Татьяна Успенская-Ошанина

Следующая остановка — жизнь

В первый раз мы встретились с Юлей много лет назад.

Высокая, тоненькая, молодая, красивая. А в глазах — беда.

Недолгой была встреча. Лишь несколько слов сказала Юля о себе.

Мне не хотелось расставаться с ней, и я придумала её историю. Как бы проводила с ней день за днём. Выдумала всё от начала до конца.

По существу вроде и не выдумывала — рукой моей кто-то сверху водил. Помню ощущение: не хочу этой сцены, а она сама складывается, не хочу этого героя, а он сам, помимо моей воли, начинает действовать.

Поудивлявшись странному явлению, происходившему со мной, не найдя ему никакого объяснения, я отложила написанное — пусть полежит.

Через несколько лет случилось чудо — Юля пришла ко мне домой. Узнав, что я в Америке, оставила номер своего телефона, попросила позвонить. Я позвонила.

Странным был наш разговор — словно мы вчера расстались.

По электронной почте я послала ей придуманную мной историю её жизни.

Юля долго не отвечала, а потом пришло от неё несколько удивлённых слов: «Как вы узнали, что я чувствую и что было?»

Скоро я вернулась в Москву, мы встретились. И оказалось: всё было именно так в Юлиной жизни, как написалось у меня. Даже женщина, проклявшая героя, — реальна. Мороз по коже…

Странные отношения сложились у меня с этой девочкой — будто мы чем-то по жизни сильно связаны.

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Ей — семнадцать лет. Все эти годы Юля прожила в селе.

В семье она и мама — работницы, отец и брат Бажен — хозяева: руководят ею, мамой и теми, кого нанимают делать тяжёлую работу…

Работать Юля умеет и любит.

Может быть, потому, что её работа — тёплая. Кормишь ягнят, лошадей — греешься: животные тычутся в колени, в руки, трутся о тебя, лошади мягкими губами целуют. И смотрят на тебя преданно влажными глазами. Вяжешь свитер или рейтузы, шерсть овец греет руки. В огороде копаешься — солнцем пропитываешься. Ковёр ткали с мамой для гостиной. Цвета подобрали тёплые: оранжевый, жёлтый, светло-зелёный.

А может быть, потому любила Юля работать, что ничего интереснее в жизни не знала. До восьмого класса на всех уроках скучала. И всегда хотела спать. Допоздна вместе с мамой набивала гусиным пухом подушки, одеяла, выделывала шкурки ягнят на каракулевые шапки, да и шапки они с мамой шили сами. Всё это на продажу.

Отец прикуривал сигарету от сигареты и торопил:

— Заканчивай, Юлька, по-быстрому, послезавтра отправляем.

Помогала Юле работать печка. Нравилось распахнуть её дверцу и сидеть перед ней, слушать треск дров да краем глаза ловить разноцветье огня, вспышки искр…

— Закрой печку, доча, — кричал ей отец, а то вспыхнешь вместе с рейтузами и свитерами!

Но Юля печку не закрывала, лишь чуть отодвигалась. Когда же дрова прогорали, прижималась с другой стороны к тёплой её стене. Печка подпитывала терпением и силой.

Пока зимними вечерами они с мамой работали, Бажен с отцом смотрели телевизор. Сквозь его крики и грохот Юля умудрялась улавливать гул и гуд печки и в них, и в потрескивании дров слышала голос давно умершей бабушки, нараспев говорившей сказку, ещё какие-то весёлые и грустные голоса: кто-то жаловался на свою судьбу, кто-то что-то обещал.

В душе Юли всегда было спокойно и чисто, словно утренняя вода не только тело, но и душу омывала. Ощущала Юля себя частью окружавшего её мира. Ей казалось, она понимает язык ягнят, слышит просьбы земли… Только между нею и отцом с некоторых пор вскинулся невидимый забор, и это вызывало недоумение и боль.

До перестройки отец часто носил её на руках, даже и тогда, когда она уже в школу пошла. Носил и пел, словно скрёб железо ржавой пилой: «Собачка лает, кошка мяучит, Юлька растёт…» Все его припевки были такого рода. Ни кошки, ни собаки, о которых он пел ей, у них не водилось.

— Юльку не стричь! — приказал отец матери. И, когда волосы выросли, часто держал их, тяжёлые, в руках, а иногда и сам сплетал в косы. В его пальцах косы получались тугими, как плети.

Такие же крепкие он плёл верёвки.

Ревновал он её и к школе, и к подружке Неле, с которой Юля сидела за одной партой с первого дня школы. Неля — добродушная толстушка с кренделями из кос по бокам круглого лица.

— Отслушала уроки — сразу домой, нечего тебе с Нелей без толку болтаться! — часто повторял отец.

Юля легко подчинялась — ей нравилось подчиняться ему, смотреть на него, слушать его густой, словно ветром продуваемый голос. Даже дым глотать нравилось.

Она любила сидеть у него на коленях, виснуть на его шее и болтать ногами. Любила тереться щекой о его всегда выбритую щёку, играть с его волосами, замирать в его объятиях.

Когда была дома одна, любила разглядывать его картины.

Потухший вулкан с широким зевом. Что таит он?

Перегруженные лепестками и пухом яркие цветы.

Сказочный герой побеждает злого гиганта. Другой герой совершает чудо — превращает птицу в красивую девушку.

Уходит вдаль дорога посреди зазеленевшего поля. Куда уходит?

Рыжая гора. А что за ней — в люльке золотистого неба?

Дерево посреди каменистого серого пространства. Несколько оранжевых листков. Солнце из-за горизонта освещает прежде всего их, и они словно колышутся. Что такое свет, как рождается ветер?

Картины отца не нарушали, помогали сохранять внутреннюю радость. Что бы ни делала, Юля видела яркие краски восхода отцовской картины, лицо сказочного героя, совершившего чудо. Есть тайны и чудеса. И всегда побеждает добрый и честный.

В голосах печки, ветра, в шорохе ветвей и травы слышала Юля то ли стихи, то ли речитативы, то ли песни. Грустные и тихие мелодии включали её в процесс чужой, не известной ей жизни, заставляли томиться.

Спросить отца, что это… отец всё знает.

Что-то удерживало.

До перестройки отец был председателем колхоза, целыми днями разъезжал на «Волге» — во все проблемы сложного хозяйства вникал. Не успевал войти в дом, подхватывал её на руки, сажал к себе на колени и во время ужина включал всех в жизнь колхоза. Сложности с опылением садов, поломки поилок или кормушек на фермах… — он подробно рассказывал о возникших за день проблемах и что сделал он: как исправил поломки, кого с кем помирил, кому помог.

Началась перестройка, и отец вскоре ушёл из председателей. Взял в аренду большой кусок земли, закупил овец, коров и лошадей. Слово «моё» стало для него главным. На глазах он стал меняться. Говорил теперь только о том, что надо сделать в первую очередь, что во вторую.

На руки её больше не брал и, когда давал ей задания, требовал, чтобы она их тщательно выполняла. С перестройкой кончились и объятия, и ласки — теперь каждую минуту Юля должна была работать.

Он очень обрадовался, услышав, что в УПК-1 ввели в программу специальность бухгалтера.

— Пойдёшь учиться на бухгалтера, — приказал.

— Я хочу быть медсестрой, — заикнулась было Юля.

— Ты что, доча, Бог даёт семье возможность научиться экономить каждую копейку, счёт денежкам вести. Я собрался расширить хозяйство. Сейчас только Гришаня и Пален на меня работают. Найму ещё человек шесть: трое разъедутся по городам — продавать то, что наработаем, самого ленивого поставлю гнать самогон, двух — готовить вина. Гришаню, как своего единственного друга, сделаю надсмотрщиком над всеми! Он обеспечит качество продукции. А ты соберёшь копейку к копейке! — Отец плеснул ей в лицо дымом и глубоко затянулся.

Бажену он добился освобождения от армии, приказал окончить курсы механизаторов. Купил трактор и сеялку. И в восемнадцать лет брат со своей техникой стал одним из самых главных людей в селе. Появились деньги — не всё отец забирал себе.

Бажен подражал отцу. Пропускал «с устатку» стаканчик. Сидел перед телевизором развалившись. Ходил чуть вразвалочку… Начал курить. Но курил немного лишь для того, чтобы покрасоваться: пускал вверх кольца из дыма.

Всё, что делал Бажен, вызывало у отца восторг. Маму отец никогда не ругал и не торопил. А Юлю погонял, как лошадь во время сева, и постоянно ругал. Однажды даже ударил, но ударил не сильно, словно боялся испортить, как боялся бы испортить свою машину или поилку для скота. Было не больно, но она заплакала.

Любит ли отец её? — задала себе тогда вопрос.

Исподтишка теперь часто поглядывала на него.

Её отец — длинноног и красив. Женщины стараются попасться ему на глаза. Он улыбается им, крякает довольно, но выскальзывает из цепких сетей их внимания. Может, и достался какой из них его беглый взгляд, но именно взгляд, именно беглый, ибо всё внимание отца теперь сосредоточено на своём: на картинах, которые он продолжает иногда рисовать, на Бажене, на смолистых брёвнах нового сарая, на сенокосилке… Отец пьёт запоем воздух конюшни и гумна, запахи кож и последов, вываливающихся за новорождёнными ягнятами из утроб овец. И её, похоже, он воспринимает как свою личную собственность.

Но вот как-то поймала Юля на себе его взгляд: то ли любуется ею, то ли проверяет, в его ли она всё ещё власти. Она вспыхнула от радости и вдруг ощутила отчаянную зависть к Бажену — с ним отец проводит всё свободное время! У неё свободного времени не остаётся. Но даже если бы и оставалось, вскинувшийся между нею и отцом забор не подпустит их друг к другу.

Любит ли её отец?

Это первый в её жизни вопрос, на который ей очень нужно ответить.

Школа не рассеивает её недоумения — почему отец так изменился к ней?

И в школе очень скучно. Может быть, потому, что она всё время хочет спать. На уроках слушает плохо. В перемены часто остаётся в классе, закрывает глаза и дремлет. Неля тарахтит и за неё и за себя: все новости перескажет, кто в кого влюблён, где нашли убежавшую корову соседа, какой фильм вчера «крутили» по телику. Дремать Неля не мешает, как не мешают шум ручья, шорох трав. Но и скуки не развеивает.

Но вот в восьмом классе на урок литературы пришёл к ним новый учитель.

Просторный лоб, густые волосы, отдельно торчит хохолок на макушке, глаза смотрят в разные стороны — кажется, он видит не только то, что происходит перед ним, но и широко вправо и влево.

— Здравствуйте. Меня зовут Давид Мироныч. Послушайте. Это из начала девятнадцатого века:

Кто, волны, вас остановил?

Кто оковал ваш бег могучий?

Кто в пруд безмолвный и дремучий

Поток мятежный обратил?

Слова стали легко сливаться с одной из мелодий, что часто слышала она.

И стояла в классе тишина, которой не было до сих пор ни на одном уроке.

Чей жезл волшебный поразил

Во мне надежду, скорбь и радость

И душу бурную…

Дремотой леки усыпил?

Взыграйте, ветры, взройте воды,

Разрушьте гибельный оплот!

Где ты, гроза — символ свободы?

Промчись поверх невольных вод!

В ней жило это ощущение всегда: кто-то или что-то усыпил её душу дремотной ленью. И ей необходимы ветер, гроза — разрушить лень души.

— Пушкин, — сказал учитель и замолчал. Он смотрел на них, каждого включая в орбиту своего странно широкого взгляда — словно от них ждал чего-то: вопросов, ответа на его немой вопрос. — «Кто в пруд безмолвный и дремучий поток мятежный обратил?..» — повторил он. И после новой паузы: — А теперь послушайте — из начала двадцатого века:

В самом себе, как змей, таясь,

Вокруг себя, как плющ, виясь,

Я подымаюсь над собой, —

Себя хочу, к себе лечу,

Крылами тёмными плещу,

Расширенными над водой…

И, как испуганный орёл,

Вернувшись, больше не нашёл

Гнезда, сорвавшегося в бездну,

Омоюсь молнии огнём

И, заклиная тяжкий гром,

В холодном облаке исчезну.

— Осип Мандельштам, — сказал учитель. — «Омоюсь молнии огнём…» — повторил он.

Словами, конкретными образами проявляются томившие её столько лет видения и голоса:

…Я подымаюсь над собой,

Себя хочу, к себе лечу…

Она ощутила жажду познать себя и вырваться из себя. Вот же — жили когда-то люди с её жаждой! Ещё немного, и она сможет проникнуть в прошлое, открыть тайну этих людей и свою! Неожиданно в ней запульсировала жизнь — наконец она выбралась из дремоты. Пространство внутри расширилось, вместило в себя новые чувства, новые образы…

Между тем учитель говорил:

— Сам человек решает свою жизнь: прозябание в замкнутом болоте или ежедневное открытие новой высоты. Литература вырывает из болота, помогает осознать истинные и ложные ценности, проявить в себе лучшее и выжить в обстоятельствах, в которых выжить, казалось бы, невозможно, дарит праздник, который никогда не потухнет. Начнём мы с вами изучать себя с начала 19 века. К следующему уроку прочтите, пожалуйста, первую главу «Горя от ума» и напишите сочинение: что соприкоснулось с вашей душой, с вашей жизнью, как автор относится к тому или иному герою, совпадает ли это с вашим отношением?

Теперь, приходя домой, Юля сразу начинала читать. И дома слышала она высокий, на одной струне голос Давида Мироныча:

— Почему Софья выбрала Молчалина, а не Чацкого?

— Как Грибоедов относится к Чацкому?

Урок за уроком… Распахиваются перед Юлей тайны писателей, героев. Возникают незнакомые чувства и мысли. И вместе с ними — радость узнавания себя. Детский смех щекочет внутри, хотя ничего смешного и радостного, в общем-то, вовсе и нет ни в открытиях, ни в произведениях, ни в судьбах писателей.

Давид Мироныч не присядет, бежит к тому, кто отвечает, и смотрит на него одним глазом, а другой уже исследует что-то дальше…

Тощий, подвижный, невысокий, учитель выглядит как подросток. И захлёбывается словами, как подросток. Но он стар, и в глазах — печаль.

Неля сказала: тридцать лет провёл в лагерях. А где и как жил там и — потом, после освобождения, неизвестно.

— Нель, я так думаю, спасла его литература. Благодаря ей он остался жив.

— Не знаю, помнишь, он говорил, что необходимо научиться вставать на точку зрения другого человека, ощущать чужие страдания. Может быть, он выжил, потому что помогал людям?! — спросила Неля.

Это ясно: Давид Мироныч прожил много жизней. И жизни тех, с кем свела его в лагере судьба, и героев книг, с которыми он знакомит их на уроках, и жизни самих писателей. Наверняка он перестрадал за писателей: Грибоедова разорвали в Персии, Пушкина и Лермонтова на дуэли убили…

Заниматься приходится много. Сочинения Давид Мироныч задаёт часто.

— Вам надо не только в произведении разобраться и скупо, точно передать на бумаге то, что вы поняли. Ещё важно найти параллели с нашим временем, с вашей собственной жизнью, — сказал как-то. — Пустой лист и вы.

В тот день она пишет сочинение: «Пушкин и Пугачёв».

Резко распахнулась дверь. Вошёл отец.

— Сколько можно?!

Она удивлённо обернулась: что — «сколько можно» и что это вдруг он пришёл к ней? Как перестал быть председателем, ни разу не заглядывал — даже «спокойной ночи» пожелать.

— Что уставилась?! Бросила на середине…

Расстроенная его резким тоном, она спешит успокоить его:

— Я сделала всё, что должна была сделать сегодня.

— Но есть ещё дела!

— Ты не говорил о них раньше.

— Говорю сейчас.

— У меня много уроков.

— А у меня сроки. Ты, кроме своей литературы, ничего не желаешь видеть! Сидишь над ней каждый день, хотя уроки лишь дважды в неделю! Что даст она тебе в жизни, а?

Он сейчас не красивый. Грудь выпятил и пыхтит дымом. Щёки и белки глаз налились краснотой.

— Разбередит тебя твой кумир, превратит в идеалистку, запутает — уведёт от реальной жизни. А здесь — живая выгода для всей семьи, живая польза. Мы должны отправить товары в пятницу. — Именно в пятницу у неё сдвоенный урок, к которому нужно много прочитать и обязательно написать сочинение!

Скорее сбежать от незнакомого отца! Юля вскакивает и спешит прочь — от книг и раскрытой тетради. И приступает к своим прямым обязанностям, как называет домашнюю работу отец.

Она может в уме продолжить писать сочинение. Да разве, если не запишешь, упомнишь, что выстроишь?!

Поздно ночью наконец добралась до стола. Голова была чужой.

Давид Мироныч пришёл на помощь — заговорил своим чуть дребезжащим голосом. Но даже он не смог удержать её в бодрствовании — сон унёс Юлю из жизней Пугачёва и Гринёва.

В одну из таких ночей, когда она сидела, обложенная книгами, отец снова ворвался в её комнату. И стал кричать:

— Ты совсем свихнулась со своей литературой! Только и делаешь, что книжки читаешь и сочинения пишешь. Разве ты можешь хорошо работать для дома, если не спишь ночами?

Сейчас отец перекричит Давида Мироныча! Ничего не ответила, поспешила дописать фразу до конца.

— Совсем спятил старик. Кто мешал сидеть спокойно на заслуженном отдыхе? Принесло его из Москвы!

Подавляя боль в груди, едва сдерживая слёзы, Юля тихо сказала:

— Уйду из дома, если не дашь заниматься литературой.

Отец закричал ещё громче:

— Это мы ещё посмотрим! — и выключил свет.

С трудом она встала, на ватных ногах подошла к выключателю, включила Свет.

Надутый. Важный. С какой злостью он смотрит на неё!

Подскочил к столу, схватил книгу и тетрадь и с ними выбежал из комнаты.

Она же без сил опустилась на стул. Прижала руки к груди — задавить жалость к себе: сейчас она потеряла отца.

Боль не проходила.

Принесла книгу и тетрадь мама.

— Вытри слёзы и доделай, что начала.

Тут же ворвался в комнату отец.

— Это мы ещё посмотрим: я или литература, я или старый дурак?! — закричал он.

Но мама вывела отца из комнаты и плотно закрыла за собой дверь.

Сочинения в тот день Юля так и не написала.

Отец и литература вошли в конфликт.

Стоило Юле на другой день сесть за стол и раскрыть книжку, как отец появился на пороге багровый, пышущий злостью.

— Завтра нет литературы, — сказал пляшущим голосом.

То, что она пережила накануне, сделало её менее уязвимой — она даже головы не подняла от книги.

— Я покормила животных.

— Ты их покормила раньше, чем нужно, ночью они захотят есть и расстроятся. Через двое суток отправляем партию жилеток.

Прихватив книгу, Юля пошла вязать. Приспособилась читать, машинально нанизывая петли на спицы. Отрывалась от вязания лишь для того, чтобы страницу перевернуть. Успела прочитать всё, что было нужно. И только сочинение снова осталось на ночь.

Но не спать каждую ночь она не могла и решила задерживаться в школе. В подвале есть закуток, где мальчишки курят. После уроков там — никого! И хотя дым продолжает стоять туманом, Юля усаживается на ступеньке, кладёт на колени тетрадь и начинает писать сочинение.

Два дня прошли спокойно. На третий отец встретил её у калитки.

— Почему так поздно?

Она не ответила, прошла мимо. Переоделась, глотнула воды.

Когда доила корову, в спину ударил шёпот:

— Завтра чтоб минута в минуту…

«Ишь, как корову бережёт, боится спугнуть своим криком», — подумала равнодушно.

И продолжала два часа после уроков заниматься литературой.

Отец пришёл в школу на большой перемене, когда все они толпились вокруг Давида Мироныча, говорили о Пушкине и Пугачёве, о царской власти и праве одного человека отнимать жизнь у другого.

Обернулась она к двери ни с того ни с сего. Отец стоял в шапке, с зажжённой сигаретой в руке.

Она подбежала к нему, сняла с него шапку, сунула ему в свободную руку, из другой вырвала сигарету. Уставилась на него, глаза в глаза.

— Слово ему скажешь, уйду из дома. Заниматься литературой буду.

В тот день она снова сидела на своей ступеньке в подвале.

— Что случилось?

Юля вскочила. Тетрадка сорвалась с колен, полетела вниз.

Давид Мироныч положил руку ей на плечо, усадил её, сел рядом.

— У вас сильный характер, Юля.

Он не смотрел на неё, а чувствовала — смотрит.

— Есть жизнь внешняя. Есть жизнь внутри человека. На стенах барака изморозь… в Соловки нас привезли. Потом тайга. На работу гонят… ещё темно. Лес валили. Минус 50 градусов.

Он не говорит о чувствах, она сама представляет себе, что чувствует голодный, замёрзший, измученный, истощённый человек.

— Если способен ощущать только реальность, погибнешь сразу. Надо обязательно сбежать от неё! Задачи перед собой ставишь и научные, и творческие. Внутри живёшь жизнью, совсем не похожей на реальную. Не физически выжить, выжить внутри. В детстве в праздники любил слушать колокольный звон. Переливаясь, перекликаясь, звонили колокола по всей Москве. В лагере руки онемели, есть хочу… слушаю колокольный звон. Пушкин сильно помог там. А ещё… я ведь в университете отучился… вот и повторял, чтобы не погибнуть, то, что изучал. Проекты, статьи внутри пишу: как экономику в России развить, какой может стать Россия, если подойти к ней с точки зрения научной и человеческой…

— А что делать, если родной отец оказался не такой?.. — спросила неожиданно для себя.

— Не знаю, Юля, что сказать вам, — не сразу ответил Давид Мироныч. — Тяжёлый случай. Вы сами должны думать. Ваша жизнь. И единственная. Мне кажется, если душа развита, жизнь состоится. Слушайте себя: будет знак, что вам делать.

Давид Мироныч давно ушёл, а она всё сидела на своей ступеньке, и перед ней возникали картины: ледяной барак на Соловках, хрупкие фигурки истощённых людей в тайге на лесоповале…

Что значит — «жизнь состоится»?

Провести тридцать лет в лагерях, а потом учить детей в сельской школе. Жизнь состоялась?

А растить животных, чтобы потом их убивать… Состоялась жизнь родителей? И ей уготовано до конца дней делать то же, что делают родители…

Что хотел сказать ей Давид Мироныч? Смысл этих слов откроют ей книги?

Как ни старался отец порушить её праздник, литературой заниматься она продолжала.

Но праздник длился лишь два года — майским утром на уроке в их девятом классе Давид Мироныч умер.

Говорил о Лескове и — осел на стул.

Врачи, санитары, и тишина.

Хохолок чуть колыхался, как у живого.

Весенний ветер, запахи деревьев, цветов, солнца…

Юля пошла из класса. Где ходила, сколько времени, не помнит, нашла её мама уже в глубоких сумерках, усадила на траву, обняла, уткнулась в её шею. Сколько они с мамой сидели так, неизвестно. А потом молча пошли домой. Мама напоила её валерьянкой и чаем с мёдом, уложила и притулилась рядом.

Утром в школу Юля не пошла, лежала носом к стене.

Отец не входил, патетических речей не произносил.

Жизнь продолжалась… Нужно было проучиться ещё два года — в десятом и неожиданно введённом одиннадцатом классах.

В день окончания школы отец сидел в первом ряду актового зала. Когда она с аттестатом и с дипломом бухгалтера спустилась со сцены, он встал, подошёл к ней, прижал обе руки к груди и чуть не на весь зал сказал:

— Спасибо, доча. Теперь у тебя есть профессия, и начнётся у нас новая жизнь.

Он взял оба документа, положил их в розовую папку и, важный, на ходу закуривая, пошёл из зала. За ужином даже ей налил домашнего вина и произнёс длинную речь — о семейном бизнесе. В конце её сказал:

— Теперь дело за мужем. — Залпом выпил он бокал наливки, налил ещё. — Сам найду тебе работящего парня! Развернёмся! Будешь вести всю бухгалтерию, а твоего мужа налажу кататься в столицу, продавать наши изделия.

Бажен, лишь отец произнёс «теперь дело за мужем», резко проскрежетал стулом и вышел из гостиной.

С Баженом они дрались в детстве, но усталость от работы, рано заменившей ей игры, прекратила раздоры — сил на них и на драки у неё не оставалось.

После конфликта с отцом в восьмом классе Юля замкнулась на матери.

Порой Бажен ловил её в омут своего тяжёлого взгляда. Этот взгляд исходил из глубин глазниц, из глуби веков — мама говорит, Бажен похож на её деда.

Как-то Бажен забежал в дом поесть и застрял на пороге гостиной.

Она стояла на подоконнике, вешала новые занавески. Кольца держала во рту.

Долго Бажен смотрел на неё от двери, а потом осторожными шагами подошёл и положил горячую руку на её голую икру.

— Ты чего? — На его голову посыпались кольца. — Есть хочешь?

Он не ответил, а осторожно снял её с подоконника, поставил перед собой, неловко обнял и больно губами зажал её губы.

Она привычно покорно подчинилась, но длилось это секунду — упёрлась ему в грудь жёсткими руками, оттолкнула:

— Дурак! С ума сошёл!

— Мне надо учиться! — сказал он ей пьяным голосом.

— Может, и надо, да не на мне, дурак!

Когда Бажен, услышав о муже для неё, вышел из гостиной, Юля сжалась, как от удара.

Приглашение на свадьбу принесла мама — женился мамин бывший ученик.

Несколько лет назад мама преподавала в школе биологию. Наверное, и сейчас преподавала бы, если бы отец не запретил.

Старшие классы достались маме неожиданно, а рассыпались над её жизнью огнями: каждый урок — праздник.

Почтительной толпой провожали её ребята домой.

Когда однажды отец у своей калитки увидел наглаженных рослых девятиклассников, может быть, впервые за долгие годы принялся разглядывать мать.

— Смотри-ка, сочная зелень в радужке глаз, ещё роса со стеблей не испарилась… корона из кос цвета поспевшей пшеницы… — Глаза отца блеснули, как вспыхнувшие внезапно угли в прогоревшей печке. Отец кинулся в машину, выдавил до предела газ. Мелкая песчаная пыль душем обдала напомаженных, отутюженных провожатых. Вернулся с новым платьем, под цвет материных волос, и коробкой конфет.

Сквозь сон слышала Юля прерывистый голос отца:

— Чего тебе не хватает? Не гуляю… почти не пью… всё в дом. Твоя жизнь — дом. Брось немедля.

— В середине года? — слабо сопротивляющийся голос матери.

— А что тут такого? По семейным обстоятельствам. Чего тебе не хватает? Не гуляю, — повторял отец одно и то же. — Работаю на семью.

— Эти классы доведу.

— Два года?

— Два года. А там будет видно.

— Ты так говоришь, словно не довольна…

— Я хочу быть молодой.

— Ты хочешь сказать, с ними ты молодая, а со мной старая?

— Я неточно выразилась. С ними я — человек, с тобой — лошадь, и всё.

— Ты хочешь сказать, что я на тебе пашу?

— Именно это я и хочу сказать.

— Но я тоже с утра до ночи пашу.

— Может быть. Языком. Но, кроме того, что я пашу, я хочу быть человеком.

— У тебя есть обязательства. Дети…

— Я исполняю свои обязательства:

— Ты никогда не жаловалась.

— Ты никогда не запрещал мне преподавать.

— И сейчас никто не запрещает, бери младшие классы.

— Почему ты так восстал против старших?

Отец молчал.

— Чего ты боишься? — спросила мать.

— Ты очень красивая женщина.

— И что из этого следует?

— Они молодые и наглые.

Мама засмеялась. Она смеялась еле слышно, боясь разбудить их с Баженом.

— Они молодые, но не наглые. Мне ничего не грозит.

— Грозит мне…

— Я хочу спать. Я думала, ты умный, а ты…

— Какой бы я ни был, — прервал он её, — я требую, чтобы ты бросила старшие классы, работай с маленькими, никто не запрещает. Я знаю, что говорю.

Всё-таки мама довела тех ребят до конца школы.

…И вот один из них женится.

Только вернулся из армии.

— Собирайтесь быстрее, — покрикивает отец. — Не каждый день единственный сын моего Гришани женится! Нельзя опоздать. Смотри-ка, до чего расторопный оказался: с дороги сразу — в мужья!

Под деревьями, под спелыми грушами столы. Протяни руку, тёплый плод — твой, зальёт тебя соком и запахом.

На столах румяные плацинды с тыквой, вертуты, мамалыга… чего только нет.

Жених держит за руку худенькую девочку, другой обнимает рослого парня с пшеничными волосами и каждому входящему в сад говорит:

— Познакомьтесь, это моя жена. Как вы знаете, мы с ней десять лет просидели за одной партой, тогда ещё была десятилетка. А это мой друг из Москвы — Аркадий. Аркаша, познакомься с моей любимой учительницей. Она меня научила любить всё живое. И ещё был любимый учитель. К сожалению, только в десятом классе. Он научил меня понимать жизнь и литературу. А Аркадий меня спас. — Жених снова смотрит на маму, спрашивает её: — Слышали что-нибудь о дедовщине? Деды — это солдаты последнего года. Аркаша сам был «дедом», а отбил меня у них, когда они стали издеваться надо мной. И сказал им: «Кто дотронется до него, будет иметь дело со мной!» Его уважали, он слов на ветер не бросал.

— Да, ладно… что уж такого… Вот у моего деда случай был — в 38-м году, кажется. Мой дед сидел. Это случилось в лагере. Его чуть не убили уголовники — проиграли в карты. А в том же лагере сидел с дедом особенный человек, звали его Давид Мироныч. Невысокий, тощий, вовсе не сильный физически. Так, он вступился за деда. Его все там уважали, даже уголовники. К каждому он умел найти подход…

— Погоди… Давид Мироныч? — удивился жених. — Это он у нас в десятом классе вёл литературу. Это он научил меня ценить любовь и дружбу, видеть, слышать… Он умер прямо на уроке в одном из девятых классов. Ты-то сам видел его?

— Видел. В первый раз — мальчишкой, приезжал с дедом к нему в Москву. Захотел дед на старости лет поговорить с Давидом Миронычем. Шесть часов проговорили. И ночевали у него. А потом, когда учился в Москве, часто встречался с ним.

— Сколько странных совпадений в жизни! — сказал задумчиво жених. — Служили мы с тобой вместе целый год, а о Давиде Мироныче вот когда поговорили. Помянули добрым словом. Теперь ты мне, Аркаша, как родной брат. Правда, папаня?

Гришаня кивает и хлопает Аркадия по плечу.

— За год, пока я дослуживал, Аркаша развернулся в Москве, — объясняет жених гостям. — Бизнесмен. Зовёт и меня делать деньгу. Что с тобой, Аркаша?

Аркадий смотрит на Юлю.

И она смотрит на него.

Только удивление, ничего больше — из глаз в глаза у обоих.

Аркадий знает Давида Мироныча? Аркадий был у Давида Мироныча дома, часто встречался с ним?

Каждый звук сумбурных восклицаний, поздравлений, шуток звенит.

— Здравствуйте, — сквозь звон голос Аркадия.

Аркадий берёт Юлю под руку и ведёт к столу. Усаживает между мамой и отцом. Какое-то время стоит около, а потом садится прямо напротив Юли.

Тосты, перечисление достоинств жениха и невесты, капустник, разыгранный одноклассниками… а перед ней — его глаза, в ушах — звон. Звенят воздух, земля, голоса людей…

— Почему ты ничего не ешь? — спрашивает отец. — Сил не будет.

Сам он ест и пьёт за троих.

Отец любит произносить тосты.

«Преемственность поколений», «у достойных родителей достойные дети», «обязанность — служить семье»… Может, слова и правильные, но они что-то разрушают в Юле, словно свёрла, проникают сквозь праздничный звон внутрь.

Давид Мироныч говорил: в праздники, переливаясь, перекликаясь, звонили колокола…

Словно дуэль сейчас: с одной стороны — отец с напыщенными фразами, с другой — Аркадий с Давидом Миронычем вместе.

«Смотри на меня, Аркадий! — просит Юля. — Останови сверлящее насилие!»

Отец произносит новый тост.

В его голос вторгается мелодия свадебного национального танца, и все смотрят теперь на танцующих.

Но вот заиграли танго.

«Смотри на меня, Аркадий!» — просит Юля снова.

Он смотрит. И встаёт. Обходит стол, оказывается около, так близко, что она чувствует терпкий запах мужского тела.

— Пожалуйста, пойдём со мной!

— Это куда? — спрашивает отец.

Но ему никто не отвечает. Мама кладёт свою руку на руку отца.

«Пойдём» — оказалось всё сразу: и танцевать, и гулять — невесомым облаком парить — в перелесках, у реки, в полях, и просьба остаться с ним навсегда.

Об этом Аркадий сказал так:

— Никогда ничего подобного не чувствовал. Спал, спал и проснулся: всё звенит и слепит кругом. Любить буду до последнего вздоха. Выйди за меня замуж.

Аркадий и Давид Мироныч победили в дуэли с отцом. Нет ни сверлящего голоса, ни гремящего телевизора, есть тропа, по которой они с Аркадием идут вместе.

— Странно, ещё два часа назад я тебя не знал. Хотя вру: я знал, что встречу тебя. Что-то нас с тобой связывает… Глаза у тебя особенные…

— Я училась у Давида Мироныча. Ты и он… — тихо говорит она. — Он умер в моём классе…

— Странно. Те шесть часов, что мы с дедом провели с ним, изменили меня и мою жизнь. Я как бы сверху и людей, и ситуации увидел. Читать пристрастился. Когда приехал учиться в Москву, стал с ним встречаться, — повторил Аркадий ей. — Давид Мироныч руководил моим чтением, рассказывал мне о жизни писателей, читал стихи. Всё свободное время я проводил с ним. Странно, ты и он. Странно… Мы с тобой встретились.

После смерти Давида Мироныча праздника у неё больше не было.

Праздник — сейчас.

Выйдет она за Аркадия замуж, всегда будут с ней Давид Мироныч вместе с Аркадием. И колокольный звон.

Она выйдет замуж на Аркадия.

Но до «замуж» многое случилось.

Бажен шёл за ними сторожкой тенью, а лишь только Аркадий протянул руку — обнять Юлю, прыгнул, как зверь, настигший добычу, впился в её плечи жёсткими пальцами. Погасли звёзды и луна, оборвались живые звуки ночи.

— Нн-не понял, — сказал Аркадий, заикаясь, и попытался снять Баженовы руки с Юлиных плеч. — Ж-жених, что ли?

В эту минуту Бажен выпустил Юлю, развернулся к Аркадию и со всего маху ударил его ногой в пах. Аркадий согнулся.

Юля забарабанила по спине Бажена.

— Дурак, идиот, болван! — кричала она под стук в голове: «уйдёт», «исчезнет».

Но Аркадий разогнулся и сжал ходуном ходящие плечи Бажена.

— Ж-жених? — повернулся к Юле. — Имеет право?

— Брат.

— Брат?! — Аркадий отдёрнул руки от Баженовых плеч. — Имеешь право. Ты решил, обижу. Не обижу, на трон посажу, баловать буду, — говорил Аркадий Бажену ласково, как ребёнку. — Хочешь, поедем в Москву с нами? Сам увидишь. Мне как раз нужен человек. Сделаешь большие деньги.

В тёплом тихом лунном мареве откликнулось эхо: «Сделаешь большие деньги».

Плечи Бажена продолжали дёргаться.

— Ты что так расстроился? Я попросил руки у твоей сестры, я хочу жениться на Юле. Если она согласится, и родители, и ты согласитесь, завтра поедем в Загс. Как положено. Будешь и моим братом. У меня брата нет. Мне сильно не хватает брата. Тебе найдём невесту. Чем плохо, женишься на москвичке.

Бажен повернулся и пошёл. Он шёл медленно, и вспыхивала, и кривилась в лунном свете его спина — рожей знаменитого американского певца, зачем-то наляпанной на модную куртку.

— Что он так расстроился? Ты тоже подумала обо мне плохо? Не бойся меня. Моё слово — твёрдое. Без тебя жизни не будет. С тобой сверну горы. Утром, если ты согласна, приду к твоим родителям — просить твоей руки.

Она не пила вина, а мутились, падали и перекрещивались деревья перелеска, и столбы, и дома вдалеке, и облитое молоком лицо Аркадия двоилось и размывалось.

Он не поцеловал её ни разу и не обнял, а она плавилась в его тепле, как в тепле от печки, перед которой так любила сидеть долгими зимними вечерами.

И в ней снова запульсировала жизнь, как на уроках Давида Мироныча, расширилось пространство внутри, вместило в себя новые, не изведанные чувства.

Она больше не помнила о Бажене. Только бы Аркадий не исчез, шёл бы и шёл всегда рядом.

— Идём, я провожу тебя. Нам надо выспаться.

— Не хочу, — сказала она. — Давай ходить до утра, а утром поженимся.

— Слава богу, согласна! Молчишь, я уж испугался…

— Скажи, как жил Давид Мироныч в Москве? Почему ушёл из дома?

— У него были две смежные небольшие комнаты в общей квартире. Одна перегорожена книжными полками — с пола до потолка. Книг очень много. И под письменным столом — книги. С ним жили жена и её племянница. Жена очень красивая, с длинной косой. В разговоре она участвовала лишь вначале, потом ушла в другую комнату и появилась только к завтраку. Племянница встретилась нам в дверях, когда мы вошли, поздоровалась и мимо нас заспешила вниз по лестнице, больше мы её не видели. Дед с Давидом Миронычем проговорили пол ночи. Я был мальчишкой, а запомнил каждое слово. Несколько раз Давид Мироныч обращался ко мне — что читаю, с кем дружу, чем люблю заниматься. О его семейной жизни ничего не знаю — в ту ночь меня это совсем не интересовало. Не знаю, хорошо ему жилось или нет, — повторил Аркадий другими словами, — но напряжение почувствовал; уж очень быстро жена к себе ушла, уж очень ретиво племянница скакала по ступенькам.

Так Юля и думала: сбежал от женщин. А причины не важны. Толстой тоже ушёл из-за жены. Давид Мироныч сказал: «Не понимали они с женой друг друга, на всё смотрели по-разному». Вот и ответ.

— Не знаю, — повторил Аркадий. — Я больше никогда с ними не виделся. Мы с Давидом Миронычем встречались в библиотеке в двух шагах от его дома. — Аркадий осторожно коснулся пальцами её щеки, отдёрнул руку. — Ты есть, — сказал тихо. Не отрываясь, долго смотрел на неё. Наконец отвёл взгляд, заговорил озабоченно: — Мне кажется, тебе обязательно нужно отдохнуть. У нас куча дел на один день: выбрать белое платье, пойти в Загс, устроить свадьбу, купить тебе билет в Москву на завтра…

— Я не хочу домой, — повторила Юля.

Она не была капризна. Она была послушна и покорна с рождения и сама не могла понять, что с ней.

Идти домой надо. Вещи пересмотреть: что взять с собой…

— Почему не хочешь? Думаешь, ругать будут?

Глаза у Аркадия — странные: никак не оторвёшься, смотрела бы и смотрела в них.

— Вряд ли родители обидят тебя. Чего ты боишься?

Она повернулась и пошла к селу.

И в прохладном августовском вечере за ней шло его тепло.

Всё громче слышались песни и крики — свадьба ещё гуляла.

— Хочешь к ним? — спросил Аркадий, когда поравнялись с домом жениха.

Она же прошла сразу к своему, поднялась на крыльцо.

В гостиной горел свет — все лампы.

— Твои не спят. Я иду с тобой. Лучше сегодня поговорить с ними.

— Нет, сначала я сама…

Сейчас их глаза — на одном уровне, и венцом стоят над спокойным лбом пшеничные волосы, цветом похожие на мамины. И глаза — пшеничные, отражают лампочки гостиной.

— Иди первая, спроси, можно мне зайти?

— Ты все дела делаешь так?

— Как «так»?

— В ту же секунду.

— Только так. Не сделаешь сразу, не сделаешь никогда.

— Хорошо, идём.

Это не она. Она не чувствует себя, своего тела, своих тяжёлых кос на спине. Она бесплотна. Есть только его лицо, с промытыми светом глазами, пульсация внутри и колокольный звон в ушах.

Перехода с улицы в дом по крыльцу, через сени не заметила. Сразу — стол под оранжевым абажуром и облитые оранжевым светом родители.

— Здравствуйте! — голос Аркадия из-за спины. — Я пришёл просить руки вашей дочери. Я люблю её.

Отец встал.

— Два часа? — спросил насмешливо.

— Что — «два часа»?

— Любите два часа? Вы только что познакомились.

Отец шагнул к ним. Сейчас ударит! Юля подняла руки в защиту.

А Аркадий вышел из-под её защиты. Сразу замёрзла спина.

— Люблю всю жизнь. Иногда два часа — вся жизнь. Я не пью, не курю, не дерусь. У меня — бизнес. Юля станет хозяйкой моей жизни. Не обижу. Освобожу от всех забот.

— Какой бизнес? Чем занимаетесь? — спросил отец.

— Вначале очень дёшево закупали на таможне электронику из Китая и Южной Кореи: музыкальные центры и детские музыкальные игрушки, видеомагнитофоны. Создали целую сеть торговых точек. Из Турции брали тряпки, фрукты. Сильно расширились. Но мне это не нравится. Хочу наладить в России честное производство — Россия что-то сама создаёт, Россия продаёт, Россия обогащается! Уговариваю компаньонов…

— Мясо-молоко, изделия из шерсти, алкоголь, табак, фрукты, шапки из каракуля, одеяла и прочее интересуют?

Аркадий несколько удивлённо посмотрел на будущего тестя и пожал плечами.

— Интересуют.

— Какой процент пойдёт мне?

— Продаёшь дочь? — раздался тихий голос мамы.

Юля повернулась к ней, сейчас скажет маме — «Не бойся, новая жизнь не сможет разлучить нас, ты поедешь с нами, и мы всегда будем вместе!». Но между нею и мамой растеклась растерянность, что стояла в маминых глазах. Мама бежит от неё взглядом.

С мамой — разлука?! — дошло лишь сейчас.

— Я не продаю свою дочь. Я ищу способ встречаться с ней часто.

— Значит, вы разрешаете Юле выйти за меня замуж?

— Кто сказал, что я разрешаю? — закричал отец, как кричал в минуты гнева, и дым — лохмотьями повалил из его рта. — Кто сказал, что разрешаю? — повторил. — Я носил её на руках, я заплетал ей косы, сидел над ней ночами, когда она болела, научил её работать. Как я без неё? Ты подумал? Пришёл, увидел, отнял. Ты — мой враг, — распалялся отец. — Не отдам!

— Отдашь! — Мать встала, и Аркадий увидел её. Заморгал, будто ему бросили песок в глаза.

— Королева! — выдохнул он.

В льющемся до полу золотистом платье, с тугими косами вокруг головы — короной…

— Это ещё что?! — заорал отец.

Когда мама успела переодеться? На свадьбе она была в скромном строгом костюме!

Да мама раньше неё поняла, что с ней случилось, и приготовилась к встрече. Мама празднует начало её, Юлиной, новой жизни. Вот она говорит Аркадию:

— Вы выполните мою просьбу, правда? Как я поняла, вы пытаетесь заработать деньги для восстановления промышленности в России. Много работаете. Но мне очень не хочется, чтобы моя дочь стала для вас лишь работницей, как для него, — мать кивнула в сторону отца. — Пожалуйста, помогите ей поступить в институт, ей надо учиться. Пусть у неё будет профессия, пусть она проживёт свою жизнь, а не вашу. Она — ребёнок, только кончила школу. Вы должны позаботиться о ней. — Мать говорила, чётко разделяя каждое слово, как ученикам втолковывала.

— Юля готова поступить в этом году? В какой институт она хочет пойти? — спросил Аркадий.

Она же всё ещё смотрела онемело на мать — мама с нею прощается!

— Юленька, кем ты хочешь быть? — спросил Аркадий.

— Учительницей, как мама, как Давид Мироныч, — тихо отвечает Юля и подходит к маме и прижимается щекой к щеке. — Не надо, пожалуйста. Ты зря это. Мы ведь с тобой не расстаёмся, нет, правда? — шепчет она.

— Учительницей какого предмета? — спрашивает Аркадий.

— Литературы, — говорит машинально.

И с удивлением смотрит на Аркадия: мама и Аркадий — друг против друга, и она должна вот сейчас выбрать?

— У одного моего клиента дочь готовится поступать на филфак МГУ, — говорит Аркадия, — так, она два года занималась с частными учителями. Ты тоже два года готовилась?

— Нет, она не готовилась, она работала. — Мать смотрит на отца.

— Ты хочешь попробовать поступить без подготовки? — спрашивает Юлю Аркадий. — Шансов мало, но попробовать можно.

Мама и Аркадий — друг против друга.

— Нет, — говорит Юля, глядя на маму. — Я не могу подвести Давида Мироныча, я должна хорошо подготовиться.

— Я найму Юле учителей, — спешит сказать Аркадий маме. — Обещаю, сделаю всё, чтобы на будущий год она поступила!

У Юли совсем ослабли ноги. Без сил она плюхается на стул. Только сейчас осознала: она уезжает из этого дома навсегда, она расстаётся с мамой, она уходит в неизвестную жизнь.

— Когда вы хотите справить свадьбу? — спрашивает мама.

— Завтра.

— Завтра?! — снова кричит отец. — Это где видано, чтобы пороть горячку в таком деле?

— Видите ли… — Аркадий спокойно выдерживает бешеный взгляд отца. — Без Юли не уеду, мне без неё жизни нет. Точка. Сами подумайте, чего выжидать? Каких перемен? Перемен в чувствах не будет. А по-вашему что надо делать: летать туда обратно? Письма писать? Звонить по сто раз в день? Я и так ей все слова, что копил целую жизнь, каждый день буду говорить. И по одному, и все сразу. Я не бабник, не разменивался, никого у меня не было до Юли, никого не может быть. Только Юля.

— С ума сошли, замуж через несколько часов после знакомства?!

— А мы? — тихо спросила мама.

— Что «мы»? — Но отец замолчал.

— У меня есть моё свадебное платье. Стол соберу, еды хватит, всё же — своё: и мясо, и овощи! — Мама смотрит в тёмное окно, возле которого растёт не видная сейчас сирень.

— Нет! Не отдам! — Отец схватил Аркадия за борта куртки. — Ты… отнимаешь моё! Ты — вор. Я создал. Я поднял на ноги. Я заплетал ей косы, я носил её на руках. Я не спал ночами, когда она болела, — повторял он, как заигранная пластинка.

— Хватит, прекрати комедию, — остановила его мать. — Ты заставлял её работать до изнеможения, ты не давал ей читать книжки и заниматься любимой литературой, отравил самые счастливые два года в школе. Лошадь она для тебя, как и я. Полно. Ищи свой выход. Дай девочке её судьбу! — Мать горько усмехнулась. — И так неизвестно, сколько ей будет отпущено счастья. — Повернулась к Аркадию. — Выучи её, сынок, не бери грех на душу.

На Юлю она не смотрит.

— Я хозяин в доме. И я решаю, что делать! — кричит отец.

— Благословишь, уйду, как положено, по-доброму. Не благословишь, уйду без благословения.

Сказала и удивилась: она ли произнесла эти слова? Как она могла произнести их?! Она вообще неразговорчива, работает и всё. И мыслей у неё немного. О погоде подумает — дождь прибьёт клубнику, о шве, которым лучше прострочить пододеяльник… Зазвучит иной раз голос Давида Мироныча вопросом, фразой и замолкнет. Странно, словно не было Давида Мироныча в её жизни. Не человек она, трава, ягнёнок… — ничто не огорчает, ничто не беспокоит. Приглашали её мальчишки — в кино сходить, на танцы, она не хотела. Домой скорее надо, работать надо — вот и все мысли. А тут — пшеничный принц. И, как неизведанные чувства, откуда-то явились чужие слова. Не чужие. Не откуда-то. Давид Мироныч был, и ни на минуту не прекращался процесс изменения её под его воздействием. Просто процесс этот был подспудный. Появился Аркадий, и на свет выбираются произошедшие с ней изменения. С удивлением знакомится Юля с ними.

— Ты чего мелешь — «без благословения»? Порядка не знаешь. Не будет счастья без благословения. И, если прокляну, не будет счастья.

— Договорился! — охнула мама.

Но отец и сам испугался. Быстро пошёл к буфету, достал водку, разлил по рюмкам — подал Аркадию, поставил на стол себе. Достал красное домашнее вино, разлил по бокалам — подал женщинам.

— Выходи, коли так приспичило. Благословляю, — сказал сухо и залпом выпил. — Ишь, «уйду без благословения»! Ha-ко тебе, дожил. Есть тебе благословение, живи. А ты не разврати её, парень, пусть работает, работа никого ещё не губила, лень губит человека, безделье губит. Небось, сам знаешь, сколько по свету гуляет бездельников? Давай, мать, закуску, благословлять значит благословлять, а ты, зятёк, садись-ка за стол. Какими словами таких, как ты, теперь величают? Бизнесмен, новый русский? Так, что ли? «Новый русский»! А куда старых русских рассовали, по свалкам, да? Садись-ка, не чинись.

— Спасибо. Мы же выпили, а теперь я хотел бы уйти.

— Вижу, шибко деловой.

— Да нет же. Сейчас очень поздно, смотрите, Юленька без сил. Завтра ей предстоит долгий день, поспать надо.

В эту минуту вошёл Бажен. Скользнул взглядом по пустым рюмкам и бокалам, ничего не сказал, выдвинув голову вперёд, пошёл к своей комнате.

— Стой-ка, сынок, — позвал его отец. — Выпей с нами, пожелай молодым счастья, поздравь сестру-то, замуж выдаём.

Бажен остановился. Стоял набычившись, ни на кого не глядя, спиной к отцу, пока тот говорил. А на последнем слове чуть не бегом бросился к своей двери и исчез за ней.

Юля опустилась на стул.

— Вот видишь, как ты расстроила нас всех! — сказал отец.

Юля сцепила пальцы, ноги переплела, застыла в неподвижности — никакая сила не высвободит её к жизни.

— Мы ещё с ним подружимся! — Аркадий подошёл к Юле. — Ты что так побледнела? Ты что так испугалась? — Осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по её косе. — Ложись скорее, Юленька, поспи, и все страхи уйдут со сном.

— Я хочу гулять всю ночь! — пролепетала Юля.

— Что за глупости?! — рассердился отец. — Последнюю ночь проведёшь дома. Точка. Я тебе, бизнесмен, завтра помогу обойти закон. Знаешь, небось: три месяца испытательный срок, не прошла любовь, женитесь, пожалуйста. Наше село — большое, и порядки в нашем Загсе — городские: жди три месяца! Директриса любит «Опиум». Это такие духи. Махну на рассвете в город. За «Опиум» пометит заявление тремя месяцами раньше.

— Юля, скажи, чего ты так боишься? — тревожно спрашивает Аркадий. — Замуж выходить? Или ещё причина есть? Ты как каменная стала. Скажи! Я помогу тебе!

Наконец впервые за вечер мама смотрит на Юлю, и под её взглядом Юля возвращается к жизни. Первое живое чувство — голод. Она не обедала, ждала застолья — вкусно поесть, а встретилась с Аркадием и ни к чему не притронулась. Не успела подумать о еде, а мама уже несёт ей блюдо с фруктами и тарелку с кукурузными лепёшками.

— Ты голодная, наверное, — говорит мама. — Пойду, подогрею чай. — А сама продолжает стоять и смотрит на Юлю. — Ешь, пожалуйста, доченька, а я тебе спою твою любимую «Ёлочку». Маленькая, ты не ела и не засыпала без неё.

В лесу родилась ёлочка,

В лесу она росла…

Настолько неожиданно звучит эта детская песенка, что отец и Аркадий удивлённо смотрят на маму. А Юля вдруг расслабляется — как в детстве, простая эта песенка смазывает кровоточащие раны, тушит страх.

И Юля берёт абрикос, жуёт.

Мама обрывает песню и спрашивает Аркадия, не сводящего с неё восхищённого взгляда:

— Вы не отужинаете с нами? Пожалуйста!

— Спасибо, — тихо говорит Аркадий. — Мне никто никогда не пел детских песенок. Я лучше пойду. Застолье затянется, а так Юленька перекусит и — спать. Она без сил, — повторяет он.

И осталось в гостиной всё, как было до появления здесь Аркадия. Размазанный по стене, сияющий глянцем гостеприимный буфет, приглашающий в каждую из своих потайных ниш, притворённых дверцами, пахнущих или ванилью, или бродящим мёдом. По полу — серо-песочный, с оранжевыми, розовыми, сиреневыми цветами ковёр, вытканный Юлей и матерью. Просторный стол, за которым умещалось и двенадцать человек, а сейчас сидело трое: набухший сердитой краснотой отец, выглядывающая бледным испугом из нарядного платья мама и она, Юля. Стояли торжественные, с высокими резными спинками, стулья вокруг стола. Глядели на неё с этажерки чучела зверушек и птиц — экспонаты маминых уроков. Отражал горящие огни помолвки метровый экран телевизора. Напротив телевизора — диван и два кресла. А ещё музыкальная аппаратура Бажена, которую он включал, как только предоставлялась возможность, кресло в углу, журнальный столик и торшер в нарядной юбке из бахромы — обособленное уединение: читай газеты, листай журналы. И, наконец, выделанная под кирпич, холодная сейчас печка с закрытой дверцей. По стенам — картины отца. И над всем их нарядным богатством стелется дым от незатухающей сигареты отца.

Всё как ежедневно — в течение её семнадцати лет.

Гостиная — самая жилая комната. Мама настояла на том, чтобы она не была на запоре — у всех в селе отпирается только для гостей. Настояла мама и на том, чтобы у каждого была своя комната и два душа в доме.

То состояние невесомости, что с минуты их встречи с Аркадием заставляло её плыть в воздухе, как облако в небе, исчезло с появлением Бажена — её тело саднит страхом.

— Иди, доченька, ложись. Судя по всему, у тебя завтра самый тяжёлый и самый долгий день в жизни.

— Мне нужно собрать вещи.

— Не нужно. Я сама соберу тебе сумку. Но думаю: твои вещи тебе не понадобятся, Аркадий не захочет брать что-то из прошлой жизни, купит тебе городскую одежду.

Отец стукнул со всей силы по столу.

— Ты знаешь, что это такое — отдавать дочь чужому мужику? Все мужики — пакостники. Не хочу. Нет моего согласия! — Он налил себе ещё рюмку, выпил залпом и закричал: — Ты это устроила! Твои штучки. Ученик женится! На чёрта идти к нему?

Мама усмехнулась:

— Кажется, жених не только мой ученик, но ещё и единственный сын твоего Гришани. Как бы ты не пошёл? Кроме того, там было всё село!

Отец налил ещё рюмку. Он обмяк и сидел, уронив голову на грудь.

— Давайте спать, — сказала мама. — Мы ничего не можем изменить, а выспаться нужно.

Юля встала и пошла к себе.

Ни слова не сказала ей мама против брака. Она не плачет, не просит остаться. И только сейчас Юля осознаёт то, что мама сказала ей несколько дней назад: «Беги, Юша, отсюда как можно скорее. Поступи в университет. Выбери себе хорошую профессию».

Выходит, она мамину просьбу выполняет — бежит отсюда.

Юля не смогла даже переодеться в ночную рубашку, не говоря уж о том, чтобы принять душ, так и нырнула под одеяло в трусах и лифчике. Жалость к матери протекла слезами: «Как она тут без меня?»

Они с мамой расставались только на часы занятий. Вместе работали, вместе ходили в магазин и готовили еду. Как же она без мамы?

Вот они собирают яблоки. У всех один бок — красный, другой — зелёный, словно кто раскрасил каждое по отдельности, чтобы получились одинаковые. К яблоку тянут механическую «руку» на длинной палке, поймали, хруп, отстегнули, аккуратно положили в корзину. За следующим тянется «рука».

Пять, семь корзин… а яблок в саду всё ещё много, и нужно скорее снять все, чтобы не попадали.

Один кусочек откусить… вот яблоко, совсем близко к лицу. Юля тянется к нему губами, а оно уплывает. Запах щекочет ноздри. Маленький кусочек откусить, и хлынет сок внутрь, омоет.

Между дразнящим яблоком, слепящим солнцем, небом и ею — тяжёлая туча, набухла не водой — спрессованными камнями. Валится на Юлю. И небо — следом… Почему и оно твёрдое? Не небо, это плита, придавившая её бабушку на кладбище. Рот замуровали. Нечем дышать. Не вздохнуть. Глухой голос:

— Люблю… Не отдам никому.

Вместо запаха яблок — запахи лошади, бензина, сигарет «Прима». Горячая плоть рвётся в неё — пытается пробиться через трусы.

Не хочу! Нет!

С неизвестно откуда явившейся, неимоверной силой оттолкнула горящий рот, высвободила губы, крикнула: «Мама!», ощущая натянутую с ней пуповину.

В безвоздушье острая боль в нижней губе — за крик «мама». Вкус крови.

И — яркий свет.

И бессонные глаза матери.

Цвет один — красный: лицо Бажена, его плоть, лицо мамы и кровь из губы на Юлиной ладони.

Бажен моргает слезами. Натягивает штаны.

Юля садится и пытается вдохнуть воздух. Но воздух, цедящийся в неё по капле, никак не выводит из удушья и не помогает утишить дрожь.

Мама кидается к ней, прижимает к своей груди, собой закрывая от Бажена, обхватывает обеими руками её голую спину, гладит. Руки у неё — шершавые, горячие, чуть подрагивают, в такт её дрожи.

Когда Бажен выходит, чуть стукнув дверью, мама мочит полотенце в воде из графина, смывает кровь с Юлиной губы, с ладони, помогает раздеться, надеть ночную рубашку, укладывает, укрывает одеялом и ложится рядом.

Губа больше не кровоточит, хотя сильно раздулась.

Юля жмётся к маме.

Только её мама пахнет цветами, ветром, солнцем — ни от кого никогда не исходит такой запах. Он щекочет ноздри и глаза, он проникает внутрь, расправляя придавленные Баженом грудь и живот, он прополаскивает её и выплёскивается из неё слезами.

На уроках мама любила рассказывать о растениях и животных, дома же — молчалива, как зверушка. Но она в себя вбирает вздорную энергию отца и Юлины обиды. Мама — Юлино богатство, её дом, её жизнь.

Приснилась мама. Несёт её на руках, сажает на качели между яблонями.

Ветер мотает Юлю — взад-вперёд. Яблоки, груши летают в небе. Встаёт солнце.

И просыпается Юля в его луче.

— Вставай, доченька!

Мама смотрит на неё. Чернота под глазами, бледные губы, с чуть синеватым оттенком. В руках — свёрток. Из бумаги высвобождается платье. Лёгкая ткань в складках до пола. Крылья вместо рукавов.

Секунду Юля просто любуется платьем — не понимая.

Она же сегодня выходит замуж!

«Спал, спал и проснулся…»

И она… спала, спала и проснулась.

Давид Мироныч прислал ей Аркадия.

«Состоится или не состоится жизнь…»

Осторожно Юля проводит по груди — узкое пространство, а кажется, рук не хватит, чтобы удержать возникшие в нём чувства. Аркадий знает то, что пытался объяснить ей Давид Мироныч?

«Суть не в том — что, а в том — как… — голос Давида Мироныча. — Красивые слова убьют. А вот как у Ахматовой:

Угадаешь ты её не сразу,

Жуткую и тёмную заразу,

Ту, что люди нежно называют,

От которой люди умирают.

Первый признак — странное веселье,

Словно ты пила хмельное зелье.

А потом печаль, печаль такая,

Что нельзя вздохнуть изнемогая…»

Снова льются слёзы — так много в ней сейчас незнакомого, и Так сложно оно, не разобраться. Щиплет губу.

— Мама, что со мной? Объясни! Я не хочу без тебя, поедем с нами!

Мама кладёт платье и выходит из комнаты.

Из солнечных бликов — лицо Аркадия.

Юля прижимает руки к груди и смотрит в его глаза.

— Говори, — просит она.

И он говорит: «…Ничего подобного не чувствовал… всё звенит и слепит кругом…»

Папа и мама — муж и жена. Целый день мама работает, отец командует и суетится. Что радостного есть у них?

А если и у них с Аркадием не получится радости? Значит, тоже не состоится жизнь?

Наверняка отец считает: его жизнь состоялась.

У них с Аркадием всё будет по-другому.

В доме — тихо.

Мама у неё невесомая, ходит и делает всё бесшумно, и Бажен — в неё, бесшумный. Отец же — с тяжёлой поступью: и, как в ванную идёт, и как по гостиной передвигается, слышно. Слон. Спит ещё? Ушёл?

Саднит губу.

«Не отдам никому…»

Разве может брат так любить сестру?

А если он и не брат вовсе? Совсем не похож ни на отца, ни на мать, ни на неё. Мама говорит, пошёл в деда. В деда или в кого ещё? Не их кровь. Далёкая кровь. Кто такой Бажен?

Бог создал Адама и Еву. Они родили детей. А что дальше? Как появились следующие дети? Других людей не было. Человечество родилось из любви брата и сестры… или из любви матери и сына, отца и дочери… Все люди — родственники. Бог разрешил? Разрешил кровосмешение?

Месяц назад Бажен с разгона тормозит у дома на мотоцикле.

— Садись, прокачу, — приглашает её.

— Боюсь, — говорит она, а сама с завистью смотрит на брата.

— Чего боишься? Асфальт же: ни ямки! — уговаривает её Бажен. А когда она садится позади него, приказывает: — Обхвати меня руками и крепко держись!

И они несутся.

Куртка — кожаная. Сейчас руки соскользнут, и Юлю сбросит с мотоцикла.

— Останови! — кричит она. — Не могу держаться.

Он тормозит резко. Со всего маха она утыкается головой в его тугую скользкую спину. Начинает ныть шея.

— Сунь руки в мои карманы! — говорит Бажен.

— Я хочу домой. Я боюсь.

Он послушно мчит её домой.

Сейчас на губах — та пыль, тот резкий горячий воздух осени, тот разгорячённый Бажен. Он только начал тогда бриться. К вечеру волоски повылезли, ощетинились над верхней губой, и на них — мелкие капли пота в вечернем солнце.

— Пора вставать, — голос матери. Юля открывает глаза. — Отец договорился на двенадцать. Уже почти одиннадцать. Аркадий взял билеты в Москву на девять вечера. Я в Загс не пойду, приготовлю стол. Лепёшек и пирогов уже напекла, закуски уже на блюдах, в духовке — поросята, через пару часов всё будет готово. Твоя свидетельница — Неля. Она сейчас собирает ребят, прибежит в 11.30. Пойду посмотрю, не горят ли поросята?

— Не уходи, мама, я посмотрю на тебя, я не хочу, мама, без тебя. Что со мной, мама, скажи! Щекочет смех, так бы и смеялась без остановки. И плакать хочется, начну, не остановлюсь. Видишь, ветка в окне, фотография на стене… это он смотрит… отовсюду.

Мама садится на край кровати. Губы — бледные. И зрачки — бледные. Под глазами — чернота.

— Ты плакала, мама, всю ночь?

— Конечно, он смотрит отовсюду. — Мама улыбнулась. — Может, не вовремя, не надо бы сбивать твоё настроение, но хочу дать совет: не будь рабой, не смотри снизу вверх на мужчину. Ты тоже человек, не второй сорт. Не проморгай свою жизнь. Что не нравится, говори, не живи молчком. Мужчина не будет уважать, если ты сама подставишь ему свой хребет — стегать. Опустишь голову, будет погонять. Распрямись сразу, с первой минуты.

Юля села.

— Почему же ты, мама, не распрямишься? — спросила тихо. — Почему же ты уступила? Тебя так любили ребята!

— Я не уступила. Из школы ушла не из-за отца. Захотела быть только с тобой. Я знала, мы с тобой долго вместе не будем. А я тебе была нужна. Я сама распорядилась своей жизнью. А отец делает то, что говорю я. Только говорю я наедине. Вчера не было времени разыграть пьесу по нотам, потому я и полезла на рожон при всех.

— Ты училась музыке?

— Училась. Мы жили в городе, и я параллельно занималась в обычной школе, и в музыкальной.

— Почему бросила?

— Не бросила, я закончила обе школы.

— А почему ты уехала в село?

— Полюбила. Так полюбила, что не осталось прошлой жизни, сожгла дотла.

— Стоило это делать?

Мама пожала плечами.

— Другого не полюбила бы.

— Ты не разочаровалась? — по-другому спросила Юля о том же.

— Редко бывает, когда через двадцать лет человек чувствует так же, как в первый час встречи.

— Разочаровалась. Не таким оказался, каким увиделся вначале, да?

Мама встала и пошла к двери.

— Что будем делать, если поросята сгорят?

ВТОРАЯ ГЛАВА

Бажен так и не появился до её отъезда. Она летит в Москву, и неизвестно, когда в следующий раз увидит Бажена.

В самолёте летит первый раз. Первый раз рядом чужой мужчина.

Не чужой, муж.

Аркадий сидит вполоборота к ней, робко держит её за руку.

— У нас с тобой две небольшие комнаты, кухня — небольшая, но, думаю, пока нам хватит места. — Голос его чуть рвётся. — Когда я был маленький, мы жили шесть человек в одной комнате. И вот родители получили квартиру, сразу три комнаты, нам с бабушкой выделили отдельную. А я вошёл в неё и озираюсь — где же мама с папой и другая бабушка с дедушкой лягут? Смешно. А сейчас один — в двух комнатах не умещаюсь. Да ещё на работе несколько кабинетов.

— Ты говорил, тебе нужна помощь. У меня есть профессия, в школе я получила диплом бухгалтера. Это поможет тебе?

— Ты — бухгалтер? — удивился он. — И ты хочешь помочь мне?

Кресло — глубокое, а она сидит на краешке. Она кивает Аркадию.

— Финансовым отделом в компании заведует Игорь, он — директор. На нашего бухгалтера не жалуется, но, чувствую, не всё с этой дамой благополучно. И мне она, мягко говоря, очень не нравится. Я давно хотел расстаться с ней. Как странно, ты — бухгалтер… — Голос Аркадия вибрирует, и Юле передаётся эта вибрация.

«В радости и в горе… — говорила женщина в Загсе. — …Помогать друг другу… поддерживать друг друга… уважать друг друга…»

— Подожди-ка, а когда же ты будешь готовиться к экзаменам? Это не только час-два в день с учителем, это десятки книг по литературе и истории. Я никак не могу принять твоей жертвы!

— Я очень хочу сама зарабатывать, сама что-то значить, ты это понимаешь?

— Хорошо понимаю, но ты будешь делать это всю жизнь! Сейчас главное — выучиться, мама права.

— Мама не права, потому что я совсем не знаю, чего хочу.

— Ты же хочешь быть учительницей.

— Да, но что-то мешает мне сразу принять это решение. Таким учителем, каким был Давид Мироныч, я никогда не смогу быть, а лепетать чушь… сам подумай. Мне нужно время.

— Уверен, ты будешь очень хорошим учителем.

— Пожалуйста, разреши поработать с тобой, это очень важно для меня. Что я видела, что знаю? Нужно время — разобраться.

— Конечно, в случайный вуз поступать не надо бы. Но, пожалуйста, поговори сначала с мамой. Когда определишься, скажешь мне.

— Я определилась. Сначала хочу поработать. А если одновременно смогу помочь тебе, буду рада.

Он сжал её руку, а потом осторожно поднёс к губам и поцеловал.

У неё есть муж. Теперь это её семья.

Он сидит рядом.

…Угадаешь ты её не сразу,

Жуткую и тёмную заразу,

Ту, что люди нежно называют,

От которой люди умирают…

Исподтишка Юля косится на Аркадия — он смотрит перед собой. Что видит? О чем думает? Она боится пошевелиться.

Он совсем другой, чем отец. Думает о ней — что хочет она.

Лицо отца набухло раздражением. Прорезались морщины вокруг рта. «Зачем тебе преподавать?» — звучит его сердитый голос.

И тут же Аркадий возражает: «Уверен, ты будешь очень хорошим учителем».

Дуэль отца и Аркадия продолжается.

«Пойдёшь учиться на бухгалтера!» — приказывает отец.

«Решает глава дома, как строить в семье жизнь!»

Почему прошлая жизнь опять втягивает её в себя? Или так прощается с ней? Или так переливается в новую, чтобы что-то объяснить ей?

Завтрак в воскресный день. Отец — в вышитой сорочке. Мама, в разлетающемся светлом платье, выкладывает из большой сковороды на тарелки кукурузные оладьи, говорит:

— Предлагаю поехать в город. Детей покатаем на карусели и Чёртовом колесе, сходим в театр. Я слышала, идёт очень хороший спектакль — «Алиса в Стране чудес». Пообедаем у моих родителей.

— Мне нужны коробки с яблоками сегодня вечером, завтра они уедут в Москву, — с полным ртом говорит отец. — Ещё с ними надо отправить копчёных кур, я обещал.

— Шесть часов, не меньше, возьмёт коптёжка и упаковка, а нам нужна передышка, мы с Юшей устали!

— Посчитай, сколько мы потеряем денег! Гришаня уезжает на рассвете. К ночи должен докатить до границы, его кореш дежурит завтра с ночи!

Мама уходит на кухню.

Аркадий смотрит перед собой, не видя. Она тоже словно застыла. Ощущает то место на руке, которое он поцеловал, и губы — к ним под «горько» на свадьбе он прижался своими. Два очага связи с ним телесной. А когда произносились красивые тосты и отец наказывал уважать главу семьи и трудиться для семьи в поте лица, от Аркадия, сидевшего слева, волнами шли строчки:

…Первый признак — странное веселье,

Словно ты пила хмельное зелье.

А потом печаль, печаль такая,

Что нельзя вздохнуть изнемогая…

Над ними раскинул руки Давид Мироныч, собирая их в одно целое.

— Прости, я не сразу отвечаю тебе. Сгоряча обрадовался. Но ведь ты только курсы кончила, а в фирме бухгалтер — самый главный человек. Любой недочёт может стоить нам больших денег. Прежде всего я должен поговорить с Игорем. Если он возьмёт тебя в ученицы, если захочет пока выполнять многое за тебя, попробуем. В любом случае тебе спасибо за желание помочь. Ты здорово выручишь меня. — Аркадий снова целует её руку. — Мне кажется, ты сильно устала? Может быть, поспишь? — Он нажимает кнопку, и спинка кресла откидывается. — Закрой глаза.

Она хочет помочь Аркадию. Она хочет работать.

Бажен в Новый год подарил ей зеркало. Она держит его и боится поднять глаза на брата — у неё нет для него подарка, потому что нет своих денег. И родителям тоже ничего подарить она не может.

— Видишь, доча, брат хочет, чтобы ты сама знала, какая ты у нас красивая, чтобы почаще смотрела на себя, любовалась собой! Молчит наш молчун, молчит, а — соображает! А мы с мамой дарим тебе шёлковую блузку. — Отец разворачивает свёрток. — Надень, доча, Новый год нужно встречать в новом.

Цветы на блузке — с ковров, которые они ткут с мамой, и — с лугов их села.

Запахи травы и цветов щекочут в носу. Облака плывут прямо по лугу, и цветы словно плывут в них: сиреневые, оранжевые, зелёные… И мама, в своём разлетающемся платье, словно плывёт по лугу. И от зеркала Бажена — блики…

— Просыпайся, Юленька, идём на посадку. Через тридцать минут мы — дома: «Тойота» Митяя домчит нас быстро. — Аркадий пристёгивает её и свои ремни.

— Привет, старик, — оглядев её сверху донизу, говорит Митяй. — Поздравляю с заморской царевной и семейным очагом. Давно пора.

Митяй — такой же высокий, как Аркадий, как отец, как Бажен. Такой же широкоплечий. Только лицо у Митяя — рассыпанное. Вроде он глядит на тебя, а вовсе и не глядит: тут же взгляд уплывает, и Митяй уже глядит на что-то другое — на проходящую мимо девушку, на коляску, на лоток с мороженым.

— А где мой чемодан? — спрашивает Юля, когда они подходят к выходу на улицу.

— Я не взял твоих вещей, Юленька. Завтра с утра купим всё необходимое. Новая жизнь — новые вещи. Я только вот это взял. — Он достаёт из своей сумки Баженово зеркало. — Подумал, будет тебе память о доме. Взял и свадебное платье. Пусть дома висит.

А как же без белья?

Но Юля не спрашивает, проходит вместе с Аркадием в проём разъехавшихся перед ними дверей. Аркадий знает, что делать. А ей бы устоять на ногах — они подгибаются от слабости и страха: через полчаса она и Аркадий останутся навсегда вдвоём в одном доме!

Она привыкла быть послушной. А сейчас и вовсе её нет — себя не ощущает.

Несмотря на поздний вечер, на площади — суматошно. Машины подъезжают, выгружают людей, отъезжают. Кто-то куда-то бежит, кто-то что-то кричит, кто-то с трудом волочёт чемоданы, сумки.

Митяй подходит к аккуратной бордовой машине, распахивает перед ними дверцу:

— Милости прошу, господа-молодожёны. Ещё немножко потерпеть, и дорвётесь до…

— Стоп, Митяй! Попридержи язык.

— Молчу, босс, нем, как рыба, никаких намёков больше не будет…

Летят навстречу огни фар, мигают красные огни машин, обгоняемых Митяем, дома с обеих сторон закрывают небо — припаяны друг к другу. Аркадий словно задержал дыхание. Фоном (это слово любил Давид Мироныч) — поток слов: Митяй сообщает, с кем он встречался, пока Аркадия не было, кто звонил.

— Спасибо, Митяй, — хрипло говорит Аркадий, распахивая дверцу машины. — Позвоню.

Митяй на бешеной скорости отъезжает, а Аркадий закидывает за плечо сумку и берёт Юлю на руки. Вносит в дом, поднимается с ней по лестнице, вносит в квартиру — в незнакомые запахи, осторожно ставит её на пол, сбрасывает с плеча сумку, зажигает свет в прихожей. И этот свет проявляет запах пыли и мужского одиночества.

Аркадий чуть склонился к её лицу, руки беспомощно повисли вдоль тела. И она стоит перед ним. Между ними совсем нет расстояния. Его пульс — её пульс.

Но вот руки его осторожно касаются её кос, её плеч. Никто никогда не гладил её щёк, её губ.

Она выходит замуж.

Когда она проснулась, Аркадия в комнате не было. С удивлением ощутила своё новое тело. И — внутри так много незнакомых ощущений, словно в себя она вобрала целую человеческую жизнь, совсем не похожую на её, — мужскую. Теперь предстоит потратить всё отпущенное Богом время на то, чтобы познать её.

Удивительно и то, что не надо вскакивать и нестись кормить животных или полоть огород, она может потянуться. Само по себе потягивание — новое движение, на которое не было времени в старой жизни, и Юля получает от него удовольствие.

Вчера ничего не увидела в своём новом доме, только выложенную розовой плиткой ванну-туалет.

Спальня Аркадия — небольшая, метров десять-одиннадцать. В ней — кровать-полуторка, шкаф, тумбочка с лампой, в углу — телевизор, два стула у голых стен, и всё.

Входит Аркадий. В его руках — большая голубая тарелка, на ней — чашка с дымящейся жидкостью и бутерброды.

— Я хочу баловать тебя, — говорит он.

Она натягивает пододеяльник до подбородка.

— Я не могу так. Даже когда болею, не ем в кровати! Где моё платье?

— Сейчас позавтракаем и поедем покупать тебе одежду.

— Но не без платья же я поеду!

— Конечно, конечно. Сейчас принесу.

Они сидят друг против друга на кухне.

Они — вдвоём в доме.

Они первый раз вместе завтракают.

И Аркадий смотрит на неё. Она опускает голову. Её тело горит его поцелуями, его прикосновениями.

Запах кофе.

Запах мужчины. Совсем не похож на запах отца или Бажена.

«О чём ты думаешь?», «Почему не ешь?», «Как ты себя чувствуешь?», «У тебя ничего не болит?» — новые вопросы, обращённые к ней. Никто никогда не спрашивал её, как она себя чувствует. Даже мама.

Маме здесь сесть некуда. Здесь есть место только Аркадию и ей; два стула, узкий стол, близко плита и раковина.

— Почему ты не ешь? — тихий голос Аркадия.

Она поднимает голову.

— Ты тоже не ешь!

— Мы должны научиться есть друг при друге, — говорит Аркадий. И спрашивает: — Тебе не было больно вчера?

Под его воспалённым взглядом Юля снова опускает голову.

«Было!» — надо бы сказать, но ей стыдно.

— Тебе так не понравилось? — в голосе испуг. — Ты хочешь быть со мной или нет?

— Хочу.

— Слава богу! — Он улыбнулся. — Тогда доброе утро, Юленька! Нам обоим удалось немного поспать. Теперь давай хоть немного поедим. Ты хозяйка здесь, Юленька. Это твой дом. Пожалуйста, пойми, ты не работница, не Золушка, не моё услаждение, ты — хозяйка, я — твой слуга и хочу выполнять твои приказания. — Голос его рвётся, словно Аркадий говорит на бегу. — Пожалуйста, загляни в себя и скажи, чего хочешь ты? Пожалуйста, разожми себя, расправься. Мы с тобой — муж и жена, одно целое. Твоё слово, моё слово — равные. Твоё чувство, моё чувство — равные. Скажи, о чём думаешь ты, я скажу, о чём думаю я. Если хочешь, скажу первый. До нашей встречи всегда был один. А сейчас не один. Это такое новое ощущение…

— Почему ты стал бизнесменом? Разве самое главное в жизни — делать деньги?

— Вот это вопрос! А притворялась деревенской простушкой. — Он смеётся, и стыд исчезает.

Они разговаривают! Дома привыкла молчать. И Нельке не нужно было её слов — тарахтела за двоих.

— Ты очень умная, Юленька. Я стал бизнесменом назло.

— Кому?

— Себе. Я был никто. Кончил школу, в Москве поступил в институт. А там тоска. Инженер-металлург! Даже вспомнить не могу все эти «сопротивления материалов», «коррозии». За четыре года института не успел понять, чем хочу заниматься. Это отец велел идти по его стопам — в металлурги, а сам взял да с началом перестройки открыл автосервис. Он и начальник, и слесарь, целый день с чужими машинами. Не успел он основать своё дело, я тут же бросил институт и, естественно, загремел в армию. В армии повезло: стал возить командира, я хороший шофёр. Но всё равно армия — выброшенные годы. Вернулся, мать подаёт мне письмо. Митяй пишет: «Дуй в Москву. Будем крутить дела». Я и дунул. Вник в его планы. Мы с Митяем из одной школы. Учились в разных классах, но играли вместе в футбол. Пока я служил, он сильно преуспел в Москве. Думаю, начал приобщаться к бизнесу ещё в институте. Встретил он меня с распростёртыми объятиями, пригласил в ресторан, накормил и произнёс речь: «Без тебя, Аркашка, жить не могу. Ты — голова, я — царапущие и загребущие руки. Возглавляй дело. Знаю, всё честно поделишь. Потому и позвал тебя. Голова и честность — редкое сочетание». План его поначалу был прост — закупать по дешёвке всё, что попадётся под руку, загружать в газель и распределять по точкам.

Между ними стол. Нетронутая еда. Переставший дымить кофе. Слушать Аркадия — то же, что чувствовать на себе его руки и губы. Её лихорадит. Она, как в воду, вступила в его жизнь и теперь погружается в неё.

Аркадий просит, чтобы она говорила, о чём думает, что чувствует. Неожиданно понравилось — ловить саму себя: для него! Она хочет, чтобы он узнал её мысли. И спрашивает:

— Разве главное в жизни — делать деньги? Что привлекает тебя в этом — возможность купить всё, что хочешь, поехать куда хочешь? А для души? Ты не ответил на мой вопрос.

— Честно говоря, я вообще не умею тратить деньги, поел и ладно. Сама видишь, не только излишеств нет, но и необходимых для хозяйства вещей. Конечно, для меня не деньги главное. Пожалуй, самое главное — азарт и ощущение нужности. А можно и так сформулировать: риск, передовая, под огнём. Может быть, и несколько преувеличено, но я должен, Юленька, предупредить тебя: риск — большой, и ты должна решить, как нам с тобой быть дальше. Если ты боишься и скажешь мне уйти из бизнеса, я уйду!

— Почему «риск»? Почему «передовая»? Почему — «под огнём»?

— Потому что каждый, кто зарегистрировал свою фирму, сразу попадает в лапы рэкетиров. Иногда рэкетир — в спортивной куртке и джинсах, с накачанными мускулами и мёртвыми глазами. А иногда это джентльмен — в модном костюме, при галстуке, улыбающийся и галантный. Но и тот, и другой легко могут убить человека. Рэкетиру нужны деньги.

— И ты отдаёшь их ему?

— Отдаю, Юленька. Зато этот бандит защищает меня от других бандитов.

— Если он защищает, почему «передовая» и «под огнём»?

— Потому что всё равно каждый день могут убить! Рэкетир защищает тебя только в твоей конторе. Есть бандиты, которые достанут тебя и в городе, и дома. — Аркадий вздохнул. — Сейчас очень большая конкуренция, и не все ведут честную игру. Особенно трудно, когда только начинаешь: в любую минуту уберут. Митяй говорит: «Голова!» Может, и голова, но не о том она вынуждена думать, о чём ей положено, а о каких-то немыслимых вещах: как охранить своё дело от бандитов, как спрятаться от налогов — власть имущие стремятся отхватить львиную долю себе. И много других проблем!

— Ты веришь Митяю? — снова пошла на поводу своих ощущений Юля.

Что-то сейчас, за их первым завтраком, происходит. Кирпичик к кирпичику… возводится их общий дом.

— Как самому себе. Митяй мне предан.

— У него есть жена?

— Почему ты спрашиваешь?

— Он изменяет ей?

— Ну и скромница! Ну, и тихоня! Да у тебя не голова, компьютер. Изменяет, Юленька, ещё как изменяет. Бабник он. А что, уже успел — не так посмотрел на тебя? — Она пожала плечами. — Я не ревную, Юленька. Я знаю тебя сердцем. Ты — преданная, ни ты мне, ни я тебе не изменим. Мы одно целое. Тут у него ничего не выйдет.

Телефонные звонки, один за другим, остановили их разговор. Юля слушала внимательно. «Приходные», «накладные», «поставка товаров», «балансовый отчёт»… — слова знакомые, но справится ли она?

Один звонок был странный.

— Ну? Ну! Годится! — Аркадий кивал, как болванчик. Наконец положил трубку. — Сегодня у нас с тобой вечером свадьба. Ребята хотят отметить такое важное для меня событие. Инициатор, конечно, Митяй.

— У нас же была свадьба!

— С твоими родными, не с моими.

— А твои родители приедут?

— Я звонил им вчера, сказал, что женюсь. Оказывается, они подыскали мне жену дома.

— И теперь недовольны?

— Не знаю, но у отца срочная работа. А мать — директор летнего лагеря. Вообще-то она учительница географии. Так что родителей не будет! Поехали!

Он не обнял её, не поцеловал, распахнул перед ней дверь на лестницу.

— Не забыть бы ключ для тебя сделать, — сказал мальчишеским голосом.

Так началась их общая жизнь.

Они вышли в прохладный день августа. Недалеко от их подъезда стояла кремовая посверкивающая машина. Аркадий распахнул перед Юлей дверцу.

— Ну, садись за руль, ты поведёшь машину.

— Я?!

— Именно ты. Усаживайся поудобнее. Пристегнись, пожалуйста. Есть разные виды управления машиной. Наша — с автоматической коробкой передач. Называется «Вольво». Самая долгоиграющая машина, может жить сколько угодно лет, если за ней ухаживать. Значит, смотри, вот тормоз, вот газ. Страшная ошибка — перепутать газ с тормозом, надеюсь, ты этого никогда не сделаешь.

Аркадий объяснил, как переключать рычаг, как давать сигналы поворотов, как выполнять поворот.

Они катались по улице вокруг дома, и Юля с удивлением обнаружила: ей комфортно, ей спокойно, она чувствует машину.

— Ты прямо родилась водителем. Потренируешься подольше, изучишь теорию и получишь права. Машина тебе сильно поможет в жизни, когда поступишь в институт и перестанешь помогать мне. Ну, давай пересядем. Пора дела делать. Следи внимательно за движением, а я буду называть тебе знаки и говорить правила.

Они ездили по базам, не по магазинам. «Так много дешевле», — объяснил Аркадий. Юля послушно крутилась под руками мужа. Но она никогда не носила ни брюк, ни коротких юбок, едва прикрывающих зад, ни блуз с открытым воротом… а потому не относила этих вещей к себе.

— На сегодня хватит, — сказал наконец Аркадий. — Попозже закупим тёплое для осени. Сейчас переоденемся, поедим и — на работу.

— Ты говорил, на базах дешевле, а каждая вещь стоит чуть не сотню долларов, а то и больше. Ты же разорился сегодня!

— А знаешь, сколько стоит кожаная юбка в магазине? Несколько сотен.

— И кто-нибудь покупает?

— Ещё как! Твой отец сказал — «новый русский». Вот, новый русский и покупает. Почему ты сидишь на краешке? Заторможу неожиданно, и угодишь лбом в стекло. Сядь нормально и пристегнись.

Громадные дома, разноцветные, разнокалиберные машины, несущиеся по широкому проспекту, и она — в гуще незнакомой жизни.

Дома Аркадий вывалил свёртки на кровать.

— Выбирай, в чём пойдёшь сегодня на работу.

Завёрнутые в цветастую бумагу, из которой хорошо делать ёлочные игрушки, вещи притаились врагами.

На базе мерила их как под прожектором — под восхищённым взглядом Аркадия — ему доставить удовольствие, никак не приспосабливая их к себе. Что она наделала? Почему не сказала тогда, чтобы не покупал?

— Прости меня, я не могу это носить, — сказала сейчас. — Они не мои, не для меня. Я в них заболею. Я их не понимаю.

Аркадий захохотал. Так смеются, когда нет ни одной дурной мысли, ни одного дурного слова внутри, а есть только детство.

— Ты что? — удивилась она.

А он отсмеялся, посадил её на край тахты, сел рядом, взял косы в руку. И сразу словно оглохла — едва слышит рвущийся на стыках его голос:

— Конечно, революция. В селе — трава под ногой, для дыхания — деревья и поля. Здесь — асфальт, камень, отработанные газы. В селе — ситцевое платьишко в цветочек и разношенные сандалеты. Здесь — мода.

Внезапно он замолкает. Отпускает её косы, чуть отодвигается от неё, виновато говорит:

— Нам надо ехать…

И через паузу:

— Всё не так, Юленька, я понимаю, но ты вышла за меня замуж… захотела пожить моей жизнью. И уже сделала маленький шажок к ней — почти научилась водить машину. Разве это не важно? Насчёт тряпок. Я тебе купил самое модное сегодня, то, что сегодня носят. Конечно, хорошо быть оригинальным, иметь свой стиль, но я не хочу, чтобы тебя обидел чей-то взгляд. Первое время доверься мне! Знаешь, есть такое выражение «не высовывайся». Не надо высовываться, если не хочешь неприятностей. Оглядишься, сама поймёшь, что тебе нужно. Надеюсь, моей жизнью будешь жить недолго. Твоя мама права, и у тебя обязательно будет жизнь собственная. Твоя профессия, твои люди, а значит, и твой собственный стиль. — Он погладил её по голове. Вчерашней сладкой болью заныло тело.

Обедать они пришли в ресторан. Молодые женщины одеты в такие же одежды, что купил ей Аркадий, и никто не думает стыдиться наготы.

Аркадий придвинул ей меню, но она ни слова не поняла — названия все незнакомые. Попросила:

— Выбери ты мне.

— Я не знаю твоих вкусов, любишь мясо, рыбу, суп?

— Хочу борщ и какую-нибудь кашу. Что ты смеёшься? Здесь не бывает борща и каши?

— Борщ, может быть, и есть, но каши точно здесь быть не может, разве что гречневая.

— Вот и хорошо, я люблю гречневую. Почему на меня смотрят, я ведь не высовываюсь, — усмехнулась она.

— Тобой любуются, мужчины завидуют мне. Представляешь, каким гордым я себя ощущаю?

— Может, потому, что раньше они нас здесь не видели?

— Думаешь, в ресторане все друг друга знают? Нет, Юленька, многие здесь бывают раз, и привет. Вечерами ещё можно встретить завсегдатаев…

— А ты часто ходишь сюда?

— Нет, конечно, обедаю в кафе возле работы. Вот там все знают меня — ем приблизительно в одно и то же время. Не думаю, что мы найдём тут борщ, в этом ресторане кухня — европейская, а не русская.

И в самом деле борща не оказалось, а принесли Юле луковый суп, который, к её удивлению, ей понравился, и рыбу с очень вкусным гарниром. На десерт Аркадий взял ей пышное пирожное.

Обед на неё подействовал самым странным образом — сказалось ли напряжение последних: двух суток, или она с непривычки переела, но она закрыла глаза и отключилась.

Проснулась от лёгкого дыхания Аркадия. Аркадий осторожно обнимает её, и её голова — у него на плече.

Когда они вошли в офис Аркадия, секретарша стояла спиной к ним, склонившись над столом. Короткая кожаная юбка, ноги обтянуты блестящими чулками, высоченные каблуки.

— Здрасьте, — буркнула она, не повернувшись к ним и не подняв головы в шапке из кудряшек.

Стол заставлен. Два телефона, красный и белый, факс, компьютер, принтер.

Кабинет Аркадия — просторен. И письменный стол — просторный, с телефонами и компьютером. К его середине приставлен стол узкий. Вокруг него — стулья. Стеллажи и шкафы по стенам. В углу железный маленький шкаф.

— Батюшки-светы! — встретил её Митяй. — Стильная! Ну и отхватил Аркашка! Таких барышень здесь не водится. Такой нужно работать моделью.

— Познакомь и меня со своей женой! — Из боковой двери вышел среднего роста молодой человек, похожий на шкаф. Упёрся в неё острым взглядом. — И вправду необычная, на сей раз, Митяй, ты не передёрнул, нет, хотя обычно вкус у тебя не очень. Только не модель она, приятель, в глаза загляни! Выигрышный лотерейный билет, Аркаша, твоя жена.

Юля попятилась к выходу, Аркадий осторожно придержал её за плечи.

— Она не «лотерейный билет», Игорь, — сказал жёстко, — и не барышня, Митяй, с которой можно вести себя игриво и которой можно говорить пошлые комплименты, она — моя жена, и я прошу помнить это. Юленька, познакомься с Игорем, он тоже мой компаньон, мой партнёр, как и Митяй, я тебе говорил, он — финансовый директор компании и блестящий экономист. Они оба ребята хорошие, ты увидишь, добрые, преданные и работящие. Митяй не воздержан на язык. А что сегодня с молчальником Игорем случилось, я, право, не знаю. Игорь, хочу сказать тебе при всех большое спасибо за то, что согласился взять Юлю в ученицы на год, а на себя взвалил всю ответственность за нашу бухгалтерию. Понимаю, как тяжко тебе придётся первое время, пока Юля полностью не освоится. Ну, ребята, я пошёл к Ганне. Молитесь за меня, и, пожалуйста, Игорь, расскажи Юле, с чего начинать. — Он открыл боковую дверь и шагнул внутрь помещения.

Но Игорь и рта открыть не успел, раздался крик на высокой ноте:

— Не имеешь права выставить за дверь, я не бедная родственница и не шелудивая собака. Я думала… моя семья… Тебе служила верой-правдой. Привёз шлюшку… себе платить хочешь. Не уйду, не дождёшься. Жаловаться буду…

Аркадий выскочил из комнаты, а за ним, уперев руки в бока, выплыла пышная блондинка, с открытой грудью, в короткой юбке, с плотными ногами. Волосы её поднимались валиком, а по бокам падали пушистыми прядями.

— Из-за тебя, что ли? — двинулась она к Юле.

Аркадий оказался проворнее и загородил Юлю.

— Ганна Викторовна, жаловаться некуда. По законодательству директор коммерческой фирмы может уволить сотрудника по своему усмотрению в любой момент без объяснения причин. А это единогласное решение всех партнёров.

— И твоё, что ли? — Ганна повернулась к Митяю. — Ну-ка, червь наземный, признавайся!

— Моя жена здесь ни при чём, Ганна Викторовна. Вы изволили оскорбить её, и я мог бы подать на вас в суд. Но мне важнее наше спокойствие, прошу вас уйти по-хорошему, с заработанными вами по сегодняшний день деньгами и оплатой двух недель вперёд, которые уйдут у вас на поиски работы. В суд на вас я не подам.

Ганна захохотала, широко открыв крашеный рот.

— В суд… оскорбила твою кралю… Это в заграницах такое бывает! Кто в этой стране станет тебя слушать? — Ганна перестала смеяться так же внезапно, как начала, обошла Аркадия, уставилась на Юлю и дальше говорила, глядя на неё: — Отстрел одних уродов другими, убийства невинных, ограбления, исчезновения людей в массовом масштабе, а ты… — оскорбили личность. Личность пока стоит на своих ногах, моргает, видишь. Кому интересно, что её обозвали?

— Ганна Викторовна, мы с вами дружно отработали несколько месяцев, почему вы не хотите расстаться полюбовно? Я вам — конверт с большими деньгами, вы мне вежливое — «до свидания»?

— Ты-то, таёжный молчальник, почему не замолвишь за меня слово? — теперь Ганна в упор смотрит на Игоря. — Ты же обучил меня всем хитростям вашей фирмы, сколько сил и времени на меня угробил! Хвалил, что усвоила быстро. Ты же знаешь: я зверь в работе. Или тебе тоже чужая баба дороже ученицы? Ишь, стыдно… Замутился взгляд! — Ганна махнула рукой. — Что с тебя взять? Блажной и есть блажной! — Она подошла к Митяю. — Ладно, они, а ты, сукин сын, почему молчишь? И ты согласен уволить меня? Как квартирку брать напрокат, тут ты икру мечешь, как спасать тебя… — Она запнулась, но тут же пошла в атаку с новой силой: — А как помочь своей благодетельнице, так — запечатался. На твоих глазах творится несправедливость! Защити, если ты — благодарный человек, а не сволочь последняя.

Митяй потёк взглядом, выдавил из себя:

— Такое дело… жена… выгодно…

— Естественно, выгодно. Ему! — Она кивнула на Аркадия. — Не тебе же! Ты скажи, хоть раз подвела я вас с балансом, не составила вовремя договор или не подготовила бухгалтерские отчёты налоговой декларации? Минута в минуту… а услуги…

— Это оно, конечно… — перебил её Митяй. — Но тут жена… она бухгалтерские курсы кончила…

Ганна схватила стул, стоящий перед ней, и со всего маха грохнула его об пол — стул развалился.

— Вот ваш бизнес. Гоните, уйду, но я тебя, Аркашечка, проклинаю. Не будет тебе жизни. — Она вырвала у него из рук конверт, ринулась в боковую комнату, выскочила оттуда с сумкой. — Моё слово — сильное. Проклинаю. Точка.

— Не дрожи так, Юленька, — хрипло сказал Аркадий, когда хлопнула дверь конторы.

Но сам он тоже дрожал.

— Некрасиво вышло, ребята, раз и — вон, — пробормотал растерянно.

— Ты же сам говорил, она ворует, — возразил Митяй. — Все мы знаем, что ворует, — тихо произнёс Митяй слово «ворует». — А воровать хорошо?

— Плохо воровать, — в тон ему сказал Игорь. — Очень плохо воровать, но так… с ходу… нельзя.

Это уже было. Федора из их села прокляла одну женщину. И никто не знает, чем та сумела задеть её, только проклятье прозвучало перед церковью при большой толпе людей, идущих после службы домой, и женщина начала сохнуть: из молодой скоро превратилась в старую, а потом и померла.

Обеими руками Юля ухватилась за руку Аркадия. Она пойдёт к Ганне, умолит её снять проклятье!

— Не надо мне работы, Аркаша; верни её, я не хочу.

Зазвонил телефон.

— Ребята, предлагаю начать работать, — сказал Игорь. — Доложу, Аркадий, что тут без тебя происходило.

— Нечего обращать внимание на дуру. — Митяй хлопнул Аркадия по спине. — Избавились, и — слава богу! Она всегда болтала много лишнего. Садись, старик. Припасли мы для тебя сюрприз, вышли на одного воротилу. А ты, ненаглядная, загляни в комнатку, из которой вылетела наша фурия, рассмотри хорошенько место твоего трудового процесса!

Но Юля продолжала стоять и смотреть на Митяя.

Митяй знает адрес Ганны. Встать перед ней на колени. В самом деле, нельзя было так, сразу…

— Игорь, ещё раз спасибо, что взялся помочь Юле освоить компьютер и бухгалтерию, — сказал Аркадий незнакомым, чуть скрипучим голосом.

— Митяй, возьми трубку, твоя жена, — голос секретарши.

Митяй слушает жену и, когда кладёт трубку, спрашивает Юлю:

— Ну что, невеста, ты готова?

— К чему? — удивлённо спрашивает Юля, ещё не очень придя в себя.

— Свадьба у тебя, девушка! — Он распахивает один из шкафов, достаёт пакет и говорит торжественно: — Это тебе от нас, от коллег твоего мужа, первый подарок. Пройди в дамскую комнату, — он хохотнул, — правда, у нас имеется на всех лишь одно помещение для интимных нужд! И подготовься к главному событию своей жизни, а мы пока тоже немного приведём себя в божеский вид.

Аркадий улыбался и широко распахнутыми глазами так смотрел на неё, словно не было ни Ганны, ни проклятья, а существуют только они двое на свете!

— Видишь, Юленька, мои друзья приготовили нам с тобой подарок — нашу свадьбу решили отпраздновать!

— Действие — первое. Невеста одевается, все с нетерпением ждут её выхода. — Митяй закатывает глаза и воздевает руки к небу.

На негнущихся ногах Юля идёт в туалет.

Платье совсем не походит на мамино — очень открытое и полупрозрачное на груди, а тело сжимает жёсткий каркас. И туфлей таких никогда в жизни не носила: каблуки — высокие, тонкие.

Пауза разглядывания невесты затянулась.

— Вот это да! — вскричал наконец Митяй и впился взглядом в её сильно открытую грудь.

Аркадий повернулся к Митяю.

— Ты зачем раздел её? — спросил тихо. Но, чего больше было в его голосе — восхищения или недовольства Митяем, Юля не поняла.

— Действие второе, — словно не услышал вопроса Митяй. — Двигаемся все к выходу и садимся в машину. Следуем к месту назначения, там встретит нас моя супружница. Но прежде, Юлёк, погляди-ка на нас! Как тебе наши смокинги? Мы будем на твоей свадьбе такие же лощёные, какими бываем на приёмах у иностранцев! А ты, «прынцесса», не пропусти, пожалуйста, жизненно важных нам звонков! — сказал он секретарше. — Я тут жду одного деятеля, обещал позвонить вчера, и сегодня не мычит, не телится.

Они приехали во Дворец, по-другому не назовёшь светло-оранжевое здание с арками и колоннами. Два молодых человека распахнули двери перед ними и согнулись в приветствии.

В уютном небольшом зале с золотистыми цветами, с многочисленными разноцветными светильниками и странными, будто летящими конструкциями их встретила жена Митяя: туго сбитая, розовощёкая, с короткой стрижкой, с пухлыми губами — верхняя вырезана двумя аккуратными треугольниками. И глаза, и волосы — коричневые.

— Меня зовут Римма, — подлетела она к Юле. — Принимаем тебя в наше Братство и надеемся: тебе будет с нами весело.

И сразу, после её слов, заиграл оркестр.

— Кстати, новобрачная, — громко возвестил Митяй. — Оркестр именно для тебя приглашён. А в оркестре, дорогая моя, контрабасист, гитарист, саксофонист, ударник. И грохот, и лирика вместе! — Он пожирал Юлю взглядом.

— Не забывай о своих прямых обязанностях! — грозно одёрнула его Римма.

Митяй хлопнул несколько раз в ладоши, и тут же к Юле подошёл молодой человек с большой коробкой.

— Юлёк, наш коллектив дарит тебе электрокомбайн, — театральным голосом заговорил Митяй. — Ты сможешь жать соки, быстро тереть овощи, в секунду перемалывать килограмм мяса, делать протёртые супы и прочее. У комбайна много разных возможностей, и он создаст тебе необходимый комфорт. Сбережёшь время и свои нежные ручки. — Юля тут же спрятала руки за спину, потому что под ногтями у неё всегда черно от постоянной работы с землёй, и руки отнюдь не нежные и не ухоженные, как у Риммы.

Игорь улыбнулся — он хорошо понял её жест!

— А теперь, молодуха, пригласи нас за свой свадебный стол. Мне кажется, ты найдёшь на нём всё, что любишь, и то, чего не знаешь, но что тебе наверняка понравится.

Под музыку, виляя задом, Митяй впереди всех пошёл к столу. Он напевал и размахивал руками. А она всё стояла перед комбайном, не зная, что делать с ним.

Игорь поднял коробку, поставил на свободный небольшой стол и тихо сказал Аркадию:

— Ты-то что застыл? Бери жену под руку, веди к столу. Она у тебя робкая.

Без остановки Митяй произносил тосты, шутил, запевал песни, которые она знала, и выбивал мелодию на столе — вилкой и ножом. Пели все. Юля тоже пела, даже постукивала по столу, как Митяй. Из общего хора вырывался Риммин голос — очень громкий и очень красивый.

Совсем другая получилась свадьба, чем дома. Первый раз Юля была в центре происходящего, и в первый раз со дня смерти Давида Мироныча она ощущала себя и полноту окружающей жизни.

Так и запомнилась ей её свадьба — с яркими светильниками, песнями, вкусной едой и улыбающимися людьми.

Уходя, она подошла к Митяю и сказала:

— Спасибо тебе, никогда не забуду!

Начались будни.

Юлиным пальцем Игорь нажимает кнопку:

— А теперь жди, загружается.

— Что загружается? Чем загружается?

— Компьютер. Программами.

Она не поняла, но переспрашивать не стала.

Игорь снова берёт её палец, нажимает букву w и потом ещё что-то.

— Вот твоя бухгалтерия. Тут — договоры, отчёты… Здесь приход, здесь расход. Давай попробуем ввести новые данные. — Игорь смотрит в исписанный листок и начинает бить по клавишам. — Поняла? Попробуй. Только следи по инструкции, каким пальцем какую букву, какую цифру нажимать. — Он прикрепляет к компьютеру памятку. — А теперь главное: нужно вовремя запомнить файл, иначе вся твоя работа пропадёт! Курсор подведёшь сюда, нажмёшь эту клавишу.

— Объясни, пожалуйста, что значит «файл» и что значит «запомнить»?

— То, что ты сегодня наработала, нужно сохранить. Вновь введённый материал или документ навсегда останутся в компьютере, в любой момент откроешь их и сможешь работать с ними.

— Я привыкла к калькулятору…

— На твоём месте я бы о калькуляторе позабыл. Компьютер способен делать очень сложные операции, он всё сосчитает сам и расположит как надо, тебе не нужно прикладывать никаких усилий.

И поспешил день за днём: в накладных, балансах, в договорах и отчётах — о движении денежных средств, об изменениях в капитале — прибылях и убытках.

Она легко освоила компьютер — Игорь оказался хорошим учителем: научил не только бухгалтерские бумаги переносить на компьютер, но и создавать директории, делать переносы, проверять орфографию и грамматику, отправлять устаревшие документы в архив, менять шрифты и размеры, работать с принтером.

Читал он ей и лекции: о плане счетов, о бухгалтерских проводках, о работе с иностранной валютой… Довольно быстро она поняла, как составлять декларации и другие финансовые документы, и стала делать это самостоятельно.

Учил Игорь и английскому — её, секретаршу и Аркадия. Знал его как русский и легко переходил с языка на язык. Митяй заниматься английским не захотел.

От Игоря пахнет одеколоном, щекочущим ноздри, и дорогим мылом. Так пахнет от всех иностранцев.

Иностранцы к ним приходили. Все они хорошо говорили по-русски и разбирались в своём деле. Одевались просто, но дорого.

Иногда устраивались праздники. После успешной сделки шли в ресторан.

В ресторане — шумно. Музыка, смех, громкие тосты, иногда песни.

Но они с Аркадием в рестораны ходили редко. Спешили домой — затаиться от всех и всего. Вместе собирали ужин. Потом слушали музыку, танцевали, разговаривали, а часто просто сидели припав друг к другу.

Субботы с воскресеньями проходили в хозяйственной суете — в уборке, стирке, покупке продуктов, готовке на неделю и в занятиях: они с Аркадием зубрили английские слова, выполняли упражнения, которые задавал им Игорь к понедельнику, читали английские книжки.

С Митяем виделась редко — в ресторанах и мельком на работе.

Но голос его проникал к ней в комнату буром, и у неё начинало свербеть внутри.

Один раз Митяй пригласил их к себе домой — на день рождения. Лифт не работал, пришлось идти на десятый этаж. Дома у Митяя ей не понравилось — слишком много хрусталя и статуэток, сервизов и аляповатых картин, и, будь её воля, она сбежала бы сразу.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Забеременела Юля в первый же месяц. И удивлённо следила за изменениями, происходившими с ней: внутри росла новая жизнь. Таяло «я», теперь она была «мы». Но разобраться в этом «мы», таинственном, созидающемся внутри, не умела, как не умела разобраться и в своём-то «я»: почему, например, не получается согласованности её «я» с окружающим миром, почему никак она не попадает ни в один паз окружающей жизни. Всюду чувствует себя чужой. При встречах с Ириной или Митяем, как рыба, разевает рот, а о чём с ними говорить, не знает. И словно задыхается в их присутствии.

Ей вообще не хватает воздуха в Москве. Живя в своём селе, в своём доме, не осознавала, как богата воздухом, как легко ей дышится. Здесь запах отработанного бензина и каких-то химических веществ, поднимается даже к окнам последних этажей. Зелени никакой.

Лишь перед их подъездом, чуть в стороне, стоит дерево. Её тянет подойти к нему. Но утром они с Аркадием всегда торопятся — опоздать нельзя. А вечером возвращаются в темноте и спешат к встрече друг с другом — даже голову повернуть в сторону дерева Юля не успевает.

Мама снится под утро.

Стоит на коленках перед грядкой и выдёргивает сорняк. Косы, замотанные на затылке, высвободились, концы касаются земли.

Мама перед ней ставит блюдо с едой, словно Юля одна существует на свете, нет ни отца, ни Бажена, и смотрит на неё.

Просыпается Юля в слезах. Бухнуться на колени перед грядкой, как мама… дотронуться до сливы… понюхать цветы яблони.

Раз в неделю, едва она открывает глаза, Аркадий набирает её молдавский номер и подносит ей трубку:

— Говори. Вижу, сама боишься деньги тратить.

Всегда отвечает отец. Он кричит так громко, что звенит в ушах:

— Юлька, городская стала, что ли? Забыла нас? У нас — битва, Юлька, хочу Бажена женить, показываю невест, ни в какую. Упёрся, не сдвинешь с места.

В другой раз кричит:

— Чего в гости не приглашаешь, Юлька? Небось, позабыла, как мы глядимся…

— Маму… — Юля хочет сказать «позови», но слово не произносится.

Отец кричит: «Мама в хлеву», «мама в курятнике»…

Однажды слово наконец пробилось к отцу:

— Позови.

— Будешь ждать? А денег-то сколько идёт?! Муж-то не ругает? Я бы не разрешил. Ну позову, раз мать нужна больше отца. Сынок, кликни мать. — И пока мама не подошла, кричал: — Объясни-ка отцу, почему сильный здоровый мужик не хочет жениться? Злой стал, не подступись. Я ему слово, он мне — десять. Я ему слово — доброе, он мне — грубое.

— Доченька! — задыхающийся голос.

Позвать — «мама», но голоса нет.

— Как ты, доченька? Скажи, как ты?

— Очень хорошо.

— Ты плачешь, доченька?

— Ты тоже плачешь, мама.

— Что же мы за большие деньги будем плакать! Хоть два слова скажи.

— Работаю. Аркадий — очень хороший. Я жду ребёнка, мама.

Долгая пауза и — выдох:

— Приехать?

— Да, мама, я хочу, чтобы ты была со мной. И тогда ничего больше не надо. Не перегружайся, мама, не перерабатывай.

— Перестань плакать. Очень скоро мы обязательно увидимся.

Она помнит, когда уезжала, бледные губы, черноту под мамиными глазами. Что же сейчас? Ведь сейчас мама выполняет и её работу!

Запахи зерна, цветущего сада, сена… ноздри забиты детством. И слепит солнце.

— Успокойся, Юленька. — Она не заметила, как Аркадий вошёл в спальню. — Ты сильно тоскуешь о маме. Слушай, что я придумал. Мы с тобой снимем, а может, купим большую квартиру с громадной гостиной, с комнатой для каждого — для мамы, для ребёнка, для нас с тобой, для твоего отца, для Бажена. Устроимся и пригласим всех…

— Нет. Только маму.

— Почему? Я собираюсь начинать бизнес с твоими отцом и братом. У них есть машина, они могут сами…

— Нет! Хочу только маму.

Аркадий сел к ней на постель, платком стал утирать слёзы.

— Успокойся, пожалуйста. Не волнуйся. Будет так, как ты хочешь. Кто-то из них тебя обидел, да? Ты вообще ничего не рассказываешь о себе. Это я виноват, завалил работой, загнал в колею, не продохнуть. Обещаю, в воскресенье поедем куда-нибудь гулять и, может быть, ты оттаешь, станешь откровеннее.

— А кто будет стирать скопленное за неделю?

— Слава богу, улыбнулась! Мы же не стираем, стирает машина.

— А развешивать, гладить, продукты закупать, готовить?..

— А ведь ты мне зубы заговариваешь! Между женой и мужем не должно быть никаких тайн. Кто из них обидел тебя?

Слёзы припустили сильнее.

— Он любит меня, — пробормотала она.

— Кто «он»? И в чём драма: то, что родные любят друг друга, — естественно. Ты о брате говоришь. Я заметил, он сильно любит тебя. Выросли вместе, понятно…

— Он не так любит, а так…

Аркадий гладил голову. Никогда никто не гладил её по голове. И она легко выплеснула свой страх:

— Целовал в губы, в последнюю ночь хотел изнасиловать… мама пришла…

— Понятно, почему ты так была напряжена тогда. Теперь ты выздоровеешь. Забудь о той ночи. Сейчас же ничто не угрожает тебе, ничего плохого случиться не может, у тебя есть защитник.

— Отец уговаривает его жениться, он не хочет. Разве так бывает — брат сестру любит как женщину?

— Чем же ему помочь, Юленька?!

Прошлое наконец всё здесь, вместе с Аркадием, но оно какое-то иное: без боли, без обид. Из этого прошлого ей сюда только маму надо.

— Мама больна, у неё чернота под глазами, губы — бледные, я боюсь.

— Я хотел бы пригласить маму сюда, — тут же чувствует её желание Аркадий. — Но мы с тобой совсем перестанем быть вдвоём, мы должны будем всегда и везде быть втроём. Ты ведь понимаешь это?!

— Хорошо, я потерплю без неё, пока родится ребёнок. Но потом ты пригласишь её?

— Не я, а мы. Я буду очень рад жить с ней под одной крышей. Но сможет ли она вырваться? Судя по твоим рассказам, сейчас она там единственная рабочая сила, так ведь? — Юля кивнула. — Ну, и как же она сможет оставить такое огромное хозяйство? Вообще непонятно, как она одна справляется…

— Я тоже не понимаю. Мне почему-то не по себе, когда думаю о ней. Надрывается она.

— Ты пробовала просить отца нанять помощницу? Мой тебе совет: позвони отцу, скажи — на маме двойная работа, ты волнуешься. Судя по всему, он до вольно далёк от физического труда. — Аркадий поднёс ей трубку. — Набирай-ка номер, Юленька. Никогда не откладывай в долгий ящик то хорошее, что можешь сделать! Я выйду пока. Будет работница, мама станет свободнее, глядишь, и приехать сможет.

Отец отреагировал неожиданно. Юля ждала, закричит — «Не твоё дело», а он тихо сказал:

— Я тоже заметил, под глазами черно. Похоже, я совсем загнал её, — сказал он слово, которое часто повторялось в Юле. — Постараюсь кого-то найти. Ты права, доча. Вся твоя работа тоже на ней. Не пожалею денег.

Отец деньги жалел всегда. На них с матерью тратил лишь в дни рождений и 8 Марта. Да и в эти дни покупал только необходимое — одежду, обувь. Никаких излишеств. Аппаратуру и новый телевизор Бажен купил на деньги собственные. А у них с мамой их не было. Маме отец выдавал немного — на крупы, сахар, спички…

«Не пожалею денег» — что-то новое.

— Можно я ещё поговорю с мамой?

— Сейчас, доча, я схожу за ней, позову.

А когда мама взяла трубку, Юля сказала строго:

— Отец возьмёт работницу. Не смей возражать. Я знаю тебя. Его денег не жалей. Будет помощница, ты сможешь приехать ко мне, слышишь?

— Слышу, доченька.

— Я жду тебя. Я не хочу без тебя. Только не надрывайся, мама. Слышишь?

— Слышу, доченька.

— Мама, не плачь. Я жду тебя.

Повесила трубку. А всё ещё слышала мамин голос…

Мама приедет растить их с Аркадием ребёнка.

На другой день в девять часов утра, только они поднялись, раздался звонок в дверь.

Юля удивлённо взглянула на Аркадия.

— Открывай, не бойся, — улыбнулся он.

На пороге стояла молодая женщина, темноволосая, светлолицая.

— Вы, наверное, не туда попали.

— Туда. Вас зовут Юля? Я пришла к вам работать — прислугой, — пояснила она. — Меня зовут Ася.

Юля обернулась к Аркадию.

— Заходите, пожалуйста, — пригласил Аркадий Асю. — Я не предупредил жену.

И вот они втроём сидят на кухне.

— Что вы умеете делать? — спрашивает Асю Аркадий.

— Готовить, стирать, убирать, то, что умеет делать любая женщина.

— По вашему виду можно предположить другие занятия.

Ася улыбнулась.

— Я учительница.

— И что же вы преподаёте?

— Литературу.

— В каких классах?

— В старших.

— Вам же приходится проверять много тетрадей! Разве вы сможете помогать нам?

— Я могу приходить в среду утром и в пятницу с обеда, в субботу и воскресенье днём.

— Почему именно в среду и в пятницу?

— В среду — свободный от уроков день, в пятницу — свободный день у моего друга, он кормит и моих и своих детей, а потом занимается с ними каратэ.

— А как же вы будете оставлять детей в субботу и в воскресенье?

— У моего друга дети того же возраста, по субботам и воскресеньям он ходит с ними в походы: зимой — на лыжах, летом — пешком.

— Но вам же надо убирать, готовить, стирать дома.

— Устраиваю я вас или нет? — улыбнулась Ася. — Это мои проблемы, правда? Я пришла, значит, могу работать.

— Юля, твоё слово.

— Вы… такая… как же так… — Но, глядя в истощённое лицо Аси, говорит: — Да, хорошо. Спасибо. Нас всё устраивает.

— Сегодня пятница, приходите завтра, пожалуйста, — сказал Аркадий Асе и проводил её до двери. — Что с тобой? — спросил Юлю. — Ты расстроена?

Юля пошла в спальню.

Из окна виден двор. Ни одного дерева. Аккуратный небольшой четырёхугольник, зажатый домами, с детскими качалками-конями, с лесенками и домиками. Ухватившись руками за перекладину, висит мальчик, а под ним стоит мама и держит его тельце.

«Чем же мой ребёнок будет дышать тут?» — подумала и сразу вспомнила: они собираются отсюда уезжать.

У Аси наверняка нет мужа. И наверняка ей нечего есть, раз она, учительница, пошла в прислуги.

Слово «прислуга» Юля впервые услышала от Митяя на работе. «Представляешь себе, наша прислуга заведовала физической лабораторией?! Я терпеть не мог физику и совершенно не представляю себе, как можно отдавать ей жизнь? А она так и выразилась: «Я отдала ей жизнь, а сейчас стала не нужна, институт больше не существует». Ничего, чистит, моет нормально. Мы с женой довольны».

Они пришли к Митяю на день рождения. В дверях встретила их Римма.

— Сейчас прислуга возьмёт у вас пальто, — были первые её слова. — Говорю Митяю, что за вешалка, помещается всего пять пальто! Приходится сваливать на диван в спальне!

«Прислуга», высокая, статная женщина, с чуть седоватыми, вьющимися волосами, одетая в тёмно-синее платье, взяла у них пальто, унесла в глубь квартиры. Через несколько минут она вошла в гостиную с тарелкой поджаренного хлеба.

— Жаркое подашь через десять минут, — сказала ей Римма деревянным тоном. — Возьми тарелку из-под севрюги и подними вилку, вон там, возле ножки стола.

Юлю удивил тон и резануло обращение на «ты». Римме — двадцать пять, от силы двадцать шесть, «прислуге» — лет сорок пять, а может, и все пятьдесят.

— Я хочу домой, — шепнула Юля Аркадию.

Всё чаще теперь она прислушивалась к своим ощущениям и к своим «хочу» и перестала стесняться высказывать их.

Аркадий обнял её, прошептал в ухо:

— Я тоже очень хочу домой. Но уход в середине застолья — демонстрация. Потерпи. Я найду удобный момент.

В тот вечер слово «прислуга» повторялось. Ничего себе — прислуга! Начальник лаборатории!

В субботу Юля никак не могла начать день. Ей казалось, мама — в кухне, ждёт её с оладьями. Вошёл в спальню Аркадий, и она открыла наконец глаза.

— Ася просит тебя дать ей задание на сегодня, а мы с тобой на весь день уезжаем гулять.

Первый порыв сказать — «Я сделаю всё сама. Зачем ты позвал Асю?» Но Асе нужны деньги, и Юля идёт к ней.

Они смотрят друг на друга.

Никогда никто на неё так не смотрел.

Перед ней — явление совершенно новое.

— Наверное, надо обед приготовить? — спрашивает Ася.

Её улыбка тоже совсем не такая, как у тех, с кем Юля общается сейчас: бередит затаившиеся ощущения, какие возникали на уроках Давида Мироныча или в разговорах с Аркадием.

— Пожалуйста, если можете, — говорит Юля неуверенно. Достаёт из холодильника кусок мяса, лук, свёклу, морковь…

— Вы едите мясные супы?!

Волосы у Аси пушистые, собраны на затылке. Шея — очень худая, вниз бегут косточки.

— Аркадий без мясного супа не сыт. Крупы тут. — Юля распахивает шкаф. — Спасибо вам.

— Ни о чём не волнуйтесь. Обед будет на плите. Дом уберу. Постирать надо? Погладить?

— Нет-нет, спасибо, этого достаточно.

Они с Аркадием едут в Абрамцево, в доме Мамонтова рассматривают картины, фотографии, печи в изразцах по эскизам Серова и Врубеля, баньку с резной, старинной мебелью, с резными наличниками, конёк на крыше, гуляют по холмистому роскошному парку.

— Богатый был, а смотри, как уважал людей искусства! — Аркадий сделает несколько шагов и остановится и смотрит на неё. — Никогда не задумывался, какую роль играли меценаты в России! Вот стану богатым и тоже куплю усадьбу и тоже буду помогать художникам и писателям.

— Почему ты молчишь? — спрашивает Аркадий, когда они присаживаются на скамью около воды. — Ты прячешься в себе, ты — скряга. В тебе столько богатств, а жадничаешь, не делишься. Разве это справедливо? Мои же скудные мыслишки все перед тобой. Не успею подумать, сразу всё тебе…

В тёплом дне поздней осени Аркадий — летний, румян и свеж, точно только что вышел из-под горячего душа.

— Ты заметил, как она улыбается?

Как ни странно, Аркадий сразу понимает, о ком она.

— Много читает. Много думает.

— Мне кажется, она — из прошлого века, как-то связана с людьми на портретах…

— Ну, не все же были такие, как она, и в прошлом веке!

— Неудобно заставлять её работать на нас.

— На нас лучше, чем на Митяя и Римму, правда ведь? Мы понимаем, они не понимают.

— Неудобно эксплуатировать Асю. Знаешь, она почему-то напоминает мне Давида Мироныча. И вообще нужно самим себя обслуживать.

— Конечно, Юленька, но ты ничего не видела в жизни. Да и я тоже. У нас альтернатива: или мы воскресенья с субботами убираемся в доме, готовим, или едем в Абрамцево.

— Конечно, я хочу в Абрамцево. Но и Ася тоже хочет в Абрамцево. Разница — в том, что она не умеет делать деньги, а ты умеешь.

— С таким настроением нельзя жить. У тебя есть деньги, и, пожалуйста, живи так, как тебе хочется. — Аркадий обнял её. — Мы же с тобой не считаем Асю прислугой.

Облетали листья, остро пахла вода свежестью и тленом, плыли по голубому небу пушистые мелкие облака.

— Давид Мироныч говорил — «состоится или не состоится жизнь». Как ты понимаешь это? — Она высвободилась из рук Аркадия. Аркадий удивлённо смотрит на неё. — Вот то, что мы с тобой работаем только для того, чтобы делать деньги, имеет к этому отношение? В этом смысл нашей с тобой жизни? Ты получаешь удовлетворение от своей жизни? — спешит она задать вопросы, над которыми часто думает в последнее время. — Как я поняла из твоих слов в день нашей встречи, тебе не нравится то, чем ты занимаешься, я хочу, чтобы нравилось. Я хочу, чтобы наша с тобой жизнь состоялась. Не по себе мне, — вздохнула Юля. — Не знаю, почему. Мне кажется, что-то не так… И внутри фирмы… мне кажется: что-то происходит или должно произойти. Помоги понять.

Аркадий не отвечал ей. Улыбка, весь день таившаяся в лице, исчезла.

— Прости, я огорчила тебя? Не слушай, всё глупости! Скажи же что-нибудь.

— Я должен подумать. Я должен хорошо подумать. Я должен что-то срочно изменить. Ты права.

— Нет, я не права. Состоялась же между нами жизнь, правда?

— Правда, Юленька. И то, что мы сюда приехали… это же очень важно. Как раз об этом ты и говоришь, да?

— Слава богу, ты улыбнулся. Прости меня. Я просто всё время слышу слова Давида Мироныча. И хочу понять… А тут Ася…

— Вот увидишь, я всё изменю, я найду такое дело… ты увидишь… — Он снова обнял её.

И долго они сидели обнявшись. Только вода и небо — расчерченное ветками деревьев.

Домой приехали в темноте. Запах чистоты и борща. Борщ — золотисто-красный.

— Смотри, гуляш! Какой аппетитный! Скатерть-самобранка. Захотели есть, пожалуйста, садитесь обедать. А ты возражала. Видишь, какой богатый у нас с тобой получился день! И чисто, и вкусно, и сколько нового узнали! — возбуждённо говорил Аркадий. — В следующее воскресенье поедем ещё куда-нибудь, хочешь?

Юля кивнула. Она чувствовала, что сильно взбаламутила Аркадия, и он всё время о чём-то напряжённо думает.

Борщ был совсем не такой, какой варила мама, но тоже вкусный.

Не успели съесть и по ложке, раздался звонок в дверь. Аркадий пошёл отворять.

— Ты чего явился? Что стряслось?

— Что, что… Римка разбушевалась. Небось, читал сказку о золотой рыбке? Захотела стать владычицей морскою. Чего смеёшься? Я не шучу. Мало ей одной прислуги и одного шофёра. Хочет, чтобы немедленно купил ей дачу с обслугой и яхту Следующим будет самолёт. Прорва. Всё мало. Раздулась, как клоп.

— Так, ты же сам хотел яхту и дачу! Это твои идеи. Из-за чего поругались?

— Она обозвала нашу прислугу, а та возьми собери вещи да уйди. Что тут стало! «Немедленно найди другую!» Сковородкой в меня запустила. Уселась за стол и говорит: «Не встану с места, пока не приведёшь новую».

— Чего ты к нам пришёл?

— Помоги найти.

— Иди к старой, повинись, попроси прощения. Где я тебе найду новую?

— Ты же говорил, к тебе сегодня должна прийти прислуга.

Услышав, как он назвал Асю, Юля вышла в коридор и резко сказала:

— Нет!

Митяй отдувался, как вскипевший чайник. Красный, щёки набухшие, изо рта — с каждым словом брызжет слюна. На щеке — синяк.

— Что значит «нет»?! Ты же сама всё делаешь! Зачем тебе прислуга? Ты девушка трудовая.

— Катись отсюда! — закричал Аркадий. — Всё не научишься вести себя по-человечески. Как ты разговариваешь с Юлей?

— Ну, прости, старик, виноват. — Митяй жадно оглядел Юлину фигуру. — Неотёсанный я. Но дело есть дело. Отдайте мне вашу бабу. — Юля вздрогнула и рванулась было к Митяю, Аркадий удержал её, обнял. Митяй ничего не заметил. — Ты ещё найдёшь себе, — продолжал самозабвенно говорить. — Тебе не к спеху. А я не могу домой вернуться. Ведь так и будет сидеть, я знаю её.

— Есть захочет… — зло сказала Юля. — Я хочу, чтобы ты ушёл!

— Ты-то чего в позу встала? Ещё и узнать её не успела, а уже вцепилась? — Снова он пробежал взглядом по её фигуре.

— Опять?! — гаркнул Аркадий. Осторожно снял руки с Юлиных плеч. — У нас прислуги нет, ясно? Уйди. Я своё слово сказал. И потом, мы есть хотим. Борщ остывает, а мы любим горячий, ясно? Мы, видишь ли, обедаем.

Митяй разозлился:

— Вместо того, чтобы мне предложить пожрать, гонишь. Я тоже, может быть, хочу отведать вашего борща. Что, жалко?

Мимо Аркадия и Юли Митяй прошёл в кухню. Аркадий двинулся за ним.

— Не жалко. У нас медовый месяц, и должны же мы когда-нибудь быть вдвоём?! Катись, Митяй, к своей Римме.

— Медовый месяц давно прошёл, — пропел игривым голосом Митяй.

— Прошу как человека: уйди!

Но Митяй уселся на место Аркадия, отодвинул его тарелку и заявил:

— Наливай мне быстро, а то с голоду помру, а себе принеси стул, если хочешь доесть свой борщ.

Юля ушла в спальню.

На работе они с Аркадием виделись редко. Аркадий мотался по Москве и Подмосковью: проверял «точки», организовывал новые, покупал землю — садовые участки к пустыри. Заезжал на несколько минут, связывался с особо важными из звонивших ему — они были аккуратно занесены секретаршей в специальный блокнот, забегал к Юле поцеловать её и снова убегал. Обедали они ежедневно в два или три часа в близлежащем кафе. Еда — невкусная, но какой выход — ехать домой времени нет.

— Потерпи немного, — виновато улыбался он. — Снимем квартиру около фирмы. Обедать будем дома. И душ сможем принять, и отдохнуть. Завтра пойдём смотреть две квартиры.

Неожиданно заглянул к ней в бухгалтерию Митяй.

— Ну, как живём-поживаем? — спросил.

Она не ответила.

— Нравится в городе?

Она снова промолчала. Его это не смутило, как ни в чём не бывало, он сказал:

— Ты теперь совсем городская. Не узнать. Деревенские они способные, быстро учатся культуре!

— Культуре? — переспросила Юля. — Сковородой кидаться? Или прислугу оскорблять?

— Ишь ты, какая скорая на язык! Хорошо вмазала моей супружнице! Когда в первый раз увидел тебя, ни за что не подумал бы, что ты способна так быстро вырасти.

— Я тоже, — сказала Юля, не очень хорошо поняв, какой смысл Митяй вкладывает в слово «вырасти». Она и сама себя сегодняшнюю не узнала бы — что правда, то правда.

— За словом в карман не лезешь, нет! — продолжал Митяй. — Хочу вопросик задать. Ты просто так потолстела или отпрыска ждёшь?

— Ты всегда был такой… наглый или только со мной?

— Признаюсь тебе, изо всех сил завидую я Аркашке. Везёт ему в жизни! Умеет устроиться! Мне бы такую, как ты!

— Каждый получает то, что заслуживает.

— Ха! Сказанула. А вот и нет. Если бы каждый получал то, что заслуживает, никогда убийцы и воры не становились бы богачами и правителями!

Митяй потянулся, зевнул.

— Ты не ответила на мой вопрос: отпрыска ждёшь или выпятилась на городских харчах? Так расцвела — глаз нельзя отвести! Ты такая… пальчики оближешь.

Юля склонилась над бумагой.

Скорее сбежать от него под душ, отмыться от его слов, что прилипли к ней.

— Не отвечаешь. Брезгуешь. А ведь я о тебе думаю. Можно сказать, сохну.

— Мне приснилось, или, в самом деле, слышала: Аркадий — твой друг? Если вы друзья, так, почему ты предаёшь его?

«Уйди!» — хочет сказать она.

Нельзя. Она чувствует: Митяй — мстительный.

Юля начинает набивать пункты проекта, смету его доходов-расходов, и вспрыгивающие на экран буквы успокаивают её. Печатает она медленно, старается бить правильным пальцем по клавише, но мизинец плохо слушается, и безымянный не хочет работать как положено.

— А Ганка шлёпала, как пулемётчица, в секунду бумага готова. Вот это называется квалификация. Значит, не хочешь говорить со мной? Демонстрируешь?

Имя «Ганка» тормозит пальцы, они виснут над клавиатурой. Она собиралась сходить к Ганне…

Но ведь пока всё хорошо. Аркадий жив, здоров, и дела вроде идут.

— А ты с ней встречаешься? — спрашивает Юля.

— Ишь, какая ловкая! Ты на мои вопросы не отвечаешь, а от меня ждёшь ответа. Разговора-то не получается. Или давай поговорим откровенно, — он придвигается к ней со стулом, — или оба остаёмся при своих. Ганна тебя задела… я знаю. Она — бритва. Она — разящий меч. Её слово не простое. Она — язва, стерва. С ней лучше дружбу водить. Она насквозь видит. Её надо бояться! — широко открыв глаза, пропел Митяй и сунул Юле под нос свой толстый палец.

«Дай адрес», — чуть не сказала Юля. Сдержалась. Ни разговора, ни дружбы у неё с Митяем не получается. Один озноб.

Разит от него чем-то химическим, смешанным с лосьоном, сигарами. За столом в день рождения вещал:

«Сигары, ребята, — для бездельников. Сидишь себе неподвижно, перевариваешь вкусную жратву и балдеешь. Главное — не шевелись. Ничего над тобой не каплет, ничего у тебя не болит, и — ни одной мысли. Твоё время, твой кайф. Приятная это работа, ребята, — курить сигару…»

Митяй стал заглядывать к ней. Уставится. Теребит её вопросами. Говорит пошлости.

С Игорем отношения получились совсем другие. Игорь думал только о деле. Её это вполне устраивало. И, может быть, никогда не полезла бы она в его душу, если бы что-то не напрягало её в его присутствии. Захотелось узнать его поближе. Как-то небрежно спросила Митяя, женат ли Игорь, есть ли дети.

Митяй охотно выложил: женат был, недолго, разведён, по воскресеньям встречается с сыном, остальное время, по выражению Митяя, «горит на работе». Любит играть с компьютером сидит перед ним допоздна. Что делает, неизвестно.

Аркадий как-то сказал о нём: «Клад, а не мужик, скала, полагаюсь на него, как на себя самого».

Игорь нетороплив, обстоятелен, малословен. В отличие от Митяя, смотрит прямо в глаза собеседника и не отводит взгляда во всё время разговора. Среди новых русских различает «однодневок» и «долгожителей». На совещаниях делает лёгкое движение указательным пальцем, словно мотив выбивает — едва выстукивает по столу, что означает: «Не трать порох, Аркаш, туфта». Если же мужик Игорю, по выражению Митяя, показался, кладёт неподвижную ладонь на стол и в оставшуюся встречу неподвижно буравит его взглядом.

К Игорю Юля как-то сама пристала с вопросами:

— Почему ты разошёлся с женой?

— Почему ушёл из программистов?

— Почему решил заниматься бизнесом? Мне кажется, ты к деньгам равнодушен.

— Ты целый день на работе, похоже, и с девушками не встречаешься.

Игорь отвечал коротко:

— Не состоялась.

— Неинтересно стало.

— Люблю власть.

— Пустое времяпрепровождение.

Все ответы вызвали вопросы новые:

— Жена не состоялась или женитьба не состоялась?

— Почему «неинтересно»? Ты же и сейчас составляешь программы, сам говорил!

— Разве ты любишь власть? Что ты под этим подразумеваешь?

— Почему «пустое»? Разве тебе не нужна женщина? Ты же молодой!

Игорь пристально посмотрел на неё.

— Не состоялась жена.

— Неинтересно стало, потому что не мог делать то, что хотел делать.

— Власть — это решать всё самому. Только я решаю.

— «Пустое», потому что большинство — дуры. Естественно, женщина нужна, но — человек, а не кукла.

Эти ответы тоже требовали вопросов и разъяснений, но Игорь оборвал её любопытство потоком новой, сложной информации, которую нужно было срочно освоить, а дважды он ничего не повторял.

Вечером спросила Аркадия, почему Игорь разошёлся с женой.

— Жена требовала денег…

— Вроде Риммы?

— Да нет, она умна. Кроме того, очень красивая!

— Так, почему он разошёлся?

— Она — актриса, а карьеры не сделала, у Игоря же теория: человек должен иметь успех в своём деле.

— И он разошёлся с ней потому, что она не стала знаменитой?

— Одна причина, так я понял. Вторая — требовала денег и тратила сразу всё, что он давал. Третья — плохая мать, не хотела возиться сама — Игорь купал, одевал, кормил сына. Но всё равно ребёнок дома ей мешал — часто она подкидывала его родителям, сама являлась домой поздно. Одно слово, богема: без дня, без ночи, без всякого подобия заботы о ком-либо… нет обязательств перед семьёй.

— А какие у человека обязательства перед семьёй?

— Как «какие»? Отвечать за ребёнка, отвечать за дом, да мало ли… у каждого человека есть обязательства, иначе не было бы порядка.

— Неужели он не мог ей объяснить?

— Не слышит никого. Много ты можешь объяснить Римме? Или человек поймёт сам или не поймёт никогда.

— Если он такой ответственный, почему не возьмёт сына к себе и не растит его?

— Родители жены водят мальчика по кружкам, секциям, занимаются с ним до поздней ночи. Конечно, Игорь не сможет делать этого. Да и готовить ребёнку надо!

— А почему он не захотел работать программистом?

— Думаю, не любит выполнять чужие заказы.

— Митяй сказал, и сам Игорь мне сказал: он любит власть. Он хочет быть главой вашей фирмы?

— Странно. У него есть власть и есть большие деньги. Я делаю то, что он говорит. Он и так, можно сказать, — глава…

Ответы Аркадия ей не понравились, но почему, объяснить Юля не могла. Что не так в них? Игоря зовут «дипломатом» — он может решить любую проблему и в борьбе с любыми людьми выиграть то, что нужно компании. Но эти его способности ничуть не приоткрывают его. Что ему лично нужно от жизни?

В секретаршах у них ходила Ира. Она именно «ходила», потому что терпеть не могла сидеть на одном месте. Юбка едва прикрывала зад. Такая юбка была и у Юли, но Юля надела её лишь однажды и наотрез отказалась носить. Так и сказала: «Не хочу». Её «не хочу» Аркадию понравилось. «Конечно, человек должен любить то, что носит», — улыбнулся он. Ира свою короткую юбку любила. Юбка открывала длинные красивые ноги в чёрных чулках. И в ней Ирина попка была вызывающей. Митяй не пропускал случая или шлёпнуть по ней, или погладить её. Ира притворно хлопала Митяя по руке, но ей явно нравилось, когда он до неё дотрагивался.

Глаза у Иры — с поволокой, большие, с длинными тёмными ресницами, а она всё равно красит их и обводит синим цветом веки. Губы красит ярко-красным, хотя губы тоже сами по себе яркие, вырезаны красиво.

Её Ира с первой минуты невзлюбила. Словоохотливый Митяй сразу поставил Юлю в известность за что.

— Втюрилась она в Аркашку по уши. И так вихлялась перед ним, и этак, каждый день в разных тряпках. И бутерброды ему таскала, и супчики в термосе, и блинчики с мясом. Обхаживала изо всех сил! Шевельни он пальцем, и ляжет прямо здесь, при всех, на полу, на столе. А он и не видит.

— Зато ты видишь. Попробуй поухаживай! — сказала Юля.

— Ей-то муж нужен, а не хахаль.

— А может, Игорь? Чем не муж?

— Э-э, подружка, Игорю нужна птица не такого полёта.

— Плохо Ирино дело.

— Ещё как плохо, подружка, хуже некуда. Похоже, однолюбка она: втрескалась в Аркашечку по уши!

— А с тобой спит.

— А что же не спать, если природа требует?

— Ну, значит, не однолюбка.

— А кто тебе сказал, что она спит со мной? Может, я тебе лапшу на уши вешаю? — Митяй вздохнул. — Честно признаюсь тебе, это я хвастанул.

Не спит она со мной.

— Так, спит или не спит?

— Не спит, подружка, — снова вздохнул Митяй.

Ира сидеть не любила. Ходила по приёмной, поливала цветы, которых накупила великое множество, брала со стеллажей то одну, то другую папку, просматривала бумаги — все ли тут и снова ставила на место. Сто раз на дню бегала в кухню — мыла, чистила её, каждый час ставила чайник и поила всех, кроме Юли, чаем. По телефону тоже говорила стоя. И только письма набивала на компьютере сидя, явно тяготясь вынужденным положением.

Ира здоровалась с Юлей очень вежливо, потому что Юля всегда приходила вместе с Аркадием, и Ирино вежливое «здравствуйте» относилось одинаково к обоим. Но в течение дня всеми частями своего тела — высокой причёской, состоящей из спиралек-кудряшек, глазами, ресницами, спиной Юле демонстрировала свою антипатию.

Однажды, когда все мужчины ушли, Юля отправилась к Ире выяснять отношения.

— Почему ты не любишь меня? — спросила дружелюбно. — Я тебя не обижала, я тебе ничего плохого не сделала.

Ира на мгновение остолбенела.

Глаза у неё — чуть грустные, как у лошади или коровы.

— Я… ничего… — залепетала Ира. — Ты не обижала. Я… к тебе… хорошо…

— Где же «хорошо», если ты не замечаешь меня. Я перебирала каждое слово, что сказала тебе.

— Ты отняла у меня любимого! Что уставилась? Он со мной разговаривал, он ел мою еду, он смотрел на меня, он улыбался мне.

— Он и сейчас улыбается тебе.

— Ты смеёшься надо мной, ты издеваешься! Ты появилась и…

— Я не появилась. Я жила дома. Это он появился и увёз меня от мамы. В чём моя вина? Сколько времени ты работаешь с ним?

— Год.

— Сама подумай, если бы у вас что-нибудь могло получиться, уже давно получилось бы. Меня здесь не было, никто не мешал. Разве не так? — Ира взяла бутыль с водой, стала поливать и так плавающий в воде цветок. — У вас без меня не получилось.

— Получилось бы, если бы ты не приехала, я знаю, рано или поздно получилось бы.

— Что?

— Ты хочешь сказать, он мог бы переспать со мной, а не женился бы…

— Я хочу сказать только то, что я не виновата перед тобой.

И вдруг Ира всхлипнула:

— Я — никто: не партнёр, не жена, не бухгалтер, меня никуда не берут. — Она вызывающе уставилась на Юлю. — А я хочу что-то значить, участвовать в жизни, хочу вихлять модной попкой, хочу ходить по ресторанам и танцевать до упаду. Как мне жить, скажи?!

— А при чём тут Аркадий? Всё то, чего ты хочешь, может быть с кем угодно.

— При том. Был бы у меня Аркадий, мне было бы совсем другое нужно. Я бы выучилась на дизайнера, мне очень нравится эта профессия, и у меня есть способности. Я бы стремилась узнавать новое, я росла бы и росла. При Аркадии я была бы человеком. Но у меня нет Аркадия, и нет вообще никакой жизни, и — бабьей тоже. Я не из тех, кто просто так с мужиком ляжет.

Уже почти засыпая, Юля спросила у Аркадия:

— Ты мог бы жениться на Ире?

Он даже привстал в постели.

— Я… на Ире? Почему ты… вдруг?!

— Ира считает, из-за меня ты на ней не женился. Она очень любит тебя.

— Любит?! Я и не замечал. Я не мог жениться ни на ком, кроме тебя. Тебе неприятно её присутствие? Хочешь, пригласим другую секретаршу?

— Нет, что ты!

— Если она тебе не мешает, мне что, работает она отлично. Засыпай скорее, рано вставать, а тебе нужно спать не только за себя…

Но уснуть в ту ночь никак не могла. Раньше ни о чём не думала, работала и работала, а сейчас самые разные, противоречивые чувства воюют друг с другом внутри: неприязнь к Митяю, страх перед ним; непонимание Игоря — благодарность вместе с настороженностью; странная зависимость от Иры…

Она хочет маму, утреннее солнце в окне и тёплый холодок от земли в запахе нарождающегося дня. Запах нельзя рассказать, и нигде ни за какие деньги его такой не купишь, он есть только дома. Это запах их воздуха — полей, леса, сада. И, когда он есть, когда есть утреннее солнце и мама, нет внутри сумятицы — словно заболочена по горло.

Раньше спала беззаботно и крепко.

Она врёт себе. Когда отец ударил её, не могла уснуть. И после поцелуя Бажена… она стала бояться оставаться с Баженом вдвоём в доме.

А до этого спала, потому что шло детство? В детстве проблем нет. При чём тут детство? Аркадий разворошил её, заставил анализировать себя. А кто она сейчас? Она сейчас тесно связалась с новыми людьми, и новые впечатления, ощущения поселились в ней и стали прорастать.

Чушь за чушь? В ней растёт ребёнок.

Юля положила руки на живот. Пока ребёнок не слышен, он только есть просит.

Аркадий покупает ей фрукты, орехи, ставит на стол около компьютера: «Ешь как можно больше, ты должна получать витамины». Заставляет есть побольше мяса.

— Я дома мяса почти не ела, — сопротивляется она.

— Тебе нужен строительный материал, — просит он.

И, как всегда, когда она слышит голос Аркадия, видит его, Юля успокаивается. И засыпает.

Но засыпает уже глубокой ночью, так и не поняв, что же с ней происходит и можно ли установить в себе прежний порядок.

ЧЕТВЁРТАЯ ГЛАВА

— Сегодня мы идём в ресторан! — С этими словами входит в её бухгалтерию Аркадий. — У нас большая победа, удалось заключить выгодную сделку. Вот договор, введи, пожалуйста, данные в компьютер.

— Что за сделка? — спрашивает она.

— Помнишь, мы с Митяем ездили под Калугу? За бесценок взяли в аренду землю. Удалось очень выгодно сдать её американцу — под завод.

— А зачем американцу наша земля?

Аркадий рассмеялся:

— Ну и ребёнок ты! Прибыль получать, зачем ещё? И американцу и нам нужна прибыль! Игорь говорит, что составил выгодное для нас соглашение. Мы предоставляем землю, американец ставит на ней завод. Прибыль делим пополам. Если он нарушит какие-то условия, мы станем полными хозяевами.

— Вы его обманываете?

— Мы никого не обманываем, но Игорь говорит: мы должны подстраховаться.

— Наверняка американец вкладывает в завод уйму денег!

— Себе в убыток, Юленька, американцы ничего не делают.

— Какую прибыль он может получить в России? Наш народ в основном нищий.

— Всё сложнее, Юленька. Во-первых, не все нищие, те, кто сумел найти работу за доллары, вовсе не нищие. Во-вторых, нищие нищим рознь. Много нищих среди пенсионеров, потому что на пенсию не проживёшь. Много нищих среди государственных служащих — им платят копейки. Это те же, что и раньше, — медсёстры, учителя и другие. А есть нищие, у которых нет работы. Они потеряли стабильную работу и никому не нужны из-за возраста или из-за того, что не умеют пробиться в трудное сегодняшнее время. Знаешь, почему я так возбуждён? Мы с тобой идём в ресторан праздновать нашу с тобой победу. Помнишь, ты говорила: состоится или не состоится жизнь? Я думал и думал, я долго думал, Юленька. Это больше не мелкий оборот денег: взял дёшево, продал дорого! Это развитие собственного производства в России! Это возможность дать работу безработным, а значит, накормить их, вывести из нищеты, потому что мы будем им хорошо платить. Конечно, такое производство нам бы самим не потянуть — откуда у нас деньги на завод? Вот почему американец. Я сам нашёл его. Через одного своего однокурсника. Ты только оформи поскорее документ, что Игорь составил, возьмём с собой в ресторан, там и подпишем, и отдадим американцу!

— Ты встречался с американцем?

— Да нет ещё. Однокурсник ручается за него головой. Игорь и Митяй с ним встречались.

— Но так же дела не делаются. Почему не в конторе?

— В Америке, говорят, многие дела решаются в ресторанах. Не волнуйся, Юленька, всё в порядке. Игорь с Митяем сказали: они берут Договор на себя. Главное: я нашёл американца! — Аркадий сиял. — Тебе спасибо за тот разговор! Сегодня мы с тобой встали на новый путь. Вот увидишь, мы с тобой такие дела закрутим — для всех людей! — Он замолчал и только смотрел на неё.

Долго стояли они и смотрели друг на друга. А потом Аркадий погладил её по голове и вышел.

А Юля всё стояла, глядя в закрытую дверь.

«Мы с тобой…»

И она… делает большое дело. Нужна.

С детства она была аккуратная. Буквы — одна к одной, игрушки — по местам, решение задачи записано чётко и красиво. И в своей новой работе старалась всё разложить по полочкам, чтобы легко было взять. Компьютер располагал к этому. Но в суть того, что делала, не вдумывалась. А сейчас стала вчитываться в документ, который принёс Аркадий. Его составил Игорь.

Документ назывался Договор о сотрудничестве.

Из него следовало, что Аркадий с партнёрами арендовали землю сроком на сорок девять лет — в соответствии с законами Российской Федерации — под строительство завода, производящего сельскохозяйственную технику.

Прибыль должны будут делить пополам: половину — американцу Генри Магнилу, половину — русской фирме «АРКМИТИГО». Название их фирмы слеплено из первых трёх букв каждого имени: Аркадий, Митяй и Игорь.

Дальше шли пункты.

В первом — то, о чём сказал Аркадий: «Если кто-то из партнёров не выполняет условий данного Соглашения или возникают обстоятельства непреодолимой силы в отношении здоровья, жизни кого-либо из партнёров, в случае, если у данного партнёра нет наследников, его доля переходит в собственность остальных».

Второй извещал о праве расторжения Договора в случае нарушения иностранным гражданином законов Российской Федерации.

В отдельный абзац было выделено сообщение, что фирма «АРКМИТИГО» заняла у Генри Магнила деньги (они зафиксированы в долларах и в рублях) на строительство здания под завод и обязана отдать всю сумму, когда начнёт поступать прибыль, — в эквиваленте российского рубля по курсу Центробанка на день выплаты денег.

Этот Договор — первая задача, которую Юле предстояло решить. И все условия задачи непонятны.

Как можно занимать такие огромные деньги у иностранного гражданина? А если с фирмой что-то случится — у американца они пропадут?

Почему в Договоре не оговорено, что американцу будет передано право на владение заводом как условие обеспечения кредита, если деньги ему вовремя не возвратят?

Разве можно расторгнуть Договор по какой бы то ни было причине, если американец внёс такую сумму?

И ещё вопрос: зачем американец внёс кучу собственных денег? Какая ему выгода в этом? И что же будет с его деньгами, если вдруг фирма к чему-либо придерётся и расторгнет Договор?

Какой-то большой обман таился в этом документе. Документ мог взорваться, как бомба, и, как ни странно, пострадавшим оказывался американец: он мог потерять огромные деньги. Юля в глаза ещё не видела этого американца, а почему-то стало его жалко. Не осознавала, а ощущала обман.

С первой встречи ни секунды не сомневалась в Аркадии, считала его самым честным, самым добрым человеком, а сейчас подступила к горлу тошнота: что же, она не доверяет ему?!

Как она смеет?! Особенно после последнего разговора.

Очень внимательно перепечатала она Договор.

Этот Договор будет храниться в сейфе, где хранятся все общие наличные деньги партнёров, договоры, расписки, залоговые и другие важные документы, а копия его заляжет в компьютере бомбой.

По спине прокатился холодок: тут что-то не то!

Давно уже она занималась своей рутинной работой — готовила балансовый квартальный отчёт для налоговой инспекции, а горько-кислый вкус тошноты нет-нет да подступал к горлу.

В ресторан ехали четверо в одной машине, чтобы не мучиться в поисках стоянки сразу для трёх, и Юля не стала при всех задавать свои вопросы Аркадию. Аркадий всю дорогу молчал и был очень мрачен.

Стол накрыт на шесть человек. Митяй, Игорь, они с Аркадием и два американца. Их компаньоном оказался молодой человек с ёжиком волос и с восторженным выражением лица. Зовут его Генри. Другой — его адвокат. Надут мускулами и здоровьем. У него — прилизанные волосы, словно напомаженные, сильно развитая челюсть, выдающаяся вперёд, набрякшие мешки под глазами. Не успели сесть за стол, как он сказал с сильным акцентом:

— Генри приехал спасать Россию и накормить всех голодных.

Аркадий вздрогнул. Юля положила свою руку на его, но он мягко высвободился.

Генри засмеялся:

— Слишком громко сказано, Мэл, но близко к сути. Я влюблён в Россию и влюблён в русских людей. Наследников у меня нет, родители погибли в автокатастрофе, приехал жениться на русской женщине и основать семью.

И этот звенящий голос, и это слово подростка — «влюблён», и глаза — счастливого человека, знающего, в чём смысл жизни, и весёлый ёжик волос растянули Юлин рот в улыбку.

— Ну что же, отметим нашу сделку.

Почему-то застолье начал Митяй, не Аркадий. Аркадий сидел прямой и неприступный. Она и не знает его таким. Глаза чуть прикрыты тяжёлыми веками.

— Событие чрезвычайно важное не только для нас с вами, но и для наших стран — России и Америки. Могли бы мы мечтать всего несколько лет назад даже просто о человеческих отношениях, а тут — общий бизнес. Новая эра на планете. Нашим общим бизнесом мы поможем нашим отношениям с Америкой. Самые сильные страны теперь вместе. Значит, войне не бывать. Будем жить и радоваться. Поднимем наши бокалы за наше общее дело и за нашу дружбу! И угощайтесь, пожалуйста. Все изысканные блюда России — перед вами!

Аркадий никак не отреагировал на пышную тираду Митяя, бокал в руки не взял — словно спал.

Юля осторожно коснулась его колена. Он открыл глаза, улыбнулся Генри и мягко сказал:

— В путь.

Что означает странное поведение Аркадия?

Только одно: Аркадий прочитал документ лишь перед самым выездом, уже отпечатанный. И тут же понял: они обманывают Генри.

Играет музыка.

Генри смотрит на Юлю. Лёгкая улыбка, чуть приподнимающая углы губ, глаз вверх, делает его узкое тонкое лицо беззащитным, и Юля не может есть, хотя ребёнок просит покормить его.

— Вы тоже работаете в этой фирме? — спрашивает её Генри.

Она кивает.

— Можно я приглашу вас танцевать?

Она мотнула годовой.

— Почему нет? — спросил Генри.

— Я не умею, — пролепетала Юля. Она не смела посмотреть на Аркадия — зачем лжёт, почему не скажет, что замужем? Кроме того, ей кажется, она сама спровоцировала это приглашение.

— О, это совсем не проблема. Я ходил в школу танцев и могу научить. У вас сразу получится.

— Вы, правда, приехали спасать Россию, Генри? — спросил Аркадий, глядя на его адвоката, уплетающего за обе щёки.

— Почему сёстрам матери Терезы можно приезжать сюда и молиться с утра до ночи, чтобы спасти Россию, а мне нельзя? Конечно, я не умею молиться при всех и так истово, как они, и вряд ли мои молитвы будут такими же действенными, но я могу другое: попробовать помочь! Я люблю русских. Такие добрые! Умеют дружить. Русские — верные, никогда не предадут.

— Вы так хорошо говорите по-русски. — Игорь налил вино в бокал Генри. — Наверное, у вас был хороший учитель.

— О, у меня в бизнес-школе был замечательный учитель. Не учитель, учительница. Молодая и красивая. Она показывала нам русские фильмы, познакомила нас с русскими сказками, классическими и современными произведениями. Мы читали много русских книг: Лескова, Толстого, других. Из современников — Солженицына. Во всех этих книгах было общее: нужно уметь сострадать чужому горю, любить человека и стараться помочь ему. Учительница читала нам много стихов — поднимаешься и поднимаешься к небу, выше, выше. — Генри замолчал и покраснел. — Я, кажется, говорю красивыми словами, она их не любила, — сказал другим тоном. — Она объяснила нам, как строится русская фраза. Совсем не так, как американская. Показала, как меняется её смысл от перестановки слов. И, представляете, теперь мне порой тесно в американской фразе — уж очень строгий порядок и слишком много блоков-конструкций, из которых нельзя высунуть носа. Учительница дала нам такие выражения, как «не высунуть носа», «цыплят по осени считают», «пуд соли съесть», «друзья познаются в беде», «не по словам судят, а по делам», «шила в мешке не утаишь»… — с удовольствием перечислял Генри. Усмехнулся. — Сначала трудно было уловить смысл. Очень хорошая учительница, — повторил он. — И красивая.

— Ты был влюблён в неё? — спросил Митяй.

— Все были влюблены в неё.

— Она была замужем?

— Она ушла от мужа и растила сына одна.

— Но кто-то пользовался её красотой? — настаивал Митяй.

— Я не понимаю. — Генри удивлённо посмотрел почему-то на Аркадия. — Она была учительница, — повторил он. — У нас не может быть романа с учительницей.

Аркадий поднял бокал:

— И не надо понимать, Генри. Надо выпить за хорошую учительницу, пожелать ей счастья. И за тебя я хочу выпить, ты сегодня стал мне братом. — Аркадий скривился в гримасу боли.

Конечно, он знает, что обманул Генри! Поэтому и не захотел вести стол.

Генри не просто американец, Генри — человек, знающий русскую культуру. И знает её так, как знают те, кому посчастливилось учиться у Давида Мироныча. Не училась ли учительница Генри у Давида Мироныча?

— Может, всё-таки пойдём, потанцуем? — спросил Генри у Юли снова. — Я научу, обещаю.

— Я не могу, — Юля растерянно посмотрела на Аркадия.

Аркадий улыбнулся ей, и Юля встала. И пошла танцевать с американским парнем, хорошо говорящим по-русски и знающим то, что знает она.

— Сначала шаг сюда, потом два сюда, потом чуть вбок. А вообще я буду вести вас, а вы пытайтесь попасть в такт.

Юля послушно повторяла движения Генри, но она не получала удовольствия от танца.

Митяй, на фоне громкого разговора адвоката Генри с Игорем, сказал:

— Не боишься, увезёт твою красавицу в Америку?

Что ответил Аркадий? Попробовала было высвободиться из добрых рук Генри, но он спросил:

— Чего вы боитесь? Я не обижу вас.

И она продолжала послушно двигаться в такт музыки и движениям Генри. Музыка, хотя и тихая, как камнепад, — била звуками голову. Жила у неё одна спина — ловила ощущения Аркадия, слова Митяя и Игоря.

— Вы давно работаете в этой фирме? — спросил Генри. — Всего три месяца? Мне Митяй сказал, вы — бухгалтер. С компьютером помогает Игорь? — переспросил то, что она сказала. — Игорь может. Каждое слово — со значением. Интересная у вас команда. Что-то есть загадочное, какая-то тайна.

Юля даже остановилась:

— Какая тайна?

— Не знаю. Тайна взаимоотношений. Тайна в бизнесе.

— Но ведь всё сделано по закону? — спросила осторожно Юля.

— Ну конечно. Как говорят русские: «Здесь полный порядок». — Генри улыбнулся.

— Так, в чём же дело?

Глаза у Генри — высветленные, словно кто-то специально направляет на них лампу. Русые брови — широкие. Ресницы — загнутые и пушистые.

— Я не знаю, — говорит Генри.

Юля всё-таки высвободилась, пробормотала «спасибо» и пошла к столу Что-то происходит вокруг неё, с ней. Она чувствует несогласованность ясного человека и того документа, от которого у неё сводит живот. Она, как и Генри, ощущает в атмосфере своей фирмы тайну. Вроде все улыбаются друг другу, почтительно слушают друг друга, а что-то не так: какая-то странная невидимая сила движет и людьми, и обстоятельствами.

Почему не сказала Генри, что она — жена Аркадия?

Почти у стола повернулась было к нему — сказать, но в спину ударил ком Митяевых слов:

— Что же не дотанцевали, Юлёк? Не так ухватился американец?!

— Заткнись… — Аркадий встал и вышел из зала.

— Игорь, что он сказал? Странно, я не понял. — Генри беспомощно улыбается.

— Он сказал пошлость и глупость. — Игорь разлил вино по бокалам. — Давайте, ребята, выпьем за удачу. Эта гостья довольно капризная, то придёт к тебе, то заартачится.

— Выпьем за удачу! — кивнул Генри.

Адвоката Генри звали Мелком. По-русски он говорил неважно, и Генри старательно переводил ему всё на английский.

Это из-за неё произошла ссора с Митяем. Нельзя было идти танцевать с Генри! Аркадия обидела, а Митяй, похоже, разозлился на неё — вон какой надутый!

Почему пошла? — задала себе привычное за эти три месяца «почему». Может быть, ей понравился Генри? Да, Генри ей очень понравился. Но есть и ещё ответ. В ней сработал инстинкт предков — молдаванин старается сделать для гостя всё, чтобы порадовать его. А гость захотел танцевать.

Она лжёт самой себе. Она захотела танцевать с Генри.

Когда наконец они с Аркадием остались в машине вдвоём, она сказала:

— Прости меня, я тебя расстроила. Я не должна была танцевать с Генри.

— Должна была, Юленька. Ты — сама по себе. Ты не моя вещь. Имеешь право делать то, что считаешь нужным. Тем более, что гость попросил тебя потанцевать с ним. Ты порадовала его.

— Но огорчила тебя.

— Не ты огорчила меня. Я знаю, ты меня любишь. И, пока любишь, мне ничто не угрожает.

— Тебе тоже не нравится документ, который составили Митяй с Игорем? Это огорчило тебя?

Аркадий резко затормозил и пристал к тротуару.

— «Тоже» — потому что он не нравится тебе? Или Генри? — спросил напряжённо.

— Генри к документу относится нормально. Это я вижу обман. — И она задала Аркадию все вопросы, которые возникли у неё. — Сначала я не хотела говорить тебе, но Генри тоже чувствует: что-то не так в нашей фирме. — Она рассказала об их разговоре.

— Вот это мужик! — удивился Аркадий. — Локатор.

— Если и он, и я ощущаем тайну, значит, тайна есть? Может, расскажешь наконец?

— Да нет никакой тайны, так, психология. Сам ничего не понимаю.

— Что за психология? С Митяем, что ли?

— Да это разговор — долгий…

Дома Юля сразу поставила чай. Аркадий включил музыку.

Он любил музыку тихую, классическую и, не успевал войти в дом, включал приёмник, который так и застыл на музыкальном канале.

Над столом Юля в первый же месяц повесила лампу с оранжевым абажуром. Сноп света мягко падал на стол, концентрировал внимание на столе и как бы соединял их с Аркадием в одно целое.

Сегодня Аркадий пытался высвободиться из-под власти света — отъехал со стулом от стола и смотрел в пространство слепыми глазами.

Юля уже достаточно знала мужа. Она задала вопрос. Аркадий помнит о нём. Хорошо ли сделала она, втолкнув его в прошлое?

— Наверное, всё в жизни начинается в детстве, — наконец заговорил Аркадий. — Митяй учился в соседнем классе и очень быстро шёл в рост. Помогал себе расти — качал мускулы. А если человек качает мускулы, он должен проверить, хорошо ли они накачаны. Я же, наоборот, рос плохо, долго оставался жидким, и мне доставалось от Митяя: обязательно пнёт меня, проходя мимо. Как все мальчишки, мы много играли в футбол. Но вот Митяй, капитан, почему-то определил меня в свою команду. Теперь стоило неудачно ударить по мячу, как он угрожающе говорил «Погоди же!» и после игры избивал меня. Какое-то время я терпел — я очень любил играть в футбол, а потом перестал ходить на поле. Тогда Митяй явился ко мне домой. «Ты — сопля, — сказал он мне, — размазня. Вместо того, чтобы сделать из себя супермена и дать мне в рожу, ты сдался!» Не тогда, сейчас он говорит мне эти слова, сейчас торчит передо мной верстовым столбом, — глухо сказал Аркадий. — Сопля и есть, — понял я тогда.

О том, как он качал мускулы, тренировал ноги, бегал ранними утрами, Аркадий рассказывал неохотным голосом. Ему не нравился он тот, прежний, который хотел дать в рожу Митяю.

— Я попросил преподавателя физкультуры показать мне разные приёмы каратэ (тогда все увлекались каратэ) и отрабатывал их дома или убегал в какой-нибудь парк. Жили мы в непромышленном городе, и полупарков, и полулесков у нас было много. — Аркадий помолчал. Заговорил угрюмо: — Митяй продолжал избивать меня при каждом удобном случае, до синюшности. Во мне накопилась энергия зла.

— Он знал, что ты тренируешься?

— Нет, конечно. Наступил день, когда я восстал. Это случилось после очередной игры. В тот день по сложившейся традиции он пошёл с поля вместе со мной. И, лишь только в одном из перелесков поднял руку — по привычке обрушить на меня удар, я подсёк его. Он не ожидал. Рухнул неудачно, ударился о пенёк. Но я не пожалел его — стал избивать лежачего, бил ногами, а как только он поднимался, снова валил его на землю. Не помню, Юленька, что делал и как, но с каждым ударом я освобождался от злости. В первый раз бил кого-то. Митяй бежал от меня. Он прихрамывал и обеими руками сжимал живот. Две игры пропустил. А потом стал играть как ни в чём не бывало. Со мной разговаривал по-прежнему. «Пас! — орал. — Куда бьёшь, дурак?», но избивать перестал. Между нами оставалось что-то, чему я до сих пор не могу найти названия. Его тянуло ко мне, меня от него отталкивало. Он стал приходить ко мне на переменах. «Ты стрелять умеешь? — спросил как-то. — Пойдём в тир». Я стрелять не любил и никуда не хотел идти с Митяем, но почему-то пошёл.

— И, конечно, он стрелял лучше тебя?

— Нет, сначала он стрелял плохо, у меня получалось лучше, но через какое-то время он тоже стал выбивать сначала сорок, а потом восемьдесят из ста.

— Ты продолжал ненавидеть его?

— Нет. Но я и не полюбил его, хотя мы много времени почему-то проводили вместе и он был со мной любезен.

— А чем вы ещё занимались?

— Водили машину. В школе у нас, как и у тебя, был УПК. Правда, водить машину я уже умел и раньше. Отец посадил меня за руль, едва ноги стали доставать до педалей. С машиной я сроднился. За грибами семьёй поедем, я — за рулём. Однажды остановил милиционер: «Сколько, — спрашивает, — лет?» Отец, не моргнув, отвечает: «Семнадцать, да молодо выглядит». «А права есть?» — не отстаёт милиционер. «Скоро сдаёт, вот тренирую». «Ясно. Десять рублей!» — говорит милиционер. Так и стоили мне многолетняя учёба и езда без прав десять рублей. И в армии водил машину. Курорт. Служба получилась лёгкая. Полковник таскал меня за собой даже в баню. Но если я учился долго, Митяй родился водителем. Виртуоз! В любом заторе умудрялся проскочить между двумя тесно идущими машинами, ни одну не задев. Обгонял и там, где было, казалось, невозможно. Инструктор злился и орал на него: «Прекрати выпендриваться. И так знаю, ас!» Тренировал он нас по двое сразу. Ведёт Митяй, я должен говорить, что не так. Веду я, Митяй говорит, что не так. Почему-то мы попадали с ним в одну машину, до сих пор не могу объяснить, как это получалось.

— Он придирался к тебе?

— Да нет. Настолько лучше меня он водил машину, что, отвалившись от руля, пересев на заднее сиденье, лишь сыто рыгал от довольства собой, почти и не смотрел, что я делаю не так.

— Тайна началась тогда — вы словно всю жизнь соревнуетесь.

— Соревнуемся? Я-то нет! Но почему-то припаяны друг к другу, так, что не разорвать. И вроде не друзья, а друзья. И вроде не ненавидим друг друга, скорее, привязаны друг к другу, любим друг друга, а — ненавидим. Ты заставила задуматься. А ведь, правда, в самих наших отношениях — тайна. Какая?

— Почему он позвал тебя в Москву? Почему сам не возглавил свой бизнес?

— Н-не знаю. У него были деньги, когда мы начинали, у меня — ни рубля, ни доллара, он за меня внёс. Кстати сказать, я очень быстро расплатился с ним, до копеечки! — Снова Аркадий надолго замолчал. Спросил удивлённо: — А, в самом деле, почему он меня заставил стать главой фирмы, почему сам не стал? И, правда, тайна… Видишь, я-то ничего не понимаю, не то, что Генри не может понять. — Снова помолчал. Заговорил возбуждённо: — Сейчас-то у меня много денег, наверняка больше, чем у Митяя…

— Подожди, — прервала Юля. — А разве у вас не равные части?

— Иногда строго равные. Но есть проекты, которые веду я. Какие-то ведёт Митяй. Какие-то — Игорь. Лучше всего дела идут у меня. У Игоря — хуже всех, хотя он умнее нас всех и дипломатичнее. В истории с Генри мы выступаем на паях. Общие дела всегда ведёт Игорь и всегда организовывает их блестяще — мы получаем большие прибыли. А почему ты спросила?

— А почему не все дела — общие? Мне кажется, это было бы спокойнее. Что ты так странно смотришь на меня?

— Ты очень умная, — сказал Аркадий. — Ты улавливаешь главное. Я и хотел всё делать вместе. Это Митяй требует отдельно.

— Опять соревнуется? — спросила Юля.

Аркадий встал. Снова сел.

— А ведь ты права, Юленька, он опять соревнуется. Словно цель в жизни поставил — обыграть меня во всём. Морду набить уже не может, а победить хочет. Ты права…

— Почему он передал руководство фирмой тебе? — снова спросила Юля.

Аркадий не ответил. Растерянно смотрел на неё.

— Как ты отнёсся к Договору с Генри? — повторяет она снова.

— К чему ты хочешь подвести? Какая связь с предыдущими вопросами?

— Прямая. Ответь мне, пожалуйста.

— Игорь сказал: «Этот Договор должен быть составлен именно так».

— Ты мне не ответил. Меня интересует твоё мнение.

— Я не знаю, — растерянно сказал Аркадий.

— Но лично тебе Договор не понравился, да?

— Не мучай меня, Юленька, пойдём спать. Завтра трудный день.

Юля спала плохо. Ребёнок ещё был очень мал и не мог шевелиться, а ей казалось, шевелится и что-то ей подсказывает, а она не понимает. Всю ночь успокаивала ребёнка — держала руки на животе. Но успокоить никак не могла. Она чувствовала: Митяй вторгся в их жизнь и как-то влияет на неё.

И, словно он подслушал её мысли, явился к ней на другое утро — как только Аркадий уехал из конторы.

Через пару дней опять пришёл.

Если раньше он говорил с ней стоя, то теперь сразу садится к столу, строго напротив, и следит за каждым её движением.

Подавляя неуютное ощущение дискомфорта, как-то спросила:

— У тебя, что, рабочий день кончился, не успев начаться? Или хочешь поучиться бухгалтерской науке?

Он не ответил, она сказала неуверенно:

— В этом случае иди к Игорю, он у нас готовит специалистов-бухгалтеров.

Митяй усмехнулся:

— Я, может, в твоём присутствии в человека превращаюсь.

— Это из кого? Из обезьяны?

— Я бы на твоём месте так грубо не шутил. При тебе я — хороший и безобидный.

Она вздрогнула.

Митяй продолжал приходить.

К счастью, мог он себе позволить это нечасто: то Игорь с Аркадием торчат в своих кабинетах и в любую минуту могут зайти к ней, то все вместе несутся куда-то.

Стал заходить к ней Генри. Как-то так каждый раз получалось, что в этот момент никого из мужчин в конторе не было.

— Можно? — просовывал он к ней в комнату голову. — Я на минутку. — Он входил и робко останавливался у входа.

— Я хочу рассказать тебе о цветах. У нас возле каждого дома обязательно растут цветы. Я люблю, чтобы пахли. Розы, лилии. Люблю, чтобы каждый вечер встречал меня запах цветов. Сам сажаю.

— Почему ты вдруг заговорил о цветах?

— Скучаю о них. Это первое. А во-вторых, хочу спросить: ты любишь цветы? Я тебя так вызываю на разговор. Ты извини, прерываю работу, но я на пять минут.

Сказать Генри, что она замужем… А сама, помимо воли, начинает рассказывать, почему они у себя не сажают цветы: каждая клетка земли занята овощами, фруктовыми деревьями — тем, что может кормить.

— Ты меня учишь истории вашей страны. Спасибо. А ещё я люблю собак. И здесь, как только снял квартиру, купил щенка. Ты любишь собак? — спросил он.

— У меня никогда не было, но в детстве я очень хотела собаку.

— Почему же не завела?

— От меня это не зависело. А отец, наверное, считает их бесполезными животными.

— Как странно. А я со своим щенком разговариваю. Знаешь, он всё понимает! И так смотрит на меня!

— А кто же гуляет с ним, кормит его, когда ты целый день теперь в Калуге?

— Мелком помогает. Мы с ним друзья. Он тоже очень любит собак. И живёт близко. Ну, я пошёл. Хорошего тебе дня и удачи во всех делах.

В другой раз он спросил:

— Скажи, пожалуйста, как твой учитель литературы относился к Достоевскому? Я тут взял в библиотеке «Идиота», раньше не читал.

Почему она улыбается ему, слушает его рассказы об Америке, добросовестно вспоминает всё, что говорил Давид Мироныч по тому или другому поводу.

Генри долго не задерживается. Десять-пятнадцать минут, и он уже осторожно прикрыл за собой дверь. А она всё ещё видит его улыбающееся лицо и не может снова начать работать.

Аркадий забегает к ней два-три раза в день на минутку.

— Здравствуй! — улыбается он. Осторожно дотрагивается до щеки или гладит по голове. — Ты как?

— У меня к тебе просьба, — говорит однажды. — Помнишь, ты сказала: одно из любимых стихов Давида Мироныча — «Вооружённый зреньем узких ос…»? Прочитай, пожалуйста.

— Почему вдруг?

— Мне очень нужно. Пожалуйста!

Она закрывает глаза — Давид Мироныч всегда закрывал глаза, когда читал стихи.

Вооружённый зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую всё, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть, и всуе.

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым:

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить — сон и смерть минуя —

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную.

Юля открывает глаза — спросить снова — почему вдруг именно это? Но Аркадий уже идёт к двери.

— Спасибо, — говорит он и осторожно, как и Генри, прикрывает за собой дверь.

«Я только в жизнь впиваюсь и люблю завидовать могучим, хитрым осам…» — повторяет она. И долго смотрит в светлое лицо Аркадия.

Ночью, когда Аркадий уже спит, она снова повторяет эти стихи. Зачем именно они в середине рабочего дня понадобились Аркаше?

Задачка решается просто: что-то сильно затронуло его, и он пришёл определить главное.

Почему же щемит сердце? Что-то происходит, чего она не понимает.

Снова словно ребёнок шевелится. Снова она держит руки на животе.

Предчувствие? Митяй наступает на их с Аркадием жизнь?

Или что-то еще случилось, чего она пока не знает?

Два часа ночи, три…

— Ты почему не спишь?

— Я же не шевелюсь!

— Что случилось? — Аркадий включает свет. — Тебе плохо? Что-то болит?

— Не по себе мне. Не знаю, скребёт внутри… что-то не так, Аркаша, что это? Скажи!

Аркадий обнимает её, крепко прижимает к себе, шепчет:

— Сейчас я себе заберу твои страхи. Не поддавайся дурным мыслям и ощущениям. Мы с тобой разберёмся во всех проблемах и справимся с ними. Вот увидишь. Мы же вместе. Мама тебе пела, к сожалению, я петь не умею. «В лесу родилась ёлочка…» — шепчет он каждое слово песни отдельно. — Спи, Юленька, спи, моя девочка. Всё будет хорошо. Мы же вместе!

Под его шёпот, в его тепле наконец она засыпает.

Но утром никак не может подняться.

— Можно я ещё посплю? — просит она.

— Конечно, ни о чём не волнуйся. Я заскочу за тобой в одиннадцать! Это очень кстати сегодня, Ася приедет. Придумай, что ей делать. Доспи, Юленька, всё будет хорошо! — Он осторожно прикрывает за собой дверь комнаты.

Заснуть она так и не смогла.

Почему-то очень хотелось позвонить маме, но вряд ли она застанет маму в доме, да ещё одну. Какая-то сила подвела к телефону.

И трубку подняла мама. Голос — тих и слаб.

— Ты больна? — спросила Юля.

— Немножко, — сказала мама замедленным голосом.

— Что с тобой случилось? И кто делает дела?

— Папа взял помощницу, — сказала мама.

— Молодую?!

— Года на три моложе меня. Помнишь Любу? — Целый час, наверное, мама произносила эти несколько слов.

Юля помнит Любу. Люба часто проходила мимо их ворот и часто заговаривала с отцом.

— Мама, чем ты больна? Скажи честно.

— Сердце у меня.

— Врача вызывали?

— Мне делают уколы.

— За тобой ухаживают?

— Что за мной ухаживать? Лежу и лежу.

— Я приеду.

— Нет, доченька, пожалуйста, нет, прошу тебя.

— Почему «нет»?

— Во-первых, ребёнку вредно лишнее напряжение. Во-вторых, у тебя — работа, и, если ты уедешь, кто будет выполнять её?

— А в-третьих, мама? Скажи честно, что у тебя на самом деле — «во-первых» и «во-вторых»? То, что ты не хочешь, чтобы я видела, как тебе плохо? Или то, что не знаешь, как Бажен встретит меня? Или то, что у отца роман с этой Любой, и ты заболела из-за них?

Но последней фразы Юля не сказала.

Мама надорвалась. И, может, ночью не ребёнок беспокоил её, и не Митяй вторгался в их с Аркашей жизнь, а её сердце боялось за маму. Юля попыталась найти успокоительные слова, но все они звучали фальшиво. Положив трубку, она в бессилии опустилась на кровать.

Заскрежетал ключ. Ася.

Она, видимо, не ждала, что кто-то дома, — сразу прошла на кухню: прочитать записку, что делать сегодня. Записки не оказалось. Зато в раковине лежала грязная посуда после завтрака. Ася принялась мыть.

Нужно встать и пойти на кухню.

Асю можно попросить — она здесь позаботится об Аркадии. С Игорем можно договориться: он введёт данные в компьютер. Хотя бы на три дня слетать. Выяснить ситуацию. Чем-то помочь.

До одиннадцати оставалось два часа. А что ей собираться? Брюки, кофта… десять минут.

Юля пошла на кухню.

Ася выключила воду.

— А я собиралась звонить на работу. Что случилось? На вас лица нет.

— Мама тяжело больна, я должна поехать к ней. Пожалуйста, давайте попьём чаю.

— Сейчас поставлю, — откликнулась Ася.

Свои деньги Юля не тратит. Аркадий не разрешает. Её доллары лежат в тумбочке. Она отдаст их на лечение и на билет для мамы: мама прилетит к ним с Аркашей, как только чуть лучше почувствует себя.

Ася заварила чай, поставила перед Юлей чашку.

— Чем я могу помочь? — спросила.

— Поешьте со мной и расскажите что-нибудь о своих учениках.

— Вчера у меня был тяжёлый день. Один ученик ушёл из дома.

— Почему?

— Он живёт вдвоём с матерью. Мать входит в его комнату в любую минуту дня и ночи, тушит свет, когда он не доучил уроков или не дочитал. Он включает, она тушит. Позавчера он, когда она хотела ударить его, схватил её за руку и вывел из своей комнаты. Сел к столу — дописать сочинение, она опять тут как тут. Подскочила к нему и стала бить кулаками по голове — она часто бьёт его! Ну, он побросал в портфель учебники и тетради, оделся и ушёл из дома.

— Сколько ему лет?

— Пятнадцать.

— Куда же он пошёл? К другу?

— Он пришёл ко мне. Друзей у него нет, он очень замкнутый! Представляете, как я испугалась, когда в одиннадцать вечера позвонили в дверь.

— Ну, и что же делать?

— Не знаю. Мать, конечно, явилась в школу, стала кричать на меня.

— Она знает, что он ночевал у вас?

— Нет, конечно. Но меня обвинила во всех их конфликтах: в том, что не соблюдает режим, ночами читает, не желает разговаривать с ней. «Распорядитесь, чтобы он явился домой», — приказала мне. Я возьми да скажи: «Нет». Что тут началось! Теперь обвинила меня и в растлении малолетних, и в нарушении законов, и в разрушении её личной жизни. Я-то обычно больше молчу — с такими людьми лучше не связываться, а тут сказала: «Вы его бьёте и хотите, чтобы он вернулся?» В общем, дело дошло до директора. Тот разбираться не захотел, отрубил: «Обеспечьте возвращение ребёнка домой». С директором раньше никаких конфликтов не было, он и знать не знал, что я могу сказать «нет». А тут я упёрлась: «И не подумаю. Как это я могу заставить сложившегося молодого человека покорно идти в дом, где его бьют и постоянно унижают?» В общем, меня почти уволили. Поставили ультиматум: или я возвращаю ребёнка в лоно семьи, или могу уходить из школы.

— А какое ко всему этому имеете отношение вы?

— Я классный руководитель и, по их словам, отвечаю за нравственный облик каждого ученика.

— Ну и что же будет?

— Да ничего. Паше я даже не сказала о визите матери. Только спросила, что он собирается делать дальше? После уроков он пошёл к отцу. Отец с матерью в разводе. Отец женат. У него двое других детей. Не думаю, что его жена захочет взять чужого ребёнка в дом. Но ночевал он у отца.

— Вы уверены в этом? Может, не захотел вас беспокоить и ушёл на вокзал?

— Да нет. Я с отцом говорила, это он сказал, обещал попросить жену помочь Паше. Есть ещё бабушка со стороны отца, но она живёт в пригороде, далеко ездить в школу.

— Что же будет с вами? Вас уже уволили или только пригрозили?

— Наш директор любит эффектные сцены. Он мог устроить спектакль для Пашиной матери. Не думаю, что её требования — уважительная причина, по которой можно уволить учителя. И не думаю, что он решится уволить меня в середине учебного года. На нём повиснет шесть старших классов. Завтра увидим. Сегодня у меня свободный день, в школу не иду.

На какое-то мгновение Юля отвлеклась от мамы, но, лишь Ася замолчала, мама очутилась за их столом. В том самом золотом струящемся платье, в котором встретила Аркадия дома. Лицо проявилось блёклое, чернота затянула глаза уже со всех сторон, губы стали сизыми.

— Очень прошу вас, Ася, помочь Аркадию, пока меня не будет.

— Когда вы вернётесь?

— Не знаю.

Аркадий пришёл раньше, чем обещал:

— Юленька, я нашёл то, что мы с тобой искали. Четырёхкомнатная квартира, в пяти минутах от работы. И не так уж дорого. Хозяева через три дня уезжают по контракту за границу на несколько лет. Если они там приживутся, встанет вопрос о продаже. Поедем, посмотришь, нужно срочно сказать «нет» или «да». Что случилось? — спросил он тревожно.

— Скажи «да», пожалуйста. Большая квартира — это очень хорошо. Я ведь смогу привезти маму?! — Юля рассказала о маминой болезни.

— Не волнуйся, пожалуйста. Подписываем с хозяевами договор, вносим задаток и вместе едем к маме. Я собирался послать в Молдавию Игоря — оформить документы с твоим отцом, закупить фрукты и прочее для продажи. Всё сделаю сам. Переехать можно будет сразу, как вернёмся, квартира — с мебелью и посудой.

— А что мы сделаем с этой?

— Оставим как есть, что ещё!

Пока она собирала вещи, Аркадий договаривался с хозяевами квартиры о встрече и с Игорем о том, что тот должен делать на фирме, пока его не будет.

— Ася, спасибо за всё, — сказала Юля. — Вот вам деньги за неделю вперёд.

— За что? Я же не буду работать.

— Во-первых, мы платим вам не почасовые, а за месяц сразу. А во-вторых, я хотела бы попросить вас достать где-нибудь коробки и упаковать наши вещи. Это очень большая работа. — Юля обняла Асю. — Вы мне как родная.

— Юленька, ты готова? Ася, спасибо вам. До свидания.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Мама дремала, когда Юля на цыпочках вошла в её комнату. Губы и в самом деле сизые. Чёрные подглазья.

Нет, мама! — воскликнула про себя Юля.

Подошла, положила руку на мамины, строго лежавшие одна на другой.

Мама глаз не открыла. Шевельнула губами: «Юша».

Детское имя — «Юша».

Юля развела руки по одной, чтобы они не лежали так, как лежали у бабушки, папиной матери. Юле было тогда десять лет, а до сих пор аккуратные, одна на другой, жёлтые, они лежат перед Юлей.

Нет, мама, нет!

Погладила мамину руку. Мама открыла глаза. Смотрит из чёрных подглазий и — улыбается:

— Юша, ты!

Аркадий, увидев, что мама открыла глаза, тихо вышел из комнаты.

— Мама, я с тобой. Я теперь всегда с тобой!

За спиной Юли — женщина. Запах пота, волны чужой жизни накатывают, отступают, накатывают, отступают. Юля делает вид, что не знает о присутствии женщины за спиной.

«Уйди, — приказывает ей Юля. — Уйди отсюда, дай нам побыть вдвоём!»

— Не волнуйся, — говорит мама, — я выздоровею. Я хочу увидеть нашего ребёнка.

— Ты заболела… ты и мою работу взяла на себя…

— Я привыкла много работать.

Юля оборачивается, смотрит в яркие, здоровые, смелые глаза и говорит:

— Пожалуйста, дайте нам побыть вдвоём.

Ни слова не сказав, женщина выходит из комнаты.

— Ты заболела из-за того, что я бросила тебя. Ты заболела из-за Бажена, из-за отца. Мама, поедем с нами. У тебя будет своя комната, ты будешь отдыхать. Ты будешь… — Юля останавливается в своей активности. Что мама будет делать?

И эхом — мама:

— Что буду делать целый день? Ну, сготовила обед… час потратила. А дальше?

— Ты… ты… — и облегчённо: — ты пойдёшь работать в школу. Ты будешь преподавать.

— Без прописки?!

— Аркадий пропишет…

Но тут же Юля засомневалась, прописан ли сам Аркадий в Москве, его ли маленькая квартира? Она не знает.

— Вот видишь, ты сама не знаешь, пропишет или не пропишет.

— Мама, покажи, где у тебя болит.

— Вот тут. — Мама кладёт руку на середину груди. — И рука, и спина. Но об этом не надо. Я хочу сказать, ты должна жить свою жизнь, быть с мужем, — говорит она. — А я буду торчать между вами… Самое время вам побыть вдвоём, ребёнок не даст…

— Ребёнку нужна ты. Ты будешь растить его. До трёх в школе поучишь чужих детей, а потом повозишься с нашим. Мне всё равно, в какое время дня работать, главное — сделать то, что должна сделать: в конторе буду с трёх и допоздна. Кто мне поможет, мама, кроме тебя?

— Ты обещала пойти учиться.

— А ты решила умереть! Ты так захотела. Но ты не спросила меня, выживу ли я без тебя. А я без тебя не смогу, мама, ни работать, ни учиться!

Губы чуть порозовели. И чернота под глазами чуть поблёкла.

— Не плачь, Юша, я постараюсь. Я без тебя затаилась, не жила. Ты приехала. Радость, Юша, лечит. Я хочу спать. Ты иди, погуляй, поговори с отцом. Брата не бойся, он не обидит. Он не хотел обидеть тебя, он сам не понимал, что с ним. Он обещал мне, не бойся его. Я посплю и встану. — Последние слова мама сказала губами, Юля догадалась. Мама уже спала, и улыбка погнала кровь по губам и черноту из-под глаз. Улыбка человека, у которого есть, для чего жить.

Юля вышла в сад.

Она всегда была внутри него, как куст, как яблоня, а сегодня ощущала себя пришелицей — сад убегал от неё вереницей деревьев и кустов. Деревья и кусты — голые, беззащитные под серым промозглым днём. Гряды — повеселее. Листья клубники… Озимые зеленеют дымом. Зеленеют укроп и петрушка — мама всегда сажает их в конце августа и успевает снять ещё один урожай. Не такой, конечно, как летом, но семье хватает до Нового года.

Увидела себя с мамой перед этими грядками: окучивают картошку, вырывают сорняки.

А вот Бажен забрался на яблоню и срезает ветки. Мама говорит ему, какую рубить.

— Почему нельзя все подряд? — спрашивает Бажен.

— Смотри, есть несущие — плодовитые и есть вторичные — они сосут сок, а плоды дадут слабые.

— Как ты знаешь, какие плодовитые, а какие — паразиты?

— Они не паразиты, они тоже принесут плоды, но похуже.

Бажен рубит и пилит ветки, на которые указывает мама.

Но Бажен редко работал с ними в саду. Ходил следом за отцом. Отец зашагал по саду Идёт и отдаёт приказания: «Здесь надо убрать. Компост перемешайте и присыпьте землёй…»

Сад и огород заложили родители отца. И оба они работали от зари до зари, без выходных. А назначение отца на земле — командовать.

Запах шёл от земли, богатый.

По недавно перекопанным грядам ходили птицы. И, несмотря на суетящихся важных птиц, гряды, возвышавшиеся узкими, длинными горбушками, напоминали свежие могилы.

Нет, мама, нет! — молила Юля. — Это твой сад, не кладбище. Он зазеленеет, мама, он родит живое.

Птицы снялись с грядок, взлетели, на мгновение как бы оцепенели над Юлей и понеслись прочь.

Сердце забилось быстро-быстро, словно она связана с этими птицами. Распростёрты крылья, бьют воздух и вдруг замирают распахнутые — птицы парят. И почему-то образовали они в небе треугольник.

Случаен этот треугольник? Существует строгий порядок в движении птиц? Как каждая птица знает своё место?

— Вот ты где! Мама спит, а я не могу найти тебя. Что в небе увидела такое интересное?

Отец стал ещё плотнее. С яркими глазами и губами, едва сдерживает довольство. Лоснится.

— Видишь, мама тяжело болеет.

Довольство не к твоей болезни, мама, довольство — к Любе.

— Что говорят врачи?

— Плохо, Юлька, говорят врачи. Недолго…

Юля прижала руки к груди.

— Отпусти её ко мне. Она не нужна тебе.

— Ей нельзя двигаться.

— А умирать можно?

— Растрясёт же. Не довезёшь до Кишинёва. И на самолёте ей нельзя.

— Ты отпускаешь её?

— Я привозил из Кишинёва врача. Он сказал, нужна операция. Но такую делают только в Москве.

— Где Аркадий?

— Они с Баженом в конторе, переписывают товар.

— В какой конторе?

— А мы пристроили к скотному двору контору, купили шкафы, теперь у нас много бумаг. Аркадий предложил большой бизнес, я нанял ещё двух человек. Мама не может…

Маму ты загнал, — хочет сказать Юля, но лоснящийся, сытый отец, сильно напоминающий кота, не захочет быть виноватым, не поймёт, что виноват он, и озлобится.

— Ты отпустишь маму со мной? — настойчиво повторила Юля.

— Я хочу, чтобы она жила. — Отец по обыкновению бездумно прямо ей в лицо выпустил дым. Она отвернулась — ребёнку вреден.

Вокруг них летали птицы, и Юля не могла оторвать от них взгляда. Те же, что взлетели недавно с грядок? Вернулись? Это их сад?

А птицы помнят людей?

— Папа, почему ты не завёл собаку? — спросила Юля.

— Собаку? Что это ты вдруг? Ты хотела бы иметь собаку?

— Когда была маленькая, очень хотела…

— Почему не попросила?

— Ты не ответил, почему у нас не было собаки?

— Для чего она нужна? Сторожить? А от кого в нашем селе сторожить? Все друг друга знают, у всех такие же дома и сады, разве нет? Кому придёт в голову воровать?

— Тогда почему у других есть собаки?

Отец пожал плечами.

Юля слушала разномастный собачий лай, голоса птиц, зимний, не певучий, озабоченный.

В её утробе рядом с ребёнком затаилось нечто опасное, что могло помешать ребёнку, что могло разрушить всю её жизнь. Юля назвала это «нечто» — смерть. Возникло ощущение: её ребёнок и возможная мамина смерть сцепились намертво в едином клубке.

— Врачи говорят, мама должна скоро умереть? — храбро повторила Юля слова отца. — И ты считаешь: не надо бороться за её жизнь? У меня другая точка зрения. Это риск — везти её, да. Но это и шанс. Если довезём, если ей сделают операцию… мама будет жить. Так? — сказала она Асино слово.

— Так, Юлька. Ты, наверное, голодная? — спросил отец. — Я попрошу Любу…

— Нет! Да, я голодная, но я ещё помню, где лежит картошка.

— У нас есть солонина…

— Спасибо, я не хочу солонины, — перебила Юля отца. Она не хотела слушать перечисления того, что наготовила Люба. — Я хочу картошки с солёным огурцом и кукурузных лепёшек.

— У нас нет готовых. Люба поможет…

— Спасибо, я всё сделаю сама. А что, Люба у нас живёт?

Отец выдохнул ей в лицо дым. Покраснел. Он ничего не ответил, пошёл прочь. Его кожаная, модная спина, казалось, тоже покраснела.

— Пожалуйста, пусть Люба уйдёт домой, пока мы с мамой не уедем отсюда! — крикнула она в эту покрасневшую спину.

Загнал маму и добил её Любой. При маме… в соседней комнате спит с Любой. Без стеснения.

Летали над Юлей кругами птицы. Что-то торопились рассказать ей.

Что? То, что скучают о ней и о маме?

Сколько времени болеет мама? Кто в этом году обрабатывал сад и огород?

Почему ей так захотелось собаку сегодня?

Она заглянула к маме. Мама спокойно спала.

Спи, мама, мы довезём тебя до хирурга, тебе сделают операцию.

Спи, мама, набирайся сил. Проснёшься, и как раз поспеет лепёшка.

Он всегда ходил неслышно. Прежде шагов и дыхания услышала стук сердца. В первое мгновение ей показалось, стучит у неё в голове. Но стучало извне, настойчиво, зло.

Не повернуться. Не встретиться лицом к лицу.

Она поставила противень с лепёшками в духовку и принялась собирать в кучу муку, оставшуюся от теста.

Пыталась и не могла вздохнуть.

Обнимет? Поволочёт в спальню? Мама не придёт спасти.

Где Аркадий?

Спина раскалялась, как духовка. Юля тёрла одно и то же место на столе тряпкой, хотя оно и так уже было свободно от муки.

Не повернуться.

И повернулась — под властью силы, исходящей от Бажена.

Исподлобья взгляд, в котором — мольба.

— Я жду ребёнка, — голос сорвался. Юля прижалась спиной к разделочному столу.

Он кивнул. Знает. Понял. Руки его — за спиной. Между ним и Юлей — громкий, редкими, жёсткими ударами — стук её сердца.

Она тоже убрала руки за спину — ухватилась ими за край стола.

Где Аркадий? Где отец? Хоть Люба пусть войдёт.

Но дом словно вымер. Только мама безмятежно спит в своей комнате.

Свет в кухне яркий, его много.

Капли пота по лбу. Отпустил усы. Они топорщатся, как ёжик на голове Генри.

Почему здесь появился Генри?

— Вернись. Ты разрушила нашу жизнь. Из-за тебя мама… — Он не сказал «умирает», она договорила за него. — Из-за тебя эта… — Он не назвал её, Юля договорила сама — Люба. — Из-за тебя отец взбесился. Вернись. И мама выздоровеет.

— Ей нужна операция.

— Ты не довезёшь её до операции.

— Довезу. Осторожно.

Он замолчал и смотрел на неё.

— Мы сейчас будем есть. Картошка варится, лепёшки пекутся. — Она начала перечислять, что сейчас поставит на стол. Говорила без остановки — о том, что едят в Москве, о том, как она скучает по маминой еде. И голодная слюна, и суета слов стали потихоньку успокаивать её. — Представляешь, я тоже вожу машину. Аркадий говорит, у меня талант. Это, наверное, я в тебя такая. В любой ситуации чувствую себя спокойно — сижу, как в кресле. Представляешь, я начала изучать английский. У Аркадия есть компаньон — Игорь. Шпарит по-английски, как мы по-русски. Заставляет нас заучивать целые страницы фразеологических выражений.

— Вернись. Прошу тебя. Я ненавижу отца. Он ударил меня. Он заставляет меня жениться.

— Тебе надо жениться.

— На тебе.

Юля ещё крепче сжала руками кромку стола. И снова застучал между ними пульс.

Мама не знает. Ничего не изменилось. Он не оставил своей бредовой идеи.

— Не бойся, я болтаю. Я совсем не это хотел сказать. Я хотел сказать, что с любой, самой лучшей, женщиной я буду не таким, каким был бы с тобой. Я измучаю её.

— Ты и меня измучил бы, — неожиданно для себя сказала Юля.

— Я бы носил тебя на руках. Я бы не дал тебе ничего делать. Я бы сам причёсывал тебя и заплетал косы. Я бы тебе покупал красивые платья. — Он сердито взглянул на её брюки. — Ты не знаешь, какой я. Всё… для тебя. Работал бы на тебя.

— Я жила здесь, и не очень-то ты помогал нам с мамой. Для тебя, как и для отца, мы с мамой были рабочими лошадьми.

— Я был глуп и — под сильным влиянием отца. Его отношение к женщине ты знаешь.

— Ты говоришь, из-за меня мама… А разве не стала для неё стрессом та ночь? Ты должен понять, я замужем и жду ребёнка от мужа. Ты для меня брат. Я тебе сестра. Я готова любить тебя как сестра, помогать во всём.

Бажен развернулся и исчез за дверью, будто его не было, а пульс стучал.

Мама вышла к ужину.

Это было для всех полной неожиданностью.

Только что Юля заглядывала — мама спала, а лишь сели за стол, возникла в дверях.

Любу отец отослал всё-таки домой, и они сидели за столом вчетвером — Аркадий, отец, Бажен и она.

— Я тоже хочу есть, — сказала мама. Она была в своём домашнем привычном тёмно-зелёном платье, но оно болталось на ней, как на вешалке.

Аркадий встал и пошёл к ней навстречу.

— Вы прекрасно выглядите, — не моргнув глазом, соврал он. — Я очень рад вас видеть и приглашаю поехать в Москву. Сделаем операцию, и вы выздоровеете.

Речь Аркадия произвела на маму впечатление — она улыбнулась, и Юля глубоко вздохнула. Первый раз с того мгновения, как узнала о том, что мама тяжело больна. Может, и правда, возможно чудо?

Бажен тоже встал и пошёл навстречу маме. Помог ей дойти до стола, усадил на её место.

— О, у нас лепёшки! — мама взглянула на Юлю. Юля кивнула.

— Это я пекла. Такая же, мама, лепёшка, какую печёшь ты. Я учила твои уроки хорошо и стараюсь делать всё по-твоему. Ешь, мама, спокойно.

Отец необычно тих, смотрит на маму. И Аркадий смотрит на маму, говорит только ей:

— Бизнес — дело неверное. Особенно в нашей стране. Нельзя быть уверенным в завтрашнем дне: законы не соблюдаются, правительство устраивает дефолты. Много лет должно пройти, прежде чем придут к власти люди, способные следовать законам и защищать частное предпринимательство. А сегодня твоя судьба зависит не от законов, а от случая, от удачи! Честный ли у тебя поставщик: даёт он тебе качественный или некачественный товар? А главное: есть ли у тебя покупатель? Это очень серьёзный вопрос. Покупатель — лицо страны. Но кто такой покупатель? Человек, у которого есть деньги, верно? А если у большинства денег нет, то откуда возьмётся покупатель?

Мама ест!

Юля и не знала, что так проголодалась. Она кормит своего ребёнка и приговаривает: «Ешь, маленький, я тебе даю настоящую еду, домашнюю, моя мама тебе приготовила баклажаны и кабачки. Ешь на здоровье, расти скорее, чтобы вы с мамой успели встретиться». Выскочила фраза, не, вернёшь. Значит, она не до конца верит в то, что мама будет жить?

— Экономика зависит от очень многих факторов, — говорит Аркадий маме. — Отсутствие полноценного покупателя — лишь одно из свидетельств нарушения этих факторов. И болен не человек, у которого нет денег, больна страна, ибо правительство обобрало свой народ и разрушило экономику. А пока не восстановится экономика…

— А разве возможно восстановление, если власть имущие разворовали абсолютно всё? — отец попытался перевести внимание на себя.

Но Аркадий продолжал смотреть на маму.

— Без развития собственного производства страна не выживет. И, если не думает об этом правительство, то должны думать мы. Мы должны восстановить порушенную промышленность, свёрнутые предприятия и создать новые, вы согласны? И наша с Юленькой фирма уже сделала шаг к этому.

Мама улыбнулась.

— Спасибо вам, Аркаша, вы очень стараетесь вернуть меня к жизни — включить в разговор! Конечно, я абсолютно согласна с вами! И уверена: у вас получится то, что вы задумали.

— Ты согласна поехать с нами? — спрашивает Юля.

Аркадий смотрит на маму так, словно это не её, а его мама, и словно вся его жизнь зависит от её ответа.

— Спасибо! — Юля кладёт свою руку на его колено.

— Я хочу жить, — говорит мама Аркадию. — Я хочу растить вашего ребёнка, хочу помочь вам! — Лёгкий румянец надежды стоит на её блёклых щеках — два неярких круга.

Юля глотает комок: довезут они маму до доктора или не довезут?

— Мы поедем медленно, — говорит Бажен, словно слышит её. — Дорога хорошая, асфальт.

Спасибо, брат.

Юля смотрит на него. Но слова противоречат взгляду. Слова заставляют верить в то, что мама будет жить, глаза говорят о том, что они с Аркадием не довезут маму до операции.

Аркадий уехал в Кишинёв в шесть утра, вернулся в десять — привёз маме билет. Лететь они должны вечером.

Юля двигалась беспрерывно, как заведённая кукла: укладывала в сумки домашние дары — банки с баклажанами, кабачками, перцами, початки кукурузы, муку и фрукты, готовила обед и мыла бесконечную посуду. Она была возбуждена и пыталась передать маме свою энергию и веру в удачу.

Маме она запретила двигаться. Заставила её тепло одеться и вывела в сад:

— Ни о чём, мама, не думай. Дыши воздухом, разговаривай с птицами, они о тебе скучают. Я пока соберу твои вещи.

И снова почему-то подумала о собаке. Была бы у них собака, ткнулась бы сейчас мордой маме в колени, облегчила бы боль. Генри прав: собаки всё понимают.

С этажерки Юля взяла несколько чучел зверей и птиц — может, будет всё-таки мама в Москве учить детей?! Уложила в чемодан справочники и книги по биологии.

Лишь теперь принялась за вещи. Это платье надо взять обязательно, и второе — домашнее, серенькое. Пусть оно — скромное, старое, но в нём мама — мама. И золотистое надо взять. Новый год скоро.

Юля перебирала вещи осторожно, по одной, вспоминала, как часто мама надевала ту или иную.

Бажен вошёл, когда чемоданы были сложены:

— Я хочу сказать… зря ты это… В самолёте может трясти. И вдруг в Москве тоже не найдёшь хорошего хирурга?

— Не говори об этом, пожалуйста, — попросила Юля. — И не думай так. У нас есть знакомые американцы. Они считают: всегда нужно верить в успех, и тогда успех будет.

— Не уезжай, — сказал Бажен. — Я не трону тебя, только не уезжай.

Юля села на мамину кровать.

— Здесь воздух, — сказала. — Здесь легко дышать. Здесь птицы говорят.

— Вот видишь, — обрадовался Бажен. — Ты родилась здесь, это твой дом.

— Но при всём том тут мама надорвалась, и я здесь начала погибать: я только и делала, что работала, больше ничего, — тихо сказала Юля.

— А разве в Москве ты не работаешь? Мама говорит, ты с утра до ночи в Москве работаешь.

А ведь Бажен прав. Она и в Москве работает много.

— Вот видишь, ты молчишь. Работа везде. И везде работа любит дураков. Но здесь мы взяли бы помощников. Но здесь я бы стал делать большую часть твоей работы… — Бажен тяжело смотрел исподлобья на Юлю. — Ты снова хочешь сказать, что я не помогал раньше. Отец говорил, бабская работа. Только теперь начинаю понимать: он просто барин, он всё врал.

Юля встала, подошла к Бажену и провела ладонью по его щеке.

— Что ты плачешь, Юль? Почему ты так горько плачешь?

— У меня есть брат…

— У тебя всегда был брат.

Она качает головой:

— Нет, у меня не было брата, у меня есть брат теперь.

Довезут или не довезут и вернутся обратно — хоронить?

Наверное, в каждом селе, в каждой деревне есть кто-то, кто умеет предсказать будущее. Такой человек в их селе — ФедОра. В молодости была красавицей — чернущие глаза, небольшой нос, румянец. И сейчас она не очень стара, но лицо совершенно съёжилось, подбежали все черты к носу и как бы вцепились в него. То ли — вместо одной — много жизней прожила Федора, то ли жизнь её получилась несчастной, хотя внешне не такая уж плохая: и дом есть, пусть не такой пышный, как у них, и дочка есть, живёт в городе, и муж был когда-то.

Федора зла никому не делает. Один лишь раз прокляла она женщину, да, кто знает, какая причина была — может, большое горе принесла та женщина Федоре. Сейчас каждому Федора старается помочь. Придёшь к ней, усадит, посмотрит на тебя из всех своих глаз, что-то с огнём сделает, что-то с землёй и скажет, зачем ты пришла, а потом снимет с тебя твою беду.

И Юля отправилась к ней, прижав к груди курицу.

Оставался час до отъезда. Мама спала. Бажен с отцом грузили коробки и чемоданы, Аркадий договаривался с Гришаней о сроках — когда тот привезёт в Москву вещи и продукты.

Юля шла по селу.

Словно в первый раз.

Девчонкой ходила в школу, из школы. Всегда Неля семенила рядом и всю дорогу болтала. По сторонам Юля не смотрела. Чего смотреть? Дома и дома, сады и сады.

Сейчас дома повёрнуты к ней лицами, каждое — со своим выражением. Она знала односельчан в лицо, но какие у неё с ними дела? «Здрасьте» и «до свидания». Почему сейчас они все словно стоят на месте своих домов, окружённые голыми деревьями? Скелеты прошлой жизни — деревья, росчерки веток.

Что с ней случилось? Мир обглодан.

Нет, мама, нет!

Везти тебя или не везти?

Вот дом Федоры. Поменьше других, с тремя окошками — на улицу. В окошках — свет.

Юля прижимает к груди курицу, словно та может защитить её от всех бед в неуютном мире. В её грудь бьётся всполошённое сердце птицы.

Стоит Юля перед домом Федоры.

Федора скажет: «Не вези, Юлька».

Отнимет несколько часов, дней надежды.

Федора скажет: «Вези, Юлька, операция пройдёт хорошо».

Это Юля сама увидит.

Она пятится от Федориного дома. Не надо беспокоить Федору. В любом случае надежда остаётся, пусть на несколько дней или на год.

Юля совсем уже собирается бежать, как видит в окне Федору. Федора не манит её и не машет ей, чтобы уходила. Лицо её, завёрнутое в платок, смазано, как смазано в сумерках всё.

Федора знает, что она шла и пришла к ней. Федора ждёт её. Иначе зачем стоит у окна?

Но что хочет сказать ей Федора? Ехать или не ехать?

Если бы не ехать, Федора к окну не подошла бы. Зачем навязывать Юле дурную весть? Подошла, значит благословляет ехать, подаёт надежду?

Надежда — это пища, даже когда умираешь. Надежда — в сумерках и скелетах деревьев — живое.

Спасибо, Федора, я поняла. Дай тебе Бог здоровья, Федора, ты — хороший человек!

Мама доедет до доктора.

Юля бежит к дому, изо всех сил, благодарно прижимая к себе курицу. В курятнике выпускает её — та скачет и радостно машет крыльями. Идёт к гаражу, что с другой стороны дома.

Мама уже у машины.

— Ты с Нелей прощалась? — спрашивает.

С Нелей?! Да, конечно, она прощалась с Нелей. Спасибо, мама, ты всегда выручишь.

Мужчины тоже уже готовы ехать. Бажен распахивает переднюю дверцу.

— Мама, садись рядом со мной, здесь меньше трясёт.

— Я с Юшей, — говорит мама.

— Ты будешь с Юшей долго, а со мной расстаешься. — В голосе Бажена — обида ребёнка (его любят меньше!), затаённая, которую не выставляют напоказ, но которая сушит человека, и изнутри эта сухота выбирается на лицо: взгляд исподлобья, сжатые челюсти, не умеющие породить улыбку.

Отец с ними не едет. Зачем ему ехать? Бажен довезёт до аэропорта. Как только они отъедут, отец позвонит Любе — зелёный свет. «Иди, Люба, хозяйкой в дом, скотину нужно кормить, меня нужно ублажить, успокоить».

Юля подходит к Бажену.

— Спасибо! — говорит Юля. А хочет сказать: «Мне жалко тебя. Ты один остаёшься. Работником в доме, потому что не над кем теперь тебе быть хозяином. Люба не мама. Она будет покрикивать и на тебя и на отца. Люба не мама. Она не станет горбатиться, раскидывая по кормушкам и грядкам своё здоровье, выжмет из отца денежки на работников: раскошеливайся! А может, и его заставит что-то делать! Хотя вряд ли».

— За что? — спрашивает Бажен. У него пляшут губы. — Я хочу тебе много сказать.

— Напиши мне, — просит Юля. — Я отвечу.

Бажен садится в машину, включает мотор — прогреть.

Отец стоит перед матерью, или мать стоит перед отцом.

— Прости, — говорит отец. И выдыхает дым ей в лицо.

Мать смотрит на него.

Что ты видишь, мама? Красавца и златоуста, обещавшего тебе россыпи счастья? Или — краснобая, ленивца, барина, эгоиста, сокрушившего, загнавшего тебя?!

Не плачь, мама, — сердцем! Он и красавец, и златоуст, но он не стоит тебя.

— Садись, мама, пора ехать, — говорит Юля и распахивает перед ней дверцу машины.

Мама садится.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Они довезли маму до Москвы. И довели до квартиры, и уложили спать в гостиной. И мама улыбалась, глядя на Юлю с цветастой подушки.

— Я буду жить?! — не то спросила, не то сказала мама, засыпая.

— Ты будешь жить! — едва слышно подтвердила Юля.

В эту ночь Юля не могла уснуть.

Она слышала: операции на сердце опасны, прямо на столе человек может умереть.

— Спи, Юленька, утро вечера мудренее, найдём врача, — раздался в ночи бессонный голос Аркадия.

Она спросила:

— Мама будет жить? Скажи.

— Мы с тобой сделаем всё, чтобы она жила. У меня нет знакомых хирургов, но у Игоря, кажется, есть. Спи, Юленька, тебе нужно много сил. На двоих. — Аркадий обнял её.

В его тепле она уснула, и снилось ей поле со спелой пшеницей. Ветер клонил тяжёлые, налитые колосья то в одну, то в другую сторону, и менялся цвет поля — от золотистого до густо-тёмного.

Когда она проснулась, Аркадия дома не было, лежала записка — «Позвоню, как только найду врача. На работу сегодня не ходи, побудь с мамой!»

И вот они с мамой пьют чай. Мама бледна и задыхается, но всё равно чудо случилось — она не лежит умирая, а сидит перед ней и пьёт чай.

— Юша, когда ты была маленькая, ты вот так же склоняла голову чуть набок, как сейчас, когда хотела что-то спросить. Что ты хочешь спросить?

— Я хочу спросить, как прошло твоё детство? Ты никогда не рассказывала.

— Я родилась в 1953 году. Отец занимал высокий пост, и мы жили хорошо. У нас было три больших комнаты, пианино, каждое лето курорт. Родители много работали, и после уроков со мной сидела бабушка, мамина мама. Учила меня музыке и поведению в обществе, водила на фигурное катание. — Мама говорит медленно, с трудом переводит дыхание, но, когда Юля спрашивает «Может, тебе тяжело говорить…», просит: — Пожалуйста, потерпи, я… в час… по чайной ложке.

Юля кивает, пусть мама еле ворочает языком, но она говорит, и она улыбается!

— Бабушка закончила Тимирязевскую академию в Москве. Когда вышла замуж, переехала с мужем в Кишинёв. Работать по специальности не смогла. Но у них с дедом была дача, и в своём саду, на своём огороде бабушка учила меня любить землю, понимать деревья и овощи, цветы и орехи. Я ждала лета, хотела скорее к ним, хотя и в городе моя жизнь была интересная — я много читала, занималась в четырёх кружках. — Мама помолчала, собираясь с силами, подышала и продолжала так же медленно: — Не могу сказать, что родители одаривали меня теплом и любовью — они почти не бывали дома, а когда бывали, на меня мало обращали внимания и постоянно ссорились. Кричали на весь дом, я удивляюсь, почему не прибегали соседи. Наглядевшись на их скандалы, я дала себе слово — всё терпеть, но скандалов не допускать.

— Поэтому ты и заболела: все обиды, все раздражения складывала в своё сердце! А их набралось много.

— Наверное, это так, — улыбнулась мама. — Но, я думаю, нет семьи, в которой не возникают обиды, непонимания и раздражения.

Зазвонил телефон.

— Юленька, доброе утро. — Аркадий словно долго бежал, говорил возбуждённо и быстро. — У Игоря хирурга не оказалось, но здесь Генри, и он предлагает… впрочем, он сам тебе скажет, что предлагает.

— Юлия, здравствуй! Я много думал о тебе. Аркадий сказал, мама тяжело больна. Случай. Совпадение. Бывает раз в сто лет. В посольстве заболел сотрудник, везти его в Америку было нельзя, из Америки доставили аппаратуру в одну из клиник, прилетел хирург, сделал операцию. Совпадение. Хочешь, я поговорю?

— Хочу. Спасибо, Генри. Очень хочу. А платить надо будет много?

— Я не знаю. Я должен поговорить. Подожди минуту, Аркадий хочет что-то сказать.

— Юленька, о деньгах не думай.

Операцию назначили на завтра — американский хирург спешил вернуться в Америку. Приказал немедленно привезти маму, чтобы сделать анализы и подготовить к операции.

Аркадий примчался за мамой. Сказал, что оперировать её хирург будет в той же клинике, что и американца, ассистировать ему будут русские врачи.

Ночь Юля почти не спала. Рано утром они с Аркадием уже сидели в закутке холла перед операционной.

— Ты иди, — попросила Юля мужа. — У тебя дела, ты сам сказал: операция продлится не меньше пяти часов: Со мной Толстой, я буду читать. Не волнуйся.

— Тебе вредно сидеть пять часов на одном месте.

— А что я делаю в бухгалтерии? Сижу не пять, а восемь, ровно восемь.

— Это очень плохо, это мы изменим. Давай так договоримся, я съезжу по делам, а потом приеду за тобой и свезу тебя пообедать.

— Я не хочу.

— Сейчас не хочешь, но нужно кормить ребёнка. Жди меня. Постараюсь поскорее!

Юля открыла книгу.

«Войну и мир» она знала чуть не наизусть. Давид Мироныч многие куски читал сам — своим тонким, так и не сломавшимся во взрослость голосом, и она запомнила его интонации, его акценты. И, едва сейчас открылась страница сцены Пьера и Каратаева, этот голос зазвучал: «Червь капусту гложет, а сам первее её погибает».

Платона Каратаева Давид Мироныч считал главным героем романа. «Из своего опыта, ребята, скажу, снизу, из «грязи» и из массы начинается Вселенная. Говорят, тот же состав — в человеке и в звезде, только перетасован по-разному. — Давид Мироныч вдруг, как мальчишка, улыбнулся. — Большинство считает: Платон Каратаев — умничанье Толстого-философа, с его непротивлением зла насилию. Для меня же — это возможность выжить в сложной ситуации. Мне рассуждения Каратаева очень близки. Нужно принимать жизнь такой, какая она есть, и радоваться ей, и хорошо относиться к людям, и уметь жить миром…»

Далеко не всё из того, о чём говорил Давид Мироныч тогда, Юля поняла. И сейчас не понимает, о каком составе говорил Давид Мироныч? И какая связь между грязью, массой и Вселенной? И вообще при чём тут «грязь» и «Вселенная»? О натуральной грязи, что из земли, говорил учитель или о нравственной, порождённой людьми? И как это теория Платона Каратаева связана с Вечностью?

— Здравствуй, Юлия! У нас тебя звали бы Джулия. Но мне нравится и «Юлия». Даже не знаю, какое имя красивее — Юлия или Джулия. Я принёс тебе поесть. — Генри положил на книжку красивый пакет из супермаркета.

— Спасибо, я не хочу.

— Пожалуйста, Юлия, посмотри, что я тебе принёс. Это фрукты, орехи и seafood.

— Что значит это слово? — спросила Юля, но тут же сообразила — «морская еда».

— Креветки и крабы в салате, — уточнил Генри.

— Неудобно… зачем ты? Я не могу есть твою еду. Ты и так сделал для меня…

— Во-первых, — прервал Юлю Генри, — ещё не сделал, подожди конца операции. А во-вторых, это уже твоя еда, она у тебя на коленях.

Генри сел рядом и осторожно вытянул из-под пакета с едой раскрытую книгу, пробежал страницу.

— О, Платон Каратаев! Великий человек, но совсем непонятный нам. Каждый американец прежде всего индивидуалист и совсем не хочет сливаться с массой, любить всех подряд, всем всё отдавать и всем всё прощать…

Юля никак не может сосредоточиться на словах Генри, хотя он говорит именно о том, о чём она только что думала. И на своих мыслях сосредоточиться не может: маме разрезали грудь и сейчас что-то делают с её сердцем. Одно неосторожное движение…

— Не думай, Юлия, об операции, — тут же уловил её состояние Генри. — Ты не помогаешь, ты мешаешь. Хирург сделает всё так, как надо. Он знаменитый в Америке, у него не было неудач. Поговори со мной. Русские люди тоже живут каждый индивидуально, но, я чувствую, они как-то связаны друг с другом, они совсем другие, чем американцы, я чувствую защиту, идущую от них. Платон Каратаев, может быть, прав, только я не могу понять его. Ты понимаешь?

Юля стала вспоминать, как жило их село. Считалось, что, несмотря на перестройку, колхоз остался, но она не слышала, чтобы кто-то что-то там делал. Все — по своим хозяйствам.

— Помочь можно, Юлия, в том случае, когда что-то от тебя зависит, а от тебя сейчас совсем ничего не зависит.

Генри сидел рядом, и от него исходила доброта, как от Аркадия. Словно Генри его брат-близнец. Он очень похож на Аркадия. Словно у них общая кровь.

— Мне ближе Болконский. Он всё в небо смотрел, будто под ногами одна грязь, а жизнь и Вечность — там.

Юля вздрогнула. Генри подслушал её мысли.

— Птицы летят в небе, — восторженно продолжал Генри. — Ты замечала, как они летят? Крылья распахнут… Интересно, у них есть строгий порядок или никакой системы нет?

— Хватит, Генри, пожалуйста!

— Что случилось? Я тебя расстроил? Я тебе о себе рассказываю. Я тебя так отвлекаю. Ты что плачешь? Что же теперь делать? Тебе совсем неинтересно слушать обо мне?!

Юле очень хотелось сказать ему «мы с тобой всё понимаем одинаково»… но это значило — разрешить и себе, и ему быть вместе…

Генри открыл пакет и вынул из него банан.

— Пожалуйста, поешь, сразу станет легче. Ты слишком волнуешься.

— О птицах я так же, как ты… И о Каратаеве… только что думала… И ты… — о том же… — всё-таки призналась она. — Мой учитель сказал: «Снизу, из грязи, из массы начинается Вселенная». Как ты это понимаешь?

— Не понимаю, — удивлённо сказал Генри.

— Но ты произносишь те же слова…

Юля не хотела смотреть на него — и так его лицо всегда перед ней.

— Ты сейчас говорил: Болконский не смотрит вниз, ты сказал — «грязь». Для Болконского грязь — простой народ. Помнишь, когда летит снаряд, все валятся на землю, а Болконский остаётся стоять — он не может упасть на землю вместе со всеми. Так же, как не может войти в тот же пруд, что и солдаты. Ну, конечно же, это просто. «Грязь» — это почва, это то, из чего рождается огород, сад, это еда деревьев, растений. Конечно, именно так. «Масса» — это люди. Так? Люди живут, потому что едят рождённое в грязи. Грязь и люди — одно целое, так? Мой учитель много лет провёл в лагерях и был как Платон Каратаев — частью всех, со всеми. Для всех нас, живущих на Земле, наша Земля — Вселенная. А вообще что такое Вселенная, если наша Земля — лишь одна её часть?

— Я не знаю, — сказал Генри. — Почему ты на меня не смотришь, Юлия? Я тебе неприятен? Ты избегаешь меня.

Банан пришёлся кстати — ребёнок уже изо всех сил сосал её изнутри. Она не поела утром.

Генри, «масса», «грязь», Платон Каратаев — фон. А перед ней — операционный стол. Она никогда не видела его и представила как большой, узкий, обеденный. И — открыто сердце её матери.

Какая связь «грязи» и «массы» с операцией, с мамой? Может быть, та, что много людей участвует в спасении мамы? Но они не масса, они — индивидуумы и индивидуалисты, как говорит Генри.

— Ты, Аркадий, я, врач — разве не масса? — осторожно спросила Юля, сама понимая: она говорит явно не то.

Генри вынул из пакета пластмассовую коробку, вилку в полиэтилене.

— Пожалуйста, поешь.

Она послушно стала есть.

— Никогда ничего подобного не ела, — призналась с полным ртом.

— Здесь крабы, креветки, селери, рис, яйца…

— Что такое «селери»?

— Растение. Если найду в магазинах, принесу тебе, покажу.

Генри оказался прав. Когда она съела весь салат, исчезли разрезанная мамина грудь, кровоточащие сосуды. Она зевнула.

— Ты, наверное, мало спала?

Она кивнула.

— Ты должна верить, что всё будет хорошо. Американцы не выскажут страха или опасения, даже когда всё очень плохо, они говорят — «всё хорошо». Это помогает. За словом идёт действие — ситуация улучшается. И ты повторяй, пожалуйста: «Всё будет хорошо. Операция проходит удачно». Ну, ты поела, и я пошёл. У меня встреча. Я приду попозже. — Он встал и попросил: — Ты можешь посмотреть на меня?

Она подняла к нему лицо.

— Ты очень особенная, Юлия. Я никогда не видел таких богатых глаз.

— Хватит, Генри, пожалуйста!

Это нужно немедленно прекратить. Она обязана сказать, что — замужем, что любит Аркадия и для Генри может быть только другом. Почему же она не говорит этого?

— Спасибо, Юлия.

— За что?

— За то, что ты посмотрела на меня.

Генри встал и быстрым шагом пошёл к выходу.

Провезли больного в другую операционную. Очень полного, очень бледного.

Громко рыдала такая же полная и такая же бледная женщина, цеплялась за каталку.

Юля закрыла глаза. Подремать хоть десять минут!

— Вы ждёте результата операции? Меня послал хирург.

Юля вскочила, и книжка с пакетом упали на пол.

— Что-о?!

— Вы сядьте. — Женщина села рядом. — Пожалуйста, вы должны быть готовы ко всему. Случай очень запущенный.

— Мама жива?

— Пока жива, — сказала женщина сочувственно. — Но очень сложный случай.

— Если она жива и операция не закончена, почему вы пришли ко мне?

— Американский хирург сказал: мы обязаны извещать родственников о ходе операции, чтобы для них не было неожиданностей. — Женщина положила свою руку на Юлину. — Я не согласна с ним и ни за что не стала бы говорить с родственниками до конца операции, но американский врач потребовал. — Женщина встала и пошла в операционную.

Провезли больного из операционной.

Нет, мама, нет!

Сытость мешала осознать происходящее — словно сквозь вату пришла информация от хирурга.

Ребёнок сладко ел еду, принесённую Генри, сладко рос в ней, казалось, всё так спокойно и так надёжно в мире. Юля встала и стояла, позабыв поднять книжку и пакет, и не знала, что делать.

Мама с секунды на секунду может умереть, не приходя в сознание, не осознав, что не будет растить её ребёнка и что они не увидятся больше, но чувства потери не возникало. Мама стоит на пороге гостиной в своём домашнем платье, улыбается: «Я тоже хочу есть». Мама сидит напротив неё и рассказывает о своём детстве. Из смерти мама выбралась к жизни. Она доехала до хирурга.

Чтобы умереть на операционном столе?

Разрезана грудь. Кровь рвётся из сосудов, сердце бьётся всё реже.

Нет, мама, нет!

Юля склонилась поднять вещи с пола, увидела в пакете воду, залпом выпила, выбросила бутылку и пакет в урну и — бухнулась на колени, как когда-то в её раннем детстве бухалась на колени её бабка, мать отца. «Господи, помоги! — вспомнила она бабкины слова. — Спаси мою маму! Господи, спаси мою маму! Спаси, Господи!» Одни и те же слова исступлённо повторяла, молила Господа, в которого никогда не верила, про которого никогда не думала: «Господи, помоги!»

— Что с тобой, Юленька? — Аркадий легко поднимает её с пола, обнимает и едва слышно шепчет в ухо: «В лесу родилась ёлочка…»

Простые слова, чуть рвущийся голос Аркадия возвращают её к жизни.

— Мама будет жить, Юленька, вот увидишь. И будет петь тебе и нашему ребёнку «Ёлочку» и другие детские песенки, вот увидишь! — Аркадий ведёт Юлю к креслу, усаживает. — Сейчас принесу тебе воды.

Что с ней было? Слово «Господи» разрослось, превратилось в яркий свет. Она никогда не ощущала ничего подобного: этот яркий свет залил её, поглотил, втянул в себя. И стало спокойно, страх исчез. Аркадий прав: мама будет жить. Мама выжила. Сейчас к ней придут и скажут: «Операция прошла благополучно».

Аркадий подносит к её губам воду:

— Пей, пожалуйста. Всё будет хорошо, вот увидишь. Ты, наверное, голодная. Пойду, узнаю, сколько ещё будет длиться операция. Посиди с закрытыми глазами, сейчас отпустит. Ты перенервничала! — Он поднимает с пола книжку, кладёт Юле на колени.

Сейчас придёт та женщина, сейчас она скажет. Гос… — но Юля осеклась. Нельзя больше звать Его, просить Его. Да, она почувствовала освобождение от страха, и — спасибо за это.

В эту минуту Юля услышала звонкий голос:

— Перелом. Сердце выдержало. Успокойтесь, пожалуйста. Я поспешила к вам.

Юля открыла глаза.

Свет стоит в холле. Сквозь него, из пелён этого света — лица Аркадия и женщины и почему-то — полной женщины, цеплявшейся за каталку. Не померещилось.

— Большое спасибо! — голос Аркадия. — Я говорил тебе, всё будет хорошо.

Чудо свершилось. Спасибо, Господи!

Она едет на работу. Ей улыбается Игорь. Ей улыбается Митяй. Её семья. Её родные. В их небольшой кухоньке все пьют чай. Ира говорит:

— Хотите, я буду готовить всем? Наварю картошки, гречки, поджарю курицу или мясо. Дешевле выйдет каждому. Надоело есть в кафе и в столовках.

Чай — душистый, горячий, наливает Юлю силой, она окончательно выбирается из страха и с удовольствием смотрит в добрые, коровьи, красивые Ирины глаза.

— Я хочу! — говорит. — Очень хочу. Это будет здорово. Спасибо тебе за чай, Ириша, он очень кстати.

— Игорь, потерпи ещё два-три дня, — просит Аркадий. — Юля побудет с мамой.

— Прости, ты зашиваешься, моя бухгалтерия прибавилась к твоим ежедневным…

— Незаменимая наша! — прерывает Юлю Митяй. — Да уж без тебя полный… аврал, напряженка! — Митяй потягивается, выставив модный джинсово-маечный живот. — Уж Игорь для тебя постарается! И обязательно простит!

Совсем забыла о Митяе, а он, вот он, даже сегодня, даже при Аркадии обшаривает её жадным взглядом. Она поспешно встаёт, идёт к двери.

— Игорь, у меня есть час, хоть что-то успею!

Когда садится за свой стол и включает свой компьютер, неожиданно чувствует: она впадает в собственное место на земле, как гайка впадает в свой паз.

Юлю пустили к маме в реанимацию — по распоряжению американского хирурга.

— Юша! Слава богу, я думала, мне приснилось, а ты в самом деле со мной, — едва слышно говорит мама. А может быть, и не говорит, Юля догадывается, что мама хочет сказать.

— Это ты наконец со мной, мама. И всегда будешь со мной, как раньше. — Юля смачивает маме губы. — Вместе будем растить ребёнка. И ты пойдёшь преподавать! А сейчас спи. Врач сказал, тебе нужно спать. Закрывай глаза, мама, я здесь, с тобой, я помогу тебе. Американский хирург совершил чудо.

Те дни, что мама лежала в клинике, Юля проводила с ней по два часа утром и по два часа вечером. В промежутках они с Аркадием переезжали в новую квартиру, с Асей разбирали коробки. Ездили по магазинам — покупали постельное бельё, цветы в горшочках. Маме купили письменный стол.

Ей отдали самую красивую комнату, с телевизором и пианино. Почему-то пианино оказалось не в гостиной, а в самой изолированной комнате, наверное, кто-то занимался профессионально. Новый письменный стол поставили у окна, у свободной стены — этажерку. Выкладывать на неё мамины книги и чучела Юля не стала.

Когда комнату обустроила, пошла в школу.

Школа — во дворе.

Директором оказался плотный высокий мужчина с блёклыми глазами.

— Биолог?! — спросил он. — Нам нужен химик. Биолог есть.

— Мама — блестящий биолог.

— Когда она может выйти на работу?

— Через две недели.

— Пусть придёт.

— Есть только одна проблема. Она не москвичка.

— Тогда зачем вы меня беспокоите?

— Я беспокою вас потому, что она не только замечательный учитель, но и очень хороший человек. Она красивая и добрая!

Юля не уйдёт отсюда, пока не выбьет из директора согласие.

— Я ничего не могу сделать, даже если бы хотел. Её не утвердят в высших инстанциях.

— Ну и пусть не утверждают.

— А как я буду платить ей? Из своего кармана? Вы, девушка, понимаете, что говорите…

— Пожалуйста, придумайте что-нибудь, это очень важно, она должна работать!

— А вы не можете её прокормить?

— Дело не в «прокормить», дело — в том, что она — человек деятельный, молодой, и в том, что ей очень нужно работать, чтобы быть счастливой.

— Откуда она?

— Из Молдавии.

— Я когда-то жил в Молдавии, моя жена — из Молдавии, — сказал директор. — Пусть зайдёт. Я поговорю с инспектором.

…Генри пришёл в контору, когда Юля заканчивала очередной отчёт. Ира уже уехала домой. Мужчины — на важной встрече, собираются провести какую-то новую финансовую операцию.

— Ну и холодно сегодня!

Кончик носа и щёки у Генри — красные.

— Хочешь чаю?

— Очень.

Юля встала.

— Я слышал, завтра выписываешь маму. — Генри стоял очень близко к ней и смотрел на неё.

Она опустила голову.

— Спасибо, Генри. У меня нет слов, чтобы выразить тебе свою благодарность. Ты спас маму. Всю жизнь буду служить тебе. Только не знаю, смогу ли отблагодарить тебя.

— Ты можешь выйти за меня замуж. Я буду хорошим мужем, буду заботиться о тебе и беречь тебя.

Игра кончилась. Юля пошла из своей бухгалтерии в кухню. Генри за ней. Поставила чайник на огонь.

Яркий свет в кухне, слепящее лицо Генри, с пушистыми ресницами и бровями.

— Спасибо за чай, Юлия! Это хорошая идея. В Америке чай пьют мало, а я люблю. Значит, я немного русский, да? — Он улыбался и смотрел на неё.

Он такой же большой и такой же широкоплечий, как Аркадий. И так же необыкновенно улыбается.

— Ты молчишь. Это хорошо или плохо?

— Генри, я замужем. Я очень сильно замужем, — сказала Юля.

— Нет! Ты шутишь, правда? Ты не можешь быть замужем, ты ждёшь меня. — Лицо скривилось, как у глубоко обиженного ребёнка. — Я знаю его?

Юля кивнула.

— Аркадий?

Юля кивнула.

— Ты любишь его? — с последней надеждой спросил он.

Юля кивнула.

— Конечно, любишь. Такого парня нельзя не любить.

Юля заварила чай в самую большую чашку, положила на блюдце варенье.

— Садись, Генри, пожалуйста!

Он растерянно смотрел на неё.

— Я нравлюсь тебе? — спросил тихо.

— Очень. Ты очень нравишься мне. И если бы не Аркадий…

— Если бы ты встретила меня до Аркадия, ты вышла бы за меня замуж?

Юля кивнула прежде, чем успела сообразить, что попала в ловушку.

— Так, может быть, ты разойдёшься…

— Я встретила его раньше, и я люблю его.

— Да, конечно, — сказал Генри и пошёл к выходу.

Мальчишеский ёжик на голове.

— Генри! — позвала она.

Он остановился, повернулся к ней. Снова смотрит на неё.

Она целую жизнь ждала такого, как Генри…

— Выпей, пожалуйста, чаю, — лепечет она. — Не уходи… Прости меня. Ты особенный человек… Ты… — Она заплакала.

— Не плачь, пожалуйста. Я не могу, когда ты плачешь. Пожалуйста. — Он жалобно смотрит на неё.

— Я без тебя не могу… — вырвалось у неё. Но тут же она поправилась: — Я не могу ничего хорошего сделать тебе, любой подарок будет смешной, ты богаче меня.

— Мне не нужны подарки. Мне не нужны благодарности. Мне нужна жена. Я так хотел жениться на русской и навсегда остаться в России!

— Ты найдёшь себе здесь хорошую жену, вот увидишь.

— Нет, Юлия, я могу любить только один раз, и я полюбил тебя. Я очень полюбил тебя. Я не знаю, как жить без тебя. У меня есть дело. У меня есть деньги, я выплатил «лон», но…

— Что это такое? — машинально спросила Юля, вытирая слёзы.

— Я брал у государства взаймы, пока учился. Не хотел зависеть от родителей и не хотел напрягать их. Они ещё были живы тогда. Сейчас я сам, своими деньгами могу оплатить всю свою жизнь. Мне двадцать девять лет, и я хочу детей. Я хочу много детей. И — тебя. Только тебя. Ты права, подарки мне не нужны, потому что у меня есть всё, что мне нужно. А то, что мне не нужно, меня не обрадует, это будет лишнее, я не хочу лишнего. — На полуслове он оборвал себя и вышёл из кухни.

Сначала вился дымок из чашки для Генри. Потом перестал. А она всё стояла на том же месте, смотрела на остывающий чай и плакала.

В первую же минуту их встречи она солгала Генри и лгала все эти месяцы. Почему? Зачем ей это было нужно?

Хотела, чтобы он приходил к ней и с ней разговаривал? Хотела, чтобы смотрел на неё?

Но у неё есть Аркадий. И так же сжимается, а потом оглушает сердце, когда он смотрит на неё.

Зачем ей нужен Генри? Что делает он такое особенное, от чего она никак не хочет отказаться?! Почему не оборвала сразу это издевательство над человеком, а всё глубже затягивала Генри в его чувство, пока он совсем не увяз в нём?

Она взяла чашку с чаем, налитую для Генри, и стала пить чай и за себя, и за Генри. Но чай не помог, чувство потери осталось — она очень хочет иметь такого друга, как Генри. И осталось чувство вины перед Генри.

«Не так ухватился американец?» — вдруг зазвучал голос Митяя.

Слёзы сразу высохли. Юля оглянулась, словно Митяй стоял за спиной.

А почему Митяй не сказал Генри, что она замужем? Сколько угодно было для этого возможностей — Генри часто бывал в конторе. И обедал с ними.

Только сейчас Юля поймала взгляд Митяя — как он смотрел на неё и Генри в те общие встречи.

Да ведь Митяй хотел, чтобы она изменила Аркадию с Генри! Или вообще разошлась с Аркадием?!

Вот это да!

Дура она слепая!

Что же за человек Митяй?

Не надо думать о нём.

Она всё ещё держала в руках пустую чашку и стала по взгляду, по слову перебирать минуты, проведённые с Генри при Митяе. Как Генри смотрит на неё. Что говорит.

Да точно так же смотрит, как смотрит на неё Аркадий, те же самые слова говорит.

Генри и Аркадий — двойники, братья. Они вскормлены одной матерью — русской литературой. Вот почему она так относится к Генри!

Сказать Аркадию о Генри…

Что сказать? Что она любит Генри?

Нет, она любит Аркадия. И любит Генри потому, что любит Аркадия: Генри — то же, что и Аркадий…

Прочь, Митяй, со своей пошлостью! Ты не смеешь близко подходить ни к Генри, ни к Аркадию.

Не пошлость это, подлость. Урок ей.

Бежать от Митяя.

Как?

Новая квартира — на три стороны света: на восток, юг и запад, и можно ходить за солнцем весь день, от восхода и до заката. Но зимой солнца мало, и оно вообще не каждый день. А всё равно — светло, и в сумерки не нужно зажигать электричество.

Мама восстанавливалась медленно. Подолгу лежала, обложенная книгами. Оказалось, она любит читать сразу несколько авторов. В доме — большая библиотека: Прус, Хемингуэй.

Раньше Юля и Аркадий могли часами сидеть, прижавшись друг к другу, и разговаривать. Детство, юность, потаённые мысли… Теперь ужины и завтраки — общие с мамой. Разговаривают о налогах и коммунальных расходах, постоянно увеличивающихся, о странных новых законах, об убийствах, о коммунистах и демократах.

Оставшись вдвоём в спальне, Аркадий усаживается рядом с ней на тахту, как и раньше, обнимает её, крепко прижимая к себе, чтобы они набрались тепла друг от друга, и спрашивает: «О чём ты сегодня думала?», «Как прошёл твой день?», «Не знаешь, почему Генри не заходит в контору?» Но они оба такие уставшие после целого рабочего дня и после долгого светского ужина, что язык не ворочается. Засыпает Юля сразу и спит беспробудно до звонка будильника.

С появлением мамы в их жизни возникли и другие проблемы. Мама восстала против Аси:

— Ася — прелестный человек, но, сами подумайте, зачем платить большие деньги, когда я здесь? Должна же я что-то делать, не могу же я есть ваш хлеб и быть барыней на вате.

— Что вы, какая «барыня на вате»? — возразил Аркадий. — Прежде всего вы должны восстановить здоровье, чтобы начать полноценно жить. Юленька говорила, вас приглашают в школу. А что такое труд педагога, я знаю — свою мать до позднего вечера не видел! То поход с учениками, то самодеятельность, то ещё что-нибудь…

— Я не смогу преподавать. Во-первых, я не взяла с собой свои книги…

— Я взяла, мама. Целую стопу. Поначалу тебе хватит, а потом Бажен пришлёт. И чучела зверей взяла.

Юля бежит в кладовку и везёт в кухню чемодан.

— Вот. И для них в твоей комнате этажерка, расставляй, как тебе нравится.

Мама смотрит на Юлю с немой благодарностью, говорит нерешительно:

— Во-вторых, меня не возьмут, потому что нет прописки…

— Это проблема. Но Юля сказала, директор просил вас зайти. А как только мы купим квартиру, сразу можно будет оформить прописку.

— А когда мы сможем купить квартиру? — спрашивает Юля.

— Смотря, какой у нас аппетит. Если мы хотим ту, в которой жили раньше, можем купить хоть завтра, она стоит семьдесят четыре тысячи долларов, у нас есть такие деньги. Если же замахнуться на такую, как эта, нужно не меньше, чем сто пятьдесят — сто семьдесят тысяч. Таких денег у меня нет, и нужно подождать несколько месяцев. Вообще мне пора разобраться с деньгами. То, что получается от безналичного бизнеса, — в акциях на счету. Деньги живые — от наших точек — в сейфе, вместе с деньгами Митяя и Игоря. Положить их в банк не могу никак — придётся платить баснословные налоги. До первого апреля я занят по горло, а первого разберусь, сколько у меня наличности, и давай попробуем купить квартиру.

— А не может кто-нибудь другой взять твои деньги из сейфа?

— Не понял вопроса. Нас трое в компании, и все наши деньги вместе. Каждый берёт столько, сколько ему нужно. Ты что так побледнела?

Юля потянулась, встала, сказала:

— Я хочу спать.

Не признаваться же Аркадию в том, что снова, как уже много раз прежде, сжало сердце. Почему? Ведь всё спокойно, все живы. И мама улыбается. И Аркадий улыбается.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Густая лавина снега движется сверху — завалить людей и дома, как землю, усыпить до весны, погрузить в спячку. Неба не видно. Машины, автобусы с троллейбусами ездить не могут, а пешком не дойдёшь даже от подъезда до подъезда — снега выше колен.

Хорошо, у них шестой этаж — может, их и не засыплет?

Беспрерывно звонит телефон. Аркадий отвечает.

— Извините, сегодня встречи не получится, позвоните завтра.

— Что мы можем сделать?

— Я дам вам телефон этой компании, но, думаю, и там сегодня не работают. Простите, но я не виноват, что у вас самолёт. Я никак туда не попаду. Стихийное бедствие. Позвоните в справочную аэропорта, там знают погоду, но, думаю, самолёты не летают.

Говорит радио, обещает: снегопад прекратится через четыре-пять часов.

Но пока с неба валится снег — остановить людей в их действиях и суете.

Радио рассказывает, где кого убили, какие предприятия вышли из строя… Юля выключает его.

Сегодня должна прийти Ася, но, конечно, не придёт.

Мама с раннего утра в кухне: сварила борщ, приготовила завтрак. В духовке «доходят» голубцы. Запах детства. Мама рада, что Ася не пришла. При Асе ей приходится отсиживаться в своей комнате.

— Сегодня напеку вам пирогов, давно не пекла.

— Ты уже наготовила кучу всего! Тебе нужно отдохнуть.

— Мне очень хочется спечь вам пироги. Это отдых для меня.

Звонят в дверь.

Юля идёт открывать.

— Ася?! — восклицает она. — Как же вы добрались?

Асе очень нужны деньги. Сегодня её день.

— Боже, в каком вы виде! Вы насквозь промокли, едва стоите. Скорее снимайте брюки и колготки, я дам вам свои.

— Я плыла в снегу, — пытается улыбнуться Ася и послушно переодевается, еле двигая руками и ногами.

Мама уходит к себе.

— Садитесь скорее, вы совсем без сил. Попейте чаю, вас лихорадка треплет.

Ася покорно садится, берёт в руки чашку с чаем, подносит ко рту, а проглотить не может. Виновато улыбается.

— Сейчас это пройдёт. Вы перенапряглись, — успокаивает её Юля.

— Скажите, что нужно делать.

Разве что постирать? Но есть стиральная машина. А погладить Ася всё равно не успеет — бельё сохнет долго.

— Вы чем-то расстроены? Как всегда улыбаетесь, но я чувствую… — говорит Юля.

— Мой муж сегодня должен был проходить интервью.

У Аси есть муж? Юля думала, Ася — мать-одиночка. Если «проходить интервью» — значит, у мужа нет работы. Вот почему Асе так нужны деньги. Она тянет семью одна. Прокормить мужчину тяжелее, чем ребёнка.

Наконец Ася делает первый глоток.

— Сейчас, сейчас, вам станет легче, — говорит Юля. — Поешьте, пожалуйста. Какая у мужа специальность?

Ася пьёт залпом чай и уже говорит не через силу:

— Физик, теоретик. Но сейчас не нужны учёные, поэты, художники. Приходится искать работу не по специальности. Одной американской фирме нужен программист. Компьютер муж знает, но он не программист, и мы боимся: не возьмут. А если даже возьмут, вдруг не справится? Что делать тогда?

— Он давно без работы?

Генри мог бы помочь! Наверняка знает американские фирмы в Москве. Она позвонит Генри, она попросит…

— Он числится на своей работе, но там совсем не платят. Он стал такой нервный… вздрагивает от каждого звука.

Сколько часов Ася добиралась?

— Можете мне помочь? — спрашивает Юля. — Летает пищевая моль. В какой крупе завелась? Никак не доберутся руки перебрать… И очень хочется оттереть сковороды и кастрюли, перемыть хозяйскую посуду — почему-то вся чуть жирная, — вдохновенно врёт Юля.

— А стирать разве не нужно?

— Конечно, нужно…

Юля идёт к маме. Ребёнок тянет её сесть. Беспокойный у неё ребёнок. Чуть что, даёт о себе знать. Плачет он, что ли, в ней?

— Спасибо за книги и чучела. — Мама расставила всё на этажерке и теперь листает одну из книг. Поворачивается к Юле: — Что с тобой? На тебе лица нет. Кто обидел тебя?

Мама у неё тихая. Сама себя арестовывает, когда они с Аркадием дома, и не слышно её. Целый день читать — с ума сойдёшь…

— Асю жалко! — Юля передаёт их разговор.

Мама долго молчит, а потом говорит:

— Что ж, пока у вас есть деньги… помочь всегда приятно.

— Не расстраивайся, мамочка. Ты же приготовила нам обед!

— Я не расстраиваюсь, я очень благодарна тебе за книги.

— Как ты себя чувствуешь?

— Заново родилась. В последнее время я так привыкла к слабости, к невозможности дышать… руки такие тяжёлые — поднять не могла, и сердце словно давило на ноги — шагу не шагнуть, а сейчас… Помню, в юности, ничего не весила, и энергия через край. И сейчас — лёгкая, как в юности!

Генри спас маму. Мама будет жить. Нельзя просить Генри об Асе.

— Я мешаю вам с Аркашей. Вам нужно жить вдвоём. Совсем недолго вам придётся жить вдвоём. Как только ребёнок родится…

— Нет, мама! Если ты вернёшься к отцу, он сразу выгонит Любу, а ты снова попадёшь в работницы, и снова заболеешь.

— Я не собираюсь возвращаться к отцу, я поеду к родителям.

— Тебе плохо будет с родителями. И у тебя есть я.

— Тебе сейчас не до меня.

— Как только родится ребёнок…

— Я вернусь к тебе, как только родится ребёнок.

— Нет, мама! Если ты хочешь сделать по-моему, пойди в школу. У тебя появится своя жизнь, ты будешь занята.

— Как я могу работать в школе? Скоро ребёнок родится!

— Мы будем сменять друг друга.

— Я чувствую отчуждение…

— Нет же, просто я устаю к вечеру и хочу поскорее лечь. Кроме работы, у меня английский и курсы вождения. Скоро экзамен. Аркадий хочет, чтобы я была независимой.

— А в институт ты не собираешься?

— Собираюсь, конечно. Рожу, выкормлю, и через год можно начать учиться, если ты поможешь.

— Помогу, конечно.

— Спасибо, мама. Ты так нужна мне!

— Слушай, что скажу. Не рвись между мной и мужем. Мне хорошо с книгами. Для меня сейчас главное — чтобы вам обоим было хорошо. В школу пойду, раз ты так настаиваешь.

Аркадий вошёл в комнату без стука:

— Простите за вторжение, я должен уйти…

— Как можно?! Ася «плыла» четыре часа!

— Я только в контору. Вчера, уходя, не увидел некоторых документов и печати.

— Но почему именно сейчас? Остановится снег, и пойдёшь.

— Эти документы определяют наше будущее. Мне они срочно нужны. Особенно Договор.

— Прежде, чем идти, обзвони ребят — может, кто из них взял?

— Я звонил. Говорят, не брали.

— А что можно сделать с Договором, если он уже составлен, и копия лежит в нотариальной конторе?

Аркадий пожал плечами.

— Юленька, отпусти меня, я должен найти документы и печать.

— Я с тобой.

— Ни в коем случае, если хочешь сохранить ребёнка.

— Позвони, когда дойдёшь.

— Обязательно.

Домашние деньги, обе зарплаты, лежат в тумбочке. Стопа долларов и стопа наменянных русских рублей на жизнь.

Юля решила дать Асе двести долларов. Сейчас они ей очень пригодятся.

Пошла в кухню:

— Вот, Ася, вы делаете больше, чем нужно, а мы платим меньше.

Ася смотрит на деньги, потом на Юлю:

— Вы ошиблись, здесь очень много, в два раза больше моей школьной зарплаты.

Как жарко! Наверное, она вся красная. Начала было объяснять: они столько должны. И сорвалась, и почему-то закричала тонким голосом:

— Я не могу, Ася! Вы так высоко, вы как мой Давид Мироныч, и вы должны взять… а вы ещё спорите.

— Почему вы плачете? Почему вы так расстроились? Хорошо, я возьму. Только не думайте, что это унижение — работать. Унизили себя те, кто довёл нас до такой жизни. Я возьму. Это подарок. В день рождения.

— У вас день рождения?!

— Сегодня мне исполнилось пятьдесят…

— Сколько?! Я думала, вам тридцать.

— Я поздно родила детей. У меня всё в жизни складывается поздно.

Снег продолжает падать завесой. Он кажется Юле прожорливым чудовищем, поглощающим воздух: дышать становится всё труднее.

Юля задёрнула шторы, зажгла свет, включила радио.

Объявили: снега уже больше, чем на метр. Машины пытаются расчищать мостовые, но снег деть некуда — вывезти не на чем, его сбрасывают к тротуарам.

А он всё падает и падает крупными лохмотьями.

Это природа объявила людям войну, мстит им за их грехи? Или это лично ей наказание? Она чувствует: что-то не так в её жизни. И неожиданно думает: а не Договор ли с Генри исчез из сейфа?

— О какой демократии можно говорить? — резкий голос мужчины по радио. — Люди теряют работу, не могут прокормить семью. Спиваются, кончают самоубийством, гибнут от инфарктов и инсультов. Учёные, инженеры бегут за границу. А чем сегодня радует нас телевидение? Вульгарными песнями, детективами, пошлыми рекламами? И долго мы будем терпеть власть доллара? Пролегла пропасть между так называемыми новыми русскими, с их иномарками, виллами и громадными счетами в банках, и миллионами тех, кому нечем накормить детей? Сегодня царят ложь, хитрость, воровство, ловкачество.

Асин голос заглушает мужчину: «Не думайте, что это унижение — работать. Унизили себя те, кто довёл нас до такой жизни».

Юля выключает радио.

Давид Мироныч не раз говорил: в обществе «война» и «мир» всегда в борьбе.

Но как же так получилось, что они с Аркадием попали в стан «войны»? Они — новые русские. Вольно или невольно оказались они, сытые, против тех, кому нечего есть. Они с Асей — по разные стороны пропасти.

Конечно, пропал Договор с Генри. Не бросился бы Аркадий искать его в такой снег, если бы пропажа не касалась Генри!

Юля бежит к окну, раздвигает штору — снег залепил стёкла.

Аркаша пошёл сквозь снег — бороться за Генри?

В чьём стане они с Аркашей? Властителей или жертв?

Аркаша, как и она, почувствовал, что снег велит им остановиться, задуматься. Он задумался, и ему, видимо, стало не по себе. Собой он хочет расплатиться за то дурное, что сделали или хотят сделать другие. Он ощущает то же, что она. Он пошёл и за неё получить искупление. Он поможет Генри! А она… должна успокоиться, потому что она носит под сердцем Аркашиного ребёнка и должна выносить его.

Она кладёт руки на живот, уговаривает себя: «Всё будет хорошо! Всё обязательно будет хорошо! Аркаша поможет Генри».

Генри прав. Нужно повторять и повторять: «Всё будет хорошо!» Она и в самом деле успокаивается. И открывает учебник английского языка — Игорь задал им урок.

Звонит телефон.

— Сам дома? — спрашивает Митяй своим вьющимся голосом.

— Вышел к соседу, — врёт Юля.

— Не знал, что он водится с соседями. Хочешь последнюю новость? Я решил поменять жену. Надоело жить со старухой из сказки «Золотая рыбка».

— У тебя есть новая на примете?

— Не то чтобы она — «новая». Нет, она не новая моя знакомая, а плохо знакомая старая. Что ты скажешь об Ирке?

— Ты решил на ней жениться?

Митяй захохотал:

— Да она и во сне такого счастья увидеть не может! Я советуюсь с тобой, как с представителем вражеского лагеря. Ещё нужно будет выдержать бракоразводный процесс. Знаешь мою супружницу, заглотнёт живьём. Правда, с другой стороны, детей нет. Может, оставит мне на хлеб и воду?

— Разве она имеет право претендовать на деньги фирмы? Все же твои деньги — в фирме, а не в банковских счетах, правда?

Митяй захохотал.

— Насколько я знаю, ты не можешь положить деньги на свою книжку… придётся платить большие налоги. Я что-то путаю? А если деньги не на книжке, как она может претендовать на них?

— Грамотная девочка. Уважаю. Без году неделя кантуешься в городе, а уже, смотри, вникла. Слушай, голубка, а не хочешь ли ты замуж за меня пойти? Я ведь тебя с ребёнком возьму! Насчёт Ирки… Это я крючок закинул с наживкой. Я, собственно, если когда и женюсь, то только на тебе. Ирка стерва хорошая. А зачем мне, сама подумай, менять одну стерву на другую?

— Во-первых, Ира не стерва, — быстро, смазывая буквы, произнесла Юля слово, покоробившее её. — Во-вторых, она не пойдёт за тебя. Что хохочешь? Она другого любит.

— Аркашку, что ли, она, как ты выражаешься, любит? К твоему сведению, любит она только бабки. Это деньги так называются в просторечье. Она думала, Аркашка — босс, у него их побольше. А того дура не знает, что у нас всё поровну. Сечёшь, поровну?

— Это хорошо. Что ты завёлся с пол-оборота?

— Ты не ответила: пойдёшь за меня или не пойдёшь? — Он долго молчал. — Ясно. Ответила. Тогда играем. На спор идёт?! И не замуж, а — в койку, — бесцветным голосом сказал Митяй. — Тебе даю пятьсот долларов, если ты выиграешь. Но и ты… впрочем, тебе прощу. Тебе просто так. Проиграешь и проиграешь. Это будут твои университеты. И на спор — тусоваться я с ней буду не больше двух недель.

— Я не хочу «на спор». — Всеми силами Юля пыталась не дрожать голосом, хотя ей стало холодно, так холодно, будто попала на мороз без одежды. Вот уже шею свело, не вздохнуть.

— Чего ты испугалась? — снова игриво спросил Митяй. — Я вовсе не ставил перед собой задачу пугать тебя: не боись, с тебя же не возьму пятьсот долларов! Я вовсе наоборот — хотел тебя повеселить. Игра в этой жизни — главное. Ведь и ты сунулась в игру.

— Как?! — едва слышно пискнул её голос.

— Да так, с америкашкой. Думаешь, я не вижу? Я, старуха, всё вижу, мои глаза — прожекторы. Ты ведь слюни распустила. Согласись, если бы не Аркашка, ты к нему не думая скаканула бы в постель. Разве нет? Это Аркашка — слепой. Погоди, родишь, обомнёшься в городе и, как пить дать, не упустишь своего денежного рыцаря. Америкашки, они прижимистые, а этот вроде выродок из нации, так что есть чем поживиться. Что молчишь, красавица? Разве я не прав? Я, Юлёк, гляжу в корень. Я, Юлёк, наблюдатель пока. Моё время действовать пока не пришло. — Он усмехнулся. — Время, Юлёк, на меня работает. В общем, подведём итоги нашей содержательной беседы. Первое: мой аппарат работает не хуже Аркашкиного и может доставить тебе удовольствие. Тем более, тебя зову — «замуж», а не поиграть! Деньги имеются — для развлекательной жизни и для ублажения тебя. Всё, что захочешь, — твоё! Только пикни. Второе: спор вступает в силу с этой минуты. Прямо сейчас, не отходя от кассы, звоню Ирке и начинаю атаку. Третье: америкашка — залётная птица, и, если по-прежнему будешь распускать слюни, он, по твоей милости, полетит отсюда раньше назначенного срока. Ты меня слышала, я кончил. — И он отключился.

— Где будем развешивать? — Ася вошла в комнату с тазом белья. — Что случилось? — Она взяла из Юлиных рук гремящую гудками трубку, положила на рычаг. Достала из шкафа мохеровую кофту, накинула на Юлю, стала растирать сильными ладошками спину, а потом — руки. — На вас лица нет. Чего вы так испугались? Или кто-то сильно обидел вас? Когда имею дело с нехорошим человеком, представляю себе: сверху на темечко льётся жидкое стекло, обтекает всю, принимает форму тела и застывает. Никто не достанет. Отскакивать будут и злоба, и оскорбления. — Асины руки и голос оказывают своё действие — Юля начинает понимать слова.

— Повторите, пожалуйста. Вы о чём?

— О защите. — Ася терпеливо повторяет.

— Нет, я не об этом, это я поняла. А что это за наука? Почему вы знаете это?

— Можно сказать, йога. Можно сказать — попытка увидеть невидимые явления, которые в большой степени определяют жизнь. Слава богу, порозовели. Откиньте все страхи и обиды. Попробуйте справиться с собой.

— Ваши руки… спасибо… вы словно отвели от меня… Вы очень неожиданный человек, Ася. Может быть, ещё чем-нибудь занимаетесь?

— Карябаю всякую ерунду…

— Что значит «карябаю», что значит — «ерунду»?

Ася сняла руки с Юлиной спины, поудобнее пристроила кофту.

— Пишу стихи.

— Так, вы к тому же ещё и поэт?

— Ну, зачем так торжественно? Поэт не поэт, но кое-что…

— Вы издаёте свои стихи?..

— Раньше нет, а когда «потеплело», кое-что сумела издать…

— И есть ваши книжки?

Ася кивнула.

— Сколько?

— Семь. — Ася пожала плечами. — Кое-что, — повторила она.

— Так, почему же вы…

— Стала прислугой? Да жить не на что. Пойду, я ещё не доделала.

— Какая вы прислуга, Ася?!

Снег приказал: остановитесь, люди, задумайтесь — что не так.

Они с Аркадием участвуют в том, что «не так»…

Звонит телефон.

— Юля, это Игорь. Здравствуй. Ты не можешь пригласить к телефону Аркадия?

— Он ушёл…

Лишь только в эту минуту Юля осознаёт — Аркадий так и не позвонил ей.

Он и не мог позвонить. Телефон долго был занят Митяем.

— Куда он ушёл?

— К соседу.

— Попроси срочно позвонить мне.

— Что-нибудь случилось?

— Пока не знаю. А ты что, взволнована чем-то? Что случилось?

— Ничего, — ответила Юля и осторожно спросила: — А ты давно знаешь Митяя?

Игорь помолчал. Заговорил, как всегда, медленно, словно каждое слово взвешивая:

— Ясно, Юля. Пристаёт? Говорит пошлости? Не слушай. Не реагируй.

— Не то. Не совсем то. Я боюсь его, — вдруг выскакивают слова. Юля прикусывает язык. Зачем она откровенна с Игорем? Она не знает его совсем.

— Сказала и испугалась? Это хорошо, что ты мне доверилась. Не бойся, я никому не скажу, ты меня знаешь.

Да, лишнего слова у Игоря не выпросишь.

— Не подпускай близко.

— Игорь, снег идёт, расскажи о себе. Кто ты?

— Хочешь сказать, есть время поговорить. Думал быть дипломатом, учил языки.

— Сколько их ты знаешь?

— Четыре.

— Это кроме русского?

— Кроме.

— Ты учился в Международном.

— Два года.

— Почему ушёл?

— Я не ушёл.

— Ты закончил Международный?

— Закончил.

— За два года?

— За два года.

— А почему не стал дипломатом?

— Параллельно изучил компьютер.

— И предпочёл пойти в фирму?

— Как видишь…

— Почему?

— Встретился с Аркадием.

— Где?

— Юля, спроси его. Он тебе с удовольствием всё расскажет.

— Как говорил мой учитель литературы, детективная история. Почему ты не можешь сказать мне?

— Мне нужно идти.

— Куда? На улицу?

— У меня важное дело, и на него мало времени.

— Ты когда-нибудь поговоришь со мной ещё?

— Когда-нибудь. Митяя не слушай и не откровенничай с ним. Серьёзно не воспринимай — он хочет придать себе побольше веса.

— То есть ничего в нём опасного нет?

— Я не знаю, — сказал осторожно Игорь.

Лишь положила трубку на рычаг, раздался звонок.

— Юленька, никак не могу дозвониться.

— Тебе звонили Игорь и Митяй.

— Спасибо.

— Ты совсем мокрый?

— Отряхнулся.

— Значит, совсем. Положи одежду на батарею. Ты нашёл то, что искал?

— Нет.

— Идёшь домой?

— Пока нет.

— А когда?

— Не знаю.

— Может быть, пересидишь снег в конторе? В холодильнике много еды.

— Посмотрим. Не волнуйся ни о чём.

Юля пошла к маме. Мама стояла у открытого окна, на пол и подоконник сыпался снег.

— Простудишься. Тебе дышать трудно?

— Не знаю. Кажется, сейчас возьмёт и кончится весь воздух. Может, это вовсе не снег, а какое-то химическое вещество?

— Мне тоже трудно дышать. Но давай оденемся, мама.

Доставляло удовольствие — говорить «мама».

Опять звонит телефон. Юля идёт в коридор.

— Собрался лететь к вам, а самолёт не выпускают. — Голос Бажена — словно из соседней комнаты. — Как вы там? Что случилось?

— У нас снегопад.

— Это надолго? Сколько мне загорать в аэропорту?

— Даже если снег кончится, пройдёт много часов, прежде чем его разгребут. Уже больше метра, а радио обещает ещё четыре-пять часов… Стихийное бедствие.

— Решился наконец. Аркадий обещал найти мне работу.

— Слава богу! Будем все вместе!

— Если устроюсь на работу, сниму себе комнату.

— Об этом пока нечего говорить. Я очень рада, что ты будешь с нами.

— Отец ещё не знает… Он ушёл к Гришане, а я поскорее — в аэропорт. Может быть, не судьба?

— Судьба, Бажен. Снег — не против тебя. Сейчас мама скажет…

Мама берёт трубку бережно, обеими руками, как грудного ребёнка.

— Сынок, здравствуй. Самолёт не полетит много часов. Поезжай к бабушке с дедушкой. — Она диктует адрес. — Мы позвоним, когда снег кончится. Я очень о тебе соскучилась, сынок. И мы с Юшей ждём тебя. — А когда кладёт трубку, говорит: — Она живёт в нашем доме, спит в нашей спальне, она сидит на моём месте.

— Что за чушь! — Юля пытается поймать взгляд, но мама смотрит мимо.

— Иначе он не бросил бы дом. Он пытался сохранить нас с тобой в доме и не смог. Он боролся до последнего.

— Ты всё выдумываешь. Просто у него с отцом проблемы, он разочаровался в отце и соскучился о нас. Не думай об этом. Ты же рада увидеть его!

В коридор выходит Ася.

— Я накрыла обед. Уже два часа, и вы, наверное, голодные! — Ася улыбается и гладит мамино плечо. — Поешьте, и вам станет спокойнее.

И вот они трое за столом.

Ася рассказывает о книге, которую прочитала:

— Врач описывает свои разговоры с пациентами, прошедшими клиническую смерть. Пациенты, разных возрастов, разных национальностей, разных профессий, рисуют почти одни и те же картины: все видят свет и коридор, всех встречают умершие родные, наиболее близкие. Звучат одни и те же вопросы. Не может же быть таких совпадений?!

— Кто задаёт их?

— Получается, вопросы исходят от Света. Точно одно: никто не видел деда с бородой.

— А есть пациенты, которые не видят ничего?

— Не знаю. В книге собраны рассказы тех, кто видел…

— Мне кажется, никаких выводов делать нельзя, — говорит мама. — Я уверена, большинство не видит ничего.

Звонит телефон.

— Привет, старуха! — оглушает её Митяй. Юля, как под гипнозом, под его голосом идёт с трубкой в ванную. — Два часа тяжёлой работы. Докладываю. Клюнула. Обещает встретиться. Слюни, что она будет пускать, увидишь сама: они — до колен. Первые плоды. Челюсть — отвисшая и взгляд — томный. Так-то. Баба не человек, моя красавица, баба глупа, верит болтовне, уши распахивает так, что они начинают расти. А механика проста: ври больше и вешай на них развесистую клюкву и лапшу: «умная», «красивая», «хозяйка отменная». Лесть льётся рекой. А потом жалуйся на своё одиночество. Подпусти слезу в голос. Мол, совсем исстрадался один. Голодный, неухоженный.

С каждым словом Митяя нарастает беспокойство. Не только унижение Иры, пошлость и подлость, что-то ещё происходит. Митяй и на неё наступает, и на Аркашу, и на Генри. Митяй что-то рушит такое… для неё важное… и для всех людей важное. Юля дышит, как рыба, выброшенная из воды. И ребёнок внутри жалуется — дай покоя, дай воздуха!

Это снег наказывает её и всех людей. За что?

— Баба хитра, как кошка. Схватить за член и держать. Но меня не перехитришь. Терплю, терплю да выскользну: не переходи черту! Римка перешла, не оценила хозяина. Глупая баба. Эта ещё не пуганая.

— Я сейчас обедаю, — сопротивляется Митяю Юля. — Обед остынет.

— Ой, прости, красавица. Ещё одну существенную мыслишку доведу до твоего сведения. Тебе открылся, знаешь, почему? Потому что мои слова тебе — правда. Я, может, сроду ничего так не хотел, как заполучить тебя. Приятелям тебя показать — моя!

Юля повесила трубку.

В первые месяцы беременности не тошнило, а сейчас едва сдержалась, чтобы не выбросить из себя мамин борщ.

В ванную вошла Ася.

— Про стекло забыли?

Юля кивнула. Она обо всём позабыла, не только о стекле, которым нужно отгородиться от Митяя.

Ася дотронулась до её головы ладошками, провела по лицу, и тошнота со страхом исчезли, и Юля вздохнула.

Мама читает газету.

Газет у них теперь ворох. И однодневки, и идущие из глубины Советской власти — «Комсомолка», «Правда», «Известия». Теперь все они пишут о бизнесе, открывают правду, а может, и псевдоправду, о прошлом. Она никогда раньше не читала газет, мама читает редко, газеты у них просматривает Аркадий.

— Смотри-ка, Асю подслушали, пишут о жизни после смерти. Газета «Тайная власть». Эта-то как попала к нам? Разве Аркаша интересуется такими вещами?

Звонит телефон.

— Юля, мне нужно с тобой поговорить.

Это Ирина. Она первый раз звонит Юле, и Юля лепечет: «Как я рада тебя слышать!» и «Как хорошо, что ты звонишь!» На самом же деле пытается решить задачу: сказать Ире или не сказать о споре с Митяем, о том, что стоит она пятьсот долларов?

Ася показывает форму шатра — жидкое стекло, спрячься под него.

Но именно сейчас ей меньше всего поможет стеклянный колпак, ей нужно услышать Ирину, допустить до себя, помочь.

— Я могу задать тебе вопрос? — Ирина молчит какое-то время после её «Ну?» и спрашивает: — Это правда, что Митяй выгнал Римму?

Клюнуло. Ещё как клюнуло. Рыбка проглотила наживку и попалась на крючок. Но ещё не течёт кровь из раны и рана не болит, потому что крючок пока не дёрнули назад.

— Я не знаю, — лепечет Юля. Болтаются на языке слова, чуть не сбегают с языка: «Не верь. Он на тебя поспорил».

Но почему она не говорит их? Боится Митяя? Хочет, чтобы Митяй выиграл этот спор? Или хочет, чтобы Ире досталась хоть капля мужской ласки?

Между ними — снег: слепотой в глаза, глухотой в уши, Ира не услышит, о чём она думает.

— Почему ты молчишь? Я не вовремя позвонила? У тебя нет времени потрепаться? — Слово «потрепаться» выдаёт Ирино напряжение.

Ещё как клюнуло! Господи, что же делать?

— Ира, я позвоню тебе через несколько минут, хорошо? Я только доем. Мама сердится.

Мама удивлённо смотрит на Юлю.

Юля кладёт трубку и, захлебываясь от страха, от удивления перед непонятным, закрутившим её в штопор странным днём, рассказывает маме и Асе о ситуации.

— Как я должна поступить?

— Сказать Ире! — чуть не в один голос говорят мама и Ася.

— У неё нет и никогда не было мужчины. Может, Митяй в процессе ухаживаний влюбится в неё?

— Он циник, не влюбится, — говорит Ася.

— Ты же сама сказала, он — играет. — Мама смотрит на Асю. — Спасибо.

Спасибо за что? За подогретый и накрытый обед? За Асино участие?

Юля распахивает окно — вздохнуть. Снег сыплется в кухню.

Вот оно: «состоялась жизнь», «не состоялась». Как получилось, что она, ученица Давида Мироныча, включена в ложь? И она играет, как Митяй. Так легко быть честной — признаться: «Я боюсь Митяя». Почему не говорит этих слов? Это за неё приходится сделать Асе:

— Вы боитесь этого Митяя, так? — Ася встаёт, закрывает окно, подтирает тряпкой растаявший на полу снег.

«Так!» — хочет закричать Юля. А сама задаёт идиотский вопрос:

— Откуда вы знаете?

— По вашему состоянию. Ситуация на самом деле сложная. Если ваш Митяй опасен…

— Значит, можно разрешить погибнуть другому человеку? — мягко спрашивает мама.

— А вы не боитесь того, что Митяй не простит Юле? Похоже, он мстительный. И совершенно неизвестно, куда заведёт его жажда мести! Похоже, он ни перед чем не остановится.

— Очень даже боюсь. Но как же потом жить Юле, если она станет соучастницей грязной интриги? Мы не знаем, чем обернётся эта ситуация для Иры.

Под голоса спорящих Юля идёт в спальню.

Они тихо жили вдвоём с Аркадием. Смотрели только друг на друга. И казалось — никто и ничто не может вторгнуться в их жизнь!

Всё перевернулось. На работе она, непонятно как, очутилась в центре всех интриг и событий. И дома — между Аркадием и мамой. А ещё Ася всю её взбаламутила. Ася не укладывается ни в какие привычные рамки, с её горячими ладошками, снимающими тошноту, связью с невидимым миром, со светом в конце туннеля, с вечностью и высшим Разумом, с реинкарнацией, с тайной властью, о которой теперь пишут в газетах.

Не перевернулось. Снежный день, мама и Ася ни при чём. Они с Аркашей вместе. Никто не мешает им смотреть друг на друга. Но с первой встречи с Митяем она чувствовала: что-то не так, их жизнь с Аркашей — остров, а вокруг — вражеская зона. Просто снег обострил, снег проявил: зреет что-то внутри структуры, в которую они с Аркашей вкручены. Они с Аркашей попали в эпицентр. Чего? Просто игры? Или преступления? Она не знает, но чувствует: несмотря на то, что они с Аркашей не хотят жить во лжи и в хитрости, они — соучастники того, что зреет, как нарыв. Нет, не соучастники, они, как и Ира, — жертвы. И они, как и Ира, могут погибнуть.

Юля ложится и кладёт руки на свой беспокойный живот — вовсе не послеобеденной сытостью полон он. Ребёнок словно включён какими-то тайными флюидами в снежный день, с вершащимися в нём событиями, с его — «состоится жизнь или не состоится», с её предчувствиями, и ребёнок посылает ей позывные. Сейчас он требует, чтобы она что-то поняла, что-то толкует ей, источает некое предупреждение об опасности: мама, осторожно!

Звонить или не звонить Ире? Замоталась, забыла. Бывает.

Но Ире нужна помощь. Ира — одна. Правда, она совсем другая, чем Юля, и это её слова — «Хочу вихлять модной попкой», «Хочу ходить по ресторанам и танцевать до упаду». Но её слова и — «Я не из тех, кто просто так с мужиком ляжет».

Звонит телефон. Юля нехотя берёт трубку.

— Я знаю, почему ты не звонишь, — говорит Ира. — Ты что-то знаешь и не хочешь расстроить меня.

— Я ничего не знаю, но я не верю Митяю и боюсь его. В то же время я не хочу, чтобы ты передала мои слова Митяю.

— Я не передам. Я не сплетница.

— Вот и хорошо. Я бы на твоём месте не поверила ни одному его слову.

— Потому что у тебя есть муж.

— У меня есть муж, это правда, но мы говорим о Митяе. Если бы на его месте был Игорь…

— Игорь не может быть на его месте. У Игоря — несчастная любовь, и он — однолюб.

— Откуда ты знаешь это?

— Случайно, как всё на свете бывает. Подслушала его телефонный разговор. Забыла зонтик — не полезу же под дождь в своих замшах? Ну, вернулась. Дверь распахнута. И я услышала, как он умоляет кого-то выйти за него замуж. Дама — одинока, но влюблена в женатого, а Игоря на дух не принимает. Не слышала бы своими ушами, не поверила бы, что Игорь может произносить такие слова, может кого-то о чём-то молить. Посмотреть бы на эту неприступную одним глазком! Конечно, он некрасивый. Я люблю длинных. Но я бы и от него не отказалась. — Ира замолчала. — Я тоже, может быть, однолюб, — сказала едва слышно, — но жить-то надо, жизнь-то проходит. Поэтому давай-ка, пока я не влипла в историю, вываливай, что знаешь, — задребезжала злобой Ирина. — Какая тебе-то корысть прикрывать Митяя?

— Я его боюсь, — снова вырвалось у Юли.

— Ну и дура. Он глуп, может быть, и болтун, но безобидный. Я его знаю как облупленного. Наболтает с три короба, а шоколадки к празднику не пожалеет. Игорь тот просто и не подумает об этом, шибко отключённый.

— А Аркадий?

— Что Аркадий? Ты насчёт шоколадки? Нет, Аркадий не станет дарить шоколадку, он принесёт тебе денежку в конверте, а уж ты покупай… хочешь шоколадку, хочешь колготки, а то и что подороже. Так, ты мне зубы не заговаривай, балдеть по поводу того, какой Аркадий исключительный, будешь потом, сейчас речь о Митяе. Говорил он с тобой, что ли?

Но что-то Юлю удерживало.

— Римму Митяй, правда, выгнал, — сказала неуверенно. — Но Римму ты знаешь, она своего не упустит, она обхаживает его: приходит готовить, гладит бельё. Думаю, иногда и ночует у него. Ни за что не отдаст его легко! О разводе ничего не слышала. Митяю не верю, потому что он, по-моему, никого любить не может. Мне кажется, просто так пожить, побаловаться, поиграть он готов, но ведь бросит! — Юля вздрогнула от этого слова, потому что оно — подменой — подскочило к языку в последний момент, хотела она сказать — «продаст», «предаст». Вот эти слова твердятся не ею — её ребёнком, в самой глуби его быстро развивающейся жизни.

— Ну ладно, ясно. Из тебя, как из Игоря, слова правды не вытянешь. — Ира бросила трубку.

Будни, со строгостью компьютерных файлов, с долгим утомительным сидением на одном месте, с общими обедами на работе, вечерними ужинами с мамой тянулись бесконечно. Вместе с тем они пролетали быстро — она не успевала прожить дни полностью. А за один, сегодняшний, когда, казалось, жизнь должна замереть и вовсе — под атакой снега (а может, и не снега), поглощающего воздух, она прожила больше дней, чем за предыдущие полгода.

Просмотрела пролетевшие за полгода дни, как в кино. Они накапливали усталость, притушивали праздник считанных минут, что она проводила наедине с Аркадием. Осторожны и нежны его руки, участлив голос, но — спать, скорее спать. Даже в субботы с воскресеньями иногда у Аркадия деловые встречи, проверка торговых объектов… Дни проскакивали не испитые. Её мучает жажда. Сейчас уткнуться бы в Аркашу, сказать: «Держи меня крепко. Собери меня обратно в меня». А его нет. Даже сегодня, когда все до одного — дома!

Это «сегодня»… остановило… обнажило… раскрыло… — повторяется и повторяется. Ей не по себе…

— Тебе нехорошо, доченька? Ты много пережила за сегодня…

— Мама! Как хорошо, что ты прервала… — Юля садится.

— Тебе не по себе…

— Мама, пойдём на улицу.

— Я думаю, подъезд завалило. Если тебе душно, я открою окно. — Мама укрывает её пледом, открывает окно, садится на тахту рядом, обнимает. — Ты волнуешься об Аркаше. И столько сегодня ты узнала нового… Надо выделить главное. Главное — Аркаша. Надеюсь, с ним всё будет хорошо. Ты успокойся. Но послушай… Тебе нужно сейчас быть с ним как можно больше. Я не хочу, чтобы ты рвалась между ним и мной. Пока нет ребёнка, тебе очень важно побыть с ним вдвоём, — повторяет мама одно и то же. — Аркадий лечит тебя. Приедет Бажен, мы с ним снимем квартиру. Я тебя освобожу от себя.

— Мама, что-то совсем не так, — говорит Юля.

Снег сыпется в комнату. Мама закрывает окно.

— Пойду, принесу тряпку, надо вытереть лужу.

— Потом, мама. Посиди со мной. Я хочу, чтобы ты жила со мной, чтобы всегда была рядом.

Звонит телефон. Юля берёт трубку, мама идёт к двери.

— Юлька, здравствуй. Представляешь себе, что выкинул твой братец? Сбежал от меня без объявления войны — оставил записку: «Уезжаю навсегда». Ты что молчишь? Он появился или нет?

— Нет.

— Ну и что мне теперь делать, когда вы все бросили меня? На кой чёрт мне коровы и прочая живность? Что вы там себе думаете — мне лопнуть одному?

— Ты не один.

— Любку, что ли, имеешь в виду? — Отец так громко кричит, что под его голосом мама останавливается у двери, а потом подходит ближе к телефону. — Любка много не съест и домой не возьмёт — её сын гуляет в армии. А ведь это ты, Юлька, сокрушила мою жизнь. Ты удрала, и всё рухнуло.

Юля может сказать «Ты загнал маму. Если бы она осталась с тобой, умерла бы», но мама — рядом и жива, зачем что-то говорить?

— Попроси его позвонить, когда он появится.

Юля не сказала «Он долго не появится. Самолёты не летают». Из этого следовал бы прямой вывод: ищи блудного сына под боком, у бабки с дедом, возвращай домой.

— Хорошо, — сказала Юля, — я попрошу его позвонить.

— А ты совсем не скучаешь по отцу?

Его вопрос виснет дымом над ней и мамой.

— Как чувствует себя мама? — спрашивает отец.

— Хорошо, — отвечает Юля.

— Ну, поговорили. Негусто. Впрочем, и раньше-то из тебя слова не вытянешь. Передай маме привет. Она не хочет поговорить со мной?

Но Юля не отвечает, кладёт трубку.

Мама — камышинка, качается рядом под ветром отцовых слов. Из бледности — два красных круга и — прошлое из глаз. Неужели она всё ещё любит отца?

— Ты хочешь к нему? — спрашивает её Юля.

Воздуху после разговора с отцом стало ещё меньше. Почему не звонит Аркадий?

Снова звонит телефон.

Не дождавшись маминого ответа, Юля берёт трубку.

— Юш, я добрался до бабушки с дедушкой, они собирают обед. Пожалуйста, позвони, когда прекратится снег.

— Звонил отец. Зол. Хочет вернуть тебя.

— Надеюсь, ты не сказала ему, что у вас снег и самолёты не летают?

— Не сказала.

— Спасибо. Бабушка хочет поговорить с мамой.

Юля передаёт маме трубку, а сама, кутаясь в плед, выходит из квартиры.

Один глоток воздуха!

Дом тих. Люди вымерли.

Дверь парадного открывается тяжело, а ведь она не может быть придавлена снегом — над крыльцом козырёк! Намело и сюда. Снег по колено, но всё-таки можно стоять прижавшись к двери и дышать. Садик, улицы — под снегом. И, кажется, сверху тоже намётаны сугробы, только эти сугробы движутся вниз.

Теперь она знает точно: снег послан людям в наказание.

И нет случайностей.

Ася права: все случайности закономерны.

Не случайно в их селе появился Давид Мироныч. И Аркадий приехал к ним не случайно. И совсем не случайно Аркадий тоже знал Давида Мироныча.

Юля пытается накормить воздухом ребёнка, но вдохнуть глубоко не получается.

Немногие для вечности живут,

Но если ты мгновенным озабочен,

Твой жребий страшен

И твой дом непрочен!

И совсем не случайно именно этими строками сейчас зазвучал голос Давида Мироныча!

Что учитель хочет сказать ей?

Изо всех сил Юля напрягается и — не понимает.

В это мгновение идёт снег. И сейчас он наверняка кого-то губит — засыпая. Ей и её ребёнку он не даёт дышать. А Аркаша сейчас — под снегом, она чувствует это. Как же можно сейчас, в это мгновение, думать о вечности? Что-то другое хочет сказать ей Давид Мироныч.

— Пожалуйста, Юша, иди домой! — голос мамы.

Мама — в лёгком халате. Юля послушно идёт за ней.

Снег должен нести очищение, а сегодняшний стремится погубить. Лишь раскалённые телефоны… лишь мечутся под снегом голоса, шарят… ищут лазейку — спастись. И, словно перед смертью, льётся поток откровений. За один день узнала больше, чем за полгода городской жизни!

— Бабушка целует тебя. Она так обрадовалась Бажену!

— Садитесь-ка, погрейтесь, — встречает их Ася.

Обеими руками Юля берёт горячую кружку и тут же ставит её на стол.

— Вам придётся сегодня остаться у нас, Ася. Там уже больше метра, а снег всё идёт. Шагу не сделаешь, — говорит мама. — Почему ты не пьёшь чай, Юша?

— Хочу спать.

Но прежде Юля идёт к себе звонить Аркадию.

Гудки.

Может, говорит по второму номеру?

Юля набирает его. Тоже длинные гудки.

— Юша, будешь нервничать, ребёнок родится нервный, думай только о хорошем. Как Ася говорит, мысли материальны. Уверяю тебя, Аркаша догадается не идти в такой снег.

Он уже идёт.

— Возьми книжку. Ты когда-то много читала, книжка отвлечёт.

Юля покорно идёт за мамой к ней в комнату.

Она не любит читать книги по второму разу. Прочитанные лежат в её голове плёнками кино — в закрытых коробках, в каких привозят фильмы в сельский клуб. И в любой момент она может просмотреть их.

Снег — предупреждение. Снег — наказание. Кому?

Не Аркадию же!

Почему же именно Аркадий оказался под снегом?

— Ты что хочешь — классику, фантастику, поэзию?

— Мама, я не смогу читать. Аркаша не отвечает. Он идёт домой. Почему он не позвонил перед выходом?

— У нас всё время было занято. Ты говорила чуть не часами.

— Простите, что прерываю. Я сделала всё, что должна была, и иду домой.

— Нет! — в один голос воскликнули Юля и мама. — Идти невозможно!

— Мне очень нужно. У меня нет обеда сегодня.

— Магазины закрыты.

— Сварю макароны.

— Неужели ваши мужчины не могут сами сварить себе макароны? — Но тут же Юля вспоминает отца. Ни за что не станет сам себе варить. И, даже если есть сваренные, не разогреет себе. Еду ему нужно подать.

— Хорошо, попробую позвонить.

Юля идёт следом за Асей в коридор.

Просящий Асин голос, ватная тишина в паузы.

Когда кончится этот день?

Юля проходит к себе, ложится и ждёт Асю. Как только Ася зайдёт и скажет, что всё в порядке, она уснёт. Будет спать долго и заспит страх за Аркадия, тайну знакомства Игоря с Аркадием, снова страх за Аркадия…

Тишина давит на уши.

— Проснись, Юша, снег кончился.

Юля открывает глаза. Мамы в комнате нет. Кто же сказал ей: «Проснись»?

Какой тяжёлый ей приснился сон — снег остановил людей…

Горит яркий свет. Тёплая красивая комната. Разве может случиться что-то плохое?

Но и во сне ничего плохого пока не случилось. Митяй хочет поиграть с Ирой, Аркадий…

Что Аркадий?

Он ушёл под снег.

— Аркаша! — зовёт Юля.

Едва слышен её голос, губы замёрзли. С трудом встаёт и идёт в кухню. Мама держит руку на трубке.

— Где Аркаша?

— Ещё не пришёл.

— Где Ася?

— Ушла.

— Сколько времени я спала?

— Два часа.

— Кто-нибудь звонил?

— Бажен, Игорь. Не волнуйся, Юша, Аркаша скоро придёт! И Ася доберётся до дома.

Юля звонит в контору — может, Аркадий вернулся туда? Но, если бы вернулся, сто раз позвонил бы!

Долгие гудки.

Юля звонит Игорю.

Игорь тянет паузу, словно сомневаясь, говорить или не говорить:

— Он заходил к Митяю.

— И… он там?!

— Нет, он ударил Митяя. Там вышел скандал. Я не знаю, в чём дело.

— Знаешь. Говори.

— Митяй взял из сейфа документы и печать.

— Связанные с Генри?

— Да.

— Когда Аркадий был у Митяя?

— Часа два назад.

— Почему ты мне не позвонил? Я бы связалась с ним!

— Я звонил, ты спала. Связаться с ним ты не могла бы, потому что разъярённый Митяй звонил мне после того, как Аркадий ушёл.

— И он сам сказал, что украл документы, касающиеся Генри?

— Нет, конечно. Я сделал такой вывод.

— А не мог Митяй убить Аркашу? Митяй сильнее.

— Тогда он не звонил бы мне, а думал бы, куда деть тело. Нет, Митяй не убил Аркадия. Но Митяй был зол. Орал во весь голос.

— Что же он орал?

— Что он — благодетель, что он вытащил Аркашку из небытия на свет, что фактически он — хозяин фирмы, так как и идея, и первые деньги, и связи — его.

— Это так?

— Так.

— Тогда почему он не стал президентом компании?

— Не знаю. Может, в прошлом у него было что-то такое, что не должно обнаружиться, и он не хочет засвечиваться, поэтому и прикрылся Аркадием? Не знаю. Знаю: он внёс первый взнос за Аркадия.

— Аркадий говорил: он вернул все деньги Митяю.

— Митяй так не считает.

— Почему ты ничего не говорил мне раньше?

— А какое я имел право? Тебе всё это должен был рассказать Аркадий, не я.

— Как ты думаешь, он сможет дойти до дома?

Машины захлёбываются, буксуют, но всё-таки хоть немного, хоть и очень медленно, да раздвигают снег. Будем надеяться, справятся. Я живу на Проспекте. Смотрю в окно, как они стараются. Сугробы по бокам мостовой чуть не до окон высокого первого этажа.

— А наши окна выходят во двор, Проспекта отсюда не видно.

— Дойдёт, не волнуйся. Лучше приготовь пока обед.

— Обед есть.

— Вот и хорошо.

— Скажи откровенно, Митяй много напортил с Генри?

— Не знаю, Юля. Митяй кричит, что он вправе делать то, что он хочет.

Снежный день продолжается. Кого-то завалил до смерти, кого-то проявил в его сути.

— Не нервничай, Юша, он скоро придёт. Давай лучше приготовим что-нибудь вкусное.

— Ты попросила Асю позвонить, когда она дойдёт?

Ася пошла домой, потому что нужно сварить мужу макароны.

Юля звонит Асе. Подходит к телефону муж.

— Ася дома? — жёстко спрашивает Юля.

— А разве она пошла? Я понял: она остаётся.

— Вы же сказали ей, что не можете сами сварить макароны! А вы знаете, что происходит на улице?

— Господи! И давно она ушла?

— Два с лишним часа назад. Снега больше, чем на метр.

— О, Господи! — И столько в этом «О, Господи!» страха, что Юля смягчается. Может быть, Ася не так поняла мужа, может быть, он просил её остаться?

— Что же делать? — потерянный голос. — Я спал утром, когда она ушла. Я бы ни за что не пустил её! Что же теперь делать? Уже восемь вечера. Где она? По нашей улице не пройти. Мы живём близко к лесу, и здесь чистят в последнюю очередь. Дай бог, чтобы она догадалась поехать на метро. Хотя при чём тут метро? Как могли бы дойти до него машинисты и другие работники? Спасибо, что вы позвонили, я попробую встретить её.

— Вы или разминётесь, или сами утонете в снегу.

— Господи! — ещё раз вздохнул голос. — Господи, помоги! — попросил он.

Господи! — охнула Юля следом за Асиным мужем. — Только бы Ася дошла! Только бы Аркадий дошёл! Два близких человека. Её семья. Мама, Аркадий, Ася и ребёнок в чреве. Ещё Бажен… Ещё Генри. У всех у них общая кровь…

Муж любит Асю. Муж не говорил Асе, чтобы она шла. Она пошла потому, что хотела успокоить мужа: есть доллары, какое-то время они будут сыты.

У Аси сегодня день рождения и — доллары, вот она и пошла. Хороший получился праздник — в снегу!

— Хочешь, я расскажу тебе, как познакомилась с отцом? Давай-ка, чаю попьём. Самое худшее времяпрепровождение — бояться, что может случиться что-то плохое. Перестань думать об Аркадии и об Асе, ты не помогаешь им, ты только тормозишь их. Освободи их, не парализуй их волнением и страхом, дай им возможность бороться.

Мама ставит перед Юлей пышные оладьи на цветастой тарелке.

— Когда ты успела, мама?

Она голодна, не просто голодна, она съест сейчас всё, что есть съедобное в доме!

— К оладьям дать варенье, сметану или растопленное масло?

— Сначала хочу супу.

С каждой ложкой горячего душистого маминого борща становится легче.

— Я пришла на выставку. Честно говоря, иногда мне становится на выставках нехорошо. Пожилой мужчина с красными прожилками на щеках и на носу в упор смотрит на меня. Из дали дальней. Видно, любит поесть, выпить, видно — сладострастен. Обычный человек. Но почему-то начинает кружиться голова, щекотать в груди, знаешь, так, когда хочется кашлянуть. А иногда кажется: вот-вот потеряю сознание. Странно действует на меня живопись.

— Может, некоторые картины вбирают в себя зло, а ты чувствуешь?

— Не знаю, Юша, может быть. А в тот день и по радио, и по телевидению говорили об этой выставке — «собрана оригинальная экспозиция». Не успела войти, прежде картин увидела его. Людей в тот час было немного. Будний день, утро, я прогуляла какую-то лекцию. И стоит красавец.

— С сигаретой?

Мама усмехнулась.

— Подскочил ко мне. «Здравствуйте, — говорит. — Я загадал, если сейчас войдёт девушка, я на ней женюсь!»

— Ну, а ты что сказала?

— Я почему-то дар речи потеряла. Тот юноша совсем не походил на сегодняшнего… — мама поискала слово, — человека. Ни прокуренных жёлтых зубов, ни сытого выражения… «Девушка не умеет разговаривать? — спрашивает он меня. — На «здравствуйте» хочется услышать в ответ «здравствуйте». — И вдруг запнулся. Уставился на меня. Стоим и стоим. Смотрим и смотрим. Тут ещё кто-то входит. И ещё. Художники, устроители, посетители. А мы стоим и смотрим друг на друга.

— Картины-то ты увидела?

— Нет, — качает головой мама, — ничего я в тот день не увидела. Взял он меня за руку и повёл с выставки. Тут ещё и удачный день выдался: весна, птицы поют.

— И где же вы ходили, о чём говорили?

— Говорили? Мы целовались. Можно сказать — «до упаду». Целовались, не могли оторваться друг от друга.

— И курить перестал?

— Перестал. И, странно, мне нравился терпкий запах сигарет, мужской дух от него.

— А потом?

— Что «потом»? Пошли ко мне домой. И… зародился Бажен.

— Прямо в первый день?

— Эх, доченька, да если бы я подождала несколько дней, ни Бажена, ни тебя не было бы, а были бы совсем другие дети и совсем другая жизнь.

— Ты жалеешь?

— О чём? О том, что ты у меня есть, ни секунды. Или о том, что Бажен есть. А о своей жизни… ну…

Зазвонил телефон.

Обе вздрогнули. Юля схватила трубку.

— Я жив, — сказал Аркадий.

— Ты где?

— В будке телефона-автомата. Часа два отваливал снег от дверцы автомата, чтобы тебе позвонить.

— Где ты? — повторила она.

— Честно говоря, ещё далеко от дома, Юленька.

— Тебе очень плохо?

— Сейчас много лучше.

— Ты поел что-нибудь в конторе?

— Нет, Юленька, было не до того.

— Греть суп?

— Рано. Если приду через три часа, считай, произойдёт чудо. Я очень тебя люблю. Пожалуйста, ляг, поспи. — И гудки.

— Мама, он жив!

— Слава богу! Теперь дождаться, когда придёт. Кстати, ты тоже в первый же день знакомства вышла замуж.

— Но ты же не «замуж».

— Замуж, доченька! В тот же день мы подали заявление. Ты совсем спишь, ты очень бледная. Ложись-ка, а я разбужу тебя, как только Аркадий придёт.

— Я должна дождаться его.

— Я думаю, ему будет важнее увидеть тебя спящей. Не только тебе, и ребёнку нужно спать.

Она проснулась от глухой тишины.

Привычно протянула руку — коснуться Аркадия. Аркадия нет.

Почему его нет ночью?

Не сразу вспомнила: снег.

Не вернулся?!

Машины чистят их улицу, боковую к Проспекту, — значит, уже можно пройти.

Ребёнок опять толкается в ней. Опять о чём-то хочет её предупредить?

Вчерашний день не прошёл даром: ребёнок обиделся на неё — зачем столько нагрузила на него, почему не слушается его?

С трудом встала и пошла на кухню.

Мама сидела с раскрытой книгой и с рукой на трубке — перехватить звонок, чтобы не разбудил её.

Часы показывали три тридцать две ночи.

— Что делать? — одними губами спросила Юля.

— Ждать, Юша.

— Может, куда-то позвонить?

— Я не знаю.

— Ася звонила?

— Нет, Ася не звонила.

Юля набрала номер. Ей ответил испуганный голос Асиного мужа.

— Не пришла?

— Не пришла. Господи, чёртовы макароны! Только бы с ней ничего не случилось!

Мама накинула ей на плечи халат.

— Пожалуйста, позвоните в ту же минуту, как Ася войдёт.

— Обязательно.

Как только она положила трубку, раздался звонок.

— Юш, я звоню из аэропорта. Объявили посадку. Аркадий сумеет встретить? У меня много коробок.

— Аркадий не вернулся домой.

— Что значит — «не вернулся»?

— Он ушёл утром, и до сих пор его нет. Мы с мамой ждём.

— Ясно. Попробую взять такси.

— Я не знаю, что сейчас делается в городе.

Она пила обжигающий чай и смотрела в залепленное снегом окно.

И вдруг подумала: судьба Аси как-то связана с судьбой Аркаши. Если жив один, жив другой…

— Пожалуйста, подожди волноваться, вот увидишь, он скоро придёт.

Когда они с Аркашей рядом, кажется, они неуязвимы. Как же получилось, что сегодня — врозь?

И в эту минуту Юля вспомнила про Ганну.

Ганна прокляла Аркадия.

Проклятие не могло подействовать сразу. Ещё по инерции катилась прежняя удача…

Зачем Митяй взял документы Генри и печать? Что означает его странное поведение? То, что он начинает наступление на Аркадия? Это значит — Аркадия качнуло в сторону от удачи?

Нет, Аркаша, я не хочу.

Ганна, возьми обратно своё проклятье!

— Ты такая бледная, тебе нужно спать. Не думай о плохом, не притягивай плохое. Он скоро придёт.

Да, он скоро придёт. Ганна — злая, но Ганна не может разрушить чужую жизнь. Она не Бог. Ну брякнула что-то. Это ничего не значит. Мама права, он скоро придёт. Не может же случиться плохое, не может же ребёнок остаться без отца!

Ася говорит: очень многое зависит от человека, человек сам может отвести от себя беду.

— Когда ты родилась, я посадила вишню и яблоню. Вишен и яблонь в саду много, и необходимости в этом не было, но мне очень хотелось, чтобы вместе с тобой поднялись два дерева — стали твоими кормильцами. И зимой чтоб кормили тебя — вареньями и повидлом. Ты поливала их в сухое лето. Едва научилась ходить, а уже несла лейку — полить. Так вы и росли вместе. А когда появились первые вишни, ты ягоды делила всем поровну. Ты очень любила отца — ему ягоды несла первому, в рот вкладывала. А потом взбиралась по нему и причёсывала его, у него тогда шевелюра была гораздо пышнее.

— Мама, что нам делать?

Зазвонил телефон.

— Прости, Юленька, ты ждёшь меня, не спишь, я — у Генри.

— Слава Богу, жив. Как ты к нему попал?

— Случайно. Генри вышел гулять с собакой, а я сижу, привалившись к стене. Разве я тебе не говорил, Генри живёт по другую сторону от нашего офиса.

— А почему ты сидел, а не шёл? Тебе стало плохо?

— Мне даже очень хорошо было. Просто отдыхал.

— А что ты делал по другую сторону от офиса? — спросила, но тут же сама вспомнила — в ту сторону идти к Митяю.

— Генри оказал мне первую помощь, — не ответил Аркадий на её вопрос. — Растёр спиртом, напоил, накормил. Я не мог говорить, не могу сразу позвонить — руки одеревенели. Хотел идти, Генри не пустил. Ложитесь с мамой спать. Прости меня, ради бога, за сегодняшний день, но я должен был…

— …попытаться помочь Генри, — закончила она за него. — Да?

— Да, — удивлённо сказал Аркадий.

— Тебе очень плохо.

— Очень плохо, Юленька, и я не знаю, что делать. Но утро вечера мудренее.

— Сейчас уже почти утро.

— Я знаю. Прости меня.

Не успела повесить трубку, снова зазвонил телефон.

— Юля, простите, это Асин муж. Ася дошла, но говорить не может. Простите. Нужно помочь ей. — И гудки.

— Что же ты плачешь, Юша? — Мама обнимает её. — Все нашлись, да? Ложись, доченька. Не плачь, не беспокой ребёнка, он тоже начнёт плакать.

Но слёзы текли и текли. И не забирали с собой страха, проявленного странным днём, явившегося наказанием ей за что-то, этот страх живёт теперь в её утробе, рядом с ребёнком. Слёзы не помогают и осознать слов — «Немногие для вечности живут…» Одно ясно: никак нельзя сказать об их жизни с Аркадием: она состоялась. Несмотря на то, что они с Аркадием очень хотят жить честно и помочь людям, что-то очень не так в их жизни. А она не может понять и поправить это.

— Все живы, Юша. Ложись, родная, — уговаривала её мама, — а то скоро приедет Бажен, и нам нужно будет вставать.

Бажен звонил в дверь долго. Она так и не проснулась. Проснулась мама. Накормила Бажена и уложила в своей комнате на диване.

Аркадий вошёл в спальню в одиннадцать утра. Юля сразу проснулась.

Она не узнала мужа — так похудел он и осунулся! Но она не показала ему своей растерянности.

— Неужели вчерашний день кончился? — спросила с надеждой.

— Нет, Юленька, вчерашний день, вернее, позавчерашний, только начался.

— Что сделал Митяй?

— Если можно, не сейчас, пожалуйста. Я должен хорошо всё обдумать. Лучше скажи, как ребёнок? Он не очень пострадал вчера?

Сама не зная почему, Юля взяла и пересказала вчерашний день.

— Сволочь! — пробормотал Аркадий, когда она передала ему разговор с Митяем, и стал ходить по комнате.

Был он совсем не такой, её Аркадий, с каким она познакомилась. От кончиков ноздрей к углам губ горьким выражением прорезали кожу морщины, глаза потеряли улыбку.

— Разве ты не знал раньше, что он — дурной человек? — спросила Юля.

— Нет, не знал. Он безотказно делал для меня всё, что мне было нужно. Он заботился обо мне, мне предоставил руководство фирмой. В самом начале вместе с взносом за меня дал мне кругленькую сумму на жильё.

— Может, те деньги жгли ему руки, и он хотел избавиться от них? — Аркадий удивлённо уставился на неё. — Но ты ведь расплатился с ним?!

— Давно. Разве в этом дело?

— Он хочет власти?

— Я не знаю, чего он хочет. Из твоего рассказа я понял, он хочет тебя. А если он чего-то хочет, он не остановится…

Юля сидела в своей розовой ночной рубашке, выбранной Аркадием, и трогала её пышные складки. Поначалу велика была, а сейчас, когда торчит живот, — как раз.

Мама с Баженом встали. Осторожно носят коробки, разбирают. Их шаги не слышны, чуть-чуть, редко, скрипнет половица паркета.

— Сволочь, — повторил Аркадий.

— Что же теперь делать?

— Я не знаю, Юленька.

Звонят в дверь. И тут же — стук в спальню. Юля встаёт, надевает халат, прикрывает постель.

Входит Митяй.

— Кроме Игоря, все в сборе. — Он протягивает Аркадию документы и начинает кричать: — Что такого я сделал? Ну взял на ночь… что, я не имею права изучить их? Чего ты пустил волну, опозорил меня? Вот они. Я ничего с ними не сделал: ни одного пункта не изменил, в свою пользу не переписал! У тебя ничего не отнял. — Он кричит Аркадию, а смотрит на Юлю, но тоже не прямо, как смотрят Аркадий или Генри, а краем зрачка. — Я работаю в поте лица, я служу тебе, я у тебя ничего не отнял, — повторил он. — Все денежки лежат на месте, разве нет? И в документах всё, как было! Ну что ты молчишь?

— Ты кричишь, вот он и молчит, — говорит Юля. — Как он тебе может ответить?

Митяй и сейчас не попал взглядом во взгляд, его щёки малиновы, под носом — мелкие капли пота.

— Вырастили на свою голову. Баба вмешивается во все дела! Ты, Аркашка, меня знаешь, я не подводил тебя, я делал для тебя всё как для родного брата. Сам подумай, зачем я тебя вытащил с периферии, зачем доверил свою жизнь и своё благополучие?

Аркадий не сказал: «Затем, что тебе нужен был честный человек — прикрыть твои делишки», «Затем, что ты хотел подставить под удар другого, а сам остаться в тени. Если неудача, пострадаю я, а ты выйдешь сухим из воды».

Аркадий не сказал. И она не сказала.

Почему ей так холодно, хотя в доме тепло и на ней байковый халат? Почему не смеет поднять глаза?

Она не хочет обнаружить недоверие… не перед Митяем, перед Аркадием.

— Спасибо, Митяй, что пришёл. Забудем. Взял и взял. Забудем, — повторил Аркадий твёрдо. У Аркадия словно расправилось лицо, и исчезло горькое выражение, и вернулась улыбка. — Хочешь, вместе позавтракаем? Зять приволок с родины деликатесы.

— А что, я не против. Ты знаешь, я всегда люблю пожрать, особенно после изгнания Римки. Не станешь же готовить сам себе!

Она не хочет, чтобы Митяй сидел с ними за столом. Она хочет вызвать Аркадия в другую комнату и сказать ему, чтобы не верил Митяю, чтобы выложил Митяю, что и так Договор с Генри — грабительский. Но она ничего не говорит, просто уходит из спальни, прихватив одежду, и буквально падает в объятия Бажена.

У неё есть брат! Её брат защитит их с Аркадием от Митяя.

Бажен неподвижен. Его ладони на её спине горячи.

Она отстраняется, застеснявшись своего порыва и удивившись ему. Разглядывает Бажена.

— Ты совсем другой! Ты совсем взрослый! Ты что, ещё вырос?

— У меня всё готово, идите! — зовёт мама. — Пируем!

На столе кукурузные лепёшки, фрукты, мамины копчёности и соленья. Банки с мясом ягнят — новые. Любины?

— Я сам делал жаркое, — словно услышал её мысли Бажен. — Так что ешьте спокойно. Всё мамино я вывез из-под вражеского обстрела, — улыбается он.

— Ну, и отхватил ты, Аркашка, квартиру! Не кухня, ресторан! В прошлой едва втроём помещались, а тут сколько угодно можно столов поставить! И родственничков отхватил — так заботятся о тебе, сплошные деликатесы!

Завидует Митяй, юлит, лжёт, подлизывается, усыпляет Аркашину бдительность. А Аркаша ничего не замечает, гордо улыбается, угощает Митяя, да ещё и с просьбой обращается:

— Митяй, я хотел бы брату найти дело.

Почему опять верит ему?

— Такому человеку… да я… что хочешь. Конечно, найдём. С его помощью приберём Молдавию и Украину. Пусть хозяйничает там. А ещё я для него наведу мосты с Азербайджаном, там тоже есть чем поживиться. Да я для Бажена… что хочешь сделаю… да я помогу во всём… рассчитывайте на меня, ребята. Слушай, давай мы ему от фирмы газель купим?!

Митяй возбуждён, говорит без остановки, восхищается мамой, Баженом, едой.

Закричать: «Зачем ты о чём-то просишь Митяя? Почему веришь ему?» Выгнать Митяя из дома.

Но такой страх у неё внутри, что сил нет даже на то, чтобы подать Аркадию знак: не слушай, не верь! Что-то ест, но жуёт с трудом — она спит, и глаза слипаются, словно не спала много часов подряд.

Сказать Аркадию…

Брату рассказать… Брат спасёт их. Брат поможет.

И видит, будто кто высвечивает слова «…как только завод начнёт приносить прибыль, фирма обязуется отдать долг Генри Магнилу…» И словно взрыв в голове. Сонливость исчезает.

Митяй не хочет отдавать долг Генри — вот в чём дело. Митяй решил переписать Договор — обмануть Генри: зажать деньги. Сейчас не получилось, но он что-то обязательно придумает. Он не остановится, пока не добьётся того, что задумал.

— Я хочу сказать, Аркаша… если у Бажена будет работа и если мне удастся договориться в школе, мы с сыном хотели бы снять себе квартиру и жить отдельно, — говорит мама.

Митяй горячо подхватывает тему: у него есть знакомая девушка — агент по недвижимости, да в любую минуту, только скажи…

— У Аркаши тоже есть девушка-агент, — не выдерживает Юля атаки внутри — и ребёнок, и сердце, и голова словно взбесились: прочь иди отсюда, Митяй! Но она обрывает фразу, и лишь интонация выдаёт то, что она хотела крикнуть: «прочь поди!» Интонация такая, что все удивлённо смотрят на неё — чего она так резко?

— Да я ничего… ты чего разозлилась? Я хочу как лучше…

Юля встаёт, идёт в спальню.

«Господи, помоги!» — вдруг говорит она вслух.

Какая помощь ей понадобилась? Мама выжила.

Её семья — в сборе, все, кроме Аси. Есть еда. Чего она так испугалась?

Ступить босой ногой на живую землю, под своими деревьями усесться с книжкой, протянуть руку и снять с дерева вишню или яблоко. Но сейчас дома нет солнца, земля закаменела, босиком по ней не пойдёшь, и никаких яблок с вишнями на деревьях нет.

Всё равно это её земля, её дом. Почему она забыла про свои деревья? Свои деревья, своя земля, своя семья. Как людям нужно, чтобы было что-то «своё», а лучше — чтобы было много «своего»!

Но ведь Митяй хочет того же! Он хочет, чтобы фирма была только его!

Она и так его — не Аркадия.

Бежать от Митяя, бежать от фирмы… Здесь её жизнь не состоялась.

Куда бежать? Дома у неё больше нет. Там хозяйничает Люба.

Они с Аркадием в ловушке.

— Что с тобой случилось?

Аркадий вошёл в спальню под грохот смеха Митяя.

Над чем или кем Митяй смеётся? Над ними?

«Мне не нравится Митяй», «Я не хочу, чтобы к нам приходил Митяй», «Мне не по себе», «Я хочу… босиком…» — шепчет она.

— Он успел сказать тебе что-нибудь не то? Или обидел взглядом?

И вдруг она, никогда сама не обнимавшая его, ухватилась за его шею, буквально повисла на нём, зашептала в ухо:

— Уедем отсюда как можно скорее. Брось фирму. Купим дом, ты говорил, почти собрал деньги на квартиру, сами, своими силами будем жить. Пожалуйста. Посмотри, нас уже четверо, мы сами… Ты найдёшь свою профессию! Ну, какие мы с тобой бизнесмены? Бизнесмены должны обманывать… Не хочу так жить! Давид Мироныч говорил: «Состоится жизнь — не состоится». Митяй же всё лжёт! Я боюсь.

— Успокойся, Юленька. Я понимаю, ты вчера сильно испугалась, перенервничала… ты не любишь Митяя. Но ведь он не сделал ничего плохого. Он ничего плохого не сделал, — повторил Аркадий, как бы убеждая себя. — Это я погорячился. Сама подумай, он мог к нам не прийти, не принести документы, он мог не извиниться, он мог провернуть своё дело. — Аркадий гладит её спину. И голос его гладит её, смазывая раны под ободранной кожей.

И всё-таки, вопреки его словам и рукам, начавшим успокаивать её, она говорит:

— Мы обманули Генри. Мы сильно обманули Генри! И Митяй не хочет отдавать Генри долг. Увидишь, Митяй не успокоится, он что-нибудь придумает, но никогда не отдаст Генри долг! Это же очень большие деньги.

— Кроме Митяя, есть Игорь, есть я. Мы сделаем всё, как надо. Ты веришь мне? Я не дам Генри в обиду. Документы у меня. Не волнуйся. Завтра же перепишем их со сроками отдачи долга. Надо было бы сделать это сразу, но я пошёл на поводу у ребят.

— А чья была идея составить именно такой Договор?

— Не знаю, — удивился Аркадий. — Мне дали его на подпись готовый прямо перед рестораном. Я очень тогда расстроился и даже, если помнишь, отказался вести стол. Думаю, Митяй убедил Игоря. Успокойся, Юленька, я исправлю свою ошибку, — уверенно сказал Аркадий.

Может, и в самом деле её неприязнь к Митяю создала в ней панику? Аркадий обещает: он возьмёт всё в свои руки и вернёт деньги Генри как можно скорее. И всё-таки Юля шепчет, не в силах справиться со своим страхом:

— Пусть ты поможешь Генри… но, пожалуйста, в любом случае уедем… прошу. Это не наша жизнь — делать деньги. У меня какое-то тяжёлое предчувствие… мне не по себе.

Аркадий обнимает её, прижимает к себе.

— Ну, успокойся, пожалуйста! — просит он.

— Надо бежать отсюда… скорее… прошу, — говорит она уже не так уверенно.

На другой день сквозь закрытые двери бухгалтерии прорвался крик:

— О своей фирме пекись, а не о посторонних людях!

Чей это голос? На Митяя не похож. А Игорь сроду не кричал.

Она вскочила, подошла к двери, прислушалась, но голоса упали до шёпота, и она не смогла понять больше ни слова. Одно ясно: переписать документ компаньоны отказались.

Остаток дня прошёл тихо — обедали они с Ирой вдвоём. И никак не могла Юля избавиться от неловкости и неуютности внутри.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Мама вышла на работу в школу. Ей дали двенадцать часов в неделю. Денег почти ничего, копейки, но мама убедила директора создать биологический кружок и проводила в школе много больше двенадцати часов. Дома появились ростки растений, горшочки с рассадой.

Бажен прижился в фирме, от него не таятся, с ним советуются. Он так же, как Игорь, немногословен. Голая информация, без эмоций. Фирма предоставила Бажену машину, и он — единственный, кто мотается из страны в страну. Он освободил фирму от перекупщиков в целом регионе, за два месяца привёл в фирму много новых областей. Вымуштрованный отцом, Бажен знает, где, что и как взять: в глухих сёлах скупает недорогие продукты, на фабриках районных городов — недорогие изделия. Фирма сбывает их в Москве много дороже.

По счастливой случайности поселились Бажен и мама в соседнем доме в недорогой квартире и по субботам или воскресеньям приходят обедать. Мама забегает и в будни.

Город забыл о снеге, втянулся в обычную суету. Суета эта заслонила всё случившееся в тот день, и люди снова подпали под власть будней.

И на фирме, как и до снегопада, — будни.

День тянется безразмерный, спина ноет, глаза слезятся, руки и ноги сводит — сидеть на одном месте до вечера нет мОчи. Вместе с тем как-то так получается, что день сливается с днём, и жизнь летит стремительно.

После той вспышки недоверия к Митяю и нехороших предчувствий она как можно плотнее закрывает дверь в свой кабинет: лишь бы ничего не слышать. Бумаги старается набивать машинально, не вчитываясь в них и не включая эмоций. Ничего не знать. Ничего не понимать. Главное для неё — дождаться, когда будет выплачен долг Генри. И сразу, только это случится, всей семьёй переехать как можно дальше от этой фирмы! С Ирой никогда не говорит о Митяе. Мало ли других тем для болтовни… Мужчин где-то носит до трёх-четырёх, до обеда. За обедом они обсуждают удачу или неудачу очередной сделки. Бажен, если в Москве, тоже тут. Юля пьёт со всеми чай. К чаю теперь всегда домашние Иринины вкусности: то эклеры, то бисквит, то пирожки с яблочным повидлом.

Ирина не присядет, когда кормит мужчин. Лишний раз подогреет, добавку подложит, сласти разделит, чтобы, не дай бог, никого не обделить — всем поровну, кипятку, заварки душистой подольёт. Она течёт патокой. Митяй на неё не смотрит, но по тому, как он, чмокая и чавкая, уплетает её еду, по тому, как сыто рыгает, ясно: он доволен Ириной и своими делами.

И внешне Ира сильно изменилась: перестала подводить синим веки и под веками, перестала мазать ярко-красным губы. Из-под краски вылезло детское выражение лица — любопытная мордочка: всё интересно, всё важно.

Митяй выиграл их спор — Ирина стала с ним спать.

Почему же он не идёт хвастать? Почему не афиширует их отношений?

Вообще Митяй стал совсем другой. Улыбается много, старается услужить Аркадию. Болтлив по-прежнему, но его болтовня теперь — лишь о планах на будущее.

Аркадий очень удивился, когда и Митяй, и Игорь отказались переделать документы Генри. Но они так внимательны и предупредительны теперь к Аркадию, так много сил тратят на становление завода, что он смирился.

— Понимаешь, Юленька, они — бизнесмены, а я — любитель, — сказал ей Аркадий после разговора с ними. — Они объяснили мне: именно так и составляются бумаги. Никто не хочет зла Генри, и, конечно, мы начнём выплачивать наш долг, как только завод запустится. Не волнуйся.

— Вот видишь, ты сам говоришь, что любитель, а любителю в бизнесе делать нечего. Скорее бы мы уехали отсюда как можно дальше. Выберем себе нормальные профессии и начнём жить.

— Что ты так волнуешься? Твоё слово для меня — главное. Уедем сразу же, как только отдадим долг Генри. Обещаю тебе.

К ней теперь часто заходит Игорь.

Странные ощущения вызывает теперь он: неловкости, стеснённости, замешательства.

Кто кричал тогда: Митяй или Игорь? Кто не захотел переделать документ?

Это теперь не важно. Она знает: Игорь согласен с Митяем.

Похоже, Игорь хочет что-то сказать ей.

Любопытства нет, ей неинтересно знать, что он хочет сказать. Почему же однажды она спрашивает:

— Ты что-то хочешь сказать? Я могу помочь тебе?

Словно кто провёл скребком по его лицу — оно съехало в одну сторону, к правому уху. Даже подбородок, казалось, подскочил к уху. Где уверенный в себе дипломат, с чуть язвительной улыбкой?

— Что с тобой? — воскликнула Юля. В одно мгновение испарились все негативные ощущения. Она обошла стол и прижала смазанное Игорево лицо к себе. Плечи Игоря, спина — каменные. Юля принялась растирать их, как её растирала Ася. — Успокойся, пожалуйста. Пожалуйста, — лепетала она.

— Я ничего… — Игорь отстранил её, пошёл к двери.

Но она встала на пути.

— Говори, — приказала. — Всё говори. И чем могу помочь?

— Мне тридцать два. Я не могу больше быть один. Уговори её полюбить меня. Ну чего ты так испугалась? Сама заставила сказать.

— Кого «её»? Как я могу кого-то уговорить?

— Меня с детства звали дипломатом. Я мог добиться всего, что угодно. — Голос не обычный, холодный, равнодушный, он рвётся от страсти и боли. — Она считает меня дураком и уродом.

— Кто «она»? Твоя бывшая жена?

— При чём тут моя бывшая жена? Я никогда не любил жену. Я женился назло ей. Чтобы она стала мучиться.

— Мучилась?

— Не знаю. Кажется, даже не заметила.

— Как же можно уговорить, если она совсем равнодушна?

— Не знаю. На тебя вся надежда. Прошу тебя, поговори с ней.

— Кто она? — повторила Юля. — Как я могу познакомиться с ней?

— Зовут Лена. Врач. Одинока. Любит другого. Он не любит её.

— Что же я могу сделать, чтобы она полюбила тебя? Ты — однолюб, она — однолюб. Ты не хочешь другую, она не хочет другого. Что тут скажешь…

— Придумай. Выстави живот. Один аргумент за меня: она хочет ребёнка.

— Откуда ты знаешь?

— Как-то, ещё давно, когда мы были просто друзьями, она сказала, что хочет пойти к тому, кого любит, и попросить ребёнка. Я согласен жениться на ней беременной. Только бы она была рядом со мной.

— Почему же она не пошла к тому, кого любит?

— Наверное, пошла. Наверное, не получилось.

— А когда вы были просто друзьями?

— Мы были друзьями с её братом, я часто бывал у них, ну и она относилась ко мне, как к брату, доверчиво.

— Значит, она знает, какой ты умный, и вообще…

— Нет, при ней я глотал язык. Виктор и то как-то сказал мне: «Ты что у меня дома всегда как пришибленный?»

— А почему сейчас к Виктору не ходишь?

— Виктор давно пребывает с женой и детьми в Англии.

— В общем, он не помощник.

— Он и тогда не был помощником.

— Как же я познакомлюсь с ней и что скажу?

— Придёшь к ней на работу.

— И оторву её от дела? Какие ещё варианты?

— Ты придёшь к ней, как к врачу.

— А в какой области она врач? И зачем мне к ней идти?

— Она по сердцу. Придумай что-нибудь, а?

— Но у меня сердце — здоровое. Слушай, я могу пойти к ней только с моей мамой, у мамы сердце — больное.

— Ну вот и пойди.

— Мама наблюдается у другого врача — от клиники, где ей делали операцию. Хорошо, я пойду к Лене.

— Она работает в платной больнице, и ты у меня возьмёшь деньги, поняла?

— Поняла. Пиши адрес.

Игорь вышел из комнаты, а она уткнулась лбом в стекло.

Окно смотрит в шумную улицу. Улица не помнит о снеге, в зимнем солнце блестит корпусами несущихся машин, разъезженным отполированным асфальтом, стёклами окон.

Она думала, Игорь заговорит о Генри. Игорь о Генри не заговорил.

Игорь не высок, как Аркадий, Генри и Митяй, но и не маленький, выше неё. А она — высокая, в отца.

При чём тут рост? И значительное лицо ни при чём. Кто такой Игорь?

— Ты почему не идёшь есть? Сытая? Жду, жду, тефтели приготовила.

Юля идёт за Ириной.

И вовсе Ира попкой не вихляет, походка — летучая, детская: скорее добежать до места.

В эту ночь Юля уснуть не могла.

— Выкладывай, что случилось? — Аркадий зажёг свет.

Под его пристальным взглядом она села и стала в сумятице сталкивающихся мыслей искать, с чего начать.

— Что случилось? — повторил Аркадий.

— Почему не мы решаем свою жизнь, а нами распоряжается какая-то сила? — спросила осторожно. — Или всё-таки случайность? Вот ты приехал к нам в село.

— Я должен был встретиться с тобой, а ты со мной.

— «Должен» по чьему приказанию? Никак не назовёшь это твоей волей. Ты и знать не знал обо мне. Кто распорядился? Кто сделал так, что мы встретились?

— Судьба.

— Что такое «судьба»? Кто определяет судьбу? Когда Митяй ворует документы, я понимаю, действует Митяй. Но наша с тобой встреча… Где моя или твоя воля? Ты говоришь, мы должны были встретиться с тобой?

— Должны. Только зачем ты взялась философствовать вместо того, чтобы спать?

— Почему мне не по себе в присутствии Игоря?

— Я думал, курс обучения давно закончился, и вы больше наедине не общаетесь.

— Он часто приходит ко мне.

— Зачем?

Юля рассказала об Игоре и Лене.

— Вот это да! Столько времени провёл вместе, а не знал…

Они сидели в постели и смотрели друг на друга.

В приоткрытое окно — свежий воздух и тишина двора. Тишина — относительная. Гул Проспекта от несущихся и днём и ночью машин — сильнее толстых стен сталинских построек, доносится и сюда. Этот гул — привычный фон жизни, его перестаёшь слышать, поэтому — тишина.

Ребёнок толкнулся в ней. Поудобнее устраивается, или ему снова плохо в её утробе?

— Простудишься, ложись. — Аркадий уложил её, укрыл, потушил свет, обнял.

— Знаешь, когда ты рядом, мне перестаёт быть страшно.

— А в остальное время страшно?

— Не по себе, точнее. Не то, чтобы что-то конкретное меня пугает. После разговора с Игорем, ведь безобидный разговор, правда же, ощущение странное, знаешь, внутри — дрожь, никак не могу ею управлять. Пытаюсь проанализировать, но мои мозги для этого не приспособлены. Вот Игорь может часами думать, я вижу в его лице эту работу мозга. А у меня суета в голове. Я лучше сделаю, что мне скажут. А никто не говорит, что делать, сама должна понять. Кто, например, Игорь, почему мне при нём не по себе? Как поймёшь, когда властвуют ощущения, а не мозги? В селе так просто всё было…

Аркадий долго молчал.

— Хочешь, завтра пойдём обедать в ресторан? — предложил. — И обо всём ещё раз поговорим на свежую голову!

— Хочу.

Едва слышно, Аркадий забормотал:

— В лесу родилась ёлочка… Теперь моя очередь — баюкать тебя и нашего малыша. Спи, Юленька, спи, родная, не надо сегодня ни о чём больше думать. Ребёнку тяжело не спать так поздно, и мучиться ему не нужно. Тебе тоже не нужно мучиться. Мы вдвоём, мы же вдвоём, и я всё возьму на себя.

В ресторан они не попали: Аркадия вызвали на встречу с иностранцами, и он вернулся домой поздно.

За ужином Юля попросила его пригласить Игоря и Митяя к ним в гости.

— Зачем они тебе? — удивился Аркадий.

— Хочу понаблюдать за ними, понять, как они относятся к тебе.

— Зачем?

— Не знаю. Но почему-то это очень нужно мне.

Аркадий забыл о своём дне рождения. И Юля решила и день рождения отпраздновать, и повнимательнее рассмотреть партнёров. Маму и Асю попросила глаз с Игоря и Митяя не спускать: что увидят они?

Позвонила она Генри.

— Прости, что беспокою. У Аркадия день рождения, не можешь ли ты прийти?

Генри долго молчал на другом конце провода.

— Тебе тяжело будет? — наконец спросила Юля.

— Да, мне будет тяжело. Но я люблю Аркадия и рад за него, что у него есть ты.

— Он расстраивается… ты совсем перестал бывать в конторе.

— Я целый день в Калуге.

— Я говорила ему.

— Спасибо за звонок, Юлия. Я приду.

— Ты поможешь выбрать для него подарок?

Генри обещал.

Позвала Юля и Ирину. Аркадию объяснила — для себя, так как Ира — единственная подружка в Москве.

Странный это был вечер.

С одной стороны большого стола в гостиной сидели мама, Бажен, Аркадий и она. С другой — Игорь, Митяй и Ирина. Лицом к лицу. По бокам — Генри и Ася.

Играла любимая музыка Аркадия.

Митяй вёл стол и, почти не давая закусывать, произносил тосты. Слова никому не предоставлял, но пил за всех по очереди, больше всех за Аркадия. «Умный», «честный», «добрый», «блестящий руководитель», «надёжный друг»… — каждое качество Аркадия пропивалось отдельно.

И, наверное, всё, что говорил Митяй, было искренне, но почему-то снова возник противный озноб.

Юля не выдержала и наконец попросила слова.

— Аркаша забыл о своём дне рождения, — сказала она и жадно поймала растерянные взгляды Игоря и Митяя. И стала смотреть на Генри. — Митяй всё время почему-то пьёт за Аркашу, наверное, интуитивно чувствует, что сегодня Аркашин день. И такие слова говорит, что Аркаше, думаю, неловко: идеал какой-то! — улыбнулась Юля. — Но не согласиться с Митяем никак нельзя, мы все знаем, Аркаша такой и есть. Повторять слова Митяя не буду, я прежде всего хочу выпить за Аркашино здоровье и долгую жизнь. Это самое главное для меня и моей семьи. Наша семья дарит Аркаше общий подарок электронную записную книжку, по-американски — органайзер. Посоветовал купить её Генри. Эта книжка — маленький компьютер, он легко соединяется с большим, и информация легко переносится туда и обратно. Все дела, все телефоны будут всегда с собой в кармане. Ни записной книжки не нужно, ни ручки, ни листков со срочными адресами и телефонами.

Бажен кладёт перед Аркадием коробку, завёрнутую в цветную бумагу.

— В Америке всегда подарки так заворачивают. Да, Генри? — Генри встал. — Сейчас скажет Генри. — Юля села.

— За брата, — тихо сказал Генри. — Ты единственный мой брат. — Он помолчал. — Здесь уже рассказали, какой ты хороший. Добавлю ещё: ты очень добрый, чистый и совсем не защищённый. Желаю тебе того же, что пожелала тебе Юлия: здоровья и долгой жизни. А дарю я тебе мобильный телефон последнего образца.

Изо всех сил Юля вглядывалась в лица Игоря и Митяя, но противный, непрекращающийся озноб внутри мешал видеть их чётко.

Извинения, обещания срочно отметить день рождения на работе, растерянность…

И вдруг встала Ирина.

— Я хочу сказать… прости, Аркаша, это я виновата… я должна была… Ты помнишь, в прошлом году мы праздновали… — Она заплакала.

Аркадий обошёл стол, положил руку на плечо Ирине.

— Я помню… ты так красиво всё сделала… Спасибо. Не огорчайся. И вы, ребята, не огорчайтесь. Я тоже забыл. Генри, спасибо. — Аркадий обнял его. — И я так же… к тебе… Спасибо… Ребята… неожиданно. Я хочу сказать. — Он подошёл к Митяю. — Вы пришли ко мне. Вы — верные друзья. Вы… я рад, что мы все вместе… Неожиданно… — повторил он. — Спасибо всем. Моей семье… маме, — сказал он, — брату, Асе… Генри… ты тоже мне брат, как и Бажен. Простите… — И Аркадий быстрым шагом вышел из гостиной.

Юля кинулась следом.

— Как разволновался! Похоже, не очень он избалован вниманием и заботой, — догнал её мамин голос.

Аркадий мыл лицо холодной водой. Потом долго тёр его — досуха.

Юля попятилась из ванной.

Не надо сейчас лезть к нему. Мама права: никто никогда не баловал его…

После этой сцены вечер словно задохнулся. Митяй молчал. И Игорь молчал.

Бажен поставил свои плёнки, и они заглушили натянутую тишину.

Генри принялся объяснять Аркадию, как пользоваться органайзером.

— Ну, мы пойдём. — Игорь и Митяй поднялись одновременно.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — откликнулся Генри.

Юля испуганно сказала:

— Подожди, через пять минут после них.

Аркадий вышел проводить гостей.

— Ну?! — Как только они вышли, Юля кинулась к Асе, не стесняясь Генри, который теперь показывал Бажену, как пользоваться органайзером.

Ася пожала плечами.

— Ну же?! — повторила нетерпеливо Юля. — Только честно.

— Честно? — тихо спросила Ася. — Честно, вы правы, нужно как можно скорее бежать от них подальше, придумать себе другую работу.

— Я согласна, — отозвалась мама. — Как можно скорее, — повторила мама Асины слова.

— Как только отдадим Генри деньги, так сказал Аркадий. — Юля поймала пристальный взгляд Генри.

Ася с мамой стали собирать со стола посуду.

Бажен и Генри сидели на диване голова к голове. Вернувшийся с улицы Аркадий подсел к ним.

Муж и два брата. Семья.

— Юша, успокойся, — сказала мама. — Помоги-ка нам с Асей убраться. Аркаша сказал, значит, так и будет.

— Ты тоже чувствуешь: что-то не так? — в кухне спросила её Юля.

— Не нравятся они мне, Юша. Оба. Но надо потерпеть. Как я поняла, дела с заводом идут хорошо.

— Да, мама, Генри быстро работает. Аркаша говорит: очень быстро.

Прошло какое-то время. Всё было спокойно, и Юля немного успокоилась.

— Я проиграл.

Митяй вошёл к ней без стука и заговорил от двери. Его взгляд не уплыл привычно мимо её взгляда, а сошёлся с ним — торжествующий, злой бур. Юля поспешила прикрыть глаза, чтобы бур этот не поранил её ребёнка.

— Я женюсь на Ирине.

Она даже встала, но от резкого движения вынуждена была опереться руками о стол.

— Ты же говорил, ты с ней играешь, полюбить никогда не сможешь — она не в твоём вкусе?!

— Я говорил? Ты что-то путаешь, детка. Может, и говорил. А почему ты, собственно, упоминаешь любовь? И чего ты так разволновалась? Речь идёт обо мне, о моей клетке, которая скоро превратится в моё продолжение.

— Ира беременна?

— Ну?! Я прихожу сегодня на работу, а она ведёт меня в кухню, ставит передо мной стакан кофе и сообщает: «Ты будешь отцом». А я, можно сказать, на Римке женился лишь потому, что хотел получить себя второго. Иначе зачем жить? Год нет детей, два, три, я к ней подступаю — почему нет? А она мне: «Котик, надо же пожить для себя! Не хочу, Котик, в молодые годы попасть в кабалу». «Ты, что же, предохраняешься?» — я аж осип от неожиданности. А она мне невинным голоском и сообщает: «Я, Котик, ещё до тебя вставила спиральку. Никаких хлопот!» Ну, после этого у нас и началось. Я потребовал вынуть спираль. Она ни в какую. Чёрт с ней, с дурой! Чего о ней теперь вспоминать? Есть моё семя! Сработало, сын готов.

— Почему же тогда ты так зол? Радоваться надо!

— Да потому зол, что я должен успеть сколотить за восемь месяцев состояние.

— Зачем такая спешка и зачем грудному твоё состояние?

— Дура ты баба. И есть дура. Куда приходит ребёнок? В нутро вулкана, из которого в любое мгновение вырвется лава, зальёт, сожжёт моего сына или сметёт его с лица земли. Это уже у нас было — путчи, реформы, разоряющие дотла, дефолты и прочее.

Я должен успеть создать ему условия для жизни. Свежий воздух ему нужен? Нужен. Значит, я должен обеспечить ему дачу. Не только купить, а благоустроить её — провести канализацию, горячую воду. Ещё я должен обеспечить ему городскую жизнь. В школу он пойдёт? Пойдёт. Надо найти лучшую и купить жильё напротив неё.

— Но за семь лет школа может стать плохой, и придётся ребёнка возить за тридевять земель.

— Ерунда. Школы живут десятилетиями. Должен я сколотить капитал, чтобы кормить, одевать и учить его? Это не он, это второй «я». Тебе ясно?

— Но вовсе не нужно столько денег и столько разных помещений, чтобы растить его.

Она уже снова сидела в своём кресле, и ребёнок покоился у неё на коленях. Покоился — слово неточное, ребёнок в ней двигался, перемещался, толкался.

Кроме разговора прямолинейного, обозначенного словами, шёл разговор другой, который она никак не могла ухватить. Какая-то опасность исходила от Митяя, он словно грозил ей, словно о чём-то предупреждал, а она обеими руками загораживала от него своего ребёнка — чтобы ребёнок спокойно спал и рос во сне.

— Я тебе должен пятьсот долларов. Отдам в день, когда родится мой сын.

— Почему ты думаешь, что родится именно сын?

Митяй засмеялся:

— А кто ещё от меня может родиться? Только сын. А отдам в день, когда он родится, чтобы не сглазить. Ясно? Не обижайся и жди восемь месяцев. — Митяй стрельнул в неё напоследок злостью и вышел из комнаты.

Она хотела окликнуть его, снова спросить: «Почему вместо того, чтобы радоваться, ты злишься?» Не окликнула, не спросила — закрыла глаза и сидела так, пытаясь отъединиться от разлившейся по комнате злобы.

К Лене она всё-таки отправилась — Ире сказала: идёт к врачу. Игорю ничего не сказала. А что, если разговор не получится? А что, если Лена и слушать её не станет? Лене под тридцать, ей — нет восемнадцати.

Заплатила в кассе положенные деньги и с розовым талончиком пошла к кабинету.

Очередь состояла из одного пожилого мужчины. Симптомы — те же, что были у мамы до операции: лиловато-бледные губы, сине-чёрные подглазья. Мужчина шумно дышал, чуть с хлюпом. Он улыбнулся Юле виноватой улыбкой на её «здравствуйте» и чуть кивнул.

— Может быть, найти хорошего хирурга и сделать операцию? — спросила его Юля. — Маме заменили сосуды, ввели искусственный клапан, и она сейчас совсем здоровая. Я слышала, можно и бесплатно.

— Мне нельзя делать операцию, у меня, к тому же, ещё и рак.

Юля глотнула воздух и не сразу сказала: «Простите». Она поспешила закрыть глаза — нельзя, чтобы её ребёнок видел больных. Положив обе руки на живот, успокаивая задвигавшегося ребёнка, стала думать об Аркадии.

Вот же он, пророс в ней, навечно в ней остался — своей кровью, своим огнём. Ей всегда теперь жарко, словно она отапливается любовью и энергией Аркадия.

Она хочет, чтобы их ребёнок был похож на Аркадия.

Аркадий тоже жил в материнской утробе, родился. Рос обыкновенным мальчишкой: играл в футбол, сидел на уроках…

Как из обычного ребёнка получается необычный человек? Он сидит или лежит рядом, и сразу — отдых, и сразу — покой: всё благополучно в этой жизни.

— Пожалуйста, ваша очередь. — Мужчина улыбается ей и, чуть сгорбившись, идёт к лифту. — Удачи вам, — говорит ей в спину, когда она почти уже закрывает за собой дверь в кабинет врача.

Лена пишет в толстой тетради и, не глядя, приглашает:

— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста.

У Лены — золотистый дым вокруг головы и большой нос.

Что Игорь нашёл в ней?

Но Юля не успевает додумать — Лена поднимает глаза.

— На что жалуетесь? — спрашивает.

Будь она мужчиной, она бы тоже…

— Когда вы в последний раз делали кардиограмму?

— Я… у меня… я пришла к вам поговорить.

— Что у вас болит? Я слушаю. Вы ждёте ребёнка, это связано с ребёнком?

— Нет, не с ребёнком. Ничего не болит. О личном.

— Вы заплатили деньги, чтобы поговорить о личном?

Юля кивнула.

— О чём же? — Лена улыбнулась. И, только когда она улыбнулась, стало ясно: до этого у неё было очень грустное лицо.

И Юля ступила в улыбку — в просветлённое пространство.

— Что важнее — любовь или дружба?

— Но я не философ и не психолог и не решаю философских и психологических задач.

— Я знаю, вы не философ, но, по-моему, каждый всё время решает для себя те или иные задачи. Что лучше: одиночество или не одиночество с другом?

— По-моему, вы для себя эту задачу решили. Вы не производите впечатления человека одинокого. Так, значит, вы говорите обо мне? Я вас не знаю, но догадываюсь, вы — от Игоря.

— Вы очень умная женщина. — И, хотя улыбка погасла и в кабинете сразу потускнело, Юля продолжала наступать: — Дело не в том, что он любит, что он однолюб и любит навсегда, дело в том, что уходит время и для вас, и для него.

— Какое время?

— Быть не одинокой и родить ребёнка. Пусть без любви, но дружба и ребёнок лучше одиночества двух человек.

Как весь этот год, Юля сама себе удивлялась. Она готовила другие — жалкие, простые слова, а получились слова значительные.

Лена прямо и строго смотрела на Юлю, и, будь это в Молдавии, до встречи с Аркадием, до Москвы, под этим взглядом Юля рухнула бы со стула, умерла бы от страха. А тут она возбуждённо продолжала говорить:

— Вдвоём в театр или в Поленово, вдвоём — разговаривать, общие книжки читать, вдвоём — подготовить дом для ребёнка…

— Вы, наверное, очень любите своего мужа, а если бы — без любви? А если лучше одной, чем вдвоём?

— Он так противен вам?

— Как вы любите мужа, как Игорь любит меня, я люблю другого мужчину.

— Но, наверное, он женат или… не любит вас?

— Диагноз поставлен правильно: он женат, и он не любит меня. И даже не имеет представления о моих чувствах.

— Но ведь так и пройдёт вся жизнь. Или скажите ему, что вы любите, и, весьма вероятно, он полюбит вас в ответ, разойдётся с женой и женится на вас. Или попросите у него ребёнка…

— О, вы играете теперь против Игоря! Или вы хотели сказать: «А если не полюбит в ответ, если не разойдётся с женой и не женится на вас, выходите замуж за Игоря»? В любом случае спасибо вам за вашу вспышку игры в мои ворота.

— Вы играли в футбол?

— Я стояла на воротах, когда брат играл. Он любил включать меня в свои игры и дела.

— А сейчас?

— А сейчас он меня бросил. У него жена и двое детей, и он очень далеко отсюда.

— Вам не хватает его?

— Не хватает того, каким он был до женитьбы. А потом он переключился на жену и детей, а я осталась одна.

— Вот видите. Игорь будет и как брат…

Лена опять улыбнулась:

— Вы совсем ребёнок. Зачем же мне выходить замуж за брата?

В дверь заглянула женщина.

— Пациент ждёт, — сказала Лена. — Впрочем, вы тоже пациент, вы платили деньги и имеете право. — Улыбка всё ещё растягивала губы, а глаза были грустные. — Спасибо вам и за Игоря, и за меня. Но есть физиологическая несовместимость, и я не смогу с Игорем… он совсем другой…

— …чем ваш любимый. Но о несовместимости вы не знаете, вы не жили с ним.

— Я знаю, что не хочу замуж без любви, — строго сказала Лена, — что считаю несправедливым неравенство — почему мужчина может заставить женщину подчиниться и выйти за него замуж без любви, а женщина — нет.

— Ничего подобного. Женщина тоже может отбить мужчину, увлечь, принудить жениться. И никто не доказал, что это будет плохо. У вас тоже есть такая возможность. Дайте знать вашему любимому, что вы любите его. Я уверена, стоит ему встретиться с вами… он полюбит.

— Сколько вам лет?

— Скоро восемнадцать.

— Восемнадцать?! Вы говорите так, словно вам по меньшей мере тридцать. И сами вы понимаете, что играете против Игоря?

— Я не против Игоря. Как только вы получите возможность встречаться с тем, вы увидите его недостатки и поймёте, что Игорь лучше, я знаю. Это издалека все праздничные, при галстуке.

Лена снова улыбнулась:

— Спасибо, Юля, за этот разговор.

— Почему «спасибо»? — спросила недоверчиво, не поняв, иронизирует Лена или в самом деле признательна.

— Пожалуй, я приму ваш совет. — Лена не договорила, обошла стол и порывисто, что совсем не соответствовало её строгому облику, обняла вставшую ей навстречу Юлю. — Дайте мне ваш телефон, вот вам мой. — Она протянула карточку. — А вам нужно больше ходить, иначе трудно будет рожать. Это я говорю как врач.

Голос Генри встретил Юлю на пороге офиса. Все двери распахнуты, и голос гуляет свободный.

Генри отчитывается. Завод начинает функционировать через три недели. Партнёры должны быть на пуске первой линии — разделить его радость!

Разве это возможно — построить завод так быстро? И тут же, словно услышала её вопрос, Ирина спрашивает звонким, равноправным голосом: «Разве это возможно — так быстро построить завод?»

И Генри объясняет ей, что пароход доставляет готовые секции, блоки и что единственная задача — правильно собрать. А так как он именно в этом и специалист, проблем нет. Потому-то он и начал в России именно это производство. Оборудование же наладить проще простого, он и в этом специалист.

Она садится на Иринин стул.

Документ, который она составляла, гласит, что их компания и Генри — партнёры, у них — совместное предприятие, и прибыль от этого предприятия они делят поровну: компания и Генри. В случае невыполнения положений, компания оставляет за собой право расторгнуть договор.

В документе есть и пункт о том, что компания должна вернуть Генри то, что он щедро внёс на раскручивание проекта.

Почему она всё время думает об этом документе и проигрывает все его положения?

Притаился в ней ребёнок — странно тих сейчас.

Голос Генри рисует цветастые картинки обеспеченного будущего России — наконец в России разовьётся фермерство, потому что их завод обеспечит фермеров дешёвыми мини-комбайнами, минитракторами и другой необходимой техникой!

— И не надо ввозить из-за рубежа за большие деньги! — мечтательный голос Ирины. — Развивай своё хозяйство за небольшие деньги! Пойдёмте обмоем такое событие. У нас есть шампанское, и я, как знала, испекла пирог с яблоками.

— Я люблю пироги с яблоками! — восторженный голос Генри.

Митяй выскакивает первый. Светится, как стосвечовая лампа.

— Ты чего торчишь тут? Где гуляла? Небось, у врача. Не прошла ультразвук? Кто у тебя — мальчик или девочка? — Митяй не слушает ответа и чуть не бежит в кухню.

— Ты плохо себя чувствуешь? — подходит к ней Игорь.

— Немножко, — врёт она. — Врач говорит, нужно больше ходить, трудно будет рожать.

— Поэтому ты и уселась поскорее? — не то облегчённо, не то разочарованно спрашивает Игорь.

Ирина подскочила, обняла.

— Я соскучилась, Юль, целый день некому слово молвить, — будто не она только что тараторила без остановки.

Аркадий с Генри — неслышны в глуби офиса.

Почему она не сказала Игорю, что встречалась с Леной? Она должна сказать. Нет. Пусть лучше Игорь обидится на неё — не выполнила просьбу, чем потеряет надежду.

Они вышли вместе — одного роста, с развёрнутыми широкими плечами, очень довольные друг другом, с каким-то общим, детским выражением. Братья.

— Здравствуй, Юлия, — сказал Генри, продолжая улыбаться. — Очень рад видеть тебя.

«Я тоже», — хотела сказать Юля, не сказала.

— Куда ты пропала? Я места не нахожу.

— У врача была.

— Ты же позавчера ходила.

— Ещё понадобилось.

— Что сказал врач?

— Что мне надо много двигаться, иначе трудно будет рожать.

— Сегодня же пойдём после работы гулять. Что же врач раньше этого не сказала!

— Ребята, шампанское разлито, пирог разрезан. Праздник! — Ирина теперь всегда бойкая и смешливая, даже когда её тошнит.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Бажен стал человеком незаменимым. Его товары разлетались быстро, потому что, несмотря на все накрутки и накладные расходы, были много дешевле гуляющих по рынкам. Да и Аркадий помогал этому — создал «точки сбыта» в местах, далёких от рынка: возле метро или близко к бойким автобусным остановкам.

В Москве Бажен ходил по концертам и злачным местам — слушал модные оркестры, квартеты… записывал их на магнитофон, лежавший в кармане. «Представляешь себе, еду в машине, слушаю плёнки и балдею», — говорил Юле. Свою аппаратуру из дома не взял, но на первую же зарплату купил новую. Расписание у Бажена в Москве свободное: не всё равно, в какой час дня ходить по «точкам», проверять сбыт, высматривать нужды потенциальных покупателей. Поэтому, лишь только мама уходила на работу, он включал свою музыку на полную мощность. Наверное, и соседи все тоже работали — никто в дверь к нему не барабанил. «Дурею совсем, Юш», — признавался он. Дозвониться ему в эти часы невозможно — трубку он не берёт.

При встрече с ней был несколько отстранён, и Юле казалось: он позабыл своё детское неуправляемое чувство. Ощущение брата возникло ещё дома, когда мама чуть не умерла, укрепилось, когда он приехал в Москву в чёрную для неё минуту. Она верила: он приехал спасти их от Митяя. Но почему-то ни разу не заговорила с ним ни о Митяе, ни о своих предчувствиях. При этом само сознание — Бажен здесь, для неё, её брат — успокаивало: понадобится, Бажен спасёт их с Аркашей! А пока она кинулась в новое для неё ощущение брата: принести ему вкусный кусок, купить ему модную рубашку, модную запись. О матери так не заботилась, как о брате. Приставала к Аркадию, к Ирине — познакомить его с девушкой. Девушки или заняты были, или совсем не подходили Бажену. Она искала похожую на себя.

И вот однажды в поликлинике, сидя в очереди, увидела девочку, лет шестнадцати. Что она делает здесь? Девочка разглядывала всех их, сидящих в очереди, так, словно они были героями приключенческого фильма.

Юля встала навстречу её взгляду и подошла к ней. Та тоже встала. Были они одного роста, с одним и тем же типом лица — узким и глазастым.

— Ты что тут делаешь? — спросила Юля.

— Беру справку за границу.

— В турпоездку или в эмиграцию?

— Там посмотрим, — сказала уклончиво девочка.

— Приди сегодня к нам в гости.

— Зачем?

— У меня есть брат. Старше меня на два года. Руки и сердце — золотые, и не дурак, в общем, что надо.

— А если я не свободная?

— Замужем?

— Чему удивляешься? Может, и не замужем, но близко к тому.

— Ты живёшь с ним?

— Может, и живу, а может, и не живу пока, только ты-то чего свалилась на мою голову? Чего ты так печёшься о своём брате? Иль дефект какой, что сам не может позаботиться о себе? Иль я тебе так уж приглянулась?

— Теперь уж и не знаю. Уж очень ты бойкая на язык.

— Небойкая сейчас не проживёт. Небось, ты-то за мужем, как за каменной стеной, а у меня мужа пока нет, а если и будет, неизвестно, какой: я — за ним или он — за мной? Приходится быть бойкой. Сама знаешь, какое теперь образование: хочешь — учись, хочешь — не учись. А в нашем жидком возрасте нас надо в школу тащить волоком. Мы — поколение необразованное, неграмотное, только знаем — «атас», «спасайся, кто может» да «хватай, что можешь».

Юля уже собралась было идти на своё место — манера девчонки разговаривать раздражила её, как девчонка сказала:

— Ты мне нравишься. Ты немного того, да? Из прошлого века?

— Из этого я века, только твои — «атас» да «хватай» мне не нравятся. Я по-другому понимаю жизнь.

— Вот и напрасно. Жизнь — в движении, и сегодня она диктует именно эти нормы поведения. Может, мне тоже хотелось бы, как и тебе, думать о высоких материях, да мои родители, вшивые интеллигенты-технари, — без работы. И оба взбесились. За что только ни хватались, когда разогнали их НИИ! Мать продавала парфюмерию, да прогорела на кругленькую сумму, как, ума не приложу: она у меня честно-щепетильная. Отец сунулся в бизнес — чинить компьютеры, да их контору бандиты из властных структур накрыли — и выручку, и компьютеры забрали, так что мой родитель ещё и в долгу остался перед клиентами, навеки попал в кабалу. Брак трещит по швам, ругаются или жалуются друг другу на жизнь мои предки, слушать тошно, вот и надо мне взять в руки эту самую кобылу.

— Какую кобылу?

— Взбесившуюся. Я так называю жизнь. Хочу оседлать её.

— Что же ты намереваешься делать?

— Увезти их отсюда, это значит «атас», внедрить их в цивилизованную страну, это значит — «хватай». Не нравлюсь я тебе?

Юля пожала плечами:

— Не знаю. Может быть, я бы на твоём месте то же самое предприняла. Только все ли возможности ты использовала?

— Ты-то, такая чистенькая, понимаешь, где живёшь? Или ты и впрямь круглая дура? «Здесь», в нашей заботливой стране, — или умей продавать-покупать, или воруй, или убивай наворовавших и забирай нажитое ими. Есть, правда, ещё способ — пролезть к власти и хватать в открытую. Но тут уж нужны особые способности — особая подлость. Чего уставилась? Не нравлюсь?

— Нравишься, — помимо воли сказала Юля. — Только уж очень ты бойкая! — повторила она снова.

— Я любознательная. Изучаю действительность и исхожу из её «спроса и предложений». А «предложения» — на уровне нуля.

— И в какую страну ты хочешь двинуться?

— В Америку, куда ещё. В хлипкую страну нельзя, ничего тебе не обломится, а в Америке, говорят, возможностей сколько хочешь.

— То — «говорят»… а что на самом деле, неизвестно. Как тебя зовут?

— Марина. Кругленькое модное имя. Так, остаётся в силе твоё предложение или испугалась меня?

— Испугалась. Но в силе остаётся. Я не хочу, чтобы ты вышла замуж за моего брата потому, что не хочу расстаться с ним, и потому, что ты поведёшь его не по тому пути, но я уже пригласила. Надеюсь, ты не принесёшь мне горя.

Девчонка пожала плечами.

— Этого никто не знает, — сказала она небрежно. — Да, кстати, учти, я смогу только после Нового года, сейчас занята по горло. Давай адрес и телефон. Сначала, как культурная, позвоню, проинформирую о перемещениях.

Странная началась у неё жизнь.

Внешне Юля проживает не свою. Вроде в своём кабинете, с компьютером и бумагами, всё спокойно, но сами бумаги и то, что стоит за ними, таят опасность. И в атмосфере их фирмы есть что-то такое, от чего сводит конечности, перехватывает дыхание.

Внутри неё — живая жизнь, настоящая: ребёнок, стихи, которые читал ей Давид Мироныч, и надежда на то, что вот-вот исчезнет жизнь чужая, и они с Аркадием наконец начнут жить свою.

Острова в чужой жизни — встречи с семьёй.

По воскресеньям они вчетвером куда-нибудь едут (иногда к ним присоединяется Генри): на выставку, на концерт или в загородный музей.

В тот день едут в Мураново, потому что как-то Давид Мироныч обмолвился, что в Мураново замечательный экскурсовод замечательно читал ему стихи Тютчева.

За рулём Юля.

— Медленнее, — просит Аркадий.

— Ты же сам носишься со скоростью света! — сопротивляется Юля.

— То я, я из любой аварии выскочу целёхоньким, — усмехается он. — Я с машиной слит. Как ты знаешь, вожу с тринадцати лет.

— Я тоже с тринадцати, — говорит Бажен. — Но ты, брат, не зарекайся. Уж как я вожу, а в аварию однажды попал!

— Когда это? — всполошилась мама, словно сейчас Бажену грозит опасность. — Как же это я ничего не знала?! Почему никто не сказал мне?

— Жив же он, мама!

— Мы ехали с отцом. Навстречу грузовик. Издалека мы увидели, что водитель пьян. Он нёсся по нашей полосе, прямо навстречу, лоб в лоб. Мы вильнули в сторону, и он вильнул, мы — в другую, и он — в другую, словно мы для него цель, к которой он стремится. Это была самая настоящая игра в кошки-мышки!

— Кажется, припоминаю. Это когда отец позвонил и сказал, что вы заночуете в городе?

— Ну да. Мы и заночевали в городе, в больнице. Я без сознания, у меня — сотрясение мозга, у отца — рука сломана. Хорошо ещё, отец сумел вести машину одной рукой — до больницы добрались. Я к тому, что не всегда можно проконтролировать ситуацию.

— Я помню, вы отсутствовали тогда неделю. А рука заживала ещё месяц.

— Слава богу, жив он, мама! — повторила Юля. — И хорошо, что молчун перестал быть молчуном, теперь всё будем знать о нём, правда, братик?

— Смотря что, — усмехнулся Бажен.

Мама и брат — за спиной. И она везёт их. В самом фантастическом сне молдавской жизни такое не приснилось бы. Спиной Юля чувствует мамину скованность. Мама боится за неё. После рассказа Бажена — ещё больше. Вообще мама не любит машину, предпочитает ходить пешком. Но пешком до Муранова и за день не дойдёшь, а с машиной — сел в неё у дома и вышел из неё у ворот Муранова через полтора часа.

— Не бойся, мама, Аркаша научил меня хорошо, я осторожно… — Она летит по шоссе, и Аркадий больше не говорит ей «медленнее». Ей кажется, у неё крылья свистят, она властна над расстоянием и временем.

Бажен и мама — сзади, муж — рядом, ребёнок — в чреве. Семья.

Люди прошлого живут в этом доме: дамы — в мудрёных туалетах, с мудрёными причёсками, полдня надо потратить на такие сооружения; мужчины — с длинными волосами, в странной одежде. Только все они не ходят по паркетным половицам, а — заселили стены и следят за каждым шагом людей сегодняшних. С какой точки комнаты ни взглянешь на них, они смотрят на тебя. И сцепляешься с ними взглядом — не разнять.

Экскурсовод, худая женщина без возраста, читает стихи, закрыв глаза, как Давид Мироныч:

Есть некий час в ночи, всемирного молчанья,

И в оный час явлений и чудес

Живая колесница мирозданья

Открыто катится в святилище небес…

Бажен не учился у Давида Мироныча и не знает толком никаких стихов, только программные, у него очень смешное лицо, как у ребёнка, увидевшего в первый раз незнакомую зверушку: и погладить хочется, и страшно — что, если укусит?

Аркадию, как и ей, читал стихи Тютчева и Баратынского Давид Мироныч, и сейчас лицо у Аркадия точно такое, как тогда, когда они встретились.

Народу в музее немного: далеко ехать. Может быть, именно поэтому кажется: это их дом, здесь они проживают свою жизнь, дышат потрескивающими свечами, дыханием когда-то живших здесь людей.

Они покупают книги Тютчева. И снова слушают стихи:

Как дымный столп светлеет в вышине!

Как тень внизу скользит неуловимо!

«Вот наша жизнь, — промолвила ты мне,

Не светлый дым, блестящий при луне,

А эта тень, бегущая от дыма…»

Когда в кругу убийственных забот

Нам всё мерзит — и жизнь, как камней груда,

Лежит на нас, — вдруг, знает Бог откуда,

Нам на душу отрадное дохнёт…

Юля взглянула на Аркадия. Он смотрел на неё.

— Пожалуйста, давай поскорее начнём нашу жизнь! — прошептала она.

Аркадий сжал её руку.

Никак не уйдут они из дома, бродят по комнатам, рассматривают фотографии, портреты, рукописи великих людей, живших или бывавших когда-то здесь. В Гоголевской комнате — литографированный портрет Гоголя, игра — «домино» с изображением персонажей из «Ревизора». В Тютчевской — его личные вещи, фотографии, в киоте — икона Божьей матери — Взыскания, завещанная Тютчеву его дядей — Хлоповым. Сам Тютчев умер в Царском Селе. Этот дом — его сына.

А потом они идут по парку между сугробами, поднявшимися чуть не с них ростом, по тропинке, пробитой в снегу, вокруг замёрзшего пруда, посреди которого — остров, заросший деревьями. Деревья — кругом: молчаливые часовые прошлого — хранители тайн. Переплетены причудливыми рисунками голые ветки. Сквозь них — декабрьское солнце.

Мама с Баженом чуть приотстали.

Аркадий листает книгу. И — протягивает ей.

— Прочитай, пожалуйста, я лучше сказать не могу. Совсем не внешность… Откуда Тютчев мог узнать про тебя?

Юля берёт из рук Аркадия книгу.

Как неразгаданная тайна,

Живая прелесть дышит в ней —

Мы смотрим с трепетом тревожным

На тихий свет её очей.

Земное ль в ней очарованье,

Иль неземная благодать?

Душа хотела б ей молиться,

А сердце рвётся обожать…

Аркадий смотрит на неё, пока она читает, а когда забирает из её рук книгу, говорит:

— Здесь, в таком необыкновенном месте, подтверждаю тебе обещание, которое я дал тебе раньше: мы с тобой уйдём из фирмы, как только Генри получит все свои деньги.

— Спасибо. — И неизвестно, за что больше это «спасибо» — за стихи или за эти слова.

Снежный день, так перевернувший её жизнь, кипел страстями, и прошёл, и застыл. И каждый их с Аркадием день застывает, как застыли в движении и страстях дни давних обитателей дома и их гостей — в портретах, картинах, стихах, в деревьях.

Снова рядом с ней и Аркадием — Давид Мироныч. Это он напоминает о том, что их жизнь должна состояться.

А чтобы увидеть свою сегодняшнюю жизнь, надо над ней подняться и посмотреть на неё сверху или со стороны. И Юля со стороны смотрит на свою жизнь — из-за парты того урока, на котором они с Давидом Миронычем читают Чеховского «Студента».

Все люди соединены — в цепь, одно звено той цепи дрогнет, а откликнутся — все звенья.

Тютчев… и они четверо, идущие сейчас по снежным тропинкам, — в одной цепи. И очень важно правильно выбрать свой путь, чтобы дети потом ощутили их жизни, как они сейчас ощущают жизни, давно прошедшие.

— Ты не жалеешь, что поехала? — спрашивает Аркадий в машине.

Юля качает головой. И всю дорогу, пока Бажен рассуждает о расширении бизнеса, как выражается теперь брат, а Аркадий молчит и поглядывает на неё, она всё слышит голос Давида Мироныча. Стихи Тютчева звучат теперь в машине — те же, что читала, забывшись, женщина в музее.

«Помоги нам, Тютчев, уведи поскорее из бизнеса, спаси нас!» — молит Юля.

«Умом Россию не понять…» В России с новыми русскими Давиду Миронычу нет места, в ней ни к какому делу его голос не приспособишь. И им с новыми русскими не по пути.

Но Россия сейчас в беде, в опасности — она гибнет. Что же им делать? Где их место сейчас?

Запуск завода — это ведь спасение России: создание собственного производства, освобождение от ввоза продуктов из-за границы, возможность накормить бедных.

Значит, они с Аркашей делают нужное для России дело. А себя приносят в жертву.

Она запуталась.

Это всё Аркадий. Велел в себе ловить собственные ощущения и мысли, оказалось: есть они — эти ощущения и мысли. Почему их не было дома? Давида Мироныча слушала открыв рот, а ведь не слышала сути его слов — ни стихов тогда не понимала, ни того, о чём толковал им Давид Мироныч, вереницей проводя перед ними писателей. И только сейчас, благодаря Аркадию, начинает понимать.

— Ты почему не отвечаешь? — Аркадий коснулся её плеча.

Она вздрогнула. Да это уже Ленинградский проспект!

С машиной у неё сложились странные отношения — садясь в неё, Юля словно в своё место на земле попадала. За несколько месяцев выработались условные рефлексы: автоматизм движений, реакций, ощущение габарита и опасности. Аркадий не раз говорил: «А ведь ты водишь машину лучше меня». И потому, когда она за рулём, ей вовсе не надо отвлекаться на машину, реакция срабатывает раньше приказа — что надо сделать. Механически ведёт и может бродить в своих мыслях без страха попасть в аварию.

— О чём ты так пристально думаешь? — услышала она Аркадия. — В каком ресторане хочешь обедать? Не знаю, как ты, а я умираю с голоду. И мама с братом, по-моему, тоже.

Это «мама с братом» не случайны. Аркадий зовёт её маму мамой, хотя она старше его всего на пятнадцать лет. И Бажена принял как брата и зовёт — «брат». Её и его семья.

Они выбрали итальянский ресторан — Бажен и мама не были ни разу.

Больше всего на свете любит Юля сидеть за столом семьёй — лицом к лицу. Эти их застолья соединяют её прошлую и настоящую жизнь в общее целое, в неё саму.

— Хотите, расскажу один случай? — спрашивает Бажен. — Еду я с местным бизнесменом по Баку на машине. Обыкновенный широкий проспект. И вдруг прямо по улице идёт табун молодых коней. Мне ли не знать их возраст?! Жеребчики. Одни, без людей. Свистят милиционеры, тормозят машины, ну и мы, естественно, тормозим. Выхожу из машины и иду к коням. Морды у них, прямо скажем, растерянные. Как попали на проспект в центре города, разве скажут? Чьи они? Куда идут?

— Ну и ты не побоялся? — спросил Аркадий.

— Кого? Я вырос с лошадьми. Да и они напуганы больше меня. Определил я вожака, это сразу видно, кто. Подхожу к нему, кладу руки на глаза, секунду держу, а потом глажу и — веду с проспекта. Но вот куда? Их девять штук. Без дома остались? Или сами убежали от дурных хозяев? В общем, беда. В Кишинёве встретил бы такой табун, знал бы, что делать, а тут…

— Голодные, наверное, — сказала мама.

— Голодные. Тощие.

— И что же ты сделал? — спросил Аркадий.

— Вывел с проспекта.

— Куда?

— В переулок. А что делать с ними дальше посередине большого города? Тут заезжает в переулок мой бизнесмен, ну тот, кто пригласил меня, и говорит: «Я знаю одного типа, он не откажется от такого подарка. У него своя ферма. Ещё, может, и приплатит. Только как доставишь их туда?» «Ничего нет проще, — отвечаю. — Ты едешь впереди, я — верхом, табун за мной». «А ты умеешь верхом?» — спрашивает он недоверчиво. Пришлось объяснять ему, где я вырос и сколько имел своих лошадей.

— Ты что замолчал? Что дальше?

— Да ничего, — пожал Бажен плечами. — К вечеру добрались. — Он опять замолчал.

— Доскажи, — попросил Аркадий.

— А что досказывать? Именно тип. Голодных тощих собак мучит на цепи.

— Лошадей-то накормил?

— Накормил и напоил, — неохотно сказал Бажен. — Но привольной жизни им не будет. Зато мой бизнесмен отхватил денежку.

— А ты?

— А я не взял. Кони достались мне даром. За что деньги?

— Бажен, почему ты всегда приезжаешь грустный из своих поездок? — вдруг спрашивает Аркадий. — Что не так?

Все удивлённо смотрят на Аркадия.

— Не так всё. — Бажен неожиданно пожимает руку Аркадия, лежащую на столе. — Ты очень наблюдателен, брат. Может, я и согласился на эти поездки, чтобы что-то начать видеть и понимать, — говорит он.

И, позабыв о еде, рассказывает — об охвате наркотиками всей страны, и прежде всего — школ, о поголовном пьянстве, стало пить очень много женщин и детей, о разрушении всех прежних структур и в городах, и в сёлах, от больших и маленьких заводов и фабрик до птицеферм и молочных ферм, о нищете и массовом воровстве, о беспризорности, пьянстве, гибели детей.

— Почему же ты никогда ни о чём таком не говорил? — спрашивает мама.

— Ты можешь помочь? — грустно он смотрит на неё. — Нет. Юша или Аркадий могут помочь? Нет. Зачем же я буду вас мучить… Из-за нескольких слов вы уже позабыли о вкусном обеде, остывает же! А что бы стало с вами, если бы я каждый раз вам говорил всё, что вижу? Ни вы, ни я не можем никому помочь, что же мне остаётся? На себя взять эту ношу.

— Но тебе же легче стало, когда ты рассказал нам? — спросила Юля.

— Нет, не легче. Ещё тяжелее, потому что я на вас переложил часть своей ноши. Мы живём в очень богатой стране с очень плохим правительством, которое не берёт в расчёт ничью жизнь, кроме своей. А наш народ, как я поглядел теперь, по натуре раб. Терпеть, погибать — пожалуйста, а постоять за себя — ни-ни: перед подлецом сразу голову склоняет. — Бажен грустно взглянул на Юлю. — Так что, сестрёнка, уж лучше я помолчу. И так у вас всех много отрицательных эмоций внутри, я же вижу. Ты ведь тоже молчишь о том, что у тебя болит, никогда не поделишься. Сама тащишь свою ношу. Ещё я буду добавлять…

— Я никогда не знала, что ты интересуешься политикой, — тихо сказала Юля.

— Я не интересуюсь. Это она мной интересуется, потому что сильно достаёт. Морит голодом, пытает холодом…

— Но не ты же так живёшь, — тихо говорит мама.

— У меня богатое воображение.

Аппетит у всех пропал.

Дома Аркадий позвал её пить чай. И вот они сидят друг против друга.

— Мне страшно, — говорит Юля. — То, что рассказывает Бажен, я чувствую, лишь начало. Это непобедимо. К чему мы идём? Кто над нами? Кто определяет политику?

— Прошу тебя, давай забудем об этом. Если ты будешь расстраиваться, ты сильно повредишь ребёнку. Бажен прав, мы с тобой не можем спасти всех, но мы с тобой пытаемся накормить бедных. Разве не так? Родишь, придёшь в себя. Тогда решим, что ещё хорошего сможем сделать людям. Пожалуйста, пойди мне навстречу: думай сейчас о себе и о ребёнке. И давай лучше вернёмся в музей. Ты очень устала сегодня? — Аркадий гладит её руку. — Мы много ходили, как велит тебе доктор.

— Не устала, наоборот, сил сейчас у меня больше, чем иной раз в начале дня.

— О чём ты всё время так пристально думала и там, и когда везла нас?

— И о том, о чём говорил Бажен, и о новых русских. Если мы с ними, мы — против тех, о ком говорил Бажен. Ты не велел думать об этом, пока не рожу. Расскажи, как вы познакомились с Игорем?

— Игорь спас меня.

— Как?

— Очень просто. Рэкетиры отловили меня возле моей конторы или, как зовёт Митяй, офиса.

— Они били тебя?

— Убили бы, это точно, если бы не Игорь. Представляешь себе, в сумерках осени одновременно свист в милицейский свисток, выстрел в воздух и крик «стой».

— Откуда у него оружие?

— Вот этого я до сих пор не знаю, но, по-моему, сейчас оружие у всех.

— И у тебя?

— Нет, у меня нет. Я не смогу убить человека.

— Ну и чем же кончилось?

— Игорь пришёл ко мне работать и привёл ко мне своих рэкетиров. Они «разобрались» с теми, тех я больше не видел, и теперь защищают меня. А ещё охраняют и нашу базу, и точки сбыта.

— Кто же такой Игорь? Он в самом деле дипломат?

— Думаю, он родился дипломатом. Все дела решает точно, быстро и знает психологию любого проходимца! Так же блестяще знает компьютер, английский и законы. А почему ты спросила? Тебя что-то настораживает?

Она пожала плечами.

— Двойственное ощущение… — И она пересказывает, как чувствует себя в присутствии Игоря.

— Странно, — удивляется Аркадий. — А я, наоборот, при нём словно защищён.

— А кто тогда крикнул первый, что не хочет переписывать документ Генри?

— Подожди… я не помню… — удивился Аркадий.

— Мне показалось, Игорь…

При маме и брате Аркадий никогда так не смотрит на неё, никогда не гладит её по руке или волосам, никогда сам не откровенничает, хотя наверняка доверяет им обоим. Он раскрывается только с ней.

И интуитивно Юля начинает избегать общих посиделок. Уже не трижды в неделю приглашает к ужину или обеду маму и Бажена. Стала чаще забегать к ним сама. Как правило, Бажен — в поездке, и мама сидит в кухне, обложенная книгами.

Дела в школе, по её словам, идут прекрасно. Дети, как и в Молдавии, провожают домой, заходят к ней, задают бесконечные вопросы, занимаются у неё в кружке, директор приглашает её к себе на обед и восхищается ею на педсоветах. Естественна реакция учителей — по словам мамы, они не очень расположены общаться с ней.

Но однажды, когда Юля вот так же забежала к ней на минуту, мама встретила её сияющая:

— Представляешь, они пригласили меня в гости!

— Кто они?

— Учителя.

И мама рассказала.

Заболела учительница истории. У неё был такой радикулит, что она не могла сползти с постели. Мама услышала разговор в учительской и предложила помочь. Сделала ей свой компресс, и радикулит как рукой сняло. Тут же у кого-то обнаружился отёк колена, у кого-то — эмфизема. В общем, мама помогла всем, кто к ней обратился. И учителя устроили в её честь пир.

— Теперь ты — самая главная в школе! Теперь к тебе не подступишься, ты не найдёшь ни минутки для родной дочери.

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

Новый год Юля справлять не собиралась. Гостей не приглашала. Встретят вчетвером, и сразу, в начале первого, — спать.

31-е декабря — рабочий день.

Уже с часа Ира стояла над душой: «Скорее, закрывать пора. Ну что ты копаешься? У меня дел невпроворот: ёлку доукрасить, подарки разложить».

Как назло, скопилось много документов, Юля спешила их доделать. И нужно было дописать отчёт. Наконец отправила его по электронной почте.

В три часа пришла домой. У Аркадия и Бажена — встреча, мама пляшет со своими восьмиклассниками. Не раздеваясь, легла и раскинула руки.

Каждая клетка просила: «Дай расправиться, расслабиться».

Телефон не звонил. В дверь не звонили. Она — одна в мире. Даже ребёнок затаился в покое.

У Иры — ёлка, подарки. Наверняка наготовит, напечёт для Митяя.

Юля села.

А у неё — ни ёлки, ни подарков.

Почему не подумала о подарках?

Пусть не собирается праздновать, но Новый год есть Новый год.

Аркаше, Бажену с мамой нужны подарки. И Асе. И — Генри. Ну, Асе можно купить после Нового года, она раньше третьего января не придёт.

Лифт, улица, машина.

Куда ехать? Что покупать?

Ирина отхватила Митяю, по её словам, сногсшибательный свитер.

У Аркадия есть два красивых свитера.

И вообще вещи купить сейчас нельзя — как явится одна на базу? Да и закрыты уже базы.

Юля повернула ключ, и, как только мотор заработал, паника кончилась. Ясно же, что кому купить. Аркадию — CD-плейер, чтобы мог слушать музыку в машине, маме — маленький чемодан на колёсах, чтобы не на себе тащила в школу справочники, учебники, таблицы, а спокойно везла, Бажену — талисман в машину, Бажен в машине проводит большую часть жизни, не ровен час! А Генри… Что подарить Генри? Он любит цветы и собак. Решила купить цветок в горшке. А может, тоже талисман в машину?

Век вещей. На каждой улице, чуть не в каждом доме — магазины. Проехаться по проспекту, и — всё в порядке.

Юля выжала газ.

Как всегда, движение успокоило.

Вернулась домой через два часа. Всем купила то, что хотела.

Бажену — талисман. Лошадь из дерева, с карим грустным глазом, понравилась сразу. Бажен скучает без лошадей.

И Генри — талисман. Только не в машину, а для ключей: серебряный брелок с мордой собаки. Пусть защищает Генри.

Завернула подарки в красивую бумагу, как учил Генри, надписала, спрятала за диван в гостиной и принялась печь «наполеон». Когда-то мама пекла. И до сих пор обильной слюной наполняется рот.

Звонит телефон:

— Юленька, где ты была? Я волновался. Немного задерживаюсь, прости, очень важная встреча. Бажен с мамой обещали прийти в десять. Ты извини, я без тебя принял решение. Я тут случайно встретил Генри и пригласил его к нам тоже к десяти. Ты не возражаешь? Не одному же ему сидеть в новогоднюю ночь! Мэл улетел на праздники в Америку. В десять проводим старый. В двенадцать встретим новый. Постарайся поспать. Как малыш? Спокоен?

— А чем проводим и чем встретим? Только домашнее вино есть и соленья, — вырвалось у Юли, но тут же она поправилась: — Ни о чём не думай, это моё дело — позаботиться об ужине!

— Твоё дело — лечь сейчас отдохнуть. Это ты ни о чём не думай, обычный ужин есть, и ладно. Мы будем все вместе, а что ещё нужно? — И гудки.

Не успела положить трубку, снова зазвонил телефон:

— Доченька, я приготовила салат и сварила язык, ляг поспи, тебе нужно отдохнуть после рабочего дня. — И гудки.

От последнего общего ужина осталась красная рыба, — вспомнила Юля. Вот и стол: мамины салат, язык, её рыба и «наполеон», да ещё соленья и вино.

Торт был готов через час, и Юля пошла спать.

Проснулась от щелчка в замке.

— Аркаша! — позвала.

— Это мы! — в спальню заглянул Бажен. — Приказывай, что делать, — сказал весело.

— Уже почти девять?! — ужаснулась Юля. — Сколько же я спала?

Бажен неплотно прикрыл дверь комнаты, и через несколько минут зазвучала музыка. Но не та, которую любит он, а тягучая, вызывающая истому и сладость — такую Аркадий любит. Это точно не музыкальный канал приёмника.

Откуда у них аппаратура? — удивилась Юля. — Наверное, Бажен принёс свою.

Этот час они, все трое, носились из кухни в гостиную и обратно, накрывали стол, зажигали свечи…

Как это она не подумала о ёлке? Какой же Новый год без ёлки?!

Мама — в своём золотистом платье, Бажен — при бабочке, совсем, как артист.

На Юлю он вовсе не смотрит, а Юля в каждом его движении ощущает внимание.

Без нескольких минут десять всё было готово, даже салфетки лежали на каждой тарелке, как делается это в ресторане, и они уселись в кухне — передохнуть. Мама смотрит на них с Баженом, и, кажется, ей больше вообще ничего в жизни и не надо!

Из гостиной к ним приплывает музыка, волнами, и такая — негромкая, томительная — не раздражает, как обычно раздражает её музыка Бажена, а ластится к Юле живым существом.

Ровно в десять пришёл Генри. В обычном свитере и джинсах. С подарками, вином и тортом. Он уселся с ними в кухне и стал рассказывать про завод. Был он возбуждён.

Мама забросала его вопросами: сколько строится цехов, как налаживается в них аппаратура, какое количество людей получит работу. Генри с удовольствием удовлетворял её любопытство. Юля тоже внимательно слушала, стараясь не пропустить ни слова. Вместе с тем прислушивалась к лифту.

Четверть одиннадцатого. Где Аркадий? Он точен до минуты и, если по какой-то причине опаздывает, звонит в тот момент, когда обещал прийти. Исключение — снегопад и этот Новый год. Пятнадцать минут опоздания, да ещё под Новый год, — слишком много для Аркадия.

Двадцать три минуты одиннадцатого.

Теперь Генри расспрашивает Бажена о глубинке — о настроениях людей, об уровне жизни, о нуждах.

Бажен повторяет то, что говорил им, но уже более подробно рисует грустную картину: смятение людей, проработавших всю жизнь и лишившихся стабильности и самых необходимых условий… Рассказывает о конкретных судьбах. О воровстве в детских домах, об армии никому не нужных детей.

— Что же делать? — повторяет Генри. — Как помочь?

— Ты и так помогаешь! — говорит Юля.

— Скажи мне, как помочь глобально?! Скажи, что делать?

Она пожимает плечами.

— Если бы знать, что делать, мы бы все делали! — говорит Бажен. — К сожалению, это не от нас зависит, а от тех, кто у власти, кто разворовал всё, что было можно разворовать, тот, кто не жалеет людей. Мы не нужны своей стране.

— Генри, спасибо вам, — улыбается мама. — Редко встречаешь людей, чувствующих чужую боль.

Как хорошо, что Генри сегодня с ними!

На неё Генри старается не смотреть, но Юля чувствует: он рад, что пришёл к ним.

— Иногда я думаю, мы все очень беспомощны, хотим помочь и… не можем.

Раздался звонок в дверь. Все кинулись в переднюю. Юля не успела подумать — у Аркадия же есть ключ, значит, не Аркадий, распахнула дверь. И отступила.

Ёлка — пушистая, с серебряным дождём и золотистыми шарами, как лампочками, на ветках, с золотистой звездой на макушке. И за ёлкой — Дед Мороз. Настоящий, из сказки, Дед Мороз.

— Но… у нас… нет пока детей, — говорит Юля. — Вы ошиблись адресом.

Дед Мороз из бороды и усов улыбается, поправляет очки и называет имена — её, мамы, Бажена, Генри, Аркадия.

— Разве может Дед Мороз перепутать адрес? — спрашивает он утробным голосом. — Помогите, молодой человек, внести ёлку.

Бажен выходит из столбняка.

— Гирлянда — отдельно, подключите сами. А вы, девушка, возьмите эти мешки: в одном — подарки, в другом — угощение. Надеюсь, вам понравится.

— Заходите, пожалуйста, — приглашает мама, вместо Юли подхватывая пакеты из рук Деда Мороза. — Скоро придёт хозяин, разделите с нами праздник.

— А что? Может, это и разумное решение — добраться до тепла и праздника.

И только в эту минуту Юле почудилось что-то очень знакомое в интонации Деда Мороза.

— Аркаша?! — прошептала она. И — расплакалась.

— Что с тобой? — всполошилась мама, опуская мешки на пол.

— Что с тобой? — Аркадий сорвал с лица очки, усы и бороду.

Юля кинулась в спальню, обессиленно опустилась на пол прямо у порога, на ковёр. Плакала она горько, совсем как в детстве.

Возле неё топтались ноги — мамины, на высоких каблуках, Баженовы — в новых ботинках, кроссовки Генри, и Аркадиевы чёрные туфли, выглядывающие из-под длинного одеяния Деда Мороза.

Аркадий поднял её с пола, усадил на кровать:

— Что ты, Юленька, я не хотел огорчить или, тем более, испугать тебя! Прости, родная.

Прошло ещё какое-то время, прежде чем она сумела выдавить из себя:

— Никогда… ко мне не приходил Дед Мороз, я так ждала его в детстве!

— Ну вот, он же пришёл к тебе, родная!

Мама выбежала из комнаты, Бажен — за ней.

— Радость… тоже может стать шоком. Ты не испугал, не огорчил, ты… вернул… — всхлипывала она, не умея успокоиться. — Я не могу объяснить… Спасибо тебе. Идём к маме скорее, теперь она будет мучиться виной. Генри, прости, я не каждый день плачу, — улыбнулась она сквозь слёзы.

— Я знаю, — тихо сказал он.

Застолье с Мариной Юля устроила в первую субботу после встречи Нового года. В воскресенье Бажен должен опять ехать в командировку, и откладывать ещё на неделю — невозможно.

Ради такого случая Юля решила купить магнитофон и танцевальные плёнки. Аркадию не сказала, почему ей так приспичило сразу после Нового года устроить ещё один праздник — как-то давно он обмолвился, что терпеть не может интриг, сводничества, хитростей! Слово «сводничество» запомнилось, и Юля попросила помочь Игоря. Её зарплаты лежали в ящике тумбочки почти нетронутые — на еду, машину и квартиру Аркадий тратил свои. «Зачем мне деньги, как не на то, чтобы обеспечить тебе безбедную, удобную и, главное, беспечную жизнь? Скопи хоть немного, мало ли что…»

И вот «мало ли что» в первом своём проявлении и наступило — она должна женить брата. Если брат женится, и мама, и она вздохнут свободно.

Игорь ездил с ней по магазинам «Электроника», дотошно вслушивался в звук, сравнивал разные модели. Наконец выбрал.

Обед они с Асей, включённой в заговор, состряпали из деликатесов. Осетрина на шампуре, шашлык, салаты пяти видов — Асино творчество. Рецептов её салатов Юля не знает, но в один присест может слопать миску каждого из них.

— Ася, откройте мне тайну. Я хочу сама научиться.

— Обязательно. В день расставания. Пока я с вами, зачем вам?

На сладкое Ася сделала мусс и взбитые сливки с клубникой.

Они редко пользовались гостиной — семья вполне умещалась в просторной кухне. А в этот день, как и в Новый год, накрыли огромный стол, зажгли все огни, накупили цветов. Ася посоветовала лилии и гвоздики. Запахи цветов, вкусной еды, свет, тихая музыка… у Юли закружилась голова. Это первый бал в жизни, который она организовала сама.

Она много думала о Марине со дня их встречи. Правильно ли она делает, что знакомит незнакомую девочку с Баженом? Марина — в чём-то чужая: практичная, абсолютно современная, дитя Перестройки.

Почему же эту Марину она сама, да ещё так пышно сводит с единственным братом? Ответа нет, но где-то, в глубине души, она чувствует, что делает правильно.

Пригласила Юля и Игоря, но тот отказался: «Не чувствуй себя обязанной, помог и помог, велика важность».

Марина пришла, когда Аркадий в сотый раз задал Юле один и тот же вопрос: «В связи с чем такой праздник? Откроешь тайну?»

— Обязательно, — сказала Юля и кинулась на звонок в прихожую. Все высыпали за ней. На пороге стояла хрупкая, высокая, с косами вместо рассыпанных волос, глазастая девочка, с шубой на руке, в длинном, строгом платье. Девочка — очень похожая на неё. Метаморфоза, произошедшая с Мариной, настолько поразила Юлю, что она разинула рот, впрочем, как и все остальные.

— Здравствуйте, — тихо сказала Марина во всеобщую растерянность. — Я Юлина подруга, она вам не говорила?

— Подруга?! — спросил Аркадий.

— Подруга?! — повторил с той же интонацией Бажен.

— Подруга?! — воскликнула мама.

Больше всех была удивлена сама Юля. Что же, девчонку для Бажена послал ей Бог, если та с полувзгляда, с полувстречи угадала то, что Юля хотела бы увидеть в ней, и создала себя новую…

— Мы с Юлей хорошо понимаем друг друга, правда, Юлюш? Мы с Юлей много щей съели вместе.

Юля шагнула к Марине, обняла её и шепнула в ухо: «Спасибо!»

— Пожалуйста, садитесь за стол, иначе всё перестоится, — раздался умоляющий Асин голос.

И все наконец очнулись и пошли в гостиную.

Ася перечисляла салаты и другие блюда, Аркадий разливал вино, Юля выбиралась из удивления.

Марина молчала и улыбалась. Слушала истории Аркадия о военной службе, мамины — о школе, переводила взгляд с одного на другого. Только на Бажена старалась не смотреть.

Бажен молчал. Он явно был не в своей тарелке. И вовсе у него не угрюмый взгляд, и не утопают глаза в глуби, они распахнуты, они — детские, такие, какие бывают у человека, попавшего в заколдованный мир, и сейчас они похожи на мамины.

Ни в какую командировку Бажен не поехал. А через два месяца он женился на Марине и вместе с её семьёй согласился уехать в Америку.

На свою голову вытащила Юля из небытия Марину. Хотела жить большой семьёй, а потеряла брата.

Первую линию завода в Калуге назначили на день отъезда Бажена — на двадцать седьмое марта. Контору решили на этот день опечатать и женщин тоже взять на праздник открытия — от завода ждали небывалой прибыли.

Проводы Бажену и Марине устроили накануне. Долго сидели за столом. Марина была молчалива. Бажен — тоже. Мама глаз с него не сводила. Подкладывала еду, рассказывала Марине, какой он был маленький и как основательно всё делал, за что ни брался. Рассказывала, как он не засыпал, пока она не прочитает ему сказку и не поцелует его.

— Ласковый рос. Очень добрый. Игрушку любимую отдаст тому, кто попросит. Конфету… А подрос и — замкнулся, слова не выжать. Что с ним случилось, до сих пор не пойму…

Марина вопросов не задавала. Она жалась к Юле. И вдруг в самый неожиданный момент, когда пили за их с Баженом любовь, сказала:

— Думаете, не понимаю, отнимаю у вас его. Понимаю. Виновата. От такой семьи отнимаю. Но и вы поймите, в России пока жизни нет. Что за профессия у него сейчас?! Обещаю, там он выучится и станет большим человеком. И вас всех хочу рядом. — Она заплакала. — Вы мне теперь родные, теперь я и за вас отвечаю.

После ужина Бажен завёл Юлю в гостиную — проститься наедине.

Эта минута тихая. Он держит её лицо в своих руках и говорит так, чтобы слышала только она:

«Ты самая красивая женщина в мире. Ты самая любимая женщина в мире. Ты — моя сестра. У нас одна кровь. Мы с тобой будем всегда всё видеть одинаково. Спасибо тебе за Марину. Спасибо тебе за спасение. Ты хорошо решила».

Бажен улетает завтра в десять утра, на аэродроме нужно быть в семь.

Ещё он здесь, в их счастливой квартире. Ещё есть несколько минут — сказать друг другу то, что не успели сказать за всю общую жизнь. Ещё есть несколько минут — спросить друг друга о том, о чём не успели спросить… А она онемела. Говорит он.

«Ты моя сестра, — повторяет и повторяет. — У нас одна кровь. Наступит день, и мы воссоединимся. Будем жить все вместе, рядом, твои дети и мои дети будут расти вместе».

А потом все трое уходят к себе в квартиру — собираться.

Они с Аркадием остаются вдвоём.

Сидят за неубранным столом. Аркадий наливает себе бокал вина.

— За счастливую жизнь Бажена и Марины мы выпили сегодня. Сейчас хочу выпить за наше главное дело. Ну вот, мы с тобой, Юленька, и дожили до настоящего дела — завтра запускаем завод, — улыбается Аркадий. — И скоро оба поступим в институты, получим профессии.

— Ты пойдёшь в тот, в котором раньше учился?

— Нет, я хочу заниматься окружающей средой, бороться с заражённой атмосферой, химическими выбросами, у меня есть кое-какие планы: создам поглотитель этих выбросов. Чтобы были здоровы наши дети, прежде всего нужен чистый воздух. После Чернобыля я ночи не спал, всё думал: как ликвидировать последствия.

— Придумал что-нибудь?

— Кое-что. Я очень любил физику и химию, но мне сильно не хватает образования.

Аркадий долго молчал и вдруг спросил с той же интонацией, с какой спрашивал Генри Бажена:

— Что же делать? Скажи, что же делать дальше?

— Но ведь вы с Генри даёте работу людям, правда же? — пыталась она успокоить Аркадия и себя.

Утром они отвезли на аэродром Бажена с Мариной и помчались в Калугу.

Генри, казалось, — бесплотный. Он словно парит над цехом. И прозаическая техника не осознаётся как техника, каждая машинка — символ обновления жизни: Россия не ввозит из Америки и других стран сельскохозяйственную технику, а сама производит и обеспечивает ею свой народ!

Снова начались будни.

Мама перебралась к ним. Позвал её Аркадий. В первый же вечер после отъезда Бажена. «Что, мама, зря деньги переводить, пригодятся, — сказал ласково. — Перебирайтесь к нам обратно. Не сегодня-завтра родится ребёнок, всё равно не набегаетесь, а мы без вас скучаем!» — И он неожиданно обнял её.

Это умение Аркадия — обволакивать словами и ласковым взглядом — особый дар.

Прибыли распределялись чётко, так, как говорил ей Аркадий: Генри начал получать свои деньги. Юля ревностно следила за отчислениями.

Далёкий снежный день, когда Митяй хотел переписать Договор с Генри, канул в вечность.

Что хотел сделать тогда Митяй? Вырезать пункт о том, что Генри дал фирме деньги в долг или что-то ещё? Она не знала. Но Аркадий в тот день начал бой за Генри и победил. Теперь не важно, что хотел сделать Митяй, зачем понадобились ему чистые бланки, печать и документы Генри. Аркадий говорит: до следующего января постарается вернуть Генри весь долг.

Юля стала спокойнее спать и теперь легче перебарывала негативные ощущения, возникавшие при виде Игоря и Митяя.

Ей теперь было очень некогда: работы прибавилось вдвое. Приходилось каждый день сильно задерживаться на работе: она фиксировала прибыли, пыталась организовать новые большие числа. И не прислушивалась к тому, что почему-то ребёнок снова неспокоен в ней — требует к себе внимания.

— Скучно тебе там? — иной раз спросит его, И снова склоняется над бумагами.

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

Это был яркий, пропитанный оранжевым и голубым, чуть дрожащим светом день позднего апреля.

«В такой день совершаются великие открытия и создаются бессмертные произведения, проясняются запутанные дела, в такой день зарождаются святой и гений». Эта фраза — Давида Мироныча. И ещё он говорил: «Такие дни, когда достигнута гармония во всём, редки, в эти дни распад и уродливое стыдливо прячутся в тень».

Окна открыты, и такой день — здесь, в конторе: только голубое и оранжевое, чуть колеблющийся, тёплый воздух. Дыши, наслаждайся.

Никого в конторе, кроме неё и Иры. Привычная ситуация.

Аркадий забегал минут сорок назад. Он был сильно возбуждён, прижимал к груди папку с бумагами. «Представляешь себе, сегодня начинаем такое же большое дело, как завод Генри. Генри связал меня с французами, они согласны построить у нас завод!» — Он подробно рассказал о разговоре с французами по телефону, о том, что едет знакомиться и что начинается долгий процесс переговоров. Так легко в этот раз, как с наивным и доверчивым Генри, не получится, потому что французов несколько, и у них много требований. Сказал о том, что в этот раз он решил сам разобраться в ситуации, чтобы не повторить ошибок, совершённых с Генри.

— Снова Игорь и Митяй будут составлять Договор? — спросила Юля.

— Ничего пока не знаю. Хочу разобраться сам, — повторил Аркадий, поцеловал её и умчался.

Когда никого нет, её дверь и дверь между офисом и Ирой — настежь, и ей слышны звонки телефонов и чёткий голос Ирины — «Оставьте, пожалуйста, сообщение», поскрипывание паркета под Ириными шагами. Ира больше не ходит на высоких каблуках, и при её ходьбе нет цоканья подкованной лошадки, но звуки, издаваемые паркетом, — жалобные: Римма не даёт развода, требует возвращения Митяя в «лоно семьи». Римма не знает о том, что Митяй ждёт сына, о том, что это — Ира, она знает, что он хочет жениться на другой женщине, и этого достаточно.

Звонок в дверь их конторы — резок. И тут же незнакомый голос, захлёбывающаяся, тихая, едва слышная жалоба. Юля встала, потянулась и пошла на голос:

— Я о нём заботилась, я его лелеяла, разве он найдёт лучше меня? Дай мне совет, Ириша. Что же ты молчишь? Никто не хочет помочь, все пожимают плечами.

Римма? Вот это да! Римма пришла к секретарше просить помощи!

— Ты умная, я знаю, — льстит Ирине Римма, — придумай что-нибудь. Я бы ничего для тебя не пожалела…

Любую другую Ира спросила бы «А что у тебя есть, чего можно не пожалеть?», а тут воды набрала в рот.

— Ну хоть слово скажи. Чего пожимаешь плечами? Все пожимают плечами. Юля здесь? Впрочем, она только вылупилась, чем она может помочь. Как водку жрать, так все они тут. Я пойду. Привет.

Риммины привычные требовательные нотки, выскочившие джином из бутылки, стук двери и Ирин плач — одновременны. Юля идёт к Ире — успокаивать.

— Я хотела… хотела…

— Сказать ей?

— Я хотела…

Но больше ничего не может Ира выдавить из себя.

— Тебе нельзя плакать, ребёнок расстроится. Успокойся. Рано или поздно она развод даст.

— Я боюсь её… Она как Ганна… злая.

Телефонный звонок — резкий — в праздничном свете и Ирином плаче.

Ира махнула рукой — подойди!

— Слушаю, — сказала Юля.

Просили к телефону Аркадия.

— Его нет, — сказала Юля и тут же повторила Ирину привычную фразу: — Оставьте, пожалуйста, сообщение.

Равнодушный голос потребовал, чтобы Аркадий срочно прибыл на завод, к месту преступления, совершённого два с половиной часа назад.

— Какого преступления? — спросила Юля. В момент, когда она говорила, ребёнок жёстко стукнулся в её сердце.

Но и до слов, которые произнёс мужской голос, она уже знала сама: убит Генри.

Живот ухнул вниз вместе с сердцем.

Ирина перехватила трубку. Её голос с короткими вопросами «когда», «где», «кем»… отдалялся, плыл в свете нетающим чёрным облаком, Юля медленно опускалась за ним в тень дня, туда, где притаились коварные создатели зла и откуда лазутчиками проникали в праздник жизни.

Генри убили. Что это значит? Его больше нет?

Нет же! Это ошибка. Генри жив.

Живот придавил ноги, ожогом — по ногам — горячая жидкость. Её бьёт озноб.

— Ой! — охнула Ирина в трубку. — У тебя воды отходят. Ты рожаешь. Ой! — Она бросает трубку, подставляет под Юлю пластмассовое ведро урны.

Трубка гремит гудками. Ира пытается набрать номер «скорой», а трубка гремит гудками.

— Ты же рожаешь?! Где же все?! Боже, хоть кто-то!

В контору вваливается Митяй.

Почему-то Юля отчётливо, на всю жизнь, запоминает лицо Митяя в эту минуту. Потное, красно-белое, с бегающими глазами. Митяй колышется большим телом. У него — больное, рвущееся дыхание, как будто он в страхе убегал от кого-то много километров, как будто он чего-то сильно боится, как будто сейчас задохнётся.

Льёт из неё горячая жидкость. Ира наконец соображает, что она не положила трубку, бросает её на рычаг.

— Как хорошо, что ты приехал! Юля рожает. Вези её в роддом. Скорее. Что тебя трясёт, как при малярии? Что случилось? Откуда ты? Ты слышал?

— Что «слышал»?

— Генри убили. Посреди белого дня. На территории завода. Что с тобой? Почему ты в таком состоянии?

— Генри убили? — спрашивает Митяй.

И Юля чуть не кричит: «Это ты! Ты убил его! И мчался прочь. Это ты убил!»

Но беспокойный живот с рвущимся из него ребёнком, но горячая жидкость бьют её дрожью и болью, и слова бессильны пробиться сквозь дрожь и боль, они кричат лишь в ней.

Существовало только тело. Оно было не подвластно Юле. Оно вершило какое-то своё — самостоятельное действо и ломало её, заставляло корчиться в схватках. Одновременно возникло острое ощущение небывалого праздника: она создала в себе человека, и этот человек хочет выбраться из её тьмы к ней, с ней познакомиться. Из просто живого существа Юля — в острой боли — превращалась в мать.

Но не так просто оказалось родить человека: схватки продолжались долго, старались поглотить праздник, и очень трудно было удерживать его в себе, и перемогаться — не кричать, как кричали другие женщины.

Только к утру следующего дня она родила девочку.

И сразу после освобождения от боли, как только девочку унесли, вернулось чувство острой потери — убили Генри.

Убили «новые русские». И она — «новая русская», потому что она — жена «нового русского» и только что от этого «нового русского» родила ещё одну «новую русскую».

При чём тут Аркадий? Он не «новый русский», он добр и честен, он пытался спасти Генри. Новые русские — это те, кто убивает, ворует, отнимая у остальных возможность жить.

Озноб возник в ту минуту, как услышала, что убили Генри. И бил её, пока она рожала. И сейчас всё ещё очень холодно. Юля потянула на себя одеяло. Оно не грело.

«Почему сёстрам матери Терезы можно приезжать сюда и молиться с утра до ночи, чтобы спасти Россию, а мне нельзя? Конечно, я не умею молиться при всех и так, как они, и вряд ли мои молитвы будут такими же действенными, как молитвы сестёр матери Терезы, но я могу другое… — Голос Генри проник в её пустую утробу и стал хозяйничать в ней, как совсем недавно в ней хозяйничала её дочка. — Я люблю русских. Такие добрые… никогда не предадут».

«Несчастная, вечно запуганная старухой, забитая, Лизавета даже руки не подняла, чтобы защитить себя, когда Раскольников поднял над ней топор… — голос Давида Мироныча. — Кроткие, чистые души не способны защитить себя, они всегда жертвы».

Генри убили.

У Генри — детские глаза.

Убили одного из лучших, с кем её сводила судьба.

Лучшие — Генри и её Аркадий, Давид Мироныч и мама, Бажен, Ася. Идеалисты. Генерируют добро. Все они — вне игр с наживой и корыстью, вне игр с тщеславием и жаждой власти. Они не могут понять ходов подлости, не могут разобраться в зле, потому что сами не способны причинить зло кому-то. И они беззащитны — защитить себя не умеют.

Аркадий ни в чём не виноват, он — жертва своей чистоты, своей доверчивости.

Она очень хочет спать. Она не спала ночь. Вот что значит — родить человека. Это — не спать. Это — острая боль. Это кровь. Это мука. И наградой — крик нового человека.

Почему всё-таки она восстала против Аркадия? Она что, влюблена в Генри? Не такой вопрос. Она что, всё-таки считает Аркадия виноватым? Но Аркадий пытался спасти Генри! — навязчиво повторяется одна и та же фраза.

Истерика продолжалась, и ничего не могла Юля с собой поделать: мысли путались, сталкивались противоположные, никак не получалось разложить по полочкам.

А ну, прекрати истерику, — приказала себе.

В последнее время Аркадий был спокойный и весёлый, потому что их с Генри завод — не жажда личной наживы, а — «производство», а — «возможность дать работу безработным». Аркадий ни в чём не виноват. Вчера он встречался с французами, которых нашёл ему Генри. С лёгкой руки Генри, французы тоже захотели запустить общее с Россией производство! «Представляешь себе, это я буду развивать в России промышленность, — сказал ей перед встречей Аркадий. — И снова Россия станет сильной страной. Генри совершил переворот в моих мозгах: у меня теперь новая, осмысленная жизнь!»

При чём тут вообще Аркадий? — назойливо повторяется и повторяется вопрос. — Аркадий не может убить Генри, он любит Генри как брата, как друга, он уважает Генри.

Аркадий вообще не может убить человека. Даже бешеную собаку Аркадий убить не может.

Убил Митяй. И нёсся, как оглашенный, прочь — чтобы уйти из-под подозрения, успеть создать себе алиби.

Юле на постель, прямо к лицу, ложится огромный букет цветов. Сирень пахнула детством.

Зачем приехала в город?

Она любит Аркадия. Аркадий — честный, добрый, умный, благородный… Эпитеты выскакивали этикетками на бутылки — видела когда-то рекламу по телевизору: в одну секунду на пустые бутылки нашлёпываются этикетки. Что случилось? Разве она больше не любит Аркадия?

Нет оправданий тому, что он связался с Митяем! Вот причина её недоверия к Аркадию. Зная Митяя с детства, не имел Аркадий права начинать с ним общее дело!

На тумбочку ставят блюдо с клубникой и черешней, свежие огурцы и творог. Блюдо — из дома, мама купила его с первой своей зарплаты.

У неё есть мама. Мама — дом, её незыблемый мир.

— Вот письмо.

В ту минуту, как Юля услышала о гибели Генри, она отшатнулась от Аркадия, как от неожиданного препятствия, как от огня. И сейчас, когда в руках его письмо, не разворачивает его, ощущая большую связь с убитым Генри, чем с Аркадием, доверившим Митяю свою, её и жизнь Генри. Что же, она любит, она так сильно любила Генри?

— Вот вам ручка и лист бумаги, муж просит ответить!

Медсестра во все глаза смотрит на Юлю: вот дура, не спешит читать… от такого!

Всё-таки развернула письмо.

«Родная! Спасибо тебе. В глубине души я хотел девочку, похожую на тебя, твоё повторение. Ты сделала мою жизнь осмысленной, — повторил юн вчерашнее слово, — а меня счастливым.

Напиши, что тебе хочется поесть.

Знаю, ты родила на неделю раньше и была опасность для ребёнка (она этого не знает! что за опасность?), но врач говорит, всё обошлось.

Юленька, словами не выразить горя. Ты знаешь, как я любил Генри. Он стал мне братом. Если из-за моей фирмы погиб такой человек, значит, что-то не так в моей жизни. Ты видела, как я стремился изменить задачи фирмы! Мне нужна твоя помощь — понять, кто убил, что происходит с моей жизнью… Твои предчувствия сбылись. Твои ощущения оказались точнее моей веры в людей. Моя вина…» — и дальше ни слова не разобрать.

— Что же вы плачете? — голос медсестры. — Так любят вас! — завистливые нотки. — Редко какую женщину так любят! А вы плачете!

Она любит Аркадия. Он, как и Генри, — особенный, он просто доверчивый, — повторяется слово уже с другим оттенком. Он поддался напору Митяя и согласился делать деньги.

Видимо, нельзя ставить такую задачу — делать деньги. Это кровавый путь. Аркадий не понял. Там, где делают деньги, — предательство. И может совершиться убийство. А человек, даже самый хороший, становится сообщником убийцы.

— Выпейте успокаивающее. После родов так бывает, уж мы нагляделись, нервы расходятся. Вам надо поспать.

Юля пьёт обжигающую жидкость.

— Вот запейте, пожалуйста. Дочитайте, напишите ответ и скорее — спать.

Чувство потери притупилось, Юля вытерла простынёй глаза и продолжала читать:

«…моя вина в гибели Генри огромна. Я привёл его в нашу фирму, доверил его дела Игорю и Митяю, считая их более компетентными в таком серьёзном деле, которое мы с Генри решили начать, не объяснил ему коварства России, алчности и жестокости её худших представителей. Я не поверил твоей интуиции, я думал — собой прикрою Генри. Не получилось. Я не помог ему защититься. Надо было уговорить его уехать на время домой — пока он не получит всех денег. В себя не могу прийти, Юленька, но ты, думаю, чувствуешь то же, что и я. Мы с тобой всегда чувствуем одинаково. И только ты придумаешь, как жить дальше, ты — женщина, ты мудрее меня. Можно сразу всё бросить и уехать, но что будет с французами? Мы с тобой уже включились в большую работу — помочь России. Это не громкие слова. Помнишь, Бажен рассказывал о детях-наркоманах, о пьянстве женщин, о разрушении всех заводов, фабрик и колхозов на периферии, о том, что нет света и тепла, что люди гибнут. Я всё время думаю о несчастных, о том, как им помочь. Единственный способ — дать им работу и возможность развить собственное сельское хозяйство, собственную промышленность. Прости, что в такой день пишу об этом. Но я пишу тебе о Генри. Мы с Генри об этом много говорили, и я фактически повторяю его слова.

Главный для меня сейчас вопрос — кто мог убить Генри? У Генри не могло быть личных врагов. И улик нет никаких».

Как нет улик?

Ты же сам, Аркаша, пишешь, слова выскочили: «уговорить его уехать домой — пока не получит всех денег…»

Как не было личных врагов? Зачем тогда уговаривать Генри уехать?

Как нет улик? Есть улики. Митяй был на заводе, это известно.

Правда, Аркадий, может быть, этого пока не знает. И он не знает, в каком виде явился Митяй в контору. Знают это только она и Ира. Ира не скажет, даже если её будут пытать. Скажет она. Прямо сейчас напишет Аркадию.

И Юля садится в кровати и берёт ручку.

Сначала дочитать.

«Улик нет никаких, кроме той, что убит Генри выстрелом в спину. Застрелил Генри кто-то, кого он знает и перед кем спокойно шёл впереди. Такова версия. Подозреваемся все мы, так как у Генри нет наследников и только мы заинтересованы в том, чтобы нам перешла его доля. Американское посольство требует разрешения включить в расследование своих людей. Вполне возможно, убийство организовано, заказано, и никто из тех, кому это выгодно, сам не убивал.

Прости, что в такой большой день, когда ты родила мне дочку, в день, когда мы с тобой стали родителями, я пишу тебе такое. Но я знаю, тебе тоже очень больно, поэтому ты и родила раньше срока. Я знаю, как глубоко ты любила Генри. И, если бы не я, связала бы свою судьбу только с ним.

Люблю тебя, горжусь тобой и очень жду дома!»

Ответ написался сам:

«Я тоже люблю тебя. Спасибо за всё. Убил Митяй. Своими руками», — но в ту минуту, как проявились слова на бумаге, Юля отбросила ручку — она видела Митяя, убивающего Генри? Разве можно обвинить человека, если ты лично не был свидетелем его преступления? А что, если это ошибка? А что, если возводишь напраслину на человека? По сути — да, он — убийца. Но он мог сделать это не сам, мог кому-то заплатить.

Юля оторвала написанную строку и написала:

«Я тоже люблю тебя. Спасибо за всё. Целую папу». — И зачем-то приписала: «Очень хочу видеть Асю, мне она нужна».

Не её ума дело — искать и судить виноватых. Её подозрения — это лишь подозрения. Митяй мог встретиться с Риммой и получить по полной программе.

— Простите, пожалуйста, я забыла вам передать ещё записку. Там ваша мама. Мне подождать ответа для неё?

Юля кивнула.

«Доченька, поздравляю. Как я рада, что именно — девочка. Дочка для родителей, сын для чужой женщины. Рассчитывай на меня, я помогу. Соболезную тебе в твоём горе. Я заметила, ты очень любишь Генри. Генри нельзя не любить. Целую тебя, моя девочка. Жду. Сейчас мы с Аркашей едем покупать всё для новорождённой. Попозже привезём обед. Ася ждёт сигнала и сразу начнёт готовить то, что ты закажешь. До скорой встречи! Мама».

Не успела медсестра выйти с её ответами, как Юля провалилась в сон, и был тот сон — без сновидений, без волнений, мёртвый сон тяжело уставшего человека.

Роддом, в который она попала, вовсе не её роддом. Должна была рожать в роддоме европейского типа. Их много расплодилось по Москве за последние годы, в них отцы могут присутствовать при родах, детей не забирают у матерей, роженица лежит в отдельной палате. Аркадий заранее внёс изрядную сумму. Но, когда она услышала о смерти Генри, когда у неё отошли воды и начались схватки, позабыла обо всём. А Ира и Митяй, естественно, ни о каком элитном роддоме не знали и привезли её в самый ближайший от конторы, обычный, бесплатный, старого образца, где женщины корчатся в большой палате и где ты можешь валяться, позабытая Богом и людьми, замерзая и изнемогая в отчуждении от живой жизни. Юля мучилась схватками под матом, проклятиями, воплями, жалобными стонами других рожениц. И проснулась в большой палате. Только воплей и мата больше не было. Кто-то похохатывая болтал, кто-то кричал в распахнутое окно, сколько килограммов в народившемся сыне, кто-то читал. Одна горько плакала. Трое наперегонки искали слова утешения:

— Родишь ещё, молодая!

— За этим дело не станет!

— Ещё какого богатыря родишь!

Плачущая не отвечала. Видно, горе её было так велико, что она едва слышала женщин.

— Я знаю случай, моя соседка родила мёртвого, вернулась домой, да почти сразу и забеременела. И, представь себе, родила в лучшем виде, сейчас такой красавец, уже четыре года! Значит, судьба такая, не надо было рожать того, а надо было этого.

К плачущей подошла пожилая круглолицая медсестра.

— Собирайся домой, зайди в кабинет к старшей, она расскажет, что делать с молоком, а может, хочешь стать донором? — говорила она скороговоркой, помогая женщине подняться и под руку ведя её из палаты. — Тебе будут платить, тут у одной нет молока.

— Представляешь, второй раз рожает и второй раз ребёнок умирает! — сказала одна из утешительниц Юле, когда несчастную увели.

— Ей бы кесарево! Наверняка что-то неправильно у неё. Я знаю, не может женщина разродиться или какая-то патология, так делают кесарево!

В эту минуту ввезли в палату детей, и Юле поднесли её дочку.

Из тугой запелёнутости — спящее личико. Тёмные, её, Юлины, ресницы, короткий нос, чуть скошенный подбородок. «Родовая травма, выправится», — сказала медсестра.

Неумелой рукой Юля выпростала из рубашки грудь, стала в рот дочки совать сосок. И, лишь та коснулась соска, схватила его, причмокнула и — потянула из груди свою еду, Юля забыла о мёртвых детях и о несчастном Генри и об Аркадии. Эту девочку она создала в себе и — родила. И теперь эта девочка целиком зависит от неё. Юля должна выкормить, вырастить её, как выкормила и вырастила её, Юлю, мама. Беспомощность, доверчивость сосущей грудь девочки… и чувство ответственности раздули Юлю до размеров космических. Это ощущение себя стало вровень с муками родов — такое же новое и такое же созидающее: она — мать. И словно её мать тоже оказалась здесь. Склонилась над ней и дочкой. Три поколения, три века жизни…

Аркадий встретил её в холе роддома. Огромный букет из роз. И — глаза. Благодарные. Смотрят на неё. А потом буквально впиваются в девочку.

— Красавица! — деловито прокомментировала медсестра, поставила сумку с Юлиными вещами на пол, взяла из рук Аркадия цветы. — А ну, мамаша, дари папаше дочку.

И Юля положила дочку в протянутые руки Аркадия.

Аркадий пальцами сжал свёрток и стоял с вытянутыми руками, удивлённо и восхищённо глядя на свою дочь.

Девочка смотрела на него.

— Вылитая! — сказала привычно медсестра. — Копия отца! Дочка родителям глаза закроет.

Она стояла и ждала.

— Поедем домой? — вернула Юля Аркадия к реальности. — У тебя есть деньги?

— В правом кармане пальто, — прошептал он. — Спасибо вам, — сказал шёпотом медсестре, продолжая неотрывно смотреть на девочку.

— Да вы прижмите её к груди-то, она ваше тепло почует! — учила медсестра.

А Юля едва стояла на ногах. Ведь она почти всю неделю лежала, и сейчас слабость кружила голову.

Аркадий вёз их медленно — наверное, со скоростью три-пять километров в час. И всю дорогу молчал. Только дома, когда разделись и Юля снова положила в его руки дочку, едва выдохнул: «Спасибо!»

Он не отходил от Юли весь вечер. Заворожено смотрел, как они с мамой разворачивали девочку, подмывали, застёгивали памперс, как девочка схватила Юлин сосок, закрыла глаза и начала, громко причмокивая время от времени, сосать.

Никто ничего не говорил, словно совершалось какое-то высшее таинство. И, когда девочка уснула, Аркадий продолжал смотреть на неё, спящую.

— Юша, клади ребёнка в кровать и давай пообедаем, а то молока будет мало.

Они очнулись.

— Ты уж, пожалуйста, теперь ешь побольше, — беспокойно сказал Аркадий.

— Жаль, у Аси уроки, она так хотела быть здесь, когда вы приедете.

— Но у тебя тоже должны быть уроки.

Мама рассмеялась:

— Меня прогнали домой. И дети, и учителя. Праздник же у нас с вами сегодня!

— Праздник, — Юля заплакала.

Она так натерпелась боли. Эта боль так переплелась с праздником. Праздник родился из острой боли.

Аркадий поднял её на руки, прижал к себе и понёс в кухню.

— Сейчас, сейчас… станет легче… я понимаю…

Он крепко держал её на руках, прижав к себе, пока мама накрывала на стол. А потом осторожно посадил на стул.

— Юша, сейчас ты поешь… и сразу станет легче, ты потеряла очень много сил.

А когда они поели под мамин рассказ о том, какая Юля была маленькая, и Юля, по настоянию мамы, выпила три чашки чая с молоком, Аркадий снова сказал:

— Спасибо тебе за дочку. — Больше ни слова выцедить не смог.

Всю эту ночь он просидел над кроваткой дочери. И, стоило ей заплакать, как он растерянно шептал:

— Юленька, что с ней? Помоги скорее.

Хоронили Генри не в России. Его тело увезли в Америку, чтобы положить рядом с родителями. И начался длительный процесс поиска убийцы. Американцы потребовали допустить их к расследованию преступления.

Прибыл детектив с помощниками и прежде всего потребовал Договор с Генри. А он куда-то подевался. Вообще из конторы исчезли все документы, касающиеся Калужского завода, кроме того, что основала этот завод фирма АРКМИТИГО. Переводчик следователя стал названивать в нотариальную контору. Оказалось, контора сгорела три недели назад, ещё до смерти Генри, вместе со всеми договорами.

Следователь был обескуражен, заподозрил неладное. Проработав несколько дней в Калуге, допросив весь персонал, вернулся в Москву и сосредоточился на делах фирмы.

К Юле пришёл домой, когда она кормила девочку.

Ася тоже попала под допрос.

— Бывал ли здесь Генри? Сколько раз? Что говорил? Как вёл себя? Кто ещё был в это время в доме? — голос переводчика-американца был враждебен.

Фоном к чмоканью новорождённой — расстроенный голос Аси и жёсткий, пристрастный — переводчика.

Юля дождалась, пока дочка уснёт, осторожно положила её в кровать и вышла к американцам.

— Я любила его, я учила его язык, чтобы говорить с ним на его языке, — сказала Юля по-английски, старательно произнося фразы, с той интонацией, с которой произносил их Игорь.

Сказать про Митяя, потного, красного, колыхающегося, или не сказать?

Генри и Митяй. Кому жить? Неточно поставлен вопрос. Одному уже не жить. Она может сделать так, что и Митяй не будет жить. А с ним и Ира, и их сын, потому что Ира, с зарплатой секретарши, и её сын не выживут, если Митяя не будет.

— У вас был роман с Генри? — спрашивает следователь.

— Нет, потому что у меня есть муж, которого я люблю. Но, если бы я не встретила мужа, я выбрала бы только Генри. Он — особый человек.

Зачем она говорит о своих чувствах к Генри? Её слова станут достоянием, добычей прессы, ибо процесс наверняка будет передаваться по всем каналам телевидения. Какая ерунда! Какое телевидение! Это в Америке, Генри говорил, каждое убийство становится достоянием гласности.

— Что же в нём особенного? — спросил следователь, чуть улыбаясь.

— Как ребёнок. Он любил людей больше себя… — Английские слова о том, какой человек Генри, послушно, под голосом Игоря и плёнок, которые он ей давал, подскакивают друг к другу сами, свободным потоком, собираются во фразы, во фразеологические сочетания — она знает их великое множество. Спасибо Игорю, она может объясняться по-английски. С Генри поговорить на его родном языке не успела — говорит в память о нём. Это ему её свечка за упокой.

— А ваш муж знал, как вы относились к Генри?

— Конечно. Он тоже любил его и уважал. Он считал Генри братом, восхищался им. Защищал его интересы. Жалел его — зачем тот отдаёт всё, что имеет, России. Мы с мужем не можем понять, кому понадобилось…

— У вас есть подозрения? Были у Генри враги? Что с вами? Почему вы так побледнели? Вы что-нибудь знаете?

— Нет! — воскликнула и уже тихо повторила: — Нет. Откуда я могу знать?! Мы с Аркадием любили его и не можем осознать его смерти. Для нас это большое горе.

— Я вижу, как вы волнуетесь. Отдохните от моих прямых вопросов. Расскажите, пожалуйста, о людях, с которыми вы работаете под одной крышей. Начнём с Шороховой Ирины. Какие у вас с ней отношения и какие у неё отношения с партнёрами? Она должна знать ситуацию.

— Отношения у нас с Ирой очень хорошие. — Юля говорит медленно, с трудом складывая простые слова. Подбирается следователь к Митяю. Одно её слово — в каком виде он появился в их офисе, и участь Митяя будет решена. Одно её слово. Но это одно слово делает сиротой его не родившегося пока сына. И Ириного сына. Одно её слово разрушает жизнь Иры. А Генри она всё равно не вернёт. — Мы с ней обедаем вместе. Ира вкусно готовит.

— О чём вы разговариваете? О погоде? — следователь улыбнулся.

Юля понимает почти каждое его слово. Роль переводчика — продублировать уже услышанное. Ещё в школе англичанка говорила ей: её будущее — иностранные языки.

— Почему о погоде? Чего о ней говорить? О тряпках говорим! — Юля вспомнила Ирин рассказ о модной юбке сезона. — О школе, о профессиях, кто кем хотел бы стать.

— И кем хотела бы стать Шорохова?

— У неё способности к дизайну, не раз она говорила, что хотела бы получить специальное образование. Но ведь нужно платить, а у её родителей нет работы, Ира кормит и их.

— На зарплату секретарши?

— Она получает ровно столько же, сколько и я.

— Но ваш муж — президент фирмы!

— Все три компаньона получают одинаково, — перевела Юля разговор с опасной темы.

Митяй кормит Иру с той минуты, как узнал о ребёнке. «Ты должна его баловать, пихай в него всё, что он потребует. Ни в чём не будет отказу». Митяй завалил Иру фруктами и самыми изысканными деликатесами.

— Каковы отношения с мужчинами вашей фирмы?

— У меня или у Иры?

— И у вас, и у Иры.

— Хорошие. Мы все в хороших отношениях.

— Что вы можете сказать конкретно о партнёрах мужа?

Подбирается. Одно её слово… Нет! Не зря он затеял разговор об Ире. Ира полюбила держать руки на животе. Болтает о чём-то и говорит, что сын тоже — болтает. Может, следователь заметил? И Митяй давно как на ладони — следит за каждым Ириным движением, не даёт поднять тяжёлое, не велит уставать, суёт ей в рот фрукты. Приказывает: «Ты должна много спать».

— Хорошие ребята, — говорит Юля.

— Что вы заладили: хорошие и хорошие. Конкретно. Расскажите об обоих. Начните с Игоря.

Почему начать надо с Игоря? Чтобы усыпить её бдительность? Чтобы оставить Митяя на закуску?

Довольно скупо, тщательно подбирая слова, Юля говорит об Институте международных отношений, о том, что Игорь учил её английскому языку и работе на компьютере, о том, что он их финансовый директор, о том, как он скуп на слова и как много работает — часто сидит допоздна, когда все уже разошлись. Но ни о том, как он спас Аркадия, ни о его любви к Лене, ни о его странностях (очень любит власть) ни слова не говорит.

— У него есть женщина? — словно слышит её мысли следователь.

— Откуда же мне знать? Из таких людей, как он, подобной информации не вытащишь!

— Где он был в день убийства Генри?

Юля удивлённо смотрит на следователя:

— Понятия не имею. Я, как услышала, начала рожать, ничего не знаю. Выпала из жизни.

— По вашему мнению, он может убить человека?

— Кто, Игорь?! Нет, конечно!

А сама видит в кармане Игоря пистолет, который уже однажды стрелял — правда, защищая Аркадия.

— Сами подумайте, зачем ему убивать Генри? Ему одному, а он не женат, месячной зарплаты и прибыли — больше, чем нужно.

— Ясно. Расскажите о другом партнёре. Он — Дмитрий, но вы все зовёте его, кажется, Митяй, да?

— Да. — Юля глотает горькую слюну. Скорее начинай болтать, скорее, а то возникнет подозрение.

— Почему вы так волнуетесь? У вас есть какие-то соображения?

Генри не вернуть. Генри не оживить…

— Я его совсем не знаю. С Игорем поначалу, когда он вводил меня в курс дела, я проводила много времени и работаю под его руководством сейчас, так как он финансовый директор фирмы, а с Митяем, то есть, простите, с Дмитрием у нас нет ничего общего, только еда иногда. Мы-то с Ирой едим намного раньше мужчин.

— Но ведь именно Митяй, как вы его называете, пригласил вашего мужа в Москву.

Откуда он это знает? Кто сказал ему об этом?

Юля пожимает плечами:

— Я ведь появилась лишь в начале августа.

— Не может быть, чтобы муж не делился с вами.

Изо всех сил Юля старается изобразить на физиономии наивность и глупость:

— А зачем он будет мне это рассказывать? Я и не интересовалась никогда.

— Но вы Митяя не любите, да? Почему вы так волнуетесь?

— Да потому, что он пристаёт ко мне! Он постоянно говорит, что я должна быть его женой. Потому что он — пошлый, у него отношение к женщине… — Юля с ходу замолчала. А какое у него отношение к женщине? Он лелеет Ирин живот, он не знает, чем одарить Иру, машину ей купил. Пусть подержанная, но ведь ездит! Как ещё нужно относиться к женщине?

— Я вас понимаю… вам неприятно говорить о нём. Но всё-таки есть что-то такое, чего вы не договариваете. Что?

— Я не знаю ничего другого. Я бухгалтер и женщина. Что я могу знать другое? Мне он неприятен как мужчина…

— И неприятен как человек… верно?

— Это связано.

— Хорошо. Какие отношения у него были с Генри?

— Я видела их за одним столом в ресторане. Митяй произнёс тост за сотрудничество, за дружбу Америки и России. Иногда мы все вместе едим в конторе, — повторила она. — И тот, и другой приходили к нам в день рождения мужа. Да, мы ещё ходили к Митяю на день рождения. — Она пожала плечами. — Вот вроде и всё.

— А часто Генри приходил в офис?

— Вы были в нашем офисе и видели, что моя бухгалтерия — на отшибе. Дверь — плотная, слышен только гул голосов. У меня столько дел… я редко выхожу: поесть и в туалет. А часто они вообще собираются в кабинете Игоря и Митяя, это, как вы знаете, по другую сторону кабинета Аркадия. Тогда мне и вовсе ничего не слышно. Знаю только то, что происходит у меня в комнате, а ко мне Генри вместе с Митяем не приходят, только поодиночке.

— А Генри тоже заходил к вам?

Юля кивнула. Она смертельно устала от допроса. Потная, красная физиономия Митяя, сбитое дыхание — здесь, сейчас пыхтит Митяй, обдавая её запахами бензина и пота.

— Часто заходил к вам Генри?

— Сначала часто, пока не узнал, что я замужем.

Следователь улыбнулся.

— Ясно. А о чём вы говорили с Генри?

— О цветах.

— О каких цветах?

— О цветах, которые сажают перед своими домами в Америке. У Генри в саду много цветов.

— При чём тут цветы?

— Генри очень любил цветы. Я из села, а у нас почти ни у кого нет цветов, потому что нам не до цветов, каждая крупица земли — по назначению: чтобы семье хватило еды до осени. Мы выращиваем клубнику, малину, смородину, яблоки, груши, овощи… А в Америке сажают только цветы. Генри говорил мне: «Зачем нам растить яблони, когда на каждом углу продаются яблоки? Фрукты и всё остальное выращиваются на фермах».

— Понятно. О чём ещё вы говорили?

— О русской литературе… о Платоне Каратаеве, о Чехове… о его учительнице и моём учителе литературы. О его любви к России. Он рассказывал о том, как в детстве на кинофестивале увидел наш фильм и сразу захотел поехать в Россию. Он говорил: чувствует в себе русскую кровь.

— А у него в самом деле есть русская кровь?

— Не знаю, я не спросила.

— О чём ещё он рассказывал вам?

— Говорил, что у себя в Америке помогал бездомным, создал для них убежище, «шелтер», кажется. Я спросила, откуда у него столько денег? Он сказал: дед был крупным бизнесменом, очень любил его и завещал ему своё состояние. Да и от родителей, по-видимому, что-то осталось. Какую-то большую сумму Генри потратил на учёбу — закончил экономическое отделение университета, потом учился на инженера. Много денег, как я уже сказала, ушло на бездомных и тех, кого обижают. И решил помочь России.

Сейчас эхо голоса Генри громче того, тихого, когда Генри рассказывал ей о себе.

— Не плачьте, пожалуйста. У вас перегорит молоко.

— Все американцы такие, как Генри и вы? — сквозь слёзы улыбнулась Юля.

Следователь пожал плечами.

— Часто за вежливой фразой ничего не стоит, — сказал он.

— И у вас?

— И у меня. Просто я не люблю, когда при мне плачут.

Дочка спала, когда Юля склонилась к ней. Она смешно выпячивала губы во сне и чмокала. Ей снилось, что она сосёт.

Медсестра соврала. Ни на кого не похожа дочка, только волосы — светлые, как у Аркадия. Она родилась с волосами. Овал лица — шире, чем у неё и Аркадия, глаза — большие, но не голубые и не карие, они чуть зеленоватые, как у русалки из детской книжки.

А ведь выдала Митяя. Следователь понял, что она недоговаривает. Подозрение гирей висит на Митяе и тянет его в яму.

Зазвонил телефон:

— Юля, нам надо поговорить. Можно, я забегу к тебе?

Ира пришла через десять минут. Первые слова не «Покажи мне дочку», первые слова — «Юля, спаси!»

— Что ты так смотришь на меня? Когда к тебе обещал прийти следователь…

— Он только что ушёл.

Ира садится на диван, и её начинает трепать, как при сильной лихорадке или от случайного прикосновения с током высокого напряжения.

— Я не сказала, — спешит успокоить её Юля. — Я не сказала, в каком виде он явился в офис, не сказала, что подозреваю его…

— Ты подозреваешь его? — едва слышно спросила Ира. — Ты в самом деле подозреваешь его?

— А к чему тогда относится твоё «спаси»?

Ира никогда не была ребёнком, она всегда была такая — крепко сбитая, хотя и неполная, но какая-то тугая, упругая, с волосами из колечек, ярко красными, налитыми щеками и губами. Так и родилась — в модной одежде. И сразу, с самого начала, она была беременна — носила в себе сына Митяя. Пространство вокруг неё благоухает дорогими духами, чистотой отдраенного тела. У Иры пляшет голубая жилка на виске. Юля знает, что вся Ирина жизнь висит сейчас на паутине, в которую та неожиданно угодила: её жизнь, её родителей, их с Митяем сына, Митяя.

— Я не сказала ничего, компрометирующего Митяя. Да он меня и не спрашивал, в каком виде явился Митяй в офис. Митяй был в офисе, когда я узнала о смерти Генри и когда начала рожать, и всё.

— Спасибо, Юля, — Ира встала. — Срочно должна бежать на работу, я попросила Игоря подежурить у телефона. — Её всё ещё треплет лихорадка. — Спасибо, Юля.

— Выпей чаю. Тебе надо успокоиться. Ты сама себя выдаёшь. Ты должна быть олимпийски спокойной, чтобы не вызвать подозрений.

— Я не могу.

— Можешь. Меня спрашивали о твоих отношениях с Митяем и Игорем, я не сказала, что ты ждёшь ребёнка от Митяя, что ты почти жена.

— Правда, не сказала?

Юля кивнула.

— Как ты думаешь, а Игорь и Аркадий скажут?

— Думаю, нет. Зачем? Им нужно отвести подозрения от Митяя, иначе будет плохо всем.

— Это я понимаю. Спасибо, Юля. Как хорошо, что я зашла к тебе. — Ира порывисто обняла Юлю, быстро отстранилась. — Почему тебя так трясёт? Тебе плохо? — Ира принялась гладить Юлину спину. — Прости, что я вначале была дурой, ну когда ты пришла к нам.

И вдруг Юля закричала:

— А Генри, Ира? Ты вернёшь мне Генри? Я любила его. Он нам с Аркашей друг. Он такой особенный! — Юля выкрикивала слова Генри о любви к русским. — Ты понимаешь, он приехал помочь нам, а мы его убили. С этим можно жить? — На глазах слетали краски с Ириного лица. Опадала её фигура и скоро упругость исчезла. Сейчас Ира растает под Юлиным криком, распадётся одёжками и бижутерией. — И я покрываю убийцу. Хотя я уверена: если убийца не понесёт наказания, он может совершить новое убийство. Покрываю убийцу, — повторила она жёстко, — из-за тебя. А ты меня благодаришь за то, что я предаю Генри, что я не хочу отомстить за него, в память о нём. — Она замолчала так же внезапно, как начала кричать. В дверях стояла Ася с прижатыми к груди руками. Вид её молил: «Тише, дочку разбудишь, испугаешь! Молоко пропадёт!»

Юля подошла к Ире, и теперь она обняла распадающуюся, тающую плоть и не выпускала Иру, пока та снова не запульсировала кровью.

— Для тебя, Ира, только для тебя. Для тебя и твоего сына, — шептала она в Ирино ухо. — Для тебя.

Ася исчезла за дверью.

Ира не смогла выдавить из себя «спасибо», она лишь, как ребёнок — к матери, прижималась к Юле, вжималась в неё выдающимся вперёд животом, цеплялась руками.

А потом они с Асей пили чай. Ася подливала и подливала Юле:

— Чем больше будешь пить, тем больше будет молока.

Асин день в дождь и в бурю — солнечный. Ася всегда улыбается. Ася рассказывает об учениках, об их вопросах и сочинениях, о своих мальчишках — необходимо их загружать по горло, чтобы не было времени на глупости.

Ася не говорит об убийстве Генри. Она делится своим материнским опытом.

— Что главное в самом начале? Обеспечить ребёнку и себе спокойные ночи. Ни в коем случае нельзя ночью кормить и брать на руки. Очень важно с ребёнком много разговаривать. Рассказывайте, о чём хотите, стихи читайте, музыку включайте. Внутренняя память сохранит на всю жизнь. Со дня рождения начинается формирование личности, главное — не упустить…

— Но она же проснётся от музыки!

— Нет. Ещё крепче будет спать. А музыка благодаря сну-проводнику навсегда войдёт в неё. Конечно, сказки и музыку нужно включать и тогда, когда не спит. Моим детям помогло. А ещё со дня рождения говорите дочке, что она самая красивая, самая умная, самая добрая. Она и вырастет уверенная в себе. А то часто люди получаются зажатые, комплексующие.

Ася не вещает, Ася не учит, Ася растит её дочку.

Голос её журчит чистой водой. И Юля спрашивает:

— Как мог Митяй убить Генри?

Ася ставит чашку на стол, долго смотрит на Юлю и спрашивает:

— А вы абсолютно уверены в том, что именно Митяй убил Генри?

— А разве это не очевидно?

Ася качает головой:

— Не очевидно. Вы видели, что именно он убил? Или кто-то видел, как он шёл следом за Генри? Ну, явился в контору встрёпанный. Но он мог просто испугаться человеческой смерти, он мог увидеть мёртвого и бежать прочь.

— Тогда кто убил Генри?

— Вот так и надо ставить вопрос. Кто убил Генри? Почему убил, ясно. Но кто?

— Почему?

— Чтобы удалить его из делёжки и не отдавать ему долг, чтобы фирме, и лично Митяю, досталось больше.

— Вы же сами говорите про Митяя! — Юля растерянно смотрит на Асю. — Аркадий не мог… — лепечет она и не задаёт вопроса: откуда Ася знает, что Генри внёс большую ссуду под завод…

— Об Аркадии речи нет. Но у Аркадия два партнёра, так?

— Не думаете ли вы, что мог Игорь…

— Я не думаю… — говорит Ася.

— А знаете, да?

Ася встаёт, наливает себе и Юле чаю.

— Игорь не может! — Но в этот момент Юля видит в его руке пистолет. Да, пистолет направлен на тех, кто хочет убить её Аркадия, но он есть в руке Игоря.

— Почему вы подозреваете Игоря, Ася? Игорь любит помогать.

— Я не подозреваю никого, я против обвинения без доказательств.

Звонят в дверь. Ася идёт открывать.

— Я пришёл познакомиться с девочкой, — голос Игоря.

Девочка спит. Она крепко спит. И улыбается во сне. Её жизнь, её улыбка зависят от Игоря, от Митяя.

Что за мысли лезут в голову?

— Игорь, хотите чаю? — спрашивает Ася.

— Я очень хочу чаю. Я хочу и чего-нибудь покрепче. Мне сегодня позвонила Лена, она согласна выйти за меня замуж. — Он пристально смотрит на Юлю. Его лицо кривится в одну сторону, и словно створка двери приоткрывается в чужой дом, Игорь улыбается. А кажется, сейчас заплачет.

— Ну, слава Богу! — не очень уверенно говорит Юля.

— Ты была у неё?

— Была. И я тебя поняла: такую стоит ждать.

— Но ведь не из-за твоих же слов, что я очень хороший, решила она выйти замуж. Не полюбила же она меня! — Скорее боль, чем радость, ёжит лицо Игоря в странную маску.

— Не полюбила, — соглашается Юля. Наверное, впервые она разглядывает Игоря. Лицо и фигура — разные планеты, никак не соединённые друг с другом. Лицо — учёного и мыслителя. Тело — шкаф, застёгнутый на все пуговицы пиджака. Игорь разъехался в ширину и в глубину, и вовсе не похоже, что у него такая же грудная клетка, как у остальных людей, кажется: в нём, в глуби, спрятан компьютер.

— Я буду бегать, брошу много есть, говорят, после шести не рекомендуется. Как ты думаешь, я стану посимпатичнее, если похудею? Тогда она полюбит меня?

Игорь на Асю не смотрит, а Ася смотрит на Игоря и подкладывает ему на тарелку бутерброд за бутербродом (с сыром, с ветчиной, с икрой). Игорь Асе не нравится. Нет, это не написано на её лице, она улыбается, но, чем больше Ася хлопочет вокруг Игоря, тем очевиднее: он ей не нравится.

Юля смотрит на Асю краем глаза, как учил её Аркадий держать всё время в своём поле зрения боковые зеркала и идущие слева и справа машины.

— Спасибо, — говорит Игорь Асе, наконец, почувствовав её внимание. — Почему ты не отвечаешь мне, Юля? Сможет она когда-нибудь полюбить меня?

— Кто скажет тебе об этом? — Юля пожимает плечами. — Чем больше я живу с мужем, тем больше люблю. Но это совсем другая любовь, чем вначале, это любовь знания, когда всё в человеке видишь, когда люди становятся родными. Только тогда полностью раскрываются все чувства. Ты — умный, ты — дипломатичный.

Так не ведёт себя человек, убивший своего хорошего знакомого: Игорь поглощён только Леной, ни в лице, ни в голосе, ни в словах не поймаешь улики, самой мелкой. Нет же, не мог он убить! Он любит, а если он способен любить… Это противоречит… Чему? Как он обучал её работать на компьютере! Как занимался с ними английским! Казалось, их занятия нужны лично ему! Нет, Игорь — неэгоистичный человек, он не может убить!

— При чём тут «дипломат», «умный», любят не за что-то, тем более не за качества, подаренные природой, а просто так, часто вопреки…

— Чай остынет… — говорит Ася.

— Спасибо. Я очень благодарен вам. — Игорь только теперь смотрит на Асю, и на его лице удивление. — Кто вы?

— Ася у нас — учительница. А ещё — йог. А ещё — поэт, довольно известный, — говорит Юля. — А ещё — мать двух мальчиков. И, хотя она на много лет старше меня, она — мой друг, да, Ася?

Ася кивает.

— А мы с вами раньше встречались? — Игорь почему-то передёргивает плечами, словно в плечи ему впились осы.

— Конечно. Мы с вами сидели за одним столом и праздновали день рождения Аркадия. Вы рассказывали о путешествии в Индию, а я хотела бы побывать в Индии.

Ася улыбается Игорю, но Юлю не обманешь, Асе Игорь не нравится — она старательно разделяет слова на слоги, словно Игорь не понимает по-русски, объясняет ему, как ребёнку. Что чувствует Ася?

— А вы можете почитать мне свои стихи? Хотя бы одно? — просит Игорь. В его голосе неожиданная натянутость, настороженность.

Паутину создаст паук,

из которой не вырваться мне…

Раздаётся резкий звонок. Он перетряхивает всех троих внезапностью, Ася обрывает стихи, берёт трубку. Тут же передаёт Юле.

— Вас!

— Юлёк, — почему-то тихо говорит Митяй, — мне хотелось бы зайти к тебе в гости.

Юля смотрит на Игоря:

— Прямо сейчас?

— Через полчаса.

Их только двое — Митяй, Игорь. Кто-то из них убил Генри, а она кормит, слушает их, сидит с ними за одним столом.

Ася берёт из её руки трубку, кладёт на рычаг.

— Пожалуйста, дочитайте.

— В следующий раз, пожалуйста, — эхом откликается Ася. — Мне нужно бежать. Значит, договорились, я отпускаю вас на работу по средам и пятницам, мама — с трёх в остальные дни, так я поняла?

Юля машинально говорит «да», а потом поспешно добавляет:

— Спасибо, Ася, за помощь, за вкусный обед.

— Вы ещё его не пробовали, — улыбается Ася.

Теперь Игорь смотрит на Асю пристально, не сводя глаз, а Ася на него не смотрит.

Не уходи, Ася, — просит её Юля. — Услышь, Ася, не уходи, я не хочу остаться наедине ни с Игорем, ни с Митяем.

И, словно Ася слышит её, говорит:

— Скоро придёт мама.

— Да! — вспоминает Юля. — Скоро придёт мама.

Один из них убил, другой невиновен. Обидеть подозрением невиновного никак нельзя…

«У него алиби, — сказал Юле следователь про Игоря. — Он был на переговорах в Москве. Поставщик, солидный бизнесмен, подтвердил».

Но «поставщика» можно было купить.

Митяй тоже оказался в Москве.

Налилась молоком грудь. Прилив такой сильный, что закружилась голова. И, словно узнала об этом девочка, — заплакала.

— Ты извинишь меня? Мне нужно к дочке.

— Можно, я с тобой? Я обожаю маленьких детей. Ты же знаешь, у меня сын, Я сам пелёнки менял ему, подмывал его, купал, кормил. — Юля не говорит «да», но Игорь идёт за ней.

Улик нет. Следователь не знает. Разве не улика — то, что машина Игоря в этот день побывала в мойке, и даже шины её — чистые, а перед заводом площадка посыпана кирпичной пылью.

— Красавица! — Игорь склоняется над девочкой. И она замолкает. И улыбается Игорю. Её девочка любит «шкафы»? — Ни на тебя, ни на Аркашу не похожа. Наш сын тоже до десяти лет был ни в кого.

— А потом?

— А потом стал вылитый мама.

Юля вынимает девочку, меняет ей памперс, говорит:

— Я должна покормить.

— Вот и хорошо. Пожалуйста, не обращай на меня внимания. Я обожаю маленьких детей, — повторяет он.

Митяй тоже любит маленьких детей.

Вопрос «кто убил?» не просто поиск виноватого, это её будущее. Она не хочет, чтобы эстафета убийства пошла дальше. Ганна всё время рядом. Один раз видела её Юля, а Ганна живёт в ней живым органом. Её словом «проклинаю» обожжены внутренности. Убийство Генри — начало. На очереди — Аркадий.

Нет же! Это невозможно. Без Аркадия жизни не будет. И девочка, и она… тоже погибнут.

Ненависть, как и любовь, — живое существо. Они толкаются в ней: любовь, нежность к девочке, к Аркадию и — усеянная торчащими иглами ненависть — к Митяю, к Игорю.

— Пожалуйста, уйди… — выбрасывается ненависть наружу.

— Разве я мешаю тебе? Я же не дышу!

А если Игорь не виноват? Как же можно ненавидеть его в этом случае? Почему Асе не нравится Игорь? У Аси — интуиция.

Юля поит дочь ненавистью.

— Хорошо, если я тебя раздражаю, я уйду.

А если Игорь не убивал Генри?!

— Сиди, — покорно говорит Юля и повторяет: — Сиди.

Девочка чмокает. Временами замирает, и в тишине слышно её лёгкое дыхание.

Нельзя допускать в себе ненависть, когда кормишь своего ребёнка. Вообще нельзя ненавидеть кого-то. Это разрушает прежде всего самого человека. Нельзя думать о том, кто убил… свихнёшься. А если ни Игорь, ни Митяй не убивали?

Но у Генри в России только Калужский завод, никаких других проектов нет.

Откуда это известно? Вполне возможно, он мог начать какое-то другое производство и с какой-то другой фирмой, И выложить такие же большие деньги на первый взнос — за ту фирму.

— Доченька, прости, я задержалась на педсовете. — Мама входит лёгкой походкой, кивает Игорю, будто Игорь — привычное явление в детской комнате.

А комната эта на самом деле мамина. Когда ребёнок родился, мама предложила поселить девочку у неё в комнате. «Вы сможете приходить в любое время дня и ночи. Но ведь мы решили ночью не брать её на руки, правда? Так, почему бы ей не спать у меня? Если что серьёзное, позову. А если всё в порядке, так чего вам напрягаться? Вы же работаете?!» «Но ведь вы тоже работаете!» — сказал Аркадий. «Разве я работаю? Я наслаждаюсь и развлекаюсь. Никакого напряжения! Это же дети!»

За вечерним ужином мама часто рассказывает им о своих учениках.

Молодая поросль — Асина и мамина — поселилась в их доме. Скитания Паши, ушедшего от матери, касаются теперь её, Юли. Паша живёт то у отца, то у бабушки, то передрёмывает на вокзале или в приёмном покое какой-нибудь больницы, среди взволнованных родственников, привезших своего больного. Уроки делает на холодных и дождливых лавках города, на скамьях станций метро, но только не в доме своей матери — никакая сила не может заставить его вернуться к ней. Скандал, учинённый Асей Паше — почему он сбежал и от отца, увенчался успехом: Паша вернулся к отцу и вполне поладил с мачехой, освободив её от магазинов и рынков. Мать подала в суд на отца — отнял сына, но суд проиграла: выступления Аси, мачехи, отца и самого Паши решили дело довольно легко.

И мама рассказывает о своих учениках: кто сегодня чем интересуется, кто что хочет защищать, когда вырастет. Один решил посвятить жизнь спасению морей, другой — птиц, а одна девочка говорит, что самое лучшее животное — мышка, потому что она смелая и выживает в любых условиях. В лицах пересказывает мама споры на уроках и на занятиях биологического кружка.

Девочки, мальчики толпятся перед Юлей, словно это её ученики, а не Асины и мамины.

Сегодня мама совсем не мама. Она кружит по комнате и светится. Что-то она ищет, а может, просто огладывает свой мирок, с книгами, цветами в горшках и детскими вещами. Юля снимает с соска лёгкую каплю, не доеденную её дочерью, застёгивает лифчик, осторожно кладёт дочь в кровать и спрашивает:

— Ты, мама, выиграла по лотерейному билету?

Она не сразу понимает вопрос, а когда понимает, говорит:

— Кажется, да.

Присутствие мамы в её жизни стало необходимостью.

Мама отпускает её на работу ровно в три. Сама и выкупает ребёнка, и накормит из бутылочки, и спать уложит.

Юле сказала в первую же субботу:

— Твоя обязанность в выходные дни — покормить дочку. Накормила и — гуляй, ты свободна. Твоё дело — молодое, у тебя — муж, а я теперь, слава богу, при деле. Тем более, я виновата перед тобой. Тебя растила между огородом, садом и животными, так отслужу тебе сейчас — выращу твою дочку со стихами, сказками и музыкой! Ты получай удовольствие, ты радуйся мужу. Сколько твоё счастье продлится, неизвестно, а такой муж, как твой, — большая редкость!

И в будние дни, когда приходила Ася и Юля работала днём, мама буквально выпихивала их с Аркадием из дома: «Идите, идите, детки, куда-нибудь, в театр или попрыгайте-попляшите… погуляйте, пока я тут порадуюсь жизни». Они уже посмотрели «Двое на качелях» и «Три сестры»…

Однажды Юля забежала домой в середине своего рабочего дня — за шерстяной кофтой. И услышала: мама играет на пианино детскую песенку и во всё горло поёт. А Даша издаёт звуки вовсе не бессмысленные. Что, тоже поёт? В свои три недели?

Юля стояла в передней и слушала.

— Ну, а теперь, Дашенька, сыграю тебе Чайковского. Из детского альбома — «Зимнее утро». Представь себе голубое небо, солнце, и по снегу скачет зайчик. А теперь — «Болезнь куклы». Как зовут твою куклу? Ну, ладно, она у нас с тобой пока без имени. Ты сама придумаешь.

Мама — хранительница их очага. Живёт для них.

Юля взяла кофту и на цыпочках вышла из дома.

Сегодня мама не видит никого, ничего вокруг, кружит по комнате, как в танце. И дашь ей сегодня не её сорок с хвостом, а никак не больше двадцати.

— Ма, ты красавица! — разглядывает её Юля.

— Подтверждаю. — Игорь тоже следит за кружением матери.

— Идём, мама, есть. Аркаша обещал прийти к обеду и, как видишь, пока не пришёл. А я голодная.

— Я, наверное, пойду, — понимает наконец Игорь, что он не к месту. Его к обеду не пригласили. — Хорошая у тебя дочка, спокойная. Другие дети орут не переставая. Спасибо за разговор.

Юля пожимает плечами:

— Я рада, что Лена согласилась выйти за тебя замуж, и, надеюсь, вы будете счастливы.

Раньше она сказала бы: «Она полюбит тебя». Это логичная фраза из их прежних разговоров, но между нею и Игорем — Генри, и никак она не может отодвинуть Генри, перестать слышать его голос.

Игорь раскланивается с мамой, идёт к двери, но, не дойдя до неё, поворачивается к Юле и говорит:

— Ты изменилась ко мне. Почему? Я сделал что-то не так?

По фразе — Игорь не убивал Генри, фраза исключает возможность какой-либо подлости с его стороны, но почему взгляд Игоря, как взгляд Митяя, бежит от неё? Он должен быть сейчас безоблачным — Лена согласилась выйти за Игоря замуж!

Да выдумала она всё, нормальный взгляд — зрачок в зрачок.

Дочка спит, а мама кружит теперь по кухне.

Уже дымит из тарелок суп, уже подогрет хлеб и шкварчит второе, а мама всё танцует свой странный танец.

— Скажи же, что с тобой случилось?

Словно всё это время мама ждала её вопроса — она замирает перед Юлей.

— Я влюбилась, Юша. И мне сегодня сделали предложение.

Если бы не сидела, упала бы.

Предложение?! Мама собирается замуж?

Борщ стынет. Мама наконец садится.

— Развод я получу быстро. Дети — взрослые. Но вот «замуж». Ты, наверное, против?

— Я? Против? Почему? Я сплю и вижу, чтобы ты была счастлива, — обретает дар речи Юля. — Кто он?

— Он — историк. Одно «но», он на десять лет моложе меня. Говорит, ждал меня всю жизнь. Говорит, не может больше ждать. Говорит, ему нужны дом и ребёнок, а я делала аборты, да ещё операция на сердце… и неизвестно, смогу ли родить ему. И ты — против? — повторяет мама.

Теперь Юля кружит по комнате. И смеётся. И без остановки говорит:

— Я — против? Нет, я не против, мама. И, несмотря на операцию, ты сможешь выносить ребёнка! А рожать необязательно. Тебе сделают кесарево. И напрягаться не будешь. Это же просто чудо, мама! Не всё равно, с одним ребёнком сидеть или с двумя. По очереди. Давай, мама, скорее выходи замуж! — Юля чуть не прыгает по-детски.

Они едят остывший борщ и обсуждают, как будут растить вместе обоих детей, и мама превратится в девчонку-подружку, проживёт новую жизнь, лучше прежней, она будет делать любимую работу, и рядом будет человек, понимающий её.

— Давай, мама, скорее разводись. Поезжай и разводись.

Звенит звонок.

— Кто это может быть? — удивляется Юля. — Ася была, Игорь был, Ира была. О, Боже, это Митяй! Зачем нам с тобой, мама, Митяй? — Но всё-таки идёт открывать.

— Я не вовремя? — спрашивает Митяй, но ответа не ждёт. — Ты думаешь, я тогда приехал такой…

— Какой «такой»? — спрашивает Юля, пытаясь ухватить его взгляд. Она ведёт Митяя в гостиную и плотно закрывает за собой дверь.

— Ты не одна? — спрашивает Митяй и чуть не кричит: — Ну, такой: потный, взъерошенный. Это меня Римка поимела, выловила, устроила спектакль посреди улицы: встала на колени, обхватила за ноги и давай молить. Театр. Уж лучше бы орала и дралась. С меня семь потов сошло.

Нет! — сказало Юле сердце. — Не было Риммы, и не было театра. Это он вешает мне на уши лапшу, чтобы я следователю не сказала, какой он был. Ира доложила ему, что Римма приходила и что я подозреваю его.

Юля садится на диван и смотрит на Митяя, а взгляд Митяя скользит мимо неё. Что он там увидел? — удивляется Юля. — Картинка с морем. Он сто раз тут был и изучил её. А больше на этом отрезке стены нет ничего.

— Римка не даёт развода, говорит, родит сразу, как вернусь к ней, говорит, вынула спираль. А зачем мне теперь, когда у меня уже растёт сын? Есть такое явление, как ультразвук. Я сводил Иру к лучшему специалисту. Научный факт. Подтверждено: сын. Мой родной сын. Так зачем мне что-то ещё, Юлёк?

Привычное «Юлёк» прозвучало фальшиво. Не было никакой Риммы.

А если Римма была? И вполне могла дождаться Митяя. Но никогда ни из-за какого Римминого спектакля Митяй не пришёл бы в такое состояние! И театральная сцена с Риммой могла занять не больше минуты. Митяй мог отговориться, что обязательно позвонит ей, забежит, и поспешил в контору, чтобы его увидели в это время. Он должен был успеть сделать себе алиби, как говорит следователь. И алиби — факт нахождения его именно в конторе. И, в общем, в самом деле — алиби есть. Если она не скажет, какой он ворвался в контору. Кроме неё и Иры, его никто и не видел. Ира не скажет. А она, по мнению Митяя, может.

Вот ответ: убил Генри Митяй. Конечно, Митяй. И явился закрепить алиби. Если бы он не убил, чего ему беспокоиться, чего мести хвостом?

— Ты не веришь мне? — спросил Митяй. Его голос натянут тетивой, тетива может лопнуть.

Юля пожимает плечами. Но никак не может справиться с дрожью. Всё время звучит голос Ганны: «проклинаю». Что-то наступает на них с Аркадием.

— Римка просит спасти её, это всё Римка… — торопится оправдаться Митяй.

Звонит телефон. Юля берёт трубку.

— Юленька, не обижайся, я к обеду не поспеваю, мне нужно срочно ехать на завод вместе со следователем, объявился очевидец.

— Чего?

— Убийства.

— Ты уверен?! Тебе сказали, кто?

— Ничего не сказали. Прости меня, родная. Поцелуй малышку и ищи имя, завтра мы наконец зарегистрируем её. Сколько можно тянуть.

Юля кладёт трубку на рычаг.

— Пожалуйста, Митяй, мне нужно кормить дочку… — врёт Юля.

Через несколько часов станет ясно, кто убил Генри. Через несколько часов подозрения сами собой превратятся в факт.

Чего хочет она? Чтобы убийцей оказался Игорь? Или Митяй?

— Ты не веришь мне? — дрожит голос Митяя.

И то, что Митяй стащил себе её дрожь, и то, что он не даётся взглядом, и то, что он пришёл к ней со своими слюнями… — что-то означает. Что?

— Пожалуйста, Митяй, давай поговорим в другой раз.

Интересно, Ире он рассказал всю правду о себе или перед ней развернул павлиний хвост, и она верит в его исключительную порядочность?

— Сама подумай, зачем мне убивать Генри? — прямым текстом говорит Митяй. — Мне он очень нравился, он такой доверчивый и так хотел помочь…

— Замолчи! — кричит Юля. Ещё минута, и она замолотит по его груди и лицу кулаками.

Но Митяй задом ретируется из комнаты. И то, что он не выдаёт своей привычной пошлости «А ведь ты, Юлёк, того, была влюблена в нашего Генри», тоже подтверждает: убил ведь, убил! Не до пошлости ему, не до шуток, прибежал создать алиби.

— Мама! — зовёт Юля, когда хлопает дверь квартиры. — Мама! — Она забывает о том, что может испугать, разбудить дочку, она кричит истошно «Мама!» и утыкается в мамину горячую грудь и её заражает своей вибрацией.

— Ну, успокойся, родная. — В себя мама втягивает её подозрения, обвинения, сожаления, ужас… — нет Генри, а он нужен, а он необходим ей, только она не успела сказать ему об этом.

— Мы больше не пустим его. Он скользкий человек. Он плохой человек. Он разрушитель. Успокойся, родная. Он больше не появится. Ты думаешь, он убил Генри. Ты решила так, и ты не можешь видеть его. Но ты подожди… это очень опасно — обвинить… не надо так…

— Что «не надо так», мама? Он убил, мама! Он убил! — И она рассказывает о появлении Митяя в конторе, и о сегодняшнем разговоре, и об Ире с сыном Митяя внутри. Она освобождается от тайны, которая давила, как камни.

— Успокойся, пожалуйста, а то может пропасть молоко. Очень ответственно — обвинить, Юша. Ты сама говорила, была Римма…

— За двадцать минут до этого. И не могла она торчать столько времени. И не мог он из-за неё прийти в такое состояние.

— По твоим рассказам, могла торчать, Юша. Ты не видела, что убил он. Может быть любое совпадение. Осторожно, Юша!

— Мама, какая ты чистая! Как Генри, как Ася. Тебе и в голову не приходит, что можно убить человека, причём заранее продумать, как ловчее сделать это. Но ведь Генри убили, мама! Да, я не могу обвинить Дмитрия, но я чувствую, мама, это он, и вопрос — в том: сказать следователю о моих подозрениях или не сказать?

Звонит звонок, долгий, междугородний.

Они обе вздрагивают, и Юля берёт трубку.

— Здравствуй!

— Аркадия нет дома, — говорит она звенящему незнакомому голосу.

— Мне тебя! Как ты? Как мама?

— Бажен?! — кричит Юля в трубку. — Бажен, это ты?! Как я по тебе скучаю! Как же я хочу тебя видеть!

— Потому я и звоню, что сильно соскучился о тебе и о маме. Здесь можно хорошо устроиться. Мне казалось, ты не очень доверяешь Игорю и Митяю. Мне казалось, тебе не очень нравится с ними работать, и ты хочешь увезти Аркашу подальше от них. Ты мне не говорила, но я так понял. Я прав? Ты что плачешь, Юш? Мне тоже они не нравятся. Они способны на подлость, я боюсь за вас обоих. Бросьте фирму, прошу! Начнём общий бизнес здесь. Только нужно выучить язык. Юш, мы будем все вместе! Понимаешь? Спасибо тебе за Марину. — И после паузы: — У нас будет ребёнок.

— На что вы живёте? — тихо спросила Юля. Она как-то сразу успокоилась. Вот и выход: они могут поехать к Бажену.

— Родители Марины продали в Москве дачу и квартиру. Дают нам возможность встать на ноги. Мы пока на вэлфере. Но мы с Мариной пойдём учиться. Я хочу стать юристом, я тут встретил одного парня, он как путеводитель — все знает, ведет за руку. Пожалуйста, бросайте всё как можно скорее и приезжайте, — повторяет он. — Я беспокоюсь о вас. Я не хочу без вас. Аркаша легко выучится на программиста. Россия обречена, хороших людей погубят… а здесь мы все устроимся нормально. Я позвоню через неделю. Поговори с мамой и с Аркашей. Марина тоже очень просит вас приехать, она тоже хочет быть вместе с вами. Пожалуйста. Я хочу, чтобы вы были всегда рядом. Я не могу без вас. Я позвоню через неделю. — И гудки.

— Мама, мы живём на вулкане, следующая минута непредсказуема! Я хочу в Америку к Бажену. Как можно скорее. Не знаю, почему, я боюсь, мама. Скажи мне, чего я боюсь?

— Там тоже есть убийства, Юша, — тревожно сказала мама. — Там тоже есть жестокость. Нигде нет рая, он — иллюзия. И не такая уж я наивная, какой получилась в твоих добрых рассуждениях.

Заплакала дочка, и они обе бросились к ней.

Юля взяла её на руки, прижала к себе.

— Как же тебя зовут? Скажи, — глядит Юля в её русалочьи глаза, осмысленные любопытством. — Знакомься, я твоя мама. Я тебя родила в муках. Но я готова снова претерпеть их ради тебя. Может быть, ты — Оля? Или Варя? Мама, какое имя ей больше подходит?

— Моя мама рассказала: когда они не знали, как меня назвать, отец вышел на улицу и у первой встречной спросил её имя.

— Ну, и что хорошего? Имя может не подходить к человеку. От имени многое зависит. Бывает счастливое имя, бывает несчастное.

— Твоё — счастливое?

— Пока да, но кто знает… Давай, мама, назовём её Даша.

— Спроси Аркадия.

— Аркадию сейчас не до нас. Аркадия треплют следователи, и русские, и американские. Наверняка его тоже подозревают, он же формальный глава фирмы. Мы хотели уйти из фирмы, как только отдадим Генри долг. Теперь Генри нет, а мы не можем бежать. Мы все подписали бумагу о невыезде. А сколько времени продлится следствие? Сейчас идёт американское. Потом будет русское. А я боюсь, мама!

Юля кладёт девочку в кровать. Девочка смотрит то на неё, то на маму, вскидывает руки, дрыгает ногами, издаёт какие-то странные звуки.

— Смотри, она радуется нам! Она понимает, что мы любим её. Смотри, мама, она улыбается!

Даша?! Даша — тёплое имя. Но — Дарья… как быть с именем «Дарья»? Большую часть жизни ей быть Дарьей.

— Мама, выходи скорее замуж, рожай ребёнка, и мы будем все вместе… мы, мама, не будем расставаться. И все вместе уедем к Бажену в Америку. Америка родила Генри. Ты не представляешь себе, какой это был человек.

— Полно, Юша, не думай о нём, его не воскресишь, у тебя дочка, думай о ней, она нуждается в тебе.

Мама пошла на кухню. Она никак не отреагировала на её слова — «все вместе уедем к Бажену».

Аркадий вернулся глубокой ночью.

Юля спала, но, как только он вошёл в комнату, проснулась.

— Нашли? — спросила.

Это слово, с мягкой шипящей, зазвучало надеждой, словно ещё можно успеть вернуть Генри.

— Он не видел убийцу, он видел бордовую машину.

— Митяй?!

— Стреляли из машины. Машина тут же развернулась и уехала. А Генри упал ничком, лицом в асфальт.

— Это Митяй.

— Всё было бы очень просто, если бы в этот день Митяй не отвозил машину мастеру.

— Что за мастер?

— Вот в этом и вопрос. Мастер наш общий. Он берёт недорого, поэтому мы все трое чиним машины у него. У него свой дворик, остались ещё такие — Валентин живёт на самой границе Москвы и ближнего пригорода, как ни странно, на Калужском шоссе, близко к окружной. — Аркадий помолчал. — Удобно для того, кто часто ездит в Калугу. — Удивлённо он смотрит на Юлю.

— Так что ты хотел сказать о Валентине? — спросила она.

Уже давно она сидела в постели. Куталась в одеяло.

— Кто же это мог быть? — растерянно спросил Аркадий.

— Доскажи, пожалуйста, о Валентине.

— Расплачиваемся мы сразу, после осмотра неполадок. Так как за починенными машинами приходят только свои, Валентин оставляет их прямо с ключами во дворе. Работает он в гараже — стук, скрежет, в общем, плавает в шумах, глухарь и глухарь, знать не знает, что там снаружи делается. Трудяга, работает с утра до ночи, иной раз и поесть забывает, не то что выглянуть в свой дворик. Он не видел, кто брал машину. С ним очень удобно иметь дело, ты пригнал ему свою чинить, а берёшь — одну из его и едешь по своим делам! Знает, вернём в целости, люди-то все — богатые! Да и его машины — обычные, на которые никто сегодня не позарится. И всё было бы ясно, если бы в тот день Митяй не чинил у Вальки машину, — повторил Аркадий, — и не уехал бы на Валькиной.

— Значит, не он был на бордовой?

— Не знаю, Юленька, и Валентин не знает. Свою машину Митяй взял лишь вечером, но рабочий завода видел именно машину Митяя — его номера. Кто приезжал на ней в Калугу, кто убил Генри? Может, сам Митяй забрал, сделал своё чёрное дело и вернул, чтобы отвести улики. А кто ещё? У Игоря алиби. Я тоже из Москвы не выезжал. Кому нужно было убивать Генри? — вопрос первый.

— Помнишь, именно Митяй брал документы Генри? — тихо спросила Юля.

— Что ты хочешь сказать? — Но тут же он воскликнул: — Переделать их?! Ты говорила об этом. Но что, что он мог переделать?!

— Он мог переписать документ так, что Генри не вносил денег. А раз не вносил, не нужно отдавать.

— Это смешно. — Аркадий заходил по комнате. — В нотариальной конторе хранится копия Договора.

— Разве ты не слышал, контора сгорела три недели назад.

— Как сгорела?

— Странно, ты ничего не знаешь?

— А откуда знаешь ты?

— Мне сказал следователь, который приходил меня допрашивать.

— И что он сказал?

— Он сказал: три недели назад сгорела нотариальная контора со всеми документами. И это очень странно.

— Почему же я ничего не знаю?

— Наверное, в эти три недели ты туда не заезжал и не пытался звонить. Как видишь, нотариальные конторы горят. А тебе отнюдь не все новости докладывают.

— Почему следователь, который проговорил со мной три часа, ничего мне не сказал?

— А где вы с ним встречались?

— В его гостинице.

— А почему не в конторе?

— Я не знаю.

— О чём вы говорили?

— Он просил меня рассказать подробно об отношениях с Генри, о заводе, о том, как сформировалась фирма и чем она занимается. Ну, я ему и доложил обо всём подробно.

— А на фирме он был?

— Я больше ничего не знаю.

— Странно, почему он не стал говорить с тобой в конторе.

— Наверное, потому, что хотел сначала услышать от меня все подробности. Он знает о французах, о том, что я был там, и, как я понял, меня он совсем не подозревает.

— Ещё бы! На тебя только поглядеть…

— Юленька, не волнуйся так. Допустим, ну, допустим, Митяй переписал бы тогда документ… А как в глаза Генри смотреть? Нас же трое! Есть ещё Игорь… Нет, это невозможно! Не дурак же он. Какое странное совпадение!

— Лучше бы он тогда переписал документы. Генри был бы жив!

Аркадий удивлённо смотрит на Юлю.

— Что ты хочешь сказать?

— Не знаю. Рассуждаю вслух. Пусть без своих денег, но был бы жив! — Она помолчала. И продолжала вспоминать: — Ещё следователь сказал, что в вашей конторе пропали все документы, связанные с Генри и с Калужским заводом. Остался только один: завод поставлен и введён в строй АРКМИТИГО.

— Как пропали? Они были несколько дней назад. Я видел их собственными глазами.

— Вот и думай теперь, почему сгорела нотариальная контора и пропали документы? Тебе ещё неясно? Скажи-ка мне, а кто мог знать о том, что бордовая машина у Валентина?

— Знаем мы трое. Я не убивал. Значит, или Митяй, или Игорь. — Ни кровинки в лице. Аркадий растерянно смотрит на Юлю.

— Митяй.

— Но у обоих железное алиби. Мистика. Может, имеется кто-то ещё, о ком мы не знаем. Кто? И ему-то зачем убивать Генри? Ты говоришь, нет документов? — повторяет он.

И только теперь до Юли окончательно доходит, что это значит — нет документов и сгорела нотариальная контора. На этом Митяй не остановится.

«Господи, помоги! Господи, спаси Аркашу. Отведи от нас беду»!

Она обхватила мужа всем телом.

«Господи, помоги, спаси Аркашу!»

Она всё время слышит Ганнин голос: «проклинаю!» Смерть Генри — начало. Генри — часть Аркадия и её. Это их с Аркадием выметают из жизни! И виноватых не найдёшь. И ничего не докажешь. Никаких документов не будет. Ни одно убийство, совершённое в России за последние годы, не раскрыто, — как-то услышала она по радио.

«Господи, помоги!»

— Ну, что ты? Успокойся, — неуверенный шёпот Аркадия.

Юля вцепилась руками в плечи Аркадия:

— Уедем в Америку к Бажену. Он звонил, зовёт. Говорит, ты сумеешь там найти себя — выучишься на программиста. Бежим отсюда, Аркаша, пожалуйста! — кричит Юля. — Прошу тебя! Завтра уедем. Это начало. Или поедем жить в Молдавию, а хочешь, к тебе на родину. Мне страшно. Я не могу больше. Поедем сейчас, сию минуту, возьмём твою часть денег из сейфа — на первый шаг, и — прочь отсюда!

— Тише, Юленька, дочку и маму разбудишь. Успокойся, родная, молоко может пропасть. Всё как-то устроится. Убийцу найдут. Ты же сама подписала документ о невыезде! Как же мы можем сейчас уехать?

— Очень просто. Сядем в машину и уедем куда глаза глядят. А уже оттуда удерём в Америку.

— Пожалуйста, успокойся. Убийцу найдут. Вот увидишь, найдут! — повторяет Аркадий, как заведённый.

Но убийцу не нашли. Ни американский следователь, ни русский. У всех подозреваемых оказалось алиби. Американцы обещали прислать другого следователя и уехали.

Аркадий уговорил Юлю выйти на работу. «Доверься мне! — попросил он. — Потерпи ещё немного».

Почему он не хочет бежать, она не понимает. Но она так устала от страха, что возразить не смогла.

Когда раньше они ели за тесным столом, она каждого ощущала членом своей семьи. Даже Митяя. Теперь же сидеть со всеми за одним столом оказалось невмоготу. Ира, с уже заметным животом, суетящаяся и старающаяся всем угодить, больше не плескалась лёгкой радостью — сквозь суету и любезность торчал многочисленными антеннами страх и ловил сигналы опасности. Митяй рассказывал анекдоты, но при этом чувствовалось, что рассказывает он их машинально — не понимая, о чём они. Сам не смеялся и не ждал реакции на них от слушателей. Был он вял. Игорь тоже изменился: похудел и похорошел. Стал болтлив: громко делился со всеми своим будущим. Первый шаг — новая квартира, второй — свадьба, третий — свадебное путешествие, четвёртый — ребёнок. Он был неестественно оживлён и смешлив, словно вся Митяевская энергия перекачалась в него.

Все лгут! — с ужасом ощущала Юля.

И её собственное участие в судьбе Митяя и Игоря делало её причастной к их лжи.

Страннее всех вёл себя Аркадий. Казалось, не было смерти Генри, и вообще никакого Генри не было. Он не выяснял отношений с партнёрами и даже улыбался им. К ней он был по-прежнему внимателен, но она чувствовала некоторую его отстранённость. Вызвать его на разговор стало невозможно. Ни о чём серьёзном он говорить не хотел. И за общим столом всё вспоминал, как они с Митяем играли в футбол, стреляли, участвовали в КВНах.

Видеть такого Аркадия было непривычно и неприятно.

Под любым предлогом она старалась избегать общих трапез. Главный предлог — нужно в перерыв проведать дочку.

Дочку назвали Дашей и заготовили ей судьбу Дарьи.

Как-то ночью она разбудила Аркадия и спросила его, что с ним происходит. Почему они не уезжают, когда следствия уже закончены, а Генри нет, и нечего им больше ждать. И что за комедию он разыгрывает. Она так и сказала «Комедию разыгрываешь». Слова резкие, совсем не свойственные их отношениям.

— Почему ты не желаешь ни о чём серьёзном говорить со мной, ничего мне не объясняешь? — спросила она расстроенно.

Аркадий щурился от яркого света и пристально смотрел на неё.

— Почему ты молчишь? Или мы с тобой — одно целое и должны знать, что происходит друг с другом, или мы — чужие люди, и тогда нечего нам делать вместе.

Аркадий пошёл на кухню, принёс ей и себе по стакану воды.

Сел на кровать и как-то сгорбился.

— Ты думаешь, я могу спать, есть, наслаждаться семьёй, смотреть тебе в глаза?

Теперь она пристально смотрит в его незнакомое жёсткое лицо.

И только сейчас осознаёт, что очень давно он не ласкает её, словно притронуться боится.

И только сейчас она осознаёт, что он словно прячется от неё — не она, он избегает разговоров с ней, даже просто вдвоём остаться в комнате боится. Часто приходит спать, когда она уже уснула.

Не замечала ничего, потому что сильно устаёт. Полдня с Дашей, полдня напряжённая работа. И сама с собой справиться не может. Преодолевает себя — буквально заставляет себя ни о чём не вспоминать, ни о чём не думать.

И наконец она понимает: это Генри. Каждый из них по-своему переживает его смерть.

Она сделала выбор: не сказала ничего следователю о своих подозрениях. Она стала соучастницей убийцы.

Растерянно смотрит она на Аркадия. Налетела на него. Каким мерзким тоном заговорила с ним. А попыталась понять, что происходит с ним?

— Ты думаешь, после убийства Генри я мог остаться прежним? Убили моего брата. Явно убили люди, связанные со мной. Я должен раскрыть это преступление. Я сам проведу расследование. Я должен отомстить… — тихо сказал Аркадий.

— Ты хочешь найти и убить убийцу?! — с ужасом спросила Юля. — Ты хочешь уподобиться убийцам? Как ты будешь потом жить? Генри не вернёшь.

Она вглядывается в Аркадия и не узнаёт его. Совсем другой человек. В нём умерла радость. Нет, в нём умерла наивность.

— Можно не убивать.

— Ты хочешь посадить его в тюрьму? Но смертной казни сейчас нет, и он из тюрьмы выйдет. Найдёт тебя и убьёт. — Осторожно она дотронулась до его руки. — Умоляю тебя, откажись от своей затеи. Ты обещал мне уехать.

— Поэтому я и не хотел тебя включать в моё расследование. Ты не дашь мне отомстить.

Словно ему передались её предчувствия, теперь его бьёт её озноб. И она начинает гладить его голову, как обычно гладит он — ее. И она приговаривает:

— Ты самый лучший. Ты самый добрый. Ты самый хороший. Пожалей себя. Пожалей меня и Дашу. Прошу тебя, умоляю тебя, бежим отсюда. Пусть остаются им все деньги. Мы отомстим им по-другому: мы выживем и построим свою жизнь. Убийц нельзя трогать, от них надо бежать.

Она гладит и гладит его голову, всю свою силу, всю свою волю пытаясь вложить в Аркадия. А он высвобождается из-под её рук.

— Ну, в этом ты не права, — говорит он тревожно. И щурится, как со сна, словно у него испортилось зрение. — Я долго соображаю, но если начинаю что-то понимать, то не отступлюсь.

— Я помню, помню, ты избил Митяя, — заторопилась она. — Но он ещё не отомстил тебе за это. Он обязательно захочет отомстить.

— Ты думаешь, это опять Митяй? Это он убил Генри?

— Почему «опять»? Это — первый шаг Митяя к мести тебе. — Она замолкает.

Секунда борьбы: сказать Аркадию всё, что она знает…

Нет же. Мальчик Митяй и сегодняшний — разные структуры. Сегодняшний рассчитывает шаги и бьёт наверняка. Он не даст себя ни посадить, ни убить, он убьёт Аркадия.

— Откуда я что знаю. Одно ясно: нам с тобой нужно бежать отсюда прочь, пока не поздно. Если ты любишь меня и Дашу, спаси нас. Брось своё расследование. Генри ты не поможешь, Генри ты не вернёшь, даже если найдёшь и накажешь убийцу, а нас всех троих подставишь. Силы неравны. Ты не можешь понять подлеца.

— Это мы ещё посмотрим, — тихо сказал Аркадий. — Я учусь. Я сильно учусь. Ты думаешь, почему я стал так много болтать с ними обоими. Я ловлю их в западни.

— И как же ты их ловишь? Что же ты узнал?

— Многое. Растерянность иногда. Взгляд Митяй отводит.

— Эка невидаль, отводит взгляд.

Она заплакала.

Аркадий обнял её, прижал к себе.

— Прости меня. Я не помогаю тебе, я от тебя отошёл. Я не поддерживаю тебя. Ты права, я должен спасти тебя и Дашу. Обещаю, я хорошо подумаю о том, что ты сказала мне. Я постараюсь выбраться из своего состояния. Но ведь с французами я должен закончить.

— Неужели ты думаешь, что что-то у тебя получится? Запомни мои слова, они повысят цены, они не дадут возможности бедным людям покупать их продукты.

— О чём ты говоришь? Пока всё по-прежнему.

— Только что прекратили следствие. Дай время.

— Но я не могу бросить на середине французов. Они как бы завещание Генри. Обещаю, мы уедем, как только заключим с ними Договор. Кончат же они когда-нибудь капризничать: то место им не нравится, которое мы предлагаем для завода, то наши условия, то профиль завода… Я прошу их производить оборудование для дойки, смесители, сепараторы, технологическое оборудование и прочее. Главное сейчас — полностью обеспечить фермеров.

Он крепко обнял её, прижал к себе. И, как всегда в такие минуты, Юля расслабилась, успокоилась и позабыла всё, что хотела ещё сказать мужу.

С этой ночи Аркадий часто уводил её в спальню, усаживал рядом. И, как в первые недели брака, они подолгу сидели прижавшись друг к другу.

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

В один из дней, когда Юля в перерыв одной рукой прижимала к себе уснувшую после еды дочку, а другой ела суп, раздался звонок в дверь. Ася пошла открывать.

— Здравствуйте, я пришла к Юле.

Римма?! Что делает здесь Римма?

Римма не стала дожидаться, пока Юля выйдет к ней, буквально влетела в кухню — впереди Аси.

— Юлёк, здравствуй! — сказала громко, не обращая внимания на спящую девочку.

Юля поспешно встала и мимо Риммы понесла Дашу прочь.

— Мне поговорить…

— Тише, пожалуйста, — попросила Ася, — разбудите же! Видите, ребёнок только уснул.

Римма пошла следом за Юлей, дождалась, когда та уложила Дашу, и, не успела Юля застегнуть лифчик и блузку, прямо тут, перед детской кроваткой, бухнулась на колени:

— Если не ты, никто не спасёт. Митяй послушает тебя. Он уважает тебя. Он любит детей, он хочет ребёнка. И, если он вернётся, я сразу рожу ему. Молю тебя! Что ты так смотришь на меня? — Римма с колен съехала на зад и заревела.

— Ты мне дочь разбудишь! — резко сказала Юля.

Как-то очень деловито Римма встала, одёрнула короткую юбку и следом за Юлей вышла из комнаты. А когда они уселись на кухне, где Ася делала винегрет, спросила:

— Думаешь, я сумасшедшая? Да, я — дура, упустила Митьку, но я его знаю, он по натуре верный, он любил меня, и, если ему объяснить, он может вернуться.

— Он не вернётся, — сказала Юля. — Он к тебе не может вернуться.

— Ты откуда знаешь? Он тебе доложил? Он не может жениться, он же женат!

— Да, он не разведён, но к тебе он не вернётся всё равно.

Римма вскочила, воткнула руки в бока и начала кричать:

— Думаешь, буду молчать? Думаешь, стерплю? Нет же!

Ася закрыла дверь в кухню, так как у Риммы был голос пронзительный, с высокочастотным звуком, въедающийся в каждую клетку окружающего пространства.

— Митька — подлец. Он только мне и подходил. Он только со мной и мог водиться, — сказала она детское слово. — Два сапога пара. Он — преступник, ворюга, сам у себя может воровать, ему лишь бы воровать. И он в мокром деле… — Римма на полуслове замолчала. Разевала рот, словно злые слова ещё выскакивали из него. Так постояла она какое-то время, вращая глазами, как куклы в детских спектаклях, не умея остановиться, а потом стала переводить взгляд с Аси, безмятежно рубящей свёклу в винегрет, на Юлю, разглядывающую свои ногти, и обратно. Может, слова не выскочили? Может, примерещилось? — Ну, я пойду, — сказала наконец Римма осевшим голосом и пьяной походкой двинулась к двери. Её никто не остановил. И, когда хлопнула входная дверь, Ася продолжала рубить свёклу, а Юля — рассматривать свои ногти.

Лишь какое-то долгое время спустя вполне сформулировалась чёткая мысль: вот почему Дмитрий не захотел стать президентом фирмы. И ещё одна: Дмитрий убрал Генри. И ещё одна: следующий шаг — убрать своих партнёров. Кого первого?

Не получается — не думать об убийце Генри. Не получается — просто дотерпеть до заключения Договора с французами.

Сколько-то минут, а может, и часов не было больше никаких мыслей, никаких слов, но было ощущение: она, сильная, здоровая, мягко рассыпается в пыль и оседает на дно жизни.

— Юша, смотри, что я принесла тебе!

Мамин голос? Запах мимозы? Почему мимозой пахнет в мае, когда её время — март?

— Столбняк, ничего не слышит, — голос Аси.

Запахи слышит.

— Это духи. Ты как-то обмолвилась, любишь запах мимозы…

Открытая коробка духов. Мамины руки пахнут мимозой.

— Мама! — Юля качнулась к матери, обеими руками ухватилась за неё, как маленькая. — Мама, он убьёт и Аркашу.

Мама не спросила, кто «он».

Ася поднесла Юле валокордин.

— Успокойтесь, пожалуйста. Пожалуйста, выпейте воды. — Она коротко пересказала маме то, что вывалилось в злобе из Риммы.

И вдруг мама, её кроткая мама, закричала:

— Уедем, доченька, отсюда! В Америку к Бажену, в Молдавию домой! Сегодня же! Звони Аркаше, пусть всё бросит!

Юля ощутила себя снова, с руками, с ногами, с наливающейся живительным горячим молоком грудью. Встала.

На столе винегрет, Ася собралась домой. Мама готова сидеть с её дочкой.

— Как можно скорее уехать! — говорит мама. — Сказать Аркаше. Тебе пора на работу. Иди прямо к нему. Мы сегодня решим. Мы решим, — повторяла она. — Мы уедем, пока Аркашу не убили. Мы спасём Аркашу. Сегодня вечером уедем…

— Я тоже, Юля, настоятельно советую вам: сегодня же уехать отсюда подальше!

Юля удивлённо смотрит на Асю, а потом на маму:

— Ты же никак не можешь уехать с нами! Ты же решила выйти замуж. И куда уехать? В Молдавии — Люба. И как мы поделим дом, даже если, допустим, вернёмся туда? И что будет там делать Аркаша? И что ты будешь делать без Валентина?

— Пожалуйста, поешьте, я так старалась… — Ася подошла к столу, положила Юле винегрет на тарелку. — Пожалуйста, уезжайте сегодня! Спрятаться можно не только в Молдавии.

Аркадия не было в конторе, когда она наконец добрела до работы.

Нахохлившаяся, сидящая за столом Ирина не походила на себя прежнюю — испуганная птица, птенцу которой грозит опасность. И даже волосы на голове поднялись дыбом.

На Юлю она взглянула, как собака, которую та может ударить.

— Здравствуй, — сказала Юля и пошла к себе.

Это было похоже на беременность, килограммы последнего месяца тяжело висли, давили на ноги, и ноги едва передвигались.

Какая беременность?! Большая разница…

Дочка лежала — радость жила внутри. Сегодняшние килограммы — беда. Не восемнадцать лет ей, сто.

На месте Аркадия, перед его компьютером, сидел Игорь.

Он строго смотрел в компьютер, когда она вошла.

Почему он сидит не в своей боковушке и работает не за своим компьютером?

— Когда вернётся Аркаша, знаешь? — спросила Юля. — Мне очень нужен Аркаша.

— Аркадия вызвали только что — в одном из магазинов случилась кража. — Игорь едва оторвал глаза от компьютера, и снова Юля уловила совершенно иной оттенок в их отношениях — неловкость. Юля поплелась к себе.

Что же делать? Вот так и стоять? И ждать Аркадия?

Всё-таки включила компьютер. Пока он не загрузился, машинально просмотрела сложенные стопкой бумаги — на обработку. Включила радио.

Тихо играет музыка. И неожиданно образуется защита, в прах рассыпаются отрицательные эмоции, возникает покой. Видимо, у организма есть пределы.

Аккуратно укладываются в строгие колеи слова и цифры. Работай и работай.

Как бы издалека, сквозь защиту, звучит голос Ганны.

Что это она придумала — бежать из Москвы? Из этой солнечной уютной комнаты?

Сквозь музыку прорывается беспокойство: только бы сегодня ничего не случилось с Аркашей. Завтра они уедут отсюда навсегда. Ася велит уехать сегодня.

Ася лишних слов не скажет. Она не паникёр.

Почему что-то должно случиться с Аркашей?

Закончилось следствие.

Да, следствие закончилось. Аркаша должен успеть сказать Дмитрию: с работы он уходит, но ему ничего не надо — никаких долларов.

— Я должен уехать, — заглянул к ней Игорь. И — улыбнулся. — Я хотел сказать тебе спасибо, мы с Леной подаём заявление.

Музыка. Улыбается Игорь.

Нет же, почудилось. Ничего страшного не происходит. Вот же, живая жизнь. У Иры и Митяя родится сын, у Игоря тоже скоро родится ребёнок. У них у обоих есть всё, что они хотят. Как же кто-то из них может убить человека?

— Где сейчас Дмитрий? — всё-таки спросила она.

— Не знаю. Сегодня серьёзная сделка, позже. Аркадий зачем-то хочет взять тебя с собой — чтобы сразу зафиксировать её… там какие-то баснословные суммы. Я решительно против того, чтобы ехала ты, работы много.

Музыка — тихая. И не такая, какую любит Бажен. Юля совсем не знает музыки. Сама не училась и на концерты не ходила. Давид Мироныч иногда приносил в класс пластинки. Первый концерт Чайковского. Прелюдия Шопена, его четвёртый ноктюрн. Патефон был допотопный, нашли с трудом — у всех теперь электроника, как и у них, а у Давида Мироныча — старые пластинки. Она хорошо знает вещи, которые приносил в класс Давид Мироныч.

Музыку любит, а — никогда не изучала её. Нужно сказать Аркаше…

Легко ввела данные всех документов, оставленных ей. В первые месяцы работы над одной бумагой сидела по несколько часов, а сейчас, пожалуйста, пятнадцать минут, и всё. И, не успела закончить последнюю строку последней бумаги, вошёл Аркадий.

— Юленька, здравствуй! Наконец-то я с тобой встретился.

Они долго стоят обнявшись. В горячих широких ладонях Аркадия, вобравших всю её спину, — спокойно, и уползают сквозь ступни в пол, в землю её страхи и предчувствия. Они вот они: вместе — две части одного целого.

— Я пришёл сказать тебе, что всё обдумал. И мы завтра с тобой уедем. Сегодня наконец завершаются переговоры с французами…

Звонил телефон. В глубине другой жизни Ира брала трубку. У Иры скоро будет ребёнок.

Аркаша любит детей. У них родится много мальчиков и девочек, за стол будет садиться десять человек. А они с Аркашей время от времени станут сбегать в свою комнату и стоять вот так посреди хаоса и порядка, посреди смеха и детских ссор вдвоём.

— Тебя к телефону, — заглянула Ира.

Аркадий осторожно снял руки с Юлиной спины и, легко ступая, вышел.

Снова вошёл. Не идёт к ней, парит. Слепит глазами.

— Пожалуйста, поедем со мной. Нас уже ждут. Это французы. Это Генри. Дело очень выгодное, но очень сложное. — И Аркадий точно повторил слова Игоря. — Нужно зафиксировать расчёты, какие-то баснословные суммы! Наконец все предварительные переговоры закончены. И ты мне сегодня нужна. Митяй категорически против того, чтобы я брал тебя с собой, говорит, бумаги ты оформишь потом. Но я хочу сегодня вместе. Я почему-то не хочу с тобой расстаться сегодня… А после оформления Договора, если всё пройдёт благополучно, мы с тобой пойдём поужинаем в ресторан. Удерём от всех. Имеем же мы право побыть вдвоём! Хочу танцевать. Мы с тобой так давно не танцевали! Ты ведь оставила Даше молоко?

— А где Дмитрий? — снова спросила Юля.

— Должен подъехать прямо туда. И Игорь.

«Они все знают, что сделка, — подумала. — Что-то происходит!» Но Юля была словно заторможенная. Тихая музыка, лёгкое дыхание Аркадия рядом мешали сосредоточиться. Асины и мамины слова растаяли. И растаял главный аргумент: Аркадий обещал: как только выплатит деньги Генри, уйти с работы. Генри больше нет, и обязательств никаких больше нет. И следствие наконец закончилось. И Аркадий отказался от своей абсурдной идеи найти убийцу и совершить самосуд. «Почему же мы не можем бежать прямо сейчас, вместо сделки?» — вяло подумала она. Но он же рядом! Живая жизнь. Чувство незыблемости и — покой. Покой напоил руки и ноги, она сомлела, как ребёнок, — в тёплых пелёнках, затаилась — она охранена Аркадием. И так будет всегда. И она не попросила его: сейчас, в эту минуту, бежать! Бежать прочь, куда глаза глядят. Никаких выгодных сделок, договоров, никаких новых предприятий не надо!

Они шли через приёмную, и Юля улыбнулась Ирине, и сказала: «Привет!», и даже помахала рукой.

В машине, усевшись рядом с Аркадием, прильнула к его руке.

Он не включил музыку CD-плейера. Он осторожно вёл машину и осторожно, краем глаза взглядывал на неё.

— Я люблю тебя сейчас больше, чем в первый месяц нашего брака, — тихо говорил он. — Ты — часть меня. Ты даже не представляешь, как немыслима была бы жизнь без тебя…

Музыка не играет, почему же звучит ноктюрн Шопена? Музыка, которую так любил Давид Мироныч. Музыка, которую так любит Аркадий.

— Летом поедем с тобой к морю.

Она совсем забыла об Америке и Бажене, а тут зачем-то сказала:

— Бажен звонил, зовёт жить в Америке, всем вместе.

Аркадий тихо засмеялся:

— Там, Юленька, мы — изгои, здесь — хозяева. Там — чужая, здесь — наша жизнь.

В эту секунду с обеих сторон их ударило, и она потеряла сознание. Лишь плеснуло в глаза бордовым светом. Этот свет залил весь мир. Бордовый — цвет Митяевой машины.

Пришла в себя в больнице. Мама. Плач Даши.

— Покорми, Юшенька! — И — чмоканье дочки. — Слава Богу, жива! Слава Богу, молоко не пропало!

— Где мой Аркаша?

— Корми, доченька! Здравствуй, доченька! Сейчас поговорим. Молоко кончилось. Даша исплакалась, мы с Асей с ног сбились, не знали, где ты. На работе сказали, вместе уехали по делам.

— Кто сказал?

— Митяй.

— Почему он оказался на работе? Опять алиби?

Подушка, воздух, мамины слова тяжело давят на голову. Сейчас её вырвет, сейчас она зальёт всю палату своим страхом.

А дочка никак не насыщалась, жадно рвала сосок, и от удовольствия у неё были закрыты глаза.

— Аркаша жив? — спросила Юля.

Пустота расползалась с каждым уходящим из неё глотком молока. Не надо ничего говорить — Аркаши больше нет с ней, никогда он не погрузит всю её в своё сердцебиение, в дыхание, никогда не раздастся его тихий зов — «Юленька!».

— Он — в реанимации, — вместо «Юленька». — У него отключено сознание. У тебя нет травмы головы, только сотрясение мозга, у него — травма.

— Он будет жить?

— Не знаю.

— Не будет. Аркаша жить не будет.

Дочка всё чмокала, всё рвала с жадностью сосок, хотя Юле казалось, она уже спит, подрагивая веками, как птица.

Как это — ни на кого не похожа её дочка? Аркашины ресницы, Аркашина форма глаз, Аркашин пшеничный пух на голове… — то, что ей осталось от Аркаши.

— Не успели мы убежать, мама.

Шесть месяцев пролежал Аркадий в реанимации. Сердце как новорождённое, жадно бьётся — «жить!». Все органы жадно омываются чистой кровью — «жить». Но — голова отключена.

Юля сидит возле Аркадия по особому распоряжению — сестёр в реанимации не хватает. Капельница, стимулятор… — она и не запомнит всех аппаратов, подведённых к Аркадию.

— Аркаша, очнись, — молит она.

— Аркаша, не погибай! — звучит на весь свет её голос. — Маму спас, себя не спас.

То мама, то Ася приносят к Юле дочку. Дочка растёт на глазах, смеётся, ползает по Аркадию, произносит какие-то звуки, среди них — «па!».

Аркадий открыл глаза в одно из таких мгновений, когда Даша ползла по нему. Но то был не Аркадий. Он не узнал Юлю.

— Аркаша… — звала она. — Аркаша, пожалуйста…

Она кинулась к врачу. Врач сказал: у него полная потеря памяти. Это подозревали давно. Сделать они ничего не могут.

Она кричала громко, на весь мир, она звала Аркадия, она рассказывала ему об их любви. Он тускло, равнодушно смотрел. И на неё навалилась апатия — словно её жизнь покинула.

Его перевели из реанимации в обычную палату.

Теперь он встаёт, ходит в туалет, сам ест. Но он ничего не помнит, он ничего не знает, у неё муж — дурачок.

Она взяла его домой. И по дому он ходит сомнамбулой. Лежит, часами глядя в потолок.

Временами Юля словно возвращается к жизни.

— Аркаша! — зовёт она.

Он не откликается. Он забыл и своё имя.

И тогда она вспомнила о его родителях.

Больше года прожила с Аркашей, а родителей не видела. Приглашали их много раз. Родители не ехали. У отца — своё дело: чинит автомобили всему городу, занят с утра до глубокой ночи. Мать тоже работает: учительница географии, в воскресные дни, в каникулы и летом ходит с ребятами в походы.

Аркадий звонил родителям дважды в неделю, раз в месяц посылал деньги. Когда он лежал в больнице, родители, удивлённые его молчанием, позвонили. Ася не знала, что сказать, и сами собой выскочили слова о командировке.

Но не шесть же месяцев в командировке! Снова позвонили родители, и теперь мама сказала им, что он в командировке.

Через неделю после того, как его выписали из больницы и стало ясно — надеяться больше не на что, Юля подошла к телефону.

Это был уже предзимний день, с пронзительным ветром площадей. Кажется, на мгновение перестань оказывать ветру сопротивление, остановись на мгновение, и сразу понесёт тебя жухлым листком прочь из жизни.

Юля набрала номер, а когда услышала голос Маргариты Семёновны, не смогла выдавить ни слова.

— Почему молчите? — И — с надеждой: — Сынок?! Аркашенька? Не слышу!

— Это я, — сказала Юля и, не дав Маргарите Семёновне задать ей ни одного вопроса, подробно обрисовала всё, что случилось с Аркадием, что предпринимали врачи.

— Он жив? — перебила её Маргарита Семёновна.

— Жив, но он это не он, он потерял память. Полгода врачи выводили его из комы, — повторила Юля. — Автомобильная катастрофа.

Слёз больше не было, была пустота. Жизнь её кончилась, не успев начаться.

— Почему нам не сообщили, что он попал в катастрофу?

— Мы думали, он очнётся, мы ждали.

— Какое право вы имели не вызвать нас?

— Я тоже была в машине, лежала с сотрясением мозга, потом сидела с Аркашей. А тут… И мама, и Ася — самые честные люди на свете. Они очень любят Аркадия, они надеялись на то, что станет лучше, они не хотели волновать вас.

— Встречай на платформе послезавтра в одиннадцать утра, — приказала Маргарита Семёновна учительским, хорошо поставленным голосом.

Юля положила трубку и сидела перед телефоном в прострации.

Два дня до приезда родителей она не знала, куда себя деть. Ходила из комнаты в комнату по большой квартире, и ни одной мысли не возникало в её голове.

Аркадий лежал, глядя в потолок неподвижными глазами, потерявшими и цвет, и блеск.

Надо что-то делать с жизнью, а что?

Её зарплаты, которые Аркадий не велел ей тратить, таяли. Мама меняла доллары — дать нянечкам, врачам, сёстрам, купить еду. Последние недели, когда Аркадий выбрался из-под капельницы и стал наконец есть, готовили из лучших продуктов. Аркадий заплатил за квартиру за год вперёд, но скоро год истечёт, и — что ей делать? О том, чтобы вернуться в контору работать, и речи нет. Её не зовут. Но, даже если пригласят, умолять будут, ни за какие деньги не переступит она порога той конторы.

Машина, убившая её Аркашу, — машина Митяя. Как хорошо Юле знакома эта машина — именно она, бордовая «Тойота», ввезла Юлю в новую жизнь, именно она убила сначала Генри, теперь — Аркашу. Митяй — убийца, монстр, потерявший душу, и в животе Иры растёт сын убийцы, тоже убийца — Митяй хочет выродить себя второго! И Игорь — убийца. Митяй и Игорь — вместе. Теперь она знает это. Их с Аркашей стукнули с двух сторон сразу. Вместе Игорь и Митяй — до поры до времени. Наступит момент, когда и между ними решится спор.

Что делать дальше?

Зачем ей теперь Ася? На работу ходить не нужно, с дочкой сидит сама.

Скоро нечем будет платить за квартиру, — зудит и зудит в голове. — Из этой придётся выехать. Но всё равно снимать любую, самую плохонькую, — не на что.

Надо хорошо кормить Дашу.

Надо найти работу.

Надо расстаться с Асей.

Ася стала членом семьи.

Наверняка где-то ещё сейчас подрабатывает, муж до сих пор сидит дома. А — улыбается Ася. Знает секрет — что нужно делать, чтобы всегда улыбаться.

Как выжить без Аси?

Ася подойдёт к Аркадию, начнёт рассказывать ему, кто он…

— Ты, — почему-то она стала говорить ему «ты», — всё помнишь. Смотри, это Юля, твоя жена, она родила тебе дочку. Смотри, это твоя дочка.

Аркадий протягивает руку и пальцем дотрагивается до пушистой головы Даши, смотрит на Юлю и пальцем дотрагивается до её плеча.

В глазах Аркадия нет жизни. Как они сводили её с ума!

— Ты едешь в своей машине подписывать Договор. Ты помнишь это! Рядом — Юля.

— Юля, — повторяет он бесцветным голосом. Он учится говорить. Ася учит его говорить.

Ася гладит Аркадия по голове — кругами. Движения у неё лёгкие, мягкие, вроде и не дотрагивается, а Аркадий смотрит на Асю ягнёнком, телёнком — детёнышем, что ещё не понимает ничего вокруг, а лишь начинает прислушиваться к окружающему миру. На свет рождается. Рождается человек. Но это не Аркадий. А зачем ей нужен не Аркадий?

Родителей Аркадия она встречала на платформе, залитой дождём. Она узнала их сразу. Оба — высокие, статные, вровень с Аркадием. У матери углы глаз опущены, как у Аркадия, только глаза совсем не его — властные, глаза учителя, знающего всё на свете. Нет, не учитель она, она — не как Давид Мироныч или Ася или мама, училка она. Отец тоже строг и сердит на всё на свете.

— Почему не известила сразу? — спросил он вместо «здравствуйте».

— Я сама лежала в больнице, — повторила Юля то, что говорила матери. — Потом день и ночь сидела около него. Туда мне приносили Дашу — кормить.

— Кто такая «Даша»?

— Я говорила, дочка Аркадия.

Юля заробела. Ведь они не известили родителей и о рождении Даши. Генри. Больница. Следователи. Всё сразу.

Она стояла столбом посреди платформы вместо того, чтобы вести родителей к машине. Их обходили люди, а потом уже не обходили, потому что на платформе никого не осталось. Никакая сила не сдвинет её с места.

— Когда родилась дочка? Почему не известили? — допрашивал её отец.

А мать спросила:

— Долго будем стоять под дождём? — Приказала: — Веди домой. — И быстрым шагом пошла к вокзалу.

Не благодаря, вопреки им вырос Аркадий, как вопреки маминым, всегда занятым собой, эгоистичным родителям выросла мама. Это сейчас бабка с дедом помягчели. Бажен говорил — расспрашивали его о жизни, закармливали, вылизывали, «даже по головке гладили», как ребёнка.

К машине шли молча — два лайнера из льдов Арктики.

В машине отец спросил, ткнув в сиденье:

— Чья?

— Моя.

— Сама заработала, или Аркашка подарил?

Она не ответила, словно закостенела.

В тот день она ранним утром получила права. Аркадий привёз её с экзамена домой и сразу уехал вместе с Игорем, на его машине. Вернулся к обеду. Подошёл к ней близко, склонился, шепнул в ухо:

— Выйдем со мной, а?

Его лёгкое дыхание, его шёпот… почему-то он всегда шёпотом говорил «Я люблю тебя», словно голос мог обесценить эти слова. И его шёпот уже был вестником этого — «Я люблю тебя».

Она сразу сомлела и сидела слабая, как во время близости.

— Идём, не бойся. Боюсь я, вдруг не понравится?

Поначалу ничего не поняла. Вышла, а перед подъездом — новенькая палевая машина. Стала оглядываться. Аркадий поймал её руку, вложил ключи.

— Твоя! — сказал робко.

— Что «моя»? — не поняла она.

— Машина. Прокатишь?

Сейчас этот день вернулся.

Они сидят рядом в пахнущей заводом машине, не обжитой, без смешных пустяков и талисмана.

Она осторожно всовывает ключ в замок зажигания, поворачивает. И они едут.

— Где ты воспитывалась? — спрашивает отец.

Она останавливает машину у обочины и вдруг говорит, удивляясь самой себе:

— Интересно было бы узнать, где воспитывались вы. Попрошу звать меня на «вы». Это первое. И второе. Прекратите обвинять меня, допрашивать и разговаривать со мной, как с подсудимой. Мы с Аркашей любили друг друга, я ни в чём ни перед ним, ни перед вами не виновата. А если я вам так сильно не нравлюсь, потерпите, мы в первый раз встретились и расстанемся навсегда. Ясно?

Она повернулась к ним обоим — к отцу, сидящему на переднем сиденье, рядом с ней, и к матери, сидящей за отцом.

— Полно, — сказала мать. — Мы не хотели обидеть тебя. Аркаша говорил, вы хорошо живёте. Это мы от горя обезумели.

— Я тоже обезумела, — сказала Юля и стронулась с места.

Дома их встретила Ася. Она вышла на скрежет ключа с Дашей на руках. Даша улыбалась и тянула руки к Юле.

— Познакомься, Дашенька, это твои бабушка с дедушкой, — сказала Ася.

Наверное, секунду тянулась пауза, но в эту секунду в чопорной, суховатой женщине прорастала бабушка.

Но вот она уронила сумку, съёжилась в непривычной улыбке и на цыпочках, вытянув голову, как гусыня, двинулась к Даше. Секунда, и Даша оказалась на руках у неё, а женщина зажмурилась.

Даша потянула к себе голубой шарф с шеи бабушки.

— Пожалуйста, проходите в гостиную, — пригласила Ася.

Отец тоже словно оглушён этим — «бабушка и дедушка», вглядывается слепым взглядом в Дашино личико.

В эту минуту распахнулась дверь, и Аркадий вышел в коридор. Постоял секунду прямо перед родителями и двинулся в туалет. Дверь, как всегда, со дня своего возвращения, не закрыл.

— Он не узнал нас, — недоумённо сказал отец. Юля кивнула. Она очень устала. И почувствовала это только сейчас, когда мать Аркадия прижала к груди худенькое Дашино тельце.

А потом они обедали.

Даша спала. Маргарита Семёновна спрашивала, глядя в равнодушное лицо Аркадия:

— Что же делать, сынок? Что же делать?

От её монотонного голоса звенело в ушах и саднило в груди.

Ася разложила по тарелкам еду и легко, словно с беспечными детьми, заговорила:

— Воздух, внушение, что здоров, что всё помнит, покой, что ещё нужно человеку? Здесь ему маяться. Юле не справиться с двумя, ей справиться бы с ребёнком. Отец и мать нужны человеку, кто ещё?

Отец ковырял вилкой в тарелке. Он совсем не походил на того, кто выговаривал Юле пару часов назад. Он сгорбился и осел — весь ушёл в стул. Был сын, нет сына. Хоть и не сильно спешил увидеться с сыном, свои деньги зарабатывал, а тут приступило немереное горе. Мать тоже едва ела, руки — потерянные, без Даши.

— Я могу заботиться, но вылечить не могу, — сказала Юля. — Но если буду заботиться, как работать? На врачей денег нет. Из квартиры надо выезжать, срок оплаты кончается. Что могу? — Юля лепетала, и слёзы затекали в рот — голая соль вместо овощного рагу.

У Аркадия отвисла нижняя губа, и на ней висли лохмы еды.

— Собирай, — сказал отец. — На ближайшем увезём. Будем лечить. Найдём врачей.

— Дай слово, что привезёшь Дашу. — Мать судорожно обняла Юлю. — Хочу дочку Ждала дочку. Что сын? Для чужой женщины. Дочка всегда для матери. Дай слово, что буду видеть? Да не реви. Не чужая. Даша — от сына! И твоя кровь тоже теперь моя.

И стоял декабрь, с осенней погодой, и горело среди мутного дня электричество.

Сидела Юля за столом в глухоте потери — Ася ушла, родители увезли Аркадия.

Даша спала. Мама поднималась в лифте, торопила секунды: скорее, к Юше, к Даше.

Скандал разразился вечером.

— А ты меня спросила? — кричала Юля. — А ты моё мнение узнала? Взяла и зачеркнула.

И мама кричала:

— А ты что сделала бы? На моём месте? У тебя горе, а я праздную свою жизнь.

— Я сделала. Ты болела, я праздновала. Ты чуть не умерла.

— Нет, не праздновала. Ты собой пожертвовала. Мало того, что в больнице сидела безвылазно со мной, после операции взяла и расположила меня в серединке своей любви. Чувствовала я, недолго твоё счастье, не хотела мешать, не знала, как раствориться в воздухе! Думаешь, не понимала, не те разговоры, не те отношения при мне. А сейчас, когда ты потеряла мужа и не можешь одна, я буду заниматься собой?!

— Мне не нужна твоя жертва! Мне нужна твоя личная жизнь. Тогда и мне будет легче! — Юля бросилась к двери и, сорвав с крючка пальто, выскочила из дома.

Она сдерживала крик, рвущийся на волю. Дашу пора кормить. Но крика в ней больше, чем молока, и накормит она Дашу криком — не молоком.

Вызвала лифт и стала хлопать ладонями по тугой облупленной голубой стене. Зачем она врёт? Она не хочет, чтобы мама вышла замуж, она хочет заглотнуть маму целиком — для себя и Даши! Да, да, да! — вбивает Юля ладони в стену.

— А я к тебе.

Лицом к лицу на пороге лифта она оказалась с Митяем.

Он пришёл убить и её?

Попятилась, подняла руки, выставила красные, обожжённые ударами ладони.

— Я прошу тебя, выйди за меня замуж!

Она не поняла — так кощунственны и невероятны слова Митяя!

— Аркадий не вернётся к тебе, врач говорит, процесс необратимый. Я буду помогать Ире, буду растить сына, но я хочу тебя. Каждую минуту хочу тебя. Вот. — Он разжал руку, другой раскрыл коробку, лежащую на ладони. — Кольцо с бриллиантом. Тебе! — Полез в карман и вынул что-то ещё. Теперь обе руки протянуты к Юле, на одной — кольцо, на другой — доллары. — Твоя зарплата за полгода. Игорь — жмот, но я из него выдоил.

— Ты… ты… — Юля вжималась в стену, сознание мутилось, молоко рвалось из груди, заливало её. — Твоя машина…

Митяй сунул ей доллары в карман, неловкой рукой стал вынимать кольцо из коробки, видимо, собираясь надеть его на её палец.

— Какая машина? — спросил машинально.

И она поймала его недоуменный взгляд.

— Ты убил Аркашу, твоя машина, не притворяйся! — хотела крикнуть она, а на самом деле едва слышно пролепетала Юля. Крик свернулся в ней, затяжелел.

— Ещё раз, — сказал Митяй. — Повтори ещё раз. Я хочу понять.

— Перед тем, как потерять сознание, я видела твою машину. В нашу врезалась твоя машина. После смерти Генри я знала, ты захочешь убить и Аркашу. Я не успела увезти его.

— Я продал машину до того дня, как Аркаша… у меня теперь «Вольво», а не «Тойота», «Вольво» — тёмно-зелёного цвета. Есть документы.

— Когда продал? — одними губами спросила Юля.

— Да за пару дней до катастрофы.

Юля хотела сказать «Не слишком ли много совпадений? При убийстве Генри — бордовая машина, встрёпанный вид… При убийстве Аркаши — бордовая машина… и ты сидишь в офисе, когда должен быть на сделке». А тут ещё это — «выходи за меня замуж». Она ничего не сказала. Она почувствовала своё молоко — Даша хочет есть, Даша плачет. Даша — кровь, душа Аркаши…

— Ты куда? Подожди. Ты не взяла кольцо. Ты не ответила. Выходишь за меня замуж, возвращаешься на фирму, и мы с тобой начинаем жизнь?

— Нет, — сказала Юля. — Я не хочу больше замуж. Я не могу замуж. У меня только что…

— Хорошо, успокойся… я подожду… я понимаю. Но я так люблю тебя… я не могу без тебя…

Вовсе не плывёт взгляд у Митяя в сторону, очень даже целенаправленный взгляд у Митяя — буравит её, до кишок. И в нём — нежность. И в нём — жажда. И в нём — любовь.

— Иди, отдохни… я не убивал Генри, я не мог убить Аркашу, он мой друг.

«Кто убил? Кому это надо?» — хотела спросить, не спросила.

Мама словно сторожила её в дверях. Даша плакала, широко открывая розовый рот с режущимися зубами, плакала горько, обиженно: почему о ней забыли?

И, только лишь когда дочь припала к её груди, Юля облегчённо вздохнула: вот для чего она живёт.

Зазвонил телефон.

— Алло, — сказала мама. — Алло, сынок?! — и заплакала. — Мой сынок! Как ты? Я очень рада. Двойня? Хорошо, сынок, сразу-то двоих! Сначала вам с Мариной будет тяжеловато, а потом много легче они замкнутся друг на друге. Нет, сынок, его дома. Совпадение, сынок. Так звонишь.

— Мама, скажи ему, — шепчет Юля. — Мама, мне нужен Бажен. Как нам жить без Бажена? Поедем в Америку, мама!

— Да, да, я здесь, я слушаю. Да ни с кем больше я не разговариваю. Юша в порядке. Даша растёт. Нет, голос у меня не обиженный. Что ты, никто не обижает меня! Целую, сынок. Да, Юша кормит, никак сейчас не может подойти. Позвони, сынок, попозже. Хорошо, спасибо. — Мама положила трубку. Она вся обмякла, повисла на стуле бесформенным кулём. — Ему нужен Аркаша, хочет предложить дело.

— Почему ты скрываешь? От меня скрывала свою болезнь. Аркашиным родителям сказала неправду — командировку придумала. Бажену врёшь.

— Сама подумай, что он может сделать? Расстроится, да. А дальше?

— А дальше мы поедем жить в Америку, к нему, будем все вместе. Он же не знает ни об убийстве Генри, ни об убийстве Аркаши! Он бы прилетел! Он бы силой увёз нас всех с собой! И твоего Валентина. Поедем к Бажену! — шептала Юля.

— Ты захочешь сидеть на его шее нахлебником? И ты, и я. И Валентин. Кому мы все там нужны? Ты только окончила школу! Без образования. Я — школьная учительница, не знаю английского, а в Америке нужны американские дипломы, и, чтобы получить их, в университетах надо платить большие деньги. Разве соберём столько, сколько требуется? Нет, Юша, мы для Америки не годимся.

Юля уложила Дашу.

Снова они на кухне. Снова налит чай.

— Мама, ты права. Мы будем жить здесь. Но, если любишь меня, выйди замуж. Не отнимет муж тебя у меня. Пусть хоть одна из нас радуется.

— Нет, Юша, я замуж не выйду, и этот вопрос мы с тобой больше поднимать не будем.

На другой день Ася пришла в двенадцать с минутами, как приходила всё последнее время — ей сделали удобное расписание — каждый день три первых урока. Юля решила закончить сегодня все свои дела и расстаться с Асей — ещё лежало в её тумбочке несколько сотен долларов.

Дела у неё три.

Первое — мама. Второе — Игорь. Третье — Ганна.

Не будет же мама на перемене болтаться в школьном вестибюле! Она или в классе с ребятами разговаривает, или в учительской готовится к следующему уроку.

Замысел прост. Попросить секретаршу школы вызвать историка Валентина Петровича.

Юля подгадала прийти к перемене, и Валентин Петрович спустился буквально через минуту.

— Кто меня ждёт? — спросил весело, входя в приёмную.

Не так высок, как отец. Как отец, широкоплеч. И совсем не похож на отца взглядом. Ни чопорности, ни важности, ни самодовольства, озорной мальчишка, курносый, лохматый. «Он же моложе мамы!» — вспомнила Юля.

— Я жду вас. — Юля встала ему навстречу. — Может быть, выйдем на улицу? — предложила она.

— Не хотите поговорить в кабинете? — любезно предложила секретарша. — Директор на совещании в городе.

Когда они остались вдвоём, Юля сказала:

— Не слушайте её. Она сейчас не в себе.

— Простите, вы о ком? — И тут же хлопнул себя по лбу. — Вот дурак. Вы — Юша. Вы — дочка. Вы — её чудо. Точно сказано. Чудо и есть. — Но тут же улыбка соскользнула с его лица. — Наотрез. «Нет», и всё. В мою сторону не смотрит. — Скорбное выражение потянуло углы губ вниз — будущее Валентина Петровича: такой он будет в старости. И как мгновенно переливается одно выражение в другое!

— Она любит вас. Она приносит себя в жертву мне. А мне не нужна её жертва. Я хочу, чтобы она была с вами. Разве вы не разрешите ей помочь мне? Разве вы встанете между нами?

— Я? Между вами? Да наоборот, я сам помогу с Дашей. Ведь об этом речь, да?

— Да, — кивнула Юля. — Она любит вас. Вы нужны ей. И вы нужны мне. Можете прийти к нам сегодня вечером? Дашу мы кормим в восемь после купания. И, если вы придёте в восемь пятнадцать, будет как раз. Мы всё обсудим. Я уже люблю вас и хочу, чтобы вы были с нами. Единственное, что останавливает меня, — это мы с Дашей. Не станем ли мы вам обузой?

Валентин Петрович засмеялся.

Совсем мальчишка.

— Обуза? Праздник. Я буду в двадцать пятнадцать. С тортом и с шампанским. Спасибо, Юша, — можно я так буду называть вас? — за возвращение к жизни. У меня только что получился урок. Разнесли Петра Великого, ни родимого пятнышка не оставили. Отвлёкся от своего отчаяния. А тут и вы подоспели. Мне выпал сегодня добрый день.

— Вы уверены, что Петра Великого именно разносить надо, а не хвалить?

— Только этого он и заслуживает. С него, Юша, начались доносы, убийства и уничтожение народа в массовом порядке.

Юля вздрогнула.

— А по-моему, и при Иване Грозном этого было предостаточно.

Валентин Петрович засмеялся:

— У нас с вами будет время исследовать феномен Петра Великого и Ивана Грозного… А сейчас я бегу на урок. Простите.

Прямо из кабинета Юля позвонила Игорю.

Игорь оказался на месте.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала Юля. — В контору идти не хочу.

Надежда на спасение родилась в миг стремительного вторжения в душу Валентина Петровича. Мама выйдет замуж. Жизнь продолжается.

Они встретились в кафе около её дома. Народу в этот час оказалось немного.

Игоря она не узнала. Если нарисовать портрет счастливого удачливого человека, то это Игорь. Совсем худой, с розовыми щеками. Одет в кипенно-белую рубашку — всегда ходил в голубых и полосатых, при галстуке — никогда галстука не носил, в бежевом костюме — всегда носил только тёмные.

Лёгкой походкой вошёл Игорь в кафе.

Поцеловал ей руку.

— Ты, похоже, женился на Лене?

— Откуда ты знаешь?

— По выражению твоего лица.

— Такая наблюдательность делает тебе честь. Молодец. Разреши выразить тебе соболезнование. Чем могу служить?

— Мне нужны деньги Аркадия, — сказала Юля. — Насколько я знаю, дочери и жене фирма обязана отдать их. Эти деньги принадлежали Аркадию. Это треть того, что лежит в сейфе. А ещё прибыль с завода. Так? Растёт его дочь. У меня нет денег кормить, одевать её, снять квартиру.

— Разве ты не знаешь? Разве Ира не передала тебе бумагу?

— Какую бумагу?

— Ира должна была передать тебе бумагу. Во-первых, у нас случилось большое несчастье — вскрыт сейф, и все наши общие деньги испарились. Во-вторых, насколько я осведомлён, за Аркадия взнос вносил Митяй, и Аркадий не отдал.

— Аркадий отдал деньги Митяю полностью.

— У меня сведения другие, — сухо сказал Игорь.

Костюм из лучшего английского магазина, спокойствие и довольство… нет, Игорь не похож на человека, у которого отняли деньги.

И в этот момент, когда он безмятежным, детским взглядом смотрел на неё, она дала своим предчувствиям перейти в полную уверенность: а ведь этот лощёный господин — главный в игре. Это он убил Генри, Аркадия и взял деньги из сейфа, охраняемого рэкетирами. Ведь он привёл в компанию своих рэкетиров!

Разве это не улика?!

Митяй тоже не производит впечатление человека, потерявшего много тысяч долларов.

Вместе убивали. Они — сообщники. Вот почему было две машины — их с Аркашей стукнули с двух сторон!

Юля встала, надела куртку.

— Спасибо, Игорь, за помощь, — сказала и пошла к выходу.

— Подожди! — Игорь догнал её. — Вот тебе, тут тысяча долларов. Это мои подкожные.

Юля никак не могла поднять глаз и встретиться с его взглядом. Обе руки завела назад, за спину.

После исчезновения Аркадия вещи, подаренные им, зажили собственной жизнью, от них — его тепло. И сейчас бежевая, лёгкая, пуховая куртка словно окутала её теплом, защищает от Игоря и от лжи.

— Послушай, Юля, вернись на работу, будет зарплата… у нас есть очередная выгодная сделка. Завод даёт прибыль. И скоро вступит в строй ещё один завод — сынок Калужского, только уже по Волоколамскому шоссе. А потом завод с французами. Под их руководством начнём производить ликёры, коньяки, вина.

Но Юля изо всех сил рванула на себя дверь и курткой, как парусом, вынеслась на улицу. Ещё секунда, и свернула за угол — к машине.

Да, но почему с двух сторон ударили? Ни Митяй, ни Игорь не хотели, чтобы к французам ехала она. Значит, её они убивать не собирались?

Мысли путались. Нужно очень хорошо подумать…

Ключ не попадал в замок. Наконец открыла машину, села в неё. Стёкла запотели, и весь мир сосредоточился внутри. Руки сами опустились в карманы куртки — спрятаться, согреться. И одна из них уткнулась в пачку. Когда Игорь успел сунуть?

Стодолларовые купюры были новые, блестящие, гладкие. Первое движение — выбросить. Подачка. Шёл, вытащил из сейфа — бросить подачку. С барского стола.

Но как жить?

Даже сквозь куртку заползал, припадал к телу ледяными змейками страх.

Это всё Ганна. Сбылось её проклятье.

До чуть смазанной краски под глазами, до чуть размытой помады у угла губ, до самой мелкой морщины знакомое — заколыхалось перед ней лицо Ганны. Пышная грудь, пышные бёдра… Молодая, яркая, красивая женщина.

Прокляла. Обрекла на гибель.

К ней. Кинуться в ноги. Не пожалеть денег. Деньги кстати. Пусть снимет проклятье. Может, Аркадий выздоровеет?!

Адрес она узнала из Митяевой записной книжки, небрежно лежавшей около телефона: Большая Полянка, шесть, квартира тринадцать. Сразу запомнила.

Мягко, как сквозь вату, застучал мотор. Юля машинально нажимала на педали, машинально сворачивала в улицы, машинально тормозила у светофоров.

Скорее. Ганна снимет проклятие. Митяй говорил, она — добрая.

А сам Митяй — добрый? Что означает, по его мнению, «добрый»?

Толстая женщина не может быть злой. Ну сказанула что-то под горячую руку, со всеми бывает. От щедрости душевной снимет. У неё тоже свои резоны. Её выгнали с работы. Без предупреждения. Поступили с ней непорядочно. И Аркадий виноват перед ней.

Дверь открыла тощая старуха, с блёклыми обвисшими щеками.

— Можно мне увидеться с Ганной? — спросила Юля.

— Заходи. Что тебе надо, Аркашкина жена? Иль не признаёшь? Узнать трудно. У меня скоротечный рак. Помираю от своей злости. Сожрала свою печень. Ты чего пришла?

— Снимите проклятье с Аркаши, погибает он.

Утробный рык, предсмертный хрип, что угодно это было, только не смех, но Ганна смеялась. Она смеялась, как смеются в последний раз в жизни. После такого смеха — только гибель.

И в самом деле Ганна побледнела и стала сползать по стене.

— Насмешила… — с трудом разобрала Юля. И через паузу: — Комара не убью, не то что силу вернуть.

— Чем я могу помочь вам? — удивлённо слышит Юля свой собственный жалостливый голос. Кого она жалеет? Ту, которая убила её мужа и Генри? Но голос дребезжит сочувствием: — Купить вам поесть?

— Мне? Поесть? Да я выблюю твоё подаяние в тот же миг. — Ганна встала. Приступ прошёл. Но была она вся мокрая, как после душа, хоть выжимай. — Иди себе жить. Счастья тебе не будет, а жить будешь.

— Значит, вы видите моё будущее? Значит, есть в вас сила? Умоляю, снимите с Аркаши проклятье. Себя спасёте. Мне Ася говорит, главная жизнь — там, — Юля посмотрела вверх. — И, какими мы туда придём, зависит от нас, от нашей жизни здесь. Вы ещё успеете. Пожалуйста, прошу вас, молю вас. — Зубы плясали, и слова получались под их суматошную дробь пляшущими. — Поможете Аркаше, может быть, себя ещё успеете спасти!

Ганна повернулась и пошла в глубь квартиры. Шла — семенила ножками. Приглашение следовать за ней — она согласилась снять проклятье? Или это знак убираться прочь?

Юля ухватилась за приоткрытую дверь обеими руками.

Передняя — обшарпанная, свет — тусклый. Завершение жизни.

Какое-то время постояла без сил и попятилась назад, на площадку. На площадке у лифта села на пол и сидела, как беженка, прижавшись к углу выступа.

Стучали часы. А может, пульс. А может, вся Вселенная.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

Развод матери случился лёгкий и быстрый. Отца Юля предупредила: не возникать. «Ты чуть не довёл маму до смерти, не бери грех на душу, отпусти её. И Любу отправь домой на тот день, когда мама приедет!» Мама вернулась из Молдавии удивлённая: отец ни слова против не сказал. И суда не понадобилось — дети взрослые. Раздел имущества отец обещал произвести по совести, вот только пройдёт какое-то время, пока он подсчитает, сколько и чего приходится на каждого из членов семьи. «Вы все много работали, — сказал отец матери, — должны же и получить как полагается». Несмотря на катастрофу с Аркадием, отец остался при фирме. На прощанье он сказал матери: «Не говори никому из наших знакомых, что мы разошлись, я хочу сохранить свою свободу. И ты, и дети в любой момент можете вернуться домой. Юле с Баженом передай, пока я жив, буду присылать им десять процентов прибыли». Но дайте мне время высчитать, сколько это получится каждому.

Свадьбу играли всей школой.

Валентин Петрович нашёл не то столовую, не то частный ресторан. Зал небольшой, но в нём легко поместилось пятьдесят человек. Громадный стол, пространство для танцев и весёлых игр…

Даша тоже «играла» мамину свадьбу — неуверенно топотала по залу за шарами, раскладывала цветы по полу и ходила от одной группы к другой.

Мама уехала жить к Валентину Петровичу в небольшую двухкомнатную квартиру. Комнаты не изолированные, но и у мамы, и у Валентина Петровича были письменный стол и стул. «Что ещё нужно?» — сказала мама.

Юле сняли квартиру в том же доме, на самом последнем — девятом этаже.

Квартира точно такая же маленькая, как у мамы, над мамой, только у Юли был балкон, на который она могла выставлять коляску с Дашей — после обеда Даша теперь спала на улице, на свежем воздухе.

Окно выходит в парк. В парке — тихо, и с балкона можно смотреть на зимние деревья, с чуть прогнувшимися от снега ветками.

С Асей расстаться не удалось. Она, как часы, приходила дважды в неделю. Пила чай, разговаривала с Дашей.

— Сегодня, Даша, я расскажу тебе о голубой ласточке. Эта ласточка прилетела с неба. Кто послал её, сейчас узнаешь. — Асины истории всегда оказывались невероятными: в них были включены Бог, и космос со звёздами, планетами, и подземный мир, и чудеса, и реальность. Кто-то кого-то спасал, кто-то кому-то открывал дверцу будущего. Первое сознательное слово Даша сказала: «Ася».

Ира благополучно родила сына, усадила с ним свою мать. И была свободна в течение дня, как ветер. Иногда она забегала, приносила фрукты или овощи. Казалось, она совсем не понимает, что происходит между Митяем, Игорем и ею, Юлей. Ира говорила о том, какой Митяй внимательный и заботливый, как он любит сына и её самое, о том, как он много работает, как спешит вечером к ней и к сыну, как обставил её трёхкомнатную квартиру, которую купил неподалёку от фирмы, о том, какое приданое он заготовил сыну: купил даже велосипед трёхколёсный, на котором тот сможет ездить по коридору и холлу, даже мячи купил, в которые он сможет когда-то играть.

Мама забегала к Юле по несколько раз в день: сразу после уроков и потом, чуть не каждый час. Поставила она перед Юлей условие: подготовительные курсы! «Отец обещает деньги. Значит, ты не должна работать, значит, ты сможешь выучиться. Подготовительные курсы — вечером, мы с Валей будем кормить и укладывать Дашу, а ты себе спокойно учись, волноваться не о чем». И Юля решила стать юристом. Профессию бухгалтера и всё, связанное с её работой в Аркашиной компании, она возненавидела.

Курсы нашёл ей Валентин Петрович и отправился вместе с ней относить документы. Он же достал ей все необходимые для занятий учебники. И он встречал её после курсов и доставлял домой. Своё обещание — разобраться с Петром Первым, Иваном Грозным… выполнил с лихвой: по дороге домой начинался спор и никак не мог закончиться и после ужина, пока мама не разгоняла их спать.

Родителям Аркадия Юля звонила каждую неделю.

Звонила с затаившимся дыханием — вдруг Ганна всё-таки успела снять проклятье и Аркаша сам подойдёт к телефону и спросит: «Юленька, как ты там?»

Но изменений не было. Аркадий ел, спал, однако не помнил ничего. Ребёнок, которого нужно учить произносить слова и понимать окружающий мир. Маргарита Семёновна ушла с работы, а отец, наоборот, пропадал теперь на работе и в субботы с воскресеньями: расходы возросли втрое.

Маргарита Семёновна спрашивала о Даше: сколько прибавляет, какие слова произносит, как меняются глаза, волосы, тельце?

Голос матери дробился, Юля слышала: плачь, плачь, плачь…

Звонил Бажен. Ему наконец сказали правду, и он стал звонить регулярно — раз в неделю по субботам вечером. Рассказывал о колледже, где учится английскому, о Марине и о растущем животе с двойней. Свою долю, свои десять процентов, которые ему выделял отец, передал Юле. Юле казалось, Бажен близко, и, если, не дай Бог, что-нибудь, он примчится. Она рассказывала ему, чему учат её на подготовительных курсах в институте, какие слова говорит Даша, на сколько сантиметров выросла. Целовала Марину и каждый раз говорила, как она рада, что Бажен женился на ней.

— Бажен, спасибо за звонок, — говорила она. И, положив трубку, долго разглядывала фотографии.

Бажен и Марина — голова к голове. Бажен — возле своей машины. Марина — в свадебном платье. Московские фотографии, американские.

Почему она считала брата угрюмым? Он всё время улыбается.

Она закрывала глаза и снова проигрывала их общую московскую жизнь. Бажен рассказывает, как живут люди на периферии. Вот они все — в музее, вот — в ресторане, вот — гуляют по парку. А вот сидят в их гостиной, слушают музыку, читают.

У неё есть брат. И теперь есть сестра — Марина.

Жизнь потихоньку налаживалась, и уже не каждый день Юля вспоминала Ганну, смерть Генри и фактическую гибель Аркадия. Летом она поступит в институт. Кончит его и станет сама зарабатывать на жизнь.

И Бажен кончит университет. И, кто знает, может быть, Бажен с Мариной устанут жить без России и без неё с мамой и вернутся. Вот когда наконец начнётся настоящая жизнь!

Юля стала спокойнее спать.

Но однажды ей приснился сон.

Они с Аркашей бегут по лугу. Кашки, васильки, ромашки — земля дышит запахами цветов, опаивает их с Аркашей своим хмелем.

Они бегут к воде. Под ярким солнцем.

Почему-то воздух начинает звенеть. Звенит так, что закладывает уши.

— Юля, Юля! — звенит воздух голосом Марины. — Бажен разбился на новой машине. Он не был виноват. Баба — наркоманка. Юля, ты слышишь меня? Он оформил вам вызов и собирался с ним вылететь за вами через неделю — помочь оформить все необходимые документы, вместе с вами сходить в американское посольство. Он так хотел, чтобы вы сюда приехали, он так волновался о вас! Он не мог жить без вас. Он не перенёс талисман из старой машины в новую.

«Проклинаю!» — голос Ганны.

Кого проклинает Ганна? Аркашу? При чём тут Бажен?

Бажен летит к ним, чтобы увезти их в Америку и жить всем вместе?

Юля садится в постели.

Какой страшный сон!

Гудки бьются в истерике, трубка валяется около подушки на розовой в цветочек простыне. Они только что бежали с Аркашей по цветам к воде.

Четвёртый час ночи.

Бажен уезжает в Америку. Эта минута тихая. Он завёл Юлю в гостиную — проститься. Держит её лицо в своих руках и говорит так, чтобы слышала только она:

«Ты самая красивая женщина в мире. Ты самая любимая женщина в мире».

«Ты — моя сестра. У нас одна кровь. Мы с тобой будем всегда всё видеть одинаково. Спасибо тебе за Марину. Спасибо тебе за спасение. Ты хорошо придумала».

Голос звучит в комнате. Ещё в той, счастливой, квадратной. Солнце хозяйничает в ней, чуть подрагивает, ослепляет. Бажен прощается с ней.

Ещё есть несколько минут — сказать друг другу то, что не успели сказать за всю общую жизнь. Ещё есть несколько минут — спросить друг друга о том, о чём не успели спросить…

«Ты моя сестра, — повторяет и повторяет Бажен. — У нас одна кровь. Наступит день, и мы все воссоединимся. Мы будем жить все вместе, рядом, твои дети и мои дети будут расти вместе».

Этого не может быть, чтобы Бажен погиб.

Сейчас она сама позвонит ему. Пусть дорого. Она позвонит и услышит его голос.

Она не может позвонить ему, нечем заплатить.

Приснился сон.

Позвонить маме.

Маме нельзя звонить. У мамы утром уроки. Если окажется Маринин голос сном, зачем волновать маму?

Звонит телефон:

— Юшенька! Мы сейчас придём. Только, пожалуйста, плачь, Юшенька, плачь! Я виновата перед ним. Я за тебя… Я тебя… Я сейчас, Юша…

Снова гудки.

Не сон. Марина позвонила маме тоже.

Горели все лампы в доме.

Валентин Петрович кипятил воду.

— Каждый раз надо пить чай свежий, — говорил он. — Нельзя пить чай, если он постоял больше часа.

Чай стоит меньше часа.

— Я хочу проститься с ним, — говорит мама.

Ни у кого из них нет денег на билет в Америку.

— Пусть они привезут его домой. Я хочу увидеть его. Я не верю. Это ошибка. Он не мог погибнуть.

Мама редко выражает свои чувства. Мама привыкла переживать всё в себе.

— Я хочу увидеть его. Я не верю.

— Выпей, пожалуйста, — Валентин Петрович поит их обеих валерьянкой.

— Марина сказала, перезвонит…

Трое мужчин-защитников было в её жизни. Аркаша, Бажен, Генри. Кого прокляла Ганна? Аркашу или её?

Теперь каждую ночь, когда она ложилась спать, они подходили к её изголовью втроём: Генри, Бажен и Аркадий. Стояли стражами её сна и стражами её жизни. Все трое рослые, красивые, сильные — её защитники. А утром, перед уходом в школу, звонила мама и говорила: «Доброе утро, Юша! Я надеюсь, день у тебя будет хороший. Подготовься, пожалуйста, хорошо к семинару». Мама приносила каждый день еду. Они не голодали. Но деньги всё равно таяли. На учебники шли они, на одёжку для Даши, но самая большая сумма — на квартиру.

И через неделю наступит день, когда за квартиру ей заплатить будет нечем.

Отец всё не звонит и не спешит прислать обещанную их долю. Наверное, Люба догадалась, что он теперь свободен, и взяла его в оборот. Может быть, и ребёнка поспешит родить?! А ей нужно срочно идти работать, чтобы как-то свести концы с концами. Подготовительные курсы в любом случае придётся бросить — работать она вынуждена будет вечерами, когда мама может сидеть с Дашей. Если совсем прижмёт, останется одно: уехать жить в Молдавию. И — навсегда без мамы и Валентина Петровича.

И, словно подгадал, в этот день явился к ней Митяй. Пришёл прямо утром — она только успела посадить Дашу в манеж и собиралась идти умываться.

— Ты одна? — спросил с порога. И, когда она пожала плечами, строго сказал: — Ты нальёшь мне чаю и будешь слушать меня.

— Нету чаю, — пробормотала Юля.

Даша играла в манеже. Увидев Митяя, потянула к нему руки.

— Папа! — крикнула она.

Лишь секунду Митяй помешкал, в следующую кинулся к манежу, подхватил Дашу, прижал к себе и закрыл глаза.

Юля обмякла. «Поставь… — крикнула она, в манеж», но ни звука не прозвучало в кухне.

Прошло много времени, прежде чем Юля вернулась в себя и жёстко ухватилась за Дашино тельце. Потянула его со всей силы и вырвала из объятий Митяя.

Даша заплакала. Митяй опустился на стул.

— Она плачет. Зачем ты так?

Одной рукой Юля подхватила манеж, другой крепко прижала к себе Дашу и почти бегом кинулась в комнату. Любимые игрушки и песенки успокоили Дашу.

Когда Юля вернулась, Митяй сидел в той же позе — склонившись к коленям.

— Уходи! — Юле не давался голос.

Митяй встал и, глядя Юле в глаза — вот когда она увидела его истинного — с сошедшимися в ней двумя штопорами из зрачков! — заскрежетал:

— Всё, что ни пожелаешь: Рио-де-Жанейро, например… любой каприз… Да, у меня есть сын. О нём не печалься. У него моя фамилия, квартира, он не будет ни в чём нуждаться, но мне нужна только ты. Увидел и пропал. Согласись.

Ягнёнок тычется ей в ноги и в ладони. Узнаёт её, блеет, подняв мордочку: говорит ей что-то. Кудрявый. Ресницы длинные. Улыбается. Она берёт его на руки. Он — лёгкий, маленький. Хрупкая жизнь.

Гришаня убивает ягнят — руки у него в крови. Её ягнёнка тоже убили. Разделывают. Из шкурки — шапку, мясо — на продажу.

И у неё руки — в крови.

Нечем платить за квартиру. Мама кормит их. Но откуда у мамы доллары заплатить за квартиру?

— Я жду ответа. Ты сомневаешься в моём слове? Или ты думаешь, что у меня руки — в крови?

Юля вздрогнула.

— Я не могу доказать…

— Я тебя боюсь, — прерывает его Юля. — Пожалуйста, уходи.

— Гонишь? Смотри, Юлька, — назвал он её, как называет её отец, — пробросаешься. Хорошо подумай, Юлька. Сроку даю неделю.

У неё и есть неделя сроку. Через неделю платить за квартиру. Через неделю платить за второй семестр подготовительных курсов.

Даша играет в манеже. Хлопает дверь. Митяй ушёл.

Почему Даша кинулась к нему? Откуда она знает имя «папа»?

Митяй ушёл.

Наконец поняла: она — в западне. Обложена Митяем, как медведь — охотниками, пришедшими к берлоге за его шкурой.

Законных денег Митяй с Игорем ей не отдадут, тех, что Аркадий заработал тяжким трудом, тех, что идут потоком — прибылью с завода, денег, по праву полагающихся ей, как жене Аркадия, и Даше, как дочери Аркадия! И это входит в план Митяя. Он засыплет её Аркашиными деньгами, если она выйдет за него замуж — ни в чём отказу не будет.

Митяй не оставит её в покое: даже если она найдёт себе хорошую работу, сделает всё, что в его власти, чтобы она лишилась этой работы. Будет ходить за ней до тех пор, пока не вынудит её выйти за него замуж.

Из матери тянуть деньги больше невозможно. Маленькая квартира, в которой они с Аркашей жили вначале и которую он обещал купить ей на первое время, оказалась недооформленной.

И Бажен не спасёт. Бажена нет.

Выхода два. Бежать в Молдавию, где не надо платить за жильё, где Даша станет жить на подножном корму, а она запряжётся в прежний воз и потянет его на себе, где она вынуждена будет жить под одной крышей с Любой вместо мамы, потому что мама туда вернуться не может. Или… не жить…

У одних жизнь — длинная, до морщин и атрофии всех органов и всех чувств, у других — короткая. Что ж из того, что у кого-то — короткая?! Она знает, что такое любовь. Она знает, что такое дружба. Она знает, что такое — брат. Она знает, что значит родить человека. Что ещё ей хотелось бы узнать? Дашу вырастит мама. С помощью мамы и Валентина Петровича Даша станет счастливым человеком.

Митяй заслоняет свет. Он тут, раскинул сети, поймал её в них. Нет!

Юля бросается к балконной двери, раскрывает её, глотает ледяной воздух зимы. Одно движение, одно лёгкое движение — через барьер перемахнуть, и всё. Девятый этаж!

— Мама! — топот Дашиных ног. Юля резко оборачивается к дочери. — Ты гуляешь, да? Я тоже хочу гулять. Возьми меня с собой.

Юля подхватывает дочь на руки, прижимает к себе. Как же она может бросить беспомощную девочку одну в квартире?! Совсем с ума сошла!

Как Даша выбралась из манежа?

Ася говорила: стенки уже низки для высокой Даши.

— Я хочу есть. Покорми меня, мама! — Даша играет Юлиной косой.

И — тонкий голос Давида Мироныча:

Вооружённый зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую всё, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть и всуе…

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым:

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить — сон и смерть минуя —

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную.

— Мама, почему ты плачешь? Мама!

В игольчатых чумных бокалах

Мы пьём наважденье причин,

Касаемся крючьями малых,

Как лёгкая смерть, величин.

И там, где сцепились бирюльки,

Ребёнок молчанье хранит —

Большая вселенная в люльке

У маленькой вечности спит, —

голос Давида Мироныча.

Юля крепко прижимает Дашу к себе.

— Господи, помоги! — шепчет она.

Один раз Господь помог — когда мама чуть не умерла.

Вечность и сегодняшний её день, отпущенный ей Богом. Грязь под ногами и — земная ось.

— Господи, помоги! Дай путь. Спаси от Митяя!

Яркий Свет заливает глаза. И словно она голос слышит:

— Почему ты должна погибать?! Из-за кого? Из-за грязи под ногами? Из-за убийц? Из-за предателей? Из-за сегодняшних отбросов России?

Живой голос сверху. Митяй отступает в темноту, становится всё мельче и мельче. В Юлю вливается Свет, Он что-то творит с ней — сама собой выпрямляется спина.

Он проникает внутрь и начинает в себя вбирать её растерянность, её страх.

И вот она — очнулась. Она жива. Спала, спала и проснулась.

Она хочет осознать то, что они начали понимать с Аркадием. Вечная жизнь… К ней надо готовиться.

Нет, она не хочет быть Лизаветой — она не позволит убить себя!

В самом деле, почему должны жить подлецы, а они с Аркашей должны не жить? Она не имеет права никого жалеть. Она видела: две машины, слева и справа, врезались в них. Их двое — Игорь и Митяй. Они вдвоём убили Генри. Они хотели убить Аркадия. Игорь привёл своих рэкетиров. Не своими руками Игорь и Митяй убивали Генри и Аркадия. Вот и пригодились верные слуги Игоря.

Нотариальная контора, пропажа документов, сейф. Пожалуй, это не сумбурные мозги Митяя, это — Игорь.

Что же, Митяй — не убийца? И следующим в очереди мертвецов будет Митяй? Похоже, Игорь ни с кем не захочет делить ни власти, ни доллара!

Митяй — не убийца?! И она зря возненавидела его?! Да, он неприятный человек, но, если он не убивал, если способен так сильно любить, может быть, он — человек? Игорь тоже способен сильно любить. Ещё с уроков Давида Мироныча она была уверена: люди, способные сильно любить, убийцами быть не могут. Что бы сказал ей сейчас Давид Мироныч?

Убийца Митяй или не убийца?

Тогда почему он такой ввалился в контору?

Не её это дело: разбираться, её дело — рассказать американскому следователю подробно всё, что знает, о чём думает она.

При чём тут американский следователь в убийстве Аркаши?

При том! Русского следователя Игорь и Митяй купят!

Всё-таки опять Митяй? Так и выскакивает само собой его имя!

Наказуемо или ненаказуемо зло?

Почему она должна жалеть сына Митяя и будущего ребёнка Игоря, которых они вырастят тоже убийцами, и не жалеть свою девочку, дочку Аркадия?!

— Господи, помоги! Просвети!

Юля закрывает глаза и видит: на фоне очень светлого неба — лучи выплываемого из-за горизонта солнца. И над головой — стая птиц. Распахнули крылья, в строгом порядке летят к восходу солнца.

— В лесу родилась ёлочка… — бессонный голос Аркадия.

И светлое лицо Генри.

И лицо Бажена.

— В лесу она росла, — говорит Юля вслух.

Только она может себе и их с Аркашей дочке обеспечить нормальную жизнь. Она должна быть сильной.

И всё-таки начнёт она с американского посольства. Попросит вызвать того следователя и всё расскажет ему. Пусть будет международный скандал. Пусть Игорь с Митяем поймут, что зло наказуемо: убийцам нельзя жить!

Она вернёт деньги, заработанные Аркадием, принадлежащие Аркадию, и, когда восстановит справедливость, будет спешить делать добро тем, кого можно ещё спасти. Будет защищать людей от убийц.

Как сказал Бажен: «Политика достаёт». Придётся включиться в реальную жизнь. Нет выбора. Она не может быть сторонним наблюдателем. Или она ворует, убивает, или пытается помочь жертвам.

Немногие для вечности живут.

Но если ты мгновенным озабочен…

Спасибо, Давид Мироныч. Жить для вечности — значит жить по заповедям, значит защищать добро.

Она будет учиться у Аси. Прочитает те же книги. Научится улыбаться и служить другим.

В Вечности живут святые. Генри — святой. Аркадий — святой тоже и должен пройти свой путь к Вечности. Этот путь не кончен. Аркадий слушал Асю и — пробуждался. Срочно вернуть Аркадия домой, чтобы Ася могла помочь ему. Кто сказал, что нельзя помочь Аркадию. Он лежал всего в одной больнице. Есть другие. И есть Богом присланные на землю врачи. Найти их. Если будут деньги… можно сделать операцию на мозге и вернуть Аркаше память, вернуть ему их любовь.

— Мы живём в век чудес, — говорит Юля вслух.

— Мама, прочитай мне сказку о живой воде. Бабушка читала. Там принцесса и принц оживают.

Юля прижимает к себе дочку. И какое-то время стоит без мыслей и без дыхания.

Да, она не может вернуть к жизни Генри и Бажена, но Аркадий — жив. И её задача — найти живую воду.

У неё есть Марина. Сестра. Совсем девочка, она уловила единственный нужный свой образ и пришла к Бажену. Не её вина — гибель Бажена. Марина — оказалась мудрее их с Аркадием, поняла, что происходит в России, бежала прочь. Марина, дети Бажена, мама, Валентин Петрович, Ася — её семья.

— Мама, пойдём гулять!

Первый шаг. Какой она должна сделать первый шаг?

Крепко прижимая к себе Дашу, Юля идёт к телефону, набирает номер.

— Отец, — говорит она жёстко, — нам нечего есть и нечем платить за квартиру. Прошло много времени, а ты так ничего и не прислал. Пожалуйста, выдели нам наши деньги. Мы с мамой заслужили их, много лет работали, как каторжные.

— Доча, ты даже не поздоровалась. А твой папка думает о тебе. Твой папка понимает, как тебе трудно. Послезавтра я пошлю деньги с Гришаней. Сам приехал бы, но, знаешь, как я занят?!

Юля кладёт трубку на рычаг.

Второй шаг. Сегодня она сделает и второй шаг: как только мама вернётся, пойдёт в американское посольство.

— Спасибо, Давид Мироныч, наконец я стану хорошей вашей ученицей. Вы ушли из дома, чтобы обрести новую жизнь. Ваша жизнь состоялась. И моя состоится — вопреки Ганне и прочим. Я выучусь на юриста. Я восстановлю справедливость. И — вопреки Ганне — вылечу своего мужа. Я вылечу своего мужа! — чуть не кричит она. — Я верну его себе! Господи, помоги! Ты — со мной. Теперь, когда Ты навсегда со мной, мне ничего не страшно!

1996 год

Бостон — Мичуринец

Нищая девчонка из глухой провинции, воспитанная слишком интеллигентным школьным учителем…

Что могла принести ей Москва?

Казалось бы, НИЧЕГО ХОРОШЕГО!

Но все сложилось «как в кино» — богатый, сильный, преуспевающий муж, «дом — полная чаша», очаровательная дочурка… А любовь? Да кому она нужна, эта сказка!

Однако ЛЮБОВЬ — не сказка и не миф. Однажды — нежданная, незваная — она ВОРВЕТСЯ в жизнь Юлии — и заставит платить по счетам и делать НЕЛЕГКИЙ ВЫБОР!..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Татьяна Успенская-Ошанина
Следующая остановка — жизнь

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЁРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ