся смотреть из-под нахлобученной на глаза шапки в ее сторону, стараясь удержать лошадей, которые фыркали паром и нетерпеливо перебирали копытами. Высокий мужчина направился прямо к Софи.

— Мисс Софи Джонсон?

— Да. — Девушка вдруг поняла, что ей трудно говорить. Этот чужой мир выглядел таким странным, таким не похожим на ее родной Ричмонд…

— А я — Эдвард Хенвелл. Учу английскому языку Алексиса Карловича, юного племянника князя.

— О! — воскликнула Софи с облегчением и добавила уже спокойно: — Мне не говорили, что у князя есть племянник.

— Он вряд ли подошел бы на роль вашего воспитанника, — улыбнулся Эдвард Хенвелл. — Вы увидите, что с вас довольно и двух девочек, уверяю, мисс Софи.

— У меня дома остались братья и сестры. — Софи старалась сдержать слезы. — Так что две маленькие девочки не принесут мне большого беспокойства.

— Разумеется, нет. Не то, что Алексис — энергия бьет в нем ключом. Он невероятно упрямый, но замечательный юноша. Князь в нем души не чает. Однако, Софи Ивановна, мы замерзнем, стоя здесь.

Он взял ее под локоток, и, перешагивая через булыжники, они направились к поджидавшей тройке. Софи взглянула украдкой на своего спутника. Высокий, девушка едва доставала ему до плеча, выразительное, энергичное лицо, густые темные брови, легкая ироничная улыбка.

— Ко мне будут обращаться на русский манер? — поинтересовалась она.

— О нет. Вас будут величать мисс Джонсон. Я позволил себе эту маленькую вольность, чтобы заставить вас улыбнуться. Вы выглядите немного печальной. От Англии до Петербурга путь неблизкий.

— От Англии до Петербурга путь и вправду неблизкий. Но я сама его выбрала, — твердо возразила Софи, желая пресечь дальнейшее проявление сочувствия.

Они подошли к экипажу, под кружащимися хлопьями снега лошади нетерпеливо переминались, трясли гривами. Бубенцы на их упряжи мелодично позвякивали.

— А вот и наша наставница, — сообщил Эдвард, — мадемуазель Альберт, французская гувернантка.

Из возка, высунулась женщина лет сорока пяти, закутанная в бесчисленные одежды и шали.

— Здравствуйте, мисс Джонсон, — произнесла она, на чистейшем английском с едва уловимым французским акцентом. Софи разглядела ее лицо землистого цвета и темные глаза. Над верхней губой пробивалась тонкая полоска темных волос. — Не тратьте зря время, — добавила мадемуазель Альберт, прерывая ответное приветствие Софи. — Забирайтесь поскорей внутрь. Лошади заждались, да и кучер Федор тоже.

Софи с помощью Эдварда Хенвелла устроилась на сиденье. Ее сундук и саквояж пристроили на возок. Федор взмахнул кнутом, и лошади понеслись. Быстрая езда, звон бубенцов, стук копыт и обжигающий мороз привели Софи в восторг.

Ехали молча. Мадемуазель Альберт закуталась в шали, Эдвард неотрывно смотрел вперед, не желая показаться назойливым. Ничто не мешало Софи погрузиться в воспоминания о суматошных днях, когда она, воспользовавшись подвернувшимся ей благодаря письму старинного друга их семьи, капитана Палмера, случаем, приняла решение ехать в Россию.

— При сложившихся обстоятельствах, мама, я могу зарабатывать на жизнь в любом месте, — заявила Софи матери. — Так почему бы не в Санкт-Петербурге?

— В России?! — воскликнула мать. — Это так далеко! К тому же я слышала, что тамошние жители сродни дикарям.

— Князь Разимов не похож на дикаря, — возразила Софи. — Капитан Палмер знаком с ним. Он рассказывал, что у него прекрасный дом, обставленный изящными вещами. К тому же маленькие девочки остались без матери. Они по возрасту как наши Джейн и Генриетта.

— Только они счастливее Джейн и Генриетты, — вздохнула мать. — Им никогда не придется зарабатывать на жизнь самим. Но пенсии отца не хватает, чтобы обучить и воспитать вас семерых. Наш долг — сделать для мальчиков все, что в наших силах, как завещал твой папа. Он, так надеялся на…

— Мама, мы должны смотреть в будущее, а не в прошлое. К тому же у нас есть замечательный дом в Ричмонде. Я скоро смогу сама позаботиться о себе, и Аделаида тоже.

Аделаиде, самой красивой из четырех сестер, стройной кудрявой блондинке с небесно-голубыми глазами, недавно исполнилось семнадцать. Она была помолвлена и собиралась выйти замуж этим летом. Софи не будет на ее свадьбе. «Я должна ехать. Сейчас или никогда», — сказала она себе.

— Ты всегда была самой смелой. Я бы ни за что не отважилась уезжать так далеко от дома. К тому же мама говорит, что там небезопасно, — заметила Аделаида.

— Чепуха! Хотя вряд ли я могу сказать, такое маме. Я буду получать приличное жалованье. Как оказалось, хорошие гувернантки-англичанки в России редкость. Я имею в виду настоящих леди с образованием, какое посчастливилось получить мне, пока еще был жив папа. Мне бы хотелось посмотреть на мир, прежде чем я выйду замуж. Хотя, конечно, и здесь, у нас, чудесно, среди зеленых полей и лесов.

— Может случиться, у тебя не будет возможности выйти замуж, — заметила Аделаида. — К сожалению, не в обычаях гувернанток заводить семью. Да и замкнутая ты, хотя Эдмунд говорит, что у тебя прекрасные глаза.

Софи с нежностью улыбнулась, вспомнив об Аделаиде; сестра будет жить в уютном домике под надежной защитой Эдмунда. «В то время как я, — подумала она, — в то время как я… Возможно, Аделаида права, и я никогда не стану общительной, и мне уготовано одиночество».

Ее вновь охватило волнение, ведь она ехала в дом одного из самых богатых аристократов Петербурга… Будущее виделось ей в радужном свете. Софи, которой раньше не приходилось покидать родные места, поражалась собственной смелости.

Эдвард Ханвелл глянул на ее спокойно-безмятежное, без единого признака смятения лицо и вспомнил о своей сестре Милли. Он попытался представить ее на месте мисс Джонсон. Но не смог. Милая его сердцу девочка не обладала решительностью мисс Джонсон. Однажды он послал сестре веер, купленный в Париже, и восторгу ее не было границ:

— Ты только подумай, дорогой Эдвард, какой путь проделал этот восхитительный веер! Из Парижа — в твою дикую Россию, а оттуда — ко мне в Дорсет!

Милли была уверена, что после того, как брат согласился служить в России, они потеряли его навсегда. От одной только мысли, что молодая девушка могла отправиться одна в холодную, чужую страну, Милли лишилась бы чувств.

Эдвард, взглянул на мадемуазель Альберт. Та, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Их взгляды скрестились над головой Софи. В темных глазах француженки светилась враждебность. Но эта враждебность относилась не к нему, Эдвард знал, а к юной англичанке, сидящей между ними.

Особняк князя в Петербурге и в самом деле показался Софи настоящим дворцом. Позже, после нескольких попыток подсчитать, она пришла к выводу, что под одной крышей с князем проживают не меньше восьмидесяти человек — приближенных к семье родственников, приживалов, слуг, гувернанток и наставников, часть из которых была на службе, а часть на пенсии, продолжая доживать свой век под одним кровом с бывшим хозяином.

Парадная дверь, распахнутая настежь слугой в ливрее, словно приглашала в просторный холл с мраморными колоннами. Мадемуазель Альберт, опередив Софи и Эдварда, сразу показала себя властной. Перекинувшись парой слов со слугой, она велела Софи идти за ней. Отвесив глубокий поклон обеим дамам, Эдвард Хенвелл поспешил удалиться. Следуя за мадемуазель, Альберт по длинным, устланным богатыми коврами коридорам, Софи мельком успела заметить просторный салон в кремовых и золотых цветах с мерцающими канделябрами. Наконец мадемуазель Альберт остановилась перед одной из дверей и постучала. Лакей отворил дверь.

— Мадемуазель Альберт, мисс Джонсон, — объявил он, пропуская их внутрь.

Это был роскошный дамский будуар с зеркалом в резной раме, с обитой мягким бархатом и шелком мебелью и множеством маленьких столиков, на которых красовались дорогие безделушки и хрустальный туалетный прибор, украшенный эмалью и драгоценными камнями. Огромная, облицованная кафелем печь источала живительное тепло. Занавеси из дамасского шелка еще не задернули, и через окно виднелись золотые шпили и купола на фоне голубоватого сумеречного неба. На красном диване у окна сидела освещенная светом лампы рыжеволосая женщина. Она окинула Софи пристальным взглядом карих глаз, от которых не утаилось ни единой детали ее облика.

— Вы мисс Джонсон? Софи сделала реверанс.

— Надеюсь, мадемуазель Альберт, вы сообщили мисс Джонсон, кто я такая?

— Нет, Елена Петровна, у меня было так мало времени.

— Вы не успели сделать это по дороге сюда?

— Вы же знаете, Елена Петровна, Федор так гнал лошадей, что невозможно было дышать. Вы же знаете, холодный воздух губителен для моих легких…

— Хорошо. Что ж, мисс Джонсон, я принимаю и приветствую вас в этом доме, поскольку у князя нет жены. Я его кузина, а мистер Хенвелл — наставник моего сына Алексиса. В ваши обязанности будет входить обучение только дочерей князя, Татьяны и Екатерины. Французский язык они изучают под руководством мадемуазель Альберт, а немецкий — фрейлейн Браун. Князь выразил желание, чтобы английский его дочерей был безупречен.

— Как ваш, мадам, — искренне похвалила рыжеволосую женщину Софи.

— За это следует благодарить мою гувернантку-англичанку. Надеюсь, вы будете столь же старательны, — ответила высокомерно Елена Петровна.

— Я тоже надеюсь, мадам. — Софи вновь присела в реверансе.

— Проследите, чтобы мисс Джонсон со всем ознакомилась, — велела Елена Петровна. — Ведь она должна чувствовать себя здесь как дома. Вы прибыли к нам, — добавила она, обращаясь к Софи, — с самыми лестными рекомендациями. И я не сомневаюсь, что благодаря вашим заботам мои маленькие племянницы станут настоящими леди. Вы кажетесь девушкой умной и образованной. Хотя судьба преждевременно лишила вас отца, вы не должны позволять этому прискорбному факту омрачать вашу новую жизнь.

— Не думаю, что мне это грозит, мадам.

— Я считаю своей обязанностью напомнить, что Господь посылает нам испытания, которые мы должны принимать со смирением. А теперь, я думаю, мисс Джонсон утомлена с дороги. Вверяю ее вашим заботам, мадемуазель Альберт. Ей незачем видеть детей раньше завтрашнего утра. Это время понадобится вам, — добавила она, обращаясь к Софи, — чтобы привыкнуть к новой обстановке. Если вы в чем-нибудь будете испытывать нужду, вам что-нибудь понадобится, вам стоит только попросить, и все будет исполнено.

Предоставленная Софи комната находилась почти на самом верху огромного дома — этажом выше комнаты мадемуазель Альберт. Ей также выделили горничную. Маша уже распаковала сундук и собиралась развесить платья во вместительном гардеробе, когда мадемуазель вновь появилась и велела горничной удалиться.

— Есть что-либо, о чем вы хотели бы спросить у меня? — Зловещая фигура в черном платье, украшенном вышивкой из стразов на груди, будто нависла над хрупкой девушкой.

— Осмелюсь думать, что о многом, — ответила Софи. — Но сейчас я так устала… с трудом могу думать! Вы так добры, мадемуазель Альберт, что говорите со мной по-английски. Сомневаюсь, смогла бы я сейчас вспомнить хотя бы слово по-французски. У меня так много новых впечатлений… этот дом… он кажется мне настоящим дворцом!

От слов Софи лицо мадемуазель Альберт словно потемнело.

— Вы заметили, что я свободно говорю по-английски. У меня прекрасный словарный запас, и мне кажется, что выписывать вас сюда из такой дали, было излишним. Однако вы здесь, и я не собираюсь чинить вам препятствия. — Не сумев справиться с волнением, мадемуазель говорила теперь с заметным акцентом, который, должно быть, сама почувствовала, поскольку поспешила добавить более спокойным тоном: — В России время ценят крайне мало, как вы позже узнаете сами. Так что не следует торопиться и вникать во все подробности. Всему свое время.

— Я теряюсь в догадках, как мне обращаться к кузине князя, — посетовала Софи. — Я была бы очень рада…

— В России принято, чтобы близкие знакомые и прислуга, а мы, относимся к последним… — Гувернантка помолчала и, пожав плечами, продолжила: — Пожалуй, и к тем и к другим. Однако здесь не принято обращение «мадам», «миссис» или «мистер». Обращаться следует по имени и отчеству, то есть имени отца. Так, Елена Петровна — это Елена, дочь Петра.

— А как нужно обращаться к князю, мадемуазель Альберт?

— Будет прилично, если вы станете называть князя его сиятельством. Близкие, зовут его по имени. Я нахожусь в услужении у князя уже десять лет. И, видимо, закончу свою жизнь под крышей этого дома.

Глаза Софи наполнились слезами. Слова мадемуазель Альберт напомнили ей о том, как далеко она от родного дома и что теперь она тоже что-то среднее между знакомой и прислугой. Софи слышала за спиной голос мадемуазель:

— Елена Петровна говорит, что в нашей жизни многое зависит от воли Божьей. В этом есть определенная правда. Но она имела в виду не только это, я знаю.

— Я не стану возражать, — отозвалась Софи. — Человек может менять место, но, где бы ни был, он должен исполнять свой долг.

— Князь и его кузина придерживаются разных мнений относительно предмета, о котором теперь принято говорить повсюду. Я имею в виду освобождение крепостных. Князь, всецело за. Он считает, будто это справедливо, хотя сам может потерять многое. А Елена Петровна не желает даже слышать об этом. Как и многие другие, она полагает, что все должно оставаться по-прежнему, а все перемены от дьявола.

— Наверное, князь добрый человек, — задумчиво произнесла Софи.

— Разумеется, этого желает и царь, — продолжила мадемуазель Альберт. — Александр намерен осуществить эту реформу. Но, полагаю, это очень опасная затея. Почему бы не оставить все как есть, как говорит Елена Петровна!

Софи, несмотря на исходящее от печи тепло, поежилась. В доме чересчур жарко. И в ее комнате тоже. В этой крохотной частичке огромного здания было намного теплее, чем в маленькой спальне родного дома в Англии. Тогда почему ее бросило в дрожь, словно от какого-то дурного предчувствия? В другом конце комнаты, в углу перед иконой, теплился красноватый огонек лампады. Созерцание иконы подействовало на Софи успокаивающе, хотя Аделаида назвала бы это идолопоклонством. Свет мерцал на нимбе святого, придавая лику мягкость и доброту. Каким окажется князь?

— Должно быть, он хороший человек, — повторила девушка. — Князь, я имею в виду.

— Каким бы хорошим он ни был, что стоящего в том, чтобы отпустить на волю пятьдесят тысяч крепостных, которых он кормил и поил? Не вижу здесь ничего умного. Холопам лучше оставаться там, где они находятся, — под защитой своего хозяина.

— Мне трудно об этом судить, — заметила Софи, — поскольку я ничего об этом не знаю. Я недостаточно умна, чтобы беспокоить себя подобными вещами.

Мадемуазель Альберт бросила на Софи острый взгляд. «Нет, — подумала она, — возможно, ты недостаточно умна, чтобы понимать вещи из мира мужчин, но твоего ума вполне хватит, чтобы понять вещи из мира женщин. Ты молода, и у тебя красивые глаза. — Она непроизвольно дотронулась до темных усиков над губой. — Ты здесь не нужна. Юность тянется к юности. Ты отнимешь у меня Татьяну и Екатерину. Зачем понадобилась англичанка, когда есть я?»

Покидая комнату, женщина обронила:

— Ваш путь был долгим и утомительным. Я приказала принести ужин вам в комнату, так что вы можете ложиться спать, если пожелаете.

— Как предусмотрительно с вашей стороны, мадемуазель!

Когда француженка покинула комнату, вошла Маша с зажженной лампой. За ней явился лакей в белых перчатках. Поставив поднос, покрытый белоснежной салфеткой, на столик, он с поклоном удалился.

Маша и Софи посмотрели друг на друга.

— Parlez-vous Frangais?[1]

Маша присела в глубоком реверансе, улыбнулась, затем поднялась и, махнув рукой, сказала что-то по-русски. Потом подвинула стул для Софии, и сервировала ужин. Софи улыбнулась и уселась за столик. «Теперь я вижу, — подумала она, — что должна приступить к изучению русского как можно скорее». Дымящийся борщ оказался восхитительным. К тому времени, как девушка покончила с едой, она почти спала, поэтому с радостью утонула в мягкой перине, заботливо взбитой горничной.

Утро обещало быть насыщенным. Сразу после завтрака мадемуазель Альберт провела Софи в классную комнату познакомиться с ее будущими ученицами.

Кареглазой Татьяне было десять, а голубоглазке Катерине восемь лет. Представив княжнам новую гувернантку, мадемуазель Альберт демонстративно покинула комнату.

— Как вас зовут? — спросила Татьяна, разглядывая Софи с неприкрытым интересом.

— Софи.

— Тогда ваши именины 17 сентября. А ваша покровительница — святая София. Вас назвали в честь ее, да?

— Меня назвали в честь моей бабушки.

— Но, — возразила Екатерина, — бабушка не может быть святой.

— Моя, можно сказать, была ею, — улыбнулась Софи. — Хотите, я расскажу вам о ней? И еще о том, что в моей стране, не так как в вашей?

— О, пожалуйста, мисс Джонсон, расскажите нам! — воскликнули в один голос девочки.

— Это так интересно! — упрашивала Татьяна. — А то уроки мадемуазель такие нудные! Я только что выучила это английское слово. Ну-дны-е!

Софи улыбнулась. Девочки, вероятно, развлекали бедную мадемуазель Альберт, подумала она. Но эти маленькие головки тоже нуждались в развлечении. Она посмотрела сначала на Катерину, ровесницу Генриетты, потом на Татьяну и, несмотря на окружающую их роскошь, прониклась жалостью к бедняжкам.

Софи заметила, что на французском, говорит вся семья, но английский употребляет только Елена Петровна. Прибегнув, к своим познаниям во французском и немецком, Софи смогла объясняться также с фрейлейн Браун.

Усевшись на стулья, маленькие девочки устремили выжидательные взоры на Софи. Одеты они были одинаково — в клетчатые платья с облегающим лифом и пышной юбкой. Джейн и Генриетта, припомнила Софи, носили похожие. Детские платьица украшали кружевные воротнички и манжеты. Перехваченные алой лентой локоны Татьяны доходили ей до плеч. Прямые волосы Екатерины ниспадали сияющим золотым потоком.

Софи привезла с собой экземпляр «Странствий пилигримов» на английском языке — поучительную книгу для чтения вслух — и английские сказки. Она вспомнила первое, выведенное прекрасным почерком предложение, которое заслужило похвалу ее собственной гувернантки. «Праздный ум — мастерская для дьявола. Джон Баньен». Как это справедливо! И все же… что-то в здешнем воздухе… в роскоши, красоте, величии вздымающейся волнами реки, бескрайнем голубом небе, золотых шпилях и куполах… что-то было такое, от чего странным образом замирала душа.

Софи отложила книгу с поучениями и взялась за сказки. Она решила направить усилия на разговорную речь, исправление грамматических ошибок и, прежде всего, на избавление от акцента, который принял у девочек легкое французское звучание. Ей сказали, что позже князь сам даст дальнейшие указания. Но пока он не появлялся.

В дверь постучали, и на пороге появился Алексис, красивый двенадцатилетний мальчик с большими карими глазами.

— Доброе утро, миссис Джонсон, — поздоровался он. — Меня прислали передать вам, что девочки должны идти на урок французского к мадемуазель Альберт. А мистер Хенвелл отведет вас к дяде Петру, который пожелал вас видеть.

— Папá дома! — воскликнули радостно девочки.

— А вот и мистер Хенвелл, — добавила Татьяна. Степенно поднявшись, они с важным видом присели в реверансе, попрощались с Софи и поздоровались с мистером Хенвеллом.

Когда девочки удалялись по коридору, послышался взрыв смеха. Алексис последовал за ними, а мистер Хенвелл ждал, пока Софи поставит на полку Джона Баньена и сказки.

— Надеюсь, вы хорошо спали, мисс Джонсон.

— Очень. Лучше, чем ожидала, — улыбнулась Софи.

— Кое-что вам может показаться здесь странным.

— Классная и есть классная, мистер Хенвелл. После того как я давала уроки своим младшим сестрам, в подобном помещении мне все хорошо знакомо.

Эдвард Хенвелл пересек комнату и глянул в окно:

— Снег тает. Скоро сойдет. Весна здесь поздняя. Еще совсем недавно все окна были в морозных узорах, но скоро в саду расцветет сирень…

— Это очень интересно, мистер Хенвелл. Но разве мы не последуем приказанию князя?

Эдвард Хенвелл улыбнулся:

— Это удивительная страна. Бескрайняя. Непостижимая. Полная, красоты… и меланхолии.

— Мой папа говорил, что меланхолия — следствие нездоровой печени. Но ведь нас ждет князь, не так ли?

— Простите меня, я присвоил несколько минут для себя. Князь не появится в библиотеке раньше десяти тридцати.

— Тогда вы прервали мой урок, мистер Хенвелл. Вернувшись от книжных полок, Софи села за стол с привезенной ею книгой. Мистер Хенвелл вызывал у нее непонятное раздражение. Что-то в выражении его лица выказывало превосходство. Она даже не взглянула на него и склонилась над книгой. Мимо открытых дверей классной, прошмыгнула Маша.

— Маша — дочь нашей прачки. Надеюсь, вы поняли, что ее русский, далек от чистого.

— Вам хорошо известно, мистер Хенвелл, что я не владею русским — ни чистым, ни каким-либо другим, — сердито буркнула девушка. Она едва не сказала «нечистым» и обнаружила, что покраснела.

— Я мог бы обучить вас русскому, — мягко отозвался мистер Хенвелл. — Поверьте, он вам пригодится. Мы скоро уедем в загородное поместье князя, и там вы убедитесь, что знание русского, весьма немаловажно.

Тон мистера Хенвелла обезоруживал. На этот раз Софи с благодарностью взглянула на него. У мистера Хенвелла нет причин интересоваться ею, он движим прямой задачей — обучить англичанку трудному и непонятному языку. Софи перехватила его взгляд. Карие глаза смотрели на нее из-под темных бровей с легкой иронией, на губах играла улыбка. Зеленые глаза Софи потемнели.

— Вы очень добры. Но я не хочу отнимать у вас время, мистер Хенвелл. Думаю, оно не менее ценно для вас, чем для меня мое. — Девушка с такой решимостью захлопнула книгу, что та выскользнула у нее из рук и упала на пол. Покраснев, Софи нагнулась поднять книгу, но Эдвард Хенвелл опередил ее.

— А! — воскликнул он. — Джон Баньен. Я тоже читал его «Странствия пилигримов». Превосходная приключенческая история.

— Как и сама жизнь, — обронила Софи.

— Вы, очевидно, находите ее такой, мисс Джонсон.

— Я с нетерпением жду, — произнесла Софи, игнорируя его насмешливый взгляд, — встречи с князем.

— Как и он с вами. Полагаю, князь находит весьма затруднительным управлять всем в доме, где нет хозяйки.

— Насколько я понимаю, князь должен дать мне указания, — со значением произнесла Софи.

— А вы упрямая, — усмехнулся Эдвард Хенвелл. — Это может вам пригодиться.

— Вы полагаете? — Глаза Софи блеснули.

Они были совсем близко друг от друга. Софи отдавала дань желанию покровительствовать, снисходительности и терпению этого человека… и все-таки она в них не нуждалась!

— У нас осталось четыре минуты, — напомнила Софи.

— Тогда мы успеем вовремя. Вашу руку, мисс Джонсон.

Перед Софи мелькали двери комнат, кланяющиеся лакеи… блеснул большой бальный зал с обитыми красным шелком диванами. Наконец Эдвард Хенвелл подвел ее к дверям библиотеки, где их ждал лакей. Эдвард наклонился к ней.

— Князь вас не съест, — прошептал он.

Софи сверкнула на него презрительным взглядом.

— Не забывайте, сэр, я дочь адмирала, — гневно прошептала девушка, снова почувствовав раздражение. Однако взяла себя в руки и вошла в библиотеку — просторную комнату с высокими окнами, у одного из которых стоял князь Разимов.

— Вы можете сесть, мисс Джонсон, — произнес он и обернулся к ней.

Глава 2

Глубокий, проникновенный голос князя поразил Софи. Выше среднего роста, стройный, но крепко сложенный, он был в то же время легок в движениях и изящен. Бархатный сюртук ладно облегал широкие, сильные плечи. Серые глаза, внимательно изучающие Софи, выдавали в нем человека умного и проницательного. Весь его облик производил сильное впечатление. Когда князь указал ей на стул, Софи успела заметить глубокий рваный шрам на тыльной стороне его ладони. Она поспешила отвести взгляд, но князь успел заметить ее реакцию.

— Рукопожатие медведя, — улыбнулся он.

— Весьма недружелюбного медведя, ваше сиятельство.

— Да, он не из ваших английских сказок. Софи засмеялась.

— Хорошо, когда женщину так легко рассмешить. Женщину, которая воспитывает детей. — Князь тоже сел за стол. — Я послал за вами, мисс Джонсон, чтобы выразить вам свои пожелания насчет детей. Но первым делом я хочу знать, удобно ли вы расположились и есть ли у вас все необходимое?

— Мне был оказан самый теплый и заботливый прием, — ответила Софи. — Уверяю вас. Чего же больше желать!

— Вот и хорошо. Тогда пойдем дальше.

Английский князя был превосходен. Софи стало понятно, насколько еще далеки от подобного совершенства его дочери.

— Я хочу, чтобы мои дети, владели английским безупречно. Как вы могли заметить, девочки свободно изъясняются по-французски, поскольку это язык семьи, к тому же они изучали его под руководством мадемуазель Альберт с рождения. Мадемуазель Альберт, — дальняя кузина моей покойной жены, которая пользуется гостеприимством моего дома и, смею надеяться, не пожелает искать ничего другого. Однако в последнее время я стал замечать, что Таня и Катя говорят по-английски с заметным французским акцентом. — Он помолчал. — Но это ни в коем случае не упрек мадемуазель Альберт.

— О, я не рассматриваю это как чей-то просчет. Князь склонил голову, и Софи заметила в его светлых волосах седину. Своим женским инстинктом она вдруг ощутила магнетическую привлекательность этого мужчины в расцвете лет и потупилась.

— Я не хочу читать вам нотаций, — улыбнулся князь, — но кое-что необходимо уяснить сразу. В большом доме, где так много женщин… — Он помолчал, вертя в руках ониксовую безделушку в форме головы с бирюзовыми глазами. Потом поднял глаза и встретился с вопросительным взглядом Софи.

— Умоляю ничего больше не говорить об этом, ваше сиятельство.

— Итак. Вы будете находиться с детьми в строго определенное время, и желательно за обедом. Свободная речь — ваша главная цель. Мои дочери займут полагающееся им место в обществе, а пока могут не забивать себе голову законами Архимеда, — сухо добавил он. — Я желаю, чтобы они вращались в свете с легкостью и грациозностью. Они должны как можно больше читать соответствующую их возрасту литературу, а также иметь знания по истории и архитектуре Петербурга. С этой целью вы будете сопровождать их в прогулках по городу. С вами будет Алексис и мистер Хенвелл. Разговор должен вестись, исключительно на английском. — Князь снова посмотрел Софи прямо в лицо. — Вы знакомы с историей, музеями и картинными галереями Петербурга, мисс Джонсон?

— Лишь поверхностно. До отъезда я прочла все, что смогла найти.

— Тогда вы должны исправить это положение с помощью мистера Хенвелла. Моя кузина, Елена Петровна Миронова, выделит время и составит расписание занятий, во время которых вы с мистером Хенвеллом будете вместе с детьми.

Софи непроизвольно поджала губы. Она не ожидала подобного условия и меньше всего желала его. Это не ускользнуло от внимания князя.

— Вы скоро узнаете, что мистер Хенвелл весьма способный и старательный наставник.

— Не сомневаюсь.

— Я уверен, вы будете прилежно исполнять свои обязанности. Вы не компаньонка, мисс Джонсон. И не ожидайте, что станете ею.

Софи задела резкость тона. Видимо, князь уловил ее недовольство, но ошибся в причине. И все же почему ей так не нравится мистер Хенвелл?

— Я буду глубоко признательна мистеру Хенвеллу за помощь, — произнесла Софи.

— Через два года Татьяна отправится в Смольный. И я рассчитываю, что эти два года вы пробудете с нами. А может, и дольше.

Два года показались Софи ужасно долгим сроком. Два года она не сможет видеться с семьей… за это время Аделаида выйдет замуж, познает радость семейной жизни и материнства. Софи спохватилась, что блуждает мыслями далеко, и отвлеклась от того, что говорил князь.

— Девочкам необходимо знание английской истории, — продолжил его сиятельство, — и позже, когда мы переберемся в деревню, — основы ботаники. Так что вы будете много гулять по полям, и все время дети должны говорить исключительно по-английски. Ваш голос и дикция, мисс Джонсон, безупречны и чисты. Смольный институт вас бы одобрил. — На этот раз губы князя тронула лишь тень улыбки.

— Вы очень добры, ваше сиятельство.

Софи знала, что Смольный институт благородных девиц — привилегированное учебное заведение для дочерей аристократов, где большое внимание уделялось воспитанию безукоризненных манер и совершенному знанию этикета.

Князь поднялся, а вместе с ним и Софи. Он поклонился, отпуская девушку, и вновь сел. Сделав реверанс, Софи направилась к двери, которая, словно по мановению волшебной палочки, отворилась прежде, чем она успела до нее дотронуться. Софи не обернулась, но все еще словно воочию видела перед собой князя, сидящего за столом и бесцельно вертящего в руках ониксовую головку. Его образ не покидал ее сердце… То был образ мужчины, внешнее спокойствие которого скрывало властность и силу.

Комната Софи встретила ее теплом кафельной печи. Лучи мартовского солнца, вестники весны, словно затеяли игру на полу под окном. Софи переступила через них и загляделась на бескрайнее небо, далекие купола, ощущая безмерность огромного города. Девушка мысленно представила руку князя, сильную, красивой формы, с глубоким рваным шрамом на тыльной стороне ладони. Медвежье рукопожатие. Она тогда засмеялась. Вместе с этими словами в комнату ворвалось нечто древнее, первозданное, словно внезапный ветер всколыхнул бархатные занавеси и пробежался по лицам смотрящих со стен предков. Вольный, дикий ветер. Несмотря на тепло комнаты, Софи поежилась. Она неожиданно испугалась себя, чувствуя пробуждение в душе странного, щемящего чувства, какого не знала прежде.

«Я такая же фантазерка, как и Аделаида, — подумала девушка, — и такая же глупая. Хоть тут и жарко, я пока не привыкла к здешнему холоду, так что нужно поскорей закутаться в шаль, если не хочу простудиться».

Накинув на плечи шаль, Софи уселась составлять список необходимых для занятия книг. Чем быстрее она узнает точное расписание своих занятий, тем лучше. Софи считала безделье самым непростительным грехом, а пока, пользуясь свободой, решила написать письмо домой.

«Дорогая мама. Я знаю, вы с нетерпением ждете письма, чтобы узнать обо всем, что случилось со мной с того момента, как я покинула дом…»

Ее перо словно бежало по бумаге, перечисляя все события, описывая славных воспитанниц и хозяев. О князе девушка сообщила: «Мне кажется, князь Разимов будет заботливым и справедливым хозяином. Он придает большое значение образованию детей. Его взгляды поразительны и глубоки». Но, подписавшись: «Ваша преданная и послушная дочь Софи», она решила, что князь, о ком она писала в письме, и тот, кого она видела в библиотеке, два разных человека. «У него на правой руке, — добавила Софи, — шрам, оставленный когтями медведя. Знаете, мама, я читала, что охота на медведей очень опасное занятие. Но я спешу заверить вас, что русские далеко не дикари».

Чистый, будто хрустящий, воздух обжигал лицо. Грациозные лошади, трясущие гривами и позвякивающие бубенцами, стремительно мчали карету вдоль Невы. На меховой шапочке Татьяны весело подрагивало перо. Коричневый мех придавал свет и глубину карим глазам девочки, обещавшей в недалеком будущем стать настоящей красавицей. Голубые глаза княжны Екатерины сверкали двумя яркими звездами, когда она выглядывала из-под соболиной накидки. Маленькая девочка смотрела на все с нескрываемым восторгом. Рядом, выпрямив спину, сидел Алексис. Мистер Хенвелл указывал Софи на достопримечательности великого города.

Теперь перед ними вздымалась ввысь величественная статуя Петра Великого. Какой необузданный конь под ним, подумала Софи, как могущественна рука, что указывает в сторону Невы!

Снег прекратился. Миновав роскошный фасад Зимнего дворца, они увидели вдалеке Петропавловскую крепость. Воздух, холодный и прозрачный, был словно наполнен колокольным звоном церквей и звоном бубенцов на лошадиной сбруе. Звенела также, устремляясь вдаль, река.

Было три часа пополудни. Морозное солнце играло лучами на шпилях и куполах соборов, на бронзовых решетках Летнего сада с заиндевелыми деревьями.

Софи взирала на живописный городской пейзаж с детским восторгом. Ей казалось, что окутывающая ее морозная мантия поддается под первыми, гулко пульсирующими ударами пробуждающейся жизни. Девушка будто впитывала окружающую красоту и ругала себя за неразумность и непонятно откуда взявшийся страх. Чего она боится? Софи не знала. Ведь бояться ей было нечего.

— О! — воскликнул Алексис. — А вот и Анна Егоровна! У нее самые быстрые лошади в Петербурге. Чудо, а не лошади, да, мистер Хенвелл?

Будущий гвардейский офицер, Алексис отдал честь. Сидящая в карете дама улыбнулась и поклонилась — очаровательная молодая женщина с изящным, заостренным лицом, почти скрытым мехом капора.

— Это и в самом деле чудесные лошади, — согласился Эдвард Хенвелл.

Что-то в его тоне заставило Софи повернуться к нему. Он улыбался, словно посвященный в тайну. Софи смотрела вслед карете, увлекаемой сказочными лошадьми, пока она не исчезла.

— Какая красавица, — тихо обронила девушка.

— Вы не хуже, мисс Джонсон! — с жаром заявила Татьяна, которая со свойственной детям горячностью поспешила выказать Софи свою преданность. Все, что касалось мисс Джонсон, в ее глазах выглядело совершенным.

— Я согласен с княжной Татьяной. Я тоже считаю, что капор очень идет мисс Джонсон, — улыбнулся мистер Хенвелл.

Как он смеет! Обсуждать ее внешность, да еще при детях! Стараясь сохранять спокойствие, Софи немного отодвинулась от мистера Хенвелла. Однако мужчина уловил ее движение, и тут же его взгляд стал насмешливым. Софи догадывалась, что, доведись им находиться в компании друг друга слишком много времени, ей пришлось бы держать себя в руках, чтобы не потерять терпение. Мистер Хенвелл обладал удивительной способностью выводить ее из себя. Вряд ли он делает это намеренно, размышляла девушка, стараясь избавиться от неприязни к нему.

И тем не менее, Софи была рада его помощи. С не меньшим интересом, чем дети, она слушала увлекательные рассказы об истории Петербурга, на которые мистер Хенвелл был неистощим.

— А на следующей неделе, — закончил он, — мы поедем в Эрмитаж.

— В музей! Как ну-д-но, — протянула княжна Екатерина, помахав меховой варежкой маленькому мальчику в проезжавшей мимо карете.

— Ничуть не нудно, — сделала замечание Софи. — Даже я читала об Эрмитаже. Там есть золотой павлин с хвостом, украшенным драгоценными камнями. Он распускает его, словно живая птица. А еще там есть золотой петух, который кукарекает, и золотая сова, которая вращает глазами, и все они прячутся в укрытие под золотым деревом.

— Я подарила бы вам золотого павлина! — произнесла Татьяна, влюбленно глядя на гувернантку.

— А я — золотую сову, — подхватил Алексис.

— А я, — заявила княжна Екатерина, — золотого петуха.

— Но тогда мистеру Хенвеллу ничего не осталось бы! — воскликнула Татьяна.

— А я подарил бы самую лучшую вещь, — вмешался мистер Хенвелл. — Я подарил бы мисс Джонсон золотое дерево, чтобы она могла прятаться под ним от дождя. — Он повернулся и серьезно глянул на Софи, но она сказала сердито в ответ:

— Мне кажется, вы все болтаете глупости. Как вернемся, напишете подробный отчет о том, что видели сегодня. На правильном английском!

— Ну вот, — с досадой заметила Татьяна, — вы теперь стали похожи на мадемуазель Альберт. Я передумала дарить вам павлина, моя дорогая мисс Джонсон.

И, словно в поддержку ей, веселая компания дружно рассмеялась.

В просторном холле у мраморной колоны их поджидала мадемуазель Альберт — темная фигура на фоне мраморной белизны. Когда дети, радостно щебеча, вошли в холл, мадемуазель резко оборвала их по-французски. Повернувшись к Софи, она добавила на английском:

— Манеры не менее важны, чем английский, мисс Джонсон.

— Я не заметила ничего предосудительного, — возразила Софи. Интересно, слышал ли мистер Хенвелл, поднимавшийся по ступеням вслед за Алексисом, реплику мадемуазель, подумала она. Ее щеки вспыхнули румянцем от упрека, который она сочла незаслуженным.

— Дети должны вести себя в соответствии с этикетом. Вы должны понимать, я отвечаю за их манеры перед Еленой Петровной, — заявила мадемуазель Альберт, когда княжны ушли в сопровождении горничной. — Сегодня утром в классной комнате было слишком шумно, — добавила она. — Наши юные ученицы — высокородные княжны и должны вести себя подобающе.

— Но они живые дети, как и все в их возрасте, мадемуазель.

— Вам лучше прислушиваться к моим советам, мисс Джонсон.

— Хорошо, мадемуазель Альберт. Если я совершаю ошибку, проявляя снисходительность, я постараюсь ее исправить.

— Что было бы весьма осмотрительно с вашей стороны. Сдержанность и хорошие манеры ценятся высоко во все времена.

Софи согласно склонила голову. Когда она отвернулась, губы мадемуазель Альберт вытянулись в тонкую линию. За три недели эта англичанка без усилий добилась того, чего никак не удалось ей, — любви и привязанности девочек, пребывающих в восторге от своей новой учительницы. Их смех был смехом счастливых детей, их поведение стало открытым и доверительным. Между ними и этой англичанкой — даже мадемуазель Альберт должна была признать это — установились дружеские отношения. И это разрывало ей сердце. Княжны потянулись к чужестранке, словно к солнцу цветы.

Мадемуазель Альберт помолчала, потом снова обратилась к Софи:

— Будьте добры, предоставьте мне подробный доклад о прогулке, мисс Джонсон.

Софи вздохнула и принялась рассказывать.

— Полагаю, вы никого не встретили? — поинтересовалась мадемуазель, выслушав девушку. — Послеполуденное время — слишком раннее для прогулок петербургского общества.

— Никого, мадемуазель. Кроме… да… одной дамы в карете. Алексис даже отдал ей честь. Он восхитился ее лошадьми.

— Как ее имя?

— Анна Егоровна, мадемуазель.

— А… — Мадемуазель Альберт резко развернулась и удалилась в покои Елены Петровны.

— Кто такая Анна Егоровна? — спросила Софи.

Эдвард Хенвелл, не отрываясь от проверки выполненных Софи упражнений по русскому языку, ответил:

— Балерина.

— Я подумала, что она красива.

— Она действительно красива.

Сидя за маленьким столиком у окна, они говорили по-английски. В другом конце комнаты фрейлейн Браун суетилась у кипящего самовара. Эта маленькая, полная женщина с добродушным лицом строго почитала дисциплину. Она сумела добиться уважения девочек, но не их любви. Мадемуазель Альберт полностью одобряла ее методы и не жалела похвалы.

Фрейлейн Браун налила Софи чай, который мистер Хенвелл отнес ей. Фрейлейн Браун, просияв, кивнула Софи.

— Русский… продвигаться, да? — спросила она. Покачав головой, Софи засмеялась:

— Я никогда не одолею этот язык. Он слишком труден.

— Пытаться, пытаться, — одобряюще проговорила немка.

Эдвард Хенвелл посмотрел на склоненную головку Софи. О чем она думает? Ее зеленые глаза оставались скрытыми от его взора. В лучах вечернего солнца волосы девушки отсвечивали золотом. Ему захотелось коснуться их… Софи… независимая, маленькая Софи.

Девушка почувствовала на себе его взгляд и подняла голову.

— Но я его выучу, — заявила она. — Если вы будете столь добры, найти для меня время. Я ваша должница.

— Вы говорите так, словно это долг чести, который необходимо вернуть, — улыбнулся Эдвард.

— Так оно и есть.

— Вы выглядели такой задумчивой. Вы об этом думали?

— Возможно.

Глядя, на фрейлейн Браун, Софи подумала о том времени, когда немка получит пенсию, и будет доживать остаток жизни в тепле и уюте, под крышей дома своего заботливого хозяина. Неужели и ее ждет такая же участь? Она вспомнила утонченное лицо Анны Егоровны, и это воспоминание странным образом встревожило ее. Софи не понимала почему. Она спрашивала себя, не завидует ли петербургской красавице, ее внешности и положению. Анна Егоровна… Это имя почему-то вызывало беспокойство. Она больше чем красива, подумала Софи. Женщина просто излучает красоту.

Софи выпила чай молча, после чего вновь склонилась над грамматическими упражнениями.

Постучавшись, мадемуазель Альберт вошла в комнату. В будуаре Елены Петровны горели свечи, даря помещению мягкий, насыщенный свет. На столиках поблескивали маленькие безделушки, украшенные рубинами, сапфирами и изумрудами. Елена Петровна была одна.

За долгие годы мадемуазель Альберт стала наперсницей Елены Петровны. В конце концов, она приходилась дальней родственницей покойной жене князя, и благодаря этому Елена Петровна позволяла ей быть с собой на короткой ноге, чего никогда не допускала в отношении гувернанток. Мадемуазель Альберт ревностно охраняла эти отношения. Осиротевшая в юности, она была принята на правах бедной родственницы в дом князя, к которому обратилась в тридцать пять лет, отчаявшись найти средства к существованию. Мадемуазель приняла кров с благодарностью и упросила позволить ей учить детей французскому, поскольку ее отец был французом и она обладала для этого всеми качествами, за исключением молодости. С самого начала мадемуазель поладила с фрейлейн Браун, которая, если и была когда-то молода, давно распрощалась с молодостью.

Мисс Джонсон — другое дело. Юная, полная жизни девушка вызывала в сердце мадемуазель Альберт жгучую ненависть. Ненависть и страх — за все, что она имеет в этой жизни, за детей, которым предана всей душой и которых боится потерять.

Мысли о мисс Джонсон привели ее в страшное смятение.

Дворецкий только что внес чай. Лакей ждал у самовара, расставляя чашки и раскладывая маленькие пирожные. Елена Петровна проницательно взглянула на мадемуазель Альберт. Как она любит быть полезной, беззлобно подумала женщина. Как любит, чтобы от нее зависели! Елена Петровна добродушно усмехнулась и велела дворецкому и лакею удалиться.

Мадемуазель Альберт уселась у самовара, довольная. Елена Петровна устроилась рядом, с вышивкой в руках. Кафельная печь жарко нагревала комнату, отчего было тепло, спокойно и уютно.

— Как вам известно, Елена Петровна, сегодня после полудня дети ездили на прогулку. — Они говорили по-французски. — Мисс Джонсон и мистер Хенвелл сопровождали их.

— Кажется, девочки полюбили новую гувернантку, — заметила Елена Петровна. — Нам посчастливилось заполучить ее, поскольку девушка из хорошей семьи и, если бы не преждевременная кончина ее батюшки, могла бы занять достойное место в обществе. Однако я надеюсь, она не позволяет себе, кичиться этим. — Елена Петровна поджала пухлые губы. — Судьба каждого из нас в руках Господних, и мы должны со смирением принимать свою участь.

— Вы совершенно правы, — безропотно согласилась мадемуазель Альберт. — Однако уместность мисс Джонсон не столь очевидна. Ей недостает сдержанности. Я опасаюсь, как бы дети не взяли над ней верх. Она еще так молода… так неопытна.

— Но ей уже двадцать, — резко заметила Елена Петровна. — Когда мне было двадцать, я уже родила Алексиса.

— Но вы — совсем другое дело, Елена Петровна. Вы были красивы и такою остались. Мисс Джонсон вряд ли можно сравнивать с вами.

— Но у нее прелестные глаза. И незаурядная выдержка. К тому же неплохая фигура, насколько я заметила.

— Она вряд ли достойна таких комплиментов, — поджала губы мадемуазель Альберт.

Карие глаза Елены Петровны зажглись интересом.

— Вы хотите что-то сообщить, мадемуазель? Под пристальным взглядом Елены Петровны мадемуазель Джонсон постаралась не показать неприязни к мисс Джонсон. Открытые нападки, подумала она, вряд ли сослужат ей добрую службу сейчас. К этому нужно идти постепенно.

— Вы правы, я должна вам кое-что сказать. Это не столь важно, но все же…

— Выкладывайте, моя дорогая мадемуазель.

— Как выяснилось, во время прогулки дети видели Анну Егоровну. Алексис даже отдал ей честь.

Елена Петровна рассмеялась:

— Он похож на своего отца. С этих пор уже обожает красивых женщин.

— Он восхищался не балериной, а ее лошадьми.

— О, его бедный папенька тоже любил лошадей.

— Мне кажется, не стоит поощрять подобного поведения детей. Мистеру Хенвеллу следовало это знать. Но, смею заметить, внимание Анны Егоровны привлекла мисс Джонсон. Все же Алексис не должен был приветствовать ее.

— Чепуха. Он еще ребенок.

— Но при сложившихся обстоятельствах… — Мадемуазель Альберт деликатно замолчала.

— Князь Разимов волен держать любовницу, это исключительно его дело. Маловероятно, что он женится на ней.

— Но если дети узнают…

— Каким образом?

— Татьяна все подмечает. Ей уже десять лет.

— Если будут соблюдены все приличия, она ничего не узнает. Сейчас не поймет, а позже это не будет иметь значения. Годам к семнадцати девочка, вероятно, сама выйдет замуж. Она обещает стать настоящей красавицей.

— И все же… — Мадемуазель Альберт рассеянно смотрела в свою чашку, не осмеливаясь поднять глаза. — И все же именно мисс Джонсон привлекла внимание этой особы. Возможно, она даже заговорила с ней.

— Не преувеличивайте! Ваша забота о детях делает вам честь, но давайте не будем делать из мухи слона. Повторяю, князь не собирается жениться на этой женщине, а его личная жизнь никого не касается.

— Жениться! — зло воскликнула мадемуазель Альберт. — Мы не должны произносить это слово. Такая женщина, как Анна Егоровна, молодая, здоровая и сильная… как корова… наверняка родила бы сына.

Елена Петровна едва не задохнулась от ее слов. Женщины молча смотрели друг на друга. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в печи.

— Сына! А мой Алексис? Ведь это он должен стать наследником князя!.. Сын князя, появись он на свет, лишил бы Алексиса наследства.

— Именно, — поддакнула мадемуазель Альберт. Ее маленькие темные глазки злобно блеснули.

«Теперь вы знаете, чего следует опасаться», — подумала она.

— Мой кузен, князь, имеет твердые намерения сделать своим наследником моего сына. Так что давайте не будем даже намекать на женитьбу… эта идея абсурдна. Князь опечален кончиной супруги, но он такой же мужчина, как и все остальные.

В карих глазах Елены Петровны сверкнула радость. Казалось, между женщинами, смотрящими друг на друга в изящной дамской комнате, был заключен таинственный сговор. Две другие женщины, красивые и молодые, слились в воображении мадемуазель Альберт в единое целое: балерина Анна Егоровна и гувернантка-англичанка мисс Джонсон. Елена Петровна боялась одной, она — другой.

Глава 3

Деревья, стояли в цвету, наполняя ароматом воздух. Софи с нетерпением ждала прогулок с детьми. Ей очень нравилось прогуливаться или проезжать в карете по широкому Невскому проспекту и наблюдать за его бурной жизнью. Со дня своего приезда в Россию Софи мало видела Елену Петровну, не считая редких случаев, когда они обсуждали успехи детей.

Однажды Елена Петровна одевалась к балу, и Софи пришла в восторг от ее миниатюрной, пухленькой фигурки, облаченной в пурпурный бархат. Оттененная бархатом кожа Елены Петровны казалась необыкновенно белой, белее роскошной нити жемчуга, обвивающего шею. Бриллиантовые серьги ярко сверкали, отражаясь в свете канделябров.

— Я в восторге от успехов моих маленьких племянниц, — объявила Елена Петровна. — Надеюсь, вы останетесь у нас до тех пор, пока Екатерине не придет пора учиться в Смольном.

Софи присела в реверансе и поблагодарила за похвалу.

— Но, — сказала она, — это случится не раньше чем через четыре года. Не думаю, что могу дать вам подобное обещание.

— Вы здесь несчастливы?

— Счастлива, но… — Софи замолчала.

Она не могла объяснить, что есть нечто такое, против чего она вынуждена бороться, — некая хрупкость и ненадежность в отношениях, которые будут длиться до тех пор, пока она не достигнет возраста фрейлейн Браун или мадемуазель Альберт. Разве ее ждет не то же самое? Почему в душе словно звучит голос, предостерегающий об опасности? Софи не могла понять причину этих страхов. И уж тем более объяснить Елене Петровне.

— Ну, хорошо, — небрежно обронила Елена Петровна, — давайте довольствоваться настоящим. Князь, насколько я знаю, высоко ценит ваши старания, он не раз отзывался о вас с похвалой.

— Их сиятельство так добры…

— Скажите, мисс Джонсон, во время ваших прогулок дети не забывают кланяться знакомым, которых вы встречаете?

— Алексис Карлович отдает честь всем встречным, — улыбнулась Софи. — Особенно если у них превосходные лошади.

— Дети всегда должны помнить правила этикета, особенно по отношению к графине Ланской, которая очень стара и почти слепа и выказывает им так много доброты.

— Их манеры, надеюсь, вряд ли оставляют желать лучшего.

— Особенно в отношении лошадей, — улыбнулась Елена Петровна. — Насколько мне известно, у Анны Егоровны замечательные лошади.

— Вы правы. Но в последнее время мы ее не встречали.

— К разочарованию Алексиса, несомненно. А теперь мне пора. Думаю, князь ждет меня.

Софи увидела князя. Он спускался по лестнице, одетый в военную форму. Ордена на его груди сверкнули бриллиантовым блеском, когда он прошел под канделябром. Задержавшись у подножия лестницы, он кивнул издали, и направился в покои Елены Петровны.

И снова Софи, следуя по коридорам и галереям к своей комнате, чувствовала присутствие князя. Словно их связывала тонкая, невидимая нить, которая не оборвалась, даже когда девушка закрыла дверь своей комнаты. «На меня действует его величественный вид и властность, — подумала она. — Человек, владеющий пятьюдесятью тысячами душ, не может не производить впечатления».

— Он властен над жизнями крепостных, — сказал однажды мистер Хенвелл.

— Но он хочет дать им волю, — возразила тогда Софи.

— Это правда. Но в такой стране, как Россия, подобное намерение опасно. Против него могут выступить грозные силы.

«Не этого ли я страшусь? — спрашивала себя Софи. — Не того ли, что живу в стране, где один человек может владеть тысячами других?» Но уравновешенная натура девушки защищала ее от подобных мыслей и переживаний. Кроме того, ей хватало забот с княжнами.

«Князь очень красив, — дразнила она в письме Аделаиду. — Боюсь, бедный Эдмунд остался бы незамеченным, встреть ты князя».

Глаза затуманились, когда Софи представила себе сестру, возмущенно трясущую кудряшками. «Я не променяла бы Эдмунда на всех князей на свете!» — воскликнула бы она. Как далек безмятежный, покойный мир ее родного дома! Но девушка не тосковала о нем сейчас. Несмотря на свой ответ Елене Петровне, Софи постепенно, незаметно для себя, начинала любить чужую страну, в которой оказалась по воле случая.

Софи устроилась в садовой беседке и погрузилась с головой в русскую грамматику.

Сидящий рядом Эдвард Хенвелл любовался ее очаровательной фигуркой в темно-синем платье с белой шемизеткой (как сказала бы Милли) и высоким воротом, отороченным узким кружевом. Шляпка из тосканской соломки с темно-синей лентой очень шла ей. День для раннего лета выдался жарким, и Софи наслаждалась солнцем. Девочки были заняты чтением с мадемуазель Альберт. Фрейлейн Браун, пристроившись поодаль, под липой, с кружевом в руках, время от времени поглядывала на парочку в беседке.

— Закрывайте вашу книгу, мисс Софи, — велел мистер Хенвелл. — Вам скоро проводить урок английской истории. Почему вы не позволяете себе побыть хоть немного праздной?

— Я не люблю праздность.

— А я, наоборот, обожаю.

Губы его растянулись в полунасмешливой улыбке, так раздражавшей Софи. Она закрыла книгу и холодно заметила:

— По-моему, вы весьма усердный человек. В противном случае вы вряд ли надолго задержались бы на службе у князя. Несмотря на всю его доброту, он требовательный хозяин.

— Вы так наблюдательны, мисс Софи.

— Я бы предпочла, чтобы ко мне обращались «мисс Джонсон».

— Почему вы так суровы со мной?

— Видимо, потому, что мне не нравится фамильярность.

Мистер Хенвелл улыбнулся:

— Вы очаровательны, когда сердитесь, мисс Джонсон. Однако оторвитесь на минутку от вашей русской грамматики. Уверен, у Маши теперь нет проблем, при объяснении с вами.

— Мы можем немного поговорить. Я очень благодарна вам, мистер Хенвелл. Вы прекрасный учитель.

— А вы удивительная ученица. Нет, пожалуйста, не возражайте. Я только хотел сообщить вам, что завтра вы займете мое место в Петергофе.

— В Петергофе? Мне не давали такого указания. Петергоф где-то за пределами Петербурга, верно?

— Да. Каждое лето Елена Петровна снимает там дачу. Зачастую туда на летний отдых приезжает двор и весь высший свет.

— Но что я буду там делать?

— Это лишь на один день. Князь хотел взять Алексиса, но он приглашен к графине Ланской — к ней приехал внук. Так что вы будете находиться при девочках. Они едут с князем.

К ним подошла фрейлейн Браун.

— Вы говорите о Петергофе? — Она широко улыбнулась. — Я тоже еду туда. Я сама хотела известить вас об изменении планов, но, как вижу, мистер Хенвелл опередил меня. О, я не стану бранить его за этот маленький триумф! — Губы немки изогнулись в жеманной улыбке, а Софи едва смогла подавить раздражение. Она вспомнила слова князя: «В доме, где полно женщин…» Он ничего больше не сказал, но Софи его прекрасно поняла.

— Я, буду рада побывать в Петергофе, — отозвалась, наконец, Софи.

— О, там чудесно! Вы будете просто очарованы! — воскликнула фрейлейн Браун. Сидеть у моря и любоваться игрой фонтанов! Вам такое и не снилось!

Софи знала, что Петергофский дворец с его парками, озерами, водопадами и мраморными статуями, построен по подобию Версальского. В эти жаркие, солнечные, наполненные ароматами лета дни и ночи светское общество прогуливалось по тенистым аллеям, наслаждаясь приятной музыкой и любуясь на фонтаны.

— Елена Петровна сняла там дачу, — сообщил мистер Хенвелл.

Фрейлейн Браун хотела что-то сказать, но в саду появились девочки.

— А вот и наши юные княжны, — просияла фрейлейн. — Вам пора идти, мисс Джонсон.

Екатерина бросилась к Софи:

— Завтра мы едем в Петергоф с папá! А урока сейчас не будет: мадемуазель Альберт пожелала вас видеть.

Мадемуазель Альберт казалась раздраженной. Она окинула Софи холодным взглядом.

Сядьте, мисс Джонсон. — Француженка скользнула взглядом по стройной фигурке и, очевидно, осталась недовольна увиденным. — Нам необходимо обсудить планы на лето.

Софи ждала. Она чувствовала враждебность мадемуазель Альберт и, поскольку не могла понять причину, старалась не придавать значения.

— Князь намерен провести лето в одном из своих имений, и, естественно, дети поедут с ним в сопровождении гувернанток и наставников. Елена Петровна останется на даче в Петергофе. Завтра вы и фрейлейн Браун будете сопровождать туда детей.

Софи промолчала, что знает об этом.

— Теряюсь в догадках, почему я не могу исполнять эту обязанность вместе с фрейлейн Браун. Может, у вас есть объяснение, мисс Джонсон?

— У меня? Но что здесь объяснять? Я стараюсь добросовестно исполнять свои обязанности, вот и все.

— Дети настаивали на вашем присутствии.

— Это мило с их стороны.

— Но не с вашей, мисс Джонсон! Прибегать к уловкам, чтобы добиться привязанности детей!

— Вы глубоко заблуждаетесь! — горячо возразила Софи. — Я не заслуживаю подобного упрека! Они — послушные девочки, с прилежанием и охотой впитывающие знания. Но я всего лишь гувернантка. Дети почти не нуждаются в строгости, и, если они счастливы в моем обществе, разве это не то, чего мы все желаем? Елена Петровна лично выразила мне свою похвалу, и желание, чтобы я осталась здесь на двойной срок. Еще на четыре года.

Глаза мадемуазель Альберт превратились в две узкие щелки. Они изучали Софи еще пару секунд.

— Я старше вас, — произнесла она, наконец, — и намного опытнее. В таком большом доме крайне важно соблюдать равновесие. Детям не должно позволяться питать большую привязанность к одной гувернантке, чем к другой. Не сомневаюсь, вы не станете возражать против справедливости этого утверждения.

— Уверяю, мадемуазель Альберт, вы ошибаетесь. Я здесь новенькая. Дети лишены матери, поэтому их привязанность, несомненно, отдана той, кого они знают с самого рождения. То есть вам. Вы для них — олицетворение порядка и постоянства. И вы всегда будете с ними, тогда как я — нет. Мне больно думать, что я должна была заставить детей не любить себя, — Софи едва заметно усмехнулась, — дабы упрочить ваше положение в их сердцах.

— Ваши слова не лишены благоразумия, мисс Джонсон. Но если бы вы пожили с мое, вы бы знали, что в жизни бывают ситуации, не поддающиеся объяснению.

Мадемуазель резко замолчала, потом продолжила давать Софи инструкции на завтрашний день.

Софи пришла в бурный восторг от Петергофского дворца. Построенный по приказу Петра Великого на южном берегу Финского залива как царская летняя резиденция, он действительно походил на Версальский дворец. После того как они побывали на расположенной поблизости даче Елены Петровны, где отобедали, компания отравилась на прогулку в Петергофский парк. Елена Петровна хлопотала, обустраивая дачу, наполненную ласковым теплом солнца и ее собственной веселостью.

— Она не любит деревенской жизни, — пояснила Софи фрейлейн Браун. — Тихая жизнь в поместье — не для нее. Здесь, она будет видеться со своими друзьями и наслаждаться красотами Петергофа.

Софи тоже считала, что это как нельзя лучше подходит любящей общество и развлечения Елене Петровне, которая привезла с собой свои самые роскошные платья, чтобы во всеоружии встретить золотое лето, распахнувшее ей свои объятия.

После обеда князь и его кузина отправились прогуляться по саду.

— Все это чепуха, мой дорогой Петр, — говорила по-французски Елена Петровна. — Вряд ли можно найти более снисходительного барина, чем вы. Боюсь, ваша снисходительность и есть причина всех этих разговоров о вольности крепостным. Не вольность им нужна, а твердая рука.

— Боюсь, милая Елена Петровна, мы никогда не достигнем согласия в этом вопросе. Наши взгляды противоположны. Я верю в свободу для крепостных. Вы считаете, что менять ничего нельзя. Но я предвижу самые мрачные последствия, если мои взгляды не разделят остальные.

— А я предвижу самые мрачные последствия, если это произойдет, — засмеялась Елена Петровна. — Довольно, мой дорогой Петр. Порядок вещей в этом мире предрешен, так что не стоит пытаться изменить его. Одни рождены править, другие — служить. Да, кстати, я как следует, не поблагодарила вас за подарок. Упряжка лошадей, что вы мне подарили, будет самой великолепной в Петербурге.

Даже у балерины Анны Егоровны нет таких, — добавила она с невинным видом, — а ведь поговаривают, будто ее содержит самый богатый человек в России.

— Вот как, — сухо заметил князь. — Рад, что доставил вам радость.

— Алексис будет просто в восторге. Я слышала от англичанки, мисс… — Елена помахала белым пальчиком в знак нетерпения и рассмеялась, — мисс Джонсон, я забыла ее имя… так вот, мисс Джонсон говорила мне, что он отдает честь лошадям, когда выезжает на прогулку. Теперь при встрече с экипажем балерины он будет ощущать превосходство! — Она искоса глянула на князя и, беззаботно засмеявшись, добавила: — Он так быстро растет. Я опасаюсь, что в скором времени мальчик перейдет исключительно под ваше влияние. Но он нуждается в отеческой руке. Смогу ли я когда-нибудь отплатить вам за вашу безмерную заботу и ласку, оказанную ему? Только вы сумеете направить его на верный путь и научите, как должным образом распорядиться вашим наследством. Не сомневаюсь, Алексис будет преданным сыном такому щедрому отцу, как вы.

— А если я снова женюсь, дорогая Елена?

Не выказав ни малейшего недовольства, Елена с легкостью ответила:

— Не думаю, что вы захотите снова жениться, Петр. Не больше, чем я. Жизнь приносит нам удовлетворение в том виде, в каком она есть, и каждый из нас наслаждается ею, как умеет. Я не желаю других детей, а вы, слава богу, любите Алексиса, как собственного сына. Разве я не права?

Князь устремил взгляд куда-то вдаль, и Елена Петровна не смогла прочесть выражение его глаз.

— Вы правы, моя дорогая. Я никогда не женюсь, — тяжело вздохнул князь.

От его слов сердце Елены Петровны радостно забилось.

Перед Петродворцом от террасы к террасе, журча, сбегали потоки воды, устремляясь от водопада к водопаду и дальше — в Финский залив. Над всем этим великолепием возвышался величественный дворец со сверкающей на солнце серебристой крышей. От подобной красоты дети, хоть и привыкшие к роскоши, пришли в бурный восторг. Куда ни кинь взгляд, везде, до самого моря, простирались сады с многочисленными статуями, прохладные аллеи и колоннады. Воздух наполняло журчание ниспадающих каскадами фонтанов, отбрасывавших радужные брызги на золотые статуи.

— Я же говорила вам, мисс Джонсон, здесь просто чудесно! Вы согласны? — щебетала фрейлейн Браун.

Они держались немного поодаль от князя и девочек. Татьяна задумчиво молчала, а маленькая Екатерина, щебетала без умолку.

— Видишь, Татьяна, — обратился к дочери князь, — там маленький домик. В нем жил основатель Петербурга в ожидании, пока будет построен его дворец. Хочешь, зайдем внутрь?

— О, папá! Я бы хотела здесь жить! — воскликнула Екатерина.

Ее голубые глаза сияли восторгом. Маленький домик, построенный в голландском стиле, выглядел почти кукольным. Девочки не желали уходить из него, а князь стоял рядом, слегка улыбаясь, но его проницательные серые глаза оставались задумчивыми. Наконец он подал едва заметный знак фрейлейн Браун, и дети, повинуясь строгому голосу немки, покинули голландский домик, раздосадованные.

Они прогуливались по широкой тенистой аллее со статуями и фонтанами по обеим сторонам. Серебряные брызги, взметавшиеся вверх, образовывали между деревьями танцующие миражи света. Вдали послышался стук копыт. Навстречу им ехал всадник. Великолепное животное послушно повиновалось хозяину, хотя, судя по раздувающимся ноздрям, было готово пуститься галопом. Всадник гордо держался в седле. С первого взгляда было понятно, что он привык повелевать. Его благородное, красивое лицо вызвало у Софи интерес, но прежде, чем она успела удовлетворить его, всадник натянул поводья и остановил лошадь прямо перед ними.

— Mon cher Prince![2] — произнес он, склонив голову.

— Votre Majeste.[3]

— Император! — Фрейлейн Браун едва не задохнулась от изумления. Князь поклонился, юные княжны присели в реверансе, а Софи, и фрейлейн Браун склонились в глубоком поклоне. Когда Софи осмелилась взглянуть на мужчин, она увидела, что император спешился и взял лошадь под уздцы.

Император, высокий мужчина с благородной осанкой, улыбнулся девочкам как старым знакомым, и они, снова присев в реверансе, направились дальше вместе с гувернантками, а император, придерживая лошадь, вступил в беседу с князем.

— У его императорского величества такое доброе лицо, — заметила Татьяна. — Правда, мисс Джонсон? Когда Екатерина и я закончим Смольный, мы будем представлены их императорским величествам и тогда сможем посещать балы в Зимнем дворце.

И девочки принялись взволнованно щебетать, пока фрейлейн Браун строго не потребовала по-немецки:

— Потише, пожалуйста.

Когда два джентльмена пустились в беседу, Софи показалось, что она услышала слово «освобождение», странным образом обеспокоившее ее, словно оно имело особый смысл, пока ей непонятный. Софи осмелилась посмотреть на второго собеседника. Император, сохраняя величественность и спокойствие, приготовился оседлать лошадь. Князь стоял рядом и с поклоном ждал. Кивнув на прощание, император двинулся дальше.

Князь, присоединившись к ним, выглядел задумчивым.

— Папá, вы испугались, когда император остановился поговорить с вами? — спросила Екатерина. — Я бы еще как испугалась. Я бы не знала, что сказать. У императора такая большая лошадь, он кажется на ней великаном.

Фрейлейн Браун, идущая в нескольких шагах сзади, прошептала:

— Поговаривают, будто он задумал крамольную реформу. А как же… хочет изменить устоявшийся порядок вещей. Да только разве можно вот так сразу… Остается надеяться, что все как-нибудь разрешится само собой.

— Едва ли это возможно, встревожено заметила Софи.

— К счастью, это не наше дело. — Немка пожала плечами.

Вдруг Екатерина споткнулась, и обе женщины кинулись ей на помощь. Фрейлейн Браун опередила Софи, которая, не желая оказаться назойливой, попятилась назад и едва не упала, но князь успел поддержать ее.

— Скажите, мисс Джонсон, вы уже привыкли к нашей русской жизни? — улыбнулся он.

— Полностью.

— Полностью?

Они немного отстали от немки и княжон, и, кажется, князю было приятно, что Софи шла рядом.

— Вы умная девушка, мисс Джонсон. У вас трезвая головка, вы способны высказывать мнение по самым злободневным вопросам.

— Вы говорите о крестьянской реформе? Разумеется, я о ней слышала. И даже обсуждала с мистером Хенвеллом. Но это мало затрагивает меня.

— Но вы, несомненно, придерживаетесь самых широких взглядов и способны, открыто выразить свое мнение.

Впереди них приглушенно звучали голоса девочек. Сзади фонтаны выбрасывали высоко вверх, струи воды, образуя радужные круги на мраморных статуях. Их окружала красота. Немыслимая красота, подумала Софи, и немыслимое богатство. А под красотой и роскошью наверняка скрываются боль и страдания. Немного помолчав, она ответила:

— Не думаю, что, будучи христианином, можно владеть крепостными.

— Подобное мнение высказывалось и раньше. К тому же публично, — кивнул князь.

— Таково и мое мнение, — сказала Софи.

Он повернул голову и посмотрел на девушку. Их глаза встретились. Глубокий, испытующий взгляд князя словно удерживал ее на месте. Софи затрепетала. Этот взгляд против воли притягивал ее к себе, как тогда, при первой их встрече.

— Может, я разочаровала вас, — запинаясь, произнесла Софи. — В таком случае очень жаль, но мне нечего больше сказать.

— Не сожалейте, мисс Джонсон. Я разделяю ваше мнение. — Князь кивнул и отвел взгляд. — Присоединяюсь к нему. Хотя, скорее, это вы присоединяетесь к моему мнению. — Он сказал это тихим, проникновенным голосом, но эхо его слов еще долго звучало в ушах Софи.

Остаток дня прошел для нее необычно. Девушка привыкла быть себе хозяйкой сама, к ней всегда прислушивались мама, Аделаида и все остальные в семье. Но теперь впервые в жизни она ощутила на себе власть другого человека. Софи не могла бы выразить словами, как сильно подействовал на нее взгляд князя. Этот мужчина словно вторгся в ее интимный мир, пытаясь отыскать в ней близкое и родное существо. Казалось, на мгновение они перестали принадлежать разным мирам.

Софи почудилось, будто она видит перед собой самого обыкновенного человека. «Как странно, — думала девушка, сидя вечером за столом в своей комнате. — Я живу с ним под одной крышей. Нас разделяют длинные коридоры, однако в глубине души я всегда ощущаю его присутствие. Он вторгся в мое сердце, в мою душу… и перестал быть чужим, хотя едва ли помнит о моем существовании».

Когда она писала очередное письмо домой, то неожиданно почувствовала, что не может больше поддразнивать Аделаиду привлекательностью князя. И, расписывая красоты Петергофа, она не стала упоминать, что ей кажется, будто два года пролетят почти незаметно. Она останется в доме князя до тех пор, пока будет нужна ему. Кому она обещала это? Самой себе? Ему? Софи не знала.

В дверь постучали. Это оказалась Маша, розовощекая и курносая.

— Мадемуазель Альберт желает видеть вас, — сообщила девушка.

— Сейчас приду, — ответила по-русски Софи, ограничившись простым предложением.

Маша улыбнулась с гордостью. Она считала своей заслугой, что Софи научилась понимать ее и отвечать ей по-русски.

— Нужно, только погромче кричать, — объясняла она своей матери-прачке. — Если ты кричишь чужакам, они тебя понимают.

Софи собралась с силами, готовясь, к встрече с мадемуазель Альберт. Однако та не собиралась нападать. Наоборот, выразила удовольствие оттого, что поездка прошла с пользой. Маленькие княжны, остались очень довольны.

— Разумеется, — добавила мадемуазель, — в будущем они станут своими в Петергофе. Но сейчас дети могут быстро наскучить князю. Он обожает их, но какой мужчина, скажите на милость, сможет выдержать в подобной компании больше часа?

Софи не могла понять, к чему та клонит. Однако скоро все стало ясно.

— Фрейлейн Браун сообщила мне, что вы были просто восхитительны, мисс Джонсон. Пока она развлекала княжон, вы, судя по всему, с успехом развлекали князя. — И, словно отвечая на вопросительный взгляд Софи, добавила: — Вы смогли ответить на его вопросы — князь живо интересуется различиями между Англией и Россией.

Софи едва не рассмеялась. «Но это длилось всего несколько минут, мадемуазель. Не больше десяти», — хотела сказать девушка, но промолчала. Она почувствовала жалость к фрейлейн Браун, которая на эти десять минут полностью завладела вниманием девочек. Это просто абсурд, но даже, такая малость была бальзамом на сердце мадемуазель.

— Дети любят находиться в обществе фрейлейн Браун, — тихо произнесла Софи.

— Рада, что это так. Им лучше питать привязанность к особе, которая представляет собой стабильность, как вы изволили выразиться. А фрейлейн Браун именно такова.

Мадемуазель считает детей своей собственностью, подумала Софи. Любовь и чувство собственницы заполнили всю ее жизнь. В доме князя она появилась как компаньонка княгини еще при рождении Татьяны, а после того, как княгиня умерла родами, дав жизнь Екатерине, не могло быть и речи о том, чтобы мадемуазель Альберт покинула дом. Но постепенно она заняла в нем главенствующую позицию, прибрав к рукам бразды правления, и теперь давала Софи это понять.

— На неделе мы уедем в имение князя. С завтрашнего дня занятий не будет. Мне нужно проследить, чтобы вещи были упакованы. Так что у меня много дел! В Обухове уроки возобновятся. А пока вы можете считать себя свободной на день-два. В Петербурге столько возможностей развлечься.

— Вы так добры, — поблагодарила Софи, хотя ей было непонятно, о каких развлечениях шла речь. Однако от следующих слов француженки щеки Софи вспыхнули от негодования.

— Мистер Хенвелл выразил желание сопроводить вас к цыганам.

— Однако он не выразил подобного желания мне, — холодно возразила Софи.

— Видимо, счел, что будет приличнее сначала обсудить это со мной.

— Но ведь он не просил моей руки! — воскликнула Софи и, несмотря на все старания, рассмеялась.

— Разумеется, — ледяным тоном оборвала ее мадемуазель Альберт, — я не считаю, что вам требуется дуэнья. Вы теперь не молодая леди, нуждающаяся в протекции, а гувернантка, способная самостоятельно позаботиться о себе.

Сколько в ней злости, подумала Софи, заметив, как темные глаза мадемуазель будто впились в нее, а губы вытянулись в тонкую полоску.

— Если желаете, месье Дюбо, французский наставник…

— Я вижу, все уже обговорено! — в сердцах воскликнула Софи, поскольку, от месье Дюбо, седовласого педанта, вряд ли можно было ожидать много веселья. — Я буду рада, если мистер Хенвелл составит мне компанию. Я наслышана о цыганах и всегда хотела побывать у них.

Мистер Хенвелл нашел способ перехитрить ее. Если бы он пригласил напрямик, то получил бы отказ. Софи хватало женского тщеславия, чтобы рассердиться за то, что ее перехитрили, но в то же время почувствовать себя польщенной, так как ему это удалось.

— Вы поступите мудро, используя любую возможность развлечься, — холодно посоветовала мадемуазель Альберт. — Поскольку из-за вашей загруженности подобные случаи нечасты.

Софи поймала себя на том, что думает, какой была молодость мадемуазель Альберт. Вероятно, женщину обошли теплотой и любовью. Да и сама мадемуазель Альберт не казалась способной дарить любовь.

— Это все, мисс Джонсон. — Мадемуазель встала.

Черное платье с единственным украшением, камеей, обрисовывало ее высокую, тощую фигуру. Софи открыто встретила взгляд ее темных, блестящих огнем недоброжелательности глаз.

— Благодарю вас, мадемуазель.

Не успела за Софи закрыться дверь, как в комнату вкатилась пухленькая фрейлейн Браун.

Мадемуазель Альберт, встретила ее с неким подобием улыбки.

— Присаживайтесь, моя дорогая фрейлейн, — сказала она и склонилась над самоваром. — В связи с предстоящим отъездом нам надо многое обсудить. — Она принялась разливать чай по чашкам.

Мадемуазель Альберт находила фрейлейн Браун превосходной во всех отношениях. Она вновь нашла в ней союзницу. Интерес немки к отношениям между мистером Хенвеллом и мисс Джонсон мог привести к желаемому для мадемуазель Альберт результату.

Фрейлейн Браун жеманно прокомментировала:

— Вполне естественно, что между английским наставником и его соотечественницей возникла симпатия…

Эту симпатию необходимо поощрять любыми способами, подумала мадемуазель Альберт. Намеки время от времени… совместные мероприятия… все это могло привести к желаемой развязке — замужеству мисс Джонсон и ее удалению со сцены.

Глава 4

Впервые Софи оказалась в ресторане с молодым человеком.

— Я уверена, здесь слишком дорого, — заметила она мистеру Хенвеллу с неодобрением. — Разумеется, я не стану писать об этом маме, а то они с Аделаидой решат, будто я сошла с ума.

— Аделаида. Должно быть, это ваша сестра? У меня тоже есть сестра. Она проливала слезы, когда, я уезжал в Россию.

— Аделаида скоро выйдет замуж, — отозвалась Софи. — Так что ей было не до слез.

— Расскажите о ней, мисс Джонсон. И о себе тоже.

Так просто, казалось, они переступили через невидимый барьер между ними. Впервые с момента их встречи Софи почувствовала себя с Эдвардом легко. Почему бы и нет? Здесь так уютно, весело и красиво… Маша помогла Софи надеть платье из жемчужно-серого шелка и приколола гранатовую брошь. Машины грубые красные пальцы оказались на редкость проворными. Она легко и быстро уложила волосы Софи в изящную прическу, украсив ее лентами и цветами. А на плечи накинула прощальный подарок мамы — белую кашемировую шаль с кружевом по краю, простую и очень нарядную.

— Я хочу, чтобы у тебя была хоть одна красивая шаль, — сказала дочери миссис Джонсон. — Нельзя знать заранее, какой случай тебе может представиться, а элегантная шаль всегда кстати.

Вот, подумала Софи, и подходящий случай для маминой шали.

Напротив нее сидел Эдвард Хенвелл. Покрой сюртука подчеркивал его широкие сильные плечи и стройную фигуру. Софи улыбнулась.

— Вы улыбаетесь, мисс Софи. Да, я настаиваю на таком обращении на сегодняшний вечер. Вы никогда раньше не дарили мне такой замечательной улыбки.

— Вы хотите, чтобы я хмурилась, мистер Хенвелл? Вы меня пригласили. Я улыбаюсь… да, потому что мне кажется, что я попала в сказку.

Запела цыганская гитара. Отражаясь в многочисленных зеркалах, сновали половые с блестящими подносами. Голоса то тонули в музыке, то перекрывали ее, шелестели веера, потрескивали шелка…

— Да, в сказку, — повторила девушка. — Как вам такое пришло в голову?

— Я об этом мечтал.

— Вы перехитрили меня, — надувшись, выговорила ему Софи, — прибегнув, к доводам мадемуазель Альберт.

— Не столь к ее доводам, мисс Софи. Должен признаться, я просто выведал у нее… когда вы свободны. В деревне занятия будут продолжены, но по менее жесткому распорядку.

— Так о чем же вы мечтали, мистер Хенвелл?

— Что ответить вам? — Голос Эдварда Хенвелла звучал немного насмешливо. — Честно говоря, я хотел, чтобы вы отдохнули… немного развеялись… посмеялись вместе со мной. Дорогая мисс Софи, вы всегда так серьезны, так строги со мной. Мне кажется, что в глубине души вы меня не слишком жалуете.

— Как я могу не жаловать вас? Ваше поведение выше всяческих похвал.

— Вот как. Тогда, с вашего позволения, я прикажу подать нам ужин, который тоже будет выше всяческих похвал.

Пока он заказывал блюда, Софи смотрела на него так, словно видела впервые. Половой слушал внимательно, согласно кивая. Покончив с заказом, Эдвард снова переключил внимание на Софи. В его глазах светилась такая искренность и теплота, что она почувствовала к нему невольную симпатию. В каком-то смысле Эдвард даже стал необходим Софи, по желанию князя сопровождая ее во время всех прогулок. От него она узнала так много нового и интересного! И пересказывала это в письмах домой. Мама, подумала Софи, увидела Петербург едва ли не его глазами. Едва ли, но не совсем. В ее мыслях осталось кое-что недоступное мистеру Хенвеллу.

— У нас с вами странная жизнь, мисс Софи, хотя скучной ее не назовешь. Я отчасти нахожу друзей среди других наставников. Этот старый сухарь Дюбо довольно милый собеседник, когда узнаешь его поближе. А как вы ладите с мадемуазель Альберт и фрейлейн Браун?

— Должна сказать, мадемуазель не выносит меня, — вздохнула Софи.

— Боюсь, это неизбежно. Она ни с кем не желает делить детей. Вы первая англичанка, допущенная в этот дом. Я с интересом наблюдал за вами и восхищен вашим умением справляться с трудными ситуациями.

— Я не справляюсь с ними, мистер Хенвелл. Я просто им подчиняюсь.

— Хотите сказать, вы по натуре покорная?

— Нет, просто, не лишена сострадания.

— Софи, вам никогда не понадобилось бы то золотое дерево. — Заметив в глазах девушки недоумение, мужчина рассмеялся: — Не помните? Я собирался подарить вам золотое дерево, чтобы вы могли укрыться под ним от дождя.

— Я слишком трезвомыслящая, чтобы увлекаться подобными глупостями. Не будьте ребенком, мистер Хенвелл.

— Зовите меня Эдвард.

— Если вы настаиваете. Мы живем с вами под одной крышей, едим одну пищу и служим одному хозяину.

— Ваша уступчивость сразила меня наповал!

— Пожалуй, это естественно, — сдержанно ответила Софи. — Если хотите, зовите меня Софи. Я не стану возражать.

— О! — наигранно воскликнул Эдвард Хенвелл. — Я собирался добиваться этого постепенно, а вы лишили меня такого удовольствия.

Софи улыбнулась в ответ:

— Лучше расскажите о себе. Я уверена, вы многое обо мне знаете. Мадемуазель или фрейлейн Браун позаботились об этом.

— Я знаю, что у вас нет отца и что даже адмиральской пенсии недостаточно для такой большой семьи, как ваша, — серьезно ответил Эдвард. — Я также знаю — и не от мадемуазель, — что вы самоотверженная и храбрая. Такие не часто встречаются среди юных леди. Иначе вы бы здесь не оказались.

— А вы?

— Мой отец — приходский священник. Он беден, как и большинство из них. У меня есть единственная сестра, Милли, любительница поговорить, но довольно благоразумная девушка. Я приехал сюда заработать денег, как мне казалось, интересным и полезным способом. Так оно и случилось. Теперь мое пребывание здесь подходит к концу.

— Почему?

— В конце лета Алексис не будет больше нуждаться в моих заботах. Он поступает в Пажеский корпус. Я вернусь в Англию и займу должность в Регби[4], которую мне недавно предложили.

— Мой брат Чарльз скоро отправится туда.

— Тогда я заранее имею о нем самое лестное мнение, — улыбнулся Эдвард.

— Он у нас сорванец, — заметила Софи.

Половой принес икру и семгу. Цыганский оркестр заиграл веселую музыку. Софи притихла, поняв, что предстоящий отъезд Эдварда огорчает ее больше, чем она ожидала. Ведь он ее земляк. После его отъезда останется только престарелый мистер Черч, наставник самого князя, тоже англичанин, как и Софи. Этот чудак, живший в просторной комнате под самой крышей и предоставленный самому себе, подолгу спал и гулял с маленькой собачкой неизвестной породы.

Софи взглянула на Эдварда и обнаружила, что он странно смотрит на нее. С нежностью? Тоской? Он был так добр к ней! Пригласил сюда, чтобы как можно деликатнее сообщить о своем отъезде…

— Кто же тогда будет учить меня русскому? — спросила она.

— Может, мистер Черч? — Эдвард словно прочел ее мысли.

— Вы смеетесь надо мной.

— Да, дорогая Софи. Я понял, что мне никогда не удастся лишить вас спокойствия и выдержки. Однако я опасаюсь, как бы это не сделал кто-то другой.

— Что вы имеете в виду, Эдвард?

Его глаза потеплели. Он немного помолчал, словно подбирая слова, и вдруг спросил:

— Вам нравится икра?

— Что? О да, нравится. Я пробовала ее всего лишь раз в жизни. Это настоящая роскошь.

— Здесь она не так дорога… Это экзотическая еда, еда богачей. Софи… — Эдвард наклонился к ней, и она увидела, как его глаза сверкнули странным мерцающим огнем. — Это экзотическая страна, Софи. Волнующая и тревожная.

— Как-то вы назвали ее страной, полной красоты и меланхолии.

— Как хорошо вы запомнили мои слова. Я польщен.

— Потому что они показались мне тогда необычными. Как и сейчас.

— Я помню ваш ответ. Вы сказали, что меланхолия — признак нездоровой печени.

Софи засмеялась:

— Так говорил папа.

— Вы согласны с тем, что я назвал Россию экзотической и тревожной страной?

— Думаю… да… Она никого не оставляет равнодушным.

— Вы начинаете оттаивать, дорогая.

— Оттаивать? — Софи неодобрительно уставилась на Эдварда. Все очарование вечера вдруг исчезло. Она словно опять находилась в своей комнате, как тогда, в самый первый день в княжеском особняке, чувствуя нечто первозданное… дикий, ветер… разгулявшийся за бархатными занавесками, дышащий прямо в лица старинных предков на портретах… ветер, обжегший ее при словах князя о медвежьем рукопожатии… Она не могла выразить чувства словами. Это было нечто, таимое глубоко в душе и удерживаемое взаперти, как дверь под напором сильного урагана. Она почти явственно ощущала этот ветер, вселяющий страх, и боялась своей способности ощущать его, боялась этого непонятного, запрятанного в самые глубины души чувства.

Подпускать к этой тайне Эдварда Хенвелла нельзя…

— Оттаивать? — повторила она холодно. — Вы фантазер. Я же сказала, у меня здравый рассудок. Хотя он не мешает мне откликаться на все, что окружает меня. Но я англичанка. А это Россия. Я и не ожидала, что здесь все будет таким же, как у нас в доброй старой Англии.

— Браво! — воскликнул Эдвард.

— Жаль, если мы поссоримся. Этого нельзя допускать.

— Ни в коем случае. Как жаль, что нам остается лишь короткое лето.

— Но какое прекрасное лето. — Софи решила не замечать настроения Эдварда. — Здешнее лето, не похоже ни на какое другое. В этих долгих северных ночах таится нечто волшебное. Когда мы ехали сюда сегодня, я заметила, как необычен вечерний свет. Такой прозрачный, почти нереальный… А Нева — она словно залита настоящим серебром. — Софи замолчала.

— Продолжайте, — попросил Эдвард.

— Мне кажется, я никогда раньше не видела подобного света, — повиновалась она ему почти против воли. — Ни луна, ни солнце не дают такого света. Этот серебряный свет мерцает всю ночь, до самого утра.

— Это белые ночи. Они потрясают всех иностранцев, живущих здесь. Мы дети ночи. Мы не принадлежим полуденному солнцу, — мрачно произнес Эдвард, словно хотел предупредить о чем-то.

Тут в ресторан ввалилась оживленная компания, веселый женский голос и глубокий мужской баритон перекрывали другие голоса. Швейцар у двери отвесил глубокий, почти до пола, поклон.

— Смотрите, — удивилась Софи, — это же Анна Егоровна. Какая красивая!

Балерина была в цыганской юбке, пеной оборок вздымающейся вокруг тонкой талии. Под кружевной накидкой соблазнительно белели округлые плечи. Ее темные, шелковистые волосы были собраны в гладкую прическу, подчеркивающую изящные черты лица. Зачарованная, ее хрупкой красотой, Софи едва обратила внимание на остальных прибывших. Многие посетители ресторана повернулись в их сторону, привлеченные смехом. Сердце Софи забилось, словно птица в клетке, когда она узнала в одном из спутников балерины князя. На долю секунды их взгляды встретились.

От внимания Эдварда не ускользнул взгляд Софи, и она смущенно потупилась.

— Они обедают в номерах, — заметил Эдвард.

— Веселая компания. Должно быть, что-то празднуют, — рассеянно ответила Софи.

— Интересно, что может праздновать князь?

— Князь?

— Разве вы его не заметили?

— Я смотрела на Анну Егоровну. Она такая необыкновенная.

«Зачем я солгала, — подумала Софи. — Зачем?» Внутри у нее все дрожало.

— Я полагаю, вам известно… — спокойно проговорил Эдвард.

— Что?

— Мы живем с вами в маленьком, тесном мирке. Я думал, вы знаете, что Анна Егоровна — любовница князя.

— Правда? — как можно безразличнее отозвалась Софи, хотя сердце ее на мгновение перестало биться. — Такое бывает, — холодно продолжала она. — И не только в России. Какая восхитительная осетрина.

— Здешний повар, пожалуй, лучший в Петербурге. Кажется, его не раз торговали.

— Торговали?

— Ну да, хотели купить. Сознание Софи помутилось.

— Здесь об этом часто говорят. Кое-кто из знати предлагал за него целое состояние. Его прислали сюда на выучку из какого-то большого поместья.

— Все это так странно для нас, иностранцев! Вряд ли мы можем правильно судить об этом, — вздохнула Софи. — Я только надеюсь, что в России есть и хорошие помещики.

— Есть. Такие, как князь. Но сейчас не время для серьезной беседы. Скоро начнутся цыганские танцы. Уверяю вас, это нечто необыкновенное.

Софи удалось скрыть свои мысли. Она знала, что причина ее волнения — мимолетный взгляд князя, ожегший ее, словно огонь. «Но ведь в глубине души я знала это давно, — обреченно размышляла девушка. — Я люблю его. Наверное, я просто сошла с ума. Ведь подобное чувство с моей стороны просто безумие».

Цыгане пустились в пляс, сверкая черными очами. Женщины, гибкие и стройные, изгибались, будто волны, возле сильных страстных мужчин. Мелькали яркие шали, при каждом движении сверкали и позвякивали монисто и бусы. Когда же они запели, их голоса слились в чувственную разгульную мелодию, исполненную неги и тоски.

Все смолкли, слушая их пение. Софи чувствовала, как трепещут ее натянутые нервы. Ей захотелось спрятаться, дабы скрыть смятение. В этих песнях, идущих из глубины человеческой души, звучали красота, страсть и боль. Когда певцы, наконец, смолкли, Софи облегченно вздохнула. Ей показалось, будто она заглянула в чуждый ей мир, на зов которого откликнулась с готовностью, испугавшей ее.

— Эти дикие песни, — заметил Эдвард, — полны таинственности и чувственности. В них и есть русская душа.

Таинственность и чувственность. Софи проняла дрожь. Ее преследовала мысль, что в это время цыгане пляшут и поют для князя в номерах… А он с нежностью смотрит на Анну Егоровну… Софи еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть от ревности. Она, которая не имела на это никаких прав. Ее ревность лишь позабавила бы князя, узнай он о ней.

«Я сошла с ума, — в который раз подумала девушка, пытаясь совладать с собой. — Буду думать об Аделаиде, маме или Эдварде, который не вызывает во мне ничего, кроме дружеских чувств. О, какими спасительными кажутся теперь эти чувства! Как тихая заводь после бури. Я не знала себя, — размышляла Софи. — До этой минуты я словно и не жила по-настоящему».

— Хотя бы раз в жизни стоит посмотреть на цыганские пляски и послушать их песни, — задумчиво улыбнулся Эдвард. — Они будто заглядывают в душу.

— А вы романтик, — едва ли не с отчаянием произнесла Софи.

— Разве вас не тронула музыка?

— Как она могла не тронуть! Я в восторге. Вы подарили мне восхитительный вечер.

— Мне бы хотелось, чтобы таких вечеров было больше.

— Я же сказала, вы — романтик. Есть вещи, которые не повторяются. Кроме того, — добавила она рассудительно, — я никогда больше не позволю вам тратить на себя столько денег. Да, о деньгах говорить неприлично, но и вы и я сами зарабатываем на хлеб. Я напоминаю вам это, как сестра.

— Меньше всего мне хотелось, чтобы вы были моей сестрой…

Повисло тягостное молчание. Софи попыталась нарушить его, но не смогла.

— Вы скоро вернетесь к своей сестре, — наконец произнесла она. — Судя по тому, что вы рассказали мне о Милли, думаю, она бы меня одобрила. Мы обе трезвомыслящие.

— В вас есть непонятная мне глубина, которой нет у Милли.

— Вы не знаете меня, Эдвард. Во мне нет ничего загадочного.

— Однако не всем дано обладать тем, что называется темпераментом, способностью глубоко чувствовать… или бросить капор через бурный речной поток. Милли никогда бы не отважилась на такое. Не то, что вы.

— Мой капор всегда на своем месте, — возразила Софи.

— Ваш маленький капор из зеленого бархата и в самом деле был на своем месте, — улыбнулся он.

— Из зеленого бархата? Тот самый, что вы похвалили, когда мимо нас проезжала карета балерины?

Воспоминание о той поездке захватило Софи. Она словно наяву увидела ироничную улыбку Эдварда. Разумеется, он тогда уже все знал.

— Этот капор переделала для меня мама, — пояснила Софи. — Так что видите, Эдвард, я твердо стою на земле, как и ваша Милли. Мой мир — это мир переделанных капоров и платьев. Как бы вы ни опасались за меня, ваши страхи беспочвенны.

Они смотрели друг на друга, будто бросали вызов.

Ночью, лежа в постели, Софи обдумывала разговор с Эдвардом. «Он говорил так, словно о чем-то догадывался, точно опасался за меня… Но ведь это нелепо. Я никогда не показывала своих чувств… чувств, которые едва ли сама понимала до сегодняшнего вечера. Он относится ко мне по-братски, не более того. Зачем мне сердиться на проявление его доброты? Мы оба так далеки от дома. В его сердце я заняла место Милли, которую, он должен оберегать и защищать». Софи с горечью улыбнулась в темноту.

Доброта Эдварда, его забота, беспокойство тронули ее сердце. «Неужели я действительно начинаю оттаивать? Ведь я уже не та, что была до отъезда в Россию. С того времени я многому научилась…»

В просвет между шторами в окно проникал белый свет. Казалось, весь мир затаил дыхание. Огромный дом спал, и только время от времени слышался звук шагов привратника. Софи лежала в полудреме, ощущая необъятность мира. Она стала размышлять о предстоящей поездке в Обухово.

— Нам там очень нравится, — рассказывала ей Татьяна, — потому что мы так часто видим папá. Мы ездим с ним на прогулки в лес, он обещал Алексису взять его с собой на рыбалку, а тетя Елена говорит, что мы все вместе должны сходить за грибами. О, вам тоже понравится там, мисс Джонсон. Это самое чудесное место на земле!

Предательское сердце запомнило, что там можно часто видеть князя. Засыпая, Софи подумала, что завтра она проснется выздоровевшей. Этим вечером Эдвард открыл ей глаза на грозящую опасность. Специально? Если так, то он добился успеха.

Утром Софи проснулась с твердым намерением никогда больше не позволять себе думать о князе. Когда Маша вошла в комнату с чашкой дымящегося кофе, она попыталась вспомнить все, что произошло вечером. «Мой мир — это мир переделанных капоров и платьев, — решительно заявила она Эдварду. — Как бы вы ни опасались за меня, ваши страхи беспочвенны».

Маша протянула ей платье:

— Правда ли, что в Англии нет крепостных?

— Правда, — подтвердила Софи, — но ты должна помнить, Маша, что Россия не Англия. В разных странах все по-разному.

Как трудно объяснить простушке Маше на ее скудном русском языке эту истину! Но простушка Маша, уже имела на сей счет свое мнение.

— Мой двоюродный дед, крепостной в большом имении, что рядом с Обуховом, говорит, будто скоро все станут свободными. Время пришло, и ждать больше нельзя. Так говорят крепостные.

— Ты болтаешь чепуху, Маша, — одернула ее Софи. — Тебе лучше не думать об этом.

— Но барин не властен над мыслями крепостных, — возразила Маша и принялась напевать какую-то мелодию.

Софи неожиданно почувствовала холодок страха. «Видимо, я просто устала, — решила она. — Поздние развлечения не для меня».

Глава 5

Это было Обухово. Длинный дом с белыми колоннами стоял на окаймленном лесом холме. С террасы виднелись сады и дорожки, ведущие в парк. За парком начинался густой лес. За домом расположились фруктовые сады, коровник, скотный двор, бани, конюшни, сараи и другие хозяйственные постройки. Пышным цветом цвели летние цветы. Воздух наполняли запахи роз и садовых лилий, над которыми жужжали пчелы. За деревушками, бывшими частью огромного княжеского поместья, простиралась бескрайняя равнина с полями пшеницы и ржи, до самого горизонта колыхающихся под огромным простором синего неба.

Софи вдруг поняла, что зачарована этой красотой. Ее бледное личико зарумянилось от свежего воздуха и солнца.

Англичаночка расцвела, отметила про себя мадемуазель Альберт. И мистер Хенвелл не мог этого не заметить. Как кстати, что теперь они все время будут рядом. Она решила ни в коем случае не упустить шанса, чтобы осуществить свой замысел.

Перед их приездом вся дворня собралась у парадного крыльца, дабы приложиться к руке князя. Пришел также деревенский батюшка отслужить молебен в честь возвращения хозяина поместья. Софи видела неподдельную радость на лицах собравшихся. Князя любили, и любовь к нему смешивалась со святостью традиции. Несмотря на занятость, во всем ощущались свобода и праздность. В Англии нет ничего похожего, думала Софи. Хотя и дети, и наставники, и гувернантки вели довольно активный образ жизни, к тому же постоянно, верхом или в легких колясках, приезжали в гости соседи.

Князь не бездельничал. Ежедневно он проверял лес и скотный двор, отдавал распоряжения насчет урожая, лошадей или решал, какие деревья рубить для заготовки дров на зиму, а какие оставить. Алексис часто сопровождал князя, входя в роль будущего хозяина поместья.

— Зимы здесь холодные, поэтому заготовка дров очень важна, — объяснил Софи Эдвард. — Деревья рубят, распиливают и колют на дрова, чтобы потом всю зиму топить эти огромные печи. Князь даже не видел всех своих владений. Ими управляют приказчики, управляющие, экономки и прочие слуги, которые, смею заметить, частенько присваивают себе часть доходов.

— Каким образом? — удивилась Софи.

— О, разными. К тому же они не упускают случая обобрать крепостных, пользуясь самыми отвратительными методами.

— А князь знает об этом?

— Да, конечно. Но в один прекрасный день он во всем разберется, поскольку питает отвращение к любой несправедливости.

— Глядя на Обухово, не скажешь, что здесь что-то несправедливо.

— Обухово — не вся Россия.

— Мне кажется, если бы все поместья управлялись как это, лучше было бы оставить, все как есть.

— Вы раньше так не думали.

— Я не видела всего своими глазами. Но здесь… — Софи помолчала. — Все так сложно… Не будем забегать вперед. Я довольствуюсь настоящим.

— В таком случае, — улыбнулся Эдвард, — я хочу, чтобы оно длилось вечно.

Они прогуливались по дорожке в лесу. Немного отстав от них, шли дети с корзинками. Фрейлейн Браун и месье Дюбо, который рискнул прогуляться, несмотря на нездоровье, замыкали процессию. Золотые лучи ласкового солнца проникали сквозь листву, зеленым изумрудом отражаясь на папоротниках и листве деревьев. Детский смех эхом прокатился по лесной опушке. Девочки, одетые в светло-голубые платьица, порхали между серебристых берез, словно бабочки. Алексис раскачивался на ветках деревьев, раздирая панталоны, на что фрейлейн Браун лишь одобрительно кивала. От мадемуазель Альберт она получила указание потакать дружбе молодых англичан и потому не желала отвлекать мистера Хенвелла по таким пустякам. К тому же мальчики всегда мальчики, а в деревне Алексису можно дать немного свободы. Главное, что мадемуазель Альберт взяла ее в сообщницы.

— Это так интригующе, не правда ли? — проникновенно произнесла мадемуазель. — Мы с вами не играем в карты, так почему бы нам не посплетничать немного, как делают все женщины? О чем еще говорить, как не о рождениях, любовных интригах, свадьбах, похоронах и всяком таком, а? Чем мы хуже?

Потому фрейлейн Браун была настроена благодушно. Они так молоды, думала она, глубоко вздыхая своей полной грудью. Ах, как это упоительно — быть молодой и очаровательной, принимать ухаживания молодого человека! А то, что мистер Хенвелл ухаживал за гувернанткой, она не сомневалась. Как и в том, что Софи отвечала ему тем же.

— Что вы имели в виду, Эдвард? — Софи повернулась к своему спутнику. В ее глазах мелькнули озорные огоньки.

— Я бы хотел, чтобы этот момент длился вечно. Может, когда-нибудь вы будете вспоминать эти дни, и они покажутся вам счастливыми. Этот воздух, эти слова, голоса детей, красота и покой вокруг… — «Твоя красота», — подумал он. С Софии, словно что-то случилось. Она расцвела, как цветок на солнце.

— Да, мне бы тоже этого хотелось. Но ведь такое невозможно, не так ли? — Софи смолкла, и на ее лицо словно набежала легкая тень.

Июньское утро выдалось жарким, наполненным сладкими летними запахами и прозрачной синевой. Софи надела розовое платье из пике, сшитое искусной миссис Уилсон по модели модного лондонского журнала «Дамский компаньон». Пышная юбка заканчивалась четырьмя рядами узкого черного кружева. Тугой лиф украшала белая кружевная шемизетка с высоким воротом, украшенным кружевной лентой, тонкая талия перехвачена простым атласным поясом. На голову девушка надела свою любимую шляпку из тосканской соломки с розовой лентой, вместо, прежней темно-синей.

Они собирались на пикник, который, по словам фрейлейн Браун, должен был стать чем-то грандиозным.

— Это не то, к чему мы привыкли. Нас будут сопровождать слуги и повар, а еда будет подаваться в приличествующей князю манере.

Софи слышала, как постукивают копытами лошади. Их запрягали в коляски, на которых должны были ехать дети. Мадемуазель предложила Софии сесть с ней и фрейлейн Браун в маленькую коляску. За ними в повозках должны были ехать слуги. Все это походит на королевскую процессию, подумала Софи.

Она подошла к окну. С улицы доносился запах жимолости и лилий. Ее взгляд устремился вдаль, через поля и сады со спеющими вишнями. Комнату заливал яркий солнечный свет. Эта простая комната отличалась от элегантной гостиной внизу, с ее зелеными роскошными обоями, рыжевато-коричневыми занавесями и мебелью из карельской березы. Здесь же стояли удобные кресла и диван, и, как всегда, в красном углу висела икона с лампадой перед ней, мерцающей мягким светом.

— Огонь каждый год зажигают от освященной пасхальной свечи, — пояснила ей княжна Татьяна. — Как может таиться зло в мире, к которому так близок Бог?

Но к этому миру был близок не только Бог, но и самые дикие предрассудки. Софи знала, что местные крестьяне невежественны и страшно суеверны. Они верили в заклинания и порчу, в дурной глаз и заговор, в то, что гром — это Божий гнев, а грибы перестают расти, если их увидит человек. Они также верили в чудесную силу обрядов. Этот страдный, полный противоречий мир затягивал Софи в свои сети, и постепенно мама, Аделаида, Джейн, Генриетта и братья стали казаться ей жителями далекого мира, который некогда был ее собственным.

Отвернувшись от окна, девушка надела шляпку и перчатки. Пора спускаться. Судя по суете внизу, почти все уже собрались.

Однако оказалось, что не все. У себя в комнате мадемуазель Альберт дописывала письмо. Почту отправляли дважды в неделю, и она спешила. Мадемуазель торопливо выводила по-французски:

«Моя дорогая Елена Петровна.

Надеюсь, вы пребываете в добром здравии. Все здесь идет согласно вашему желанию. Татьяна взрослеет с каждым днем, Алексис под руководством князя прилежно постигает все, что ему следует знать. Ваш сын имеет природное чутье разбираться в лошадях — но это вас вряд ли удивит. Что скорее удивит вас, дорогая Елена Петровна, так это странное поведение мисс Джонсон. Она постоянно флиртует с мистером Хенвеллом и, выражаясь вульгарным английским языком, буквально «вешается ему на шею». Вы можете представить, в каком неловком положении нахожусь я, отвечая за нравственное воспитание юных княжон, которым, учитывая их происхождение, предстоит занять самое высокое положение в обществе, поскольку они не могут не заметить, что их гувернантка строит глазки молодому человеку, чье поведение до сих пор можно было считать образцовым. Следует ли мне сделать вид, будто ничего не происходит, или я должна предпринять какие-то действия, которые вы сочтете уместными?»

Мадемуазель перевела дыхание, добавила поклоны и на этом закончила письмо.

Из-за лености Елена Петровна не станет предпринимать каких-либо действий. Но письмо вызовет у нее укол ревности к мисс Джонсон. Поведение мистера Хенвелла мадемуазель осторожно назвала «образцовым». Ей было известно, что однажды прошлым летом, когда князя не было с ними, Елена Петровна предприняла попытку скрасить скуку, бросая многозначительные взгляды в сторону мистера Хенвелла. Однако ее притязания были вежливо, но решительно отклонены. Мистер Хенвелл высоко ценил доверие князя. И, в отличие от месье Дюбо, он бы никому не позволил шутить над собой. Неужели, Елена Петровна останется равнодушна к успехам мисс Джонсон в деле, в котором сама она потерпела неудачу? Запечатывая письмо, мадемуазель злорадно улыбнулась.

Этот день стал для детей настоящим праздником. Пикник с папа`! Они так мечтали об этом! Теперь их мечта сбылась. Коляски, запряженные породистыми лошадьми, резвым шагом везли компанию через лес. В первой, самой большой, ехал князь, его дочери и Алексис. Следом за ними две дамы — бедные родственницы, проживающие в доме, пожилые, веселые и беззаботные.

— Должно быть, это наш последний пикник, — кокетливо произнесла та, что была в смешной шляпке и давно вышедшем из моды платье.

Муж баронессы Карлович, родственницы Елены Петровны, проиграл в карты все свое состояние — крепостных, земли и имения. Видимо, Бог пожелал сделать ее бедной, заключила женщина. Иногда она вспоминала о былом богатстве — десяти тысячах душ, проигранных им в карты.

— Разумеется, он был с большими странностями, — громко рассказывала баронесса. — Игра для него превратилась в болезнь. Нельзя допускать, чтобы страсть владела человеком до такой степени. Он стал просто рабом своей дурной привычки.

Ее компаньонка, Вера Ивановна, согласно кивнула. Баронесса продолжала предаваться мечтам вслух.

— Давай коротким путем, Федор, — велел князь кучеру. — Березы особенно хороши на той стороне.

— Как прикажете, барин, — ответил Федор и повернул лошадей.

Процессия последовала их примеру.

Софи задремала на солнышке, прислушиваясь к лесным звукам. Сегодня утром она впервые попробовала на завтрак лесную землянику со сливками. Дворовые девушки собрали покрытую росой ягоду в лесу и принесли в дом. Впереди процессии ехал князь. Он тоже ел землянику. Софи улыбнулась солнышку и своим глупым мечтам.

Они добрались до просвета в лесу, закрытого от солнца тенью деревьев. Засуетившиеся вокруг лакеи в ливреях казались Софи сказочными персонажами. На поляне разложили подушки. Слышалось звяканье приборов и стаканов. А вокруг покачивались высокие деревья, на ветках прыгали белки. Компания прибыла довольно большая, поскольку к ним присоединились соседи со своими слугами. Конюхи помогали детям взобраться на лошадей. Князь и наставники решили покататься вместе с ними.

Чувство зависти овладело Софи. Вместе с фрейлейн Браун она наблюдала, как мадемуазель Альберт суетится возле наездников. Как бы Софи хотелось покататься в такой чудесной компании! Она видела, с какой легкостью вскочил в седло князь. Эдвард Хенвелл замыкал группу.

— Мистер Хенвелл прекрасно держится в седле, — заметила Софи фрейлейн Браун.

— Как и положено джентльмену, — отозвалась немка. — В свое время я очень любила охоту. А вам не хотелось бы покататься, мисс Джонсон?

— О, разумеется!

— Так почему бы не сделать это сегодня?

— Я не знаю, позволено ли мне. Я не получала от мадемуазель инструкций на этот счет.

— Но вы еще не разучились сидеть в седле?

— Нет. Думаю, что…

— Тогда вы непременно должны воспользоваться возможностью. Главный конюх подберет вам лошадь. Бывают дни, когда вы не нужны слишком рано. А это самое лучшее время для конных прогулок — красота раннего утра, свежий ветер в лицо… Разве с этим может что-то сравниться? — Полное, простоватое лицо немки выражало восторг.

Как она добра и простодушна, подумала Софи.

— Вы так добры, что предложили мне это. Я непременно воспользуюсь случаем. Если вы уверены, что это не против правил.

— Совершенно уверена. — Фрейлейн Браун помолчала, потом украдкой глянула на Софи. — Вы могли бы попросить мистера Хенвелла сопровождать вас.

— Нет, — решительно возразила Софи.

— Тогда вам придется брать с собой конюха, который поможет взобраться в седло.

— Он мне не понадобится, фрейлейн Браун.

— Англичане такие самоуверенные…

Кавалькада двигалась меж деревьев. Распахнув зонтик, мадемуазель Альберт прогуливалась с баронессой Карлович и Верой Ивановной. Казалось, женщинам было о чем поговорить. Они щебетали по-французски. Их яркие зонтики напоминали порхающих между листвой деревьев птиц.

— Я слышала, мистер Хенвелл собирается нас покинуть, — сообщила фрейлейн Браун, глядя на Софи прищуренными глазками.

— Да, это так. Он намерен принять предложенную ему должность учителя в Англии.

— Нам его будет не хватать. Какой замечательный молодой человек, — заметила фрейлейн Браун. — Я почти уверена, что он мог бы занять должность наставника в соседнем имении. Но возможно, — добавила она, скривившись, — в Англии его ждет юная леди.

— Возможно, — обронила Софи. — Но об этом ни мне, ни вам, фрейлейн, знать не обязательно.

Эта англичаночка не желает сплетничать, с досадой подумала фрейлейн Браун. Она устремила взгляд на лесную дорожку, в поисках мадемуазель и ее спутниц. Немка знала, что те уже перемыли всем косточки, и, возможно, позднее она заново все обсудит с мадемуазель.

Фрейлейн Браун уселась на стул, принесенный ей слугой, и принялась за вышивку. А Софи отправилась на поиски лесных ландышей, которые, как ей говорили, в изобилии растут на опушке.

— Будьте так добры, мисс Джонсон, — обратился к ней князь. — Присядьте, поговорите со мной.

С едой, которую подавали лакеи в белых перчатках, было покончено, и остатки пиршества убрали. Рассеянный свет, солнечных лучей проникал сквозь листву деревьев. Дети притихли, слушая, как Алексис играет на скрипке. Затем князь взял в руки гитару, и девочки стали упрашивать его сыграть свои любимые мелодии.

— О, папа`! — воскликнула княжна Татьяна. — Музыка напомнила мне английское стихотворение, которому научила меня мисс Джонсон.

— Это, какое? — спросил князь. Он глянул на Софи, и его рука на мгновение застыла над струнами.

Звонкий, чистый голосок юной княжны нарушил повисшую тишину:

Извилистые ручейки весело журчат в саду,

Где так много душистых деревьев в цвету;

Там леса, столь же древние, как мшистые валуны,

Бросают зеленую тень на залитые солнцем холмы.

— Ты так прекрасно прочла, Татьяна. Спасибо, моя девочка. Нам стоит поблагодарить мисс Джонсон, чьим стараниям ты обязана такому безупречному произношению. — Князь вновь посмотрел на Софи. — Если не ошибаюсь, стихи Колриджа. Вы любите его творчество, мисс Джонсон?

— Особенно это стихотворение. Князь улыбнулся:

— Я тоже. Значит, я могу быть спокоен, что вы не станете разучивать «Старого моряка», верно?

Софи покачала головой и, не сумев сдержаться, разразилась смехом.

— Почему вы смеетесь? — требовательно спросила княжна Екатерина.

— Потому что в этом стихотворении, больше ста строф, — ответил за Софи князь. — А где мистер Черч? Я уверен, он мог бы назвать точное число. Мистер Черч, где вы?

Но мистер Черч спал под деревом. Маленькая собачка свернулась клубочком рядом с ним.

— Нет, мы не будем столь жестокими и не станем будить его, — улыбнулся князь.

Отдохнув, дети, вновь полные энергии, отправились собирать цветы. Компания распалась на маленькие группы. Мадемуазель Альберт мирно дремала под зонтиком.

Повинуясь желанию князя, почти приказу, Софи поднялась с подушки и села на стул, занимаемый до этого Татьяной. Вокруг царили мир и покой. Слуги незаметно удалились. Поодаль фрейлейн Браун продолжала трудиться над вышивкой. Рядом с ней пристроилась баронесса Карлович. Теперь она вспоминала, как барон проиграл ее бриллиантовую диадему в карты и, отправляясь на дворцовый балл, ей пришлось надеть поддельную.

— Это показало мне всю глупость установленных человеком ценностей, моя дорогая фрейлейн, ибо никто не заметил разницу.

— Может, и так, — ответила фрейлейн Браун, — но в трудную минуту никто не дал бы вам за нее больше чем кусок хлеба.

— Вы правы, — с грустью согласилась баронесса. — Но я тогда об этом не думала.

— Что вы сделали с вашими полевыми цветами? — неожиданно спросил князь Софи. — Я видел вас на поляне, где растут ландыши. Или вы их не нашли?

— Иван, дворецкий, был так добр, что предложил подержать их в воде до нашего возвращения, — ответила, удивленная Софи.

Она видела, как князь проезжал мимо, но ей показалось, что он не смотрел в ее сторону.

— Видимо, вы его околдовали, раз такой чурбан, как Иван, расчувствовался, — с легкой насмешкой заметил князь.

— Но он вызвался сам, — улыбнулась Софи, подхватывая игривый тон князя.

— Это едва ли объяснимо.

— Мадемуазель Альберт как-то заметила, что в жизни бывают ситуации, которые не поддаются объяснению.

— Хм… — Князь пристально смотрел на Софи. Мадемуазель Альберт, которой послышалось, будто упомянули ее имя, открыла один глаз. Она увидела князя и мисс Джонсон, занятых беседой. Князь имел слабость поговорить о книгах, философии или просто так, если находил внимательного слушателя. Но с кем ему было говорить? С Еленой Петровной? Уже через пять минут та чувствовала себя утомленной. С баронессой? Она жила исключительно прошлым. С соседями? Мадемуазель Альберт пожала плечами. Может, с любовницей? «Ну, об этом не мне судить», — целомудренно подумала она и, открыв на мгновение второй глаз, вновь закрыла оба.

— Как поживает мой старый знакомый капитан Палмер? — поинтересовался князь. — Я встречался с ним однажды летом в Ницце, но потом потерял из виду.

— Он друг папá. Капитан был очень добр к нам после его смерти и взял на себя смелость рекомендовать меня вам.

— За что я безмерно ему благодарен. Мои девочки сделали большие успехи.

— Вы так добры, похвалив меня.

— Справедливость ничего общего не имеет с добротой. Однако их часто путают.

— Ваше сиятельство обладает острым умом.

— Зовите меня князем — как бы это делал ваш папа, имей я честь встретиться с ним. Скажите, каким вы находите Петербург?

— Прекрасным! — воскликнула Софи, и цвет ее зеленых глаз стал еще глубже.

Софи замолчала, вновь охваченная непонятным чувством, поразившим ее в тот день, когда она приехала в этот город, с его поразительной, неземной красотой. Она уже собралась ответить, но князь жестом остановил ее.

— Позвольте мне сказать за вас. — Он улыбнулся. — О, еще лучше, пусть Николай Васильевич Гоголь скажет это за нас. Вы не знаете Москвы? Конечно, нет. Возможно, когда-нибудь вы там побываете. Может, я цитирую не совсем верно, но тридцать лет назад Гоголь сказал, что Москва — это бородатый русский мужик, а Петербург — изысканный европеец. Что вы на это скажете, мисс Джонсон?

— Я бы сказала, что Гоголь не нашел у него души.

— Гоголь был чиновником, может, поэтому? Князь отпил шампанского из бокала, стоящего на маленьком столике у его локтя. Софи сидела молча, завороженная, окружающей красотой. Маленькая белочка осторожно приблизилась к ней, едва не коснувшись ноги. Князь вернул бокал на место. Он неожиданно осознал, что гувернантка — женщина, к тому же красавица. Нет, не красавица, подумал он, хотя у нее прекрасные глаза, чувственные губы, белая, нежная кожа. Он вспомнил об Анне Егоровне, томящейся без него в Петербурге. Не следует заставлять ее томиться слишком долго.

— Последний раз, когда мы с вами прогуливались, — начал князь, — вы сказали, что нельзя быть христианином и иметь собственных крепостных. Вы по-прежнему придерживаетесь такого мнения?

— Иван ваш крепостной? И камердинер Митя? И повар Николай?

— Да.

— Они выглядят вполне довольными своей неволей. Но в чем она заключается?

— Крепостной, или душа, принадлежит земле, на которой он родился и которая принадлежит его барину. У него нет никаких прав. Если барин велит ему жениться, он так и поступит. Крепостной ничем не владеет. Его можно продать или купить, как лошадь. Он может быть унаследован, как мебель или картина, или точно так же куплен. Он не может покинуть место где родился. Я получил Ивана и всех других по наследству. Я владею ими. Их телом и душой.

— Прекратите! — воскликнула Софи. — Вы говорите о человеческих существах, как если бы у них не было души. Однако я слышала, как баронесса называла их «душами». Разве такое противоречие не наводит на вас ужас? — Сейчас она говорила с ним, как с равным. Гнев заставил девушку забыть обо всех барьерах между ними.

— Вы правы в своем негодовании, — отозвался князь. — Со времен Екатерины Великой власть барина над крепостным не знала границ. Они его рабы и поэтому не имеют права жаловаться. Разумеется, я и такие, как я, готовы положить конец этой тирании. И как можно скорей.

— Скорей? Что вы хотите сделать? Это же… просто средневековье! Россия живет в двух разных столетиях одновременно. Как вы могли допустить такое?

Ее возмущенный возглас напугал белку, которая вспрыгнула на ближайшее дерево и уселась там, сердито бранясь. Но больше никого. Мистер Черч продолжал спать, прислонившись к дереву. Мадемуазель Альберт где-то прогуливалась. Из леса доносились голоса детей. Все вокруг выглядело таким умиротворенным… Страсти бушевали только в сердце Софи. Когда он сказал, что хочет покончить с тиранией, она почувствовала непреодолимое желание броситься к нему на шею. Его проникновенный голос имел над ней странную власть. Она сжала кулачки, стараясь унять предательскую дрожь.

— Я освобожу их. Дам им землю. Свобода не может быть свободой без земли. Они будут работать на меня так же, как в Европе крестьяне работают на своего хозяина. Император намерен отменить крепостное право. Но крестьянская реформа может принести большие потери с обеих сторон. Как вы думаете, на каком главном принципе она должна основываться?

Софи задумалась. Князь, смотрел на нее не отрываясь. Девушка расслабилась и, повернувшись к нему, медленно произнесла:

— Я думаю… об упразднении права одного человека использовать в своих целях другого, беспомощного. Беспомощность всегда порождает в людях самую безжалостную жестокость.

— Разлагающее действие власти?

— Однако вас это не коснулось. Ваши крепостные любят вас. Я видела, как Иван целовал вас в плечо, когда вы приехали в Обухов. Я поразилась, подобной фамильярности. Но мистер Хенвелл объяснил мне, что это знак почитания и любви.

— Иван находится в привилегированном положении, хотя пока не свободен. — Князь улыбнулся. — Моим крепостным известно о моем намерении. Они пребывают в радостном ожидании, хотя некоторые сбиты с толку и напуганы этим. Зачастую мы все боимся перемен. В нашей стране тьма-тьмущая безграмотных, темных крестьян, но будущее Росси принадлежит их детям. — Князь замолчал. — Иногда мне кажется, что я нахожусь в сумерках. Их свет мягок и прекрасен, но на рассвете займется алая заря…

Послышались голоса. Эдвард Хенвелл возвращался с прогулки с жизнерадостным французским наставником. Эдвард скользнул взглядом по князю и Софи.

— Я присвоил себе мисс Джонсон, — извиняющим тоном произнес князь. — Мы вели длинный и серьезный разговор. Боюсь, как бы за это время не завяли ваши ландыши. Мистер Хенвелл, будьте так добры, справьтесь у Ивана, свежи ли цветы?

Вскоре Эдвард вернулся с букетиком ландышей в большом хрустальном бокале, наполненном водой.

— Кому мне презентовать эти цветы, князь? Вам или мисс Джонсон?

— Иван отвезет их домой для мисс Джонсон. Но сначала я хочу попросить позволения взять для себя один стебелек. — Изящным движением князь извлек стебелек из бокала. — Этот цветок не для бутоньерки, — негромко произнес он.

— Нет. В нем слишком много мелких бутонов.

— Тогда я приколю его себе на шляпу. — И с этими словами князь осторожно засунул тонкий стебелек за ленту широкополой шляпы. Эдвард Хенвелл наблюдал за ним. Их взгляды встретились, в глазах обоих мужчин блеснул вызов. — Как мило с вашей стороны подарить мне этот стебелек, — улыбнулся князь.

— Он не мой, а мисс Джонсон. Она вольна решать — дарить его или нет.

— Мне кажется, она не изъявила ни того, ни другого.

Послышались голоса детей, возвращающихся из леса. Софи поднялась.

— С вашего позволения, князь, я вас покину. — И, сделав реверанс, она направилась к детям.

Она еле держалась на ногах, словно вела утомительный поединок на выносливость и выдержку. Софи вновь видела, как князь берет ландыш… Вот он приколол цветы к своей шляпе… Странный жест, донкихотский, подумала она, неожиданный и волнующий. Хотя князь забудет о ней прежде, чем завянет цветок. «О Господи, помоги мне забыть его поскорей!»

— Вы выглядите бледной, мисс Джонсон, — заметила мадемуазель Альберт.

— Это от жары.

— И утомительной беседы с князем, как говорит Елена Петровна. Такой пытливый и глубокий ум не для женщин. Мы для этого недостаточно хорошо образованны, даже лучшие из нас, — с издевкой, добавила мадемуазель.

Глава 6

Павел, старший конюх, поспешил Софи навстречу. День обещал быть жарким, и он расстегнул на груди выцветшую синюю рубаху.

— Лошадь готова, барышня. — Мужчина поклонился. — Она вам непременно понравится.

Софи, улыбнувшись, поблагодарила его.

— С ней надо держать ухо востро, — предостерег Павел, помогая девушке сесть в седло.

— Вы крепко держитесь, мисс Джонсон? — Неожиданно из конюшни показался Алексис. — Вы тоже любите кататься ранним утром, да? Павел нашел для вас настоящую красавицу, но с ней, нужно поосторожней.

— Она и вправду красавица, — улыбнулась Софи.

— Да еще с таким именем — Акулина! Здорово! Сегодня у меня будет компания. Знаете, я катаюсь каждое утро. Отойди, Павел, я не могу больше удерживать Орла. — Щеки Алексиса окрасились здоровым румянцем, глаза сияли. Князь не мог желать себе сына красивее, подумала Софи. Лошади прядали ушами, учуяв свежие земляные запахи и ощутив под ногами мягкую почву.

Софи и Алексис ехали молча, наслаждаясь окружающей красотой, и наконец достигли окраины леса, за которым до самого горизонта простирались поля. Слева текла река, виднелись рыбаки. Кроме легкого шелеста листвы и журчания воды, не было слышно ни звука. Над рекой поднимался густой туман, голубовато-серой пеленой повисая над лугами. На ухе Акулины застряла серебристая паутина.

— Вы будете кататься каждое утро, мисс Джонсон? — спросил Алексис.

— Когда выпадет случай. Как я счастлива, что могу любоваться этой красотой! — Наклонившись, девушка потрепала Акулину по холке. Бархатистое ухо лошади вздрогнуло, и паутинка, соскользнув, поплыла в воздухе.

— Вы прекрасная наездница, — с восхищением заметил Алексис. — Павел тоже так считает, иначе не доверил бы вам Акулину. Для него нет ничего важнее лошадей, после того, как он потерял свою Федосью.

— Федосью?

— Да, Федосью, которую, хотел взять в жены. Она была маминой горничной. Говорят, Федосья была красивой, но ленивой и ветреной. Павел умолял отдать Федосью ему в жены, но матушка решила продать ее, — беззаботно сообщил Алексис.

Сердце у Софи словно остановилось.

— Продать? Отослать прочь, вы хотели сказать?

— Отослать к ее новым господам. Только это было очень давно, лет пять назад, наверное.

— А Павел? — прошептала Софи.

— Павел? Он остался здесь. Что еще он мог сделать? О, смотрите, смотрите, мисс Джонсон. В небе кружит ястреб! Как красиво, да? Скот и лошадей сегодня не станут выгонять в поле из-за жары и слепней. Их выпасут ночью при лунном свете.

Софи почти не слышала оживленной болтовни мальчика. Кажется, он сказал, что девушку, на которой Павел хотел жениться, забрали у него силой? Только теперь она ясно поняла, что значит крепостное право. И как знать, возможно, такое случается по всей России, как это было с рабами в Америке. Но ведь сейчас-то не Средневековье!..

«Но здесь я словно в Средневековье», — подумала Софи. А князь Разимов… Она вдруг увидела в нем человека, который родился намного раньше своего времени. Человека-гиганта, необузданного в страстях, но вместе с тем цивилизованного, способного видеть дальше и понимать больше, чем его современники. Человека, который, распознав зло, заключенное в крепостном праве, хотел отменить его в своих владениях. Софи посмотрела на Алексиса, сидящего в седле прямо, уверенного в себе и бесстрашного… и от неожиданного предчувствия сердце будто сжалось. Что готовит ему будущее? Чем обернутся грядущие перемены?

— Вы выглядите такой серьезной, мисс Джонсон, — заметил Алексис. — Должно быть, вы слишком близко приняли к сердцу историю с Федосьей. Но ведь она была всего лишь крепостной.

— Как вы можете так говорить, Алексис! — возмущенно одернула его Софи.

Мальчик пожал плечами:

— Дядя Петр тоже рассердился бы. Но он уже немолод. А немолодые люди часто имеют странные идеи. Он собирается освободить своих крепостных. Мама просто вне себя. Но ее не спрашивают.

Алексис хотел сказать что-то еще, но Софи прервала юношу:

— Акулина начинает нервничать, так что нам лучше поторопиться, а то мы опоздаем.

— У меня урок математики с мистером Хенвеллом, — пожаловался Алексис. — Поэтому не стоит терять ни минуты прекрасного утра!

Самоуверенность двенадцатилетнего мальчика давала возможность представить, каким мужчиной он станет в будущем. Но возможно, ему предстоит жить совсем в другом мире, подумала Софи. Хотя размышлять ей было некогда. Натянув поводья, они пустили лошадей в легкий галоп и понеслись по лугам навстречу ветру.

Вдруг они увидели, как навстречу из ложбины выехал всадник. По гордой осанке Софи сразу узнала князя. Он заметил Софи и направился в их сторону.

— Наслаждаетесь прохладой утра, мисс Джонсон? Как вам понравилась Акулина? Павел спросил меня, можно ли оставить за вами Акулину, и я был рад оказать вам эту услугу.

Софи покраснела от удовольствия.

— Вы слишком добры, князь. Не могу передать словами, какое наслаждение я испытала сегодня утром.

Князь склонил голову. Пока всадники приближались, он не мог оторвать глаз от стройной фигурки Софи. Он заметил также ее восторженность и естественность. Это не могло не тронуть его сердце. Он вдруг обнаружил, что думает о девушке постоянно, особенно после пикника. И даже задавался вопросом, встретится ли она ему сегодня утром.

— Как вижу, вы с эскортом, — улыбнулся князь.

— Это вышло случайно, дядя Петр. Но я надеюсь, мисс Джонсон поедет кататься со мной снова, — весело ответил Алексис.

Князь посмотрел на небо, безоблачное и синее. В лучах солнца блестела река, утренний туман рассеивался как по мановению волшебной палочки. Князь глянул на юного племянника:

— Счастливый случай никогда не стоит откладывать в долгий ящик, Алексис. Не пора ли вам возвращаться?

— Наверное, это моя вина… — начала Софи.

— Вы не виноваты. Алексису пора домой. А я еду в соседнюю деревню. Не желаете составить мне компанию, мисс Джонсон?

У Софи непроизвольно вырвалось:

— С большим удовольствием!

— Будь добр, — обратился князь к Алексису, — передай мадемуазель Альберт, что мисс Джонсон отправилась со мной в Кравское.

— С радостью, дядя Петер.

— Да скажи Павлу, пусть проверит бабки Орла. Передние.

— Он хотел это сделать, но я торопился и помешал ему, — быстро ответил Алексис.

— Тогда тебе не следует кататься завтра утром. Здоровье животного важнее удовольствия. Это понятно?

— Да, дядя Петр. — Мальчик понуро натянул поводья.

— И не гони. Ступай шагом, — велел князь. — Едемте. — Он обернулся к Софи.

— Боюсь, я буду вам обузой, — тихо отозвалась девушка.

Князь устремил на нее взгляд проницательных серых глаз и слегка улыбнулся:

— Так мне не стать таким счастливчиком, как Алексис?

Какое-то время они ехали молча. Солнце уже взошло высоко, заливая благодатным светом пашни, пастбища и перелески. Посреди пшеничного поля синели васильки и полыхали огнем яркие маки. Где-то неподалеку вскрикнула цапля, и Софи почувствовала, как вздрогнула под ней Акулина. Странно было чувствовать единение с природой.

Вскоре показалась расположившаяся в долине деревня. Вдали за нею виднелись купола небольшой церквушки, зазывный колокольный звон которой был слышен издали.

Князь указал кнутом на избу у деревянной церкви:

— Там умирает старик. Я зайду проведать его. Он был крепостным моего отца. Никто не знает, сколько ему лет. Он служил кучером и частенько возил отца на волчью охоту. Вы знаете, что лошади боятся волков, как мы с вами боимся огня. Только умелый кучер может сдержать обезумевших от страха лошадей! Перевернись тройка… — Князь пожал плечами, и, словно шестым чувством почуяв волков, бока его лошади вздрогнули. — Стая волков легко может загрызть людей и лошадей, — добавил князь. — Бедный Степан, никогда больше не править ему тройкой, разве что на пути к Богу, упокой Господь его душу.

Повернувшись к нему, Софи заметила его взгляд, печальный и немного ироничный. С каждым сказанным им словом она проникалась к нему все большей симпатией. Она подумала об Анне Егоровне, и мучительная боль кольнула ее сердце.

Теперь деревня стала видна как на ладони: пруд с лениво скользящими по водной глади утками, деревянный колодец, церковь с луковичным куполом, деревянные избы крестьян и перед ними стая дворняжек, грызущихся из-за кости. Убогие избушки, окруженные плетнями, стояли поодаль друг от друга. Некоторые из них были крыты соломой. Из-за избы вышел кряжистый мужик с уздечкой в руке, которую, видимо, чинил, и разогнал собак. При виде князя он бросил узду и кинулся к нему навстречу. Князь спешился и отдал ему поводья.

— Входите, барин, благослови вас Господь, — произнес мужик. У него были широкие скулы, курносый нос, ярко-синие глаза и крепкие, но потерявшие белизну зубы. Князь помог Софи спешиться.

— Эй, Ваня, черт тебя побери, подержи лошадь барыни, — позвал мужик.

На его окрик из избы выбежал мальчонка, и взял Акулину под уздцы. Софи посмотрела на него и улыбнулась. Мальчик был одет в рваную рубашонку, босой. Гордо вскинув растрепанную белокурую головку, он смотрел на Софи не по-детски пристальным взглядом.

Едва ноги Софи коснулись земли, как навстречу им выбежала, разгоняя кур и уток, молодая крестьянка и с криком упала на колени перед князем.

— Встань, — велел ей князь, а женщина принялась целовать мягкие кожаные сапоги князя. Женщина поднялась, и Софи заметила, какое заплаканное у нее лицо.

— Господь вознаградит вас, барин. Теперь мы с Василием можем быть покойны.

— Вставай. Само собой, ты можешь быть покойна со своим Василием. Когда свадьба?

— Осенью, когда соберем урожай, барин.

— А на следующий год ждать вашего урожая, а?

— На то воля Божья, барин, — ответила женщина.

Женщина перекрестилась. Крепкая и статная, с милым, продолговатым лицом и здоровым румянцем на заплаканных щеках, она перевела взгляд с князя на Софи. Крестьянка, отвесив низкий поклон, уже собиралась поцеловать ей руку, но Софи инстинктивно отдернула ее.

— Ну, довольно, — подал голос князь. — Будет. Я приехал повидать Степана.

Женщина повернулась и исчезла в избе.

— Вы теперь сами видите, как все обстоит, — обратился он к Софи. — Катя не может поверить, что нынче не прежние времена. Мой управляющий, хотел было отдать ее Василия в армию за провинность. А это все равно, что пожизненная каторга или смертный приговор.

Софи смертельно побледнела.

— Мир нельзя изменить за одну ночь, мисс Джонсон. Я сказал им, что они будут свободны.

— Но многие ли думают так же, как вы?

— Таких хватает. Но есть и те, что боятся. Думают, будто освобождение крепостных обернется пожаром.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь криком петуха да постукиванием копыт лошади князя, поддерживаемой под уздцы крестьянином. Князь взглянул на Ваню, застывшего неподвижно подле Акулины.

— Лови, Ваня! — Князь бросил ему монету. Мальчик повернулся и внимательно посмотрел на князя. Он дал монете упасть в пыль, прежде чем наклонился и поднял ее.

— Я тя выдеру, смотри у меня, — пригрозил ему крестьянин.

Мальчишка с вызовом глянул на него и подтолкнул монетку, так что она оказалась у ног мужика. Затем вновь повернулся к Акулине и неожиданно прижался лохматой головкой к ее мягкому боку.

Этот жест до боли тронул Софи. Что-то в дерзком поведении мальчика, в пристальном взгляде его серых глаз показалось ей знакомым. Она почувствовала, что князь изучающе смотрит на нее.

— Вы можете войти в избу, — с усмешкой сообщил он. — Если пожелаете.

— Спасибо, — ответила Софии, и привычным движением подхватила юбку, оберегая ее от пыли.

Князь, стоя в узком дверном проеме, пропустил ее внутрь. «Сейчас мы увидим, из какого теста вы сделаны, мисс», — подумал он.

В комнате было темно и грязно. Спертый, душный воздух ударил в ноздри. Софи едва не сделалось дурно. Она покачнулась, но овладела собой, зная, что князь стоит рядом и с усмешкой наблюдает за ней. А он безжалостен, подумала она. Ей захотелось ответить на его вызов. «Он ждет, что я упаду в обморок, но я этого не сделаю», — сказала она себе, слыша сквозь тошноту глухие удары сердца.

Постепенно ее глаза привыкли к полумраку, и она разглядела грубо сколоченный стол, печь, лавку и старуху, склонившуюся над ней. На деревянной скамье лежал старик, покрытый, несмотря на душное тепло комнаты, грязной овчиной. Старуха поднялась и, отвесив поклон до полу, жалобно запричитала. Софи не поняла ни слова.

Князь приблизился к старику. Его бледно-восковое лицо было безжизненным, только черные глаза лихорадочно блестели.

— О, Петр Александрович, вы пришли повидаться со мной, прежде чем я умру… — Старик сделал попытку подняться.

— Лежи спокойно, Степан. Вот пришел помолиться вместе с тобой. Я здесь сяду, матушка, поближе к печи.

И князь уселся подле больного. Софи опустилась на скамью у двери. В зловонном воздухе она уловила запах ладана. Батюшка уже побывал здесь. При тусклом, мерцающем свете лампады в углу были видны закопченные иконы.

— Давеча приходила паломница, — прохрипел Степан, — и рассказывала мне о Иерусалиме. Но я бы лучше скушал хлебца с медом. Барин, вы помните то варенье, каким потчевала меня ваша матушка, упокой Господь ее душу. Я думал о нем все утро.

— Он бредит, — вздохнула старуха. — Какое варенье? Он только что причастился. Но никак не помрет, барин. Будто его тут что-то держит.

— Давайте помолимся вместе. — Князь, положил руку на грудь умирающего. Его глубокий голос зазвучал громче, сопровождаемый бормотанием Степана. Софи посмотрела на князя, склонившегося над стариком, на его седеющую голову. На глаза навернулись слезы. Эти мгновения, проведенные ими вместе у постели умирающего страдальца, таили в себе нечто странное, незабываемое, глубокое.

«Он хотел, чтобы я тут побывала. Но зачем? Он показал мне себя совсем с другой стороны. Показал, всю запутанность и сложность своей души. Или, может, он забыл о моем присутствии?» Во дворе неожиданно заржала лошадь, но в полумраке избы никто не шелохнулся. Даже Степан, потому что теперь он и в самом деле готовился в долгий путь.

— Я скопил немного себе на похороны, барин, — неожиданно прохрипел он. Потом ясным голосом добавил: — Я припустил лошадей! С дороги! Прочь с моей дороги!

— Он отходит, — тихо молвил князь, закрывая Степану глаза. — Наконец-то он отпустил поводья.

Каким живительным показался ей свежий воздух! Софи вдохнула его, сколько смогла, сколько позволили легкие. Лошади ждали. Князь подошел сначала к Акулине, желая помочь Софи. Она оперлась ногой о его крепкую ладонь и с легкостью птицы вспорхнула в седло. Князь предложил ей руку, как это мог бы сделать конюх. Но в этом жесте улавливалось нечто большее, значительное и чувственное: тепло женской ножки в сильной мужской руке. Софи покраснела. Ее руки, когда она взялась за поводья, дрожали. Князь посмотрел на нее:

— Я провожу вас только до оврага. Вы сможете доехать одна, мисс Джонсон?

Холодная вежливость его слов никак не вязалась с пристальным взглядом серых глаз и тем поступком, который он только что позволил себе. В эту минуту между ними произошло нечто неуловимое, нечто такое, что чувствовалось лишь острее из-за сковывающих рамок приличия, нечто сродни физической близости.

Князь вскочил в седло. Они миновали поля и направились дальше, к лугу, за которым находился небольшой овраг. Река, глянцевая от солнца, струилась меж берегов, словно серебристая ртуть.

— А вы замешены из крутого теста, как говорится, мисс. Крестьянская изба требует крепкого нутра, — усмехнулся князь.

— Но также тепла и доброты. И вы это доказали.

— Вы мне льстите.

— Мне кажется, что это вы льстите мне. Сегодня я поняла две вещи. Я осознала весь ужас рабства и безграничную силу рабской любви. Если бы только в России было побольше таких, как вы, князь!

— Таких хватает. Однако новый мир не может родиться за одну ночь. И его появление на свет не может обойтись без мук и крови. А вот и овраг. Следуйте по дорожке через лес и сверните по ней влево. Не отступайте от дорожки, и вы приедете в Обухово раньше, чем думаете. — Князь помолчал, затем добавил со странной значимостью: — Да, мы прибудем туда раньше, чем думаем. — Он спешился. — Дайте мне вашу руку, мисс Джонсон! — вдруг требовательно повелел князь.

Софи протянула ему правую руку в перчатке. Князь расстегнул пуговку и осторожно стянул перчатку. Затем крепко прижал тыльную сторону ладони к своим губам. Он почувствовал, как девушка задрожала. Не отрывая глаз от ее лица, он надел ей перчатку и застегнул пуговицу. Взглянув на его красиво очерченный рот, Софи вновь почувствовала его губы на своей руке. Не сказав ни слова, князь вскочил в седло, развернул лошадь и поехал прочь.

Софи не могла слова вымолвить, занятая, лишь одной мыслью: «Я вся в его власти. И назад пути нет».

В Обухово прибыла почта, среди толстых пакетов оказались письма для мадемуазель Альберт и Софи. Девушке принесли послание после полудня, и она поспешила вскрыть конверт — очередное письмо из дома, приходившее раз в две недели. Этим утром из-за прогулки с князем у нее осталось время лишь для одного урока. Но, кажется, никто не возражал.

— Какая вы счастливица, что катались с папа`, — позавидовала княжна Екатерина, — но нам тоже повезло, поскольку мы пропустили английскую грамматику. А Алексис впал в немилость. Папа` говорит, что по его вине захромал Орел. Алексису запрещено кататься целую неделю, а то и дольше.

— Папа` прав, — подтвердила Татьяна. — Орел ценная лошадь.

Слушая их, Софи чувствовала непонятное смятение. Странное, тайное чувство радости охватило ее. Павел… после беззаботного рассказа Алексиса он виделся ей человеком, под спокойным, бесстрастным лицом которого скрывались отчаяние и боль. Крестьянка, что бросилась князю в ноги… Степан… его любовь и вера, почти осязаемая, не знающая границ, пересилившая зловонный дух избы… Сам князь, прижавший к губам ее руку, его ищущий взгляд, выдающий невысказанное… Маленькие девочки, беззаботно щебечущие подле нее сейчас…

— Мы скучали без вас, дорогая, дорогая мисс Джонсон. Обещайте, что никогда не покинете нас. Обещайте, обещайте сейчас… — Они требовали от нее обещания, обнимали нежными ручками и без устали смеялись.

Наконец Софи укрылась в одном из парковых павильонов, где можно было спокойно прочесть письмо.

В нем мама подробно рассказывала о свадьбе Аделаиды.

«День выдался чудный. Как жаль, что тебя не было с нами, дорогая Софи! Аделаида — в белом платье с венком из флердоранжа, с сияющими голубыми глазами! Признаюсь, я даже всплакнула. И Эдмунд — настоящий красавец! Дай бог, чтобы и ты нашла себе такого же хорошего человека, Софи, но, конечно, не в этой варварской России. Теперь пару слов о мистере Хенвелле, о котором ты нам писала. Так вот, я деликатно навела справки и выяснила, моя дорогая девочка, что его папа вполне почтенный священник, проповеди которого слушала сама королева, когда он жил в Лондоне, хотя сейчас он вышел в отставку и живет в деревне, насколько я понимаю. Но, возвращаясь к Аделаиде и пирогу, который испекла Белчер…»

Софи оторвала взгляд от послания и улыбнулась, ее глаза застилал туман слез.

Несмотря на чувства, охватившие ее, близкие и дорогие ей люди казались теперь страшно далекими. Софи чувствовала, что попала совсем в иной мир. Мир, где под внешним спокойствием скрывалось буйство страстей. Эти страсти бушевали и внутри ее самой. Она вновь ощутила безумное биение сердца, как в тот миг, когда губы князя коснулись ее руки. Словно мороз прошел по коже. Она всей душой стремилась к нему. Но ничем не выдала себя. Даже не шелохнулась.

«Однако, хотя чувствовать то, что чувствовала я, — это просто стыд, я могу гордиться собой. А князь? Кто может сказать, что творилось у него на душе? И все-таки я ему не безразлична, судя по всему, — подумала Софии, и тут же одернула себя: — Нельзя поддаваться безумию!»

Она вздрогнула от неожиданного звука шагов по гравиевой дорожке.

— Вы выбрали мое излюбленное место, — улыбнулся Эдвард Хенвелл. — Можно присоединиться к вам? Замечательное место для наших с вами уроков русского. — Он уселся рядом с Софи. — Значит, вы сделали то же открытие, что и я? Отсюда такой прекрасный вид!..

Софи, которая, этого не заметила, рассеянно огляделась.

— Такая красота, — прошептала девушка, — и в то же время… — Она помолчала. — Сегодня утром я была в Кравском вместе с князем.

Софи больше ничего не сказала. Молчание говорило за нее.

— Я понимаю, что вы должны были чувствовать. Контраст ужасный. Тяжкое испытание для души. Но времена меняются.

Эдвард с нежностью смотрел на Софи. Ему хотелось обнять ее, защитить. Нынешняя Софи казалась ему еще более уязвимой, чем та, что приехала недавно из Англии. Его обуревали чувства, к которым она, возможно, еще не готова.

— Наверное, поездка с князем вскружила вам голову, — улыбнулся он. — Словно шампанское.

— Я вас не понимаю.

— О, успокойтесь, Софи! Неужели вы устояли перед его обаянием? Ни одна женщина не осталась бы равнодушной к магнетизму князя. Ему, едва ли найдется равный.

— Но он также мой хозяин, — возразила Софи. Эдвард кинул на нее быстрый взгляд. Может, он ошибается? В этой девушке чувствуется скрытая сила и глубина.

Он видел, как она взглянула на письмо, словно намеренно пыталась возвести между ними барьер. «Я могу подождать, — решил он. — Но не слишком долго. До моего отъезда есть только это короткое, прекрасное лето».

В своей комнате, выходящей окнами в парк, мадемуазель Альберт пила чай и читала письмо Елены Петровны. Было ясно, что Елена Петровна писала его в приподнятом настроении, поскольку жизнь ее проходила в бесконечных развлечениях.

После нескольких, наскоро отданных инструкций о горничных и белошвейках Елена Петровна перешла к главному:

«Не стоит волноваться из-за мисс Джонсон и мистера Хенвелла. Не забывайте, прошу вас, что мисс Джонсон, кроме всего прочего, девушка благородного происхождения и вряд ли может позволить себе недостойное поведение. Единственное, что было бы крайне нежелательно, дорогая моя мадемуазель, — это то, чтобы мистер Хенвелл увез ее с собой. Я несказанно рада слышать, что князь находит удовольствие в жизни в Обухове. Это отвлекает его от связи с небезызвестной Анной Е… и я бы очень хотела, чтобы князь надумал провести в деревне все лето. Можем ли мы на это надеяться?..»

Но выходило, что нет. Когда мадемуазель Альберт, спросила Павла, зачем закладывается карета, тот ответил, что князь намерен немедленно отправиться в Петербург.

Глава 7

Князь Разимов не пожелал ехать в свой петербургский дом, где наготове всегда оставалась многочисленная прислуга, а направился в апартаменты Анны Егоровны, расположенные в менее аристократической части города. Благодаря щедрым подаркам князя и собственному вкусу, Анна Егоровна превратила свою квартиру в роскошное гнездышко.

Князь велел Федору ехать быстрее. Но все старания Федора не могли бы удовлетворить князя. Он прекрасно понимал, что его снедает не желание поскорее добраться до места, а как можно дальше уехать от Обухова.

«Боюсь, вряд ли это поможет, — угрюмо подумал он. — Я лечу не навстречу Анне, а бегу от себя. Где еще я могу укрыться, как не в ее объятиях?».

Он представил себе ее белокожее, стройное тело, сильное и гибкое тело балерины… «Как она обрадуется мне! Бедняжка любит меня без памяти», — подумал он, хотя хорошо теперь знал, что обожание Анны ничто по сравнению с взглядом зеленых глаз Софи. «Неужели это пришло?» — спрашивал он себя. После смерти жены князь ни разу не испытывал глубокой привязанности ни к одной женщине. Он любил свою жену. Она была красива, благородна и добра. В ней сочетались качества, которые отвечали его вкусу. Он предпочитал не вспоминать о том, что супруга никогда не заставляла бурлить его кровь, как это бывает при страстной любви. Но вместе с ее смертью, умерла и частица его души.

«Я не женюсь опять, — говорил он себе, — не приведу детям мачеху, не приму заботу и уют от той, которую не смогу полюбить всем сердцем».

Анна Егоровна заполнила ту часть его жизни, которую требовало мужское начало. Он привык к ней, но его чувство никогда не заходило слишком глубоко. Из Анны бы вышла подходящая жена.

Она любила свет и слыла одной из самых очаровательных женщин столицы, а благодаря его щедрости имела едва ли не лучший выезд в городе, чем вызывала зависть петербургского высшего общества. Решись он жениться на ней, его влияния хватило бы, чтобы заставить свет принять ее. Но брак? Если не считать желания иметь сына и женщину близкую ему по духу, это была тема, к которой он испытывал отвращение.

Князь несколько раз глубоко вздохнул.

— Быстрее, Федор, быстрее! Ты там, часом, не заснул?

— Лошади и так летят, что есть мочи, барин! — крикнул в ответ кучер.

Давеча князю пришлось принять срочное решение. И сам он отлично понимал, что творится у него на душе. Его сжигало желание сжать в объятиях маленькую англичанку, завладевшую его умом и сердцем с того самого дня, как он впервые увидел ее.

Князь не мог понять, почему это случилось. Ее нельзя назвать красавицей, если не считать прекрасных зеленых глаз, стройного тела и нежной кожи. Но разве этого нет у других женщин? Ведь недаром говорят, что Россия страна настоящих красавиц. Но за внешними, сдержанностью и спокойствием он ощущал глубину и скрытую чувственность ее натуры. Ощущал не осознаваемую ею самой, страстность и пылкость. Князь почувствовал, как Софи затрепетала от его поцелуя. Но воспитание не позволило ей выдать своих чувств. Он с трудом сдержался, чтобы не впиться в эти мягкие, чувственные губы.

Поэтому он принял решение. Он едет к Анне. В ее объятиях он забудет свою любовь к гувернантке, а позже, избавившись от наваждения, вернется в Обухово, спокойным и трезвомыслящим.

Князь приложил руку к нагрудному карману сюртука с увядшим стебельком лесного ландыша. «Так и наша любовь, — подумал он, — расцвела, и увяла незамеченной».

В будуаре Анны Егоровны царил полумрак. Красавица сидела в прозрачной сорочке, расчесывая гребнем гладкие темные волосы. Откинувшись на медвежью шкуру, позади нее полулежал князь. Из-под его расстегнутой рубахи виднелась сильная, мускулистая грудь.

Князь молчал.

Нега и тепло роскоши окружали их. В такие мгновения для Анны ничего больше не существовало. Продолжая расчесывать волосы, она вспоминала минуты любви. С каким отчаянием ласкал ее князь, с каким самозабвением… словно любил в первый раз… или в последний. Но это была не любовь, и женщина это знала.

— Вы изменились, — тихо произнесла она. — Вы очень изменились за последние два месяца. О, вы, как всегда, щедры, но я так мало вас вижу! — Анна Егоровна поднялась. Темные волосы, отливающие волшебным сиянием при свете канделябра, спадали на плечи. — Ведь я права? — Она гибким движением кошки свернулась у ног князя. Князь рассеянно погладил рукой ее волосы.

— Я меняюсь, вы меняетесь, мы все меняемся. Жизнь течет. Это не река на картине. Наши чувства также меняются.

— Вы так говорите, чтобы заставить меня молчать. О, Петр, я так вас люблю! Я готова умереть за вас.

— Я не прошу таких жертв, — резко отозвался князь, застегивая рубашку. В его глазах полыхнула свирепость почуявшего опасность медведя.

— Когда-нибудь, я стану стара для танцев, — вздохнула Анна Егоровна. — Век балерины короток.

— Когда, придет такое время, можете быть покойны, я о вас позабочусь.

— К этому времени я хотела бы быть такой, как все женщины… заботиться о вас… и сыне… нашем сыне…

— То, о чем вы просите, невозможно, вы знаете. Я никогда больше не женюсь. Мы с самого начала оговорили условия. И, по-моему, они вас устраивали.

— У меня не было выбора, — грустно отозвалась Анна Егоровна.

— О, Анна, не мучайте меня! — воскликнул князь.

В этот миг он понял, что влечение к мисс Джонсон не безумное наваждение и не просто страсть, а глубокое и сильное чувство. Анну он любил, или думал, что любил, но на ней он никогда бы не женился. Его связь с балериной была почти идеальной. Но в глубине души князь знал, что Анна никогда бы не смогла стать близкой ему по духу. Не то, что мисс Джонсон. Однако даже думать об этом чистое безумие. Софи всего лишь гувернантка. Придет время, и она вернется в Англию, к своей обыденной жизни. Между ними невидимая преграда, преступать которую нельзя. И он не намерен делать это.

Глубоко вздохнув, князь скользнул рукой по сорочке Анны, по свободному от корсета телу и сжал ее маленькую грудь.

— Не мучайте меня, — ласково прошептал он. — Я пришел к вам обрести покой. — А про себя добавил: «И избавиться от наваждения».

От его прикосновений на глазах у Анны выступили слезы.

— Простите меня, — прошептала она, — забудьте все, что я вам говорила.

Он не любил ее, она это знала.

— Вам по-прежнему нравится та ониксовая голова с бирюзовыми глазами? — неожиданно спросила она. — Та, что я подарила вам. Вы по-прежнему держите ее у себя на столе?

«Почему она спросила меня об этом? Разумеется, статуэтка по-прежнему на моем столе и была там, когда я впервые увидел Софи у себя в библиотеке».

Князь помнил, что бесцельно вертел ее в руках в то время, как девушка выходила из комнаты, и что в голове пронеслась мысль: «Эта гладкая ониксовая безделушка не глаже ее кожи». Софи волновала его уже тогда.

— Она по-прежнему на своем месте, — ответил князь.

— Вы не должны убирать ее со стола. Бирюза — талисман любви. В один прекрасный день я снова напрошусь к вам в гости, чтобы взглянуть на нее. Если бирюзовые глаза потускнеют, я буду знать, что вы мне больше не верны.

Летний дом Елены Петровны в Петергофе был, как всегда, залит солнечным светом. Хозяйка любила проводить здесь теплые летние месяцы. Радостная и возбужденная, она устремилась к князю, увидев, как он идет к ней по саду. Он подумал, что она и в самом деле дитя солнца.

— Я так рада видеть вас, дорогой Петр! — воскликнула Елена Петровна. — Вы приехали так нежданно. — И, словно испугавшись, торопливо добавила: — Надеюсь, с Алексисом все в порядке?

— Он в прекрасном здравии, как всегда, телесном и душевном, моя дорогая Елена.

— Тогда что, кроме удовольствия видеть меня, привело вас сюда?

Елену Петровну охватило тревожное предчувствие: вдруг князь приехал сообщить о намерении жениться на Анне? Ее лицо под розовым зонтом побледнело, когда она представила себе все последствия такого шага.

— Что привело меня? — Князь сел рядом с ней на садовой скамейке под раскидистой вишней и, откинувшись назад, устремил взор в синее небо.

— Неужели вы там скучали? Я отказываюсь в это верить. Мне писали из Обухова, что вы с головой ушли в хозяйственные дела.

— И тем не менее… — Князь пожал плечами. Он приехал в Петергоф, повинуясь порыву, поскольку после свидания с Анной пребывал в нерешительности. — Я страдаю нашим русским недомоганием, — улыбнулся он.

— Любовью? Или чем-то серьезнее? — встревожилась Елена.

— О, дорогая Елена, у вас все дороги ведут в Рим. — Князь резко выпрямился, и по упрямо вскинутой голове Елена Петровна поняла, что дело серьезное. Теперь она была в этом уверена. Князь задумал жениться.

— Если под Римом вы имеете в виду брак, то ошибаетесь! Я никогда больше не выйду замуж. — Она притворилась, будто не поняла князя. — Если бы я этого хотела, то давно бы все устроила. Но Алексис нашел в вас доброго отца. Никто не мог бы сравниться с вами в этой роли. Однако, пока молода, я желаю получать от жизни удовольствие. Хотя самое главное — это мой сын.

— А если бы я был беден, Елена? Елена резко захлопнула зонтик.

— Но вы же не бедны!

— И ваш сын — мой наследник.

— Да, слава богу. Надеюсь, он сможет достойно распорядиться наследством.

— Его наследство может значительно сократиться, после того как я дам вольную своим крепостным.

— Такое состояние, как ваше, не слишком от этого пострадает. Вы все еще не оставили этой мысли, Петр?

— В любом случае в скором времени это примет силу закона.

— Нет ли пока брожений среди крепостных? — резко спросила Елена Петровна.

— В Обухове все спокойно. Надеюсь, так будет и в дальнейшем.

— Мне нужно чаще наведываться в Обухово. Даже высший свет временами может надоесть, но только не Обухово. Наша милая мадемуазель держит меня в курсе всех событий. Знаете, что ее беспокоит? — Елена Петровна села так, чтобы дать князю полюбоваться своей прекрасной шеей. — То, что наш мистер Хенвелл нашел мисс Джонсон привлекательной. По крайней мере, я так поняла. И почему бы ему не обратить на нее внимание? Он — молодой человек, она — привлекательная молодая особа. Они сейчас в Обухове… и лето такое прекрасное… Однако мистер Хенвелл вскоре покинет нас и вернется к себе, где его мама, уж будьте покойны, присмотрела ему хорошенькую юную леди. Так что тут нет никакого вреда, и все будут счастливы. К тому же мисс Джонсон благородного воспитания и умеет вести себя. Поэтому я велела мадемуазель не забивать себе голову пустяками.

Сердце у князя Разимова сжало, словно железной рукой. Он почувствовал такую сильную боль, такую муку, какой прежде не испытывал. Это была боль ревности, будто разрывающей его на части, почище объятий свирепого медведя.

Резко встав со скамьи, он отошел от кузины и до боли в руке сжал ветку вишни. Никакая физическая боль не могла сравниться с болью душевной.

— Антип считает, что эту вишню пора срубить. А как вы думаете, Петр?

— Скажите ему, чтобы не трогал дерево. Оно здоровое и сильное. — Князь потряс ветку. — Оно еще принесет много плодов. Не смейте трогать его! Я приказываю.

Он быстро пошел к дому. Привыкшая к внезапным переменам в его настроении, Елена Петровна последовала за Петром Разимовым не сразу. Она еще немного посидела в саду. Непонятно почему, ее охватило тревожное предчувствие. Что случилось? Кажется, ее беззаботная болтовня неожиданно вызвала перемену в настроении князя. Но что такого она сказала?

Князь вдруг понял, что видел Софи Джонсон лишь рядом с собой. Заставив себя взглянуть в лицо действительности и признаться себе в истинных чувствах к юной девушке, он бежал от них и, если бы не визит к Елене Петровне, не изменил бы своего решения. Князь мог проявить железную волю, когда хотел. Покинув Анну Егоровну, он принял решение при первой же возможности уехать за границу. Но не в Лондон, где двери многих знатных домов гостеприимно распахнутся перед ним, а во Францию, возможно в Ниццу. Петр Разимов не слишком любил путешествовать и всем заморским красотам предпочитал, тихое уединение в русской глуши. Все, чего могло желать его сердце, было здесь, в его России. Однако путешествие помогло бы избавиться от той всепоглощающей любви, которую он испытывал к мисс Джонсон. Какие невидимые барьеры стоят между ними? Не боялся ли он, что свяжет себя, если произнесет те слова, после которых не будет дороги назад?

«Я не могу жениться на Анне Егоровне, — думал князь, — но я мог бы взять в жены Софи». Разумеется, на пути к этому браку много препятствий. Различия в традициях и культуре… Да, русского дворянина и гувернантку из Англии разделяет пропасть. Рожденный в стране резких контрастов, загадочной и мятежной, князь Разимов хорошо знал противоречивость своей натуры. Что хорошего можно ждать от союза между Востоком и Западом, от брака страстного непредсказуемого русского с холодной, уравновешенной англичанкой? Но в маленькой Софи таилась бездонная глубина чувств, и ему страшно хотелось измерить эту глубину.

В ту ночь, когда он покинул Анну Егоровну, князь почти не спал, но остался тверд, в своем решении. Затем, повинуясь внезапному порыву, поехал в Петергоф.

Слова Елены разбередили ему душу. Огонь вспыхнувшей ревности высветил все как на ладони. Впервые, представив Софи Джонсон с другим мужчиной, он понял, что испытывает к ней более глубокие чувства, чем просто физическая страсть. Он любил ее, желал ее, хотел жениться на ней.

Сквозь сумятицу чувств он слышал свой сдержанный голос: «Дайте мне вашу руку, мисс Джонсон».

В тот же день он вернулся в Обухово. Да, подумал князь, это дерево принесет еще много плодов. Оно здоровое и сильное. И его мысли, оказались более пророческими, чем он ожидал.

Софи ощущала странное беспокойство. Как если бы биение ее сердца стало неровным. Князь отсутствовал, однако все шло своим чередом. Запах клевера наполнял воздух, из открытого окна радовали глаз колышущиеся поля пшеницы, а слух услаждал звон бубенцов на конской сбруе, жужжание затачиваемой косы, детский смех.

Причиной первой тревоги стал Алексис. Всю неделю, со дня отъезда князя, Софи каждое утро ездила верхом.

Мадемуазель Альберт выразила желание обучать княжну Татьяну верховой езде на Акулине, и ее расположение лишь возросло после того, как мистер Хенвелл дважды сопровождал Софи Джонсон во время этих прогулок. Мадемуазель, в отличие от Елены Петровны, не оставила намерения устроить так, чтобы в конце лета мистер Хенвелл увез ненавистную ей англичанку. Дело шло к тому, и мадемуазель чувствовала себя почти счастливой. Все уладится, и ничто больше не будет угрожать любви и привязанности к ней маленьких девочек.

Затем внезапно, словно нежданное облако на ясном летнем небе, Софи ощутила тревогу. Она решила, что причина в ней самой, в ее неумении отрешиться от пустых волнений, в ее сомнениях… Князь далеко, но мысли о нем не отступали.

«Я люблю его, — с отчаянием думала Софи. Как я смогу вернуться в Петербург, когда закончится лето?» Но ты это сделаешь, холодно убеждала она себя. Останешься до конца положенного срока и не позволишь себе забыть, что твои чувства, такие важные для тебя, не более чем легкое увлечение для него.

Девушка нашла в Эдварде приятного спутника для конных прогулок. Он тоже тонко чувствовал очарование окружающей их природы, понимал язык дятла и кукушки. И, несмотря на смятение чувств, скрытых под ее всегдашней сдержанностью, Софи знала, что еще долго будет с удовольствием вспоминать эти утренние прогулки.

Перевесившись через дверцу стойла, Алексис наблюдал, как Павел чистит Земфиру.

— Доброе утро, Алексис, — тихо поздоровалась с ним Софи.

Мальчик обернулся:

— О, мисс Джонсон, вы сегодня тоже катаетесь? Как жаль, что мне нельзя прогуляться с вами.

— Но вы же знаете, это невозможно. Алексис, пнул ногой дверцу стойла.

— Нет, возможно! Дядя Петр просто позабыл, что пора отменить свой запрет.

— Князь никогда не забывает важных вещей, Алексис. Но если вам так трудно снести наказание, то, что будет с вами в армии? В один прекрасный день вы станете офицером, дисциплинированным и выдержанным человеком. Первым делом вам следует научиться управлять вашими чувствами.

— Не читайте мне нотаций, мисс Джонсон. Приберегите их для девочек, которые вас обожают. Вы мне не указ.

— Вы совершенно правы. Но давайте прекратим этот разговор о прогулках. Князь скоро даст вам знать.

Павел собрался вывести Земфиру. Шерсть лошади блестела на солнце, словно шелковая. Алексис обхватил шею лошади руками.

— Вы слышали новость, мисс Джонсон, — с заговорщицким видом произнес он. — В Кравском начались беспорядки.

— Беспорядки? — Софи, собравшаяся было, вскочить в седло, осторожно отстранила Павла. — Что вы имеете в виду?

— Крепостных, мисс Джонсон. Ходят тревожные слухи. И хотя наши крестьяне нас пальцем не тронут, я не слишком уверен насчет Кравского. Поэтому, если местные крестьяне и правда задумали бунтовать, я должен быть там. В отсутствие дяди Петра хозяин здесь я.

— Хозяин, который не может справиться с собственным недовольством, и пинает дверцу, будто он дворовый мальчишка, — заметила Софи. — На вашем месте я не стала бы слушать сплетен.

Но она не была уверена в своих словах. Она похолодела от страха.

— Вы не понимаете здешней жизни, мисс Джонсон, — холодно возразил Алексис. — Если крепостные учинят бунт, нам несдобровать. Я слышал много об их бесчинствах.

— Откуда такие слухи?

— О, они витают в воздухе…

— Но это лишь слухи… Послушайте, Алексис, вам запрещено ездить верхом, поэтому не может быть и речи о поездке в Кравское. Обещайте мне не совершать столь опрометчивый поступок.

Алексис немного помолчал.

— Хорошо, — наконец отозвался он. — Я обещаю. Не совсем удовлетворенная его ответом, Софии взобралась на лошадь и, миновав двор, поскакала к лесу.

До самого вечера у нее не нашлось времени хорошенько поразмыслить об этом.

Во время обеда прибыл Митя, лакей князя, с багажом хозяина.

— Папа` приезжает! — обрадовано воскликнула Татьяна.

Софи вздохнула с облегчением. Она пыталась найти подходящий случай, чтобы передать Эдварду разговор с Алексисом, но весть о возвращении князя вернула ее прежние страхи. Его присутствие в доме восстановит мир и порядок. Что до нее, то она уже взяла себя в руки и намерена дальше сохранять хладнокровие. Эдвард прав, подумала она, эта страна будоражит душу.

В тот вечер Софи рано легла спать, отказавшись, от позднего чая с фрейлейн Браун и мистером Хенвеллом. Софи радовалась тихому прибежищу своей комнаты, умиротворяющему мерцанию лампады и покойной, расслабляющей атмосфере.

Погрузившись в глубокий сон, она проспала без сновидений всю ночь и проснулась на рассвете.

Ее разбудил какой-то звук. Поначалу Софи услышала лишь бормотание и чей-то голос, кого-то предостерегавший. Слов было не разобрать. Соскочив с кровати, она подошла к окну и увидела у конюшни две фигуры, в которых распознала Павла и Алексиса. Послышался нетерпеливый стук копыт, принадлежавший, несомненно, Орлу. В следующее мгновение Алексис исчез из вида и почти сразу вернулся обратно, ведя под уздцы Орла. Софи слышала, как мальчик что-то нетерпеливо крикнул Павлу и вскочил в седло.

Софи гневно нахмурила брови. Алексис не только посмел ослушаться запрета князя, но и рвался к опасности. Она была уверена, что он собрался ехать в Кравское. А ведь он дал обещание не совершать ничего опрометчивого и не сдержал его. Надо догнать и остановить мальчика. Времени одеться, как следует, не было. Сойдет и ситцевое платье, решила Софи и, заметив изумленное лицо фрейлейн Браун, высунувшейся из окна, с усмешкой подумала, что в крайних случаях приличиями можно и пренебречь.

Глава 8

Павел стоял подле пустого стойла Орла, испуганный. Когда Софи подбежала к нему, он, сразу смекнул, что к чему. Прежде чем она успела что-то сказать, Павел вывел Акулину и принялся ее седлать. Конюх не терял времени даром, коротко отвечая на вопросы Софи.

— В Кравское? — спросила она. Павел кивнул.

— Там и вправду бунт?

— Молодой барин может попасть в беду. Езжайте, сперва в усадьбу. Беспорядки там…

— Помедленней говори, Павел, помедленней, — попросила Софи. Она надеялась, что еще успеет догнать Алексиса.

— Я бы тоже поехал, — вздохнул Павел, — да негоже, бить своих. Собаки не грызут собак. Это дело волков.

— Тебе не следует вмешиваться. К тебе это не имеет отношения, Павел. Я скоро вернусь с Алексисом, и никто ничего не узнает. Если повезет, мы даже не подъедем к Кравскому. А ты должен слушаться приказов.

Павел посмотрел вслед Софи.

«Какая, смелая!» — с восхищением подумал он. Почесал затылок и вдруг, что было мочи кинулся через задний двор — туда, где Софи как раз появилась из-за кустов орешника. Он схватил ее лошадь за узду.

— Пусть молодой барин получит хороший урок, барышня. Орел не выезжал целую неделю. — Он скривил губы в усмешке.

Софи отстранила его.

— Нет, Павел, нет! Есть и другая причина…

Закусив удила, Орел несся быстрее ветра. Алексис, испытывая одновременно страх и восторг, старался удержаться в седле. Мимо на стремительной скорости мелькал лес. Болотистые участки, попадавшиеся частенько, не были препятствием для Орла. Алексис припал к холке коня, боясь смотреть по сторонам. Он держался кромки леса, вместо того чтобы ехать знакомым окольным путем в сторону Кравского. Мальчик потерял фуражку, и теперь его волосы развевались на ветру. Но он продолжал мчаться, опасаясь лишь одного — как бы Орел не пронесся мимо Кравского.

— Не оказаться на полпути к Петербургу, прежде чем я сумею остановить коня, — пробормотал Алексис, начиная все сильнее бояться Орла, самого себя и гнева дяди, когда тот обо всем узнает.

— Остановись! Остановись! — крикнула ему Софи, выезжая из зарослей кустарника так внезапно, что Орел, попятившись, свернул в сторону, едва не скинув седока. Мальчик резко натянул поводья, вздыбив коня, затем вновь осадил его. Орел был весь в мыле и тяжело дышал.

— Он нагнал все, что пропустил за неделю, — сообщил мальчик. — Зачем вы поскакали за мной, мисс Джонсон? Вы не имели на это права. — Алексис с трудом переводил дыхание.

Орел стоял смирный, как ягненок. Но это не уменьшило гнева Софи.

— У меня есть на это все права. А если бы вы разбились насмерть? Вы повели себя как настоящий глупец. Хуже того — втянули в беду Павла. Вы же знаете, он может поплатиться за то, что позволил вам взять Орла.

— Вы слишком печетесь о мужиках, мисс Джонсон. Больше, чем Павел того заслуживает. Он спокойно снес бы порку и сразу бы забыл о ней.

— А вы? Вы собираетесь прожить всю жизнь так, чтобы побои доставались другим?

Алексис закусил губу от гнева.

— Я не желаю спорить с вами, мисс Джонсон. Я привык подчиняться мужчинам, а не женщине. И могу приказать вам вернуться назад.

— Да как вы смеете! — Глаза Софи гневно сверкнули, и Алексис почувствовал себя пристыженным. — Немедленно возвращайтесь. Мы совсем близко от Кравского, и, если, как вы считаете, там затеяли бунт, я не позволю вам ввязываться в это. Вы добились своего — показали, что прекрасно управляете Орлом. Раз вы настаиваете на том, чтобы вам приказывали, то возвращайтесь домой и подчиняйтесь… хотя бы мистеру Хенвеллу. — Софи, сама не желая того, едва не улыбнулась. Бесстрашие мальчика и его непокорность вызывали у нее симпатию.

— А дядя вернулся в Обухово?

— Я не знаю, вернулся ли князь ночью.

— Его ждали. Думаю, он мог приехать.

Орел начал беспокойно перебирать ногами, раздувая ноздри. Акулина тревожно тряхнула гривой.

— Огонь! — воскликнул Алексис. — Должно быть, горит сено. Вы чувствуете запах?

Софи поняла, что в Кравском и вправду что-то стряслось. Алексиса ни в коем случае нельзя было пускать туда.

— Может, это в лесу? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Возвращайтесь той же дорогой, какой вы ехали сюда.

— Я еду в Кравское. Это мой долг, и я не шучу. Страх заставил Софи действовать. Она легонько стегнула Орла кнутом. При других обстоятельствах конь не стал бы ее слушаться. Но напряженное, словно струна, животное резко отпрянуло в сторону и, развернувшись, понесло разгневанного Алексиса, в противоположную от Кравского сторону, обратно в Обухово. Теперь уже мальчик был не в силах заставить Орла изменить курс.

«Алексис никогда мне этого не простит», — подумала Софи. Она унизила мальчика в его собственных глазах. Но она также знала: в Кравском случилась беда, и ради собственной безопасности ей следовало повернуть за Алексисом. Но что-то толкало ее вперед.

Она колебалась. Но странная сила влекла ее в Кравское.

Усадьба стояла в стороне от деревни, как и показал Павел. Направляясь к дому, Софи увидела дым, поднимающийся над постройкой, находившейся неподалеку от особняка — простого, но не лишенного изящества здания, окруженного цветущими глициниями, словно голубым туманом. Большая часть окон была закрыта, придавая дому одинокий вид. Вдоль всего фасада шла длинная веранда, увитая ползущими стеблями вьюнка с голубыми цветами.

Резкий контраст этой красоте составляла собравшаяся перед домом толпа: целая армия, как показалось Софи, нечесаных, бородатых мужиков с топорами и вилами, зловеще блестящими на солнце. С верхнего этажа дома вниз летели домашняя утварь и мебель.

Софи застыла от ужаса и, оставаясь незамеченной, наблюдала за происходящим. На земле валялись разломанные стулья, обитые парчой диваны, а из напиравшей сзади толпы доносились грозные выкрики, из них Софи сумела разобрать лишь два слова: «земля» и «наша». «Это наша земля! — кричали они. — Она наша, она полита, нашим потом!» А тем временем над сараем поднимался высокий столб дыма, сквозь который с треском прорывались золотистые языки пламени.

— Глупцы! — закричала Софи, и собственный голос показался ей чужим. — Вы просто глупцы! Подождите! Скоро земля и так станет вашей!

Они повернулись все разом, удивленные, и в немом изумлении уставились на спускающуюся с вершины холма наездницу. Почти в то же мгновение на веранде дома возникла могучая фигура мужчины с ружьем в руках. Князь!

Толпа застыла между всадницей и мужчиной на веранде. Затем кто-то выкрикнул:

— Мы пришли заявить свои права, барин! Мы пришли за тем, что принадлежит нам по праву!

Насмешливый голос мужика потерялся в ропоте толпы, но со стороны веранды донесся другой, властный голос:

— Идите и берите!

Огонь, охвативший сарай, разгорался, и тут все увидели в руках князя пергамент.

— Это мой манифест вашей вольности. Он дарует волю и землю всем вам!

Крестьянин, кричавший перед этим, бросился к веранде, размахивая топором.

— Мы сами возьмем, что нам надо! На кой нам манифест!

Князь вскинул ружье. Какой-то мужик выбежал из толпы и бросил стул в огонь полыхавшего сарая. Софи, удерживая Акулину у края толпы, не сводила глаз с князя.

— Идите и берите, это ваше! — крикнул он.

Он нацелил ружье на толпу. Крестьяне стояли неподвижно, затем кинулись вперед. И почти одновременно с ними Софи, слепо повинуясь инстинкту, бросилась к веранде, где стоял князь, закрытый от нее толпой. Акулина рванула сквозь толпу, расчищая себе путь. Какой-то человек попытался схватить ее за уздцы, но сквозь крики, ругань и бешеное ржание кобылы Софи продолжала рваться вперед к возвышающейся на веранде фигуре.

— Стреляйте! Стреляйте! — крикнула она, когда топоры и вилы грозно придвинулись ближе.

Но князь не стал стрелять. Он положил ружье у ног на пол веранды.

— Идите и берите то, что принадлежит вам, — тихо повторил он.

По умолкшей теперь толпе пробежал испуганный ропот. Под твердым взглядом князя один из мужиков попятился. Толпа медлила, сомневаясь. В это время Софи добралась до веранды, под которой стоял мужик, бросивший стул в огонь. Пьяный, он рванулся вперед, чтобы схватить девушку. Его злобное лицо оказалось совсем близко, и Софии, что было сил пнула мужика. Тот покачнулся и, не удержавшись, полетел кубарем.

Когда он поднялся, растерянный, послышался взрыв хохота. Сбитые с толку поступком князя, сложившего у ног ружье, крестьяне словно оцепенели. Поступок Софи, одним ударом ноги, свалившей здоровенного мужика, разорвал напряжение. Теперь они хохотали от души, опершись на вилы, которыми только что собирались проткнуть своего барина.

Однако князь не смеялся. Он так и стоял, не двинувшись с места. Сначала один крестьянин, поймав его взгляд, перестал смеяться, потом другой, пока все они, наконец, не умолкли, покорные как ягнята. На лицах многих отразился страх.

— Возвращайтесь на поле к работе! — крикнул князь. Неожиданно он указал рукой на сбитого Софи мужика. — Эй, Василий, принеси воду из ручья и залей огонь в сарае. Возьми себе в помощь с десяток человек, да поживей! К полудню все должно находиться на своих местах. Урон будет подсчитан. Жду вас завтра утром, дабы все уладить.

— А как же манифест, барин? — робко поинтересовался Михаил, деревенский староста.

Князь словно пригвоздил его к месту твердым взглядом:

— Теперь когда мне будет угодно. Вы тут уже дали себе волю.

Мужик поклонился до земли:

— Бес попутал, барин.

— Он так и будет вас путать. Вы же знали, что вам обещано.

— Да, барин, знали. Но Георгий Петрович больно крут с нами, а вы, барин, редко здесь бываете. Дом заперт, и жаловаться некому.

— Но как вы жаловались сегодня? С вилами да топорами! Если я велю, вас всех выдерут на заднем дворе. Ступайте прочь, и принесите жалобу, как положено.

Князь подождал, пока крестьянин отошел. Затем повернулся к Софии, стоящей поодаль на веранде:

— Будьте добры, мисс Джонсон, объясните, что вы здесь делаете?

— Я каталась неподалеку и почувствовала запах гари.

— Катались? Что за наряд на вас, позвольте узнать?

— Я покинула Обухово в спешке.

— Так вы почувствовали запах гари от самого Обухова?

— Возможно…

— Хм… Вам лучше войти в дом и немного отдохнуть.

— Акулина, князь…

— Ее отведут в конюшню. Крестьяне знают моих лошадей. Ради бога, войдите в дом. Надеюсь, вы не собираетесь падать в обморок?

— Со мной такого еще не случалось.

— Боюсь случай, упущен. Никогда бы не подумал, что в такой маленькой ножке столько силы.

Князь глянул на башмачок Софи, виднеющийся из-под подола юбки. Его голос и взгляд выдали еле сдерживаемую страсть. Подождав, пока Софи поднимется по ступеням, он указал рукой в сторону открытой двери:

— Здесь нет слуг. Если не считать управляющего. Но Георгий Петрович заперся в чулане. Я сам закрыл его на замок для большей безопасности. Крестьяне могли разорвать его на куски. Видите ли, всегда должен найтись козел отпущения.

Говоря это, князь ввел Софи в прохладную длинную комнату. Сквозь закрытые ставни в нее проникали лучи света, отражаясь на паркетном полу.

— Может, вы немного отдохнете? — предложил князь. — Утро выдалось для вас напряженное. — Он улыбнулся. — А я пока выпущу Петровича и посмотрю, как обстоят дела с сараем. Слава богу, в нем не было скота. До рассвета он пасется на пастбище. Могу предложить вам вина, хотите?

— Нет, спасибо. Мне ничего не нужно. Разве что немного отдыха. — Софи с наслаждением опустилась в мягкое кресло. Случившееся этим утром было столь странным и ужасающим, что пребывание наедине с князем в пустом доме не казалось ей таким уж страшным. Сейчас главное — объяснить князю свое присутствие здесь, не втягивая в это Алексиса. Но, поразмыслив, девушка пришла к выводу, что это невозможно. Факты есть факты. И он должен знать правду.

Неожиданно навалилась усталость, и Софи закрыла глаза. Когда же она их открыла — ей показалось, что буквально через минуту — то увидела перед собой князя.

— Должно быть, я уснула, — сказала она смущенно.

— Вы проспали целый час. За это время я вызволил Петровича, отдал необходимые распоряжения и осмотрел сгоревший сарай. Его в любом случае пришлось бы чинить. Будь сарай новым, не миновать зачинщикам бунта наказания. Но и у мужиков есть своя правда. Петрович крут и несправедлив с ними. Но мы во всем разберемся. Петровича, видно, придется отсюда убрать. — Князь говорил торопливо. — Вы не удивились, почему я здесь? — добавил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я нашел в своем петербургском доме письмо. Петрович предвидел бунт. Я прибыл рано утром и обнаружил, что в дом вломились крестьяне. Они, едва не порешили управляющего. Но это теперь не важно. Главное — я здесь. А вы?

Он медленно поднял Софи на ноги. Его серые глаза настойчиво смотрели на нее. Он стоял так близко, что Софи ощущала исходящую от него мужскую силу.

— Вы не должны сердиться на Алексиса, — отозвалась девушка. — Я здесь из-за него. Но… — Она запнулась под его проницательным взглядом.

— Вы думаете, я это хочу знать? — Его голос прозвучал совсем тихо.

— Нет, — медленно проговорила смутившаяся Софи. — Не думаю…

Князь медленно притянул ее к себе, сначала осторожно, потом крепко обнял. От прикосновения его губ сердце Софи забилось, как испуганная птица в клетке. Она, будто в тумане, чувствовала, что он расстегнул ворот ее платья и теперь ласкает ее шею… Софи охватила дрожь… Ведь именно этого она ждала с первой их встречи.

— Какая хрупкая, нежная шейка. Ее так легко сломать, — прошептал князь. — И все же вы — мой сороковой медведь.

Он улыбался, глядя на нее сверху вниз.

— Ваш сороковой медведь? — эхом подхватила она.

— Единственный медведь, которого охотник по-настоящему боится. Человек может убивать множество раз, оставаясь без единой царапины. Но сороковой медведь — его смерть и его судьба. Не смейтесь, Софи. Вы моя судьба, мой сороковой медведь. Мне кажется, я всегда это знал, всегда чувствовал. Я люблю вас… Я хочу жениться на вас. Вы согласны выйти за меня? Я прошу вас об этом не под влиянием момента. Я долго думал, долго боролся с собой. Вы должны хорошенько подумать, прежде чем ответить мне.

— И побороться с собой?

— Сороковой медведь не борется. Он наносит единственный удар… и все кончено. — Князь улыбался, но его лицо оставалось напряженным.

— Тогда мне остается лишь нанести удар, — тихо ответила Софи. — Я люблю вас. И я выйду за вас замуж.

— Дайте мне вашу ручку. Она слишком нежная для такого удара. Какой чудесный момент! Софи, я так счастлив, так счастлив! Я знал, что вы не можете не любить меня, я это знал, я чувствовал вашу любовь. И понял это, когда вы оперлись очаровательной ножкой о мою ладонь, так же как это поняли вы. Тот жест означал подчинение и победу. Скажите еще раз, что любите меня.

— Я люблю вас, Петр.

— Именно этого ответа я желал. Давайте распахнем ставни. Это утро нашей любви! Утро опасности, насилия и… любви! Вы боялись?

— Я едва дышала от страха. Вилы, топоры… — Софи вздрогнула, вспоминая ужас пережитого: страх, отчаяние и то, как она поняла, что любит Петра больше жизни, и испугалась витающей так близко над ним смерти.

— Однако вы не побоялись броситься через толпу мне навстречу. Когда пьяный Василий попытался схватить вас… это был момент… застрели я его, нас обоих растерзали бы на куски.

— Но… несмотря на угрозу, вы сложили ружье к ногам.

— Самое главное в схватке — поразить врага неожиданностью. Давайте откроем окна в доме, найдем немного вина и отпразднуем наше счастье! Мы не должны понапрасну терять эти чудесные мгновения, Софи. Мы будем помнить о них всю нашу жизнь. — Его мягкий, глубокий голос проникал в самые глубины ее души.

Князь переходил от окна к окну, раздвигая ставни, так что лучи солнца наполнили комнату ласковым светом. При ярком свете дня они впервые открыто смотрели в глаза друг другу.

— Меня это не удивляет, — вздохнул князь. — Я шел к этому шаг за шагом. Ваша сдержанность говорила мне, что вы не остались, ко мне равнодушны.

Это была правда. Князь обнял Софи за плечи, а она ласково склонила голову к его руке. Этот жест глубоко тронул князя. Они немного постояли в тишине.

Наконец Софи осторожно высвободилась из объятий. Она осмотрела длинную комнату, устланную мягкими коврами, в которой давно никто не жил.

— Этот дом… — Она замолчала.

— Поместье принадлежало моей жене. Оно было частью ее приданого, хотя супруга редко здесь бывала. Теперь оно должно перейти к Алексису.

— Он рвался сюда, чтобы принять меры в ваше отсутствие.

— Мальчик горяч и бесстрашен, но нуждается в твердой руке. Пока вы спали, я отослал в Обухово гонца с посланием, что вы со мной и все обошлось… Пойдемте, Софья Ивановна, осмотрим дом и отыщем винный погреб. Должна же здесь найтись хотя бы бутылка мадеры. С тех пор как два года назад одна из наших родственниц провела здесь лето, в доме никто не жил…

— Очень красивый дом, — тихо произнесла Софи, — но выглядит одиноким.

— Вы подумали о моей первой жене? Естественно. Ее дети уже отдали вам свою любовь, и за это она отдаст вам свою.

— Дети… они должны прийти к этому постепенно. Так будет лучше.

— Я полностью полагаюсь на ваш женский инстинкт — инстинкт, который дал вам почувствовать, как неудержимо влечет меня к вам. Как давно вы полюбили меня, Софи?

— Думаю… с первого взгляда, — потупившись, призналась девушка. Его прикосновения, его голос, его крепкие объятия — ничто не казалось ей странным. Все было узнаваемо и давно желанно. Она попыталась затворить свое сердце и разум от него, но не сумела.

Глядя на сильные руки князя, только что обнимающие ее, она вспомнила, как он вертел ониксовую головку с бирюзовыми глазами… Между тем мгновением и нынешним прошла целая жизнь…

Они вместе обошли дом. Все комнаты были обставлены со вкусом, и во всем — в коврах, мебели, картинах, лиможских вазах и прочей домашней утвари — чувствовались богатство и роскошь.

— Нет, этот дом еще жив. У него есть сердце, я почти слышу его биение.

— Мы дадим ему новую жизнь, — твердо сказал князь. — Это будет наше убежище от суеты Петербурга или Обухова.

Они сидели на увитой цветущей глицинией веранде. Невозможно было представить, что совсем недавно здесь едва не пролилась кровь. Все выглядело тихим и мирным. Вдоль синей линии горизонта две белые лошади тянули телегу к краю ржаного поля. Слышалось поскрипывание водяной мельницы и мычание пасущегося в отдалении скота. Но запах свежескошенной травы перебивал едкий запах гари. Неподалеку от дома стоял обгоревший тополь. Обуглившиеся листья разносил во все стороны ветер. Домашние слуги, вызванные князем, поставили для них стол, стулья и принесли вино.

— Вы бледны, — заметил князь. — Выпейте немного вина, и давайте не будем спешить.

Софи провела рукой по волосам, глянув на свое отражение в большом зеркале: ворот платья, теперь был наглухо застегнут, юбка очищена от репьев и колючек, которые она подцепила, когда неслась через лес.

— Я бы хотела сходить в деревню. Навестить крестьян. Мы можем многое сделать для них вместе. Обещайте, что позволите помогать им. Я помню избу старого Степана… ужасный запах… нищета и убогость.

— И умирающий старик, вспоминающий последние минуты прожитой им жизни, которую он так любил. Мы должны действовать очень осторожно. Иначе они могут принять вас за дьявола в ангельском обличье. Да, нищета… убогость… Но есть еще летние ночи. Белые петербургские ночи… Волшебные ночи… Из таких вот ночей мы и черпаем силу наших душ.

Софи слушала, зачарованная, голосом князя. Что так притягивало ее к Петру Разимову? Нежность, способность чувствовать и понимать, уверенность в своей силе, дикая необузданность характера… но эти слова мало что объясняли. Девушка просто чувствовала, что между ними существует непонятная, нерушимая связь.

— Вы улыбаетесь, Софи. Почему?

— Потому что я счастлива.

Она чувствовала его руку, сильную руку властителя.

— А теперь, — произнес князь, — давайте поговорим обо всем серьезно. Во-первых, я должен ненадолго покинуть вас и съездить в Петербург. Моя кузина Елена должна знать о моем решении. Она хозяйка в моем доме. — Он помолчал. — Я должен сказать вам еще кое о чем, — мрачно добавил он. — У меня есть любовница.

— Знаю, — тихо отозвалась Софи. — Я об этом слышала.

— Возможно, вы ее даже видели. В конце концов, мы вращаемся в тесном мире.

— Дважды. Один раз в ресторане. Она очень красива. Она показалась мне такой женственной, такой нежной…

Князь молчал. Когда он вновь заговорил, Софи догадалась, что мыслями он где-то далеко.

Мимо проехала повозка, запряженная двумя лошадьми. Сначала они заслышали стук колес, затем повозка показалась рядом с домом. При виде князя на веранде возница снял свою засаленную шапку и поклонился.

— Я должен нанести последний визит Анне. Вы так тепло отозвались о ней. Несомненно, она бы отплатила вам тем же, — тихо произнес князь.

— Какой сложной, какой непостижимой может быть жизнь женщины, — в тон ему отозвалась Софи.

— Только если она сама делает ее такой. С Анной все будет в порядке, если у нее хватит ума и силы принять неизбежное.

— Мало кто из нас обладает обоими этими качествами одновременно, — печально обронила Софи.

— Мне кажется, у вас есть и то и другое, — возразил князь. — Я это видел. И ум и силу. Я должен молить лишь о том, — добавил он с улыбкой, — чтобы они были обращены не против меня. Моя нежная Софи я думаю, вы были бы опасным соперником.

— Тогда я должна молить о том, чтобы этого никогда не случилось, — ответила Софи.

Князь снял с мизинца кольцо.

— Дайте мне вашу руку, — ласково попросил он и надел кольцо ей на палец, затем осторожно снял. — Этот жест символичен, — пояснил он. — Это внешний знак того, что хранится внутри. Но придет время, когда вы будете носить кольцо, не снимая. Вы ведь и вправду этого хотите?

— Да.

— А сейчас я должен отвезти вас в Обухово. Позади них молчаливо стоял дом. Горничная в розовом платье из ситца бесшумно промелькнула за окном и исчезла, словно привидение.

— Мне думается, — признался князь, — до сих пор мое сердце спало, как этот дом.

Глава 9

Мистер Хенвелл, можно мне отнять у вас минуту времени?

— Разумеется, мадемуазель Альберт. — Эдвард повернулся к француженке.

При свете яркого утреннего солнца кожа мадемуазель казалась совсем желтой, черная полоска усиков над верхней губой еще заметней. Она плотно сжала губы, словно пыталась подобрать нужное слово. Больше всего на свете ей хотелось избавиться от мисс Джонсон. И то, что англичаночка до сих пор находилась в Кравском вместе с князем, тревожило мадемуазель. Князь любит поговорить с женщинами, которых мадемуазель Альберт, с презрением вынуждена была признать умными, и она страшилась, как бы приезжая выскочка не заняла еще более прочное положение в доме: вроде компаньонки, когда девочки подрастут, или даже домашнего секретаря. Такое вполне возможно.

— Простите меня, мистер Хенвелл, но вы, как англичанин, поймете, о чем я собираюсь говорить. Вы живете в России, когда она находится на… на перепутье. Крепостным скоро дадут вольную, и ничто не останется прежним. Вспомните Францию! Мы все тоже можем поплатиться своими головами! — Мадемуазель непроизвольно схватилась руками за тугой ворот платья. — Быть на перепутье всегда опасно. Я была бы счастлива, если бы мисс Джонсон покинула Россию в конце лета. — Последние слова мадемуазель обронила как бы невзначай.

— Но боюсь, у мисс Джонсон нет таких намерений. Почему она должна уехать? Ведь ей-то не предлагали должность в Регби.

— Да вы просто смеетесь надо мной! Как вы смеете!

— Дорогая мадемуазель, я всего лишь не воспринял ваши слова всерьез. Простите меня, пожалуйста. Не волнуйтесь за мисс Джонсон. Ваша доброта делает вам честь, но я уверен, что мисс Джонсон способна позаботиться о себе сама.

— Но может, вы все же задумаетесь над моими словами и повлияете на мисс Джонсон? Поверьте, я говорю это от чистого сердца.

— Боюсь, я вряд ли могу оказать влияние на мисс Джонсон.

— Хорошо, — буркнула мадемуазель Альберт. — Вы правы. Людям должно быть позволено, совершать ошибки.

— Тогда мы предоставим мисс Джонсон это право.

Вернувшись, Софи поняла, что ей нет необходимости что-либо объяснять. Алексис встретил ее с извинениями.

— Надеюсь, вы не очень испугались, — с тревогой спросил он.

— Разумеется, я очень испугалась, за себя и за князя. Но он еще будет говорить с вами, Алексис. А что касается меня, то вы можете забыть об этом происшествии.

— Этим утром вы увидели обратную сторону медали, — весело заметил Эдвард.

— Я всегда знала, что она есть, — ответила Софи. — Я всегда чувствовала, что под красотой и покоем может скрываться жестокость. Как гром… за ясным небом.

Но гроза разразилась внутри ее самой, после чего наступило затишье. Счастье переполняло ее через край, глубокое и бездонное. Проницательно взглянув на нее, Эдвард сразу заметил, что она словно светится изнутри.

— Опасность привела вас в… восторг?

— А разве такого не бывает?

— Бывает. Мужчины зачастую испытывают восторг от опасности. Во время битвы, например.

— А женщины?

— Женщины приходят в восторг от любви. Софи улыбнулась:

— Дорогой Эдвард…

— Вы назвали меня «дорогой». Это больше, чем я мог бы ожидать.

— Дорогой Эдвард. Я должна идти. Мадемуазель была столь добра, что предложила мне отдохнуть. Но я сказала, что вполне могу выполнять свои обязанности.

— Бедная мадемуазель! Она обнаружила, что англичанки несокрушимы.

— Бедная мадемуазель, — эхом отозвалась Софи.

«Если бы я только могла защитить ее от постоянной боли, — подумала Софи, — разуверить, что все ее страхи беспочвенны. Но это нелегко. Только время и ласковое отношение помогут мадемуазель Альберт, справиться с этим. Пожалуй, самой трудной задачей в моей новой жизни будет завоевать любовь и доверие этой женщины».

Глядя на Софи, Эдвард испытал необъяснимую грусть. Он хотел, чтобы восторг этих глаз был обращен на него, и чтобы она согласилась уехать с ним в Англию.

«Ах, если бы только я могла рассказать ему обо всем! — с сожалением думала Софи. — Эдвард здесь единственный человек, с которым мне хотелось поделиться своим счастьем».

Князь не поехал к Анне Егоровне. Он написал ей письмо. Поступая подобным образом, Петр Разимов, не то чтобы проявлял трусость, а скорее щадил гордость Анны. Письмо было коротким, она должна все сразу понять и принять их разрыв с честью. Князь выражал намерение сдержать свои финансовые обязательства перед ней, так что это не обсуждалось. Но в конце письма, он все же добавил одну строчку: «Бирюзовые глаза поблекли».

Однако князя беспокоило, как воспримет новость, кузина Елена.

Разумеется, Елена все еще находилась в Петергофе. Он приготовился провести у нее вечер и немного развлечься, поскольку Елена устраивала званый ужин. Анна уже получила его письмо, и он знал, что ему не придется выслушивать ее упреки. Она прекрасно понимала, несмотря на свои ожидания, чего ей не следовало делать. Это была та цена, которую должны платить такого рода женщины, подумал князь, и Анна в глубине души всегда была готова заплатить ее.

Но теперь он любил. Любил впервые в жизни. Чувство, которое князь испытывал к Софи Джонсон, заполняло его целиком. Он был благодарен судьбе за этот подарок. Не многим мужчинам выпадает в жизни такое счастье.

Наконец ужин закончился. Ночь выдалась теплой. В прозрачном, словно призрачном свете он сидел рядом с кузиной на скамейке под вишневым деревом, каждая веточка которого, каждый лист были отчетливо видны. Елена, откинувшись на спинку садовой скамейки, казалось, светилась от радости. Ужин удался. Роскошная бриллиантовая брошь мерцала на ее груди. Князь прислонился к дереву и глянул на нее.

— Вы превосходная хозяйка, Елена, — похвалил он.

— Нетрудно делать то, что любишь.

— Но вам привили это с самого детства. Интересно… — Князь замолчал. — Ладно, не важно. Софи превосходно справится с этой ролью.

— Софи? — удивилась Елена. — Вы говорите о моей гостье, Софье Федотовне? Но с чего это она пришла вам на ум?

— Я говорю о Софи Джонсон.

— Софи Джонсон? — Елена окаменела.

— Вы удивлены. Вам это может показаться странным, но для меня все совершенно естественно. Я люблю ее, и просил ее руки и сердца.

Долгое время никто из них не нарушал повисшего молчания. Когда Елена, наконец, заговорила, князя встревожили не ее слова, а гневный блеск темных глаз Елены.

— Вы попросили ее руки?

— Да, моя дорогая. Вижу, я вас несказанно удивил. Меня так глубоко захватило это чувство, что я не отдавал себе отчета, насколько странным это может показаться другим.

— Но когда. Как? — Елена с трудом выдыхала слова.

— Все случилось само собой. На этот вопрос трудно ответить. Мы любим друг друга. Вот и все.

— Уж она бы ответила, я уверена! — желчно воскликнула Елена.

Князь посмотрел на нее таким пристальным взглядом, что Елена прикусила язык. Ни при каких обстоятельствах он не должен догадываться об ее истинных чувствах.

— Она бы ответила, дорогой Петр. — Женщина улыбнулась. — О, как слепы мужчины, когда влюблены! Разумеется, Софи Джонсон любит вас — могло ли быть иначе? Половина дам Петербурга, влюблены в вас. Но что вы об этом знаете? Я уверена, Софи, поскольку теперь мне следует называть ее Софи, сразу разобралась в своих чувствах. Любовь для юной особы имеет огромное значение, мой дорогой Петр. Неужели вы думаете, что найдется женщина, которая не сумеет распознать ее признаки?

Елена глубоко вздохнула, наблюдая, какой эффект вызвали у князя ее слова. Она не осмелилась бы противоречить князю, от которого полностью зависела. Но она была матерью, борющейся за своего детеныша. Женитьба князя на гувернантке будет означать крушение всех ее надежд. Гнев, слепой и бессильный, переполнял ее. На мгновение Елена и в самом деле ничего не видела перед собой, и ей пришлось сделать огромное усилие, чтобы взять себя в руки.

Князь улыбался.

Еще бы, эта маленькая негодяйка, не влюбилась в него, со злостью подумала Елена. Ведь князь один из самых завидных кавалеров Петербурга. Она вновь откинулась на спинку скамьи, изображая спокойствие, хотя в душе вскипела от возмущения.

Для нее это настоящий удар, подумал князь и почувствовал, как его наполняет гнев. Неужели кузина и в самом деле надеялась, что он никогда не женится?

— Алексис ни в коей мере не пострадает, — заверил он.

— Ну да! Пока у вас не появится собственный сын!

— Разумеется, Алексис не унаследует мой титул. Но я достаточно богат, чтобы обеспечить не только своего сына. Софи щедра. Она не станет возражать.

— Возражать? Мой дорогой Петр, но ведь она всего лишь гувернантка! Этот брак не мог привидеться ей даже в самых немыслимых снах!

— Я нахожу ваше замечание недостойным.

— О, Петр, будьте хоть капельку благоразумны! Что скажет на это петербургское общество?

— Не имеет значения!

Под горящим взором князя Елена зажмурилась. Если есть способ избавиться, от этой дрянной гувернантки, его нужно найти. У кого ей искать поддержки? У мадемуазель Альберт? У Анны Егоровны?

— Так вы не хотите пожелать мне счастья, дорогая кузина?

— Ну что вы! Простите меня. Огромного вам счастья, мой милый Петр. — Она сладко улыбнулась, стараясь казаться искренней. — Но ваша новость застала меня врасплох. Я до сих пор не могу в это поверить. Не спорю, девушка благородного происхождения и хорошо воспитана, но… она гувернантка ваших детей!

— Они уже полюбили ее.

— Что верно, то верно. Она знает к ним подход. — «И не только к ним!» — злорадно подумала Елена. — Но, Петр… ради блага детей пока не стоит объявлять им о вашем намерении. О, они очень привязаны к мисс Джонсон, но пусть они придут к этому постепенно. Дайте им время привыкнуть к этой мысли.

«И дайте время мне, — про себя усмехнулась кузина князя, — чтобы предпринять хоть что-нибудь».

— Софи тоже так считает. Я сказал, что полностью доверяю женской интуиции, и теперь вижу, что был прав. Раз две такие разные женщины… — он помолчал, — придерживаются одного мнения.

— Как мило с вашей стороны сравнить меня с мисс Джонсон. Она так молода, в то время как я… нам придется идти разными путями в будущем… — В голосе Елены прозвучала печаль, и на какое-то мгновение князь почувствовал к ней жалость. Но неужели она не может понять всю бесплодность своих надежд?..

— Ничто не длится вечно, разве я не прав?

— А я надеялась, дорогой Петр, что такое бывает. Ведь вы говорили, будто не женитесь второй раз.

— Разве можно верить мужчине, когда он говорит подобные вещи? Или женщине? Вы тоже можете снова выйти замуж. Почему нет?

— Никогда. Я предпочитаю вдовство ненадежному счастью.

— Оно и в самом деле будет ненадежным, если вы позволите себе обидные мысли в отношении мисс Джонсон — женщины, на которой я намерен жениться. В вашей воле продолжать жить с ней под одной крышей. Вы могли бы во многом помочь в ее новых обязанностях. И, я уверен, она была бы вам крайне благодарна. Но если вы…

Князь замолчал, так как Елена поднесла платок к глазам. Когда она немного успокоилась, князь, как ни в чем не бывало продолжил:

— Но если вы не захотите мириться с переменами, то я по-прежнему останусь вашим другом, и моя ответственность за судьбу Алексиса останется неизменной. У меня достаточно домов, так что моей будущей жене и вам необязательно переходить друг другу дорогу.

Это был ультиматум, и Елена Петровна это поняла. Ей еще больше захотелось любыми средствами помешать браку. Если Софи Джонсон окажется умной, в том смысле, как это понимала Елена, то сделает все, чтобы Алексис и его мать остались ни с чем. Князь безумно влюблен, в этом не могло быть сомнения. Он любил эту маленькую гувернантку любовью, которая, возможно, случается лишь раз в жизни.

Мадемуазель Альберт распечатывала письма Елены Петровны с неизменным предвкушением приятного. В них ее ждали новости, светские сплетни или даже описание скандала, что служило ей истинным развлечением.

На этот раз письмо было кратким:

«Князь Петр побывал в Петербурге и теперь намерен посетить Москву, дабы уладить там крестьянский вопрос. Я хочу, чтобы вы приехали ко мне в Петергоф. Есть одно дело, которое я желаю обсудить с вами, и касается оно нас обеих. Вы вполне можете ненадолго оставить дом на фрейлейн Браун и мисс Джонсон. Фрейлейн Браун всегда готова взять на себя ответственность, а мисс Джонсон получит инструкции. Несмотря на то, что англичанка, как оказалось, не упускает случая наслаждаться жизнью, она пока еще гувернантка. К тому же есть мистер Хенвелл. Так что не тешьте себя надеждой, будто вам нет замены. Нас всегда поражает, когда мы узнаем, что не столь незаменимы, как нам это казалось. Итак, жду вас.

Елена Петровна».

Мадемуазель Альберт ничего не имела против поездки. Велев мистеру Хенвеллу держать Алексиса в руках и дав исчерпывающие инструкции гувернанткам, она двинулась в путь, снедаемая любопытством и в предвкушении удовольствия. Должно быть, Елена Петровна решила повторно выйти замуж. В таком случае, несомненно, грядут большие перемены.

Мадемуазель Альберт представила себя в роли полноправной хозяйки дома. Она так долго этого ждала, и ее ожидание оказалось ненапрасным.

Когда мадемуазель узнала от Елены настоящую причину, по которой была вызвана, то не поверила своим ушам.

— Это неправда. Этого не может быть! — Ее лицо стало похоже на пожелтевший пергамент, губы задрожали.

— Однако это правда, уверяю вас. Князь сам сказал мне. Вопрос в том, что нам теперь делать? Поскольку, разумеется, мы не должны допустить этот брак. Я знаю, дорогая мадемуазель, что у вас есть личные причины противиться этому. Как, впрочем, и у меня.

Только после этих слов мадемуазель Альберт поняла, что Елена не шутит.

— Вы всегда опасались этого, Елена Петровна. Вы опасались Анны Егоровны. Но это… это еще ужаснее! Софи — женщина, на которой князь действительно может жениться, хотя она и гувернантка. Вы сами как-то сказали, что она могла бы занять достойное место в обществе. И теперь мисс Джонсон собирается это сделать. И не только в обществе, но и в семье.

— Зачем об этом говорить! Разве мне не известно, что она собирается сделать?

— У нее может родиться сын, который заменит князю, вашего Алексиса.

Женщины стояли друг против друга в залитой солнцем, изящно обставленной комнате. В темных глазах Елены Петровны мадемуазель Альберт увидела страх.

— Теперь вы тоже знаете, то значит бояться и что такое страдание, — медленно произнесла мадемуазель.

— А вам… — холодно парировала Елена Петровна, — вам тоже есть чего опасаться. Самые беззаботные годы княжон пройдут не под вашим руководством. Все, чего вы добивались, будет потеряно. Ведь вы добивались их любви. Но мисс Джонсон не нужно ничего добиваться. Любовь девочек она получила просто так, без всяких усилий. Это одна из самых жестоких несправедливостей жизни, не так ли?

Мадемуазель Альберт, не дожидаясь приглашения, тяжело опустилась в кресло. Она подняла на Елену Петровну усталый взгляд:

— Не стоит терять время, причиняя боль друг другу. Полагаю, у нас с вами одна цель.

— Избавиться от мисс Джонсон. Любым способом!

— Боюсь, такое невозможно. Князь не допустит этого. Если он нас заподозрит в чем-либо, то уйти придется нам.

Теперь между женщинами не осталось ни капли притворства, они говорили на равных.

— Кто бы мог подумать! — Мадемуазель всплеснула руками.

— Ну конечно! Англичанка использовала каждый удобный случай, чтобы быть рядом с князем. Теперь я это вижу. Петр искал ее, и она — тут как тут. Какое коварство! А я-то думала, что она из тех умниц, вроде меня, которые так мало интересуют мужчин.

— Однако она сумела очаровать и мистера Хенвелла. По крайней мере, вы мне говорили. А я, — прошипела Елена, — смеялась над этим.

— Боюсь, он оказался ее жертвой, — театрально вздохнула мадемуазель. — Ах, если бы заставить князя поверить в это…

— Он никогда бы не простил флирта с мистером Хенвеллом, — заметила Елена.

— Он никогда бы в это не поверил. Нет, так не пойдет, — с горечью возразила мадемуазель.

— Почему?

— Потому что я сама не верю в это. Я никогда не доверяла мисс Джонсон и хотела избавиться от нее любым способом. Теперь-то понятно, что она с самого начала задумала окрутить князя. А я достаточно повидала мужчин, чтобы знать — их тщеславие может быть непомерным. Князь ни за что не поверит, что она имела виды на мистера Хенвелла. Елена Петровна с восхищением глянула на мадемуазель, которая показала неожиданно глубокие познания мужской психологии.

— Вы так хорошо разбираетесь в мужчинах! Просто удивительно, что вы никогда не были замужем. Ведь им как раз и нужно понимание.

— Им, прежде всего, нужно хорошенькое личико и стройное тело, — усмехнулась мадемуазель. — А у меня никогда не было ни того, ни другого. — В ее голосе прозвучала горечь.

— Простите меня.

— Ничего, мне не привыкать.

— Мы должны придумать что-то другое, — вздохнула Елена Петровна.

— Мы должны привлечь Анну Егоровну. Англичанка строгого воспитания, она не простит князю любовницу.

— Но он, судя по всему, разорвал эту связь. С присущей ему деликатностью и щедростью.

— Связь, которая продолжалась семь лет? Не забывайте, все это время у него не было другой женщины. Такой девице, как мисс Джонсон, трудно принять подобную преданность. Она особа высоконравственная. Это могло бы внести… разлад, — задумчиво произнесла мадемуазель Альберт.

— Мне кажется, — медленно протянула Елена Петровна, — вы правы. Нашим оружием должна стать Анна Егоровна. Но как им воспользоваться?

Заговорщицы походили на двух волчиц, грызущихся из-за добычи, но неожиданно объединившихся против третьей хищницы.

— Думаю, мне следует ее навестить, — улыбнулась Елена Петровна. — Да, нужно нанести визит Анне Егоровне.

— С какой целью?

— Возбудить ее ревность. Ревнивая женщина бывает очень опасной.

— Для кого? Для князя? Но он охвачен глубокой страстью, — возразила мадемуазель Альберт, — к тому же уже порвал с Анной. А что касается мисс Джонсон, то она в Обухове, а Анна Егоровна никогда не покидает пределы Петербурга. Не вижу, как мы можем воспользоваться, выражаясь вашими словами, этим оружием.

— С помощью письма! Которое для мисс Джонсон будет настоящим ударом.

— Вам, естественно, придется хорошо заплатить…

— Естественно.

— И вы думаете, Анна Егоровна согласится взять деньги?

— Она сделает глупость, если откажется от них, коли, остальное потеряно.

— Боюсь, ее не так просто будет убедить, как вам кажется. Как и я, эта женщина существует в тени. А такие, как она… и как я… ценят в жизни нечто гораздо более важное, чем сама жизнь. — Мадемуазель быстро взглянула на Елену Петровну. — Свою гордость, — мрачно закончила она.

Елена Петровна пожала плечами:

— Так вы со мной или против меня?

— Разумеется, с вами. В любом случае съездите к Анне Егоровне. Кто знает, как она примет вас? — с сарказмом отозвалась мадемуазель. — Нас обоих застали врасплох. Но, с вашего позволения, я вернусь в Обухово. Мне, кажется, я смогу быть более полезной там. — Мадемуазель Альберт поднялась. Никогда раньше она не выглядела такой решительной. На ее губах играла едва заметная горькая усмешка. Она повторила: — Да, думаю, что смогу быть более полезной там. Волею судьбы мне приходится наблюдать за чужой жизнью. Но и то правда, что это заставляет видеть глубже и лучше понимать происходящее. У меня под рукой есть оружие, и я им воспользуюсь.

Елена пристально всмотрелась в лицо мадемуазель. Она явно недооценила эту сдержанную даму с неприятным, словно восковым лицом. Глядя на ее губы, вытянутые в тонкую линию, в самоуничижительном выражении, которое она так долго принимала за должное, Елена вдруг поняла, что боится этой особы.

Глава 10

Елена решила провести пару дней в Петербурге. Ее беспокойство по поводу встречи с Анной Егоровной росло с каждой минутой. Несомненно, такая женщина не оставит камня на камне, чтобы вернуть возлюбленного, думала она. Их спокойная связь длилась много лет и, не вызывая осложнений, могла бы продолжаться бесконечно. Анна Егоровна была на положении почти жены, не слишком капризной, как и положено супруге. Эта внезапная, нелепая вспышка страсти к молоденькой гувернантке не могла длиться долго, если только у Анны хватит женской хитрости и ума повести себя должным образом.

Одеваясь к встрече с любовницей князя, Елена думала с триумфом: «Так я ей все и представлю!»

Поправив браслет на пухлой руке, она улыбнулась своему отражению в зеркале. Время от времени такое случается, думала она про себя. В гувернантках есть нечто особенно притягательное для мужчин. Возможно, недостаток женственности… Ведь мужчины такие привередливые существа! Но гувернантка — англичанка! А всем хорошо известно, что английские девушки холодны как лед.

Анна Егоровна предложила гостье чаю. Обе дамы исподтишка наблюдали друг за другом. Разумеется, Анна слышала о Елене Петровне. И теперь находила ее такой, какой и ожидала, — очаровательной, легкомысленной и не слишком умной, с безупречными манерами, однако трезвой и жесткой, когда дело касалось ее личных интересов.

— Как мило, — с наигранной искренностью начала Анна Егоровна, — что вы навестили меня.

— Должна признаться, у меня для того есть причина.

Елена быстрым взглядом окинула богато обставленную комнату. На инкрустированном столике у окна, отражая пламя камина, стояли два золотых подсвечника, украшенных гранатами и горным хрусталем. Видимо, их выбирала Анна, подумала Елена. Такая броская роскошь вряд ли понравилась бы Петру.

— Какая очаровательная комната, — похвалила она.

— Я многому научилась у князя Петра. Он руководил моим вкусом. Вы залюбовались моими подсвечниками, верно?

— О, вы правы! — Елена приторно улыбнулась.

— Я сама выбрала их себе для памятного подарка. Князь Петр считает, что это барокко. Он объяснил, что это слово португальского происхождения и означает «жемчужина с дефектом».

— Вот как, — рассеянно обронила Елена.

— Возможно, я догадываюсь, зачем вы здесь, — тихо проронила Анна. — Можно сказать, что я и есть «жемчужина с дефектом» в жизни князя. Жемчужина, которую забраковали. — Она улыбнулась. — Но почему вас это интересует, Елена Петровна?

— Как приятно встретить женщину достойного ума! Без притворства и жеманства. Ведь мы можем говорить начистоту, верно?

— Что вам нужно от меня?

Несмотря на решимость говорить без утаек, Елена невольно опешила от прямоты вопроса.

— Мне стало известно, что долгий и счастливый союз пришел к концу, — начала она.

— Возможно, вы опасаетесь, что я всеми силами постараюсь удержать князя?

— Это как раз то, на что я надеюсь. На самом деле я здесь, чтобы умолять вас об этом.

— Я вас не понимаю. Если бы вы явились ко мне с предложением немедленно и навсегда покинуть Петербург, я бы поняла. Поскольку в один прекрасный день князь мог бы сделать мне предложение. Разве вы этого хотели?

— Нет. Но обстоятельства изменились. Теперь князь желает вступить в брак. Он сам сообщил мне о своих намерениях. И я хочу, чтобы вы помогли мне.

Елена пристально посмотрела в глаза балерины. Та побледнела и пыталась сдержать дыхание. Для нее это удар, подумала Елена Петровна. Она явно ничего не знала.

— Помочь вам?

— Я думаю, вы знали, — произнесла Елена мягко, — что князь, несмотря на чувства к вам, имел все основания удерживаться от брака. Мы обе знаем свет, так что не будем больше говорить об этом. Но, несмотря ни на что, вы пользовались всеми правами супруги. Так почему бы вам не продолжать ими пользоваться и в дальнейшем? Совершенно очевидно, что вы уступили свои позиции без борьбы. — Елена вспомнила замечание мадемуазель Альберт насчет гордости. — Что заставило вас так поступить? Гордость? Уверяю вас, самые злейшие враги женщин в их взаимоотношениях с мужчинами — гордость и чувствительность.

— Не могу с вами согласиться.

— О, гордость и чувствительность сами по себе достойные качества, не спорю. Но женщины, которые взывают к ним, вскоре обнаруживают, что у них, кроме этих качеств, ничего не осталось.

Слова Елены не были лишены правды, и Анна не могла с ней не согласиться. Когда она получила письмо князя с припиской «Бирюзовые глаза поблекли», в ней взыграли именно гордость и злополучная чувствительность. Ей словно нанесли удар в спину. Два дня она не могла ни спать, ни есть, но не подавала и виду, что совершенно убита. Может, нужно было рвать на себе волосы и отчаянно рыдать? Но женитьба? И на ком? Совершенно очевидно, что Елена Петровна пыталась помешать этому браку по личным причинам.

— На ком же князь намерен жениться?

— На женщине, которая еще в меньшей степени принадлежит его кругу, чем вы. На гувернантке.

— На гувернантке?

— На гувернантке-англичанке, воспитательнице его дочерей. — Елена заметила, как крепко Анна сжала кулаки. — Вы, вероятно, ожидали, что князь собрался жениться на женщине своего круга, не так ли? Возможно, на графине Н. или маленькой кокетке Екатерине Д. Не сомневаюсь, вы понимаете, о ком я говорю. Но ничего подобного. Он выбрал в жены гувернантку. Неужели вы уступите ей свое место без борьбы?

— Но я бессильна.

— Только если вы сами этого захотите.

— Насколько я понимаю, женитьба князя на ком бы то ни было вредит вам?

— Вы совершенно правы, — согласилась Елена.

— Насколько мне известно, у вас есть сын…

— О, — воскликнула Елена, — вы затронули мое, самое уязвимое место! — Она беспомощно опустила голову, теребя веер в руках. Весь ее вид демонстрировал мягкость, женственность и беззащитность. Если бы она тут же подняла глаза, то заметила бы враждебное выражение на лице Анны, заметила бы, с каким презрением и ненавистью смотрит она на гостью. Но то была секундная слабость. Когда Елена, наконец, взглянула на любовницу князя, то встретила лишь спокойный, изучающий взгляд ее темных глаз.

— Мне очень жаль, но князь прервал нашу… дружбу. Я не питаю к нему других чувств, кроме привязанности и глубокой благодарности. И я не стану бросаться ему в ноги. Может, это лучше сделать вам, Елена Петровна?

Елена вскочила на ноги, вздрогнув, словно от пощечины.

— Да как вы смеете!

Что-то изменилось в атмосфере комнаты. Это было ясно по резкости, прозвучавшей в голосе Анны, по гневному блеску ее взора. Всего минуту назад Елене Петровне казалось, что та спокойна, сговорчива, готова слушать. Но теперь… Стройное тело балерины напряглось, лицо застыло, будто ледяная маска.

— Вижу, — надменно произнесла Елена Петровна, — что я понапрасну теряла время.

— Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь.

И снова, как при разговоре с мадемуазель Альберт, Елена почувствовала, что собеседница завладела положением. Ее щеки вспыхнули от гнева. О чем там говорила мадемуазель Альберт? Об оружии… оружии, которое у нее под рукой. Но что она имела в виду?

— Не сомневаюсь, — с сарказмом произнесла Елена, — что сейчас в Обухове наша англичанка занята приготовлениями к свадьбе. Уж она не упустит такой счастливый случай, можете не сомневаться.

— Я слышала о беспорядках в Кравском, — заметила Анна.

— Кажется, ваш батюшка родом из Кравского? — Елена явно хотела задеть за живое собеседницу.

— Нет, дедушка, — поправила ее Анна. Потом спокойно добавила: — Он был крепостным в имении. Батюшка родился не там.

Взгляды двух женщин скрестились. На мгновение Елене показалось, что она знает, куда нанести удар. Но… теперь цель потеряна: чувствовалась лишь какая-то тайна, незажившая рана, которую можно разбередить, если только знать, куда колоть. Мадемуазель Альберт наверняка знает куда. «Какая я дура, что приехала к ней, — подумала Елена. — Так унижаться перед этой выскочкой!» Она с вызовом произнесла:

— Мне кажется, вы поступаете крайне неразумно. У вас есть право, которым вы должны воспользоваться.

— Право?

— Право любящего сердца. Иногда оно важнее других. На вашем месте я бы пригрозила ему самоубийством.

— Однако вы не на моем месте.

— На вашем месте я никогда не поступила бы так неразумно. Если бы все осталось как прежде, вы бы наслаждались счастьем и всеми благами еще много лет. Так что не упускайте этой возможности, пока она в ваших руках. Мужчины не любят сцен. Хорошо разыгранный спектакль мог бы спасти вас, и князь, я уверена, был бы благодарен вам впоследствии.

Анна была одного роста с Еленой, но сейчас она казалась значительно выше.

— Я отказываюсь сражаться против князя ради удовлетворения ваших амбиций, Елена Петровна. Вы пришли сюда с одной мыслью: использовать меня в качестве отмычки. Пока князь остается неженатым, ему не грозит рождение сына, который мог бы заменить вашего. Вы думаете, я настолько глупа?

Елена едва не задохнулась от возмущения:

— Да как вы смеете!

— Правда зачастую горька, — тихо ответила Анна.

— Значит, вы отказываетесь что-либо предпринять? Видите, спрашивая вас об этом, я смирила свою гордость.

— Даже если бы я пообещала вам то, о чем вы просите, я не смогла бы вызвать сочувствие у князя. Я слишком хорошо его знаю. Если он принял решение, его не переубедить. Петр женится на этой женщине, и ни вы, ни я не сможем ему помешать.

Елена, открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Больше всего на свете ей хотелось схватить эту женщину за плечи и как следует встряхнуть. Глупенькая дурочка сдалась без боя, хотя в ее власти на долгие годы удержать князя у своих ног. Быть побежденной любовницей кузена было невыносимо. Только волею случая Анна Егоровна не крепостная.

Елена не могла произнести ни слова от злости.

— Пожалуй, нам не о чем больше говорить, — наконец надменно выдавила она. — Вы не можете отрицать, что я пыталась вам помочь. Но, кажется, потерпела неудачу. Вы можете оставаться в гордом одиночестве, ибо я не вижу для вас лучшей доли, чем прежняя.

— Я тоже, — тихо ответила Анна.

Оставшись одна, балерина разразилась бурными рыданиями. Приступ бессильной ярости сжигал ее изнутри. Значит, ее место заняла простая гувернантка! Женщина, которую она не удостоила бы даже взглядом! Ревность отравляла ее душу. Гувернантка! Из-за этой мерзавки, она потеряла своего Петра! Но ни за какие блага на свете она не позволила бы Елене Петровне видеть гнев и ненависть, что бушевали в ее сердце. Теперь же, представив себе лицо соперницы, актриса не сдержала слез. Мысль о том, что выскочка из Англии заняла ее место в сердце князя, казалась ей невыносимой.

Мадемуазель Альберт вернулась в Обухово в приподнятом настроении.

Эдвард заметил это и поделился с Софи своими наблюдениями.

— Похоже на то, что поток ее мыслей принял другое направление, — усмехнулся он. — Поскольку мадемуазель занимает что-то еще, помимо ведения хозяйства. Вы думаете, это… Нет, вряд ли такое возможно. — Он задумался.

— Что? — заинтересовалась Софи.

Она тоже обратила внимание на перемену в настроении мадемуазель.

— Я подумал, не собралась ли Елена Петровна снова выйти замуж… Если так, мадемуазель узнала бы об этом первой после князя. Вы только подумайте, что бы это значило для мадемуазель! Полное ведение хозяйства в ее руках! Для мадемуазель такое событие означало бы полный триумф.

Софи ничего не ответила. Они прогуливались вдвоем, свободные от занятий. В воздухе пахло нагретой солнцем травой. Простое белое платье из муслина изумительно подчеркивало изящность фигурки Софи. Ее стройные бедра изящно покачивались, подол платья колыхал траву. Прикрываясь от жаркого солнца, она распахнула зонтик, в тени которого кожа Софи казалась еще нежнее, а цвет ее зеленых глаз стал еще глубже.

Софи тоже изменилась, подумал Эдвард. Шагая рядом и случайно касаясь ее теплой руки, он словно ощущал произошедшие в ней перемены.

«Я заставил себя ждать», — думал он. Инстинкт предостерег Эдварда, что сейчас не время говорить о своей любви. Но Софи должна была догадаться о сильном чувстве, какое он испытывал к ней. Эдвард попытался прочесть ответ в ее глазах… Но Софи неожиданно потупилась.

«Должно быть, — думала Софи, — Елена сообщила мадемуазель о нашей с князем свадьбе». Тревога тонким звоном отозвалась в глубине ее сознания. В странной перемене мадемуазель девушка чувствовала опасность. Софи подняла голову и встретилась взглядом с Эдвардом. «Это я, — захотелось крикнуть ей, — я выхожу замуж!» Но она знала, что этого делать нельзя. Нельзя посвящать Эдварда в свою тайну. Пусть он узнает о ней, как все, открыто и официально.

— Такая женщина, как Елена Петровна, вполне может снова выйти замуж, — произнесла Софи. — Она полна очарования и энергии.

— И, разумеется, у нее хватает возможности для выбора подходящей партии. Но это нас мало касается. Я скоро уеду, а ваша жизнь пойдет прежним путем. Но я хочу, чтобы вы мне кое-что пообещали, Софи.

Тон Эдварда был серьезным. Софи остановилась и внимательно посмотрела на него:

— Если смогу.

— Вы сможете. Я бы не хотел, чтобы наша дружба на этом закончилась. Вы будете писать мне хотя бы изредка?

Софи, взглянув в лицо Эдварда, вздохнула с облегчением. Она и сама не знала, что ожидала услышать. Его просьба показалась такой простой…

— Обещаю, — засмеялась девушка.

Слова, которые Эдвард хотел сказать ей, застыли у него на губах. Долгое общение с Софи доказало ему, что она именно та, на ком он хотел бы жениться. Эдвард любил ее любовью, выросшей из ощущения, ее уязвимости и желания защитить.

Он смотрел на нежный овал ее лица на пухлые чувственные губы… Софи ответила ему открытым, полным доверия взглядом. Между ними установились отношения, которые могли бы сохраниться надолго. Они были основаны на взаимном доверии, понимании и глубокой привязанности с ее стороны. Заговорить сейчас о своей любви было бы глупостью. Эдвард ощущал существовавший между ними барьер и понимал, что, несмотря на исходящую от нее сердечность и веселость, переступать этот барьер нельзя.

«Она поражена здешней жизнью, — думал Эдвард, — ее душевностью, богатством и естественностью, которые не могли не тронуть таких людей, как мы». Он вспомнил свои собственные чувства. Тот душевный подъем, какой испытал, наслаждаясь длинными, неизъяснимо прекрасными белыми ночами, поражаясь великолепию и необъятности всего русского. «Пусть ее чувства растут, — подумал он с нежностью, — наполняя душу, возможна причиняя боль, но побуждая познать всю полноту жизни. Я подожду».

Порывистая в своих чувствах, Екатерина подбежала к Софи.

— Мы идем кататься на лодках по озеру с Алексисом и мистером Хенвеллом, — задыхаясь, выпалила девочка. — Фрейлейн Браун поедет с нами, а вы и мадемуазель — нет. Мадемуазель хотела вас видеть.

Софи в маленьком павильоне проверяла сочинения княжон. Утром она получила письмо от князя из Москвы и при виде его четкого, решительного почерка почувствовала неизъяснимое волнение. Письмо было передано ей под видом письма от Елены Петровны.

«Елена готова принять и полюбить вас. Она, как и вы, считает, что эту новость до поры не следует сообщать девочкам. Они должны постепенно привыкнуть к мысли о новой матери. Елена будет нашей наперсницей и позаботится о том, чтобы мои письма попали к вам, а ваши — ко мне. Я вернусь, как только улажу все дела в Москве. Как и положено, я намерен написать вашей маме письмо и просить вашей руки. А пока я живу лишь одним желанием поскорее заключить вас в объятия. Софи, моя дорогая, давайте немного продлим эти дни, самые драгоценные наши дни, прежде чем свет узнает о нас. В моем сердце нет ничего такого, что, было бы против, но…»

Закрыв глаза, Софи словно слышала его спокойный, глубокий голос.

Она собрала свои книги.

— Идемте, Екатерина. Мы пойдем в дом вместе. Несколькими минутами позже Софи стояла перед мадемуазель.

— Кажется, вы желали меня видеть?

— Да. — В голосе мадемуазель Альберт звучала несвойственная ей сердечность. — Я хочу, чтобы вы сопроводили меня в Кравское. Я приказала заложить коляску, так что, может, вы поспешите собраться…

— В Кравское? — удивилась Софи.

Она похолодела, вспомнив недавно пережитое.

— Да. Это недалеко. Для меня Обухово и Кравское — почти одно и то же. Две похожие деревни одного хозяина. Мы считаем своим долгом, помогать местным крестьянам. Я подумала, вам будет полезно посмотреть, как это можно сделать.

Мадемуазель говорила с таким теплом и сердечностью, что Софи почувствовала неожиданную жалость к ней. Мадемуазель, несомненно, знала о грядущих переменах и, следуя инстинкту самосохранения, пыталась отыскать дорожку к сердцу той, к кому вскоре могла перейти власть в доме.

— Вы так добры! Мне очень интересно. Я буду готова, через пару минут.

С помощью горничной Софи быстро переоделась в простое платье из пике со свободными рукавами, украшенными по краю кружевом. Шляпка из тосканской соломки прикрывала от солнца лицо.

Мадемуазель поджидала ее в коляске. Глубокая ненависть охватила ее при виде девушки, легко сбегающей по ступеням террасы. Ей не терпелось увидеть, как лицо англичанки омрачится. Ничего не подозревающая Софии, пристроилась рядом с мадемуазель, сидящей прямо, как шест, в своем темно-коричневом шелковом платье.

Мадемуазель Альберт всю дорогу хранила молчание. Но когда впереди появилась деревянная церквушка с бревенчатыми избами поодаль, сообщила:

— А вот и Кравское. Деревня, где крепостным дали волю. Вы, верно, почитаете свободу за великий дар? Дар, за который крестьяне были готовы убивать?

— Да, считаю. — Софи озадачил ее тон.

— Вряд ли это так. — На губах мадемуазель появилась саркастическая усмешка. — Я слышала от управляющего, что они не умеют распоряжаться своей свободой. Она сбивает их с толку. А ведь я предупреждала князя. Любому здравомыслящему человеку это очевидно.

— Но иначе и быть не может, — возразила Софи. — Для крепостных обретение свободы — слишком огромная перемена, они не могут сразу справиться с ней. Они так долго были рабами, невольниками!

— Я не слишком умна, мисс Джонсон. И способна, видеть только то, что творится у меня под носом. Перемена, о которой вы говорите, может привести лишь к анархии.

Софи помолчала немного и сказала:

— В свое время появятся законы, которые принесут умиротворение. Дальнейшее угнетение крестьян грозило бедой. И это поняли император и его единомышленники.

Мадемуазель пожала плечами:

— В мое время молодые девушки держали при себе свое мнение, мисс Джонсон. Но давайте не будем ссориться из-за пустяков. Вот мы и приехали.

Коляска подкатила к той самой избе, где умер старый Степан. Софи удивилась. И вдруг ее сердце сжалось от неясного страха, от дурного предчувствия, которое она никак не могла прогнать прочь. Но чего ей бояться?

— Вы бледны, мисс Джонсон, — заметила мадемуазель. — Мою корзинку, Федор, — обратилась она к кучеру. — Мы только перевяжем ногу Николаю. Он поранил ее. Надеюсь, вам не станет дурно?

— Конечно, нет, мадемуазель.

— Крестьяне живут грязно, это может произвести на вас неприятное впечатление. Николай — внук покойного Степана. Ну, так пойдемте в избу. — Для мадемуазель подобная разговорчивость была несвойственной. Она будто наслаждалась замешательством Софи.

Вокруг собралась небольшая толпа. Несколько чумазых ребятишек разглядывали коляску и надменного Федора, смотревшего прямо перед собой.

У ног лошади кудахтали куры. В пруду лениво плавали утки. Собаки грызлись в пыли.

В избе находилось несколько человек. На скамье, где прежде умирал Степан, теперь лежал Николай. Мадемуазель Альберт приказала всем выйти, кроме жены Николая, и сразу же взялась за дело.

Глубокая рана на ноге уже начала гноиться. Софи, не обращая внимания на стоны Николая, подчинялась указаниям мадемуазель. А та действовала спокойно, ловко, и вскоре Николай с облегчением откинулся на спину.

— Где ваш внук Ваня? — поинтересовалась мадемуазель.

— Он мне не внук, — буркнул Николай. — Ваня! Поди, сюда! — громко позвал он, приподнявшись на скамье.

С улицы послышался шум, и на пороге появился Ваня — тот самый сероглазый мальчик, который держал тогда Акулину. Он стоял, всем своим дерзким видом выражая независимость. Девушка вновь ощутила, насколько глубоко трогает ее судьба этого странного, молчаливого ребенка.

Он стоял против света с гордо поднятой взъерошенной головой, сквозь рваную рубашонку проглядывало худенькое тельце…

«Почему он волнует меня? Словно между мною и этим мальчиком есть невидимая связь».

Софи вспомнила, как он прижался головой к мягкому боку Акулины, и этот жест до боли растрогал ее.

Инстинктивно, почти не сознавая, что делает, Софи протянула руки к мальчику. В мгновение ока Ваня развернулся и исчез из избы.

Софи ощутила на себе тяжелый взгляд мадемуазель. Девушка содрогнулась. В этом взгляде, было столько злорадства, ненависти и триумфа, что ей стало страшно. Ни спертый воздух избы, ни гнойная рана Николая не смогли сделать с ней то, что сделал этот странный взгляд француженки. Софи почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек.

— А-а, — насмешливо протянула мадемуазель, — я так и знала. Вы, в конце концов, упадете в обморок.

Когда они вышли из избы, мадемуазель улыбнулась Софи:

— Так, значит, мы не такие сильные, как думали, а? Федор! Помоги мисс Джонсон забраться в коляску.

Глава 11

Почему я едва не лишилась сознания? Ведь я не из тех, кто чуть, что падает в обморок. Всему виной мерзкий взгляд мадемуазель. Так мог бы смотреть только злодей. Тем временем лошади упорно взбирались вверх по крутой дороге. Мадемуазель Альберт, широко расправив юбки, восседала, прямая как шест. Софи устроилась рядом, бледная и молчаливая. «Мадемуазель Альберт намеревалась мне что-то сказать, открыть нечто постыдное, — подумала Софи. — Позвав меня с собою в Кравское, она явно преследовала какую-то цель».

Мадемуазель хранила молчание. И лишь когда они приблизились к Обухову, заметила вскользь:

— Я начинаю думать, мисс Джонсон, что в вашей броне и в самом деле нет слабого места, хотя согласна, нога Николая представляла, отвратительное зрелище.

То, не нога заставила меня похолодеть от страха», — хотелось ответить Софи. Но присутствие мадемуазель сковывало ее. Казалось, ее спутница празднует победу. Иначе, зачем ей так загадочно улыбаться?

— Какой странный ребенок, — обронила Софи, игнорируя замечание о ноге Николая.

— Ваня? Странный? В каком смысле?

— Он кажется… замкнутым. Гордым. Не похожим, на других. Я видела его прежде. Вы, наверное, помните, я уже бывала в Кравском с князем.

— Я не забыла. И вы видели Ваню тогда?

— Да. Ребенок и тогда выглядел несчастным.

— Почему он вас интересует, мисс Джонсон?

— Не знаю. Мне просто… просто хочется помочь ему.

Мадемуазель улыбнулась:

— На вашем месте, я не стала бы вмешиваться.

— Насколько я поняла, он не внук Николая?

— Николай говорит, что нет. Но возможно, он так выражает свой гнев. Похоже, мальчик дерзок и строптив. Представляю, — елейным голосом добавила мадемуазель, — сколько пинков, и тумаков достается на его долю.

— Но он всего лишь ребенок! — воскликнула Софи, представив себе ужасное положение мальчика.

— К несчастью, он родился другим, — ответила мадемуазель.

— Другим? Но почему?

Он такой же ребенок, как остальные, размышляла Софи. Воспоминание о мальчике причиняло ей боль. Она была уверена, хотя и не знала почему, что мадемуазель намеренно привлекла ее внимание к Ване. Теперь Софи знала — причиной их визита был именно он. Нога Николая лишь предлог.

— Я вижу, вы расстроены, — заметила мадемуазель. — Это говорит о вашей доброте. Но нельзя так расстраиваться из-за несовершенства мира, моя дорогая. В конце концов, он всего лишь крестьянский мальчишка.

«Он ребенок, муки которого больно задели мое сердце, — призналась себе Софи. — Этот ребенок вызывает во мне чувства, которые я не могу выразить словами… Я не могу перестать думать о нем. И это именно то, чего хочет мадемуазель. Она мечтает причинить мне страдания, зная, что я беспомощна, что-либо сделать. Этот торжествующий взгляд! Но что ей с того?»

— Я вижу, вы обожаете детей, — сладким голосом произнесла мадемуазель, когда они свернули к Обухову. — Я всегда считала, что англичане любят проявлять добродетель. Почему бы вам не справиться о Ване у мистера Хенвелла? Что касается меня, я нахожу разговор о мальчике скучным и утомительным.

Мадемуазель внимательно посмотрела на Софии, и улыбнулась недоброй улыбкой. Девушка поняла, что все ее мечты о том, чтобы заслужить любовь и доверие мадемуазель Альберт, напрасны. Наоборот, враждебность и неприязнь дальней родственницы князя, казалось, лишь возросли.

У себя в комнате Софи переменила платье, в котором побывала в избе Степана. Впервые в жизни она почувствовала столь явно ненависть и враждебность другого человека. И это лишило ее покоя. Злоба мадемуазель каким-то образом связана с Ваней. Но ведь это абсурд! «Спросите у мистера Хенвелла», — сказала ей мадемуазель.

Софи так и поступила. Подходящий случай представился в тот же вечер, когда фрейлейн Браун пригласила ее и Эдварда выпить чаю у себя в комнате. Завязалась пустяковая беседа. Затем, под каким-то предлогом, фрейлейн Браун оставила их вдвоем.

— Романтичная фрейлейн Браун, — обронила Софи.

Эдвард улыбнулся. Потом, заметив мрачность Софи, заботливо спросил:

— Вы, случайно, не больны? Сегодня было так жарко, и одному Богу известно, что можно подхватить в этой деревне.

— Нет, спасибо. Я совершенно здорова. Но есть кое-что, о чем мне хотелось бы спросить у вас. Сегодня мы были в избе Степана. Мадемуазель и я. Она очень ловко наложила повязку на раненую ногу Николая.

— Знаю, знаю, слухами земля полнится. Николаю посчастливилось, что он не потерял ногу.

— Там был маленький мальчик.

— Только один? У Николая не меньше дюжины детей и внуков. Наверное, остальные работали в поле.

— Это странный ребенок. Совсем, не похожий на других, хотя и такой же грязный и оборванный. Кажется, мадемуазель считает, будто вы знаете кое-что о нем.

— Я удивлен, что мадемуазель не сказала вам об этом сама, — медленно произнес Эдвард, — вряд ли это могло ускользнуть от нее. Мальчика зовут Ваня?

— Так вы его знаете?

— Да.

— Он внук Николая?

— Нет.

— Тогда сын?

— Нет. Он им не родной. Мальчика, поместили в семью Николая сразу после его рождения. Он не знал другой семьи.

— Но кто он?

— Он незаконнорожденный сын князя. Так сказать, побочный сын.

Эти слова словно громом поразили Софи. Какое-то время девушка была не в силах что-либо сказать.

— Так вот почему этот ребенок так притягивал мое внимание, — наконец произнесла она.

— Он похож на князя. Те же глаза. Та же гордая посадка головы. Вас это шокирует? Должно быть, вам известно, что такое случается.

— Разумеется. Вы знаете… известно ли, кто его мать?

— Анна Егоровна.

Софи едва не задохнулась.

— Вы уверены, Эдвард?

— Не меньше, чем мадемуазель. Если она не сказала вам об этом сама, то только из деликатности.

— Не думаю, что из деликатности.

— Честно говоря, я тоже не верю в ее деликатность. По причинам, известным лишь ей одной, мадемуазель хотела, чтобы вы узнали об этом факте и были бы им шокированы. Мадемуазель не нравится, когда кто-то счастлив, а она нет. Она вас ревнует.

— Да, я знаю.

— Привлекая ваше внимание к Ване, она хотела показать вам уродливую сторону жизни, как если бы кто-то перевернул в саду красивый камень, желая показать грязь под ним. Несомненно, Ванина жизнь не больно сладкая. — Эдвард помолчал. — Но реальность жестока. И мы ничего не можем с этим поделать. Вы не сможете помочь этому ребенку, так что лучше забудьте о нем.

— Мадемуазель Альберт отлично это знала. Знала, что я бессильна.

— Софи, незаконнорожденный ребенок — не такая уж большая редкость. Ванина мать могла быть крепостной, хотя не была ею. Права хозяина здесь безграничны. То, что ребенок попал в семью Степана, — не так уж плохо для него. Для мальчика могло бы найтись место и похуже.

— Но это несправедливо!

— Согласен, однако, так подобные дела обстоят повсюду. Незаконнорожденные дети обречены на страдание. Мадемуазель отлично знала, что это причинит вам боль. Какая ей от этого польза, спросите вы? Разрушить ваши иллюзии и насладиться видом вашего собственного страдания? Не слишком красивый поступок с ее стороны.

Софи молчала, слушая биение часов фрейлейн Браун. Их звук казался громким и неприятным.

Она вспомила, с каким гордым жестом Ваня отшвырнул в сторону, брошенную ему князем монету. Он был возмущен своим унижением. В нем говорил инстинкт, не осознанный им самим. Унаследованные княжеские гордость и чувство собственного достоинства. Хотя он мог и не знать, что князь его отец. Но князю-то известно, что Ваня его сын!

«Петр, это же твой сын!» — с болью в сердце думала Софи. Это была не та боль, какую могла испытать глубоко любящая женщина, узнав, что другая родила сына, которого она мечтала выносить сама. Это была боль, вызванная тем, что князь не испытывал отцовского инстинкта — такой щедрый и человечный, страстно любимый ею мужчина.

— Удивительно, что там нет других Ванюш, — заметил Эдвард. — Их полно в любом поместье, и в английском тоже. Зачем вам так близко принимать это к сердцу? Вы просто играете на руку мадемуазель. Не позволяйте ей расстраивать себя. Она женщина умная. Вы, должно быть, заметили, как ловко манипулирует она фрейлейн Браун и Еленой Петровной. Но не вами, Софи. Только не вами. Это тот случай, когда коса нашла на камень.

— Я должна что-то сделать для этого ребенка.

— Но почему?

— Я должна позаботиться о его будущем. Его никто никогда не любил с самого рождения. Он…

Софи резко замолчала и, встав, подошла к окну. Несколько мгновений она молчала, собираясь с духом. Потом повернулась к Эдварду:

— И все же я благодарна мадемуазель.

— Благодарны?

— Да. Иначе я никогда бы этого не узнала. Видите ли, я должна что-то сделать… но пока не знаю что. Думаю только, что в моей власти помочь ему.

— Нет, Софи. Вы не должны вмешиваться.

— Это другое. Я имею право помочь. Моральное право.

— Моя дорогая девочка, какое право вы можете иметь?

— Я выхожу замуж за князя.

Эдвард глядел на Софи, словно громом пораженный.

— Выходите замуж за князя…

— Да. Я люблю его. И он любит меня. Он просил моей руки.

— Но…

— И я дала согласие. Он уже сообщил об этом своей кузине Елене. Вскоре должен написать моей матери.

Эдвард молчал. Он чувствовал себя как утопающий, который добрался до куска плавучей корабельной обшивки и ощутил, как волна накрывает его с головой. Его чувства пришли в такое смятение, что какое-то время он не мог говорить.

— Я знаю, вы удивлены. Но разве вы не пожелаете мне добра? Разве не хотите моего счастья?

— Вы застали меня врасплох. Но я от всего сердца желаю вам счастья, — тихо произнес Эдвард.

— Вам кажется, будто я не понимаю, что делаю? Что меня занесло бог весть куда? Но это не так. Я люблю, и люблю всем сердцем.

— Князь счастливец, — усмехнулся Эдвард. — Я вижу, что и он любит вас. И вы тоже должны любить его. Он человек большой внутренней силы и ума. Но задумывались ли вы над тем, что может означать для вас этот брак, Софи? Какая огромная ответственность ложится на вас? — Под ясным взглядом Софи Эдвард вновь замолчал. — Простите меня. Разумеется, я беспокоюсь за вас.

— Не нужно за меня беспокоиться, Эдвард. Я так счастлива! Так счастлива!

В порыве чувств девушка протянула к нему руки, и он ласково взял их в свои. С самого начала Эдвард чувствовал, что в Софи должно было проснуться большое, светлое чувство. Конечно, он всегда это знал и оттого, может быть, полюбил ее с первого взгляда.

— Сегодня я поняла, в чем моя ответственность. Прежде всего, это Ваня.

— Должно быть, Елена сообщила мадемуазель эту новость. Сегодня ею двигало жестокосердие и кошачье коварство. Ей хотелось омрачить ваше счастье, Софи. Она хотела избавиться от вас. Вы отдаете себе в этом отчет?

— Да. Но неужели она думает, что любовь так легко убить? Петр сам рассказал мне об Анне Егоровне и о том, что с нею покончено. Мадемуазель повела себя жестоко. Она хотела показать мне, что я совершаю огромную ошибку. И все-таки ей не удалось испугать меня.

— Но она не остановится. Она считает детей своей собственностью.

— Когда Петр и я поженимся, она увидит, что все ее страхи напрасны. Разумеется, она боится потерять любовь девочек и свое место.

— Чувство самосохранения сильно в каждом из нас. Я не вижу причин, зачем ей меняться. Она всегда будет занозой в вашем пальце.

— Вы пытаетесь заставить меня сомневаться? Но никто не сможет этого сделать. На самом деле мадемуазель не могла помочь мне лучше. Потому что теперь я поняла, как много я могу сделать. Моей первой заботой станет маленький Ваня.

— Как вы сможете ему помочь?

— Я поговорю с Анной Егоровной.

— Будьте осторожны, Софи. Вы ступаете на зыбкую почву.

— Но ведь она мать! Вы сказали, что это именно так, да?

— Мне это известно из достоверных источников.

— Она должна найти возможность взять к себе ребенка. Бросив его, она, возможно, безмерно страдала. Чего я не переношу, — Софи сверкнула глазами, — так это покорного бездействия. Так не должно быть. В случае с Ваней избрали самый простой способ. И тем обрекли его на страдания.

— Софи…

— Нет, послушайте меня, Эдвард. Вспомните свою любовь и заботу, отданную Алексису. Чем Ваня хуже? Его с самого начала унизили, подавили, извратили его натуру. Неужели вы думаете, что я пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему? Ваня — человек, но об этом предпочли забыть!

— Так бывает часто. И здешние нравы не исключение, а лишь подтверждение правила. — Эдвард не спускал глаз с Софи, пытаясь подобрать нужные слова. — Забудьте об этом ребенке, Софи.

— Нет!

— С самого первого дня, когда я увидел вас, мне захотелось защитить нежную английскую девушку. Хотя теперь я знаю, что под внешней хрупкостью кроются сила и бесстрашие. Однако бывают моменты, когда даже сильному человеку не устоять.

— Это похоже на проповедь, — улыбнулась Софи, и они оба рассмеялись. Какое-то время они стояли не разговаривая. Эдвард первым прервал молчание.

— Наша дружба значила для меня очень многое, — с чувством произнес он.

— Но мы пообещали друг другу продолжить ее.

— Да, я буду получать письма от княгини Разимовой.

— Вы будете получать письма от Софи. И надеюсь, отвечать без промедления, сообщая мне вести о моем брате Чарльзе.

— Вы уже написали вашей маме?

— Нет. Напишу вместе с князем. Мама страшно встревожится, я думаю. Но потом приедет к нам в гости.

— У князя в Англии тоже есть друзья. Так что вы сможете навестить родных…

Эдвард замолк. Он с болью думал том, когда и где зародилась любовь между князем и Софи. Он чувствовал, что любовь эта основывалась на чем-то сильном и глубоком. Догадается ли Софи когда-нибудь, как много она значила, и всегда будет значить для него самого?

— Вспоминая о России, я буду представлять яркое солнце, теплое лето и Софи Джонсон в белом муслиновом платье.

— Я не зря говорила, что вы романтик, Эдвард. Если бы я покидала Россию, то вспоминала бы снежные хлопья, прозрачный, словно хрусталь, воздух, синее небо и звон бубенцов.

— Но вы не покидаете ее. Вы здесь остаетесь.

— Да, да, — мягко произнесла Софи. Дверь отворилась, и вошла фрейлейн Браун.

— Мадемуазель сообщила об изменении планов. Мне позволено поставить вас в известность. Мы не останемся здесь до конца лета. Князь возвращается из Москвы, а нам нужно быть готовыми к возвращению в Петербург. У него есть планы в отношении княжон, которые проведут какое-то время у московской родни. — Фрейлейн Браун перевела дыхание, и выжидательно посмотрела на Эдварда и Софи.

— Вот это действительно перемены, — отозвался Эдвард. — Я бы с удовольствием побывал в Москве.

— К сожалению, вы нас покидаете. Как и Алексис. Не сомневаюсь, что гувернантки будут сопровождать юных княжон.

— А Елена Петровна? — поинтересовалась Софи.

— О, она оставляет дачу в Петергофе и возвращается в Петербург. Никогда еще мне не доводилось видеть столь скоропалительных перемен. К чему бы это?

Сердце Софи бешено забилось. Для них всех начиналась новая жизнь. Князь со свойственной ему решительностью все устроил в Москве. Сумеет он подготовить и девочек. А она, Софи, будет теперь с ними всегда. Она вспомнила, как Татьяна и Екатерина обнимают ее, их просящие голоса: «Обещайте никогда не покидать нас. Оставайтесь с нами, даже когда нас отправят в институт, чтобы вы могли встретить нас дома. Обещайте, обещайте нам это!»

Софи ощутила огромное облегчение. Теперь она под защитой, ее жизнью руководили. Ей больше никогда не придется заботиться о куске хлеба. Она чувствовала сильную руку мужчины, которого любила. Это правда, на нее возлагалась безмерная ответственность, как сказал Эдвард. Большое богатство всегда связано с большими заботами.

Фрейлейн Браун взглянула на Эдварда, стоящего у окна. Этот красивый, высокий мужчина наверняка только что целовал мисс Джонсон! Смотри-ка, та словно светится изнутри! Фрейлейн Браун вздохнула. Сколько тайных взглядов бросала она в сторону этого приятного молодого человека, хотя он остался равнодушным даже к призывам самой Елены Петровны. Конечно, молодому, привлекательному наставнику следует вести себя крайне осторожно в доме, где полно женщин. Но в мистере Хенвелле всегда было нечто такое, что не позволяло фамильярничать с ним. И фрейлейн Браун ощутила болезненный укол зависти к счастливице мисс Джонсон.

Елена Петровна уже обосновалась в петербургском доме. Послав за Софи, она поджидала ее в своей маленькой гостиной.

— Кажется, лето в Обухове пошло вам на пользу, мисс Джонсон.

— Я наслаждалась каждой его минутой. Это прекрасное место, окруженное полями и лесами. Надеюсь, перемены благотворно повлияли на юных княжон.

— И не только княжон.

Тот Елены был ледяным. Софи чувствовала — надвигается буря, но решила не подавать виду. Только так она могла узнать ее истинные чувства. Софи отдавала себе отчет, что ее брак с князем вызовет негодование, но насколько сильное, можно было только догадываться.

— Вряд ли мне стоит говорить, что я все знаю.

— Да, князь сообщил мне, что вам известно о нашей помолвке.

Елена прищурилась:

— Как вам это удалось? Должно быть, вы очень умны. Не одна женщина в Петербурге мечтала оказаться на вашем месте. Князь Петр не из тех, кто равнодушен к дамам, и они платят ему взаимностью.

Софи сидела неподвижно, сложив руки на коленях и глядя прямо в лицо Елене.

— Этот брак не мог бы присниться вам даже во сне!

— Да, — тихо ответила девушка. — Такое, не могло приснилось мне даже во сне. Но это случилось и теперь кажется естественным и неотвратимым. Любовь повинуется своим законам.

— В вашем случае все яснее ясного, — резко бросила Елена. — Князь очень богат. Я уверена, вы понимали это.

— Да, — мягко улыбнулась Софи. — Понимала. О богатстве и том огромном преимуществе, которым я, с Божьей помощью, смогу теперь воспользоваться.

Елена широко распахнула глаза. Эта гувернантка еще и грубиянка?

— Не сомневаюсь, что вы искали себе лучшего положения. Но замахнуться так высоко? В самом деле, моя дорогая, я просто не нахожу слов!

— Может, нам не стоит прибегать к словам, особенно таким?

— Вы должны быть благодарны мне. Вы могли бы услышать много неприятного на свой счет. Но я не держу на вас зла. Если бы вы послушались доброго совета, то расторгли бы эту помолвку прежде, чем ваше сердце будет разбито. Хватит ли у вас духу и смелости носить на себе клеймо гувернантки до конца своих дней? Гувернантки и авантюристки?

Голос Елены зазвучал громче. Она дала волю своим чувствам. Софи поднялась. Елена замолчала и прижала пухлые руки к груди. Неожиданно в ее памяти всплыли слова князя: «У меня много других домов». Скрытая в них угроза была реальной. Она хорошо знала своего кузена.

— Простите меня, — пробормотала Елена. — Пожалуйста, сядьте, мисс Джонсон. Я говорю лишь то, что, несомненно, будут говорить другие. Уверена, что вы хорошо обдумали этот шаг. И, обдумывая его, заботились прежде всего, о своей выгоде. Так зачем сердиться на меня за то, что я забочусь о своей? Естественно, каждый пытается отстоять свои интересы, верно?

— Что вы пытаетесь отстоять, Елена Петровна? Заданный тихим голосом вопрос застал Елену врасплох.

— Интересы своего сына Алексиса, — не раздумывая, ответила женщина.

— Князь очень любит вашего сына.

— Его чувства могу перемениться, когда у него появится собственный сын. — Елена, прищурившись, пристально смотрела на Софи. Кажется, ее слова заставили гувернантку нахмуриться. Озадаченная, Елена приняла это на свой счет. — Ваш сын, отнимет наследство у моего Алексиса.

— Не думаю, что вы верите в то, о чем говорите. Вы же знаете, это не может быть правдой. Князь справедлив и щедр. Он сдержит данное вам обещание. Неужели, Елена Петровна, вы можете думать о князе так дурно?! — Глаза Софи гневно сверкнули.

Елена смотрела на нее со смешанным чувством восхищения и ненависти.

— Я начинаю верить, что вы не лживы, как это могло показаться. И все же я не могу в это поверить! Как могло случиться, чтобы нищая гувернантка влюбила в себя князя?!

— Вы верите в то, что подсказывает вам ваше «я». Но князь любит меня и хочет, чтобы я вошла в вашу семью. Возможно, нам придется провести вместе многие годы. Будут ли они счастливыми? Это зависит от вас. Что касается меня, то ни вы, ни кто другой не отнимут у меня моего счастья.

Противоречивые чувства охватили Елену. Против воли она восхищалась девушкой. Чувствовала в ней скрытую силу и, как это произошло с мадемуазель Альберт и Анной Егоровной, понимала, что теряет свое изначальное превосходство. Вскоре они поменяются ролями. Софи Джонсон станет главнее ее. К своему ужасу, Елена почувствовала, как слезы подступают к глазам.

— О нет! — воскликнула Софи, движимая, чувством сострадания. В следующее мгновение она уже была у софы и обнимала Елену за плечи. — Вы неправильно восприняли меня! Я понимаю вашу тревогу за сына. Но вам не приходило в голову, что князь мог жениться на ком-то другом? На другой женщине, которая имела бы совершенно другие взгляды на будущее Алексиса?

Елена Петровна едва не задохнулась. Это правда, чистая, правда. И тем не менее, она не могла заставить себя поверить в бескорыстность гувернантки. Неспособная судить иначе, чем по собственному разумению, она подозрительно осмотрела на Софи. Девушка встала и вернулась на свое место, дав Елене время оправиться от потрясения.

— Если бы вы не были гувернанткой, я полюбила бы вас, — беспомощно пробормотала женщина.

Абсурдность этого замечания поразила обеих. Софи чувствовала нежность и жалость к этой женщине. Под ее внешней жестокостью скрывалось нечто беззащитное, почти детское, что вызывало симпатию и сочувствие. Сможет ли она переступить барьер между ними?

— Я никогда не причиню зла вашему сыну, не отниму то, что по праву принадлежит ему, — заверила ее Софи. — Не верите? Мы могли бы стать добрыми друзьями. Если мы собираемся жить под одной крышей, то должны выбирать между дружбой и враждой.

— Я вам верю, — неохотно призналась Елена. — Но жизнь в свете не проста!

— Жизнь нигде не проста. И у нас в Ричмонде тоже.

— О, вы напомнили мне кое о чем. Я должна посвятить вас в планы князя, — заторопилась Елена. Она все еще колебалась между враждебностью и симпатией. — До… до вашей свадьбы… князь будет жить в другом своем доме в Петербурге. Вы останетесь здесь, со мной. Я должна буду ввести вас в свет.

— Надеюсь, я не буду вам обузой, — ласково произнесла Софи.

Елена опытным глазом окинула Софи.

— Наоборот, — против воли вырвалось у нее, — вас нужно только приодеть. Разумеется, князь подарит вам бриллианты. У вас красивые глаза. Вы, несомненно, будете иметь успех. Господи, я никак не могу в это поверить. Редко кому из женщин так везло!

Софи пришло в голову, что самой Елене также немало повезло жить в доме под покровительством князя. Но девушка промолчала. Однако ей стало ясно, что со временем она сможет завоевать доверие Елены.

— Мне остается лишь передать вам это. — Кузина князя, взяв с маленького столика запечатанный пакет, протянула его Софи. — Откройте. Это от вашего жениха.

Софи медлила. Она предпочла бы открыть пакет одна, но ей пришлось уступить настойчивости Елены. Внутри оказалась коробка, а в ней на черном бархате сияла изумительной красоты брошь — стебелек ландыша. Листья были сделаны из нефрита и изумрудов, а цветки — из жемчуга.

— Очень красиво, — снисходительно похвалила Елена драгоценный дар.

Ландыши. Она собирала их в тот день, когда князь попросил себе стебелек. Счастье волной захлестнуло Софи. Брошь объединяла их, словно печатью скрепляя их любовь…

Софи взяла карточку и, прежде чем Елена успела взглянуть на нее, прочла: «Софи, Софи»…

— У вас будет много украшений, — беззлобно сообщила Елена. — Эта маленькая брошь как нельзя лучше подходит для данного случая. Несомненно, вещица сделана по особому заказу. Но я не знала, что Петр увлекается ландышами. — Не дождавшись ответа, Елена поинтересовалась: — Вы хотели спросить меня еще о чем-то?

— Я думала о том, как прекрасна эта брошь и как я буду дорожить ею, — после некоторого колебания отозвалась Софи. — Но я хотела бы узнать у вас кое-что.

— Что же именно?

— Я хотела бы узнать адрес Анны Егоровны. Мне хочется навестить ее.

— Навестить ее? Но она была любовницей князя! Вы, должно быть, сошли с ума!

— Пожалуйста, помогите мне. Скажите, где она живет.

Елена с минуту молча смотрела на Софи. Если мисс Джонсон желает совершить поступок, который явно сослужит ей дурную службу, зачем, чинить ей препятствие? Что ей надо от упрямой балерины? Как бы там ни было, если князь узнает об этом визите, он будет страшно рассержен. Подавив собственное любопытство, Елена решилась:

— Очень хорошо. Если таково ваше желание, я устрою вам этот визит. Разумеется, я не могу сопровождать вас к ней. Вы поедете одна.

— Разумеется. И буду вам очень благодарна. Елена улыбнулась.

— Надеюсь, вы всегда найдете во мне помощницу, — с легкой иронией произнесла она.

Глава 12

Ожидая визита гувернантки, Анна Егоровна пребывала в волнении. Ревность, любопытство, мстительность — все смешалось в одну ноющую боль, разрывающую сердце на части.

— Да, — громко произнесла она, — я причинила бы ей страдания, если бы могла.

Почему Елена Петровна просила ее о встрече с этой англичанкой? Анна вспомнила визит Елены Петровны. Она тогда одержала победу, не принесшую ей удовлетворения. Что понадобилось мисс Джонсон, у которой и так все есть?

Когда слуга проводил Софи в комнату, Анна сидела в кресле, спокойная и немного бледная. При виде гостьи она поднялась и приветствовала ее.

Женщины пристально посмотрели друг на друга.

Она и в самом деле красавица, подумала Софи. На Анне было платье из турецкого шелка цвета морской волны. Ее черные волосы отливали шелком, черные глаза утопали в пушистых ресницах. Она выглядела хрупкой, похожей на экзотическую статуэтку. Но, несмотря на хрупкость и изящество, в ее теле угадывалась гибкость и сила профессиональной танцовщицы.

Встретившись лицом к лицу с Анной, Софи с неожиданной ясностью осознала, что перед ней женщина, которая лежала в объятиях Петра. На мгновение ревность волной захлестнула ее. Эта женщина была в самых близких отношениях с князем! И родила ему сына…

— Вы бледны, мисс Джонсон. Здесь не слишком жарко? Мы, русские, любим тепло.

Была ли улыбка Анны слегка насмешливой? Софи глубоко вздохнула:

— Я привыкла к этому.

«Передо мною не боязливая гувернантка, — подумала Анна с неприязнью. — Может, она и гувернантка, но принадлежит миру князя. Одета скромно. — Анна окинула взглядом простое платье Софи из темно-серого фуляра с маленьким белым воротничком и манжетами, соломенную шляпку из тосканской соломки, против воли признавая, что соперница выглядит прелестно. — Эта гувернантка смотрит на меня так, будто ей нет разницы, княгиня я или крестьянка. Она уверена в себе. Такой нужно родиться», — с горечью признала Анна.

— Зачем вы хотели видеть меня, мисс Джонсон? Когда Анна сделала жест, приглашая гостью присесть, комната наполнилась ароматом духов, экзотическим и чувственным.

— Я пришла по делу, которое не может не волновать нас обеих, — тихо ответила Софи.

— Это касается Петра?

— Косвенно. Хотя, может, и напрямую.

— Вы боитесь моей власти над ним? Вы здесь поэтому? — Улыбка у Анны вышла болезненной.

Софи ответила не сразу. В словах балерины прозвучало эхо прошлой любви и нежности, наверняка вызвавшее в ее памяти картины, которые она предпочла бы не вспоминать. С прошлым покончено. Интересно, осознает ли это Анна? Они говорили на французском, но вдруг Анна тихо произнесла по-английски:

— Я любила его. И сейчас люблю. Но все позади. Вам нечего бояться. — В ее голосе звучала горечь.

— Вы говорите на моем языке? — удивилась Софи. — У вас прекрасное произношение.

— Вы удивлены, мисс Джонсон? Меня, обучали английскому в императорской балетной школе, — не без гордости призналась актриса.

Софи медлила, не зная, с чего начать. Она восхищалась самообладанием и гордостью Анны. Перед ней находилась женщина, у которой, казалось, было все на свете, а на деле — ничего.

— Я пришла поговорить с вами о вашем сыне, — наконец решилась Софи.

Анна вздрогнула, как от удара плетью.

— Моем сыне! Что вам известно о моем сыне? — Она впилась пальцами в подлокотники кресла.

— Я видела его.

— В Кравском?

— Да.

— Как он выглядит? На кого похож? — против воли вырвалось у Анны.

Взгляд ее темных глаз будто застыл.

— Он похож на князя. Только у него светлые волосы. Гордый мальчик, полный достоинства. Таким сыном можно гордиться.

Софи говорила тихо, взвешивая каждое слово. Она наблюдала за Анной, ожидая бурного проявления чувств, поскольку знала, что та с трудом держит себя в руках. Лицо Анны казалось, будто высеченным из камня.

— Я мало видела ребенка после его рождения, — с самообладанием произнесла балерина. — Он для меня ничего не значит.

— Но он ваш сын!

Анна резко встала. Когда она повернулась к Софи, бриллиантовая заколка блеснула в ее волосах.

— Какое право вы имеете говорить о моем сыне? У меня нет сына! — гневно воскликнула женщина. — Я приняла такое решение еще до того, как он родился. Понимаете, должна была принять!

— Не понимаю.

— Я не могла иметь сына и любовника одновременно. Я балерина. Моя жизнь подчинена строгой дисциплине. Ту ее часть, что принадлежит мне, я отдала Петру, с радостью, по доброй воле. Мой ребенок, когда он родился, мог бы стать для меня обузой. Но я надеялась, что князь признает его своим. Что он женится на мне… — Анна нервно засмеялась. — Однако какое отношение это имеет к вам, мисс Джонсон?

— Как я уже сказала, я видела вашего сына. Мальчик нуждается в любви. Любви матери. Он нуждается в вас. Ему там не место.

Анна вновь вызывающе рассмеялась:

— Нуждается во мне? Он обо мне ничего не знает. Я для него чужая. Его матерью стала жена Николая. Это она выкормила его своей грудью, а не я. Говорите, ему там не место? Он живет в избе крепостного. Но мой дед тоже был крепостным в Кравском. Так что оставьте ребенка в покое.

В голосе Анны Софи уловила отчаяние и боль. Она догадалась, что разбередила старую рану, но повторила медленно и твердо:

— Мальчику там не место. Он будет страдать, если останется там. Ваня не похож на детей крепостных. Нельзя позволить, чтобы он рос в грязи и невежестве. Если бы вы только взяли его к себе, вы бы обрели сына и счастье. Умоляю вас подумать об этом. Спасите своего сына, пока не поздно.

Софи видела, как выражение лица Анны вновь стало непроницаемым. Казалось невозможным, что перед ней та самая очаровательная веселая женщина, которая встретилась ей когда-то в парке.

— Значит, вы выходите замуж за князя, — холодно произнесла Анна. — Поздравляю. Для гувернантки блестящая партия. Нас разделяет пропасть. Ведь вы не внучка крепостного. Вы из другого мира. И можете занять место, которое не могу занять я. И вы видели моего сына. Моего и Петра! И всякий раз, когда вы будете в Обухове, он будет напоминать вам обо мне. Я права? Вы просто хотите избавиться от него. Как было бы удобно, если бы я забрала его с ваших глаз! — Анна пожала плечами. — Англичане такие моралисты! Ваня не должен оставаться там, чтобы не напоминать вам о любовнице вашего мужа.

— Я забочусь исключительно о ребенке, — возразила Софи. — Я подумала, что, если приду к вам и поговорю начистоту, как женщина с женщиной, мы сможем прийти к соглашению во благо ребенку. Только поэтому я здесь.

— Вы едва не заставили меня поверить в вашу искренность, — с насмешкой произнесла Анна. — Думаете, я не знаю жизни? Мне пришлось искать в ней свое место. И считаете, я не знаю женщин? Многие были моими соперницами, как вы…

— Вы ошибаетесь насчет меня. Пожалуйста, умоляю вас, подумайте о том, что я вам сказала!..

— Вы, несомненно, думали о моем ответе. В той жизни, что ожидает вас, не должно быть места неприятным воспоминаниям. Подумайте о том, что вас ожидает, — повторила Анна. Казалось, она специально ранила себя каждым словом. — Наряды, драгоценности, балы и вечера в самых блестящих домах Петербурга. Прогулки на тройке вдоль залива. Красавица Софи Разимова в сопровождении блистательного мужа. Балы в Зимнем в присутствии самого царя. О, если бы хоть раз я появилась там рядом с Петром! Хоть раз, как его жена!

Анна замолчала. В комнате повисла тишина. Лишь тиканье часов в углу да шумок самовара нарушали ее.

— Вы ошибаетесь, — тихо повторила Софи. — Я заботилась только о ребенке. Значит, у него нет надежды?

— Нет. Мне нужно заново устраивать свою жизнь. Я привыкла к роскоши и теперь не могу обходиться без нее. В один прекрасный день, может не такой уж далекий, я найду другого покровителя. Молодого богатого барона или графа. А может, даже, — она пожала плечами, — богатого купца, который возьмет меня в жены. Но для Вани в моей жизни не будет места.

— И вы не передумаете?

— У меня нет сына. Ребенок, о котором вы говорите, всего лишь крестьянский мальчик из поместья Кравское. Наши пути никогда не пересекутся.

В голосе Анны прозвучала боль? Или Софи просто почудилось? Неужели Анна подавила в себе материнские чувства? Да и были ли они у нее? Неужели жестокие обстоятельства неумолимо сделали свое дело, и для Анны не оставалось ничего, кроме той жизни, какую она знала?

— Простите меня, — вздохнула Софи, — за вторжение. — Она протянула руку.

После небольшого раздумья Анна ответила на рукопожатие.

— Вы позволите мне помочь мальчику? — спросила Софи.

— Я отказалась от всех прав на него, — угрюмо пробормотала Анна. Немного погодя она добавила: — В мире полно детей, мисс Джонсон. Когда вы выйдете замуж, то скоро забудете о нем. Просто удивительно, как легко мы ко всему привыкаем. В особенности к счастью и роскоши.

Софи ничего не сказала. Жалость к Анне переполняла ее сердце.

— Спасибо за то, что приняли меня, — поблагодарила она хозяйку дома.

— Однако ваша миссия потерпела неудачу.

Да, ее миссия потерпела неудачу, Софи это понимала. По дороге домой, где ее с нетерпением ждали дочери Петра, она думала о маленьком Ване. Девушка не могла забыть о нем. Неужели ему суждено провести жизнь в нужде и страданиях? Есть другой способ спасти Ваню, решила она. Возможно, даже лучший, чем тот, что она предлагала, умоляя Анну взять сына к себе.

Софи снова обрела в себе силы действовать.

Поклонившись, лакей подал ей письмо. Не соизволит ли мисс Джонсон пройти в личные покои Елены Петровны? Лакей проводил ее через мраморный холл, открыл резную дверь и пропустил вперед.

— Моя дорогая Софи, — встретила ее Елена. — Должна признаться, умираю от любопытства. Зачем вы ездили к балерине? Вы должны присесть, выпить чаю и рассказать мне о ней. — Елена, помахивая веером, выжидательно смотрела на Софи.

— Простите меня, — ответила Софи, — но это мое личное дело.

— Только не говорите, что Петр проявил излишнюю щедрость! Разумеется, более щедрого человека, трудно сыскать. Но его возможности беспредельны. К тому же он всегда был мягок с женщинами, за что они его и любили. По-вашему, он пообещал балерине слишком много?

— Мой визит не имел отношения к денежному содержанию Анны Егоровны. Можете поверить, меня это не интересует.

— Вы найдете жизнь куда более увлекательной, моя дорогая, если будете готовы к сплетням.

Елена решила, что, поскольку у нее нет выбора, лучше подружиться с будущей супругой Петра.

— Анна Егоровна не упоминала о моем визите к ней? — поинтересовалась она.

— Нет.

— Хорошо. Тогда я сама расскажу. Между нами не должно быть секретов. Нам лучше стать подругами и компаньонками. Так что признаюсь честно: я ездила к Анне Егоровне с целью уговорить ее удержать князя Петра от столь серьезного шага. Но она отказалась.

— Дорогая Елена, Анна, как всякая женщина, знает, когда любви приходит конец. И она из тех, кто умеет смотреть правде в глаза.

— Что ж… — Елена пожала плечами. — Я была откровенна с вами. Может, вы ответите мне тем же?

— Такого уговора не было, — улыбнулась Софи. Елена рассмеялась:

— Вы, определенно, подойдете Петру! Однако вряд ли он обрадуется, если узнает о вашем визите к его бывшей любовнице.

— Едва ли, он заподозрит меня в дурном. Я сделала это исключительно по личным причинам.

— А если я скажу ему?

— Вам нет нужды это делать. Я собиралась сделать это сама.

— Не будьте столь безрассудны! — резко возразила Елена. — Есть вещи, к которым мужчины питают отвращение. А это именно тот случай. Я теряюсь в догадках, зачем вам понадобилось ездить к этой женщине, но, какова бы ни была причина, Петр рассердится. Это рассердило бы любого мужчину, но гнев Петра… Он богат, влиятелен и собирается жениться на вас. Есть тайны, в которые женщины не должны посвящать мужчин. Для любого мужчины отношение к жене и отношение к любовнице абсолютно разные вещи. Вы ездили туда из любопытства?

— Думала, что смогу помочь ей. Но ошиблась. Елена поняла, что Софи ничего больше не скажет.

— Послушайтесь моего совета и ничего не говорите Петру, — повторила она. — Разумеется, сейчас он простит вам все на свете. Но зачем подвергать себя опасности? Он страстно вас любит, я в этом уверена. Так что не будьте неразумны, Софи.

Софи казалось странным слышать от Елены слова искреннего сочувствия.

— Мой визит к Анне касается только ее, меня и Петра. Я не могу сказать вам больше. Я сообщу Петру о нашем разговоре. Я должна это сделать.

Елена промолчала, увидев одухотворенное лицо Софи. На мгновение она почувствовала зависть к женщине, у которой, казалось, не имелось ничего, а на деле было все.

— Очень хорошо, — холодно произнесла она. — Простите мое любопытство. Но не надейтесь хранить секреты в этом доме. Все выходит наружу, раньше или позже.

— Когда я переговорю с Петром, вы узнаете результат.

— Тогда это будет завтра вечером. Петр будет здесь.

— Завтра? Так быстро? О, Елена!

— Моя дорогая, вы действительно очень его любите, я вижу, — порывисто произнесла Елена. — Ваше лицо… если бы вы видели сейчас ваше лицо… — Елена вздохнула. — Так любить и быть любимой не каждому дано!

Теперь Софи, пожалуй, впервые за все время, до конца осознала великолепие жизни, в которую вступала. Князь приезжает вечером, чтобы навестить ее под предлогом визита к Елене, признавая тем самым ее статус. Этим вечером он напишет письмо ее матери. И как только ответ и, несомненно, одобрение будут получены, об их помолвке будет широко объявлено.

Готовясь к встрече с князем, Софи сильно волновалась — ведь они будут ужинать одни в покоях Елены…

Она, как обычно, дала урок маленьким княжнам. Девочки вызывали в ней теперь особую нежность. Один раз непокорное движение головы Татьяны против воли напомнило ей о Ване, отчего решение спасти ребенка от жизни, которая неминуемо сломает его, лишь укрепилось.

Она решила надеть жемчужно-серое шелковое платье и приколола к нему брошь из жемчуга и изумрудов, усыпавших стебелек ландыша.

Войдя в гостиную Елены, девушка оказалась в окружении ослепительной роскоши. Огромные хрустальные канделябры были зажжены. В их свете темно-синее платье хозяйки и сверкающие бриллианты в ее ушах были необычайно хороши. Мягкость бархатных занавесей, изысканная обивка мебели, блеск паркета и упоительный аромат цветов в огромной вазе добавляли комнате еще больше красоты и уюта. Но Софи почему-то вспомнила оборванного нищего, которого видела у ворот. Да, бедность и жестокость, красота и блеск… От этих контрастов ей не убежать!

— Вы сегодня совершенно очаровательны, моя дорогая, — похвалила ее Елена, подумав о впечатлении, которое произведет англичанка на общество, приодевшись подобающим образом. К своему удивлению, она подумала, что Петр настоящий счастливчик. Из девушки выйдет любящая и преданная жена. И с присущим ее натуре фатализмом Елена решила — пусть будет что будет. Она вышла вперед встретить Софи.

— Вы так добры, Елена, а я так счастлива, так счастлива! — Софи сияла от радости.

— Петр будет у ваших ног. Держите его там, — полусерьезно полушутливо посоветовала Елена.

— Я предпочла бы его рядом с собой.

— О да. Ни одна женщина не может учить другую, как ей удерживать мужчину. Кажется, это карета Петра. Я оставлю вас после ужина наедине, а потом мы встретимся у меня в покоях. Мне не терпится узнать причину вашего визита к Анне. Так что не разочаровывайте меня.

— Обещаю, вы не будете разочарованы. Хотя вам может показаться, что это пустяк. Но для меня это крайне важно.

— Надеюсь, Петр согласится. Он будет сражен вашим видом. И сделает все, что вы пожелаете.

— Неужели все так просто? — улыбнулась Софи.

— Нет. Но когда мужчина влюблен — да.

Они продолжали смеяться, когда в комнату вошел князь. Увидев Софи, он поспешил к ней. Они стояли, неотрывно глядя друг на друга, забыв о Елене. Софи вновь ощутила его мощь и обаяние и, не в силах противиться им, стыдливо опустила глаза. Желая скрыть ее смущение, князь Петр повернулся к кузине:

— Видите, как я был прав, Елена. — Он улыбался.

— Вы счастливчик, Петр.

— Признайтесь, однако, что поначалу вы забили тревогу, не так ли?

— Возможно, на месте Елены я чувствовала бы то же самое, — поспешила защитить Софи кузину князя.

Елена не стала спорить.

— Зато мы обнаружили друг к другу взаимную симпатию, верно, Софи? И будем теперь добрыми друзьями.

Князь проницательно посмотрел на Елену. А она умна, подумал он. Или это обычная хитрость? Елена никогда не действовала против своих интересов. Покинуть Петербург, и переехать жить в Москву для нее было бы равносильно изгнанию. Интересно, насколько сильное влияние оказала на нее спокойная, рассудительная Софи?

Он вновь посмотрел на Софи, его взгляд притянула сияющая на шелке брошь.

— Она просто прелесть, — улыбнулась девушка. — Спасибо, Петр.

Елена отвернулась, изучая в зеркале собственное отражение. Видеть такое безграничное счастье было невыносимо.

Лакей принес шампанское.

— За ваше счастье! — по-французски провозгласила Елена.

Когда золотистые пузырьки заиграли в бокале, внутреннему взору Софи предстали Эдвард, попивающий вечерний чай в комнате фрейлейн Браун, мадемуазель Альберт, бессильная в злобе и зависти… но ничто больше не тревожило ее. Она чувствовала себя под надежной защитой.

— Расскажите мне о Москве, — попросила она князя. — Возможно, в один прекрасный день я там побываю.

— «Возможно», — улыбнулась Елена, — это то слово, которое я никогда не использую. И вам не советую.

— Шампанское делает Елену мудрой, — улыбнулся князь. — Тем не менее, она права.

Они ужинали втроем в маленькой комнате с расписным потолком. Для Софи это была всего лишь прелюдия к уединению с князем, о чем она так страстно мечтала. И она знала, что он чувствует то же самое. Но оба старались сдерживать себя в присутствии Елены. Князь рассказывал о Москве и о своих тамошных делах.

Наконец они остались одни. Перешли в примыкающую к гостиной комнату, а Елена удалилась к себе.

— Нам надо о многом поговорить.

Князь притянул Софи к себе и нежно поцеловал в губы.

Что это был за поцелуй! Софи показалось, будто весь мир сомкнулся вокруг нее, как руки любимого. А князь в это время шептал ей признания:

— Каждая секунда, проверенная вдали от вас, стала для меня испытанием. Я никогда раньше не видел таких выразительных глаз, как ваши Софи. Один ваш взгляд говорит больше, чем любая другая женщина способна сказать за час. Вы очаровательны, дорогая. И очаровали Елену.

— Она всего лишь любящая мать, готовая на все, чтобы защитить сына.

— Сядьте рядом со мной, чтобы я мог налюбоваться вами. На этот вечер — вы моя. Скоро настанут другие вечера, когда вы будете принимать моих друзей, выполняя светские обязанности. Я о многом думал. Вы должны пригласить вашу мать на нашу свадьбу. Согласится она приехать так далеко, как вы думаете?

— Может, она и не осмелится приехать одна. Но, думаю, Аделаида, моя сестра, приедет вместе с ней.

— Это непременно следует устроить, а детали вы обсудите с Еленой. Она исполнит все, что вы пожелаете. Ваше слово — мое слово, Софи. Я у ваших ног.

Князь неожиданно резко встал и подошел к окну. В его движениях угадывалась первобытная сила варвара и благородная царственность. Он повернулся к ней лицом.

— Как я люблю ваше спокойствие, вашу сдержанность… И обещаю, что в моих объятиях вы будете счастливы, как ни одна женщина на свете.

— Знаю, — тихо ответила Софи.

— Вы будете носить под сердцем моих детей. — Князь посмотрел на нее долгим, нежным взглядом. — Вы подарите мне сына. Это самое заветное мое желание. Сын.

В комнате повисла тишина. Софи почувствовала, как сильно забилось у нее сердце от этих слов. «Мое заветное желание. Сын». Потом она услышала свой спокойный, ровный голос:

— У вас есть сын, Петр. У вас уже есть сын.

Глава 13

— Сын? Но, моя дорогая, вы не можете считать Алексиса моим сыном. Я заменил ему отца и буду дальше заботиться о мальчике. Елена больше всего боится, что мой собственный сын помешает будущему Алексиса.

— Я говорю не об Алексисе. Петр… пожалуйста, послушайте внимательно, что я скажу.

— Но в чем дело? Вы вдруг стали такой серьезной.

— Вы не должны сердиться на меня.

— Почему я должен сердиться?

— Я виделась с Анной Егоровной.

— С Анной? Вы меня удивляете. Вам известно, кто она такая?

— Ваша любовница.

— Но вы не должны были встречаться с ней. Что тревожит вас, Софи? Скажите мне, я должен знать! Почему не посоветовались со мной? Не стану скрывать, ваш поступок меня не обрадовал. Но зачем? — В его голосе звучало нетерпение.

Софи задумалась. Нелегко в нескольких словах выразить ту боль и тревогу, что вызывал у нее брошенный всеми ребенок. Петр ждал, стоя у окна, где на фоне пурпурной бархатной занавеси, словно на монете, четко вырисовывался его гордый, мужественный профиль. Софи слегка растерялась, сознавая важность момента. От него зависело очень многое. Она не знала, с чего начать.

— Я узнала, что маленький мальчик, который живет в избе Степана в Кравском… Ваня… ваш с Анной сын. Положение ребенка плачевно. Я поехала к Анне в надежде уговорить ее забрать мальчика к себе. Он отчаянно нуждается в любви, которую она способна ему дать. Жестоко оставлять его там, где он подвергается побоям и унижениям. Я осмелилась поехать к Анне Егоровне, потому что мое сердце обливается кровью.

— И что же Анна?

— Она отказалась. Сказала, что он не имеет к ней никакого отношения. Я не сумела достучаться до сердца этой женщины.

Софи спокойно встретила взгляд князя, ожидая его ответа. Ей пришлось долго ждать.

— Почему вас заботит этот ребенок? — спросил он, наконец.

— Потому что он нуждается в заботе — вашей, Анны, моей. Петр, можете ли вы понять, что значит для женщины дитя, которое нуждается в помощи? Униженный, никому не нужный мальчик. У этого ребенка нет никаких прав, ему нигде нет места. Но он ваш сын. Он ваш ребенок. Точно, такой, как Татьяна и Екатерина.

Софи видела, как лицо любимого побледнело от гнева.

— Это неосмотрительное замечание, — жестко сказал он.

— Пусть так. Зато справедливое. Вы отрицаете, что он ваш сын?

— Возможно, там есть и другие. Не знаю. Возможно, я вроде вашего Генриха XIII, у которого сыновья рождались только вне брака. — В его голосе и холодном взгляде читалась насмешка.

— Но я видела именно Ваню. И именно ему я должна помочь.

Теперь они смотрели друг на друга едва ли не как враги. Затем, неожиданно, князь оказался рядом с Софи.

— О, дорогая! — Он заключил ее в объятия. — Почему вы так говорите? Это безумие. Доверьте мне свои страхи, свои желания. Неужели этот мальчик станет между нами? Смешно! Драгоценная моя, вы не понимаете. Поместить ребенка, в семью Степана было единственным разумным решением. Мальчик вырастет таким же здоровым и сильным, как другие дети. Он найдет свое место в мире. У него есть характер.

— До тех пор, пока его не сломают, — возразила Софи, освобождаясь из объятий.

— Я сделаю все, что вы пожелаете. Хотите, заберу его из Кравского и отправлю в одно из своих московских имений? Он сможет жить в доме и впоследствии стать дворецким. Домашние слуги находятся в более привилегированном положении. Я позабочусь, чтобы он обучился грамоте. Этот Ваня не останется беспросветным невежей.

— О, Петр, разве мы не могли бы позаботиться о ребенке сами? Разве не могли бы мы… признать его?

— Признать?

— Вашим сыном.

— Я — князь Разимов! А в его жилах течет кровь крепостной!

— И княжеская тоже!

Теперь они были на равных. Возмущенный голос Софи звучал так же грозно. Ее слова больно ранили его. Княжеская кровь. Это была правда. На мгновение князь ощутил в сердце холодок страха. Но он не должен уступать. Это она обязана уступить ему.

— Дорогая, у вас слишком нежное сердце, за что я вас и люблю, — ласково начал он. — Но мы живем в мире, где свои законы, которым должно повиноваться. Мой долг — заботиться о семье. О вас и о наших будущих детях. Но что мы можем сделать для Вани? Только то, что я уже сказал, — отправить в Москву. Жизнь покажет, выплывет он или утонет, все будет зависеть от него. Я надеюсь, что у нас вскоре появится собственный сын. Тогда, вы будете думать и чувствовать по-другому. Давайте забудем о нашей размолвке. Я готов дать вам все, что пожелает ваше сердце. Но то, о чем вы просите, противно моей натуре.

— В вашей натуре было дать ребенку жизнь.

— Вы не могли быть более убедительны, будь то ваш ребенок. Но он не ваш…

— Нет! — с чувством воскликнула Софи. — Он не мой ребенок! Но он послан мне, чтобы я спасла его.

— Спасли? — ледяным тоном произнес князь. — От чего?

— От жестокости мира, в котором ему нет места. От безрадостного, наполненного страданиями детства. От людской черствости. Он так похож на вас! Этот ребенок смотрел на меня так… В его глазах я прочла мольбу о помощи. Я не могу отвернуться от него. Мы с вами могли бы дать ему ту любовь, в которой он так нуждается. Вам мешает гордость. Врожденная гордость. И в Ване она тоже есть, хотя он не осознает этого. Давайте возьмем его в ваш большой дом и окружим теплом и любовью. Он так в этом нуждается!

Князь снова обнял Софи. Она чувствовала его губы на своих губах и весь мир их любви, где ей хотелось остаться навсегда.

— Софи, — прошептал князь. — Вы понимаете, что значит для вас выйти за меня замуж? Мы любим друг друга, это так, но не забывайте и того, что я очень влиятелен и богат. Я хочу любоваться этими прекрасными плечами, этой нежной шеей, видеть на ней сверкающие бриллианты, подарить вам все, что имею, — все богатство и всю любовь моего сердца. — Его голос стал глухим от страсти.

Софи взглянула на него:

— Петр, вы так щедры и справедливы! Вы среди первых, решивших освободить крепостных. Я видела ваше сострадание и участие перед одром умирающего Степана. Так проявите вашу милость к ребенку. Вашему ребенку! Сделайте, как я вас прошу! Пожалуйста!

— Вы не понимаете, — мрачно произнес князь, — что то, о чем вы просите, невозможно. И если вы будете настаивать, нам придется расстаться!

— Да, — прошептала Софи. — Я это вижу.

— И это вас не останавливает?

— Нет!

— Повторяю, я никогда не признаю Ваню своим сыном. К тому же я не чувствую к нему отцовской любви.

— Странно, что ребенок, которого никто не любит, зовется плодом любви.

Лицо князя исказилось.

— Это не так! Анна родила против моей воли, желая привязать меня ребенком. Между нами был уговор — никаких детей. Она прекрасно знала, что в один прекрасный день я могу жениться, что наши отношения не более чем связь. Она даже осмелилась заявить мне, что, «как человек чести, я обязан жениться на ней», что она «играла и выиграла эту игру». Меня словно обожгли каленым железом. С этого момента я ничего не хотел о нем знать.

— Но ребенок! — воскликнула Софи. — Ребенок стал жертвой.

— Мы все в некотором роде жертвы. Не думайте больше об этом. — Князь шагнул к Софи. — Наш долг в любви друг к другу, моя дорогая, моя любимая Софи…

Софи закрыла глаза, но сквозь сомкнутые ресницы, словно наяву видела Ваню и знала, что память о том, как он прижался щекой к мягкому боку лошади в поисках тепла и ласки, которой никогда не знал, будет преследовать ее всю жизнь.

С ужасающей ясностью Софи поняла, что если сейчас уступит, то никогда не оправится от потрясения и останется сломленной на всю жизнь.

Вскрикнув, она с отчаянием тряхнула головой. Князь с удивлением глянул на девушку:

— Неужели вы позволите этому стать между нами?

— Ребенок, Петр. Я не могу… это бесполезно… О, Петр! Я умоляю. Дайте мне то, что я прошу.

— Вы, просите невозможного.

Софи ухватилась за него, чувствуя, как напряглось его тело. Он никогда не уступит. Никогда. Князь стоял, словно высеченный из камня.

— Но у этого ребенка нет никого в целом мире!

— В таком случае мир проверит его на излом. Мир… мир меняется. Никто не знает, какая судьба его ждет. Так же как и меня. Да и саму Россию…

Князь высвободился из ее рук и отошел в сторону. Он стоял у маленького столика, бесцельно вертя в руках безделушку.

Софи чувствовала, как любовь к Петру горячей волной захлестывает ее. Но она хорошо понимала, что эта минута решит их будущее.

— Так вы не передумаете? — огромным усилием воли взяв себя в руки, спросила она. — Я не смогу выйти за вас замуж с теми чувствами, какие испытываю сейчас.

— Я не передумаю.

Глядя на любимого, Софи понимала, что затронула самые сокровенные струны его души — гордость и волю. С отчаянием и болью она вглядывалась в его лицо.

— До свидания, Петр, — прошептала девушка. Затем, сдавленно вскрикнув, повернулась и выбежала из комнаты. Князь почувствовал, что Софи ушла навсегда.

У себя в комнате Елена с нетерпением ждала Софи. Она занимала себя тем, что перебирала всевозможные причины визита Софи к балерине. Становилось поздно. Петру пора уезжать. Она удивилась, когда лакей отворил дверь, впуская не Софи, а князя.

Елена встревожено посмотрела на него.

— Вы больны, Петр?

Он выглядел мрачнее тучи.

— Нет. Я не болен. Не утруждайте себя, — добавил он, поскольку Елена поднялась, собираясь звонить слуге. — Я не останусь и ничего не хочу.

— Но, Петр… В чем дело? Вы что, поссорились с Софи? О нет, это невозможно!

— Мы не ссорились. Но наша помолвка расторгнута.

Елена уставилась на него в недоумении:

— Что случилось? Невероятно…

— Это вопрос принципа, — тяжело вздохнул князь. — Никто не пожелал уступить. Софи не выйдет за меня замуж. Все зависело от нее.

— Она, должно быть, сошла с ума! — воскликнула Елена.

— Она дала мне окончательный ответ: нет.

— Вопрос принципа! — Елена едва не задохнулась. — Какие принципы могут быть у молоденькой женщины, которая почти обручилась с вами?

— Наши мнения разошлись по вопросу, который касается лишь ее и меня. Говорить больше не о чем. К счастью, мы не успели публично объявить о нашей помолвке.

Елена хорошо знала Петра. Знала, что никогда не услышит, почему расторгнута помолвка, и какую роль в этом сыграла Анна Егоровна. Женщина чувствовала безумную досаду.

— Вы серьезно говорите?

— Софи и я слишком хорошо понимаем друг друга. Мы с ней очень похожи. К счастью, все останется между нами. Не сомневаюсь, она пожелает вернуться в Англию и оставит мой дом с честью и достоинством. В любом случае дети едут в Москву. И я прошу вас, Елена, отнестись к этому с должным спокойствием. Произошедшее, касается, я повторяю, лишь меня и Софи. — Властный тон князя не оставлял сомнений в серьезности его намерений. — Можете, быть покойны, Елена. Если я не женюсь на Софи Джонсон, я не женюсь больше ни на ком.

Казалось, слова давались ему с трудом.

— Сдается мне, моя дорогая Елена, вы были огорчены известием о моей женитьбе, а теперь огорчаетесь из-за того, что она не состоится? — с усмешкой добавил он.

Это была правда. Неожиданно для самой себя Елена выдохнула:

— Я буду скучать без Софи. Без нее в нашем доме будет чего-то недоставать!

Князь какое-то мгновение молча смотрел на нее, потом резко развернулся и вышел из комнаты.

Софи писала письмо. Спокойствие далось ей с огромным трудом. Две ночи подряд она проплакала до самого рассвета. Звон утренних колоколов, прервавших ее слезы, — последнее, что она будет вспоминать о городе, ставшем частичкой ее души.

Теперь, наконец, она обрела спокойствие. Девочки отправлены в Москву. Утром Софи получила объемное письмо от князя, переданное ей Еленой.

Письмо лежало перед ней…

«Моя дорогая и любимая. Мы жертвы своего характера. И даже сейчас я не могу изменить своего решения… Я прилагаю к письму это кольцо. Оно не имеет особой ценности, но кольцо принадлежало моей матери, и она, по известной лишь ей причине, очень дорожила им. Я не могу выразить, как глубоко люблю Вас, и прошу оказать мне честь принять это кольцо. Носите его всегда. Да хранит вас Господь… Так оно и вышло, Вы мой сороковой медведь».

Софи надела на палец кольцо — узкую полоску золота с изумрудом.

В дверь постучали, и в комнату вошла мадемуазель Альберт. Софи с удивлением повернулась к ней.

— Простите меня, мисс Джонсон. Я вас побеспокоила?

— Нет-нет, входите, мадемуазель Альберт. Присаживайтесь.

— Спасибо.

Что-то в ее манере держаться и говорить поразило Софи. Несомненно, мадемуазель знала о помолвке между нею и князем, но, несомненно, было и то, что этим ее осведомленность исчерпывалась.

Софи ждала. Наконец, сделав глубокий вздох, мадемуазель заговорила:

— Временами вы могли подумать, мисс Джонсон, что я настроена к вам враждебно. Но это не так. Вы не знаете, что такое быть одинокой и никем не любимой. Жизнь становится крутым обрывом, по которому приходится карабкаться вверх, цепляясь за кочки и траву лишь голыми руками.

— Вы не должны расстраиваться. Я понимаю больше, чем вы думаете. Я никогда не считала вас дурной.

— Но я должна выговориться! Я должна все объяснить. Когда в доме появились вы, я увидела, как любовь детей переключилась на вас. Дети легко забывают. Мне сорок пять. Подумайте, что такое доживать свой век в дальнем крыле дома, никогда не видя детей, которые значат для тебя все.

— Пожалуйста, не надо…

— Вы можете представить всю пустоту такой жизни? В таких больших домах люди могут жить годами, никем не замечаемые. Я так боялась этого, мисс Джонсон! Простите меня…

— Пожалуйста, мадемуазель, ничего больше не говорите. Вы найдете, что ваши опасения беспочвенны.

То, что мадемуазель прочла в открытом, ясном взгляде Софи, заставило ее почувствовать облегчение.

— Вы простите мне мое вторжение?

— Конечно!

Софи протянула мадемуазель руку. Та поспешно пожала ее. «Должно быть, она видит во мне свою будущую хозяйку, — подумала Софи. — Но даже если бы это было так, ей нечего опасаться».

Мадемуазель Альберт робко улыбнулась, и выражение ее темных глаз смягчилось. Софи слушала шелест ее юбок, пока она поднималась по ступеням. Эхо шагов постепенно растворялось в воздухе, как и страхи мадемуазель.

Глава 14

Софи подошла к окну. Она смотрела на сад и на видневшийся вдали лес. Девушка вернулась в Обухово с Еленой Петровной, чтобы собрать оставшиеся вещи. Детей отправили в Москву, и дом казался пустым.

Все ее мысли были о князе. «Хватит ли у меня сил не изменить своего решения? Я не должна проявлять слабость», — решила Софи, стараясь отогнать мысли о любимом.

Неожиданно позади нее послышались шаги. Софи быстро обернулась и увидела, как в комнату вошла Елена, запыхавшаяся от подъема по крутым ступеням.

— Елена! Зачем вы здесь? Что случилось? Вы заболели?

Елена опустилась в кресло, прижимая пухлую белую руку к груди.

— Что стряслось? Подождите, не говорите. Отдышитесь сперва.

Тысяча разных мыслей пролетела в одно мгновение в голове Софи.

— Петр! — выдохнула, наконец, Елена. — Он станет искать смерти, он застрелится, я знаю!

— Нет! Нет! Неправда. Петр никогда… никогда… — воскликнула Софи, на ее лице не осталось ни кровинки.

— Он это сделает, — уже спокойнее отозвалась Елена. В ее голосе звучала обреченность. — Вчера вечером он неожиданно вернулся из Петербурга. Я была у себя в комнате, когда услышала, как он приехал. Его лицо… О, он так страдает! А сегодня утром взял ружье и…

— Он просто решил пострелять, — перебила ее Софи. «Всю эту ночь, когда я не сомкнула глаз, Петр находился под одной крышей со мной», — подумала она.

— Нет. Тогда бы он прихватил с собой кого-нибудь из слуг. Петр взял ружье, сел на лошадь и уехал. Один. Павел сказал, что барин был мрачнее тучи и не обронил ни слова. Вы должны поехать за ним, Софи, я вас умоляю! Вы единственная, кто может удержать его от безумного поступка!

— Успокойтесь, Елена. Петр никогда не совершит подобной глупости. Я знаю, он силен духом. Он человек железной воли.

— Он всего лишь мужчина. И ему тоже свойственны слабости. Вы никогда себе не простите, если не поедете! И как можно скорей. Петр походил на человека, принявшего бесповоротное решение.

— Тогда я возьму Акулину, — кивнула Софи.

— Куда? Куда, как вы думаете, он мог поехать?

— В Кравское.

Если сказанное Еленой правда, князь, Софи чувствовала, должен быть именно там. В том месте, где между ними все открылось.

— Вы должны найти его, Софи! О, вам надо спешить!

Взяв перчатки, Софи вышла из комнаты.

— Туда есть короткий путь! — крикнула вдогонку Елена.

— Знаю, — спокойно откликнулась Софи.

«Пусть это окажется неправдой!» — молилась про себя Софи, подъезжая, наконец, к Кравскому. Ее спокойствие походило на тонкую корку льда, способную дать трещину в любой момент. Сердце бешено билось при мысли снова увидеть Петра, встретить его холодность, под которой он прятал боль, или, что хуже всего, увидеть его мертвым в доме, где он сумел остановить кровопролитие и бунт. При виде голубого тумана глициний у барской усадьбы она тяжко вздохнула.

С замирающим сердцем Софи подъехала к дому. Акулина, словно почуяв страх всадницы, затрясла головой. Софи напряглась, когда дверь дома внезапно распахнулась, и на пороге она увидела князя.

— Петр! — тихо воскликнула Софи. Их взгляды встретились.

— Вижу, мисс Джонсон, вы взяли привычку совершать конные прогулки. Спешивайтесь и дайте мне поводья.

Князь подошел к ней и протянул шляпу, которую нес в руке.

— Давайте бросайте их сюда.

Под его пристальным взглядом Софи соскочила с лошади. Князь поймал поводья в шляпу совсем как конюх. Надменность его слов и надменная уступчивость Софи походили на вызов. Словно мужчина и женщина собирались начать новую битву. Они не притронулись друг к другу, однако оба почувствовали, что поводья, словно веревкой связали их вновь. «Это наша последняя встреча, — подумала Софи. — Кто-то должен уступить». Будто бы подслушав ее мысли, князь произнес:

— Мы еще не забыли друг друга, мисс Джонсон.

— Нет, Петр.

— Вы приехали следом за мной. Но я не видел вас, когда покидал Обухово.

— Елена устроила переполох, потому что вы взяли ружье…

— Испугалась, что застрелюсь? У Елены слишком сильное воображение.

У Софи отлегло от сердца.

— Но я-то знаю вас лучше, чем она.

— Вы знаете меня лучше, чем кто-либо другой на свете.

Акулина стояла рядом с ними, ее шелковистая грива блестела на солнце.

Как он мог не думать о Ване!

Князь кликнул слугу, и тот, появившись неизвестно откуда, увел кобылу.

— Мне нет необходимости приглашать вас в дом, — заявил князь. — Он должен был стать вашим. Входите и отдохните.

Он провел девушку через веранду в комнаты. Софи, словно во сне, следовала за ним. Они вошли в ту самую длинную гостиную, залитую лучами яркого солнца. Огромное зеркало отразило бледное лицо Софи. Все как прежде. И, тем не менее, все было другим.

— Софи, Софи…

Низкий голос князя, полный любви и нежности, тронул девушку до глубины души. Она с трудом удержалась, чтобы не протянуть руки и не прикоснуться к нему.

— Нет, Петр, нет.

Ее ли это голос? Из каких глубин прозвучало это жалобное эхо?

Он обнял ее за плечи. Его прикосновение обожгло Софи.

— Вы моя смерть, — серьезно произнес князь. — Мне незачем наносить самому себе раны.

— Вы уже нанесли их, Петр. Этот шрам, — она перевернула его ладонь и прикоснулась губами к белой полоске на тыльной стороне, — видимый. Но есть и другие. Невидимые. Смотрите, вы не можете заставить меня замолчать. Я не перестану молить вас о Ване. Вы должны перешагнуть через вашу чрезмерную гордость и уступить мне. Только в этом.

— Уже перешагнул. Вы победили, моя дорогая. — Он улыбался ей странной, загадочной улыбкой.

Софи глубоко вздохнула. Она не могла говорить. Звук шуршащего шелка заставил ее вздрогнуть. Она обернулась.

— Анна! — выдохнула Софи.

Балерина улыбалась. Ее красоту, расцветшую, словно роскошный цветок, усиливал блеск глаз, которые светились счастьем и болью.

— Входите, Анна, — пригласил князь.

Анна вошла в комнату гордой походкой балерины, слегка покачивая бедрами под шуршащими юбками. Князь переводил взгляд с одной женщины на другую. Теперь в зеркале было три отражения.

— После вашего визита, Софи, Анна потеряла покой. Вы одержали победу. Ни я, ни Анна не смогли устоять перед вами.

Софи молча смотрела на бывшую любовницу князя, но его слова оставались по-прежнему загадочными, как и его улыбка. Она ничего не ответила.

— Это правда, — подтвердила Анна. — Покинув мою комнату, вы возмутили бурю в моем сердце. Вы унесли с собой мою гордость, мое показное равнодушие и независимость. Вы разбередили мои прежние раны. Вы пробудили во мне самые сокровенные инстинкты. И я вспомнила, обливаясь горькими слезами, что я мать.

— О, Анна!

— Вы показали мне, что мое истинное счастье в моем сыне. Я только что из избы Степана. — Боль отразилась на лице Анны. — Мой сын вскоре все забудет. С ним все в порядке. Я намерена посвятить ему свою жизнь.

— Анна собирается жить в Москве. Она забирает Ваню с собой, — добавил князь.

— Князь позаботится, чтобы мой сын ни в чем не нуждался, — кивнула женщина. — Он будет его опекуном. Я знаю, у вас доброе сердце, мисс Джонсон, и вы не откажете мне в этом. Я не стану посягать на князя. Ни теперь, ни впредь. Я так счастлива, что мой мальчик, мой Ваня, больше не будет страдать! И возможно, вы в своем счастье иногда будете вспоминать и о нем.

— О, непременно! — воскликнула Софи.

Не сказав больше ни слова и не оборачиваясь, Анна тихо вышла из комнаты.

А двое гордых упрямцев вновь устремили взгляды друг на друга. Сияющий свет дня заливал комнату. Князь нежно коснулся щеки девушки. Они молчали, думая, каждый о своем. Затем князь мягко произнес:

— Что ж, пора браться за поводья.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Вы говорите по-французски? (фр.)

2

Мой дорогой князь! (фр.)

3

Ваше величество (фр.)

4

Регби — привилегированная школа для мальчиков в Англии. (Примеч. пер.)

Content

Сильвия Сарк
Гувернантка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания