Евгений Сухов

Литерный поезд генералиссимуса

Глава 1

29 июля. Ближняя дача. Важное задание

Сталин открыл дверь и вышел на террасу. Воздух был плотным, душным. Вокруг ночь, ни огонька. Впереди плотной стеной стояли деревья. Где-то в отдалении глухо зарычала собака, потом умолкла. Докурив трубку, Иосиф Виссарионович вернулся в кабинет, подошел к карте, висевшей на стене с отмеченными на ней позициями Красной армии и вермахта, и вернулся за письменный стол. Перевернул исписанный лист блокнота и уже на чистой странице, взяв красный хорошо заточенный карандаш, написал в самой середине крупными буквами: «Операция «Суворов». Затем поднял телефонную трубку и сказал:

— Пригласите ко мне немедленно товарища Серова.

* * *

Телефонный аппарат ВЧ-связи, прозвеневший в комнатной тиши, показался невероятно громким, бестактным. Было три часа ночи. Заместитель народного комиссара внутренних дел, комиссар государственной безопасности второго ранга Серов Иван Александрович, будто бы предчувствуя ночной разговор, еще не спал, работал в кабинете и намеревался выпить крепко заваренного чаю. Подняв трубку телефона, произнес бодрым голосом:

— Серов слушает.

— Иван Александрович, — услышал он мягкий и слегка глуховатый голос секретаря Сталина Поскребышева, — вы не могли бы подъехать сейчас на Ближнюю дачу к товарищу Сталину для серьезного разговора?

Иван Александрович, невольно сглотнув, оценил такт всесильного секретаря. Словосочетание «не могли бы» звучало всего лишь некой связкой в предложении, но в действительности смысл их был таков: «Даже если ты сейчас в постели и намеревался остаток ночи провести в блаженстве, все откладывается! Хватай руки в ноги и езжай немедленно в Кунцево под ясные очи товарища Сталина. У него к тебе имеется очень важное дело».

Особую нагрузку усиливал конец фразы: «для серьезного разговора», столь значимые слова произносились Поскребышевым крайне редко.

— Выезжаю немедленно, Александр Николаевич, — столь же энергично отозвался комиссар государственной безопасности второго ранга и положил трубку.

Телефонный рычаг зловеще дзинькнул, сна как и не бывало. Не притронувшись к заваренному чаю, Иван Александрович подхватил с вешалки фуражку и заторопился к двери.

— Ваня, ты куда? — встревоженно спросила жена.

— К Сталину.

Не дожидаясь ответа, Серов повернул в двери ключ и быстрым шагом вышел на лестницу.

* * *

Ближняя дача Сталина располагалась в десяти минутах езды от Кремля, практически сразу же за Поклонной горой. Спрятанная в чаще и огороженная глухим высоким зеленым забором, она была практически невидима со стороны. Человек, который в ней проживал, вел уединенную жизнь, пребывая в основном дома, лишь иной раз выходил, прогуливался по двору, терпеливо кивая на приветствие охраны.

Вокруг дачи было выставлено три кольца охранения, миновать которые было невозможно. На дорогах стояли заградительные посты, где тщательно, невзирая на высокие чины, проверялись документы. А в чаще располагались «секреты», контролируя каждый куст.

Прежде чем Серов добрался до дачи, документы у него проверили трижды: первый раз, когда он въехал в лес, где, собственно, и начиналась запретная зона; второй раз — в смешанном лесу, где-то посередине чащи (у полосатого длинного шлагбаума стояла группа автоматчиков в форме НКВД); третий раз проверка произошла непосредственно перед самым въездом на территорию. Последний контроль был особенно тщательным, где начальник КПП, молодой угрюмый подполковник, тщательно изучил его удостоверение, как если бы впервые видел Серова. В служебном рвении он даже потребовал опустить стекло и, тщательно осмотрев салон и не обнаружив ничего настораживающего, коротко распорядился:

— Открывайте ворота!

Въехав на территорию, Серов оставил машину у самого входа под присмотром охраняющих, а сам скорым шагом направился в дом.

До рассвета было еще далековато. Темнота плотно лежала в густом лесу, делая его еще более мрачным. Из окон первого этажа тускло просачивался свет, бросая неровные расплывчатые трапеции на скошенную пожелтевшую траву, густо пробивающуюся из-под земли.

На западной террасе дачи мелькнула чья-то тень и тотчас пропала в ночи. Это вполне мог быть Сталин, любивший выходить на нее, чтобы выкурить трубку.

Иван Александрович прошел в дом, где у кабинета Сталина, склонившись над аккуратно разложенными бумагами, сидел его секретарь Поскребышев. В его внешности не было ничего примечательного, что свидетельствовало бы о величии: был он маленького росточка, с тщательно бритой головой, заметно рыхловат. У всякого, кто его видел впервые, невольно закрадывалась мысль: что его может связывать с таким человеком, как Иосиф Виссарионович Сталин? Но простоватая внешность Александра Николаевича была обманчива, человеком он был незаурядным, — рядом со Сталиным Поскребышев находился двадцать лет, был его правой рукой. Многие распоряжения, приказы, директивы, резолюции вещались голосом этого уже немолодого и на вид невзрачного человека. Александр Николаевич обладал невероятно цепкой памятью и, не заглядывая в бумаги, помнил приказы и распоряжения пятилетней давности. Знал по имени и отчеству тысячи людей, с которыми его всего лишь однажды свел случай. Даже Сталин, обладая поистине редкой памятью, перепроверял ее у Поскребышева. Александр Николаевич наизусть помнил номера протоколов, состав участников заседаний и еще много важного и нужного, без чего не может состояться секретарь главы государства. Там, где требовался штаб из тридцати сотрудников, он справлялся один. И оставалось лишь только удивляться его невероятному трудолюбию и выносливости.

Поскребышев даже старался копировать интонацию Хозяина, по которой всегда можно было догадаться о настроении Иосифа Виссарионовича. И вот сейчас, затаив дыхание, Серов терпеливо ждал, когда наконец секретарь оторвет взгляд от разложенных на столе бумаг и выскажет распоряжение Сталина. В этом и заключалось величие маленького человека — поторопить его не осмеливались даже члены Политбюро, и оставалось лишь терпеливо дожидаться, когда он вспомнит о подошедшем просителе.

Поскребышев аккуратно воткнул ручку в чернильницу-непроливайку, узкой ладонью отодвинул от края стола сползающие бумаги и посмотрел на Серова, присевшего в ожидании на стул подле большого фикуса.

— Проходите, Иван Александрович, товарищ Сталин ждет вас. — И, отвечая на немой вопрос Серова, продолжил чуть тише, как если бы опасался чужих ушей: — Перед вами был товарищ Жданов, у Иосифа Виссарионовича хорошее настроение.

Серов благодарно кивнул и, немного успокоенный, постучался негромко в дверь Верховного. После разрешения распахнул дверь и вошел в кабинет, больше напоминающий зал, в центре которого стоял круглый стол, укрытый зеленой скатертью, с придвинутыми вплотную стульями; вдоль стен расставлены диваны и кресла. На полу огромный, выполненный на заказ, толстый красный ковер ручной работы. Поговаривали, что обивку для стен утверждал сам Сталин, выходит, у него времени хватало и на это.

Остановившись у дверей, Иван Александрович терпеливо дожидался разрешения пройти вовнутрь кабинета, стараясь угадать по лицу Верховного, какая именно оказия заставила Сталина вызвать его среди ночи на Ближнюю дачу. Но Сталин выглядел безмятежным, собственно, как и всегда, даже слегка флегматичным.

Вопреки ожиданию, в комнате никого не было, что указывало на то, что разговор будет конфиденциальным. После мягкого рукопожатия Сталин произнес:

— Садитесь, товарищ Серов. — Иосиф Виссарионович вернулся на место, за небольшой стол, укрытый зеленым сукном.

Иван Александрович присел напротив.

— Как добрались, товарищ Серов?

— Спасибо, товарищ Сталин, добрался хорошо. В городе все спокойно.

— Вы быстро доехали.

— После вашего звонка я сразу же пошел к машине. Она стояла у подъезда.

— Вы не спали?

— Нет… Было много работы.

Иосиф Сталин понимающе кивнул, давая понять, что время для праздных вопросов истекло, после чего спросил:

— Вы знаете, какая сейчас обстановка вокруг Смоленска?

— Так точно, товарищ Сталин. По нашим разведданным, немецкое командование в районе Смоленска и Рославля создает мощную группировку войск в составе третьей, частично второй и четвертой танковых армий, входящих в группировку «Центр». Общая численность группировки насчитывает около девятисот тысяч человек, — четко докладывал Серов. — Поддержку соединениям осуществляет шестой воздушный флот. В его составе около семисот самолетов. Руководит группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Вальтер Морель. На этом направлении, по данным нашей разведки, готовится серьезное наступление, товарищ Сталин. О своих наблюдениях, дислокациях противника, о прибывающих к линии фронта военных подразделениях мы регулярно докладываем в Генеральный штаб.

— Все так, — легко согласился Иосиф Виссарионович, — немцы хотят взять реванш за свое поражение в Сталинградской битве. Совсем недавно они пробовали осуществить наступление на юго-восточном направлении, но у них ничего не получилось: наши полководцы оказались искуснее, а советские войска — сильнее. Немецкая наступательная операция обернулась для них поражением, и вот сейчас подошло самое подходящее время, чтобы развить успех.

Комиссар государственной безопасности второго ранга никак не мог сообразить, с какой именно целью Сталин решил поговорить с ним об оперативной военной обстановке. Для этой цели вполне подошел бы маршал Жуков или генерал-полковник Рокоссовский — оба великолепные стратеги, а его дело — государственная безопасность. Но слушал внимательно, ожидая ответа, и он последовал:

— Вы согласны со мной, товарищ Серов?

— Так точно, товарищ Сталин.

— А что вы сами об этом думаете, товарищ Серов?

— Неделю назад из Смоленска в расположение армии генерал-майора Поленова пришел немецкий перебежчик, фельдшер… он рассказал, что немцы планируют дальнейшее наступление.

Сталин утвердительно кивнул:

— Я знаком с этим материалом. Этому направлению боевых действий Ставка придает большое значение, а поэтому я должен лично выехать на место и увидеть, что там происходит на самом деле. Что вы скажете, если я вам дам поручение подготовить спецпоезд и в дальнейшем сопровождать меня на Западный фронт и Калининский?

— С радостью выполню ваше поручение, товарищ Сталин, — охотно откликнулся комиссар государственной безопасности второго ранга Серов. — Товарищ Сталин, можно задать вам вопрос?

— Задавайте.

— Почему вы не хотите поручить ваше сопровождение товарищу Власику? Ведь он руководит вашей личной охраной.

— Из соображений конспирации… О моем отъезде на фронт будут знать всего лишь несколько человек, для всех остальных я по-прежнему остаюсь в Москве. Ведь все привыкли к тому, что где Власик, там и товарищ Сталин. — По губам Верховного скользнула мягкая улыбка.

Комиссар Серов невольно напрягся, распрямившись чуток. На плечи ложилась большая ответственность. Серову было известно, что товарищ Сталин редко выезжал на фронт, сам он мог припомнить лишь только два таких эпизода, не задокументированных кинохроникой, имелись фотографии, хотя в действительности их могло быть больше. Три таких снимка имелись в его собственном архиве. Причем сфотографировал товарища Сталина Власик, являвшийся и его личным фотографом.

Первая фотография была датирована июлем сорок первого года, когда Иосиф Виссарионович выдвинулся по Михайловскому шоссе, где переночевал в небольшой деревенской избе. На снимке был запечатлен бронированный «Паккард» Верховного. Рядом стоял товарищ Берия и отдавал какие-то распоряжения двум подошедшим офицерам. Снимок всецело передавал обстановку на фронте: лица офицеров напряжены, озабочены, в глазах усталость. На второй фотографии был отмечен эпизод выезда Сталина на левый берег реки Угры в район Юхнова. Иосиф Виссарионович стоял в сопровождении немногочисленной охраны и командующих. А вот на третьей фотографии он рассматривал карту районных военных действий. Было видно, что разговор случился где-то в тенистом дворике. В небольшом отдалении стояла полуторка, в кузове которой сидели три красноармейца и два офицера из охраны Сталина.

Иван Серов подавленно молчал, не смея поделиться обременительными сомнениями: «Нужно ли ехать Верховному главнокомандующему в штабы фронтов по дорогам, разбитым разрывами снарядов, развороченным гусеницами танков, где в прифронтовых советских тылах продолжают оставаться недобитые элементы и шастают диверсанты. К чему подвергать себя смертельной опасности?»

Но Серову было известно, что Сталин тщательно продумывал каждое свое решение, значит, в рискованной поездке существовал некий глубинный смысл, о котором он даже не подозревал.

— Теперь мне все ясно, товарищ Сталин. А знает ли о предстоящей поездке товарищ Берия?

— У товарища Берия сейчас очень много работы, я бы не хотел его отвлекать. Думаю, что с этим заданием вы справитесь без его содействия… А о своем решении я ему скажу… за день до отъезда. И еще вот что, состав должен быть старый, неприметный. Такой, на котором я разъезжал в Гражданскую близ Царицына. К роскоши я не привык, — улыбнулся Сталин. — Как-нибудь доберусь и на старом. Главное, чтобы ехал. Даю вам два дня на подготовку.

— Разрешите исполнять, товарищ Сталин?

— Идите, — сказал Сталин, подняв со стола курительную трубку.

Глава 2

31 июля. Руки в гору!

Планер, преодолев на большой высоте линию фронта, пошел на снижение. Через иллюминатор Михаил Свиридов видел, как в стороне, в нескольких километрах от предполагаемого места высадки, вспыхнул костер, ярко осветив вспаханное поле, и тотчас погас. Дважды куда-то в темноту шарахнули зенитки, блеснув огнем, а затем на землю вновь навалился тяжелый мрак.

— Пора, — сказал механик, посмотрев на парашютистов, и распахнул дверцу планера. В просторный салон тотчас ворвался поток холодного воздуха. — На выход!

Свиридов поднялся со скамьи и подошел к самому краю. Земли не видать, одна лишь беспросветная темень, которая не имела ни начала ни конца. Оттолкнувшись, он упал в свободное падение, почувствовав, как сильный ветер треплет его кожу, раздирает лицо. Дернув за кольцо, услышал, как с сильным хлопком раскрылся парашют, невольно ощутив рывок. Некоторое время Михаил Свиридов просто наслаждался полетом, потом поле, казавшееся всего-то небольшим пятнышком, стало стремительно приближаться. На краю пашни стоял какой-то длинный барак, невольно приковавший внимание. Михаил Свиридов совершал уже двадцать седьмой прыжок, но всякий раз опасался смотреть вниз, полагая, что расшибется. Согнув ноги, он ощутил несильный удар и завалился в высокую колючую траву. Увидел, как в черноте неба раскрылись еще четыре парашюта и, подхваченные ветром, были тотчас отнесены в лес. Придется достаточно порыскать, чтобы собрать всю группу. Отцепив стропы, Свиридов собрал парашют и припрятал его под кусты, старательно забросав травой.

Осмотрелся, как будто бы никого. В десяти километрах раскинулось село Покровское, где размещался штаб Тридцатой армии. Осталось только разыскать остальных и вместе двигаться дальше. Если не произойдет ничего непредвиденного, то к вечеру подойдут на место и будут готовы к выполнению поставленной задачи.

Стараясь не ступать на взрыхленную землю, Свиридов вышел на проселочную дорогу и заторопился в направлении предполагаемого приземления группы. Некоторое время он шел вдоль оврага, поросшего густым орешником, а потом завернул в лес. По его предположению, парашютисты должны были двинуться ему навстречу, однако его всюду окружала тишина. На душе сделалось тревожно. Уже минут сорок он бродил, продираясь через густые заросли, но все безрезультатно. Похоже, что группу разбросало в разные стороны на приличное расстояние, чего нередко случается при десантировании, и собраться вместе будет сложно.

Вышел на поляну, выглядевшую посредине густого леса всего лишь светлой проплешиной, и тотчас боковым зрением уловил с правой стороны от себя какое-то неясное движение. Точнее, это была тень, выпрыгнувшая из леса. Рука, приученная к рефлексам, тотчас легла на кобуру, но в следующую секунду Михаил Свиридов услышал негромкий голос:

— Товарищ старший лейтенант.

Повернувшись, Свиридов увидел радиста Ерофеева.

— Ты неожиданно появился, — с некоторым облегчением проговорил Свиридов. — Я бы мог тебя пристрелить… товарищ младший сержант.

Свиридов сам подбирал людей на предстоящее задание, а потому ознакомился с делом каждого. Из личного дела Ерофеева следовало, что его настоящая фамилия Храпов. Звали Алексеем. В плен он попал в феврале сорок второго года. Три месяца содержался в лагере для военнопленных в Сувалках, где изъявил желание сотрудничать с абвером. Впоследствии его перевели в разведшколу, в живописное местечко близ Бреславля. Разведшкола, размещавшаяся в старинном замке, была на особом счету и готовила диверсантов и радистов для прифронтовых районов и глубокого тыла Советского Союза. А потому каждый третий из агентов проходил тщательную проверку. Руководящий и преподавательский состав школы состоял из белоэмигрантов, люто ненавидящих советскую власть. Большинство из них были сотрудниками контрразведывательного подразделения абвера. Алексей Храпов сумел доказать, что ненавидит советскую власть и искренне желает служить великой Германии, показав при этом невероятное прилежание в учебе (в группе радистов из пятнадцати человек он был лучшим). После трехмесячного обучения он был направлен в свою первую краткосрочную командировку в Ленинград, за что получил первую медаль. Вторая командировка — в Смоленск, о деталях которой не было сообщено даже ему, начальнику группы. Именно за нее в подразделении «Абвер-103» Храпову торжественно и перед строем начальник группы Корзак вручил «Железный крест».

Сейчас для него это была третья командировка.

За спиной Храпова был ранцевый советский всеволновой приемник. В отличие от немецких он был побольше и потяжелее, но мало чем уступал по техническим характеристикам. Так что в последние месяцы советские конструкторы сильно преуспели в радиоделе.

— Я тут прошел по окрестностям, но никого из группы не увидел. Наверное, они уже ушли из этого района.

— Скоро светать начнет, — скрывая раздражение, произнес Михаил Свиридов.

В этой командировке как-то сразу все пошло не так.

Неладное началось еще на взлетном поле, когда ведущий самолет принялся буксировать планер. Канат, зацепившись о торчавший из земли крюк, тотчас порвался, и запланированный вылет пришлось перенести еще на полтора часа, чтобы уладить недостатки. Уже пролетая над линией фронта, их самолет в нагромождении туч сумели разглядеть русские зенитчики и нещадно принялись обстреливать. Так что от близких разрывов его так сильно трясло, как если бы он угодил в какую-то внепогожую турбулентность. А далее, уже подлетая к месту десантирования, пришлось огибать грозовое облако, которое просто кишело сверкающими молниями. А венцом злоключений стало то, что при десантировании ветер расшвырял группу на несколько километров, не дав возможности встретиться.

— Начнет, — согласился радист.

— Чего стоишь? Иди в лесок и распаковывай рацию, нужно передать радиосообщение в центр.

* * *

Было около двух часов ночи, когда сторож Михалыч, закинув карабин на плечо, вышел из будки, чтобы выкурить «козью ножку». Так он поступал всегда, когда его клонило ко сну, а так как ночи были длинные, то выходил он довольно часто.

Выкуренный самосад обычно заряжал его бодростью, и Михалыч вновь топал по установленному маршруту: сначала обходил по периметру продовольственный склад, растянувшийся на трех гектарах, затем шел вдоль деревянного забора, огораживающего территорию, и возвращался к сторожевой будке.

В этот раз все было обычно, ну, может быть, ночь немного потемнее, чем в прошлые дни, — небо заволокло тучами, через которые скупо пробивался лунный свет, но погода всецело соответствовала середине лета: днем донимал зной, а вечерами допекала духота.

Дотопав до скамейки, устроенной у самого входа на склад, он не без удовольствия вытянул старые натруженные ноги и, в предвкушении от сладости ядреного табачка, привычно и умело скрутил самокрутку. Вдохнул широкими ноздрями табачный дух и аккуратно, стараясь не просыпать даже крошки, с противоположного конца «козьей ножки» свернул бумагу, после чего запалил ее огоньком от трофейной зажигалки.

Этот момент был самый сладостный. Поначалу бумага горела небольшим красным огоньком, который, добравшись до табачка, раздуваемого воздухом, начинал искриться и слегка потрескивать, наполняя легкие едким дымом.

Первая затяжка подняла настроение, отогнав накатывающий сон. Михалыч хотел было вдохнуть второй раз, как вдруг услышал негромкий нарастающий гул самолета и в следующую секунду увидел на небольшой высоте пролетающий над лесом самолет. Еще через несколько секунд от его фюзеляжа отделилось несколько парашютистов, и вскоре они, отнесенные ветром, скрылись где-то в глубине леса.

— Ну и дела, — невольно вымолвил старик.

Не докурив самокрутку, он заковылял в сторожку. Набрал телефонный номер местного отделения НКВД и стал ждать.

— Дежурный по управлению контрразведки СМЕРШ Тридцатой армии Западного фронта старший лейтенант Романцев, — услышал Михалыч молодой задорный голос.

Заметно волнуясь, представился:

— Это Михалыч звонит, тут такое дело…

— Какой еще Михалыч? — прозвучал раздраженный ответ.

— Николай Михайлович Журавлев, сторож продовольственного склада в селе Покровское, — несколько удивленно отвечал старик. — Тут такое дело… Самолет над складом пролетал, парашютистов сбросил. Диверсантов, наверное.

— Вы ничего не путаете? — переспросил встревоженный голос.

— А чего тут путать-то? Чай, не слепой. Да и в добром разуме. А потом, неужто я парашютистов-то не признаю.

— Будьте на месте, сейчас к вам подъедет оперативно-разыскная группа, — взволнованно произнес дежурный.

— А куда мне еще подеваться-то? — усмехнулся старик. — Все-таки на работе нахожусь.

* * *

Выслушав сбивчивый рассказ свидетеля, Романцев (дежурный по управлению) тотчас доложил о происшествии полковнику Мишину Валерию Николаевичу (начальнику контрразведки СМЕРШ Тридцатой армии), находившемуся в соседней комнате.

Выслушав доклад, полковник тотчас поднял трубку телефона и позвонил председателю Молотовского районного совета, куда входило село Покровское.

— Севастьянов? Глеб Викторович?

— Он самый. А кто спрашивает?

— Это полковник Мишин говорит.

— А-а, здравия желаю, Валерий Николаевич, — отвечал председатель. — Что-то случилось?

— Случилось. В районе села Покровское выброшена группа немецких парашютистов. Немедленно к месту происшествия направить оперативные группы. Кто там у нас старший в истребительных батальонах по линии вэкапэбэ?..

— Товарищ Бородачев…

— Очень хорошо. Пусть поднимает всех своих людей, одним батальоном тут не обойтись. Пускай возьмут под контроль все близлежащие магистрали, проселочные дороги и развязки. Пусть тщательно прочешут местность, не пропуская ни один куст, ни одну траншею. Даю вам сутки, чтобы выловить диверсантов.

— Будут какие-то дополнительные инструкции?

— Инструктировать его дополнительно не нужно, человек он опытный, сумеет разобраться сам. Пусть задерживают всех подозрительных, если возьмут не того, кого нужно, ничего страшного. В этом случае лучше проявить повышенную бдительность, чем пропустить диверсантов. Все! Встретимся на месте.

* * *

В раннее утро полковник Мишин подкатил на черной потрепанной «эмке» к продовольственному складу. Его встретил невысокого росточка, но очень крепенький дедок лет шестидесяти пяти. Признав в полковнике, вышедшем из автомобиля, высокое начальство, он невольно поднялся с лавки, смело и с прищуром посмотрел ему в лицо.

— Мишин, полковник ГБ, начальник отдела контрразведки СМЕРШ Тридцатой армии, — представился Валерий Николаевич. — Это вы видели парашютистов?

— Именно так, — охотно отозвался старик. — Самолет во-он оттуда прилетел, — махнул он в сторону леса, над которым уже воспарила утренняя дымка. — Уж больно тихо он объявился, вроде бы из ниоткуда! Я когда моторы-то услышал, он у меня уже над головой был.

Полковник ГБ Мишин стоял напротив, заложив руки за спину. Яловые сапоги, собранные в мелкую складку, были тщательно начищены, и, несмотря на грязь, на высоких голенищах не было ни пятнышка.

— Можете вспомнить, сколько их было человек?

— Дык… Кто же его считал-то? — искренне подивился старик. — Они как посыпались из самолета, так половину неба закрыли. А потом их туда отнесло, за лес. В сторону поля.

— А что дальше было? — допытывался Мишин.

Старик лишь пожал плечами:

— А что дальше-то?.. А ничего не было. Я потом позвонил начальству, сказал, что шпиёнов увидел. А уж опосля дальше территорию стал обходить.

— Может, вы что-нибудь потом заметили, может, кто-то мимо проходил?

— Ничего, мил человек, не видал, — несколько виновато произнес старик. — У меня ведь свое хозяйство имеется, — показал он на помещение склада. — За него душа болит. Тут в оба глаза смотреть нужно. Если что не так, так с меня первого шкуру снимут.

Полковник Мишин понимающе кивнул. Вряд ли со старика можно выжать больше, чем он уже поведал.

— Если что-нибудь еще вспомните, дайте знать, — сказал Мишин и, попрощавшись, зашагал к автомобилю.

— Куда теперь? — спросил молодой сержант-водитель, посмотрев на задумавшегося хозяина.

— Видишь кромку леса? Езжай туда! А там посмотрим по обстоятельствам.

«Эмка», пыхнув небольшим облачком гари, выехала с территории склада и, поскрипывая всеми частями своего металлического тела, направилась по проселочной дороге в сторону леса.

Обычно распоряжения военной контрразведки местными властями исполняются незамедлительно. Сегодняшний приказ не являлся исключением. Уже подъезжая к Покровскому, отметил, что истребительные батальоны перекрыли четыре основные дороги, примыкающие к селу. Немало было людей и на подступах к лесу.

Впереди, метров за триста от поселка, была организована застава из десяти человек. Рядом стояла старенькая «трехтонка» — основной транспорт заградительных отрядов. Личный состав заставы состоял из людей уже немолодых, не подлежавших первоочередному призыву, а потому и одеты они были по-разному: отслужившие предпочитали галифе и сапоги; иные — рабочие штаны, которые не жаль было ободрать на добровольной службе. Единственное, что их отличало от гражданских, так это оружие, которое они держали уверенно и грамотно, что выдавало в них людей, обученных военному делу. Вооружение тоже было разным: у большинства карабины; несколько человек имели револьверы; немного в сторонке, под присмотром крепкого розовощекого молодца, на сошках стоял «максим», а вот у долговязого парня с пышными пшеничными усами, по всей видимости прикомандированного к отряду из райкома, у пояса в деревянной кобуре болтался «маузер».

Полковника Мишина, несмотря на представительскую машину «ГАЗ М-1», остановили: на дорогу вышел дядька лет сорока пяти и, небрежно колыхнув автоматом, указал рукой на обочину, куда следовало подъехать.

— Тормози, — распорядился Валерий Николаевич, — еще не хватало, чтобы пальнули.

Сержант, тряхнув русым чубом, охотно повиновался. Полковник приоткрыл окно и стал наблюдать за долговязым парнем с «маузером», быстро приближающимся.

— В чем дело? — спросил полковник.

— Командир первого истребительного батальона Вяземской области Васильев, — представился подошедший, вежливо и требовательно потребовал: — Предъявите ваши документы, товарищ полковник.

— Охотно. — Вытащив удостоверение, на котором крупными тиснеными буквами было написано СМЕРШ, Валерий Николаевич сказал: — Полковник Мишин, начальник военной контрразведки СМЕРШ Тридцатой армии.

— Можете проезжать, — удовлетворенно кивнул старший.

— Кого стережете?

— Немецких парашютистов.

— Ты мне вот что скажи, — произнес полковник, спрятав удостоверение в нагрудный карман френча. — Как давно вы тут стоите?

— Немногим более двух часов. Как нас по тревоге подняли, так мы сразу сюда.

— А где еще стоят ваши люди?

— Мой батальон перекрыл дороги к районному центру, а остальные сейчас прочесывают лес. Может, там кого-нибудь найдут.

— Ничего такого подозрительного не заметили?

— Ничего. Людей-то сейчас мало, в основном бабы. Но они как бы не в счет. Поселковые все. Наверное, диверсанты где-то в другом месте. А может, затаились где.

— А у того лесочка кто стоит? — показал полковник на темную полоску ельника.

— Там четвертый батальон.

— Ладно, разберемся… Вы тут построже. Проверяйте документы у всех. Особое внимание обращайте на военных. Хотя, чего это я вас учу? Вы сами все не хуже меня знаете. Поехали, Степан!

Сержант охотно притопил газ, и «эмка» заколесила по раскисшему чернозему. По днищу злобно заколотили комья грязи. Выехали к окраине леса, на котором стояла группа офицеров и что-то разглядывала под ногами. На обочине стояла крепко потрепанная полуторка с деревянными, выкрашенными в черный цвет бортами, подле которой курил молодой водитель и что-то сосредоточенно ковырял в земле носком сапога.

— Что тут у вас? — спросил подошедший Мишин.

— Кое-что нашли, товарищ полковник, — отвечал старший лейтенант Романцев, возглавлявший оперативно-разыскную группу. — В лесу под бурелом было запрятано четыре парашюта, и еще два отыскали вон в том овражке, присыпанные землей.

— Выяснили, сколько было парашютистов?

— Не менее пятнадцати. Отыскался еще один свидетель, местный житель, вот он и рассказал.

— И что он делал здесь в такой поздний час?

— Возвращался с насосной станции, работал в третью смену.

— Куда ведут следы?

— В сторону главной дороги. Наверное, направляются в Вязьму.

— Чего же им нужно в городе-то? — обескураженно протянул полковник. — Там такая рубка была, что целого здания не найти. Каменные дома все взорваны, а деревянные сожжены! А они опять туда все лезут!

— Возможно, их интересует железная дорога Москва — Вязьма. На этом направлении сосредоточены военные части.

— Все так, — устало согласился полковник Мишин, — а потому ты должен землю носом рыть, а всех этих диверсантов изловить в течение суток. Задачу понял, старший лейтенант, повторять не нужно?

— Так точно, товарищ полковник, — слегка распрямился старший оперуполномоченный.

Старший лейтенант Романцев был молод, не более двадцати пяти лет. На выцветшем кителе два ордена Красного Знамени. Черноволос. С небольшой седой прядкой на челке. Крупные карие глаза смотрели прямо, безо всякого смущения и чуток строго. В военной контрразведке служил практически с начала войны. Повидал всякого. Но никогда не забывал о том, что контрразведчик, настоящий армейский чекист. От опасности не уклонялся и, если требовала обстановка, воевал как простой солдат. В июле сорок первого под Киевом, когда после одной из вражеских атак был убит командир роты, он возглавил подразделение, точнее то, что от него осталось, восемь человек, и сумел удержаться на позициях еще двое суток до прибытия подкрепления. Лично подбив при этом танк. Именно за этот подвиг получил первый боевой орден. Так что ему было что рассказать и чем поделиться. Уж такого молодца передовой не напугаешь, а свое дело он знал исправно.

Осознав, что невольно погорячился, полковник Мишин продолжил, поумерив суровую тональность:

— Ладно… Ты парень с головой, свое дело тоже знаешь, работай! Как только будут первые результаты, немедленно доложить.

— Есть!

* * *

Сев в машину, Мишин заколесил по разбитой снарядами дороге. Машина, проявляя завидную изворотливость, объезжала многочисленные рытвины, воронки от снарядов. В одном месте, где колею слегка развезло гусеницами, машина завязла. И, казалось бы, надолго. Но вскоре, преодолев препятствие, «эмка» заторопилась далее, слегка забрасывая задок на глинистой разъезженной почве.

Едва полковник Мишин отъехал, как старший лейтенант тотчас принялся изучать следы от сапог. Они были свежие, человек здесь прошел часа два назад. Отпечатки не успели оплыть, границы четко обрисованы, во вмятинах собралась влага, выпавшая за последние полтора часа. Присев на корточки, Романцев всмотрелся в оттиск: подошва не изношенная, по контуру носка крохотные точки — отметины от набоек. Сапоги немецкие — только у них подошва прибивается гвоздиками.

Старший лейтенант разогнулся и посмотрел на старшину Захарчука, взиравшего на него в ожидании.

— Посмотрел, куда ведут следы?

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Ведут в сторону поселка Покровское, как раз на пути к Вязьме. Дальше все раскисло и разъезжено, не было возможности их проследить.

В поселке Покровское располагалась седьмая пехотная дивизия Тридцатой армии. Лучшего места, чтобы спрятаться, трудно было подыскать. С хорошими документами затеряться среди военных диверсанту не составит большого труда.

— Он где-то поблизости. Не думаю, что ему удастся выехать куда-то на машине. Для этого у него просто нет времени. Значит, будем искать! Одного поймаем, а там и всех остальных достанем. Никуда не уйдут! Чего стоим? Давай в машину!

Водитель поспешно бросил окурок и, распахнув дверцу полуторки, юркнул в кабину. Рядом, сильно хлопнув дверцей, устроился Тимофей Романцев. Отделение автоматчиков, стуча каблуками по металлическому кузову, расположилось на скамейке вдоль бортов.

— Езжай к поселку, — распорядился старший лейтенант. — Вот только не по этой дороге, она вся разбита, попробуй через лесок, там как-то поспокойнее, что ли. А потом свернешь к полю, вот через него и покатим.

Груженая полуторка задребезжала разболтанным металлом и покатила по проселочной дороге. В одном месте грузовичок ухнул в глубокую яму, заставив автоматчиков, сидевших в кузове, невольно крякнуть. Потом заскрежетали шестерни, мотор заурчал и, поднабравшись силенок, натужно преодолел глинистый склон.

Дорога была фронтовой. Всего-то пять месяцев здесь отгромыхали пушки за Ржевский выступ, который солдаты называли по-простому — «Ржевской мясорубкой». Однако следы прошедшего сражения были свежи и встречались по обе стороны дороги. На васильковом поле, просматривавшемся сквозь деревья, уткнув ствол в землю, показался немецкий танк «Т-4» с порванными гусеницами. По другую сторону привольно раскинулось минное поле, о чем свидетельствовали таблички, закрепленные на деревьях. Пока еще не до него… Немного поодаль виднелись две пушки с раздутыми стволами. А метров через сто — целая гора из немецких касок.

Заметив направленный взгляд старшего лейтенанта, сержант охотно пояснил:

— Тут прежде немецкое кладбище было. А когда немцы отступали, так они его просто вспахали. А вот эти каски уже кто-то после них выложил. Наши, наверное… Нам металл для победы нужен.

Въехали в поселок, подчиненный строгой военной дисциплине. У складов нес службу строгий караул, пристально всматриваясь в каждого проходившего; у штаба дивизии припарковались два «Виллиса», а за огородами, на небольшом истоптанном пятачке, там, где местная детвора играла в футбол, какой-то ретивый капитан гонял строевым шагом прибывшее молодое пополнение.

Трое солдат, располагая свободным временем и, видно, по собственной инициативе, соскучившись по крестьянскому труду, подправляли покосившийся плетень на радость немолодой хозяйке. Еще двое латали крышу, энергично постукивая молоточками по гремучей мятой жести. По их расслабленным лицам было видно, что работа пришлась по душе. Руки, отвыкшие от гражданской работы, сами тянулись к молотку и гвоздям.

— Машину где-нибудь здесь останови, — показал Романцев на старенький «Студебеккер», стоявший рядом с повозками полкового обоза. — Пройдусь немного по поселку. Расспрошу людей, может, кто-нибудь что-то и видел.

Водитель аккуратно притерся к «Студебеккеру» и энергично выскочил из кабины.

— Ну, чего сидим? — строго посмотрел старший лейтенант на автоматчиков. — Вы четверо пойдете со мной, а остальные со старшиной.

Бойцы расторопно попрыгали с кузова.

— Вы думаете, что он здесь, товарищ старший лейтенант? — с надеждой спросил подошедший старшина.

— Я ничего не думаю, Захарчук. Но наша задача заключается в том, чтобы проверить все, и мимо этого поселка пройти мы не можем. Поселок большой, за полчаса его не обойдешь. Давай сделаем вот что, ты идешь по этой улице. Затем направо, огибаешь поселок и выходишь к водокачке. Видишь ее?

— Так точно!

— У всех подозрительных спрашиваешь документы. Стеснения тут неуместны. Ищем врага!

— Я все понимаю, товарищ старший лейтенант, — быстро отозвался Захарчук.

— А я пойду с другой стороны, вот по этой улице, — показал старший лейтенант Романцев на широкую дорогу, засаженную по обе стороны тополями. — Встречаемся предположительно через два часа. Спешка тут ни к чему.

Разделившись, зашагали каждый в свою сторону.

Поселок сильно потрепало войной. Всюду, куда ни кинешь взгляд, попадались разрушенные строения. На дорогах видны следы от воронок. Даже засыпанные песком и крепко утрамбованные, они продолжали проседать, создавая неудобства для машин. Гражданских немного, в основном женщины и малолетние дети. Каждый был занят каким-то своим делом: женщины копошились на огороде, а ребятишки постарше, заменяя ушедших на фронт отцов, что-то мастерили по хозяйству. У одного из домов Тимофей заметил молодую мамашу, не более девятнадцати лет, с младенцем на руках. Ну чем не Вяземская мадонна! Заметив пристальный взгляд молодого офицера, девушка едва улыбнулась, вот только через эту улыбку просматривалась глубокая печаль. А потом неожиданно прошла в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

Солдаты, каким-то невероятным образов признав в Романцеве сотрудника военной контрразведки, почтительно расступались, провожали его настороженными взглядами. Спину от этих взглядов не жгло, привык. У каждого своя работа, приходилось принимать решения, весьма непопулярные в солдатской среде.

Неожиданно улицу пересек капитан с эмблемами летчика на петлицах. Внутри у Романцева невольно замерло от предчувствия, подобное случается редко. Шестым чувством он осознал, что это именно тот человек, которого они ищут. Офицерское обмундирование сидело на нем безупречно, было видно, что он умеет носить военную форму, и она необыкновенно шла к его суровому молодому лицу.

— Будьте готовы, берем этого капитана, — негромко предупредил Романцев сержанта, шедшего рядом.

Не дожидаясь ответа, Тимофей слегка прибавил шаг, стараясь, как и прежде, выглядеть беспечным. Капитан уже заприметил их боковым зрением, не мог не отметить убыстряющего шаг офицера, шедшего первым, но продолжал, слепив постное лицо, топать к перекрестку. Через несколько секунд он повернет за угол дома, за которым его невозможно будет проконтролировать. Он может оказать сопротивление, и тогда легко можно будет напороться на пулю.

— Товарищ капитан, — нарочито громко произнес Романцев.

Сделав еще пару шагов, капитан повернулся и в недоумении вымолвил:

— Это вы ко мне обращаетесь, товарищ старший лейтенант?

Тимофей Романцев в сопровождении автоматчиков подошел к капитану. Красивое, с правильными чертами, лицо летчика выражало полнейшую безмятежность. Ничего похожего на смятение или испуг. Вот разве что некоторое удивление. Но оно к месту.

— К вам.

— Мы с вами где-то встречались? — заинтересованно спросил капитан.

— Не встречались… Военная контрразведка СМЕРШ, старший лейтенант Романцев, — продемонстрировал Тимофей удостоверение. — Покажите ваши документы.

— Ах вот оно что… Пожалуйста, — охотно отозвался капитан и, сунув руку в карман, вытащил военный билет.

— Значит, летчик-истребитель Пономарев Степан Михайлович, — внимательно пролистал военный билет Романцев.

— Точно так, — усмехнулся капитан. — А вас что-то смущает?

— Командир эскадрильи Двести шестого авиационного полка Сорок первой бомбардировочной авиационной дивизии… Ага… Командиром дивизии у вас был полковник Сироткин? — спросил Романцев. — Знаком с ним лично, легендарная личность.

— Точно так.

— А где вы воевали?

— В военном билете все написано… — Не дождавшись ответа, продолжил: — Встретил войну в Молдавии, потом продолжил на Украине, после переподготовки воевал на Кубани.

— А орден Ленина за что?

— За восемь сбитых самолетов.

— Ого как! За такое нужно Героя давать. Чего же не дали-то?

— Ничего, еще дадут. Война не закончилась.

Сложив военный билет, Романцев упрятал его в нагрудный карман гимнастерки.

— Не понял, — удивленно произнес капитан.

— А что вы здесь делаете? Аэродрома тут поблизости нет.

— Планируем строить. Для этого меня и направили сюда. Командировочное удостоверение имеется, там все написано. Оно вложено в военный билет.

— Я видел, — безмятежно сказал Тимофей Романцев. — Думаю, что война для тебя уже закончилась, — прожег он капитана строгим взглядом.

Лицо капитана не изменилось — выглядело по-прежнему спокойным. Вот только в этот раз Романцев почувствовал страх, исходивший от капитана плотной и вязкой волной. Странное дело, но он даже ощутил его горьковатый вкус. Слегка кашлянув, как если бы хотел освободить от него носоглотку, процедил:

— Руки в гору! Сорвать с него погоны!

Подскочивший сержант с силой рванул капитанские погоны; жалобно треснула ткань гимнастерки.

— Вот так оно будет грамотнее.

— Что вы себе позволяете, товарищ старший лейтенант?! Я буду жаловаться вашему начальству!

— Гитлер для тебя товарищ… Вот только начальника дивизии полковника Сироткина не существует, а твое командировочное удостоверение полная липа! Сержант, обыщи его!

Сержант расторопно и привычно похлопал задержанного по карманам, извлек из кобуры пистолет. Осмотрел содержание полевой сумки.

— Кроме пистолета, ничего более нет.

— Давай сюда оружие… «ТТ». — Усмехнувшись, произнес: — Что же это тебе в абвере «вальтер» не дали? Или советские пистолеты понадежнее будут?

— Это ошибка, — произнес помертвелыми губами задержанный капитан. — Надеюсь, что очень скоро это ужасное недоразумение разъяснится. И вы меня отпустите… с извинениями.

— Разумеется, разъяснится, — серьезно отвечал Романцев, — а как разъяснится, так мы тебя к стенке поставим. Ну чего стоишь? Двигай вперед! Не век же мне с тобой лясы точить.

* * *

Штаб Тридцатой армии размещался в трехэтажном здании, в котором до войны находилась администрация района. Во время оккупации в этом же здании короткое время располагался штаб девятой немецкой армии генерал-полковника Вальтера Моделя. Поговаривали, что именно в этом доме на время обеда останавливался Адольф Гитлер на пути во Ржев. Так что здание было с историей. А там, где еще недавно размещался гитлеровский штандарт, теперь трепыхалось на ветру красное знамя.

У самого здания, выстроившись в шеренгу, в полном боевом снаряжении, с автоматами в руках, с поясными сумками и вещмешками, стояла рота новобранцев и терпеливо внимала речам коренастого майора, взиравшего орлом на прибывших. Похоже, что учебные мероприятия не откладывались даже в прифронтовой зоне и парням предстояло совершить марш-бросок с полной боевой выкладкой.

Предъявив удостоверение на входе караульному, старший лейтенант Романцев вместе с задержанным капитаном и автоматчиками прошли в штаб, где на первом этаже размещался отдел контрразведки Тридцатой армии.

Вошли в просторную комнату, почти пустую. Из мебели только стол, стоявший у стены, и расшатанный стул. На стенах струпьями висели обои, придавая помещению еще более унылый вид.

— Садись, — указал Романцев задержанному на стул. Тот повиновался и в ожидании посмотрел на Тимофея. — Мне все ясно. Ты — диверсант. Твое дело будет передано в военную прокуратуру. Военные следователи — люди суровые. Разговаривать с тобой долго не будут, а я со своей стороны обрисую правильную картину. По закону военного времени за предательство родины и за сотрудничество с немцами тебя ждет расстрел! — Капитан сдавленно сглотнул. — Нам известно, что здесь ты находишься не один. В твоей группе было не менее пятнадцати парашютистов, и, при условии, что ты поможешь нам их найти, обещаю тебе, ты избежишь расстрела. Факт добровольного сотрудничества с военной контрразведкой будет отражен в твоем деле. Итак, я тебя слушаю… Долго ждать не собираюсь, мне еще твоих… коллег нужно отлавливать.

— Вы обещаете, что сохраните мне жизнь?

— Послушай, капитан… или кто ты там по званию в абвере… Я знаю, о чем говорю. Это в наших силах… Не ты первый и, к сожалению, не ты последний. Все зависит от того, насколько ты будешь с нами откровенен.

— Хорошо… Я расскажу вам все… Меня зовут Абрамов Вячеслав Игоревич. Я действительно капитан Красной армии. Служил в одиннадцатом кавалерийском корпусе полковника Соколова. Сразу хочу сказать, что сражался до последнего патрона. Дрался с немцами даже тогда, когда не было возможности. Потом попал в окружение, попытался вместе с такими же, как и я, пробраться к своим. Не получилось… Нас окружили ночью около одного небольшого лесочка и взяли в плен. — Говорил Абрамов негромко, делая длительные паузы. Было заметно, что разговор дается ему с трудом. Романцев не торопил и не перебивал, слушал внимательно. — Вспоминаю одно большое поле, изрытое разрывами, через которое пришлось проползать… Так оно было покрыто трупами наших солдат в три слоя… Стояла жара, вокруг невыносимое зловоние, и вот чтобы выжить, нам приходилось ползти по этим трупам. Бабахнет иной раз, разорвется где-то рядом, там мы в мертвецов поглубже зарываемся, чтобы шальным осколком не зацепило. В лицо смрад, за шиворот черви заползают, а этого даже и не замечаешь, дальше ползешь… Вот такое было желание выжить, — в упор посмотрел Абрамов на старшего лейтенанта.

— Только ты мне тут на жалость не дави, — сурово посмотрел на него Тимофей. — Я тоже на многое насмотрелся. Не на печи лежал… А воевал как надо, родину не предавал! Я вот здесь сижу, а ты по другую сторону. Значит, ты враг — и разговор с тобой будет совершенно иной. Что там дальше было?

— Дальше, — обреченно выдохнул Абрамов. — Дальше был плен. Отвезли в Смоленский лагерь для военнопленных.

— Сколько вас там было?

— Трудно так сказать… Наверное, тысячи четыре. Но люди умирали каждый день. Кто от голода, кто от ранений…

— Когда начал сотрудничать с немцами?

— В этом же лагере был завербован Томасом Краусом, офицером абвера. После того как дал свое согласие на сотрудничество, меня перевели в Борисовскую разведывательную школу, как годного к оперативной работе. Проучился я там месяц, потом был переведен в Катынскую разведшколу.

— Она находится под Смоленском?

— Да. В двадцати трех километрах.

— Почему состоялся перевод?

— Там немного другие задачи. В Катынской разведшколе готовят для заброски в тыл советской армии — главным образом в центральные участки фронта.

— Что входило в программу обучения?

— Много чего… Техника добывания информации, изготовление подложных документов, большое внимание уделялось связи, способам маскировки, прыжкам с парашютом…

— О личном составе разведшколы и о его преподавателях мы поговорим с тобой поподробнее позже. А сейчас ответь на вопрос: сколько человек было в вашей группе?

— Пятнадцать.

— Кто у вас был командир группы и радист?

— По соображениям конспирации мне известны только их псевдонимы, под которыми они служили в абвере. У командира псевдоним Свиридов, а у радиста Ерофеев.

— Что за человек командир группы?

— Знаю, что этот Свиридов доверенное лицо самого адмирала Канариса. Не однажды побывал в советском тылу. Люто ненавидит советскую власть.

— Чем же ему так советская власть не угодила?

— Не знаю, у каждого по-своему как-то складывалось. Были в разведшколе и уголовники, и прибалты, и дети кулаков. Они тоже советскую власть не любят. У каждого какие-то свои счеты.

— У Свиридова есть какие-то особые приметы?

— Особые приметы не припомню, но он как-то косолапит.

— Какие задачи стояли перед вашей группой?

— Группа после приземления должна была разделиться на две части. В нашей шесть человек… Мы должны были узнать, где размещается штаб Тридцатой армии… и провести диверсию против высшего руководства армии.

— Так… Что было у другой?

— Случайно услышал, что они должны взорвать каких-то два стратегических моста, но какие именно, я не знаю.

— Где вы должны встретиться, если вам не удастся собраться после приземления?

— В селе Покровском на северной стороне. А после выполнения задания самостоятельно переходить через линию фронта в районе Семнадцатой стрелковой дивизии. Об этом должен будет сообщить радист. Там нас должны будут ждать. Ни обстрелов, ни боевых действий не будет.

Романцев посмотрел на часы. Время поджимало.

— Разговор на сегодня закончен. Увести задержанного.

Глава 3

31 июля. Город Обоянь. Радиопеленгаторный пункт

Первый радиопеленгаторный пункт располагался в небольшом городке Обояни в Курской области. Начальником пункта командовал лейтенант связи Леонид Никонов. Нацепив наушники, он вдумчиво вслушивался в эфир. В последние недели активно происходил радиообмен на немецкой стороне, что можно было связать с предстоящим наступлением группы армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Клюге. Подавляющее число сообщений исходило от радиостанций, обслуживающих немецкие гарнизоны и штабы фронтов, и радиотелеграфисты уверенно распознавали радистов по почерку, несмотря на то что они выходили в радиоэфир на различных частотах и нередко без позывных.

Этот день не стал чем-то необычным: места радиоэфира немцев были определены еще несколько дней назад, а те, что появлялись, находились вблизи линии фронта. Радиоразведчики аккуратно записывали сигналы, после чего в работу вступали дешифровщики. Неудобство дешифрования заключалось в том, что едва ли не каждую неделю немцы меняли шифр, и требовался настоящий талант, чтобы распутать немецкую радиограмму. Наиболее сложным был шифр радиограмм, исходящих из соединений девятой полевой армии генерал-полковника Моделя. Радиограммы представляли собой сложную группу цифр, объединенных в четыре столбца, где трудно было вывести хотя бы какую-то закономерность. Дешифровальщики бились над ними уже которую неделю, пытаясь отыскать ключ. Случалось, что радиограммы отправлялись открытым текстом, которые по прямой связи направлялись незамедлительно в штаб фронта. Чаще всего такие радиограммы несли лишь краткосрочную оперативную составляющую, актуальность которой исчерпывалась следующим часом.

Большой удачей радиопеленгаторного пункта последних дней был перехват радиосообщений между третьей танковой армией генерала танковых войск Рейнгардта и командующего четвертой полевой армией генерала пехоты Хейнрици. Криптографы сумели дешифровать радиограмму недельной давности и были близки к тому, чтобы распутать целостные данные и в остальных радиограммах. А из перехваченной радиограммы следовало, что немецкое командование намеревается перебросить две пехотные дивизии в район Смоленска, где Красная армия планирует нанести главный удар.

Лейтенант Никонов повернул ручку радиоприемника, переходя на короткие частоты, и тотчас уловил радиосигналы, которые не слышал прежде. За передатчиком сидел опытный радист: радиоволны звучали очень четко и проходили на предельной скорости. Антенная система уверенно принимала сигналы, определив местонахождение источника. Судя по всему, он находился неподалеку от села Покровское в густом, не расчищенном от мин лесу. Вслушиваясь в сигналы, в какой-то момент Никонов даже позабыл, что следует фиксировать каждый сигнал, а потом, раскрыв блокнот принялся записывать знаки. Когда радиоэфир был завершен, лейтенант всмотрелся в колонки цифр. По всей видимости, текст был большой и совершенно не носил какой бы то ни было закономерности. Его следует передать крепкому криптологу — пусть попытается взломать шифр. О том, что на территории Западного фронта действуют диверсанты, сомневаться более не приходилось. О перехваченной радиограмме требовалось немедленно доложить в штаб фронта, и лейтенант Леонид Никонов тотчас поднял трубку телефона.

* * *

Выслушав доклад начальника первого радиоразведывательного пункта, полковник Мишин тотчас отправил оперативно-разыскную группу в указанный лес, а сам направился к начальнику Тридцатой армии генерал-лейтенанту Владимиру Яковлевичу Колпакчи.

Генерал-лейтенант Колпакчи имел богатую биографию. Воевать начал еще в Первую мировую войну, где дослужился до унтер-офицера. Немногим позже участвовал во взятии Зимнего. В Гражданскую командовал полком, воевал с басмачами, участвовал в специальной командировке в Испанию. Неудивительно, что Отечественную войну он встретил при больших чинах, возглавив штаб Восемнадцатой армии. А в ноябре прошлого года был назначен командующим Тридцатой армии Западного фронта.

C командармом у Валерия Николаевича с первых же дней сложились деловые отношения. Ему был симпатичен этот крупный, уверенный в себе человек.

— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант, — сказал Мишин, входя в кабинет командующего армией.

— Проходи, Валерий Николаевич, — живо отозвался Колпакчи, оторвав взгляд от разложенных на столе карт. — У тебя какое-то срочное дело?

— Так точно… Группа радиоразведки засекла передатчик, работающий близ поселка Покровское. Радист работает на высоких частотах и с хорошей скоростью, весьма опытный. В настоящее время наши криптологи пытаются подобрать ключ к радиосообщению.

— Та-ак… — озадаченно протянул командарм. — Что ты предпринял?

— На место передачи выдвинулась оперативная группа, но думаю, что радист не станет дожидаться, пока его арестуют. Но это еще не все, мы тут задержали немецкого парашютиста, и он признался, что в районе расположения Тридцатой армии находится не менее пятнадцати диверсантов. Мы перекрыли железнодорожные пути, выставили дополнительные блокпосты на шоссе и проселочных дорогах, прочесываем леса, проверяем заброшенные землянки, то есть все те места, где могли бы затаиться парашютисты, но пока все безрезультатно. Скорее всего, диверсанты просто растворились в массе солдат и дожидаются удобного случая, чтобы покинуть территорию.

— Ты знаешь, куда они должны двинуться и какие у них задачи?

— Они разделяются на две группы: у первой задачи подрыва двух стратегических мостов. Какие именно, нам пока неизвестно… А вот вторая группа должна провести диверсию против высшего руководства армии. И в связи с этим я бы посоветовал вам усилить вашу личную охрану.

— Со мной ничего не случится, — отмахнулся командующий армии, — меня и так хорошо охраняют. А вот подрыв мостов допустить никак нельзя. В этом случае наше наступление может существенно замедлиться… У тебя есть какие-нибудь предложения, чтобы их как-то по-быстрому изловить? — стараясь спрятать накатывающее раздражение, спросил генерал-лейтенант Колпакчи.

Появление диверсантов в расположении армии, да в преддверии грядущего наступления могло вылиться в большие потери. На глазах врага происходила дислокация воинских подразделений, усиление частей маршевыми ротами, подход новой бронетехники. А ведь все перемещения воинских соединений происходили в глубокой тайне и с усиленными мерами безопасности. Еще не хватало, чтобы все эти перемещения попали на стол немецкому генеральному штабу. Диверсантов следовало отловить в ближайшие часы!

— Имеются. В настоящее время все солдаты армии несут службу в полном боевом снаряжении…

Генерал-лейтенант Колпакчи пожал плечами, еще не понимая, куда именно клонил Мишин.

— И что? Ничего удивительного не вижу, мы должны быть готовы к любым неожиданностям. А потом у нас имеется информация, что немцы могут начать наступление в любую минуту.

— Но при них нет противогазов.

— Именно так, у нас нет никаких данных о возможной химической атаке… Собственно, немцы на это и не пойдут! В противном случае мы ударим в ответ более сурово, и потери с их стороны будут куда более ощутимы. Так что в нынешних условиях саперная лопата будет куда полезнее, чем противогаз.

— Я попросил бы вас отдать приказ, чтобы с сегодняшнего дня в течение трех последующих дней каждый солдат вне зависимости от того, где он находится и чем занимается, пусть даже если справляет естественные надобности, должен при себе иметь противогаз! Мы будем задерживать всех тех, у кого противогаза нет. Наверняка среди них будут растяпы, которые решили проигнорировать приказ командования, но будут и диверсанты, которые не могли слышать этот приказ и которых мы разыскиваем.

Широкий лоб генерал-лейтенанта резанула длинная морщина, губы плотно сжались.

— А знаешь, весьма дельное предложение, — наконец произнес Колпакчи. — Сейчас же отдам приказ по армии, чтобы каждый, невзирая на звание и должность, имел при себе противогаз… В связи с угрозой газовой атаки.

Закончив разговор, полковник Мишин сразу от генерал-лейтенанта Колпакчи направился в особый отдел армии, где, собрав подчиненных, рассказал о своем разговоре с командующим армии.

— Итак, приказываю, — строго произнес он, внимательно смотревшим на него офицерам. — Задерживать всякого военнослужащего, невзирая ни на должность, ни на звания, что появятся в местах расположения армии без противогаза. — Посмотрев на часы, добавил: — Через пятнадцать минут, максимум через полчаса, приказ Колпакчи доведут до каждого бойца армии, еще через сорок пять минут все будут с противогазами. Через пятьдесят минут приступать к выполнению приказа.

— Таких будет много, — произнес майор Хворостин, начальник особого отдела Двадцать девятой армии.

— Не страшно, в нашем распоряжении будет рота охраны… Если гауптвахта будет переполнена, займем охраняемое помещение. Разберитесь персонально с каждым конкретным случаем. Все, товарищи офицеры, приступайте к делу!

Глава 4

Село Покровское. Особист

Понемногу светало. Темень все более бледнела, освобождая из плена задремавшую природу. Совсем неподалеку и наперебой громко зачирикали какие-то крохотные пичуги.

Оставаться далее здесь было нельзя. Парочка военных, рыскающая по пустынному полю, может показаться весьма странной. Подобная беспечность — прямой путь в лапы советской контрразведки.

— Рацию запаковал?

— Да. А что дальше?

— Двигаем потихоньку в Покровское, а оттуда — в Вязьму. Документы у нас в порядке, не подведут! Остальных будем ждать на месте. А уж там решим, как поступать дальше.

Свиридов производил впечатление волевого бывало офицера: на правой стороне гимнастерки два знака за ранение: одно — тяжелое, другое — легкое. На левой стороне груди — планка с ленточками ордена Красного Знамени и медали. Взгляд спокойный, какой бывает только у людей, много повидавших и не разменивающихся на суету. Поправив сползший на сторону планшет и накинув на плечи вещмешок, спросил раздраженно:

— Ну чего стоишь? Потопали! Нам еще километров десять идти.

В селе Покровское должен быть барак для прибывающих военнослужащих, где они смогут передохнуть, привести себя в порядок и действовать дальше согласно «легенде». Так что Свиридов с полным правом мог рассчитывать на кратковременный отдых.

Вышли из леса и зашагали в сторону небольшой деревеньки. Война крепко прошлась и по ней. От церкви остался лишь белый с черными подпалинами остов; половина домов разрушена, а из покореженной земли клыкасто выпирали почерневшие печи.

— Что за деревня? — спросил Храпов.

— Гнездище.

— Ну и названьеце!

Сокращая расстояние до деревни, пересекли поле, вспаханное разрывами артиллерийских снарядов. Всюду валялись болванки; белым цветом, будто бы обломки известняка, проступали из чернозема человеческие кости.

В деревне стояла небольшая артиллерийская часть. Гаубицы, направив стволы вверх, задиристо грозили небу. Подле них, не обращая внимания на случайных прохожих, сосредоточенно возились расчеты: проверяли на боеготовность, подтаскивали к орудиям ящики со снарядами, что-то ремонтировали в казенной части. Два расчета старательно проводили «туалет» артиллерийского орудия: чистку и смазку канала ствола.

По деревне распространялся сладковатый запах какого-то варева — подле походной кухни, стоявшей около узкого ручейка, юркий, как ящерица, и тонкий, как шомпол автомата, кашевар что-то усиленно размешивал на самом дне огромным половником.

Деревня все более оживала, и сейчас в самый рассвет можно было понять, что она куда более людная, чем могло показаться в сумерках. У огородов, неряшливо заросших колючим кустарником и репейником, стояло несколько самоходок и установок, прикрытых брезентом, подле которых несло вахту бдительное охранение из четырех солдат. На соседней улице, столь же беспорядочно заросшей, прятались пушки, туго затянутые в маскировочные сети. Неподалеку возвышался длинный барак, видно срубленный на скорую руку, еще попахивающий свежеструганными досками. Замаскированный длинными пихтовыми ветками, он совершенно не был заметен даже на расстоянии двух десятков шагов, терялся среди буйно разросшейся растительности.

— А они здесь всерьез расположились, — заметил Свиридов, осторожно поглядывая по сторонам. — А вот там, у леса, еще целая танковая рота спряталась, — показал он на густой дубровник в конце деревни. — Большевички к чему-то крупному готовятся. Уж не к наступлению ли?

Прошли по центральной улице, где царила обычная армейская жизнь. Ни суеты, ни праздности. Каждый был занят своим делом. В одном месте Свиридов невольно задержал взгляд — это был экипаж танкистов, натиравший швабрами почерневший от грязи танк. Пожалуй, что так трепетно заботливый хозяин моет свою лошадь-кормилицу. Где-то их можно было понять — танкисты народ суеверный, и всерьез считали, что груда бронированного железа имеет душу, а потому старались ее не обидеть и намыливали на совесть пенным мылом, подлезая в самые недоступные и сокровенные места; чистили ствол.

Молодые, дерзкие, с горящими глазами, они подшучивали друг над другом, отпуская ядреные и соленые остроты. Было видно, что ребята они дружные, сплоченные, словно единый механизм, — таковой скрепляется только под вражескими снарядами.

Засмотревшись на их загорелые тела, Свиридов не сразу заметил, как в их сторону направляется высокий капитан. Форма на нем была не новая, заметно побелевшая, какая бывает после многократной стирки, но хорошо отглаженная. А хромовые сапоги, собравшись в щеголеватую гармошку, отражали утренний свет. Штабист. И не просто штабист, а из особого отдела. Свиридов каким-то чутьем умел отличать их за версту, даже если их петлицы, как в данном случае, украшали танки.

Храпов беспечно пялился по сторонам, видно, подмечая информацию для предстоящей радиосвязи. Вот только радиоэфира может и не состояться…

— Не крути башкой, — не разжимая зубов, строго произнес Свиридов. — Впереди — особист. Держись спокойно.

Капитан шел неторопливо, сокращая каждым шагом расстояние между ними. Поздно было переходить на другую сторону, и оставалось лепить безмятежность. Михаил Свиридов очень надеялся, что не переиграет.

На первый взгляд во внешности капитана не было чего-то угрожающего или настораживающего. Напротив, он выглядел даже очень располагающим и добродушным: загорелое лицо со множеством веснушек; нос небольшой и курносый. Но Свиридов прекрасно осознавал, что его незлобивая внешность обманчива.

Особист остановился от них в двух шагах.

— Капитан Парамонов, особый отдел Двадцать четвертой танковой дивизии. Товарищ старший лейтенант, предъявите ваши документы.

— Мы похожи на диверсантов? — широко и обезоруживающе заулыбался Свиридов.

Напряжение неожиданно пропало. Пришла пора действовать, и вот теперь ни одного фальшивого шага, у этих особистов особый нюх. Их не проведешь.

Вытащив военный билет и направление на переформирование, Михаил протянул документы капитану. Тоже самое с показной ленцой проделал и Храпов.

— Радист? — неожиданно спросил капитан у Храпова.

— Так точно, товарищ капитан. Квалификация — радист второго класса. Буду работать на батальонной радиостанции, в батальоне связи.

Несмотря на добродушный вид, особист оказался серьезным. Отвечать не стал, лишь терпеливо пролистал военный билет. Внимательно изучил распоряжение на переформирование и, не заметив ничего подозрительного, одобрительно кивнул и вернул документы.

— Вы должны меня понять, враг сейчас повсюду, а вы, я вижу, люди здесь новые.

— Мы прекрасно понимаем, товарищ капитан, — упрятал Свиридов документы в гимнастерку. — Поэтому без обид… А до Покровского далековато, не подскажете? Нам сказали, что там отдохнуть можно. А то после госпиталя еще не совсем окрепли.

— Недалеко, пять километров, и будьте осторожны, — козырнув, офицер потопал далее.

— Чуть не влипли, — произнес Храпов, когда особист отошел на приличное расстояние.

— Рано нас еще хоронить, — буркнул невесело Михаил. — Мы еще тут повоюем!

Холодок в груди понемногу рассосался. Задышалось полегче. Только сейчас Свиридов осознал, что встреча с капитаном из Особого отела не прошла для него бесследно.

— Нужно уходить отсюда, боюсь снова напороться на какого-нибудь ретивого служаку. В двух километрах отсюда небольшой лесочек есть, а в нем землянки. Давай пересидим там, пока все не уляжется. И в центр нужно передать радиограмму, сообщить про все эти приготовления. А ближе к полуночи двинемся дальше.

— А ты откуда знаешь об этих землянках?

— Год назад приходилось здесь бывать, — неопределенно произнес Свиридов, не вдаваясь в подробности. И несколько раздраженно, чего за ним не наблюдалось прежде, спросил: — Ну, чего застыл как истукан? Потопали!

Вышли из деревни и огородами по узкой заросшей тропинке направились в сторону оврага, на самом дне которого, разрушая глинистые берега, протекал голосистый звонкий ручеек. У самого устья оврага, подточенные весенним паводком, с размытыми корнями, произрастали три болезненные березки.

Одна уже почти зачахла, шелестя пожелтевшими листьями, а вот две другие, растопырив сильные гибкие корни, продолжали неистово цепляться за жизнь и буравить взрыхленную глинистую почву.

Михаил Свиридов спустился по едва заметной тропе, зашагал по самому дну оврага; поднялся на противоположный борт и вышел к неприметному со стороны распадку. Далее затертые временем три ступеньки, выложенные мелкими камушками, и немного повыше развороченных корней из мергелистого склона торчали толстые жерди. Под ними просматривался небольшой проем, замаскированный ветками, в котором не сразу можно было узнать вход в солдатскую землянку, верх которой для маскировки был уложен дерном.

— Вот она, родимая, — произнес Михаил Свиридов, в его голосе прозвучала теплота, неведомая ранее, — не однажды меня сберегла. Даже не думал, что вновь встретимся.

Свиридов протиснулся в узкий лаз и чиркнул зажигалкой, осветив стены, выложенные из бревен, вдоль которых стояли сколоченные нары.

— Вполне подходящее местечко, чтобы переждать несколько часов. Давай распаковывай свою шарманку, передадим в центр радиограмму.

Вытащив из вещмешка свечу, Свиридов запалил фитиль, брызнувший красным огоньком. На тесаных бревнах затанцевали кривые уродливые тени.

— Это я мигом, — засуетился радист.

Сняв с плеч рацию, он извлек антенну и, зацепив на нее небольшой груз, закинул на ветки березы, склонившейся в глубоком почтительном поклоне.

Свиридов вышел из землянки, присел на склон и, положив на планшет лист бумаги, написал сообщение.

Включив рацию, Храпов установил ее на нужную частоту. В наушниках прозвучали суперные шумы.

— Как у тебя там, все готово? — поинтересовался Свиридов.

— Все в порядке, — живо отозвался радист и настроил рацию на передачу.

— Держи, — протянул Свиридов лист бумаги. — Передашь вот это.

Взяв сообщение, Храпов прочитал: «Доктору. Сильный ветер раскидал всю группу. Дальнейшими поисками заниматься было опасно, поэтому отправились в Покровское. Оттуда пойдем к месту встречи в Вязьму. В деревне Гнездище обнаружили скопление военной техники, в том числе замаскированные гаубицы, длинноствольные пушки, а также танки последних образцов. Всюду охранение. Подразделения НКВД прочесывают близлежащие леса. В деревне у нас проверили документы, все обошлось. Документы надежные. Судя по тому, что происходит в округе, готовится какое-то широкомасштабное наступление. Макар».

Прочитав сообщение, Алексей Храпов удовлетворенно кивнул. Вытащив из мешка блокнот с шифром, быстро закодировал написанное. После чего, приладив к голове наушники, уверенно взялся за ключ и быстро передал радиосообщение.

— Что теперь? — посмотрел Храпов на Свиридова.

— Все, уходим! Сворачивай свою шарманку!

— Ты же сказал, что можно передохнуть.

— Не здесь, — хмыкнул Свиридов. — Нас уже запеленговали… В последнее время Советы очень сильно преуспели в радиоразведке. Отсюда в пяти километрах есть еще одно тихое местечко, вот там и переждем!

* * *

Заглянули на хуторок, встретившийся по дороге, где в одиночестве проживал общительный восьмидесятилетний дед Матвей; вот он-то и предоставил ночлег. В благодарность за две банки тушенки и шматок копченого мяса он выставил трехлитровую бутылку самогонки, мутной, вонючей, но невероятно крепкой. Так что уже после первого стакана Михаил Свиридов изрядно захмелел и с хозяином, воевавшим еще в Первую мировую, затеял спор, какая война труднее. Хозяин не без гордости извлек из комода две Георгиевские медали, полученные во время Брусиловского прорыва.

— Видал каково! Только на праздник надеваю.

— Ты, дед, припрятал бы свои медальки, — усмехнулся Свиридов. — В нынешние времена за них по головке не погладят. Не в почете!

— Прятать не собираюсь, — буркнул невесело старик, — в шкатулке у меня лежат. А ежели кому-то я нужен, так вот он я, туточки!

— Не жалуешь ты советскую власть, дед, — усмехнулся Свиридов. — С чего это вдруг так? Вроде бы не из богатеев. Чем же она тебе не угодила?

— А чего мне ее любить? — буркнул старик, бросив на постояльца суровый взгляд. — В Гражданскую у меня один сын за белых воевал, а другой к красным подался… Война-то Гражданская уже давно закончилась, а они еще лет пятнадцать за чубы друг друга драли… Пока их обоих не забрали. — Неожиданно старик умолк, припомнив нечто такое, о чем не хотелось бы распространяться, тем более пришлым людям.

— И за что же их забрали? — спросил Свиридов.

— А кто его знает? — печально выдохнул дед Матвей. — В нынешнее время маршалов забирают, а мои-то для них и вовсе сорной травой будут. — Помолчав немного, продолжил: — Даже не знаю, живы ли они… А все еще на что-то надеюсь… Растревожил ты меня, мил человек, давай еще по одной, что ли, глядишь, и как-то полегчает.

— А внуки тебя навещают? — разлил Свиридов в граненые стаканы самогонку.

Храпов весь разговор помалкивал; по его лицу было заметно, что ему есть о чем погрустить. Он лишь потягивал самогонку, закусывая ее мелко нарезанными огурчиками, выложенными на стол. И рассеянно пожевывал малость зачерствевший хлеб.

Выпили разом, единодушно крякнув. Затем энергично задвигали челюстями.

— Дед, а почему у тебя такая самогонка крепкая? — полюбопытствовал Свиридов. — Такой я не встречал, хотя выпивать самогоночку мне приходилось часто.

Трехлитровая бутыль, что господином стояла в центре стола, за разговором незаметно опустела наполовину.

Дед подошел к огромной печи, стоявшей в углу горницы, пошуровал высохшей от старости рукой где-то у самой трубы и вытащил кусок сала, завернутый в холщовую тряпицу. Аккуратно отрезав несколько тонких кусочков, уложил их в небольшую металлическую миску. После чего тщательно завернул шматок и уложил его на прежнее место.

— Угощайтесь, — проговорил хозяин. — Вижу, что люди вы хорошие, так чего жилиться!

— Вот за это спасибо, дед! — обрадованно воскликнул Свиридов. Взяв тонкий кусок, он положил его на хлеб. Вдохнул аромат и старательно зажевал. — А хозяйка у тебя где? Что-то не вижу.

— Померла, — как-то пусто и безо всякой интонации отвечал старик.

Было приметно, что горе у него давнее и уже успело притупиться. Если что и оставалось в опустевшей душе, так только тоска, что всегда соседствует с одиночеством. — Как сынов забрали, так этим же летом ей занедужилось. Помаялась маненько, а потом преставилась.

Старик привычно поднял руку к желтому пергаментному лбу, хотел было перекреститься, но потом, глянув на Свиридова, смотревшего на него в упор, раздумал. Видно, посчитав, что для крестного знамения не самый подходящий случай.

— Значит, ты теперь один?

— Можно сказать, что и так. Забегает ко мне малолетний внучок. Иной раз дрова поколет. А так все один. — Помолчав, продолжал глухо, в простуженном голосе старика чувствовалась давняя обида: — Вот и хочу я тебя спросить, за что мне тогда советскую власть любить, ежели она всю мою семью под корень срубила?

Разлили еще по одному стакану первача. Столь же слаженно выпили. Сальцо оказалось весьма кстати — было нежестким, в меру соленым, с небольшими прослойками мяса. Зажевали дружно, нахваливая кулинарные таланты хозяина.

— Вот даже сейчас взять… Все дороги перекрыты за сотню верст отсюда! Ни машины не пропускают, ни беженцев, проверяют всех подряд! Вот к племяннику своему хочу съездить, он в селе живет, покалеченный с войны вернулся, так попасть к нему не могу.

— А чего это вдруг так строго стало? — осторожно поинтересовался Свиридов, накладывая тонкий кусочек сала на хлеб.

— А хрен его знает! — охрипшим голосом отозвался старик. — Вот ты грамотный человек, старший лейтенант, объясни мне… Я-то ничего не понимаю, но говорят, что какое-то важное лицо прибывает.

— А может, Сталин решил пожаловать? — пошутил Храпов, молчавший весь разговор.

Старик очень серьезно посмотрел на улыбающегося Храпова и строго заметил:

— А может, и Сталин. Кто ж его знает… Ты вот лыбишься, а в прошлом году к нам сюда Гитлер пожаловал… Так почему бы товарищу Сталину тут не быть? Место-то первостепейное!

— Так уж и Гитлер? — продолжал скалиться Храпов.

Рассуждения старика ему представлялись забавными.

— А я вот тебе говорю — Гитлер! Я его сам видел… как тебя! — продолжал горячо убеждать дед Матвей. — У нас тут в прошлом годе зимой какая-то артиллерийская часть стояла. Немцы все дома позанимали. В моей хате тоже немецкий капитан жил. Вот на этой табуретке, что ты сидишь, любил свой шнапс пить, — строго посмотрел на Свиридова старик. — И вот как-то я из дома выхожу, а там вдруг какая-то суматоха началась. Вдруг все чего-то забегали, забеспокоились. Я тогда еще подумал, уж не наших ли танков они боятся? Потом присмотрелся как следует, а у зенитной батареи толпа генералов стоит. Один из них, важный такой чин, что-то говорит другому, одетому во френч. Знаков различия на нем не было, в вот была фуражка с лайковым козырьком. А на верхней губе у него усики были, шириной в два пальца…

— И что там дальше было?

— А ничего и не было. Взял я пару поленьев со двора и в дом пошел. А они дальше потопали. А вот за тем, что с усиками, целая толпа генералов увязалась.

— Сказки ты, дед, балакаешь, но все равно, послушать тебя интересно. Но уж больно ты как-то о Гитлере весело рассказываешь, может, симпатию к ним какую-то имеешь?

— Нет у меня к ним никакой симпатии, — буркнул старик, стрельнув свирепым взглядом. — Я в германскую немцев бил, мог бы и сейчас бить, ежели бы здоровьице позволило… А то, бывает, так скрутит, что и не разогнуться.

За неторопливым разговором была допита бутыль. Сало с хлебом тоже подъели. Вроде бы делать больше было нечего. Без спиртного даже в такой теплый вечер становилось скучно.

— Пойдем спать, — сказал дед Матвей, поднимаясь со стула. — Я вам в горнице постелил, так что располагайтесь.

Когда за стариком закрылась дверь, Свиридов произнес:

— Завтра утром выходим. А сейчас давай спать. Утомил меня старик своими разговорами.

* * *

Попрощавшись с дедом Матвеем ранним утром, неожиданно вдруг расчувствовавшимся (он поочередно прижал каждого к своей тощей груди, а потом с пожеланием «желаю здравствовать» отпустил восвояси), вышли за околицу и бойко зашагали по дороге.

В сторону передовой пешим строем двигались маршевые роты. Как и подобает, шли полностью укомплектованные. Шинель в свернутом виде надета через плечо (обычно в скатке хранилась разная мелочовка). На поясном ремне с обеих сторон от пряжки закреплены подсумки на два отделения, здесь же подсумки для гранат. Позади к ремню прилажен холщовый продуктовый мешок. У правого бедра саперная лопатка и фляжка подвешены. Сумка с противогазом висела через правое плечо. В новом обмундировании, еще не успевшем даже запылиться, они топали из глубокого тыла в сторону передовой линии. Большая часть бойцов еще не нюхала пороха и была призвана для пополнения из запасных частей и истребительных батальонов.

По дороге, громыхая и разбивая гусеницами асфальт, двигались тяжелые танки; дребезжа, в колонне проезжали самоходно-артиллерийские установки. Гусеничные тягачи на специальных платформах буксировали зенитные гаубицы.

— Какая силища на немцев прет, — уважительно проговорил Свиридов, в очередной раз отступая в сторону, чтобы пропустить колонну военной техники.

— Думаешь, немец дрогнет? — просил Храпов.

— Не знаю, дрогнет он или нет, но знаю точно, что ему будет не сладко… Будет, что в радиограмме передать, — проводил он взглядом колонну танков.

— Свиридов, а что будешь делать, если немцы проиграют? — спросил Храпов.

— Странный ты вопрос задаешь, Ерофеев, если бы я тебя не знал, так подумал бы, что ты провокатор или какой-нибудь красный… А только мне все равно, что ты там начальству передашь. У меня просто выбора нет, как с Красной армией воевать. Обратной дороги для меня не существует. А там, глядишь, еще и уцелею. Я бы тебе советовал не задавать больше таких вопросов… тогда целехоньким будешь, — отряхнув с гимнастерки пыль, зло выругался. — Только вчера подворотничок поменял. Сегодня опять нужно будет пришивать, не очень-то хочется из-за подобной мелочи в комендатуру попасть.

Прошли через железнодорожный узел, рассекавший поселок Покровское на две части. Подле одноэтажного здания, побитого осколками, стоял немолодой, с длинными свисающими книзу усами стрелочник и опускал черно-белый полосатый шлагбаум, отрезая путь колонне машин. А по рельсам уже громыхал товарный состав, на котором под туго натянутым брезентом, угадывались контуры танков и самоходных орудий. Тяжело груженный эшелон, слегка стуча на стыках рельс, вызывал уважение своим могуществом у всякого, кто его видел.

Маршевый батальон, судя по говору бойцов, был призван откуда-то со Средней Волги и терпеливо, так же, как и все остальные, ожидал проезда товарного поезда. Бойцы зачарованно всматривались в проносившуюся мимо них силищу.

Наконец скрипуче приподнялся шлагбаум, зависнув в сдержанном поклоне над побитой гусеницами полоской асфальта. Техника, выстроившаяся в очередь, пришла в движение. Послышались отрывистые команды, и маршевые колонны, построенные по четыре, двинулись дальше.

Свиридов с Храповым зашагали следом. Вдоль дороги стояли разбитые войной хаты, лишь некоторые из них, уцелевшие каким-то чудом, были сданы на постой. Подле изб покуривали бойцы и, наслаждаясь нежданно выпавшей минутой отдыха, от души дымили ядреным самосадом. Перебивая друг друга, рассказывали какие-то потешные истории, громко смеясь.

В конце улицы стоял трехэтажный кирпичный дом, у самого входа в который развевалось красное полотнище. Наверняка в мирное время в этом здании размещался сельсовет, а в нынешнее — штаб армии. То и дело в него заходили и выходили офицеры. Немногим далее приземисто растянулся наспех срубленный барак для военнослужащих. Подле входа стояло четверо красноармейцев в выцветших гимнастерках, на лицах печать усталости. По неспешности, с которой они вели разговор, по равнодушию к высоким офицерским чинам, что иной раз проходили мимо, и еще по некоторым другим признакам, известным лишь фронтовикам, было понятно, что они прибыли с передовой.

Неожиданно к бойцам подошел светловолосый старший лейтенант в сопровождении трех автоматчиков, в котором угадывался особист, и попросил показать документы. Равнодушно, угадывая в его требовании рутинную проверку, они достали военные билеты и протянули офицеру. Тот удовлетворенно кивнул, тщательно пролистал каждый документ и позвал их за собой.

По их недоуменным лица и разговору, ставшим вдруг сразу напряженным, было понятно, что бойцы возражали. Наверняка на ближайшие часы у них были куда более приятные планы, нежели чем объяснения в комендатуре. Но старший лейтенант был настойчив, заметно повышал голос и в качестве весомого аргумента показал на группу охраны. Посетовав, бойцы раздраженно покидали недокуренные цигарки в ведро и, сопровождаемые автоматчиками, затопали за рассерженным офицером.

Что-то здесь было не так. Что-то не укладывалось. Бойцов, явно прибывших с фронта, не должны были задержать.

— Постой, — приостановился Свиридов. — Не нравится мне все это. Если бы я был особистом, то в самую последнюю очередь задержал бы этих вояк. А этот даже не постеснялся. Значит, у него есть какие-то серьезные аргументы против них. И на их медальки даже не посмотрел.

Отошли немного в сторонку, пропуская «ЗИС». В его ободранном и пораненном осколками кузове с линии фронта вывозили раненых. Сейчас на передовой было горячо. Две сестрички, молоденькие и пригожие, как весенний цвет, примостившись у самой кабины, приглядывали за ранеными. Солдаты, находившиеся на дороге, приметив красавиц, осыпали их комплиментами, наиболее отчаянные предлагали выйти замуж. В ответ сестрички лишь сдержанно улыбались. Наконец трехтонка обогнала шедшую впереди колонну солдат и устремилась по шоссе в сторону леса, где было уже не столь многолюдно.

— Уж не нас ли они ищут?

— Все может быть.

Из штаба, энергично стуча коваными каблуками по деревянным расшатанным ступенькам, вышел капитан в сопровождении трех автоматчиков из роты охраны и скорым шагом двинулся в сторону большой группы бойцов в полном боевом снаряжении, стоявших в отдалении. Лихо козырнув, коротко представился, а потом что-то строго сказал двум бойцам, стоявшим напротив. Красноармейцы, подбодренные присутствием товарищей, что-то цедили сквозь зубы. Было понятно, что диалог принимает неприятный оборот. В какое-то мгновение капитан для пущей убедительности положил ладонь на кобуру, заставив автоматчиков взять под прицел всю группу бойцов. Парни негодующе покачали головами, а потом, сопровождаемые автоматчиками, зашагали за капитаном.

— Почему они взяли именно этих двоих? — спросил Свиридов. — Капитан даже не потребовал у других документы. А ведь там было человек десять.

— Может, на этих двоих были разосланы ориентировки? Где-то нашкодили. На войне всякое случается.

— Не похоже на то, — встревоженно протянул Свиридов. — Да и не приглядывались они особо. Капитан просто указал на них, вот и все! Он их заприметил издалека и шел прямо к ним. Не нравится мне все это… Вот так подойдут к нам, и ответить ничего не успеешь. Уходить нужно отсюда! Давай поближе к дороге за какой-нибудь колонной. Тут до сорок третьего квадрата недалеко. Там тихо. Переждем. Наши должны быть там.

Глава 5

Тревога

Сорок третий квадрат оказался небольшим, но весьма живописным участком леса с большой поляной, на краю которой расположился хуторок. Трава вокруг него была скошена, а из земли щетиной торчали короткие стебли. К дому, огороженному серым плетнем, примыкал амбар, и где-то внутри двора голосисто и длинно мычала корова — редкая для нынешнего военного времени скотина.

На утоптанной поляне, прямо на торчавших из земли пнях, расположились трое бойцов и о чем-то разговаривали. Не иначе как наслаждались тишиной, обступавшей их со всех сторон. До слуха со стороны шоссе доносился гусеничный лязг и едва различимый шум проходящей автоколонны. Однако щебетание птиц, буквально наполнивших лес, было куда громче всякого чужеродного звука.

Было заметно, что расположились здесь бойцы давно, скатанные шинели лежали рядышком, автоматы покоились на коленях, а сами они, разморенные солнцем, выглядели слегка осоловевшими. Однако продолжали сидеть и, видно, были готовы к куда большему ожиданию.

Приподняв ветку, упруго воспротивившуюся, Свиридов всмотрелся в солдат, сидевших в ожидании. Ничего такого, что могло бы показаться подозрительным или хотя бы насторожить. Вокруг никого. Только живописная идиллия, каковую можно встретить лишь на картинах, а сама троица так и просилась на холст.

В расположившихся на поляне бойцах Свиридов узнал Пелепенко, Джуру и Енукидзе, в недавнем прошлом воспитанников Минской разведывательной школы, а в настоящее время агентов «Абверкоманды-203», действовавшей при армейской группировке «Центр». Начальником органа был подполковник Гёттинг-Зеебург. Команда вела работу против Западного фронта и дислоцировалась в Смоленске, так что переброска агентов в советский тыл не представлялась серьезной задачей.

Время поджимало. Следовало выйти из густой чащи и подойти к ожидающим его агентам. Но Свиридов медлил: где-то внутри него сработал механизм предчувствия, заставивший его действовать поосмотрительнее. А потом, где же остальные парашютисты? Неужели советская контрразведка оказалась столь расторопной, что сумела их вычислить?

Смутное чувство тревоги усилилось, не давая сделать следующего шага. Свиридов, выросший на природе, всегда доверял своим инстинктам. Следовало подчиниться им и сейчас. Важна гармония. Ощутить себя единым целым с окружающей природой. Но вот этого как раз и не получалось — через трещины лопнувшего окружающего пространства удушливо просачивалась враждебность.

— Чего стоим-то? — спросил Храпов. — Выходим?

— Погодь… Не нравится мне все это. Что-то здесь не то, — не сумел передать свои ощущения Свиридов. — Подождем еще немного и…

Договорить он не успел — ветки раздвинулись, и на поляну, держась друг от друга на значительном расстоянии, вышла шеренга из десяти автоматчиков с офицером. Его лицо показалось Свиридову знакомым… Тот шел на значительном отдалении, немного в стороне от общей группы, как будто бы специально не давал себя рассмотреть. Аккуратно, предугадывая в бойцах, сидящих на пнях, серьезную опасность, автоматчики взяли их в полукруг.

— А вот и гости пожаловали, — процедил Свиридов.

Михаил наблюдал за происходящим, затаив дыхание. От его пытливого взгляда не ускользнуло, как Джура, сидевший немного поодаль, пододвинул к себе автомат. Двое других напряженно посматривали на приближающихся автоматчиков.

— Надо им помочь, — негромко произнес Храпов.

— Тихо, — прервал Свиридов. — Может, еще и обойдется. Они люди опытные, еще и не в таких переделках бывали, документы у них тоже в полном порядке.

Старший лейтенант остановился в нескольких метрах от сидящих — весьма удобная позиция для ближнего боя. С такого расстояния уж точно не промахнешься. Офицер что-то сказал сидящим бойцам, те приподнялись, взяли скаты шинелей, кругами лежавшие на траве.

— Военная контрразведка… Спрашивает о противогазах, — напрягая слух, пояснил Свиридов. — И какого рожна они им понадобились?

Джура что-то произнес в ответ. Обстановка на лугу усложнялась. Старший лейтенант что-то резко сказал группе автоматчиков. Двое из них, отделившись, направились к диверсантам, а когда до них оставалось всего лишь три шага, Джура неожиданно вырвал из-за спины автомат. Выстрелить он не успел — упал в траву скошенный короткой очередью. Пелепенко и Енукидзе в кувырке бросились в противоположные стороны, успев пальнуть еще до того, как коснулись земли. Короткая очередь заставила пригнуться подступившего контрразведчика. Пелепенко нырнул под куст, откуда открыл стрельбу короткими очередями. Смершевцы умело рассосредоточились, а Енукидзе, продолжая катиться по земле, стрелял из автомата, не давая возможности преследовать.

В ответ три скупых выстрела, контрразведчики хотели взять их непременно живыми.

— Может, самое время им помочь? — предложил Храпов. — Ударим неожиданно из двух автоматов, и они отойдут.

— Не отойдут… Нам о задании нужно думать, спалимся в секунду! Через несколько минут сюда целый батальон автоматчиков прибудет. Мы им уже ничем не поможем! Все — уходим.

Отпустив гибкую ветку, Свиридов зашагал в глубину леса. Слушал, как за ним шумно, цепляя носками сапог выступающие из земли коренья, торопится Храпов.

Неожиданно стрельба возобновилась. Стреляли с двух сторон. Потом вдруг раздались пистолетные выстрелы. Им в ответ короткие автоматные, а потом вдруг все разом смолкло.

Свиридов приостановился, вслушиваясь в шорохи леса, а потом ускорил шаг.

Глава 6

Допрос диверсанта

За прошедшие полчаса Романцев с охраной из дивизионного отдела СМЕРШ задержал восемь человек, оказавшихся без противогазов. Выяснилось, что четверо из них были дезертиры, дела которых тотчас передали в военную прокуратуру, еще трое прибыли из госпиталя с последним пополнением и потому не слышали о приказе командующего армией, их отправили в свои части. Оставался последний — двадцативосьмилетний капитан, который уже два битых часа томился в комендатуре под присмотром автоматчиков из роты охранения и находился в полном неведении относительно своей дальнейшей судьбы.

Интуиция подсказывала Тимофею Романцеву, что с ним что-то не так. Но вот что именно, он не сумел бы объяснить даже себе. Возможно, что это и есть то самое пресловутое «звериное чутье», которое известно каждому оперативнику, долго пребывающему на линии фронта. Присутствие близкой смерти до предела обостряет чутье. Нечто подобное происходит с охотником, идущим по следу сильного и опасного зверя, и нет твердой уверенности, что он также не идет по твоим шагам и что именно ты выйдешь из этого поединка победителем.

На первый взгляд с капитаном пехоты Малюковым все было в порядке. К документам не придерешься, присутствовали все тайные метки. Вел он себя спокойно и очень даже уверенно, как человек, привыкший к военной дисциплине и бывавший на передовой. Даже доверительно улыбнулся, передавая личное оружие, и пошутил:

— Вы с ним поосторожнее. Оно мне еще понадобится, чтобы врагов расстреливать.

— Разберемся, — буркнул Тимофей Романцев, почувствовав, что неприязнь к задержанному только усилилась. Каким-то особым чувством, базирующимся на жизненном опыте и повышенном уровне наблюдательности, осознал, что перед ним сидит настоящий волчара, которого просто так не разговоришь. Вот только особенность ситуации заключалась в том, что сам он был волкодавом.

Расположившись в приемной, распорядился:

— Привести ко мне задержанного Малюкова.

Через несколько минут сержант охраны привел капитана. Был он без ремня, с расстегнутым воротником. Старший лейтенант Романцев внимательно всмотрелся в его лицо, пытаясь отыскать хотя бы какие-то перемены за прошедшие часы, но его встретил все тот же спокойный взгляд и дружеская располагающая улыбка, красноречиво говорившая: «Обиды не держу, старший лейтенант. Прекрасно понимаю, работа у тебя такая».

— Садитесь, — показал Романцев на стул, стоявший по другую сторону стола.

Капитан Малюков, поблагодарив едва заметным кивком, присел.

— И о чем пойдет у нас разговор?

— Как давно вы на передовой? — спросил Романцев.

— С сентября сорок первого, — просто ответил капитан. — Разрешите закурить. А то мою зажигалку забрали, а табачок без огня не распалишь, — посетовал капитан.

— Зажигалку вернем, но потом… По уставу не положено. — Старший лейтенант Романцев пододвинул коробок со спичками: — Возьмите.

Капитан извлек из кармана пачку с папиросами. Привычно смял полый фильтр и сунул его в уголок рта. После чего, чиркнув о коробок спичку, задымил табачком. По комнате распространился сладковатый запах «Герцеговины Флор».

Внутри Романцева зародился холодок, знакомый каждому охотнику, вставшему на свежий след. Собственно, он и был самым настоящим охотником, правда, его цель — человек, хищник куда более опытный и изворотливый, требующий у него особых качеств. И одного интеллектуального и физического превосходства в столь сложном противоборстве было явно недостаточно. Следовало обладать интуитивной проницательностью, чтобы распознать врага в самых неочевидных ситуациях.

Сейчас был тот самый случай.

— Значит, предпочитаете «Герцеговину Флор»? — дружески спросил Тимофей.

— Именно так, — широко улыбнулся капитан. — Надеюсь, контрразведкой не запрещено? Все-таки такой табак курит сам товарищ Сталин.

— Не запрещено, курите, — усмехнулся Тимофей Романцев. — Вот только где же вы им разжились? Любой табачок на передовой редкость, даже офицеры раскуривают махорку, а уж «Герцеговина Флор»… — Романцев сделал затяжную паузу, — это и вовсе неслыханно!

— Достался по случаю… В госпитале с лейтенантом одним лежал… танкистом. Как-то закорешились мы с ним, вот он и презентовал мне две пачки. Ему эти папиросы жёнка привезла… Я ведь тоже до этого махорку курил, вот только она закончилась. А «Герцеговину Флор» я не каждый раз курю, только по особому случаю.

— Для форса, что ли?

— Можно сказать, что и так.

— А сейчас какой случай?

— Никакого. Была бы махорка, так закурил бы ее.

— А куда вы направляетесь?

— В запасной полк армии. В предписании написано…

— А из какого госпиталя вы прибыли?

— Вяземский военный госпиталь номер пять. — Широко улыбнувшись, добавил: — Наверняка там одна сестричка меня вспоминает… Впрочем, мне тоже есть что повспоминать. Кроме раны, она мне еще и душу подлечила.

— А куда было ранение?

— Сквозное ранение бедра. — Папиросу он уже докурил и положил окурок в стеклянную пепельницу, предварительно затушив огонек. — На первый взгляд вроде бы ничего серьезного, но проваляться пришлось с месяц. Если не верите, могу показать, где именно.

— Не нужно. Я верю. — Подняв небольшой пакет с бумагами, продолжил: — Вот здесь написано, что вы сначала лежали в полевом госпитале, а только потом были переведены в Вязьму.

Пожав плечами, капитан отвечал:

— Все так. Сначала был в медсанроте. Провалялся там несколько дней, а уже потом перевезли в Вязьму.

— Вот только в выписке из госпиталя написано, что у вас еще был сепсис. Как же удалось выкарабкаться? В полевых условиях часто это верная смерть, — сочувственно покачал головой Романцев.

— А вот здесь, товарищ старший лейтенант, просто повезло, — вздохнул Малюков. — Тут ведь как карта ляжет, никто полного выздоровления не обещает… Я хоть и не верующий, но, видно, за меня кто-то очень крепко молился, если удалось выжить.

— Понятно. Так тоже бывает. А как звали ту сестричку, которая вас вспоминает?

Красивые губы капитана широко растянулись:

— А как же еще могут звать ангела-хранителя? Конечно же, Надежда!

Чтобы противника почувствовать, одних глаз недостаточно, его нужно ощутить кожей, спинным мозгом, так его можно переиграть.

У входа в комнату стоял сержант, внимательно вслушивающийся в разговор. В ладонях, потемневших от загара, автомат, указательный палец предусмотрительно держал на спусковом крючке, за плечами у него боевой опыт. Не подведет! Видно, и он ощущал опасность, исходящую от капитана, как будто бы сидевшего безмятежно.

— Видно, договаривались встретиться с ней после войны?

— А то как же, — довольно отвечал капитан. — Пообещали писать друг другу каждый день. Признаюсь честно, товарищ старший лейтенант, я на ней жениться обещал. Кто знает, может быть, и женюсь, если где-нибудь не убьют. Или еще раз не влюблюсь.

— Встречи вам с ней я не обещаю, а вот поговорить можно прямо сейчас. Я ведь и телефон госпиталя узнал. Связь у нас здесь хорошая, двенадцатиканальная, так что дозвонимся без проблем. — Подняв трубку, Тимофей Романцев произнес: — Соедините меня с Вязьмой, пятый госпиталь… Да, подожду, — ободряюще посмотрел на Малюкова, сидевшего молча. — Ага, хорошо… Это Пятый вяземский госпиталь? Я вот по какому делу звоню, я старший лейтенант военной контрразведки Романцев. У вас работает медсестра Надежда?.. Нет… Может, раньше работала, сейчас время такое… И никогда не работала… Хм, странно. А вот ответьте мне на такой вопрос, двадцатого июня к вам поступил капитан Малюков… Он до конца долечился?.. Да, подожду… Тоже не поступал.

Служба в прифронтовой полосе обострила чувства Романцева до предела. Чтобы выжить в противостоянии с врагом, нужно уметь просчитывать его шаги, предвидеть возможную опасность и умело противостоять ей. Вроде бы ничего еще не произошло — Малюков продолжал сидеть на стуле, но внутри Романцева зазвучал какой-то тревожный камертон, отзываясь на изменение в настроении задержанного. В какой-то момент Романцев осознал, что находится на краю гибели. Пачка папирос, что Малюков держал в руке, неожиданно блеснула лезвием, и Романцев инстинктивно отпрянул в сторону. Выброшенное лезвие со стуком ударилось в стену и отскочило в сторону.

Подскочивший сержант с коротким замахом ударил Малюкова в шею прикладом автомата. И уже падающего, с силой поддел носком сапога, откинув в противоположный угол комнаты.

— Лежать! — заорал боец, направив на распластанного капитана автомат.

Диверсант и не думал подниматься, оперевшись спиной об угол комнаты, затравленно посматривал на Романцева, поднявшего пачку.

— «Герцеговину Флор», значит, куришь… как товарищ Сталин, — хмыкнул Романцев. — Ловко! А табачок-то у тебя с сюрпризом. Это у вас в абвере такие пачки мастерят? — внимательно осмотрев пачку со всех сторон спросил Тимофей.

— Повезло тебе, старший лейтенант, считай, что второй раз родился.

Тимофей Романцев разодрал пачку, на стол бесхозно посыпались папиросы. В самое дно была вмонтирована небольшая трубка со сжатой пружиной. Достаточно лишь нажать на кнопку, как упругий механизм с силой выбрасывал клиновидное стальное жало. По длине оно было небольшим, но достаточным, если уж не убьет, так непременно выведет противника из строя.

Теперь понятно, откуда у него возникло чувство опасности. Тимофей понимал, что его спасло предвидение, неожиданно обострявшееся всякий раз при контакте с противником. Сам он еще не осознал, что повстречался с врагом, но память, уже получив оперативную информацию, успела ее обработать и подготовить его к опасности; включила в нужный момент отработанные до автоматизма рефлексы.

— Занятная штуковина, — положил в карман трубку Тимофей, — может, и мне еще пригодится. — А теперь давай поговорим пообстоятельнее. Поднимайся… Садись. Нервы дрогнули, не выдержал, — посочувствовал Романцев. — А ведь я никому не звонил. Провел я тебя, что же ты так по-глупому попался?

— Ах вот оно что, «на пушку», значит, меня взял. А ты молодец, не ожидал… Поначалу ты мне простоватым показался, а ты вон что выкинул. Признаю, переиграл ты меня.

— Назови свою настоящую фамилию? Когда начал служить немцам и при каких обстоятельствах.

— Тебе придется очень постараться, чтобы меня разговорить.

Тимофей Романцев невольно усмехнулся:

— Постараться, говоришь… Вот только для старания у меня времени нет. Это тебе нужно будет очень постараться, чтобы убедить меня не передавать тебя под охрану. Три дня назад одного такого задержали, старостой у немцев служил. Так его саперными лопатками зарубили… при попытке к бегству. Вот и думаю, что ты тоже можешь в бега удариться!

— Не сделаешь, я тебе живой нужен.

— Ты мне нужен разговорчивый. А теперь ответь мне, кто ты? Кто входил в твою группу и какое у вас было задание?

— Меня не расстреляют?

— Ничего не могу тебе обещать. Все будет зависеть от того, насколько ты будешь с нами искренен.

— Хорошо… Меня зовут Кононов Герасим Петрович. Я бывший лейтенант Красной армии Триста сорок четвертого полка Шестьдесят пятой армии первого формирования. Тридцатого апреля сорок второго года, когда меня послали в разведку, я перешел к немцам.

— Добровольно, значит.

— Да.

— Почему изменил родине?

— До войны я работал заведующим складом… Ну и продавал налево кое-какие вещички. Потом меня уличили. Когда из предварительного заключения меня везли на допрос, удалось бежать прямо из-под стражи. А потом через знакомых достал подпольный паспорт и сменил свою фамилию на Малюков. А тут вдруг в батальон новое пополнение поступило. А с ним мой сосед бывший, который меня знал под прежней фамилией. Вот он и бросился ко мне на шею, Герасимом меня называл, говорит, что хорошо хоть кого-то из старых знакомых встретил… А ведь в роте меня как Нестора знали… Предчувствовал, что мне все это боком выйдет, так оно и произошло… А через пару часов меня в особый отдел вызывают. Тут как раз наши в разведку пошли, ну я и напросился к ним, а как случай представился, так к немцам перешел.

— Что было дальше?

— Сначала попал в Глуховский лагерь для военнопленных, это в Полтавской области, потом отправили в Псковский лагерь для диверсантов.

— С чего это вдруг такая честь? — усмехнулся Романцев.

— Сам не пойму, видно, приглянулся… Но ничего хорошего для немцев я не сделал.

— Не сделал или не успел?.. Ладно, это мы еще перепроверим. Какие были твои задачи?

— Не знаю, какое задание было у шестерых, они получали свой инструктаж… Но мы должны были взорвать два железнодорожных моста через Вязьму.

— Где именно?

— У села Исакова и у Можайска. Дальше должны были организовать наблюдение за железными дорогами в направлении Вязьма — Москва. Узнать, какие воинские части и подразделения дислоцируются поблизости. Номера дивизий, полков, которые вскоре должны отправиться на фронт. Выведать, какая техника идет к линии фронта и какая содержится в резерве. Предполагалось, что я устроюсь куда-то на жительство, как нас уверили, документы у нас вполне надежные.

— Когда радист должен выйти в эфир?

— Желательно сразу же после приземления.

Лучшего места для радиоэфира, чем местные леса, где каких-то несколько месяцев назад проходили ожесточенные бои, подобрать было трудно. Некоторые леса и пашни до сих пор стояли заминированными, так что местное население туда не шастает. А в землянках, еще не осыпавшихся, можно переждать весьма длительное время. Значит, диверсантов следует искать именно там.

— Командир группы Свиридов?

— Так точно.

— Сколько вас было человек?

— Вместе со мной пятнадцать. Мы должны были встретиться сразу после приземления, но у нас не получилось. Выброска десанта произошла через большие интервалы, а потом был сильный ветер и нас разбросало. Некоторое время я пытался разыскать своих, а потом, когда условленное время вышло, я ушел.

— Покажите резервное место встречи? — разложил Тимофей Романцев перед диверсантом карту.

Некоторое время тот всматривался в название местности и водил заскорузлым пальцем по горизонтальным линиям, а затем уверенно объявил:

— Вот здесь, в сорок третьем квадрате…

— Когда именно?

— Сегодня в четыре часа вечера. — Тимофей Романцев невольно глянул на часы. Оставалось сорок пять минут. — Если кто-то не сумеет в срок выйти в этот район, встречаемся в Вязьме во Введенской церкви. В нынешнее время появилось много верующих, так что наше появление никого не удивит.

— Как собирались взрывать мосты?

— Магнитными минами. Ничего особенно делать не нужно, просто прикрепить их на металлические опоры, и все! Мины настроены на звуковые колебания, взрываются в тот самый момент, когда поезд проходит по мосту.

— Интересные вещи ты рассказываешь. Обещаю тебе, что мы с тобой еще поговорим. А сейчас в камеру его, — распорядился Романцев. — Пусть соберется с мыслями.

Диверсант поднялся.

— Руки за спину, — строго приказал конвойный. И когда тот подчинился, не менее строго сказал: — На выход!

Пошел уже третий месяц, как Тимофей Романцев возглавлял особый отряд СМЕРШ Западного фронта. Работать приходилось по всем армиям, а потому катастрофически не хватало людей. Сегодня две группы он отправил на поиски парашютистов, и теперь в его распоряжении оставалось десять автоматчиков.

— Собирай людей, и едем в сорок третий квадрат, — сказал Романцев заместителю начальника отряда старшине Захарчуку. И, подхватив с вешалки фуражку, вышел из комнаты. — Это недалеко отсюда, километрах в десяти.

Подошел боец и протянул Романцеву конверт:

— Товарищ старший лейтенант, вам письмо.

Письмо было от Зои, жены. По телу пробежалась приятная волна. Ее письма были согревающими, сильными, так эмоционально писать и откровенно высказывать свои чувства способна только любящая женщина. Романцев поймал себя на досаде, вспомнив о том, что не успел ответить на предыдущее письмо. Наверняка Зоя волнуется.

Некоторое время он боролся с соблазном, чтобы тут же, под взглядом бойца, прочитать письмо, но, пересилив себя, сунул послание в планшет.

— Пошли!

* * *

Автоматчики дружно загрузились в основательно потрепанную полуторку, имевшую немалую боевую биографию. Лобовое стекло в грузовике было прострелено в двух местах, и оставалось только удивляться, каким образом пули не зацепили водителя. Высокий борт, вполне еще справный, лишь у самой кабины вырвало край крупным осколком, и теперь расщепленные доски занозисто торчали, угрожая разодрать обмундирование. Поломанные доски следовало поменять или хоть как-то подлатать, но как-то все не доходили руки.

Старший лейтенант Романцев сел на командирское место рядом с водителем, и полуторка, гребя разболтанным и расшатанным на дорогах войны металлом, заколесила по узкой полоске серой дороги, кое-где залатанной кусками асфальта; в других местах, где ямы от разрыва снарядов были особенно глубокими, их просто засыпали щебнем и тщательно утрамбовывали танками. А потому рессоры, испытывая дополнительную нагрузку, гнулись и скрипели, заставляя чертыхаться автоматчиков, казалось бы, привыкших за годы войны к повальному бездорожью.

Подкатили к смешанному темному лесу, угрюмо шелестевшему густыми кронами. Война затронула и его — у самой опушки стояла могучая липа, ствол которой был разворочен взрывом, и из покореженного нутра некрасиво торчали длинные щепы и просматривалась рыхлая сердцевина. Несмотря на полостную рану, дерево справлялось, продолжало жить и идти в рост; хмуро и басовито шелестело могучей и густой кроной, в толстых ветвях которой обжились голосистые пичуги.

Далее полуторке не пройти. Там, где когда-то была дорога, образовалась огромная яма, залитая до самых краев водой. По обе стороны, колюче и враждебно ощетинившись растопыренными ветками, произрастали вязы. Столь крепкую рать не объехать, а потому, сгрузившись, контрразведчики решили топать пешком.

Даже в глубине леса, где, казалось бы, не было ни военных подразделений, ни активных боевых действий, едва ли не на каждом шагу можно было увидеть следы войны, уходящей на запад. Прямо из земли истлевшим тряпьем выглядывало темное немецкое обмундирование. Валялись дырявые каски, простреленные пулями, разодранные осколками и протравленные ржой. Между стволами просматривалась самоходка устарелого образца, виновато уткнувшаяся стволом в землю.

Здесь проходил скоротечный, суровый и безымянный бой, каковых на просторах России было немало. Со столь же неизвестными солдатами, укрытыми кое-где опавшей листвой, а кое-где наспех зарытыми.

— Идем тихо, — предупредил Тимофей Романцев. — Смотреть под ноги, чтобы ни одна ветка не треснула.

Предупреждение было излишним. Народ в отряде собрался бывалый. Ходить по лесу умели все, так что их осторожности могла бы позавидовать даже рысь.

Прошли метров триста по грунтовой дороге, местами заросшей крапивой и кустарниками, когда вдруг через ветки дальнего ряда ельника пробилась светлая полоса — не иначе как поляна. Приложив палец к губам, старший лейтенант двинулся вперед; ноздри раздуты, глаза хищно всматривались вперед, в этот момент Романцев напоминал осторожного хищного зверя, вышедшего на свежий след добычи.

Подошли к самому краю поляны и через ветки рассмотрели трех бойцов в гимнастерках, сидевших на пнях. Скатки шинелей, напоминающие спасательные круги, лежали на скошенной траве. В полном боевом снаряжении, включая сумки для гранат. А вот противогазов при них не было. В значительном отдалении просматривался хуторок, огороженный высоким плетнем, сбегавшим в низину, заросшую сиреневым клевером и желтоголовыми ромашками.

— Выходим, — негромко произнес старший лейтенант Романцев и, отстранив от себя упругий лапник, шагнул на поляну.

Был уверен, что следом, растянувшись в шеренгу и держась на значительном расстоянии друг от друга, оставляя тем самым возможность для маневра, вышли бойцы, охватывая вполукруг сидящих на пнях красноармейцев.

Шли неторопливо, размеренно. До них было метров шестьдесят, расстояние, с которого парашютисты могли бы принять бой. Пусть неравный, но очень серьезный для вышедших на поляну контрразведчиков. И шансы, чтобы уйти в лес, у них были бы немалые.

Достаточно пройти еще метров пятнадцать, и такой возможности им более не представится. Далее смершевцы будут контролировать каждый их жест, каждое движение, даже малейшие нюансы мимики.

Тимофей Романцев поймал себя на том, что крепче сжал рукоять пистолета, ожидая выстрела. Вот сейчас ближайший их них рванет автомат и пальнет короткой очередью. Но в их поведении не было ровным счетом ничего такого, что заставило бы заволноваться или хотя бы напрячься. Диверсанты напоминали обыкновенных бойцов, вернувшихся с передовой, уставших от войны. И вот теперь, расположившись на поляне, вместо громыхания пушек слушали пение соловьев.

Приблизившись на расстояние десяти шагов, Тимофей представился:

— Старший лейтенант СМЕРШа Романцев. Предъявите документы.

— Что-нибудь не так, товарищ старший лейтенант? — добродушно спросил боец восточной наружности.

— Все так. Просто обычная проверка. Семенов, Соколов, проверьте документы, — обратился он к бойцам, стоявшим рядом.

Красноармейцы дружно поднялись, в намерении продемонстрировать документы. Было видно, что двое впередистоящих расстегнули нагрудные карманы, чтобы извлечь удостоверения личности. Романцев внимательно следил за их руками. Только третий, находившийся немного позади, скрываемый спинами приятелей, как-то заметно медлил. Тимофей Романцев смотрел прямо на него, буквально физически ощущая исходившую от него опасность. То же самое чувствовал и сержант, двигавшийся по левую сторону от него. И не ошибся. Диверсант выхватил из-за спины автомат, и, прежде чем он успел нажать на курок, сержант пустил ему в грудь короткую очередь, заставив в падении широко раскинуть руки. Двое других диверсантов, словно по команде, в кувырке, бросились в разные стороны, застрочив длинными очередями в надвигающихся контрразведчиков. У Черных, стоявшего ближе всех, сбили с головы пилотку, заставив его сильнее вжаться в землю.

— Не стрелять! Брать живыми!! — срывая голос, закричал Романцев.

Диверсанты умело, используя кувырки и короткие рывки, приближались к лесу. Контрразведчики, растянувшись в цепь, скорыми перебежками наступали на диверсантов, стараясь автоматными очередями отрезать их от леса. Встречный бой приобретал все более жесткий характер, протекал быстро. По фронтовому опыту Тимофей Романцев знал, что удача на стороне того, кто более беспощаден и дерзок, кто думает неординарно, отринув привычные схемы. Расстояние между ними было небольшим: всего-то рывок, чтобы осуществить захват. По напряженным лицам бойцов Тимофей видел, что они готовы и только выбирали подходящую секунду, чтобы броситься вперед. Диверсанты успели закатиться за пригорок, где чувствовали себя в полнейшей безопасности и, приберегая патроны, вели стрельбу короткими очередями. За их спиной, в нескольких секундах стремительного бега, возвышался лес, где достать их будет куда труднее, чем на открытой поляне. И диверсанты готовы были пойти на риск.

Махнув рукой, Тимофей Романцев дал знак контрразведчикам, находящимся на самом краю, усилить огонь. Его поняли мгновенно, тотчас с обеих сторон зазвучала усиленная стрельба, не давая диверсантам поднять головы.

— За мной, — сказал Романцев старшине, лежавшему рядом.

Поднявшись в полный рост и с пистолетом у самого пояса, Тимофей побежал прямо на бугры, за которыми улеглись диверсанты. В какой-то момент пальба умолкла, давая возможность нападавшим осуществить бросок. И сразу же из-за бугра появилась фигура диверсанта с автоматом в руках, целящегося прямо ему в корпус. Романцев осознавал, что в следующее мгновение прозвучит выстрел. И тело, приученное к боевым рефлексам, метнулось влево и вниз. Он услышал, как справа от него над самым плечом нервно и зло просвистела стайка рассерженных пуль. Стремительно встав на колено, Тимофей выстрелил прямо в плечо диверсанту, не давая ему возможности произвести второй выстрел.

Тот громко вскрикнул, как-то нелепо выронил из рук автомат и плюхнулся на землю. Подскочив, Романцев, подавляя всякую попытку к сопротивлению, с размаха ударил рукоятью пистолета ему в лицо. Не без злорадства отметил, что под рукой что-то хрустнуло, и закричал прямо в брызнувшей кровью рот:

— Лежать!

Слева возникла какая-то возня, прозвучало сдавленное покрякивание. Периферийным зрением уловил, что дюжий старшина, взгромоздившись на худосочного диверсанта, остервенело, поскрипывая от злобы зубами, наступив ему коленом на пояс, стягивал за его спиной вывернутые руки.

— Не двигайся, мать твою!.. — басовито гудел старшина, отвесив диверсанту оплеуху.

Подошедшие бойцы с интересом и без злобы посматривали на плененных диверсантов. Враг был побежден, можно было и расслабиться, хотя каждый понимал, что сегодняшний день для кого-нибудь из них вполне мог быть последним. Но курить махорку было рано, следовало немного потерпеть. Но ничего, после такого ожидания табачок покажется ядренее.

Из простреленного плеча диверсанта сочилась кровь, он глухо постанывал. Оказывать помощь ему никто не торопился. Другой, со связанными руками, был посажен старшиной на траву и исподлобья зыркал на обступивших его бойцов.

— Вот их военные билеты, — старшина протянул документы Романцеву. — В вещмешке еще деньги лежат. Не знаю сколько, но очень много!

— Ничего, посчитаем.

Тимофей внимательно пролистал документы, после чего запрятал в планшет.

— Старший лейтенант, мне бы перевязку на плечо, а то весь кровью изойду, — пожаловался раненый диверсант. — А потом…

Тимофей давно взял себе за правило не входить в разговор с задержанными. Врага следовало обесточить; отобрать всякую надежду на благоприятный исход; деморализовать; навязать свою волю.

Хлесткий удар по лицу заставил диверсанта умокнуть.

— Назови свою фамилию, мразь!

— Рядовой Егоров, — проговорил тот, стараясь не смотреть на старшего лейтенанта.

Ударив ногой в грудь, Романцев опрокинул диверсанта на спину. И, наклонившись, произнес с ненавистью в самое лицо:

— Я спрашиваю, как твоя настоящая фамилия, фашистская гадина?! Ты меня хорошо понял?!

Внутри диверсанта случился какой-то психологический надлом, что было видно по его глазам, враз потухшим. Все пути к отступлению были сожжены, и не оставалось ни малейшей возможности, чтобы выбраться из этой передряги живым.

— Понял… Младший сержант Савельев.

— Когда попал в плен? Где служил до измены родине? — тряхнул Тимофей за грудки немецкого агента.

Отерев рукавом кровь с разбитой губы, заговорил:

— В плен попал в октябре сорок второго, под Сталинградом. Служил в Тридцатой стрелковой дивизии Шестьдесят второй армии. В фильтрационном лагере в поселке Степное, под Курском, был завербован сотрудником абвера штурмбанфюрером СС Фридрихом Ульке.

— Кто в вашей группе старший?

Диверсант кривился от боли, едва сдерживая прорывающийся через стиснутые зубы стон.

— Командир группы капитан Свиридов.

— Это его настоящая фамилия?

— Нет, псевдоним. Не думаю, что кто-то в отряде знает его настоящую фамилию.

— Ах ты падла! — прошипел агент, сидевший рядом. — Как мы тебя сразу не распознали!

Повернувшись, Романцев без сожаления выстрелил диверсанту в лоб. Этого не разговоришь, слишком идейный попался.

— Оттащите эту падаль в сторону, чтобы он здесь не смердел, — распорядился старший лейтенант.

Двое бойцов, взяв убитого за ноги, оттащили подальше в густую высокую траву. Закурили табачок с чувством исполненного долга.

— Почему его не было с вами? — спокойным голосом спросил Романцев, как если бы ничего не произошло.

— Я не знаю… Мы его ждали на месте приземления, но он не объявился. Он должен был прийти и сюда, но тоже не подошел. Может быть, что-то с ним случилось… А может, чего-то почувствовал. Он невероятно осторожный и опытный. Свиридов не однажды бывал за линией фронта.

— Он сам об этом рассказывал?

— Просто обмолвился. Пожалуйста, прошу вас, сделайте что-нибудь с этой раной. — На выпуклом шишковатом лбу диверсанта выступили крупные капли крови. — Я больше не могу терпеть… — скривился он от боли.

— Старшина, — обратился Романцев к заместителю, — вколи ему обезболивающее, да и рану перевязать нужно.

— Сделаем, товарищ старший лейтенант, — охотно отозвался Захарчук.

Вскрыв индивидуальную аптечку, он ввел инъекцию новокаина, после чего умело перебинтовал рану.

— Все забываю у тебя спросить, старшина, где ты так наловчился с медикаментами обращаться?

— Так я же фельдшер, товарищ старший лейтенант, — заулыбался Захарчук, — привычный к этому делу.

— А чего же ты не в санчасти?

— Не мое это… В контрразведке веселее.

Из-за куста торчали сапоги убитого диверсанта, невольно приковывая внимание. Тимофей Романцев внимательно посмотрел на часы — до окончания отведенного времени оставалось двенадцать часов. Полковник Мишин был не из тех людей, что забывают о сроках. Если сказал сутки, значит, так тому и быть. Ровно через двадцать четыре часа он потребует доложить о результатах. В худшем исходе рассчитывать на милосердие не следует.

Лицо диверсанта слегка порозовело, теперь он чувствовал себя значительно лучше.

— Что он за человек, командир вашей группы?

— Хм… Просто так и не ответишь. Волевой, сильный. Способный подчинить себе людей. Причем он это делает не столько силой, сколько убеждением. Перед достижением цели не останавливается ни перед чем. Реакция у него мгновенная, решения принимает молниеносно. Изворотлив, гибок, хитер. Способен просчитать даже самую сложную ситуацию на несколько шагов вперед. Вам придется изрядно постараться, чтобы его отловить.

— Куда он мог пойти?

— Мы договорились встретиться в Вязьме во Введенской церкви. Но не думаю, что он там объявится.

— Где магнитные мины? Они где-то спрятаны или их вам должны передать?

— Вы и о них знаете?

— Мы много чего знаем.

— Магнитные мины Свиридову должен был передать его человек. Он знает его лично. А кто он такой, мне неведомо.

— Чего разлегся? Поднимайся. Мы с тобой еще в отделе поговорим.

Глава 7

Шифровка

Скорым шагом, зная, что радист топает следом, Михаил Свиридов зашагал по грунтовой дороге. Судя по тому, что в некоторых местах она изрядно заросла, ездили по ней редко, разве что в случае крайней необходимости. Основная магистраль, по которой двигались передовые части, находилась в километре отсюда — вот там громыхание будь здоров! Лязг гусениц, протяжные гудки автомобилей и отрывистые команды командиров.

Выходить из леса Михаил не спешил, теперь он представлялся ему спасительной территорией. Нужно было как следует все обдумать. Что же с отрядом Енукидзе было не так? Почему советская контрразведка вычислила их? Вряд ли у СМЕРШа были какие-то серьезные ориентировки на агентов. Приготовления отряда проходили в строжайшей тайне, он сам лично отбирал каждого из них. Утечки информации быть не должно. Вне всякого сомнения, офицер контрразведки направлялся к агентам, чтобы арестовать их. Его не интересовали даже документы, значит, все дело в их внешности. Что же с ней было не так, что насторожило контрразведку?

Думай, думай…

Свиридов опустился на поваленное дерево, поросшее толстым ярко-зеленым мхом. Вокруг стояла тишина, тревожимая иной раз какой-нибудь голосистой пичугой, да вот еще в вышине шелестели кроны. Только сейчас, устроившись на бревне, он почувствовал, как сильно устал. Ступни горели так, как если бы он ходил по раскаленной сковороде. Спешить пока было некуда, вот разве что на погибель. Сняв сапоги, Михаил Свиридов размотал портянки и повесил их на бревно — пусть немного проветрятся. Ноги, получив освобождение, сладостно заныли. Свиридов пошевелил пальцами, давая возможность крови разбежаться по сосудам.

Радист присел рядом, глубоко вздохнул. Но снимать сапоги не стал, лишь опасливо повертелся по сторонам, словно бы ожидал нападения.

Где же они могли проколоться?

Обмундирование — полная комплектация, за исключением разве что противогазов. Но с начала сорок второго года в Красной армии их уже никто не носил. Советы более не боялись газовой атаки. Но странно было другое, что Свиридов отметил почти сразу, — все маршевые роты носили сумки с противогазами. Они были даже у бойцов, отправленных в тыл на переформирование. Уж не связано ли задержание группы Енукидзе с тем, что противогазов при них не было. Ведь сначала контрразведчики задержали трех солдат у штаба, не имеющих противогазов. У барака для военнослужащих контрразведчики подошли именно к тем, кто тоже не имел сумок с противогазами.

Михаил Свиридов невольно хмыкнул. Теперь все становится на свои места. Русские хитры на выдумки, могли отдать приказ по армии задерживать всех тех, кто будет ходить без средств защиты органов дыхания. Хитрецы! Значит, каким-то образом СМЕРШ пронюхал об их прибытии и решил принять контрмеры. Что ж, придется действовать более изворотливо.

Свиридов вытащил из вещмешка пачку «Казбека», выудил из нее папироску и сладко затянулся.

По лесу прошелся ветерок, приятно остудив ноги. Подниматься не хотелось. Собственно, и спешить уже более было некуда. Скорее всего, из всей группы они остались вдвоем. А на месте встречи в Вязьме, куда они так торопятся, их поджидает засада. Значит, нужно придумать что-то похитрее.

Докурив папиросу, Михаил Свиридов не стал выбрасывать фильтр, аккуратно запрятал его в прогнившее нутро дерева и, взяв подсохшие тряпки, принялся обуваться.

— Противогазы нам нужно, Ерофеев, — коротко произнес он.

— Какие еще противогазы? — удивленно посмотрел радист на Свиридова. Старший лейтенант начинает заговариваться, встреча с советской контрразведкой здорово ударила ему по мозгам.

Михаил Свиридов внимательно посмотрел на Храпова. Похоже, что тот ничего не понимал, а объяснять не хотелось.

— Те самые, что нам жизнь спасут. — Вытащив вещмешок, он достал из него две пачки «Казбека», настоящее богатство в прифронтовой полосе, и приказал: — Обменяй эти папиросы на два противогаза. Старайся офицерам не попадаться. — Отвечая на немой вопрос радиста, добавил: — Я подожду тебя здесь. Ну чего стоишь? Топай!

Ждать Храпова пришлось недолго. Показался он минут через сорок. Торжествующий, что-то довольно насвистывая, он шел по грунтовой дороге, помахивая раздобытыми противогазами. Спрятавшись за дерево, Свиридов внимательно наблюдал за его приближением. Не похоже, чтобы за ним кто-то увязался. Грунтовая дорога просматривалась метров за сто пятьдесят — на дороге никого. В лесу тоже никого не видать. Похоже, что за ним никто не увязался.

Добравшись до поваленного дерева, где должен сидеть Свиридов, он удивленно повертел головой, потом чертыхнулся и опустился на поваленный ствол.

— Все в порядке? — вышел из-за дерева Свиридов.

— Фу ты! — невольно выдохнул радист, убирая руки от автомата. — Ты как привидение. Даже не заметил, когда ты подошел. Вот противогазы.

— Где раздобыл? — взял сумку с противогазами Свиридов.

— Вижу, у дороги какая-то часть расположилась, я подошел к старшине и попросил у него два противогаза за две пачки «Казбека»… Все так, как ты и сказал. Он мне и отдал. Сказал, что как раз два лишних противогаза имеется, двух бойцов в госпиталь отправили.

— Что видел на дорогах? КПП стоят?

— Стоят. Укреплены.

— Мне кажется, что тут не только в нас дело. Что-то серьезное затевается. Наверняка какое-то большое начальство должно нагрянуть. Давай отойдем поглубже в лес, нужно в центр радиограмму передать.

Преодолевая бурелом, прошли поглубже в лес. И здесь, среди буйно разросшегося папоротника, также обнаружились следы войны. В небольшом окопчике, который когда-то тоже был линией фронта, валялся миномет без прицела, а метрах в тридцати от него, подмяв под себя пожелтевший куст, стояла дивизионная пушка. Влажный дикорастущий лес безжалостно поедал следы войны, землянка, наполовину засыпанная, с прогнившими бревнами, дышала прелой землей и холодом. Разрыв снаряда пришелся рядом с ней, основательно порушив.

Свиридов вытащил из планшета листок бумаги с карандашом и, немного поразмышляв, быстро набросал текст. Перечитав написанное, довольно кивнул.

Храпов уже забросил антенну, утяжеленную небольшим грузом, на ветки деревьев, включил рацию и, настроив ее на нужную волну, терпеливо дожидался сообщения.

— Держи, — протянул Свиридов текст. — Смени шифр.

— Вроде бы еще рано.

— Так нужно.

Взяв шифровку, радист прочитал: «Доктору. На месте контрольной встречи в квадрате сорок три нас ожидала засада. Енукидзе, Джура и Пелепенко погибли или взяты в плен. Нам чудом удалось уйти. О судьбе остальных нам ничего неизвестно. Скорее всего, они погибли или были захвачены военной контрразведкой. Выполнение задания ввиду малочисленной группы осложняется. Однако мы продолжаем движение в сторону обозначенного объекта. На дорогах усилен пропускной режим. В радиусе ста километров перекрыты дороги и установлены усиленные КПП. Предполагаем, что меры предосторожности связаны с прибытием на линию фронта какого-то важного лица. Не исключено, что это кто-то из высшего руководства страны. К линии фронта в район Вязьмы продолжают прибывать новые части. Для выполнения поставленных задач требуется пополнение. А также деньги. Немедленно ждем вашего ответа. Макар».

Храпов достал блокнот и принялся зашифровывать текст, когда все было готово, он, взявшись за ключ, уверенно зарадировал. Когда был передан последний сигнал, объявил:

— Все!

— Еще не все, — заявил Свиридов. — Будем ждать ответа.

Радист настроил рацию на прием и принялся вслушиваться в эфирные шумы. Вскоре раздались позывные, и Храпов, взяв карандаш, принялся записывать полученные сигналы.

Михаил Свиридов стоял немного в стороне и нервно покуривал, посматривая по сторонам. Большая часть денег пропала — четыреста пятьдесят тысяч находилось у Енукидзе в вещмешке. А ста тысяч, которые он имел при себе, было явно недостаточно для долгого пребывания в прифронтовой зоне.

Храпов, открыв дешифровальный блокнот, быстро переводил знаки в слова. От усердия он даже слегка закусил губу — сейчас парень напоминал старательного ученика, выполняющего домашнее задание. Оперативный псевдоним Храпова был Заяц, и тот, кто его придумал, был весьма остроумный человек. Во внешности радиста было немало того, что роднило его с грызуном.

— Готово, — протянул Храпов исписанный листок.

Свиридов взял радиошифровку. «Макару. Информация о прибытии высшего должностного лица на линию фронта заслуживает повышенного внимания. Постарайтесь выяснить, кто именно прибывает. Если прибыл Сталин, приступить к его немедленному устранению. В этом вам поможет майор Колыванов. Пароль прежний. Доктор».

Прочитав радиограмму, Михаил вытащил из кармана зажигалку и запалил листок. Дождался, когда он сгорит дотла, после чего скомандовал:

— Давай запрячь рацию и пойдем!

— Куда?

Михаил Свиридов невольно усмехнулся:

— Не переживай… Куда нужно!

Место для рации отыскали в дупле старой умирающей липы. Забросав рацию травой, скорым шагом вышли из леса.

Глава 8

1 Августа. Оперативная обстановка

Прошедший день принес кое-какие результаты.

Несколько часов назад полковнику Мишину доложили о том, что у деревни Матюшино, там, где год назад проходила первая линия обороны, в добротной, в четыре накатов землянке обнаружили оставшихся десять диверсантов. На предложение сдаться они открыли очень плотный огонь. Но когда стало ясно, что боеприпасов у парашютистов предостаточно и что просто так они не сдадутся, было решено, дабы не терять бойцов, закидать их гранатами.

Командиру группы и радисту каким-то неведомым образом удалось просочиться из района десантирования через выставленные кордоны.

Еще три диверсанта были обнаружены в сорок третьем квадрате, двоих из которых пришлось уничтожить, а третьего удалось взять в плен. Из этого же места была передана радиограмма. Как объяснил командир радиопеленгаторного пункта лейтенант связи Никонов, расшифровать радиосообщение пока не удалось, но, судя по манере передачи, это был радист, отправивший два первых сообщения. Лейтенант, позвонивший ему в отдел, отметил, что в этот раз шифрограмма оказалась значительно сложнее — в ней был применен алгоритм, не использовавшийся ранее. Следовало заполучить определенный материал, чтобы заняться дешифрованием.

Полковник Мишин едва сдержал крепкое словцо, вертевшееся на кончике языка, и только сдержанно попросил ускорить дешифровку всех радиоперехватов. Лейтенант посетовал, что катастрофически не хватает людей, особенно опытных криптологов, но со своей стороны личный состав сделает все возможное, чтобы ускорить работу.

На том и порешили.

Еще через полчаса в указанный район прибыла оперативно-разыскная группа, которая, надо отдать ей должное, установила место проведения радиосеанса. Был проведен следственный эксперимент, в результате которого было определено точное место выхода радиосообщения в эфир, а также в допустимых возможностях воспроизведены условия передачи. Как следовало из выясненных обстоятельств, агентов было двое — один радист, а другой, по-видимому, командир группы. Радиопередача велась близ разбитой землянки, где год назад шел бой с немцами. В подтверждение первоначальной версии нашли окурок, точно так же примятый и надкушенный, как и в первом случае. Под слоем глины в землянке были обнаружены два скелета с истлевшей красноармейской формой; вот только жаль, что удостоверений личности при бойцах не оказалось.

Так и похоронили бедолаг в братской могиле.

В прифронтовой полосе оставалось двое диверсантов, которых следовало взять непременно живыми. Вот только бы знать, в какую сторону они направились. Ориентировки с их описанием были разосланы по всему фронту, в каждое подразделение СМЕРШа, по всем контрольно-пропускным пунктам; их словесные портреты находились в кармане каждого контрразведчика, однако последние два часа прошли в безрезультатном ожидании.

Полковник Мишин составил сообщение. Перечитав его, еще раз немного подправил.

«Совершенно секретно. Начальнику Главного управления контрразведки СМЕРШ. В ночь на 2 августа близ села Покровское была сброшена группа немецких парашютистов в количестве пятнадцати человек. Двенадцать диверсантов, оказав ожесточенное сопротивление, были уничтожены. Один — захвачен в плен и в настоящее время дает признательные показания. Двум другим — командиру группы и радисту — удалось скрыться. В настоящее время ведутся их поиски. Задание немецкой группы состояло в том, чтобы уничтожить два железнодорожных моста на пути Вязьма — Москва. А также провести диверсию против высшего командного состава Тридцатой армии. Начальник контрразведки СМЕРШ Тридцатой армии полковник Мишин».

Валерий Николаевич прошел в шифровальный отдел, начальником которого была миловидная двадцатипятилетняя капитан Коргина, и, протянув ей текст, сказал:

— Нужно срочно отправить.

— Насколько срочно, товарищ полковник? — уточнила девушка. — Сейчас на очереди у нас еще три шифрограммы. И все срочные!

— Шифрограмма идет начальнику Главного управления контрразведки СМЕРШ.

— Я лично займусь шифрованием, товарищ полковник, — заверила хорошенькая капитан. — И немедленно отправлю.

— Теперь я спокоен, — отозвался Валерий Николаевич, невольно улыбнувшись. На красивую женщину всегда приятно смотреть.

Женщина, постукивая каблуками, заторопилась в отдел. Не удержавшись, Мишин посмотрел ей вслед и тотчас столкнулся с ее насмешливым взглядом. Невольно смутившись, полковник шагнул к выходу.

* * *

Весь текущий день Иван Александрович провел в депо — лично подбирал подходящий паровоз, подыскивал нужные вагоны, а когда эшелон был собран, отдал распоряжение подполковнику Кузьмичеву, занимавшемуся железнодорожными перевозками, обустроить купе самым подобающим образом, и с группой офицеров вылетел в Гжатск — в скромный провинциальный городишко, в котором приходилось бывать еще до войны.

В аэропорту, как и было обговорено, встречали без излишеств, всего-то две машины — для него самого и сопровождавших офицеров. И, петляя между развалинами, покатили осматривать подходящий дом. Помнится, Гжатск украшала церковь Иконы Божией Матери Казанской. Теперь на ее месте — груда побитых кирпичей. Да и сам город, освобожденный всего лишь четыре месяца назад силами пятой армии Западного фронта, выглядел весьма уныло, был основательно разбит, уцелели лишь частные строения, да и то лишь те, что стояли на окраине. В городе лишь женщины и ребятня. Всех мужчин забрали на войну. Встречались лишь солдатики, прибывшие в отпуска после госпиталей или на короткую побывку.

Ночлег для Сталина Серов присмотрел в пригороде, иначе, «объект номер один» — небольшое одноэтажное здание, выкрашенное в голубой цвет с большим огородом, в котором произрастали с десяток яблонь, уже налившиеся плодами.

За Серовым, не отставая ни на шаг, топал глава местного НКВД майор Ефимцев, плотный круглый человек с добродушным лицом. Несмотря на прохладу, он без конца потел, прикладывая белоснежный платок на выпуклый, без единой морщинки лоб.

Повернувшись к Ефимцеву, Иван Александрович спросил:

— Миноискателями в доме прошлись?

— Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, как вы и приказывали, — ответил майор, заметно распрямившись. Выглядел он немного комично, его круглый живот, неожиданно подавшийся вперед, так и грозился подвинуть Серова. — Проверили и в доме, и в огороде, ничего не нашли!

— Вот и славно! Приставить к дому охрану и никого не впускать, — распорядился Серов.

— Будет исполнено, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, — затараторил Ефимцев.

— Можно покороче, просто товарищ комиссар, — выразил неудовольствие Серов.

— Слушаюсь, товарищ комиссар второго… — и тотчас осекся, заметив, как нахмурились брови Серова.

За пятнадцать лет службы майор впервые видел столь высокое начальство на расстоянии вытянутой руки. Оставалось только удивляться, чего это заместителю наркома не сидится в Москве? Какая такая нелегкая погнала его в ничем не примечательный городок, где со дня его основания (со времен Петра Первого, указавшего строить пристань на реке Гжать) не бывало человека старше полковника. Даже боязно было представить, какая персона должна была наведаться в Гжатск, если таковую встречает сам комиссар второго ранга Серов и лично подыскивает для нее дом, где бы она могла расположиться.

А комиссар второго ранга оказался невероятно дотошным в житейских делах, мелочей для него просто не существовало. Мало того что он прошелся по всему дому, так он заглянул еще и в сортир, притулившийся к боковой стенке здания. Невольно поморщившись от смрада, коротко спросил:

— Вы каким парфюмом пользуетесь?

Неожиданный вопрос застал майора врасплох. Да и место было выбрано не самое подходящее, чтобы отвечать на него. Но, собравшись с мыслями, не без гордости отвечал:

— Тройным одеколоном… Как и товарищ Сталин!

Иван Александрович невольно подавил улыбку. Сталин пользовался тройным одеколоном потому, что это был единственный парфюм, который не вызывал на его коже раздражения после бритья. Сам же Серов предпочитал одеколон фабрики «Новая Заря», который производили исключительно для высшего офицерского состава, из оставшихся запасов этилового спирта. Его невозможно было приобрести ни по карточкам, ни за деньги. А все потому, что этиловый спирт перешел в разряд стратегически важных продуктов.

— Похвально, — согласился Иван Серов. — А здесь чем пахнет, чувствуете? — И, уловив на лице майора растерянное выражение, продолжил: — Все так, дерьмом! Так вот, даю вам распоряжение… Можете воспринимать его как партийный наказ от кандидата в члены ЦК или как приказ заместителя наркома энкавэдэ — сортир переделать! И чтобы доски в нем были новые! Всю выгребную яму вычистить! И чтобы от сортира пахло не дерьмом, а духами «Красный мак»! Ты меня хорошо понял, товарищ майор? — серьезно спросил Серов.

— Так точно, товарищ член ЦК ВКП (б)! — в полный голос воскликнул Ефимцев. — Сделаем немедленно.

— Значит, все-таки по партийной, — усмехнулся Серов. — Ну-ну… Вернусь через час, проверю!

Серов проехал по городу, но ничего подходящего отыскать не сумел — всюду встречали развалины. Убедившись, что выбор сделан правильно, вернулся. Ефимцев по-прежнему потел и без конца вытирал платком лоб и щеки. Иван Александрович заглянул в наспех сооруженный сортир, пропахший свежими досками и тройным одеколоном, щедро разлитым по углам.

— Молодец, майор, сколько одеколона-то вылил?

— Четыре флакона!

— С поставленной задачей справился успешно… На повышение пойдешь!

Сразу после «объекта номер один» Иван Серов направился на железнодорожную станцию. Несмотря на царящую вокруг разруху, железнодорожный узел был в порядке и, как военный объект, находился под усиленной охраной. Патрули, невзирая на погоны, проверяли удостоверения личности у каждого, кто появлялся в поле их зрения. Такая старательность Серову понравилась.

В сопровождении заместителя и посыльного прошел к начальнику станции. В офицерском обмундировании без погон ему навстречу вышел мужчина лет сорока, крепко припадавший на правую ногу. Вид высокого начальства его не смутил. Доложил, как и следовало, по всей форме.

— Ты мне вот что скажи, есть ли на вашем железнодорожном узле брошенные немцами гранаты, снаряды, мины?

— Поблизости не будет. Вот этими руками все разминировал, — показал он на свои крепкие ладони, — я ведь из саперов. А вот на запасных путях имеются. Городок у нас небольшой, народу нехватка. Я тут разминировал с одним парнишкой, так его на днях в Красную армию призвали. А одному мне несподручно. — Постучав правой ногой, признался: — Вместо ноги у меня теперь култышка. Ну разорвет меня снарядом, кому от того станет легче? — Комиссар второго ранга промолчал. — Вот и я о том же… Где возможно, расставляю солдатиков. А на большее у меня нет ни времени, ни людей.

— Я все понял, разберемся своими силами, — ответил Серов. — Так где снаряды лежат?

Начальник станции подошел к окну и махнул в сторону дальнего полотна:

— А вон там… Около одноэтажных построек. Там у нас ремонтный цех. — Приоткрыв дверь, окликнул мужичка лет шестидесяти: — Савелий, поди сюда. — Когда тот подошел, с интересом поглядывая на представительное начальство, распорядился: — Проводи товарища комиссара к запасным путям… Ну там, где мины.

— А что, это можно, — охотно согласился путеец. — Ну так что, потопали?

На запасных путях, отстоявших от станции метров за двести, стоял короткий состав из цистерн, большая часть из которых была побита разрывами, с разорванными боками, и основательно помята. Рядом товарняк, стенки которого напоминали решето; тут же стоял покореженный паровоз. Подле рельс была навалена груда кирпичей, из которой торчало хищное оперение авиабомбы.

— А это еще что такое? — показал Серов на авиабомбу.

— Так она уже здесь месяца три как лежит. Может, потому и не разорвалась, что в кирпичи попала.

— Она может разорваться в любую минуту, — посетовал комиссар второго ранга.

— Может, — легко согласился Савелий. — Только чего ее беспокоить? Мы к ней уже привыкли.

Неразорвавшаяся бомба, высотой едва ли не в человеческий рост, выглядела жестокой декорацией к окружающей обстановке. Мимо нее, гремя пустыми ведрами, прошла к колонке девчушка лет пятнадцати. Неподалеку остановились две старухи и, энергично размахивая руками, о чем-то разговаривали.

— Понятно, — невесело протянул комиссар. — А где неразорвавшиеся снаряды?

— Нужно дальше пройти, — охотно откликнулся старик. — Метров триста.

Потопали по путям, перешагивая через кирпичные обломки. Метров через двести Серов увидел снаряды, где сложенные в ящиках, а где просто валявшиеся в беспорядке. Мины находились в трех больших кучах: гранаты валялись россыпью в радиусе пятидесяти метров. Страшно было представить, что может произойти, если один из снарядов сдетонирует.

— Это сколько же здесь снарядов? — не удержался от возгласа Серов. — Тут еще на одну войну хватит.

— Может, и хватит… Только их ведь не считал никто.

— А если рванет? — спросил Иван Александрович.

— Так не рвануло же раньше? — резонно заметил дед. — Значит, и дальше не рванет.

— Снаряды-то хоть охраняете?

— А то, — едва не обиделся старик. — У нас с этим строго. Вон стоит малой, — показал он на молодого бойца, прохаживающегося по путям. — Ребятишек отгоняет, для них это забава. Бывает стащат какой-нибудь снаряд, а потом подорвут! Если их не расшугать, так они все гранаты перетаскают.

Рядом на путях стояло два эшелона без локомотивов. На металлических платформах были видны следы от осколков и щербины от пуль. Эшелон прошел немалый боевой путь, прежде чем успокоиться на далекой провинциальной станции, через которую также прокатился маховик войны. Вот сейчас мастера подлатают покореженное железо и состав поколесит далее на передовую.

Городу с таким количеством снарядов и мин самостоятельно не справиться. Следовало прислать минеров и разминировать их как можно скорее, еще до подхода спецпоезда товарища Сталина.

Вернувшись на железнодорожную станцию, Серов попросил подождать начальника в коридоре, и тот, понимающе кивнув, заковылял к двери.

Подняв трубку, Серов тотчас связался с главным транспортным управлением НКВД.

— Слушаю, — прозвучало в ответ.

— Соломон Рафаилович? — узнал он голос начальника управления генерал-лейтенанта Мильштейна.

— Он самый.

— Это Серов беспокоит.

— Слушаю вас, товарищ заместитель наркома.

— Сейчас я нахожусь в Гжатске. Здесь на железнодорожных путях огромное количество снарядов, мин, гранат. Их нужно срочно вывезти из города. Даже странно, что они до сих пор не разорвались. Если это произойдет, так разнесет половину города.

— Насколько это срочно? Сейчас едва ли не во всех освобожденных городах подобная история.

— Это особый случай, речь идет о выполнении задачи в ближайшие часы.

— Я вас понял. Считайте, что работа уже началась. Я распоряжусь, чтобы к Гжатску немедленно выслали транспорт и перевезли все снаряды на склады.

— Когда именно он подойдет?

— Думаю, что в течение двух-трех часов, — отвечал Мильштейн.

— Добро. Проконтролирую лично, следующие несколько часов я буду находиться в Гжатске.

Иван Александрович положил трубку. Потом набрал следующий номер.

— Это Кузьмичев? — спросил Иван Александрович.

— Так точно.

— В вагонах все убрали? Купе готовы?

— Сделали все как нужно, мягкий вагон для товарища Сталина, а два жестки для сопровождавших его офицеров.

— Перегоните спецпоезд на Каланчевку и приставьте к нему усиленную охрану.

— Сделаем.

— Закамуфлируй его самым тщательным образом, чтобы ничего не бросалось в глаза. Загрузи дровами, сеном, песком. Покрась в какой-нибудь неброский цвет. Все понятно?

— Так точно, товарищ комиссар второго ранга.

— На всем пути от Москвы до Гжатска расставьте людей. Контролировать они должны каждый участок железнодорожного полотна. Переодень их в железнодорожную форму, чтобы не бросались в глаза. Все понятно?

— Так точно, товарищ комиссар второго ранга.

— Завтра в шесть часов вечера перегонишь спецпоезд особого назначения с Каланчевки на переезд Кунцево. Там будет безопаснее для товарища Сталина. Вся охрана должна быть одета в форму железнодорожников или в гражданскую одежду, чтобы не привлекать к себе повышенного внимания. Охрана не должна быть большой, Сталин этого не любит. Как только загрузитесь, сразу езжайте. Чтобы никакого простоя, я буду ждать вас в Гжатске.

— А товарищ Сталин уже предупрежден?

— Он в курсе. Приступай, работы невпроворот!

* * *

Комиссар второго ранга Серов вернулся в дом. Товарищу Сталину должно здесь понравиться. Соседнюю комнату он подобрал для себя и начальника охраны, так что Верховный будет чувствовать себя в безопасности.

В избе он повстречал майора Ефимцева, как если бы тот не отлучался вовсе, отдававшего какие-то распоряжения подчиненным. Кажется, он всерьез проникся возложенными на него обязанностями. И дом, теперь отдраенный и вычищенный, дышал свежестью. На столе в стеклянной вазочке, видно, для создания уюта, стоял небольшой букет полевых ромашек. Иван Александрович хотел было распорядиться, чтобы цветы убрали, но потом раздумал — пусть останутся, как-то освежают комнату.

— Ты мне вот что скажи, какая тут оперативная обстановка? Предателей много?

— Хватает, — признал майор, — как и везде… Вот недавно двух полицаев задержали. Их дела уже передали в прокуратуру. А так за последние три месяца только агентурным путем было выявлено десять немецких недобитков. Задержали двадцать девять дезертиров рядового состава, семнадцать сержантского и четырех офицеров. Ими сейчас следователи военной прокуратуры занимаются. Еще выявили двадцать человек уклонистов, — принялся перечислять Ефимцев. Судя по цифрам, что он держал в голове, память у него была отменная. — Пятнадцать человек из них отправили в райвоенкоматы, а остальных в прокуратуру. Народу у нас в отделе маловато, но как-то справляемся. Еще троих передали в органы НКГБ, восемь человек в СМЕРШ… Тут недавно со мной один случай приключился, — оживленно продолжал майор. — Как-то в пивную зашел… — И немного виновато, видно почувствовав, что произнес лишнее, продолжил: — У меня там свояк работает, передать ему нужно было кое-что… И тут смотрю, в старом пиджачке мужичок за стойкой пиво потягивает, а на груди у него орден Красной Звезды. Я к нему подошел и спрашиваю: «За что орден-то получил?» А он мне так достойно отвечает: «За личное мужество». А я у него тогда спрашиваю: «А чего это у тебя на ордене красноармеец в ботинках стоит, а не в сапогах, как должно быть? Что же это в абвере так опростоволосились?» Он кружкой хотел меня огреть, а я на него уже ствол навел, а потом по-тихому из пивной вывел. Никто даже и не заметил… Чего же людям праздник-то портить? Могут же они хоть пиво выпить после трудового дня.

— Могут, — легко согласился Иван Серов, понимая, что майор оказался не таким простым, как могло показаться на первый взгляд. — И что там дальше было?

— Отвел в СМЕРШ, как и полагается. Они там разберутся, что с этим гадом дальше делать! А так у нас все тихо, — заверил Ефимцев. — А чего еще здесь немецким агентам делать? Война в этих местах закончилась. Еще парочку старост опознали, сейчас где-то по подвалам прячутся… Мы их сегодня же и арестуем, вот тогда совсем полный порядок будет.

Во многом майор был прав: диверсантам и прочим немецким агентам в Гжатске делать было нечего. Вот разве что на развалины посмотреть. Агенты-наблюдатели оседают в крупных районных центрах, с серьезной промышленностью. Немало их крутится в прифронтовой зоне. Вот там работы для контрразведки хоть отбавляй! Однако успокаиваться было рановато. Товарищ Сталин хотел побывать в Вязьме и во Ржеве, где и сейчас было горячо, и лично познакомиться с обстановкой на Западном и Калининском фронтах. А потому на душе было тревожно.

Сев в «Виллис», Серов доехал до городского НКВД, где связался с Главным управлением СМЕРШа.

Трубку поднял сам Абакумов.

— Виктор Семенович, я сейчас в Гжатске нахожусь, ты не мог бы мне подсказать, какая сейчас оперативная обстановка в самом городе. Ну и обрисовать ситуацию в Вязьме и во Ржеве. Я, конечно, располагаю кое-какой информацией по своим источникам, но хотелось бы иметь более полную картину, может быть, я что-то упустил.

Начальник Главного управления контрразведки СМЕРШ и заместитель народного комиссара обороны Виктор Семенович Абакумов был из тех людей, которым не нужно было что-то разъяснять, всего-то хватало полунамека. О планируемом выезде Сталина знало всего лишь несколько человек, Абакумов входил в их число.

— Понимаю… Сейчас в Гжатске относительно спокойно. Если и были какие-то диверсанты, так их выловили в последние недели. Что касается Вязьмы и Ржева, то прямо хочу сказать, что там не все так просто. Города находятся в прифронтовой полосе. Немцы не теряют надежды отбить их у нас. По нашим оперативным данным, в городах осталась сильно разветвленная агентурная сеть. Мы, конечно же, их выявляем, но работы еще очень много. Я бы посоветовал тебе и… товарищу Иванову, а также тем людям, с которыми ты поедешь в Вязьму и во Ржев, соблюдать повышенную конспирацию. Ни одна деталь не должна привлечь вражеских агентов. Иначе могут возникнуть серьезные осложнения.

— Я тебя понял, Виктор Семенович, со своей стороны мы делаем все возможное. Но я бы хотел тебя попросить, чтобы ты тоже подключился к этой работе. В течение ближайших двух дней в районе Вязьмы и Ржева не должно быть ни одного диверсанта.

— Я все понимаю, Иван Александрович, — отозвался Абакумов. — Мы уже подключились и сейчас проводим контроперации. Я не стану вдаваться в подробности, но хочу сказать: в течение ближайших двух дней они будут или задержаны, или уничтожены.

— Хороший ответ, Виктор Семенович. Очень надеюсь, что так оно и будет.

Иван Серов с некоторым облегчением положил трубку. Все-таки приятно иметь дело с человеком, которому не нужно много объяснять.

Вырвав из кармана листок бумаги, Иван Александрович поднял со стола остро заточенный карандаш и написал: «Совершенно секретно. Центр. Все подготовлено для приема хозяина. Можно выезжать. Александр». Затем взял конверт, вложил в него записку и заклеил.

Подозвав майора Ефимцева, приказал:

— Доставьте этот пакет в шифровальный отдел Тридцатой армии. Скажете, что от комиссара второго ранга Серова… Пусть немедленно отправят. За его доставку вы отвечаете лично головой… И еще вот что, возьмите с собой на всякий случай двух автоматчиков.

— Слушаюсь, — произнес изрядно пропотевший Ефимцев.

Глава 9

1 Августа. Вокзал Кунцево. Отъезд Сталина на Западный фронт

Ровно в десять часов вечера к небольшому зданию железнодорожного вокзала Кунцево подъехали три бронированных «Паккарда». Иосиф Сталин предпочитал именно эту модель автомобиля. Его кортеж составлял не менее семи машин, которые всегда двигались на большой скорости и по ходу движения машины менялись местами.

В этот раз кортеж был куда скромнее, но сделано это было из соображений конспирации, чтобы не привлекать к машинам повышенного внимания.

Станция, оцепленная батальоном НКВД, была пуста. Лишь путевые обходчики не спеша брели по железнодорожному полотну и несильными ударами костыльного молотка проверяли рельсы на целостность. На третьем пути что-то вызвало их озабоченность, и дежурный смены бойко доложил о неисправности подошедшему инспектору. Еще через несколько минут проблемный участок оградили сигнальными флажками, а двое рабочих, вооруженных ломами, принялись усердно ковырять шпалы.

На первый путь подогнали спецпоезд особого назначения, состоящий из древнего, выкрашенного в черный цвет паровоза (с могучей дымовой коробкой, в центре которой была нарисована ярко-красная звезда, сильно почерневшая от копоти), старых вагонов и платформ, груженных суковатым лесом, поленьями, сеном (связанным в огромные тюки), углем, щебнем, песком. В середине состава находились две теплушки и один мягкий вагон. Столь же непримечательные, столь же старые. В начале и в конце состава — бронированные платформы, на которых стояли артиллерийские установки. Окна вагонов закрыты занавесками. Оставалось лишь гадать: по какому капризу судьбы старый, вышедший в тираж состав, оказался на станции Кунцево.

Иосиф Сталин находился в третьем автомобиле. Самостоятельно распахнул дверь и зашагал к перрону. Одет он был неброско, в гражданскую одежду: в серое, под стать унылой погоде пальто; на ногах яловые сапоги; на голове фуражка с лайковым козырьком, на которой была пристегнута звезда. Немного постоял, внимательно осмотрел паровоз, потом сказал подошедшему Берии:

— Давно я на таких старых поездах не ездил. Наверное, с самого Царицына. Где вы его отыскали? — В голосе Сталина прозвучали теплые нотки, встреча с молодостью, пусть даже таким образом, доставила ему удовольствие.

— Стоял на запасной станции в Люберцах.

— Много в Советском Союзе таких паровозов?

— Именно таких — шесть паровозов, товарищ Сталин, — блеснув пенсне, отвечал Лаврентий Берия.

— Это хорошо… В следующий раз, когда я поеду на фронт, мне бы хотелось, чтобы был именно такой паровоз.

— Так и будет, товарищ Сталин, — бодро ответил Берия, зашагав следом.

Сталин поднялся в вагон.

Внутри мягкого вагона убрали лишние перегородки, встроили шумовую изоляцию. Стены были отделаны темно-коричневой кожей, а вот потолок обит красным деревом. Поставили кожаный диван, на котором можно было бы не только удобно отдохнуть, но и при надобности вздремнуть. По углам провели мягкий свет (яркого Сталин не любил). Смастерили длинный стол, за котором могло бы разместиться едва ли не все Политбюро. Покрыли мраморными плитками. Расставили около десятка стульев, Для уюта даже поставили канделябры на три свечи.

Неодобрительно покачав головой, указывая на кожаную красоту, Сталин спросил:

— Это ты, что ли, Лаврентий, постарался?

— Ехать далеко, товарищ Сталин, в дороге вам должно быть удобно.

— Где же далеко? Ночь всего.

Махнув рукой и более ничего не сказав, Сталин направился в кабинет.

Глава 10

31 Июля. Берлин. Штаб-квартира абвера

Штаб-квартира абвера располагалась на живописной набережной Тирниц в самом центре Берлина, в шестиэтажном особняке, отделанном гранитными плитами, отчего все здание приобретало какой-то монументальный шик. Кабинет контр-адмирала Канариса был сравнительно небольшим, чуть больше его капитанской каюты, располагался на самом верхнем этаже в центре главного коридора и потому он имел возможность любоваться живописным видом набережной. Помещение было обставлено более чем скромно: у окна стоял старый крепкий большой стол, помнивший еще ладони кайзера; в правом от двери углу громоздкий шкаф с картотекой; с левой стороны — софа, обтянутая лайковой черной кожей, где он любил отдыхать после обеда. На стене висели две картины: портрет генерала Франка с его размашистой подписью в правом нижнем углу; другая картина — подарок японского посла в Берлине барона Осимы. На этой картине был запечатлен японский демон с длинными когтистыми руками. И, как выразился барон, это божество очень напоминало ему самого адмирала Канариса: столь же могущественного и неприметного. Где-то в словах барона присутствовала правда. Сложно было сказать, что это было: первоначальная задумка художника или просто случайное совпадение, но лик демона странным образом походил на самого адмирала. Так что между ним и картиной существовала некоторая мистическая связь.

Адмирал Канарис подошел к окну и закурил сигарету. Свежий воздух остудил комнату. Дела на восточном фронте складывались не самым лучшим образом, и в районе Вязьмы русские накапливали значительные силы, о чем едва ли не ежедневно докладывали наблюдатели. Намечалось серьезное контрнаступление русских, которое может решить исход войны. Вот только жалко, что фюрер не желал понимать очевидного и продолжал настаивать на наступлении в районе Курска, не считаясь с усилением русских армий.

Генералитет в отличие от простых немцев понимал, что Германия, руководимая Гитлером, катится в пропасть, ее политика зашла в тупик. Не таясь говорили Канарису о том, что самое время сместить фюрера на капитанском мостике. Одним из первых, кто высказал мысль об устранении Гитлера, был любимец Гитлера, национальный герой, прославивший свое имя в Варшаве, в Бельгии, во Франции, человек, разбивший всех врагов рейха, в том числе Красную армию под Брянском, генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге.

Адмирал Канарис специально ездил к нему в Смоленск, чтобы наедине обсудить план устранения Гитлера, где абверу будет отведена партия первой скрипки. Фон Клюге пообещал, что пригласит к себе в ставку Гитлера, для того чтобы обсудить катастрофу, случившуюся под Сталинградом (все-таки сто семьдесят тысяч убитых и попавшая в окружение шестая армия — это не шутка!). Гитлер не сможет отказать национальному герою, тем более что он считает себя ответственным за случившееся. Так оно и произошло. Гитлер почти безропотно выслушал все упреки генерал-фельдмаршала, чего прежде с ним не случалось, и направился к своему самолету «Фокке-Вульф-200», в который секретные агенты абвера уже подложили бомбу замедленного действия. Однако командир корабля Бауэр в целях безопасности поднял самолет выше обычного коридора, где неожиданным образом замерзла кислота, и ударный механизм не сработал. В Берлине в самую последнюю минуту сотруднику абвера незаметно удалось вытащить из самолета взрывное устройство. Но адмирал Канарис после этого случая чувствовал себя крайне обескураженным и все последующие дни ожидал ареста. Однако худшего не произошло, а значит, следовало попытаться еще раз…

После этого случая странным образом фон Клюге был переведен в командный резерв. В какой-то момент адмирал Канарис даже предположил, что это как-то связано с несостоявшимся покушением, и вслед за смещением фон Клюге с должности произойдут аресты, в том числе и его самого как главного участника заговора. Но ничего не случилось. И он зажил в прежнем режиме: энергично вникая в малейшие дела своего огромного ведомства, раскинувшегося едва ли не на всех континентах.

В комнату после короткого стука вошел адъютант адмирала капитан-лейтенант Райле.

— Господин адмирал, вам пакет, — протянул он шифрограмму, на которой стояла печать «Совершенно секретно».

— Положите, Райле, на стол, — сказал адмирал, выпустив тонкую струйку дыма в окно.

Адъютант удалился так же незаметно, как и вошел. Возглавив разведслужбу — абвер, контр-адмирал Канарис привлек на новое место многих своих сослуживцев. Райле был одним из них, на прежней службе он также исполнял роль адъютанта, так что, по большому счету, для него ничего не изменилось. Вот разве что в то время он был всего лишь лейтенантом.

Вскрыв пакет, Канарис внимательно прочитал радиограмму. Это была вторая шифровка за прошедшие сутки, полученная из-под Вязьмы. В ней сообщалось о том, что русская контрразведка ввела усиленные меры безопасности. Из дублирующего источника, действовавшего также в прифронтовой полосе, Канарис получил сообщение, что полки НКВД патрулировали все важнейшие дороги, примыкающие к городу в радиусе ста километров, выставили охранение на всех большаках и перекрестках. Не оставили без внимания даже проселочные дороги, где действовали истребительные батальоны. Если к первой шифрограмме можно было еще отнестись скептически, то уже ко второй следовало отнестись со всей серьезностью. Свиридов был исключительно ценный агент, не однажды побывавшей за линией фронта, преданный идеалам Третьего рейха. Обладавший невероятной наблюдательностью и звериной интуицией на опасность, он нередко давал самые острые прогнозы, которые всегда сбывались. Едва ли не каждая его шифрограмма имела ценность, а потому к полученным сведениям следовало относиться весьма серьезно.

Русские ничего не предпринимают просто так, и если проявили беспрецедентные меры безопасности, то для этого имелись серьезные основания. А теперь следовало подумать, кто же из высшего руководства Советского Союза может направиться к линии фронта? Молотов? Это вряд ли. У министра иностранных дел немало хлопот в Москве. Может быть, представитель Ставки Верховного командования Тимошенко? Тоже не подходит… Человек он военный, к боевым действиям привыкший и никогда не сопровождает свое передвижение столь усиленным охранением. Напрашивается единственно верный вывод: в Советском Союзе существует только один человек, из-за которого могут быть предприняты столь неординарные меры безопасности, — это Сталин!

Несмотря на природную осторожность, Сталин смелый человек и не однажды выезжал к линии фронта. Впервые это произошло в октябре сорок первого года. Тогда только провидение позволило избежать ему засады на Можайском шоссе. Второй раз он выехал в конце июля на Воронежский фронт, к генерал-лейтенанту Ватутину, где пробыл в общей сложности два дня. И вот в третий раз он направлялся едва ли не к самой линии разграничения советской и немецкой позиций. Действовал в полной конспирации, рассчитывая, что усиление линии обороны полками НКВД произойдет незамеченным. Однако вышло с точностью до наоборот. Руководитель абвера понимал, что судьба предоставила ему еще один шанс уничтожить Сталина, и упускать этой возможности он не желал. Но вопрос был важный, одной службой — абвер, — без подключения других структур, не обойтись, а следовательно, нужно было добиться одобрения фюрера.

Взвесив все доводы «за» и «против», Вильгельм Канарис распорядился, чтобы к подъезду подогнали его автомобиль.

* * *

Два месяца назад Гитлер покинул замок «Бергхоф» — невероятно живописное местечко, расположенное в самом сердце Альп, неподалеку от Зальцбурга, откуда последние несколько месяцев проводилось руководство войсками, — и перебрался в Восточную Пруссию в «Вольфшанце».

Внешне распорядок дня Адольфа Гитлера не поменялся и оставался точно таким же, каковым был в «Бергхофе». Проспав до полудня, он вызвал к себе Теодора Мореля, личного врача, находившегося при нем с сорок первого года, чтобы тот сделал ему возбуждающий укол. Именно с него и начинался рабочий день, после чего фюрер удалялся в свой кабинет, где просматривал поступившие сводки и документы. Здесь же нередко завтракал.

Неожиданно, прервав обычный распорядок дня, в его кабинет вошел Мартин Борман.

— Мой фюрер, мы подправили все киноленты, не желаете взглянуть?

Адольф Гитлер недоуменно посмотрел на секретаря. Через секунду его лицо прояснилось. Просматривая отснятую кинохронику последних дней, он отметил, что лица солдат вермахта выглядят усталыми, и потребовал заменить их на кадры сорок первого года. А кадры, где были запечатлены разбитые немецкие танки и показаны отступающие немецкие войска, следовало вырезать! Хроника не должна носить пораженческое настроение, наоборот, она обязана подбадривать солдат на новые победы.

— Сегодня вечером посмотрим вместе, — пообещал Гитлер. Пододвинув листок бумаги, сказал: — Я тут немного исправил текст кинохроники. В следующий раз мне бы хотелось смотреть хронику без озвучки, — строго посмотрел Гитлер на секретаря. — Потом, на последней кинохронике я выгляжу сгорбленным и усталым, как какой-то старик… Эти фрагменты нужно уничтожить. Наш народ не поймет, если его фюрер будет выглядеть столь жалким.

— Все исправим, мой фюрер, — забрал Борман отпечатанные листки.

— И вот еще что, — попридержал Адольф Гитлер уже было собиравшегося выйти Бормана. — Ева мне сказала, что нам катастрофически не хватает работниц, для ведения хозяйства нужно еще восемь девушек. Они должны были прибыть в ближайшие дни, но почему-то задерживаются.

— Полагаю, что все дело в тотальной мобилизации. Поэтому они задерживаются.

— Вот что, Борман, мне приходится буквально из-под земли добывать целые дивизии, а вы не можете организовать приезд нескольких девушек для Ставки. Так что немедленно займитесь и этим.

— Завтра, в крайнем случае послезавтра, мой фюрер, они будут в замке, — пообещал Борман и незамедлительно вышел из кабинета.

До совещания оставалось немногим более часа, когда вдруг в его кабинет вошла Ева. Выглядела она заметно озадаченной.

— Что-нибудь произошло? — быстро спросил Гитлер, откинувшись на спинку кресла.

Так уж заведено было между ними, что они никогда не говорили о войне, что же в таком случае ее могло так озаботить?

— Я тут разговаривала со своими подругами, и все они очень расстроены…

— Чем же? — заинтересованно спросил Гитлер.

— В связи с тотальной мобилизацией в парикмахерских запретили делать маникюр и перманент.

— Женщины действительно страдают, — согласился Гитлер. — Я распоряжусь, чтобы в парикмахерских возобновили делать завивку и маникюр.

Ева просияла:

— Тогда я пойду их обрадую.

Девушка ушла, она была на редкость деликатна, что Гитлер невероятно ценил. Ева никогда не попадалась на глаза офицерам, не служившим в штабе Гитлера. Так что верная спутница всецело поддерживала в глазах немецкого народа его образ отшельника.

Постучавшись, в кабинет вошел личный адъютант Отто Гюнше.

— Мой фюрер, участники совещания уже подошли.

— Цейцлер тоже пришел? — спросил Гитлер.

— Так точно, мой фюрер, он только что прибыл из штаб-квартиры Восточного фронта.

— Это хорошо. Значит, он поделится с нами свежими новостями. Подошли все приглашенные?

— Да, в том числе Кейтель, Варлимонт, Йодль, Кортен.

— Скажите им, что я сейчас подойду.

— Еще прибыл адмирал Канарис, — Гитлер слегка поморщился, — по какому-то срочному делу.

— И что же у него может быть такого срочного? — с некоторым раздражением спросил Гитлер. — Уж не надумал ли Сталин запросить мира? — Отто Гюнше молчал и выжидательно смотрел на Гитлера. — В последнее время абвер поставляет в Генеральный штаб неточную информацию. Из-за этого мы потеряли инициативу на фронтах. Признаюсь, я бы вообще не хотел его принимать. Ему лучше переговорить с начальником штаба.

— Адмирал очень настаивает, фюрер, говорит, что только вы можете решить этот вопрос.

— Хорошо, пусть заходит. Но не забудьте предупредить, что у него всего лишь десять минут для доклада, меня ждут на заседании, — строго наказал Гитлер.

— Мой фюрер, у меня есть к вам личная просьба.

— Вот как? — внимательно посмотрел Гитлер на адъютанта. — Говори.

— Сейчас на фронте непростая ситуация, и я бы хотел отправиться на Восточный фронт и таким образом помочь родине и вам, мой фюрер.

После некоторой паузы Гитлер произнес:

— Неужели вы думаете, что на фронте принесете Германии пользы больше, чем здесь… Находясь рядом со мной?

— Мой фюрер, я здесь ничем не рискую, но мне бы хотелось свои знания и свой опыт применить на фронте.

— Вы боевой офицер, Отто… Я вас очень ценю. И вполне понимаю ваше желание быть на передовой… Какую бы вы хотели получить должность?

— Я бы хотел командовать ротой в танковой дивизии.

— Вы ее получите… Я распоряжусь, чтобы вы оказались в составе лейбштандарта СС «Адольф Гитлер»… Сейчас она как раз перебрасывается на Восточный фронт из Италии. Когда бы вы хотели выехать на фронт?

— Если это возможно, то я бы хотел выехать завтра.

— Хорошо, я подпишу приказ о вашем назначении… Но хочу сказать сразу, если мне не будет хватать вас… Я запрошу вас обратно. А сейчас пусть ко мне придет адмирал Канарис. Надеюсь, он не испортит окончательно мне настроение.

* * *

Адмирал Канарис прибыл в «Вольфшанце» около одиннадцати утра. Проделанную дорогу он считал напрасной тратой времени. Многие важные вопросы он обговаривал с Гитлером по телефону, но сейчас был тот самый случай, когда он должен был предстать лично. В последнее время фюрер целиком был захвачен подготовкой к Курской битве, и все его заседания проводились с учетом предстоящего наступления, которое должно было дать возможность фюреру добраться до нефти на Кавказе и до пшеницы на Украине.

Неожиданно в приемную заглянул секретарь Гитлера Мартин Борман и, не сказав ни слова, тотчас вышел. Это был дурной знак. С Мартином Борманом у адмирала Канариса были весьма прохладные отношения, что не мешало им любезно раскланиваться при встрече. Мартин принадлежал к тем людям, которых просто не переносило ближнее окружение фюрера, но тем не менее должно было мириться с его отрицательными чертами характера в силу того, что тот находился на хорошем счету у фюрера. В присутствии Гитлера Борман напускал на себя маску озабоченного человека, радеющего о государственном благе. Но стоило Гитлеру только отойти, как он превращался во взрослого сорванца, собственно, каковым он и был на самом деле. В «Вольфшанце» он открыто жил со своей молодой кокетливой актрисой, и его бедную чадолюбивую Герду оставалось только пожалеть.

Еще через несколько минут подошел Гюнше, адъютант Гитлера, любезный молодой человек, и проговорил:

— Фюрер ждет вас. Прошу вас, адмирал.

Выдвижение Гюнше до адъютанта Гитлера было не случайным.

Семь лет назад, будучи унтер-фюрером, Гюнше попал в его личный эскорт. Далее учился в военном училище в Бад-Тёльце, успел прослужить на фронте и уже полгода был его личным секретарем. Фюрер любил окружать себя именно такими рослыми парнями с арийской безупречной внешностью. Но, несмотря на располагающую внешность, характер у Гюнше был твердый, что невольно вызывало уважение.

Контр-адмирал прошел в личный блиндаж фюрера, обставленный столь же роскошно, как и в Оберзальцберге, вот, правда, размеры комнаты были несколько скромнее. Канарис невольно обратил внимание на большой стол из черного дерева, с толстыми ножками в виде какого-то диковинного хищника. Красивому столу соответствовали и стулья с высокими спинками. Гитлер любил роскошь. Привлекал для обустройства своих резиденций и кабинетов лучших архитекторов и дизайнеров рейха. А этот блиндаж ему оборудовал знаменитый немецкий архитектор Макс Вальбе, работавший еще при дворе кайзера. Так что без преувеличения можно было сказать, что архитектор показал все грани своего таланта. В таком помещении было не только удобно работать, но и, спрятавшись за многотонную дверь, пережидать возможные бомбардировки союзников.

Едва ответив на приветствие, Гитлер предложил адмиралу свободный стул.

— Итак, сразу перейдем к делу, что у вас, адмирал? — спросил Адольф Гитлер, подавляя в себе проявившееся раздражение, когда Вильгельм Канарис присел на стул. — Для беседы у нас несколько минут, в совещательной комнате меня уже ждут фельдмаршалы.

— Я не задержу вас, мой фюрер. У меня имеется информация, что в ближайшие дни в район Вязьмы должен прибыть Сталин.

Гитлер неожиданно поднялся и в волнении прошелся по комнате, расчесал незаживающую ранку на шее, оставив на коже длинный багровый след.

Русские и немцы собрали у линии соприкосновения значительные силы, и результат предстоящего сражения определит победителя в этой войне. Это понимали как в немецком Генштабе, так и в Ставке русских. Для немецкого командования неожиданным стало то, что контрнаступательная операция русских неожиданным образом переросла в широкое наступление по всему фронту. Однако Гитлер после каждого совещания повторял: «Все кончится победой немцев!» Большое значение фюрер предавал операции «Цитадель», которая в благополучном завершении давала возможность пройти в глубокий тыл русским и создать угрозу Москве. После успешного ее завершения планировалось начать наступление на Ленинград. Единственное, что затрудняло задуманное, так это неожиданная победа русских под Курском. Возможно, что руками Канариса провидение дает ему в руки шанс, позволявший исправить положение на фронтах.

Вдруг остановившись, Адольф Гитлер в упор посмотрел на Канариса.

Поднявшись из-за стола, адмирал снизу вверх смотрел на Гитлера и невольно отметил, что за последний год фюрер значительно сдал. Ухудшение здоровья Гитлера произошло после Сталинградской битвы. Ближайшее окружение Гитлера обратило внимание на то, что его ладони стали слегка подрагивать; лицо выглядело дряблым, каковое бывает лишь у стариков.

Ранка на шее вдруг открылась, и на коже рубиновой каплей проступила кровь. Гитлер выглядел взволнованным.

— Вы уверены?

— Более чем, мой фюрер, подтверждение этой информации я получил из разных источников, — с готовностью ответил адмирал Канарис, неожиданным образом поймав себя на жалости к Гитлеру. — На Западном фронте русских нашей агентурой обнаруживается усиливающийся контроль на пропускных пунктах, чего прежде не наблюдалось. Подобная обстановка наблюдается и в глубине тыловых районов километров на сто! На железнодорожном пути Ржев — Москва нашими агентами обнаружено усиление патрулирования перронов, а также пристанционных территорий. Но самое главное, вчера из города Гжатска нашей радиопеленгаторской группой была перехвачена радиограмма. Наши специалисты провели очень большую работу и дешифровали телеграмму, в ней говорится о прибытии Хозяина. Именно так русские называют Сталина. И в связи с этим я бы хотел спросить вашего разрешения на физическое устранение Сталина!

— Вы пришли с очень неожиданным сообщением, — произнес наконец Гитлер. — Скажу вам вот что… Если у нас есть хотя бы малейшая возможность в ближайшие часы коренным образом переломить ход войны в нашу пользу, то почему бы не воспользоваться шансом, предоставленным историей и провидением? Если устранение Сталина в ваших силах, то сделайте все от вас зависящее, чтобы он был уничтожен!

— Я немедленно и лично займусь этой операцией, мой фюрер, — слегка распрямился Канарис.

— Сколько вам потребуется времени, чтобы осуществить задуманное?

— В районе Ржева и Вязьмы мы имеем тщательно законспирированную агентуру, под руководством опытного резидента ее можно активизировать в ближайшие часы.

— Как вы думаете назвать операцию? — неожиданно спросил Гитлер.

— Операция «Хозяин», — без колебания ответил Канарис.

— Очень надеюсь на благоприятный результат. А сейчас мне нужно идти, адмирал. Мне бы не хотелось испытывать терпение фельдмаршалов.

* * *

Подъехав к штаб-квартире абвера в Берлине, адмирал Вильгельм Канарис велел водителю остановить автомобиль у канала Ландвер. Вышел из салона, прошелся вдоль гранитных парапетов. Пришло осознание того, что сейчас он держит в своих руках исход войны. Сталин, безусловно, был грандиозной фигурой, и вряд ли в России отыщется человек, сопоставимый с ним по масштабу. А с устранением Генерального секретаря рухнет одна из важнейших опор, на которой держится вся советская система, что, в свою очередь, приведет к изменению государственного строя, а в условиях войны подобная встряска может привести Россию к глобальной катастрофе.

Оперевшись на парапет, адмирал Канарис всматривался в темно-серую воду. Наступил август, до осени еще далековато, но по ровной водной глади уже скользили первые опавшие листья.

Докурив сигарету, адмирал Канарис вошел в здание и заторопился во второй отдел, ведавший специальными операциями. Этот отдел уже пять лет возглавлял австрийский аристократ полковник Эрвин фон Лахоузен, профессиональный разведчик, служивший еще в австрийской армии. Следует немедленно поделиться с ним своими соображениями, вместе они что-нибудь придумают.

Глава 11

Госпиталь. Двойное убийство

Младший сержант Филипенко прибыл на переформирование два месяца назад, однако вместо маршевых полков, кои спешно направляли на передовую, его определили в роту охранения. Самое обидное — пришлось остаться в тылу, в то время как другие воевали на линии фронта и ежеминутно рисковали своими жизнями. Рота охранения находилась в двадцати километрах от передовой, хотя глубина тылового района могла составлять до пятисот километров — по условиям войны это уже глубокий тыл. В этой зоне размещались тыловые части, шло переформирование, располагались штабы полков, дивизий и даже армий. Работало тыловое обеспечение, суетились интенданты, обеспечивающие передовые части самым необходимым. Стояли продовольственные склады и склады с горюче-смазочными материалами. И еще было много всего того, без чего невозможно успешно проводить боевые действия.

За прошедших два месяца сержанту Филипенко пришлось охранять склады, дежурить у штабов, патрулировать на вокзалах, стоять в карауле на стратегически важных объектах: мостах, железнодорожных узлах, но на третий месяц он получил направление в госпиталь. Предстоящее дежурство воспринималось как награда за те бессонные ночи, что он провел в прошлые месяцы. А главное, в госпитале работают прехорошенькие медсестры; не опасаясь свернуть себе шею, можно будет любоваться красивыми женскими ножками, чего он напрочь был лишен в предыдущие месяцы службы. А если уж очень повезет, так можно будет завести какой-нибудь необременительный роман. От приятных надежд в груди сделалось тепло и сладенько. А почему бы и нет? Даже на войне мужчина нуждается в теплой женской ласке.

Прибыв в чистый и уютный госпиталь, Филипенко тотчас был направлен охранять раненого диверсанта, лежавшего в отдельной палате, в самом углу здания с отдельным входом. Будучи раненым, с постели тот не поднимался. А потому, слегка нарушая инструкции, можно было пройтись немного по коридору, поглазеть из окон во двор, где также суетились сестрички, вывешивая простиранное белье. В самой палате находился второй охраняющий, а потому у диверсанта не было ни единственного шанса осуществить побег.

Правда, начальство предупреждало о том, что парашютиста могут отбить немцы или как-то его нейтрализовать, но такое предположение звучало нереально. Это каким бесшабашным нужно быть, чтобы преодолеть двадцатикилометровую зону сплошного тыла и попытаться освободить диверсанта.

В эту часть госпиталя заходили крайне редко, разве что в силу служебного долга: дважды агента допрашивал старший лейтенант из СМЕРШа, затем приезжали какие-то высокие чины и проводили дознание; по соседству располагалась прачечная, и поэтому иногда заходили сестры за халатами.

Так что Филипенко откровенно скучал и желал хотя бы какого-то разнообразия. Неожиданно дверь распахнулась и в коридор вошел сурово вида майор с широкими пшеничными усами, в петличках — эмблема артиллериста.

— Где тут у вас лежит раненый диверсант? — строго спросил майор, посмотрев на Филипенко, шагнувшего навстречу.

Голос, горделивая осанка, представительная фактура выдавали в нем человека, привыкшего к власти и получавшего от этого немалое удовольствие. В какой-то момент Филипенко сжался под его строгим взглядом, превратившись в малюсенькую блоху, которую без малейшего сожаления можно раздавать каблуком. Да и сам он не испытывал к себе особой жалости, осознавал, что перед величием вошедшего он всего лишь насекомое — раздавит и даже не заметит случившегося.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Филипенко несмело отозвался:

— А у вас есть разрешение, товарищ майор? Велено пускать только по предписанию.

— Все так, сержант. А ты молодец, — хмыкнул в ответ майор.

Офицер-артиллерист извлек из наружного кармана гимнастерки удостоверение и показал его Филипенко. На синей обложке удостоверения крупными тиснеными буквами было написано: «НКВД СССР». Такие удостоверения ему приходилось видеть, их получали сотрудники Управления особогох отдела, иначе — «особисты». Для пущей убедительности Филипенко открыл удостоверение, где на правой стороне была фотография майора. Выглядел он на ней чуток помоложе и построже. Из угла в угол проставлена маркировка светло-голубой полоской, а на белой узорчатой бумаге было написано: «Николаев Артемий Афанасьевич, состоит в должности старшего оперуполномоченного Особого отдела НКВД 2436 артиллерийского полка».

— Тебе этого достаточно? Или мне привлечь тебя к военному трибуналу за противодействие следствию?

— Конечно, товарищ майор, — с готовностью отвечал сержант Филипенко. — Только ведь его уже допрашивали из СМЕРШа.

— Все так, — легко согласился Николаев. — Но они ведут следствие по линии контрразведки, а у нас идет по линии внутренних дел. Как твоя фамилия, младший сержант?

— Филипенко.

— С какой роты?

— С роты охранения.

— Ага… За какой дверью раненый диверсант?

— За второй, — показал Филипенко на соседнюю дверь. — В палате находится еще один дежурный, я его сейчас предупрежу, товарищ майор.

— Следуйте уставу, боец, — строго напомнил майор. — Ваша зона ответственности: это коридор, окна и входная дверь. А уж я как-нибудь сам разберусь.

Майор уверенно вошел в палату, плотно закрыв за собой дверь.

Пробыл он там недолго, каких-то несколько минут. За это время Филипенко успел перемолвиться несколькими фразами с Варечкой, заглянувшей на минуту; поглазеть на сестричек, развешивающих во дворе госпиталя белье. Дверь палаты нешироко приоткрылась, и майор скорым шагом направился по коридору к выходу. Приостановившись рядом с Филипенко, распорядился:

— В палату не заходить. Диверсант должен написать подробнейший отчет о своих действиях, а это не для посторонних глаз. Отчет через пару часов я заберу лично! Вам все понятно, боец? — строго посмотрел особист на вытянувшегося дежурного.

— Так точно, товарищ майор!

— Вот и ладушки, — с заметным облегчением произнес майор Николаев и вышел за дверь.

Прошло уже более получаса, второй охраняющий не появился. Терзаемый смутными подозрениями, Филипенко подошел к двери и, слегка приоткрыв ее, невольно выдохнул:

— Мать честная!

Его напарник рядовой Кирилл Алтынбаш неподвижно сидел на стуле и голубыми глазами смотрел прямо перед собой. Рот слегка приоткрыт, как если бы он хотел чего-то произнести, вот только выговориться ему мешала кровоточащая рана. Кровь обильно залила гимнастерку, а на дощатом потемневшем полу образовалась лужица, уже подсыхавшая по самым краям.

На кровати со сбившимся в ногах одеялом лежал диверсант. Глаза его были закрыты, на лице застыла не то боль, не то скорбь. Из левой стороны груди торчал нож, невольно приковывая к себе внимание.

Некоторое время Филипенко смотрел на погибшего Алтынбаша, не в силах пошевелиться, ноги как будто вросли в пол. Какой-то час назад они раскуривали «козью ножку» на двоих, и тут такое… Кто бы мог подумать, что погибнуть можно за двадцать километров от линии фронта. И не где-нибудь на неразминированном поле, а в госпитале! Там, где, кроме раненых и сердобольных сестричек, никого более не встретишь. Самое обидное, что Кирюха прошел Сталинград, где не был даже ранен, а тут погиб от руки диверсанта.

Вот что значит судьба…

Выскочив за дверь, Филипенко побежал в кабинет главврача, где находился телефон, чтобы сообщить о произошедшем.

* * *

Еще через двадцать минут к месту двойного убийства прибыла оперативно-следственная группа военной контрразведки в количестве четырех человек. Старший лейтенант Романцев, начальник группы; два лейтенанта и старшина Захарчук. Один лейтенант — невысокий и плотный — фотографировал помещение, трупы, разбросанные на полу предметы, в надежде на то, что каждый из них может пригодиться во время следствия. Немного порыскав, остановился перед трофейной зажигалкой и сделал несколько снимков крупным планом. Другой лейтенант, с рябоватым лицом, хмурый и немногословный, рассматривал кинжал, торчавший из груди диверсанта, потом подошел к убитому бойцу и также внимательно принялся изучать характер раны. Уяснив, отошел в сторонку и принялся что-то быстро записывать.

Романцев приблизился к убитому Кононову, некоторое время разглядывал его неподвижное лицо, а затем набросил на него серую простыню. Неизвестный действовал дерзко, смело: сначала неожиданным ударом убил охраняемого, а потом добил и раненого, оставив в качестве послания военной контрразведке нож, торчавший из груди.

Старшина стоял у дверей и лениво наблюдал за происходящим.

В коридоре было тихо и пустынно, как в покойницкой. Сестричкам, уже прознавшим про двойное убийство, запретили пока появляться в помещении. Пятнадцать минут назад подошел главный врач. Глянув на произошедшее, печально покачал головой и тотчас ушел.

Неожиданно дверь со стуком распахнулась, и в коридор, в котором собрались оперативники, прошел высокий капитан в полевой фуражке.

— Где тот разгильдяй, проморгавший вражеского агента?

Тимофей Романцев нахмурился — это был дивизионный особист Марков, которого он откровенно недолюбливал. При его появлении на память тотчас пришел случай месячной давности, когда Марков отдал под трибунал бойца, который обмолвился сослуживцам о том, что старшина их обкрадывает. Солдат был обвинен по статье 58, пункт 10 УК СССР и впоследствии расстрелян. Но позже выяснилось, что старшина действительно подворовывал, за что был отправлен в штрафбат. Вот только капитан о том случае позабыл, для него это был всего-то рядовой эпизод военных будней, а вот честного солдатика уже не вернуть.

Посмотрев на младшего сержанта, ставшего под его тяжелым взглядом меньше ростом, продолжал столь же сурово:

— Да тебя за такое головотяпство по законам военного времени к стенке поставить нужно!

— Постой, капитан, не кипятись, — строго посмотрел Романцев на подошедшего особиста. — Этот случай не по вашему ведомству, как-нибудь без тебя разберемся.

— Ты бы, товарищ старший лейтенант, не зарывался, — строго предупредил капитан. — А то…

— А то что? — спросил Романцев, уверенно выдержав нехороший взгляд капитана. — Могу без вести пропасть, так, что ли? А теперь ты послушай меня, капитан, если ты забыл, могу напомнить… Старший лейтенант Романцев, — приложил Тимофей ладонь к виску, — старший следственно-оперативной группы Управления контрразведки СМЕРШ. Если ты и дальше будешь чинить мне препятствия по выявлению шпионов и диверсантов во фронтовой полосе, то мне придется доложить о случившемся в Главное управление контрразведки.

Видно, в лице Романцева капитан прочитал нечто такое, что заставило его перейти на дружеский тон, даже улыбнулся, показав крупные, пожелтевшие от табака зубы.

— Что ты кипятишься, товарищ старший лейтенант? — дружески проговорил Марков. — Одним делом занимаемся!

— Я ловлю шпионов и диверсантов, товарищ капитан, — произнес старший лейтенант холодным тоном, переходя на официальное обращение. — А чем вы вот занимаетесь, хотел бы я спросить. Вижу одно… мешаете выполнять мне служебные обязанности. А потому, будьте добры, покиньте место расследования, если не хотите серьезных неприятностей.

В коридоре повисло тяжелое гнетущее напряжение. Капитан был не из тех, кто прощал возражения.

— Ну-ну, старший лейтенант, — усмехнулся Марков, — у нас с тобой будет еще время для разговоров.

Развернувшись, капитан вышел из коридора, громко хлопнув дверью.

Повернувшись к младшему сержанту, Романцев спокойным и размеренным голосом произнес:

— А теперь давай вспомни пообстоятельнее, что там произошло. Как так получилось, что майор проник в охраняемый объект и сумел убить конвойного и охраняемого диверсанта? И хочу тебя предупредить, от твоего правдивого ответа будет зависеть твоя личная судьба. А свое личное мнение я обязательно отражу в рапорте. Скажу так… на сегодняшний день я единственная твоя надежда на спасение, а капитан Марков этого случая просто так не оставит, поверь мне, уж я это знаю.

Младший сержант сдавленно сглотнул. Попытался улыбнуться, не вышло — на лице застыла вымученная гримаса.

— Даже не знаю, как это объяснить… На меня просто наваждение какое-то нашло. В коридор вдруг вошел майор, строгий такой… И сказал, что ему нужно к раненому диверсанту. Я ему говорю, а предписание у вас имеется? А он раскрывает передо мной удостоверение и спрашивает: «А разве тебе этого мало?» Я, говорит, тебя в штрафную роту упеку за противодействие следствию. И что я могу сказать? Отступил!

— Значит, документы он все-таки показал?

— Показал.

— Какая у него фамилия, запомнил?

— Запомнил. — В глазах сержанта вспыхнули искорки радости. — У моей жены девичья фамилия такая же, Николаев!

— Это уже лучше… Может быть, и часть помнишь, где он служит?

— Номер части не помню, а вот то, что он из артиллерийского полка, так это точно!

Повернувшись к старшине, стоявшему рядом, распорядился:

— Вот что, Захарчук, давай сходи к телефонисту и узнай у него, служит ли в особом отделе майор Николаев.

— Есть, товарищ старший лейтенант. — Козырнув, Захарчук тотчас выскочил за дверь.

— Значит, говоришь, он был с усами?

— Так точно, с усами.

— И какие были усы? Большие? Маленькие?

— Широкие такие, во всю верхнюю губу.

— Какого цвета?

— Не черные, это точно! Я бы сказал, что пшеничные, с небольшой рыжинкой.

— Усы, конечно, хорошая примета, но не самая главная, — раздумчиво протянул Тимофей Романцев, — он мог их приклеить… А может, у него были какие-то другие приметы, особенные, на которые можно было бы обратить внимание? Например, шрам, оспинки или родинка… Может, гнусавил как-то или картавил.

Младший сержант неопределенно пожал плечами:

— Даже как-то трудно сказать, уж очень он как-то нехорошо смотрел. Говорил грамотно, как какой-нибудь политрук. Взгляд у него какой-то очень пронзительный, так и хотелось поежиться. Я бы сказал, что так только особист смотрит. А потом, как он стал допытываться: кто я такой, с какой роты, как фамилия… Не хочу сказать, что я как-то очень уж испугался, но как-то мне не хорошо сделалось. Как-то даже не приглядывался к нему. Да и оспинок на его лице тоже не разглядел. Шрамы… — Филипенко призадумался, — тоже не видел.

— Как он выглядел? Был худым или толстым?

— Худой, я бы сказал. Скулы у него торчали остро.

— Не бог весть какая примета, — неодобрительно покачал головой Романцев.

Вошел старшина, выглядел он взволнованным.

— Товарищ старший лейтенант, майор Николаев пропал без вести три месяца назад, — проговорил он.

— Что значит — пропал? — повернулся к вошедшему Тимофей.

— Пропал в прифронтовой полосе, был вызван к начальнику штаба дивизии, но до штаба так и не дошел. Хотя от офицерского барака до штаба было всего лишь километра три. Видели, как он заходил в лес, чтобы сократить расстояние, но что с ним было потом, никто не знает. Впоследствии этот лес рота пехотинцев прочесывала, надеясь хоть что-то отыскать, но так ничего и не обнаружили. Его жене было отправлено письмо, что майор Николаев пропал без вести под Вязьмой, близ села Чернышево.

Романцев нахмурился. Три месяца под фамилией Николаев скрывался диверсант. Страшно даже подумать, что он мог наворотить за этот немалый срок. С удостоверением, что он забрал у убитого, имел доступ практически в любую часть. Диверсант мог беспрепятственно передвигаться по всему фронту, выведывая секреты. Только крайняя необходимость заставила его обнаружиться.

Раненый диверсант, скорее всего, знал его лично. Не исключено, что группа прибыла к нему на связь. Но когда лже-Николаеву стало известно, что диверсант схвачен контрразведкой и находится в лазарете, то он просто решил его убить, чтобы исключить разоблачение.

Не было ничего удивительного в том, что он узнал, где находится раненый диверсант, сохранить секретность в таких делах крайне сложно. Невольными свидетелями ареста стали десятки людей, в том числе сестры и раненые, которые делились новостью со своими знакомыми и приятелями, так что новость докатилась и до ушей диверсанта. А он пришел в госпиталь, устранил свидетеля и спокойно вышел. Дерзок, решителен, в изобретательности тоже не откажешь. Найти его будет крайне сложно. Вряд ли он сидит на месте, а с такими надежными документами, как у него, можно передвигаться по всему фронту.

— Вот, значит, как оно складывается, — невесело протянул Тимофеев. — Еще неизвестно, в каком именно месте он может оказаться.

Действительность оказалась во много раз хуже, чем представлялось. Этот Николаев может перебраться на соседний фронт, где отыскать его будет еще труднее.

Захарчук выжидательно смотрел на Романцева. Бойцы из охраны, расположившись вдоль окон, понуро потупили взгляды; младший сержант нервно курил, теряясь в догадках о своей дальнейшей судьбе, ему можно было только посочувствовать.

Неожиданно в дверь сдержанно и как-то очень аккуратно постучали. Тимофей поймал себя на некотором удивлении: странно это, они находятся в общественном коридоре, а кто-то очень деликатный решил напомнить о себе. Удостоверение сотрудника СМЕРШа, с которым он представился главврачу, возымело должное действие.

— Входите, — произнес Романцев.

В узкий коридор, щедро залитый дневным светом, вошли двое санитаров. У одного из них, дюжего, с толстыми губами, в руках были носилки. Только сейчас, когда солнце стало особенно ярким, Тимофей заметил, что пол был неровный, плохо подогнанный, сколоченный из узких шероховатых досок; в углах торчали горбыли. Наверное, во время войны пол пошел на растопку, так что его выкладывали заново, покрасили на скорую руку.

— Нас сюда направил главврач, — заговорил тот, что был с носилками. — Сказал, что трупы забрать нужно. Жара!

Дверь в палату была широко распахнута, и на стуле, вытянув вперед ноги и свесив на грудь голову, сидел убитый красноармеец.

— Забирайте, — кивнув, разрешил Романцев.

— Мы сначала одного возьмем, а потом за другим придем, — предупредил губастый.

Не спеша подступили к убитому и словно по команде, взяв его за руки и за ноги, положили на носилки, лежавшие на полу. Прошли через расступившихся по сторонам бойцов и так же незаметно вышли, как и вошли.

Вот ведь как оно бывает, какой-то час назад их разделяла непреодолимая линия вражды, которую невозможно было ни перешагнуть, ни позабыть; невидимой, неосязаемой, но такой же реальной, как боль, страх или совесть. Еще совсем недавно они находились по разные стороны войны, где один сторожил другого, и вот через какие-то несколько минут им придется лежать в мертвецкой, позабыв про все распри.

— Вот что я хочу сказать тебе, младший сержант, ты должен вспомнить, как он выглядел, сколько ему лет, какого он роста. Вспомнить даже то, что крепко подзабыл. Ты понимаешь, о чем я говорю? — строго спросил Тимофей Романцев.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — глухо произнес младший сержант.

— А теперь давай подумай как следует и опиши мне его по возможности детально. Это важно!

Открыв блокнот, Тимофей Романцев взял остро заточенный карандаш и задержал на нем тяжеловатый взгляд.

Еще через час с небольшим Тимофей Романцев имел словесный портрет преступника: «Возраст — около тридцати пяти лет. Славянской внешности. Рост — немного выше среднего. Телосложение сухощавое, плечи широкие, осанка прямая. Волосы темно-русые. Лицо худое, лоб средний, вертикальный, по форме прямой. Брови прямые, горизонтальные, светлые. Глаза средние — серые. Нос прямой, слегка заостренный, губы средние. Зубы среднего размера, с нормальным прикусом, правый клык на нижней челюсти слегка выступает вперед…»

Стараясь подбирать каждое слово, Тимофей Романцев написал докладную записку начальнику УКР СМЕРШ Тридцатой армии полковнику Мишину В.И.

«Совершенно секретно.

Мною в результате оперативно-следственных действий было установлено, что в госпитале № 734 близ села Покровское немецким агентом, выдававшим себя за сотрудника Особого отдела Николаева, были убиты красноармеец охранной роты Алтынбаш, а также диверсант Кононов, находящийся на излечении. По моему мнению, убийца был агентом немецкой разведки, глубоко внедренным в одно из военных подразделений Красной армии. Прошу принять меры к немедленному розыску диверсанта, выдавшего себя за Николаева. К рапорту прилагается его подробный словесный портрет.

Хочу отметить, что активное участие в оперативно-следственных мероприятиях и прояснении деталей случившегося принимал оставшийся в живых младший сержант Филипенко.

Старший лейтенант военной контрразведки СМЕРШ Романцев Т.П.»

* * *

Штаб военной контрразведки Тридцатой армии располагался в селе Покровское. До него пятнадцать километров, что весьма немало по разбитой дороге. Дивизионный «Виллис», изрядно потрепанный на дорогах, то проваливался в колдобины, сокрушая рессоры, а то вдруг буксовал на недавних воронках, присыпанных гравием. Ему навстречу рота за ротой топала терпеливая пехота, узнаваемая по обмоткам и скатанным шинелям, надетых через плечо. Сапоги не у всех, а только у самых фартовых. Внимание Тимофея привлек командир батальона, совсем молодой человек в хромовых сапогах, собранных в щеголеватую гармошку. Вид румяный, где-то даже довольный. Пожалуй, что такую физиономию на войне можно увидеть нечасто. Осанка прямая, даже где-то горделивая, на обмундировании ни пятнышка. Его можно было бы принять за щеголеватого новобранца, если бы не две награды: орден Красного Знамени и медаль «За отвагу», украшавшие его широкую грудь.

По интенсивному движению колонн можно было предположить, что намечалось нечто серьезное. Грядущими событиями, казалось, было пропитано все окружающее пространство. Последние несколько дней шла усиленная передислокация по всему фронту. В основном полки подтягивались к переднему краю глубокой ночью, чтобы сбить с толку маршрутников, фланеров и прочую невыявленную агентуру противника, продолжавшую действовать на переднем крае.

В дневное время маршевые роты совершали передвижения намеренно, чтобы дезориентировать противника в истинном скоплении живой силы и техники. Также ночью по всей линии фронта к переднему краю продвигались танки и самоходные орудия, а чтобы заглушить лязг гусениц, в это время в прифронтовой полосе бесперебойно летали самолеты. Командование рассчитывало, что эти хитроумные действия сумеют навязать ложные представления о готовящемся прорыве.

Салон «Виллиса», и без того невеликий, сделался совсем тесным: Романцева бросало из стороны в сторону на неровностях, подкидывало на ухабах.

Навстречу топали артиллеристы, в подавляющем большинстве в кирзовых сапогах, в новом обмундировании; тягачи тащили длинноствольные пушки. Красноармейцы шли весело, с задором, лихо пылили. Ощущение было таковым, что двигались они не к линии фронта, а возвращались с краткосрочного веселого отпуска.

Старший лейтенант Романцев подъехал к отделу военной контрразведки Тридцатой армии. Невольно обратил внимание, что за последние часы патрулирование на дорогах заметно усилилось, в основном парное, из местных комендатур. Вот только на выездах из населенных пунктов вдруг неожиданно появились контрольно-пропускные пункты, подле которых стояло по несколько автоматчиков.

Показав удостоверение на входе в здание молодому, но строгому красноармейцу, прошел в дверь. Поднялся на второй этаж, где размещался кабинет начальника отдела, и, сдержанно постучав, вошел.

— Разрешите, товарищ полковник.

— Проходи, — отозвался Мишин. — Что у тебя там?

— Докладная записка по делу об убийстве немецкого диверсанта и бойца охранения.

— Что-нибудь выяснил? — взял полковник исписанные листы.

— Так точно! По свидетельству бойца охранения, немецкий диверсант представился майором Николаевым. Вот только этот майор уже три месяца как пропал без вести.

— Вот оно что… Теперь понятно, почему диверсант так долго оставался невидимым. Значит, избавлялся от свидетеля?

— Получается, что так.

Положив листочки в папку, полковник поднял трубку аппарата ВЧ-связи:

— Товарищ генерал-майор, это вам полковник Мишин звонит.

— Что у тебя, полковник? — заголосила чувствительная мембрана высоких частот. Генерал-майор Зеленин имел сильный зычный голос, а сейчас он и вовсе походил на медвежий рык.

— У нас имеется словесное описание немецкого агента, убившего раненого диверсанта, не исключено, что прибывшие парашютисты должны были установить с ним контакт. Он не мог уйти далеко, если мы сработаем оперативно, так можем его задержать.

— Что ты предлагаешь?

— Я бы предложил для поимки диверсанта привлечь весь оперативный состав контрразведки фронта, а также части по охране тылов фронта. Следует ввести в курс дела личный состав этапно-заградительных, линейных и гарнизонных комендатур, а также привлечь части Красной армии, которые в настоящее время находятся в резерве. Размножить словесный портрет диверсанта и распространить его по всем комендатурам и частям Красной армии. Кроме того, нужно дать ориентировку на диверсанта и на соседний Калининский фронт. Не исключено, что он уже начал действовать и там… Следует предупредить всех патрульных, что он очень опасен при задержании.

— Предложение дельное, — согласился генерал-майор, — думаю, что Центр нас поддержит. Я напишу соответствующую записку в Москву.

Связь оборвалась. Генерал-майор положил трубку, не попрощавшись. Только сейчас старший лейтенант заметил, что разговор дался полковнику непросто: шея побагровела, на лбу, собравшемся в грубые волнистые складки, выступили крупные капли пота. Характер у Зеленина был крутой, что полковник не однажды прочувствовал на собственной холке.

— Разговор слышал?

— Так точно!

— И чего ты здесь сидишь? — с некоторым укором произнес Мишин. — Лови диверсанта и докладывай мне о каждом своем шаге.

— Есть докладывать о каждом шаге! — произнес Романцев.

— И еще вот что… тут капитан Марков из Особого отдела на тебя рапорт накатал, требует серьезного разбирательства.

Тимофей Романцев невольно похолодел и уверенно заговорил:

— Капитан Марков превысил свои полномочия, мне пришлось его одернуть.

— Да знаю я все это, не первый раз он подобные телеги пишет, — отмахнулся Валерий Николаевич. — Этот рапорт теперь у меня лежит… для изучения. Мой совет таков: будь с ним поосторожнее, скверный он человечишко… Я вот тебя зачем вызвал, информация совершенно секретная, полученная из Москвы. На фронт выехал товарищ Сталин, должен встретиться с командующими фронтов Соколовским и Еременко. Сейчас он подъезжает к Гжатску. Наша задача — предупредить возможные провокации, не исключено, что о его появлении известно диверсантам… Мы должны быть готовы ко всему. Выезжай со своей группой в Гжатск и постарайся, насколько это возможно, быть рядом. Докладывай мне обо всем.

— Есть докладывать обо всем! Разрешите идти? — бодро сказал Романцев.

— Ступай! И будь поосторожнее.

— Есть быть поосторожнее, — расслабившись, проговорил Тимофей и немедленно вышел из кабинета.

Гроза прошла стороной.

Глава 12

2 августа. Гжатск. Сталинская охрана

Сиплый гудок известил об отходе спецпоезда, из паровозной трубы ударила плотная струя дыма; тяжелые колеса, простучав на стыках, неспешно тронулись в дорогу.

Охрана Сталина, одетая для конспирации в форму железнодорожников, уже закрывала двери, как вдруг со стороны платформы послышался громкий крик:

— Стойте, не закрывайте!!

Уцепившись за поручни, на подножку поезда вскочил молодой мужчина лет двадцати двух и попытался протиснуться в закрывающуюся дверь. Струя черного дыма, сбиваемая усиливающимся ветром, понемногу рассеивалась, закрывая гарью отходивший состав.

— Прыгай отсюда! — попытался охранник столкнуть вскочившего на подножку мужчину. — Кому сказано, вали отсюда!!

— Да вы сдурели, что ли?! — запротестовал парень. — Какой такой прыгать?! Открывайте дверь! Кто вы такие? Я жаловаться будут!

— Ах, жаловаться! — попытался охранник оторвать его ладони от поручней.

Уцепившись за поручни, парень держался крепко, пытался плечом протолкнуть вовнутрь металлическую дверь.

— Мы тебе покажем, что значит жаловаться!

Неожиданно дверь приоткрылась и в проеме показался еще один мужчина, также одетый в железнодорожную форму, с хмурым волевым лицом.

— Что здесь происходит? — заглушая грохотание вагона, спросил он.

— Задержали нарушителя. Несмотря на все наши предупреждения, он попытался проникнуть на запрещенный объект. Мы подозреваем, что это немецкий агент!

— Что?! Какой еще немецкий агент?! — возмутился парень.

— Втащите его в тамбур! — распорядился мужчина с властным лицом. Крупные черты лица сложились в грубые складки. — Разберемся!

Нарушителя в две пары рук втащили в тамбур. Сильно ударившись коленями о металлические ступени, он невольно застонал. Нарушителя оторвали от пола и бросили в угол тамбура.

— Поднять террориста, — распорядился все тот же властный человек. — Еще и форму надел!

Дверь с громким стуком закрылась, в тамбуре стало тише. Через бронированную дверцу слабо пробивался грохот металлических колес.

Террориста подняли на ноги. Казенный материал, запросив милости, затрещал.

— Кто таков?

Парень попытался вырваться. Не получилось: его плечи держали две пары сильных рук.

— Я помощник машиниста. А вот вы кто такие? Что-то я вас раньше здесь не видел.

Неожиданно дверь отворилась, и в тамбур, сжимая в правой руке трубку, вышел Сталин.

— Что здесь происходит, товарищи? — удивленно спросил Верховный главнокомандующий. — Неужели деретесь? Как мальчишки! Ай, как нехорошо… Ведь вроде бы взрослые люди, чего же это вы не поделили?

— Поймали диверсанта, товарищ Сталин, — произнес старший, вот только голос его в этот раз звучал не столь убедительно, как несколько минут назад.

— Немецкого? — с интересом посмотрел Сталин на задержанного.

— Какой же я диверсант?! — выкрикнул в сердцах задержанный. — Я работаю в этом поезде… Помощник машиниста. А вот эти, — указал он на стоявших рядом мужчин, — пытались сбросить меня с вагона прямо на ходу!

— Ай, как нехорошо, значит, ты помощник машиниста?

— Да… Уже два года при этом паровозе.

— А кто в поезде машинист? — спросил Сталин, пыхнув облачком дыма.

— Дядя Петя… Товарищ Виновский.

— Позовите кого-нибудь из команды, пусть на него посмотрят. Работает он здесь или нет, — улыбнулся Сталин.

— Есть! — немедленно отозвался человек с волевым лицом и тотчас вышел из тамбура. Через минуту он вернулся с проводником, мужчиной лет шестидесяти.

— Вы знаете, что это за человек? — с интересом спросил Сталин, показав на задержанного концом трубки.

— Как же мне не знать, товарищ Сталин, — не на шутку оробев, произнес проводник. — Это племянник мой, Егорка, сын моей младшей сестры. Если он что-то натворил, так вы так и скажите, я ему вместо отца остался. Его батя, Кирьян, еще в Финскую кампанию погиб… Не посмотрю, что он на голову выше меня, я ему так задам, что он еще долго помнить будет!

— Не нужно… Лучше принесите мне чаю… с лимоном, — распорядился Сталин, — я сейчас подойду.

— Сделаю в лучшем виде, товарищ Сталин, — засуетился проводник и вышел из тамбура.

— Отпустите его, товарищи, — распорядился Иосиф Сталин.

Пальцы, сжимавшие плечи, разжались. Егор получил свободу.

В метре от него стоял человек, которого он видел только на портретах и фотографиях. Живой образ значительно отличался от ретушированного. Выглядел доступнее, что ли… Человечнее. Смотрел по-доброму, голос имел негромкий, с мягкими грузинскими интонациями. Егор почувствовал, как по коже пробежал мороз, ноги вдруг сделались непослушными, а язык, всегда гораздый на остроты, неожиданно потяжелел и ни в какую не желал ворочаться.

— Почему же вы на работу опаздываете, Егор? А ведь машинисту всегда помощник нужен. Кто же уголь кидать будет? А ведь сегодня ваши пассажиры товарищ Сталин со своими соратниками.

— Я не опоздал, товарищ Сталин, — насилу проговорил помощник машиниста, — сегодня поезд почему-то на несколько минут раньше отправился. Я даже толком перекусить не успел.

— Ах вот оно что, — посочувствовал Сталин, — значит, это наша вина… Вот что делается, даже человеку как следует поужинать не дали. — Вытащив из кармана яблоко, он протянул его помощнику машиниста. — Перекуси… И быстро на рабочее место! Пойду к себе, — сказал Иосиф Виссарионович, — там уже чай, наверное, стынет.

Верховный главнокомандующий ушел, оставив после себя запах дыма от «Герцеговины Флор».

— Повезло тебе, — проговорил человек с грубоватым лицом. — Сам товарищ Сталин за тебя заступился. Если в следующий раз проштрафишься, жалеть не станем, лично с поезда скину! Ну, чего стоишь? Марш к машинисту!

* * *

Поздним вечером на железнодорожный узел города Гжатска подъехала большая группа саперов. И с присущей им осторожностью принялись разминировать мины, укладывать в грузовики боеприпасы. Несколько снарядов, вызывающих большую озабоченность, со всей осторожностью отнесли подальше от жилых домов и взорвали. Две бомбы, воткнувшиеся головной частью в землю и отчего-то не разорвавшиеся, уничтожили на месте. Так что уже через три часа железнодорожный узел можно было считать полностью разминированным.

Вскоре должен был подъехать спецпоезд.

Ожидаемый состав подкатил в семь часов утра. Продолжительно прогудел, извещая о своем прибытии, обдал стоявших на перроне людей хлопьями гари и с громким шипением остановился.

Из жестких вагонов расторопно выскочили с полсотни мужчин в железнодорожной форме, в гражданской одежде и умело рассосредоточились по перрону, перекрывая возможные проходы и подступы. Невысокий, щуплый на вид мужчина, в котором комиссар второго ранга Серов узнал заместителя начальника охраны, умело распоряжался людьми, расставляя их по периметру.

Через минуту дверь мягкого вагона распахнулась, и на перрон вместе со Сталиным в шинели и в кепке со звездой вышли Жданов, одетый во френч, а также Ворошилов в военном обмундировании.

— Здравия желаю, товарищ Сталин, — подошел Иван Серов, одетый в гражданский костюм; на лацкане значок Верховного Совета. — Разрешите вас проводить. Ваша машина находится в ста метрах отсюда.

— Проводите. Да и прогуляться не помешает, а то в поезде все ноги затекли. А какой автомобиль?

— «Паккард», — живо отвечал Иван Александрович, понимая, что Верховный отдавал предпочтение именно этому легковому автомобилю.

Иосиф Сталин одобрительно кивнул:

— Хорошо. Это когда же вы успели?

— Мы отправили машину немного раньше.

Сталин сошел с перрона. Покачал головой, увидев разбитые в округе дома, а потом неожиданно пожелал:

— Хочу пройтись немного пешком. Посмотреть город.

— Это опасно, товарищ Сталин. В городе не все спокойно.

— Ничего. Уверен, что все обойдется.

Подул ветер, растрепав полы шинели Верховного, и он, подвинув фуражку на самый лоб, зашагал к выходу из вокзала.

Не торопясь, аккуратно перешагивая через битый кирпич, во множестве валявшийся по пути, Иосиф Виссарионович шагал по тротуару, посматривая на разбитые строения. Потом неожиданно остановился и посмотрел на Серова, шедшего рядом:

— Я не вижу ни одного целого здания. Весь город такой?

— Уцелел в основном частный сектор. Город действительно сильно пострадал, но местная администрация делает все возможное, чтобы восстановить город.

— Пусть глава администрации сообщит, в чем он особенно нуждается. Поможем! А там что такое? — показал Сталин на небольшой павильон, подле которого стояли несколько человек в военной форме. — Неужели пиво продают?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Может, это и неплохо… Город нужно восстановить в кратчайшие сроки. Куда вы меня определили?

— Вы будете жить на окраине города. В одном частном доме. Он небольшой, но очень уютный.

— Хорошо, поехали. Посмотрим.

Иван Серов дал знак рукой следовавшему немного позади автомобилю, и «Паккард» остановился рядом со Сталиным. Подобрав длинные полы шинели, Верховный устроился на заднем сиденье, рядом расположился Жданов. Комиссар второго ранга Серов сел в «Виллис». Поспешно, стараясь не задерживать Верховного, в двух легковых автомобилях разместился Берия со своими замами. Полуторку и автобус расторопно позанимала прибывшая со Сталиным охрана.

Еще через двадцать минут, аккуратно объезжая еще не разобранные завалы, выехали на окраину города, где находился частный сектор. Этой части города повезло больше остальных — дома стояли целые, но вот дороги были перепаханы взрывами, заставляли водителей держаться настороже.

— Останови у ворот, — сказал водителю Серов.

— Есть, — отозвался немолодой водитель.

Комиссар второго ранга быстро выбрался из машины и заторопился к «Паккарду», уже остановившемуся.

— Разрешите показать ваш дом, товарищ Сталин.

— Покажи, — согласился Сталин и зашагал в сторону крыльца.

Распахнув перед Верховным дверь, Серов произнес:

— Дом очень уютный. Лучшее из того, что было.

— Мне лучше-то и не нужно, — отмахнулся Сталин, проходя в дом. — Мне, как всем. А потом, мы здесь ненадолго.

— Эта комната для отдыха, — распахнул Серов дверь в чистую горницу с кроватью. Окна выходили в широкий огород, где росли яблоки и рядами поднимался в рост разросшийся, налившийся соком лук.

Иосиф Виссарионович подошел к окну, слегка отодвинул занавеску, разглядывая ухоженные грядки. Удовлетворенно кивнув, произнес:

— Вполне годится.

— В соседней комнате большой стол и стулья, там вы можете поработать. Проведена ВЧ-связь.

Заглянув в комнату, Сталин остался доволен. Едва улыбнулся, очевидно вспомнив о чем-то личном.

— Очень уютно. У меня такая же комната была в ссылке.

— А мы с товарищем Ефимовым расположимся в соседней комнате. Если вам что-то понадобится, так вы только скажите.

— Пока ничего не нужно, — сказал Иосиф Виссарионович. — Я пройду в свою комнату. У меня еще есть кое-какие дела, а вы займитесь своими. Договорились?

— Так точно, товарищ Сталин, — произнес Серов.

Иосиф Виссарионович ушел, плотно закрыв за собой дверь.

Ефимов, начальник отделения по хозяйству, уже занялся своими непосредственными делами: что-то колдовал подле небольшой печурки, выложенной под навесом прямо во дворе. Из печурки робко курился дымок; на плите стояла большая закопченная кастрюля. Не иначе как варились щи, которые товарищ Сталин очень любил.

Увидев вышедшего во двор Серова, сказал:

— Вот товарищ Сталин отдохнет, а у нас уже щи со свежей капустой готовы.

— Все так, — поддержал Ефимова комиссар второго ранга. — Товарищ Сталин может попросить чай после дороги.

— А он уже готов, — показал Ефимов на зеленый чайник, стоявший на табурете. — Я его пока в сторону отставил, если товарищ Сталин пожелает чаю, так мне только его немного подогреть.

Где-то за околицей слышался голос наркома товарища Берии, отдававшего распоряжения. Охрана уже оцепила дом в плотное кольцо. Несколько человек, одетых в гражданскую одежду, вошли во двор, рассредоточились по огороду, встали у плетней, двое у входа, трое затаились в кустах смородины.

— Сделайте так, чтобы вас не было видно, — предупредил Серов. — Товарищ Сталин не любит, когда рядом охрана. Вам все понятно? — строго спросил он у старшего.

— Так точно, товарищ комиссар второго ранга!

Щи закипали, запахло вареными овощами, мясом. Стараясь не растоптать разросшийся укроп, Ефимов нарвал несколько свежих листочков, потом сорвал мясистые стрелки лука и аккуратно нарезал их на широкой доске.

Было видно, что хозяйничать ему не впервой. Зелень, разложенную на доске, нарезал сноровисто и очень красиво, после чего смахнул ее всю в закипевшее варево.

— Сметаны только не захватили, — посетовал Ефимов. — Я тут поспрашивал у соседей, так нет ни у кого. А щи без сметаны, это уже не то, — неодобрительно покачал он головой.

Чувствовалось, что начальнику отделения по хозяйству хотелось попотчевать Верховного добрым варевом.

— Ничего, — успокоил Иван Серов, — мяса много, куски хорошие, за версту чувствуется, что очень вкусно.

Ефимов улыбнулся. Похвала комиссара второго ранга была приятна.

Вдруг за спиной в нескольких шагах треснула ветка. От неожиданности обернулись оба. Через огород, аккуратно обходя грядки, к ним шел Иосиф Виссарионович.

— Чувствую, дымом потягивает, — сказал Сталин. — Что вы тут делаете?

— Варим ужин, товарищ Сталин, — бодро отозвался Ефимов. — Щи! А еще есть чай.

Верховный подошел к печи, уже полыхавшей жаром, приподнял крышку кастрюли и заглянул вовнутрь; одобрительно хмыкнул.

— Ага, вижу… похлебка, — сказал Иосиф Сталин. — Я ее не буду, поешьте сами, а вот чайку с удовольствием попью.

Неожиданно вблизи раздался громкий чих. Обернувшись, Сталин внимательно посмотрел на крепкого человека в железнодорожной одежде, после чего удивленно спросил у комиссара второго ранга:

— Товарищ Серов, откуда здесь взялся железнодорожник? Он что, не нашел вокзал и решил зайти в гости к товарищу Сталину?

— Этот человек из вашей охраны, товарищ Сталин. А в одежде железнодорожника для конспирации.

Сталин неодобрительно покачал головой:

— Вы хотите сказать, что через этот огород проходит железнодорожная дорога?

— Просто не успел еще переодеться в гражданское.

— А там что такое? — показал Верховный на колыхнувшиеся густые кусты малины, растянувшиеся вдоль деревянного плетня.

— Куры, наверное, бегают, товарищ Сталин, — предположил комиссар второго ранга, — у хозяйки здесь целая птицеферма.

— Куры, значит, — хмыкнул Сталин. — Сейчас посмотрим, что там за курица прячется. Эй, кто там? Вылезай!

Из-под куста вылез здоровенный человек в гражданской одежде и громко, заглушая грохот проезжавших по дороге танков, гаркнул:

— Здравия желаю, товарищ Сталин!!

В сравнении с невысоким Иосифом Виссарионовичем тот выглядел былинным богатырем.

— Вот какие у вас здесь куры водятся, — неодобрительно покачал головой Сталин. — Это кто, товарищ Серов? — строго посмотрел он на комиссара второго ранга. — Еще один железнодорожник? Похоже, что у товарища Сталина решили собраться все железнодорожники области. Может, вам следует проводить их до вокзала? А то заплутали, понимаешь ли…

— Этот человек тоже из вашей охраны, товарищ Сталин.

Иосиф Сталин перевел взгляд на охранника, продолжавшего стоять навытяжку, и сочувственно поинтересовался:

— Чего же ты так плохо замаскировался? А если враг увидит? Что тогда будешь делать?

— Старался как мог, товарищ Сталин, — бодрым голосом пророкотал дюжий охранник. — Я сначала под тем кустом был, — показал он на заросли красной смородины, да там муравейник оказался, всю шею искусали, черти! Пришлось немного подвинуться…

— Муравьев, значит, испугался? — посочувствовал Иосиф Виссарионович.

— Не то чтобы испугался, просто чешется очень, — пояснил простоватый охранник.

— А чего же ты в таком случае поближе к яблоням не перебрался? Там и муравьев нет, и комары не кусают? А потом и яблок можно поесть.

— Не имею права, товарищ Сталин, это мой участок. Я за него отвечаю. В тех кустах находятся другие офицеры.

— Как у вас все продумано, — не то похвалил, не то посетовал Верховный. — Остался верен долгу и продолжаешь охранять товарища Сталина, несмотря на муравьев и комаров.

— Так точно!

Повернувшись к застывшему Серову, строго поинтересовался:

— Откуда вы их взяли?

— Они приехали с вами, товарищ Сталин, — смутившись, отвечал комиссар второго ранга Серов.

— Убрать их всех! — приказал Иосиф Виссарионович. — Чтобы ни одного из них тут не было! В городе мужчин совсем нет, а эти здесь толпами в огородах прячутся. Что о нас простые граждане подумают?

Не дожидаясь ответа, Сталин зашагал в дом.

Когда за Верховным закрылась дверь, Серов подозвал к себе дежурного и раздраженно спросил:

— Кто у вас здесь главный?

— Полковник…

— Немедленно позвать его ко мне!

— Есть! — отвечал рослый охранник и едва ли не бегом выскочил из огорода.

Через несколько минут скорым шагом подошел раскрасневшийся, крепко напуганный полковник. Столь же рослый, как и все его подчиненные. Портупея на нем была новая, пряжка так блестела, что пускала солнечные блики. На новом, только что полученном со склада обмундировании, ни пятнышка! Фуражка с лайковым козырьком сидела ладно, хромовые сапоги старательно надраенные. И вот этот праздный, подходящий разве что для парада внешний вид почему-то более всего раздражал Серова. А ведь должен был, как и остальные, надеть гражданскую одежду.

— Почему не проинструктировали своих людей, как нужно охранять товарища Сталина?

— Товарищ комиссар второго ранга, нам…

— Вас разве не предупреждали, что Верховный не терпит в своем присутствии посторонних людей? — продолжал наседать Серов.

— Нам известно, что район расквартирования очень сложный, совсем недавно здесь были немцы. Не исключено, что в городе осталась немецкая агентура, и мы решили предпринять строжайшие меры…

— Всю охрану убрать! — строго распорядился комиссар второго ранга.

— Но товарищ Берия…

— Я неясно выразился? Убрать всех до одного, чтобы никого не было ни в доме, ни в огороде, ни в сортире, ни где-либо еще! За безопасность товарища Сталина отвечаю я лично! Вам ясно?

— Так точно, товарищ комиссар второго ранга!

— Кажется, вы приехали в автобусе?

— Да, товарищ комиссар второго ранга, а еще часть людей на крытой полуторке.

— Вот и запрячьте всех туда! И езжайте отсюда подальше! Чтобы никто из них не выскочил до особого распоряжения. Никто из местных жителей не должен их видеть, а то шатаются здесь непонятно зачем…

— Куда же прикажете нам ехать, товарищ комиссар второго ранга? — несколько обескураженно спросил полковник.

— Куда-нибудь подальше от этого места, — сказал Серов. — Вам все понятно?

— Так точно!

— Исполнять!

Подкатил автобус. Старый, весьма помятый, с треснувшими стеклами, как если бы только что выскочивший из-под бомбежки и выдержавший ни один артналет. Среди развалин и разбитой техники автобус выглядел весьма мирно. Странно было лишь то, что люди, загружавшиеся в автобус, сплошь призывного возраста, были одеты в гражданскую одежду.

В автобус забились до отказа. Но салон всех не вмещал, и подле дверей продолжали толпиться мужички, намереваясь протиснуться поглубже, как это бывает в транспорте в самый час пик.

— Ну куда прете! — раздраженно приговаривал полковник, ответственный за погрузку. — Неужели непонятно? Автобус не резиновый! Загружайся в полуторку!

Подъехала полуторка, крытая выцветшим брезентом. На лобовом стекле приклеен ночной пропуск. Водитель, единственный из всех присутствующих одетый в форму бойца Красной армии, с грохотом открыл борт и великодушно скомандовал охране:

— Эй, железнодорожники, полезай сюда!

Проворно, будто бы дожидаясь именно этой бодрой команды, сталинская охрана загрузилась в полуторку и совсем по-мирному устроилась на скамейках, расставленных вдоль бортов.

Молодой озороватый водитель закрыл борта, тщательно зашнуровал брезент и весомо произнес:

— Теперь они, голубчики, никуда отсюда не денутся. Так куда их доставить, товарищ полковник?

— Следуй за автобусом, в двух километрах отсюда барак стоит, вот там и расположимся.

Водитель понимающе кивнул и быстро заскочил в кабину грузовика, стараясь успеть за уже отъехавшим автобусом.

* * *

Приоткрыв занавеску, комиссар второго ранга Серов увидел, как в грузовик быстро загружалась охрана Сталина. Улица сразу опустела. На душе сделалось тревожно. Вместе с ним, включая двух водителей и Ефимова, в охране Верховного оставалось всего лишь шесть человек. Остальные, в количестве не менее сотни, будут размещены где-то на окраине города.

Немного утешало то, что неподалеку отсюда стояли две войсковые части и фильтрационный полк. Но если произойдет нечто непредвиденное, например нападение немецких диверсантов (о чем не хотелось даже думать), то они просто не сумеют вовремя подъехать. О том, чтобы нарушить сталинский приказ, не могло быть и речи, но вот охрану в ближайшие часы следует расквартировать несколько ближе.

Собрав всех, кто остался, Иван Серов заговорил:

— Товарищ Сталин распорядился снять свою охрану… Всю! Приказы Верховного не обсуждаются. Теперь нас только шесть человек. И на каждом из нас лежит ответственность за безопасность товарища Сталина.

Комиссар второго ранга задержал взгляд на полковнике Хрусталеве, выглядевшем невероятно серьезно. Его старший брат когда-то охранял Ленина, а ему выпал удел оберегать другого вождя — товарища Сталина.

— Мы понимаем возложенную ответственность, товарищ комиссар второго ранга, — за всех произнес Хрусталев. — Мы не подведем.

— Разделимся на две группы и будем спать попеременно. В первой буду старшим я, а во второй вы, товарищ Хрусталев. Общее руководство я беру на себя.

В соседней комнате натужно и несколько суховато прокашлял Сталин. Потом послышался его мягкий и спокойный голос, что-то говоривший по ВЧ-связи.

— Спасибо за доверие, товарищ комиссар второго ранга, — спокойно и строго произнес полковник.

— Хочу сразу всех предупредить, хоть Гжатск и далековат от боевых действий, но это все еще прифронтовая полоса со всеми вытекающими последствиями. Военная контрразведка работает исправно, но я совсем не исключаю того, что в городе могла остаться агентурная сеть, которая может предпринять попытку уничтожить товарища Сталина. Любого человека, кто бы ни проник в дом, следует воспринимать как смертельную опасность для жизни товарища Сталина, и этот человек подлежит немедленному уничтожению. Вражеские агенты могут действовать под видом почтальонов, интендантов, хозяйственников. Кого угодно! Дверь никому не открывать! Сейчас двое будут дежурить снаружи, это вы, товарищ Хрусталев, и ты, Смирнов, — показал Серов на запасного шофера, — а мы вчетвером пока остаемся внутри. — Через три часа сменяемся. — Посмотрев на часы, добавил: — Сейчас девятнадцать ноль-ноль. Проверьте еще раз оружие и будьте бдительны!

Закинув за плечо автомат, Хрусталев вышел из комнаты, за ним, не сказав ни слова, заторопился Смирнов.

Глава 13

Гжатск. У меня есть план

До Гжатска добрались далеко за полдень. Погода выдалась неустойчивой: то налетал порывистый ветер, намереваясь растрепать полы шинели, а то вдруг утихал, и через бледную пленку облаков пробивалось солнце.

— И куда мы сейчас потопаем? — спросил Храпов Алексей.

Свиридов хмыкнул:

— А ты бы поменьше вопросов задавал. — И уже спокойно, явно примирительно, стараясь успокоить нахмурившегося товарища, продолжил: — Если идем, значит, так надо. Встреча у меня здесь.

— Может, пивка хлебнем? — с некоторой надеждой предложил Храпов. — А то шарахаемся, как неприкаянные, а так хоть дух переведем.

— Пивка? — призадумался Свиридов. Лицо его разом подобрело, выразило некоторую мечтательность. Похоже, что предложение ему пришлось по душе. — Почему бы и нет? Только где тут пиво отыщешь, среди полной разрухи.

— Пиво есть. Мужику без него никак нельзя, — повеселел Храпов. — Надо только спросить у местных. С пивом и живется, и работается легче, так сам товарищ Сталин сказал!

— Про пиво он не говорил, он сказал, что «жить стало легче, жить стало веселее», — усмехнулся Свиридов. — Хотя один хрен!

Городок провинциальный, местами зеленый, каковых в стране не одна сотня. Встречались преимущественно бабы, реже — мужички в армейской форме, явно тыловики, какие-нибудь интенданты или из прочих хозяйственных структур. Обмундирование на них было отглажено, даже без случайного пятнышка. Неожиданно Михаил Свиридов поймал себя на неприязни к тыловикам, какая может быть только у повоевавшего человека. Небрежно, как дозволительно лишь пришедшему с передовой, отдавал честь.

Зашли в пивную, разместившуюся между двумя уцелевшими домами. Павильон небольшой, рассчитанный на несколько столиков, за которыми в выцветших гимнастерках без знаков различия сидели побитые и покалеченные войной мужички: у кого не было руки, кто-то был без ног. И пиво для них оставалось едва ли не единственной отрадой.

За небольшим прилавком, укрытым старой влажной клеенкой, стояла тощая женщина лет сорока, хмуро посматривающая на куцую очередь. Взяли по кружке пенящегося напитка, тонкими струйками стекавшими по стеклянным бокам. Здесь же за умеренную цену прикупили по худосочной вобле и, осмотревшись, выбрали столик в самом углу павильона, где цедил пиво безрукий парень лет двадцати пяти. Левый, пустой рукав гимнастерки аккуратно заправлен под ремень; правая рука покалечена — тремя оставшимися пальцами он крепко держал кружку, отхлебывая понемногу, явно смакуя и посматривая по сторонам, точно на таких же покалеченных солдатиков, как и он сам. На гимнастерке красовался орден Красного Знамени. Судя по его молодым и ясным глазам, было понятно, что он не тужил, считая, что ему еще крепко повезло. За соседним столиком стоял безрукий молодой боец, его ровесник, которому товарищи, со всем бережением, приставляли кружку с пивом к самым губам. Отпив несколько глотков, он просил воблы, и тотчас ее получал, вкусно пережевывая. Среди боевых товарищей инвалид не чувствовал себя одиноким, принимал участие в оживленном разговоре, весело смеялся над какой-нибудь незатейливой солдатской шуткой, на какое-то время позабыв про страшные увечья. А если вдруг ослабеют ноги, знал, что товарищи не оставят в одиночестве и препроводят до самого дома.

— Давно с фронта? — спросил сосед, когда Свиридов, сделав первые несколько глотков, шумно выдохнул.

— Два месяца прошло, — отвечал Михаил Свиридов, разрывая воблу на двое. — В госпитале валялся… Сейчас иду в запасной полк. Он недалеко тут.

— Понятно, — не то посочувствовал, не то порадовался за бойцов безрукий. — Только ведь прежде чем в часть определят, особисты наизнанку всю душу вывернут.

— Фильтрация, брат, — согласился невесело Свиридов, — с этим ничего не поделаешь. Где-то их тоже понять можно, а вдруг враг решил затесаться.

Алексей Храпов стоял рядышком, участия в разговоре не принимал, тихонько обсасывал плавник сухонькой рыбки, небольшими глотками пил пиво.

— Все так. Где воевал, товарищ старший лейтенант?

— Степной фронт, вот там меня и зацепило. Ладно, выкарабкался, а многим не удалось.

— Мне вот тоже не повезло, — показал безрукий на пустой рукав. Немного подумав, добавил: — Хотя кто знает, может, и повезло… Помню, рванула мина, ударила по глазам желтым светом. Когда очнулся, огляделся, из шести человек только я один в живых остался, да и то весь поломанный. Тут не только тело, всю душу разворотило. Так что списали меня три месяца назад подчистую.

— Да, браток, трудно об этом вспоминать, — согласился Свиридов. — Я вот походил немного по вашему городу и вижу, что война здесь тоже крепенько прошлась.

— Почти все разрушили, гады! — выругался безрукий. — Люди ютятся где придется. Землянки роют… Ладно мне повезло, мой дом на окраине стоит, как-то сумел уцелеть. Сейчас я там с матушкой живу. А вот другим как?

— Это хорошо, когда есть куда подругу привести, — улыбнулся Свиридов.

— Есть… Сейчас даже я за красавца сойду. Только приводить сегодня не придется.

— А что так? — удивился Михаил Свиридов, отставив кружку в сторону.

— Сам толком ничего не пойму. Пришли какие-то в гражданском, удостоверения показали, меня и мать выставили, сказали, что на пару дней. А сам я должен на это время жилье подыскать. Миноискателем по дому прошли, не знаю, чего они там выискивали. Вот мы с маманей и ломаем голову, где нам притулиться. Родни-то у нас не осталось — или поубивало, или уехали куда-то. Ладно, придумаем что-нибудь… Свет не без добрых людей. Мы там огородик небольшой держим, картошка хорошо завязалась, огурцы пошли, лучок вот насобирал, чеснок есть. Так что будет чем за постой расплатиться.

— А что это за важные гости такие прибыли, что людей из собственного дома выставили?

— Даже не знаю, что и сказать… Подъехали к дому на четырех легковых автомобилях, а еще полный автобус каких-то железнодорожников. Наверное, со всей округи их понасобирали…

— Странно все это. Наверное, кто-то из высокого начальства остановился, — предположил Свиридов.

— Не знаю, что и сказать тебе, старший лейтенант, — понизил голос безрукий, — а только соседка моя говорит, что будто бы самого Сталина у нас на огороде видела.

— Бабе, может, и привиделось, да и вообще, сколько похожих людей на свете.

— Похожих-то много, а вот ты послушай… Я тут подошел к помощнику машиниста, Егору, мы с ним давние приятели. Спрашиваю его, кого это вы привезли? Вроде бы и не военные, все в гражданском, а выправка, как у строевиков. Да и ходят все строем, будто бы на учениях. Так он от меня шарахнулся как черт от ладана, не спрашивай, говорит, меня об этом… Ладно, забудьте, братишки, — проговорил безрукий, — что-то я лишнего наговорил.

— А ты где живешь-то, браток? — бесхитростно спросил Свиридов. — Загляну как-нибудь в гости с белоголовкой. Посидим… Мне тут с родины сытный харч прислали, как-то негоже одному давиться. Уж лучше его на закусь с хорошим человеком оставить.

— На закусь, говоришь, — безрукий призадумался. — А что, мысль дельная. Запоминай: улица Строителей, семнадцать.

— Добро!

Красноармейцы, сидевшие за соседним столиком, уже ушли. Их место заняла бригада путейцев, плотно расположившись вокруг столика. Переговаривались негромко, отчего-то опасливо озираясь по сторонам. Михаил Свиридов невольно прислушался к их разговору и понял, что они говорили о Сталине.

Очередь, каких-то пятнадцать минут назад куцая, теперь значительно удлинилась, и ее хвост плотно скрутился в углу павильона. Без очереди никто не лез. Все с пониманием. Лишь фронтовиков уважительно пропускали вперед.

— Послушай, друг, — неожиданно встрепенулся безрукий, обратившись к молчавшему Храпову, — а что это у тебя за медаль такая особенная?

Пиво было допито. Оставалось самую малость на дне, уже значительно потеплевшую и оттого невкусную. Храпов отставил кружку в сторону, слегка стукнув о поверхность стола, и отвечал:

— Ты, братец, я смотрю, совсем опьянел. Не надо так… Тебе еще с матушкой жилье искать.

— Оставь, — произнес безрукий. — Не о том сейчас разговор. Про медаль я спрашиваю.

Алексей Храпов пожал плечами:

— Медаль «За боевые заслуги». Слыхал о такой?

— У меня у самого такая медаль есть… точнее, была, — сказал инвалид, горячась. — Только я ее вместе с рукой потерял. А вот твоя какая-то не такая.

— Что значит не такая? — подивился Храпов. — Не сам же я ее отливал да на грудь себе вешал. Может, тебе документы на нее показать?

— А может, и показать? — неожиданно громко сказал безрукий, привлекая к себе внимание. Парень значительно опьянел.

На них начинали уже поглядывать, разговор принимал острый характер.

— Что-то я тебя не понимаю.

Алексей Храпов держался спокойно, вот только ладони, стукнувшие кружку об стол, выдавали внутреннее напряжение.

— А вот ты послушай… Медаль «За боевые заслуги» должна быть серебряной, а вот у тебя она только серебряной краской покрыта, а под ней, похоже, латунь. Чего это они для тебя серебро-то пожалели?

— Послушай, браток, — тихим миролюбивым голосом заговорил Свиридов, стараясь не привлекать к себе внимания. — Ну чего ты к парню-то привязался? Ты на него посмотри, видишь, как он расстроился. Всем серебряную дали, а ему почему-то латунную. Какую дали, такую и взял.

— И то верно, — примирительно произнес безрукий сосед. — Ты уж не серчай на меня, братишка. Это у меня все с фронта, контузия… Когда немного приму, так из меня все это прет!

— Ладно, — отмахнулся Храпов. — Чего там не бывает, да еще между своими.

Старший лейтенант Свиридов посмотрел на часы.

— Ох ты! Время-то как поджимает. Нам еще в комендатуре нужно отметиться. Не хватало, чтобы из-за собственной глупости в штрафной роте оказаться. Почапаем мы, как ты, говоришь, тебя зовут?

— Яков.

— А меня Иваном. Держи краба, — протянул Свиридов ладонь. Яков неловко протянул покалеченную руку. — Мы с тобой еще и за победу выпьем.

Вышли из душного павильона на прохладный воздух.

— Не беги, — попридержал Свиридов за локоть Храпова, невольно ускорившего шаг. — Ничего не произошло. Ты боец Красной армии, направляешься в запасной полк на переформирование, держись спокойно и достойно, как положено фронтовику. Сейчас сворачиваем за тот дом, — кивнул Свиридов на каркас четырехэтажного дома, разрушенного авиабомбой. В основании до первого этажа груда кирпичей, через которые кто-то проделал узкую тропинку, — не иначе как пробивал вход в подвал. Подошли поближе, так оно и есть: вниз пошли расчищенные ступени, дальше дверь, неожиданно приоткрывшаяся, и Свиридов увидел сморщенное старушечье лицо, подсматривающее за ним через небольшую щель. Внутри него невольно все передернуло — настоящая баба-яга!

Повернули за угол и прошли во двор разрушенного дома. Присели на обломок стены, и Свиридов нервно закурил. Только сейчас, когда он сделал одну за другой глубокие затяжки, стало понятно, насколько он взволнован.

— Чуть не запалились, — наконец произнес он. — Ну что сидишь как истукан? — обратился он зло к примолкшему Храпову. — Неужели тебе непонятно?! Да сними ты с себя эту хрень! — ткнул он пальцем в медаль. — Брось ее куда-нибудь подальше! Из серебра должна быть медаль!

Алексей Храпов отцепил медаль «За боевые заслуги» и зашвырнул ее далеко в груду камней.

— Вот умники в этом абвере! Серебро на медаль пожалели, из латуни сделали. Нам просто повезло, что на нее обратил внимание этот безрукий Яков, а не офицер из СМЕРШа. — Докурив, Свиридов швырнул окурок под ноги и сказал: — Ладно, чего мы тут сидим? Топать нужно отсюда, и как можно дальше!

— Куда мы идем?

Остановившись, Свиридов в упор посмотрел на товарища и произнес:

— А не много ли ты вопросов задаешь?

— Товарищ старший лейтенант, так ведь мы с тобой…

— И еще вот что хочу сказать, замечу что-нибудь неладное… — Храпов посмурнел. Свиридов неожиданно широко улыбнулся и проговорил: — Да ладно тебе, пошутил я! Под ноги смотри, чтобы лоб не расшибить, а то потом хлопот не оберешься. Посмотрим, что эта такая за улица Строителей.

* * *

Улица Строителей находилась на окраине города, спрятавшись за небольшой зеленый массив. Стараясь выглядеть беспечными, какими бывают только фронтовики, оказавшиеся в глубоком тылу, затопали по дороге. На первый взгляд обыкновенная улочка, ничем не хуже и не лучше остальных. Ничего такого, что могло бы указывать на усиленное охранение. Семнадцатый дом Свиридов заприметил сразу, выделявшийся среди прочих высоким палисадником, за которым произрастали какие-то крупные синие цветы, и темно-зеленым недавно покрашенным фасадом.

Вопреки ожиданию, охраны было немного — всего-то двое офицеров, присевших на крыльцо и раскуривающих по-товарищески папироску. Два «Виллиса», как мустанги в стойле, стояли под навесом. Ни роты НКВД, ни колец оцепления, ничего такого, что могло бы привлечь внимание. И только настороженные взгляды, которыми они проводили проходивших мимо Свиридова и Храпова, свидетельствовали о том, что Яков не соврал. Рука одного из офицеров как бы ненароком опустилась на автомат, стоявший прислоненным к крыльцу.

Занавеска на окне вдруг дрогнула, на мгновение в нем показалось лицо. Свиридов готов был поклясться, что в глубине горницы он рассмотрел знакомый силуэт Сталина, растиражированный на тысячах фотографиях и портретах.

— Я его увидел, — негромко произнес Свиридов, когда они отошли на значительное расстояние. И поймал себя на волнении, неприятно его поразившем.

— Кого увидел? — непонимающе произнес Храпов.

— Сталина!

Волнение Свиридова передалось и Храпову.

— Не перепутал? — переспросил тот глуховатым голосом.

— Нет. Только не оглядывайся, если не хочешь получить автоматную очередь в спину. Сейчас выходим на дорогу и идем подальше отсюда.

— Понял.

Вышли на смежную улицу. Ни роты автоматчиков, ни первого, ни второго оцепления; ни патрульных, ни бойцов НКВД, проверяющих документы у всякого, находящегося вблизи охраняемого. Где-то это было даже странно. В какой-то момент Свиридов усомнился в увиденном, но еще через секунду память услужливо подкинула подсмотренную картину — Сталин, стоящий у стола.

— Нужно придумать, что нам делать дальше.

Вышли на центральную улицу, значительно оживившуюся за последний час. Поначалу мимо протопал маршевый полк, одетый в новое обмундирование, а затем проехал штабной «Виллис». На переднем сиденье расположился полковник хмурого вида, тоскливо посматривающий на руины. За ним, отставая метров на триста, двигалась полуторка, громыхая разболтанным железом по разбитой дороге.

Михаил Свиридов вышел на обочину и помахал рукой, пытаясь остановить машину. Грузовик остановился, из кабины выглянуло совсем молодое лицо:

— Чего тебе, товарищ старший лейтенант?

— Браток, подвези нас до Макеевки, тут недалеко, километров десять будет. Уж больно неохота пешком топать.

— Нам не положено подвозить, прифронтовая полоса, — как-то не очень убедительно предупредил водитель. — Мало ли кто может быть…

— Диверсанты, что ли? Да брось ты, братишка! — обиделся Свиридов. — Где ты тут диверсантов видишь? Не обижу, внакладе не останешься.

Водитель колебался недолго, похоже, что он был рад случайному заработку.

— Ладно, давайте залезайте в кабину, чего глаза мозолить! Я как раз через Макеевку еду. Если комендатура остановит, денег с вас я не брал. Земляки вы мне! Там тоже люди, поймут.

— Договорились, браток, — распахнул дверцу Свиридов, уверенно присаживаясь рядом с водителем. — Мы тоненькие, много места не займем. Бочком сядем.

За ним в кабину протиснулся Храпов.

— Поместимся?

— Ничего… Еще и не в такой тесноте приходилось разъезжать.

Машина, будто бы утлое суденышко в сильную качку, перекатываясь с одной стороны на другую, заколесила по дороге.

— Тебя как звать-то?

— Фрол.

— А что это у вас нынче все так строго, Фрол? — поинтересовался Свиридов. — Два раза документы проверяли.

— Говорят, что какое-то высокое начальство прибыло. Железную дорогу перекрыли, так мне пришлось целый час у шлагбаума простоять. Такая очередь из техники собралась… Давно такого припомнить не могу. Повезло, что налета не было. Если бы немцы знали про такое столпотворение, так не упустили бы возможности раздолбать весь железный узел! Я уже третий месяц здесь баранку кручу, но такое впервые вижу.

За разговором доехали до Макеевки, Свиридов протянул двести рублей.

— Многовато, товарищ старший лейтенант, — немного смутившись, отвечал водитель.

— Держи, не стесняйся, это тебе за быструю езду, — подбодрил Свиридов.

— А откуда деньги-то такие?

— Перед самым госпиталем два танка подбил, а премиальные мне только сейчас дали. Семьи у меня нет, а на одного многовато. Не стесняйся, бери!

— Ну спасибо, — с чувством сказал водитель. — Если что надо, так всегда буду рад помочь. У меня и время бывает свободное… Я к Семьсот двадцать четвертому артиллерийскому полку прикомандирован.

— Если понадобишься, непременно разыщем, — пообещал Свиридов, захлопнув дверь.

Переждав, когда на дорогу осядет тяжелая пыль, зашагали в сторону Макеевки, еще издали привлекавшей к себе внимание темными еловыми срубами, выстроенными в ровные ряды улиц. У каждого, даже у самого плохонького дома, добротная крыша; лишь дворовые постройки были покрыты соломой; у изб огромные огороды, в которых к солнцу тянулась сочная зелень; высокими кустами произрастала ботва, буквально вопя о хорошем урожае. Скотины немного, всего-то с десяток поросят на всю деревню; корова повстречалась лишь однажды, за которой приглядывал семилетний малец, зато повсеместно бестолково бегали куры. Деревушка, окруженная темным неприветливым лесом, выглядела небогато, но видно, на жизнь хватало. Луга скошены, а трава аккуратно уложена в скирды и укрыта ветхим тряпьем, закреплена от ветра тяжелыми досками. То бабья работа, а они без мужиков, убывших поголовно на фронт, справлялись. Даже плетни, огораживающие хозяйство, стояли прочно, не шатаясь, назло порывам ветра.

Без бурьяна тоже не обошлось: там, где были посевные травы, поднялись в рост лебеда с осокой. И сдаваться не собирались. Эту землю бабонькам не поднять, требовалась мужская сила, но лучших забрал фронт, а те, что остались, были немощные и старые, проводя большую часть времени с цигаркой на завалинке или просто на печи.

Бабы, попадавшиеся навстречу, в основном молодые и ядреные, приветливо здоровались и с интересом посматривали на нежданных гостей. Вышли на улицу Подлужную, взобравшись на самый склон, откуда хорошо просматривались и лес, темной полоской обрывающийся где-то у самого горизонта, и мелкая порожистая речушка, пьяно и зигзагами пробивающая дорогу среди торчавших на равнине останцов. Место живописное, совсем мирное, заставляло позабыть о войне, и только ее приметы, без конца цепляемые взглядом, — то заприметишь каркас сожженной машины, то покореженную пушку, уткнувшуюся стволом в землю, — заставляли поверить, что совсем недавно здесь шли тяжелые бои.

Замедлив шаг, Свиридов предупредил:

— Говорить буду я. А ты по сторонам смотри… мало ли чего. И палец на курке держи. Понял?

— Так точно.

— Вот и молодец, — подбодрил Свиридов.

Остановились у небольшого приземистого домика, нижними венцами зарывшегося в землю. Небольшие оконца со створчатыми ставнями, выкрашенными в зеленый цвет, смотрелись озорно.

Негромко постучавшись в дверь, Свиридов прислушался и аккуратно положил ладонь на расстегнутую кобуру.

За окном дрогнула занавеска, после чего мужской голос спросил:

— Вам кого?

— Я к земляку своему, Акиму, сказали, что он здесь проживает.

Дверь открылась, и на пороге в офицерском полевом обмундировании предстал высокий майор и, выговаривая каждое слово, произнес:

— Он уехал в прошлом месяце, но обещал заглянуть. Может, передать что-нибудь?

— Не нужно, — отвечал Свиридов, заметно расслабляясь. — Мы здесь проездом.

Распахнув дверь пошире, майор сказал:

— Проходите. Чего тут маячить? Сейчас о вас, наверное, вся деревня судачит. Гости сюда заглядывают редко, особенно такие справные мужики, как вы.

Негромко постукивая по крыльцу каблуками, прошли в сени. Потолки были низкие, темноватые, буквально давили на плечи, и Свиридов невольно пригнулся, как если бы в полной мере ощутил их многопудовую тяжесть.

— Почему двое? — спросил майор. — Я ждал целую группу.

— Наши дела немного пошли не по плану, а потом есть новости… Центр дал новое задание.

— И какое же? — насторожился хозяин. — Что-то я ничего такого не слышал. Ладно, сейчас расскажете, проходите в комнату.

Михаил Свиридов прошел в комнату, оказавшуюся неожиданно светлой и опрятной. Следом тяжело перешагнул невысокий порожек Храпов. Неожиданно Свиридов был сбит ударом кулака на пол, рядом распластался Алексей. Подняться Свиридов не успел — его тотчас оседлал крепкий, будто бы состоявший из сплошных мускул красноармеец и немилосердно принялся заламывать руки за спину.

Михаил невольно взвыл:

— Ыыы!!

— Заткните ему пасть, — спокойным голосом распорядился майор, выбивая из пачки «Казбека» душистую папироску.

Рядом столь же натуженно замычал Храпов. Он что-то хотел произнести, но оседлавший его старшина сунул ему в рот какую-то пахучую грязную тряпку, заставив умолкнуть.

Свиридов заворочался, пытаясь сбросить с себя красноармейца, но в его висок больно ткнулся ствол пистолета, и грозно прозвучавшая команда: «Не двигаться! Если не хочешь без башки остаться!» — заставила его замереть и безучастно наблюдать за происходящим.

В комнате, помимо майора и красноармейца, крутившего ему руки, находились еще два человека: старшина и лейтенант с пистолетом в руке, державший их на прицеле.

Майор закурил. Горьковатый теплый дым, наполнивший его легкие, доставлял ему удовольствие. Сладко прищурившись, он выпустил струйку дыма под самый потолок.

— Обыскать и связать покрепче, чтобы не рыпались, — распорядился майор, присаживаясь на стул.

Крепыш-красноармеец умело исполнил приказ. Старшина простучал каждого по карманам и, под снисходительную улыбку майора, вытащил из галифе по пистолету.

— Понаблюдай там за дорогой, — сказал майор лейтенанту, — посмотри, что и как. Если что-нибудь увидишь подозрительное, сразу доложишь!.. Я так понимаю, что ты здесь старший. Уж больно взгляд у тебя нехороший, — посмотрел он на Свиридова.

— Не ожидал… — произнес Михаил. — Неласково что-то вы своих встречаете.

— Хм, неласково… Ты бы ласку у баб поискал. Сейчас их много бедовых. А теперь давай отвечай начистоту, сколько вы привели с собой смершевцев? Как далеко они отсюда?

— Каких еще смершевцев?! Вы охренели, что ли?! — выругался Свиридов.

— Объясняю, — терпеливо проговорил майор, — военную контрразведку.

Подошел лейтенант и отрицательно покачал головой. Майор одобрительно кивнул.

— Никаких смершевцев мы не приводили. А сами вы кто такие будете?

— А к кому вы шли?

— Хотели встретиться с майором Колывановым.

— Я и есть Колыванов. И что ты мне хотел сказать?

— Уже все сказал! — кипятился Свиридов.

— И как ты сюда вошел?

— Обыкновенно! Сказал пароль, услышал отзыв, вот и вошел! Что тебе еще нужно?

— Пароль у тебя могла выбить контрразведка. А это они умеют! Ты мог и сам рассказать им про пароль… так сказать, по доброй воле. Ты мне вот что ответь, в какой разведшколе ты проходил подготовку?

— В Полтавской!

— Кажется, я что-то слышал о ней. Начальником у вас был лейтенант Бухгольц? Славный такой малый! Его просто нельзя без смеха вспоминать. Мы неплохо почудили с ним в Берлине.

— Хватит ломать комедию, Колыванов! Начальником органа в Полтаве был майор Петхольц, и я уверен, вы это знаете не хуже меня, — процедил сквозь зубы Свиридов. — А в феврале Полтавскую школу перебазировали в дачный поселок Пуща-Водица, что близ Киева. В июне школа передислоцировалась на остров Хортица в район Заполярья и сейчас официально именуется «Вахткоманда». Может, мне поименно назвать всех тех, кто проводил у нас занятия?

Майор широко улыбнулся, оставшись довольным ответом.

— Не надо. Похвально! Вижу, что ты следишь за судьбой своей школы. Я тоже в ней учился… Помнится, там была и женская группа…

— Она и сейчас там осталась, — несколько примирительно произнес успокоенный Свиридов. — Я буду вынужден сообщить о вашем самоуправстве командованию абвера. Своими непродуманными действиями вы могли сорвать важнейшее задание.

— Герасим, развяжи обоих, — сказал майор, обратившись к красноармейцу.

Боец расторопно выполнил приказ.

— Мастера вы руки вертеть, — растер Свиридов покрасневшие запястья.

— Как же я мог вам доверять, если вы должны появиться здесь только в самом крайнем случае.

— Этот случай настал. — Голос Свиридова приобрел прежнюю твердость. — Мое прежнее задание отменяется, но есть другое, куда более важное.

— И какое же?

— Мы должны убить Сталина.

— Это шутка, что ли, такая? — хмыкнул Колыванов.

— Мне сейчас не до шуток. В Гжатске остановился Сталин. Мы знаем, на какой именно улице, в каком именно доме он расположился.

— И как же мы это проделаем? — недоверчиво спросил Колыванов. — Его охрана расстреляет нас раньше, чем мы сумеем проникнуть в дом. Это и есть задание Центра?

— Да. Еще вот что… Руководить операцией поручено мне.

— Тогда приступим к исполнению… Хотя, на мой взгляд, это не самая лучшая идея. Смерть Сталина ничего не даст, разве что небольшую передышку в войне. Нужно уничтожить большевизм как систему… Хотя, — майор призадумался, — это будет та передышка, которая и позволит немцам одолеть Советский Союз. А за такое дело я готов рискнуть даже жизнью.

— Может, и жертвовать не придется, у меня есть план.

— Поделись.

— Доберемся до места на машине. Дом частный, одноэтажный. Охранения там никакого нет, ну разве где-нибудь во дворе или в доме запряталось с пяток человек. Мы просто забросаем дом гранатами и сразу же уезжаем. У Сталина не будет ни одного шанса уцелеть.

— И где ты собираешься искать машину?

Неожиданно Свиридов улыбнулся:

— Хм, пожалуй, эта задача будет потруднее, чем убить Сталина. Но думаю, мы с ней справимся. Дальше мы должны доехать до двадцать четвертого квадрата, передадим сообщение о выполнении задачи, а там нас подберет самолет. Если все пройдет так, как мы планируем, то уже завтра в Берлине будем пить прохладное немецкое пиво. Ну, чего сидим? На выход!

Глава 14

Гжатск. Фронтовая дорога

Выехали на двух машинах. Тимофей Романцев со старшиной на служебном «Виллисе», отделение автоматчиков на полуторке. Дорога была неровная, самая что ни на есть фронтовая — подбрасывало и швыряло из стороны в сторону, но жаловаться не приходилось. Кому сейчас было непросто, так это пехоте, которая молчаливо, сжав зубы, отсчитывала многие километры собственными ногами.

На полдороге пришлось немного подзадержаться — лопнула пластина на рессоре. И водитель, дабы не искушать судьбу, заехал в ремонтную часть, где мастера без особой спешки, но весьма толково соединили два куска в единое целое. Так что можно было надеяться, что починенные рессоры выдержат еще не одну тысячу километров.

У железнодорожной станции пришлось простоять добрый час, пропуская эшелоны. На фронт двигалась невиданная силища, и рельсы со шпалами громко стучали, прогибались, но выдерживали невиданную нагрузку. Последним был эшелон с боевыми машинами, с пусковыми установками «М-30» и реактивными снарядами, аккуратно обвязанными брезентом. Их привычные очертания старались изменить, придать им совершенно иной, незнакомый облик, чтобы сбить с толку возможного наблюдателя, а потому к кабине и кузову подкладывали коробки и бочки, делали нагромождение из фанер, но пытливый глаз старшего лейтенанта Романцева без особого труда угадывал в них очертания семейства реактивных минометов.

Невольно пробирала гордость за созданную технику, по коже холодком пробегали мурашки. Тимофей Романцев осмотрелся по сторонам и увидел взволнованные лица людей, по воле случая оказавшихся на переезде. Нечто подобное ощущал каждый, ставший свидетелем подобной силищи.

Наконец простучал последний вагон, и полосатый черно-белый шлагбаум поднялся, предоставляя возможность продолжить прерванное движение. Далее путь пролегал через оживленный перекресток, где, казалось, собралась вся техника фронта. Машины гудели, звучал лязг гусениц, слышались отрывистые команды офицеров. На обыкновенном ящике в центре перекрестка стояла молоденькая сержант-регулировщица и, лихо размахивая флажками, управляла потоками бронированной техники. Глаза у девушки озорные, веселые, талию перетягивал широкий ремень, обозначив ее ладную фигуру и выгодно подчеркнув высокую грудь. На пригожей головке кокетливо сидела пилотка, из-под которой мелкими кудряшками выбивались светло-русые волосы. На девушку было приятно смотреть. Если артиллерия — бог войны, то регулировщицы — его прелестные ангелы.

Едва ли не каждый из водителей, заприметив столь хорошенькое личико, коротко сигналил, стараясь обратить на себя внимание, а потому шум стоял невообразимый, а один лихой танкист, капитан, вылез на половину из башни и приложил ладони к груди, выражая тем самым всеобщее восхищение. Под грохот работающего двигателя и лязг тяжелых гусениц он что-то прокричал, вырвав у девушки мимолетную улыбку, — не иначе как сватался, — а потом, послав воздушный поцелуй, спрятался в танке. Приостановился и Романцев и, помахав девушке на прощание, покатил в ту сторону, куда указывала тонкая гибкая ручка, сжимающая флажок.

Тимофей Романцев вспомнил, что в его полевой сумке находится недописанное письмо жене, и сейчас он буквально мучился, не зная, как точнее описать распиравшие его чувства. Прежде Тимофей никогда не страдал от отсутствия красноречия, но сейчас все слова, что он приберегал для нее, как только ложились на бумагу, казались ему сухими и неестественными. Тимофей рвал начатое письмо и принимался писать заново.

Тимофей не страдал от отсутствия женского внимания, а свою первую любовь воспринимал как настоящую и навсегда. Но после того как встретил Зою — изящную легкую, воздушную, невероятно улыбчивую, — понял, что все его отношения были всего-то прелюдия к большому светлому чувству, которое, быть может, встречается лишь однажды в жизни.

Вытащил письмо и перечитал написанное. Поморщился. Все это не то, и, тотчас порвав его на мелкие клочки, выбросил в окошко.

— Зачем же вы так, товарищ старший лейтенант, бумаги на курево не хватает, а вы выбросили. На раскрутку бы пошло, — не то пошутил, не то всерьез произнес Захарчук.

Дальше следовала такая же фронтовая дорога, вобравшая в себя сотни тысяч мужчин и женщин, одетых в военное обмундирование. И всюду, куда ни глянь, — пехота. Усталые, изнуренные фронтом, отбывали на переформирование, а другие — едва отказавшаяся от материнской груди, совсем молодая поросль, а потому дерзкая, молодцеватая, всерьез верившая в бессмертие, торопилась на фронт.

Худо-бедно, но ехали. Остановились пару раз, чтобы поменять пробитое колесо, подкатили к Гжатску изрядно вымотанные дорогой и, покружив малость среди развалин, отыскали местное НКВД, расположившееся в двухэтажном каменном здании.

Романцев прошел по коридору, где по обе стороны стояли двери без табличек с фамилиями и без номеров. Услышав за одной из них негромкие голоса, постучавшись, тотчас распахнул. За столом сидел круглолицый майор НКВД и разговаривал с каким-то худощавым безруким мужчиной. По всему видать, бывший фронтовик.

— …А я ему и говорю, а чего это у тебя медаль «За боевые заслуги» какая-то другая? У меня, дескать, серебряная, а у тебя из латуни. А его приятель мне отвечает: «Чего ты к парню пристал? Какая была, такую и выдали!»

Майор в ожидании посмотрел на вошедшего.

Вытащив удостоверение, Тимофей представился:

— Старший лейтенант Романцев, военная контрразведка СМЕРШ.

— Майор Ефимцев, начальник гжатского НКВД.

— А вот это мои особые уполномочия, — развернул Романцев листок за подписью заместителя наркома, — здесь написано, что любые органы власти должны содействовать мне в оперативном расследовании.

— Хм, как говорится, чем смогу… — слегка оробев, произнес майор.

— Вы не будете возражать, если я поговорю с вашим посетителем? — соблюдая формальность, спросил Тимофей Романцев у майора.

— Пожалуйста, товарищ старший лейтенант, — несколько удивленно произнес майор. — Только как-то очень неожиданно.

— Ничего, вся наша жизнь сплошные сюрпризы.

— Как вас зовут? — доброжелательно спросил Тимофей.

— Яков.

— Ты сюда сам пришел?

— Конечно, никто меня за руки не тянул… точнее, за руку. Посидел немного, покумекал о том о сем… Сообразил, что здесь что-то не так, и решил пойти в НКВД. Здесь люди грамотные, разберутся.

— Где вы повстречали этих людей?

— В пивной… Зашел пивка попить, взял кружечку, и тут к моему столику двое подкатывают: старший лейтенант с сержантом. Спросили меня, не занято ли, все честь по чести. Я и разрешил.

— Что дальше было? — поторопил Романцев.

— Поговорили о том, кто где воевал, а когда прощаться уже стали, так я обратил внимание, что у него медаль «За боевые заслуги» не такая, как у меня. У меня-то вся серебряная, а у него на ребристом краю через слой серебра латунь просвечивает. Я и сказал ему об этом.

— И они ушли?

— Да.

— Они у вас спрашивали что-нибудь?

— Спрашивали, почему это вдруг КПП на дорогах усилили. Сошлись на том, что какое-то высокое начальство приехало. И тут я сказал, что меня с моей матушкой даже с хаты поперли… попросили то есть, сказали, что в нашем доме начальство какое-то будет жить.

— Та-ак, — в волнении протянул Тимофей Романцев. — Вы назвали ему свой адрес?

— Назвал, — немного смутившись, отвечал Яков. — Этот старший лейтенант обещал с бутылкой водки прийти, а вот только потом я подумал…

— Адрес вашего дома? — перебил Тимофей.

— Улица Строителей, семнадцать.

— Как они выглядели?

— Ну-у, сразу так как-то и не скажешь… — призадумался Яков.

— Этот старший лейтенант высокий… с хмурым взглядом, с широкими скулами, а сержант — худосочный, костлявый. Так?

— Все верно, — подивился Яков. — Так откуда вы все знаете?

— Вот что, майор, в помощь мне будет отделение автоматчиков?

— Найдем. Что-нибудь серьезное?

— Будем надеяться, что нет. Улица Строителей далеко отсюда?

— Через два переулка направо. — Поднявшись, майор зашагал к двери. — Дежурный! — крикнул он в коридор. — Давай сюда отделение Пахомова из соседнего барака. Быстрее!

— Есть, — откуда-то из глубины коридора отозвался дежурный.

— Немедленно сообщите о диверсантах Серову, пусть срочно съезжает из дома и уводит людей.

Майор взял трубку аппарата и принялся набирать номер:

— Не дозвониться. Не подходят к трубке.

— Поехали!

Вышли на крыльцо, у которого уже стояла полуторка, куда поспешно загружалось отделение автоматчиков.

— Езжай за мной, — скомандовал Тимофей водителю, — я в полуторке.

— Хорошо, — сказал водитель и устремился к «Виллису».

* * *

— Толпой не идем, — предупредил Свиридов, когда они вышли из избы.

Похоже, что майор ничего не имел против роли второго плана, но все-таки не мешало одним взглядом присматривать и за ним. Была в его крупных, чуток навыкате глазах какая-то шальная удаль. Требовалось немало характера, чтобы выдержать его взор. Его взгляд был настолько тяжелым, что мог вбивать гвозди по самую шляпку.

— Как скажешь, — согласился майор.

— Вы втроем идете впереди, а мы с майором позади.

Майор неодобрительно хмыкнул:

— Ну-ну, старший лейтенант, вижу, что ты не доверяешь мне. Ну и ладно…

— Выходим на дорогу.

В деревушку, состоящую сплошь из бабьего населения, заглядывали мужчины редко, а потому всякая встречная баба заглядывала им в лица, как если бы хотела увидеть давнего знакомого из прошлой довоенной жизни, а то вдруг узреть милого дружка. Непременно оборачивалась, проверяя, справно ли идут мужички. И, убедившись, что никто из них не запнулся и не упал, топала до дома.

Вышли к проселочной дороге, по обе стороны которой возвышались многовековые сосны, совершенно пустынной в вечерний час. Сначала прокатил трофейный дребезжащий мотоцикл с коляской, за рулем которого сидел молодой и лихой старшина с двумя орденами Красного Знамени на кителе, а потом несколькими минутами позже запылил «Студебеккер», груженный какими-то ящиками, укрытыми колыхавшимся на ветру брезентом.

Не иначе как снаряды вез.

— Ждем, — сказал Свиридов, отступив на шаг на обочину.

Остальные, спрятавшись за деревья, поделились папиросками, как это бывает у добрых боевых товарищей, сосредоточенно закурили. С некоторой опаской стали поглядывать на небо, которое все более хмурилось и затягивалось непрозрачной серой пеленой. Не иначе как к дождю.

Минут через десять послышался шум мотора, а затем из-за поворота на узкой проселочной дороге показался «Додж».

Свиридов вышел на дорогу и принялся яростно размахивать руками. Автомобиль просигналил, заставляя отойти в сторону, Михаил продолжал уверенно идти навстречу. Наконец «Додж» остановился.

— Ты чего встал? — выглянул из салона молодой водитель. — Отойди в сторону, дай дорогу!

— Послушай, браток, — продолжал приближаться Свиридов, — подкинь до Гжатска. Нога у меня болит после ранения.

— Не велено нам подсаживать. Отойди с дороги, старший лейтенант! — Видно, почувствовав что-то неладное, приоткрыл широко дверцу, демонстрируя серьезные намерения, предупредил: — Стрелять буду!

— Да ты сдурел, что ли? — вполне искренне подивился Свиридов. — За что стрелять-то? Ты в фашистов стреляй, а не в боевого офицера.

— Я имею право стрелять на поражение. Отойди с дороги! — Водитель вышел из-за двери и направил автомат на приближающегося старшего лейтенанта. — У меня приказ!

— Ну пойми ты меня, мил человек…

В лице водителя было нечто такое, что невольно заставляло поверить в сказанное. Несмотря на вызывающую молодость, наверняка успел побывать на передовой, и приближающейся офицер представлялся ему удобной мишенью, причем настолько, что даже стрелять было жаль.

А вот и напрасно!

— Машина…

Договорить водитель не успел. Тишину леса расколол сухой одиночный выстрел. Аукнулся звуком расколотого ореха и умолк в глубине чащи.

Водитель упал не сразу. Дернулся всем телом, как от сильного удара. Застыл на мгновение, а потом из ослабевших рук выпал автомат. Сделав вперед один нетвердый шаг, красноармеец упал лицом на грунтовую дорогу.

Майор упрятал «ТТ» в кобуру и приказал стоявшим подле красноармейцу и старшине:

— Оттащите его в лес.

Диверсанты проворно уволокли убитого в придорожные кусты.

— Садись за руль, — сказал Храпову Свиридов.

Тот уверенно расположился на водительском сиденье. Свиридов сел рядом. На заднее сиденье, дыша ему в спину, устроился майор со своими людьми.

Открыв отсек для перчаток, Михаил Свиридов удовлетворенно хмыкнул:

— А машина-то генеральская. Генерал-майор Лосев, командир двадцать пятого гвардейского стрелкового корпуса. Вот только что она здесь делала, так далеко от штаба армии. — Вытащив планшет, сказал: — Да здесь и карта имеется… Ага, главные удары намечаются у Смоленска. Значит, все эти передвижения военных подразделений в дневное время не что иное, как отвлекающий маневр. Нужно будет доложить об этом в Центр. Да и карту не мешает передать. Поехали! Долго стоим, могут заметить. Не хватает, чтобы нас сцапали по дороге.

Глава 15

Западный фронт. Любовь — понятие относительное

Понемногу смеркалось. Через светлую пелену облаков тускло пробивались вечерние звезды. Шесть человек охраны на товарища Сталина — мало! Но возражать не имело смысла. Тот самый случай, когда за ослушание можно лишиться погон. Причем это не самое страшное наказание… В душе крепко поселилась тревога и, несмотря на все предпринятые усилия, не желала рассасываться. Несколько раз Иван Александрович выходил на улицу, но вокруг не было ничего такого, что могло бы вызвать подозрение или хотя бы настороженность. По улице проезжали машины; иной раз, лязгая гусеницами, грохотали танки. Лишь однажды, почти у самого дома, в глубокой выбоине застряла полковая пушка, но ее общими усилиями вытолкала толпа артиллеристов.

Комиссар второго ранга прошел во двор и через приоткрытое окно услышал разговор Сталина, говорившего по ВЧ-связи с командующим Западным фронтом генерал-полковником Соколовским.

— Товарищ Данилин? — назвал Сталин псевдоним командующего фронтом. — Это вам товарищ Иванов звонит, как у вас там обстоят дела?

Разговаривая по ВЧ-связи, абсолютно надежной, по заверению связистов, Иосиф Виссарионович никогда не называл своего настоящего имени и к другим обращался исключительно по псевдонимам.

— Товарищ Иванов? — удивленно переспросил Соколовский. — Вы здесь?

— Здесь. Решил вас проведать. Не ожидали?

— Не ожидал, товарищ Иванов.

— Я сам от себя не ожидал.

— У вас охрана надежная, товарищ Иванов? А то могу посодействовать.

— Не нужно мне никого, охрана надежная. Такую даже немецкий танковый корпус не пробьет… Хочу посмотреть, как у вас там дела обстоят. Вы, кажется, расположились в Юхнове?..

— Товарищ Иванов, три дня назад я переехал в другое место.

— Ах вот оно что… Значит, передислоцировались?.. А если на ваше старое место гости захотят подъехать, можете объяснить им, как туда добраться?

Иван Александрович отошел подалее от окна, чтобы не слышать разговора Сталина с командующим фронтом. До слуха доносились лишь отдельные слова.

Щи были готовы, и Ефимов с Хрусталевым, поставив небольшой столик под тенистой яблоней, с аппетитом черпали их ложками из глубоких металлических тарелок.

— Присаживайтесь, товарищ комиссар второго ранга, щи получились очень вкусные, — произнес Хрусталев. — Товарищ Ефимов отличный повар! Думается, что отечественная кулинария потеряла отличного кадра. Лучших щей, чем эти, мне отведывать не доводилось.

— Это потому что на свежем воздухе готовились, — мягко возразил польщенный Ефимов. По его улыбающемуся лицу было понятно, что похвала ему понравилась. — На свежем воздухе даже хлеб с солью покажутся деликатесами.

— Вот видите, у него и свои кулинарные секреты имеются.

— От щей не откажусь, — сказал Иван Серов, присаживаясь рядом.

Хрусталев, исполняя роль дежурного, налил комиссару второго ранга густых наваристых щей, с большим куском мяса, прямо в глубокую металлическую тарелку.

Варево и вправду благоухало. От него тянуло огородом, свежесорванным укропом, а еще американской тушенкой, лежавшей в блюде смачными кусками. Комиссар черпнул разом, отведал еще раз…

А ничего похлебка получились, то, что нужно!

Неожиданно на крыльцо вышел Иосиф Виссарионович. Ужин мгновенно был позабыт. Поднявшись, охрана издалека посматривала на Верховного главнокомандующего, выглядевшего отчего-то озабоченным, и дожидалась распоряжения.

— Приятного аппетита, — пожелал Иосиф Виссарионович.

— Спасибо, товарищ Сталин.

— Товарищ Серов, — негромко произнес Сталин.

Комиссар второго ранга, отложив в сторону тарелку со щами, немедленно подошел к Верховному.

— Да, товарищ Сталин.

— Вы хорошо поужинали?

— Достаточно… Думаю, долго еще не захочу.

— Ха-ха, уж не шутите ли вы? Мне показалось или я все-таки услышал в вашем голосе сарказм?

— Вам показалось, товарищ Сталин, — улыбнулся Серов.

— По запаху чувствую, что похлебка удалась наваристой. Ночевать здесь мы не будем.

— Как так, товарищ Сталин? — обескураживающе спросил Серов. — Ведь все уже приготовлено.

— Я понимаю, что своим решением причиняю вам некоторые неудобства, — почти виноватым голосом произнес Верховный. — Но мы должны немедленно отправляться в район Западного фронта. У меня сейчас имеются кое-какие неотложные дела, нужно связаться с товарищами по ВЧ-связи, а вы, товарищ Серов, поезжайте в Юхнов, на прежнее месторасположение Западного фронта.

— Есть, товарищ Сталин, только нужно будет выяснить, где находился штаб.

— Не нужно ничего выяснять, я уже сам все разузнал. Вам нужно будет ехать по главной дороге, пока не встретите дубравник, за ним будет смешанный лес. Вот там и увидите дорогу, которая свернет в чащу. Там в глубине леса и находился штаб Соколовского. Если не сориентируетесь сразу, спросите у местных жителей, они подскажут. Соколовский мне сказал, что на прежнем месте осталось несколько домиков. Вот там мы и заночуем. А я поеду сразу за вами.

— Разрешите исполнять!

Задержав внимательный взгляд на заместителе министра, добавил:

— И еще, побрейтесь… Но это позже… А сейчас идите, товарищ Серов, — разрешил Верховный главнокомандующий и так же неспешно удалился в дом.

Иван Серов взял тарелку с остатками щей и вылил их на траву.

— Немедленно сворачиваем всю эту кулинарию. Складываем в грузовик все вещи, продукты, все самое необходимое и выезжаем в Юхнов, в бывший штаб Западного фронта. Ты, Хрусталев, остаешься здесь за старшего, руководишь погрузкой. На тебе охрана товарища Сталина. Много народу не привлекать, лишнее внимание тоже ни к чему, достаточно отделения автоматчиков, они поедут впереди. Легковая машина с товарищем Сталиным пойдет следом, грузовая с вещами будет замыкающей. Я сейчас выезжаю на место и организовываю встречу товарищу Сталину. Как только все будет готово, выхожу на дорогу и встречаю вас там. Выезжайте сразу же, как только загрузитесь. Вам все понятно?

— Так точно, товарищ комиссар второго ранга.

— А ты, Василий, — сказал Серов своему водителю, — поедешь за мной. Жмем на всех порах!

Иван Александрович вышел на улицу, где стоял «Виллис», и, распахнув дверцу, сел за руль. Василий Фомичев устремился следом.

— Не торопись, я сяду за руль. Посидишь пока в качестве пассажира. Вот признайся, тебя давно генералы не возили?

— Давно.

— Ну вот видишь, а тут тебя комиссар второго ранга повезет. После войны об этом девушкам рассказывать будешь.

— Я не возражаю… А далеко ехать?

— Отсюда километров семьдесят, правда, большую часть пути придется ехать по разбитой дороге… Вижу, ты немного приуныл… Не переживай, все будет хорошо!

«Виллис» рванул с места и покатил по грунтовой дороге. Мимо проскакивали хутора, видневшиеся в отдалении; разрушенные поселки, стоявшие вдоль дороги; поля с разбитой техникой, где еще совсем недавно проходили жестокие сражения. Дороги, раскуроченные танками и тяжелой техникой, выглядели непроходимыми, и оставалось удивляться, каким образом легковой автомобиль умудрялся проезжать глубокие промоины, где увязла бы большегрузная машина. Рессоры скрипели, прогибались, но продолжали терпеливо переносить повышенные нагрузки, лишь только нещадно мстили своим пассажирам, кидая их с бока на бок.

Василий, вцепившись в кресло обеими руками, напряженно посматривал на дорогу. Лишь однажды расслабленно вытер со лба проступивший пот, когда передние колеса едва не сорвались в глубокую воронку.

— Может быть, я поведу, товарищ комиссар второго ранга? — несмело предложил Фомичев.

Иван Серов почувствовал, что изрядно устал. Никогда прежде он не ездил на такой скорости и по такой скверной дороге.

— Садись, — вышел Иван Александрович из «Виллиса», уступая место водителю. — Времени у нас немного, жми на всю катушку!

— Есть жать на всю катушку! — проговорил воодушевившийся шофер, усаживаясь за руль.

— Что ты вдруг повеселел? — усмехнувшись, спросил Серов.

— Вы, товарищ комиссар второго ранга, конечно, хороший водитель, но все-таки я предпочитаю, чтобы моя жизнь находилась в моих собственных руках.

Крепко наезженная, утрамбованная танками и раскатанная грузовиками дорога временами заметно расширялась, помогая проскочить медленно двигающиеся колонны. Дважды попадали в затор, и регулировщицы, заприметив на лобовом стекле спецпропуск, охотно перекрывали движение, пропуская автомобиль.

Вскоре показался редкий дубравник, тот самый, о котором упоминал Верховный, за ним — смешанный мрачноватый лес. В глубину чащи уводила наезженная колея.

— Наверное, нужно ехать по этой дороге, — указал Серов на грунтовку, — давай уточним. Езжай на перекресток.

— Понял, товарищ комиссар второго ранга, — охотно отозвался Фомичев.

На перекрестке, подмяв наезженную траву, стоял «Студебеккер» с открытым капотом, в котором деловито ковырялся водитель.

— Послушай, к штабу Западного фронта по этой дороге проехать? — открыв дверцу, спросил Серов.

— Проедешь, — бодро отозвался водитель, — только сейчас они в другое место переехали.

— Далеко ехать к старому месту?

— Минут десять будет.

Поблагодарив, Иван Серов закрыл дверь, и «Виллис», не сбавляя скорости, устремился дальше.

* * *

Штаб Западного фронта размещался на огромной живописной поляне, поросшей ромашками: с одной стороны, вперемежку с осинами, шумно колыхались березы, а с другой — статно тянулись к небесам высокие могучие сосны.

На поляне, изрядно затоптанной, где местами упрямо пробивался вездесущий подорожник, стояло четыре больших сруба. Пятый, барачного типа, значительно длиннее остальных, срубленный для офицерского состава, начинался у самого края, подмяв черемшу толстыми стенами, уходил в повислый березняк, спрятавшись за низко свисающими ветками.

У одного из домов стояли три девушки, с интересом поглядывая на подъехавшее начальство. Под дощатым навесом стояли темно-зеленая «эмка» и старая «трехтонка». Красноармеец и сержант, по всей видимости, водители, и немолодой капитан сидели на пустых ящиках из-под снарядов и под неспешную беседу раскуривали самосад.

Едва «Виллис» остановился, как капитан тотчас отшвырнул недокуренную самокрутку и устремился навстречу. Похоже, что их уже дожидались. В какой-то момент на лице офицера отобразилось замешательство. В комиссаре Серове, вышедшем из машины в гражданской одежде, капитан безошибочно распознал генеральский чин, вот только не знал, как следует обратиться. Приняв решение, он привычно вскинул руку к полевой пилотке защитного цвета со звездочкой и неожиданно зычно забасил:

— Разрешите доложить, товарищ комиссар…

— Отставить… Давайте без формальностей, время дорого. Фронтовую ВЧ-станцию еще не вывезли?

— Здесь она, товарищ комиссар второго ранга.

— Где именно?

— В том срубе, — показал капитан на небольшой дом у самого леса.

— Так, уже хорошо.

— А где был дом командующего фронтом?

— Вон тот, — показал капитан на самый добротный сруб, выложенный могучими еловыми бревнами в двенадцать высоких венцов и с удлиненным пятнадцатиметровым дощатым пристроем.

— Покажите, — приказал Иван Серов, направляясь в сруб. Ступил на земляную приступку крыльца, повернулся к капитану, шедшему следом: — Кровати в хозяйстве имеются?

Капитан отчего-то стушевался.

— Так ведь все вывезли… Кто же знал? Может, и осталась пара ненужных кроватей. — Кивнув на девушек, стоявших у соседнего сруба, продолжил: — Вот только надо у девчат спросить, они могли себе забрать, им в последнюю очередь уезжать. Станцию ВЧ нужно как следует упаковать, а это по их части.

— Разберемся, — буркнул Иван Александрович.

Комиссар второго ранга прошел вовнутрь. В срубе было прохладно и пустынно, пахло свежей стружкой, но струганый пол был грязноват, с отпечатками подошв. По углам собрался различный мусор; повсюду валялись какие-то клочки бумаг. В комнате ни стульев, ни стола. На боковой стене прибиты две полки; в углу, поставленный на попа, стоял ящик из-под снарядов, на котором возвышался аппарат ВЧ-связи. Надо полагать, что, узнав о появлении начальства, ящик принесли несколько минут назад, проявив должную смекалку, подсоединив телефон ВЧ-связи.

Подняв трубку, Иван Серов убедился, что аппарат работает. Затем прошел в пристрой, служивший, по всей видимости, спальной комнатой командующего фронтом. Тоже пустынно, а потому помещение выглядело просторным. В углу стоял старенький, едва ли не дореволюционный шкаф, не то позабытый, не то оставленный за ненадобностью. В неприглядную горку были свалены три поломанных стула.

Не удержавшись, Иван Александрович распахнул дверцы перекошенного шкафа; они открылись не сразу и с натужным скрипом. Надо полагать, что в этом шкафу висела генеральская шинель. Капитан, будто бы опасаясь выдать свое присутствие, ступал следом совершенно неслышно, смотрел преданно, готовый выполнить любое распоряжение.

— А что со стульями-то? Специально, что ли, поломали, чтобы врагу не достались? — усмехнулся Серов.

— Когда из штаба все выносили, то как-то недосмотрели, поломали, — виновато произнес капитан.

Иван Александрович взял спинку стула, нашел подходящее сиденье и умело приладил, постучав для верности ладонью по пазам.

— Вот уже и готов… Шурупами не забудьте стул закрепить. Еще не хватало, чтобы товарищ Сталин со стула упал.

— Исполним, — охотно кивнул капитан.

— А остальные сумеете собрать?

Капитан широко улыбнулся:

— Как не суметь, товарищ комиссар второго ранга, — отозвался капитан. — Я ведь по своей специальности плотник.

— В целом дом мне нравится. — Угрюмое лицо старого вояки неожиданно расплылось в довольную улыбку, как если бы похвала относилась непосредственно к нему. — Сталин и его охрана разместятся здесь. Вызовите девушек, пусть они вымоют тут все как следует! Стены, окна, рамы, подоконники, все! Чтобы ни пятнышка не было!

— Организуем.

— И еще нужно чистое постельное белье.

— Белье-то найдем, — в задумчивости протянул капитан, — вот только подушки с матрасами где взять? Проблема!.. Может, наволочки и матрасы сеном набить? Товарищ Сталин не обидится? — простовато поинтересовался капитан.

— Не обидится, — заверил Серов. — Товарищ Сталин человек привычный. А вот в избе и все вокруг должно быть чисто, и чтобы через полчаса уже все сверкало!

— Займемся с превеликим удовольствием, товарищ комиссар второго ранга! — с готовностью заверил капитан.

— Фомичев! — позвал Серов водителя, любезничавшего со связисткой. Миленькая, молоденькая, она была польщена вниманием незнакомого кавалера. — Поехали! Или ты сюда женихаться приехал?

Сели в машину. Тронулись. Водитель, не убирая с лица глуповатой улыбки, уверенно колесил по проселочной дороге.

— Понравилась? — поинтересовался Серов.

— Так точно, товарищ комиссар второго ранга, — признался Фомичев.

— Адресами-то хоть обменялись?

Голос Ивана Александровича прозвучал серьезно, не похоже на насмешку.

— Не успели, товарищ комиссар второго ранга, — с некоторым сожалением признался водитель.

— А вот это зря! — всерьез пожурил Серов. — Время на войне идет быстро и существует по своим законам. Кстати, любовь тоже… И нужно ценить каждую минуту.

— Но мы же еще вернемся, — с надеждой предположил Фомичев.

— Вернемся…

Выехали из леса, выкатили на пересечение дорог. По шоссе бойко, со скрученными шинелями через плечо, слаженно топали полки. Из-за колонны осторожно выглянул танк, весь облепленный пехотинцами, и, сурово прогрохотав рядышком, устремился в пустынную дорогу.

Такую силищу трудно было не заметить. О ее передвижении в немецкий Генеральный штаб наверняка сообщали стационарные наблюдатели, каковых в прифронтовой полосе всегда было немало. За происходящим наблюдали кочующие наблюдательные разведгруппы. Но действительность была иной, дислокация, проводимая днем, была ложной. Основные перемещения крупных военных группировок происходили под покровом ночи.

Вышли из машины и стали ждать сталинский «Паккард».

— Замотался. Побриться забыл, — потер Серов в досаде подбородок, посеревший от щетины. — Хозяин этого не любит. Где бы тут водицы отыскать? — посмотрел он по сторонам. — Ага, кажется, нашел, — глянул он на небольшую яму, заполненную дождевой водой. Сойдет и так, выбирать не приходится. — Вот что, Василий, достань мне бритву с мылом в моем ящике.

Фомичев тотчас исполнил приказ.

— Вот, принес… Возьмите.

Посмотревшись в небольшое зеркальце, Серов немного погрустил. На подбородке отчетливо проступила седина, а ведь каких-то несколько месяцев назад ее не было. Да и виски тоже снежком присыпало. И ничего тут не попишешь, и дело тут не только в возрасте. Намылив лицо, Иван Александрович сбрил седину на левом виске, так же укоротил височек, а потом побрил лицо. Протеревшись чистой тряпицей, вышел к перекрестку встречать машину Верховного главнокомандующего.

Глава 16

Теперь он труп

На шоссе у контрольно-пропускного пункта перед самым Гжатском, останавливая «Додж», вышли два красноармейца; в руках наготове держали автоматы. Таких не объедешь. В глазах — недоверчивых и одновременно строгих — угадывался боевой опыт. На обочине стояла наспех сколоченная будка, в которой можно было укрыться разве что от непогоды. Рядом с ней возвышалась могучая стена из мешков с песком, укрепленная досками, откуда торчал ствол пулемета с обзором на дорогу.

Просто так не проскочить!

— А в чем дело, бойцы? — выглянул Свиридов, показывая раздражение.

— Ваши документы. — Один из них, видно старший, высокий, с худым вытянутым лицом, на правой щеке грубо заштопанная кривая красная полоса. Такой шрам бывает только от пули, когда бежишь ей навстречу.

— Что-нибудь не так? — протянул Свиридов удостоверение.

Боец внимательно изучил документ, а потом спросил:

— Откуда у вас эта машина?

— Генерал-майор Лосев разрешил взять на поездку. Или что-нибудь не так? У нас срочное дело в Гжатске, какое именно, сказать не имею права.

— Не так часто командир корпуса одалживает свою личную машину. Проезжайте! — разрешил он, отступая в сторону.

С минуту напряженно молчали, поглядывая на колонны солдат, двигавшихся по дороге. Свиридов не мог позабыть пулемет, торчавший из стены, сложенной из мешков с песком. А ведь ствол был направлен точно на машину.

— Чуть не влипли, — произнес Храпов с облегчением, отразив общее настроение.

— Далеко еще? — спросил Колыванов.

— По этой улице направо, — отвечал Свиридов. К спине после разговора с дежурным по КПП неприятно прилипало нижнее белье, но голос звучал уверенно, как и должно. — Подъезжай к третьему дому с левой стороны. Ты остаешься за рулем, — сказал он Храпову, — двигатель не выключаешь. Забросаем дом гранатами и сразу уходим. На все про все у нас тридцать секунд. Еще через три минуты мы должны быть в противоположной стороне города. А теперь жми на газ!

— Понял, — отозвался Храпов, ощутимо прибавив скорость.

Подъехали к дому, где расположился Сталин. Ничего такого, что могло бы указывать на строгое охранение. Дом как-то притих, как если бы вымер, только в небольшом окошке горел желтоватый свет, освещая фигуру, склоненную над столом.

Михаил Свиридов невольно сглотнул: не иначе как Сталин. Около дома тоже никого. Только с противоположной стороны улицы, осторожно объезжая рытвины, появился грузовик. Из машины вышли одновременно, широко распахнув двери. Не доходя до дома несколько шагов, Свиридов сорвал чеку и швырнул в окно гранату. Раздался звон разбитого стекла; услышал, как граната покатилась по дощатому полу, и, прежде чем прозвучал взрыв, успел бросить в соседнее окно еще одну гранату. Ухнуло громко, дом как будто бы подпрыгнул на месте, разбросав по сторонам куски крыши, потом как-то сразу осел и скособочился.

В пристрой и в огород полетело еще несколько гранат. Взрывы раздавались один за другим, взметнув вверх землю и вырванные с корнем кусты, полыхнули огнем.

— Все, уходим! — Свиридова захлестнуло ликование. — Конец товарищу Сталину!!

В два прыжка он достиг машины и юркнул в салон. Следом, так же расторопно, вскочили на заднее сиденье майор со старшиной. Герасим отчего-то медлил, посматривая на разрушенный дом. То, что осталось от дощатого пристроя, уже занялось огнем, угрожая распространиться на весь дом.

— Быстрее! — крикнул Свиридов, в нетерпении махнув рукой.

Боец лишь вяло повернулся на окрик. Свиридов невольно поскрежетал зубами: на левой стороне гимнастерки он увидел расплывающееся пятно. Раненый сделал один шаг, потом другой, столь же нерешительный. После чего ноги вдруг перестали держать его отяжелевшее тело, и он рухнул в полный рост, так и не дотопав до машины.

— Осколком зацепило, — произнес старшина, — надо его в машину.

Распахнув дверцу, он уже хотел было выйти из салона.

— Назад, старшина!! — во всю мощь легких закричал Колыванов. — Ты хочешь его до госпиталя, что ли, довезти?!

Вытащив пистолет, майор дважды пальнул в лежащего через приоткрытое окно.

— Все, теперь он труп, даже если им не был! Езжай!!

Машина сорвалась с места, брызнув по сторонам галькой. Неожиданно прямо на них, отрезая дорогу к отступлению, выкатил грузовик.

— Разворачивайся! — выкрикнул Свиридов. — Не проскочишь!

Храпов крутанул рулем, и колеса застучали по неровностям, а в днище громко и нервно застучала подсохшая грязь. Что-то сильно чиркнуло под ногами. Пробуксовали колеса, в какой-то момент показалось, что машина встанет, но она с остервенением вырвалась из плена и на большой скорости покатила дальше.

Раздались короткие автоматные очереди: справа, слева. Свинец шумно царапал крышу.

Улица как-то вдруг сразу ожила, сделалась многолюдной. Из соседних домов повыскакивали военнослужащие и, отрезая «Доджу» пути отступления, выбежали на дорогу, угрожая оружием. А позади, стремительно сокращая расстояние, напирал грузовик.

— Давай туда! — крикнул Свиридов, показав свободный переулок.

Резко, заваливаясь на левую сторону, свернули в узкий переулок.

Позади, догоняя, звучали одиночные пистолетные выстрелы. Торопливо и басовито затрещал пулемет. Ему в ответ, где-то рядышком, пробив боковое стекло, засобачилась автоматная очередь.

— Брать живым! — прозвучал чей-то истошный голос, перекрывая грохот выстрелов. — Стрелять только по колесам!

— Жми на газ! — продолжал подгонять Свиридов. — Быстрее!!

Храпов свернул в следующий переулок. Столь же узкий.

— Гони на шоссе!!

Проехав перекресток мимо скопления военных, смотревших с удивлением на штабную машину, повернули на шоссе. Почувствовав под собой твердый грунт, автомобиль уверенно набирал скорость.

Прямо на них мчалась полуторка. Подпрыгивая на ухабах, она не думала отставать, гнала на пределе. Брезент, разодравшись на сильном ветру, развевался за машиной, будто бы крылья; в кузове, держась за борта, сидели автоматчики. Откуда она возникла? Ведь она должна была остаться далеко позади. Где-то срезала расстояние!

— Прибавь!! — кричал Михаил Свиридов.

— Не смогу! Быстрее не тянет! Бензин кончается! Скоро встанем!

— Останови! — потребовал вдруг Свиридов.

— Что?!

— Останови, сказал?! — рассвирепел Свиридов, хватаясь за руль.

Храпов надавил на педаль тормоза, и «Додж», прокатившись юзом несколько десятков метров, застыл на самой обочине.

Глава 17

Кукушка осторожная птица

На улицу Строителей Тимофей Романцев подъехал в тот самый момент, когда к дому, в котором расположился товарищ Сталин, выехал штабной приметный «Додж» повышенной проходимости с закрытым кузовом, принадлежавший генерал-майору Лосеву. «Странно, однако, — невольно подумалось Тимофею, — в это самое время командир корпуса должен быть в расположении Тридцатой армии».

Вдруг дверцы машины распахнулись, и из машины вышли четверо военнослужащих, и прежде чем он успел что-то сообразить, как в дом полетели гранаты. Один за другим забабахали разрывы. Взорванный дом занялся пламенем.

— Гони на них! — закричал Тимофей водителю.

— Есть!

Туго и протестующе заскрежетали скорости. Двигатель загудел рассерженно и громко, и грузовик запылил за удаляющейся машиной. Приоткрыв окно, Романцев стрелял по колесам, но грузовик то подбрасывало, то швыряло из стороны в сторону, не давая возможности как следует прицелиться и поразить цель.

Подле дома, раскинув руки, видно задетый осколком, лежат убитый диверсант. Послышались выстрелы — справа, слева. Заприметил, как один из офицеров охраны, встав на колено, пуля за пулей стрелял в удаляющуюся машину.

Водитель умело управлял автомобилем, швыряя его то в одну сторону, то в другую, то делал замысловатые петли, прятался за деревьями, после чего юркнул в близлежащий переулок.

— За ним! Не отставай!! — кричал Тимофей.

— Жму, товарищ старший лейтенант! — отозвался водитель.

— Он идет на шоссе! Давай в этот переулок! Он покороче! — показал Романцев на небольшую узкую улочку, растянувшуюся вдоль огородов. — Можем срезать!

— Понял! — охотно ответил водитель и, резко крутанув руль, сокрушил на своем пути хлипкий плетень.

Сухое дерево обиженно хрустнуло, а потом жалко затрещало под колесами грузовика.

— Не сворачивай! Езжай через поле на дорогу!

Поторапливая звуковыми сигналами замешкавшихся пешеходов, грузовик выехал на перекресток, через который двигался одинокий гужевой транспорт, подгоняемый ветхим дедом. Натянув поводья, старик дисциплинированно уступил дорогу грузовику, а потом запоздало, больше для острастки, погрозил удалявшейся полуторке хлыстом.

Колеса грузовика нервно подпрыгивали на неровностях, заставляя материться и охать автоматчиков, крепко вцепившихся в борта кузова. Не разбирая дороги, полуторка мчалась в сторону шоссе, подминая и ломая высокие кусты. Сараи и дворовые постройки мешали полностью рассмотреть шоссе — между ними был виден лишь крошечный участок, по которому, выстроившись по четверо, пылила семижильная пехота.

— Подвеска полетит! — пожаловался водитель, продолжая нажимать на газ.

— Гони! Новую поставим! — заверил Романцев, всматриваясь в дорогу.

На шоссе всего-то на какое-то мгновение появился генеральский «Додж» и тотчас скрылся за пристройками.

— Туда! — указал Романцев в сторону дальнего строения.

— Мать вашу!.. — невольно выругался шофер, объезжая заросшую, спрятавшуюся на краю яму. — Чуть не въехал! Вот тогда бы колеса собирал!

Дальше — небольшой, но крутой пригорок; поднатужившись, двигатель зарычал, показывая строптивый характер, а потом взобрался на самую маковку. С нее вид: скошенное поле, на котором в беспорядке, будто бы посеянные, стояли островерхие скирды. А у подножия, вытянувшись в серую ленту, пробегала дорога, по которой размеренно и небыстро шла пехота. Тягачи тащили длинноствольные пушки, а большегрузные автомобили, стараясь не нарушать размеренного налаженного движения, ехали следом. Лишь штабной автомобиль, наращивая скорость, сделал опасный маневр и обогнал растянувшуюся колонну грузовиков. Коротко просигналил тягачу, замедлявшему движение, вырвался вперед, где шоссе, заметно расширяясь, разряжало плотную людскую массу.

Легковой автомобиль, набрав предельную скорость, устремился по дороге, оставляя позади пешие колонны; грузовики, груженные материальной частью; скрипучие подводы и все то, что могло бы помочь стремительному наступлению.

— Наперерез! — выкрикнул Романцев.

Но водитель уже съехал с пригорка и, быстро сокращая расстояние, помчался за легковым автомобилем.

— Дожми его! — требовал старший лейтенант Романцев, отмечая, что расстояние между ними и преследуемой машиной неуклонно сокращается.

Неожиданно «Додж» остановился. Передняя дверца открылась, и на дорогу с автоматом в руке вышел старший лейтенант.

— Пригнись! — успел крикнуть Тимофей, спрятавшись за приборы автомобиля, и тотчас услышал автоматную очередь, расколотившую стекла, ударившую в капот. Грузовик, вдруг просев на правую сторону, потерял управление и съехал в кювет, перевернувшись набок, тотчас осыпав Романцева колючими стеклянными осколками. Затем на Романцева опрокинулось бесчувственное тело водителя. С шеи убитого прямо ему на лицо обильно брызнула кровь. Взгляд сержанта оставался напряжен, глаза чуток расширены, как если бы он продолжал наблюдать за дорогой, вот только в этот раз она вела его в никуда.

Со стороны кузова послышалась крепкая ругань; затем прозвучал чей-то протяжный стон — отголосок невероятной боли.

Романцев осмотрел гимнастерку. На ней буроватыми пятнами расплывалась кровь. Тимофей осторожно пошевелил пальцами, руками — кажется, целые. Потом столь же опасливо — ногами. Как будто бы ничего не болит. Отряхнув с себя куски стекла, Тимофей выбрался из-под бесчувственного тела водителя и вылез через окно наружу.

Автоматчики уже поднялись, глухо матерясь, осматривались, отряхивались. Без царапин и ушибов не обошлось. Пострадали все. Серьезное ранение получил только один боец — щека у него была разодрана до кости, правая нога — поломана. С побелевшим лицом он сидел на траве, крепко прижимая к груди автомат.

— Вот что, сержант, — обратился Тимофей к командиру отделения автоматчиков, тот невольно приосанился. — Позаботься о раненом, его нужно в госпиталь. И о водителе… Жаль парня, в прошлом месяце во время отпуска женился. И тут такое… Мне нужно срочно в штаб, — сказал Тимофей и шагнул на дорогу. Прошел несколько шагов, почувствовал легкое головокружение. Теперь осознал, что во время аварии сильно ударился головой.

Вышел на шоссе и тотчас разглядел вдалеке приближающуюся запыленную «эмку». Обогнав колонну пехоты, растянувшуюся на добрые две сотни метров, автомобиль наращивал скорость.

Слегка пошатываясь, Тимофей затопал прямо навстречу, размахивая руками. Машина, не сбавляя скорости, усиленно сигналя, мчалась ему навстречу.

— Ну, дави, сука! — зло процедил Романцев в твердом намерении остановить автомобиль. — Если посмеешь…

Водитель, скрипнув тормозами, остановился от него в нескольких метрах. С перекошенным от гнева лицом, выскочил из салона.

— Тебе что, старший лейтенант, жить, что ли, надоело?! Ты хоть знаешь, чья эта за машина?!

— Неважно, — устало произнес Романцев, направляясь к автомобилю. — Довези до штаба Тридцатой армии, — и, предвидя возможные возражения, показал удостоверение сотрудника СМЕРШа.

— Так бы сразу и сказал, — миролюбиво протянул водитель. — Я как раз туда и еду.

* * *

— Прижмись где-нибудь здесь, — прервал молчание Сталин.

— Что-нибудь не так, Иосиф Виссарионович? — спросил комиссар третьего ранга Румянцев. На правах старой дружбы он был один из немногих, кто называл Сталина по имени и отчеству.

— Все в порядке, — заверил Верховный главнокомандующий, — ноги нужно немного размять.

Бронированный восьмитонный «Паккард» отъехал к обочине, под тяжелыми колесами затрещал гравий, просыпанный на шоссе. Сталин открыл дверь и вышел на дорогу. В нескольких метрах от шоссе росли могучие липы, шумно отзывавшиеся на ветер, что тревожили их кроны.

Иосиф Виссарионович, заложив руки за спину, зашагал вдоль дороги, а потом по едва заметной тропинке направился в лес.

— Иосиф Виссарионович, я с вами, — сказал вышедший из машины Румянцев, подхватив с сиденья автомат.

Остановившись, Сталин внимательно посмотрел на Румянцева.

— Охранять, что ли? Так тут никого нет.

— Территорию не так давно освободили от немцев. Зачищали несколько раз. Немцев быть не должно, но мало ли чего, — пожал он неопределенно плечами. — Как говорится, береженого бог бережет!

— Ну, пойдем, Василий Иванович, — согласился Сталин.

Могучие липы таинственно шумели величественными кронами. Казалось, что война где-то очень далеко, и только лязг гусениц, иногда раздававшийся со стороны дороги, напоминал о том, что это не так. На губах Сталина застыла легкая улыбка, нечасто приходится видеть его таким… Верховный немного прошелся вдоль леса, остановился, чтобы вздохнуть поглубже лесной воздух, а потом побрел дальше, поддавая носком сапога попадавшиеся на пути веточки. Прогулка на природе была ему приятна. Повернувшись к Румянцеву, неотступно следовавшему за ним, сказал:

— Тишина-то какая, Василий Иванович.

— Да, очень тихо, Иосиф Виссарионович, — отвечал комиссар ГБ третьего ранга, поглядывая вокруг.

С его точки зрения, бродить по лесу с малым количеством охраны было полнейшим безрассудством, но Сталину не поперечишь. А в лесу действительно было хорошо. Жара, преследовавшая их целый день, в густой чаще как-то сразу прошла, а настоянный на цветах воздух окружил приятной прохладой. Проснулись вечерние птицы и громко чирикали на весь лес.

Сталин приостановился и всмотрелся в высокие кроны деревьев, стараясь различить в густой листве щебечущих птиц.

— А знаешь, Василий Иванович, у нас ведь в Грузии тоже много птиц. Природа там богатая… Вот только птицы там совсем другие. Не такие голосистые, что ли… Соберемся, бывало, с мальчишками, наловим птиц в горах, а потом на базаре их за копеечку продаем. — Широко улыбнувшись, добавил: — Вот такой был заработок у товарища Сталина.

— Кто же этим в детстве не грешил, Иосиф Виссарионович, — подхватил Румянцев. — Мы тоже птиц ловили. Дома я их держал в клетке. Вот только лесные птицы в неволе не живут, быстро умирают…

— Вон сова, — показал Иосиф Виссарионович на пролетающую черную птицу.

— А вон там лесной голубь, — подхватил Румянцев, показав на серую небольшую птицу, — спугнули мы его, наверное, спать ложился.

— Хорошо тут, — признался Сталин, — даже не верится, что недалеко отсюда идут бои, гибнут люди… Когда же мы выгоним немцев с нашей земли! — Неожиданно закуковала кукушка, разбивая своими позывными установившуюся тишину. — Кукушка очень осторожная птица, — произнес Иосиф Виссарионович. — Обычно человека она избегает, ее можно услышать только издалека. А вот рядом с моим домом такая кукушка обитала. Бывает, выйдешь из дома, а она куковать начнет. Потом, когда я в семинарию уехал учиться, она куда-то улетела. Почему-то я очень часто вспоминаю эту кукушку… Порой ушедших друзей так часто не вспоминаю, как эту говорливую птицу.

— Бывает такое, Иосиф Виссарионович. Вы по родине, наверное, скучали.

— Скучал… Иногда даже думаю, куда подевался этот сорванец Джугашвили?.. Нам пора возвращаться, дела ждут.

Развернувшись, Сталин уверенно зашагал к машине.

— Пожалуйста, товарищ Сталин, — водитель расторопно выскочил из автомобиля и открыл перед Верховным дверь.

— Да сиди ты там, — угрюмо буркнул Иосиф Виссарионович, — неужели ты думаешь, что я такой немощный, что даже дверь открыть не в состоянии?

Иосиф Сталин сел на заднее сиденье рядом со Ждановым. Румянцев устроился на переднем пассажирском кресле.

«Паккард» загудел потревоженным зверем, расплющил широкими колесами комья грязи, лежавшие на дороге, и в сопровождении отделения автоматчиков, разместившихся в кузове грузовика, устремился по шоссе. Размеренная дорога укачала даже Жданова, крепкий на сон, он несколько раз смежил глаза. Только Сталин продолжал смотреть в окно, думая о чем-то своем. Неожиданно на переднем сиденье, перекрывая рокот могучего двигателя, шумно всхрапнул Румянцев и тотчас пробудился от высоких гортанных нот, виновато покашливая.

— Василий Иванович, что-то я тебя не пойму, раздраженно произнес Жданов. — Это кто кого охраняет: ты товарища Сталина или товарищ Сталин тебя?

— Простите, Иосиф Виссарионович, — повинился Румянцев, — что-то укачало меня.

Верховный понимающе улыбнулся:

— Ничего… Ты его, Андрей Александрович, не ругай, он свое дело знает. Вот Кутузов тоже все время дремал, но всегда все видел. Сколько нам еще ехать?

— Почти подъехали, товарищ Сталин, — бодро отозвался водитель.

Глава 18

Фрукты для товарища Сталина

Автомобиль «Паккард» Иосифа Сталина в сопровождении грузовика с группой автоматчиков появился в тот самый момент, когда комиссар второго ранга Иван Серов, побрившись, вытер тряпицей влажное лицо. Выскочив на дорогу, комиссар энергично замахал руками, привлекая к себе внимание водителя:

— Стой!

Автомобиль, мигнув фарами, прижался к обочине, и из салона неторопливо выбрался Верховный главнокомандующий.

— Что там? — поинтересовался Сталин, поглядывая по сторонам.

— Нам сюда, товарищ Сталин.

— Что-то я грузовика с вещами не вижу? — удивленно произнес Иосиф Виссарионович.

— Мне доложили, что он отстал, будем надеяться, что догонит, — выдержав прямой взгляд, отвечал комиссар третьего ранга.

— Там ведь еще и продукты были, а у нас при себе ничего нет. Хотелось бы, чтобы грузовик не очень задерживался. Мне-то ладно, — махнул рукой Сталин, — но нужно ведь людей кормить.

— На войне всякое бывает. Какая-то задержка, скоро подъедет… Тут еще вот какое дело, товарищ Сталин, — несколько смущенно продолжил Серов. — Военные вывезли весь инвентарь: столы, кровати, шкафы, ничего не оставили!

— Молодцы, — одобрительно отозвался Иосиф Виссарионович, — хозяйский подход, берегут государственное имущество. Но избы-то хоть на месте? Не разобрали?

— Избы на месте, — подтвердил Серов.

— Уже хорошо. Послушайте, товарищ Серов, мне дворцы не нужны, переночевать есть где, и ладно!

— Переночевать будет где, товарищ Сталин, — улыбнулся Иван Серов. — Девушки-связистки даже свою кровать принесли.

— Ну вот видите, какой у нас понимающий народ, товарищ Серов. Я лично поблагодарю девушек, а теперь поехали!

Расселись по машинам и поехали к штабу. Еще через десять минут были на месте. Иосиф Виссарионович вышел из машины и внимательно осмотрелся. Заходить в сруб не торопился. Было похоже, что ему здесь нравится. Вокруг царила деловая суета: водители заправляли бензобаки машин, несколько красноармейцев тащили к полевой кухне вязанки дров, раздавался приглушенный стук печатающей машинки…

Связистки находили повод, чтобы пройти мимо Верховного, и приветствовали совсем по-девчачьи:

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

— Здравствуйте, красавицы, — с улыбкой отвечал Иосиф Виссарионович. — С такими хозяйками в доме будет полный порядок.

— Сюда, товарищ Сталин, — показал Иван Серов на дом с пристроем. — Одна половина, чтобы принять гостей, а вот другая для отдыха.

— Вижу. Очень хорошо. Чем не княжеские покои. Думаю, что мне любой князь бы позавидовал!

Прошли в дом. Горница была прибрана. На окнах уже висели цветастые занавески, придавая помещению должный уют. В углу появился шкаф. У стены стояла кровать, покрытая байковым тонким одеялом; в изголовье — небольшая подушка. Иосиф Виссарионович подошел к кровати, потрогал ее на ощупь и задвинул под нее небольшой коричневый чемодан с личными вещами. В центре комнаты стоял небольшой стол, вместо ножек две суковатые крестовины, стянутые гладко тесанным бруском. Поверхность стола покрыта белой бумагой и пришпилена кнопками. По одну сторону от стола стояла грубо сколоченная скамья, по другую сторону — два стула.

— А телефон тут есть? — спросил Верховный.

— Так точно! — отозвался Серов.

Комиссар подошел к окну и отдернул занавеску. На широком подоконнике стоял телефон ВЧ-связи, — провода через форточку выходили во двор и крепились на соседнем дереве.

Иосиф Сталин взял трубку, проверил, работает ли связь, и произнес:

— То, что нужно.

— Товарищ Сталин, может, вы перекусить желаете?

— Так вы же сами сказали, что машина с продуктами отстала.

— Можно что-нибудь придумать, думаю, здешний народ нас без ужина не оставит.

— Придумать, говорите, — призадумался Сталин. — Не помешало бы перекусить. Но сначала нужно позвонить Соколовскому. — Подняв трубку, Иосиф Виссарионович произнес: — Соедините меня с Данилиным… Кто спрашивает? Скажите, что Иванов, он поймет…

— Товарищ Иванов, Данилин на проводе.

— Товарищ Данилин, я сейчас нахожусь на месте вашего бывшего штаба…

— Может, вам нужно в чем-то помочь, товарищ Иванов? Мы ведь оттуда все вывезли, я сейчас отдам распоряжение и…

— Ничего страшного, мы уже здесь обустроились. Правильно сделали, что все вывезли, государственное имущество нужно беречь, нечего его по лесам разбрасывать…

— Но ведь даже чайник забрали.

— Ха-ха! Даже чайник забрали, говорите. Вполне хозяйский подход! Вот тогда вы его прихватите с собой, попьем чайку. А заодно и доложите обстановку на фронте. Мне бы хотелось услышать от вас лично, что происходит. Когда вас ждать?

— Уже выезжаю, товарищ Иванов. Буду через пятнадцать минут!

— И пусть Булганин приезжает.

— Обязательно скажу Николаю Александровичу. А может, вы устали, отдохнуть хотите, а мы тут со своими визитами…

— Не устал, я сюда не отдыхать приехал, — не прощаясь, Сталин положил трубку. Посмотрев на Серова, стоящего здесь же, попросил: — Товарищ Серов, поставьте в соседней комнате бутылку вина, ну может, еще каких-нибудь фруктов, а то приедут гости, а мне им даже предложить нечего, как-то не по-хозяйски получится. Найдете?

— У нас с собой есть как раз бутылка цинандали, — отвечал Иван Александрович.

— Прекрасно! Очень выручите!

Серов вернулся к машине, вытащил из вещевого мешка бутылку с вином, яблоки, апельсины. Подозвав задорную связистку, проходившую мимо, распорядился:

— Вот что, барышня, вымойте эти фрукты, они для товарища Сталина. Может быть, что-то вроде вазы найдете? А то как-то неудобно просто так фрукты на стол сваливать.

— Сделаем, товарищ комиссар второго ранга, — весело откликнулась девушка. — У нас в комнате есть большое блюдо, оно как раз подойдет.

— Считайте, что получили поощрение с занесением в личное дело, — улыбнулся Серов.

Через несколько минут связистка вернулась и, взяв на себя роль хозяйки, расставила на столе кружки, тарелки; в стеклянное блюдо, с небольшой щербинкой у самого края, сложила фрукты; букет полевых ромашек поместила в глиняный кувшин. Возражать Серов не стал, так оно будет поуютнее.

Посмотрев в окно, увидел подкатывающий к штабу «ГАЗ-61» командующего Западным фронтом генерал-полковника Соколовского и зашагал к выходу, чтобы проводить гостей к Сталину.

Глава 19

В кузове не шалить

— Ну привет, старый знакомый! — произнес Свиридов и нажал на курок.

Первая автоматная очередь прошлась по колесам, отчего грузовик сбросил скорость и потерял управление. Но через какие-то мгновения водителю удалось выровнять машину, и теперь он шел на таран. Приподняв автомат, Свиридов пустил вторую в лобовое стекло грузовика. Увидел, как пуля швырнула водителя в кресло, заставив выпустить руль. Грузовик вдруг резко ушел вправо и, скатившись в кювет, тяжело перевернулся, вытряхивая из кузова автоматчиков.

Запрыгнув в кресло, Михаил Свиридов скомандовал:

— Езжай!! Пока они не опомнились! Давай просекой через чащу!

По наезженной грунтовой дороге свернули в лес. Длинные ветки царапали кузов, немилосердно хлестали по лобовому стеклу.

— Много еще бензина?

— Думаю, что километров на пять еще хватит.

На недавнее пребывание в лесу крупной военной части указывало множество развилок. Через разреженные толстые деревья была видна брошенная поломанная техника. А на поляне показался длинный барак, рассчитанный человек на двести. К нему тянулась дорога с разъезженной разбитой колеей, заполненной грязной водой.

Неожиданно машина дернулась, потом еще разок, выплюнув из себя очередной выхлоп, и крепко встала.

— Все, приехали! — невесело объявил Свиридов. — Теперь пешкодралом топать, только нужно машину в лесочек отогнать, чтобы не светилась здесь.

— И куда теперь? — спросил Колыванов, когда вышли из машины.

— Задание выполнено, нужно добраться до рации и сообщить в Центр, что со Сталиным покончено.

— Ты думаешь, это нужно? — усмехнулся Колыванов. — Уже через пару часов об этом весь фронт будет знать.

— Ты недооцениваешь большевиков, при желании они могут скрыть все, что угодно. С устранением Сталина немцы получат моральное преимущество, что большевикам очень невыгодно. Их можно будет брать голыми руками. А у немцев будет такой сильный козырь, что они могут смело хоть завтра в наступление идти!

— И где же находится рация?

— В одном неприметном лесочке близ Покровского.

— Ты думаешь, советская контрразведка не ищет передатчик? — спросил Колыванов, пыхнув облачком дыма.

Рассеявшись, дым попал в лицо Свиридова. Эта была не какая-нибудь махорка, вызревавшая на дедушкином огороде, а самый что ни на есть первостепенный немецкий табачок, продававшийся в дорогих немецких магазинах едва ли не щепотками. Так что если СМЕРШ обратит внимание на курево, то такими словами, как «трофейный», не отделаешься!

— Сигареткой не угостишь? — попросил Свиридов.

Майор вытащил курево. Михаил вырвал у него из рук пачку сигарет, безжалостно смял ее и зашвырнул далеко в кусты.

— Ты чего, Свиридов, сдурел, что ли? — возмутился Колыванов.

В какой-то момент показалось, что он готов броситься на Свиридова с кулаками, но удержался…

— Ты меня еще должен поблагодарить за услугу… Даже не знаю, кто тебя инструктировал. Такие сигареты, как эти, еще не каждый советский полковник может себе позволить. На передовой даже офицеры махорку курят. А ты вон как с шиком куришь… Даже большие чинарики выбрасываешь. Я еще удивляюсь, как тебя контрразведка не сцапала.

— Ты много на себя берешь, Свиридов!

— Послушай меня, если жить хочешь. За твое курево до выяснения личности тебя задержит первый встречный смершевец! Кури махорку, если приспичило. Как и все офицеры!

— Чего ты так кипятишься, майор, — примирительно сказал Колыванов. — Я все понял. Мне не нужно объяснять дважды. Махорка так махорка… потерплю до Берлина, а уж там отведу душу.

— А по поводу передатчика, — продолжал Свиридов, как если бы ничего не произошло, — так его еще смершевцам отыскать нужно, а это непросто!

— Что дальше думаешь делать?

— Дальше… Свяжемся с Центром, а они подскажут, где нас лучше всего забрать. Так что впереди нас ожидает достойный отдых. Кстати, ты женат, майор?

— А зачем? — вполне искренне удивился Колыванов. — Бабы мне и так дают.

— Ну-ну… Чего стоим? Давай затолкаем машину вот в тот пролесочек.

Машину откатили в кусты. С дороги ее сразу не увидишь, только когда подступишь вплотную. Так что к генералу она вернется не сразу.

— А теперь давай на шоссе, с этой стороны нас не ждут.

Вышли из леса и, держась друг от друга на некотором расстоянии, зашагали к шоссе. В вечернее время направление на Вязьму было не столь многолюдным, как днем. В сторону фронта двигались маршевые роты, состоящие процентов на восемьдесят из солдат, еще не бывавших на передовой, не лежавших под градом пуль, не знавших бомбежек. Половина из них пацаны, вырванные мобилизацией со студенческих и школьных парт. Их молодые лица, еще не знавшие бритвы, выглядели вызывающе молодо. Юнцы еще не верили в смерть, а потому находили время, чтобы подурачиться и пошалить. Даже на привалах между затяжными и изнурительными переходами не забывали своих мальчишеских игр. Их ребячество пройдет с первыми же разрывами снарядов, с первой смертью товарища, что случится на их глазах.

Так что в какой-то степени им следует посочувствовать.

Навстречу маршевым ротам двигались потрепанные воинские подразделения, немногие из тех, которым посчастливилось уцелеть. Полк на войне живет всего-то сутки, дальше — переформирование и короткий отдых. Но прошагавшие вразнобой бойцы не выглядели юнцами, хотя они были ровесники тех, что попались им навстречу. Их разделяла передовая, что глубокой межой прошлась по сердцам выживших. Каждый из них, пусть даже на малое количество лет, осознал, что уже никогда не будет прежним. На формирование они топали лишь затем, чтобы немного подлатать покалеченную душу и хотя бы на короткое время позабыть о пережитом.

А еще на дороге были танки, их было много. На большинстве из них еще не сошла даже заводская смазка. Техника двигалась ровными колоннами, слегка покачиваясь на небольших ухабах, напоминая корабли, колыхающиеся на волнах. Полуторки и трехтонки, груженные людьми, которых тоже было немало, аккуратно жались к обочинам, пропуская гремящие тонны железа. Подомнут и даже не заметят!

Немного подалее — перекресток, куда дисциплинированно и поочередно, по воле невысокой девушки-регулировщицы, въезжала военная техника. На каждой дороге, заметно затрудняя движение, стояли посты КПП. Невзирая на чины, останавливали всякого, придирчиво проверяли документы. Обременяя себя хлопотами, залезали в кузов, внимательно всматривались в лица пассажиров, у некоторых, кто, по их мнению, вызывал серьезные сомнения, проверяли документы. И лишь пролистав, всмотревшись в тайные знаки (на месте ли!), возвращали и давали разрешение на отъезд.

Одну легковую машину, в силу каких-то причин, проверяли особенно тщательно: открыли багажник и долго осматривали, затем обследовали салон. Полковник, хозяин автомобиля, отнесся к процедуре с должным пониманием, стоял в сторонке и курил, поглядывая за действиями уполномоченных.

Рота за ротой, слегка расшатанная долгой дорогой, пехота шла и шла в сторону передовой, и шлагбаумы почтительно взмывали вверх, пропуская на фронт людскую армаду.

Среди людского потока и нескончаемой техники, двигавшейся в сторону фронта, Свиридов заприметил парные патрули, которые неспешно переходили от одной группы военных к другой и ненавязчиво проверяли документы. Наверняка из местных комендатур, значит, ориентировки на них дошли и сюда.

— Не успокоились еще, — зло процедил Колыванов. — Все рыщут! По нашу душу пришли.

— Не переживай, прорвемся, будем держаться по двое, создавать толпу ни к чему, — отозвался Свиридов.

Вышли из леса. Ничем не примечательные. Точно такие же, как и тысячи других военнослужащих, топающих в этот час в западном направлении, сосредоточенные, серьезные. Общую массу людей объединяла единая цель, сопричастность чего-то большего, к чему каждый из них был подготовлен.

Где-то вдалеке, где разместилась большая группа солдат, заиграл горн, прерывая недолгий отдых и отдавая команду двигаться дальше. Его отголоски на самой высокой тональности добрались и до развилки, где тотчас были заглушены тысячами пар ног, шагавших не вровень.

Неожиданно рядом хлопнула дверца грузовика, и Свиридов, шагавший впереди, услышал восторженный голос:

— Товарищ старший лейтенант! Уж никак не думал, что вас повстречаю. Чего же вы пешком-то топаете?

Обернувшись, Свиридов сразу узнал водителя, с которым щедро расплатился, добираясь до Гжатска. Вот только никак не мог сообразить: радоваться этой встрече или все-таки напустить на себя горделивый вид. Но вокруг — шагающим и едущим — до их нечаянного разговора не было никакого дела.

— Отстал от своих, вот и догоняю.

— А чего же не на машине?

— Своей у меня нет, а к кому-то напрашиваться… не хочется!

— Так садитесь ко мне, — приободрился Фрол. — Нам по пути, сейчас дороги все на запад! Хоть какую-то часть пути на машине проедете, а дальше, может быть, еще кто подвезет.

Майор со старшиной стояли на значительном отдалении, старательно делая вид, что к происходящему разговору не имеют никакого отношения. Храпов стоял на шаг позади, дожидаясь распоряжений.

— Только я ведь не один, Фрол, со мной сослуживцы.

— А сколько вас?

— Четверо.

— Те двое еще? — указал он на майора со старшиной.

Быстро срисовал!

— Да, они самые. Подвезешь? Не беспокойся, не обижу.

— О чем речь? Конечно же, подвезу! Вы с майором садитесь в кабину. Как-нибудь разместимся… А старшина с сержантом пусть в кузов полезают. Только чтобы в кузове поосторожнее.

— А что у тебя там, снаряды, что ли? Не взорвемся? Глуповато было бы помирать глубоко в тылу.

Водитель рассмеялся.

— Хуже! Вещи и продовольствие большого начальства. За него и в штрафроту можно попасть.

— Не переживай, будем поосторожнее. Нам чужого не нужно. Товарищ майор, — позвал Свиридов Колыванова, — ты чего, как неродной? Давай со мной в кабину! А старшина с сержантом в кузове поедут. Только вы там в кузове не балуйте, — обратился Свиридов к старшине, — там вещи лежат, важно довезти их в целости и по назначению.

— Спасибо, сержант, — оживился Колыванов, — мы тебе еще и за хлопоты добавим.

Проворно, не заставив себя упрашивать, старшина и сержант перелезли в кузов. Старший лейтенант Свиридов и майор Колыванов расположились в кузове. Грузовик, коротко просигналив группе солдат, стоявших на обочине, заставил их расступиться и выехал на дорогу.

Глава 20

1 августа. Юхнова. Западный фронт

Остановившись у городского отделения НКВД Гжатска. Романцев, показав удостоверение сотрудника СМЕРШа, вошел в здание.

— Где у вас тут телефон?

— У начальника отдела, — оторопело проговорил дежурный, — это на втором этаже, сразу напротив лестницы.

Взбежав по высоким ступеням, Тимофей распахнул дверь, где в небольшой комнате за черным старомодным столом с большими массивными ножками сидел подполковник с добродушным лицом. В его простоватой внешности не было ничего такого, что могло бы указывать на связь со столь значительным ведомством. Казалось, что в этот кабинет он забрел случайно, просто ошибся дверью. Френч на нем смотрелся мешковато, что делало его полноватую фигуру еще более грузной.

Подполковник озадаченно смотрел на вошедшего старшего лейтенанта, усиленно соображая, как должным образом приструнить младшего офицера. В этот момент на его лице прочитывалась гамма чувств — от откровенного замешательства до строгости, отразившейся в бровях, малость сдвинутых к переносице. И вместе с тем обыкновенный житейский опыт шептал — повременить! Даже за малыми звездочками может прятаться значительная власть. И он сдержанно, спокойным голосом, поинтересовался:

— Что у вас, товарищ старший лейтенант?

— Извините меня, товарищ подполковник, за внезапное вторжение, я сотрудник военной контрразведки Романцев, мне нужно срочно позвонить начальнику СМЕРШа Тридцатой армии.

Подполковник даже слегка улыбнулся, давая понять, что ничего особенного не произошло. В этой жизни и не такое случается! А потом подбодрил:

— Чего встал? Проходи! Звони, если нужно.

Тимофей Романцев уверенно подошел к столу и поднял трубку.

— Товарищ подполковник, поймите меня правильно, разговор пойдет особо важный, я бы хотел остаться один.

Подполковник неодобрительно покачал головой, но в глазах плескалось веселье.

— Чего же с тобой сделаешь? Сейчас выйду. — И, уже не скрывая добродушной улыбки, произнес: — Далеко пойдешь, старший лейтенант! Вот молодежь растет! Сказали бы мне несколько лет назад о том, что старший лейтенант может выставить за дверь целого подполковника… Причем из его собственного кабинета… Ни за что бы не поверил! Ладно, пойду покурю, — примирительно произнес подполковник, — никогда не любил курить в кабинете.

Добродушный толстяк вышел, извлекая на ходу из галифе пачку папирос. Аккуратно, чтобы, по всей видимости, не тревожить старшего лейтенанта, прикрыл за собой дверь.

Тимофей Романцев быстро набрал номер полковника Мишина. Тот оказался на месте.

— Слушаю, — басовито произнес начальник контрразведки Тридцатой армии.

— Товарищ полковник, это звонит старший лейтенант…

— У тебя что-нибудь срочное, Романцев? — несколько раздраженно прервал Мишин. — У меня сейчас совещание.

— Срочное, товарищ полковник.

— Докладывай!

— В Гжатске выявлена весьма подготовленная диверсионная группа. Каким-то образом им удалось узнать, что в городе находится… — Тимофей сделал паузу.

— Не продолжай, понимаю! — быстро сказал Мишин. — Дальше!

— Место его расположения, улица Строителей, семнадцать, они забросали гранатами…

— Что?! — невольно ахнул полковник Мишин на том конце провода.

— Товарища Ста… Кхм… В это время там уже никого не было, — запнувшись, продолжил Романцев.

— Потери есть?

— Погиб сержант, что присматривал за домом. Мы пытались догнать диверсантов, — заметно волнуясь, продолжал старший лейтенант, — но им удалось уехать из города на автомобиле и скрыться.

— А вы пешком, что ли, за ними шли? — не на шутку рассвирепел полковник. — Или у вас машин не было?

— Мы их преследовали на грузовике, пытались остановить, взять живыми, но у них был легковой автомобиль. Диверсантам удалось расстрелять грузовик, преследование стало невозможным. При этом погиб еще и водитель, и мы…

— Что за детский сад, — посетовал Мишин. — У них диверсанты чуть не подорвали товарища… — Вовремя остановившись, Мишин сделал глубокую паузу, а потом продолжал спокойным, уравновешенным голосом: — Расстреляли машину преследования вместе с водителем и спокойно уехали на собственном автомобиле. Это что же у нас в тылу делается? Причем в глубоком! Вот мне и хочется спросить, а где в это время была твоя группа?

— Моя группа осталась…

— Ладно, уже неважно. Куда могли двинуться диверсанты? — перебил полковник.

— Следует исходить из самого худшего. Не исключено, что им известно следующее местоположение товарища Ста… Хм… Или, во всяком случае, они предполагают, куда он мог направиться. Поэтому их следует там встретить.

— Что эта за группа? Остатки старой или какая-то новая?

— Пока не могу сказать точно, но это очень квалифицированная диверсионная группа. Действуют они очень умело, грамотно, дерзко. За всеми их действиями просматривается немалый опыт в нашем глубоком тылу. Полагаю, что они имеют очень тесную связь с агентурой, внедренной в армию, которая может координировать все их действия. Нужно немедленно организовать охрану… должностного лица. Пусть это будет небольшое подразделение, но…

— Мне не докладывают, где он находится, — грубо оборвал Мишин. И уже примирительно продолжил: — Ладно, не обижайся на меня, не со зла… Придумаем что-нибудь. Поговорю с командующим, наверняка он знает, где сейчас Хозяин… А заодно попрошу, чтобы дал нам запасной полк на проведения разыскной операции. Он как раз в Гжатске сейчас расквартирован. Вот что я тебе скажу, старший лейтенант, ищи их везде! Под каждым кустом! Доложишь через два часа, жду результатов, — положил полковник трубку.

* * *

Полуторка энергично колесила по асфальтированной дороге. Неровная, латаная-перелатаная, развороченная снарядами, присыпанная щебнем, крепко умятым техникой и многими тысячами солдатских ног, она все-таки позволяла двигаться дальше на запад.

— Так ты куда едешь, Фрол? — с интересом спросил водителя Свиридов.

— Да тут недалеко, может, километров сорок будет. Там раньше штаб Западного фронта размещался. Где он точно находится, я не знаю, но на развилке меня должны встретить и показать дорогу.

— А чего это ты вдруг в штаб поехал? — улыбнулся Свиридов. — Вроде бы и не генерал.

— Не генерал, — охотно согласился сержант. — А только я не один поехал, а с легковушкой и еще с одним грузовиком. Они вперед выехали, а я немного поотстал, регулировщица задержала.

— А что это вдруг за надобность такая случились?

— Нами всеми один в штатском распоряжался, со значком депутата Верховного Совета, сразу видно, какой-то большой чин! Приказал загрузить в кузов продуктов, которые они с поезда привезли, грузинского вина, вещей разных и велел ехать.

— И для кого этот в штатском так старался? — добродушно расспрашивал Михаил Свиридов.

— Могу только предположить, но этот в штатском называл его… Хозяином.

— Ха-ха! Хозяин, говоришь, — расхохотался Свиридов. — Да знаешь ли ты, кого так называют?

— Кого же?

— Сталина!

— Товарищ старший лейтенант, вы хотите сказать, что эти продукты и вино для товарища Сталина? — невольно перешел на шепот сержант.

— Думаю, что так оно и есть, мне известно, что он прибыл на Западный фронт.

— Вот увидеть бы его хоть одним глазком, — мечтательно произнес водитель, объезжая воронку.

— Кто знает, может, и увидишь, и даже быстрее, чем ты думаешь. Так куда именно, говоришь, должен ехать?

— Сказали ехать до Юхнова, а там подле поселка рощица, вот в ней и стоят несколько домиков.

— Фрол, что-то у меня живот скрутило, ты давай прижмись к обочине, я ненадолго.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант, как скажете, — легко согласился водитель. — И я на свежем воздухе покурю. Тут природа просто загляденье. Вроде бы начало августа, а все цветет и зеленеет, как в самый разгар лета. Сам я с севера, у нас не так, поскромнее, что ли. И как-то посуровее.

Фрол отогнал полуторку на самую обочину и привычно выпрыгнул из машины. Открыв дверцу, на дорогу сошли Колыванов со Свиридовом. Сержант достал махорку и, насыпав ее на лист бумаги, умело скрутил. «Козья ножка» получилась длинной и тонкой.

— Сержант, я у тебя вот что хотел спросить, — сказал Свиридов, приближаясь, — а что это у тебя за хреновина на кузове висит?

— Где?

— А вот подойди сюда, — сказал Свиридов, увлекая сержанта.

Неожиданно Свиридов повернулся к нему и воткнул кинжал в грудь. Услышал, как лезвие ударилось об упругую грудную клетку, а потом, проскочив между ребрами, отыскало сердце. Сержанта охватила невыносимая боль, не дававшая возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть. И он медленно, с расширенными от боли и ужаса глазами, рассыпая свернутый табачок на землю, стал опускаться на руки майору.

— Вот так, браток, — спокойно проговорил Свиридов, принимая тяжелую ношу. — Вот так и бывает. Живешь себе, ни о чем таком не думаешь, а смерть у тебя под боком ходит… Чего стоишь? — сказал он майору. — Давай хватай его за ноги, оттащим в кусты, пока никто не увидел.

Подхватив убитого водителя, они оттащили его в глубину леса и вернулись к машине.

— Храпов! — громко крикнул Свиридов.

— Я здесь, товарищ майор, — спрыгнул тот с кузова.

— Будешь за водителя.

— И куда мы поедем?

— В гости к товарищу Сталину! Так что не оплошай.

— Постараюсь, товарищ майор, — бодро отвечал Храпов и, открыв дверцу, устроился за рулем.

— И что же ты предлагаешь делать? — спросил майор, когда машина тронулась.

— Выполнять задание Центра — уничтожить Сталина! Это ведь его вещи в грузовике. Под видом его людей подъедем к штабу, где он остановился, и забросаем дом гранатами. И сразу же уходим, пока никто ничего не понял. Не получилось в первый раз, получится во второй. Гранаты-то у тебя остались, майор, или ты сдрейфил?

— Остались, — процедил сквозь зубы Колыванов. — Неугомонный ты, как я погляжу.

— Какой есть. Не обессудь!

Ехали минут сорок, пока не показался Юхнов, раскинувшийся на краю чащи. Следы большого сражения были видны и здесь. У поворота стоял немецкий танк с подорванными гусеницами. Проржавленную сгоревшую башню покорежило, сдвинув к переднему краю, и пушка, заметно погнутая, виновато упиралась в землю. Щедрой россыпью на дороге валялись гильзы от крупнокалиберного пулемета.

Пшеничное поле изрыто взрывами; кое-где засыпанные наспех воронки прорастали пожелтевшим разнотравьем, а на окраине поселка, выстроившись в ряд, стояли четыре сгоревших сруба.

Следы недавней войны были видны повсюду. Она словно бы предупреждала: не забывайте обо мне, я еще могу вернуться! Но мирная жизнь, пусть даже в близком соседстве с передовой, продолжала брать свое. Земля уже зализывала полученные войной раны: усиленно протравливала ржой поломанную технику, оставленную на пашне; вбирала в себя потемневшие старые гильзы, чтобы в ближайшие месяцы перемолоть их в труху и сделать удобрением для нового урожая. А мужики-калеки, вернувшиеся с фронта, чем могли, тем и помогали бабам, высыпавшим на поле молодым цветником: косили траву, складывали ее в скирды, вскапывали землю.

— Останови, — сказал Свиридов. — Где-то здесь. Важно не пропустить. И ведь поинтересоваться-то не у кого. Не спросишь ведь у первого встречного: «А где тут у вас товарищ Сталин остановился?»

— Тоже верно.

— Вот эта накатанная дорога к штабу ведет, — указал Свиридов на проселочную наезженную грунтовку, углубившуюся в лес. — Давай туда! Только не гони, не хватало еще врезаться!

— Понял.

Полуторка, пыхнув едкой гарью, тронулась, переваливаясь на неровностях с одного бока на другой.

— Уж больно небрежно рулишь, там тебя старшина, наверное, материт, — показал Колыванов на кузов.

— А что поделаешь, товарищ старший лейтенант, — отвечал Храпов, — если другой дороги нет. Я вот вспоминаю сорок первый, когда мы под Киевом в окружение попали…

— Ты бы помолчал, сержант, про свои подвиги, — перебил его Свиридов, — твоя служба в Красной армии нас мало интересует.

— Виноват, — тотчас оборвал свой рассказ Храпов.

Грузовик не проехал и ста метров, как неожиданно из-за деревьев вышли двое автоматчиков и встали прямо на пути.

— Что делать, товарищ майор? — спросил Храпов, заметно волнуясь.

— Езжай дальше, — скомандовал Свиридов. — У тебя приказ — доставить груз по назначению. Если этого не сделаешь, пойдешь под трибунал. Тебе все ясно?

— Так точно, — приободрился сержант и, въехав в большую лужу, пустил грязную волну на разросшийся на обочине подорожник.

Автоматчики сделали знак остановиться. Грузовик встал.

— В чем дело, командир? — весело посмотрел на красноармейцев Храпов. — Вы кто? Мне в штаб нужно.

— Покажите ваше разрешение на проезд в охраняемую зону, — строго сказал подошедший боец, крепкий, коренастый, продолжая держать палец на курке. Вне всякого сомнения, солдат был из боевого охранения. Может быть, где-то за соснами спрятались еще несколько человек, прицелившись автоматами в подъехавший грузовик. Следовало действовать деликатно.

— Послушай, боец, — подался к окну Свиридов, — нам действительно нужно в штаб.

— Разрешение, — непреклонно потребовал красноармеец, не поддаваясь на уговоры.

Второй автоматчик, выглядевший безучастным, как бы случайно отступил на некоторое отдаление, готовый полоснуть очередью по кабине. Из этих двоих он был наиболее опасным. Такой не промажет, тем более с убойного расстояния.

— Держи, — протянул Свиридов два листочка. — Что с тобой поделаешь!

Красноармеец взял документы, внимательно прочитал, затем устремил недоверчивый взгляд прямо в старшего лейтенанта. Сейчас для него не было ни чинов, ни званий, он был на посту, и Свиридов прекрасно понимал такой тип людей. Как это ни парадоксально, но он сам был из таковых, хотя и находился по другую сторону.

— Что это? — спросил боец.

— А ты не видишь, что ли? — Свиридов сделал вид, что начинает терять терпение. — Там написано: «Командировочное удостоверение. Цель командировки: выполнение служебного задания командования 732-го артиллерийского полка». А вот какое именно задание, сказать не могу, военная тайна.

— Мне нужно разрешение для доступа в запретную зону, — продолжал настаивать красноармеец, возвращая командировочное удостоверение.

— Упрямый же ты, однако… Послушай, боец, если я не проеду в штаб, так ты сорвешь приказ. Тебе неприятности нужны? Или ты в штрафную роту захотел? — Повернувшись к Храпову, приказал: — Езжай прямо!

Грузовик неспешно тронулся.

Отскочив в сторону, автоматчик передернул затвор, наставив ствол на водителя; грозно предупредил:

— Стой!.. Буду стрелять!

Кабина грузовика оказалась под перекрестным огнем — ни одного шанса, чтобы уцелеть или хоть как-то укрыться в стесненном пространстве. По спине Свиридова неприятно пробежал холодок при мысли о том, что может произойти через несколько секунд.

— Тормози!! — Храпов остановился. — Вы из какой части?! — в отчаянии выкрикнул Свиридов в окно. — Вы что, язык, что ли, проглотили?! — Бойцы хранили молчание. Ладно… Я еще выясню, кто вы такие, вот тогда у нас будет совершенно другой разговор. Поворачивай давай, — повернулся он к Храпову.

Грузовик развернулся и поколесил в обратную сторону. Автоматчики терпеливо проследили, когда машина съедет на дорогу, а потом зашагали вдоль леса.

— Куда теперь? — спросил Храпов.

Вытащив карту, Свиридов внимательно осмотрел ее и, начертив на ней небольшой крестик, сказал:

— Давай вот сюда.

Через двадцать минут подъехали к небольшой будке, стоявшей у железной дороги. Быстро написав на клочке бумаги сообщение, Свиридов вышел из машины и положил записку в тайник (под большой камень, припертый к стене будки).

Вернувшись к машине, скомандовал:

— Поехали! Время дорого.

Глава 21

Сибирские дивизии — крепче всякого оружия

Через окно Иван Серов увидел, как к командующему фронтом Соколовскому подскочил пожилой капитан, видно, оставшийся за старшего при узле связи, и, молодцевато козырнув, доложился. Терпеливо выслушав доклад, генерал-полковник отпустил служивого восвояси. Член Военного Совета Булганин стоял немного в стороне и беседовал с девушками-связистками. С небольшой заостренной бородкой и мягким голосом он внешне напоминал земского врача и вызывал расположение у всякого, кто с ним общался.

Иван Серов вышел из дома и, поздоровавшись с Соколовским и Булганиным, сказал:

— Товарищ Сталин живет вот в этом срубе, с нетерпением ждет вашего доклада.

— Сруб хороший, я сам в нем проживал, — довольно отвечал Соколовский.

— Николай Александрович, — попридержал Серов члена Военного Совета Булганина, — у меня к вам вот такой вопрос…

— Да, слушаю вас.

— У вас не найдется что-нибудь из продуктов? Тут такое дело приключилось: выехали сюда на трех машинах, а грузовик, в котором находились продукты, куда-то запропастился. Когда он там отыщется, неизвестно, а вот товарища Сталина кормить нужно сейчас.

— Конечно, — воодушевился Булганин. — Вам повезло, как раз сегодня я получил продукты. Можете взять их себе, они у меня в багажнике, у нас еще останется. Там и баранина есть, и вино, которое товарищ Сталин любит.

Открыв багажник, Булганин передал Серову две сумки, оказавшиеся объемными.

— Вот спасибо, Николай Александрович, очень выручили! — Подозвав Ефимова, о чем-то разговаривающего с капитаном, Серов распорядился: — Приготовишь товарищу Сталину обед, тут все есть! И быстро!

— Понял, товарищ комиссар второго ранга, — обрадованно отвечал Ефимов, забирая сумки.

Булганин с Соколовским прошли в дом, где их уже встречал Сталин.

— Как добрались? — спросил Верховный главнокомандующий, пожимая каждому из вошедших руку.

— Спасибо, товарищ Сталин, — бодро отозвался генерал-полковник Соколовский, — добрались хорошо. А как вы сами? Все-таки путь длинный, тяжело, наверное, было. Во многих местах дороги разъезжены танками, тракторами, совсем непроходимые.

— Ничего, — отмахнулся Иосиф Виссарионович, — с такими молодцами мне никакие дороги не страшны! А новый командный пункт фронта далеко отсюда?

— Рядом, километрах в двадцати, — отвечал Соколовский. — А может, вы к нам, товарищ Сталин? У нас все-таки поудобнее будет.

— Не хочу вас стеснять, — улыбнулся Сталин. — А потом, я уже расположился, чего же зря людей гонять. Пусть отдыхают.

Телефонный звонок, прозвучавший неожиданно, прервал разговор.

— Иванов слушает, — мягким голосом с небольшим грузинским акцентом произнес Верховный главнокомандующий.

— Иванов, скажи мне, товарищ Серов рядом?

Иосиф Виссарионович внимательно посмотрел на Серова, вдруг напрягшегося, и продолжил:

— А кто его спрашивает?

— Это полковник Мишин.

— Я его сейчас позову. — Иосиф Виссарионович протянул трубку подскочившему комиссару второго ранга и сказал негромко: — Это вас, товарищ Серов, оказывается, у вас есть какие-то мероприятия, о которых Верховный главнокомандующий знать не должен. — Повернувшись к улыбающимся генерал-полковнику Соколовскому и члену Военного Совета Булганину, сказал: — Пойдемте, товарищи, в соседнюю комнату, не будем мешать разговору. А заодно и доложите мне об обстановке на Западном фронте.

— Слушаю полковник, — негромко произнес Серов, — что там у вас?

— Я вот по какому делу, товарищ заместитель наркома… На дом в Гжатске, где останавливался товарищ Сталин, было совершенно нападение.

— Что именно произошло?

— Его забросали гранатами. Диверсантов было несколько человек. Несмотря на все предпринятые усилия, им удалось скрыться от преследования на машине. Мы усилили контроль на дорогах, подняли на ноги все тыловые части, находящиеся в радиусе ста километров, прочесываем все окрестности. Но пока результатов нет.

— Этого мало. На опережение надо действовать, полковник, на опережение! — зло проговорил Серов. — Расширьте район поисков, привлеките этапно-заградительные комендатуры. Пусть проверяют всех тех, кто находится в прифронтовой полосе в этом районе. Не исключено, что им удалось каким-то образом проскочить кордоны.

— Мы опасаемся, что диверсантам может быть известно о нахождении товарища Сталина. В Гжатске и в Юхнове расквартированы этапно-заградительные роты…

— Сделай вот что, только немедленно и безо всякого шума. Квадрат тридцать семь, там, где располагался штаб Западного фронта, это близ Юхнова. Силами этапно-заградительной роты перекрой все подступы к этому лесу. Въезд на территорию бывшего штаба фронта только по спецпропускам, заверенным лично мной! Если что-то пойдет не так, сам сорву с вас погоны. Все понятно?

— Так точно, комиссар второго ранга!

Иван Серов положил трубку. Облегчение не пришло. Из соседней комнаты раздавались оживленные голоса. Соколовский что-то энергично рассказывал, вызвав короткий смех Сталина.

Неожиданно вновь прозвучал телефонный звонок, Сталин, вышедший из соседней комнаты, произнес:

— Надеюсь, в этот раз звонок не товарищу Серову. — Подняв трубку, сказал: — Соедините меня с Молотовым… Да, немедленно. — По-приятельски улыбнувшись Булганину и Соколовскому, вышедшим следом, сказал в трубку: — Это Коба говорит, — назвал Верховный свой большевистский псевдоним.

— Откуда ты звонишь, Коба? Мы тебя везде обыскались! — раздался обеспокоенный голос Вячеслава Михайловича. — Власик не знает, где ты, Поскребышев ничего не говорит, а тебя нет ни в Кремле, ни на Ближней даче. Никто из Политбюро тоже не знает, где ты. Мы просто не знаем, что и подумать. Виданое ли дело, пропал Верховный главнокомандующий!

— Не думай о плохом, я звоню издалека. Так и передай товарищам из Политбюро.

— Коба, ты шутишь?

— Нет, серьезно говорю. Решил отдохнуть немного от вас, а потому и сбежал от вас ночью. Нахожусь сейчас на Западном фронте.

— Но там же опасно, Коба, да и дороги сейчас все разбитые!

— Ничего, справляюсь. В общем, так хочу сказать, что скоро буду в Москве. Надо прояснить тут обстановку.

— Когда именно подъедешь?

— Думаю, что дня через три-четыре.

— Хорошо, Коба, ты там береги себя. На Западном ситуация непростая.

— У меня охрана надежная, — заверил Иосиф Виссарионович, — не дадут пропасть. До встречи в Москве. — Сталин положил трубку. — Так на чем мы остановились, товарищ Соколовский?

— На операции «Суворов», товарищ Сталин.

— Доложите вкратце, — сказал Верховный. — А вам, товарищ Серов, тоже не помешает послушать. Я во дворе видел генерал-майора Зеленина из контрразведки, пусть пройдет. У меня будут к нему вопросы.

Вернулись в комнату. Одну половину стола занимала карта с местами сосредоточения воинских подразделений, а на другой стояли стаканы; в вазе лежали яблоки и апельсины; на разложенных тарелках горкой лежали малосольные огурчики; нарезанная колбаса, куски мяса; торжественно возвышался хлеб: черный вперемешку с белым. Центр стола горделиво, будто бы невеста во время свадьбы, украшала бутылка вина. Склонились над картой, у которой генерал-полковник Соколовский, вооружившись заточенным карандашом, чеканя каждое слово, докладывал:

— Сейчас Западный и Калининский фронты занимают оборону на смоленском и рославльском направлениях по рубежу Велиж. Сейчас сложились благоприятные условия для нанесения ударов по позициям немцев в районе городов Смоленск и Рославль. В связи с тем, что южное крыло Западного фронта совместно с Брянским фронтом уже проводит успешное наступление на орловско-брянском направлении, — Соколовский посмотрел на Сталина, внимательно его слушавшего, после чего продолжил столь уверенным голосом, — немецкое командование делает все возможное, чтобы удержать свои укрепления восточнее городов Смоленск и Рославль. Именно здесь находится мощнейшая группировка немцев в составе третьей, частично второй и четвертой танковой армий. Общая численность армий противника достигла восьмисот тысяч человек при поддержке шестого воздушного флота.

— Сколько это самолетов? — спросил Сталин.

— До семисот, товарищ Сталин, — отвечал командующий фронтом.

— Продолжайте, товарищ Соколовский.

— Операцию с кодовым названием «Суворов» следует разделить на две части: «Суворов-один» и «Суворов-два». В первой части по плану «Суворов-один» следует расчленить крупнейший узел, а затем уничтожить группировку по частям. Главный удар наносится Западным фронтом с уничтожением противника в районе Ельни и Спас-Деменска и развивается наступлением при поддержке авиации. Задача — выйти во фланг немецкой группировки, — провел командующий карандашом по карте, — действующей против Брянского фронта. — Соколовский сделал паузу и посмотрел на Сталина, по беспристрастному лицу которого невозможно было понять, о чем именно думает Верховный: — Здесь левое крыло Калининского фронта совместно с войсками правого крыла Западного фронта должны нанести удар по немцам в районах Духовницы, Ярцева и Дорогобужа, после чего объединенными усилиями освободить Смоленск. Это заключительная часть плана «Суворов-один», товарищ Сталин.

— Продолжайте, — спокойно проговорил Иосиф Виссарионович, — мы слушаем.

— При успешном наступлении войск Брянского фронта главные силы Западного фронта следует переориентировать в сторону Смоленска, где предстоит прорвать оборону немцев на четырех участках, — карандаш командующего скользнул по карте, указав обозначенные районы, — а в полосе Калининского фронта — на одном.

— Каков будет перевес наших армий в живой силе и технике?

— Мы планируем нарастить нашу группировку до одного миллиона двухсот тысяч человек. На главных направлениях удара превосходство в живой силе будет от двух до четырех раз. В артиллерии, танках и самоходных орудиях — от трех до шести раз.

— И откуда же вы возьмете такие силы? — удивленно посмотрел на Соколовского Сталин. — В настоящее время у Ставки нет резервов.

— Мы планируем перебросить силы и технические средства со второстепенных участков фронта. Продвинуться на двести — двести пятьдесят километров по всей линии фронтов и тем самым освободить Калининскую и Смоленскую области.

— Замысел продуман, — отвечал Сталин. — Но как все будет обстоять на самом деле, сейчас трудно сказать. В этом направлении у противника действительно собраны немалые силы. — Сталин очертил ладонью группировку восточнее Смоленска и Рославля. — Западному фронту нужно основательно подготовиться, чтобы взять Смоленск. Для немцев очень важно удержать эту территорию, это важный политический шаг. Ведь это исконно русские земли. Не говоря уже о том, что отсюда они постоянно будут угрожать Москве. Если же мы оттесним немцев хотя бы на пятьдесят километров и выйдем на рубежи Велижа, Рудни и реки Проня, то будем считать это весьма неплохим результатом. Важно, чтобы планы операции «Суворов» остались в тайне. Что вы можете сказать по этому вопросу, товарищ Зеленин? У вас есть данные о вражеских лазутчиках? — посмотрел Верховный в упор на начальника контрразведки фронта, стоявшего по другую сторону стола.

— Мне известно, что в настоящее время на территории Западного фронта действует хорошо подготовленная диверсионная мобильная группа. Часть этой группы уничтожена, но другая, с хорошо изготовленными документами, продолжает скрываться среди военнослужащих. Контрразведкой Западного фронта делается все возможное для ее выявления и дальнейшего обезвреживания. Местность, где в настоящее время скрываются диверсанты, выявлена. Производится локализация этого района и прочесывание лесных массивов.

— Вы понимаете, что операция «Суворов» может быть затруднена ввиду ее раскрытия противником?

— Понимаю, товарищ Сталин, и поэтому нами делается все возможное для…

— Сколько времени вам нужно для ликвидации диверсионной группы?

— Думаю, что за четыре дня мы управимся.

— Вы должны обезвредить эту группу до конца следующего дня. Максимум два дня! Мы не можем позволить, чтобы в наших тылах разгуливали диверсанты. Если немцам удастся разгадать предпринятые меры маскировки и подтянуть в район сосредоточения ударных группировок свои дивизии, то это обойдется нам в десятки, а то и в сотни тысяч жертв! Русский народ и так понес огромные потери в этой войне, и мы должны беречь каждого солдата.

— Я все понимаю, товарищ Сталин, — отвечал Зеленин, — если к исходу следующих суток диверсанты не будут обезврежены, то я готов предстать перед трибуналом.

— Не горячитесь, товарищ Зеленин, — мягко проговорил Сталин. — Исполняйте то, что должны делать, а перед трибуналом… если вы того заслуживаете, предстанете! Товарищ Соколовский, вам дается честь открыть Смоленские ворота. Гнездиловские высоты — это важнейший ключ ко всей операции. Важно, чтобы вы это усвоили.

— Товарищ Сталин, немцы сосредоточили в этих местах очень большие силы, сумели очень крепко врыться в землю. Господствующие высоты опоясаны несколькими рядами траншей, передний край укреплен глубокими противотанковыми рвами. По данным нашей разведки, вокруг высоты сосредоточено свыше двухсот дотов и дзотов. Подступов к высоте нет никаких, они очень густо и в несколько рядов опоясаны проволочными заграждениями. Все подходы плотно заминированы. Кроме того…

— Я понимаю, задача не из простых. Если прорыв обороны не удастся на всех намеченных направлениях, то нужно быть готовым сманеврировать и нанести танковые удары в те места, где нам будет сопутствовать успех.

— Мы не получили достаточного резерва на предстоящую операцию.

— То, что у нас имеется, — дадим! Но много не обещаем. У вас будут сибирские дивизии, а они покрепче всякого оружия. — Широко улыбнувшись, Сталин добавил: — Я их натуру знаю. Они обязательно возьмут Смоленск!

Глава 22

Недописанное письмо

Из управления контрразведки СМЕРШ Западного фронта в военные автоинспекции (с указанием проинформировать все контрольно-пропускные пункты) была отправлена шифрограмма о задержании легковой автомашины «Додж» повышенной проходимости с закрытым кузовом, принадлежавшей командиру двадцать пятого гвардейского стрелкового корпуса генерал-майору Лосеву. В шифрограмме давалось краткое описание диверсантов, завладевших машиной. При обнаружении диверсантов их следовало брать живыми.

Еще несколько шифрограмм были отправлены в запасной полк, в этапно-заградительные части и в маршевые роты с требованием выдвинуться в указанный квадрат для прочесывания местности, где, возможно, скрываются диверсанты.

Через пятнадцать минут после получения радиограммы запасной полк, маршевые роты и этапно-заградительные части вышли к указанному району для прочесывания местности. А еще через сорок минут были получены первые результаты: в смешанном лесу по дороге в Гжатск, близ Юхнова, был обнаружен труп водителя «Доджа».

О случившемся проинформировали старшего лейтенанта Романцева, ответственного за проведение операции по прочесыванию квадрата. О полученных результатах он должен был немедленно доложить полковнику Мишину. Взяв телефонную трубку, Тимофей в задумчивости положил ее обратно на аппарат, потом вытащил из полевой сумки написанное накануне письмо.

— Старшина, — подозвал Захарчука Тимофей. Достав письмо, сложенное в обычный треугольник, протянул: — Вот что, возьми это письмо и отнеси на полевую почту.

Довольно улыбнувшись, Захарчук взял письмо:

— Это то самое письмо, которое вы так долго писали, товарищ старший лейтенант?

— Оно самое, — буркнул невесело Романцев.

— Сейчас же и отнесу, товарищ старший лейтенант, вот жинка-то ваша как обрадуется!

Старшина ускоренной поступью зашагал к двери.

— Захарчук, вернись, — неожиданно нервно произнес Романцев. — Дай сюда письмо.

Старшина покорно протянул полевое письмо.

Взяв сложенный треугольником конверт, Романцев некоторое время держал его в руках, как если бы пробовал на вес написанное, а потом порвал его на несколько частей и бросил в урну.

— Да что же вы делаете, товарищ старший лейтенант! — возмутился не на шутку Захарчук. — Ваша жинка вам столько писем уже написала, а вы всего-то одно, да и то его порвали!

— Не те там должны быть слова, другие!

— Какие такие другие?

— Получше!

— Да слова-то все одинаковые пишутся — жив, здоров, и точка! Вы думаете, она разбирать станет, где лучше слово, а где хуже?

— Не поймешь ты меня, Захарчук.

— А чего тут понимать, мучаете вы ее! Она уже вся извелась.

— Ладно, иди, старшина!

Покачав неодобрительно головой, Захарчук ушел.

Едва за старшиной закрылась дверь, Тимофей поднял трубку и доложил о результатах поиска.

Полковник невесело крякнул, очевидно соображая, в каких именно словах сообщить трагическую новость генерал-майору Лосеву об убийстве его личного шофера, и на прощание буркнул о том, чтобы Романцев докладывал ему о каждом своем шаге.

Еще через полчаса силами этапно-заградительного батальона в пяти километрах от Гжатска, в лесополосе вдоль дороги, было обнаружена и машина командира дивизии. Причина весьма банальна — в машине закончился бензин, и диверсанты просто отогнали ее подальше от дороги в глубину леса, чтобы не привлекать внимания.

Из этого следовало: дальше диверсанты направились пешком. И отыскать их среди многих сотен тысяч военнослужащих, оказавшихся в этот час на территории Западного фронта, будет очень затруднительно. Усиленное патрулирование в местах сбора военнослужащих, с привлечением районных отделов милиции, должно принести какие-то положительные результаты.

Ну некуда им деться!

Все перекрыто. А словесное описание руководителя диверсионной группы имеется в каждой комендатуре.

Неожиданно позвонил полковник Мишин. И нервно, чего за ним раньше не наблюдалось, поинтересовался новостями.

— Ты чего не звонишь? — хмуро спросил он.

— Уже взялся за трубку, товарищ полковник, хотел позвонить вам, — малость слукавил Романцев.

— И что хотел сообщить?

— Только что отыскали машину генерал-майора Лосева.

— Она цела?

— Мне доложили, что цела. Только лобовое стекло разбито. Возможно бы сожгли, но просто побоялись привлекать внимание.

— У меня к тебе вот какое дело… Я бы мог поручить кому-то другому, но ты сейчас находишься на месте и лучше всех владеешь ситуацией… Нужно отыскать грузовик из сопровождения Верховного. Он куда-то запропастился.

— В нем находится что-то важное?

— Вещи и продукты Верховного. Конечно же, товарищ Сталин не останется голодным, о нем позаботятся, но это личная просьба товарища Серова.

— Товарищ полковник, Серов ведь по другому ведомству, и потребуются полномочия…

— Послушай, старший лейтенант, — голос полковника неожиданно посуровел, — ты назначаешься руководителем операции, сейчас у тебя такие полномочия, что тебе иной генерал может позавидовать. С Абакумовым все согласовано… В отделе НКВД Гжатска тебе выделили отдельный кабинет с ВЧ-связью. И еще… я не люблю неясностей. Почему это вдруг пропал именно грузовик товарища Сталина? Тебе не кажется это странным?

— Выглядит настораживающе.

— Вот именно… Номер машины, данные водителя получишь в шифрограмме. Сообщение будет ждать тебя в Триста сорок седьмой дивизии, у начальника контрразведки Фролова.

* * *

Валерий Николаевич положил трубку и, вызвав дежурного, сказал:

— Пригласить ко мне всех руководителей подразделений.

Через полчаса в небольшом кабинете начальника отдела военной контрразведки СМЕРШ Тридцатой армии полковника Мишина собрались шесть руководителей подразделений. Два молодых майора и средних лет подполковник сидели на черном диване с протертыми валиками. Угрюмого вида подполковник, переведенный четыре месяца назад из Особого отдела в контрразведку, расположился на стуле по левую сторону от стола. Полковник Ивашин, заместитель Мишина, по правую сторону. И начальник Особого отдела фильтрационного полка Гаврилов, рыжеволосый майор, присел на стуле у самой двери.

— Что-то душно, — высказался Мишин, — давайте откроем окно, что ли.

Гаврилов поднялся и, вжикнув туго ходящими шпингалетами, распахнул окно. Вместе с ожидаемой свежестью в кабинет влетели несколько мух и, досаждая, закружились у пропотевших лиц.

— Как вы все уже знаете, в госпиталь проник диверсант. Он убил надзирателя и тяжелораненого охраняемого диверсанта. Действовал дерзко, хитро. Представившись сотрудником Особого отдела, миновал охранение и вошел в палату, где и совершил двойное убийство.

— А кем именно он представился? У него подлинные документы?

— Представился он старшим оперуполномоченным майором Николаевым. Этот майор пропал без вести с полгода назад, и теперь стало понятно, что его убил этот самый диверсант. Имеется свидетель, который видел диверсанта, с его слов был составлен подробный словесный портрет. — Подняв со стола несколько листочков, протянул сидевшему рядом заместителю: — Раздай офицерам. — Каждый из присутствующих взял по листочку, где на обыкновенной, слегка пожелтевшей бумаге был напечатан подробный словесный портрет. — Почему я его не отдаю в части, а предпочитаю действовать через вас? Дело весьма деликатное, это тот самый случай, когда требуется предельная осторожность. Если мы начнем рубить сплеча, то диверсант может скрыться, а у меня имеются весьма серьезные основания полагать, что он прибыл в одну из частей Тридцатой армии с одним из последних пополнений. Если Николаев пропал с полгода назад, то примерно с этого времени его и нужно искать. За это время диверсант успел влиться в одну из наших частей и успел стать своим. Во всяком случае, для окружающих… Еще раз повторяю, что в этом деле должна быть чрезвычайная деликатность. Думаю, что его нужно искать среди офицеров. Проверять всех тех, кто так или иначе подходит под описание. О результатах сообщать мне немедленно. А сейчас за работу, товарищи офицеры! И помогите мне выгнать из комнаты этих чертовых мух! Просто покоя не дают!

* * *

Тимофей Романцев даже не осознал, в какой именно момент из командира операционно-разыскной группы превратился в руководителя операции с особыми полномочиями, для чего ему выделили даже кабинет с телефоном ВЧ-связи. Впрочем, в его положении имеются и определенные преимущества. Присутствуют вещи, которые, находясь в штабе, решаются гораздо быстрее, чем рыская по лесам двадцать четыре часа в сутки.

Еще через несколько минут связистки из шифровального отдела, расположенного в штабе дивизии, принесли запечатанную расшифровку. «Шифрограмма. Срочно. Разыскивается грузовик, полуторка, номер № НЗ 57–43. Принять все имеющиеся меры к его немедленному обнаружению. Водитель грузовика сержант Г.Н. Емелин. Начальник отдела КР СМЕРШ 30-й армии полковник Мишин В.Н.»

Не такое простое занятие отыскать ничем не примечательный грузовик среди десятков тысяч единиц техники. Не исключено, что у него в дороге просто произошла поломка, и водитель, позабыв про все на свете, пытается устранить ее собственными силами. А может, и того проще: воспользовавшись неразберихой, затолкал свой грузовик куда-нибудь во двор к молодке и развлекается себе на всю катушку, пока его все вокруг ищут. А причину столь затянувшейся задержки всегда можно отыскать: авария, будь она неладна!

После некоторого колебания Тимофей Романцев поднял трубку ВЧ-связи и проговорил:

— Свяжите меня с начальником военно-дорожной инспекции Тридцатой армии полковником Сусловым.

— Я слушаю, — басовито проговорил Суслов.

— Товарищ полковник, это говорит старший лейтенант военной контрразведки Романцев. Я действую по поручению полковника Мишина.

— Вот как, — удивился Суслов, — а что это Валерий Николаевич мне сам не позвонил? Избегает, что ли? — В его голосе послышались обидчивые интонации.

— Сейчас он очень занят…

— Ладно, что там у тебя?

— Пропал грузовик, полуторка, с номером НЗ 57–43. Он находится где-то в пределах расположения Тридцатой армии. Не могли бы вы отдать распоряжение своим инспекторам проехать по центральной дороге от Гжатска до Вязьмы на предмет обнаружения этого грузовика?

Полковник вздохнул:

— Ты хоть знаешь, старший лейтенант, сколько каждый день грузовиков задерживается? И не на один или два дня… Бывает, куда побольше ждать приходится. Это ведь тебе не по проспекту в Москве разъезжать, а по военной дороге колесить. Каждый день чего-нибудь случается. То танком кого-то зацепит, то в кювет съедет, то вдруг поломается, а то просто в грязь на брюхо сядет. Ждет, когда его какой-нибудь трактор вытащит. Дорога, брат, это такая вещь, зачастую очень даже непредсказуемая. А этот грузовик какой-то особенный, что ли?

— Да, товарищ полковник, — не стал вдаваться в подробности Романцев, — особенный.

— Сейчас у меня каждый человек на вес золота. Людей просто катастрофически не хватает. Ну ладно, что-нибудь придумаем.

На том и распрощались.

Романцев вытащил из кармана фотографию Зои. Она была в длинном платье в мелкий горошек, которое невероятно шло ее высокой фигуре. Именно в таком платье Тимофей увидел ее впервые и понял, что пропал…

Вырвав из тетради листок в клеточку, принялся писать письмо.

Первые слова отыскались сразу, буквально легли на чистую страницу: «Здравствуй моя любимая, моя жена! Ты даже не представляешь, как я рад всем твоим письмам, каждое из них я перечитываю по нескольку раз и нахожу в них что-то новое для себя. Читая, я слышу твой голос, вижу твою улыбку…»

Прозвеневший звонок заставил Романцева отложить письмо.

— Старший лейтенант Романцев? — услышал Тимофей ровный, безо всяких интонаций голос.

— Да.

— Это вам звонит из военной прокуратуры Гжатска майор Коваленко.

— Слушаю, — невольно насторожился Тимофей.

— По дороге из Гжатска во Ржев на сорок пятом километре было обнаружено тело сержанта Емелина. Сначала мы подумали, что это обычное уголовное преступление, каковые, увы, тоже встречаются в районе боевых действий, но характер нанесения раны уверил нас в обратном. Он был убит кинжалом точно в сердце. Я бы даже сказал, очень профессионально. Один сильный удар — и человека нет. Такое редко случается… Я пришел в прокуратуру из контрразведки, до этого служил в Двадцать третьей армии и хочу сказать, что таким поставленным ударом владеют диверсанты. Тело мы оставили на месте. Посчитали, что вы должны сами на него взглянуть.

— Где именно вы находитесь?

— От вас место преступления будет недалеко, минут двадцать по семнадцатой трассе.

— Спасибо, товарищ майор, немедленно выезжаю, — произнес Романцев.

Положив трубку, вышел из кабинета; подозвав скучающего старшину, сказал:

— Хватит зевать, старшина, поехали!

— Куда? — тотчас поднялся старшина.

— Тут недалеко, километров пятнадцать будет.

* * *

Еще через двадцать минут были на месте. Убитый сержант, совсем молодой парень, со множеством веснушек на переносице, лежал в кустах разросшегося колючего боярышника. Глаза у него оставались открытыми и удивленными, в которых пряталась вселенская обида, — почему так несправедливо обошлась со мной судьба. Убит не на войне, геройски поднявшись над бруствером, а в глубоком тылу, предательским ударом в сердце.

Здесь же, на месте преступления, находились два офицера — лейтенант и капитан, из военной прокуратуры, и очень въедливо и подробно, что свойственно людям этой профессии, описывали случившееся.

— Орудие убийства нашли? — спросил Романцев у капитана, бывшего в этой группе старшим.

— Обыскали все вокруг, но, увы, его нет, — посетовал капитан. — Скорее всего, преступник забрал его с собой. Одно непонятно, почему убили именно этого сержанта? Да и грузовичок машина приметная. Просто так на ней не поездишь. А у вас имеются какие-то версии, товарищ старший лейтенант?

— Сейчас трудно что-либо сказать, — уклонился Романцев от откровенного ответа. — Нужно внимательно все посмотреть.

Тимофей внимательно осмотрел труп. На гимнастерке красный след от крови. Галифе перепачкано землей — убили его не здесь, где-то в другом месте, после чего перетащили труп к кустам, подалее от людских глаз.

Тимофей Романцев вернулся к дороге. Так оно и есть — трава на обочине примята: немой свидетель того, что труп протащили именно здесь. Наклонившись, Тимофей внимательно осмотрел место преступления, прошел вдоль тропы, всмотрелся в примятость, в пообломившиеся ветки. Романцев и сам не знал, что именно разыскивает в густой и высокой, по самое колено траве, но был обязан обследовать каждый сантиметр поверхности, в надежде отыскать хоть что-то. На земле отчетливо обозначились следы волочения и отпечатки двух пар сапог. Одна пара, большего размера, с изрядно стоптанными подошвами; на правом сапоге обозначился значительный надрез (видно, поцарапал обо что-то острое), а вот вторые сапоги совсем еще новые, с небольшими потертостями во внутренних краях, — видно, их хозяин слегка косолапит. Подошвы по всему периметру подбиты тонкими гвоздиками, именно этой особенностью немецкие сапоги отличаются от советских. В точности такие следы были обнаружены подле хутора.

В густой траве, спрятавшись под самыми корнями, валялся небольшой клочок бумаги. Лежал он совсем недавно; не успел потерять первоначальной свежести; не запылился и не был побит дождями. Подняв листок, Тимофей Романцев развернул его. Это был небольшой листок, вырванный из блокнота. На нем в два столбца было написано несколько цифр, казалось бы, совершенно не связанных между собой. Но в действительности это был фрагмент зашифрованной немецкой радиограммы. Невероятная удача! Что же они передавали? Без кодовых таблиц расшифровать такой листочек будет непросто, тем более что шифр немцы меняют едва ли не ежедневно. Но важно другое — в этой группе есть радист. Не исключено, что это какая-то блуждающая по Западному фронту группа диверсантов, фиксирующая все, что приметно на дорогах. После чего увиденное передавали в Центр.

— Что-нибудь нашли? — заинтересованно спросил капитан военной прокуратуры у Тимофея, аккуратно разглаживавшего листочек.

— Сейчас трудно сказать, — не пожелал вдаваться в подробности Романцев. — Будет видно…

Свернув вчетверо найденный листок, он положил его в нагрудный карман гимнастерки.

— При себе убитый имел какие-нибудь документы, кроме удостоверения личности?

— Да. У него было предписание ехать с грузом в село Юхново. Насколько я понимаю, в грузе не было ничего секретного: какие-то продукты, одежда… Но вот почему это предписание было выдано не военной частью, хотя машина принадлежит именно автопарку дивизии, а отделом НКВД? Вот это непонятно.

— Покажите предписание.

Капитан протянул листок. На нем были печати отдела НКВД и подпись руководителя подразделения. Ничего особенного. Таких документов за время службы он просмотрел не одну сотню. На каждом из них имелись тайные знаки, по которым можно было выявить фальшивый документ. На этом листочке присутствовали все знаки, следовательно, предписание он получил непосредственно от руководителя НКВД.

— Можно его уже унести? — негромко спросил капитан. — Сейчас жара! Да и вообще…

— Да, конечно, — согласился Романцев.

Капитан дал знак двум бойцам, стоявшим в стороне и курившим самокрутки. Казалось, что к происходящему они не имеют никакого отношения, но едва капитан пошевелил пальцем, как тотчас курево было отброшено в сторону, и они двинулись в сторону неподвижного тела.

— Только вы это… — произнес старший лейтенант. Капитан в ожидании посмотрел на Романцева. — Поаккуратнее, что ли, — подобрал он подходящее слово.

Капитан понимающе кивнул и, посмотрев строго на бойцов, добавил:

— Слышали? Чтобы как-то по-христиански было.

— Так точно, товарищ капитан, — отозвался один из бойцов.

Не такие уж они и бесчувственные, как показалось поначалу.

Убитого положили на носилки, укрыв плащ-палаткой, и со всем надлежащим бережением вынесли из леса. Тимофей Романцев невольно посмотрел им вслед, сопереживая. Еще одного солдатика мамка не дождется.

На войне хоронят быстро, уже сегодня его зароют в жаркий сыпучий глинозем вместе с такими же горемычными. И единственное, что будет напоминать о его существовании, так это картонный монумент с крашеной звездой на вершине.

— И что ты думаешь обо всем этом? — спросил по-дружески капитан.

— Есть кое-какие соображения, — неопределенно проговорил Тимофей. — Тут в тылу одна группа диверсантов бродит, думаю, что это их рук дело. Так что это по нашей части… Дело это мы у вас забираем, формальности я беру на себя. — Капитан удовлетворенно кивнул. — А теперь нужно ехать. Чего стоишь? — строго посмотрел Тимофей на Захарчука, в задумчивости ковырявшего прутиком землю. — Разогревай мотор, поехали!

Загрузились в «Виллис». Рессоры мягко прогнулись, принимая ношу. Стараясь не наехать на торчавший из земли рваный проржавевший режущий металл, старшина выкатил из подлеска и покатил в сторону Юхнова.

Дорогу, ведущую в штаб Западного фронта, отыскали почти сразу — к нему через густую чащу была проложена грунтовка с грязными глубокими лужами. Местами дорога была разворочена тягачами и тракторами, а потому автомобили, приминая высокую траву, разросшуюся на обочине, старательно объезжали гиблые места.

По шоссе, не обращая внимания на грунтовую дорогу, уводящую в лес, с шумом проезжали грузовики, громко сотрясая расшатанными ходовыми, издалека извещая о своем появлении; катили танки, плотно и со всех сторон облепленные пехотой. Узкий въезд в лес на расстоянии тридцати метров патрулировали два автоматчика, строгими взглядами провожая каждую машину. Немного поодаль, спрятавшись в тени густого леса, просматривалась еще одна пара патрульных. Надо полагать, по периметру леса их насчитывается немало. В случае необходимости они могут навязать серьезный бой.

— Езжай по грунтовке, — наказал Романцев.

«Виллис» осторожно, будто бы пробуя землю на ощупь, двинулся, перекатываясь, как корабль в качку. Аккуратно въехал в глубокую яму, до самых краев наполненную дождевой водой; затем выбрался на сырую твердь, разбросав по сторонам большие комки грязи, и, прибавив скорость, покатил дальше.

Четверо автоматчиков вышли одновременно с двух сторон. Первая пара, стоявшая в отдалении, просто перекрыла дорогу, а вторая, невесть откуда взявшаяся, зашла сбоку, отрезая возможное отступление. Все грамотно, не придерешься! В действиях бойцов чувствовался немалый боевой опыт.

Придется остановиться. Никуда не денешься.

Старшина свернул на обочину (весьма удобное место для возможного разворота) и выжидательно посмотрел на Романцева.

— Двигатель не глуши, — сказал Тимофей, осознавая, что предупреждение излишне. На войне случается всякое, и Захарчук, не сказав ни слова, лишь только качнул бритой головой.

Тимофей Романцев вышел из машины и направился к тем, что стояли на дороге, неприятно осознавая, что в спину ему нацелены стволы. Автоматчики неохотно, явно совершая одолжение младшему офицеру, сделали навстречу несколько шагов.

— Куда торопимся, товарищ старший лейтенант? — спросил тот, что стоял немного ближе. Росточка небольшого, но вот ладони, сжимавшие автомат, выглядели невероятно широкими. И сам он не стоял, а подпирал землю крепкими мускулистыми ногами.

Тимофей вышел из машины, привычно козырнув, представился:

— Старший лейтенант военной контрразведки Романцев.

Солдаты восприняли представление спокойно. За некоторой показной сдержанностью просматривалось почтение. Но внешний беспристрастный вид бойцов так и говорил: «Нам приходилось видеть куда более высокое начальство».

— К вам случайно не подъезжал грузовик с номером НЗ 57–43?

— Полуторка? — по-деловому спросил все тот же плечистый боец.

— Да.

— Было дело, — признал он. — Часа два назад нарисовались. Хотели по этой дороге в штаб проехать.

— А среди них был старший лейтенант худощавого сложения с сухим мрачноватым лицом?

— Он с нами и разговаривал, — охотно отвечал крепыш.

— Что было потом?

— Когда мы их не пропустили, грузовик поехал дальше по той дороге, — показал он на шоссе, по которой двигалась колонна самоходок.

— А кто еще был в грузовике?

— В кабине еще майор сидел, но он молчал, а в кузове старшина был. Только я его толком не рассмотрел, он по другую сторону борта был. Может, прятался, кто там его знает.

— Как выглядел водитель?

— Водитель был молодой. Может быть, лет двадцати пяти, худой такой, особо ничего такого про него не скажешь… Ну, может, уши чуток оттопырены, не знаю, поможет ли…

— Нос у него был большой, — сказал другой боец, шагнув вперед. — Перебит, что ли, непонятно. Может, боксом когда-то занимался. Но было видно, что по этому носу ему частенько попадало.

— А как выглядел майор? Блондин? Брюнет?

— Волосы у него были темно-русые.

— Худой? Толстый? — торопил Романцев.

— Не худой и не толстый, — сказал все тот же жилистый боец, подумав, добавил: — На таких, бывает, смотришь, вроде бы и веса-то нет, а сила у них немереная.

— Может, какие-то приметы рассмотрели, вспомните! Это очень важно.

Крепыш пожал плечами:

— Вроде бы ничего такого, товарищ старший лейтенант. Вот только этот майор смотрел как-то нехорошо. Он мне как-то сразу не понравился.

— Может, надо было у них документы проверить? — посетовал Тимофей Романцев.

— У нас другие функции, нас в охранение поставили.

— Если грузовик все-таки появится здесь, попробуйте его задержать.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант, — заверил крепыш. — Не оплошаем.

Глава 23

Задержание

— Езжай, — сказал Свиридов, и Храпов, сделав большой круг по поднявшейся траве, повернул в обратную сторону.

В заднее зеркало автомобиля было видно, что автоматчики продолжали стоять на дороге, как если бы проверяли — действительно ли полуторка катит восвояси. И, убедившись, спокойно зашагали дальше, продолжая контролировать подступы к лесу.

— И что теперь? — угрюмо спросил майор. — Предлагаешь к товарищу Сталину по-пластунски подбираться?

— Надо все продумать, — сказал Свиридов. — Сталин точно там… Охранение выставили совсем недавно. Видишь, караул даже толком осмотреться не успел… Опоздали мы немного. Нужно отъезжать отсюда подальше, не исключено, что они захотят узнать, кто мы такие. Проезжаем этот пост КПП, а потом обмозгуем, что к чему.

* * *

Старший сержант Николай Марусев, начальник контрольно-пропускного пункта № 126 по дороге 35В, только заступил на дежурство вместе с отделением бойцов, приданных для усиления, как вдруг зазвонил местный телефон.

Подняв трубку, доложился:

— Дежурный поста номер сто двадцать шесть старший сержант Марусев.

— Военная контрразведка, капитан Гаврилов, — отвечал негромкий спокойный голос. — С тобой много народу?

— Пост усиленный, со мной отделение автоматчиков.

— Добро. Тут вот какое дело, старший сержант, проверяй полуторки. Нас интересует машина с номером НЗ 57–43. Если грузовик с таким номером будет проезжать через ваш пост, людей, находящихся в машине, нужно будет взять живыми. Оружие применять только в крайнем случае. Тебе все понято? — строго спросил Гаврилов.

— Так точно, товарищ капитан!

— Проведи личному составу инструктаж и будь готов ко всему. В машине диверсанты — весьма подготовлены и чрезвычайно опасны при задержании. Если живыми взять не удастся, действуй на поражение!

Старший сержант положил телефонную трубку в небольшой деревянный ящик, опутанный проводами, и вышел из низкой, наспех ставленной сторожки, служившей красноармейцам местом, где можно было укрыться от непогоды, а также небольшой импровизированной столовой.

У поднятого шлагбаума стояли четверо автоматчиков и выборочно проверяли документы у водителей легковых автомобилей. В основном в таких машинах разъезжали штабники, торопившиеся по каким-то своим делам в тыловые части, рассыпанные по всей прифронтовой полосе. Документы у них всегда были в порядке, оформленные надлежащим видом по самым последним инструкциям. Правда, недавно задержали одного капитана, у которого неправильно был оформлен продовольственный аттестат, но позднее выяснилось, что человек, который подписывал ему лист, всего лишь несколько дней находился на этой работе, а потому всех тонкостей знать не мог.

Было еще два задержания. У красноармейца, отправлявшегося в фильтрационный полк, отсутствовала на справке «тайная» метка. Но, позвонив в госпиталь, Марусев выяснил, что главный врач еще не получил новых бланков, а потому использовал вышедшие из обихода. Задержанного отпустили.

Было остановлено три автомобиля, нарушивших режим следования на предыдущих контрольно-пропускных пунктах. Водителей отправили в местные комендатуры, где им предстояло посидеть несколько дней на гауптвахте. А вот четвертого ожидала штрафная рота. Проезжая перекресток, он задел кузовом красноармейца, который впоследствии скончался в госпитале, и регулировщица, ставшая свидетелем произошедшего ЧП, передала номер машины по всем КПП, находящимся на трассе. Так что его задержание было всего-то вопросом ближайшего часа.

В этот раз было нечто посерьезнее.

Едва Марусев вышел из сторожки, как в колонне заметил полуторку с названным номером. Грузовичок держался в середине колонны, не привлекая к себе внимания: не обгонял и не пытался сворачивать. За рулем сидел младший сержант.

Николай Марусев подошел к помощнику дежурного по КПП Девятову и произнес:

— Видишь полуторку с поцарапанной кабиной?

— Ну?

— Их как-то нужно остановить, выманить из машины, а потом всех разоружить. Приказ военной контрразведки.

— Понял. Видно, что-то серьезное.

— Сейчас я подойду к грузовику, задержу его, а ты предупреди бойцов, чтобы были наготове.

— Есть!

Стараясь не привлекать к себе внимания, нарочито медленно, Девятов подошел к командиру отделения автоматчиков, стоявшему рядом с красноармейцами, и передал слова дежурного.

На КПП автоматчики пришли из охраны дивизионного отдела СМЕРШ. Каждый, несмотря на юношеский румянец на щеках, имел фронтовой опыт. В случае надобности не подведут, прикроют.

Колонна понемногу двигалась, и двое помощников дежурного, рядовые бойцы, по каким-то приметам, известным лишь только им одним, выдергивали из колонны подозрительные автомобили и скрупулезно проверяли документы.

Дошла очередь до полуторки. Изрядно заляпанная свежей грязью, она выглядела настоящей боевой машиной, проехавшей по фронтовым дорогам не одну тысячу километров. За рулем сидел худосочный сержант, устало посматривающий на дорогу. В его взгляде не было ничего враждебного или отталкивающего. Самый обыкновенный, таковых на фронте сотни тысяч.

— Внимание, рассредоточиться, — сказал Марусев подошедшим автоматчикам и взмахнул рукой, указывая место, куда следовало подъехать.

* * *

Вытянувшись в длинную колонну, грузовики вместе с затесавшимися между ними легковыми автомобилями и танками двигались по узкой двухполосной дороге, прямиком в сторону КПП под поднятый шлагбаум.

С противоположной стороны движение было не столь интенсивным — по большей части ехали грузовики из военных автобаз, перевозившие по фронтовой полосе какую-то материальную часть и продовольствие. Иной раз, стараясь развить максимальную скорость, проезжали штабные легковушки, исполняя какие-то свои замысловатые штабные дела. Нередко катили тягачи, выволакивая из прифронтовой зоны технику, нуждающуюся в ремонте.

Дежурный по КПП вместе с двумя помощниками стоял на обочине, издалека и пристально всматривался в водителей, а потом, в силу каких-то причин, выуживал из колонны автомобиль и проверял документы как у водителей, так и у пассажиров.

Грязная «эмка», выглядевшая будто бы извлеченная из болота, неожиданно была задержана дежурным, и после проверки документов под яростные протесты водителя ее отогнали в сторону под охрану одного из бойцов. Что там произошло, было неясно, но водитель, в сердцах махнув рукой, остался стоять в стороне и нервно закурил махорку, спасая остатки нервов ядреным табачком. Задерживать его никто не собирался. Очевидно, произошла какая-то путаница с документами, что на фронте случается нередко. Так что после запроса в часть он наверняка будет отпущен восвояси. А потому особенно он не горевал и даже пустился в какой-то затяжной диалог с младшим сержантом, одним из помощников дежурного.

Заметно нервничая, Храпов спросил у Свиридова:

— Что там такое?

— Тебя это не должно волновать. Не суетись. Твои документы в порядке, у них нет системы, действуют выборочно. На авось! Должны же они как-то казенный хлебушек оправдывать.

Неожиданно впереди забуксовала трехтонка. Стертая до проплешин резина безрезультатно пыталась зацепиться за борта глинистой ямы, но всякий раз скатывалась безо всякой надежды на успех. Двигатель усиленно ревел, привлекая к себе внимание, колонна встала, и кто-то раздражительно и длинно несколько раз просигналил в хвосте колонны.

В какой-то момент Храпов хотел объехать застрявшую машину, включив сигнальный поворотник.

— Стой на месте, — предупредил Свиридов. — Не привлекай к себе внимания. Сами разберутся, не хватает еще кого-нибудь зацепить, вот тогда точно проблемы будут.

И когда стало ясно, что грузовику не выбраться из ямы, тотчас обнаружились доброхоты: трое красноармейцев с добрым ядреным матерком и громким улюлюканьем вытолкали машину из вязкого плена.

Автоколонна, осторожно объезжая коварную яму, двинулась дальше.

— Езжай вместе со всеми, — предупредил Михаил Свиридов, — не нервничай.

Автомобили один за другим проскакивали под шлагбаумом и, миновав заградительную полосу, с боевым настроением прибавляли скорость.

Едва полуторка поравнялась с КПП, как дежурный, казалось бы, флегматично наблюдавший за движением колонны, вдруг неожиданно встрепенулся, сделал несколько порывистых шагов в сторону дороги и взмахнул рукой, требуя остановки.

— Прижмись, — сказал Свиридов. — Может, ничего особенного, обычная проверка документов. Держи ногу на сцеплении.

— Да знаю уже, — отмахнулся Храпов.

Храпов съехал на край дороги. Дежурный, потеряв всякий интерес к прочим автомобилям, направился к полуторке. Что-то во взгляде старшего сержанта Свиридову не понравилось. Подозрительными выглядели и движения автоматчиков, вдруг неожиданно вставших полукругом у грузовика.

— Что-то мне все это не по нутру, — высказал опасение Колыванов, пододвигая поближе автомат.

— Спокойно, майор, без нервов, просто будь наготове. Может, все и обойдется. Если что-то пойдет не так, я дам знать. Как только я произнесу «кто вы такие», палите из всех стволов. Ясно?

— Вполне, — отвечал Колыванов.

— Лес в пятидесяти метрах, бежим сразу к нему. А там попробуем оторваться. Шанс уцелеть есть. — Приоткрыв дверь, Свиридов бодро спросил у дежурного: — В чем дело, командир? Что-нибудь не так? Сегодня нас уже четыре раза останавливали, что за машина такая неладная! Вы кого-нибудь ищете?

— Дежурный КПП, старший сержант Марусев, — привычно подбросил Николай руку к виску. — Предъявите ваши документы.

— Опять двадцать пять! — раздраженно проговорил Свиридов. — Вы со своей бдительностью явно переусердствовали. Мы и так опаздываем, — недовольно проговорил Михаил. Расстегнув нагрудный карман гимнастерки, он достал военный билет и протянул его дежурному. Тот, едва его пролистав, сунул в карман брюк.

— А это что еще за дела? — недовольно проговорил Свиридов.

— Выйти из машины, — строго потребовал дежурный, давая понять, что не расположен к разговорам.

— Бойцы, это что-то новенькое? — делано удивился Свиридов.

Увидел, как напряглись лица подошедших автоматчиков. Влипли! От автоматов не убежишь.

— Мы должны проверить документы у всех.

Свиридов вдруг осознал, что стоит ему только ступить на землю, как для него все будет кончено. Дежурный по КПП и отделение автоматчиков дожидались команды на захват.

— Ну что ты с ними будешь делать, — раздосадованно произнес Свиридов. — А ты, старший сержант, бюрократ. У меня ведь есть предписание не задерживать нашу машину. Если уж пошел такой разговор, придется достать документик… Где он тут у меня?

Сунув руку под сиденье, Свиридов отыскал гранату, выдернул чеку и бросил ее в проем двери прямо под ноги дежурному.

— Кто вы такие, чтобы меня брать!

Сержант, пробежав несколько шагов, расторопно прыгнул за каменную кладку. Колыванов, подняв автомат, успел сделать очередь и тотчас уткнулся головой в стекло. Храпов, не успев извлечь из-за кресла автомат, от града пуль упал на дверцу автомобиля, распахнув ее настежь. С кузова, где сидел старшина, ударила длинная очередь. Ей в ответ с двух сторон прозвучали короткие.

Автоматчики, уже рассредоточившись, ждали разрыва, и эти несколько секунд показались Свиридову целой вечностью. Никогда ранее он не думал, что за несколько секунд можно сделать так много. Время для него на какое-то время как будто бы остановилось. Вытолкнув Храпова с кресла, увидел, как тот, неловко перевалившись через порог, упал на землю. Полуторка дернулась, готовая заглохнуть. Прячась за капотом от возможных осколков, Свиридов надавил рукой на газ, и грузовик, будто бы дожидаясь такой команды, резко принялся набирать скорость. Протаранил уже опускающийся шлагбаум, проскочил мимо КПП. Грузовик, не выбирая дороги, затрясся по колдобинам. В этот самый момент, когда поломанный шлагбаум с треском отлетел в сторону, раздался громкий взрыв гранаты, ударив осколками в кабину и в кузов машины. Полуторка тотчас просела и застучала по твердой земле спущенными колесами. Крутанув руль вправо, Свиридов съехал с дороги в сторону леса.

Машину трясло и подбрасывало, в борт ударили длинные очереди, расщепляя доски, пробили кабину. Распахнутая дверь болталась из стороны в сторону. Встретившись с одиноко произраставшим деревом, сорвалась с петель и отлетела далеко в сторону. Когда до лесополосы оставалось два десятка метров, Свиридов стремительно перелез через кресло и спрыгнул вниз, затерявшись в густой траве.

Грузовик, отвлекая на себя внимание, продолжал трястись по ухабам, пока не столкнулся с березой. Звук покореженного железа слился с треском расщепленного дерева. Грузовик в последний раз чихнул, выбросив клубок копоти, и умолк.

Прячась в густых зарослях можжевельника, Свиридов проскочил в лес и побежал, укрываясь за стволами лиственниц. Следовало как можно дальше удалиться от дороги. В запасе у него не более десяти минут: дальше перекроют все выходы из леса, пустят по следу собак и начнут прочесывать квадрат за квадратом. Следует действовать похитрее — и он уверенно ступил в неглубокий широкий ручей и зашагал в сторону устья. Протопав по нему с километр, вошел в болотце, поросшее травой, и вышел на противоположную сторону.

Глава 24

Что здесь произошло?

Генерал-полковник Соколовский и член Военного Совета Булганин вышли от Сталина слегка навеселе: бутылка крепкого цинандали сделала свое дело. Как и подобает внимательному хозяину, Иван Серов проводил гостей до машины. Заметно взволнованные и под большим впечатлением от встречи с Верховным, они не торопились уезжать, наперебой делились пережитыми впечатлениями.

— Все-таки товарищ Сталин невероятно внимательный к своим подчиненным, — с теплотой в голосе произнес Булганин. — Вот возьмем, к примеру, меня, сначала расспросил, как у меня семья, как супружница моя, Елена Михайловна. Представляете, даже отчество ее не позабыл! А мне сказал, вы берегите себя, дорогой Николай Александрович, вы нужны партии и народу. — Восторгу Булганина не было границ. Остановившись, он продолжал пересказывать содержание состоявшейся беседы улыбающемуся Серову. — А еще товарищ Сталин сказал, партия знает, какую важную роль вы играете на Западном фронте, как член Военного Совета. А я ему отвечаю, товарищ Сталин, сделаю все возможное, что в моих силах, как для страны, так и для вас лично. А Иосиф Виссарионович только стоит, улыбается и говорит: «Для меня лично ничего не нужно, вы для страны все это делаете».

— Всецело согласен с вами, Николай Александрович, — поддержал Булганина генерал-полковник Соколовский. — Товарищ Сталин умеет ценить свои кадры. Если уж поругает, так есть за что, и хвалить тоже умеет. Вспомнил вот Московскую наступательную операцию сорок первого — сорок второго года. Вы, говорит, товарищ Соколовский, сумели наладить разведку на должном уровне, сумели организовать инженерные работы на передовых рубежах в это очень непростое время, что в дальнейшем поспособствовало нашему наступлению под Москвой. И Ставка очень надеется, что вы и дальше будете действовать столь же умело. О как!

— Все так, товарищ Соколовский, а вспомните, что про меня сказал товарищ Сталин. Вы, товарищ Булганин, с первых дней войны были членом Военного Совета Западного направления и как никто другой знаете положения дел. Останетесь на Западном направлении и дальше, потому что со своими делами справляетесь и ни на кого другого менять я вас не собираюсь.

Булганин с Соколовским продолжали находиться под впечатлением от встречи со Сталиным, Серов впервые видел их такими возбужденными. Теплый прием Верховного подействовал на них куда крепче выпитого грузинского вина. Оба продолжали разговаривать громко, невольно привлекая к себе внимание молоденьких связисток.

— Товарищ Сталин это такой человек, которому важно любое мнение. Николай Александрович, а помните, что он у меня спросил: «Кого бы вы могли отметить?» А я ему отвечаю: генерал-полковник Голованов очень помогает обеспечить бомбежку переднего края немцев перед предстоящим наступлением фронта. А товарищ Сталин улыбнулся и отвечал: «Дальняя авиация у нас всегда была на высоте»… Знаете, поговорил с Иосифом Виссарионовичем, и у меня сразу настроение улучшилось. Готов этих гадов собственными руками душить.

Булганин с Серовым дружно рассмеялись. На том и распрощались.

Иван Серов вернулся в дом. В соседней комнате прозвучал голос Сталина, говорившего по телефону.

— Здравствуйте, барышня. Это Иван Иванов говорит, соедините меня с товарищем Маленковым. Да, подожду… — Через минуту вновь прозвучал бодрый голос Иосифа Виссарионовича: — Георгий Максимилианович? Это Иванов говорит. Ты сейчас там в Москве всем заправляешь, за старшего остался, помоги мне в одном деле… Командующий Западным фронтом доложил мне сложившуюся обстановку и выделил генерал-полковника Голованова с его дальней авиацией. Дальняя авиация очень хорошо провела бомбежку переднего края немцев. Мне бы хотелось, чтобы завтра в «Правде» был опубликован Указ Президиума Верховного Совета о присвоении генерал-полковнику Голованову звания маршала авиации. Поможешь… Вот и хорошо.

Негромко постучавшись, Иван Серов вошел в комнату:

— Что-нибудь желаете, товарищ Сталин?

— Посидите пока здесь, — указал Верховный на стул подле стола. — Наливайте себе чаю, не стесняйтесь. — Едва улыбнувшись, добавил: — В чайнике столько воды, что я один не выпью.

Комиссар второго ранга присел на стул, налил себя чаю.

Иосиф Виссарионович вновь поднял трубку и произнес:

— Это Иванов. Соедините меня с генерал-полковником Головановым.

Через несколько минут чуткие мембраны разнесли по комнате бравый голос двухметрового Голованова:

— Здравия желаю, товарищ Иванов!

— Не так громко, товарищ Голованов, от неожиданности я чуть трубку не выронил, — пошутил Иосиф Виссарионович, — а потом немцы могут услышать. Тут вот какое дело, до меня дошел слух, что завтра в печати будет обнародован указ о присвоении вам звания маршала авиации. Поздравляю вас, заслужили!

— Товарищ Ста… Товарищ Иванов, спасибо вам!

Иосиф Виссарионович дружески рассмеялся:

— О чем вы, товарищ Голованов, я тут совершенно ни при чем. Вы не меня должны благодарить, а исключительно Советское правительство, что так высоко оценило ваш вклад в предстоящую победу.

— Служу Советскому Союзу!

— Вот это уже правильно, — похвалил Сталин и, положив трубку, повернулся к Серову, попивающему чай: — Товарищ Серов, а машина с продуктами так и не нашлась?

— Направили запросы на все КПП, но пока безрезультатно. Видно, произошла какая-то неразбериха, а может, просто укатила в какое-то другое направление. Как только мы выясним, так тотчас доложим.

— А похлебка у нас будет? А то я после чая с товарищами Соколовским и Булганиным сильно проголодался.

Почему-то Иосиф Виссарионович первое блюдо всегда называл похлебкой.

— Думаю, что через полчаса все будет готово.

— Вот как? — спросил Сталин, недоверчиво посмотрев на заместителя министра. — И где же готовят?

— А вот в том доме напротив, там наша кухня, — показал Иван Серов на крепко сколоченный сруб с небольшими окнами.

— Пойдемте посмотрим.

Иосиф Виссарионович вышел за дверь и неспешно зашагал к срубу. Потянув на себя небольшую, но тяжелую дверь, вошел в комнату с большой печью, у которой стояли две девушки в гимнастерках: одна помешивала в котле длинным ковшом какое-то варево, источающее пряный плотный мясной дух, а другая переворачивала плошкой большие куски баранины, жарившиеся на большой чугунной сковороде. Уже покрывшееся тонкой светло-коричневой корочкой, приправленное острыми специями, мясо выглядело весьма аппетитно.

— Здравствуйте, красавицы, — поздоровался Сталин. — Что готовите?

— На первое щи со свежей капустой, а на второе баранина с макаронами, — ответила одна из девушек, крепкая и плотненькая, как репка. На Сталина смотрела безо всякого смущения, уверенно, говорила с улыбкой.

— Вижу, что вы большие мастерицы. Какой аромат вкусный. На весь лес идет! Боюсь, как бы медведи не пришли.

Иван Александрович, стоявший немного в сторонке, польщенно улыбнулся. Не подвели девчата!

— Не буду вам мешать, — сказал Сталин и вышел из сруба. Приостановился, дождался Серова, а потом объявил: — Завтра я должен быть на Калининском фронте у товарища Еременко. Остановлюсь во Ржеве. Хочу посмотреть, что с ним стало… Я с товарищами выезжаю рано утром, а вы летите на самолете. Организуйте все как следует. Вижу, что у вас все очень хорошо получается.

— Подготовим, товарищ Сталин, — заверил Серов.

* * *

Место преступления было оцеплено взводом бойцов из комендантской роты. По периметру были проставлены красные флажки, нервно трепыхавшиеся на усиливающемся ветру и предупреждавшие о запрете. Внутри огороженной территории лежали два убитых бойца, посеченные осколками гранаты. Подалее, близ кромки леса, покореженным металлом застыл грузовик. Нескончаемая колонна из машин и военной техники, замедляя движение, аккуратно огибала флажки и, миновав огороженное место, уверенно прибавляла скорость.

Случился не просто какой-то скоротечный бой, о котором в скором времени предстояло позабыть, а чрезвычайное происшествие — проникновение диверсантов в прифронтовую полосу. А потому, как это часто бывает, появились спецы из соседних ведомств: три человека из военной прокуратуры, три особиста из части и еще два инспектирующих лица с чрезвычайными полномочиями из штаба армии.

Тимофей Романцев подъехал в тот самый момент, когда два особиста брали показания у бойцов. Судя по хмурым и сосредоточенным лицам офицеров, ответы их не устраивали.

Уверенно перешагнув через заграждение, Тимофей представился:

— Старший лейтенант военной контрразведки СМЕРШ Тридцатой армии Романцев. — Поймав взгляд подполковника военной прокуратуры, являвшегося в этой компании самым старшим по званию, добавил: — Это по нашему ведомству, я сам проведу дознание. — Возражений не последовало. — Кто дежурный КПП?

— Я, товарищ старший лейтенант. — Навстречу Романцеву из группы бойцов шагнул высокий симпатичный сержант лет двадцати пяти.

Вокруг них как-то неожиданно смолки разговоры, и подполковник военной прокуратуры, имея понимание, отодвинулся на некоторое расстояние, предоставляя возможность переговорить.

— Давай все по порядку… Расскажи, что здесь произошло.

— Едва нам сообщили о грузовике, как эта полуторка на дороге появилась. Ехала тихо, ничего не нарушала, ничем не выделялась от других. Мы вышли на дорогу, чтобы их остановить. В полуторке было четыре человека: водителем был младший сержант, рядом с ним старший лейтенант и майор, а старшина в кузове. Я сразу почувствовал, что здесь что-то не так… Как и положено, потребовал у майора документы, он мне их отдал.

— Документы у тебя?

— Так точно!

— Давай их сюда, — потребовал Романцев.

Сержант вытащил из кармана военный билет и протянул его Тимофею.

Открыв военный билет, Тимофей Романцев невольно сглотнул.

С фотографии на него смотрел Федор Марчук, которого он знал без малого двадцать лет, с тех самых пор, когда стал ездить к своей бабке, проживавшей в Пушкине, еще совсем маленьким мальчиком. Федор проживал в соседнем доме и был немного постарше. Даже оказывал ему некоторое покровительство, как младшему, защищая от других дворовых ребят. Затем он был призван в армию, откуда впоследствии поступил в военное артиллерийское училище. Служил где-то под Киевом, а когда началась война, его родителям пришло извещение, что Федор пропал без вести.

А он вот где всплыл… Вот ведь как оно бывает. А еще у Федора была младшая сестра, прехорошенькое создание со светлыми, сильно скрученными и оттого невероятно кривыми косичками. Когда-то в юношестве она ему нравилась, одно время их даже дразнили женихом и невестой.

По военному билету Марчук являлся Свиридовым Михаилом Степановичем, старшим лейтенантом Красной армии.

— Так, — только и сумел произнести Романцев, стараясь скрыть накатившее волнение. — Что было дальше? — произнес он несколько глухим голосом.

— Сказал им, чтобы все выходили для проверки документов.

— А он что? — стараясь спрятать поглубже растерянность, спросил Романцев. Думы о Федоре и его миленькой сестренке накатили и не давали сосредоточиться.

— Сказал, что у него есть какое-то предписание… Полез за ним, а потом швырнул в нас гранату. Я сразу отскочил, а вот мой помощник, — показал он на бездыханное, развороченное взрывом телом, — не успел. И еще одного нашего осколками убило, — показал он на другое тело, укрытое темной материей. — Только сегодня прибыл, говорил, что из госпиталя к нам направили… Остальным повезло, сразу залегли, осколки над головами прошли.

— А машина что, без водителя, что ли, поехала? — кивнул Тимофей на полуторку, стоявшую в отдалении.

— Получается, что так. Поначалу я подумал, что нога убитого водителя просто со сцепления соскочила, но грузовик вдруг начал набирать скорость, мог вообще уйти! Ну мы и дали по нему со всех стволов! Вы взгляните поближе, вся машина изрешечена! А этому гаду каким-то образом удалось уйти.

— Пойдем посмотрим, — сказал Тимофей Романцев.

Дежурный послушно последовал за ним.

Грузовик проехал в сторону леса, оставив за собой две широкие полосы примятой травы; не доехал до лесополосы метров двадцать, врезавшись в березу. Трава здесь, спрятавшись в тени деревьев, не была столь густой и высокой, и на поверхность ржавыми пятнами выходил коричневый глинозем. Недалеко от березы у самой колеи стоял куст волчеягодника с поломанными ветками.

— Он выпрыгнул из машины… Вот сюда, в этот куст. Ветки обломаны совершенно недавно, а вот дальше он пробирался через эти заросли, — показал Романцев на два четких следа, оставленных подошвами сапог. — А через несколько метров уже лес, вот поэтому вы его и не заметили. А потом, вы ведь наблюдали за движущей машиной?

— Точно так, — подтвердил дежурный КПП.

— Он вас перехитрил.

В разбитой полуторке, упиравшейся капотом в поваленную березу, полнейший беспорядок. Одна дверь, сбитая встречным деревом, валялась далеко в стороне. Вторая, широко распахнутая, держалась лишь на одной петле, из кабины, залитой кровью, простерев руки к помятым ромашкам, свешивался убитый водитель. С другой стороны, закинув голову назад, в кресле сидел майор с простреленным затылком и сосредоточенно рассматривал пробоину в потолке кабины, через которую можно было увидеть лишь кусок синего неба с небольшим медленно уходящим белым облаком. Кузов расщеплен осколками гранаты, прострелен автоматными очередями. Тяжелые металлические диски, зарывшись в землю, подминали разорванные покрышки. Таким бывает грузовик, вернувшийся с передовой.

— А еще третий в кузове, — подсказал старший сержант. — Мы его не трогали.

— Сейчас гляну, — сказал Тимофей.

Встав на пробитое колесо, заглянул в кузов. Диверсант, прислонившись спиной к борту, свесил простреленную голову на грудь.

— Товарищ старший лейтенант, — подошел старшина, — прибыл кинолог с собакой.

— Пусть подходит, — отвечал Романцев. Взобравшись в кузов, сосредоточенно рассматривал пол. Расстегнув карманы убитого, забрал документы. Хм, самые что ни на есть настоящие, не придерешься!

— Давай сюда! — махнул старшина Захарчук рукой, подзывая кинолога.

На его зов через поле со стороны КПП, где народу как будто бы прибавилось (вот только что они там все делают?), побежал молоденький боец с собакой чепрачной масти.

— Как звать? — спросил Тимофей.

— Игорь, — ответил паренек с белесыми, будто бы ранняя седина, волосами и широко улыбнулся.

Вроде бы и не к месту эта широкая улыбка, но одергивать Тимофей не решился. Не наигрался еще, ему бы по подворотням бегать да девчонок за косички дергать. Ребячья непосредственность проходит после первого боя, разумеется, если останешься в живых. И Тимофей, неожиданно для себя самого, ответил легкой, понимающей улыбкой. Таким же добродушным выглядел и его пес, жавшийся к сапогам.

Подошли автоматчики со старшиной и с интересом посматривали на пса.

— Как зовут собаку? — спросил Тимофей.

— Верный.

— Хорошая кличка. Давно работаешь с собаками?

— Самостоятельно три месяца. Окончил курсы кинологов при ОСОАВИАХИМе, потом направили в прифронтовую зону ловить диверсантов.

— И много поймал? — поинтересовался Тимофей Романцев.

— На прошлой неделе выследил троих, — не без гордости отвечал Игорь.

— Ого! — невольно удивился Романцев. — А ты, оказывается, у нас бывалый.

— Они уже километров на десять в тыл отошли. Но ничего, догнали! У моего пса очень сильно развито верхнее чутье, а если бы только по следу шли, то не отыскали бы.

— Вижу, что ты парень боевой, это хорошо. Как раз такие в этом деле и нужны. — Тимофей подвел его к поломанному кусту волчеягодника и сказал: — Начинай отсюда.

— Верный, искать! — наказал красноармеец псу.

Собака тотчас преобразилась: уткнувшись мордой в примятую траву, стала нюхать землю, тонко заскулила, завертелась волчком, а потом, натянув поводок, увлекла за собой хозяина.

— Он взял след! — объяснил Игорь, устремляясь следом.

Тимофей Романцев в сопровождении автоматчиков устремился следом.

Пес бежал уверенно, преодолев низкий дубровник, устремился в высокий луг, зашел в редкий чаплыжник. В какой-то момент Верный приостановился, как если бы засомневался в правильности своих действий. Закружил, возбужденно заскулил, приподняв острую морду, а потом беспомощно воззрился на хозяина.

— След, Верный, возьми след! — науськивал Игорь.

Овчарка озадаченно проскулила, потом вдруг задрала морду, принюхиваясь, и потянула поводок в сторону ручья.

Автоматчики устремились следом, под их ногами негромкими выстрелами трещали сухие ветки. Остановившись у ручья, пес приостановился, но лишь затем, чтобы уже в следующую секунду рвануть вниз по течению к небольшому болотцу, заросшему по берегам длинной плакучей травой. Будто бы споткнувшись о кромку воды, Верный остановился. Прошумел в листьях свежий ветерок, пронесся куда-то в поле и затих. Пес озадаченно поводил головой, соображая, в какую сторону направиться, поднял морду, внюхиваясь в лесной воздух, возбужденно проскулил и уверенно бросился в сторону поля, поросшего разноцветным клевером.

— Вперед, Верный, вперед! — подбадривал Игорь. — Искать!

Пересекли поле и вышли на наезженную грунтовую дорогу, с обеих сторон стиснутую могучими кленами. Пес остановился и беспомощно повертел головой, затем проскулил и виновато посмотрел на хозяина.

— Дальше следов нет, — объявил боец. — Очевидно, он сел в какую-то попутную машину. — Показав на широкую колею, добавил: — Дорога наезженная, машины здесь часто ходят.

На душе было скверно, и, под стать настроению, по широким листьям клена весомо и нечасто, редкой шрапнелью, забарабанил летний дождь.

— Ушел, значит? — сказал Тимофей Романцев, ни к кому не обращаясь.

Автоматчики, осознав настроение старшего лейтенанта, отвечать не торопились, а сержант, воспользовавшись унылой минутой, вытащил из кармана кисет с табачком. Кто знает, когда в следующий раз представится минута побаловаться.

Едва малость покрапав, дождь неожиданно прекратился, как и начался. Летняя теплота распекла облака, и жаркие лучи пробились через спутанные кроны высоких деревьев, отразившись в капельках дождя миллионами солнц.

— Куда эта дорога идет?

— В Гжатск.

— В Гжатск… Вот там и будем его искать.

* * *

Уже к вечеру полковник созвал оперативное совещание, на котором присутствовали все руководители подразделений контрразведки Тридцатой армии. Тесно разместились на небольшом черном диванчике и трех стульях, стоявших подле небольшого стола, за которым сидел начальник контрразведки армии.

На столе возвышалась стопка пронумерованных папок, невольно приковывающая внимание всех присутствующих.

— Итак, в числе подозреваемых у нас три человека. Все трое подходят под внешнее описание, все трое прошли через фильтрационный полк армии. Разумеется, диверсант мог максимально изменить внешность: приклеить усы, нарастить брови, изменить цвет волос, я уже не говорю о том, что он просто мог поменять погоны, эмблему войск. Искусством перевоплощения абверовцы владеют в совершенстве. А потому мы исходим из примет, которые трудно изменить: возраст, рост, телосложение, некоторые особенности лица — овал головы, разрез глаз, форму носа. Мы исходим из того, что это должен быть офицер. Судя по его психофизическим данным, волевым чертам и возможности влиять на людей. Это необязательно должен быть майор, каковым он предстал в лазарете.

— А как же опознаватель? — спросил начальник военной контрразведки стрелковой дивизии майор Ткач. — Может, его привлечь к оперативной работе и показать ему подозреваемых со стороны, чтобы не бросать тень на остальных офицеров?

— Мы так и планировали с самого начала, но, к сожалению, немного не успели. Сегодня опознаватель был убит на КПП, во время задержания диверсантов, и у нас имеются серьезные основания предполагать, что это были те самые диверсанты, которых мы разыскиваем. Из четырех диверсантов трое были убиты, а вот одному, руководителю группы, удалось уйти, и сейчас весь оперативный состав военной контрразведки задействован в его поисках. — Открыв папку, Валерий Николаевич вытащил из нее фотографию молодого мужчины, немногим за тридцать. — Знакомьтесь, капитан Шварков Александр Петрович, заместитель командира батальона по оперативной части. Прибыл в расположение с февральским пополнением из Ржевского госпиталя. Вот только подтвердить его личность в настоящее время не представляется возможным. Госпиталь, в котором он лежал, был разбит немцами при бомбежке. В живых осталось всего лишь несколько человек, и о существовании Шваркова они просто не знают. Сам он призывался с Дальнего Востока. Запрос мы уже направили, но, боюсь, когда придет ответ, он будет уже несвоевременен. Сам Шварков служил в железнодорожной части номер триста двадцать первой, которая в июне сорок второго года попала в окружение. Из его рассказов следует, что ему удалось выйти из окружения с несколькими бойцами. Кто они такие, в каких частях служили и как попали в окружение, ответить не сумел. По его словам, все они рядовые бойцы, и знает он их только по фамилиям, но фамилии, как известно, могут быть и вымышленные. Шварков сослался на то, что документы красноармейцев были потеряны во время отступления. Все его показания зафиксированы здесь, — приподнял Мишин папку. — И в них немало слабых мест. Некоторое время его держали под наблюдением, но никаких подозрительных контактов выявлено не было, и наблюдение было снято. Сейчас он на хорошем счету у своего начальства, но это не исключает того, что он внедренный абверовский агент. В настоящее время мы возобновили за ним наблюдение. — Закрыв папку, полковник взял следующую. Пролистав несколько страниц, извлек фотографию и показал ее всем присутствующим. — Это майор обеспечения Двести семьдесят четвертой дивизии Заболотов Антон Игоревич, поступил в часть с мартовским пополнением. Не женат. Скрыл факт, что его брат был репрессирован в тридцать седьмом году, получив десять лет без права переписки. Вполне допускаю, что Заболотов мог затаить обиду на советскую власть и установить контакт с немцами. В запасной полк попал после отпуска. Где он проводил отпуск, не вполне понятно. Сказал, что у матери, но из полученного запроса следует, что у матери он не появлялся. Так что этот вопрос остается открытым. Может, все это время он провел у своей любовницы, а может быть… что я не исключаю, входил в контакт с немцами… И, наконец, третий фигурант, подходящий под описание, это майор Степан Яковлевич Гнедой, — показал полковник Мишин фотографию. Со снимка на них смотрел пехотный майор с располагающим волевым лицом. На широких плечах полевые погоны, фуражка с матерчатым козырьком. Взгляд открытый, внушающий доверие. Такого человека заподозрить в предательстве сложно, но подобную вероятность исключать не следовало. Каждый из присутствующих как никто другой понимал, что на войне случается всякое. — Служит в дивизионе номер триста двенадцать по охране тылов фронта. В свою часть поступил с майским пополнением. Прежде служил в линейной комендатуре. Затем попал на переформирование. Оттуда был направлен в охранную часть. Но вот здесь имеется одна нестыковка. — Полковник на секунду замолчал, обвел присутствующих долгим взглядом и продолжил: — После переформирования в часть он попал не сразу, а с задержкой на целых четыре дня. Свое опоздание объяснил тем, что железнодорожный узел был разбит при бомбежке и все поезда пустили обходным путем. Мы сделали запрос на станцию, действительно, железнодорожные пути были разбиты при бомбардировке и поезда были направлены в объезд. Но позже нами было выяснено, что до своей части он должен был добраться за два дня. Но невольно возникает вопрос, что он делал последующие двое суток? Мы сделали запрос в часть, где он служит, там его отрекомендовали как исполнительного офицера. Решили его не трогать. Но вопросы к нему остаются, и в ближайшее время ему предстоит на них ответить. За эти два дня можно проделать все, что угодно: остаться у какой-нибудь женщины, а можно встретиться и с резидентом. Вы и сами можете привести немало более удивительных примеров. Повторяю, в настоящее время за всеми ними установлено скрытое наблюдение, к ним приставлены люди, которые фиксируют каждый их шаг, каждый их контакт. Со своей стороны, мы должны быть готовы ко всяким неожиданностям. Я располагаю информацией, что диверсанты готовят теракты против высшего руководства страны, поэтому нужно активизировать агентуру во всех частях и подразделениях. О каждом, даже самом малом происшествии докладывать мне лично! Враг находится где-то среди нас, и мы должны его выявить!

Глава 25

3 августа. Где сейчас Сталин?

Контр-адмирал Вильгельм Канарис вышел из машины на набережной Тирпиц и направился в сторону шестиэтажного гранитного здания абвера, или иначе «Лисьей норы», как называли его все сотрудники ведомства.

Открыв широкую дверь, прошел мимо сурового высокого капрала, который при появлении начальства вытянулся, сделавшись еще выше. Адмирал небрежным движением руки поприветствовал часового и заторопился через ярко освещенный вестибюль в сторону старомодного лифта.

На Вильгельме Франце Канарисе по обыкновению был адмиральский мундир, собравшийся в поясе в большие длинные складки. На голове — фуражка, надвинутая на самый лоб, прикрывающая широким большим козырьком сухощавое хмурое лицо.

Кабина лифта оказалась занятой, и адмирал, не теряя времени, зашагал по широкой мраморной лестнице, ведущей в просторный мезонин с высокими арочными окнами. Навстречу адмиралу быстро спускался стройный гибкий человек в дорогом костюме. Это был полковник Эрвин фон Лахоузен, возглавлявший в абвере отдел саботажа и диверсий.

Остановившись, адмирал спросил:

— Что нового по операции «Хозяин»?

— В Гжатске группой Свиридова была проведена попытка ликвидации Сталина — был взорван дом, в котором он разместился, но, к сожалению, в этот момент в доме его не оказалось.

— И где же сейчас Сталин?

— Отбыл в неизвестном направлении. Группа Свиридова сейчас занимается его поисками.

— Фюрер придает большое значение операции «Хозяин», так что держите меня в курсе всех дел.

— Слушаюсь, господин адмирал, — сказал полковник.

Вильгельм Канарис едва кивнул, подошел к мезонину, заставленному цветами. Через его высокие окна, поднимавшиеся к самому потолку и выходившие на набережную, падали солнечные лучи, заливая светом широкий холл. Недолго постоял, размышляя о чем-то своем, и поднялся на следующий этаж.

* * *

Иосиф Виссарионович выглядел отчего-то озабоченным, в разговоре иной раз проскальзывали раздраженные нотки. Старательно скрывая свое настроение, Сталин даже пытался шутить, но люди, знавшие его не один год, понимали, что с Верховным что-то не так, а потому лишний раз его не беспокоили.

Причина неудовольствия Главнокомандующего была проста: после насыщенного дня Сталин лег с рассветом и на основании давней дружбы попросил Румянцева разбудить его ровно в пять утра, но тот, сославшись на то, что проспал, дал возможность отдохнуть Иосифу Виссарионовичу лишний час.

Сталин, всегда сдержанный, высказал неудовольствие:

— По-твоему, я на фронт отсыпаться, что ли, приехал?

И после короткого разговора отправил Румянцева с поручениями в Казань — с глаз долой!

Так что генералитет, оставшийся при штабе, обходил избу Иосифа Виссарионовича стороной, опасаясь угодить под его горячую руку.

Сразу после завтрака Иван Серов подошел к Сталину:

— Иосиф Виссарионович, машины готовы.

— Едем обратно в Гжатск?

— Так точно! Там уже дожидается спецпоезд, который повезет вас в Ржев.

Иосиф Виссарионович на этот раз выглядел куда более благодушно: жареный барашек сыграл свою положительную роль.

— А вы куда?

— А я с военного аэродрома отправлюсь на самолете во Ржев, подыщу там для вас жилье и встречу.

— Весьма дельно, — согласился Иосиф Виссарионович.

Поднявшись, Главнокомандующий вышел из избы и направился к «Паккарду», спрятавшемуся в тени большого клена.

* * *

Марчуку повезло: едва он вышел из леса, как на проселочной дороге зашумела, задребезжала разболтанная трехтонка. С поломанными бортами, помятой кабиной и с лобовым стеклом, простреленным в нескольких местах, грузовик казался инвалидом войны, продолжавшим бодриться и в меру сил помогать фронту. Если уж не стоять на передовой, то хотя бы подносить снаряды. Казалось, что через какую-то сотню метров трехтонка подустанет, зайдется в хроническом кашле и остановится где-нибудь на пустыре. Но нет, шофер лихо рулил, с нешуточным азартом преодолевал колдобины и буераки и был готов без капитального ремонта докатить до Берлина.

Водитель, лихой и словоохотливый малый, за полтора часа выматывающей душу езды, успел рассказать о себе и о своих родственниках до седьмого колена. Похвастался, что его в поселке ждет «дивчина всем на загляденье» и после войны нарожает ему с десяток ребятишек. В общем-то, он был славным малым, убивать его было жаль. Если его и достанет пуля, так только не сейчас. Уж если надумал настрогать пацанят, так пусть так оно и случится.

Щедро расплатившись с водителем, Марчук сказал:

— Купишь на эти деньги свадебный подарок жене.

Водитель, видно сроду не видавший таких больших денег, вдруг заволновался, а потом проговорил:

— Подарок дорогой будет, на мое жалованье такого не купишь.

— Скажешь, что случайно подвез одного старшего лейтенанта, а ему деньги некуда было девать.

Захлопнув дверцу, потопал в сторону вокзала, оставив озадаченного водителя на дороге. Бедолага даже не заподозрил, что находился всего-то на волосок от гибели.

Марчук отошел подальше от дороги, прошел в разрушенный дом и, спрятавшись ото всех за поломанным забором, сбросил с плеч вещмешок. Вряд ли его кто-нибудь здесь разыскивает, расставался он с Гжатском с такой помпой, что об этом даже привыкшие к артиллерийским обстрелам горожане будут помнить еще долго. Но все-таки стоит поберечься. Внимательно осмотрелся — за ним никто не наблюдал, — вокруг только разбитые строения. Война прошла по городу крепко — не уцелело ни одного здания. Затем снял с себя гимнастерку, отстегнул погоны старшего лейтенанта и, сложив их вместе, зашвырнул далеко в развалины. Затем развязал вещмешок, достал из него погоны капитана и закрепил на плечах. После чего вновь надел гимнастерку. Подобный случай был предусмотрен, еще в абвере, были подготовлены соответствующие документы и, судя по заверениям, абсолютно надежные. Достав старый военный билет, продовольственные аттестаты, справку из госпиталя, направление в военную часть, он порвал их на мелкие кусочки и, сложив в небольшую кучку, чиркнул зажигалкой. Огонь охотно поедал угощение, пуская в безоблачное небо серые струйки дыма. Когда от документов остался лишь пепел, Федор Марчук вытащил из вещевого мешка новый военный билет на имя Гундарева Павла Петровича и аккуратно уложил его в нагрудный карман гимнастерки. Что ж, на этом месте закончился старший лейтенант Свиридов Михаил Степанович. Каким он был, знает только бог, а может быть, и дьявол. Вот пусть они и рассудят. Не тот случай, чтобы грустить о прошлом и о всех тех, кто там остался. Каждый из них знал, на что шел, а риск — составляющая их службы.

Теперь у него другое имя, за которым пряталась совершенно иная жизнь, что совершенно не отменяет полученного задания.

Не сумев преодолеть соблазна, Федор Марчук зашагал по улице Строительней. На месте семнадцатого дома теперь стоял обугленный остов, в центре которого торчала каменная обожженная печь. Если бы в доме находился Сталин, то у него не было ни одного шанса выбраться из комнат живым.

В руинах ковырялся тот самый безрукий сержант, которого они с Храповым повстречали в пивной. Рядом с ним, охая и причитая, растаскивала груды почерневших досок немолодая женщина, очевидно, его мать. Теперь им придется подыскивать себе другое жилье. Нужно было им крепко подумать, прежде чем брать Сталина на постой.

Протопав улицу от начала до конца, Марчук повернул к вокзалу.

Сталину как-то нужно будет выбираться из Юхнова. Подходящих аэродромов дальнего действия поблизости не наблюдаются. Вот разве что «У-2», но на нем он полетит вряд ли. Значит, вернется на вокзал, на который прибыл.

* * *

Железнодорожный вокзал состоял из длинного одноэтажного каменного здания, вдоль которого тянулась узкая железобетонная полоска, служившая, по всей видимости, перроном. Подле нее, укрепляя предположения о возможном возвращении Сталина, прохаживалась усиленная охрана. На дальних путях стояло несколько небольших поездов, в основном товарняки, среди которых два порожняка, еще была и санлетучка, подле которых деловито работали смазчики. На первом пути застыл старый пассажирский поезд с древним паровозом; в прицепе один мягкий вагон, две теплушки, вагоны с песком и дровами; еще две платформы, на которых были встроены зенитные установки. Но такие предостережения излишни: вряд ли кто-нибудь из бомбардировщиков позарится на жалкую развалюху.

Жизнь на станции с каждым пробитым часом приближалась к точке кипения. На запасных путях под задорные крики: «Давай!» — путейцы составляли товарный эшелон. У одного из сцепщиков работа отчего-то не заладилась, и он, негромко матерясь, продолжал закреплять между собой вагоны. Тотчас организовался технический осмотр ходовой части, мастера, вооружившись молоточками, проходили состав и, стуча по звонкому железу, вслушивались в музыку колес. На соседних путях шло переформирование проходящих эшелонов, и составители поездов ловко отцепляли нужные вагоны, и локомотив, пыхтя, отвозил их на задний путь, где шло спешное формирование.

Марчук подошел к вокзалу, точнее, к тому, что от него осталось, и тотчас услышал оклик:

— Товарищ капитан!

Повернувшись, увидел, что прямо к нему направляются два человека в железнодорожной форме. Приостановившись, Федор с удивлением посмотрел на служащих.

— Вы мне?

— Вам, товарищ, — сказал один из них с рябым лицом. — Покажите ваши документы.

— А по какому праву? — удивился Марчук. — Что-то не могу припомнить, чтобы железнодорожники проверяли документы на улице. Для этого транспортная милиция есть.

— Старшина Завируха, начальник патруля линейной комендатуры, — представился рябой. — Вам еще что-то разъяснить о наших правах?

— Не нужно, — буркнул Марчук. — Так чего же вы мне голову морочите? Маскарад этот с железнодорожной формой… От кого-то скрываетесь, что ли? — вытащив из кармана военный билет, протянул его старшине.

Рябой внимательно пролистал военный билет, подолгу вчитывался в записи, явно что-то выискивая (Марчук оставался непроницаем, военный билет был самый настоящий, а потому все тайные знаки должны присутствовать).

Удостоверившись в подлинности документа, спросил, продолжая держать его в руках:

— И что вы здесь делаете?

— Направляюсь в свою часть, — спокойно сообщил Марчук, осознавая, что это самая тонкая часть его «железобетонной легенды». При надлежащей проверке она может не выдержать испытания. Но у патруля просто нет времени выяснять все детально. — С переформирования отправили в отдел охраны дивизионного отдела СМЕРШ.

— Держите. — Рябой вернул Марчуку документы. — Сейчас все вокзалы это режимные объекты. Все мы должны соблюдать бдительность.

— Я все понимаю, товарищи, — серьезно отвечал Марчук, застегивая карман гимнастерки с документами.

— И держитесь подальше от того состава, — показал он на дремучий эшелон, — если не хотите влипнуть в неприятную историю.

— Понял, товарищи, — благодарно отвечал Марчук. — Спасибо, что предупредили.

Патруль ушел, растворившись в массе железнодорожников, коих в этот час прибыло немало.

Светиться на станции далее не стоило. Опасно! Следовало уходить. Все сомнения отпали: если Сталин надумает уезжать, то выберет именно этот неприметный состав со старым дореволюционным паровозом. Теперь вполне объяснимы бронированные платформы с зенитными установками.

Марчук сошел с перрона и направился вдоль путей. Протопав метров двести, остановился у разрушенной сторожки, подле которой высокий железнодорожник убирал с путей кирпичные обломки.

— Послушай, земляк, — подошел к нему Марчук, — ты не подскажешь, когда пойдет двести четвертый?

Распрямившись, парень охотно сделал перерыв в работе, вытащив пачку папирос, отвечал:

— Двести четвертый здесь сроду не ходил. А тебе куда?

— Мне бы до Москвы добраться.

На нем была железнодорожная форма, слегка перепачканная красным каменным сором и цементной пылью. У каждого железнодорожника имелась бронь. Работа для фронта очень нужная, но вот этот успел уже повоевать, о чем свидетельствовала обезображенная левая ладонь с отсутствующими двумя пальцами.

— Понятно, — отвечал железнодорожник и концом зажженной папиросы показал в сторону вокзала: — Разбитую водокачку видишь?

— Так, вижу, — охотно откликнулся Марчук.

— Вот там поезда до Москвы…

Договорить железнодорожник не успел: коротким, но сильным ударом Марчук поддал ему кулаком под самые ребра, заставив переломиться пополам. Парень беспомощно открывал рот, пытаясь наполнить легкие воздухом, но рефлексирующий блуждающий нерв накрепко перекрыл дыхательные пути. Папироса, выпавшая из обезображенной ладони, упала в груду битого кирпича и ярым оком глянула в облака. Марчук с силой сдавил руками горло железнодорожника, приговаривая:

— Тихо, земляк, тихо, не дергайся.

Парень пытался освободиться от смертельного объятия, хотел повалить Марчука, вцепившись в его ноги. В какой-то момент ему даже удалось его пошатнуть, но потом, вконец ослабев, он упал на землю. Некоторое время Марчук продолжал сжимать горло путейца, наблюдая за его конвульсиями, а когда его тело расслабленно вытянулось, расцепил ладони.

— Вот так оно будет лучше, — удовлетворенно протянул Марчук.

Осмотрелся. Вокруг, как и прежде, никого.

— А теперь, братец, не обижайся.

Марчук оттащил убитого в разрушенную сторожку, затем быстро снял с него тужурку и стянул штаны. Укрыл труп кусками фанеры и завалил его обломками кирпичей. Найдут его не сразу, а когда все-таки обнаружат, то убийца будет далеко от этих мест. Влез в штаны, надел тужурку и тщательно застегнул ворот. Теперь полный порядок.

Спрятав в груде камней вещмешок, Марчук подобрал лежащий рядом молоток и направился в сторону состава с песком. Подле поезда, растянувшись в длинную цепь, стояло охранение из двух десятков солдат. Уверенно, не обращая внимания на строгие взгляды бойцов, приблизился к паровозу.

— У вас есть разрешение? — подошел к Марчуку сержант.

— А разве Петр Макарыч ничего вам не говорил? — слепил Федор удивленное лицо.

— Какой еще Петр Макарыч? — в свою очередь, удивился сержант. — Тут был мастер Симановский со своей бригадой.

— Симановский? Вот тебе раз! — делано удивился Марчук. — И что же он тут делал?

— Смазывали ходовую.

— Ах вот то-то и оно! Макарыч — линейный мастер, на нем весь контроль. Вот он меня и отправил. Сказал, что как будто бы диск у третьего вагона лопнул, проверить нужно. Но если ты, конечно, против, придется доложить начальству как есть.

— Проверяй, — после некоторого колебания согласился сержант.

Марчук подошел к паровозу, простучал молотком по колесам, присев, потрогал пружины. Некоторое время сержант с интересом наблюдал за его действиями, а потом, осознав, что это надолго, отошел.

Мягкий вагон Сталина Марчук распознал сразу: он выгодно отличался от прочих. Выглядел недавно покрашенным, а на чистых окнах висели однотонные занавески.

Поднявшись на подножку, Марчук толкнул металлическую дверь. Она оказалась открытой. Прошел в тамбур. Опять никого. Заглянул в жилой отсек. Там стояли длинные кожаные диваны со столом. Прошел в туалет и вытащил из кармана гранату «Ф-1». Судя по приготовлениям, Сталин скоро должен появиться, паровоз буквально стоял на парах.

При появлении Сталина следует действовать стремительно. В этом случае большая вероятность уничтожить его вместе с ближайшим окружением.

Оборонительная граната не оставит шансов на выживание ни у кого, кто будет находиться в вагоне. Ее осколки срезают под корень всю траву на расстоянии десяти метров от взрыва. А замкнутое пространство только усилит эффект взрыва. Удостоверившись в смерти Сталина, нужно тотчас уйти. В создавшейся суматохе на него просто никто не обратит внимания. Весь персонал будет занят оказанием помощи выжившим.

Кто-то прошел в тамбур, громко хлопнув дверью, а потом попытался открыть снаружи дверь ключом. После безуспешной попытки грубоватый голос произнес:

— Никитенко, это ты, что ли, опять закрылся? Сказано же тебе было, этот сортир для товарища Сталина! Иди в свою теплушку и там гадь!

Марчук невольно застыл в ожидании.

— Ты чего молчишь, Никитенко? С тобой дежурный по поезду разговаривает. Мне что, теперь дверь взламывать? — громко ругался подошедший. — Если сейчас через минуту ты мне не откроешь, то придется доложить начальнику поезда.

Незадача! Федор Марчук вытащил из-за голенища сапога кинжал и примирительно проговорил:

— Ну чего ты кипятишься? Там туалет занят был, вот я сюда и пришел. Что-то живот прихватило.

— Выметайся давай! Что за дурень такой, повадился к товарищу Сталину в сортир ходить. Он что, твое дерьмо, что ли, должен нюхать? Я жду!

Стало понятно, что просто так дежурный не отстанет. Спрятав в рукаве кинжал, Марчук приоткрыл дверь и тотчас столкнулся с крупным мужчиной в железнодорожной форме.

— А ты еще кто такой? — удивленно проговорил здоровяк. — Как ты сюда попал?

— Я из бригады, — спокойно отвечал Марчук. — Дай пройти!

— Что-то я тебя здесь не видел, — сурово допытывался здоровяк, не думая отступать. — А ну, пойдем со мной. — Крепко ухватив Марчука за отворот тужурки, громко крикнул: — Помощ…

Договорить не успел, Марчук с силой ударил здоровяка кинжалом в левую сторону груди. Почувствовал некоторое сопротивление, когда острие ударилось в ребра, а потом лезвие мягко вошло по самую рукоять. Здоровяк как-то обиженно ойкнул, хватка его сразу же ослабела, взгляд затуманился, ноги подкосились, и он, видно отыскивая подходящую опору, прислонился к стенке кабины. Придерживая его рукой, Федор осторожно, чтобы не перепачкаться в крови, вытащил кинжал. Подхватив падающего дежурного под руки, он втянул его в кабинку туалета и уложил на пол. Вытащив из кармана убитого ключи, Марчук вышел наружу и закрыл дверцу туалета.

Убитого хватятся не раньше чем через полчаса. Так что у него еще есть время подождать товарища Сталина. Нужно только подобрать подходящее местечко.

Марчук вошел в тамбур. Уже как давнему приятелю кивнул конвойному, стоявшему подле поезда, и прошел в другой вагон, по всей видимости, предназначенный для охраны Сталина. В вагоне, разбитом на отсеки, находились вещи его обитателей: на плечиках висели гимнастерки, галифе; на сиденьях — портупеи, на крючках — фуражки с синим верхом. Кто-то неосторожно оставил на небольшом складном столике распечатанную пачку папирос.

В дальнем конце вагона басовито раздавался приглушенный разговор двух мужчин. Стараясь не шуметь, Марчук вышел из вагона и прошел в тамбур жесткого вагона, откуда хорошо были видны подходы к поезду.

Неожиданно на дороге окруженный облаком пыли показался «Виллис». Машина уверенно пересекла первую линию охранения и остановилась недалеко от поезда. Невольно сглотнув, Марчук вытащил из кармана гранату. Другого более подходящего случая может не представиться.

* * *

Если где и возможно искать Марчука, так только в Гжатске. Диверсант обладал какой-то невероятной интуицией, всякий раз опережая его на шаг. Возможно, в это самое время он спрятался где-то внутри состава, чтобы совершить диверсию против товарища Сталина.

Старшина уже сидел за рулем прогреваемой машины и терпеливо дожидался спешащего Романцева. Плюхнувшись на переднее пассажирское сиденье, распорядился:

— Гони в Гжатск, на вокзал!

— Понял, — отозвался старшина и, отпустив сцепление, выехал на шоссе.

Без остановок проскочили усиленное КПП — дежурные, заметив на лобовом стекле пропуск военной контрразведки, почтительно расступались, предоставляя дорогу на выезд.

Подкатили к оцеплению из молодых бойцов, уважительно посматривающих на штабную машину. Но вместо высокого чина из салона выскочил старший лейтенант с петлицами артиллериста и с уверенностью в голосе, какая может быть только у людей, наделенных немалой властью, поинтересовался:

— Где тут у вас начальник поезда?

— Товарищ Егоров? А вот он, стоит с машинистом, — показал один из бойцов на лобастого круглолицего полковника в полевой фуражке.

Но полковник, уже заметив шагающего Романцева, решительно устремился ему навстречу:

— Старший лейтенант, что вы делаете на охраняемом объекте?

— Товарищ полковник, разрешите доложить, — спокойно отозвался на грозный полковничий рык Тимофей Романцев.

— Не разрешаю! — рявкнул полковник. — Кругом и марш отсюда! — Тимофей продолжал стоять. — Бегом! — побагровел начальник поезда.

Старший лейтенант Романцев, не тронувшись с места, терпеливо выдержал громоподобные раскаты полковничьего баса, а потом, достав удостоверение сотрудника СМЕРШа, представился:

— Старший оперуполномоченный военной контрразведки Романцев. У нас имеются серьезные основания полагать, что в спецпоезде укрылся немецкий диверсант с целью уничтожить товарища Сталина, — выделяя каждое слово, проговорил Романцев.

— Что?! — невольно ахнул полковник.

Достав из кармана платок, он снял фуражку и протер гладкий выбритый череп.

— О чем ты говоришь, старший лейтенант? Да у меня здесь мышь не проскочит, не то что диверсант! Оцепление стоит в два ряда, вон какие молодцы! — Его голос, еще минуту назад совсем безжизненный, вновь приобретал утраченную крепость. — Молод, чтобы меня поучать, да я тебя под трибунал отдам, ишь ты выискался!

— Товарищ полковник, — холодно и выговаривая каждое слово, вновь заговорил Тимофей Романцев. — Дорога каждая минута. За любое промедление и за все то, что здесь может произойти, вы отвечаете лично… И я думаю, что не только погонами. Если вы не прикажете обыскать спецпоезд… до самого последнего гвоздя… Я вынужден буду доложить о вашем отказе полковнику Мишину. А уж он, полагаю, правильно распорядится полученной информацией.

— Чудак-человек, — примирительно произнес полковник, — так я же разве против? Для меня главное, чтобы порядок был. Ты вот что, не держи на меня зла. Иванчук! — обратился он к лейтенанту, начальнику караула, стоящего подле эшелона. — Возьми с собой пять человек и переверни весь состав вверх дном от начала и до конца. Сделать это нужно по-быстрому! Скоро товарищ Сталин подъедет, уже звонили.

— Есть, — бодро отвечал лейтенант.

Иванчук окликнул несколько бойцов и стремительно заскочил в мягкий вагон, увлекая за собой остальных. Старший лейтенант Романцев заторопился следом.

— Я с вами! — крикнул Егоров.

Прошли первую теплушку, занятую большей частью генералами, сопровождавшими Сталина. Протопали мимо закутка, выделенного для Берии и Ворошилова. Далее следовали отсеки поскромнее, для офицеров рангом пониже. Не пропускали ни одного купе, заглядывали на третьи полки, осматривали багажные отсеки, но не выискали ничего такого, что могло бы насторожить. Ничто не указывало на присутствие чужого.

Генералы, отличаясь аккуратностью, вешали обмундирование на плечики, вот только пепельницы были заполнены до самого верха окурками, что накладывало негативный отпечаток на общий эстетический изыск.

Прошли в вагон товарища Сталина. Романцев дернул за ручку туалета. Закрыто.

— Кто там может быть? — удивленно спросил Романцев у подошедшего полковника.

— Личному составу я строго-настрого запретил заходить в вагон товарища Сталина. Уж теперь он мне ответит по всей строгости! Эй, кто там засел? Открывай! — застучал Егоров кулаком в дверь. — Кому сказано!

— Постойте, — остановил Романцев. — Так и сломать можно. У вас запасной ключ есть?

— Конечно же, есть, как же без него, — несколько растерянно произнес полковник Егоров. — Все-таки я начальник поезда.

Вытащив связку ключей, полковник отобрал нужный и открыл замок, но проникнуть вовнутрь не сумел — дверь что-то подпирало.

— Это что еще за шуточки? — сурово произнес он. — Открывай!

— Постойте, — произнес Романцев.

Приперев дверь плечом, Тимофей протиснулся в проем. На полу лежал труп крупного мужчины в форме подполковника, ноги которого упирались в дверь. Он был мертв — убит ножом, точно в сердце. Знакомый подчерк. На полу крови немного, большая часть оставалась внутри тела. Приподняв убитого, Романцев оттащил его от двери и прислонил спиной к стенке.

В приоткрытую дверь протиснулся полковник Егоров.

— Да это же полковник Коваленков! Что же его так? — протянул он обескураженно.

— Диверсант должен быть здесь. Искать! Сюда никто не заходил? — спросил Романцев у сержанта, стоявшего в оцеплении.

— Никого, — оробев, отвечал сержант. — Все по инструкции. Хотя нет… Был железнодорожник. Сказал, что ему чего-то нужно проверить.

— Как он выглядел? — перебил Тимофей.

— Высокий такой, худощавый… — принялся подбирать слова сержант.

— Искать высокого худощавого железнодорожника, — прервал Романцев. — Искать во всех вагонах. На каждый вагон по четыре человека! Быстро! Разбежались!

— Вы чего, приказа, что ли, не слышали?! — могучим басом поторопил замешкавшихся бойцов полковник.

Красноармейцы, разделившись по четверо, стремительно разбежались по вагонам.

* * *

Федор Марчук даже не удивился, когда из «Виллиса» вышел старший лейтенант Романцев. Старый знакомый, вот где повстречались… У этого парня просто поразительное чутье. Каким-то неведомым образом он сумел догадаться, где его следует искать. Впрочем, Тимоха всегда был сообразительным малым. Именно это качество выгодно отличало его среди сверстников.

Через окно Марчук наблюдал за напряженным разговором офицеров, после чего вместе с группой бойцов они устремились в мягкий вагон. Надо немедленно уходить!

Марчук прошел в туалет, снял с себя синюю форму железнодорожника и швырнул ее за дверь. Оставшись в военном обмундировании, посмотрел на себя в зеркало. Хорош, ничего не скажешь!

Одернув гимнастерку, прошел в тамбур. Навстречу ему двинулись два автоматчика. Козырнув, проследовали мимо.

— Что случилось, бойцы? — повернувшись, спросил Марчук.

— Железнодорожника в поезде ищем, вы его не видели, товарищ капитан? — сказал старший, веснушчатый парень.

— Железнодорожника, — задумавшись, протянул Марчук. — Высокий такой? — поднял он ладонь над головой.

— Да, высокий.

— Столкнулся с ним, когда сюда шел. Он в конце вагона был. Не то вышел, не то дальше прошел, не могу сказать точно. Не заметил!

— Спасибо, товарищ капитан! За мной! — гаркнул веснушчатый, и автоматчики затопали в конец вагона.

Марчук открыл входную дверь — железо простуженно заскрипело на петлицах — и спрыгнул на железнодорожную насыпь. Под ногами захрустел гравий. Стараясь не сорваться на бег, он прошел к разрушенному двухэтажному зданию, когда-то бывшему промышленным складом, и, спрятавшись за развалины, прибавил шаг.

* * *

Не пропуская ни одного закутка. Тимофей Романцев вместе с группой бойцов обходил вагоны. Прошли по платформе, занятой зенитками, сейчас укрытыми брезентовыми чехлами и выглядевшими вполне миролюбиво. Осмотрели вагоны с дровами: может, затаился в какой-нибудь полости? Тимофей Романцев даже велел произвести частично разгрузку дров, но, убедившись в безрезультатности, велел сложить обратно.

Подошел лейтенант, начальник караула, и, слегка тушуясь, сообщил:

— Мы нашли железнодорожную форму, товарищ старший лейтенант.

— Какую еще форму? — не сразу сообразил Романцев.

— Железнодорожную… В ней, наверное, диверсант был. Была брошена в угол туалета за дверь. Видно, диверсант переоделся, а форму выбросил.

— Проклятие! — невольно выругался Тимофей, осознавая, что в эшелоне диверсанта уже нет.

— Показывай, где нашли, — сказал Романцев.

Прошли в мягкий вагон, куда уже подошел начальник поезда и о чем-то озадаченно разговаривал с машинистом. Увидев Тимофея Романцева, уверенно шагавшего по коридору, сказал, немного отступая:

— Проходи, товарищ старший лейтенант, это по твоей части.

Тимофей Романцев открыл дверь: на грязном мокром полу туалета валялась железнодорожная форма.

— Кто-нибудь видел человека, вышедшего из поезда? — спросил Романцев у бойцов, стоявших в тамбуре.

— Я видел, — отвечал худенький боец в широкой, явно не по размеру гимнастерке.

— И что ты видел?

— Я с той стороны поезда стоял, а он на насыпь спрыгнул. Мне интересно стало, кто это такой, я пролез между вагонами и увидел капитана. Прежде я его не встречал.

— Как он выглядел? — спросил Тимофей, догадываясь, что это был Марчук.

— Рассмотреть особо не получилось, но могу сказать, он быстро зашел за развалины дома.

— Вспомни его внешность, хотя бы примерно. Высокий или низкий. Сутулился или шел прямо…

— Высокий он был, это я точно помню.

Не особенно веря в успех, Романцев распорядился:

— Вот что, лейтенант, возьми с пяток бойцов и топай к тем развалинам. Осмотри каждый камень!

— Есть! — энергично ответил лейтенант и увел за собой группу бойцов.

— Осмотрим территорию, не уверен, что диверсанту кто-то добровольно отдал свою спецодежду.

Разбившись на группы, бойцы разошлись по сторонам осматривать привокзальные постройки. Большая часть пути была расчищена, но на железнодорожных тупиках и запасных путях стояли покореженные вагоны, груды каменного мусора, где диверсант мог отыскать укрытие.

Осторожно, шаг за шагом, продолжая держать палец на курке пистолета, Романцев обходил разрушенные строения. У разбитого здания, ощетинившегося осколками стен, остановился. Что-то здесь было не так. Небольшая дощечка, подле которой валялись свежие окурки; в штабеля уложены уцелевшие кирпичи. Человек здесь работал совсем недавно, может быть, какой-то час назад. Земля всюду припорошена кирпичной пылью. Только у самой стены квадратом проступала зеленая трава. Что-то здесь лежало. Почему же предмет перетащили? Романцев подошел к груде битого кирпича и увидел торчавший из-под обломков фанерный лист. Приподняв его за самый край, увидел изувеченную мужскую ладонь.

— Разгребай! — скомандовал старший лейтенант Романцев.

Не дожидаясь остальных, принялся откидывать обломки в сторону. Затем не без труда приподнял за край порыжевшую растрескавшуюся фанеру, стряхнул остальные обломки и увидел под ней лежащего раздетого мужчину. Лицо его было посиневшим, а крупные глаза едва ли не вываливались из орбит. Следов крови на теле не было, все всякого сомнения, он был задушен.

— Вот и пропавший железнодорожник… Судя по руке, воевал… Вот как оно бывает, от вражьей пули сумел уберечься, а вот от рук диверсанта не получилось.

— Судьба, — негромко произнес стоявший рядом молодой боец.

Тимофей Романцев внимательно посмотрел на красноармейца и горько отвечал:

— Что ты знаешь о судьбе, парень? Ладно, поговорим, когда будет время… Нужно будет сообщить транспортной милиции, пусть они займутся этим делом… Судьба, говоришь… Постой здесь пока и никого не пускай, пока милиция не подойдет. Все понятно, боец?

— Так точно!

Вернулись к поезду, полковник Егоров выглядел растерянным.

— Мне сообщили, что через несколько минут прибудет товарищ Сталин. Сказали, чтобы все было готово. Что же я ему сообщу?

— А ничего сообщать товарищу Сталину не нужно. У него сейчас и своих забот хватает! — сказал Романцев. — Я сам сообщу кому нужно. Все, что здесь произошло, является государственной тайной. — Посмотрев на обступивших бойцов, добавил: — Со всеми вытекающими последствиями. Вам все понятно?

— Так точно! — нестройно отозвались красноармейцы.

— Вот и славно!

Коротко просигналив стоявшим на дороге автоматчикам, на привокзальную территорию въехал грузовик, в кузове которого размещалось отделение автоматчиков. Боевая цепь разомкнулась и впустила на охраняемую территорию грузовик, неуклюже переваливающийся из стороны в сторону. За ним, блеснув фарами, ехал бронированный «Паккард», а далее тащились машины чином поменьше — «Виллис», «Додж»…

— Товарищ Сталин приехал, — побелевшими губами произнес начальник поезда. — Пойду встречать. — С некоторой надеждой, посмотрев на Романцева, спросил: — Значит, я могу положиться на военную контрразведку?

— Так точно, товарищ полковник!

Приободренный, устремился к «Паккарду», из салона которого уже вышел товарищ Сталин.

* * *

Грузовик сопровождения остановился подле перрона, откуда тотчас повыпрыгивали автоматчики. Взяли в полукруг прибывшие автомашины. Опасности не наблюдалось, но предосторожность не помешает.

Живо распахнув дверь «Виллиса», из салона вышел Серов и едва ли не бегом устремился к «Паккарду», из которого выходил товарищ Сталин. Навстречу комиссару второго ранга скорым шагом спешил полковник Егоров.

— Товарищ комиссар второго ранга, разрешите доложить?

— Потом, потом, полковник, — отмахнулся Иван Серов. — Сейчас не до тебя. — Внимательно всмотревшись в раскрасневшееся, запотевшее лицо начальника поезда, спросил: — Что-то важное? Что-то с поездом случилось?

— С поездом все в порядке, товарищ комиссар второго ранга, можно ехать.

— Именно это я и хотел услышать, — внимательно посмотрел Иван Александрович на начальника поезда.

Отпустив начальника поезда, Иван Александрович заторопился к Сталину, шагавшему со Ждановым и Ворошиловым к мягкому вагону. Лаврентий Берия, чуть поотстав, шел с двумя генералами, внимавшими его речам.

Иван Серов встретил Иосифа Виссарионовича у дверей поезда.

— Товарищ Серов, — остановился Сталин, — а грузовик с продуктами так и не объявился?

— Нет, товарищ Сталин. Ищем!

— Очень надеюсь, что с людьми ничего не случилось, — не дожидаясь ответа, прошел в вагон.

Некоторое время паровоз пыхтел, шумел, выпуская в воздух водные пары. Помощник машиниста стоял на перроне и терпеливо дожидался, когда загрузятся остальные пассажиры. Вскоре на перроне остались лишь провожающие. Он махнул машинисту флажком и запрыгнул на подножку вагона. Паровоз громко прогудел и тронулся в дальнюю дорогу.

Иван Серов сел на заднее сиденье и сказал водителю:

— Езжай на аэродром. Доберусь до Ржева на «У-2».

— А как же машина? — обескураженно спросил водитель.

— Ничего с ней не случится, не переживай, — успокоил комиссар второго ранга. — Оставим на аэродроме под охраной. На месте другую возьмем.

К машине подошел Романцев и громко произнес:

— Товарищ комиссар второго ранга, разрешите обратиться.

Серов с любопытством посмотрел на старшего лейтенанта: «Что же такого может сообщить младший офицер заместителю наркома?»

— Обращайтесь.

— Мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

Разговор принимал интересный оборот.

— Ах вот как. — Иван Серов посмотрел на водителя, тот, понимающе кивнув, выбрался из машины и отошел на значительное расстояние. — Садись давай. — И когда Тимофей Романцев присел рядом, сказал: — Что у тебя там, рассказывай давай. Только побыстрее, мне нужно ехать.

— Я старший оперуполномоченный военной контрразведки Романцев…

— Это не про тебя мне как-то упоминал полковник Мишин? — перебил Серов.

— Возможно… У меня имеются чрезвычайные полномочия и…

— Ближе к делу, что дальше?

— С час назад в спецвагон товарища Сталина проник диверсант…

— С чего ты решил, что это диверсант? — перебил Серов.

— У нас имеется его словесный портрет… Сутки назад он предпринял попытку убить товарища Сталина в Гжатске.

— Тогда ему удалось уйти.

— Да.

— Надеюсь, сейчас вы его задержали?

— К сожалению, он ушел… Задушив железнодорожника, он переоделся в его форму, проник в поезд, а когда был опознан, то убил одного из охранников, после чего скрылся.

— Просто детский сад какой-то, — зло процедил Иван Серов. — У контрразведки под носом разгуливает диверсант, а вы ничего не можете предпринять.

— Мы делаем все возможное. Первоначальная группа диверсантов состояла из пятнадцати человек. Остался один, но, как выяснилось, наиболее опасный из всех. Уверен, что через несколько часов он будет пойман.

— На чем базируется такое заявление?

— Задействован весь оперативный состав фронта, идет усиленное патрулирование, на дорогах увеличено количество контрольно-пропускных пунктов. Каждый из сотрудников имеет на руках словесный портрет диверсанта. Он блокирован, ему просто некуда уйти!

— Кто-нибудь знает об ушедшем диверсанте? — напрямую спросил комиссар второго ранга?

— Только очень ограниченный круг людей из военной контрразведки, но это наша служба. Еще начальник поезда полковник Егоров и караул спецпоезда.

— Ах вот оно что, — приоткрыв дверь, Серов подозвал к себе генерал-майора, так же стоявшего в отдалении и не смевшего мешать разговору. — Подойди сюда!

Генерал-майор подошел к машине.

— Сделай вот что, весь караул спецпоезда завтра же отправь на фронт. — Приказ был неожиданный, явно не входивший в компетенцию Ивана Серова. Генерал-майор продолжал стоять, ожидая продолжения. Комиссар второго ранга неожиданно нахмурился: — Выполнять!

— Есть!

— И чтобы в разные части.

Генерал-майор, старательно скрывая озадаченность, быстро ушел.

— У тебя еще есть что-нибудь? — строго спросил Серов у Романцева.

— Думаю, что этот диверсант не остановится и предпримет следующую попытку устранить товарища Сталина.

— Откуда такое предположение?

— Я его знаю… Вернее, я его чувствую, мы составили его психологический портрет. У него имеется очень серьезный мотив к действию, какой — мы пока не знаем. Выбрав жертву, он идет к ней, несмотря на препятствия, пока наконец ее не уничтожит.

— Ну и что это за портрет? Поделись!

— Он хороший организатор, для него люди всего лишь инструмент в достижении цели. Умеет маскироваться в любом обществе. Легко подчиняет себе людей. Честолюбив, для него необходимо, чтобы его работу оценили руководители. Для него важен в обществе высокий социальный статус. Он дерзок, силен, смел, умен, просчитывает каждый свой шаг. Но не безрассуден, у него всегда имеется путь к отступлению, причем всегда тщательно продуманный. Даже трудно назвать какую-то его слабую сторону. Я бы сказал, что он совершенная машина для убийства…

— Ишь ты, чего наговорил, — перебил Серов. — Ладно, все это лирика, твоя задача его поймать!

— Разрешите идти?

— Ступай!

Глава 26

Круг подозреваемых

Полковник Мишин перелистал полученный отчет. Плотная опека за подозреваемыми пока ни к чему не привела. Каждый из фигурантов вел себя обыкновенно, ничем не отличаясь от прочих военнослужащих. На контакты с неизвестными лицами никто из них не выходил, свои обязанности исполняли исправно, расположения части не покидали.

Квадрат местности, откуда диверсанты выходили в эфир, был оцеплен, дважды прочесан, но результатов не было никаких.

Полковник Мишин распорядился привлечь к поискам рации тыловые части, которых в прифронтовой полосе набиралось немало. Вменялось: особое внимание обращать на участки, наиболее удобные для расположения тайника для рации. И уже утром ему доложили о том, что передатчик был найден. Не теряя времени, полковник выехал на место.

Тайник, как и предполагалось первоначально, размещался в лесу, и совсем неподалеку от того места, где была уничтожена основная группа диверсантов. Коротковолновый передатчик был спрятан в дупле старой липы и замаскирован травой. Рация была отечественная, что неудивительно — диверсанты были одеты в форму бойцов Красной армии, а следовательно, сопутствующая экипировка должны быть только советского образца, чтобы не привлекать к себе внимания.

Рядом с тайником стоял пехотный майор в пилотке и с полевыми погонами, по другую сторону ямы — капитан в фуражке из Особого отдела. Подошедший Мишин поздоровался с каждым за руку.

— Значит, отыскали?

— Так точно, товарищ полковник, — охотно отвечал майор.

Мишин лишь одобрительно кивнул. Офицеры внимательно следили за лицом контрразведчика, ожидая более бурной реакции, но Валерий Николаевич был на удивлении сдержан. А ведь столько сил было потрачено!

Полковник Мишин размышлял: «Диверсант вряд ли сюда вернется. За это время он успел проявить себя в Гжатске, где взорвал дом. Умудрился проникнуть в строго охраняемый спецвагон. Так что у него просто звериная интуиция, и опасность он чувствует за версту. Но снимать наблюдение с местности не стоит. Наверняка он имеет связь с прифронтовой стационарной немецкой агентурой, что тоже предстоит выяснить в ближайшее время».

Немного далее кучковалась группа бойцов из десяти человек, разговаривали негромко, чтобы не привлекать к себе внимания.

Неожиданно полковник Мишин улыбнулся и, посмотрев на офицеров, спросил:

— И кто же тут у нас главный герой? Кто нашел рацию?

— Рядовой Строев, подойти сюда, — приказал майор.

Из группы красноармейцев отделился юноша лет восемнадцати, худенький, с большими крупными глазами и слегка наивным взглядом.

— Рядовой Строев по вашему приказанию прибыл!

— Вот что, Строев, расскажи товарищу полковнику, как ты обнаружил радиопередатчик.

— Я следы заметил, — просто объяснил красноармеец. — Рядом с ними еще и другие были, но эти больше всего отпечатались. Странно мне стало, размер сапог вроде бы небольшой, а человек тяжелый. Потом всмотрелся и увидел, что носок чуток больше продавлен, так бывает всегда, когда чего-то тяжелое несешь. Ну я и пошел по этим следам. А потом смотрю, он остановился перед липой. Видно было, что топтался тут, а потом кора на дереве была содрана, а выше дупло. Заглянул я в него, а там пук травы, даже еще не до конца подсох. Понял, что недавно траву сорвали. Я приподнял ее и под ней передатчик увидел.

— Ты следопыт, что ли? — с интересом спросил полковник.

— Охотник я. Это у нас семейное. Батя охотник, дед охотник, прадеды все охотой занимались. На медведя ходили.

— А ты ходил?

— Восемь раз. Четырех медведей сам застрелил.

— Вот что, майор, пиши представление о награждение Строева медалью «За боевые заслуги».

— Товарищ полковник, так я даже на фронте еще не был, — вдруг запротестовал парень. — Как-то даже неудобно…

— Скромный? Хвалю! На фронте не был, а вот боевые заслуги у тебя уже имеются, — сдержанно заметил полковник Мишин. — И еще вот что, я забираю у тебя этого парня, будет служить в военной контрразведке.

* * *

Иосиф Виссарионович прошел в затемненный вагон. Рядом, спотыкаясь, ступал Берия.

— Послушай, Лаврентий, а чем это так пахнет в вагоне?

— Карболкой, товарищ Сталин, — с готовностью отвечал Берия.

— Лаврентий, мы туда пришли? Может, это какой-нибудь санитарный вагон?

— Мы пришли правильно, товарищ Сталин. Просто наши сотрудники переборщили с дезинфекцией. Профилактика.

— А почему тогда темно? Тут лоб расшибить можно. — Опасаясь удариться, Сталин выставил вперед руки и небольшими шагами стал продвигался вперед. — Или тоже какая-нибудь профилактика?

Прошли в купе. Расселились по местам.

Спецпоезд понемногу набирал скорость. Его слегка потряхивало на стыках, задние вагоны раскачивало, как если бы весь состав угодил в шторм.

— Здесь нет никакой профилактики, товарищ Сталин, давайте я открою окна, будет посветлее.

Поднатужившись, Лаврентий Павлович отжал замки и опустил стекла вниз. Вместе со светом в вагон ворвался и сильный поток ветра, размеренная дробь тяжелых вагонных колес и смог паровозного двигателя, заставивший невольно отвернуться.

— Ты бы лучше, Лаврентий, выяснил у проводника, почему он свет отключил?

— Сейчас, товарищ Сталин, — устремился Лаврентий Павлович по коридору.

Через несколько минут Лаврентий Берия привел проводника — былинного старца с длинными казачьими усами и пышной, едва ли не до самого пояса седой бородой. Увидев Сталина, проводник вытянулся, приложив сморщенную узкую ладонь к фуражке, и боевито выкрикнул:

— Здравия желаю, товарищ Сталин!

— Здравствуйте, товарищ проводник, — миролюбиво проговорил Иосиф Виссарионович. — А нельзя ли дать свет в наш вагон? А то как-то тут совсем неуютно. А потом, кое-какие документы еще посмотреть нужно, а без света никак.

— Так точно, товарищ Сталин, — басовито гаркнул проводник. — Можно!

— Тогда включите, — попросил Верховный.

Старик продолжал таращиться на Иосифа Виссарионовича.

— Включим, товарищ Сталин! — гаркнул старик во всю мощь легких, продолжая стоять как вкопанный, оцепенело поглядывая на вождя.

Сталин укоризненно покачал головой, подошел к старику и опустил его руку, которую тот держал у самого козырька.

— Чего уж вы так? Зачем для нас столько почестей? — укоризненно произнес Сталин. — Мы всего лишь пассажиры, а не какие-то там князья… Так ведь, Лаврентий?

— Именно так, товарищ Сталин, — с улыбкой поддержал вождя Лаврентий Берия.

— Ну вот видите, и Лаврентий Павлович не возражает, а вот если свет включите в вагоне, будет очень хорошо.

— Да, да, иду, товарищ Сталин, — засуетился проводник и заторопился в служебное помещение.

Еще через несколько минут в вагоне вспыхнул свет.

— Может быть, чаю, товарищ Сталин? — спросил Лаврентий Павлович.

— Было бы неплохо, — согласился Иосиф Виссарионович, — и скажи, чтобы обязательно положил лимон. А я пока просмотрю документы.

Лаврентий Берия вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 27

Станция Нечаево. Таинственный майор

Поезд, идущий на Ржев, остановился на крошечной станции Нечаево. Удивительно, несмотря на жестокие бои за Ржев, война не тронула этот тихий уголок, стиснутый с трех сторон топкими болотами, с четвертой, где проходила железная дорога, были глуховатые и мрачноватые леса, сплошь состоящие из высоченных елей и лиственниц. Может быть, в силу географического расположения немцы обошли этот край стороной. Лишь однажды сюда заехал взвод гитлеровских автоматчиков и, назначив старосту из местных активистов, укатил на мотоциклах пшеничными полями восвояси. Немцы наведывались в деревушку изредка, лишь для того, чтобы удостовериться в том, что приказы Третьего рейха доходят и в эту русскую глухомань и исполняются в точности.

В этой местности не было ничего необычного, вот разве что небольшое озерцо, заросшее по берегам высоким густым камышом, в котором водились крупные золотистые караси. Вот они-то и славились на всю округу. Особенно хороши они были в копченом виде, и всякий покупатель не жалел на них припрятанного рублика. Странное дело, несмотря на огромное количество рыбаков, что едва ли не каждый день оккупировали его берега, рыба в нем не переводилась, и в голодные годы она была важным подспорьем местных жителей.

Другой достопримечательностью была железнодорожная воинская часть, расположившаяся в этих местах сразу же после освобождения Ржева. Так что в крепких деревенских домах, не тронутых войной, служивые чувствовали себя весьма уютно.

Гости сюда заглядывали редко, вот разве что по большой надобности, — все военные, — а гражданских тут не водилось с самого начала войны. Вот разве что иной раз завернет сюда, в ветхозаветную деревушку, какой-нибудь пастух с куцым стадом, но это как бы не в счет.

На высокого капитана артиллерии, в поношенном, но чистом офицерском обмундировании с полевыми погонами и фуражке с матерчатым козырьком, никто не обратил внимания. Сюда такие заглядывают лишь по надобности, так что на всех не насмотришься. Артиллерист уверенно прошел в село огородами, сокращая расстояние, вышел к избам, стоящим на окраине, и зашагал по широкой грунтовой дороге, местами развороченной гусеницами танков, к дому с большим палисадником, выкрашенным в синий цвет. Для порядка за штакетником вяло пробрехал пес, после чего, исполнив служебный долг, умолк.

Через минуту дверь распахнулась, и в проеме показалась хозяйка лет тридцати. Лицо полноватое, простое, со множеством крупных веснушек на птичьем носу. На полных плечах короткий халатик, из-под которого выглядывали крепкие, натруженные в простой крестьянской работе ноги. Тугую ткань распирали весьма выдающиеся формы.

Мягко улыбнувшись, капитан произнес:

— Мне бы постояльца вашего?

— Выглянь! Кажись, к тебе пришли, — неожиданно зычным голосом позвала хозяюшка квартиранта. — А вы проходите.

Гость, миновав предбанник, прошел в комнату.

— Как у вас здесь славно, — произнес он, показав на не по-деревенски большие окна. — Спится здесь, наверное, хорошо.

— А тут везде хорошо спится. Воздух-то лесной!

Через минуту из соседней комнаты вышел широкоплечий мужчина в галифе и майке. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — между ним и хозяйкой сложились неформальные отношения.

— Вы из штаба? — по-деловому поинтересовался квартирант.

— Так точно, велено передать вам лично в руки.

— Хорошо. Проходите в соседнюю комнату, там и поговорим.

— Может, чайку принести… или самогон? — поинтересовалась простодушная хозяйка.

— Ничего не нужно, Настя, мы поговорим и без самогона, — отвечал квартирант. И когда гость прошел в комнату, плотно закрыл за собой дверь. — Что там у вас еще стряслось? Вас же предупреждали, что прямой контакт только в крайнем случае.

Федор Марчук присел на кровать и пожаловался:

— Что-то жарко в этой комнате, вы окна-то открываете?

— Хозяюшка не разрешает, говорит, что мухи налетают, — обескураженно ответил квартирант, сбитый с толку неожиданным вопросом.

— А надо бы, воздух тут действительно великолепный. Жара стоит несусветная. Крыша за день нагревается, а потом весь этот жар в комнату идет… А хозяюшка-то ничего, — одобрительно проговорил артиллерист, махнув на соседнюю комнату. — У тебя с ней как — по-серьезному или так… для баловства? — заулыбался Марчук.

— Ты не ответил на мой вопрос: почему ты здесь?

Федор убрал с лица улыбку и отвечал:

— По-другому было нельзя. Я получил из Центра приказ устранить Сталина.

— Что?! — невольно выдохнул квартирант.

Марчук приложил палец к губам и показал на дверь.

— Вот и я о том же. По-другому было нельзя. Ты должен будешь сообщить по рации, что его спецсостав прибудет на железнодорожную станцию Ржев часа через три. Спецпоезд замаскирован под гражданский состав с дровами и сеном. На нем есть две платформы с зенитками. Пусть разбомбят его, к чертовой матери!

— Следующая связь только через неделю, — обескураженно протянул собеседник. — А потом, не так все просто. С расположения просто так не уйти.

— У тебя должна быть экстренная связь, — продолжал настаивать Марчук.

— Связь есть… Но на этой волне я никогда еще не выходил.

— А теперь выйдешь. Как только передашь свое сообщение, можешь тотчас уходить. Встречаемся в двадцать третьем квадрате в двенадцать часов. За нами прибудет самолет. — Простодушно улыбнувшись, добавил: — Можешь считать, что война для тебя закончена.

— Все как-то неожиданно, — протянул квартирант.

Марчук невесело усмехнулся:

— Ты думал всю войну здесь просидеть, у бабы под боком? Тепло, хорошо, и пули не свистят. Нет, брат, так не бывает. Нужно уметь и рисковать.

— Хорошо, — наконец согласился постоялец. — Сделаю все, что нужно. Хотя дело непростое…

— С чего так вдруг непростое? — усмехнулся Марчук.

— Придется привлекать очень серьезного человека, а он с надежной «легендой», хорошо законспирирован. Будет жаль, если его раскроют.

— Не раскроют.

— У меня дурное предчувствие.

— Предчувствие, говоришь, — усмехнулся Марчук. — Ты его для баб оставь! А мы с тобой люди военные и должны выполнять приказы!

Марчук вышел из комнаты.

— А как же пироги с капустой? — зашагала навстречу хозяюшка.

Марчук обратил внимание, что на этот раз на ней было красное платье с желтыми цветами, что не умаляло ее женских достоинств.

— Как-нибудь в следующий раз, — пообещал Марчук и вышел за дверь.

Лениво пробрехала собака, а потом умолкла. Тяжело поволочив за собой цепь, скрылась в будке.

* * *

От радиоразведчиков из первого радиопеленгаторного пункта, находящегося в городке Обояни, полковник Мишин получил сообщение, что неподалеку от Ржева ими был произведен перехват радиосообщения коротковолнового передатчика. Точное место радиоточки засечь не удалось, так как передаваемые сигналы постоянно меняли свое местоположение. Кочующая рация была установлена на автотранспорте или какой-то другой технике. В последний раз радиосигналы были обнаружены у станции Мелихово. Этот передатчик с ослабевающими радиоволнами наблюдался в районе и раньше, но засечь его точное местоположение не удавалось, потому что выходил он на кратковременный период. В этот раз, видно, уверовав в собственную безнаказанность, он оставался в зоне эфира целых тридцать пять минут.

Полковник Мишин подошел к карте и проследил пути перемещения передатчика. Даже не удивился, когда обнаружил, что точки радиоэфира в точности совпадают с железной дорогой по маршруту Вязьма — Ржев. Не иначе как диверсант вел передачу с поезда.

Подняв трубку фронтового телефона, полковник Мишин спросил:

— Что-нибудь по дешифровке последней радиограммы имеется?

— Делаем все возможное, товарищ полковник, — ответил лейтенант связи Леонид Никонов. — Но в этот раз радист вышел на другой волне и поменял шифр. Кое-какую работу мы уже проделали. Уже сейчас могу сказать, что в своей радиограмме они упоминали товарища Сталина.

— Что?! — невольно воскликнул Мишин. — Вы уверены?

— Вне всякого сомнения.

— Когда вы можете расшифровать радиограмму полностью?

— Группы цифр шифрованной радиограммы очень сложные, здесь нужно время, чтобы…

— Ускорьте дешифровку радиоперехватов! — гаркнул полковник.

— Попробуем сделать, товарищ полковник, — ответил начальник радиопеленгаторного пункта. — Но нам нужна помощь лучших дешифровщиков, а они сейчас заняты другой работой.

— Что вам для этого нужно?

— Нам нужен приказ начальника военной контрразведки фронта о подключении дешифровщиков к нашей работе.

— Считайте, что вы его уже получили. У вас еще что-нибудь есть?

— Нет.

— Тогда немедленно приступайте!

— Понял.

Закончив разговор, полковник Мишин поднял трубку ВЧ-связи.

— Соедините меня с Зелениным.

— Слушаю вас, — раздался командный голос начальника контрразведки Западного фронта.

— Товарищ генерал-майор, перехвачена немецкая радиограмма…

— Та-ак, что в ней?

— Полной расшифровки нет, но в ней упоминается товарищ Сталин. Нам нужны сильные дешифровщики, чтобы довести дела до конца, но они сейчас заняты другой работой.

— Кто именно занимается дешифровкой?

— Лейтенант Никонов.

— Хорошо, я вас понял. Сейчас же отдам приказ о переводе дешифровщиков в группу Никонова. Держите меня в курсе. — Генерал-майор положил трубку.

* * *

Разгладив листок бумаги, Тимофей макнул перо в чернильницу и принялся дописывать письмо. Концовка отчего-то не заладилась. Писать о личном не хотелось, каждое из отправленных писем будет перечитано цензурой, а на треугольнике будет поставлена соответствующая печать о прочтении. С одной стороны, такое распоряжение было оправданно — любой из бойцов мог случайно проговориться в письме о предстоящем наступлении или о том, чего гражданским лицам знать было не положено. Но с другой стороны, очень не хотелось, чтобы кто-то перечитывал сокровенное, адресованное любимой женщине. А потому слова получались суховатыми и такими же казенными, какие бывают только на бланке квитанции.

Прозвеневший звонок заставил отложить ручку в сторону. Подняв трубку, Тимофей Романцев привычно представился.

— Вот что, Романцев, езжай немедленно в Мелихово, там отмечен выход передатчика в эфир, разберись, в чем там дело!

— Товарищ полковник, сейчас я занимаюсь делом убитых диверсантов, одному из них удалось скрыться и нужно…

— Послушай, старший лейтенант, я много чем занимаюсь, а однако не прошу у начальства поблажки, когда оно меня нагружает чем-то еще! Так что взял ноги в руки и поскакал! Потом доложишь о выполнении задания!

Связь оборвалась. Тимофей Романцев медленно положил трубку.

После разговора с полковником Мишиным у Тимофея Романцева остался неприятный осадок. Мог бы как-то и поласковее поговорить, сейчас все на нервах, не только он.

Тимофей Романцев выехал в Мелихово на грузовике вместе с отделением автоматчиков контрразведки. Оказалось, что это была совсем крохотная станция, где было три железнодорожных пути, стиснутые с обоих сторон густым лесом. В ней не было ничего примечательного или запоминающегося. Такая же, как и сотни других. На перроне, где могут уместиться всего-то несколько человек, стояла небольшая будка стрелочника.

Постучавшись, Тимофей вошел в будку, где за столом, поглядывая через маленькое окошко на лес, сидел пожилой мужчина, почти старик, и из железной кружки попивал чаек.

Представившись, Романцев спросил:

— Вы дежурный смены?

— Что-то вроде того… И дежурный, и мастер, и стрелочник. Молодежь-то здесь не держится.

— А как вас звать?

— Никанор Данилович Мальцев.

— Вы можете сказать, какой поезд прошел здесь три часа назад?

Старик усмехнулся:

— Задали вы задачку. Это раньше я вам мог сказать с точностью до минуты, какой поезд проходил. А сейчас просто так и не ответишь. Расписание едва ли не каждый день меняется. Да и нет никакого расписания. — Посмотрев в журнал, отвечал: — Сначала две санлетучки прошли, а потом за ними порожняк проскочил. Вот здесь так и написано… Тринадцать ноль пять… Остановился на десять минут. Поездная бригада поменялась. Потом он дальше пошел.

— А кто здесь работал в прошлую смену?..

— Кузьмич работал… Игнат Кузьмич Селиверстов.

— Что это за человек?

— А чего о нем сказать? Обыкновенный, как и все мы.

— Никаких странностей за ним не замечали?

— Ты мне, мил человек, вот что скажи, а у кого сейчас странностей нет? Все-таки сейчас война, кругом сплошное горе! Людям не до улыбок. Каждый по-своему свою беду переживает. Кто-то в себе все носит, а кому-то сил на это не хватает, вот отсюда и странности.

— А вы мудрец.

Старик печально вздохнул и ответил:

— Поживи с мое, тогда тоже мудрым станешь. Хотя одну странность за ним подмечу, в лес он любит ходить. Вроде бы и не рыбак и не охотник. Грибы и ягоды тоже не собирает. И вот ты скажи мне, мил человек, что он там делает?

— Вы его в лесу сами видели или кто-то сказал?

— Сам видел, чего мне о других говорить… Иной раз пойдешь за грибами, а он впереди маячит.

— А вы еще и наблюдательны. А вчера он что делал?

— Вчера у него как раз после ночного дежурства отдых был. Но мужик-то он непоседливый, его все чего-то беспокоит. А встретил я его на Красных буграх с мешком за спиной, — махнул он рукой в сторону соседней станции. — Я ему еще тогда сказал, чего ты по лесу-то шатаешься? А он мне отвечал, что дело у него срочное есть. Спрашиваю, что за дело-то? А он мне и говорит: «Агрегат нужно починить». Я еще тогда удивился, что у него за агрегат такой. Он ведь никогда ни с каким агрегатами дело не имел. Тут мне совсем интересно стало, что за агрегат, спрашиваю. А он отвечает, что от трактора, свояк просил починить. Хотя свояка у него отродясь не было. Да и не общается он ни с кем особо, нелюдимый он.

— А вы случайно не заметили, может, к нему кто-то заходил накануне? Или он разговаривал с кем-нибудь?

— Во время пересменки к нему какой-то майор-железнодорожник подходил. Они немного поговорили, и он ушел.

— Как выглядел этот майор?

— Да такой же, как и ты. Большой! Вот только взгляд у него дурной, тяжелый взгляд.

— А мешок у него был тяжелый? — продолжал допытываться Тимофей.

— Не хочу сказать, что большой, но вот тяжелый — это точно!

— Как выглядел этот агрегат через мешок?

— Что это был за агрегат, сказать не могу, но уж больно на ящик он был похож.

— А где сейчас может быть этот Кузьмич?

— У себя дома, наверное. Отдыхает. Где же ему еще быть?

— А дом его не покажете?

— Ох, нелегкая вас принесла, — в досаде покачал головой старик. — Вы думаете, что я вот так могу встать со своего места и куда-то потопать, чтобы вас уважить? Да с меня потом три шкуры снимут! И даже на мою старость не посмотрят! У нас хоть и не боевой пост, а дело серьезное. А вдруг где рельс лопнет, тогда что? Кто за это будет отвечать? Никанор Данилович! — Расценив молчание Тимофея в свою пользу, добавил многозначительно: — Вот и я о том же… А домишко его недалеко отсюда будет. В небольшой деревушке. Пройдете по «чугунке» метров триста, а там через поле небольшая тропа вниз идет. Вот у речки домик стоит с большим огородом. Вот это и будет хозяйство Кузьмича.

Поблагодарив, Тимофей Романцев вместе с автоматчиками заторопился по железной дороге.

* * *

Деревушка оказалась именно в том месте, где и указывал старик. На недавнюю линию боевого соприкосновения указывали еще не заросшие травой окопы, где стояли два подбитых танка. Один — немецкий, а другой — советский. Теперь им нечего было делить, стояли рядышком на взрыхленной снарядами земле, как два старинных приятеля, у которых было немало общего и которым было о чем поговорить и что повспоминать. Немецкие и советские окопы, тесня нейтральную полосу, близко подступали друг к другу, так что солдаты вражеских армий слышали удары ложек о котелки во время обеда своих противников.

По всему полю были разбросаны расщепленные от блиндажей бревна, будто бы мачты кораблей, выброшенных штормом на берег. На пригорке подле самого хутора паслась лошадь, усиленно разгоняя длинным лохматым хвостом одолевавший ее гнус. Мальчуган лет пяти усердно гонял в огороде козу, покушавшуюся на разросшуюся у плетней капусту. Стояла великолепная тишина, которую едва нарушали отдаленные отголоски эшелонов, проезжавших по железной дороге.

Совсем довоенная идиллия.

И все-таки такая тишина показалась Тимофею Романцеву зловещей. Остановившись у кромки поля, он сказал бойцам:

— Делимся на две группы. Ты, старшина, возьмешь четверых и пойдешь по дороге. Зайдешь через вход. А я с этими бойцами, — показал он на оставшихся троих, — пойду огородами. Попробуем пройти в дом с другой стороны. Постараемся взять его живым. Хотя что-то мне подсказывает, дядька он непростой.

Не скрываясь, на глазах у всей деревни, старшина Захарчук вместе с четверкой бойцов запылили по дороге, выжженной ветром.

Прячась за кустами разросшейся вишни, Тимофей Романцев с автоматчиками заторопился к дому. Во дворе усиленно затявкала собака, предупреждая хозяина о приближении гостей. Раздался сдержанный стук в дверь, и старшина простуженным голосом сообщил:

— Хозяин, открывай! Разговор есть.

Собака продолжала хрипло надрываться, гремя цепью, как вдруг неожиданно в ответ прозвучали три выстрела, заставив старшину крепко матюгнуться.

— За мной! — скомандовал Романцев.

Увидел в окнах мелькнувшую тень и, отрезая путь к отступлению, перескочил через плетень, подмяв под себя кусты малины, и устремился во внутреннюю дверь. Висок обожгла пролетевшая пуля, и Тимофей, невольно пригнувшись, дважды пальнул в ответ.

Со стороны улицы раздался треск, после чего прозвучал удар падающей двери. И дружно, рваной дробью застучали тяжелые солдатские сапоги.

— Брать живым! — заорал Тимофей Романцев, ворвавшись в дом.

Впереди из коридора в комнату метнулся сухощавый мужчина, плотно закрыв за собой дверь. Позади торопились бойцы, перепрыгивая через скамью, опрокидывая стулья, кто-то, бежавший последним, споткнулся об ветхую табуретку, разметав ее по дощечкам, и с громкими матюгами поднялся с пола.

Стараясь не поймать встречную пулю, двое бойцов попытались выбить скамьей дверь. Ее вдруг заклинило, перекосило, совершенно не желая падать, она терпеливо сносила усиливающиеся удары. Наконец, устав сопротивляться грубому насилию, дверь слегка приоткрылась, крепко царапнув свежеструганый пол, и, перекособочившись, расшиблась об стул.

Хозяин сидел за столом и с какой-то равнодушной обреченностью посматривал на ворвавшихся контрразведчиков.

— Вам меня не взять, — неожиданно произнес он через плотно сжатые челюсти и, вскинув руку с пистолетом, прострелил себе правый висок. Голова дернулась от сильнейшего удара. Стенку обрызгало осколками черепа. Опрокинувшись со стула, хозяин упал на пол лицом вниз.

— Ушел, гад! — подскочил к убитому Тимофей Романцев, скрипнув от досады зубами.

Оборвалась еще одна ниточка. И ничего уже не исправишь, придется начинать все сначала. Бойцы стояли подавленные, где-то просчитались, где-то не успели, чего-то не учли. А ведь оставалось-то всего чуть-чуть.

— Ладно, хватит грустить, не тот случай, — сказал Романцев. — Давай разбежались по комнатам, ищем передатчик! Он где-то здесь!

Еще через пятнадцать минут поисков рация была найдена на чердаке под грудой тряпья. Весьма объемная, немецкого производства, сейчас таких не выпускают. В техническом отношении немцы ушли далеко вперед — последнее поколение передатчиков вполовину легче и удобнее. А из этого следует, что в Советский Союз убитый диверсант был заброшен давно. Сумел устроиться на железную дорогу и являлся стационарным наблюдателем, и нужны весьма веские причины, чтобы он пошел на риск и использовал рацию, которая была запеленгована еще в начале войны советской контрразведкой. Что же такого он передал в абвер?

— Что делать, товарищ старший лейтенант? — подошел к Романцеву старшина.

— Едем на станцию, там есть телефон… Должны же мы выяснить, что же это за таинственный майор. А ты и еще трое бойцов, — показал он на стоявших рядом автоматчиков, — останетесь пока здесь, на случай, если кто-то подойдет.

* * *

В кабинет полковника Мишина постучали, и хорошенький младший лейтенант с романтической фамилией Рождественская из шифровального отдела принесла запечатанный конверт с пометкой «Секретно. Срочно».

— Сказали передать на словах, что шифровка «Особой важности».

— Хорошо. Можете идти, — произнес полковник.

Оставшись в одиночестве, полковник вскрыл конверт. Эта была расшифровка немецкой радиограммы:

«Доктору. Оперативными данными установлено, что в ближайшие часы во Ржев прибудет спецпоезд Сталина. Поезд состоит из старого паровоза, трех пассажирских вагонов и шести вагонов с песком и дровами. Еще имеются две бронированные платформы, на которых установлены зенитные установки. В район Ржева нужно срочно отправить бомбардировщики и разбомбить железнодорожный узел. Другой возможности уничтожить Сталина может не представиться. Макар».

Подняв трубку ВЧ-связи, полковник Мишин произнес:

— Соедините меня с комиссаром второго ранга Серовым…

— Подождите минуту, — ответила связистка. — Через некоторое время она произнесла: — Его нет на месте, где он может быть?

— Позвоните в Гжатск, в штаб Западного или Калининского фронта, в отделы НКВД, куда угодно, но вы должны отыскать его в течение нескольких минут! Это важно!

— Хорошо, попробуем что-нибудь сделать. Оставайтесь на связи. Мы перезвоним.

— Я подожду.

Положив трубку, Мишин вытащил из пачки «Беломорканала» папиросу и слегка подрагивающими пальцами зажег спичку. Телефонный звонок прозвенел в тот самый момент, когда он делал первую глубокую затяжку. Нервно затушив папиросу, он подскочил к телефонному аппарату:

— Слушаю вас, полковник, — узнал Мишин голос комиссара второго ранга.

— Товарищ заместитель министра, нами была перехвачена немецкая шифровка. В ней говорится о том, что немцы во время приезда товарища Сталина во Ржев будут бомбить станцию. Приметы спецпоезда им известны. Нужно сделать все возможное, чтобы спецпоезд товарища Сталина в город не попал. По нашему мнению, лучше всего поместить его в каком-нибудь безопасном месте подальше от Ржева…

— Спасибо, полковник.

— Служу Советскому Союзу.

Полковник Мишин устало положил трубку, вот только облегчения не почувствовал.

Глава 28

4 августа. Калининский фронт. Деревня Хорошево

— У нас все девчата бывалые, — громким голосом сообщил командир ночного бомбардировочного авиационного полка, единственный мужчина на добрую сотню девушек-летчиц. — У каждой из них за сто боевых вылетов. Вы знаете, как немцы называют наших девушек?

— И как же? — улыбнулся Иван Серов, посмотрев на статного полковника.

Стройный, как античный бог, высокий, с крепким, будто бы высеченным из мрамора лицом, он производил весьма благоприятное впечатление. Наверняка в него была влюблена половина полка.

— «Ночные ведьмы»! — с некоторым ликованием воскликнул полковник. — Немцы просто ужас как боятся наших девушек! — С распрямленной спиной, статный, он вышагивал по летному полю, как по плацу. — Обычно они подлетают к объекту неслышно, а потом шарах по нему бомбами! И от него только пламя остается! Вот вчера, например, наша умница, наша красавица старший лейтенант Сонечка Герасимова подлетела на железнодорожный узел Лукашево под Смоленском и просто вдребезги разбила эшелон с немецкой техникой!

Хрупкие, собственно, как и сами девушки, самолеты «У-2» выстроились на краю взлетного поля, как если бы приветствовали высокого гостя. Подле некоторых самолетов крутились механики, что-то подкручивали, чего-то смазывали. На противоположном конце взлетного поля два крошечных самолета разогревали двигатели.

Вполне деловая обстановка. Мимо, козырнув, прошли четыре девушки в летных шлемофонах, вызвав у статного полковника веселую улыбку. Было понятно, что он любил своих подопечных и относился к ним с теплотой, чего каждой из них не хватало на фронте.

Подошли к «У-2», стоявшему у взлетной полосы. Вполне боевой самолет с неброскими заплатками на крыльях — следы от немецкого крупнокалиберного пулемета. Оставалось удивляться, каким образом столь легковесное воздушное суденышко не разлетелось в воздухе в щепки и не загорелось. Нужно быть по-настоящему мужественным человеком или на время превратиться в «ночную ведьму», чтобы стать пилотом такого самолета.

— Вот на этом самолете вы полетите. Самолет героический, как и его хозяюшка, — с некоторой нежностью в голосе произнес полковник. — А вот и она, — указал он на подошедшую молоденькую белокурую девушку со звездами капитана. На девичьей груди было два ордена Красной Звезды и один Боевого Красного Знамени. — Командир эскадрильи капитан Губарева. — Триста пятьдесят боевых вылетов!

Заглянув в крупные, чуть наивные глаза девушки, Иван Серов ответил широкой улыбкой.

— Никогда не думал, что «ночные ведьмы» могут быть такими белокурыми. Мне казалось, что они все брюнетки.

Полковник вдруг неожиданно рассмеялся:

— А у нас разные есть, товарищ комиссар второго ранга, и рыженькие, и темненькие, и шатенки.

— Теперь я уверен, доберемся без проблем. За какое время долетим до Ржева? — спросил Иван Серов.

— Думаю, что минут за сорок, — ответил полковник. — Тут недалеко. Место второго пилота вас устроит?

— Вполне!

— Вас подсадить или вы сами заберетесь? — пошутила девушка.

— Ничего, как-нибудь справлюсь, — сказал Иван Серов.

Ловко, как если бы неоднократно летал на «У-2», взобрался на место второго пилота.

Девушка заняла свое кресло, надела летный шлемофон. Двигатель завелся, и биплан аккуратно вывернул на взлетную полосу. Коротко пробежавшись по ровному полю, мягко оторвался от земли и, слегка покачивая одиннадцатиметровыми крыльями, устремился по направлению Ржева.

Взобравшись на предельную высоту, туда, где господствуют сильные холодные потоки ветра, биплан, подвластный стихии, то неожиданно взмывал вверх, а то вдруг резко падал вниз, вдавливая Серова в жесткое кресло. Самолет напоминал утлое суденышко в бурлящем море, которое волны подкидывают на самый гребень, после чего с самой кручи швыряют вниз. Кажется, что оно находится всецело во власти водной стихии, но суденышко по-прежнему, невзирая на превратности судьбы, продолжает идти к намеченной цели, и можно не сомневаться, что вскоре она будет достигнута. Временами Иван Александрович посматривал на девушку (а как она чувствует себя в такой болтанке?), но капитан-бомбардировщик действовала умело и уверенно, используя силу ветра в свою пользу.

Через полчаса полета повернулась к Серову и, махнув в сторону рассеивающихся облаков, через которые просматривались разрушенные городские строения, сказала:

— Это Ржев. Скоро на посадку.

Иван Александрович кивнул, чувствуя некоторое облегчение. Пролетели над разбитым городом, где не было ни одного уцелевшего здания, а затем, резко развернувшись, самолет полетел в сторону небольшой рощицы, за которой размещался военный аэродром. Едва не задевая крыльями кроны деревьев, пролетели над густыми посадками, а потом плавно, как это может получиться только у легкомоторного самолета, приземлились на взлетное поле.

У самого края поля стояла небольшая группа офицеров, среди которых плотным телосложением выделялся начальник охраны тыла Калининского фронта генерал-майор Зубарев.

— Все! Доставила вас в целости и сохранности, — доложила белокурая капитан, улыбнувшись. — Если что, обращайтесь, товарищ комиссар второго ранга. Наши самолеты надежные, как московское такси!

— Непременно, красавица, — сказал Иван Александрович, почувствовав невероятное облегчение от того, что вся эта болтанка осталась позади.

Заприметив вышедшего из самолета Ивана Александровича, генерал-майор шагнул вперед:

— Разрешите доложить, товарищ комиссар второго ранга!

— Докладывайте!

— Для вашего предварительного осмотра подобрали три домика для товарища Сталина: два в деревне Сутолкино и один в деревне Хорошево.

— И какой из них лучший?

— Тут дело вкуса, товарищ комиссар второго ранга. Два домика находятся в большой деревне, а третий в лесной местности, рядом с небольшой речушкой.

— Посмотрим сначала эти два домика.

— Нам к той машине, — показал Зубарев на «ГАЗ-61», полноприводную легковую машину повышенной проходимости.

Иван Александрович удовлетворенно кивнул, подумав о том, что «ГАЗ-61» один из любимых автомобилей маршала Георгия Жукова. Вполне надежная машина.

Через двадцать минут подкатили к деревне в триста дворов, окна которых по большей части были заколочены. Следы давнего запустения были видны на огородах, густо поросших на плодородной почве сорняками, поднявшимися едва ли не в человеческий рост. Заборы во многих местах повалены, и не было хозяина, чтобы их подправить или подлатать покалеченный осколками сарай. Все мужики бились на различных фронтах. Остались лишь убогие да старые, тихо доживающие свой век на лавках, устроенных подле изб.

Подъехали к аккуратному небольшому срубу с высоким плетнем, выкрашенным ярко-зеленой краской, — по нынешним временам невиданное богатство, так что хозяина безо всяких оговорок можно было бы отнести к зажиточным.

— Останови, — сказал генерал-майор водителю.

Подрулив к дому, водитель заглушил двигатель.

— Смотреть будете, товарищ комиссар второго ранга?

Иван Александрович глянул в окно, выходить не торопился. По одну сторону от дома стоял небольшой овражек, поросший густой лещиной, с переплетенными в вершине длинными суковатыми ветвями, едва пропускавшими дневной свет. По другую сторону — широкая полоска скошенного поля. Далеко не живописный вид. А если исходить из худшего, то глубокий овражек вполне подходящее место для десантирования диверсантов. Еще один минус: изба располагалась вблизи поля. Снайпер может укрыться в первой полосе деревьев и при должном опыте будет простреливать половину деревушки.

— Этот дом не подходит, показывайте следующий.

Второй дом оказался метрах в ста пятидесяти от предыдущего. Не хоромы, конечно, но жилье весьма приличное, стены которого были выложены толстыми еловыми бревнами. Рядом с ним стояли два сожженных дома, из которых, будто бы персты, воздетые к небу, торчали почерневшие печи. Не самая радужная картина. Вряд ли вид из окна добавит настроения Иосифу Виссарионовичу. Стояли перекособоченные сараи с трухлявой древесиной. Люди отсюда ушли давно и, видно, возвращаться не собирались.

— Что произошло в этом доме? — спросил Серов.

— Кулак тут один жил до двадцать девятого года, — охотно откликнулся генерал-майор. — А за день до того, как его должны были раскулачить, поджег свой дом, зарезал всю скотину и сбросил ее в овраг. А сам ушел куда-то со всем семейством. Никто даже и не знает, где он сейчас. Вот с тех пор на эти места никто и не селится. А головешки эти с того самого времени остались, а дом был добротный.

Вышли из машины, подошли к избе. Генерал-майор стоял рядом, с решением комиссара не торопил — пусть осмотрится.

— Похоже, что это здание не жилое.

— В нем сначала была кожевенная фабрика этого кулака. А когда он сбежал и фабрика разорилась, тогда в здании сельсовет разместили. А война началась, так все на фронт ушли и здание пустовало. Но помещение держали в порядке, комнаты чистые, с мебелью. Тут можно место и для охраны товарища Сталина найти.

Повернувшись к Зубареву, комиссар второго ранга сказал:

— Не любит товарищ Сталин сопровождения. Будь его воля, так он бы и вовсе один ходил. А третий дом где? Далеко отсюда?

— Рядышком, километров пять, наверное, будет.

— Вот давай туда и поедем!

Разместились в автомобиле, уверенно выдержавшем крепкими рессорами раму, и Зубарев, явно смущаясь, произнес:

— Только там хозяйка уж больно сварливая. Вы не обращайте на это внимания.

— Не буду, — пообещал Серов.

Приехали в деревню Хорошево, ладненькая деревушка, чистенькая. Совсем довоенная. Верилось с трудом, что среди общей разрухи встречаются такие заповедные места. На окраине деревни ветшали разбитые снарядами два дома, да вот на главной улице осталась большая воронка от снаряда. Но это даже не в счет!

Подъехали к аккуратному небольшому домику, весело посматривающему на дорогу двумя свежевымытыми окнами. Среди прочих пятистенок он выгодно отличался чистотой, почти довоенной опрятностью. В огороде тоже был полный порядок: грядки с репой и огурчиками, будто бы солдаты на параде, были посажены в безукоризненную линию.

Перед окнами произрастал небольшой палисадник, где благоухали высокие кусты роз. Было заметно, что хозяева рачительные и, заботясь о нем, вкладывали не только труд, но и душу. Если где и жить товарищу Сталину, так только в таком доме.

Иван Александрович вышел из машины, приоткрыв калитку, заглянул во двор, чисто подметенный; на аккуратно выложенных камушках не встретишь и соринки. Из курятника задорно, надрывая горло, не иначе как приветствуя гостей, пропел петух. А у метрового деревянного корыта, выдолбленного из могучего ствола, деловито похрюкивал огромный кабан, поедая какую-то темную жижу.

— Хозяйке есть куда переселиться на несколько дней? — спросил Серов у Зубарева, ступавшего следом.

— Через дом брат ее проживает вместе с семьей. Полгода назад пришел с фронта, списали по ранению.

— Показывайте, что за дом, — сказал Иван Александрович, пропуская Зубарева на крыльцо.

Прошли в избу, где их встретила невысокая, средних лет хозяйка с цветастым платком на голове, туго повязанным, настороженно поглядывающая на вошедших.

— Как вас звать, хозяюшка? — весело спросил Иван Серов.

— Мария Федоровна, — отвечала женщина.

— Тут вот какое дело, Мария Федоровна, в вашем доме на несколько дней остановится один генерал…

— Да что же это такое делается, — перебив Серова, запричитала женщина. — При немцах в моем доме полковник жил, а когда наши пришли, так генерала на постой поставили! А когда же мне, бедной бабе, в своем доме жить прикажете?!

— Послушайте, — слегка повысил голос Иван Александрович, — у вас есть где остановиться, вот и поживете у брата пару дней.

— А чего мне его стеснять? У него своя семья имеется, а я хочу в своем доме жить! И не нужно мне никаких генералов! А потом печка у меня засорилась! Этот немецкий полковник, проклятый, всю ее испохабил, а теперь чего мне от генерала ждать?!

— Вот что, — голос Ивана Александровича посуровел, — чтобы через полчаса тебя здесь уже не было!

— Тоже мне раскомандовался тут! — продолжала возмущаться тетка. — Да я до самого товарища Сталина дойду! Так и скажу ему, что из собственного дома бедную бабу выживают!

Иван Александрович захлопнул дверь, вышел на улицу и сказал Зубареву, едва поспевающему за ним:

— Вот вздорная баба!

— Вы, товарищ комиссар второго ранга, с этой бабой будьте поаккуратнее, не хватало еще, чтобы она вой на всю округу устроила.

— Поживет у брата некоторое время, ничего с ней не случится. Я могут быть уверенным?

Иван Серов еще раз посмотрел на избу. Дом определенно хорош, товарищу Сталину в нем будет удобно. Вот, правда, хозяйка сущая мегера!

— Все сделаем как нужно, товарищ комиссар второго ранга, — охотно откликнулся генерал-майор. — Можете не беспокоиться.

— Проведите в дом ВЧ-связь. Пусть солдаты протрут в доме все, полы пусть вымоют, так чтобы повсюду сверкало! Вокруг дома приберут разный мусор. Чтобы ни соринки не осталось!

— Я уже распорядился, займутся сразу, как только отведем хозяйку.

— У нее печь не топит, так, что ли?

— Получается, что так.

— Найдите печника, пусть выложит печь как нужно.

— Сделаем! Знаю я тут одного умельца, третьего дня председателю печь перекладывал. Теперь она дров жрет мало, зато очень жаркая, и пироги получаются очень пышные, — довольно протянул он. Неожиданно улыбнувшись, добавил: — Сам пробовал, когда председатель меня на чай позвал.

— Вот и отлично! Я сейчас еду встречать товарища Сталина, а вы займитесь всем этим и ничего не упускайте. Мелочей в таких делах не бывает! Поставьте охрану у домика. Офицеров не нужно, пусть стоят бойцы, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вокруг деревни поставьте охрану, предупредите, чтобы в глаза не бросалась и вела себя осторожно.

— Есть у меня на примете такие люди — пограничники!

— Вот их и поставьте. И отделение автоматчиков на станцию, я сейчас туда еду!

Кивнув на прощание, Серов сел в «ГАЗ-61».

— Распоряжусь!

— Куда едем, товарищ комиссар второго ранга? — спросил водитель, рыжий молодой мужчина лет тридцати пяти, прежде работавший водителем в Кремле.

— Давай, Смирнов, на железнодорожную станцию. Она далеко отсюда?

— Если по прямой, через лес, то километров восемь будет, а если в объезд, то все пятнадцать. Вот только я бы не советовал через лес. Там грунтовка и колея вся разворочена. Местами мины встречаются. А в объезд по шоссе быстро доберемся.

— Давай по шоссе, — согласился Серов, глянув на часы. Поезд с товарищем Сталиным должен был подойти где-то через час.

Успеть бы, при нынешних-то дорогах!

Проехали через поле, а дальше въехали в деревушку, жившую по местным меркам весьма зажиточно. В каждом доме огороды тянулись на добрую сотню метров, в некоторых дворах копошились перемазанные в грязи кабанчики; встречались буренки, весьма редкое для войны животное, и дважды, подняв головы, дорогу чинно перешли небольшие стайки гусей. Имея понимание, водитель всякий раз притормаживал, с интересом поглядывая на выводок. Под строгой военной формой прятался обыкновенный деревенский парень. Лишь бестолково, ошарашенные звуками работающего двигателя, иногда дорогу с громким кудахтаньем перебегали куры. Совсем обыкновенная деревенская жизнь, каковая была здесь до войны. Вот только жителей было куда меньше и скотина повывелась.

По правую сторону от дороги пожелтевшей полосой растянулось скошенное поле, на котором, выставленные в неправильном порядке, возвышались аккуратные копны сена, где-то прижатые тяжелыми досками, а где-то, от возможного дождя, укрыты ветхим тряпьем и мешковиной.

Дальше начинался лес. С дороги он выглядел непроглядным, глухим, почти непроходимым, но в действительности это было не так. Если верить военным картам, то где-то километрах в четырех от дороги, в глубине чащи, прятались еще две небольшие деревушки.

Вскоре показалась железная дорога: две узкие полоски чугуна, уходящие куда-то в смыкающуюся бесконечность. По обе стороны от дороги, лишь иной раз прерываемые небольшими рощицами, из которых кривыми голубыми ниточками вытекали ручейки, теряющиеся в неглубоких оврагах, желтым цветом разрастались поля.

— Уже подъехали, товарищ комиссар второго ранга, — объявил водитель, сбавляя скорость.

— А где станция-то, Смирнов? — недоуменно спросил Иван Серов, оглядываясь.

— А вот она, — показал водитель на остовы двух небольших зданий, стоявших неподалеку от железнодорожных путей. А далее вдоль путей лишь нагромождение обломков — все, что осталось от некогда крепких строений. Отвечая на недоуменный взгляд Ивана Александровича, продолжил: — Снарядами их разнесло. Три человека погибли: дежурный с двумя обходчиками. Все никак не могут отстроить. Хотя народу в этих местах немного бывает, надобности особой тоже нет.

Машина остановилась неподалеку от скелета зданий.

— А кого мы встречаем, товарищ комиссар второго ранга? — не удержался от вопроса Смирнов.

— Товарища Сталина встречаем. В Хорошево его повезем. Ты ведь, кажется, раньше у него водителем был? — дружески поинтересовался Иван Серов.

Смирнов неожиданно заволновался, на широком лбу проступила обильная испарина, не удержавшись, он вытер ее широким рукавом гимнастерки.

— Так точно, был… — признался водитель. — Только когда это было?.. Давно! Боязно как-то.

Иван Александрович невольно усмехнулся:

— А чего боязно-то? Меня-то ведь ты довез. Или ты думаешь, что товарища Сталина нужно как-то по-особому везти?

— Не по-особому… Но просто я его долго не возил…

— Хорошо, понял тебя, — сказал Серов. — Ты вот что, соберись! Особенно сильно не волнуйся. Представь, что ты не товарища Сталина везешь… а своего близкого приятеля.

Смирнов отрицательно покачал головой:

— Товарищ комиссар второго ранга, не могу…

— Чего не можешь?

— Невозможно представить, чтобы Иосиф Виссарионович… и приятель.

— Ты пока успокойся, походи немного. Только далеко от машины не отдаляйся, а то нам придется тебя вместе с товарищем Сталиным в лесу разыскивать.

Иван Александрович вышел из машины, негромко хлопнув дверцей, и направился в сторону остовов, непонятно для чего торчавших у железной дороги, — особенно в них не посидишь, от дождя тоже не укроют.

Вдоль железнодорожного полотна, в железнодорожной форме, надвинув красную фуражку на самые глаза, прохаживался не то дежурный станции, не то большой чин, прибывший из Ржевска.

Поздоровавшись, Иван Александрович сказал:

— Сейчас через несколько минут здесь пройдет паровоз с тремя пассажирскими вагонами, их нужно остановить.

Железнодорожник внимательно посмотрел на подошедшего человека в сером костюме со значком депутата Верховного Совета СССР на лацкане пиджака и, сдержанно кашлянув, ответил:

— Я не имею права его останавливать, это спецпоезд.

— А для чего вы тогда стоите здесь?

— Обязан проконтролировать его благополучный проезд. В дороге всякое может случиться. Может, помощь какая-то потребуется.

— Все понятно, — кивнул Серов, вспомнив собственное распоряжение, отданное на железную дорогу. — Тогда скажите мне, как экстренно остановить поезд?

Железнодорожник выждал паузу, размышляя, а стоит ли разглашать столь важную государственную тайну непонятному гражданскому, а потом произнес:

— Вот так, — и сделал над головой несколько круговых движений. И, заложив руки за спину, предупредительно отошел в сторону.

Смахнув с головы кепку, Иван Александрович выскочил на железнодорожное полотно и, размахивая ею, зашагал навстречу движущемуся на предельной скорости составу.

Машинист громко и предупредительно просигналил.

— Тормози, чтоб тебя! — невольно выругался Серов, продолжая идти вперед.

Поезд вдруг затормозил, усиленно выбрасывая пар; громко заскрежетали о железо тормоза, и вскоре он остановился, продолжая усиленно и рассерженно пыхтеть раскаленным паром.

— Что там? — открыв дверцу паровоза, громко спросил помощник машиниста у Серова, заторопившегося к составу.

— Ничего, все в порядке. Остановка на десять минут, потом дальше поедете.

Помощник машиниста, совсем мальчишка, удовлетворенно кивнул и спрятался в рубке.

На перрон озадаченно повыпрыгивала охрана и в два кольца оцепила стоявший на путях поезд.

Дверь мягкого вагона открылась, и Серов увидел встревоженного начальника поезда.

— Что там, товарищ комиссар второго ранга? — с беспокойством спросил он. — Что-то на путях случилось?

— Ничего не случилось. Только в Ржев мы не поедем, я товарища Сталина на машине повезу.

— Без охраны? — удивленно спросил начальник поезда.

— Не волнуйтесь, со мной отделение автоматчиков. Вон они подъехали, — показал Серов на грузовик, из которого выскакивали автоматчики.

Поднявшись в мягкий вагон, Серов подошел к купе Сталина и негромко постучался.

— Входите, — услышал он негромкий, с небольшим грузинским акцентом голос Верховного главнокомандующего.

Иван Серов подошел:

— Товарищ Сталин, в Ржев мы не поедем, город разбит, остановиться там негде. Лучше сойти здесь, я специально подъехал сюда на машине, чтобы вас встретить. Поедем в деревню Хорошево.

— Это далеко?

— Не более получаса.

Иосиф Виссарионович внимательно посмотрел на заместителя министра, а потом проговорил равнодушно:

— Если вы так считаете… Вам виднее… Тогда поедем. Сколько у вас в машине места?

— Кроме вас, могут поехать еще два человека.

— Хорошо, — согласился Сталин, поднимая с полки небольшой чемодан, в котором находились его личные вещи. — Тогда подвезем товарищей Жданова и Берия.

— Я распоряжусь, товарищ Сталин!

— Будем надеяться, что деревушка такая же хорошая, как и ее название.

— Я уверен, вам там понравится и местность, и дом, которые мы для вас подобрали.

— Поглядим, — сдержанно ответил Сталин. — Я подойду через несколько минут.

Серов вышел из купе, закрыв за собой дверь. Встретив начальника поезда, почтительно пропустившего комиссара, сказал:

— Скажите Жданову и Берии, что они поедут со Сталиным. Я буду ждать их в машине.

Спрыгнув на гравий, Иван Александрович быстро зашагал к машине, стоявшей неподалеку от разрушенных зданий. Гравий хрустел и трескался под его подошвами. Ноги вязли в сыпучем грунте, затрудняя движение. У машины, нервно покуривая, стоял водитель. Этого еще не хватало, все на нервах!

Бойцы охранения внимательно, не обращая внимания на высокие чины, высыпавшие из вагонов, всматривались в темную полоску леса, произраставшего в отдалении. По другую сторону поезда раскинулось заросшее сорняками поле, пожелтевшее под знойным солнцем.

Где-то в верхней половине груди холодком прошлась тревога. Одиноко стоящий в поле поезд — весьма удобная мишень для бомбардировщиков. Иван Александрович невольно посмотрел на небо. Погода была как никогда летная, на небе ни облачка. Солнце, растопив облака, палило с таким жаром, как если бы хотело испепелить все живое. Немецкие самолеты могут прилететь в любую минуту, и остается надеяться, что этого все-таки не произойдет. Зенитчики на бронированных платформах, заняв свои позиции у орудий, также встревоженно всматривались в бескрайнюю, уходящую куда-то к самым звездам синеву, готовые смертоносным огнем встретить любую цель.

Иван Серов подошел к машине, спросил у водителя, старавшегося держаться бодро:

— Ты готов?

— Готов, товарищ комиссар второго ранга, вот только очень давно не возил товарища Сталина!

Тяжелый случай. Настоящая клиника. Тут не поможет ни окрик, ни ласка, остается надеяться, что в нужную минуту водителю все-таки удастся взять себя в руки.

— Опять ты за свое! Представь, что ты везешь обычного человека. Езжай спокойно, и главное — не гони, — посоветовал заместитель наркома.

— Понял, товарищ комиссар второго ранга!

Ждать пришлось недолго. Скоро по ступеням мягкого вагона в сопровождении Берии и Жданова, держа в правой руке небольшой коричневый кожаный чемодан, спустился Иосиф Виссарионович и уверенно направился к машине, стоявшей в некотором отдалении.

— А где машинист? — неожиданно спросил Сталин, остановившись.

Тотчас привели озадаченного машиниста.

— Что-нибудь не так, товарищ Сталин? — проворно сняв с головы кепку, спросил машинист.

— Все так, дорогой товарищ, — улыбнувшись, произнес Иосиф Виссарионович. — Спасибо вам, довезли до места хорошо. У вас семья есть?

— Жена, дочь, — чуть смутившись, отвечал машинист.

— Подойди сюда, — подозвал Сталин капитана, следовавшего за ним с пакетом в руках. Тот быстро подскочил. — Дай мне пакет. — Капитан послушно протянул бумажный пакет и отступил на шаг. — Ага, апельсины, — заглянул Сталин. — Протянув машинисту пакет, сказал: — Скажешь семье, что это благодарность от товарища Сталина. А мне много не нужно.

Попрощавшись, Верховный пошел дальше.

В простом френче без знаков различия и в галифе, в коротких сапожках, Сталин шел вдоль железной дороги и о чем-то по-приятельски разговаривал со Ждановым. Было заметно, что он получал настоящее наслаждение от прогулки.

— Нам сюда, товарищ Сталин, — показал Иван Серов на «ГАЗ-61», стоявший у платформы. А за остовом здания, будто бы опасаясь осуждения Верховного, стыдливо прятался грузовик с автоматчиками.

Сталин кивнул и направился за Серовым. Заметив водителя, стоявшего у двери, сказал:

— Ага, мой старый знакомый.

— Так точно, товарищ Сталин, — громко ответил Смирнов.

— А я думаю, почему вас нет? Решил, что вы уволились.

Лицо водителя покрылось красными пятнами, унять волнение так и не удалось.

— Не уволился, товарищ Сталин… Просто… Я теперь в резерве.

— Давайте везите нас. — Посмотрев на ясное небо, Иосиф Виссарионович добавил: — Думаю, что если бы немцы знали, где сейчас находится Верховный главнокомандующий, так непременно нагрянули бы с визитом.

— Не переживайте, товарищ Сталин, — устроившись в кресле, заговорил водитель. — Я вас мигом довезу. Даже глазом моргнуть не успеете, как на месте окажетесь.

Иван Серов невольно нахмурился, от волнения водитель сделался невероятно словоохотлив. Следовало бы одернуть, но он не мог подыскать подходящего слова, да и момент должен быть подходящий.

— А я и не переживаю, — спокойно сказал Сталин, усаживаясь на заднее сиденье. — Знаю, что все будет в порядке.

С другой стороны, несильно хлопнув дверцей, устроились Берия со Ждановым.

— Товарищ Сталин, я даже не думал, что мне вновь посчастливится вас возить. Спасибо руководству, доверили. Я не подведу… — Водитель повернул ключ, но машина отчего-то закапризничала и не желала заводиться. — Да что ты с ней будешь делать, — озадаченно произнес Смирнов. — Товарищ Сталин, вы не подумайте чего…

— А я и не думаю, — ровно отвечал Иосиф Виссарионович. — Вы, главное, не спешите.

— Даже не знаю, чего она вдруг закапризничала, товарищ Сталин, — продолжал поворачивать ключ водитель.

— А техника, как женщина, она обхождения требует, — продолжал товарищ Сталин. — Вы с ней поласковее, и она ответит вам взаимностью.

— Спасибо за совет, товарищ Сталин… Ну что, родимая, поехали! — Смирнов повернул ключ, и автомобиль, мягко затарахтев, покатился.

— Ну что я говорил! — весело рассмеялся Иосиф Виссарионович.

Глава 29

Фронтовая любовь

Ближайшая железнодорожная военная часть располагалась в пятнадцати километрах. По местным меркам, это вообще ничего. Полтора часа езды на телеге. А в такую погоду, как нынешняя, и вовсе в радость! Природа вокруг задалась, слегка тронутая желтой листвой. Воздух, настоянный на многотравье, был хмельным и задорным, которым и не надышаться. Вдохнул разок полной грудью, а голова уже кругом пошла.

Лето еще не закончилось, стоял зной, какой может быть только в разгар лета. Лишь в кронах берез, рано поддающихся переменам, вкрадывался желтый лист — некая предтеча предстоящей холодной осени. Но все это будет потом, а сейчас старший лейтенант Романцев вертел головой, глазел на природу и думал о том, что немногим удалось любоваться задавшимся нынешним летом.

А на машине пятнадцатикилометровое расстояние и вовсе не заметить, лишь раскурил папироску, перекинулся парой фраз с соседом, а надо уже и выбираться.

Так что таинственный майор при желании мог обернуться всего-то за час и в части его незапланированную отлучку вряд ли кто отметит.

Но чтобы отыскать этого таинственного майора, нужен опознаватель, а потому, не теряя времени, Тимофей Романцев заторопился в сторожку обходчика.

Тимофею повезло, он подошел в тот самый момент, когда старик, уже сдав дежурство сменщику и собрав в вещевой мешок нехитрые пожитки, раскуривал с ним на коротенькой лавке махорку на дорожку.

Широко улыбнувшись, Тимофей Романцев объявил:

— А мы к вам… Здрасте, Никанор Данилович!

Старик невесело глянул на розовощекое лицо молодца и проговорил угрюмо:

— Ты думаешь меня обрадовать, что ли? Мне бы на печь сейчас взобраться да на овчиный полушубок лечь. А вы тут со своими приветствиями. Ох, не к добру!

— Мы же с пониманием, уважим, как полагается, а еще тушенку дадим, хозяйку порадовать.

— Тушенку? — Лицо старика приняло заинтересованное выражение. Было заметно, что деловой подход в разговоре ему понравился. — А не обманешь? — спросил, хитровато прищурившись.

Старик был занятный, чем-то он напоминал ему собственного деда. Такого же ворчливого и недоверчивого. И это ему нравилось. Такое впечатление, что оба старика выползли из одной колыбели. А может, когда они на свет вылупились, время такое было — брюзгливых и предвзятых.

Улыбка старшего лейтенанта сделалась еще шире. Но теперь старика она не раздражала и, кажется, нашла даже понимание.

— Да как же можно?

— Умеешь ты, однако, уговаривать, — пообмяк малость старик. — Я бы даже сказал, что у тебя к этому талант. Поди, с бабами тебе легко бывает, подмигнул разок — и она уже твоя.

Взобрались на веселую ноту. Обоим было интересно, и спрыгивать с ее горбатого хребта покамест не собирались.

— Всякое бывает, — поддержал Тимофей Романцев старика, хитровато прищурившись. — Иной, бывает, и пары слов достаточно, чтобы договориться, а перед другой, как какой-то жеребец гарцуешь, круги наматываешь и все впустую! А потом, работа у меня такая — уговаривать!

Старик вдруг сделался серьезным. Махнув безнадежно рукой, ответил:

— Знаю я вашу работу. Не очень-то вы и разговариваете, хвать за шкирку и в кутузку! Ладно, что у тебя там? — примирительно произнес старик.

— Сейчас мы вместе поедем в железнодорожную часть. Там служат два майора. По нашим данным, один из них тот, что приходил к вашему сменщику.

— А сменщика вы того?.. — вопросительно посмотрел он на Романцева. — Уж больно громкую стрельбу устроили.

— Того… Диверсант он был. Взять живым нам его не удалось, а вот этого нужно взять живым во что бы то ни стало! И вы нам в этом должны помочь.

— Получается, что он тоже шпиён?

— Да.

— Ишь ты, — недоверчиво протянул дед. — Кто бы мог подумать, а с виду такой представительный. И что я должен буду делать?

— Под каким-нибудь подходящим предлогом один из сотрудников вызовет его на улицу, а мы с вами из машины понаблюдаем за ним. И если это действительно он, так вы мне просто скажите.

— А если это он?

— Если он… Дальше уже наше дело.

Старик вздохнул:

— Значит, говорите, банка тушенки?

— Ну какой же ты все-таки, дед, недоверчивый. Не одну, а две банки тушенки получите!

— Две банки, это хорошо… Запас никогда не помешает.

Водитель, заприметив приспущенное колесо, поменял его на запасное. Так что Тимофей со стариком появились в тот самый момент, когда он, крепко сжав челюсти, заворачивал болты.

— Все, давай быстрее завершай свое хозяйство! Едем в Нечаево!

Дружно разместились в автомобиле. Автоматчики спешно позалезли в кузов. И «Виллис», брызнув мелким гравием в разные стороны, заторопился на шоссе.

Подъехали к деревушке. Славная. Тихая. Будто бы и войны не знала. Только дома, там и сям стоявшие заколоченными, красноречиво уверяли, что это не так. Людское горе хлынуло и сюда.

Остановившись неподалеку от крепенького и ладненького сруба, с высоким глухим забором, за которым, услышав шум подъехавшей машины, затявкала собака. Без надрыва, без злости, без остервенения, а для порядка и по обязанности.

Повернувшись к старшине, Романцев сказал:

— Позовешь капитана, скажешь ему, чтобы шел в штаб за предписанием. А Данилыч посмотрит, он это или кто-то другой. — Старик, не прерывая разговора, согласно кивнул. — Если я выйду из машины, то немедленно его задерживайте. И чтобы безо всяких сантиментов — заламывайте ему руки, укладывайте на землю, бейте по роже, если нужно, но обязательно нужно взять его живым! Если же это не он, то я вам просто махну рукой, и разговор на этом закончен.

— А как же предписание? — удивленно спросил старшина.

Тимофей Романцев невольно улыбнулся:

— Не о том ты сейчас думаешь, старшина, можешь свою причину придумать.

— Нет, но все-таки…

— Скажешь, что вы ошиблись, и топайте себе восвояси! Понял?

— Так точно!

— Приступай.

— Возьми с собой трех хлопцев покрепче и разъясни им, что к чему.

— Понял, — с готовностью ответил старшина.

Распахнув широко дверь, он направился к грузовику, спрятавшемуся за соседним домом. Уже через минуту вернулся с тремя рослыми автоматчиками.

Калитка оказалась незапертой — всего-то один хлипенький крючок, что держал хозяйство на запоре. Просунув руку между досок, старшина сбросил крючок и, широко распахнув калитку, ступил на узенькую тропинку, выложенную туфовым известняком, ведущую к крыльцу. Собака запротестовала усиливающимся лаем и двинулась в сторону выхода, волоча за собой тяжелую чугунную цепь. За окном в горнице откинулась занавеска, на мгновение возникло миловидное женское лицо и тотчас скрылось.

— Ну чего ты лаешь? — раздалось из-за двери. В следующую минуту дверь распахнулась, и на пороге предстала хозяйка, крепкая баба лет тридцати пяти с мускулистыми икрами и по-деревенски широкими ступнями. Несколько заискивающе поинтересовалась: — Вам кого?

— Капитан Гнедой здесь проживает? В части сказали, что он ушел на обед.

— Егор Ефимович, — громко крикнула в горницу женщина, — это вас спрашивают.

Старик внимательно всматривался в человека, вышедшего на крыльцо. Высок, широк в плечах, гимнастерка на нем сидела ладно, не придерешься. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — он был из тех людей, что любят военную форму и умеют ее носить. Майор что-то ответил старшине и неодобрительно покачал головой. По нахмурившемуся виду старшего офицера было понятно, что диалог приобретает острый характер. Старшина то и дело посматривал на машину, готовый заломить майору руки, но старик, подслеповато щурившись, не мог определиться с выбором.

Наконец он твердо произнес:

— Не он… Тот поплотнее будет.

— Уверен? — не скрывая разочарования, спросил Романцев.

— Мне что, креститься, что ли? — нахмурился старик. — Сказано же было — не он!

Открыв дверь, Тимофей Романцев махнул старшине рукой, и тот охотно спустился с крыльца. Капитан еще некоторое время постоял у дверей, а потом, озадаченно покачав головой, вошел в дом.

Распахнув дверцу «Виллиса», старшина сел в кресло рядом со старшим лейтенантом.

— Какой колючий попался, я ему говорю, предписание из штаба пришло, забрать его нужно, а он мне говорит: «Устав забыли, старшина? Как положено к старшему по званию обращаться?»

— Ладно, оставь подробности, едем в другую деревушку, она километрах в трех отсюда будет. И чего они в одной деревне не расквартировались? Места, что ли, не хватило на всех? Заводи машину!

«Виллис» тронулся и, избегая раскатанных мест, заторопился из деревни.

— Вот он! — неожиданно встрепенулся старик.

— Где? — удивленно переспросил Тимофей Романцев, посматривая по сторонам. Вокруг не было никакого офицера. Два старика, сидящие на лавочке подле дома, да мужчина, в стареньких портах, топающий по полю.

— Вон тот! — едва не закричал старик. — По тропе топает!

— В гражданском? — удивился Тимофей Романцев.

— Он самый!

По узкой тропочке, протоптанной косарями, в сторону леса торопливым шагом направлялся мужчина; одет он был в широкие полосатые штаны и в темный, несмотря на августовскую жару, пиджак. Голову от жары прикрывала кепка с козырьком, длинные ноги были обуты в стоптанные ботинки; за плечами вещмешок. На вид ладный, без каких бы то ни было изъянов — такому только пулемет на передовой таскать да с матерным ором бросаться на вражеский бруствер. Повстречать столь ладного человека в гражданской одежде во время войны большая редкость. Пожалуй, что в этом и заключалась самая большая странность.

А еще спина. Не такая, что бывает у мужиков, натруженных крестьянским трудом, работающих на пашне, а у молодцев, большую половину жизни прошагавших по плацу.

— Давай к нему! — скомандовал Романцев.

— Понял, — отозвался водитель и, нажав на педаль газа, устремился по полю.

Диверсант не мог не слышать звука приближающейся машины, но продолжал шагать уверенно, рассыпая тяжелыми ботинками в крошку спекшиеся на дороге комки грязи. Через полсотни метров начиналась небольшая низина, коридором уходившая к лесу. Опустившись на несколько метров, он не будет виден, а там может извлечь пару гранат и принять встречный бой.

— Останови, — сказал Тимофей Романцев. Едва дождавшись, когда водитель притормозит, выскочил из машины, за ним, столь же поспешно, выпрыгнул старшина.

Грузовик, поотставший на добрую сотню метров, оберегая ходовую, дисциплинированно объезжал глубокие ямы; сбавлял скорость перед колдобинами. В кузове горста бойцов, матерясь и проклиная водителя, глотала дорожную пыль и подлетала на неровностях. Грузовик швыряло и подбрасывало по неезженому полю, будто бы крохотный кораблик в девятибалльный шторм.

Романцев скорым шагом, едва ли не срываясь на бег, устремился наперерез.

— Гражданин, постойте! — крикнул Романцев.

Человек в кепке продолжал движение, придерживая левой рукой вещмешок; правая — свободно болталась вдоль тела. Теперь все внимание было направлено именно на нее, при должной сноровке пистолет из кармана можно извлечь в доли секунды. Предупредительно положив ладонь на кобуру, Тимофей Романцев прокричал:

— Стоять!

Мужчина остановился и недоуменно посмотрел на подошедшего Романцева.

— Вы это мне?

— Вам… Предъявите документы.

— Пожалуйста, — охотно проговорил задержанный и сунул правую ладонь во внутренний карман пиджака.

Хлестким и сильным ударом в челюсть Романцев сбил диверсанта с ног и, еще лежавшего в беспамятстве, скрутил руки за спиной веревкой.

— Ловко это у вас получается, товарищ старший лейтенант, — одобрительно проговорил подошедший старшина. — Сколько раз видел этот ваш трюк, а все не перестаю удивляться.

Сунув руку в карман пиджака, Тимофей выудил «вальтер».

— А что, по-твоему, мне нужно было делать? Лоб, что ли, ему подставлять? — хмуро проговорил Романцев, спрятав в карман пистолет. Ага, а тут что?.. Паспорт… — Раскрыв, прочитал: — На имя Хохлова Петра Васильевича. И справка по ранению имеется, все предусмотрел, гад!

— Тяжелая у вас рука, товарищ старший лейтенант.

— Это только на пользу дела. — Постучав легонько диверсанта по щекам, проговорил: — Поднимайся давай! Чего разлегся? Еще простудишься! — Диверсант открыл глаза. — Вот и славно. Очухался, приятель…

— Что вам от меня надо? — глухо произнес диверсант.

— У меня для тебя скверные новости, Петр Васильевич, ты попал в железные лапы военной контрразведки СМЕРШ.

— Это какое-то недоразумение, — попытался освободить тот руки.

— Не дергайся… Завязано крепко… Обо все этом ты нам подробно расскажешь. Уверяю тебя, в нашем лице ты найдешь благодарных слушателей. — Подоспели автоматчики. — Давай за шкирку этого кабана и в грузовик, — распорядился старший лейтенант. — Вижу, он не особенно торопится.

Диверсанта подхватили под руки и, ломая его сопротивление чувствительными тычками, поволокли к машине.

* * *

Полковник Мишин, попивая горячий чай из жестяной кружки, слушал доклад заместителя. Странное дело, в этой местности совершенно не признавали этого напитка — предпочитали пить квас или компоты. Пили их холодными, почти колодезными, такими, что буквально ломило зубы. Чай в этих местах представлялся едва ли не экзотической редкостью. А потому местные жители поглядывали на полковника, державшего в заскорузлых крепких ладонях едва ли не раскаленную чашку, с откровенным недоумением. Заместитель Мишина пристрастия начальства понимал, потому как сам был завзятый чаевник, но из деликатности отказался от предложенного напитка и лишь иной раз поглядывал на его руки, что любовно, будто бы женщину, поглаживали металлические бока кружки.

— И как там наблюдение?

— Этой ночью ушли двое. Майор Заболотов отправился на ночное дежурство — мы проверили… А вот майор Гнедой пошел куда-то через лес. К сожалению, наблюдатели его потеряли.

— И уже утром заработала рация.

— Так точно! По нашим предположениям — шпион именно он! Я взял на себя ответственность и задержал его. Сейчас он находится в комендатуре.

— Вы его уже допросили?

— Допросили. Все отрицает.

— Приведи его сюда, я сам с ним потолкую. Эх, хорош чаек! Зря отказался.

Валерий Николаевич отпил еще один раскаленный глоток. Заместителю было известно, что пьет он чай совершенно без сахара — следовало быть настоящим ценителем, чтобы нахваливать застоявшуюся горечь.

— Только он того… в ссадинах малость.

— Перестарались, что ли, с задержанием?

— Не хотел идти, упирался. Пришлось применить силу. А такой сильный оказался, и это несмотря на худобу.

Через несколько минут два красноармейца из комендантской роты привели худощавого человека в офицерском обмундировании без погон. Судя по его лицу, досталось ему крепко. Перебитый нос распух, левый глаз основательно заплыл, оставив лишь небольшую щелочку для обзора, а правый, здоровый и оттого выглядевший невероятно огромным, посматривал зло.

— Садись, — спокойно сказал полковник, указав на стул.

Майор Гнедой сел.

— Рассказывай, к кому ходил?

— Мне не о чем рассказывать, — произнес задержанный.

— Если не расскажешь, тогда тебя придется расстрелять!

— Расстреливайте, — равнодушно вымолвил Гнедой. — Теперь мне все равно. Но скажу одно: я не диверсант, а железнодорожник, строитель. Отдайте мне команду наладить переправу через реку — и я сделаю! Прикажите проложить железную дорогу через топь — и она будет проложена!

— А ты думаешь, строитель не может быть диверсантом?

— Товарищ полковник, — вошел в кабинет заместитель, — к вам военврач капитан Климова рвется.

— Что значит — рвется? — недоуменно переспросил полковник Мишин.

— Охрана ее не пускает, объясняют, что у вас срочное дело, а она опять за свое: нужно поговорить с полковником Мишиным.

Полковник Мишин невольно пожал плечами. Капитана медицинской службы Надежду Климову он знал без малого год. Замужем за подполковником Мальковым — весьма толковый офицер, служивший в прифронтовой зоне в тыловом обеспечении. Подобная характеристика Надежде никак не подходила, он знал ее как красивую, внимательную и невероятно сдержанную женщину. Что же такого должно было произойти, чтобы она так себя повела?

— Пропустите ее, — распорядился Мишин, на какое-то время потеряв интерес к задержанному.

В кабинет ворвалась встревоженная Климова и, глянув на связанного майора Гнедого, понуро сидевшего на стуле с завязанными руками, бросилась к нему на шею и, не обращая внимания на стоявших рядом мужчин, принялась усыпать его лицо поцелуями.

— Родненький мой, миленький мой, Степанушка, живой! А я уже думала, что не успею. — По щекам молодой женщины текли слезы. — Мне как сказали, что тебя забрали в СМЕРШ, так я сразу сюда. Какое же это счастье видеть тебя живым. Прости меня!

— Надя, не нужно, ну чего ты, люди ведь кругом, — с нежностью в голосе заговорил старший лейтенант.

Вне всякого сомнения, этих двоих красивых людей связывала большая любовь.

— Что здесь происходит, товарищ капитан медицинской службы? — холодным тоном спросил полковник Мишин.

— Это я виновата во всем, меня арестуйте!

— В чем это во всем? Объясните нам толком.

— Я не могу без него… Степан никакой не диверсант. Прошлую ночь Степан провел со мной. — Нахмурившись, полковник Мишин промолчал. Заместитель вышел, как-то неловко быть свидетелем личной драмы. — Не верите? — с некоторым вызовом спросила женщина. — А хотите, я покажу следы от его поцелуев, — и, не дожидаясь согласия, принялась расстегивать ворот гимнастерки.

— Отставить! — громко произнес полковник, строго посмотрев на женщину. — Капитан Климова, держите себя в руках. И приведите себя в порядок… А то за дверьми неизвестно что подумают.

Женщина достала платок, вытерла со щек слезы и, посмотревшись в крохотное зеркальце, попыталась улыбнуться. Получилось кисловато. Ей потребовалась всего-то минута, чтобы превратиться в прежнюю, сильную и волевую женщину, каковой он знал ее прежде.

— Теперь вы мне поверили, что Степан не диверсант? — спокойным голосом спросила капитан Климова.

— Поверил, — признался полковник Мишин, — доказательства более чем убедительные. Меня, конечно, не интересуют ваши личные отношения, но в военной контрразведке не бывает мелочей. Отсюда вопрос: а муж знает о ваших отношениях с майором Гнедым?

— Нет…

— И как же это вы так?

— Я ничего не могу с собой поделать. — На какой-то миг она вновь превратилась в обычную бабу, которая искала участия и поддержки у более сильного. — Просто так получилось. У меня не было больше сил бороться со своими чувствами. Думаю, что он меня поймет… Вы не расстреляете Степана?

Полковник подошел к майору и развязал ему руки.

— За что же его расстреливать? За любовь, что ли? А ты ничего не сказал, дурень! Мы ведь могли тебя и вправду шлепнуть ни за грош! — невольно осерчал полковник. — Ты думаешь, мне охота грех на душу брать?

Поднявшись, майор Гнедой обнял плачущую от радости женщину. Глаза у обоих светилась счастьем, как если бы встреча состоялась не в кабинете начальника военной контрразведки СМЕРШ, а где-то на деревенском сеновале, вдали от людских глаз.

— Я не мог скомпрометировать замужнюю женщину, — выдержал майор тяжеловатый взгляд полковника.

Тут любовь настоящая, такую не спрячешь. Такая, из-за которой и на смерть можно пойти.

— Все, ступай! Свободен! Разбирайтесь как-нибудь сами со своими проблемами… без военной контрразведки.

Приобняв счастливую женщину, майор Гнедой вывел ее из кабинета. Очень хотелось верить, что ничто не сможет омрачить их счастье и разлучить. Вот только пуля-дура не помешала бы их совместным планам.

Едва постучавшись, в кабинет вошел заместитель. Выглядел он заметно озадаченным.

— Мы тут только что пробили майора Заболотова, в части он не появлялся. Дома тоже его нет.

— Твою мать! — в сердцах выругался полковник, стукнув кулаком по столу. — Это и есть диверсант! Отправить ориентировки по всем КПП, он не мог далеко уйти.

Телефонный звонок прервал разговор. Мишин поднял трубку:

— Слушаю.

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — услышал Мишин голос Романцева.

— Что у тебя там? Что-то долго от тебя вестей не было. Надеюсь, что-то важное?

— Мы взяли диверсанта.

— Какого еще такого диверсанта? — невольно переспросил полковник, посмотрев на застывшего у стола заместителя.

— Майора Заболотова. Он хотел скрыться, но мы его перехватили. Он встречался со связником, но, к сожалению, связника взять живым нам не удалось, крепкий оказался орешек!

— А ты молодец. Где вы находитесь?

— Близ поселка Рубежное, это на полпути к штабу.

— Давай его ко мне!

— Есть! Будем где-то минут через сорок пять, товарищ полковник.

Глава 30

Вы заслужили награду

Адмирал Канарис по обыкновению устроился на любимой кожаной софе и, закурив сигарету, пустил тонкую струйку дыма под самый потолок. На улице было жарко, зато в его кабинете, размещавшемся на верхнем этаже, царила приятная прохлада.

После короткого стука тяжелая высокая дверь, уходящая к самому потолку, отворилась, и в кабинет вошел полковник Эрвин фон Лахоузен. От него благоухало дорогим парфюмом.

— Господин адмирал, получена радиограмма от агента Макара.

— Что там? — подавил раздражение адмирал.

Дым сигареты всегда действовал на него успокаивающе, это те самые минуты, когда ему хотелось побыть наедине с собственными мыслями, и он не любил, когда, пусть даже ненадолго, но прерывали его одиночество.

— Он сообщает, что на железнодорожную станцию Ржев прибывает спецпоезд Сталина.

Не сумев справиться с волнением, Вильгельм Канарис поднялся и прошелся по кабинету.

— Там может быть много составов. Агент указал, как выглядит спецпоезд?

— Так точно. Русские его изрядно замаскировали. К старому паровозу прицеплен один мягкий вагон и два жестких, а вместе с ними еще вагоны с дровами и каким-то прочим хламом. Есть еще две бронированные платформы, на которых установлены зенитные установки.

— Свяжитесь немедленно с генерал-фельдмаршалом бароном Вольфрамом фон Рихтгофен. Пусть его бомбардировщики уничтожат этот спецпоезд. Как только осуществят эту акцию, пусть мне немедленно доложат о выполнении. Я должен буду сообщить фюреру о завершении операции «Хозяин»… И еще вот что, одной эскадрильи, я думаю, будет маловато, пусть задействуют дополнительные резервы. Объясните им, что это тот самый случай, когда каждая сброшенная бомба приближает нашу победу.

— Слушаюсь, господин адмирал!

Полковник ушел. Запах одеколона смешался с запахом дыма.

Этот австрийский аристократ любил все самое лучшее: костюм обязательно итальянского покроя, ботинки предпочитал английские, а вот одеколон непременно французский. Но работать он умел, следовало отдать ему должное, пожалуй, что в своем деле он был одним из лучших. Надо будет как-нибудь поинтересоваться у полковника: откуда у него такие замечательные ботинки, если идет война с англичанами?

Раздражение улетучилось. Подняв трубку, Вильгельм Канарис проговорил:

— Соедините меня с рейхсканцелярией.

* * *

Командир второй группы пятьдесят пятой бомбардировочной эскадрильи капитан Отто Детман получил приказ немедленно вылететь в город Ржев и разбомбить до основания железнодорожный узел. Задаче не удивился, это был его двенадцатый вылет в Ржев, большая часть из которых приходилось на сорок второй год. В последний раз он отбомбился месяц назад. Город был полностью разрушен и производил унылое впечатление. Среди хаоса они отыскали на окраине города три уцелевших здания и разнесли их в пыль, а потому приказ, отданный с полчаса назад, выглядел по меньшей мере странным. Железнодорожный узел тоже был основательно разрушен. Рельсы были буквально скручены в узлы и валялись по всей территории. Если русские что-то и отстроили за последний месяц, то весьма немного, а потому не стоило использовать всю бомбардировочную эскадру.

Генерал-фельдмаршал барон Вольфрам фон Рихтгофен, командующий четвертым воздушным флотом Третьего рейха, построив летчиков на плацу, чего, помнится, за время службу не случалось ни разу, произнес короткую, но пламенную речь о величии Германии, добавив:

— …Возможно, именно вашими руками господь приведет нас сегодня к победе…

Какой именно смысл вкладывал генерал-фельдмаршал в свои слова, сказать было трудно, но они явно не могли относиться к тем развалинам, которые предстояло разбомбить.

Иное дело города Горький и Саратов, где, по данным разведки, размещались важнейшие военные заводы, и каждая сброшенная бомба шла в копилку победы. Так, например, на прошлой неделе они совершили десять ночных налетов на промышленные объекты Ярославля, не потеряв при этом ни одного самолета от атак советских истребителей.

Когда вышли на взлетное поле, командующий подозвал к себе капитана Детмана и негромко сказал:

— На железнодорожном вокзале отыщете старый паровоз с тремя спальными вагонами, там будут еще вагоны с дровами и песком… Разбомбите его в пух и прах! В одном из этих вагонов находится Сталин!

Вылетели из Смоленска и тотчас забрались на предельную высоту. Отто Детман видел, как, не достигнув цели, где-то внизу разрываются артиллерийские снаряды. Помешать выполнить задание могли только советские истребители. Сейчас это были не те летчики, что в самом начале войны, стрелявшие со слишком дальних расстояний, под невыгодным для себя углом, при этом они имели весьма смутное представление о тактике. А в первые месяцы войны они стреляли не по кабинам и двигателям самолета, а по крестам на фюзеляжах, что вызывало невольную улыбку, не принося бомбардировщикам даже малейшего вреда.

Единственное, что отличало советских летчиков от прочих, так это значительное упорство, с которым они навязывали бой. Правда, в последний год они научились достаточно успешно атаковать «Ю-88», но почему-то никогда не штурмовали самолеты одновременно с двух бортов, что значительно повышало шансы на успех. Ведь стрелкам пришлось бы вести оборонительный огонь с противоположных сторон, тем самым значительно уменьшив плотность огня. Конечно, русские научились воевать в воздухе, но тактика боя у них по-прежнему оставалась примитивной, а ночная подготовка летчиков невероятно слабой.

Подлетели ко Ржеву.

Сразу под брюхом с десяток железнодорожных линий собрались в одной точке, подле которых стояло несколько наспех восстановленных одноэтажных зданий. Это был железнодорожный вокзал, на котором скопилось несколько товарняков, груженных лесом. Немного в сторонке два порожняка, один санитарный поезд. И тут среди длинных товарных поездов капитан рассмотрел небольшой состав с паровозом, состоящий из нескольких вагонов. На нем, как и сообщалось, были две бронированные платформы с зенитками.

— Цель обнаружена, — сообщил капитан эскадре и, бросив машину в пике прямо на эшелон, под углом девяноста градусов, положил на него четыре бомбы по пятьсот килограммов каждая. Уже поднимаясь на гору, услышал глухие звуки разрывов, обернулся. Бомбы угодили точно в цель, разметав эшелон в щепки. Совсем рядом в черное небо взметнулось облако копоти, подгоняемое языками пламени. Одна из бомб угодила в цистерну с мазутом. Следом, отвесно пикируя, устремились остальные бомбардировщики, выбирая цели по душе.

Железнодорожный узел полыхал, бросая во все стороны клубы дыма. Хорошая работа. Если в эшелоне кто-то действительно находился, то вряд ли уцелел.

Капитан Отто Детман сделал прощальный круг над вокзалом. Разгрузились точно в цель. Беспомощно и запоздало захлопали зенитки, сотрясая небо многими разрывами.

— Цель поражена, — объявил капитан, — уходим!

Бомбардировщик нырнул в плотное облако. Машину слегка тряхнуло, а крылья, преодолевая сопротивление, продолжали набирать высоту. Поднявшись еще метров на четыреста, нырнул в прозрачную черноту, оставив под крыльями вязкие облака, и, прибавив скорость, устремился на запад.

— Тридцать четвертый, доложите об исполнении задания, — услышал Отто Детман в наушниках голос командира авиационного полка.

— Докладываю. Цель поражена. Возвращаемся на аэродром. Потерь нет.

— Отлично! Поздравляю вас! С вами хочет поговорить генерал-фельдмаршал Вольфрам фон Рихтгофен. — Еще через несколько секунд капитан услышал глуховатый голос командующего: — Буду ходатайствовать перед фюрером о награждении вас «Рыцарским крестом».

— Спасибо за честь, господин генерал-фельдмаршал, но это было не самое трудное задание в моей службе.

— Не скромничайте, вы заслужили награду, — возразил Вольфрам фон Рихтгофен. — Ждем вас в Смоленске.

Глава 31

У нас есть такой план

Деревня Хорошево произвела на Сталина благоприятное впечатление — небольшая, но очень чистенькая и уютная. У входа, дожидаясь Верховного главнокомандующего, стояли два ефрейтора, совсем молодые парни. Каждому из них — не более двадцати лет.

Иосиф Виссарионович по-приятельски кивнул им, как старым добрым знакомым, и, услышав в ответ: «Здравия желаем, товарищ Маршал Советского Союза!» — неодобрительно покачал головой и молча прошел в избу.

Заметив аппарат ВЧ-связи, стоявший на столе, одобрительно кивнул и поднял трубку.

— Мне нужен Ермак, — назвал Сталин псевдоним командующего Калининским фронтом Еременко.

— А кто его спрашивает? — поинтересовалась связистка.

— Скажите, что Иванов беспокоит. Он поймет.

Через минуту раздался голос Еременко:

— Это товарищ Иванов?

Голос был запыхавшимся, как если бы он бежал с противоположного конца фронта.

— Он самый, — громко произнес Сталин. — Вы почему топчетесь на месте? Почему не переходите в наступление? Или вы мне хотите сказать, что перевес в живой силе и технике на стороне немцев?

— Никак нет, товарищ Иванов.

— Нет… Тогда в чем же дело?.. — Не удержался Сталин от крепкого слова. — Мне нужно лично поторапливать вас к наступлению?..

— Товарищ Иванов, район укреплен, а потом…

— Я не хуже вас знаю, что район укреплен, но для вас сложились выгодные условия для нанесения ударов в районе Смоленска и Рославля. Весь Брянский фронт уже ведет успешное наступление на Орловско-Брянском направлении, и левое крыло Западного фронта уже продвинулось вперед. А вы все медлите! Я не вижу причин для такого передыха! Вот что, Ермак, давайте немедленно подъезжайте ко мне в Хорошево, вот здесь и поговорим по-серьезному!..

— Я не знаю точное место, где вы расположились, товарищ Иванов.

— Чтобы вы не заплутали, вас кто-нибудь встретит.

Глянув в окно, Иосиф Виссарионович увидел Серова, стоящего во дворе дома, распахнул оконную створку и произнес:

— Товарищ Серов, пройдите ко мне!

Иван Александрович быстро поднялся в дом, прошел в комнату Сталина и застыл в ожидании.

— Товарищ Серов, тут вот какое дело, сейчас ко мне должен подъехать товарищ Еременко, нужно будет встретить его у деревни. У вас найдется такой человек, который помог бы Еременко?

— Мне, кажется, что лучше всего отправить генерал-майора Зубарева.

— Зубарев, — задумался Сталин. — Это не он начальник охраны тыла фронта? Кажется, генерал-майора он получил в апреле этого года.

— Именно так, товарищ Сталин, — отвечал Серов, даже не удивившись ответу. Высшему командованию было известно о феноменальной памяти Иосифа Виссарионовича. Ему достаточно было прочитать страницу какого-нибудь текста, чтобы запомнить его до последней запятой.

— Что ж, пусть будет Зубарев. Позовите его, хочу с ним познакомиться.

Иван Александрович спустился с крыльца, подле которого стояли ефрейторы, поставленные накануне. Пост офицерский, но заменять их не стали — чего привлекать лишний раз внимание. И так уже деревенские начинают шептаться и поглядывать на пограничников, выставленных вокруг деревни.

Охрана Сталина, выполняя его жесткое распоряжение, продолжала сидеть в вагонах. Только ночью, подалее от посторонних глаз, позволяла себе роскошь немного потоптаться у железнодорожных путей, чтобы выкурить по папироске.

У «Виллиса» среди группы офицеров дородной фигурой выделялся генерал-майор Зубарев, что-то энергично рассказывающий.

— Николай Прокофьевич, можно вас на минуточку?

— Конечно, товарищ заместитель министра, — с готовностью отозвался Зубарев и подошел к Серову.

— Товарищ Сталин распорядился подобрать человека, который мог бы встретить Еременко и проводить его к нему, я рекомендовал вас. Сейчас он хотел бы с вами переговорить.

Зубарев, не страдавший робостью, вдруг неожиданно побледнел, проглотил комок, подступивший к горлу, а потом произнес сдавленно:

— Товарищ заместитель наркома, я еще никогда не видел товарища Сталина.

Иван Александрович широко улыбнулся:

— Вот и представился случай познакомиться.

— А что мне сказать товарищу Сталину?

— Он сам вам скажет, что вы должны сделать. И еще вот что, при обращении к Иосифу Виссарионовичу, не называйте никаких его титулов: ни Верховный главнокомандующий, ни Маршал Советского Союза, ни Генеральный секретарь, он этого не любит. Обращайтесь не иначе как товарищ Сталин. Вам все понятно?

— Понятно, товарищ заместитель министра. Никаких титулов!

Вошли в избу, постучались в небольшую дверь, за которой находилась комната Сталина. Иосиф Виссарионович стоял у окна и курил. Зубарев тяжеловато перевалился через порог и вдруг застыл.

— Товарищ Сталин, вот это и есть генерал-майор Зубарев, — проговорил Иван Александрович, показав на побледневшего Зубарева.

Как-то сразу вдруг встрепенувшись, Николай Прокофьевич, набрав в легкие побольше воздуха, громко, сотрясая своды избы, пророкотал:

— Товарищ Верховный главнокомандующий, Маршал Советского Союза, по вашему приказанию генерал-майор Зубарев прибыл, — и, шагнув влево, громко щелкнул каблуками.

Спрятав улыбку в рыжеватые усы, Иосиф Сталин переложил трубку в левую ладонь и подошел к Зубареву, горделиво задравшему подбородок, протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Зубарев.

Крепко тряхнув руку Иосифу Виссарионовичу, генерал-майор гаркнул во все горло:

— Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!

Еще один шажок в сторону, и громкий щелчок каблуками.

Иосиф Виссарионович неодобрительно посмотрел на стоявшего рядом Серова. Иван Александрович невольно сжал губы, понимая, что впереди его ждет разнос от Сталина.

— Я у вас что хотел спросить, товарищ Зубарев, — мягко проговорил Иосиф Виссарионович. — Знаете ли вы командующего Калининским фронтом товарища Еременко?

— Так точно, товарищ Маршал Советского Союза!

— Очень хорошо, — кивнул Сталин, проходя в глубину комнаты. — Вы можете его встретить у деревни и проводить ко мне?

— Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий, Маршал Советского Союза! — громко и с готовностью отозвался генерал-майор Зубарев, не позабыв при последних словах громко щелкнуть каблуками.

— Уверен, что вы сделаете все правильно, — кивнул Иосиф Виссарионович. — А сейчас идите и встречайте товарища Еременко. Он уже выехал.

— Слушаюсь, товарищ Верховный главнокомандующий, Маршал Советского Союза, — гаркнул Николай Прокофьевич во всю мощь немалых легких.

Едва за Зубаревым закрылась дверь, Иосиф Виссарионович неодобрительно покачал головой и спросил:

— Вы думаете, он понял, что от него требуется?

— Уверен, что все понял, товарищ Сталин. Насколько я его знаю, он очень сообразительный офицер. Можете не сомневаться, Зубарев не подведет.

— Тогда хорошо… А только чего это он все время прыгает? Как балерина! Я такое представление только в Большом театре видел.

— Он очень переволновался, товарищ Сталин, когда разговаривал с вами. Думаю, что он и сам не ожидал от себя подобного.

— Ну, ладно, вы все-таки проконтролируйте, чтобы товарищ Еременко не заплутал и пришел куда нужно.

— Проконтролирую, товарищ Сталин. Разрешите идти?

— Ступайте.

* * *

Минут через двадцать из низкого дубровника выехал тяжелый «ГАЗ-61», за ним, цепляя густо разросшийся чаплыжник, покатил высокий пикап, в котором сидела группа людей, обвешанных кинокамерами и фотоаппаратами.

— А это что еще за новость? — недовольно поморщился Иван Серов. — Что это за народные режиссеры выискались?

— Похоже, что фильм собираются снимать, — подсказал стоявший рядом полковник Шепелев, начальник погранотряда.

— А ну разворачивайтесь и езжайте обратно! — махнул Серов на пикап, намеревавшийся проехать в деревушку.

Машины остановились прямо посреди ромашкового поля. Из «ГАЗ-61» вышел раздосадованный генерал-полковник Еременко.

— Товарищ комиссар второго ранга, так в чем же дело? Это же кинобригада, решили заснять товарища Сталина во фронтовых условиях.

— Не могу, Андрей Иванович, у меня приказ, — возразил Серов. — Никакой публичности!

— Иван Александрович, — взмолился генерал-полковник, тряхнув русым чубом, — так ведь для истории! Для такого дела я лучших кинооператоров и фотографов привез. Ручаюсь тебе, снимут так, как нужно. Товарищу Сталину понравится.

— Сделаем вот как, Андрей Иванович, — произнес комиссар второго ранга. — Ты пока убери свою штабную кинобригаду куда-нибудь с глаз долой, а вот когда договоришься с товарищем Сталиным, тогда их и позовем.

Генерал-полковник неодобрительно крякнул, а потом согласился.

— Договорились. Чего тут еще сделаешь? — Крикнул операторам, продолжавшим стоять на месте: — Езжайте обратно! Если понадобитесь, позовем!

— Пойдемте, Александр Иванович, — поторопил Серов, — товарищ Сталин уже ждет.

— Сегодня он меня очень распекал, — пожаловался Еременко. Серов неопределенно поджал плечами. — Какое сейчас настроение у товарища Сталина?

— Ты же знаешь, Андрей Иванович, товарищ Сталин не распекает просто так, значит, была какая-то причина. А настроение? Рабочее у него настроение, как и всегда!

Подошли к небольшому домику, выкрашенному в веселенький салатный цвет, у входа в который, вытянувшись в полный рост, стояли два солдата. На некотором расстоянии, на дальнем охранении, несли службу еще несколько автоматчиков, цепляя жесткими взглядами каждого подошедшего.

Деревенские, уже зная о прибытии в деревню Сталина, с интересом поглядывали на дом, где он квартировал. Лишь ребятишки, всегда особенно любопытные, норовили пробежать мимо часовых и заглянуть за забор. Девчата, взявшись за руки, тоже старались пройти мимо, поглядывая на молодых офицеров. Жизнь в деревне заметно оживилась. Даже старики, весь год пролежавшие на печи, повылазили из изб, позанимали места на завалинках и, завидев военных, в знак приветствия поднимали клюшки.

Серов с Еременко прошли в дом, где, кроме Сталина, находились еще Жданов с Ворошиловым.

— Здравствуйте, товарищ Еременко, — поздоровался Сталин, протянув вошедшему руку. Некрепко пожал. — Присаживайтесь к столу. — Когда все разместились, продолжил, слегка повысив голос: — А теперь скажите мне, почему ваш фронт не выполняет задание Ставки? Вы уже три месяца как командующий Калининским фронтом, а однако фронт продолжает топтаться на месте.

— Товарищ Сталин, я принял фронт в запущенном состоянии, — бодро заговорил Еременко, — мне пришлось немедленно устранять недостатки. Я ездил по армиям, изучал состояние дел, а также оперативное положение подразделений. Знакомился с командным составом. Ко многим из них у меня были серьезные нарекания, их пришлось понизить в должности, а потом…

— Послушайте Еременко, я говорю не о том, что было три месяца назад, а о том, что вы должны исполнить сейчас. Сейчас проводится заключительная операция на вашем направлении. Воронежский и Степной фронты ведут активные боевые действия, уже перешли в контрнаступление, а Калининский фронт лишь только чаи распивает! Вот я и спрашиваю, почему?

— Товарищ Сталин, левое крыло фронта принимает активное участие в Смоленской операции.

— Я не понимаю, что значит левое крыло, а что значит правое? Мы говорим об общем наступлении по всему фронту. Если не работает правая рука или левая, то это уже инвалид. Вот так и фронт, если он действует одним крылом, то он уже не полноценный, он уже не сможет добиться победы.

— Напротив моего фронта немецкое командование сосредоточило основные свои силы. У противника очень сильные оборонительные рубежи до шести полос. Общая глубина оборонительных укреплений до ста километров…

— А кто вам мешает привлечь дальнюю авиацию, чтобы разбить тяжелыми бомбами укрепрайоны, как это сделал Соколовский? Или вы забыли, в чем заключается ваша задача? Тогда я напомню… Вы должны прорвать участок на духовицинском направлении и вклиниться в оборону противника, тем самым сковать сосредоточенные на этих участках дивизии. Вам все понятно?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Если вы не выполните поставленной задачи в намеченный Ставкой срок, то я сниму вас с должности командующего фронтом, — посуровел Иосиф Виссарионович. — А теперь идите и крепко подумайте над моими словами. А как все основательно продумаете, доложите еще раз!

* * *

Полковник Мишин, докурив папиросу, смял ее о стеклянную пепельницу и тотчас закурил вторую. За прошедшие десять минут он не произнес ни слова, и диверсант, сидевший напротив, заметно нервничал. Затянувшееся молчание не сулило ничего хорошего.

Затем Валерий Николаевич пододвинул к себе кипу бумаг и принялся подписывать документы, разложенные на столе; отдавал распоряжения по телефону. Диверсант для него как бы перестал существовать. В действительности это был психологический трюк, который он использовал неоднократно, и Тимофей Романцев, сидевший на стуле у стены, прекрасно это осознавал.

После затяжного молчания на арестантов порой накатывало желание выговориться, но сегодняшний случай особый.

Наконец полковник сложил папки и, аккуратно завязав тесемки, спросил:

— Ваше настоящее имя?

— Гайдук Стас Михайлович.

— Откуда родом?

— Из Липецкой области.

— Когда стали работать на немецкую разведку? Только давай без вранья! Мы уже много знаем. Договорились? Мы все равно перепроверим и узнаем правду. Если соврал… Расстреляем сразу! Понятно?

— Да.

— А теперь выкладывайте свою душещипательную историю.

— Родом я из Харькова. Был командиром пехотного взвода, на войне с первых дней… Под Минском попал в окружение…

— Где Федор Марчук? — неожиданно прервал полковник.

— Где он находится, я не знаю… — не сразу ответил Гайдук, смешавшись. — Но он сказал, что остановился у какой-то женщины. Но я бы не доверял его словам. Он мог остановиться где-нибудь в офицерском общежитии, документы у него хорошие.

— Что вы должны были передать по рации?

— Он сказал, чтобы я передал в абвер о прибытии Сталина на железнодорожную станцию Ржев.

— Что за человек этот Марчук?

— Он из тех людей, которых посылают на самые сложные задания.

— Сколько раз его перебрасывали за линию фронта?

— Мне известно о пяти таких командировках. Но в действительности их больше… Знаю, что под видом раненого, отступающего с переднего края обороны, он был трижды переброшен на советскую сторону. Два раза вместе с большой группой был заброшен на Кавказ. Там его отряд взорвал мосты стратегического назначения, помешав отступлению частей Красной армии. В другой раз он уничтожил железнодорожный узел где-то под Одессой.

— Какое задание у него сейчас?

— Я могу только догадываться… Скорее всего, устранение Сталина.

— И что, он может справиться с таким заданием?

— Мне иногда кажется, что для такого человека, как Марчук, не существует невозможного.

— Как давно вы его знаете?

— С конца сорок первого года, когда попал в окружение. Тогда на нем была форма капитана Красной армии. Нас в группе было человек сорок, и он сразу взял командование на себя. А еще через сутки он привел нас прямо к немцам… К сборному лагерю, где нас сразу разоружили.

— Как же вы так сдались без боя?

— Это было очень неожиданно… Когда нас окружили немцы, он скомандовал: «Бросайте оружие, иначе всех перебьют». Ну мы и побросали. После сборного лагеря меня перевели в разведывательно-диверсионную школу в местечке Яблонь. Именно там я повстречал Марчука во второй раз. Когда я его там увидел, то понял, что привел он нас к немцам специально. Это я уже позже узнал, что немцы тщательно готовились к войне. Просчитали возможное окружение Красной армии. Вот и засылали к нам в тыл своих людей, один из них был Марчук.

— Чем он там занимался, в школе?

— Преподавал нам диверсионное дело. Было довольно познавательно, приводил много примеров из собственной работы.

— Каким образом он стал служить на немцев?

— Впоследствии я узнал, что он был перебежчиком. Перешел на сторону немцев еще в первые дни войны. Был направлен для проверки в особый офицерский лагерь, находившийся неподалеку от Берлина, в небольшом городишке Луккенвальде. Там его проверили через агентуру, заброшенную в Советский Союз еще задолго до начала войны, и выяснили, что он действительно тот, за кого себя выдает. И отправили в одно из элитных подразделений «Бранденбург-800», а уже оттуда он попал в учебный лагерь полка.

— Вы можете охарактеризовать его как личность?

— Уже само то, что он потом попал не куда-нибудь, а в «Бранденбург-800», говорит само за себя. Просто так в такое подразделение не попадают, каждый из претендентов проходит тщательную идеологическую, физическую и психологическую проверку. Тех, кто не выдерживает этих экзаменов, отправляют обратно в общие лагеря. И нужно много знать и уметь, чтобы удержаться там. Каждый из них должен знать все метолы разведывательно-диверсионный работы, владеть приемами джиу-джитсу, знать радио-, фотодело, автодело и еще многое другое, что пригодилось бы в диверсионном деле. Умение захватывать «языка», организовать повстанческие движения, вести войсковую разведку на передовой линии фронта. Так вот, мне как-то пришлось общаться с командиром батальона капитаном Фатером, где Марчук проходил учебу, по его словам, он был лучший. А то, что касается его личности… Силен, смел, этого у него не отнимешь. Принимает всегда нестандартные решения, которые могут поставить в тупик кого угодно. Мгновенно ориентируется в самой сложной обстановке и принимает единственно верное решение, которое спасает жизнь и ему, и тем, кто находится рядом с ним. В случае опасности, а у него на опасность особый нюх, мгновенно применяет оружие.

— Мы хотим взять его живым, у нас есть к нему разговор. Что можете нам посоветовать?

Стас Гайдук отрицательно покачал головой:

— Боюсь, что это совершенно невозможно. Если у него не будет возможности уничтожить противника, так он тотчас откусит ампулу с ядом, которая у него пришита на отвороте воротника, чтобы его не взяли живым. Он прекрасно знает, что за все то, что он успел натворить на родине, прощения ему не видать.

— Где вы договорились с ним встретиться?

— Завтра… В двадцать третьем квадрате. В двенадцать часов ночи должен будет прилететь самолет, который нас заберет.

— Значит, вы полагаете, что взять живым его невозможно?

— Для того чтобы взять живым, нужно быть хитрее и умнее его. А еще нужно придумать какой-нибудь надежный план, в который бы он поверил.

— У нас есть такой план, — заметил полковник Мишин. — Я вам гарантирую жизнь, если вы поможете нам взять Марчука живым. Вы согласны?

Стас Гайдук сдавленно сглотнул и посмотрел на полковника Мишина:

— Я согласен… Что я должен сделать?

Кивнув в сторону Тимофея Романцева, полковник сказал:

— Старший лейтенант Романцев вам все расскажет.

Глава 32

5 августа. Калининский фронт

Комиссар второго ранга Иван Серов вышел от Сталина и пошел за околицу, чтобы лично проверить выставленные вокруг деревни «секреты».

Офицеры сопровождения стояли близ огородов и о чем-то разговаривали. Стараясь не привлекать к себе внимания, говорили негромко. Личная охрана Сталина, помня его жесткий приказ, продолжала пребывать в вагонах (им следовало посочувствовать). Рота пограничников из войск НКВД, рассредоточившись вокруг деревни, пропускала лишь тех, кто действительно в ней проживал. Мягко, но твердо, не раскрывая сути дела, жителям соседних деревень советовали возвращаться обратно.

Охранение было подходящим. Пограничники знали свое дело, многие из них приняли бой в первые дни войны еще на границе, показав неслыханную стойкость, и теперь топали на запад к своим заставам, где когда-то начинали службу. Умело использовали пологий рельеф: приседали за кочки, сливаясь с землей, занимали позиции у кустов, где и вовсе выглядели невидимыми, в качестве укрытий использовали распадки. И если бы вражий наблюдатель надумал посмотреть охранение, то ему пришлось бы изрядно постараться, чтобы среди густорастущей зелени отыскать пограничников.

Даже Серов, зная о «секретах», дважды проскакивал мимо и невольно напрягался, когда пограничники поднимались в шаге от него. Все по делу, все серьезно. Так что с охранением все было в порядке. Прошелся по выставленному периметру и результатом остался доволен.

Уже повернув к деревне, Иван Александрович увидел полковника погранвойск Шепелева, шедшего со стороны станции.

— Товарищ комиссар второго ранга, разрешите обратиться!

— Что у вас? — приостановился Иван Александрович.

— По радио передали, что наши войска заняли Белгород, — произнес полковник, с трудом сдерживая распирающее его ликование. — И сейчас выбивают фашистов из Орла. — Совсем не по уставу, дрогнувшим голосом продолжил: — Если бы вы знали, как я рад этому! Я ведь сам из Белгорода! В мае сорок первого меня после отпуска на границу с Польшей направили, а тут через месяц война началась.

— Значит, Белгород… Поздравляю! — искренне порадовался за полковника Серов. — Пойдешь домой, своих увидишь.

— Не увижу, товарищ комиссар второго ранга… Бомбой их накрыло, жену и сына, — дрогнувшим голосом сообщил полковник. Стараясь перевести разговор в другое русло, произнес: — В деревне перекрыли все щели, мышь не проскочит! Я тут слышал разговор двух девиц, одна из них убеждала другую, что в деревне остановился товарищ Сталин, будто бы сама его видела. А другая ей не поверила, сказала, что Сталин находится в Москве.

Серов улыбнулся:

— Я бы на ее месте тоже не поверил.

Обратная дорога показалась легкой. Может быть, потому, что вместо груза обязанностей он нес на своих плечах хорошую новость, которая просто окрыляла. Буквально вскочил на крыльцо, едва не столкнувшись с Иосифом Виссарионовичем.

— Куда это вы так? — удивился Иосиф Виссарионович. — На вас это не похоже.

— Товарищ Сталин, по радио только что передали, что наши войска освободили Белгород и выбивают последних фашистов из Орла!

— Хорошая новость, — улыбнулся Иосиф Виссарионович. Повернувшись к сопровождавшему его Еременко, добавил: — Вот так надо воевать! Поучились бы у Степного фронта! А ваш Калининский на месте стоит, только людей напрасно теряем.

— Товарищ Сталин, мы сделаем все возможное, чтобы поддержать начавшееся наступление. Для этого у нас есть и техника, и хорошие командиры. Обещаю вам в ближайшие время взять Смоленск!

— Поглядим, — сдержанно сказал Иосиф Виссарионович, а потом неожиданно спросил: — Товарищ Серов, вы увлекаетесь историей?

— Так точно, товарищ Сталин! Когда я учился в Ленинградской пехотной школе, то предмет история был моим любимым… после военных наук, конечно, — едва улыбнулся комиссар второго ранга. — Историю нам преподавали профессора из университета.

Иосиф Виссарионович одобрительно кивнул:

— Вам повезло, как и мне… Когда я учился в семинарии, у нас были тоже хорошие педагоги… Так вот, нам рассказывали, что при Иване Грозном победу над врагом отмечали перезвоном колоколов. — Иосиф Виссарионович мягко улыбнулся, очевидно припоминая нечто личное. — При Петре Первом фейерверками. Нам нужно тоже отмечать свои победы, придумать что-то свое. Я предлагаю отмечать наши победы в Москве салютом из орудий в честь войсковых соединений, освободивших от немецких захватчиков наши города. Скажем, двенадцать залпов из двадцати четырех орудий. Что вы на это скажете, товарищи?

— Предложение очень хорошее, товарищ Сталин, — энергично подхватил Серов. — Такой салют поднимет людям настроение, а солдатам придаст боевой дух.

— Очень своевременное предложение, товарищ Сталин, — поддержал Еременко. — Думаю, что москвичам понравится новая традиция.

— Тогда я сегодня подпишу приказ, чтобы в честь освобождения Белгорода и Орла, а также войсковых соединений, совершивших этот подвиг, отметить событие салютом. Нам тоже нужно будет отметить это событие… Товарищ Серов, у вас не припрятана еще пара бутылок цинандали? — спросил Сталин.

— Для такого случая обязательно отыщем, товарищ Сталин, — улыбнулся Иван Александрович.

— А вы, оказывается, хитрец, товарищ Серов. Праздник должен быть для всех! В огороде, в кустах смородины, я заметил двух лейтенантов из охраны, а еще за оградой офицеры стояли… Даже не знаю, сколько их там… Дайте охране несколько бутылок водки и организуйте какой-нибудь хорошей закуски. Пусть тоже нашу победу отметят! А потом, глядишь, служба как-то веселее пойдет.

— Не беспокойтесь, товарищ Сталин, сделаем все как полагается.

Прислушавшись к далеким разрывам авиабомб, Иосиф Виссарионович спросил:

— Где это бомбят, никак не могу понять?

— Немецкие бомбардировщики бомбят железнодорожный узел во Ржеве.

— Надеюсь, это никак не помешает нашему возвращению в Москву? Мы завтра выезжаем обратно.

— Никак нет, товарищ Сталин, — уверенно отвечал Иван Александрович. — Железнодорожные пути будут наложены в срок.

— Надеюсь, что так оно и будет, — сказал Сталин и прошел в свою комнату.

Иван Серов подошел к столу, на котором стоял телефон ВЧ-связи, и произнес:

— Соедините меня с начальником транспорта!

Еще через минуту Серов услышал бодрый голос начальника подразделения:

— Товарищ заместитель министра, генерал-майор Лукашев на связи.

— Доложите обстановку.

— Все получилось именно так, как вы и говорили. Собранный состав немецкая авиация приняла за спецсостав товарища Сталина. Они его просто в клочья разнесли!

— Очень хорошо. До утра нужно будет починить все железнодорожные пути. Сделаете?

— Сделаем, товарищ заместитель наркома, для нас это не впервой. Будем работать целую ночь, а с поставленной задачей справимся. Если потребуется дополнительная техника, подгоним! Нехватки в людях тоже не будет.

— Вы должны понять, что не должно быть ни минуты задержки! Если пойдет что-нибудь не так, докладывайте!

* * *

Лес в полуночный час выглядел почти зловещим. Гайдук продрался через молодой ельник, норовивший сорвать с него одежду, расцарапать лицо в кровь, и вышел на просеку. Метров через пятьсот должна быть большая поляна, на которую приземлится самолет.

— Стоять, НКВД. Руки вверх! — неожиданно услышал он глухой строгий голос и в следующую секунду между лопаток почувствовал что-то колючее. Не иначе как ствол оружия. Гайдук невольно остановился, судорожно сглотнув. — Кто таков? Что делаешь в запретной зоне?

Узнав голос Марчука, Стас Гайдук с облегчением выдохнул и опустил руки.

— Ты сдурел, что ли? — невольно выругался он, поворачиваясь. — А если бы я в тебя пальнул, тогда что?

— Хм, как бы ты в меня пальнул с поднятыми руками? А потом, я за тобой уже пятнадцать минут наблюдаю. Шумишь, как лось! Внимание к себе привлекаешь. Хождение по лесу, брат, это целая наука.

— Не доверяешь, что ли?

— Не то чтобы не доверяю, но лишний раз провериться не помешает, может быть, ты хвост привел… Кто тебя знает? Должен же я убедиться, что ты чист.

— А может, СМЕРШ где-то здесь? — предположил Гайдук. — Спрятались за деревьями и нас ждут?

— Не думаю, — возразил Марчук. — Советская контрразведка, конечно, мастера на различные выдумки, но это не тот случай. Я пришел сюда часа три назад и никого не видел. Если бы здесь кто-то появился, так я бы заметил. Я ведь в лесу рос, мне любое дерево об опасности нашептать может. Вот ты пройдешь мимо поломанной веточки и не заметишь, а я ее не пропущу, сразу пойму, кто ее обломил — человек или зверь. А если человек, то какие у него намерения. Так что не переживай, через час нас здесь не будет. Я уже и хворост для костров насобирал, осталось только подпалить, когда время подойдет. Ну чего стоишь? Топаем дальше. Знаешь, в какую сторону?

— В сторону того распадка.

— Вот и веди тогда!

Лес становился все гуще, опасно выставляя навстречу колючие ветки. Приходилось пригибаться и обходить труднопроходимые места. В одном месте чуть не свалились в глубокую яму с рыхлыми глинистыми краями, и только полная луна, отыскавшая брешь в белесых облаках, сумела указать дорогу.

Вышли на огромную поляну, которую со всех сторон теснили многовековые липы. Многотравье колосилось, расцветало и изящно тянулось вверх, густо разрасталось вширь, не давая произрасти семенам деревьев. Лишь отдельные кусты, пробившиеся близ края поляны, сумели отвоевать себе право на существование.

В центре поляны между белоголовыми ромашками, образовав правильный треугольник, стояли три большие охапки хвороста, подпертые сухостоем.

Посмотрев на часы, Федор Марчук сказал:

— Скоро подлетит, давай, поджигаем!

Вытащив портсигар, сделанный из дюраля, он сунул папиросу в уголок рта и закурил. Наклонившись, сунул горящую спичку в сухую траву. Огонь благодарно принялся за лакомство: трава вспыхнула, пустив к небу неряшливое облачко копоти, затрещали обожженные пламенем ветки, и яркий огонь, разрывая ночь длинными языками, устремился к небосводу, всерьез намереваясь пожарить ее разрумянившиеся бока.

Следующие две копны вспыхнули почти одновременно и занялись огнем сильно, ярко, будто бы возгорались наперегонки. Отодвинули в стороны плотный мрак и вогнали его в неровный строй тополей, угрожающе застывших на краю поляны.

— Почему-то Советы молчат, что от Сталина одни щепки остались, — произнес Марчук поглядывая на небо. Оно было безмолвным, темным, если что и нарушало ночную немоту, так это слегка потрескивающие костры.

— Наверное, замену подбирают, — предположил Стас Гайдук.

— Замену? — с интересом посмотрел Марчук на приятеля. — А я смотрю, ты с чувством юмора. Это хорошо… Что-то прежде я не замечал за тобой подобного. Замены Сталину нет и быть не может! Все остальные в сравнении с ним всего лишь лилипуты… Ага, кажется, наш самолет летит, — повернулся он на звук работающих двигателей.

Военно-транспортный самолет, едва не задевая выпущенными шасси макушки деревьев, пролетел над полем, разок качнул крыльями, приветствуя людей, стоящих в центре поля, а потом, развернувшись, пошел на посадку.

— Знаешь, что я сделаю, когда окажусь в Берлине? — мечтательно произнес Марчук. — Напьюсь до чертиков, а потом пойду в свой любимый бордель! Так и буду там жить с неделю со спущенными штанами. — Его сухой смех перекрыл рокот моторов. Выбрав место для посадки, самолет прокатился по полю, разметав ветром от лопастей горящие головешки. Прокатив сотню метров, остановился. Дверь фюзеляжа открылась, и из глубокой темноты кто-то нетерпеливо замахал им рукой.

— Пошли, — поторопил Марчук, все более ускоряя шаг.

Первым по сброшенной лестнице вовнутрь самолета прошел Гайдук, за ним зашагал Марчук. Зачем-то приостановился у самого входа и, обернувшись, будто бы прощаясь, посмотрел на гаснувшие в траве поленья, а потом решительно шагнул в фюзеляж самолета.

— Здравствуй, сосед, — проговорил Тимофей. — Давно не виделись, — шагнул из темноты и в следующее мгновение со всего размаха ударил в лицо Марчука, рухнувшего тотчас на стоявших позади бойцов.

— Тяжелая у вас рука, товарищ старший лейтенант, — проговорил старшина.

— Ничего, так оно вернее. Это не насмерть. — Нащупав на гимнастерке ампулу с ядом, вытащил. — Ага… Вот она.

Старшина сноровисто перевернул Марчука на бок, быстро связал ему руки заготовленной веревкой.

— Все! Теперь он от нас никуда не денется.

Похлестав бесчувственного Марчука по щекам, Захарчук сказал:

— Просыпайся, уже приехали.

Марчук открыл глаза, посмотрел на стоящего рядом Тимофея и отвернулся.

— Выводи! — распорядился Тимофей Романцев. Его строгий взгляд остановился на Стасе Гайдуке, жавшемся к стенке, добавил: — Обоих! Будет о чем поговорить.

* * *

— А теперь давай на дорожку, — предложил Сталин, поднимая бокал с вином. — За победу!

Выпив вино, Сталин мягко поставил бокал на стол.

— Товарищ Сталин, мне бы хотелось с вами сфотографироваться, так сказать, в боевых условиях! — неожиданно предложил Еременко, осмелевший после выпитого бокала вина. Оценив молчание Верховного в свою пользу, добавил: — Вместе со мной приехала кинобригада. Там и фотографы хорошие имеются, и операторы есть. Они лучшие на всем фронте. Да что там на фронте… Такую кинобригаду, как у меня, даже на «Мосфильме» не встретишь!

Иосиф Сталин взял с тарелки кусочек хлеба и, тщательно пережевав, отвечал:

— Мысль очень дельная, Еременко.

— Конечно же, товарищ Сталин, — воодушевившись, подхватил довольный генерал-полковник, широко улыбаясь. — Я прямо сейчас и распоряжусь, чтобы их позвали.

— Не торопитесь, — мягким голосом попридержал генерал-полковника Верховный главнокомандующий.

Андрей Иванович обескураженно опустился на место, в ожидании уставился на Сталина.

— Давайте сделаем так, Еременко, — завтра ваш фронт пойдет в наступление на Смоленск, и я очень надеюсь, что все сложится удачно, вот как только ваш фронт освободит Смоленск, тогда и сфотографируемся. Условимся даже так… Вы мне сразу звоните из Смоленска и говорите: «Товарищ Сталин, приезжайте в Смоленск, город освобожден, давайте с вами сфотографируемся». И я специально приеду в город, чтобы сфотографироваться с вами. Договорились, Еременко?

— Договорились, товарищ Сталин, — ответил Андрей Иванович, стараясь не выдать своего разочарования.

Глава 33

6 августа. В Москву!

Пробило восемь часов утра — время, когда следовало разбудить Сталина. Иосиф Виссарионович лежал, не раздеваясь, поверх одеяла на правом боку, слегка подогнув ноги. Снял лишь только сапоги, которые аккуратно поставил подле кровати. Дышал он глубоко и ровно, слегка посапывая. Будить его было жаль. После секундного колебания Иван Александрович наклонился над Верховным и произнес:

— Товарищ Сталин, вы просили разбудить.

Иосиф Виссарионович пробудился мгновенно, перевернувшись на спину, спросил:

— Уже восемь?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Скажите, чтобы приготовили к завтраку крепкого чая. Можно лимон, если есть.

— Распоряжусь, товарищ Сталин, — сказал Иван Александрович и вышел из комнаты.

Во дворе Серов встретил дежурного майора и передал пожелания Сталина. Выслушав, офицер немедленно заторопился к речке, где располагалась полевая кухня.

Позавтракали быстро, по-деловому. Серов прошел по деревне, проверил посты. Все были на своих местах. Предстоящий отъезд пока их не касался. Пограничники уйдут в самую последнюю очередь.

Подле забора стоял сталинский «Паккард». Возле него прежний шофер заботливо протирал светлой ветошью и без того чистые крылья. Машина сверкала как полированная.

Офицеры готовились к отъезду. Выглядели напряженными, явно нервничали, подобное состояние бывает лишь перед дальней дорогой. Их настроение выдавало лишь количество папирос, выкуренных больше обыкновенного. У грузовика по команде «вольно», спрятавшись в тени, стояло отделение автоматчиков.

Все готовились к отъезду. На станцию уже подогнали спецпоезд, и охрана, разместившись в теплушках, терпеливо дожидалась появления Верховного главнокомандующего. Следовало доложить, что все приготовления закончены и можно выезжать.

Уже шагнув в комнату Сталина, Иван Александрович увидел через оконце, как с речки тягач тащит полевую кухню.

— Можно выезжать, товарищ Сталин. Спецпоезд подошел.

Иосиф Виссарионович согласно кивнул, а потом спросил:

— Что вы дадите хозяйке за наше проживание?

Пожав плечами, Серов отвечал:

— Предложу сто рублей, думаю, что она останется довольна.

Иосиф Виссарионович неодобрительно покачал головой:

— Думаю, что этого будет недостаточно. Отдайте ей продукты, которые здесь остались, — показал он на чулан, где были сложены ящики с тушенкой, крупы, макароны.

— Хорошо, товарищ Сталин, — вынужден был согласиться Серов.

— А что у вас там? — показал Иосиф Виссарионович на картонные коробки, стоявшие подле чулана.

— Фрукты: апельсины, яблоки, груши…

— Оставьте ей и фрукты, — распорядился Верховный главнокомандующий.

Иван Александрович невольно нахмурился.

— Товарищ Сталин, хочу честно признаться, я ей ничего не хотел оставлять.

— Почему? — удивился Иосиф Виссарионович, с любопытством посмотрев на Серова.

— Когда мы этот дом для вас подбирали, так она никого не хотела пускать. Скандал устроила. На всю улицу кричала, дескать, при немцах полковник в моем доме жил, а сейчас какой-то генерал будет жить, а когда же я буду в своем доме жить?

Иосиф Виссарионович весело рассмеялся:

— А хозяйка забавная. Знаете что, отдайте ей еще и вино. Я видел в шкафу три бутылки.

— Хорошо, товарищ Сталин, — лишь вздохнул Иван Александрович.

— Значит, машина уже ждет?

— Так точно, товарищ Сталин, можно выезжать. Я вас провожу до станции, а потом поеду на аэродром и встречу вас в Москве.

— Договорились, товарищ Серов, — согласился Сталин и вышел во двор.

* * *

Минут через тридцать были на железнодорожной станции. Паровоз стоял на парах, тяжело отдуваясь, и ждал команды к отправлению. Оцепление разомкнулось и пропустило тяжелый бронированный «Паккард» к самому вагону в сопровождении грузовика с автоматчиками.

Иосиф Сталин вышел из автомобиля, улыбаясь. По его лицу было заметно, что поездкой он доволен. О чем-то переговорил с Ворошиловым, что-то сказал подошедшему Жданову и, кивнув на прощание Серову, стоявшему здесь же, на платформе, поднялся в вагон.

Загрузилась в вагоны сталинская охрана, вышедшая на перрон размять ноги; следом заторопилось снятое охранение, а когда на платформе осталось всего лишь несколько сопровождающих, паровоз отдал протяжный прощальный гудок и шумно потянул за собой состав.

Иван Александрович сел в «Виллис» и поехал в деревню.

Хозяйку он застал на огороде, собиравшую укроп. Увидев вошедшего Серова, она, слегка робея, подошла.

— Так это же Сталин в доме жил, — едва ли не шепотом проговорила она.

— Именно так, — охотно согласился Иван Александрович.

— Чего же он уехал?.. Я его совсем не выгоняю, пусть дальше себе живет сколько хочет… коли понадобилось. Ну погорячилась малость, с кем не бывает.

Иван Александрович сумел подавить улыбку.

— Я передам ваши слова товарищу Сталину.

— Обязательно передай. Там, в комнате, кто-то мой глиняный горшок разбил, я в нем молоко хранила. А еще миску расколотили… Так ты ему скажи, что я не сержусь, с кем не бывает. Мало ли чего! Пойду на базар, еще куплю, они нынче не такие дорогие.

— Сообщу непременно. Пойдемте в дом, — сказал Серов.

Прошли в комнату, по-армейски прибранную, чистую, уютную, на полу ни пятнышка. Иван Александрович подвел хозяйку к чулану с продуктами и сказал:

— Здесь крупы, мясо, колбасы, фрукты. Все эти продукты товарищ Сталин оставил вам… за причиненные неудобства и в благодарность за постой.

Хозяйка всплеснула руками:

— Мамочка моя, я такого добра сроду не видала. — С некоторым сомнением, очевидно услышав в словах Серова какой-то подвох, переспросила: — Так это все мне или как?

— Это все ваше до самой последней банки.

— Даже и не знаю, как и отблагодарить товарища Сталина, — расчувствовалась хозяйка. — У меня на огороде чеснок растет, самый лучший в деревне! За ним ко мне даже из соседнего села приезжают. Так я могу его надергать, вы ему передадите?

— Как-нибудь в следующий раз, — заверил Серов.

— А в следующий раз, когда у меня товарищ Сталин остановится, так я непременно этого чеснока ему в суп положу.

— Думаю, что товарищ Сталин останется доволен, — с прежней серьезностью продолжал комиссар второго ранга Серов. — Он любит острую кухню.

Попрощавшись с хозяйкой, Иван Александрович уехал на аэродром.

* * *

Ранним утром адмиралу Канарису доложили об уничтожении спецпоезда. По заверению командира летной эскадры, сбросившей бомбы, эшелон разлетелся на мелкие щепки. А то, что от него осталось, вспыхнуло мгновенно. Так что у Сталина и его сопровождения, находившегося в вагонах, не было ни малейшего шанса уцелеть.

Нужно было сообщить о случившемся Гитлеру, но Вильгельм Канарис медлил. Дважды он поднимал трубку с твердым намерением позвонить в рейхсканцелярию, но всякий раз что-то его удерживало — клал ее обратно. О произошедшем русские молчали, и это было странно.

Спешить с сообщением о смерти Сталина не следовало: не исключено, что в этот самый момент тот просто отлучился из поезда и наблюдал со стороны за его разрушениями. С минуты на минуту разведка должна будет или опровергнуть, или подтвердить гибель Сталина.

С момента бомбардировки как-то незаметно минуло еще два часа. Фронт русских, если верить заверениям командующих, тоже как-то незаметно притих. Не связано ли это затишье как-то со смертью Сталина?

Очень даже может быть…

В этом случае невероятным успехом следует наслаждаться в одиночестве. А затем пусть об этом грандиозном событии узнают и остальные. Достав из шкафа бутылку французского коньяка, адмирал Канарис налил в рюмку темно-коричневую благоухающую жидкость, пахнущую древесно-ванильными ароматами. Неожиданно дверь открылась, и в кабинет вошел Альфред Розенберг, рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий, с которым у адмирала сложились приятельские отношения.

— Не рановато ли для коньяка, Вильгельм? — спросил рейхсминистр.

— Имеется повод, — ответил адмирал Канарис.

— И какой же? — Альфред Розенберг устроился в кресле напротив.

Адмирал Канарис достал вторую рюмку и наполнил ее коньяком. Французы скверные вояки, но в винах они знают толк. Розенберг взял рюмку и вдохнул пряный аромат.

— Мне сообщили о том, что эскадра бомбардировщиков разбомбила спецпоезд, в котором ехал Сталин.

Рейхсминистр едва улыбнулся:

— У меня другие сведения.

— Какие же?

— Давайте включим радио.

Адмирал подошел к приемнику и повернул ручку. Комнату тотчас заполнил уверенный сильный мужской голос, четко выговаривающий каждое слово; говорил он на русском. Даже не зная слов, можно было понять, что диктор сообщал о чем-то значительном, о таком, отчего мурашки пробегали по коже.

— И что же он сказал? — спросил адмирал Канарис, когда голос смолк. — Кажется, вы знаете русский?

Рейхсминистр громко рассмеялся:

— Дорогой Фридрих, только не надо относить меня к русским шпионам. Наверняка где-то в ваших тайных архивах пылится мое дело и там сказано, что мой второй родной язык — русский! Вам ли не знать, что родился я в Ревеле, учился в Риге, а высшее образование получил в Московском высшем техническом училище…

Адмирал Канарис качнул головой:

— Я в курсе вашей биографии, образование вы получили по специальности инженер-строитель.

— Все так… А голос, что вы слышите, принадлежит диктору Юдке Берковичу Левитану, кстати, еврею… Фюрер как-то обмолвился, что первым, кого он вздернет на виселицу, когда возьмет Москву, будет именно Левитан.

Вильгельм Канарис хмыкнул:

— Судя по всему, кончина этого бедного еврея откладывается на неопределенное время. И все-таки, чего он там наговорил?

— А он сказал о том, что войска Шестьдесят девятой и соединения Седьмой гвардейской армии Степного фронта штурмом овладели Белгородом. И в этот же день после напряженных уличных боев был освобожден город Орел. И по приказу Верховного главнокомандующего Сталина в городе Москве в честь знаменательной победы советской армии будет произведен артиллерийский салют.

— Проклятье! — невольно выругался Канарис.

— Надеюсь, вы не позвонили в рейхсканцелярию, чтобы сообщить… так сказать, важную новость о кончине Сталина?

— Не успел, — глухо произнес адмирал.

— Хочу сказать вам по секрету, что фюрер в последнее время высказывается негативно о вашей работе. Собственно, я пришел затем, чтобы предупредить вас… Есть вещи, которые не следует говорить по телефону… даже главе разведывательного ведомства. Кстати, сам Левитан уроженец Белгородской области, а потому он особенно эмоционально говорил об освобождении Белгорода. — Выпив коньяк одним махом, рейхсминистр сказал: — А коньяк великолепный!

— Вы пьете коньяк как русский, — сумрачно заметил адмирал Канарис.

— Что поделаешь, я очень долго жил среди русских, так что некоторые их привычки достались и мне, а привычки — такая скверная штука, что передаются быстро, как заразная болезнь.

Попрощавшись, Розенберг вышел из кабинета, оставив Канариса в глубокой задумчивости.

* * *

Подняв со стола узкий вскрытый пакет с сургучовой печатью, Мишин сурово спросил Тимофея:

— Знаешь, что в этом пакете?

Старший лейтенант Романцев невольно напрягся: что же такого в нем может быть?

Разговор принимал драматический оборот. Никаких серьезных грехов он за собой не находил. А ведь каких-то несколько минут назад ему думалось, что его вызывают к начальнику военной контрразведки СМЕРШ лишь затем, чтобы проинструктировать перед очередным заданием.

— Никак нет, товарищ полковник! — браво отвечал Тимофей.

— А вот ты все-таки вспомни, покопайся поглубже в своей памяти, — столь же сурово произнес Валерий Николаевич, не сводя со старшего лейтенанта строгих глаз. — Чего ты на меня ангелом-то смотришь? Грешков, что ли, никаких нет?

— Ничего такого, что могло бы опорочить честь советского офицера и военного контрразведчика, я не совершал, — твердо произнес старший лейтенант Романцев, не отводя взгляда.

— Ты уверен?

— Да!

— Ну тогда слушай, вынужден тебе зачитать, — суровости в голосе полковника прибавилось: — «Старший лейтенант Романцев Тимофей Степанович, старший оперуполномоченный войсковой разведки СМЕРШ 30-й армии приказом № 344 от 5 августа 1943 года направляется в распоряжение ГУКР СМЕРШ для дальнейшего прохождения службы. Начальник Главного управления контрразведки СМЕРШ Наркомата обороны СССР, комиссар ГБ 2-го ранга В.С. Абакумов». Ну что тут скажешь? Поздравляю тебя! — широко улыбнулся полковник, глядя в слегка растерянное лицо Романцева, и протянул широкую ладонь.

— Спасибо, товарищ полковник, — сказал старший лейтенант Романцев, крепко тиснув короткие толстые пальцы. — Не ожидал!

— Немедленно собирай вещи и выезжай! Москва ждать не любит. Не стал чинить препятствия, хотя, — губы полковника плотно сжались, — расставаться с тобой мне жаль! Куда тебя направят, не знаю, но уверен, что ты проявишь себя на любом месте и в любой должности. Работать ты умеешь. И еще вот что, — понизив голос, проговорил полковник, — тут такое дело… чисто житейское, пойми меня правильно… Не знаю, что там у тебя получилось, но к тебе посетительница какая-то пришла. Здесь я тебе ничем не могу помочь. Думаю, что дело серьезное, спровадить ее не в моей власти. Давай разреши эту беду самостоятельно! И… счастливой дороги!

Тимофей Романцев вышел из кабинета полковника и направился в свою комнату, которую делил с тремя такими же старшими лейтенантами. Некоторое время он стоял перед дверью, соображая, чего следует ожидать, а потом решительно распахнул. На стуле у самой стены, положив длинные тонкие ладони на колени, примерной ученицей сидела Зоя.

— Боже мой, Тимофей! — бросилась Зоя к нему на шею. — Почему ты мне не писал? Я вся извелась! Не знала, что и думать.

— Я писал тебе, — обескураженно произнес Романцев, чувствуя тепло жены и не смея расцепить объятия. — Целых десять писем. Серьезно!

— Но я не получила ни одного, — растерянно произнесла девушка.

— Просто я не успел их отправить, — нашелся Тимофей. — Когда ты едешь в Москву?

— Я не успела приехать, а ты меня уже прогоняешь? — обиженно спросила жена.

— Вовсе нет, — улыбнулся Тимофей. — Просто меня направляют в Москву. И если мы уедем прямо сейчас, то подъедем прямо к праздничному салюту!

— Но сначала я бы хотела получить твои письма… Ведь они принадлежат мне.

— Конечно же, тебе! Я расскажу тебе их по дороге, а сейчас нам нужно торопиться, у нас мало времени!

Content

Евгений Сухов
Литерный поезд генералиссимуса

Глава 1 29 июля. Ближняя дача. Важное задание

Глава 2 31 июля. Руки в гору!

Глава 3 31 июля. Город Обоянь. Радиопеленгаторный пункт

Глава 4 Село Покровское. Особист

Глава 5 Тревога

Глава 6 Допрос диверсанта

Глава 7 Шифровка

Глава 8 1 Августа. Оперативная обстановка

Глава 9 1 Августа. Вокзал Кунцево. Отъезд Сталина на Западный фронт

Глава 10 31 Июля. Берлин. Штаб-квартира абвера

Глава 11 Госпиталь. Двойное убийство

Глава 12 2 августа. Гжатск. Сталинская охрана

Глава 13 Гжатск. У меня есть план

Глава 14 Гжатск. Фронтовая дорога

Глава 15 Западный фронт. Любовь — понятие относительное

Глава 16 Теперь он труп

Глава 17 Кукушка осторожная птица

Глава 18 Фрукты для товарища Сталина

Глава 19 В кузове не шалить

Глава 20 1 августа. Юхнова. Западный фронт

Глава 21 Сибирские дивизии — крепче всякого оружия

Глава 22 Недописанное письмо

Глава 23 Задержание

Глава 24 Что здесь произошло?

Глава 25 3 августа. Где сейчас Сталин?

Глава 26 Круг подозреваемых

Глава 27 Станция Нечаево. Таинственный майор

Глава 28 4 августа. Калининский фронт. Деревня Хорошево

Глава 29 Фронтовая любовь

Глава 30 Вы заслужили награду

Глава 31 У нас есть такой план

Глава 32 5 августа. Калининский фронт

Глава 33 6 августа. В Москву!