Грэм Свифт

Материнское воскресенье

Посвящается Кэндис

Ты непременно поедешь на бал!

Давным-давно, еще до того, как мальчики сложили голову на поле брани, а автомобилей стало больше, чем лошадей, и в поместьях Апли и Бичвуд исчезли слуги-мужчины, так что приходилось довольствоваться всего лишь поварихой и горничной, семейство Шерингем владело не только четверкой лошадей, стоявших в отдельных стойлах на конюшне, но и поистине великолепным чистокровным скакуном по имени Фанданго. Этого коня содержали в специальной конюшне близ Ньюбери. Он еще ни разу ни черта не выиграл, но все же служил для семьи как бы некоей индульгенцией, ибо в нем воплощалась надежда на триумфальную победу на традиционных скачках Южной Англии. Согласно договору, мать и отец – которых Пол называл довольно странно: «мои показушники», – владели головой и телом Фанданго, а троим сыновьям, Дику, Фредди и Полу, досталось по ноге.

«А четвертая нога?» – спросите вы. «О, четвертая нога… В том-то все и дело!»

Собственно говоря, бо́льшую часть времени Фанданго было для мальчиков просто именем лошади, которую они даже никогда не видели, но знали, что ее содержат в дорогой конюшне и она, по слухам, прекрасно объезжена. Фанданго продали в 1915-м – Полу тогда как раз исполнилось пятнадцать. «Это было еще до того, как в моей жизни появилась ты, Джей». Но однажды ранним июньским утром – это тоже случилось давным-давно – они всей семьей отправились в довольно странное, показавшееся Полу почти безумным, путешествие с одной-единственной целью: просто полюбоваться своим замечательным скакуном Фанданго и тем, как он галопом носится по безлесным холмам Сассекса. Все они – то есть мать, отец, Дик, Фредди и Пол – стояли у ограды, глядя, как табун лошадей с громоподобным топотом летит прямо на них, потом вдруг резко сворачивает и молнией пролетает мимо. И – кто знает? – возможно, там, у ограды, вместе с ними стоял и еще кто-то, неведомый и невидимый, но тоже из числа заинтересованных лиц. Тот, кому на самом деле и принадлежала четвертая нога Фанданго.

Ее-то ногой тогда точно владел Пол.

Лишь в те мгновения, когда он рассказывал ей об этой поездке, его глаза заволакивала некая туманная пелена, весьма похожая на слезы. И она отчетливо представляла (эти видения не оставят ее и в девяносто лет), что и ей тогда неким чудесным образом удалось поехать вместе с Полом, и они стояли рядом у ограды и смотрели, как Фанданго проносится мимо, расшвыривая копытами землю и сбивая с травы росу. В реальной жизни ей, разумеется, никогда ничего подобного видеть не доводилось, но она легко могла все это себе представить, причем очень отчетливо. Она представляла себе всходящее солнце, красным диском повисшее над серыми холмами, хрусткий от ночного холода воздух и Пола, который угощал ее чем-то из фляжки с серебряной крышечкой, висевшей у него на бедре, и, не особенно скрываясь, лапал ее за задницу.

А сейчас она смотрела, как он бродит туда-сюда по залитой солнечным светом комнате абсолютно голый, если не считать серебряного перстня с печаткой. Она и впоследствии без энтузиазма будет воспринимать слово «жеребец» применительно к мужчинам – и уже тем более не станет охотно этим словом пользоваться. Хотя к Полу-то как раз это слово подходило идеально. Ему было двадцать три, а ей – двадцать два. К нему, пожалуй, еще неплохо подошло бы и слово «породистый», но она тогда подобной терминологией еще не пользовалась и знала только слово «жеребец». Ей тогда еще очень многие слова известны не были. А «породистым» его можно было назвать потому, что в таких семьях, как у него, на первом месте всегда были «порода», «происхождение», а также хорошее воспитание и образование. Хотя реальная цель этого воспитания и образования была не так уж и важна.

Итак, был март 1924 года. Не июнь. Хотя денек и выдался совершенно июньский. И уже, наверное, перевалило за полдень. И окна были распахнуты настежь, и Пол, абсолютно голый, ходил по комнате, залитой солнечным светом, с той же уверенной беспечностью, с какой это делал бы крупный, сильный зверь, не знакомый с одеждой. Это ведь его комната, не так ли? А значит, здесь он может делать все, что ему заблагорассудится. И она не сомневалась, что это именно так. Просто она никогда раньше в его комнате не бывала и, наверное, никогда больше здесь не окажется.

Но сейчас она лежала на его постели тоже совершенно голая.

Итак, это случилось 30 марта 1924 года. Давным-давно. Кружевная тень от кованой оконной решетки, похожая на тень листвы, скользила по телу Пола. Он взял с маленького туалетного столика портсигар, зажигалку и маленькую серебряную пепельницу, а когда он снова повернулся к ней, луч солнца высветил в зарослях темных волос внизу живота его бессильно обвисший сейчас член и яйца, похожие на полупустые, немного липкие мешочки. И она могла сколько угодно на все это смотреть, и он совсем даже не возражал.

Впрочем, и он мог сколько угодно смотреть на нее, обнаженную, раскинувшуюся на постели. На ней сейчас были только дешевенькие серьги – ее единственная пара. Она даже простыней не прикрылась. Мало того, еще и руки за голову закинула, чтобы ей было удобнее смотреть на него, голого. И пусть он тоже на нее смотрит, если хочет. Выражение ее лица словно говорило: «Смотри сколько влезет, наслаждайся!» С некоторых пор у нее довольно часто на лице было написано нечто подобное. «Смотри сколько влезет, наслаждайся!»

А за окнами особняка в блаженной неге раскинулся Йоркшир, окутанный ярко-зеленой дымкой распускающейся листвы и насквозь пронизанный звонким птичьим пением – такой вот благословенный, совершенно июньский денек выдался в марте 1924 года.

Интерес к лошадям у Пола все еще не остыл. То есть он по-прежнему бросал деньги на ветер ради того, чтобы всего лишь полюбоваться породистыми лошадьми. Это был его вариант «экономии» – бросать деньги на ветер. Ведь он уже почти восемь лет имел право распоряжаться деньгами, теоретически полагавшимися троим. Он называл это «мой куш». Но при всем при том старался показать ей, что запросто обошелся бы и без этих денег. И время от времени напоминал ей, что то, чем они с ней занимаются уже почти семь лет, не стоит ему ни гроша. Если, конечно, не учитывать необходимость соблюдать высшую степень секретности, постоянно рискуя и хитря – впрочем, все это они оба научились делать очень хорошо.

Но никогда раньше они не вели себя так, как сегодня. Никогда раньше она не лежала в его постели – у него была довольно просторная, но односпальная кровать, – никогда раньше она не бывала ни в этой комнате, ни в этом доме. Если и это ничего не стоит, значит, это величайший из даров.

Хотя, если бы он снова вздумал говорить, что это ничего ему не стоит, она могла бы напомнить ему о тех временах, когда он совал ей шестипенсовики. А то и три пенса. Так было в самом начале, еще до того, как у них все стало – как бы это выразиться поточнее? – очень серьезно. Впрочем, она бы никогда не осмелилась напоминать ему о тех временах. И уж точно не сейчас. Как не осмелилась бы в разговоре с ним определить их отношения таким словом, как «серьезные».

Он присел на краешек кровати. Провел рукой по ее животу, словно стирая невидимую пыль. Затем пристроил ей на живот зажигалку и пепельницу. Портсигар он по-прежнему держал в руках. Затем достал из портсигара две сигареты и одну вложил в ее уже вытянутые трубочкой губы. Рук из-под головы она так и не вынула. Он сам раскурил сигареты – сперва ей, потом себе. Затем переложил портсигар и зажигалку на прикроватный столик и лег, вытянувшись, с нею рядом, а пепельница так и осталась стоять у нее на животе между пупком и тем, что он теперь, ничуть не церемонясь и даже как-то радостно, называл неприличным словом.

Член, яйца и то самое слово – самые простые, можно сказать, базовые выражения.

Это происходило 30 марта. В воскресенье. В то самое воскресенье, которое носит название Материнского[1].

– Ну что ж, повезло вам, Джейн, денек для этого выдался просто чудесный, – сказал ей утром мистер Нивен, когда она внесла в столовую горячий кофе и тосты.

– Да, сэр, – согласилась она и по– думала: интересно, что он имел в виду? Для чего «для этого»?

– Просто чудесный! – с удовольствием повторил мистер Нивен, словно сам создал этот день и преподнес ей в виде щедрого подарка, затем, обращаясь к миссис Нивен, заметил: – Знаешь, если бы нас заранее предупредили, что будет такая погода, можно было бы распрекрасным образом собрать корзины и устроить пикник. Скажем, у реки, а?

Он предложил это с таким энтузиазмом, сквозь который лишь чуточку просвечивала тоска, что Джейн, ставившей на стол решетку с тостами, даже на мгновение показалось, что планы хозяев прямо сейчас переменятся и они попросят, чтобы они с Милли собрали им корзину для пикника. Хорошо бы еще знать, быстро подумала Джейн, куда эта корзина запропастилась. Да и где они найдут, что в нее положить после столь опрометчивого замечания мистера Нивена. Ведь сегодня все-таки их день.

И тут миссис Нивен сказала:

– Ну что ты, Годфри, какой пикник в марте! – И недоверчиво глянула в сторону окна.

Однако она оказалась неправа. И погода в тот день лишь еще больше разгулялась.

Впрочем, у четы Нивен уже имелись вполне определенные планы, которым хорошая погода могла только способствовать: они собирались поехать на автомобиле в Хенли и встретиться там за ланчем с двумя супружескими парами, Хобдей и Шерингем, в связи с общим для всех неудобством – необходимостью в Материнское воскресенье отпустить всех слуг. Неудобство это, впрочем, возникало всего лишь раз в год и продолжалось недолго, даже не целый день, и господа вполне успешно его преодолевали.

Собственно, идея встретиться – как и приглашение на ланч – исходила от четы Хобдей. Их дочь, Эмма Хобдей, всего через две недели должна была сочетаться браком с Полом Шерингемом. По этому случаю и была предложена совместная поездка и ланч в Хенли: это давало возможность не только спокойно выпить и обсудить грядущее событие, но и решить некое практическое затруднение, связанное с Материнским воскресеньем и отсутствием слуг. А поскольку Нивены были ближайшими друзьями и соседями Шерингемов и готовились к роли почетных гостей на свадьбе их сына (и, разумеется, испытывали в Материнское воскресенье аналогичные сложности со слугами), то и они – во всяком случае, мистер Нивен именно так изложил жене план совместного ланча в Хенли – оказались «втянуты» в подготовку этого знаменательного события.

Вся эта суета была связана с одной совершенно очевидной вещью, которая Джейн давно уже была понятна: на ком бы там Пол Шерингем ни женился, в первую очередь он женится на деньгах. Возможно, он был вынужден так поступить, поскольку к этому времени вполне успешно «расправился» с собственными средствами. Грядущую через две недели пышную свадьбу предстояло оплачивать семейству Хобдей. Но стоило сейчас отмечать событие, которое состоится только через две недели? Только в том случае, если у тебя слишком много денег. Ведь за таким торжественным ланчем никак не обойтись без шампанского. Так что, когда мистер Нивен упомянул о корзине для пикника, он, возможно, размышлял о том, до какой степени можно полагаться на щедрость семейства Хобдей и не придется ли ему выложить некую сумму из собственного кармана.

Но Джейн, пожалуй, было даже приятно, что у семейства Хобдей водятся денежки. К ней самой это не имело ни малейшего отношения, но ей это было приятно. То, что Эмма Хобдей, возможно, сделана из пятифунтовых банкнот, то, что этот брак, возможно, представляет собой некий хитроумный способ получить очередной «куш», – все это было ей приятно или, точнее, утешало ее. Ей не давали покоя все прочие вещи, которые этот брак мог за собой повлечь, – то, насколько Пол, если пользоваться выражением мистера Нивена, мог оказаться «втянутым» в это дело.

А будут ли присутствовать на пресловутом ланче мистер Пол и мисс Хобдей? Джейн, разумеется, не могла спросить об этом прямо, хотя знать это ей было жизненно необходимо. Но мистер Нивен как-то не выразил желания делиться с ней такими подробностями.

– Вы ведь сообщите Милли о том, куда мы направились? Разумеется, это никак не должно сказаться… на ваших собственных планах.

Не часто ему выпадала возможность сказать нечто подобное.

– Конечно, сэр.

– Это просто небольшая пирушка, Джейн. Слет скаутов в Хенли. Встреча вождей племен. Будем надеяться, что погода окажется вполне подходящей.

Она не была уверена, что понимает смысл выражения «слет скаутов», хотя вроде бы оно встречалось ей в какой-то книжке. Впрочем, это явно означало что-то веселое.

– Я тоже надеюсь, сэр, что день выдастся погожим.

И погода оказалась самой что ни на есть подходящей для «слета», и мистер Нивен, каковы бы ни были его опасения и предчувствия, сразу повеселел и сказал, что сам поведет машину. И заявил, что они вполне могут выехать и пораньше, чтобы иметь возможность «поглазеть по сторонам» и насладиться красотой такого чудесного утра. Он явно не собирался звонить в гараж Алфу, который – за достойное вознаграждение – вполне убедительно мог бы сыграть роль личного шофера. Впрочем, как успела заметить Джейн, в последние годы мистеру Нивену стало даже нравиться самому сидеть за рулем. И это удовольствие он, пожалуй, ценил куда выше, чем достойное пребывание на заднем сиденье, когда машину ведет его «личный шофер». Мало того, к самостоятельному вождению машины он относился с каким-то мальчишеским восторгом. И каждый раз повторял с самыми разнообразными интонациями – от хвастовства до откровенных стенаний, – что времена меняются.

А ведь когда-то давным-давно Нивены чаще всего встречались бы с Шерингемами только в церкви во время воскресной службы.

Но теперь «вожди племен» предложили нечто куда более интересное: встречу и ланч на свежем воздухе. Джейн, впрочем, сразу поняла, что это будет именно отель «Георг» в Хенли, а вовсе никакой не пикник на берегу реки. Кстати, этот мартовский день вполне мог оказаться и почти зимним, с холодным порывистым ветром, а может, и со снегом. Однако с самого утра погода стояла совершенно летняя, и миссис Нивен, встав из-за стола, поспешила наверх, чтобы приготовиться к отъезду.

Джейн, разумеется, не могла прямо спросить – хотя момент был очень удобный, поскольку мистер Нивен остался за столом один: «А мисс Хобдей и мистер Пол тоже приедут в Хенли?» Даже если бы подобный вопрос и прозвучал, это было бы расценено как неуместное любопытство служанки. Ведь в последнее время грядущая свадьба, безусловно, была среди слуг главным предметом пересудов и сплетен. И уж, конечно, Джейн никак не могла задать такой вопрос: «Но, если этих двоих с вами не будет, они, наверное, будут заниматься какими-то еще, отдельными, приготовлениями к свадьбе?»

Вряд ли ей самой бы захотелось – будь она половинкой будущей супружеской пары, даже половинкой Пола Шерингема, – за две недели до свадьбы участвовать в подобном «слете скаутов», какой намечался в Хенли, и терпеть бесконечные дурацкие вопросы представителей старшего поколения (которых Пол мог бы назвать – она прямо-таки видела, как он презрительно выговаривает это, не выпуская изо рта сигарету и насмешливо прищурившись, – «тремя парами великих показушников»).

Но, так или иначе, даже если от мистера Нивена она больше ничего и не узнала, перед ней по-прежнему стояла проблема, причем исключительно ее собственная: чем заняться в выходной день. И мистеру Нивену об этой проблеме было известно. И сегодня эта проблема стояла прямо-таки болезненно остро. И установившаяся с самого утра прекрасная погода отнюдь не помогала эту проблему решить. Наоборот – особенно если учесть то, что должно было случиться через две недели, – чудесное утро только усугубляло ситуацию.

Джейн выбирала подходящий момент, чтобы сказать мистеру Нивену, что если они – он и миссис Нивен – не возражают, она бы лучше вообще никуда не поехала, а осталась бы здесь, в Бичвуде, и просто почитала какую-нибудь книжку. Она могла бы, конечно, сказать «свою книжку», но все книги здесь принадлежали мистеру Нивену. Да она могла бы и просто посидеть где-нибудь в саду на солнышке.

Она понимала, что мистер Нивен может только одобрить столь безобидную идею. Он, возможно, даже сочтет эту идею весьма привлекательной. Особенно потому, что в таком случае Джейн будет готова сразу же вновь приступить к своим обязанностям, как только они с миссис Нивен вернутся. На кухне вполне найдется, что поесть. А Милли до отъезда успеет и какой-нибудь сэндвич ей приготовить, чтобы она, если захочет, могла устроить себе собственный «маленький пикничок».

И все могло бы получиться именно так: скамья в уютном уголке возле солнечных часов; шмели, обманутые ранним теплом; магнолия, уже отягощенная плотными бутонами; книга на коленях. Она заранее знала, что это будет за книга.

Итак… она как раз собралась изложить свою идею мистеру Нивену.

Но тут зазвонил телефон, и Джейн поспешила снять трубку – это была одна из ее бесчисленных обязанностей. И душа ее воспарила. Такую фразу часто можно встретить в книгах, и все же порой она очень точно соответствует тому, что испытывает тот или иной человек. В данный момент, например, эти слова полностью соответствовали ощущениям Джейн. Ее душа именно воспарила, точно у героини сентиментального романа, оказавшейся в трудном положении. Воспарила, как те жаворонки в синем небе, трели которых она услышит вскоре, когда будет во весь опор мчаться в Апли, с силой нажимая на педали велосипеда.

Впрочем, она проявила осторожность и громко сказала в трубку тем самым «телефонным» голосом, каким обычно отвечала на звонки, – в нем слышались одновременно и покорность служанки, и гордость королевы: «Да, мадам».

Воздух дрожал от звона церковных колоколов, заглушавших птичье пение. Теплый воздух вливался в открытое окно. Он даже занавески не задернул – хотя бы из простой деликатности по отношению к ней. Да и зачем проявлять по отношению к ней какую-то деликатность? В этом не было ни малейшей необходимости. К тому же окна его комнаты заслоняли густые ветви деревьев, а дальше виднелись только лужайка и посыпанная гравием дорожка. Ну а солнечный свет был просто в восторге от их наготы и с удовольствием срывал флер всякой таинственности с того, чем они занимались, хотя на самом деле это следовало хранить в строжайшей тайне.

И они никогда еще не представали друг перед другом столь обнаженными – ни разу за все эти годы. Годы чего? Как это назвать? Интимными отношениями? Распущенностью?

А сейчас она даже осмелилась думать: «Смотри, смотри! Наслаждайся! Пожирай меня глазами, словно заморскую красавицу, доставленную тебе контрабандой». Впрочем, какая она красавица. У нее вечно красные костяшки пальцев, и ногти неухоженные, обломанные, как часто бывает у служанок. И волосы у нее, должно быть, совершенно растрепались и даже ко лбу прилипли. Однако ею тоже отчасти овладела та высокомерная нескромность, что была так свойственна ему – и сейчас, пожалуй, именно он был слугой, поднесшим ей сигарету.

А ведь всего два часа назад она по телефону называла его «мадам»! Ведь это его голос звучал тогда в трубке, и, хотя у нее от неожиданности даже голова закружилась, ей пришлось моментально взять себя в руки, ибо дверь в ту комнату, где завтракали господа, была открыта, и мистер Нивен все еще жевал тост с мармеладом. Она слушала быстрые, краткие, не допускающие возражений указания Пола и все повторяла: «Да, мадам… Нет, мадам… Ничего страшного, мадам».

И душа ее воспарила. Любуйся мной, наслаждайся. История начинается.

А уже через час она спрыгнула с велосипеда, и он распахнул перед ней парадные двери – именно парадные! – как если бы она была настоящей гостьей, а он старшим лакеем, и они посмеялись над тем, как она по телефону называла его «мадам». Она все повторяла это, и они смеялись, а потом он торжественно ввел ее в дом. «Спасибо, мадам», – сказала она. И он заметил: «Ты просто умница, Джей! Ты это знаешь? Настоящая умница!» Он всегда так хвалил ее – словно открывая ей глаза на то, чего она, пожалуй, и вообразить о себе не могла.

Пожалуй, да, она действительно была умна. Во всяком случае, достаточно умна, чтобы понимать: она умнее, чем он. Ей, например, всегда, особенно на раннем этапе их отношений, легко удавалось его перехитрить. Правда, ему и самому хотелось – и это она тоже понимала, – чтобы она его перехитрила. А иной раз, как ни странно, она даже некоторым образом им командовала. Но говорить об этом или хотя бы предположить вслух нечто подобное было, конечно, нельзя. От подобных внутренних реверансов она так до конца и не избавилась, даже когда ей исполнилось девяносто. Она всегда отдавала должное его царственной властности. В конце концов, ведь это он правил в курятнике, не так ли? И правил там уже почти восемь лет. Именно ему принадлежало право пользоваться там всем. В том числе и ею. О да, у него и во внешности всегда чувствовалась эта царственная властность. Джейн сама помогла ему сформировать привычку этим пользоваться.

Но сегодня, когда он, стоя рядом с ней в вестибюле, назвал ее умницей, это выглядело так, будто он униженно признает собственную очевидную и безнадежную глупость. За парадными дверями вдоль посыпанной гравием дорожки тянулись клумбы-рабатки с великолепными нарциссами, а в глубине холла из огромной стоявшей на столе вазы вздымались ветки какого-то растения с чудесными белыми, почти светящимися, цветами. Затем дверь у нее за спиной захлопнулась, и она осталась наедине с Полом в опустевшем особняке Апли-хаус. Было Материнское воскресенье, одиннадцать часов утра. И Джейн чувствовала, что стала иной, новой, такой, какой ей никогда еще быть не доводилось.

– Кто это звонил, Джейн? – спросил мистер Нивен. Он, должно быть, решил, когда она произнесла слово «мадам», что это миссис Шерингем или даже миссис Хобдей с сообщением об изменившихся планах.

– Ошиблись номером, сэр.

– Вот уж действительно! Да еще в воскресенье, – заметил он. Ей это замечание показалось совершенно бессмысленным.

Затем он глянул на часы, свернул салфетку, церемонно прокашлялся и сказал:

– Ну что ж, Джейн, уберите со стола и можете идти. И Милли тоже. Но пока вы не ушли…

И с этими словами он несколько неуклюже вручил ей полкроны, которые, как она знала, давно уже ждали своей очереди. Подарок, безусловно, заслуживал самого выразительного книксена с ее стороны.

– Спасибо, сэр. Вы очень добры.

– Ну что ж… повезло вам, Джейн, денек для этого просто чудесный, – в который уже раз повторил он, и она снова подумала – пожалуй, даже с легким беспокойством, – что все-таки означают его слова «чудесный для этого».

Однако взгляд мистера Нивена был всего лишь вопросительным, а не пытливым, не изучающим. Затем он поднялся из-за стола, и вид у него сразу стал даже каким-то официальным.

Это вообще-то и впрямь был довольно странный праздник – Материнское воскресенье, которое почти никто уже не отмечал; однако Нивены и Шерингемы упорно соблюдали этот почти угасший ритуал, как, впрочем, и почти все обитатели их сонного беркширского мирка, движимые тем же печальным и неосуществимым желанием вернуть прошлое. Возможно, по той же причине Нивены и Шерингемы и друг за друга так цеплялись, словно чувствовали себя членами большой общей семьи, обездоленной войной, где погиб каждый десятый.

Джейн, впрочем, этот праздник казался странным по иным причинам, в том числе и связанным со щедростью мистера Нивена, с полученной от него полукроной, с его бесконечным деликатным покашливанием и чрезвычайной вежливостью.

– Итак, Милли пусть возьмет первый велосипед и оставит его на станции до своего возвращения. А вы, Джейн?

Лошадей больше не было, но оставались велосипеды. Два упомянутых были совершенно идентичны – на велосипеде Милли корзина была, правда, чуть побольше, – однако их всегда именовали исключительно «первый» и «второй», и Милли всегда, как ей и полагалось по старшинству, получала первый.

Ну а она, Джейн, разумеется, возьмет второй велосипед и уже через пятнадцать минут сможет оказаться в Апли. Хотя в данный момент ей все еще нужно было получить формальное разрешение на поездку – куда-нибудь, не обязательно в Апли.

– Если можно, сэр, я просто покатаюсь. На втором велосипеде.

– Я, собственно, так и предполагал, Джейн.

Она могла бы просто сказать «на своем велосипеде», но мистер Нивен упорно придерживался терминологии «первый» и «второй», и она давно уже научилась следовать его привычкам. Она знала от Милли, что некогда хозяевами этих велосипедов (и лошадей тоже) были «мальчики», Филипп и Джеймс, в результате велосипеды и стали впоследствии именоваться «первый» и «второй». Мальчиков больше не было, как не было и тех велосипедов, но по какой-то странной причине традиция называть так велосипеды двух служанок сохранилась, хотя теперь это, разумеется, были дамские велосипеды, без рамы. Джейн и Милли, правда, дамами назвать было трудно, зато они некоторым образом воспринимались – и довольно устойчиво – как неясные призраки Филиппа и Джеймса.

Джейн никогда Филиппа и Джеймса даже не видела, а вот Милли когда-то хорошо их знала и, разумеется, для них готовила. А еще у Милли был знакомый – она называла его «мой парень», – который ушел туда же, куда и Филипп с Джеймсом, и тоже, возможно, навсегда остался в той ужасной части Франции. Ее парня звали Билли, хотя она не так уж часто называла его по имени – выражение «мой парень» было столь же устойчивым, как «первый (или второй) велосипед». В общем, Джейн так и не сумела толком понять, как долго Милли и «ее парень» были знакомы и насколько хорошо она его знала. И все же если бы они когда-нибудь поженились, то, разумеется, стали бы Милли и Билли. Впрочем, Милли вполне могла этого «своего парня» и выдумать. Все равно ведь никто не смог бы усомниться в его существовании или захотеть это опровергнуть. Война служила любым целям.

Когда-то давным-давно… Когда-то давным-давно она, новая молоденькая служанка по имени Джейн Фэйрчайлд, прибыла в Бичвуд. Это случилось как раз после того, как по стране прошла великая волна опустошения и отчаяния. Семья, в которой ей предстояло работать, как и многие другие, ощутимо уменьшилась, а оставшимся в живых ее членам пришлось существенно сократить и свой бюджет, и количество слуг, довольствуясь всего лишь кухаркой и горничной. Кухарка Милли по старшинству занимала более высокую должность: повара и домоправительницы одновременно, однако же, безусловно, тяготела к кухне, так что на Джейн, хоть она и была горничной новенькой и неопытной, вскоре была возложена большая часть обязанностей домоправительницы, с которыми она вполне успешно справлялась.

Она, впрочем, совершенно не возражала. И Милли она любила.

Кухарка Милли была всего на три года старше ее, но держалась так, словно была ее матерью; возможно, гибель на войне «ее парня» послужила причиной того, что она очень быстро стала полнеть, особенно в области талии и груди, и теперь выглядела как немолодая, умудренная жизнью женщина, которая и впрямь годилась на роль чьей-то матери. Возможно, именно эту роль ей больше всего и хотелось сыграть. Во всяком случае, она и о «своем парне» всегда говорила так, словно была матерью этого бедолаги.

А сегодня кухарка Милли, если, конечно, велосипед сумеет выдержать ее вес и довезти ее до станции, собиралась навестить свою мать.

– Разумеется, можно, Джейн, – сказал мистер Нивен, вставляя салфетку в серебряное кольцо. Ей показалось, что он хочет спросить, куда она собирается поехать. – Второй велосипед в полном вашем распоряжении, а также, хм… Два шиллинга шесть пенсов и все графство. Если, конечно, вы вернетесь обратно! – Затем, словно слегка завидуя той свободе, которую только что широким жестом ей предоставил, мистер Нивен заметил: – Это же ваш день, Джейн. Вы вольны – хм… – делать все, что вам заблагорассудится. – Теперь он уже знал, что слова типа «заблагорассудится» ей известны, и то, что он их употреблял в разговоре с ней, могло отчасти служить даже некой похвалой ее любви к чтению. А вот кухарка Милли, услышав такое слово, вполне могла бы решить, что вольна по своему усмотрению распоряжаться всей кухонной утварью.

Впрочем, решила Джейн, в словах мистера Нивена, конечно же, никакого намека не было.

Итак, Материнское воскресенье выпало на 30 марта 1924 года. И у кухарки Милли была мать, к которой она могла поехать. А у горничной Нивенов Джейн была только ее собственная простенькая свобода и полкроны на все про все. Но тут раздался телефонный звонок, и все ее предыдущие планы моментально переменились. Нет, никакого пикника она себе устраивать не будет!

А ведь она даже надеяться не могла на нечто подобное, понимая, что, если мистер Пол и мисс Хобдей и не собираются присутствовать на «совете вождей» в Хенли, вопрос о том, как именно они могут провести этот день, все равно остается открытым. А что, если они в любом случае намерены провести его вместе?

Она знала, что у обоих есть машины. Теперь молодые люди, занимающие соответствующее положение в обществе, часто заводили себе собственный автомобиль. Иногда в разговоре с Джейн Пол, упоминая о машине, принадлежащей мисс Хобдей, называл ее «Эммамобиль». И они оба, безусловно, могли делать все, что им заблагорассудится. А если бы они вели друг с другом честную игру, то вполне могли бы – приди им вдруг такое в голову – воспользоваться тем, что в их полном распоряжении имеются целых два дома, весьма удачно оказавшиеся совершенно пустыми. Вообще, если задуматься, то в любом уголке страны в это воскресенье могли найтись временно опустевшие дома, столь удобные для тайных свиданий. И насколько она знает Пола Шерингема…

Вот именно. Она его и знала, и не знала. В определенном смысле она знала его лучше, чем кто бы то ни было – в этом она всегда будет абсолютно уверена, – но прекрасно понимала, что никто другой не должен об этом даже догадываться. С другой стороны, именно потому, что она знала Пола достаточно хорошо, ей было ясно: до конца его ни познать, ни понять невозможно. Вот, например, сейчас она знать не знала, о чем он думает, хоть и лежит, совершенно голый, с ней рядом. Ей вообще часто казалось, что он совсем ни о чем не думает.

А еще она понятия не имела, как он ведет себя с Эммой Хобдей. И насколько хорошо Эмма Хобдей – мисс Хобдей – его знает. Сама-то она Эмму Хобдей совершенно не знала. Да и откуда она могла что-то о ней узнать? Она и видела ее мимоходом всего раза два, но по крайней мере успела понять, что Эмма хорошенькая. Этакий цветочек. Эмма принадлежала к тому типу девушек, которых часто называют «цветочками». Они даже одеваются соответствующим образом – в платья в цветочек или еще какую-то одежду нежных тонов. Но какова Эмма сама по себе, под цветочками? Этого она не знала, и узнать ей это было неоткуда. Пол крайне редко упоминал Эмму в разговорах, несмотря на то что через две недели собирался на ней жениться. И для Джейн – хотя столь странное, даже загадочное, поведение Пола и доказывало, что она все же недостаточно хорошо его знает, – эта загадка служила неким утешением.

И вот ведь что странно: чем ближе был день свадьбы Пола Шерингема и мисс Хобдей, тем меньше времени они проводили в обществе друг друга. Джейн и раньше слышала, что вроде бы жених и невеста перед свадьбой не должны видеться в течение целого дня (или, может, всего лишь одной ночи?), но в данном случае получалась какая-то чересчур расширенная версия этого обычая, и подобные отношения меж ними сложились уже довольно давно. Полу явно следовало более отчетливо проявлять свое намерение вступить в законный брак.

И Джейн тут же пришло в голову выражение, тоже, конечно, вычитанное в какой-то книжке и вдруг обретшее вполне конкретное значение: «брак по договоренности», причем устроенный родителями.

Это было лучшее, на что она могла надеяться. Хотя не так уж сильно это ей помогало. Но если по какой бы то ни было причине сочетание цветочков и денег было именно тем, к чему Пол постепенно соскальзывал, тогда нынешний день – во всяком случае, именно так думала Джейн, подавая завтрак и слушая, как мистер Нивен рассуждает о корзинах для пикника, – да, нынешний день, начавшийся таким многообещающим солнечным сиянием, станет для нее, возможно, последним шансом. Она, впрочем, не знала, только ли ее последним шансом – может, и его тоже? А может, даже их общим?

В любом случае, она уже начала готовить себя к тому, что вскоре его потеряет. Но был ли он готов ее потерять? Вряд ли у нее было право предполагать, что и он смотрит на грядущие события именно с такой точки зрения. Возможно, она не имела права даже думать о том, что теряет его. Ведь он, в сущности, никогда ей не принадлежал. Хотя нет, конечно же, он принадлежал ей!

Она не знала, каково это будет – его потерять. Она даже думать об этом не хотела, хотя понимала, что непременно его потеряет. Пожалуй, утром того Материнского воскресенья в Бичвуде, подавая к завтраку горячий кофе, она думала только о том, что если Пол намерен правильно распорядиться этим днем, то пусть главную ставку делает на нее, Джейн. Мысль об этом давала хоть какую-то надежду. А потом однажды раздался тот телефонный звонок. «Ошиблись номером», – сказала она мистеру Нивену. И душа ее воспарила.

– Показушники скоро уезжают, – услышала она в трубке, – так что я остаюсь в норе совершенно один. В одиннадцать. У парадного входа.

Он говорил решительно, но все же шепотом, явно догадываясь, как неловко она себя чувствует, отвечая ему возле открытой двери в столовую, где завтракают ее хозяева. В общем, она получила приказ, краткий, решительный и изменивший все на свете. И, слушая его голос, Джейн старательно делала вид, что с вежливым терпением выслушивает объяснения некой словоохотливой «мадам», которая никак не поймет, что ошиблась номером. А потом она спокойно сказала: «Мне очень жаль, мадам, но вы не туда попали» – и повесила трубку.

Скольким же вещам она научилась за эти семь лет! Например, весьма уместно вставлять это их «мне очень жаль». И многому другому тоже. Но сейчас она была ошеломлена и растеряна. Она никак не могла осознать, что они с Полом останутся в огромном пустом доме только вдвоем. Раньше такого никогда не случалось. Да еще и этот его приказ подъехать прямо к парадному крыльцу… Ее еще ни в один дом ни разу не впустили с парадного входа. Хотя раньше, в самом начале их отношений, нечто подобное могло порой означать просто выбранное им место встречи.

– Ничего страшного, мадам…

Мистер Нивен по-прежнему жевал свой тост с мармеладом, и Джейн даже пожалела, что он толком не обратил внимания на то, как безупречно она сыграла свою роль в этом маленьком спектакле.

– Ошиблись номером, – объяснила она. А потом он подарил ей полкроны.

И, предположим, ему давно было известно, что она когда-то делала для Пола Шерингема – точнее, чем они с Полом Шерингемом занимались – причем, да, всего за шесть пенсов, а то и меньше. А потом, в общем-то очень скоро, она стала делать это и вовсе даром, поскольку взаимный интерес как бы исключил всякую необходимость в оплате.

Хотя, даже когда она дожила уже до восьмидесяти или до девяноста лет, если во время интервью ее просили вспомнить юные годы, она чувствовала, что будет вполне честна, заявив (впрочем, она так никогда этого и не сделала), что в юности сперва ощущала себя проституткой. Сиротой, служанкой, проституткой.

Он стряхнул пепел в пепельницу, украшавшую ее живот.

А потом еще тайной любовницей. И еще тайным другом. Пол ей так однажды и сказал: «Ты мой друг, Джей». И не просто сказал, а прямо-таки провозгласил. У нее от этих слов даже голова закружилась. Ее так никто и никогда раньше не называл, никто и никогда не говорил с ней о таких вещах столь решительно – он словно пытался объяснить ей, что никаких других друзей у него нет, что он на самом деле только сейчас понял, каким может быть настоящий друг. И ей, разумеется, никому нельзя было рассказывать о его новых невероятных откровениях.

А она от его откровений чуть сознание не потеряла. Ей ведь было всего семнадцать. Именно в эту минуту она и перестала быть проституткой. Она стала его другом. Друг – это, пожалуй, даже лучше, чем любовница. Хотя вряд ли тогда в ее лексиконе или даже в мыслях встречалось слово «любовница». Она, скорее всего, и о себе-то так не думала. Хотя впоследствии она станет любовницей, и у нее будут любовники. В Оксфорде. И любовников у нее будет много. Она даже цель себе такую поставит. А вот сколькие из них были ее друзьями?

И была ли его другом Эмма Хобдей, хоть он и собирался на ней жениться?

В любом случае – были ли они друзьями, или, может, даже любовниками, или просто молодым мистером Полом и новой горничной из Бичвуда, которую мистер Пол однажды приметил в почтовом отделении в Титертоне, – они с наслаждением предавались самым различным «экспериментам» в различных потаенных местечках, известных только им двоим. От дома Нивенов до дома Шерингемов было едва ли больше мили, если идти не по главной дороге, а по проселку и потом – обязательно! – через сад. Оранжерея и неиспользуемая часть конюшен – вот по крайней мере два места их тайных встреч. И каждый раз они чувствовали, что ставят очередной «эксперимент», как бы стремясь навстречу друг другу, в соответствии со странной обоюдной, но заслуживавшей полного доверия интуицией – вряд ли даже само их желание встретиться было ограничено неким установленным графиком, – и это интуитивное стремление друг к другу вскоре стало для них привычным, ибо подобная телепатическая связь может существовать лишь между истинными друзьями. И обоим казалось, что им всегда сопутствует некая воображаемая удача, однако они понимали, что это, увы, совсем не так.

Так что же – значит, они были настоящими любовниками?

Потому что любому их «эксперименту» всегда была свойственна некая повышенная интенсивность и странная серьезность, даже торжественность. А кроме того, они настолько отчетливо сознавали, что совершают нечто неправильное (ведь вокруг них весь мир был погружен в печаль, оплакивая павших), что были вынуждены как-то все это компенсировать – и разражались легкомысленным смехом. На самом деле им порой казалось даже, что заставить друг друга смеяться – это и есть главная цель их любовных опытов; что было довольно-таки опасно, поскольку одним из основополагающих факторов их отношений было соблюдение полной секретности. Никто и ни при каких обстоятельствах не должен был их обнаружить.

И весьма примечательно, что внутри Пола при всей его нынешней обходительности, изысканных манерах и определенном высокомерии по-прежнему таился тот смех, который не исчез, даже когда у него появился серебряный порт– сигар, даже когда они оба достигли высшей степени мастерства в том занятии, к которому так пристрастились и во время которого так старались сохранить серьезное выражение лица. Этот взрывной, неудержимый смех все еще был способен порой без предупреждения, без объяснения, вырваться у Пола изнутри, разрушив его безупречную внешнюю оболочку благовоспитанного молодого человека подобно тому, как раскаленный сплав разрушает литейную форму.

Но сейчас он лежал рядом с ней совершенно голый, и никакую литейную форму разрушать ему было не нужно. Да и с чего бы он стал сейчас смеяться? Ведь это был их последний день.

Как же она торопилась, как мчалась на своем велосипеде из Бичвуда в Апли! Нет, сперва она, разумеется, проявила должную осторожность, поскольку мистер и миссис Нивен еще не успели уехать, и ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы они заметили, что она куда-то спешит или, мало того, сворачивает налево, в сторону Апли. Так что у ворот она как ни в чем не бывало повернула направо, а не налево. Но потом, совершив несколько обманных кругов и исчезнув за поворотом, помчалась что было сил.

И, завидев Апли, сделала то, чего никогда раньше себе не позволяла: подъехала к дому прямо по подъездной аллее, а не с тылу, по тропе, ведущей через сад, где обычно прятала велосипед в знакомых зарослях боярышника и уж дальше осторожно пробиралась на своих двоих. Нет, на этот раз она храбро миновала ворота усадьбы и направилась по гравиевой дорожке, обсаженной липами и украшенной клумбами с нарциссами, к парадному крыльцу.

Именно так он ей и велел – строго приказал! – поступить. Подъехать прямо к парадным дверям. И лишь когда она уже миновала ворота, до нее дошло, какой это был невероятный, небывалый дар – да, это действительно был ее день. Парадное крыльцо! Ему, должно быть, хотелось посмотреть, как она будет ставить у парадного крыльца свой велосипед, и едва она успела это сделать, как роскошная дверь – или, точнее, двери, две высоченные, внушительного вида блестящие черные створки, – открылась, словно подчинившись некой волшебной силе.

Она не знала наверняка, хотя вскоре и узнает, выходят ли окна его спальни на подъездную аллею. Она могла бы мимоходом увидеть его в открытом окне второго этажа, если бы специально высматривала, но она слишком спешила и волновалась, так что увидела его, лишь когда он внезапно появился из-за высоких дверей, отворившихся как бы самостоятельно. И она, шуткой желая снять напряжение, продолжала называть его «мадам», а он назвал ее «умницей». Затем она, быстренько прислонив велосипед к стене у парадного крыльца, вошла в вестибюль, за которым виднелся холл с выложенным черно-белой плиткой полом, похожим на шахматную доску. И на столе там стояла огромная ваза с какими-то невероятно прекрасными ярко-белыми цветами.

– Это мамины драгоценные орхидеи, – пояснил Пол. – Но мы здесь не для того, чтобы ими любоваться. – И повел ее, точнее, потащил, решительно подталкивая сзади, на второй этаж.

И тут, пожалуй, наступила ее очередь называться «мадам». Едва они оказались в его спальне, он почти сразу принялся ее раздевать, чего никогда раньше не делал – впрочем, раньше у него вряд ли и была такая возможность. Во всяком случае, она не могла бы с уверенностью сказать, что он вообще когда-либо снимал с нее одежду.

– Стой спокойно, Джей. Просто стой спокойно.

Казалось, он хочет, чтобы она совсем не шевелилась, чтобы она замерла в неподвижности, пока он, довольно ловко орудуя пальцами, последовательно развязывает и расстегивает ее одежки, позволяя им падать на пол вокруг нее. Так что это отчасти напомнило Джейн ту процедуру, которую она осуществляла порой, когда миссис Нивен устало просила ее «разоблачить». Вот только Пол – и этого она никак не могла отрицать – «разоблачал» ее с невероятным почтением, даже с благоговением. Ничего подобного Джейн, разумеется, никогда не испытывала, раздевая миссис Нивен перед сном. Пол снимал с нее одежду, словно приоткрывая некую тайну, словно снимая с нее фату перед первой брачной ночью. И она знала, что никогда в жизни этого не забудет.

– Не двигайся, Джей.

Между тем ей хотелось немного оглядеться, ведь она никогда прежде не бывала в этой замечательной комнате. Туалетный столик с зеркалом-трельяжем, заставленный всякими мелкими предметами, в основном серебряными. Кресло с полосатой обивкой – золотые полосы на кремовом фоне. Шторы с таким же рисунком, полностью раздвинутые (он так и раздевал ее при раздвинутых шторах!) и чуть колышимые ветерком. Распахнутое окно. На полу неяркий ковер в серо-голубых тонах – такой оттенок приобретает в солнечном свете дымок от сигареты. Поток солнечного света, льющийся из окна. Кровать.

– Что это, Джей? Ты там свое сокровище припрятала?

Его пальцы что-то нащупали в упавшей на пол одежде.

Это была монетка в полкроны.

В Материнское воскресенье 1924 года мистер Нивен действительно видел, как Джейн неторопливо отъезжает от дома на велосипеде. Он как раз вывел свой «Хамбер»[2] из гаража и поставил перед крыльцом, поджидая миссис Нивен. Чаще всего, думала Джейн, стоя перед Полом неподвижно, мистер Нивен все-таки сам «разоблачает» миссис Нивен, если ей самой трудно раздеться. Какое слово – «разоблачать»! Она предполагала также, что миссис Нивен вполне может попросить мужа: «Пожалуйста, Годфри, разоблачи меня», – но, разумеется, совсем иным тоном, чем когда обращается к горничной. Или, например, мистер Нивен – и тоже не совсем обычным тоном – может спросить у жены: «Можно мне разоблачить тебя, Клэр?»

Джейн предполагала даже, что мистер и миссис Нивен вполне могут время от времени… хотя лет восемь назад они и потеряли обоих своих «храбрых мальчиков». Да нет, она не просто предполагала. Она порой видела свидетельства этого. Ведь это она меняла простыни.

Но даже в Материнское воскресенье она не могла понять, каково это – быть матерью двух сыновей и потерять обоих, одного за другим, в течение нескольких месяцев. Не знала она и того, что может чувствовать в такой праздник мать, потерявшая своих сыновей. Мать, которая понимает: ни один из ее мальчиков уже никогда не придет ее навестить с традиционным букетиком или коробкой симнелов[3].

Но у Пола Шерингема через две недели свадьба, и он в своей семье единственный из сыновей, оставшийся в живых. И Нивены, разумеется, на его свадьбу приглашены. Ведь Пол стал теперь (и ох, как хорошо ему это было известно!) любимцем обеих осиротевших семей.

Сейчас, думала Джейн, мистер и миссис Нивен наверняка уже уселись рядышком в автомобиль и едут по освещенной ярким весенним солнышком дороге в Хенли. А Милли еще с утра, раньше всех, укатила из Бичвуда, скрипя колесами велосипеда по гравиевой дорожке, чтобы успеть на поезд в 10.20 из Титертона. И особняк в Апли тоже сегодня совершенно опустел, словно кто-то услужливо предоставил его им двоим в полное распоряжение — мистер и миссис Шерингем, «показушники», уехали в Хенли на встречу с «вождями племен», а кухарку Айрис и горничную Этель утром отвез на станцию в Титертон не кто иной, как сам Пол Шерингем.

Он только сейчас, раздевая ее, рассказал об этом – точнее, ее он к этому времени уже раздел, и теперь она стояла посреди залитой солнечным светом комнаты совершенно голая и в свою очередь, как бы оказывая ему взаимную услугу, тоже его «разоблачала».

– Между прочим, я сам отвез Айрис и Этель на станцию.

Вряд ли имело смысл докладывать ей об этом. Разве это имеет какое-то отношение к тому, чем они сейчас занимаются, думала Джейн. И вряд ли – но так она подумала уже впоследствии – ему вообще стоило это делать. В такое замечательное утро Айрис и Этель, наверное, с не меньшим удовольствием прогулялись бы пешком. До железнодорожной станции в Титертоне от Апли даже ближе, чем от Бичвуда.

Может, Пол просто пытался таким образом объяснить, почему ей так мучительно долго пришлось ждать его телефонного звонка? И хотел, чтобы она была уверена: дом целиком и полностью в их распоряжении и там совершенно безопасно? Что он сам все уладил, удалив прислугу?

Но он сообщил ей об этом с какой-то невероятной, не типичной для него серьезностью. Словно хотел, чтобы она поняла – именно так она и будет думать впоследствии, – что в этот особый, словно перевернутый вверх тормашками день он сам решил взять на себя некую второстепенную роль, хотя чаще всего вел себя с ней как самый что ни на есть лорд из лордов. Он не только услужливо распахнул перед ней двери своего дома, словно предлагая его ей, но и сам раздел ее, точно был ее слугой, рабом, а еще – в полном соответствии со своей новой ролью – он решил оказать посильную услугу таким же, как она, служанкам.

– Я доставил их на родительском автомобиле прямо к поезду, который отправлялся в девять сорок.

Теперь родительский автомобиль уже, наверное, припаркован где-нибудь в Хенли, думала Джейн, а собственная машина Пола, небольшой гоночный автомобиль с опускающимся верхом, рассчитанный на двоих, по-прежнему стоит в гараже, то есть в бывшей конюшне.

Возможно, он делал так каждый год. Возможно, отвозить прислугу на станцию в Материнское воскресенье – одна из традиций семейства Шерингем. Но он вдруг сказал:

– Мне хотелось как следует с ними попрощаться.

Как следует попрощаться? Так они же, скорее всего, уже к чаю вернутся. Они же не навсегда уехали.

Неужели он таким окольным путем пытался сказать, что и это тоже подарок ей? Чтобы с ней как следует попрощаться? Впрочем, вряд ли в данный момент она была способна уделить должное внимание этой странной фразе. Она уже успела снять с него одежду, которая мгновенно перемешалась на кресле с ее вещами, и они без излишних промедлений двинулись к кровати.

А вот впоследствии она не раз будет вспоминать эту его фразу. И всю жизнь будет отчетливо представлять себе двух потрясенных, утративших дар речи женщин на просторном заднем сиденье роскошного черного автомобиля и Пола за рулем в роли заправского шофера. На привокзальной площади он наверняка сам распахнул перед «дамами» дверцы и любезно помог им вылезти из машины – с точно такой же любезностью он только что ее «разоблачал». А служанкам, возможно, показалось даже, будто он собирается каждую поцеловать на прощанье.

Всю жизнь она будет вспоминать это Материнское воскресенье, пытаясь снова все это себе представить, вернуть, даже когда сам праздник полностью утратит свое историческое значение и превратится в нелепый обычай, дошедший до наших дней из далекой эпохи. Когда Пол помогал горничной и кухарке вылезти из родительского автомобиля, вдали на фоне сверкающих голубых небес, возможно, уже показались клубы белого пара – это приближался поезд, в 9.40 отправлявшийся в Ридинг. На платформе, должно быть, ожидали поезда еще две-три такие же, как Айрис и Этель, служанки, едущие в гости к родственникам (хотя Милли, кухарки из Бичвуда, среди них не было – она собиралась ехать поездом в 10.20).

Да, все служанки ехали в гости. А их матери уже вытаскивали из буфета парадные тарелки и чашки, готовясь накрывать на стол. Но самое главное – у всех этих служанок были матери, к которым они могли поехать.

Джейн была знакома с горничной из Апли, этакой бедной мышкой по имени Этель Блай. Иной раз они даже беседовали, встретившись на улице или в бакалее Свитинга в Титертоне. Собственно, это и беседой-то назвать было нельзя – так, обмен несколькими фразами, зато это никогда не превращалось в обмен сплетнями. Айрис, кухарка из Апли, была почти такой же коренастой и плотной, как Милли, а Этель, худенькая, подвижная и сообразительная, отчасти походила на Джейн. С какой-нибудь «другой Этель» Джейн, пожалуй, могла бы и посплетничать – например, остановившись и придерживая руль велосипеда, у входа в бакалею Свитинга, – и даже похихикать немножко, как она не раз хихикала в компании Пола Шерингема.

Однако и тогда она не стала бы рассказывать этой «другой Этель» о своих отношениях с мистером Полом. Скорее уж эта «другая Этель» и сама бы обо всем узнала или догадалась. А может, «другая Этель» опередила бы Джейн, заняв ее место рядом с Полом, или же он ее первой затащил бы к себе в постель, поскольку она и так жила с ним под одной крышей, что было весьма удобно.

В общем, очень даже хорошо, что эта Этель не оказалась той, «другой Этель», а была просто доброй маленькой горничной, которой без особого труда удавалось все, что в основном и требуется от слуг: заниматься своими делами, ничего не видеть и не слышать, а самое главное – держать рот на замке.

Вот и сегодня, вероятно, Этель поехала в гости к матери с тем же настроением кроткой покорности судьбе, с каким некогда предложила свои услуги миссис Шерингем. Вполне возможно, что и это настроение, и ее отношение к матери и к хозяйке стали у нее неизменными и неразличимыми.

Сплетничали ли они с Айрис? Конечно же да. Разумеется, после поездки на шикарном автомобиле, во время которой языки у обеих были связаны, они, едва сев в поезд, тут же принялись болтать. Интересно, о чем? Скорее всего, о том, что мистер Пол вскоре женится и уедет из дома, а они останутся.

А может, наоборот? Может, сев в поезд, они, непривычные к посещениям «широкого мира» и давно позабывшие, что у них, оказывается, есть собственная жизнь и даже собственная мать, погрузились в еще более глубокое молчание? Может, обе просто уставились в окно, моргая и щурясь от яркого света и разглядывая английские поля, покрытые, точно пятнами, стадами пасущихся овец?

Вот о чем думала Джейн, пока Пол Шерингем торжественно, словно отправляя некий религиозный обряд, раздевал ее.

– Стой спокойно, Джей.

И, занимаясь этим, заметил, словно отвечая на некий не заданный ею вопрос:

– Между прочим, Джей, в этот момент я занимаюсь зубрежкой, ясно? Сижу, обложившись учебниками по юриспруденции, и зубрю. – В ином случае подобное заявление с его стороны могло бы вызвать у них только смех, но сейчас им почему-то смешно не было. И потом, Пол говорил с такой назидательной серьезностью и настойчивостью, словно хотел, чтобы она точно знала, что ей ответить, если ее когда-нибудь спросят – или будут допрашивать? – чем именно он (а точнее, они оба) в это время занимались.

Слово «зубрежка» станет для Джейн одним из важнейших символов ее собственного тайного языка, о котором она никогда и никому даже не упоминала. И за этим символом для нее будет скрываться столь многое, что слышать это слово ей будет больно даже в Оксфорде, а уж там-то разговоров о зубрежке всегда хватало.

А для Пола необходимость зубрить была всего лишь отговоркой, дававшей возможность не ездить с родителями на ланч в Хенли и остаться дома в полном одиночестве – точнее, наедине с Джейн. Намерение весь день прилежно заниматься прозвучало для его родителей как некое обещание в ближайшем будущем стать добродетельным супругом, четко сознающим и исполняющим свои обязанности. После свадьбы Пол и Эмма Хобдей собирались жить в Лондоне (об этом Джейн знала, и ей оставалось лишь, скрепя сердце, смириться с этим). Предполагалось, что, окончив университет, Пол станет юристом и добропорядочным гражданином и будет вести вполне достойную жизнь – вне зависимости от того, какой новый «куш» ему «обломится» после свадьбы.

Нет, как все-таки сильно меняются времена!

Даже сегодня, в такое великолепное утро, он непременно должен был продемонстрировать всем, что ни на йоту не намерен отступать от собственных планов и, стало быть, вновь займется зубрежкой. На него это было совсем не похоже. Усердие и усидчивость его характеру были отнюдь не свойственны, но вряд ли можно было что-то возразить в ответ на подобные намерения, да еще и высказанные вслух. Возможно, то, что у Пола осталось всего каких-то две недели «вольной жизни» – именно так, должно быть, со смехом предположили собравшиеся за ланчем в Хенли «вожди племен», – и вызвало у «их дорогого мальчика» столь неожиданный приступ прилежания и сознательности.

Однако и сам Пол, и Джейн прекрасно понимали – неизвестно, впрочем, догадывалась ли об этом мисс Хобдей? – что ему так же сильно хочется стать юристом, как превратиться в жалкий кустик салата латук.

– В общем, мы были заняты зубрежкой, Джей. Это на тот случай, если вдруг кто-нибудь спросит.

И все-таки один вопрос, так, впрочем, и не заданный ею, остался без ответа. Да она и не осмеливалась его задать. Ей даже не очень-то и хотелось это сделать. Пусть бы он сам сказал.

Вот что ее беспокоило: поскольку он (с ней) явно не весь день будет заниматься «зубрежкой», какие еще развлечения он может устроить для себя в пустом доме? Еще один «сеанс зубрежки» с мисс Хобдей?

Они лежали рядом, не укрывшись даже простыней, курили, молча стряхивая пепел в пепельницу, и наблюдали за струйками сигаретного дыма, которые, сплетаясь, поднимались и исчезали где-то под потолком. Некоторое время Джейн думала только об этих сплетающихся струйках дыма, и ей было достаточно того, что Пол лежит с ней рядом. Потом она почему-то представила себе белые клубы дыма, вырывающиеся из трубы паровоза, и сигареты, торчавшие вертикально у них обоих изо рта, показались ей похожими на миниатюрные паровозные трубы.

Снаружи был слышен лишь птичий гомон, а здесь, в комнате, их окутывало странно слышимое молчание пустого дома, от которого Джейн хотелось затаить дыхание. И, хотя оба они смотрели в потолок, над их телами ощущалось все же слабое дрожание воздуха, словно напоминая им, что они лежат совершенно нагие. Как две рыбины на белой тарелке, подумала она. Как два розовых лосося, поджидающих на буфете прибытия гостей, возможно, даже свадебных гостей, которые так никогда и не приедут…

Ей не хотелось ничего говорить, ни о чем спрашивать, не хотелось произносить ни слова, которое могло бы нарушить призрачную возможность того, что они так и будут вечно лежать рядом.

Это называется «релаксация», думала она, – кстати, подобные слова нечасто проникают в лексикон горничных. Но у нее в запасе теперь было полно таких слов, которые горничные вообще не употребляют. В том числе и слово «лексикон». Она старательно собирала эти слова и складывала в кладовую памяти, как собирает всякие былинки и веточки птичка за окном, вьющая себе гнездо. Да и можно ли было по-прежнему считать ее горничной, когда она лежала, распростершись с ним рядом, на его постели? И был ли он для нее по-прежнему «хозяином», «мистером Полом»? В этом-то и заключалась магия наготы и совершенство ее политики.

Это была не просто релаксация – это было ощущение полного покоя.

Свободной рукой – в другой она держала сигарету – Джейн, не глядя, ласково погладила его влажный член и сразу почувствовала, как он в ту же секунду шевельнулся и встрепенулся, словно спящий птенчик. Можно было бы подумать, что она всегда могла позволить себе нечто подобное – этакая скучающая герцогиня, бездумно ласкающая щенка. А ведь всего несколько минут назад той же рукой, вывернутой за голову, она изо всех сил цеплялась за бронзовый прут в изголовье кровати – той самой, в которой ей раньше никогда лежать не доводилось. А ее вторая рука расплющенной ладошкой и согнутыми, как когти, пальцами давила на его ягодицы, на то потайное местечко, где, как ей казалось, его член соединяется с позвоночником. В эти мгновения именно она его направляла, именно она ему приказывала – и разве он мог не подчиниться столь убедительному приказу? Но все-таки это он первым отдал ей приказ: войти в дом через парадные двери.

И теперь ей казалось, что все это, то, чем они только что занимались, – тоже некие двери, двери в ту наивысшую область человеческих отношений, где царит полная взаимная обнаженность, духовная и физическая.

Ощущение полного покоя. Только сегодня она его испытала по-настоящему. Сегодня оно было в три раза более настоящим, чем в любой другой день: никогда еще у них не было такого дня, да и не будет никогда, ибо такое повторить невозможно.

Джейн почти докурила свою сигарету и загасила окурок, переставив маленькую пепельницу на узкую полоску простыни между ними – она, безусловно, имела на это право. Это все-таки ее живот, а не столешница, могла бы сказать она, и ей не хотелось бы, чтобы он тыкал ей в живот своим окурком – хотя на самом деле ей это было даже приятно. И как же часто впоследствии она будет вспоминать ощущение прохладного донышка той пепельницы, которую он водрузил ей на живот!

Впрочем, она довольно быстро пожалела, что вела себя как привереда и нахалка. Лучше бы она вообще к этой пепельнице не прикасалась.

Пол вынул сигарету изо рта и, держа ее вертикально не над пепельницей, а над собственным голым животом, сообщил:

– Я должен встретиться с ней в половине второго. В отеле «Лебедь» в Боллингфорде.

Больше он ничего не прибавил, не сделал больше ни одного движения, но у нее возникло ощущение, словно он только что нарушил некие магические чары. Впрочем, она, так или иначе, должна была предвидеть нечто подобное. Хотя ей казалось, что сегодня волшебное провидение могло бы и освободить ее от этого «должна была». А на что он потратит остаток этого дня? Одну его часть он уже отдал ей, но эта крошечная порция не может длиться вечно. Или все-таки может? Нет, один крошечный эпизод никак нельзя растянуть на целую жизнь.

Она не пошевелилась, но внутренне, пожалуй, напряглась. И сразу почувствовала себя совершенно иначе: на ней словно неким невидимым образом появилась ее одежда, и она, пожалуй, снова начала превращаться в горничную.

Впрочем, и он не пошевелился. Казалось, он, застыв в неподвижности, пересматривал – или даже опровергал? – только что сказанное. Он ведь вовсе не обязан тащиться на это свидание, верно? Кто сказал, что обязан? Он вообще, черт побери, не обязан делать то, чего делать совсем не хочется! Вот возьмет и будет просто лежать, послав ко всем чертям это дурацкое свидание.

И он всегда называл свою невесту «она», а не «Эмма». Оба – и он, и Джейн, – словно сговорившись, гнали от себя неприятные мысли о предстоящей свадьбе. А еще он сказал: «Я должен».

Свою сигарету он почти докурил.

Но больше ни одного движения так и не сделал, и Джейн тоже лежала не шевелясь, будто никаких слов он вообще не произносил. Ей казалось, что, стоит сделать хотя бы самое легкое движение, произнести хотя бы одно-единственное слово, и это послужит подтверждением того, что Пол действительно сказал о необходимости отправиться на свидание с ней, и последствия этого свидания могут быть совершенно непредсказуемыми.

В конце концов, она-то, Джейн, в этом доме совершенно неуместна – особенно если снова облачится в свое жалкое платьишко горничной и начнет что-то там говорить или предлагать, вместо того чтобы молчать и просто ждать. За эти годы она многому научилась и ко многому приспособилась. Они – создания, живущие исключительно в зависимости от своего настроения или прихотей. Вот только что они были с тобой очень милы, и вдруг… А уж если они что-то сердито пробурчат или даже рявкнут на тебя, ты непременно должна подскочить. Или – что еще лучше – поскорей убраться с глаз долой и ни в коем случае не демонстрировать охвативших тебя чувств. «Да, сэр; да, мадам». И всегда – ведь это, в сущности, половина успеха – ты должна быть готова к чему-то подобному.

Потом ей вдруг пришло в голову, что все могло бы быть совершенно иначе. И этот странный, словно перевернутый вверх тормашками день мог бы сложиться по-другому. Ведь сейчас они лежат рядом, на его постели, в его комнате, и он, точно она его жена, бесстыдно советуется с ней, стоит ли ему ехать на свидание с надоевшей любовницей, причиняющей ему столько беспокойства. Кстати, некоторые супружеские пары – из их числа, разумеется, – вполне способны и на самом деле вести такие разговоры. Да и у них с Полом, честно говоря, получалось нечто подобное. Он ведь пока еще не женат. Ни на ней, ни на Эмме Хобдей. Так что они в данном случае равноправны.

Пол больше не сказал ни слова. Казалось, если он так и будет хранить молчание после оброненной фразы, содержавшей явный призыв к пунктуальности и соблюдению приличий, то это как бы решит все вопросы и отменит всякие там свидания. А что касается пунктуальности, то он как раз был вполне способен проявить к ней полнейшее неуважение. И запросто все переиначить. Он ведь пока что не совершил никакого бесчестного поступка, не правда ли? Он просто слегка нарушил принятые правила приличия. Впрочем, это ему всегда было свойственно: он частенько вел себя неподобающим образом, зато в отношении своих намерений всегда был честен.

А как благородно он поступил, когда сам отвез на станцию Этель и Айрис.

Нет, Джейн вовсе не собиралась играть роль на редкость терпеливой жены и уверять его: «Пожалуй, милый, все же лучше туда поехать, тебе не кажется?» Неужели он хотел бы, чтобы она так сказала?

Пожалуй, его затянувшееся молчание придало ей сил – а может, уступчивости. Но время было упущено, и уже заканчивались те последние мгновения, когда он еще мог бы сказать ей: «А знаешь, Джей, я тут подумал: пусть весь сегодняшний день будет в нашем распоряжении, а? Ты как к этому относишься?» И положил бы руку ей на живот, где только что стояла пепельница. Или чуть ниже.

Это должно случиться. Он поедет к ней, и они вместе закажут ланч, а потом, возможно прямо сегодня, он сделает с ней то, на что имеет право в качестве жениха и будущего мужа. Если, конечно, у него с ней все так же, как это было меж ними. А для этого он, возможно, потом привезет ее сюда. В эту самую комнату. Джейн не спросила, когда он ожидает возвращения своих «показушников». Это его дело. Пусть он и отвечает в случае всяких непредвиденных обстоятельств. Впрочем, сейчас «вожди племен» в Хенли, скорее всего, только еще приступили к ланчу.

И Джейн отчетливо почувствовала, что из-за неожиданно нависших над ними планов Пола насчет свидания с той девушкой краткие мгновения подаренного ей счастья уже подходят к концу, хотя их одежда по-прежнему валяется общим комом на кресле. Теперь у него оставалось не так уж много времени.

Краткие мгновения. Какие злые слова. Что это – час? День? Или всего несколько дарованных ей минут? И они уже ускользают, как ускользает и сам этот чудесный день, потихоньку перевалив за полдень. Встав за новой пачкой сигарет, Пол, должно быть, посмотрел на каминные часы, а может, на наручные, которые оставил на туалетном столике.

И была во всем этом некая неизменная истина: ведь ничего этого с ней могло бы вообще не случиться. И, да, она должна быть вечно за это благодарна. «Мне хотелось как следует с ними попрощаться». И сегодня она могла бы преспокойно весь день кататься на велосипеде по Беркширу.

А Пол мог бы преспокойно привезти сюда ее, ту девушку, воспользовавшись столь удачно сложившимися обстоятельствами. Он прямо с утра мог бы запросто позвонить в усадьбу Хобдей, и она, разговаривая с ним по телефону, могла бы прибегнуть к той же хитрости, что и Джейн. А может, они всегда хитрят, когда разговаривают по телефону? А потом она могла бы сама сюда приехать, подкатив прямо к парадному крыльцу и хрустя по гравию колесами своего «Эммамобиля». И она могла бы прямо сейчас лежать здесь с ним рядом.

Нет. Такого Джейн даже представить себе не могла. Разве может ее нежное, похожее на цветок платье быть брошено на кресло как попало? Разве может ее изысканное шелковое белье валяться на полу бесформенной кучкой? Нет! Это она, Джейн, лежит сейчас в его постели! Так разве не должна она быть за это благодарна? Даже если спустя несколько часов рядом с ним здесь будет лежать другая? А почему бы ему не развлечься с обеими в один и тот же день? Господи, неужели такое возможно? Значит, они встречаются в «Лебеде» в половине второго… Нет, она даже представить себе этого не могла.

Где-то в глубине души у нее то и дело возникала царапающая мысль: если его брак с ней, с той девушкой, полностью «подготовлен» родителями, тогда, в соответствии с условиями подобного договора, требуется, чтобы невеста оставалась абсолютно чиста и непорочна, как если бы он брал в жены некую драгоценную старинную вазу. А поскольку на него это совсем непохоже – вряд ли он способен пообещать руку и сердце какой-то «вазе», – то в подобных рассуждениях явно есть некая доля правды, или же, возможно, имеется некая иная причина, по которой грядущая свадьба вызывает у него столь мало энтузиазма. А может, дело просто в том, что сейчас он лежит рядом с ней, с Джейн?

Так или иначе, несколько минут полной неподвижности и какой-то даже вызывающей вялости миновали, и он вдруг зашевелился, задвигался, проявляя прямо-таки невероятную активность, так что вся постель заходила под ними ходуном, точно лодка на волнах. Пепельница, стоявшая между ними, куда-то поехала, но он успел ее схватить и яростно вдавил в нее свой окурок.

И как раз в этот момент, когда она, взирая на творившийся вокруг беспорядок, слегка переменила позу, приподняв одну ногу и согнув ее в колене, между ногами у нее потек щекотный ручеек: это ее покидало семя Пола, смешанное с ее собственными внутренними соками. В запасе у нее были, разумеется, и другие слова, но слово «семя» нравилось ей больше всего. Этот «ручеек» мог вытечь и в любой другой момент, но то, что он вытекал именно сейчас – точно вместе с его «семенем» наружу просачивалась и ее грусть, – было чем-то похоже на некий ответный удар с ее стороны. Теперь Полу было бы довольно сложно лечь – пусть через какое-то время – в ту же постель со своим «цветочком», если, конечно, он и впрямь вынашивал подобные планы.

И если он не возьмет и не прикажет ей прямо сейчас – она ведь так и осталась горничной, хотя и не служила в его доме, – сменить на постели простыни.

Это, конечно, довольно грубый аргумент. Подобными «аргументами» пользуются животные, которые ни брачных клятв не дают, ни слуг не держат. Просто помечают свою территорию – и все.

И она отнюдь не собиралась сейчас, когда он вскочил с постели и практически принял решение, просить его: «Пожалуйста, не уезжай! Пожалуйста, не оставляй меня!» Она не принадлежала к высшему свету, где разыгрывались подобные драмы, и не имела права играть хоть какую-то роль в этих спектаклях. Она, правда, даже занимая в обществе весьма скромное место, всегда испытывала презрение к таким вещам. Как не смогла бы и воспользоваться – впрочем, она же была Полу не женой, а как раз наоборот, – неким иным, почти безмолвным, но более яростным языком жестов. Или же просто испепелить его взглядом.

Впрочем, это было уже не важно: между ногами у нее на простыню уже стекал пресловутый «ручеек».

А Пол встал, широко шагая, пересек комнату. Возможно, впрочем, он всего лишь хотел посмотреть на часы. И она снова видела его во всей неприкрытой, грубоватой наготе. У него даже походка становилась иной, когда он был без одежды: походка зверя.

Подойдя к туалетному столику, он взял в руки часы, повернулся и посмотрел на нее. Она больше не шевелилась – не осмеливалась. Пожалуй, лишь ее соблазнительно приподнятое округлое колено и распростертое на постели обнаженное тело могли еще заставить его передумать. А он и впрямь задумался, пожирая ее глазами и ничуть не стесняясь ни собственной наготы, ни того, что практически выставляет напоказ свои чувства. Ей показалось, что он – судя по виду его полового члена – даже несколько возбудился, глядя на нее, но не слишком. И все продолжал на нее смотреть, машинально заводя свои наручные часы и вертя их в руках, точно слепой.

– Без четверти час… – невнятно пробормотал он. – Значит, если выскочить из дома прямо сейчас, то можно, пожалуй, успеть… Мы договорились встретиться на полпути. Она в этом «Лебеде» всех знает. Это вообще ее идея была.

Словно Джейн, горничной из Бичвуда, могло быть известно, где именно в Боллингфорде находится отель «Лебедь» и как долго туда нужно добираться на автомобиле! Зато «вождям племен», которые собрались на ланч в Хенли, это, конечно, известно. Детям захотелось побыть наедине? Они решили устроить себе приватный ланч? Что ж, в этом нет ничего плохого. Тем более что мальчик ведет себя в высшей степени похвально и все утро просидел над учебниками.

Но пока что Пол явно испытывал легкое затруднение, не совсем представляя, как одеться, как привести себя в презентабельный вид, как заставить себя собраться и воссоздать свою привычную элегантную внешность. Впрочем, он явно не спешил к этому приступать. Он по-прежнему смотрел на Джейн, бродя взглядом по всему ее телу, и наверняка уже заметил ту «крамольную» полоску на простыне между ее ногами.

Она ни разу не видела, чтобы он позволил себе показать, что куда-то спешит или по-настоящему волнуется, даже если действительно спешил или волновался. За исключением тех моментов – но ей почему-то вдруг показалось, что это было давным-давно, – когда он никак не мог сдержать разнузданного мальчишеского нетерпения. Тогда она порой даже просила его: «Не спеши». И даже уверяла – хотя и сама-то была ничуть не более опытной в любовных играх, – что «чем медленней, тем лучше».

Теперь-то у них подобного опыта хватало с избытком. И она была уверена, что у него никогда не было никого лучше ее. И у нее не было никого лучше. И все это она читала сейчас в его глазах, которых он с нее по-прежнему не сводил. А он читал все это в ее ответном взгляде.

Она чувствовала, что сейчас не выдержит, что уже едва сдерживает готовые пролиться слезы, глядя на него и читая в его взгляде то, о чем они оба молчат; однако она понимала, что если позволит себе заплакать, то сильно проиграет в его глазах. Нет, она должна собрать все свое мужество, проявить великодушие и безжалостность, предлагая ему себя – возможно, в последний раз.

Забудет ли он когда-нибудь, как она лежала нагая, распростертая на его постели?

А ведь он действительно не спешил. Стоял себе, залитый солнечным светом, льющимся в окно. Лишь его обнаженный торс пересекали две полоски тени от оконной решетки. Он даже часы перестал заводить. Но если он все же намерен сесть в автомобиль и уехать, то ему нужно собираться прямо-таки с невероятной быстротой.

Она не понимала, как ему удалось достигнуть такой уверенности в себе. Позже, вспоминая, она станет восхищаться этим и почувствует себя почти испуганной его тогдашним самообладанием. Неужели это качество свойственно всем таким, как он? Неужели оно дается просто так, по праву рождения? И его вовсе не нужно в себе вырабатывать? Нужно просто всегда быть уверенным в себе. Но тогда тебя, конечно же, захлестнет мучительное ощущение зыбкости всего окружающего мира. С другой стороны, если Пол действительно станет юристом, обычным юристом – Джейн очень ему в этом сочувствовала, понимая, что в темном костюме юриста он точно будет ощущать себя узником в темнице, – то от его былой самоуверенности очень скоро не останется и следа.

Мысли, как безумные, метались у нее в голове, сменяя друг друга: предположим, что она – то есть Эмма, мисс Хобдей, – все-таки сумела его заполучить. Предположим – на дворе у нас 1924 год, новые времена, – что она, собравшись с духом, решила все-таки сама приехать в Апли на своем «Эммамобиле», чтобы сделать ему сюрприз и заставить прервать «эту бесконечную зубрежку» в такой удивительный, поистине великолепный денек. Итак, колеса хрустят по гравию. Ее нежный «цветочный» голосок, в котором есть что-то от протяжного лошадиного ржания, раздается под открытым окном его спальни, поскольку она отлично знает, где его спальня… «Я приехала за тобой, Пол! Ты где?»

И что тогда? Джейн ни капли не сомневалась, что Пол, конечно же, сумел бы как-то уладить даже столь неловкую ситуацию. Даже если бы из одежды на нем было только кольцо с печаткой. Даже выглянув в таком виде в окно. «Эмси, дорогая! Какой сюрприз! Подожди секундочку, я только рубашку накину, хорошо?»

А вот сумела бы она, горничная Нивенов, неизвестно как оказавшаяся в особняке Шерингемов, со всем этим справиться?

На туалетном столике были разложены разнообразные мелкие предметы, составлявшие его повседневные доспехи. Одни казались ей весьма сентиментальными, другие – просто полезными, но каждый был частицей его собственного, личного сокровища, словно выставленного напоказ. Щетки для волос, гребни и расчески. Запонки и булавки для галстука в коробочках. Фотографии в серебряных рамках. Почти все вещицы были серебряными, тщательно вычищенными Этель. Любая горничная обязана не только повсюду вытирать пыль, но и, разумеется, ухаживать за личными вещами хозяев, полировать их и непременно тут же возвращать на прежнее, законное, место. Что ж, наводить порядок на туалетном столике мужчины гораздо проще, чем возиться с мелкими женскими вещичками.

Если ты вырос в окружении подобных предметов, если многие из них принадлежат лично тебе, служа как бы некими знаками твоего отличия, тогда, наверное, легко стать таким уверенным в себе. А что уж говорить о содержимом гардеробной Пола, прилегавшей к его спальне, – Джейн успела мельком туда заглянуть, когда он буквально втащил ее в свою комнату. Сколько же там было аккуратно развешанных вещей – выбирай не хочу! А сколько еще всего было разбросано по дому!

Все имущество Джейн, в том числе и одежду, можно было уложить в одну небольшую коробку. Если бы ей понадобилось куда-то спешно уехать – а такое с ней могло случиться всегда, – она запросто собралась бы в одну секунду.

Но сейчас ей казалось, что именно эти побрякушки, эти «украшения для мальчиков», предъявляют на него свои права, одновременно подтверждая его особое положение в обществе. Перстень с печаткой. Карманные часы. Запонки. Собираясь выходить из дома, он брал с собой еще портсигар с монограммой и зажигалку. И непременно напоследок проводил по волосам щеткой в серебряной оправе или черепаховым гребнем. Оба его брата, отправляясь за море, во Францию, взяли с собой, должно быть, целую кучу подобных вещиц, наверняка по большей части только что купленных – из чисто мальчишеского желания похвастаться перед сверстниками, продемонстрировать свое превосходство. Вот только из Франции они уже не вернулись. Там остались и их кисточки для бритья с ручками из слоновой кости, и всякие прочие красивые и дорогие штучки. А их фотографии в серебряных рамках стояли теперь на его туалетном столике. Джейн сразу их заметила, как только вошла, и поняла, что это наверняка фотографии Дика и Фредди. На обоих красовались офицерские фуражки. Джейн никогда раньше его братьев не видела. Да и где она могла бы их увидеть?

И она все время смотрела на них, пока Пол ее «разоблачал».

Мягко ступая, он прошел из спальни в ванную. И на нем по-прежнему ничего не было, кроме перстня с печаткой. В ванной он особенно не задержался. Ему нужно было только умыться, рот прополоскать, ну и что там еще делают мужчины. В общем, произвести все необходимые действия, чтобы удалить со своего тела всякие следы ее прикосновений. Впоследствии она не раз будет думать об этом.

Во время его краткого отсутствия, как ей показалось, стены комнаты словно сдвинулись, то ли вытесняя ее, то ли заставляя ее почувствовать себя чем-то вроде предмета мебели. Она даже не пошевелилась – так и лежала, и впрямь точно неодушевленный предмет, хоть и являла собой комок трепещущей плоти. Он ведь не подал ей никакого знака, означавшего, что ей следует начать двигаться – что раз уж он встал, то и ей лучше бы поскорее сделать то же самое. Нет, пожалуй, наоборот. И он отнюдь не удивился, вновь войдя в спальню и увидев, что она упорно продолжает лежать. Мало того, похоже, именно этого он от нее и ожидал – ему явно хотелось, чтобы она по-прежнему оставалась в его постели.

Теперь от него исходил такой аромат, который она вполне могла бы должным образом оценить, если бы он не заглушал запах его пота, куда более сладостный для нее сейчас. Она и об этом тоже потом не раз вспомнит: как он тогда старательно обтерся своим одеколоном. Однако он продолжал расхаживать по комнате голым и совершенно никуда не спешил. Хотя и захватил из гардеробной свежую белую рубашку, бледно-серый жилет и галстук, решив, по всей видимости, что все остальное в спальне на кресле – там, куда он так небрежно швырнул свою и ее одежду. Он, разумеется, мог бы полностью одеться прямо в гардеробной, но, должно быть, привык одеваться именно здесь, на свету у окна, рядом с туалетным столиком, разглядывая свое тройное отражение в косых зеркалах трельяжа. Гардеробную он воспринимал, скорее всего, просто как хранилище одежды.

И все же ей казалось, что он вовсе не хочет с ней разлучаться, хоть и собирается вот-вот уйти. И весь этот спектакль с одеванием в некоторой степени был устроен специально для нее – пусть она смотрит, как он одевается, как под одеждой постепенно исчезает его нагота. А может, ему просто все равно, думала она. И его необъяснимая медлительность – это лишь проявление его обычной самоуверенности и равнодушия? Может, ей все-таки следует тоже встать и уйти? Но ведь он так ничего и не сказал, и она осталась лежать в постели словно по некоему безмолвному приказу, а его взгляд все продолжал задумчиво блуждать по ее обнаженному телу, хотя он уже начал одеваться.

Он наверняка заметил то мокрое пятно на простыне, но сделал вид, что ничего не видит, – это было одним из проявлений его утонченного пренебрежения к подобным вещам. Например, к собственной одежде, которую он мог бросить на пол да так и оставить измятой кучей – ведь потом она неизменно к нему возвращалась, выстиранная, выглаженная и аккуратно повешенная на плечики в гардеробной. Подобные мелкие проблемы следовало незаметно улаживать тем, кому это вменялось в обязанность. И Джейн – в обычное время – была одной из них, бесчисленных представителей той невидимой волшебной армии слуг, которые вполне допускают подобное пренебрежительное отношение к себе. А что, если он и впрямь скажет, чтобы она перед уходом все тут привела в порядок? И тем самым подарит ей возможность дешевенькой мести, ибо она, разумеется, тут же напомнит ему, что она не его служанка?

Но нет. Она же прекрасно видела, как он на нее смотрит – и на нее, и на ту зловещую улику в виде пятна на простыне, и понимала, что у него и в мыслях не было устраивать ей столь унизительную и убогую сцену. Некое совершенно иное равнодушие заставляло его беспечно воспринимать такую мелочь, как мокрое пятно. Так пятно ли следовало удалить из его постели или, может, ее, Джейн, хотя она, разумеется, пятном в его жизни отнюдь не была? Да нет же, он, безусловно, хотел, чтобы она в его постели и оставалась, хотя в некой иной жизни – в некой комической истории для простолюдинов – она вполне могла бы сейчас уже скатываться по лестнице вниз, на ходу оправляя платье. Но сейчас его главным желанием было до самого своего ухода видеть ее в своей постели, обнаженную и, возможно – кто знает? – недвижимо заполняющую собой всю его спальню, чтобы там навсегда остался ее образ, чтобы он был выжжен в его памяти, точно клеймо, даже когда он встретится… с этой своей «прекрасной вазой».

И Джейн продолжала лежать, понимая, что делает самую правильную, самую прекрасную вещь в мире. Но понимала она и то, что, продолжая лежать вот так, утрачивает все аргументы, все способы как-то остановить его, заставить не уходить. А уходить он все-таки явно собирался. Но по какой-то причине – она представления не имела, по какой именно, – хотел, чтобы она, сверкая и ослепляя его своей наготой, лежала там и смотрела, как он деловито одевается, как вновь напяливает на себя ту жизнь, которая, собственно, и была его жизнью.

Но почему все-таки он так медлил?

Теперь его комната буквально залита теплым солнечным светом, совершенно не соответствующим марту. Минутная стрелка на его наручных часах, должно быть, подбиралась к часу или даже показывала начало второго. И темная тень от стержня на циферблате солнечных часов в саду Бичвуда, где Джейн могла бы сейчас сидеть с книжкой на коленях, неумолимо движется все дальше по кругу. Маленькие часы, стоявшие у Пола на туалетном столике, ей были не видны – часы с обеих сторон охраняли его братья, загораживая их от нее.

Был ли в ее жизни когда-либо еще такой день, как этот? Да и мог ли такой день когда-либо повториться?

Джейн прекрасно понимала, что ликвидировать пресловутое пятно на простыне придется Этель. А ведь сейчас, думала она, Этель еще преспокойно сидит в родительском доме, вдыхая роскошный аромат жаркого, хотя в такой теплый день к обеду вполне можно было бы подать просто кусок холодного окорока. И сидит она на том самом месте, куда ее усадила мать, которая не разрешает ей ни встать, ни хотя бы пальцем пошевелить, чтобы помочь родителям. У нее ведь сегодня выходной, не так ли? А значит, сегодня все должно быть не так, как всегда. «Поговори пока с папой, Этель». Если, конечно, папа у Этель имеется, если он все еще жив и даже не разведен с мамой. И ради этих нескольких часов воссоединения семьи в день праздника мать Этель готова в поте лица вкалывать на кухне, а потом вместе с мужем целую неделю питаться хлебом и остатками подливки на сковородке.

И все же Этель, когда вернется в Апли и вновь приступит к своим обязанностям – «показушники» к этому времени тоже, наверное, вернутся домой, усталые, но довольные и поездкой, и жаркой солнечной погодой, и потребуют определенного внимания, – будет вынуждена поспешно сменить простыни на постели мистера Пола (она бы, конечно, сделала это и раньше, но ее попросту не было дома) и пресловутое пятно, разумеется, сразу заметит. Впрочем, работа Этель как раз и заключалась в том, чтобы замечать подобные «погрешности» и немедленно их устранять, словно их никогда и не было.

Даже Этель, которая всего несколько часов назад, как королева, восседала за праздничным столом перед блюдом с ростбифом, сразу догадается, что это за пятно. Самое обычное дело для таких, как она, – натыкаться в господских спальнях на нечто подобное. Это случалось настолько часто, что слуги между собой называли такие пятна «неожиданностями» или, например, «картой Британских островов» – это уж в зависимости от изобретательности рассказчика. Впрочем, если бы среди слуг действительно состоялось некое нелепое «профессиональное» обсуждение этой темы, то они, скорее всего, использовали бы вполне официальный медицинский термин «ночные выделения» или «поллюции». Однако же этот термин отнюдь не покрывал всех обстоятельств появления подобных пятен, и, скажем, какая-нибудь молоденькая шестнадцатилетняя горничная, только-только поступившая на службу, наверняка осталась бы в некотором недоумении. У мальчиков – правда, не таких уж маленьких – поллюции, безусловно, случались, и если уж сами мальчики не могли более аккуратно и внимательно относиться к подобным проявлениям своего мужающего организма, то уж слуги-то должны были как можно быстрее уничтожить всякие следы этой невольной неаккуратности.

Все эти сведения Джейн тщательно собрала и обдумала еще до того, как приехала в Бичвуд, за время своей короткой «практики» в одном большом доме, где на лето требовалась дополнительная прислуга в связи с резким увеличением числа его обитателей. Там в итоге собралось целых пять горничных, и, господи, до чего же некоторые из них оказались болтливы!

Слуги в том доме, естественно, постоянно сталкивались с разнообразными «неожиданностями», созданными отнюдь не в одиночку и совсем не обязательно ночью. Строго говоря, «поллюциями» или «ночными выделениями» назвать их было нельзя (да и появлялись они практически в любое время суток), так что большинство горничных с помощью своих дедуктивных способностей легко определяли характер этих «неожиданностей» и делали соответствующие выводы о том, кто именно их автор (авторы). Но обсуждать это ни в коем случае было нельзя. Нельзя было даже показывать вид, что ты о чем-то догадалась. Хотя именно разгадывание подобных загадок и вносило определенный интерес в работу горничных. Сколько разнообразных пятен, сколько всевозможных «перестановок слагаемых»! На каждую вечеринку в эту летнюю резиденцию приглашали по две дюжины гостей. О господи!

В таких условиях даже Этель сумела бы проявить свои дедуктивные способности и сделать соответствующие выводы, хоть и продолжала бы упорно притворяться, что никаких дедуктивных способностей у нее отродясь не было. А в данном случае все те выводы, которые Этель сумела бы сделать, были бы, разумеется, связаны с тем непродолжительным отрезком времени, когда дом (предположительно) стоял пустой, что и навело мистера Пола на мысль воспользоваться этой возможностью и немного развлечься у себя в спальне со своей невестой, мисс Хобдей. Всего лишь по той причине, что об этом никто и никогда бы не узнал. Ну а потом они просто уехали. Хотя, честно говоря, они могли бы и подождать: ведь всего через две недели им бы уже не понадобилось прибегать к подобным уловкам. И, честно говоря, мисс Хобдей вовсе не казалась Этель способной на такие поступки (мистер Пол, разумеется, обсуждению не подлежал).

Впрочем, не ей, Этель, судить. Благодаря дальнейшим дедуктивным выводам вкупе с полученными – и высказанными шепотом – сведениями, Этель вполне способна была догадаться, что мисс Хобдей – отнюдь не та женщина, которую мистер Пол стал бы приглашать в Апли исключительно с целью быстренько лишить ее невинности. Но, так или иначе, Этель, снимая испачканные простыни и отправляя их в корзину для стирки, пришла бы к выводу: мистер Пол – если, конечно, он вообще заметил это пятно – сразу поймет, что именно она, Этель, позаботилась о том, чтобы все следы его запретных развлечений исчезли точно по мановению волшебной палочки той доброй феи, каковой она, Этель, и является в этом доме.

Вот только, как окажется впоследствии, ситуация в Апли-хаус – и атмосфера в семье, и ее потребности – будет совершенно иной. И естественно, никто даже не поинтересуется – хотя вряд ли это когда-либо кого-то в Апли интересовало, – хорошо ли Этель провела время в гостях у своей матушки. Ну а переменить простыни Этель так или иначе уже успеет.

Джейн никогда раньше не видела, как мужчина одевается. Хотя отношения с мужской одеждой, в частности с бельем, ей приходилось иметь самые интимные, а во время той «летней практики» в большом доме, полном гостей, она довольно быстро получила определенное «образование» и теперь знала, как много разнообразной, порой сложной и прихотливой, одежды может иметь один мужчина. Впрочем, ей довольно часто и в весьма странных местах (на конюшне, в оранжерее, в теплице и даже в кустах) приходилось вступать в куда более интимные отношения с одеждой Пола Шерингема, даже если эта одежда была на нем, но, разумеется, при условии – или, точнее, допущении, – что и он мог вступить в подобные интимные отношения с ее одеждой.

Сперва Пол надел рубашку, чистую, белоснежную, только что принесенную из гардеробной. Для того чтобы ее надеть – а точнее, в нее нырнуть, – он поднял ее высоко над головой, как это делают женщины, надевая платье. Джейн никак не ожидала, что первой он наденет именно рубашку. Впрочем, каждый истинный джентльмен одевается по-своему, всегда предпочитая собственный порядок действий. В «былые времена», в конце концов, Пола наверняка одевал и раздевал бы – нет, «облачал» и «разоблачал» бы – лакей. Точно так же, как сейчас миссис Нивен время от времени просила об этом ее, свою горничную.

Процесс одевания в любом случае у таких, как Пол, никогда не воспринимался как простое набрасывание на себя одежды. Это был процесс весьма серьезный – некое вдумчивое соединение отдельных предметов. Хотя при определенных обстоятельствах Пол стремился как можно скорее натянуть на себя одежду. И другой человек из другой истории вполне мог бы приговаривать при этих «определенных обстоятельствах», поспешно натягивая на себя штаны и заправляя в них рубашку: «Господи, Джей, мне же, черт побери, пора бежать!»

А он первым делом надел рубашку. Это удивило Джейн. Поскольку в таком виде – в рубашке и без штанов – он мгновенно утрачивал все свое высокомерное достоинство, то есть то самое главное свойство своего облика, которое он при отсутствии спешки всегда старался непременно сохранить. И об этом его свойстве она впоследствии не раз будет думать – Пол Шерингем всегда держался с таким достоинством и с таким презрением воспринимал любые насмешки, что практически никто и никогда по-настоящему не осмеливался над ним насмехаться. С ней наедине, правда, он много раз полностью терял всякое достоинство, но вскоре вновь его обретал. Хотя, конечно, любой мужчина в одной рубашке и без штанов выглядит довольно смешно, во всяком случае комично, и в иных обстоятельствах Джейн вполне могла бы даже захихикать.

Она предполагала, что тут может быть два варианта: либо рубашка ждет, когда ее заправят в брюки, либо брюки ждут в гардеробной, когда их принесут и заправят в них рубашку. В любом из этих вариантов могли быть свои преимущества. И все же Пол по-прежнему медлил, и из-за этого некоторое время выглядел как клоун или как мальчик-переросток, готовящийся лечь в постель, а отнюдь не как молодой мужчина, готовящийся вступить в широкий мир (где его поджидает сгорающая от нетерпения невеста).

А ведь когда-то он примерно так и выглядел, думала Джейн. Он действительно был мальчиком в длинной ночной рубашке. И у него была няня Беки – он как-то рассказал ей о своей няне, и это был тот редкий случай, когда он все же приоткрыл дверь в свое прошлое, – которая ушла от них, когда его отправили в школу. Когда-то у него непременно должна была быть няня, которая его одевала и раздевала. У всех троих братьев Шерингем няня должна была быть обязательно.

И вот ведь какая странная вещь: эта няня, по сути дела, заменяла мальчикам мать. Она приводила их вниз, чтобы показать родителям, только во время файв-о-клок, точно повариха, предлагающая кекс к чаю. И где же теперь эта няня Беки? Служит у кого-то еще, по всей вероятности. Или вернулась к матери.

Джейн не стала смеяться над тем, как Пол выглядит в одной рубашке. Хотя посмеяться, возможно, было бы и неплохо, особенно находясь в столь выигрышной позиции, возлежа на кровати. А ведь это мог бы быть совсем иной мир, думала она, и у них могла бы быть совсем иная, совместная, жизнь, и в этой жизни подобные вещи казались бы чем-то обычным, повседневным. Вот только не было у них этой иной, совместной, жизни. Той жизни, в которой Джейн могла бы стать ленивой женой-бездельницей и в данный момент лежала бы в спальне их лондонского дома, наблюдая за тем, как Пол, ее муж, старательно одевается, намереваясь превратиться в некую пародию на юриста.

Вот уже некоторое время они не говорили друг другу ни слова, а ведь совсем недавно из их уст вырывались стоны, хриплое дыханье, страстные, почти звериные, вопли. Казалось, они в данный момент пребывали в неком постоянно уменьшавшемся пространстве совместного существования, где – если воспользоваться выражением, которое станет известно Джейн лишь гораздо позже, – могли пользоваться только «языком тела». И она чувствовала, что сейчас может говорить только ее тело. И ей вовсе не хотелось подменять свои чувства и ощущения некими фальшивыми словами, тем самым практически сводя все к нулю, только потому, что ей пришло в голову поговорить об этом вслух. Эта странная загадка станет постоянно занимать ее и в последующие годы жизни.

Казалось, любые слова, стоит кому-то из них сейчас произнести их вслух, тут же превратятся в банальность, и все очарование будет разрушено. И они молчали, даже когда Пол занялся самым что ни на есть банальным делом: стал натягивать трусы и носки.

И все же он потихоньку одевался: надел белье и свежую белую рубашку. Это была рубашка под костюм, требующая жесткого воротничка, а не просто чистая рубаха с мягким воротником, вполне пригодная для воскресной прогулки на автомобиле с опущенным верхом. Нет, он выбрал свою, если можно так выразиться, «лучшую воскресную рубашку» – хотя уже тогда подобное определение звучало достаточно старомодно. Джейн смотрела, как он умело, не суетясь, застегивает запонки – маленькие серебряные овалы, сверкающие в солнечных лучах, – как пристегивает воротничок, выбрав не самый жесткий. Он и галстук, оказывается, из гардеробной прихватил – сдержанных тонов, но все же достаточно яркий, цвета синеватой слюды с белыми крапинками. Затем он выбрал булавку для галстука. Неужели это и впрямь настоящий бриллиант, хоть и небольшой, удивилась Джейн. Он еще утром тщательно побрился – Джейн имела возможность это почувствовать – и теперь лишь протер лицо одеколоном.

У нее было такое ощущение, словно он одевается на свадьбу. Но ведь до свадьбы еще далеко, не так ли? И он всего лишь собирается позавтракать со своей будущей женой на берегу Темзы. А поскольку он уже серьезно опаздывает – теперь это представлялось Джейн практически несомненным, – то как, скажите на милость, ему сможет помочь его великолепный внешний вид?

Пол старательно повязал галстук, должное внимание уделив узлу и свисающим концам, затем закрепил его булавкой – и все это, по-прежнему не надевая штанов. Но Джейн даже не улыбнулась. Смеяться она не могла. И все же впоследствии ей станет казаться, что именно это хождение по комнате без штанов, но в рубашке и в галстуке и было стержнем задуманного им маленького спектакля-фарса. Стоило бы ему надеть штаны, и представлению сразу конец. Если бы, конечно, она первой не крикнула ему: «Нет, только не надевай их!»

А теперь он снова ушел в гардеробную и долго там возился, чем-то шурша (он, наверное, решил, что время остановилось, думала она), но через несколько минут вернулся в спальню уже полностью одетый – в брюках, пиджаке, туфлях. Даже шелковый платочек выглядывал из кармашка, в точности подобранный к галстуку.

Так, значит, он всего лишь никак не мог решить, какие брюки ему выбрать? Те, что были на нем с утра и теперь, измятые, валялись в кресле, куда он их так небрежно швырнул, или же другие, тщательно выглаженные и аккуратно висевшие в гардеробной? Этого ей никогда не узнать. И у нее никогда уже не будет возможности сказать ему что-нибудь вроде: «Что-то больно долго ты брюки надеваешь», чтобы он мог в ответ либо остроумно пошутить, либо дать какое-то объяснение, либо просто согласиться: «Да, правда, Джей. Что-то я действительно долго с ними возился».

И до чего же это нелепое слово: «брюки»!

И вот он стоял перед ней, полностью готовый к выходу. Даже портсигар и зажигалку уже взял. Не хватало, пожалуй, только цветка в петлице, и она вспомнила, что в холле есть белые орхидеи. У него был такой вид, словно он и впрямь отправлялся на собственную свадьбу. Это, конечно же, и случится, но еще не сегодня, хотя он уже и подал ей соответствующий сигнал. Возможно, и эти долгие сборы, и то, как старательно он наряжается, как раз с этим и связано: он дает ей понять, что уходит от нее – не так ли? – и женится на другой. Джейн ощутила болезненный укол ревности к той, другой, для которой он так медленно и лениво себя украшал. Если, конечно, та, другая, окончательно не разъярилась в связи с его оскорбительным опозданием.

А она, Джейн, в это время, лежа на его постели, могла созерцать его, так сказать, во всей неприкрытой наготе.

И она вдруг догадалась: а ведь он, возможно, именно для нее все это и устроил. Хотел, чтобы она в последний раз хорошенько его рассмотрела. В одежде, предназначенной для ухода от нее. Нет, нет, конечно же нет! И все же – вопреки себе – она заставила себя сказать (и это были ее первые слова за весьма продолжительное время): «Ты очень красивый и выглядишь просто прекрасно». Она очень старалась, чтобы это замечание не прозвучало ни как нелепое восхищение краснеющей от восторга служанки – «О-о-о, какой вы сегодня красивенький, сэр!» – ни как высокомерное одобрение равнодушной к своему пажу королевы – «Что ж, выглядите вполне достойно, а теперь ступайте». Ей хотелось, чтобы ее слова прозвучали спокойно, просто как некая констатация факта, но, если честно, сердце у нее замирало, когда она глядела на него, такого красавца.

Но он же не сказал ей: «Ты прекрасна!» Впрочем, он и раньше никогда таких слов ей не говорил, тем более слова «прекрасна». Для нее у него существовало только слово «друг». Она даже не могла быть полностью уверена в том, что, как ей показалось, на лице у него мелькнула тень определенной неловкости по поводу той дани, которую она ему только что уплатила.

Видимо, он решил, что в данный момент только банальность и подойдет. Все сразу разрушит – но подойдет. И тут же выдал ей целый спич, состоящий из банальностей:

– А тебе пока что никуда спешить не нужно. Вряд ли мои показушники вернутся раньше четырех. Когда будешь уходить, просто запри парадную дверь, а ключ положи под камень возле скребка для очистки обуви. Вообще-то это не настоящий камень, а половинка каменного ананаса. Его еще Фредди расколол, врезав по нему крикетной битой, и с тех пор этот ананас так и лежит там. Мы всегда под ним ключ оставляем, если дома никого нет. Хотя такое редко случается. Вот и сейчас я дом пустым не оставлю, верно? Хотя мои показушники, если вернутся домой первыми, зная, что дома никого нет – ни Этель, ни Айрис, – будут искать ключ именно там. У нас такой огромный ключище от входных дверей, что они никогда его с собой не берут. В общем, я его на стол в холле положу, так что ты его сразу увидишь. Ну вот, собственно, и все. Да, и не вздумай тут наводить порядок.

Значит, так и оставить эти смятые испачканные простыни и его рубашку и брюки, брошенные комком на кресло? Вряд ли он мог иметь в виду что-то еще. А может, он пытается дать ей понять, чтобы она, черт побери, ни в коем случае не чувствовала себя здесь служанкой? Она заметила, что, говоря это, он как-то странно нервничал и все время теребил то узел галстука, то запонки.

– Если захочешь есть, – снова заговорил он, – то на кухне есть пирог с телятиной и ветчиной. Или, по крайней мере, полпирога. Я всегда могу сказать нашей кухарке, что это я его слопал. Ну, еще до того, как уехал. А впрочем, я вообще ничего никому говорить не обязан!

Ей показалось, что эти его последние слова прозвучали как-то странно. Неужели он имел в виду только пирог с телятиной и ветчиной?

Впоследствии она не раз будет пережевывать каждое слово этой его в общем-то ничего не значившей речи, в которой пирог с телятиной и ветчиной явно занимал не самое главное место. И каждое его слово странным образом навсегда отпечатается в ее мозгу. И именно по этой причине ей порой будет казаться, что все это она придумала сама, что он просто не мог сказать ничего подобного – во всяком случае, не мог сказать ничего такого, что она бы столь отчетливо помнила даже пятьдесят с лишним лет спустя. В конце концов, он запросто мог сказать ей тогда, например: «Ты бы лучше побыстрей оделась» или: «Ты бы лучше поскорей убиралась отсюда».

Она будет без конца размышлять об этом, как если бы это был некий абзац ее собственной книги, все еще, пожалуй, нуждающийся в переделке, ибо его смысл пока не доступен читателю.

А потом он просто взял и ушел. Не сказав «до свидания». Не подарив ей даже глупого поцелуя. Лишь посмотрел на нее на прощанье – и словно выпил ее до дна, иссушив этим взглядом ей душу. А еще он напоследок подарил ей весь этот дом. Уходя, он как бы оставлял его ей, и она была вольна делать там все, что угодно. Хоть обыскать его. Весь дом был сейчас в ее полном распоряжении. Да и как еще могла распорядиться своим временем она, горничная, которую отпустили на все Материнское воскресенье, когда у нее нет ни матери, ни дома, куда она могла бы поехать?

Джейн слушала, как постепенно затихают шаги Пола, спускавшегося по лестнице. Потом шаги снова стали слышнее – он каблуками простучал по плиткам пола в холле. Он явно ходил там туда-сюда и что-то искал. Интересно, что? Шляпу? Цветок в петлицу? А почему бы и нет? Возможно, он даже сунул в карман пиджака специальную булавку, чтобы этот цветок прикрепить. А может, он искал тот большой ключ от входных дверей?

Она так и лежала, не шевелясь и слушая, как сперва открылась, потом закрылась парадная дверь. Или все-таки двери – там ведь две створки? Дверью Пол не хлопнул, но и не слишком осторожничал, закрывая ее. Затем она услышала какой-то странный трубный звук – он донесся снаружи через открытое окно, а не из вестибюля, откуда разнесся бы по всему дому, как эхо, – более всего похожий на смех. Если это, конечно, действительно был смех, а не вызывающий оторопь дерзкий и резкий призыв, напоминающий крик павлина. Этого она тоже никогда в жизни не забудет.

Затем башмаки Пола захрустели по гравию в сторону бывшей конюшни, ныне служившей гаражом. Там стояла его машина. Джейн была уверена, что он заметил ее велосипед, который она прислонила к стене дома возле парадного крыльца – как он ей и велел, – когда роскошные двери, словно по волшебству, распахнулись перед ней. Она вполне сознательно не стала утром прятать велосипед в каком-нибудь укромном местечке. И теперь ей было ясно, что если бы мисс Хобдей все-таки пришло в голову – хотя бы из озорства, ведь она была девушкой вполне современной, да к тому же невестой Пола, – без предупреждения приехать в Апли на своей машине с намерением устроить своему жениху сюрприз, то ей наверняка удалось бы удивить не только его, но и себя, потому что она бы сразу увидела у крыльца дамский велосипед. Ну а потом мог бы разразиться скандал, яростный, дикий скандал. И в итоге этот праздничный день сложился бы совершенно иначе.

Но разве она так или иначе не устроит скандал, когда Пол с таким опозданием доберется до отеля «Лебедь» в Боллингфорде?

Ох уж эти скандалы! Ох уж эти сцены и даже целые спектакли, которые так и не случаются, но словно ждут за кулисами, когда им представится такая возможность! Теперь, думала Джейн, наверное, уже почти половина второго. За окном хором пели птицы. А где-то по ту сторону от Боллингфорда мчалась на своем «Эммамобиле» мисс Хобдей, спеша на свидание с Полом. И, возможно, тоже опаздывала. Впрочем, она, женщина, имела полное право опаздывать. А может быть, ей вообще было свойственно всегда и повсюду безумно опаздывать, так что Пол вполне сознательно рассчитывал на эту ее привычку, способную кого угодно вывести из равновесия. И если он все рассчитал правильно, то они просто опоздают оба, так что им и злиться друг на друга не придется.

Пожалуй, это было самое простое объяснение.

Но, даже опаздывая, Эмма Хобдей будет наслаждаться во время езды головокружительной красотой этого весеннего дня. Впрочем, сидеть за рулем автомобиля Джейн не доводилось – это было за пределами ее опыта горничной. Она «водила» только велосипед. И все же она попыталась представить себя на месте – точнее, в автомобиле – Эммы Хобдей, которая не знала еще, в каком виде предстанет перед ней ее будущий муж. Как не знала и того, что ему понадобилось страшно много времени, прежде чем он наконец решился надеть брюки.

А «вожди племен» в Хенли, должно быть, уже покончили с копченым лососем и решали теперь, что заказать – то ли утку, то ли ягненка под мятным соусом, хотя ягненка здесь, разумеется, готовят не так хорошо, как это делает Милли. И, обсуждая меню, они снова и снова восторгались тем, какой сегодня выдался великолепный денек, и все повторяли: хорошо бы такая же погода была и в день свадьбы! И Джейн представляла себе просторный обеденный зал с высокими французскими окнами, распахнутыми навстречу солнечному свету. Лужайку, спускающуюся к реке. Столы, сервированные прямо под открытым небом. Белые летние шляпы. Действительно, точно свадьба.

Ох уж эти воображаемые сцены! Представляя себе сидящих за ланчем господ, она словно пыталась представить себе или даже предсказать возможное или вполне реальное будущее. Но ведь таким образом можно было вызвать к жизни и нечто несуществующее.

Она услышала, как глухо взревел мотор его автомобиля. Затем этот рев повторился еще раза два. Возможно, он всегда так делал, прогревая двигатель, – как перед началом гонок. Хотя сейчас ему, пожалуй, и впрямь придется гнать вовсю, чтобы все-таки не так сильно опоздать на свидание с ней. Однако он так и не рванул с места – колеса лишь негромко проскрипели по гравиевой дорожке, а не взвизгнули, не просвистели, разбрасывая камешки. Затем автомобиль стал постепенно набирать скорость и помчался по подъездной аллее, обсаженной липами, мимо двух просторных лужаек. Вскоре эти звуки стали почти не слышны, заглушенные неумолчным птичьим пением.

Джейн не шелохнулась. Не встала, не подошла к окну. Она лишь в последний раз услышала короткий, набирающий силу рев – это Пол выехал на гудронированное шоссе, по которому сегодня утром, только на другой машине, вез перепуганных, но страшно гордых Этель и Айрис, – и поняла, что он, словно опомнившись, с силой вдавил в пол педаль газа.

Однако она все еще продолжала лежать. На окне слегка трепетали шторы, но она по-прежнему не шевелилась. Она словно видела себя со стороны: на постели Пола в его комнате лежит обнаженная девушка – она, Джейн, – и неизвестно, сколько времени она лежит вот так, совершенно неподвижно. В итоге она почувствовала всю нелепость своего поведения и поняла, что, пожалуй, нужно встать, хотя все еще испытывала странную, даже пугающую, потребность не шевелиться.

Собравшись с духом, она начала подниматься. Сперва села в постели, затем спустила на пол ноги, нащупав босыми ступнями ковер. Затем прошлась по ковру, голая, как это только что делал Пол. Оба его брата смотрели на нее из серебряных рамок. Она полюбовалась на себя в зеркало и подошла к окну. Но там смотреть было не на что. Беркшир. И вокруг ни души, и некому было заметить, как в окне второго этажа необъяснимым образом возникли ее лицо и ничем не прикрытая обнаженная грудь, освещенная ярким солнечным светом. Небо по-прежнему сияло чистой голубизной.

Она снова повернулась лицом к комнате и, сопротивляясь мимолетному желанию немедленно собрать свои вещи и одеться, посмотрела на постель, где они только что лежали рядом, на отброшенные одеяла, на смятые простыни, на небольшое, но вызывающе заметное пятно.

Она думала об Этель.

Этель, которая давно служит горничной в доме, где росли трое мальчиков, подобные пятна на простынях, конечно, знакомы, хотя это пятнышко, как ни странно, выглядело несколько иначе, чем те, что оставляли по ночам трое братьев. Впрочем, двоих уж нет. Хотя вот же они! Пялятся из своих серебряных рам на голую девушку. Джейн не без оснований предполагала, что Этель так и не довелось узнать, каково быть непосредственной причиной подобных «ночных выделений» у мужчины. Не говоря уж о том, что вряд ли она когда-либо чувствовала, как эти «выделения» проникают внутрь тебя, смешиваются с твоими собственными соками, а потом из тебя вытекают. Скорее всего, горничная Этель была девственницей. А ведь ей, должно быть, уже под тридцать. И родители у нее, наверное, совсем старые. Но, по крайней мере, они у нее есть, и сегодня ей разрешили с ними повидаться.

Столько бессмысленно потраченных «выделений»! Джейн на мгновение показалось, что солнечный свет заливает комнату какой-то яркой, слепящей пустотой. Почему, ну почему она должна чувствовать себя никому не нужной и одинокой после того, что было у них с Полом сегодня? Ведь ясно же, что она-то, в конце концов, совсем не такая, как Этель. Да к тому же сейчас весь дом вместе с небольшим парком в ее полном распоряжении, как сказал бы мистер Нивен.

Из спальни, минуя гардеробную, она проследовала в ванную комнату, находившуюся рядом. Это был настоящий маленький мужской замок. Она смотрела на бритвенные лезвия, кисточки для бритья и флаконы одеколона и решала, можно ли их потрогать. Ей очень хотелось взять в руки и подробно рассмотреть каждую из вещичек, стоявших на этих стеклянных полках. По крайней мере у нее хватило духу вымыться, а потом вытереться его полотенцем, еще влажным после того, как он сам им воспользовался. Этель все равно, не задумываясь, бросит это полотенце в корзину с грязным бельем.

У Джейн давно уже был вставлен пресловутый колпачок, раздобыть который помог ей Пол. Из-за этого колпачка из нее всегда столько всего и выливалось на простыни. Если бы не Пол, она никогда бы не сумела вставить себе такую штуковину, а он, разумеется, и это все организовал со своим обычным презрением к трудностям и сложным ситуациям. Однажды, когда ей почти на весь день дали выходной, она села на поезд в 1.20 до Ридинга, встретилась там с Полом, а когда все было сделано, они пошли в кино.

Бог его знает, как он ухитрился это устроить. В некоторых житейских ситуациях он все-таки явно проявлял большую смекалку, чем она. «У меня есть один знакомый молодой докторишка, Джей…» Ей, правда, понадобилось все же некоторое время, чтобы это… принять. Принять столь драгоценное для нее (нет, для них обоих!) средство предохранения.

А предположим, будет она размышлять впоследствии, она бы действительно забеременела. Пришлось бы ей в одиночку справляться со всеми последствиями – все это, разумеется, стало бы только ее заботой, включая и быстрое избавление от ребенка, – ради того, чтобы его свадьба с той не была отменена? Согласилась бы она все это вынести ради него?

Предположим, она решительно отказалась бы вставлять эту штуковину, скажем, месяца три назад.

Предположим.

– Это немецкий колпачок, Джей. Так что мое семя никак не сможет к тебе туда проникнуть. Во всяком случае, проникнуть глубже, чем ему нужно.

Она понятия не имела, почему эта штука называется «немецким колпачком». Ее одежда горничной тоже включала в себя маленький белый колпачок, вернее, чепчик. Так что временами она чувствовала, что носит как бы два колпачка сразу.

И еще это слово «семя». Еще одно очень странное слово. Точнее, странным ей представлялось его использование, поскольку у этой жидкости не было ничего общего с какими-нибудь семенами – например, с яблочными косточками или семечками тмина, которыми иногда посыпают каравай хлеба. И все же это слово было очень точным и правильным, это она, во всяком случае, отчетливо понимала. Ей это слово, пожалуй, даже нравилось. Именно им и воспользовался Пол, впервые познакомив ее с тем, что, собственно, это слово обозначает. Он так и сказал: «Это мое семя, Джей». «Господи, как же все это было давно!» – думала она. «Это мое семя. Мы можем посадить его в землю и поливать, а потом посмотрим, что из этого получится». И, честно говоря, она тогда никак не могла понять, шутит он или говорит серьезно.

И вот теперь наступила весна. Самое время сеять семена. «Время насаждать, и время вырывать посаженное…»[4].

Сколько же у них было этих «ночных выделений»!

Так, может, ее мать тоже была горничной, которая случайно забеременела? Может, с этого все и началось? Наверное, у ее матери не оказалось «немецкого колпачка», который можно было бы вставить, чтобы избежать попадания «ночных выделений»? «Ночных делений», как сказала бы Милли.

Затем Джейн зашла в гардеробную, испытывая сильнейшее искушение непременно потрогать – а может даже, и примерить, – то, что там висит. О том, что каждый день происходит в господской гардеробной, слуги могли только гадать. Итак, что мы наденем сегодня? Кем я хочу сегодня выглядеть? Интересно, почему это Пол выбрал сегодня – в такой чудесный день! – строгий, хотя и сидевший на нем идеально, серо-стальной пиджак?

Она снова вернулась в спальню. И снова услышала за окном негромкое птичье пение и далекое сопение паровоза.

Она, разумеется, могла бы выудить из общей кучи на кресле свои одежки, быстренько одеться и сразу же уйти. Помнится, в книгах она часто встречала такое выражение: «Замести следы». Но ведь он сказал ей: «Весь дом в твоем полном распоряжении». Вот она и попытается создать ощущение, словно это на самом деле так. Пожалуй, думала она, было бы неправильно сразу отказаться от подобной возможности, снова одеться и уйти. Более всего это походило бы на позорное отступление, даже бегство.

Джейн вышла на лестничную площадку, ступая босыми ногами по мягкому, как мох, ковру, и остановилась в густой тени, глядя, как пятнышки солнечного света словно просачиваются откуда-то сверху, из маленького окошка под самой крышей, высвечивая переплетение красных и коричневых нитей ковра и делая заметным вытертый кусок на верхней ступеньке. В лучах солнца блестели натертые перила и плясали в воздухе бесчисленные пылинки. Почему-то в воздухе всегда полно пыли, подумала Джейн. Вот из-за этого и приходится постоянно ее вытирать.

И она стала неторопливо спускаться по лестнице, едва касаясь пальцами перил, словно желая всего лишь деликатно оценить их качество, а вовсе не сохранить равновесие. На поворотах лестницы металлические столбики перил так и сверкали. Да уж, горничную Этель лентяйкой никак нельзя было назвать. В холле при появлении Джейн, казалось, возникло некое напряжение, словно находившиеся там предметы торопливо отступали и разбегались. Видимо, им никогда прежде не доводилось видеть ничего подобного: спускающейся по лестнице абсолютно голой женщины!

Босыми ступнями она почувствовала холодные плитки пола. В холле у двери, ведущей в вестибюль, с одной стороны помещались высокие стоячие часы, а с другой – огромное зеркало, в котором она видела себя в полный рост. У противоположной стены стоял стол, и на нем возвышалась гигантская чаша с какими-то странными побегами, сплошь покрытыми белыми цветами. Ну да, драгоценные орхидеи его матери. Такие необычные, не похожие ни на один другой цветок. В них была некая особая неподвижность, сочетавшаяся со странной настойчивостью, и каждый отдельный цветок выглядел как замерзшая бабочка.

Может быть, он все-таки сорвал один цветок перед уходом? Эти цветы действительно выглядели слишком драгоценными, чтобы просто так их срывать. Но разве его такие вещи волнуют? Конечно же нет. Это ему совершенно не свойственно. Как не свойственно и соблюдать пунктуальность, выказывая тем самым уважение к тому, с кем назначена встреча. На больших напольных часах было уже без четверти два! И вряд ли кто-то заметит, что на вьющихся стеблях орхидей не хватает одного цветочка. Если он и впрямь его сорвал, то ей, во всяком случае, это было совершенно незаметно.

Скорее всего, она все это просто придумала – то, что он мог сорвать орхидею, а потом, стоя перед этим высоченным зеркалом, приколоть ее. Точно так же она чуть раньше вообразила себе, что могла бы стоять возле этого стола и выбирать для него орхидею. «Вот… пока ты не ушел». А потом сама прикрепила бы цветок к его пиджаку.

Все стены в холле были увешаны картинами, и над лестницей висели картины, выстроившись лесенкой. То же самое было и в Бичвуде – там тоже было очень много картин. Вообще-то Джейн казалась довольно странной их потребность украшать каждую стену картинами – ей, например, ни разу не довелось заметить, чтобы мистер и миссис Нивен специально останавливались перед какой-нибудь картиной и некоторое время на нее смотрели. Наверное, картины, как и другие подобные вещи, следовало замечать лишь краешком глаза. А может, они и вовсе существовали исключительно для того, чтобы ими могли восхищаться гости. Или, может, для того, чтобы горничные, протирая рамы и стекло, внимательно рассматривали картины и постепенно становились истинными знатоками живописи.

Джейн довольно часто рассматривала имевшиеся в Бичвуде картины и хорошо их запомнила, так что даже в девяносто лет будет помнить их столь отчетливо, словно сохранила в памяти некий часто перелистываемый, а потому затрепанный, каталог. Многие люди до самой старости с поразительной четкостью помнят иллюстрации в своих первых детских книжках, вот и Джейн всегда будет помнить большие мрачные полотна и изображенных на них мужчин в темных одеждах – портреты разнообразных благодетелей и попечителей, украшавшие стены их сиротского дома, где детям перед сном никаких детских книжек не читали.

Могла ли она занести в каталог своей памяти и этот дом? Или как-то иначе вобрать его в себя, сохранить воспоминания о нем как о месте, обладающем неким многослойным содержанием, где постоянно чувствовалось присутствие множества людей? Особенно если учесть, что больше ей здесь определенно бывать не придется. Особенно если учесть, что сейчас она может уделить этому дому лишь столько времени, сколько… А сколько, собственно, времени она осмелится ему уделить?

И сколько времени потребуется – теперь уже Полу, – чтобы каталог этого дома стерся из его памяти? Она полагала – даже надеялась, – что это произойдет не слишком быстро. А сколько времени потребуется ему, чтобы стереть из памяти «каталог» всех проведенных с ней мгновений? Мало. Возможно, эти воспоминания начнут меркнуть уже на закате дня.

В вестибюле – он был очень похож на вестибюль дома в Бичвуде – вещи были знакомые, привычные, связанные с приходами и уходами: стойка для зонтов, стойка для шляп, вешалка, на которой то накапливаются, то быстро исчезают чужие пальто. Здесь и она, Джейн (хотя это, разумеется, входило в обязанности Этель), запросто нашла бы себе место и стояла бы, в очередной раз практикуясь в самом главном умении слуг – быть одновременно и незаметной, и постоянно под рукой. А она сейчас была совершенно невидима.

На маленьком низком столике с обитой фетром столешницей, куда обычно клали перчатки и другие мелкие вещи, она увидела тот самый ключ, который Пол специально выложил для нее на самое видное место. Ключ действительно был огромный, настоящий ключище, и отчего-то казался ей напоминанием об очередном поджидающем ее тревожном испытании, хотя этим ключом она вовсе не должна была ничего открывать. Ей всего лишь требовалось запереть им дверь.

И все же ей пока не хотелось к нему прикасаться.

Она повернула назад, в холл, и оказалась перед выбором: какую именно из многочисленных дверей выбрать? В каком направлении пойти? Впрочем, особого значения это, пожалуй, не имело. Никаких конкретных дел ни в одном из этих помещений у нее не было – а с теми делами, которыми они с Полом занимались наверху, в его спальне, было уже покончено. И все же сейчас Джейн казалось, что главная и невероятно привлекательная для нее задача – это необходимость вторгнуться в глубины этого дома, то ли принадлежащего ей, то ли не принадлежащего, и как бы впитать его всем своим нагим, никому не видимым телом.

И она стала решать эту задачу, неслышно скользя из комнаты в комнату. Смотрела, запоминала, а также втайне вознаграждала себя. Она почти купалась в восхитительном ощущении собственной невидимости, сознавая, сколь возмутительно непристойно она выглядит – ведь на ней не было ни клочка одежды! – однако же никто никогда не догадается, что она бродила здесь абсолютно голая! Ей казалось, что эта нагота не просто делает ее невидимой, но и как бы исключает из реальной действительности сам факт ее нахождения в доме.

Этель, конечно, догадается. Но Этель подумает, что здесь была мисс Хобдей.

Джейн вошла в гостиную и словно оказалась в маленькой чужой стране, покинутой ее обитателями, о чем свидетельствовало множество различных вещей, брошенных хозяевами, но о чем-то безмолвно умоляющих. И ей впервые пришла в голову мысль – в Бичвуде эта мысль никогда ей в голову не приходила, – что жизнь человека, собственно, и является суммой накопленных им вещей. При входе в чужую гостиную, хотя там не было ни души, у нее невольно пробудилось привычное почтение горничной, сообщающей хозяевам о чьем-то прибытии или о том, что чай сейчас будет подан. Сходное ощущение возникало у нее, когда приходилось входить в «святыни» Бичвуда – комнаты мальчиков, где вроде бы и не было никакой необходимости стучаться, но все же казалось, что постучаться следовало бы. И Джейн сразу решила, что не пойдет в здешние «комнаты мальчиков», которые тоже наверняка находятся наверху. Неужели сперва она и туда собиралась заглянуть? Заглянуть просто так?

Зеркало в позолоченной раме над камином вдруг словно прыгнуло ей навстречу, полностью приковав к себе внимание и словно доказывая тот неопровержимый факт, что она, преступница, сейчас находится именно в этой комнате. Смотри, это же ты! И в данный момент ты здесь!

Неужели же он предполагал, что ему нипочем даже факты реальной действительности? Что четверть третьего может самым удобным для него образом превратиться в четверть второго? Джейн пыталась угадать, сколько минут опоздания могут быть ему просто прощены: прощены, но ледяным тоном; прощены после яростной вспышки гнева; не будут прощены вовсе. Не будут прощены, несмотря даже на то, что скоро их свадьба – а точнее, именно по этой причине.

Она снова попыталась поставить себя на место Эммы Хобдей, так сказать, почувствовать себя в ее шкуре. На каминной полке она заметила приглашение в золотой рамке на толстой, с закругленными уголками карточке, написанное черной тушью роскошным округлым, с завитушками, почерком. Мистер и миссис Хобдей приглашали мистера и миссис Шерингем на свадьбу своей дочери Эммы Каррингтон Хобдей. Чистая формальность, конечно. Вот приглашение и положили на каминную полку – чтобы все видели и завидовали. Словно на самом деле они вовсе и не собирались идти на свадьбу собственного сына!

«Каррингтон?»

Вернувшись в холл, Джейн подошла к тому высокому зеркалу и некоторое время стояла перед ним, словно желая вернуть себя в собственное, ставшее странно неосязаемым тело. Ей никогда раньше не доводилось пользоваться такой роскошью, как множество больших зеркал. Как никогда не было у нее и возможности рассмотреть всю себя целиком, все свое тело, не прикрытое никакой одеждой. В ее комнатке прислуги имелось лишь маленькое квадратное зеркальце, не больше одной из тех плиток, которыми был вымощен пол в здешнем холле.

Это я, Джейн Фэйрчайлд! Это я!

А вот Пол Шерингем не раз видел и хорошо знал это тело. Он изучил его куда лучше, чем она сама. Он «обладал» им. Это было еще одно слово из его лексикона. Он обладал ее телом – а сама она практически больше ничем, кроме собственного тела, не обладала. И можно ли было сказать, что она тоже обладала Полом? И, возможно, всегда будет им обладать?

Интересно, обладал ли он когда-либо Эммой Хобдей? Что ж, через две недели он, так или иначе, будет ею обладать.

Она попыталась представить себе обнаженное тело Эммы Хобдей – интересно, насколько оно похоже на ее собственное тело? Или не похоже совсем? Но вообразить его она так и не смогла. Не смогла даже представить себе Эмму Хобдей без одежды. Интересно, во что она одета сегодня, в этот мартовский день, который кажется июньским? Наверное, в какое-нибудь легкое летнее платье в цветочек? А на голове у нее, должно быть, соломенная шляпка? Джейн пристально всматривалась в зеркало, словно пытаясь увидеть там Эмму Хобдей. Однако ей и его-то с трудом удавалось в этом зеркале разглядеть, хотя он наверняка всего лишь час назад стоял перед этим зеркалом, в последний раз оценивая свою безукоризненную внешность – с орхидеей или без орхидеи в петлице.

Может ли в зеркале сохраниться отпечаток чьей-то внешности? Можно ли, глядя в зеркало, увидеть там другого человека? Можно ли пройти сквозь зеркало и стать кем-то другим?

Высокие напольные часы пробили два.

Она еще не знала, что он уже мертв.

Отвернувшись от зеркала, она снова стала решать, какую дверь теперь открыть первой, и, открывая их одну за другой, в итоге очутилась в библиотеке. Это, пожалуй, был не такой уж случайный выбор. Во всех домах существует определенная система расположения комнат, а в «настоящих особняках», даже таких скромных, как Бичвуд или Апли, обязательно имеется библиотека. В любом случае Джейн была рада, что оказалась именно там.

В библиотеку – особенно в библиотеку – полагалось входить, предварительно деликатно постучавшись, хотя чаще всего, если судить по библиотеке в Бичвуде, там никого не оказывалось. И все же, даже когда там никого не было, сама библиотека словно говорила ей, нахмурившись: а ты здесь зачем? Тебе здесь находиться не следует. С другой стороны, ведь должна же горничная вытереть пыль? И, боже мой, сколько пыли способны собрать эти книги! Когда в Бичвуде Джейн входила в библиотеку, у нее возникало примерно то же ощущение, что и в комнатах мальчиков наверху, а иногда ей казалось, что основное предназначение библиотек – это не сами по себе книги, а сохранность той, всеми почитаемой, атмосферы мужского святилища, где на дверях вывешена табличка «Прошу не беспокоить».

Так что вряд ли нашлось бы нечто более шокирующее, чем появление в библиотеке абсолютно голой женщины. Или даже просто мысль о чем-то по– добном.

В библиотеке Бичвуда все стены были уставлены стеллажами с книгами, большей части которых (уж ей-то, горничной, это было хорошо известно) вряд ли когда-либо касалась чья-то рука. Но в одном углу, возле кожаного дивана с пуговицами, была вращающаяся стойка (Джейн нравилось просто так вращать ее, делая в библиотеке уборку), и на ней стояли книги, явно прочитанные не по одному разу. Пожалуй, было немного удивительно, что в таком доме, населенном исключительно взрослыми людьми, читаными-перечитаными оказались именно те книги, которые словно возвращали в детство, в отрочество или в раннюю юность. Такие книги, как представлялось Джейн, вполне могли когда-то перемещаться из библиотеки в те молчаливые комнаты наверху. Там было, правда, несколько книг, которые выглядели, как только что купленные, причем купленные явно с надеждой, но, увы, по-настоящему не прочитанные.

Райдер Хаггард, Дж. А. Хенти[5], Р. М. Баллантайн[6], Стивенсон, Киплинг… У нее были все основания запомнить имена авторов и даже названия некоторых книг. «Черная стрела», «Коралловый остров», «Копи царя Соломона»… Перед глазами у нее мгновенно возникали их потрепанные пыльные обложки, и она всегда будет помнить, какого точно цвета были их тканевые переплеты, будет помнить каждую трещинку на потертых выгоревших корешках.

На самом деле из всех комнат Бичвуда именно библиотеку, несмотря на ее несколько даже пугающую атмосферу, она любила убирать больше всего. Там она обычно чувствовала себя неким невинным и долгожданным воришкой.

И однажды, когда она наконец с застенчивой, даже глуповатой, улыбкой изложила свою немного нахальную просьбу, мистер Нивен после долгого раздумья изрек: «Ну да, разумеется, можете, Джейн». Столь долгая пауза, вероятно, означала, что он дает ей разрешение вторгнуться в давно сложившуюся иерархию домашнего уклада. А может, она просто свидетельствовала о том удивлении, которое он испытал относительно практической цели ее просьбы и подумал: «Интересно, когда это она собирается читать книги, если у нее столько обязанностей по дому? Во сне?» Он, наверное, мог бы даже выразить свое изумление вслух – если бы недавно не подверг проверке умение Джейн читать.

Но даже во время этой затянувшейся паузы вид у мистера Нивена был вполне уступчивый, даже добродушный.

– Разумеется, можете, Джейн.

Это были волшебные слова, открывавшие перед ней заветную дверь. Если бы в ответ прозвучало, например: «Вы за кого себя принимаете, Джейн?» – вся ее жизнь могла бы пойти прахом.

Так что мистер Нивен заслуживал самого глубокого и благодарного реверанса. Никак не меньше.

– Но вы должны непременно сообщить мне, какую книгу возьмете первой. И разумеется, потом должны будете ее вернуть.

– Разумеется, сэр. Спасибо вам большое, сэр.

Она стала регулярно брать книги в библиотеке Бичвуда, тщательно отчитываясь перед хозяевами, которые явно одобряли ее страсть к чтению. Хотя на самом деле история с библиотекой приобрела несколько странный оборот, вызвав у мистера Нивена легкое раздражение и даже, пожалуй, обиду, когда ему стало ясно, какой раздел библиотеки пользуется у нее наибольшим вниманием. В конце концов, ей явно не хотелось читать ни «Книгу жертв» Фокса[7], ни «Жизнь инженеров» Смайлза[8] (в пяти томах!). Да и кому захотелось бы это читать?

– «Остров сокровищ»? Для чего вам читать «Остров сокровищ», Джейн? Это все книги для мальчиков.

На самом деле это был вовсе не вопрос и не сомнение в целесообразности ее действий. Ее выбор скорее поставил его в тупик – он, пожалуй, совсем растерялся и, даже как следует прокашлявшись, так и не смог сказать ей: «Только не эти книги, Джейн. Любые другие, только не эти», – хотя сказать это ему очень хотелось.

С другой стороны, он никак не мог сообразить, есть ли в его библиотеке книги для девочек.

Она, собственно, не имела ничего против книг для девочек. Какая разница – для девочек или для мальчиков? Просто книги «для мальчиков» были книгами о приключениях. И это было самое главное слово. Приключение. Это слово сияло, как маяк, оно так и манило ее со страниц книг: приключение!

Не похоже было, чтобы Нивены из Бичвуда или кто-то еще из их среды проявляли какую-то склонность к приключениям или хотя бы положительно относились к самой идее приключения, хотя у них, безусловно, были для этого и время, и деньги. Для них максимум – это «слет бойскаутов» в Хенли. Даже их библиотеки служили как бы суровым сухим отрицанием всяческих приключений. И все же в укромном уголке библиотеки Бичвуда имелась маленькая вращающаяся стойка с книгами, которые когда-то не просто читались, а проглатывались юными обитателями этого дома, точно некая позволительная доза баловства перед началом скучной, а то и страшной зрелости.

Мистер Нивен мог бы сказать ей: «Только, пожалуйста, Джейн, отсюда книги не бери». Но он этого не сказал.

И впоследствии, через много-много лет, она скажет, отвечая на вечный (и скучный) вопрос интервьюера: «Ну, конечно же, лучше всего были «книги для мальчиков», книги о приключениях! Разве кому-то захочется читать слащавые истории, предназначенные для девочек?»

Ее глаза на морщинистом лице могли при этом озорно поблескивать, а губы при словах «истории для девочек» еще сильней напоминали куриную гузку. Впрочем, затем она могла и пояснить, не желая быть слишком резкой и упрямой, что чтение «книг для мальчиков» было для нее тогда точно чтением вопреки всему: «Война, понимаете. Первая мировая война ведь только что закончилась, и хотелось чего-то совсем другого». Ну да, пиратов, рыцарей, закованных в латы, припрятанных сокровищ и великолепных парусных судов. Да, именно такие книги она тогда и читала.

Библиотека в Апли оказалась удивительно похожа на библиотеку в Бичвуде. С точно такими же стеллажами вдоль стен и плотными рядами книг, выглядевших так, словно их никто и никогда не читал. И повсюду стояли точно такие же – словно из одного магазина – маленькие белые или черные бюсты бородатых мужчин с мощными бровями и плечами, задрапированными складками ниспадающей тоги. В библиотеке Апли стоял еще письменный стол, а вместо кожаного дивана – два разлапистых кресла с кирпично-красной обивкой. Еще там имелась стойка с газетами и журналами, выглядевшая как некий странный объект современной жизни в помещении, более всего похожем на музей. Солнечный свет, проникая в щель между наполовину задернутыми занавесками, узким ярким прямоугольником вытянулся на ковре мягких коричневатых тонов.

На письменном столе возвышалась небольшая стопка книг – ну конечно, учебники по юриспруденции. Но это и был единственный признак – да и то явно искусственно созданный – предполагаемого намерения Пола зубрить, пока в доме так пусто и тихо. Зубрить? В такое утро, как это? Впрочем, Джейн прекрасно представляла себе, как выглядят его «прилежные занятия»: он кладет ноги на письменный стол и, развалившись в кресле, выкуривает несколько сигарет.

Она, казалось, видела, как Пол – или его призрак – сидит здесь, в библиотеке, в этом самом кресле и курит. Но в таком случае, там оказывалось как бы два призрака. Только ее призрак точно был там, и он – и сейчас, и раньше – был вполне реален и физически ощутим. Хотя все равно ведь никто никогда и не узнает, что она действительно там была.

Стоял март, но было так тепло, что проснулась какая-то муха и теперь, жужжа, упорно билась в оконное стекло. И тут Джейн, заглянув за письменный стол, наконец заметила ее, полку с книгами, очень похожими на те, что были ей так хорошо знакомы по Бичвуду. К этой полке она без конца возвращалась и теперь сразу приметила знакомые названия – эти книги она уже успела прочесть. Значит, она все же и в этом доме была не настолько чужой, она не вторглась без спросу на чужую территорию. В какой-то степени это, пожалуй, и была ее родная среда.

Но если Пол Шерингем когда-либо и брал книги с этой стойки, то ей он об этом никогда не рассказывал. Он старался создать впечатление, будто считает, что в Апли «слишком много всякого барахла», которое давно следовало бы выкинуть на помойку. В конце концов, даже этих чертовых лошадей в поместье больше нет. А когда Джейн рассказала ему, какие книги она сама берет в библиотеке Бичвуда и читает (лучше бы она этого не делала!), он стал над ней насмехаться – он вообще над многими вещами любил посмеяться или даже поиздеваться – и сказал: «Неужели ты читаешь такую чушь, Джей? Неужели тебе интересны все эти дурацкие приключенческие романы?» И его слова сразу же все расставили по местам, напомнив ей, что их отношения носят исключительно телесный, так сказать физиологический, характер, что они временные, а значит, отнюдь не подразумевают занудных разговоров о книгах.

Мог ли он стать адвокатом? Вряд ли.

Единственным отличием библиотеки в Апли было то, что там «книги для мальчиков» стояли не только в отдельном шкафу и на вращающейся стойке, но занимали отдельную полку в главном большом шкафу (возможно, ее специально для этого расчистили) среди куда более серьезных книг, так что достать их ничего не стоило.

Ну а второе отличие – это, разумеется, то, что она пришла в библиотеку и стояла сейчас посреди нее совершенно голая. В Бичвуде ей бы и в голову не пришло нечто подобное.

Джейн взяла с полки одну из книг, открыла ее и по какой-то причине, которую даже себе не смогла бы объяснить, нежно прижала к обнаженной груди. Это было одно из многочисленных изданий «Похищенного» Стивенсона. Она хорошо знала эту книжку, давно ее прочла, взяв со стойки в Бичвуде. Там была карта странствий Дэвида Бэлфура и знакомые слова: «Я начну историю своих приключений…»

Она немного постояла, прижимая к себе книгу, потом поставила ее на место. Никто ничего не узнает. Никто не узнает о маленьких странствиях и приключениях этой книжки. Никто не узнает, что на простыне в спальне Пола осталась «карта Британских островов».

Джейн вышла из библиотеки, слушая, как по пустому дому разносится разнообразное тиканье напольных и стенных часов. Больше в доме не было слышно ни звука. Снаружи весь мир пел и сиял. А здесь, внутри, все казалось каким-то приглушенным, приостановившимся, замурованным в четырех стенах.

Затем она свернула в какой-то коридор, инстинктивно предполагая, что он приведет ее к лестнице, ведущей на кухню. Но и кухня, когда Джейн туда спустилась, показалась ей настолько безмолвной, словно замершей, что вполне могла бы оказаться и библиотекой. Она прямо-таки физически чувствовала это нервирующее безмолвие и тишину. Обычно в любой кухне постоянно сохраняется некое остаточное тепло, но здесь, поскольку кухня в Апли была размещена в самом нижнем этаже, куда не добирались солнечные лучи, да к тому же и плита с самого утра бездействовала, было просто холодно. Возможно, впрочем, в этом Джейн сама была виновата: нечего было являться на кухню голышом.

От холода тело ее покрылось гусиной кожей. Да еще и в животе вульгарно забурчало.

Пирог, о котором говорил ей Пол, стоял на столе, накрытый чайным полотенцем с бело-голубым рисунком, и рядом лежал большой нож, которым удобно было этот пирог резать. И стоял поднос со столовым прибором, салфеткой, приправами, бутылкой пива, стаканом и открывалкой. Все было специально приготовлено для того, чтобы мистер Пол мог унести это наверх, в свою комнату, или в любую другую часть дома, куда ему захочется – в библиотеку, например, чтобы не прерывать своих напряженных занятий. Но это в том случае, если ему не взбредет в голову поесть в полном одиночестве на кухне – и, разумеется, если у него не возникнет других планов на то, как провести время и куда отправиться на ланч.

Да и кому в такой чудесный денек захотелось бы сидеть дома, уткнувшись носом в учебники?

Это, собственно, был не целый пирог, а только половина, остаток, но и половины было чересчур много для одного человека. Однако Джейн набросилась на еду с какой-то неожиданной, хищной и непристойной жадностью. Впрочем, там все равно некому было смотреть, как она ест. Да и сам Пол, наверное, вел бы себя точно так же, если бы его день сложился иначе, если бы «необходимость зубрить» не была простой отговоркой, которую он придумал, чтобы остаться дома и встретиться с ней. Устав зубрить, он мог бы спуститься на кухню и, испытывая прямо-таки извращенческое удовольствие от того, что его никто не видит, с жадностью наброситься на пирог и съесть его прямо там, стоя у кухонного стола. При этом он на время перестал бы казаться надменным и очаровательным Полом Шерингемом и, с набитым ртом, превратился бы в проголодавшегося мальчишку-школьника или в умирающего от голода бродягу.

А она, Джейн, в свою очередь, чувствуя себя совершенно свободной юной леди – да еще и с двумя фунтами шестью шиллингами в кармане, – могла бы в это время остановиться в какой-нибудь деревенской чайной и перекусить парой сэндвичей с яйцом и кресс-салатом и пирожным.

Сейчас Пол в своем безупречном костюме уже, должно быть, сидел с той девушкой в «Лебеде». Хотя вряд ли он сумел добраться туда так скоро. Тут только магия была способна ему помочь. Интересно, как он все уладил? Должно быть, благодаря чистой наглости и браваде. «Ну, вот и я…» А может, он как раз и хотел расставить все точки над «i». «Впрочем, если ты хочешь разорвать помолвку…»

А что, если он заранее четко выстроил столь жестокий план? В сердце Джейн шевельнулась надежда. Сперва расчистить себе путь, вызвав серьезное недовольство той, а потом предложить разорвать помолвку…

Она попыталась представить себе подобную сцену, одновременно с аппетитом жуя пирог, как его мог бы жевать и сам Пол, сидя на кухне и так набив рот, что оттуда падали бы кусочки. И ей захотелось вместо него съесть этот пирог, который сам он так и не съел. Как если бы сейчас она была им.

Пирог показался ей очень вкусным. Джейн даже бутылку пива открыла и сделала несколько глотков, хотя и всего лишь для того, чтобы легче было глотать еду. Пиво ей не понравилось – вкус у него был точно такой же, как и во все те немногочисленные разы, когда ей доводилось его пробовать. Он казался ей чем-то похожим на вкус пожухших осенних листьев. И она снова с удовольствием набросилась на пирог. А потом вдруг словно посмотрела на себя со стороны: жалкое, отчаявшееся существо, совершенно голое, у которого нет ни одежды, ни собственной крыши над головой, нахально поедающее чей-то чужой пирог!

Она даже вздрогнула, представив это себе, и вскочила. Все-таки пирога она съела слишком много и невольно громко рыгнула. А потом поспешила уйти, ничего за собой не убрав. Оставив все, как было. Как и он бы там все оставил. Как в спальне оставил на полу и на кресле свою скомканную одежду. Она даже обернулась на пороге, чтобы убедиться, что на кухне все брошено именно в том беспорядке, какой мог бы после себя оставить он. Ничего, Этель, конечно же, потом наведет здесь порядок. Этель или Айрис. Вот странно, подумает Айрис или Этель, что это мистер Пол почти целый пирог съел, по крайней мере, большую его часть, а потом на ланч с мисс Хобдей отправился? А если он действительно отправился на ланч с мисс Хобдей, то откуда на простыне взялось это подозрительное пятно?

Впрочем, Этель, если именно ей предстоит заметить и съеденный пирог, и пятно на простыне, вполне сможет сложить два и два и получить некую историю, весьма похожую на ту, которую сама Джейн, такая же горничная из Бичвуда, сочинила мимоходом. Подумает, например, что мисс Хобдей решила в такое прекрасное утро проявить смелость и сама приехала в Апли, желая преподнести мистеру Полу «сюрприз». А мистер Пол между тем, трудясь над учебниками по юриспруденции, заскучал, проголодался и вспомнил о роскошном пироге с телятиной и ветчиной. Изуродованные, недоеденные останки пирога и едва початая бутылка пива вполне смогут послужить подтверждением того, что мисс Хобдей застала мистера Пола врасплох – как раз во время его налета на кухню и попытки второй раз позавтракать. А после приезда мисс Хобдей последовало и еще кое-что – то ли неожиданно, то ли нет, – имеющее самое прямое отношение к тому пятну на простыне.

А затем мистер Пол и мисс Хобдей, воспользовавшись тем, что дома никого нет, поспешили улизнуть и перекусить где-нибудь в другом месте – причем каждый уехал на своей машине, чтобы сохранить видимость того, что они просто встретились в условленном месте, а потом отправились в ресторан. Этель, возможно, даже вспомнит, что мистер Пол упоминал, когда вез их с Айрис на станцию – вот уж удивительный поступок с его стороны! – о назначенном свидании с мисс Хобдей, и Айрис еще напомнила ему, что специально выставила на кухонный стол пирог с телятиной и ветчиной – на тот случай, если он вдруг до этого проголодается. Он, разумеется, вовсе не обязан был обсуждать свои планы с прислугой, так что их немного удивило, когда он сообщил им о предстоящем свидании. Да и то, что он сам вызвался отвезти их на станцию, тоже обеим показалось довольно странным.

Это вообще был очень странный день.

Этель, размышляла впоследствии Джейн, вполне могла не только сконструировать подобную историю, но и со временем заметить, сколько концов в ней друг с другом не сходятся. Впрочем, куда более вероятно, что Этель, заметив беспорядок в том или ином месте, не стала бы особенно задумываться о его причинах, даже если бы они на первый взгляд и показались ей сомнительными. В конце концов, это не ее дело, ей и без того забот хватает. Да и потом, ей и так есть о чем подумать – ведь она только что побывала у матери.

Интересно, а приходило ли в голову Этель – или Айрис, поскольку к пирогу имела самое непосредственное отношение именно Айрис, – что если пирог съел именно мистер Пол, то это была его последняя трапеза в жизни?

Джейн направилась к лестнице. Существовала еще одна разновидность популярных книг, помимо книг о приключениях «для мальчиков», причем такая, которая нравилась и многим взрослым: детективы. Однако в интервью Джейн всегда будет говорить, что на детективы у нее попросту никогда не хватало времени. Даже на то, чтобы их читать – не говоря уж о том, чтобы их писать. А жизнь и сама по себе полна загадок.

Поднявшись из холодной кухни, она вновь оказалась окутана дневным теплом и солнечным светом. Но теперь, хотя никакой особой необходимости торопиться у нее не было – часы в холле показывали, что сейчас всего двадцать минут третьего, а значит, все на свете еще заняты ланчем, – ей вдруг захотелось поскорее из этого дома уйти, она и без того уже достаточно видела.

И как раз в этот момент (так что впоследствии она всегда сможет точно назвать время этого звонка) где-то поблизости зазвонил телефон – точнее, один из телефонов, имевшихся в доме, которого она раньше не заметила. Она вздрогнула и буквально замерла на месте. У нее было странное ощущение: телефон звонит именно потому, что она невольно подошла к нему слишком близко. Трубку она, разумеется, не сняла. Это было бы в высшей степени глупо, хотя она очень даже неплохо умела отвечать на телефонные звонки. Телефон все звонил и звонил, а она так и продолжала стоять рядом, боясь пошевелиться, словно телефон тут же заметил бы малейшее движение с ее стороны. Чувствовала она себя при этом чрезвычайно глупо.

Но разве не чрезвычайно глупо было стоять голой в холле незнакомого дома?

Она снова поднялась по лестнице в спальню Пола. Там все было, разумеется, по-прежнему. Только солнце, все еще светившее прямо в распахнутые окна, немного склонилось к западу. Их одежда комком валялась на кресле, и брюки Пола, так ему и не понадобившиеся, переплелись с ее чулками. Одеяла, отброшенные в сторону, сползли на пол. А то пятно на простыне уже немного подсохло. Все было почти по-прежнему, и все же ей казалось, что за то короткое время, что ее здесь не было, комнату Пола словно окружили некой невидимой стеной. Неужели это та самая комната, в которой мы…? Неужели мы действительно здесь…?

Это, собственно, и был самый главный вопрос. Неужели это действительно произошло?

За окном неумолчно щебетали птицы, и в синем небе она не видела – а может, просто впоследствии не смогла вспомнить, видела или нет, – ни облачка.

Зеркало-трельяж у туалетного столика в последний раз предложило ей полюбоваться собственной наготой. А потом она быстро оделась. Одежда, скользнув по телу, льнула к нему, точно привычная личина. Джейн ласково коснулась брюк Пола – ей хотелось всего лишь коснуться их, погладить, но ни в коем случае не прижать к себе, не смять! Окна она закрывать не стала. Потому что и Пол вполне мог со свойственной ему беспечностью оставить окна открытыми. Пусть Этель их закрывает. Да и кому пришло бы в голову подтащить к его распахнутым окнам приставную лестницу и…? И постель она убирать не стала, даже то пятно не прикрыла.

Молодые люди в рамках на туалетном столике теперь, похоже, совсем не обращали на нее внимания. Неужели ей из простого тщеславия тогда померещилось, что они за ней подглядывают? Пожалуй, да. Во всяком случае, сейчас они равнодушно смотрели как бы сквозь нее в объектив фотоаппарата, когда-то давно щелкнувшего их на память. Она еще несколько мгновений постояла в дверях, запечатлевая в памяти свою собственную последнюю «фотографию». А потом ушла.

В холле она снова на минутку остановилась и взяла – сорвала – один цветок, выбрав его в самой гуще ветвей орхидеи, пышным кустом вьющихся над чашей. Что ж, если он не сорвал этот цветок, его сорвет она. Впрочем, она сразу поняла: если она вздумает украсить свое платье орхидеей и в таком виде вернуться в Бичвуд, это станет самым ярким свидетельством ее преступных деяний. Нет, этот цветок не был предназначен для того, чтобы его носить. И она сунула его туда же, куда еще утром спрятала свои полкроны, сознавая, что там он, скорее всего, сразу поломается и истреплется, но для нее все же будет служить доказательством того, о чем она всегда будет помнить. Только она одна. И никто другой об этом даже никогда не узнает.

Итак, лучше всего, с ее точки зрения, были истории о приключениях, а вовсе не детективы. Книги для мальчиков. И интервьюер вполне мог – в шутку, разумеется, – спросить у нее, не желая, чтобы интервью получилось чересчур «книжным»: «А сами мальчики вам нравились?»

«О да», – ответила бы она, старая восьмидесятилетняя женщина, так небрежно махнув рукой, словно когда-то поклонники выстраивались к ней в очередь. И аудитория в темном зале наверняка бы вежливо загудела. А интервьюер, возможно, даже не заметил бы за всеми этими шуточными вопросами и ответами, как она на мгновение сердито прищурилась и поспешила сменить тему.

Дело в том, что уже сама по себе жизнь может быть приключением, считала она. Именно таков тайный смысл («подтекст», как сказали бы теперь) всех тех, столь любимых ею, книг. Да и существует ли какой-то иной способ прожить жизнь? И приключение совсем не обязательно должно быть связано с пиратами, бегством от опасности и спасением. Оно может заключаться, например, в постоянном умственном напряжении. В предположениях. В попытках представить себе. Вообразить. На что, собственно, писатели тратят свое время? Ведь писатели – это самые неприключенческие души на свете, не так ли? Сидят с утра до ночи за письменным столом и что-то себе воображают.

Но ничего подобного она никогда интервьюеру говорить бы не стала. Разве что подмигнула бы ему покровительственно, поджала иронично губы и, словно дразня, ускользнула в сторону от тех истин, на которые он намекает.

Я начну историю своих приключений…

Ключ она положила под кусок каменного ананаса. Интересно, думала она, как это Фредди ухитрился расколоть крикетной битой такую штуковину? Вот если бы боевым топором… Но она не знала даже, кто из тех, в серебряных рамках, Фредди. Она могла бы, наверное, спросить у Пола, ей, пожалуй, даже следовало бы спросить, но она так и не спросила: «Кто из них кто?» Не попросила: «Расскажи мне о них». Может быть, когда они лежали рядышком в постели, момент для этого как раз был вполне подходящий? А может, Пол и не стал бы отвечать на ее вопросы, и на лице у него возникло бы такое выражение, словно он отведал какой-то гадости?

Теперь она этого уже никогда не узнает.

Возле парадного крыльца к стене был прислонен ее велосипед – потенциальная улика, которая так никому и не понадобилась, чтобы разгадать совершенное ею «преступление». Сперва она, взявшись за руль, просто вела велосипед по гравиевой дорожке и лишь потом вскочила в седло, отчего-то задыхаясь и хватая воздух ртом. Ей было немножко больно там, между ногами, где седло касалось неких сокровенных местечек. Она подобрала юбку повыше и подоткнула ее. Теплый прозрачный воздух дрожал и переливался вокруг нее, словно легкая пелена.

И Джейн вдруг охватило мощное чувство свободы. Ее жизнь только еще начинается, она вовсе не кончилась потому, что Пол собирается взять в жены другую. Впоследствии она так никогда и не сможет объяснить даже самой себе эту столь нелогичную и совершенно неожиданную перемену в собственном настроении. Как если бы этот день вдруг взял и вывернулся наизнанку, как если бы то, что она оставляла сейчас позади, не было погребено в особняке Апли и утрачено для нее навсегда. Напротив, оно словно вырвалось оттуда, вынырнуло на поверхность, разлилось в воздухе, и она с наслаждением этот воздух вдыхала. Нет, этой перемены в себе она никогда объяснить не сможет, однако охватившее ее в тот момент чувство отнюдь не ослабеет, даже когда она узнает – а это произойдет достаточно скоро, – до чего этот день и впрямь оказался вывернутым наизнанку. Разве может жизнь быть одновременно и столь жестока, и столь щедра к одному и тому же человеку?

Итак, Джейн села на велосипед и поехала прочь. Но не тем путем, каким Пол отсюда уехал, а она сюда приехала – не по подъездной дорожке до ворот, а оттуда по аллее до главной дороги. Старая привычка сохранять в тайне свои приезды и отъезды заставила ее выбрать старый окольный путь. Мимо конюшен, сквозь заросли рододендронов, мимо огорода, мимо садового сарая, мимо парников и оранжереи, а затем по еле заметным тропинкам и прогалинам в разросшемся кустарнике до небольшой рощицы. Ей был знаком здесь каждый изгиб тропинки, каждый ее поворот, каждый скрывающийся в зарослях выступ садовых строений, каждое дерево и каждый куст. В этой роще и в этом кустарнике они часто встречались с Полом, считая это вполне надежным укрытием. Назначая ей встречу, он обычно приказывал: «На садовой тропе».

Та тайная окольная тропа, ведущая из Бичвуда в Апли, навсегда останется в ее памяти, и она будет настолько хорошо ее помнить, что в любой момент сможет с легкостью нарисовать и ее, и карту всей этой местности – точно карту из «Острова сокровищ» или карту странствий Дэвида Бэлфура по Северо-Шотландскому нагорью. Да, эта возможность сохранится у нее до конца жизни, вот только она всегда будет понимать, что почувствовала бы себя настоящей предательницей, если бы действительно вздумала нарисовать для кого-то столь секретную карту.

«На садовой тропе, Джей», – приказывал ей Пол. А однажды у него с горечью вырвалось признание: «Жаль, что я никогда не смогу тебя даже проводить по этой тропе!»

Из рощицы тропа выныривала на небольшой дикий луг, заросший жесткой травой и колючками, а затем приводила к беспорядочно разросшейся зеленой изгороди, отмечавшей границу территории Апли. Здесь нужно было поднять велосипед и перенести его по лестнице через изгородь, но Джейн столько раз приходилось это делать, что она привыкла. Можно было, конечно, оставлять велосипед прямо здесь, надежно спрятав его в густых зарослях – так она чаще всего и поступала, – но сегодня она просто не смогла не подчиниться твердому приказанию Пола, отданному по телефону: «К парадному входу, Джей».

За зеленой изгородью – в этом месте она была особенно густая и какая-то расползшаяся – Джейн даже показалось, что за несколько последних часов на ветках боярышника распустилось еще больше зеленых листьев и еще больше пышных белых соцветий, – был виден изгиб узкой проселочной дороги. И, оказавшись на ней, она почувствовала, что может поехать сейчас куда угодно, просто беспечно крутить педали и ехать куда глаза глядят, любуясь божественным, почти летним, полднем.

И тут вдруг внутри у нее словно что-то надломилось. Она никак не могла решить, в какую сторону ей повернуть. «Сейчас, должно быть, около трех часов, – думала она, – у меня еще целых полдня свободны. Если я поверну налево, то очень быстро окажусь в Бичвуде, значит, лучше поехать направо. Но куда?» И она, нажав на педали, решила, что это не имеет значения. Главное – просто ехать, катиться на велосипеде сквозь эту теплынь, сквозь возбуждающие волны весеннего воздуха. И в итоге дорога, ведущая направо, привела ее на длинный залитый солнцем спуск, за которым начинался пологий подъем (и это было уже за пределами Апли), а значит, ее решение ехать куда глаза глядят оказалось вполне оправданным.

Сперва она усердно жала на педали, а затем, влекомая инерцией, покатилась под горку, набирая скорость, слушая шуршание колес и чувствуя, как ветер раздувает ей волосы, забирается под одежду, играет в крови. И кровь ее, наполненная этим ветром, пела, да и самой Джейн тоже хотелось запеть, вот только мешал бьющий в лицо ветер – затыкал ей рот. Она никогда так и не сможет объяснить охватившее ее в тот день ощущение абсолютной свободы и собственных растущих возможностей, которым еще только предстояло раскрыться. И хотя по всей стране в это воскресенье горничные, поварихи, няньки и прочая прислуга были на весь день «освобождены», но почувствовал ли себя хоть кто-то из них столь же свободным, словно сорвавшимся с привязи? Чувствовал ли себя Пол Шерингем таким же свободным, как она?

Могла бы она совершить то, что совершила сегодня, будь у нее мать, к которой она могла бы поехать в гости? Могла бы она прожить совсем иную жизнь? В тот момент она еще не знала, что именно такая, иная, жизнь вскоре у нее начнется. Могла ли когда-то ее мать, совершая свой ужасный выбор, знать, как она благословила свое дитя?

И она, чувствуя себя матерью самой себе, никогда не забудет той девушки на велосипеде, но никогда никому о ней не расскажет, не обмолвится ни словом, ни полсловом.

Девушка на велосипеде? Да нет, женщина – ей ведь было уже двадцать два. И встречный ветер раздувал ее юбку, и в самое интересное место у нее был вставлен какой-то «немецкий колпачок».

Спустившись с вершины холма, она выехала на перекресток, где возвышался сельский столбик-указатель с четырьмя стрелками, над которыми черным по белому были написаны названия. Она могла бы выбрать любое направление и все ехать да ехать куда-то до скончания веков. У нее и сокровище было за пазухой припрятано: она тайком прихватила с собой кусочек пирога и глоток пива из того дома, что прятался сейчас за деревьями!

Однако она все же остановилась на перекрестке и простояла там довольно долго. Сейчас примерно три часа, размышляла она, значит, «вожди племен» в Хенли уже наверняка покончили с пудингом и перешли к обсуждению предстоящей свадьбы. Мистер Хобдей великодушно взял на себя роль председательствующего, а у мистера Нивена, возможно, уже появилась надежда, что участвовать в оплате общего счета ему не придется. Между тем в Боллингфорде те, чью судьбу в Хенли обсуждали сейчас в самом что ни на есть розовом свете, возможно уже – хотя кто знает, ведь и чудеса порой случаются? – перешли к сожжению всех мостов после взаимного фейерверка чувств, усугубленного шампанским. Возможно, впрочем, Эмма Хобдей постепенно начнет сдавать позиции под решительным напором Пола Шерингема. «Неужели нам непременно нужно ссориться, Эмси? В такой чудесный день? И только потому, что я на полчаса опоздал? Ну хорошо, на сорок минут. А что такое десять минут?» И вот его рука уже ищет ее колено.

Неужели именно так все это в итоге и закончится? И все эти сцены последуют одна за другой? Ну ладно, предположим.

Джейн по-прежнему стояла на перекрестке – одна нога на обочине, вторая на педали. Ни в одном указанном стрелками направлении не слышалось даже отдаленного шума транспорта. В теплом весеннем воздухе лишь звенело пение птиц да кто-то негромко шуршал в траве и в кустах – все живое на свете праздновало приход весны и тепла.

И она повернула налево, но, проехав примерно милю, снова повернула налево, следуя кружным путем обратно в Бичвуд. В ее «полном распоряжении» было еще целых полдня, но она уже знала, чем хочет заняться в оставшееся у нее свободное время.

Именно этим она, впрочем, в любом случае могла бы заняться, сказав об этом мистеру Нивену, если бы некие счастливые обстоятельства не заставили ее поступить иначе. Или, например, она могла бы сесть на велосипед, прихватив с собой приготовленный Милли сэндвич, а также свои два фунта и шесть шиллингов, отыскать какую-нибудь тихую солнечную полянку и устроиться там, положив на землю велосипед и погрузившись в свою книгу. Книгу написал Джозеф Конрад. Она никогда раньше не слышала о таком писателе. И книгу только еще начала читать.

Вообще-то, подумала она, можно было сразу прихватить эту книжку с собой, чтобы прямо сейчас сесть где-нибудь и почитать. С другой стороны, ей казалось нелепым явиться к парадным дверям Апли с «немецким колпачком» внутри и с книгой для чтения под мышкой! Но все равно она могла бы – не зазвони тогда телефон так победоносно – сказать мистеру Нивену, что хотела бы просто посидеть с книжкой в саду.

«Если можно, мистер Нивен». И он, представляя себе эту милую сцену, ответил бы ей: «Ну конечно, можно, Джейн».

Что ж, значит, она завершит это Материнское воскресенье именно так, как могла бы его начать.

Вот для того чтобы встретиться со своей книгой – и с Джозефом Конрадом, – она и повернула налево, а затем еще раз налево и покатила в Бичвуд, хотя и понимала, что так или иначе вернется домой раньше, чем требовалось, но все-таки не торопясь, окольным путем, и может еще сколько угодно наслаждаться и великолепным солнечным светом, и острым чувством полноты жизни, и чудесным ощущением полета верхом на шуршащем, поскрипывающем колесами велосипеде. Да, она все еще может не спешить и навсегда запечатлеть в памяти этот удивительный день.

Но когда она добралась до Бичвуда – всего лишь в начале пятого, – то оказалось, что мистер и миссис Нивен, как ни странно, уже успели вернуться. И она, подъезжая к дому, сразу заметила мистера Нивена, который стоял на гравиевой площадке рядом со своим «Хамбером» почти в той же позе, в какой она видела его и сегодня утром. Однако, как она поняла, подъехав поближе, мистер Нивен пребывал в совершенно ином расположении духа и все повторял:

– Джейн? Неужели это вы, Джейн?

Что это он? Неужели он ее принял за кого-то другого?

– Джейн, это вы? Вы так рано вернулись? А у меня, знаете ли, весьма печальные новости.

Однажды, когда ее делом – ее профессией и даже причиной ее «известности» – давно уже стало писание всяких историй и умение искусно плести из слов фразы, ей зададут извечный и, в общем, страшно надоевший вопрос: «Итак, расскажите, когда… и как вы стали писательницей?» Ее уже столько раз об этом спрашивали, что она, ей-богу, просто устала придумывать разнообразные ответы. Однако же у людей – что удивительно, поскольку, как известно, она занималась именно тем, что выдумывала всякие истории, – не хватало ума догадаться, что она, даже давая на этот вопрос вполне стандартный ответ, вполне способна выдать очередную историю, просто желая порезвиться и слегка обмануть публику. Они ловят ее на слове? Что ж, и она в конце концов даст им достойный ответ. И пусть только кто-нибудь попытается его оспорить.

«Сразу же, как только появилась на свет, разумеется!» – провозглашала она, даже если этот вопрос ей задавали, когда ей было семьдесят, восемьдесят или девяносто лет, а момент ее появления на свет, всегда бывший фактом загадочным, даже таинственным, казался самым далеким и странным из всех событий ее жизни.

«Я ведь была сиротой, – в сотый раз сообщала она интервьюеру, – и никогда не знала ни матери, ни отца. Я даже своего настоящего имени не знала. Если оно у меня вообще когда-либо было. Это всегда казалось мне идеальной основой для того, чтобы стать писателем – причем автором именно художественной прозы. Не иметь никаких верительных грамот или рекомендаций. Зато иметь возможность все начать с чистого листа или, точнее, самой быть чистым листом. Быть никем. Разве можно стать кем-то, если сперва не был никем?»

И тут в ее глазах могла появиться характерная искорка, а в уголке рта – еще одна насмешливая морщинка, так что интервьюеру вполне могло прийти в голову: да, есть в ней этакое озорство или даже коварство. Джейн Фэйрчайлд вообще многие считали хитрой старой птицей. Однако взгляд ее, несмотря на вспыхнувшую искорку, оставался спокойным, а лицо, покрытое сложным переплетением морщин, в целом выглядело открытым и честным, несмотря на кажущуюся усмешку. Казалось, на нем даже написан некий незаданный и невинный контрвопрос: «Неужели вы думаете, что я стала бы вам лгать?»

«Мало того, я была не просто сиротой, – пожалуй, продолжила бы она, – а еще и подкидышем. Ну вот и вполне подходящее для вас слово. Его не так уж часто встретишь в наши дни, верно? Подкидыш, найденыш. Эти слова точно позаимствовали в восемнадцатом веке. Или взяли из волшебной сказки. Но меня-то всего лишь оставили на крыльце сиротского дома – во что-то завернув, полагаю, – так мне рассказывали. Ну и взяли меня в этот дом – тогда существовали такие места, где можно было оставить младенца. Что вы хотите, в 1901 году это был совсем другой мир. Пожалуй, такого вступления в жизнь вряд ли пожелал бы для себя кто-то из нас. Но в определенном отношении, – и в глазах Джейн вновь вспыхивала знакомая искорка, – для меня такое начало жизни было поистине идеальным».

«Мне дали фамилию Фэйрчайлд, выбрав ее из того ставшего уже привычным набора фамилий, которые обычно давали маленьким подкидышам. Из сиротских домов вышло множество людей с фамилией Фэйрчайлд, Гудчайлд, Гудбоди[9] и тому подобных – полагаю, это делалось для того, чтобы они вступили в жизнь как люди добропорядочные. У меня иногда спрашивают – бог знает, почему, – это мое собственное имя или псевдоним? Отвечаю: да, я подписываю свои произведения собственным именем – тем самым, которое мне когда-то дали. Джейн Фэйрчайлд. Впрочем, оно могло бы с тем же успехом быть и псевдонимом. Или же я сама могла бы назвать себя, скажем, Джейн Фаундлинг[10]. Звучит, кстати, очень даже неплохо, вы не находите?»

«А имя Джейн?» – не отставал интервьюер.

«О, Джейн – это просто весьма распространенное в былые времена девичье имя, не так ли? Я хочу сказать, что тогда девочек часто так называли. Джейн Остин, Джейн Эйр, Джейн Рассел…»

И она, поблескивая глазами и насмешливо поджимая губы, далее выскажет предположение, что появилась на свет, уже как бы обладая неким внутренним правом изобретать, выдумывать. А также – с врожденным интересом к тому, как именно слова соотносятся с предметами.

«Это право дано мне по рождению, если можно так выразиться. Вы, я полагаю, простите мне подобную шутку?»

Нет, она никогда и никому не расскажет о том, что действительно стала писательницей или, точнее, по-настоящему ощутила, как семя писательства пустило в ней корни (все-таки это очень интересное слово – «семя»!) мартовским днем, случайно оказавшимся на удивление теплым и солнечным, точно в июне; ей было тогда двадцать два года, и она бродила голышом по чужому дому – то есть в том самом виде, в каком и появилась на свет, – и впервые как-то удивительно отчетливо осознала, почувствовала себя именно Джейн Фэйрчайлд и одновременно – чего с ней тоже раньше никогда не случалось – неким призраком, случайно в этот чужой дом забредшим. Почувствовала, что это значит на самом деле, когда тебя не просто выпускают в широкий мир, но и, если можно так выразиться, ставят на некую особую ступеньку его парадного крыльца.

Но разве можно позволить себе рассуждать о подобных вещах в публичном интервью (хотя некоторые ее интервью были на редкость живыми и веселыми)? Разве можно сообщить всему свету: я бродила голая по чужому дому, к которому не имела ни малейшего отношения, в который никогда прежде даже не входила? И как объяснить, зачем я в этом доме оказалась и что там делала? Разумеется, с этим была связана целая история, но Джейн дала себе клятву никогда и никому этой истории не рассказывать. И не рассказывала. И не расскажет.

Хотя если вдуматься, то ведь она всю жизнь была профессиональной рассказчицей.

Итак, это случилось в 1924 году в Материнское воскресенье. А тот праздник был совершенно не похож на современную профанацию, которую ныне именуют Днем матери. Да и матери-то у Джейн, как известно, не было.

Она выросла в сиротском доме, затем ее «определили на службу». Еще одно выражение, которое нечасто теперь услышишь, однако она посоветовала бы будущему писателю именно такой «старт в жизни» (хотя нечто подобное вряд ли можно было бы рекомендовать в 1980-е или 1990-е годы). Она считала, что только так можно стать профессиональным «наблюдателем за жизнью», ибо ты находишься как бы вовне определенного круга, но можешь видеть все, что происходит внутри. Ведь считается, что слуги не живут, а только прислуживают тем, кому на роду написано жить по-настоящему. Хотя порой, если честно, у нее возникало ощущение, что все как раз наоборот, что по-настоящему живут именно слуги и жизнь их сложна и трудна, а те, кого они обслуживают, похоже, толком и не знают, как им со своей жизнью поступить. Вот уж действительно пропащие души, особенно некоторые из них…

Ее «определили на службу» в четырнадцать лет. А через два года, в 1917-м, она перебралась в Беркшир, в Бичвуд-хаус. И ее снова, можно сказать, «взяли в дом» мистер и миссис Нивен, семья которых недавно существенно уменьшилась – они потеряли обоих сыновей, так что им в эти тяжкие военные годы нужна была только одна молоденькая горничная (а значит, еще и недорогая) в помощь поварихе, уже у них имевшейся.

Из соображений, которые лучше всего известны им самим – хотя представить их себе, наверное, не так уж трудно, – они решили выбрать на эту роль девушку-сироту, а потом обнаружили, что это несчастное одинокое создание отнюдь не лишено не только смекалки, но и определенной «искры божьей». Оказалось, что Джейн умеет и читать и писать, причем куда лучше большинства служанок, то есть способна прочесть любой текст, а не только слово «Брассо» на жестянке с лаком для металлических изделий, и написать все, что угодно, а не кое-как составить список необходимых покупок перед походом в лавку. Кое-какие познания она имела также и в арифметике.

– Можете мне сказать, Джейн, сколько будет три фунта и шесть шиллингов плюс семь фунтов и шесть шиллингов?

– Одиннадцать шиллингов, мистер Нивен, сэр.

То есть горничная-сиротка оказалась наполовину образованной!

А однажды на поверхность выплыло и нечто совсем неожиданное: она выразила желание читать книги. Книги! Как ни странно, это не показалось ее хозяевам проявлением чрезмерной самоуверенности, даже наглости. Напротив, лишь усилило их тягу к благотворительности, и без того им свойственную. А в мистере Нивене даже проснулись по отношению к этой девушке-сироте – к этой Фэйрчайлд – некие отеческие чувства, и он, проявляя высшую степень снисходительности, разрешил ей брать книги из его библиотеки.

Правда, он был несколько разочарован, узнав, какого рода книги она предпочитает, и даже пытался мягко протестовать, но, с другой стороны, именно ее литературные предпочтения даже, пожалуй, отчасти усилили в нем чувство отеческой снисходительности. Мистер Нивен, случалось, надолго исчезал в библиотеке, и Джейн считала, что как раз для этого библиотеки, собственно, и предназначены: люди и должны там исчезать и чувствовать собственную значимость, даже если они на время из этого мира и исчезли. Хотя иногда ей казалось, что мистер Нивен исчезает в библиотеке просто для того, чтобы там поплакать.

Мистер Нивен настолько милостиво к ней относился, что она и сама порой стала позволять себе «исчезать». Впрочем, хозяева ни в чем не могли на нее пожаловаться – как раз наоборот, они постоянно ее хвалили, – однако с некоторых пор она и впрямь стала время от времени ненадолго пропадать, причем не только в те дни, когда получала законный выходной. Иногда, например, у нее целая вечность уходила на то, чтобы сделать самые простые покупки. Или же она, задержавшись более обычного, рассказывала, что проколола шину или у нее «снова слетела цепь» (на этом втором велосипеде, похоже, просто проклятие какое-то лежало!), и ей пришлось просить помощи у кого-то из проезжавших мимо велосипедистов. Впрочем, бывали и такие моменты – честно говоря, это обычно случалось в самые спокойные дневные часы, – когда ее просто невозможно было нигде найти.

Хотя теперь, пожалуй, ее исчезновения можно было бы легко объяснить. Она украдкой скрывалась в своей комнате, урвав полчасика, отнюдь не для того – как раньше, любя ее, с излишней доверчивостью предполагали хозяева, – чтобы оплакивать свою горькую участь сироты, а просто чтобы уткнуться носом в очередную книжку. И хозяева сочли, что вряд ли было бы разумно сперва разрешить ей брать книги в библиотеке, а потом запретить ей их читать, когда у нее находилась свободная от работы минутка. Впрочем, следует признать тот факт, что и сами хозяева уже не столь твердой рукой управляли и своим хозяйством, и слугами, да и дисциплина в доме соблюдалась уже не так строго, как в былые времена. С другой стороны, всем известно, куда завела мир излишне строгая дисциплина.

Думал ли когда-нибудь мистер Нивен о том, куда все-таки Джейн исчезает время от времени? Догадывались ли они оба о чем-нибудь?

О да, скажет она интервьюеру, поблескивая глазами, ей повезло, что она родилась, не имея за душой никакой родословной. Не имея на самом деле ни имени, ни фамилии. Не зная даже точной даты своего рождения. И получалось, что у нее не только имени и фамилии нет, но нет и возраста. И при этих словах на ее лице восьмидесятилетней женщины расцветала улыбка.

Днем рождения ей назначили первое мая, приблизительно прикинув, сколько времени может быть подкинутому младенцу, а еще, наверное, потому, что это чудесный день, день праздника и танцев вокруг майского дерева. Впрочем, имя Джейн Фэйрчайлд тоже было чудесным. Иногда матери, подкидывая свое дитя, оставляли внутри свертка записку с датой рождения младенца и именем. Указывалось всегда только имя. Причем чем проще, тем лучше. Никто никогда не предлагал, скажем, имя Летиция. И, если вдуматься, имена, которые матери давали подкидышам, были, скорее всего, просто случайно возникшими у них мимолетными идеями. А разве любое имя нарицательное – это не просто чья-то случайная идея? Почему, например, дерево было названо «деревом»?

Ей, возможно, могло бы даже понравиться, если бы ее назвали, скажем, Джейн Бандл[11].

И разве имеет какое-то значение, если вы отмечаете свой день рождения в «неправильный» день? Если на самом деле вы родились не первого мая, а двадцать пятого апреля, но никогда об этом не знали? И неправильный день стал для вас правильным? В этом была великая правда жизни – ибо реальные факты и вымысел всегда смешиваются, взаимодействуют, подменяют друг друга. А если вы служите горничной, у вас в любом случае не так уж много свободного времени, чтобы отмечать свой день рождения – даже если о нем кто-то и знает. Горничным выходных по такому случаю не дают. И вообще быть горничной – это почти как быть сиротой: живешь в чьем-то чужом доме, а собственного дома, куда ты могла бы пойти, у тебя как не было, так и нет.

Выходной дают только в Материнское воскресенье. И тогда можно поехать домой, повидаться с родителями. Но у Джейн в этот день всегда возникало легкое чувство растерянности. Чем ей заняться? Что ей делать с собой в Материнское воскресенье? Вряд ли она могла бы, например, отправиться искать свою мать.

Хотя, если бы она не стала горничной, как бы она в таком случае поступила с собой, как бы распорядилась своей жизнью? И в ответ на этот вопрос она высказывала предположение – и ее морщинистое лицо вновь расцветало улыбкой, – что любой человек довольно-таки часто оказывается в подобном затруднительном положении, когда, растерявшись, совершенно не представляет, что ему с собой делать и как жить дальше.

«Мои годы в роли горничной» – так она впоследствии будет это называть. Или «моя юность в роли служанки». Но при этом она никогда не прибавит: «которая, впрочем, совсем недолго оставалась девственно чистой». Или иногда она говорила: «годы, проведенные мной в услужении». Теперь трудно даже представить себе такое время, когда полмира были «в услужении». Джейн родилась в 1901-м – по крайней мере, год-то в приюте, должно быть, определили правильно, – так что любой смог бы предсказать, что этой девочке прямо-таки на роду написано стать служанкой. А вот того, что она станет писательницей, никто бы предсказать не смог. Даже весьма доброжелательная комиссия в сиротском доме, которая, собственно, и постановила, что имя девочки – Джейн Фэйрчайлд, а родилась она первого мая. И уж в последнюю очередь, пожалуй, нечто подобное могла бы предсказать ее мать.

Когда во время различных интервью Джейн просили описать атмосферу, царившую в военные годы (имея в виду, разумеется, Первую мировую), она говорила, что это было так давно и, как ей представляется, в совершенно ином мире, что любые попытки что-то припомнить будут, по сути дела, почти равносильны… написанию очередного романа. Она и не помнит, действительно ли она тогда уже появилась на свет? Хотя, если честно, тут же добавляла она, всеобщего горя и бесчисленных утрат она, конечно же, не замечать не могла. Да и как можно было этого не заметить? Она, например, каждую неделю вытирала пыль в комнатах обоих «мальчиков», где все должно было оставаться «в точности как прежде». Входишь туда, говорила она, набрав в грудь побольше воздуха, и потом действуешь, уже не переводя дыхания.

Но ведь она никогда их не знала, погибших на войне мальчиков, которые жили когда-то в этих комнатах, так что, входя туда, думала примерно так: у каждого из них было по целой комнате, обставленной прекрасной мебелью! А если ты от рождения лишен не только собственной комнаты, но и самого необходимого – а это как раз и была ее ситуация, не так ли? – тебе, пожалуй, трудновато разделять взгляды и чувства родителей этих «мальчиков». И потом, не она ведь виновата в том, что разразилась эта война, правда? Да, наверное, можно было бы сказать, что ей в каком-то смысле повезло, ибо в это страшное время у нее не было ни брата, ни отца, ни – она была все-таки слишком юна – мужа, о которых она должна была бы думать и тревожиться. И, разумеется, можно было бы сказать, что, к счастью, она попала в хороший приют, хотя порой эти заведения бывают просто отвратительными, и детей там всячески обижают и оскорбляют. Возможно, ее мать, кто бы она ни была, обладала некой интуицией или, по крайней мере, отличала хорошее от плохого, когда выбрала именно этот сиротский дом, чтобы подбросить туда свое дитя.

В приюте Джейн повезло и в том смысле, что она все-таки получила начальное образование, а ведь многие дети, даже имеющие родителей, такой возможности были лишены. Не было, например, никакого образования у многих из тех, кого одели в солдатскую форму и отправили на фронт, в траншеи. И на службу Джейн определили лишь в четырнадцать лет. К этому времени она научилась не только хорошо читать, писать и считать, но и – будучи совершенно свободной от каких бы то ни было семейных связей и оков – отличалась весьма сильной, возможно, более сильной, чем у других, жаждой жизни.

И потом, разве плохо было стать Джейн Фэйрчайлд и отмечать свой день рождения первого мая? Любой бы этого захотел.

Так что, говорила она, и на лице ее вновь расцветала улыбка, мне, безусловно, очень повезло в том смысле, что я от рождения не имела ничего, даже имени.

– Так ты у нас, значит, из образованных? – сказала повариха Милли, впервые внимательно ее рассматривая и словно желая в точности определить, с какого рода особой ей придется вместе работать.

– Да, и моя мать тоже была из образованных.

Неужели она так сказала? В таком случае она сделала это вполне сознательно, отлично понимая, что говорит неправду, и желая скрыть от Милли то, что той знать было вовсе не нужно. Впрочем, у Милли на лице было написано, что она натура безыскусная и прямая. И потом, разве так уж важно, что она не совсем правильно использует слово «образованный»? Ведь с его помощью она хотела дать Джейн самую высокую, лучшую оценку. Как раз со стороны Джейн было бы неправильно заявить, что так не говорят, – то есть в такой ответственный момент подчеркнуть, что у самой-то Милли образования явно не хватает, потому она и говорит как деревенщина, тогда как «образованная» Джейн прекрасно разбирается во всех тонкостях языка. Вот ведь в чем дело, так что вряд ли Милли так уж сильно ошиблась.

И потом, даже если ты сирота и выросла в приюте, почему бы тебе по-настоящему не превратиться в «образованную» – как Золушка превратилась в принцессу?

И все-таки – неужели она действительно так сказала? Может, она сама просто не расслышала, что сказала ей Милли? Или просто выдумала этот маленький диалог с нею? Неужели она уже тогда начала придумывать диалоги? Конечно же нет. Однако великая правда жизни заключалась в том, что в один прекрасный день она сумеет придумать даже целый человеческий характер – персонаж, конечно, будет не особенно важный, но достаточно яркий. Она использует его в своем романе «Скажи мне снова» (она сразу решила, что так и назовет эту героиню: повариха Милли), и у этой Милли тоже будет смешная особенность путать слова и делать их какими-то непонятными. Это ведь настоящая Милли говорила «беременять» вместо «обременять». А на самом деле повариха Милли за те годы, которые Джейн провела в Бичвуде «в роли горничной», и, разумеется, ко времени того памятного Материнского воскресенья стала очень похожа на повариху из книги сказок: полная, коренастая, краснощекая, с мощными руками, словно специально предназначенными для вымешивания теста в квашне.

Но вот что тогда было особенно важно – и Джейн отлично сознавала, что это именно так: повариха Милли, которая и была-то всего на три года ее старше, явно претендовала на роль ее, Джейн Фэйрчайлд, матери – приемной, разумеется, – и могла играть эту роль сколь угодно долго. И столь силен был поток искренности, лившийся из души Милли, что Джейн, слегка потерявшая ориентацию на новом месте, не смогла ничего с собой поделать и почти сразу смирилась с подобным положением вещей. Она и потом никогда от опеки Милли не отрекалась, хотя вскоре стало ясно, что она куда сообразительней и умней этой кухарки, у которой и ума-то было маловато, а уж хитрости и вовсе ни на грош, так что если уж выбирать из них двоих, то роль ребенка ей подошла бы гораздо больше.

Но что же все-таки Милли хотела сказать этим «ты из образованных»? Всю жизнь Джейн будет пытаться это понять. И как много Милли могла знать – точнее, догадываться – об их с Полом Шерингемом отношениях?

В конце концов Джейн правда назвала выдуманный ею персонаж поварихой Молли. А ее пребывание в роли «приемной дочери» Милли оказалось равно семи годам, поскольку через шесть месяцев после того Материнского воскресенья у Милли, которая и раньше выражалась довольно странно и смешно и вечно путалась в словах, что-то приключится с мозгами и ее куда-то увезут. Джейн так и не узнала, куда именно ее увезли, и продолжала думать, что Милли, возможно, просто вернулась в бедный домишко своей матери. На самом же деле повариху увезли в такое место, куда обычно отвозят утративших рассудок женщин, принадлежащих к тому же сословию, что и Милли, и они оттуда никогда не возвращаются.

Так Джейн, можно сказать, осиротела во второй раз.

И какая разница, что Милли считала, будто она «из образованных»? Какая разница, если бы небо изначально назвали землей? А дерево – нарциссом? Разве это сказалось бы на существующей ныне природе вещей? Или на их великой тайне?

Разве что-то изменилось бы, если бы Джейн тогда не осталась лежать в кровати, а спустилась бы вместе с Полом, по-прежнему голая, и, ступая босиком по холодным шахматным плиткам пола, сама сорвала бы цветок орхидеи, буйствовавшей в той чаше, чтобы вставить в петличку его строгого пиджака?

– Для меня. Ведь мы с тобой никогда больше не увидимся.

И получилась бы некая, словно притянутая за уши, неестественная сцена из такого же притянутого за уши литературного сюжета.

Она стала писательницей, и именно потому, что она ею стала, а может, потому что стала она ею из-за того, что ее постоянно мучили вопросы о непостоянстве и переменчивости слов, эта особенность слов никогда не переставала ее волновать. Слово отнюдь не было вещью, конечно же нет. И ни одна вещь отнюдь не была неким словом. Но странным образом слова и вещи становились нераздельны. Неужели все на свете – это просто чья-то великая выдумка? Слова, точно невидимая кожа, окутывали весь мир, придавая ему видимость реально существующего. Однако нельзя было сказать, что весь мир немедленно исчезнет или перестанет казаться вполне реальным, если отнять у него слова или даже их уничтожить. В лучшем случае вещам, пожалуй, стоило бы благословлять слова, придающие им определенность, ну а слова могли бы благословлять все сущее.

Но подобными мыслями она никогда ни в одном интервью ни с кем не поделится.

Впрочем, она будет рассуждать на эту тему – причем иной раз даже в постели – в обществе своего мужа Дональда Кемпиона, которого станет называть Великим Прозектором. А он ее – Великим Вивисектором. Ну вот и появились новые слова! И она покажет мужу язык.

«А что еще, кроме интереса к словам, по вашему мнению, необходимо, чтобы стать писателем?» – спросит интервьюер.

«Ну, во-первых, вы должны понять, что слова – это всего лишь слова, это просто порции выдыхаемого воздуха…»

И гусиные лапки в уголках ее глаз будут прямо-таки светиться от довольной улыбки.

«О, конечно же, истории о приключениях, «истории для мальчиков»! Хотя тогда все еще шла война, а значит, все то, что предназначалось для мальчиков, практически утратило смысл. Стало считаться недостойной внимания чушью».

«А… сами мальчики?»

«Вас интересуют мои… приключения с мальчиками?»

Она станет писательницей. Она проживет до девяноста восьми лет. Ее жизнь будет такой долгой, что она успеет пережить две мировые войны и правление четырех королей и одной королевы. Даже, можно сказать, двух королев – ведь она наверняка появилась на свет, когда королева Виктория еще была на престоле[12]. «Появилась на свет и была забыта».

Ей было десять лет, и она жила в сиротском доме, когда огромный корабль, столкнувшись с айсбергом, сразу увеличил в мире количество сирот. Ей было двенадцать, когда какая-то женщина бросилась под коня, на котором ехал король. Ей только-только стукнуло пятнадцать, когда она, успев летом поработать немного в одном большом доме – она таких дворцов никогда раньше не видела, – сразу все узнала насчет поллюций и прочих «ночных выделений».

Она проживет без малого век и поймет, что, по всей вероятности, узнала и увидела – а также написала – достаточно много. Впрочем, будет весело говорить она, она не прочь попытаться дожить и до 2000 года, только это ей вряд ли удастся. И без того просто чудо, что она сумела проделать такой долгий путь. Ее жизнь была словно проштампована цифрой «19», а девятнадцатилетней быть очень хорошо. И когда она это говорила, ее лицо расцветало улыбкой.

Хотя она отнюдь не считала, что всего этого – того, что она узнала и увидела, – действительно было в ее жизни так уж много. Даже когда она прожила уже семьдесят, восемьдесят или девяносто лет. «Ее годы в роли горничной», «ее оксфордские годы», «ее лондонские годы», «ее годы с Дональдом»… Ведь все эти годы она прожила, забившись в некую собственную норку, не так ли? И все эти годы она провела за письменным столом! И даже годы так называемой славы, когда о ней говорили во всех странах мира, когда она посещала такие места, где никогда даже не мечтала побывать, – все эти годы прошли как бы мимо нее, оставив в ее душе лишь неясный след. А затем началось: «Джейн Фэйрчайлд в семьдесят», «Джейн Фэйрчайлд в семьдесят пять», «Джейн Фэйрчайлд в восемьдесят». Боже мой! Да еще и постоянно приходилось отбиваться от одних и тех же осточертевших вопросов!

Но если учесть все то, что она видела своим внутренним взором… Что ж, тогда… Сколько же различных мест и всевозможных сцен она себе вообразила! «Внутренним взором» – таково название ее самой известной книги. А была ли она способна распутать все то, что видела своим внутренним взором, отличить воображенное и вымышленное от реальных фактов собственной жизни? Ну конечно, могла! Она же, черт побери, не фантастические романы писала! И все-таки для нее это было чертовски трудно. Иной раз и не под силу. И потом, ведь смысл писательства в том и состоит, чтобы принимать и описывать жизнь во всех ее проявлениях, не так ли? А смысл жизни состоит в том, чтобы безоговорочно принимать все факты – как реальные, так и вымышленные.

Ее «оксфордские годы»! Это стало одной из излюбленных тем интервьюеров. Да, она была в Оксфорде. И вполне честно могла сказать об этом, но, разумеется, вкладывая в эти слова совсем иной смысл, чем тот, какой обычно подразумевался. Однако она всегда с удовольствием, весело и свободно говорит в интервью: «О да, я была в Оксфорде…» или: «Когда я была в Оксфорде…»

Да, она действительно уехала в Оксфорд в октябре 1924 года, чтобы работать помощницей продавца в книжном магазине «Пакстонз букшоп» на Кэчпоул-лейн. А книги, как ей к этому времени стало окончательно ясно, превратились для нее в одну из первых необходимостей, в основу ее жизни.

Для нее это стало первой настоящей работой после семи лет пребывания «в роли горничной» и первым большим шагом в жизни, который она сделала самостоятельно. Можно, конечно, подумать, что от горничной до продавщицы шаг не такой уж и большой, однако он все же требовал определенной инициативы и смелости, а также умения правильно себя подать – хотя бы и в письме, которое ей пришлось написать тому, кто поместил объявление в газете. Затем Джейн пришлось попросить мистера Нивена дать ей письменную рекомендацию. И он, возможно, написал в своем рекомендательном письме, что она, его горничная, куда чаще пользовалась их библиотекой, чем он сам.

В общем, она эту работу получила. И мистер Нивен, должно быть, понял, какой это был для нее важный и большой шаг и как решительно она была настроена этот шаг сделать, потому что на прощанье подарил ей десять фунтов (целых десять фунтов!), чтобы ей было с чего начинать свою новую жизнь в Оксфорде. Впрочем, у нее тоже было кое-что припасено – во-первых, она постоянно откладывала некую сумму из своего жалованья горничной (у нее ведь не было родственников, которые могли бы на эти деньги претендовать), а во-вторых, те небольшие подарочки, полукроны и флорины, которые она время от времени получала от мистера Нивена.

Мистер Нивен давно уже научился быть бережливым, однако для него по-прежнему немалое значение имела и такая добродетель, как щедрость.

К этому времени Милли в доме уже не было, и на кухне появилась новая повариха по имени Уинифрид. Вскоре в Бичвуде должна была появиться и новая горничная. И Джейн Фэйрчайлд так никогда и не узнает, что сталось с этими двумя имениями – Бичвудом и Апли. Она больше никогда туда не приедет. Из каких-то почти суеверных соображений. Возможно, некоторым вещам и даже некоторым местам свойственно обрести свое истинное существование именно в мыслях. Даже когда у Джейн появилась машина – особенно когда у нее появилась машина, – у нее ни разу не возникло желания вернуться в эти места, хотя бы просто проехать мимо или остановиться хоть на минутку, чтобы посмотреть и подумать.

Итак, она уехала в Оксфорд и стала работать у мистера Пакстона. Она была всего лишь помощницей продавца в одном из его магазинов, но помощницей весьма способной. Она все лучше разбиралась в различных книгах и – это, пожалуй, имело самое большое значение – отлично ладила с покупателями, среди которых попадались самые разные люди. В магазин заходили и простые горожане, и преподаватели университета, считавшиеся сливками местного общества. Даже профессора туда порой заглядывали. И мистер Пакстон вскоре понял, что Джейн – не работница, а чистое золото. А еще он очень скоро заметил, что ее постоянно крепнувшей дружбе с книгами сопутствует и укрепление дружбы и с клиентами магазина.

Она и впрямь начала более тесно общаться кое с кем из них, частенько сопровождала их во время светских выходов, а с некоторыми даже спала, и, пожалуй, вполне справедливо было бы сказать, что как раз на это она когда-то и надеялась и даже смутно предвидела нечто подобное. Если она и не могла сказать, что «была в Оксфорде» в том самом, вполне определенном для многих, смысле, она тем не менее весьма сблизилась с людьми, действительно там учившимися и преподававшими. Можно было бы даже сказать, что она не только успешно вошла в «университетские круги», но и чувствовала себя там куда более свободно, чем многие другие – особенно несчастные зубрилы из тех, кто и так был вхож в эти «круги». Она бы даже сумела вполне убедительно выдать себя за столь редкое и пугающее существо, как студентка, заканчивающая Оксфорд.

«А вы на каком факультете?» – «Я? О нет, что вы! Я работаю в книжном магазине».

И, что примечательно, глаза спрашивающего при этом могли прямо-таки вспыхнуть.

А она через некоторое время, как бы осмелившись, могла прибавить:

– Я хоть и работаю в магазине, но… тоже пишу книги.

И вот однажды мистер Пакстон, с интересом наблюдавший за всеми метаморфозами в поведении своей молодой продавщицы – он, кстати сказать, был человеком в высшей степени семейным, – вызвал Джейн в свой маленький кабинет на задах магазина и сказал:

– Знаете, Джейн, я собираюсь покупать новую пишущую машинку – моя-то совсем старая стала… – Врал он весьма неуклюже, но сохраняя на лице забавное стоическое выражение, словно говорил о самом себе. Джейн прекрасно знала, что его старая пишущая машинка в идеальном состоянии. – Вам она, случайно, не нужна? – осторожно спросил мистер Пакстон.

Вот это, можно сказать, и был тот самый момент, когда она по-настоящему стала писателем. Или, если следовать ее утверждениям, это был третий этап ее становления как писателя. Первый – это само по себе ее появление на свет, а второй – один чудесный мартовский день, когда она еще служила у Нивенов горничной.

Ее оксфордские дни! Ее оксфордские годы! О, это было прекрасное время. Она достаточно хорошо изучила Оксфорд. И это само по себе уже было неким образованием. Честно говоря, ей порой доводилось и самой кое-чему учить других людей, среди которых попадались и обладатели самых лучших во всей Англии мозгов. Много ли их было в Оксфорде? О, разве теперь упомнишь? И конечно же, именно в Оксфорде она познакомилась со своим будущим мужем, Дональдом Кемпионом. Но это, как говорится, совсем другая история. Смешно, но иногда мы даже о самой жизни можем сказать: это совсем другая история.

«Ваш брак с Дональдом Кемпионом складывался не слишком гладко, не так ли?» – спросил интервьюер.

«Почему вы так решили?»

«Ну все-таки… два великих ума. Две совершенно различные карьеры. Он ведь тогда был блестящим молодым философом, верно?»

Она не сказала: «В браке принимают участие не только умы, но и тела», хотя в свои восемьдесят запросто могла бы и не такое сказать, ей уже все было нипочем. Но если хотите правду – хотя сам Дональд так никогда этой правды и не узнал, – то ее муж просто оказался немного похож на Пола Шерингема. Но интервьюеру она, конечно же, вовсе не собиралась об этом сообщать.

Она хотела сказать: «Вы что же, считаете, что у нас в доме могло попросту не хватить места для стольких книг – его и моих?» Но и этого она тоже говорить не стала. Порой она была способна в одно мгновение замкнуться и стать неразговорчивой или же, наоборот, блеснуть остроумием или даже едким сарказмом. В какую же замечательную маску превратилось ее лицо, когда ей исполнилось восемьдесят! Больше всего, по ее собственному выражению, оно было похоже на выжатую мочалку для мытья посуды.

«Но он был… столь трагически краток…» – продолжал гнуть свое интервьюер.

«Дональд или наш брак?» Впрочем, так шутить она тоже не стала.

«Да, это была настоящая трагедия», – сказала она, и голос ее был тверд, как кремень. И не прибавила, хоть и могла бы – в восемьдесят лет она иной раз вполне способна была даже пророчествовать, – что-то вроде: «Все мы лишь топливо. Рождаемся и постепенно сгораем, причем одни гораздо быстрее других. Да и горим-то мы все по-разному. Но ничего не может быть печальнее, чем не гореть никогда, не быть способным хоть раз воспламениться. Вы со мной не согласны?»

Но ей все-таки удалось в одной из своих книг сказать нечто подобное. И честно говоря, смерть Дональда, второе сильнейшее горе в ее жизни, она восприняла как собственный конец. Если бы Дональда возложили на погребальный костер, она вполне могла бы прыгнуть в огонь за ним следом. Но вместо этого она стала еще лучше писать и вскоре превратилась в знаменитую писательницу.

Ее книга «Мысленным взором» была еще не только не опубликована, но даже и не закончена – собственно говоря, она еще толком и начата-то не была, – когда осенью 1945 года опухоль мозга отняла у нее Дональда. Узнав о своей болезни, он не слишком удачно пошутил: «У меня всегда мозгов было слишком много». И прибавил: «Уж теперь-то у меня точно не будет возможности выдать какую-нибудь государственную тайну!» Он сумел вполне благополучно пережить войну в качестве дешифровщика, а его лучшим научным работам, пожалуй, еще только предстояло увидеть свет. И все это теперь – мрачно шутила она про себя – так и останется в области ее фантазий, точно художественный вымысел в романе.

«А знаете, какие самые большие затруднения испытывали мы с Дональдом? Когда пытались разобраться, как соотносятся слова и предметы».

Она, разумеется, шутила. Она шутила даже в романе «Все в уме». Она ухитрилась пошутить даже насчет «государственных тайн», о которых упоминал Дональд. Однако ей все же пришло в голову опубликовать роман с таким названием. Да и названия «Мысленным взором» и «Все в уме» звучали, пожалуй, слишком абстрактно, слишком «умственно». Ха! Недаром она двенадцать лет была замужем за философом!

На самом деле «Мысленным взором» был самым чувственным, самым откровенным и самым сексуальным ее романом. Ей наконец-то удалось найти способ, чтобы написать об этом. Именно тогда к ней впервые по-настоящему пришел успех. Ей тогда было сорок восемь, для писателя не так уж и много (к тому же у нее имелись определенные извиняющие обстоятельства), но многовато, чтобы становиться матерью, хотя от этой роли она всегда по каким-то своим причинам шарахалась. Пожалуй, можно было предположить, что она просто не имела достойного примера материнства. Разве что Милли. Однако, когда не стало Дональда, с его живыми серо-голубыми глазами и оглушительным смехом, она очень пожалела, что не уступила его уговорам и не решилась родить ребенка.

Итак, в сорок восемь лет она стала знаменитой. Правда, роман «Мысленным взором» кое-кого откровенно шокировал, а некоторые были возмущены и вовсю злословили. Ведь ее книга вышла в 1950 году – лишь лет через двадцать к подобным откровениям начнут понемногу привыкать. Еще больше всех возмущало, что такое пишет женщина. Что она писательница, а не писатель. То есть «дама, пишущая романы». Господи, где они только откопали подобное выражение? Да еще и никак не могут понять, откуда она такая взялась.

Сорок восемь лет, и уже знаменита, и к тому же бездетная вдова, а впереди у нее еще добрая половина жизни, начавшейся в сиротском приюте.

– А у меня, знаете ли, весьма печальные новости. – Стоило мистеру Нивену это сказать, и слова вновь продемонстрировали свою ненадежность, свою способность отделяться от реальных вещей и куда-то улетать. Он и сам с явным трудом подыскивал нужные слова, а у нее настолько засели в голове недавние размышления о грядущей свадьбе Пола, что ей показалось, будто мистер Нивен сказал «венчальные новости». Странное выражение. Пожалуй, такой ошибки даже Милли сделать бы не смогла.

А когда ему наконец удалось собраться с силами, он заставил себя произнести еще несколько слов:

– Господи, как страшно вы побледнели, Джейн! – И она вдруг подумала, что нечто подобное может происходить с людьми только в книгах. В книгах герои часто «страшно бледнеют», а их глаза либо «мечут молнии», либо «пылают огнем», а еще у них «кровь застывает в жилах». Во всяком случае, она часто встречала такие выражения в тех книгах, которые уже успела прочесть.

– Мне очень жаль, Джейн, что приходится сообщать вам такие страшные вещи в Материнское воскресенье…

И ей показалось – теперь она была в этом почти уверена, – что в Бичвуд он вернулся в одиночестве, что он специально приехал пораньше, чтобы сообщить эти печальные новости именно ей, ибо именно ей они и предназначались. Как если бы он явился с неожиданным сообщением, что у нее больше нет матери.

– Видите ли, Джейн, произошел несчастный случай. Увы, со смертельным исходом. Пол Шерингем погиб. Мистер Пол из Апли.

У нее хватило присутствия духа – а может, она это сделала чисто рефлекторно, – чтобы переспросить:

– Погиб в Апли?

– Нет, Джейн, не в Апли. Это случилось на дороге. Автокатастрофа.

И тут он снова сказал:

– Как вы страшно побледнели, Джейн.

И ей даже показалось, что он шагнул к ней, желая ее поддержать, и даже руки к ней протянул немного неуверенно, но галантно. Он явно был уверен, что она сейчас упадет в обморок.

Джейн никогда не узнает, как сам мистер Нивен мог бы описать и эту сцену, и все то, что за ней последовало. Как он мог бы «сочинить эту сцену», если бы вздумал сам писать роман. И ей, конечно, никогда не узнать – хотя эта мысль и была связана лишь с ее собственными мгновенно возникшими паническими домыслами и предположениями, – много ли мистеру Нивену на самом деле было о ней известно.

Она никогда не узнает (ни в семьдесят, ни в восемьдесят лет), часто ли у других людей – не писателей – появляются подобные домыслы и предположения. Для нее это так и осталось загадкой.

Пол Шерингем такими вещами точно не занимался. В этом она, пожалуй, была абсолютно уверена. И это, безусловно, делает – делало – ему честь.

Он тогда выехал из Апли так поздно, что непременно должен был опоздать (ей это сразу было ясно), и помешать его опозданию могло лишь какое-то волшебство или внезапное приостановление действия законов физики. Она прекрасно знала (хотя никогда и никому об этом так и не скажет), что он и не думал никуда торопиться – как раз наоборот! – хотя вроде бы и говорил, что у него назначено свидание с будущей невестой. И тем не менее он очень старался выглядеть как следует, когда все-таки стал собираться на это свидание, и в итоге выглядел просто безупречно. Но и об этом тоже по-настоящему будет знать только она одна, потому что потом что-либо определить было уже невозможно: после столкновения машина загорелась, и тело Пола не только оказалось страшно изуродовано, но и обгорело. Впрочем, как она узнает потом, кое-какие его вещи все же уцелели, и по ним вполне можно было предположить, как тщательно он был одет, а также сразу установить его личность. Например, по портсигару с инициалами и по перстню с печаткой. Да и сам автомобиль оказался не настолько искорежен, так что его сразу же опознали как автомобиль Пола Шерингема (на котором он зачастую ездил слишком быстро).

Но он в любом случае должен был значительно опоздать на свидание с Эммой Хобдей. Опоздать настолько, что чувства его невесты – сперва тривиальное возмущение по поводу нарушенных планов, а затем даже гнев – могли смениться ужасными подозрениями. Боже мой! Да он же попросту сделал из нее посмешище, заставив столько ждать понапрасну! Ее будущий муж выбрал именно этот день – а день выдался просто потрясающий, – когда она окажется совершенно одна, лишенная поддержки близких, чтобы порвать с нею и сбежать. Какие там занятия юриспруденцией! Он воспользовался тем, что в доме абсолютно никого не будет, чтобы спокойно удрать – и бросить ее! Сесть в свой автомобиль и скрыться в голубой дали! Потому что не смог смириться с тем фактом – ведь оставалось-то всего две недели! – что будет вынужден жениться на ней, на своей законной, помолвленной с ним невесте. А может, на него давили и еще какие-то, неизвестные ей, обязательства? Вот он и выбрал столь чудовищный способ объяснить ей, что их свадьбе не бывать.

Короче говоря, мисс Хобдей была оскорблена и по-королевски гневалась, хоть и понимала, что, возможно, над ней просто взяло верх разыгравшееся воображение, которое и довело ее почти до истерики. Впрочем, некая часть ее души – та, что неплохо знала Пола Шерингема, – подсказывала все же: а ведь, возможно, это как раз в его духе, он вообще такой…

А значит…

Нет, пожалуй, одна лишь Джейн Фэйрчайлд, горничная из Бичвуда, будет способна «написать» эту сцену. Ведь Эмма Хобдей отнюдь не была литературным персонажем, не так ли? Ее Джейн не изобретала. А потому никогда и не узнает, как могла бы описать случившееся сама Эмма Хобдей.

А значит… А значит это всего лишь то, что мисс Хобдей никак не могла просто сидеть в «Лебеде» и покорно ждать, поглядывая на свои изящные наручные часики, позволяя окружающим пялить на нее глаза и чувствуя, что в животе у нее непристойно бурчит от голода. В итоге она все же попросила разрешения воспользоваться ресторанным телефоном. Все происходящее казалось ей просто немыслимым и чрезвычайно ее удручало. Однако она уже чувствовала, что невольно оказалась в эпицентре некой странной воронки, некого чуждого ей мира, который ее предает, разрушает ее будущее, уже, казалось бы, полностью определенное. Первым делом она, разумеется, позвонила в Апли-хаус, но там никто не отвечал. Долгие гудки в трубке, казалось, говорили: этот дом пуст, здесь никого нет, к телефону никто не подойдет, так что нечего и звонить попусту. И что же ей делать дальше?

А дальше ей пришлось – после того, как она пометалась по ресторану, покусала губы и даже вышла на воздух, чтобы немного подышать, оглядеться и осознать, что она ведет себя неподобающим образом, – все же позвонить в полицию. Она надеялась, что полицейские сразу же начнут настоящую охоту на ее сбежавшего жениха и поймают его или по крайней мере сумеют дать ей какие-то объяснения, благодаря которым она будет спасена от полного позора и бесчестья.

И таким образом получится, что в полиции, где к этому времени уже имелась вся необходимая информация о случившемся, дежурный вынужден будет, не имея иного выбора, прямо отвечать на взволнованные вопросы мисс Хобдей, и он по крайней мере действительно спасет ее от позора.

А далее последует целая череда коротких и ужасных телефонных звонков. И в Боллингфорде, в отеле «Лебедь», поднимется суета, все станут хлопотать вокруг пребывающей в шоке молодой женщины, которая все еще может сообщить некие весьма важные для следствия подробности. Затем полицейские доберутся и до отеля «Георг» в Хенли. Но окажется, что вся компания отправилась на прогулку по берегу реки. Именно там их всех и найдут.

Если только они и впрямь не решат устроить какой-нибудь пикник в честь «слета скаутов». Или, поддавшись внезапной прихоти, не возьмут напрокат лодку и не отправятся в плавание, веселые и недосягаемые, вдоль по Темзе. Ведь их встреча задумывалась как некое солнечное приветствие грядущей свадьбе – хотя сами счастливые жених с невестой в последний момент предпочли извиниться и на эту встречу не поехали, хотя сперва вроде бы покорно согласились принять в ней участие.

Но, к счастью, оказалось, что вся компания по-прежнему сидит за столом в отеле «Георг», наслаждаясь десертом – пирожным, пропитанным шерри, со взбитыми сливками.

И вот тут-то чудесный воскресный день для всех моментально вывернулся наизнанку.

Что и послужило причиной того, что мистер Нивен в полном одиночестве вернулся в Бичвуд – хотя полностью причину своего возвращения он пока еще не мог толком объяснить даже самому себе. Хотя, разумеется, причиной его приезда в Бичвуд никак не могло быть желание сообщить все ей, Джейн Фэйрчайлд – ведь она в это время вполне могла находиться где угодно, могла даже прогуливаться по берегу Темзы, наслаждаясь своим законным выходным в Материнское воскресенье, но матери не имея.

– Джейн, вы не хотели бы присесть? Джейн, вы меня слышите?

Присесть она могла бы только на сиденье его «Хамбера». Как Этель и Айрис. Впрочем, она вовсе не собиралась падать в обморок. Лишь еще крепче стиснула ручки велосипедного руля.

Все доступные свидетельства говорили о том, что – какова бы ни была причина его задержки – он пытался наверстать упущенное время и опоздать как можно меньше. Так что, должно быть, гнал вовсю. А еще, желая срезать путь, поехал по узкой и извилистой проселочной дороге, а не по шоссе, намереваясь перебраться через железнодорожные пути по старому мосту и избежать возможной задержки на перекрестке возле эстакады. Хотя, если бы переезд оказался закрыт, эта остановка, возможно, спасла бы ему жизнь.

Впрочем, через железнодорожные пути он так и не перебрался.

Все знали, что Пол Шерингем любит быструю езду, даже порой чересчур быструю, но при этом отлично знает все здешние объездные пути и весьма умело ими пользуется. Так что, направляясь в Боллингфорд, он наверняка вспомнил, как сильно можно срезать путь, если ехать по проселочной дороге. Наверняка знал он и о том, что примерно за полмили до железнодорожного моста эта дорога круто поворачивает вправо, образуя даже не прямой, а скорее острый угол – видимо, в этом месте землемеры и владельцы земли так и не сумели договориться, – и вершину угла венчал огромный дуб, точно символ тех давнишних разногласий. Вот в этот-то дуб и врезался на своем автомобиле Пол Шерингем.

В тот великолепный весенний день солнце светило так ярко, что просто невозможно было бы не заметить и крутой поворот, и темную громаду старого дуба, на котором даже листья еще не распустились. И потом, имевшийся там дорожный знак заранее предупреждал об опасности. Да и Пол наверняка ездил по этой извилистой дороге тысячу раз. Возможно, у него просто отказали тормоза. Впрочем, автомобиль был настолько искорежен, что теперь этого, пожалуй, и не узнаешь. А может быть – поскольку в аварии явно не было замешано никакое другое транспортное средство, – сыграл свою фатальную роль какой-то невинный фактор вроде вырвавшегося на свободу и оказавшегося на дороге домашнего животного с ближайшей фермы. Хотя вот вопрос: захотелось бы вам на большой скорости врезаться в дерево, чтобы не сбить, пусть даже насмерть, какое-то животное?

В итоге следователи придут к выводу, что просто имело место некое ужасное – «трагическое» – стечение обстоятельств. Случайность. Этот вывод был сделан отнюдь не из-за недостатка свидетелей или улик – как раз наоборот. Просто именно к такому выводу стремились прийти оба семейства – и Шерингем, и Хобдей, а у последних к тому же имелись значительные связи в местных органах управления. Никому не хотелось верить, что за две недели до свадьбы с Эммой Хобдей, да еще и направляясь на свидание с нею, Пол Шерингем мог решиться на самоубийство и сознательно направить мчавшийся на большой скорости автомобиль прямо в дерево. Нет, причиной его гибели мог, разумеется, быть только несчастный случай!

К этому времени мистер Шерингем-старший, несомненно, уже объяснил бы, отвечая на вопросы следователей, что в связи с Материнским воскресеньем дом в Апли был совершенно пуст, когда его сын оттуда уехал. Обе их служанки – повариха и горничная, – заверил бы он полицейских, отправились в гости к своим матерям. И эти его слова могли бы вызвать очередной приступ рыданий у миссис Шерингем, так что задававший вопросы следователь решил бы, что на сегодня достаточно, и отложил бы свой блокнот.

Но ей-то, Джейн Фэйрчайлд, не нужно было бы отвечать ни на какие вопросы. Да и с какой стати следователь стал бы ее допрашивать? Она ведь была всего лишь горничной, причем служила даже не в Апли, а в Бичвуде. И в тот день она с самого утра поехала кататься на велосипеде и, как выяснилось, даже близко не проезжала от того места, где произошел несчастный случай (хотя мистеру Нивену и могло бы прийти в голову, что побледнела она так сильно именно потому, что видела, как все случилось). И домой она вернулась довольно рано.

И она, бродя нагишом по чужому дому, не услышала ничего такого – впрочем, об этом она вообще никогда не говорила, – никакого эха отдаленного удара, никакого «грохота». Да и вряд ли там мог быть слышен различимый «грохот». Ведь она, выглянув из окна, не заметила ни одного темного облачка на сияющем голубом небосклоне, так что и грома никакого быть не могло.

Хотя она слышала, как долго и настойчиво звонил телефон.

Мистеру Нивену так и не пришлось ее поддерживать или подхватывать, потому что в обморок она не упала, хотя и впрямь сильно побледнела.

А он все повторял: «Простите меня, Джейн, простите! Мне, право, очень жаль, что пришлось сообщить вам столь печальную новость в такой день».

Почему же в этот меняющий все обличья момент ей вдруг показалось, что она могла бы быть кем-то другим? Есть ведь такое выражение: «Быть не в себе». Вот и ей почему-то почудилось, что она – это не она, а Эмма Хобдей. Или, может, родная дочь мистера Нивена (хотя у мистера Нивена дочерей никогда не было) и одновременно Эмма Хобдей? Что и сам мистер Нивен вдруг стал мистером Хобдей. Что все действующие лица этой истории совершенно перепутались друг с другом.

Почему же ей показалось, что мистер Нивен именно на нее проецирует всю ту путаницу сцен, в которых она якобы могла участвовать, хотя она к ним не имела ни малейшего отношения? Она ведь была всего лишь горничной – хотя на какое-то время даже и горничной быть перестала. Почему же ей показалось, что этот день и тот ужасный смысл, который отныне был для нее в этом дне заключен – во всяком случае, это уже никак не было связано с праздником Материнского воскресенья, – как-то странно повлияли на ее отношения с мистером Нивеном, словно неприятно их замутнив?

Он мог бы вот так говорить со своей женой, а не с ней, своей горничной:

– Джейн, Джейн, послушайте, я оставил Клариссу – миссис Нивен – и всех остальных в Хенли. Ей… Клариссе… казалось, что от нее, возможно, больше… проку будет… там. Разумеется, Эмма, мисс Хобдей, тоже туда приедет, чтобы быть вместе с родителями. Если, конечно, будет в состоянии приехать. Они даже думали, что, может, им всем самим стоит поехать к ней… в Боллингфорд. Она ведь сейчас в Боллингфорде, я уже, кажется, говорил вам? А может, им всем вместе лучше было бы поехать в Хобдей? Вопрос в том, Джейн, где всем сейчас… следовало бы находиться. Но мне показалось, что я должен поехать сюда. Да, Джейн, мне показалось, что я должен поехать сюда, чтобы…

– Да, мистер Нивен?

– …чтобы отсюда поехать в Апли.

– В Апли?

– Да. Я заехал домой только для того, чтобы воспользоваться телефоном. И уже сделал это. И как раз собирался уезжать. Я поговорил с Клариссой… с миссис Нивен, и она сказала мне, что они все еще в Хенли. Но решили, что поедут в Хобдей и там встретятся с мисс Хобдей. Да, так они решили. И, по-моему, это будет лучше всего. Мисс Хобдей должна приехать туда первой. А мистер и миссис Шерингем пока что не хотели бы возвращаться в Апли. Пока что. Их, разумеется, можно понять. Я и сам несколько позже поеду в Хобдей. Я рад – то есть мне очень жаль, конечно, – что сумел вам все это объяснить. Но вы, Джейн, так рано вернулись…

– Да, сэр. Знаете, я просто подумала – хотя теперь это совершенно не важно, – что мне лучше вернуться и почитать свою книжку.

– Вашу книжку?

– Да.

– Ну, если вы… я не должен…

– Это совершенно не важно, мистер Нивен. И моя книга тоже никакого значения не имеет.

– Видите ли, кто-то же должен сообщить о случившемся прислуге в Апли. Мистер Шерингем сказал мне, что такую же, как вы, девушку… что тамошнюю горничную зовут Этель. А их повариху зовут Айрис.

– Но…

– Да, я знаю, что они обе поехали к своим родственникам. Как и наша Милли. И все же они как можно скорей должны узнать о… сложившихся обстоятельствах. Мистер и миссис Шерингем сказали мне – о господи! – что Пол утром сам отвез служанок на станцию, хотя вернутся они, разумеется, порознь. Эта… Этель… скорее всего прибудет первой. Так что, как вы понимаете, мне придется поехать в Апли, дождаться этой Этель и сообщить ей…

– А вы не хотите подождать ее на железнодорожной станции, сэр?

Уж не побледнела ли она во второй раз?

– Пожалуй, это не лучшее место для подобного… сообщения. Впрочем, я в любом случае плохо представляю себе… как стану все это ей… излагать.

– Что именно, сэр?

– Ну, мне кажется, кто-то непременно должен… выяснить, какова обстановка в Апли. То есть в каком виде мог оставить дом мистер Пол…

– Но он же…

– Да, конечно. Он наверняка просто взял и ушел. Боже мой! Ведь он, насколько я знаю, собирался освежить в памяти лекции по юриспруденции. А после этого он, конечно же, просто вышел из дома и уехал. И за это время обстановка там совершенно не изменилась. И все-таки у меня такое ощущение… что это следовало бы проверить. Хотя бы для того, чтобы как-то подготовить Шерингемов. Как-то их подбодрить. Они, правда, пока еще не готовы туда вернуться. Они считают, что им лучше побыть с мисс Хобдей. Но вы-то можете себе представить, Джейн, вы-то можете себе представить, в каком они сейчас состоянии… В общем, я сам предложил сделать то, о чем только что вам толковал. Съездить в Апли и убедиться, что там все в порядке. Они мне сказали, что когда он… когда мистер Пол… уходил из дома, то, поскольку там никого не было, ключ он должен был оставить под каким-то камнем… под каким-то каменным ананасом, так они сказали. Да-да, миссис Шерингем так и сказала: под каменным ананасом возле парадного крыльца. Так что…

– Так что?..

– Так что я сейчас должен ехать в Апли. И дожидаться там эту Этель. А потом выяснить… – Мистер Нивен не договорил. Он, похоже, совсем не готов был выполнить то, на что сам же и напросился. Он прокашлялся и сиплым от волнения голосом сказал:

– Джейн… могу я вас кое о чем попросить?

– О чем именно, мистер Нивен?

Она по-прежнему крепко держалась за велосипедный руль и только сейчас поняла, что зачем-то нажимает на ручной тормоз, хотя никуда не едет, а совершенно неподвижно стоит рядом с велосипедом.

– Не съездите ли вы со мной?

– Съездить с вами, сэр?

– Конечно, я понимаю, ваш выходной еще не кончился… И если вам не хочется или вы бы предпочли просто почитать вашу книгу…

– Вашу книгу, мистер Нивен. – Она и сама не знала, зачем поправила его.

– Да, конечно.

Какая-то короткая гримаса исказила его лицо – словно начало улыбки вдруг превратилось в нечто совсем иное.

А что, если он собирается заплакать? Но это ведь даже не его сын. Это сын соседей, с которыми у мистера Нивена весьма давние и сложные взаимоотношения.

– Да, сэр. Разумеется, я с вами поеду.

– Я ценю ваше великодушие, Джейн. Вы, право, очень добры. К тому же вряд ли вы когда-либо бывали внутри Апли-хаус…

– Вы не против, мистер Нивен, если я сперва зайду в дом и выпью стакан воды?

– Да… конечно, конечно. Простите меня. Я настолько потрясен случившимся… Вы ведь целый день катались на велосипеде! И вам, разумеется, нужно освежиться, переодеться… Вы уж простите меня. Я подожду вас здесь, возле машины. А вы приходите, как только будете готовы.

И возможно, за те пять или шесть минут все и переменилось. Когда это бывало, чтобы мистер Нивен ее ждал? Да еще и стоя возле машины? Да еще и поспешил, когда она снова вышла из дома, распахнуть перед ней обитую кожей дверцу автомобиля? Она снова подумала об Этель и Айрис.

Стоило ей зайти в дом – еще один совершенно пустой дом, – как слезы буквально хлынули у нее из глаз, и она поскорее смыла их холодной водой. И вроде бы даже сумела задушить рвавшийся наружу вопль.

А потом они поехали в Апли. Ехать было совсем недалеко. Но мистер Нивен вел машину очень медленно и осторожно, словно ехал на заранее назначенную встречу, но очень не хотел, чтобы эта встреча состоялась. И разговаривать друг с другом им было, как оказалось, очень трудно. Да, Джейн действительно чувствовала себя как бы на месте Этель. А впрочем, она вполне могла бы и быть Этель.

Но вышло так, что Этель их опередила. Послушная и обязательная, она, видно, сразу решила вернуться пораньше, словно была совершенно не готова к целому дню свободы, и успела бы даже чай для Шерингемов приготовить, если бы и они приехали достаточно рано и попросили чаю. И этот «день, проведенный у матери», продлился у нее, должно быть, всего пару часов. Впрочем, у нее, возможно, имелись и какие-то свои причины не особенно растягивать этот визит. В 3.42 она сошла с поезда и прогулялась до Апли пешком. Собственно, пройти ей нужно было всего около мили или даже меньше, если идти прямиком через поля. Солнце уже начинало клониться к западу, приобретая более густой золотистый оттенок. Из земли повсюду выглядывали первоцветы, по лужайкам скакали кролики. Этель была девушкой проворной, так что путь до Апли занял у нее, наверное, минут двадцать. Но это, пожалуй, были лучшие двадцать минут за весь ее выходной.

Когда они еще только подъезжали к дому по обсаженной липами аллее, Джейн успела увидеть некий особый сигнал: окно наверху было закрыто. Собственно, сигналом это служило только для нее. Просто она оставила окно в спальне Пола открытым. А теперь оно было закрыто. Значит, его кто-то закрыл. Кто еще, кроме Этель, мог это сделать? Этель зашла в спальню «мистера Пола» и закрыла окно.

И, подумав об этом, Джейн невольно охнула – даже мистер Нивен услышал. Однако он, поскольку они все еще ехали по подъездной аллее, наверняка решил, что она просто вздыхает от огорчения, вспомнив (как и он сам), что всего несколько часов назад бедный Пол Шерингем ехал по этой самой аллее в противоположном направлении. Ехал в последний раз. Впрочем, думали они в этот момент о совершенно различных вещах, а потому слова мистера Нивена: «Да, Джейн, это просто ужасно» – показались ей абсолютно бессмысленными.

А охнула она действительно от горя, испытывая, впрочем, и капельку облегчения. Но более ничем своих переживаний не выдала.

Низкое солнце уже не освещало фасад дома и гравиевую площадку перед ним. И они, выйдя из автомобиля, сразу почувствовали в воздухе холодное дыхание приближающегося вечера, особенно ощутимое после недавнего жаркого полудня. А потом мистер Нивен стал искать «эту штуковину в виде ананаса», и Джейн с трудом сдерживалась, так ей хотелось ткнуть в «ананас» пальцем и что-нибудь сказать. Вдруг дверь распахнулась – собственно, Этель так и должна была поступить, услышав, что к дому кто-то подъехал. Она, возможно, даже решила, что это вернулись мистер и миссис Шерингем, – и на пороге возникла Этель с несколько неожиданным выражением на лице: похоже, она считала, что теперь именно на нее возложена ответственность за… охрану дома и… всего того, что в нем находится.

А Джейн, когда Этель распахнула перед ними дверь, сразу, разумеется, вспомнила, как эта дверь распахнулась перед ней в прошлый раз, совсем недавно.

– Мистер Нивен? – с трудом сумела произнести Этель, страшно удивленная, однако по-прежнему державшая себя в руках. Впрочем, было заметно, что она явно пытается разгадать недоступную ее пониманию загадку: почему мистер Нивен явился сюда с этой Джейн-как-ее-там, горничной из Бичвуда?

Нынче что, всех служанок предлагают подвезти на автомобиле?

И потом, мистер Нивен почему-то не поздоровался, а спросил: «Вы ведь Этель, не так ли?» – что тоже было весьма странно.

Но так или иначе, а дожидаться Этель им не пришлось. Джейн впоследствии все пыталась представить себе, во что это ожидание могло бы вылиться. И мистер Нивен сообщил Этель о случившемся прямо там, перед парадным крыльцом. Он ведь никак не мог предложить Этель, не будучи ее хозяином, сперва пройти в дом и присесть, хотя по его поведению можно было догадаться, что он сейчас скажет нечто поистине ужасное. А если бы Этель сама пригласила его войти и присесть, то неужели из этого следовало бы, что и эта девица из Бичвуда тоже войдет туда за ним следом и усядется?

На самом деле после рассказа мистера Нивена Этель вдруг совершенно переменилась. А может, это просто проявилась ее истинная сущность? Впрочем, Джейн так никогда и не узнает, правильно ли она (как и сам Пол Шерингем) с самого начала воспринимала Этель.

Пока мистер Нивен, путаясь в словах, пытался рассказать, что произошло, Джейн случайно перехватила взгляд Этель, глаза которой словно сказали ей: она, Этель Блай, все знает и все понимает. А еще ее глаза явственно говорили: «Мы, служанки, должны держаться вместе и знать свое место в этом мире, не так ли?»

Во всяком случае, Джейн прочла во взгляде Этель гораздо больше, чем растерянность, испуг и обращенный к ней, Джейн, вопрос: «А ты-то что здесь делаешь? С какой это стати ты вздумала своего хозяина сопровождать?»

За спиной у Этель неясно виднелся вестибюль и тенистый холл, где на столе стояла чаша с белыми гроздьями орхидей. Отчего-то Джейн было трудно поверить, что эти цветы еще долго будут там красоваться.

– Я приехал, чтобы сообщить вам печальное известие, Этель, – собравшись наконец с силами, сказал мистер Нивен. – Могу ли я называть вас просто Этель?

– Да, сэр.

Короче говоря, в итоге Этель обо всем узнала. Но продолжала стоять на крыльце, точно некий неколебимый страж, полностью готовый – особенно сейчас, когда Апли постигло такое горе, – предотвратить любые дальнейшие происки против этого дома и его хозяев. И мистер Нивен, по-прежнему стоявший перед крыльцом на гравиевой дорожке, похоже, немного струсил, почувствовав столь внезапное проявление силы и властности со стороны какой-то горничной.

– Ну что ж, мистер Нивен, в таком случае даже хорошо, что я так рано вернулась. Значит, в случае необходимости я всегда смогу быть под рукой. Я, должно быть, нутром почуяла что-то недоброе. И мне показалось, что я, возможно, буду нужна мистеру и миссис Шерингем… ведь им сейчас, должно быть, совсем не по себе. Они снова в этом ужасном состоянии… – Этель отчетливо подчеркнула это «снова». – И я, конечно же, буду здесь, когда они вернутся. И обязательно все объясню нашей кухарке, как только она приедет. И на все телефонные звонки отвечу, как полагается – а то и сама кому надо позвоню.

– Этель…

Но Этель уже не в силах была остановиться, охваченная, похоже, не свойственным ей презрением к правилу «говори-только-когда-к-тебе-обращаются».

– Я уже все тут прибрала. И в комнате мистера Пола прибралась…

– Это, собственно, и есть цель моего приезда, Этель.

– Цель вашего приезда, мистер Нивен?

– Мне нужно у вас спросить… я ведь приехал специально, чтобы удостовериться… – Мистер Нивен все продолжал путаться в словах. – Вы ничего такого в комнате мистера Пола не обнаружили?

– Чего «такого», мистер Нивен? Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

– Ну например… какой-нибудь записки. Он ничего такого не написал?

– Нет, сэр. Я никаких записок не находила. Да если б и нашла, то читать бы не стала. Нет, сэр! – И у Этель на лице появилось такое выражение, словно она вполне могла бы нахально заявить: «Может, хватит вопросов, сэр?» или даже: «А вам-то какое дело, сэр?»

– В таком случае… Ну что ж, Этель, хорошо. Значит, все… в порядке?

– А с вами-то, сэр, все в порядке? Может, вам чашечку чая подать или еще что?

– Нет, спасибо, Этель. А скажите, с вами все в порядке? Вам наша помощь… не требуется? Или… вот Джейн могла бы вам помочь, а?

К подобному повороту Джейн, горничная из Бичвуда, была отнюдь не готова и покорно ждала, пока Этель, вновь взяв инициативу в свои руки, ответит:

– Нет, сэр, спасибо. Я и сама прекрасно справлюсь.

Но это она сказала, глядя вовсе не на мистера Нивена, а уставившись прямо в глаза Джейн, такой же, как она сама, горничной.

И взгляд у нее был как у самой строгой, но всепрощающей матери.

Итак, многих вещей ей никогда не узнать. Зато теперь она знала, что Этель наверняка самым тщательным образом «прибралась» в комнате мистера Пола к тому времени, как вернулись Шерингемы. Подняла брошенные на пол брюки, сменила простыни. Снятые простыни (хотя, разумеется, никто, и Этель, должно быть, впоследствии размышляла об этом, конечно же, больше не стал бы на них спать) были засунуты в большую корзину с грязным бельем, ожидавшим большой понедельничной стирки и кипячения в медном котле. Этель и с кухонного стола – исключительно из добрых чувств к кухарке Айрис – все убрала, а столешницу тщательно протерла. И все вещи вернулись на те места, где им и надлежало быть. И все снова выглядело как прежде, хоть и стало теперь совсем иным.

И Этель тоже однажды проберется в книги Джейн и предстанет в обличье одного второстепенного (но не слишком) персонажа из романа «Если бы правда стала известна». Ее образ будет, разумеется, несколько видоизменен (хотя об этом будет знать только автор романа) и облагорожен с помощью художественного вымысла. И звать ее будут не Этель (ее назовут Эдит), и она будет на Этель совсем не похожа, и она даже горничной не будет. Она будет выполнять роль одного из тех персонажей, которые существуют как бы на периферии сюжета, но тем не менее знают все и обо всех. Никто до поры до времени даже не подозревает, каково «истинное лицо» этого незаметного человека, ибо главные герои всерьез его не воспринимают. Но в том-то и заключается правда жизни, как реальной, так и вымышленной, которую Джейн, став писательницей, отлично научится применять, создавая и описывая своих героев.

Но она так никогда в точности и не узнает, много ли все это время было Этель известно о них с Полом. И она никогда не узнает, что именно Этель делала, о чем она думала, что чувствовала, что себе представляла, вновь оставшись одна в пустом доме – то есть пока не вернулись Шерингемы (и повариха Айрис, конечно), а также до прибытия полицейских, которые начали задавать всякие необходимые им вопросы.

Вряд ли Этель стала бы в это время сочинять благодарственное письмецо своей матери.

Когда Джейн и мистер Нивен ехали обратно, солнце уже садилось. Вокруг разливался оранжевый свет заката, а воздух стал еще более прохладным и каким-то хрустким. Все-таки был еще только март, и Джейн подумала, что Этель непременно растопит в комнатах камины, ведь это тоже входит в ее обязанности. В подобных обстоятельствах правильнее всего постоянно поддерживать в каминах огонь. Она и сама точно так же вскоре поступит – как только, вернувшись в Бичвуд, вновь превратится в горничную.

Но кем же была она сейчас? В кого она временно превратилась?

Мистер Нивен долго молчал, потом сказал:

– Еще раз прошу прощения, Джейн, за то, что оторвал вас от чтения. Мне, право, очень жаль, что пришлось использовать ваше свободное время. А какую книгу вы сейчас читаете? Я что-то позабыл.

– Ничего страшного, сэр, не огорчайтесь.

Она сидела рядом с ним на переднем сиденье – там, где обычно сидела его жена, миссис Нивен, – и изо всех сил старалась сдержаться и не заплакать.

Если бы только мистер Нивен мог сказать ей: «Сегодня вечером вы должны отдохнуть. Примите ванну и подольше посидите в горячей воде». Но горничным не полагается принимать ванну и подольше сидеть в горячей воде, чтобы согреться, и незапланированных свободных вечеров у них не бывает, особенно в тот день, который и так считается выходным. Так что весьма скоро ей придется вновь вернуться к своим обязанностям горничной. И проявить по крайней мере такую же силу воли, как Этель.

А вокруг все было невероятно прекрасным – и приближавшийся вечер, и этот абрикосовый свет, и этот подернутый дымкой зелено-золотистый весенний мир.

Мистер Нивен снова долго молчал, потом тихонько промолвил:

– Теперь уже нет всех пятерых, Джейн…

И она прекрасно поняла, кого он имеет в виду. Она знала это совершенно точно. И все же самым обычным тоном сказала: «Да, сэр», – именно таким тоном слуги и произносят эти слова, словно заранее во всем соглашаясь с хозяевами.

А когда они наконец свернули на ту дорогу, что вела непосредственно в Бичвуд, мистер Нивен вдруг остановил машину, выключил двигатель и, уронив голову Джейн на грудь, заплакал, как ребенок, всхлипывая, хлюпая носом и прижимаясь к ней всем лицом, и она вдруг вспомнила, что точно так же прижимала к груди – неужели это было сегодня днем? – раскрытую книгу в библиотеке Апли.

– Мне так жаль, Джейн, так жаль! – все повторял мистер Нивен, по-прежнему пряча лицо у нее на груди, и она, невольно гладя его по затылку, приговаривала:

– Ничего, мистер Нивен, все будет хорошо.

Та книга называлась «Юность» – и это была та самая книга, которую она могла бы тогда читать на скамейке в саду или назвала бы мистеру Нивену, если бы он спросил. Она, возможно, просто произнесла бы вслух только одно это странное слово «юность».

Точнее, книга называлась «”Юность”» и другие рассказы» – на редкость неуклюжее, совершенно не вызывающее интереса, даже какое-то невнятное, название. Это была единственная книга Джозефа Конрада в библиотеке Бичвуда, и повесть «Юность» шла в ней первой, и то, что знакомство Джейн с творчеством Конрада началось именно с этой повести, было весьма удачным. Как ей впоследствии стало известно, эта повесть была вольным описанием первого жизненного опыта и юношеских переживаний самого Конрада, а также его первого столкновения (впоследствии она узнает, как часто он обращался к этой теме) с таким великим явлением – видением, обещанием, фактом, иллюзией, – как Восток.

Дело в том, что тогда, в Материнское воскресенье, она только-только начала читать эту повесть и, если бы ее день сложился иначе, если бы не тот утренний телефонный звонок, запросто успела бы за день дочитать ее до конца, выбрав для этого какой-нибудь солнечный уголок Беркшира или устроившись на садовой скамейке прямо в Бичвуде. Она могла бы уже перейти и к «другим рассказам». Кстати, один из них назывался «Сердце тьмы», и к этому рассказу (а все из-за того, что это Материнское воскресенье сложилось у нее именно так, а не иначе) она сумела вернуться лишь несколько лет спустя, уже поняв к этому времени, что открыла в Джозефе Конраде кого-то очень для себя важного. Возможно, в первый раз ее оттолкнуло страшноватое название этого рассказа.

Она понимала, что произведения Конрада сильно отличаются ото всего прочитанного ею раньше, но чувствовала также, что до понимания некоторых вещей еще просто «не доросла». Примерно так бывает, когда с удовольствием читаешь книги вроде «Острова сокровищ» или «Похищенного», но читать «Странную историю доктора Джекилла и мистера Хайда» тебе пока что не хочется.

Слово «повесть» Джейн понравилось. Слово было серьезное, значимое, звучное, однако она не поняла, почему одни истории следует называть повестями, а другие – просто рассказами. Вообще она тогда больше всего любила слово «история» – и очень обрадовалась, обнаружив, что Конрад тоже зачастую предпочитает именно это слово. Было что-то куда более соблазнительное в произведении, которое назвали «история», а не просто «рассказ», однако тут, пожалуй, сразу возникало предположение, что в любой истории не все правда, что там наверняка немало авторского вымысла.

В отношении всех этих терминов – «история», «рассказ» и даже «повесть» – у нее на заднем плане всегда возникал вопрос: а сколько в каждом из них правды? Определить это было практически невозможно. Существовали также выражения «художественная литература» и «художественный вымысел» – и впоследствии именно этим она и будет заниматься, – которые, как могло бы показаться, означают практически полный отказ от правды. То есть чистейший вымысел! Но ведь и чистый вымысел способен содержать – в этом-то и заключается суть и великая тайна художественной литературы – немалую толику правды. Когда Джейн прочла все три истории Конрада, то почувствовала, что уже вполне способна сказать: в романе Стивенсона «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда» куда больше правды, чем, например, в «Острове сокровищ» или в «Похищенном». Хотя кое-кто, наверное, может заявить: такая правда о вывертах судьбы слишком невероятна и, безусловно, слишком страшна.

Выражение «любитель рассказывать истории» зачастую почти равноценно выражению «отпетый враль». Или «любитель плести небылицы». Хотя на самом деле слово «плести» представлялось Джейн одним из самых удачных для характеристики тех хитросплетений сюжета, которыми отличались книги о приключениях, поначалу так ее увлекшие, что она выбирала в библиотеке Бичвуда только их. Во всяком случае, вопрос, насколько эти книги правдивы, представлялся ей совершенно бессмысленным. Они, безусловно, были самыми настоящими небылицами, байками, и уже в самих этих словах чувствовался солоноватый привкус моря, голоса искателей приключений. И кстати, многие «книги для мальчиков», которые читала Джейн, были так или иначе связаны с морскими путешествиями – путешествиями в иную, неведомую страну, – и такое путешествие составляло суть главного приключения, и каждый мальчик хотел бы в такое путешествие отправиться. Вот тут-то Джейн и подвернулась книга Джозефа Конрада, который, похоже, как раз и был когда-то одним из таких мальчиков.

А еще ей нравилось слово «юность». Точнее, даже не столько нравилось, сколько бросало ей некий вызов – хотя бы потому, что, с ее точки зрения, никоим образом не годилось для названия истории, рассказа или повести о приключениях. Оно, скорее, воплощало в себе некую философскую идею, понятие. Однако когда она в библиотеке Бичвуда впервые перелистала страницы повести Конрада, его «Юность» оказалась буквально пропитанной духом странствий по морям, и в ней было невероятно много разнообразных небылиц, которые так любят плести мореплаватели – то есть того, с чем она была уже хорошо знакома. Возможно, так думали и мальчики Нивены, ставшие потом молодыми людьми, однако – и это было Джейн совершенно очевидно – не особенно далеко продвинувшиеся в чтении этой книги и вряд ли дочитавшие ее до конца. В отличие от других книг, стоявших на той крутящейся стойке, «Юность» Конрада до сих пор выглядела на редкость чистенькой и совершенно новой. На ней даже имелась надпись, сделанная темно-синими чернилами: «Дж. Нивен, окт. 1915», которая совсем не выцвела и выглядела достаточно яркой, как если бы ее сделали только вчера. Возможно, кстати, это послужило еще одной причиной, по которой Джейн тогда выбрала именно эту книгу.

Конрада, как она сама вскоре почувствовала, в целом можно было бы назвать «автором, бросающим вызов». «Сердце тьмы»… Возможно, Дж. Нивену эта мысль тоже приходила в голову. «Бросающий вызов автор» – тогда, разумеется, она еще не пользовалась подобными выражениями, оценивая того или иного писателя, и даже вообразить себе не могла, что однажды этот ярлык будет приклеен и к ней самой. Она, впрочем, воспримет его как некий комплимент, сознавая, конечно, что далеко не все вкладывают в эти слова достаточно доброжелательный смысл. А кое для кого это был даже некий эвфемизм, избавляющий от необходимости говорить слово «отвратительная». Ну что ж, черт побери, это их проблема.

«Конрад, – скажет она, отвечая на очередной вопрос из числа без конца повторяющихся и страшно ей надоевших, – ну, что Конрад… таких, как он, больше не было. – Такое ощущение, словно она говорит о каком-то своем давнем и хорошем знакомом. Хотя в определенном смысле так оно и было. – Я всегда просто обожала эти его байки о морских путешествиях».

«Но ведь Конрад, так сказать, мужской автор, он пишет в основном для мужчин, вам не кажется?»

«А вам, значит, кажется, что…?»

И еще по одной причине ей так нравилось слово «юность»: она ведь и сама была – тогда – воплощением юности. Да, она была «самой юностью». Хотя существует мнение, что слова «юность», «юноша», как и выражение «плести небылицы», имеют отчетливый мускулинный оттенок. Мужчина мог быть «юношей», а вот женщина вряд ли. Хотя, с другой стороны, в 1924 году чуть ли не все имело определенный мускулинный оттенок.

Но так или иначе оставался вопрос – и при этом само слово «юность», казалось, приобретало некую способность растягиваться, как резиновое, и приспосабливаться к новым условиям, – когда именно начинается юность и когда она превращается в нечто иное. Но, конечно же, в двадцать два года юность еще длится. А в 1924 году даже сам век еще пребывал в состоянии юности… Хотя на самом деле дело было совсем не в этом. Свою юность – длинные полосы юной поросли, выкошенные войной, – XX век как раз тогда и утратил.

Да, разумеется, к 1924 году Конрад считался (что весьма спорно) вышедшим из моды, отставшим от времени. Парусные корабли? Экзотический Восток? Неужели он не понимал, что стряслось с этим миром?

Но таких, как он, действительно больше не было. И под вечер Материнского воскресенья 1924 года Джейн, которая по вполне понятным причинам была не в состоянии ни уснуть, ни расслабиться, снова стала читать «Юность» Джозефа Конрада. А что еще она могла сделать? Заплакать? И плакать ночь напролет в своей узенькой кроватке? Ведь люди читают книги для того, чтобы спастись и от себя самих, и от тягот собственной жизни, не так ли?

А «Юность» оказалась одновременно и историей о приключениях, и чем-то совершенно иным. В ней было нечто особенное. Она повествовала о пятерых потрепанных жизнью и резких на язык стариках, которые сидят вокруг стола и травят байки. Все они совершили в своей жизни много чего, но – и это самое главное – все когда-то в юности выходили в море. Джейн прямо-таки видела этих сидящих за столом стариков, видела их морщинистые лица. Одного из них звали Марлоу, и в этой повести именно он был главным рассказчиком. Однако в его истории повествовалось вовсе не о морских приключениях, а об унылом старом судне, которому вечно не везло и которое никогда не покидало мрачных прибрежных вод родной страны, но однажды – это был и конец истории, и в некотором роде ее начало – это судно все же сумело выйти в открытое море и взяло курс на Восток.

Когда Джейн наконец сумела дочитать книгу «”Юность” и другие рассказы» до конца, ухитрившись прочесть даже «Сердце тьмы» – произведение, и впрямь бросавшее вызов и действительно не похожее ни на что из прочитанного ею раньше, – ей стало ясно: она во что бы то ни стало должна раздобыть и другие книги Конрада. И она написала в книжный магазин в Ридинге, осуществлявший рассылку книг по почте, поскольку у нее имелись не только те полкроны, которые подарил ей мистер Нивен по случаю Материнского воскресенья, но еще кое-какие деньги, отложенные ранее. А денежный перевод можно было отправить прямо из деревни. И вот, установив столь активные взаимоотношения с книжным магазином, она, наверное, и стала думать: хм, книжный магазин? А что, если и впрямь книжный магазин?

Она заказала там книгу, которая называлась «Лорд Джим» и была отчасти похожа на «Юность», только гораздо длинней – и куда увлекательней. И к тому же эту книгу сам Конрад назвал «историей»! И одним из главных героев в ней снова был человек по имени Марлоу, и Джейн испытывала большое искушение предположить, что этот Марлоу на самом деле – сам Конрад просто в ином обличье. Затем она купила роман «Тайный агент», который оказался совсем не похож на две предыдущие книги. Действие там разворачивалось не на Востоке, а на грязных улицах Лондона, и ни к морю, ни к кораблям не имело ни малейшего отношения, однако по-прежнему создавало волнующее ощущение проникновения на неведомую и, возможно, опасную территорию, которую Джейн могла бы назвать «конрадианской», если бы в ее тогдашнем лексиконе водились такие слова.

К этому времени ей уже казалось, что и сам Конрад, должно быть, – кто-то вроде тайного агента, легко преодолевающего все границы меж мирами. А значительно позже она стала считать (и даже высказывала это мнение вслух), что все писатели – тайные агенты. Но истина, пожалуй, заключалась в том – хотя сама она такого ни за что бы не сказала, – что все мы на самом деле тайные агенты.

Во всяком случае, к тому времени, как «Тайный агент» был ею прочитан, в ее душе уже сформировалась некая, возможно довольно глупая, тайная мечта стать писателем. А тайны хранить она давно уже научилась.

Она выяснила, что Конрад – это не настоящее его имя, поскольку на самом деле он был поляком[13]. Так что даже его имя было отчасти выдуманным, почти как у нее самой. Причем это был даже не псевдоним, а просто его «английское» имя. Но самой примечательной и поистине удивительной вещью в отношении Джозефа Конрада оказалось для нее то, что он, написавший столько книг, был вынужден учиться не только писательскому мастерству, но и просто учиться писать на чужом для него языке. В это было просто невозможно поверить! Это было все равно что преодолеть какой-то невероятный – непреодолимый! – барьер, и ей казалось, что это куда большее, куда более впечатляющее достижение, да и приключение куда более настоящее, чем все те путешествия, которые он совершил в юности, и куда более захватывающее, чем даже его поездки на Восток.

Кстати, чтобы стать писателем, ей и самой в итоге пришлось сделать именно это: преодолеть некий почти непреодолимый барьер. И ей также – как она поймет впоследствии – пришлось искать свой собственный язык, хотя вообще языком она, безусловно, владела, ибо найти тот самый, нужный именно тебе, язык – что она тоже поймет впоследствии – и есть главное в писательском искусстве. Однако она будет крайне редко говорить в интервью о чем-то подобном. Слишком близко все это касалось ее души.

«Конрад… да… в нем было что-то такое… особенное» – примерно так она могла бы сказать о каком-то давнишнем своем любовнике.

И, если честно, самым большим потрясением для нее в последние месяцы, проведенные в Бичвуде перед отъездом в Оксфорд, стало то, что Джозеф Конрад, который когда-то давно родился в Польше и не раз бороздил моря, в 1924 году, оказывается, был еще жив! И жил не так уж далеко от Бичвуда среди английских холмов. Это привело ее в восторг, который, разумеется, не мог продлиться долго. И однажды в августе 1924 года Джейн прочла в утренней газете – и это стало для нее неожиданным, очень сильным и очень личным ударом, – что Джозеф Конрад умер. Затем она аккуратно расправила газету и, как всегда, положила ее на стол возле прибора мистера Нивена.

А если уж совсем честно (хотя об этом она и подавно не расскажет никогда и никому и уж тем более не упомянет об этом ни в одном интервью), то она, разглядывая многочисленные портреты Джозефа Конрада, которые ей удалось раздобыть – на них Конрад был запечатлен в более позднем возрасте, – в итоге в него влюбилась. Ей страшно нравились и его серьезность, и его борода, и выражение его глаз, словно видевших одновременно и что-то очень далекое, и что-то спрятанное глубоко в душе. Порой она даже пыталась себе представить, каково это было бы – лежать в постели рядом с Джозефом Конрадом, просто лежать рядом с обнаженным, стареющим Джозефом Конрадом и молчать, глядя, как поднимается кверху дымок от их сигарет, смешиваясь под потолком, словно в этом дымке и заключена некая великая истина, куда более значительная, чем та, для которой у каждого из них могли бы найтись слова.

Первый вздох Востока на моем лице. Этого я никогда не забуду.

Она станет писательницей. Она будет писать книги. Она напишет девятнадцать романов. Ее даже отнесут к категории «современных писателей». Хотя как долго писатель остается «современным»? Это как слово «юность». И разве современность – это не то самое, к чему писательство так или иначе имеет самое непосредственное отношение? Она познает разные времена и множество разных перемен и напишет о них. Она проживет очень долго, почти до ста лет, и лишь немного не дотянет до этого срока, и в последние годы жизни, когда у нее в характере появится определенная доля коварства, а на прогулку ее будут вывозить в инвалидном кресле, она опять – «Джейн Фэйрчайлд в восемьдесят», «Джейн Фэйрчайлд в девяносто» – будет говорить о писателях прошлого так, словно когда-то в давние времена они и в самом деле были ее друзьями.

Сколько различных сцен! Вполне реальных и тех, что представляют собой художественный вымысел. А также тех, что неким образом являются и реальными, и вымышленными, потому что это всего лишь ее попытка изобразить в своих произведениях реальных людей такими, какими она их себе представляет. Таковы, например, ее попытки изобразить собственную мать. Или то, как все могло бы сложиться в реальной жизни, если бы она, эта жизнь, когда-то повернулась иначе. Джейн с Полом, например, могли бы тогда куда-нибудь уехать, и все могло бы неким волшебным образом устроиться, и они стояли бы рядом, тесно прижавшись друг к другу, у ограды загона, покрытой холодными капельками утренней росы, и смотрели, как солнце расстилает над долинами свои огромные, пылающие яростными красками ковры, и Фанданго, раздувая ноздри, исходя паром и с грохотом стуча копытами, подбежал бы к ним поближе. И она тогда смогла бы понять и навсегда запомнить, кому принадлежала четвертая нога Фанданго. Кому же? Ей. Четвертая нога Фанданго всегда принадлежала ей.

Она расскажет в своих книгах множество разных историй. И даже – в более поздние годы, став куда более беспечной, – начнет рассказывать о собственной жизни, но так, что никогда нельзя будет толком понять, правдивые это истории или от начала и до конца выдуманные. Но одной истории она никогда не расскажет. О некоторых вещах она будет молчать, проявляя столь же безупречную сдержанность, какую проявила тогда Этель (которая впоследствии превратилась в Эдит). Она будет молчать так же, как, по ее предположениям, и Джозеф Конрад – при всем его гениальном мастерстве рассказчика – молчал насчет некоторых вещей, лежа с нею рядом, точно некая чудесная пустая оболочка, оставшаяся от человека.

Рассказывать истории, рассказывать сказки. Это как бы всегда подразумевает вашу попытку всучить слушателям некий вымысел, ложь. Но для Джейн всегда первоочередной задачей будет – задеть за живое, проникнуть в самое нутро, показать, в чем суть дела. А это, собственно, и есть умение говорить правду. Для Дональда это также было первоочередной задачей, хотя он, конечно, решал ее по-своему. Бедный Дональд, отнятый у нее сорок, нет, пятьдесят лет назад!

Довольно с нее этих бесконечных интервью с их трескучими фразами и софистикой. Так в чем же все-таки заключается это пресловутое умение говорить правду? Интервьюерам вечно хочется, чтобы им разжевали каждое слово, объяснили даже сами объяснения! Да их любой стоящий писатель сумеет увлечь за собой и, поддразнивая, поведет все дальше и дальше по знакомой садовой дорожке. Разве ж это не очевидно, черт побери? Умение говорить правду означает, что нужно быть правдивым не в мелочах, а в самой жизненной сути. А значит, нужно попытаться поймать – хотя это никогда никому не удается – само ощущение того, что ты жив. Умение говорить правду связано с необходимостью найти некий свой, особый, язык. А еще с тем, чтобы научиться смотреть в глаза тому факту, что лишь одна вещь на свете способна вытекать из другой, и есть очень много таких вещей – о, их гораздо больше, чем нам представляется! – которые никогда и никем объяснены быть не могут.

Ox moentist vo, notiam et factuidem con te con inatu vit; hor adducibuntis patium hem usul vis, moritique coneme cons iam ori clut in hos sil vemque auci fir quodiem ut venti, essupio esimultus ilicavero publius etorum norum publibuntre abus, mandum firioc, viribus ex moruniu crem mene patodintia demus ret; ina, conscrei pat. consi pecienatiam sena, etem pernitabus, fue con sa rentebatiam se, vestin num cam que merfirmis condien derurs nostiae nos et vestat is eto eorter publicis hos, que faci compl. Dam que te firtes ret qua rei interis.

1

Материнское воскресенье – четвертое воскресенье Великого поста, когда по традиции дети делают матерям подарки. Теперь этот день часто отождествляется с Днем матери, первоначально религиозным праздником, прославляющим церковь как «мать всех христиан». День матери – праздник американского происхождения, он приходится на второе воскресенье мая. В Англии отмечается со времен Второй мировой войны. Здесь и далее примеч. перев.

2

Легковой автомобиль компании «Крайслер», выпускавшийся до 1969 года.

3

Маленькие кексы с изюмом и цукатами, покрытые миндальной пастой. По традиции такие кексы подаются в Материнское воскресенье.

4

Екклезиаст, 3:2.

5

Джордж Алфред Хенти (1832–1902) – английский романист и военный корреспондент. В конце XIX века особенно популярны были его исторические приключенческие произведения.

6

Роберт Майкл Баллантайн (1825–1894) – шотландский писатель, автор художественных произведений для юношества, написавший более 100 книг.

7

История протестантизма в Англии и Шотландии и мартиролог, т. е. перечень жертв преследований, которым подвергались протестанты со стороны католиков. Впервые книга была опубликована в 1563 году еще при жизни Фокса и с тех пор многократно переиздавалась.

8

Сэмюэл Смайлс (1812–1904) – шотландский автор и реформатор. Его многотомное произведение «Жизнь инженеров» повествует о героических инженерах Англии – братьях Стефенсон, создавших первый локомотив, строителях мостов Смитоне и Ренни и т. д.

9

Букв.: «прекрасное дитя», «доброе дитя», «добрый человек» (англ.).

10

Найденыш (англ.).

11

Bundle – сверток (англ.).

12

Королева Виктория правила с 1837 по 1901 г.

13

Юзеф Теодор Конрад Коженёвский (1857–1924).

Content

Грэм Свифт
Материнское воскресенье

1