Владислав Вишневский

Полный форс-мажор

Как бы вступление

«Совесть, благородство и достоинство –

Вот оно, святое наше воинство…»,

А.С.Пушкин

Интересно, знают ли гражданские лица, чем отличается лето от зимы? Не прямолинейно, конечно. Понятно, что зима — это холод, а лето — это солнце. Нет, изюминка в другом: лето пора отпусков. Именно. Как для земледелов осень, для других — пора сани на зиму мастерить, для пернатых на свежие пашни спешно возвращаться, для дежурного офицера по полку пробу на кухне снимать. Потому что — пора она и в армии пора. И не только для срочников или младшего комсостава, но и для… для… Кстати, хороший вопрос, а министр, например, обороны или комдив, или даже сам президент страны, тоже ждут лета, или им по барабану? Наверное, по-барабану. У них другой устав. Свой. Но тоже есть. Должен быть. Потому что военные люди, потому что армия. Повестку получил — пришёл. Порог переступил, постригли-помыли-переодели, доставили на учебку. Начал тикать срок срочной службы. И у офицеров так. «Школу» закончил, получил назначение. Прибыл — доложил. Стал командиром взвода (случается и выше). Срок службы пошёл. И всегда это практически в конце лета. Значит, и отпуск тоже в это время. Правда, не всегда. И у срочников, и у офицеров случаются накладки. Срочник ждал дембель весной, попал на осень. Ждал дембель осенью, отпустили под новый год… Накладка? Нет, отклонение. И у офицеров так же. Обещали одно — получил другое, ждал… Стоп! Об этом не нужно! Не будем углубляться в армейские накладки. На то она и армия, чтоб человека на прочность проверять. Человек, тем более молодой, обязан хлебнуть «тяжестей и лишений». Должен. Так и в присяге записано. Раньше было записано, а действует и сейчас. Но тоже с отклонениями.

Представьте!

Где это видано, чтобы, например, военный оркестр N-го полка нашей, современной России, никакой не образцовый и не президентский оркестр, а простой, обыкновенный, в полном составе побывал за границей (Бывшие страны соцлагеря не в счёт). В наше время побывал, в XXI-м веке, разрешили почему-то. Р-раз, так, неожиданно по тревоге, в автобус-самолёт и за границу. И куда бы вы думали? В капстрану! В Швецию! На конкурс! Где, когда это видано? Нигде и никогда. А в России случилось (Именно простой оркестр, не именитый). И не мечтали военные музыканты, не гадали, не готовились даже а… И приехали, и дунули в свои дудки, в те, что взяли с собой, и пожалуйста: овации, восторг, зрительская международная любовь и симпатии, включая не хилый гонорар в денежном эквиваленте (У них так принято), в Евро, естественно (Другие там не котируются). Стали национальным достоянием народов и своей страны. А того же Саньку если взять, салагу, срочника Смирнова (На тарелках в оркестре играет), кто знал, что не только парень английский язык знает (Удивительно!), но и на фортепиано музыкальные композиции сочиняет (Поразительно!), в американском посольстве побывал (Невероятно!), посла американского восхитил (Нормально!), и красавицу Гейл тоже (Это естественно!). Музыканты военного оркестра, в основном Жека Тимофеев, прапорщик, классный, кстати, трубач (На «первой» трубе в оркестре играет), звучо-ок, во!.. техника и всё такое, чуть Саньке шею не намылил. Да, на полном серьёзе! Думал, Санька на красавицу Гейл глаз положил. Претендент, будто бы. Повезло парню, что быстро выяснили, она ему как белке акваланг или мотоциклу шпильки на высоком каблуке. Не так прямолинейно, конечно, а элегантно, — совсем не нужна. Тогда и выяснилось, что она прапорщику Тимохе очень нужна. Да! Так нужна, что он сил на совместные посиделки с друзьями ходить не имеет, сон потерял, аппетит и всё остальное. Хорошо тут Санька Смирнов с воспиталкой Ульяшовым (полковник, зам командира полка по воспитательной части) на конкурс улетел. Туда, к капиталистам, в Швецию. И послание от Женьки прихватил. Санька номинантом полетел — вызвали, а полковник Ульяшов за старшего, приказом по дивизии назначен был, как предохранитель, мало ли чего. Чтоб за Санькой присмотрел. Санька международный первый приз за свою Кантату там получил, и премию. А Женька с Гейл объяснился. Удалось! Но главное, музыканты там показались! Наши, военные. Ещё как выступили! Даже московский мэр их заметил. И президент страны по мобильнику лично Саньку поздравил, поздравляю, мол, и всё такое прочее. Такие дела.

И не байка это, не трёп. Реалии жизни, да!

Это было недавно, и это было… Было!

1

Аэропорт Шереметьево

Редко теперь полковник Ульяшов встречается со своими школьными друзьями Палием и Громобоем. А жаль! Времени нет. Палий и Громобой — это фамилии. Их в школе так и звали УляГромПаля. Как триединое целое. Мушкетёры не мушкетёры, но в центре школьных скандалов были всегда. Ещё с пятого класса. Никакой любви они тогда между мальчиками и девочками не признавали, выше этого были, поэтому никакой Аделины или Гюльчатай с Алёнушками между ними не было — мужскую дружбу не портили. За любую несправедливость спиной друг к другу стояли И в школе, и во дворе. Им первым и попадало. Учителя даже не разбирались. «Ну, эти УляГромПаля! Опять кто-то из них!». Так и родители их в школе познакомились, в учительской, вместе потом и встречались… Но это прошлое.

Сегодня товарищи встретились в аэропорту. В ресторане. Гром улетал… вернее не Гром, а полковник Громобой улетал во Францию, в Ле Бурже на очередной международный авиасалон, демонстрировать в воздухе достижение российского авиапрома боевой вертолёт Ка-52, Аллигатор, брат «Чёрной акулы». Палий с Громом пилоты, вертолётчики. Классные, заслуженные, все мыслимые «воды и трубы» прошли, теперь испытатели-инструкторы. Палий позвонил, вернее полковник Палий позвонил другу полковнику Ульяшову, они и встретились. Почему трое друзей после выпускного пошли по двум разным дорогам — это не военная тайна и не злой рок, хотя как сказать. Просто в последний момент Уля испугался, что не пройдёт испытание на центрифуге, и подал документы в высшее командно-политическое училище. И поступил. Как и Палий с Громобоем. Но последние, как и всю свою жизнь хотели, а Ульяшов, куда дорога привела. Судьба? Наверное. Злодейка? Какое-то время друзья изредка встречались. Получив лейтенантские погоны, разъехались в разные стороны. Палий с Громом — в одну «точку», а лейтенант Ульяшов почти полстраны объездил, там и женился, пока не закончил Академию и не получил назначение в Центральный округ. Последние несколько лет служит в гвардейском артиллерийском полку особого назначения на должности заместителя командира по воспитательной части. Как служит? Нормально, наверное, если до полковника дослужился и в Швеции побывал. Правда, не сам, не добровольно побывал, приказом командира дивизии направлен был. Как ответственный. Как воспитатель.

О самой поездке многое что Ульяшов помнит. Особенно улыбки, аплодисменты, интервью, девушек… Как праздничный фейерверк. Как фурор! Как тысячу фейерверков. Особенно двоих помнит, беленькую Верунчик и черноокую Натусю… Россиянок, молодых, молоденьких… Жаркие ночи с ними, завтраки, ужины, бассейн… Но всё это длилось недолго. Как выстрел, как восторженная вспышка. Как праздник души и тела. Увы, командировка вскоре закончилась. Особо грустным был финал. По возвращении. Узнала жена. Ооо… И командование… Ууу… Папарацци — сволочи! — и зарубежные и отечественные, всё как есть раззвонили, фотографии растиражировали. Для товарища полковника последовал немедленный негативный результат: собрав вещи, супруга к своей маме уехала, а командование очередное звание Ульяшову продинамили. Сам-то он от поездки ждал генеральские погоны, в крайнем случае, назначение на адекватную должность и вот… Облом. Командир полка генеральское звание получил, дирижёр Запорожец сразу по возвращении из Швеции тоже генерала — минуя полковника, а Ульяшов… Увы! Да ладно. Хорошо хоть на этой должности оставили, успокаивал себя Ульяшов, могли и… в Тмутаракань сослать, как любит говаривать полк… эээ… теперь уже, извините, генерал Золотарёв.

— За нас, за дружбу, — в который уже раз поднимает рюмку полковник Палий. — За Толяна, пусть он там покажет этой Европе как надо Россию уважать…

Друзья пили, закусывали, прерывались на голос радионформатора, но — увы, прилетали-улетали другие рейсы, ненужные. Палий отмахивался от них и, подняв наполненную рюмку, копируя хриплый голос Высоцкого и его манеру, как тост, напевал Грому: «Над Мурманском ни туч, ни облаков, и хоть сейчас лети до Ашхабада…» — Гром с Ульяшовым пьяненько подхватывали: «…Открыты Киев, Харьков, Кишинёв, и Львов открыт, но нам туда не надо».

— А теперь за Лёвку, за нашего друга Льва Марковича Ульяшова! За Россию, за нас, за полковников! — в свою очередь предлагал «улетающий» Гром, и друзья стоя выпивали. Только стоя…

Естественно не рассчитали. Прилично уже выпили. Подпили. Хотя за ними такого не водилось. Авиаторы всё время в «воздухе», всё время на лётном и врачебном контроле, а Ульяшов из принципа не выпивал. Главным воспитателем человек в полку числился. Образцом и примером. Это сейчас только друзья расслабились. Редкие встречи и обстоятельства. К счастью для Ульяшова, о семьях и жёнах не говорили, только о дружбе и мелочах, не более. Хотя, Ульяшову очень хотелось похвастать поездкой в Швецию (Не затрагивая естественно конфликтные позже моменты), о славе оркестра, о Смирнове, о… Палий уже похвастал, указал на два боевых ордена и у себя, и на груди Грома, намекнул на «толстые» обстоятельства. На присвоение звания Героя командиру эскадрильи, на поданные документы на Грома. «Да, друг, так вот!» Штурмовая авиация и в мирное время нужна, говорил его гордый взгляд, и Гром не возражал.

— И что, там Европа? — спросил, наконец, Палий.

— А ничего Европа. Как услышали про наши войска, так и… — обрадовано начал было рассказывать Лев Маркович, но в голове его что-то резко качнулось, в желудке стало нехорошо, он замер. — Я больше не буду. — Рукой прикрывая рот, признался он. — Мне хватит.

Дальше у него вообще всё пошло с какими-то провалами в сознании. Друзья принялись помогать Лёве выйти из пике: обязательно, мол, нужно вот этим запить, а этим закусить, вот так нужно дышать, а два пальца в рот это в другом месте… Ульяшов тыкал вилкой в тарелку, что-то жевал, ел масло, глубоко носом дышал и… и… вроде помогло. Не тошнило уже. Туманность с глаз сошла, лица друзей уже фокусировались, в ушах звуки не двоились. Ульяшов повеселел, вновь вслушался в разговор. А говорил Палий про какой-то авиасалон…

— Какой авиасалон, где? — переспросил Ульяшов.

— Как какой, Лёва! Международный! — удивился Палий. — Наш Толян же летит. Вот он! Забыл? На «акуле» фигуры выписывать. Мы же только что за это… И стрельбы… показательные… потом!

— А, Толян, — вспомнил Ульяшов. — Гром молодец! Гром может.

Но Палий не услышал в голосе положенной в таком случае гордости за прославленных российских вертолётчиков.

— На авиасалон он летит, Лёва, на Международный! Это… Ты понимаешь, это… По настоящему, я говорю, летит защищать, по-взрослому. Не как вы там, с песнями и плясками. — Тут он осёкся, понял, что сказал что-то не то, прижал руки к груди. — Извини, Лёва, Лев Маркович, брат, я не то хотел сказать. Понимаю. Извини. Пошутил. Неудачный заход получился. Я говорю, молодцы вы! Как дали там, я читал… Ооо, скажи, Гром, ты читал?

Полковник Громобой разговор уже слушал вполуха, постоянно отвлекался на двух молоденьких женщин и одного парня с ними. Непонятно кто из них и куда летел, но сидя за столом, девушки улыбались только ему, как отметил Громобой. Меняя позы, девушки демонстрировали настоящему полковнику женские опознавательные знаки, своё вооружение, шасси… Вопрос Гром пропустил, к «заходу» готовился. Палий дёрнул его за рукав. — Не отвлекайся, Толя, — приказал он. — Это путаны. Ты читал, тебя спрашивают, читал?

Гася на лице смелую улыбку, которая предназначалась девушкам, Громобой ответил:

— И видел… по телевизору. Красиво.

— И меня показывали, видели? — Ульяшов качнулся, но удержался на стуле, быстро достал из портфеля журналы, газеты, всё, что из Стокгольма с собой привёз. Раньше хотел выбросить, как компромат, рука не поднялась, и вот, пригодились… Как доказательство славы своих войск, и себя самого. Всё в цвете, всё в картинках, правда, с подписями на шведском языке. Друзьям это было без разницы, да и фотоснимки говорили за себя. Палий даже хохотнул.

— Нам хоть шведский, хоть французский… Лишь бы баки полные и боезапас под завязку, да, Гром? Ты закусывай, Толя, закусывай. Лев Маркович, Лёва… — Палий вдруг раздвоился в глазах Ульяшова в хитрой улыбке. — А слабо, скажи, нас, авиаторов, например, победить, а? С одного захода. Зашёл так на точку и… тра-та-та… ракетами… в десятку, а? — затухающим, как Ульяшову показалось, голосом спросил он.

С этого момента нужно бы стенографировать. Потому что в данной ситуации для Ульяшова наступил очень важный момент, судьбоносный и сейчас, и, главное, позже. Но стенографиста или стенографистки ни за столом, ни рядом, к сожалению, не было, только они… эти… которые… пассажиры или кто они там, официанты, наверное, но далеко где-то, на периферии.

Вопрос Ульяшов почти пропустил, в себе копался, в своём физическом состоянии. Не слушал голос Палия. Ему сейчас было всё едино, что подбить, что утопить, естественно победить. Стоически боролся с наплывающей тошнотой. От того и пропустил Лев Маркович глубинный смысл вопроса, даже не вопроса, а возможные последствия. Искал в своём состоянии некий баланс. И он был, баланс тот, только его нужно было успеть зафиксировать, не расплескать. Не делать резких движений.

— Слабо, ну, слабо? — издалека доставал голос Палия, не отставал.

Ульяшов силой воли взял в себе «атомный реактор» под контроль.

— Нет, не слабо. Нам хоть кого. Хоть даже ту же… — прислушиваясь к своим ощущениям, Ульяшов отметил, ситуация в организме вроде контролировалась, пусть и силой воли, но управлялась. Это радовало. — Кстати, мужики! — с мечтательной улыбкой, невпопад, вспомнил он. — Нас даже сам Верховный поздравлял, да. Звание даже мне оставил, а командиру досрочное, всем… Уважает. Кого ты говоришь нужно подбить, где?

— Не подбить, а победить. Я трезвый, я контролирую. — Заметил Громобой.

И снова провал, но только в сознании Ульяшова, в глазах. А так, внешне, сидит себе человек и сидит. Даже разговаривает.

— …в смотре армейских талантов, ансамбль, например, создать, а? Официально так — неофициально. На полном серьёзе! — перекрывая английский вариант радиообъявления, повысил голос Палий. — У нас вот такие ребята. — Вертолётчик сжал руку в кулак, продемонстрировал. — Все. Это я тебе говорю. Как один! Оркестры в расчет не берём, ваш конечно, лучше… Иначе бы в Стокгольме вы бы… первое место не заняли, понятное дело. Но в остальном, мы фору кому угодно дадим. Так нет, Гром, дадим?

— Дадим! — подтвердил Громобой, порываясь переместиться за дружественный девичий столик, за которым юноши уже не было.

— Сидеть! — Не оглядываясь, приказал ему Палий и пожурил. — Не туда смотришь, Толя, мы здесь. Ты пьяный, что ли? Смотри сюда! — Громобой послушно кивнул головой и вместе со стулом смело развернулся, уставился на Ульяшова. Палий продолжил. — Вам, Лёвка, по дружбе, в первую очередь фора положена от наших войск. Не спорь! По дружбе! Ну, что, слабо, товарищ полковник? Слабо?

Ульяшов не всё понял, разобрал главное: его на стойкость проверяют. Слабо ли ему постоять за свои войска. Ему? За войска? За свои? Да хоть где, да хоть сейчас… Ульяшов так и заявил:

— Только и всего? Шутишь? Ха-ха… Да легко. За неделю управимся. Хватит?

— А если…

— Нам? Никаких если! Неделя и точка. Всем копец! Слово офицера. Ты нас, Шура, зацепил. — Ульяшов уже грозил Палию. — Меня зацепил! А это… Ооо! Обидно. По-взрослому обидно. Чтоб наши войска, полк наш и… вот так… Извини… Это… это… Хорошо, пусть три недели… Хоть акул, хоть китов, хоть… кого угодно под орех разделаем. Одним залпом! Спорим? Нам любая задача по плечу!

За столом возникла недоумённая пауза.

От неожиданного отпора Палий нахмурил брови, думал. Нет, он соображал. И если несколько минут назад он просто трепался, балагурил, то в последних словах Ульяшова расслышал вызов. Себе вызов. Всей прославленной эскадрильи. Его друг Лев бросал вызов его мундиру. А о том, что это именно он только что спровоцировал Ульяшова, полковника, заместителя командира полка по воспитательной работе разделать его эскадрилью, как акул, под орех, он и забыл.

— Про акул ты это зря, Лёва, это вызов! Гром, это вызов?

Гром, косясь на запретный столик, коротко ответил:

— Не уверен.

— Нет, это вызов, — настаивал на своём полковник Палий. — Я знал, что Лёвка всегда такой был, — распаляясь, Палий грозил пальцем. — Но чтоб нам, акулам… противостоять… Да никто в мире… Никто… пусть даже Лёвкина гвардейская артиллерия… Это перебор! Отрабатывай, Лёвка, назад.

— Ни в коем случае. Нет-нет, ребята. Я подсчитал, месяца хватит. Точно. Как раз! Руку… — Ульяшов протянул Палию руку. — Руку, руку, я говорю, товарищ полковник, ну! Слово офицера!

Брови Палия взлетели вверх, оглядываясь на Громобоя, он призвал последнего в свидетели.

— Толя, Лёвка не шутит. Нам бросают перчатку! Ты слышишь? Нам!

Гром последнее понял прямолинейно.

— Где? Какую перчатку? Куда она упала? Я не вижу. Щас! — полез под стол.

Палий придержал товарища.

— Толян, упадёшь. Не ищи. Это фигурально. Наш друг, полковник Ульяшов, Лев Маркович, бросает нам вызов своими войсками. И месяца, говорит, не пройдёт, как они нас, он нас…

Гром уже водрузился на стуле.

— Он — может. Они нас — нет. — Голосом миротворца заявил он.

— И я так думаю, — согласился Палий, и решительно протянул руку Ульяшову. — Ладно. Что вы нас… эээ… что мы вас… Спорим… что ты сказал. Слово офицера! Слово офицера?

Ульяшов вскакивает, не очень правда ровно, но решительно.

— Согласен! Слово офицера! Ровно через месяц… Начиная прямо сейчас.

Вертолётчики тоже поднялись, встали, как смогли, подтянулись — знаковое событие, важное.

— Лучше с… завтра. — Миролюбиво предложил Громобой.

Палий согласился.

— Ладно, пусть с завтра. Гарантии? — Вопрос обращён был к Ульяшову.

Лев Маркович, чувствуя уже вкус первой победы, как некие фанфары, шире раскрыл душу.

— У меня вот такой командир… — сказал он, и показал в кулаке большой палец. — Одна фамилия чего стоит — Золотарёв. Слыхали? Золотая голова. Мужик. Золотарёв потому что. Стратег. Умница. Строгий, но душевный. Мой друг. Генерал сейчас! Да он со мной… мы с ним… Вот такой человек… Я уверен…

Палий перебил.

— Лев Маркович, товарищ полковник, на меня смотри, на меня… Ты первым сказал… Слово не воробей… Это вызов… Повторяю вопрос: ваши гарантии, товарищ полковник! Конкретно! Назовите гарантии.

Ульяшов хмыкает.

— Гарантии… Мои гарантии? Да пожалуйста. Если мы промажем… эээ… проиграем, что абсолютно исключено, да я, Шура, свой правый погон вместе со звёздочками на ваших глазах на сухую съем, и хромовые сапоги в придачу. Слово офицера! Век Стокгольма не видать! У меня знаешь их сколько там, в кладовке накопилось… Слово офицера! Меня там знают. А если вы проиграете, то…

Подхватывая, Палий продолжает:

— Мы твои сапоги съедим. Все! На сухую! Справедливо?

— Справедливо. — Подтверждает Ульяшов.

— И в кладовке которые, — дополняет Громобой и неожиданно логично, учитывая свою командировку, замечает. — Слушайте, ребята, а я же не смогу. Это не честно. Я же не здесь буду.

Палий его дружески одёргивает.

— Это, Анатолий Михалыч, в голову не бери, не думай. За тебя я здесь. Отвечу. Будь спокоен. — И неожиданно мягким баритоном, брови домиком, губы трубочкой, наклонившись над столом, тихонько поёт: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках…»

Обнявшись над столом, головами друг к другу, полковники дружно подхватывают:

«…её сын пролета-ает. С дружеской лаской…»

Полковник Ульяшов решительно меняет слова: «…Но не сдаётся правый и смелый…»

И все трое громко заканчивают:

«…алыми звёздами башен Кремлёвских, смотрит она за тобою».

Палий, дружески ерошит рукой волосы на голове Громобоя.

— За тобой она, Толян, смотрит, за тобой! Не забывай там. Смотри по сторонам, и на приборы. Чтоб взлёт, как посадка… Понял? Сам знаешь.

Громобой кивает.

— Угу!

— Как учили. — Грозит пальцем Палий.

— Угу…

И вновь с этого места в сознание Ульяшова пошли мелкие провалы памяти с обрывками фраз: «ноу пасаран», это вроде бы он кому-то говорил; «я тебя уважаю», это вроде бы ему говорили; «слово офицера», это он клялся, жал ребятам руки и убеждал их — «назад дороги нет». Кому нет, какой такой дороги, куда?

Словно он какое-то кино плохое смотрит. Боевик не боевик, но похоже на индийскую оперу, мыльную, конечно.

В одном из очередных «просветов», Ульяшов неожиданно узнал свой голос, как со стороны, расслышал:

— …Это святое, ребята. Не вырубишь… Шаг сделал — иди. Слово дал — выполни. — Круто кому-то говорил Ульяшов, грозно и серьёзно.

После чего, немедленно очутился в объятиях полковника Палия. Орденские планки друга жёстко царапнули щёку, Ульяшов высвободился.

— Обязательно, Лёвка! Молодец, друг, товарищ полковник, уважаю, — хлопал его по спине Палий. — Я тебя довезу. Налили, ребята… Подняли… Время пошло… Хух…

Полковник Ульяшов слабо сопротивлялся.

— Это последняя.

Тут же услышал замечание от Громобоя.

— Нельзя так говорить, Лёвка, накаркаешь.

— А я и не… каркаю, я… курлычу. — Парировал Ульяшов, и вновь очутился в жёстких объятия полковника Палия.

— Молодец, человече, — дружески мял его Палий. — Наш человек, авиатор… Друг! Брат! Зря с нами не пошёл, сейчас бы летал…

— А я и так… с вами…

Прозвучавший музыкальный перезвон, затем и женский голос, сообщил полковникам — нужный Толяну рейс начинает регистрацию…

— Толя, товарищ командир, слышь, не спи… Это за тобой… Тебя… Это наш…

Такая вот знаковая проза неожиданно приключилась с полковником Ульяшовым. Да! Такое было. Произошло. А он точно этого не хотел. Нет, нет, и нет, но… Слово не воробей, обратно его, как запущенную ракету «земля-воздух», в «трубу» не вернёшь, не та ситуация. Но это он осознал уже позже, на следующий день, утром.

2

Утро

Полковник Ульяшов только что проснулся. Лёжа на измятой постели, в трусах и майке, некоторое время тупо глядит в потолок, приходит в себя. Во рту противно, в голове колокола. От бывшего, вчера, в прошлом, красавца-полковника его многое сейчас отличает. На фигуру, тело можно не смотреть, она обычная (полуспортивная, в трусах и майке), голые бледные ноги, такие же бледные руки, только лицо, шея, запястья рук густо коричнево-загорелые, как специально покрашенные (армейская специфика), а вот физическая сущность лица и взгляд — это да. Достойны «кисти» маэстро Эрнста Неизвестного. И вправду, как же нужно постараться, чтобы из бодрого, ещё накануне, чуть вальяжного, с тонкой улыбкой, приятного, умного, вызывающего доверие и уважение симпатичного лица, можно было такую экстравагантную маску сотворить. Врагу не пожелаешь, а вот… О, о, гляньте… Тело потряхивает, под глазами мешки, щёки обвисли, губы… серые и потрескавшиеся, в глазах пелена, запах изо рта — ффу… мерзко-отвратительный… Как и воздух, кстати, в самой спальной комнате. Надышал за ночь, алкоголик. Ужас, как противно. Ни одна живность не выдержит. Наверное, потому и один живёт, нет? Нет, конечно.

Женат полковник был. Был! Много лет как. Это уже в прошлом. Светлана Павловна — жена — ушла от него, как только увидела в шведских и немецких журналах, как её благоверный с «…девушками в бассейнах кувыркается, в ресторанах вина-водку пьёт, в обнимку по городу с этими… шатается… Улыбается всё время. Заигрывает. А жену родную забыл!!» Иностранные папарацци многое в журналах, как специально для неё напечатали. Она и ушла, к матери своей. Полковник переживал. Знал, одумается. Надеялся. Должна одуматься. Верил в это. Понимать должна. Он же на задании был. Не случайно, а специально на задании был, но… Всё равно обиделась. Ушла. Глупая. Дура! А он… не хотел. Он случайно. Дура, дура! И очередное звание ему потому не присвоили. Опозорился. Хорошо на должности оставили. Золотарёв заступился, отстоял. Дела… Да, дела.

На этом и остановимся. Не будем сыпать человеку соль на рану, тем более полковнику, ему итак плохо. Заступимся за него. Во-первых, Ульяшов не женоненавистник, не импотент, не урод, хотя, в свете ухода жены, полное право имеет женщин ненавидеть. Спасибо. Не надо. Он уже учёный. Во-вторых, в таком — после похмельном синдроме, он бывает не часто. Можно сказать очень редко, всего второй раз. Первый — недавно, ещё тогда, когда Светлана Павловна ушла, когда проснулся женой покинутым. А потому уже разведённым… Эх!.. С тех пор и… завязал. В-третьих, окончательно спасая «лицо» полковника предположим, что оно сильно «прокисло» не от количества выпитой огненной жидкости, а от осознания того, что он вчера что-то друзьям наобещал, что? И вот тут… Стоп!

Страшная мысль пронзила сознание офицера. Он что-то наплёл! Он? Что он им там наплёл, что? Да не он это. Это не он! Он не хотел… Он не мог! Это всё по пьянке… Сорвался… Это не считается. И вообще… Какой спор? Какие обещания? Это всё неправда. Это всё сон. Больной, пьяный сон. Да, сон… Ему и вправду снились какие-то кошмары. Бред! Кошмары! Его трясло. Ему плохо было. Он даже не помнит, как вчера в квартиру поднялся, как разделся, и что там ещё, как… Не с ним всё это было… Но было, было. И не только мы это знаем, но и он сам очень хорошо это понимает, где-то там, на подсознании. Просто защитная реакция так у человека сработала, чтобы защитить мозг от замыкания, чтобы психика не сгорела. «Я пропал! Мне конец! А может…» Полко вник в скочил. Ух в ат и лся за одн у спасительную ниточк у — а вдруг это была только шутка, розыгрыш… Да, конечно, шутка. Конечно, розыгрыш! И все его переживания ничего не стоят. Шутка. Хохма… Потому и рванул к телефону…

— Шура, это я… Алё, как дела? Гром вчера улетел, не помнишь, нормально? — услышав ответ Палия, голосом, как ни в чём не бывало, пряча за лёгкой бравадой жуткую тревогу и понимая уже, что зря звонит, всё так и есть, Палий сейчас поймёт и подтвердит его несостоятельность.

— Да нормально, уже на месте. А ты как, готовишься?

Вот оно подтверждение, в испуге мелькнуло у Ульяшова.

— Куда? — слабым голосом переспросил он. Не хотелось поверить. Не хотел, не хотел… Голос Палия был твёрд и ироничен.

— Не куда, друг, а к чему, — поправил тот. — Забыл? Мы вчера при свидетелях слово офицера друг другу дали. Поспорили. Не помнишь? Я помню. Гром свидетель. Сдрейфил?

— Я?! — Окончательно испугался Лев Маркович, но вывернулся. — С какой стати, наоборот, очень хорошо всё помню.

— Чего тогда звонишь?

К такой постановке вопроса Ульяшов готов не был, не предполагал, на некую шутку надеялся, на розыгрыш… Вот и всё… Надежды практически уже не было, но марку приходилось держать.

— Не чего, а зачем! Разный смысл, — удивляясь своей наглости, произнёс Ульяшов. — Звоню спросить, не забыл ли. Напоминаю, Шура: назад дороги нет. Слово дал — держи. Не вырубишь. Это закон. Тем более слово офицера. — Последнюю фразу Ульяшов произносил уже твёрдо, чётко, как приговор Палию.

Палий даже чуть растерялся. Голос прославленного вертолётчика выдал.

— Так я и держу. — С заминкой произнёс он. — У нас уже и совещание намечено. Все уже в курсе. Уже злые на вас. На взлёте… Порвём, говорят, как Шурик грелку.

— Не Шурик, а Шарик. — Машинально поправил Ульяшов.

Но Палий оспорил.

— Шура — это я! Не твой Шарик. Я на спор грелки рву.

— Ух, ты, не может быть, не знал.

— И на это хочешь поспорить, хочешь?

— Нет-нет, — поторопился отказаться Ульяшов.

— А то смотри — могём! — хохотнул Палий, и без перехода, серьёзным голосом спросил. — Короче, не понял, чего ты звонишь?

— Так просто, про Толяна спросить.

Всё, на этом надежда полковника Ульяшова полностью иссякла.

— Ааа, Толян! Анатолий Михалыч молодец. Долетел, доложил, встретили, сейчас спит наверное. Акклиматизация. Он же не как ты, он закусывал. Техника уже на месте, технари работают. Всё по плану. — Голос Палия умолк.

Говорить уже было не о чем, всё было понятно, назад пути не было, для Ульяшова оставалось последнее:

— Ладно, привет ему передай. Скажи, Ульяшов уже свои сапоги Шуре приготовил, даже сапожным кремом начистил, блестят. Ждут. Просто сверкают.

— Да иди ты… со своими сапогами, — оскорблённо возмутился Палий, передразнил, — сверкают они у него. О звёздочках своих, с погонами на сухую, забыл? Это мы вас, как пить дать, на сухую, «умоем». Я тебе говорю, точно. Ха-ха!

— Сам ха-ха, — беззлобно огрызнулся Ульяшов, и не очень уверенно продолжил. — Это мы вас умоем, да! Постись пока. Привет! — и, не успев положить трубку, сам себе воскликнул. «Ужас! Мне кранты. Я пропал!»

В трубке что-то забурлили, забухтело, Ульяшов вернул её к уху.

— Что? Что там у тебя, Лёва? Полковник Ульяшов! — Взывал в трубке встревоженный голос полковника Палия. — Кому кранты, кому кошмар, кто там у тебя, кому это? Лёвка, Лев Маркович, товарищ полковник…

Ульяшов с трудом пришёл в себя.

— Нет-нет, это я… — вроде задумчиво так, растерянно пробормотал он, но закончил почти лёгким, небрежным тоном, хотя очень трудно было. — Я говорю, кошмар вам будет, кранты. Ага. Разобьём как шведов под Полтавой. Всё, Шура, готовься, привет!

Голос Палия уверенно парировал.

— А, это ты так взбадриваешь себя, Лёвка, понял. Давай-давай, бодрись. — И закончил официально, как и положено «дуэлянтам». — Короче, товарищ полковник, если у тебя всё, спасибо за звонок. Извини, господин воспитатель, у меня тренажёр, занятия. Оторвал. Помни, друг, у тебя осталось двадцать девять с половиной дня. Ха-ха! До связи. Отбой.

3

Гвардейский ракетно-артиллерийский…

Будни

Только что командир полка провёл смотр личного состава на строевом плацу… Ну, молодцы, ну, красавцы! Орлы! Под звук малого барабана, полк, в коробках, подразделение за подразделением, вышел на исходные позиции. Дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв, молоденький, худой, высокий, в кителе с широкими плечами на вырост, с юношеским лицом и таким же румянцем на щеках, пухлыми губами (прежний дирижёр, с повышением в оркестровую службу Округа переведён с досрочным присвоением генеральского звания за безупречную службу и заслуги перед страной. Сам Верховный присвоил!), вновь назначенный, лейтенант, недавний выпускник Московского высшего военно-дирижёрского училища, в белых перчатках, стройный, подтянутый, сверкая блеском сапог, косясь на начальника штаба, возглавляющего тройку знаменосцев, для отмашки оркестру, руку вверх поднял, и…

Сегодня генерал в отпуск уходит. Потому и полный смотр. Техника в ангарах как всегда начищена-надраена, во всех ротах и подразделениях полнейший порядок, военнослужащие — от срочников до начштаба, в парадной форме, с оружием, знамя расчехлено…

«Иии, р-раз…», отмахивает оркестру дирижёр…

От неожиданного музыкального «залпа», над военным городком воздушными шариками взлетают напуганные голуби, другую пернатую мелочь как ветром сдувает. Часовые — кто где — прислушиваясь, на музыку головы с интересом повернули, шеф-повар на кухне с тревогой глянул на часы, прикрикнул на свой наряд: «быстрее, быстрее…», дежурные по ротам, вновь метнулись к ружпаркам, в умывальные комнаты, в спальные помещения, туалеты — всё ли в порядке. Порядок должен быть всегда и везде, тем более в такой день: генерал в отпуск уходит.

Военный марш бился не только в груди, глазах военнослужащих, он ещё и румянцем на щеках улыбкой проявлялся, припечатывал подошвы сапог к асфальту плаца. Далеко разносил гордость, восторг и радость мощи, единства и красоту солдат воинского подразделения.

«Иии… р-раз!» — в едином дыхании неслось солдатское над коробкой.

Военнослужащие, одновременно резко поворачивали головы в сторону генерала. Много голов, ещё больше глаз, совсем разных лиц — и светлых и тёмных, курносых, раскрасневшихся, совсем юношеских, почти детских, смотрели на командира. Полк шёл, подразделения за подразделениями… Специалисты. Солдаты. Пусть молодые, но специалисты. Хотя, больше, конечно, пацаны. Хулиганят, порой, нервничают, тоскуют, но… Молодцы! Монолит! Красиво идут, слаженно! Солдаты!

Генерал Золотарёв видел это, подмечал, радовался, хотя лицо его выражало спокойствие, уверенность, пусть и с малюсенькой долей иронии или скептицизма. Но это маска, годами выработанная, чтоб подчинённые не расслаблялись, чтоб марку держали. На самом деле — он радовался, — да, гордился. Любил свой полк, своих подчинённых, хотя и «гонял» командиров, разносы устраивал, но… никогда и нигде в обиду своих подчинённых не давал. Сейчас, держа руку у околыша фуражки, генерал глазами встречал и провожал проходящие перед ним на плацу подразделения. Одно за другим. Встречался глазами с командирами подразделений. Видел в них то же, что и чувствовал сам: малую толику тревоги, но больше восторга, и гордости. «Какая махина за плечами, — понимал генерал, — какая ответственность». Люди! Техника! Руководители. Офицеры. Технари. Молодцы! Звёздочки на погонах разные, а ответственность одна — страну защищать. Готовыми быть. Всё остальное — прозаические составляющие элементы. Но, в первую очередь, ответственность. И перед самими собой, и перед командиром, и перед знаменем, и перед родителями солдат, перед главкомом, перед Верховным, перед Родиной (Как не высокопарно это звучит!)… Всем и всему обязаны.

Шёл полк. Печатал шаг. Возвышенно и торжественно звучал марш.

Звучал здорово! Как никакая музыка. В марше всё было цельно, талантливо, всё закончено. Никаких фривольностей, никакой попсы, одна восторженная армейская «симфония», одна патриотическая пружина. «Встречный марш», «Марш ракетчиков», «Марш артиллеристов» — любимые марши генерала. А вот его зам, полковник Ульяшов, генерал это знал, любил «Вступление Красной армии в Будапешт», и остальные, конечно. Но от «Вступления…», как генерал где-то слышал, Ульяшов просто «тащился». Вспомнив это, генерал невольно улыбнулся. Со стороны это получилось так, словно он похвалил командира автороты, это подразделение как раз мимо трибуны проходило. Майор, внешне не отреагировал, может в глазах что ответное мелькнуло, но, генерал перевёл уже взгляд…

Р-раз, р-раз, раз-два, три… печатали шаг подразделения… Молодцы. Хорошо!

Вновь затрещал малый барабан. Генерал только что проводил взглядом роту хозобеспечения — последнюю коробку, — опустил руку. На исходную выдвигался оркестр.

Замыкал шествие.

Сверкал начищенными инструментами, как праздничный калейдоскоп солнечными зайчиками. Звучал торжественно, величественно и вместе с тем озорно. Это молодецкая удаль музыкантов в гармонию вплеталась, добавляла «огня».

Оркестр!

Краса и гордость полка, не считая боевой техники, естественно. Раньше, до приезда американской дирижёрши Гейл, кажется, генерал, тогда ещё полковник, просто любил игру своего оркестра, теперь, когда его оркестр прозвенел на всю Европу, любил почти не скрывая. И не потому, что музыкант-срочник вундеркиндом оказался, Кантату какую-то написал, первое место на Европейском конкурсе получил, а потому, что и раньше звуки военного оркестра его дух в порядок приводили, а теперь и подавно. Хотя сами музыканты, если взять, с одной стороны и разгильдяи порой, знал командир, правда вне стен полка, а с другой — всегда отличники оркестровой, боевой и прочих подготовок. Отличники. Молодцы. Потому что таланты. Особый дар имеют. «Это не на радаре цель держать, — мысленно усмехался генерал, но тут же себя поправлял, — хотя и там это не просто». И себе же перечил, — «Но этому научить можно, а музыкантами стать, тем более такими — если нет таланта, слуха, — невозможно». Генерал это очень хорошо знал. У него дома (он холостяк) уже четвёртый год стоит пианино «Приморье» (Зам по хозяйству как украшение зачем-то поставил!), так, сколько генерал не садился за него, ничего в итоге не получалось. Дрынь-брынь, и всё… Даже на «Собачий вальс» не походило. Одна абракадабра. А музыканты оркестра не только таланты, но и инструменты свои освоили, ещё и сыгрались вместе, и на конкурсах, даже международных, свой полк прославили. Орлы! К тому же, чаще остальных в наряд по полку попадают. Службу «тащат». Пусть и не по собственной инициативе. Причину этого генерал хорошо понимал, начштаба легко за счёт музыкантов решал проблемы назначения очередных помощников дежурных по полку. «Их же, в оркестре, не один и не два, — говорил нач штаба, — а человек пятнадцать, шестнадцать. Значит, оркестр не пострадает. А если с боевого дежурства кого снять, кем заменишь? Вопрос». А так, «вычислил» где «болтающегося» музыканта, в «курилке» штаба полка, например, вот тебе и… Решение проблемы. Естественно, за исключением каких праздников, дежурств оркестра или концертов…

На последнем смотре генералу очень понравилась шутка музыкантов оркестра, когда они исполнили марш ракетчиков с перестроениями и со сменой ритма. Своеобразный плац-парад, дефиле, как ему потом объяснили. Не весь, конечно, исполнили марш, какую-то часть его, но в стиле диксиленда. Про диксиленд генерал специально узнавал, оказалось что именно так, но получилось у музыкантов весело, интересно, необычно, в духе времени… Последнее и оценил начальник оркестровой службы военного Округа. Да и без него генерал бы это отметил. Не совсем уж солдафон, извините. Кое-что в военной музыке Золотарёв понимает… и ценит, и любит.

Музыканты оркестра — и вообще, и перед трибуной — шли красиво и чётко. «Фирменный» марш артиллеристов-ракетчиков звучал задорно и мощно… И молоденький дирижёр, лейтенант, чётко вышагивал впереди. На прямых ногах. Собранный, аккуратный, только фуражка вздрагивала при каждом печатном шаге… Размер великоват, наверное, машинально отметил генерал, на вырост…

Переходя на «коду», оркестр уже прошёл мимо командира полка, уже дирижёр убрал руку от фуражки, как генерал вдруг крикнул в микрофон:

— А ну, сыграйте как там, на смотре, товарищи музыканты, фигуристо… Плац-парад ваш или как его… Не забыли, товарищ дирижёр, сможете? — оркестр сбился с шага, остальные подразделения, за пределами плаца перейдя на «вольный» шаг, оглядываясь назад, вообще с ноги сбились, но дирижёр оркестра быстро понял, что требует генерал, развернул оркестр и… Легко «прогарцевал» в обратном направлении.

«Ну, молодцы, ну, понимаешь, орлы, ну, красавцы! Никто так не может, только наши. Видал, видал?! Даже не запнулись, — восхищаясь, негромко говорил командир начальнику штаба, полковнику Колесову, тот уже присоединился к генералу на трибуне, но микрофон всё это передавал, доносил. Слышно было, как генерал радовался озорной музыкальной шутке. — А музыка, а музыка, а! Аж за душу…»… — И громко, чтоб музыканты услышали, крикнул:

— Благодарю за службу, товарищи музыканты!

Дирижёр отмахнул, музыканты, печатая шаг, чётко и громко прокричали:

— Служим России!

Командир полка кивнул головой, а микрофон негромкое донёс: «Правильно, кому ж ещё!». Генерал повернулся, пряча под околышем фуражки довольный взгляд, в сопровождении начальника штаба спустился с трибуны, прошёл в штаб.

4

Оркестровый класс

Громко топая сапогами по коридору, бегом и перегоняя друг друга, музыканты оркестра вбежали в свою «канцелярию», скорее, скорее, отпуск уже несколько часов как шёл. Нужно было торопиться. Сегодня на работу они потому только и вышли, что начштаба попросил генерала проводить. Смотр отыграть. Даже на день из отпуска разрешил задержаться. Они и вышли. Хотя у кого билеты, у кого семьи на чемоданах сидели, такси ждали, сильно волновались — успеют ли.

И вот, отыграли…

Только-только музыканты успели инструменты на свои места в стеллаже положить, скатать портупеи, обменяться прощальными улыбками и пожеланиями, неожиданно вошёл командир полка, генерал Золотарёв. Редкость, в принципе. Не воспиталка полковник Ульяшов, а сам командир. Явление. Сейчас бы не надо.

Дирижёр, на дисконте, успел крикнуть:

— Оркестр, смирно!

Генерал отмахнулся.

— Вольно, товарищи музыканты, вольно.

— Садись! — машинально скомандовал музыкантам дирижёр.

Музыканты торопливо расселись кто где. Одни с любопытством, другие с тревогой, коротко переглядывались, в чём дело? В отпуск уходят, собрались уже, прямо сейчас. И приказ уже подписан, отпускные и «дорожные» уже получены и распределены… Неужели отбой?!

Генерал тоже присел. На дирижёрский стул. Дирижёр встал рядом (Свободных мест в оркестровой канцелярии не было). В возникшей короткой паузе музыканты старались угадать, чем грозит такой неожиданный визит, но по выражению командирского лица угадать было невозможно. Оно было не бесстрастным, как обычно, а бодрым, что могло означать и хорошее, и плохое. Сегодня должно бы хорошее… судя по генеральской благодарности, прозвучавшей только что там, на плацу. Музыканты подхалимски улыбались.

5

— Я что зашёл-то, — с лёгкой полуулыбкой оглядев музыкантов, поведал командир. — Попрощаться зашёл. — Заметив, как у музыкантов вскинулись брови, успокоил. — Вы же в отпуск уходите, вот и, думаю, дай зайду. Маршок свой любимый прослушаю, на дорожку… Можно?

Тьфу, ты, ёлки палки, едва не в голос изумились музыканты (отлегло!), он ещё спрашивает, конечно, можно.

— Конечно, можно. — Мгновенно отозвался лейтенант, шагнув из-за генеральского плеча.

Музыканты быстрее пернатых вспорхнули к стеллажу, выхватили свои инструменты, обтекая дирижёрский стул, прыгнули на свои места, взяли инструменты «наизготовку». Всё получилось быстро и в автоматическом режиме.

Генерал на спинку стула откинулся. Дирижёр резко отмахнул музыкантам.

…

Несколько минут в комнате звучала музыка «Славься» Глинки.

Ооо! Ууу!

Кстати, кто эту музыку не слышал, жаль человека, можно сказать не сбалансирован, как пустой, не «наш»! Те, кто слушал и знает, тем «привет», тот понимает, что сейчас чувствовал генерал. Примерно так где-то выглядит человек, которого в примерочной из домашней пижамной мятой одежды неожиданно переодели в смокинг или лучше того, во фрак, с соответствующей обувью, шляпой, пальто через руку и тростью для пущего соответствия. Чтоб всё было как надо, как положено. И как он теперь себя ощущает, представляете? То-то! Генерал именно с таким лицом, полуприкрыв глаза, слушая музыку, и сидел. И тень румянца на лице, и улыбка с чувством собственного достоинства и ни одной морщинки. Всё чисто и разглажено. Как армейские бриджи после парового утюга.

Музыка закончилась, а колокола звенели… в ушах, в душе…

— Здорово! — хлопнув себя обеими руками по коленям, светло вздохнув, дёрнул головой генерал. — Молодцы! Очень душевно. Музыка талантливая. Очень талантливая.

Дирижёр поддержал.

— Да, товарищ генерал. Отличный марш. Глинка!

— И исполнители, как говорится, молодцы, — генерал тепло оглядел музыкантов, заметил. — Под такую музыку не только, понимаешь, служить, жить хочется. Да не просто, а с песней, с настроением. С мажором, как у вас говорится. Потому и настроение хорошее, и у меня такое. Я ведь тоже в отпуск собрался, как и вы, и тоже с утра. Так что… — генерал, в восторге, улыбнулся.

— Поздравляем. — Хором, вежливо отреагировали оркестранты.

Генерал Золотарёв кивнул головой.

— Спасибо. Думал, если не с утра, то уж с обеда точно поеду. Кое какие бумажные дела решу и, туту, как говорится, в дорогу. Вы-то собрались уже, наверное, нет? Бумаги не держат?

Музыканты расслабились, совсем отлегло. Подлянки перед отпуском, похоже, не предвиделось, это главное, да и генерал нормальный мужик, не зазвездился.

— Нет-нет.

— Мы собрались.

— Давно ещё.

— Билеты на руках. — Неслось со всех сторон.

— Уже…

— Это хорошо, — заметил генерал и поинтересовался. — И куда?

— Да кто куда. — За всех ответил лейтенант Фомичёв.

Но старший прапорщик Хайченко, старшина оркестра, уточнил программу.

— Страна большая, товарищ генерал, за месяц не обойти, не объехать.

Генерал с этим легко согласился:

— Это точно, но при желании можно.

— Можно, товарищ генерал.

Золотарёв указательным пальцем шутливо предостерёг:

— Но не нужно… если за один раз… На другой отпуск оставьте. Тем более вам, Константин Александрович. Вам, как я слышал, скоро вновь отцом становиться?

— Да, товарищ генерал, восьмой месяц уже, начало восьмого.

— Это хорошо. И как супруга?

— Нормально, товарищ генерал, выдерживаем. Дочки помогают. Сам-то бы я…

— Понимаю. Берегите её. Главное, чтоб вы, и телефон рядом были.

— Так оно и есть. У нас давно готовность «номер один».

— Ну-ну, — генерал с улыбкой перевёл взгляд на остальных музыкантов, оглядел, вновь хлопнул руками по коленям. — Короче, так сынки (им и тридцати ещё — многим — нет, а ему уже за сорок недавно перевалило), счастливо отдохнуть. Чтоб через месяц, как штык у меня! Живые, здоровые, полные сил и всего прочего… Трезвые и со свежей головой.

Вновь, как и положено, за всех ответил дирижёр, товарищ лейтенант.

— Это непременно, товарищ генерал, мы всегда как штык, — и позволил допустимую в данный момент вольность, осторожно поинтересовался за всех. — А вы извините, куда поедете отдыхать, если не секрет, на юг, к морю?

Генерал коротко глянул на лейтенанта, вздохнул, мечтательно ответил:

— Какие секреты, нет секретов. Юг я не люблю, море тоже — укачивает. Я лесной воздух люблю, наш, среднерусской полосы… Отечественного настоя… Пихтовый, еловый, сосновый, берёзовый — этакий коктейль восстановительно-лечебный. Ох, благодать, скажу я вам! Воздух чистый, полезный, свежий — особенно после дождичка. Бодрит. — Музыканты уже млели, поддавшись романтике идиллической повести, уже слышали свежий воздух, уже дышали озоном, слышали и спокойный шелест листьев, но торопились, искоса поглядывая на часы (не опоздать бы!). — Вокруг грибочки под кустами прячутся, — не замечая, в том же мечтательном тоне продолжил генерал. — Ёжики туда — сюда, шурш, шурш, белочки скачут, птички…

— В смысле девочки… — мягко исправил неточность в партитуре повествования прапорщик Кобзев.

И так он это артистически тонко поправил генерала, что даже старшина в первую секунду привычно не отреагировал, не одёрнул… Потому что в генеральской тональности Кобзев был. В мечтательно-лирической. Музыкант!

— Нет, товарищ Кобзев, ошибаетесь… — дёрнул головой генерал.

Старшина опомнился, вытаращив глаза, одёрнул наглеца.

— Кобзев!

— Ничего-ничего, — заступился генерал, и поведал и Кобзеву, и всем остальным. — Девочками не интересуюсь, а вот молодыми женщинами, вернее… гха-гхымм… — Генерал спохватился, осёкся. — Отставить! Это за скобками. — Пряча глаза, заключил он.

Музыканты и не возражали, и ладно, понятное дело, наш мужик, нормально, как они, в принципе. Всё сказал, всем всё понятно.

Один старшина, поджав губы, продолжал укоризненно смотреть на Кобзева…

— Виноват, товарищ генерал. — Оттолкнувшись взглядом от глаз и лица старшины, запоздало признался прапорщик Кобзев.

— Да без проблем… — отмахнулся генерал. — Мы ж неформально… Побеседовали. — Золотарёв повернулся на стуле, хлопнул обеими руками по коленям, с улыбкой — снизу вверх — глянул на стоящего рядом с ним лейтенанта…

— Так что, товарищ дирижёр, всё. Кстати, — генерал вскинул брови, вгляделся в музыкантов, — я почему-то не вижу ваших воспитанников, Ершова с Бодровым. И в строю их не было. Где они, что с ними? Не заболели?

— Никак нет, товарищ генерал, — доложил лейтенант, — они уже в детском… эээ… военно-спортивном лагере. Живы, здоровы, отдыхают. Мы их вчера проводили. Лето, товарищ генерал. И у них отпуск. — Ответил дирижёр. — На всё лето.

— А, да-да, лето. Это хорошо, это правильно. Привет им, если увидите. Признаюсь: мне они очень понравились, и всем офицерам в полку, да и… всем, в общем. Хорошие ребята. Хорошая у вас получилась инициатива, товарищ дирижёр. Молодцы. И прапорщик Мальцев, конечно. Сидите, сидите. — Рукой остановил поднимающегося с места прапорщика. — Кстати, как ваша супруга, прапорщик? Как её самочувствие? У вас вроде тоже планируется пополнение?

— Так точно, товарищ генерал, четвёртый месяц. — Заметно смутившись, ответил Мальцев.

— Это хорошо. Мальчика планируете или девочку?

— Девочку, конечно. Мальчишки у нас уже есть. — Улыбаясь, ответил Мальцев.

— В смысле… А, — догадался генерал. — Вы про Ершова и Бодрова? Да-да, это верно, это хорошо. Хорошие ребята. Честно скажу, не ожидал, но… Молодцы. Вы все молодцы. Особенно вы — товарищ прапорщик. Такое дело на себя взять это… это… Это по-нашему, по мужски. Я за вас рад. Весь полк вами гордится, я знаю, и я тоже. Это факт. — Вновь рукой остановил попытку Мальцева не то поблагодарить, не то оправдаться. — Сообщу по секрету. Чуть позже, к осени, мы их официально приказом по полку проведём. Чтоб без двояких толкований. Поставим ребят на полное довольствие, и вам под полную ответственность.

— Спасибо, товарищ генерал, да мы и сами… — вступился было дирижёр.

— Никаких сами… — нахмурил брови генерал. — Так положено, да и… из уважения к вам и мальчишкам. Так что, товарищ дирижёр, товарищи музыканты — это решено. Не подлежит, так сказать, дебатам. Мы — армия, как вы понимаете, не «гражданка». Вот теперь, пожалуй, и всё. — Генерал коротко глянул на свои наручные часы. — Действительно всё. Можно и в отпуск. До свиданья, товарищи музыканты. Приятного всем отдыха. Извините, что задержал. — Золотарёв легко поднялся со стула.

— Оркестр встать, — скомандовал лейтенант. — Смирно!

Генерал махнул рукой.

— Вольно. Отдыхайте.

Пробки, и не только дорожные

Что я натворил… Что натворил!! Двадцать девять дней, двадцать девять… Ой… Ой!..»

Полковник Ульяшов юлой покрутившись в пустой квартире в поисках туалетов военной одежды (носки-сапоги-галифе-портупея-фуражка-китель-лицо), наскоро умывшись, полковник побрился, прополоскал горло ополаскивателем для полости рта, что освежает дыхание, плеснул на лицо успокаивающий лосьон, щедро пшикнул на себя мужским одеколоном (Givenchy, подарок жены на прошлое 23 февраля), торопливо прошёлся щёткой по сапогам, завтракать не стал, вызвал по телефону машину. Дежурный уазик. Принял единственно правильное сейчас для себя решение: срочно переговорить с генералом. Разделить с ним тяготы и т. д. Как было и раньше, практически всегда. В данном случае — переложить проблему на командира полка. Нервничая, полковник Ульяшов спустился вниз, к подъезду, вот-вот должна подойти машина.

И она пришла. Не сразу, конечно, а через… нервы, пустое вышагивание туда-сюда, перед подъездом, снова нервы, и… Ну, наконец-то…«Здравия желаю, товарищ полковник, пробки», — пожав плечами, извинился сержант. Полковник в сердцах грубо хлопнул дверцей… Поехали.

Едут.

Хотя этот глагол сейчас легко можно заменить на другой — «стоят», «стою», «стоишь», например, «стоя»… Любой из них сейчас подойдёт, и даже все вместе. Потому что как раз моменту соответствуют. Десять метров проедут, минуту стоят. Пять метров проедут… И это называется езда? Когда человек спешит! Спе-шит, понимаете?! Нервы это, а не движение. Идиотизм! 29, 29… Уже 29… Эх, дурак, ввязался… И водитель ещё тоже, раздражает, сержант срочник, головой недовольно крутит, в зеркала по сторонам оглядывается, норовит лазейку найти в плотном потоке транспорта — ха, найдёшь тут! — это ему не удаётся. Тоже нервничает. Больше, конечно, товарищ полковник. Кстати, полковник Ульяшов выглядит уже довольно прилично. Полковничьи погоны, китель, фуражка, бритые порозовевшие щёки, нахмуренный взгляд — чтоб остаточную мутность спрятать, и дыхание в открытое окно, создают обычный образ. Даже водитель запаха не слышит, одну только парфюмерию, хотя над трассой, вместо воздуха, сплошной туман от выхлопных газов…

Ульяшов то и дело вздыхает, опуская голову расстроено крутит ею, что-то неслышное бормочет, ругается, похоже. Водитель принимает это на свой счёт, нервно ёрзает на сиденье, но оправдываться не решается. Пробки! Крутит баранку, переключает передачи, косится на товарища полковника, сочувствует. На самом деле товарищ полковник мучается по другим причинам, по двум. Безуспешно пока подбирает необходимые, нужные и главные слова, чтобы оправдаться перед генералом. И второе, боится опоздать. Знает, что командир уходит в отпуск, может уехать из подразделения. И тогда… Что тогда? А тогда всё тогда… Тогда кранты! Потому и спешил. Ульяшову обязательно нужно было переговорить с командиром полка, чрезвычайно необходимо, чтобы груз с души снять. Хотя бы разделить с генералом. А тут… пробки эти, заторы. И ехать ещё, о-го-го…

6

Пути-дороги

Если и задержал генерал отпускников, то на какие-то десять-пятнадцать минут, всего. Музыканты легко компенсировали минусовую разницу в ускоренном передвижении. Быстрее солдат по тревоге. Опытные уже, учёные. По лестнице они спустились в миг. Так же легко, вприпрыжку, вереницей, что в армии означает «в колонну», преодолели расстояние до КПП, пролетели в двери — она между ними ни разу не хлопнула! — только за последним. Последним, конечно, был старшина оркестра — самый старший потому что, старший прапорщик Хайченко. Вторая труба, корнет-а-пистон. Последним мог быть и лейтенант Фомичёв, но у него поезд вечером, он в оркестровой канцелярии задержался, дела.

И… разбежались. Кому куда.

Уже через какие-то пару-тройку часов, улыбающийся и счастливый Женька Тимофеев, в лёгкой рубашке, летних джинсах и лёгких кроссовках, с рюкзаком за спиной и футляром с трубой, возник на автостанции, что у трёх московских вокзалов, ему часов пять — шесть «пилить». Старший прапорщик КонстантинСаныч Хайченко действительно чуть не опоздал, едва к отходу поезда успел. Хорошо жена с дочками — по звонку — предупредительно на вокзал выдвинулись. Где и получил Хайченко короткий, ироничный, от супруги взгляд — она же перенервничала, потому что беспокоилась, к тому же беременна, на восьмом месяце, и радостные и счастливые улыбки двух погодок дочерей, пятиклассниц. Сашка Кобзев тот пока ещё в аэропорт в электричке ехал, спешил… Сказали же они генералу, кто куда. Вот кто куда и… Жизнь!

Нужный Тимофееву автобус стоял у бордюра, ждал. Молодой парень восточной наружности — зазывала — с мегафоном в руках, бродил снаружи возле открытой двери и громким голосом, нараспев, в той же манере, как с минарета, предлагал непременно воспользоваться услугами именно этого автобуса. Водитель, тоже человек не славянской наружности, надвинув шляпу-панаму на нос, сидя за рулём, дремал. Пассажиров было мало, хотя время уже было контрольным. «Ну и хорошо, меньше народу — больше кислороду», подумал Тимофеев, поднимаясь и проходя внутрь. Найдя своё место, рюкзак и футляр с трубой засунул на полку над головой. Подвинулся, пропуская девушку. Её место оказалось рядом.

— Хотите к окну? — предложил ей Евгений.

Девушка фыркнула.

— Чего я там не видела? Сто раз уже… Каждый раз одно и то же. — Сказал она, игнорируя предложение.

— Так уж и одно и то же? — переспросил Тимофеев, и заметил. — А я давно не ездил.

— Вот и смотрите, — заявила девушка и отвернулась. Евгений внимательнее посмотрел на спутницу, что это с ней, какая муха её укусила.

— Спасибо. — Ответил он.

— Не стоит. — Буркнула девушка.

— Как сказать. — Мысленно меняя ударение в глаголе, Тимофеев усмехнулся, и тоже отвернулся.

И ладно. Нет контакта, и не надо.

Не успел Константин Саныч в купе вагона войти, как поезд тронулся. Жена ещё раз укоризненно на него посмотрела, но Хайченко вроде не заметил.

— Слава Богу, успели, поехали! — Перекрестилась супруга, и прикрикнула. — Девочки, осторожнее, стекло выдавите.

КонстантинСаныч посмотрел на её живот, она перехватила взгляд, ответила:

— Не беспокойся, я хорошо себя чувствую, и ОН тоже.

Ответила так потому, что КонстантинСаныч очень сопротивлялся предстоящей поездки из-за её самочувствия, точнее из-за сроков. Дорога хоть и в поезде, но всё же. Нет, она стояла на своём, мол, я сильная, двоих легко родила, рожу и третьего. То, что у них будет сын, они не сомневались. Да и УЗИ подтверждало.

— Ой, Клавдия, смотри мне, — шутливо погрозил пальцем КонстантинСаныч. — Сразу же бей тревогу. Чтоб я меры принял.

— Ой, Костик, — передразнила супруга, — ты у меня первым узнаешь, и роды сам примешь. — Оглаживая живот, улыбнулась она, и вновь одёрнула дочерей. — Девочки, носы расплющите, женихи замуж не возьмут.

Девчонки прыснули со смеху, но отстранились.

За окном поплыли привокзальные строения, убогие, грязные; строчки бесчисленных рельсовых путей; малые и большие светофоры, всё прочее прижелезнодорожное… И бетонные стенки гаражей потянулись, серые, грязные, кривые, неумелой рукой разрисованные непонятными буквами графити; заборы, за которыми теснились торговые палатки, выцветшие и разноцветные… Серо всё, скучно, безрадостно, но не в купе.

— Да, не Стокгольм! — отворачиваясь от окна, скептически при этом щёлкнув американскими подтяжками, подарком Смирнова, с ухмылкой заметил КонстантинСаныч.

— Да ладно тебе со своим Стокгольмом, — в который уже раз отмахнулась Клавдия Ивановна. — Чего там хорошего? Лучше б не ездили.

И правда, не надо бы так сейчас. Действительно, возник в последнее время у старшины такой скептический грешок. Чуть что, он, налево и направо криво усмехался: «Не Стокгольм», и всё. Приговор вроде всему и вся выносил. И дома, и на работе. До поездки — туда! — нормальным человеком был, ничего плохого в своей стране и жизни не замечал, а вернулся… Это когда они в Стокгольм по тревоге доставлены были… «Шум» в газетах был, снимки, репортажи. «Выдали» там, в их Глобане на «ура» и на «бис». Глобан, это зал концертный, в форме огромного шара. А гостиницы там, ребята! а улицы! а чистота! а площади! а люди!.. Все приветливые и все улыбаются. Дней несколько всего были, а фотографий привезли, башлей — Санька Смирнов поделился! — впечатлений, за глаза! Здесь теперь, дома, глядя по сторонам, по любому поводу и часто, старшина с усмешкой, криво замечал: «Не Стокгольм». Всё у него теперь здесь было «не Стокгольм», кроме, естественно, супруги Клавдии Ивановны и дочерей. Тут был «полный абгемахт!».

Отвернувшись от окна, КонстантинСаныч и увидел в купе ту самую разницу. Существенную.

За окном — чёрте что, а рядом с ним, три лучика счастья! А скоро будет и четыре. Четы-ыре!!

В купе четы Хайченко всё было именно так. Ярко и празднично. Светло и тепло. Родные все. И в отпуск. Всей семьёй. Собрались. Ехали. К родственникам супруги. Первый раз. В город Иркутск. Перед этим списались, жена телеграммой родственников уведомила. Те ответили: «Да-да, конечно, ждём, ждём!»

— А точно нас встретят, точно? — в который уже раз спрашивает КонстантинСаныч супругу. Беспокоился. В предварительных разговорах он не участвовал, на работе занят был, жена все организационные мероприятия сама проводила. Хайченко только «добро» дал и билеты льготные заказал.

— А как же, Костик, конечно. Я уверена, — ответила Клавдия Ивановна, и светло вздохнула. — Даже не верится…

Старшиной, командиром, КонстантинСаныч был только на своей работе, в оркестре. Дома он был даже не ефрейтором как бы, а просто солдатом, рядовым. С удовольствием и только рядовым. Обычным мужчиной. Газету почитать, телевизор посмотреть, картошку иногда почистить, мусор вынести, что ещё… Да, с дочками он с удовольствием возился, это да. То есть занимался. Когда супруга дома была, он не участвовал в воспитании, этого не требовалось. Стоило им одним остаться, отец с дочками в войну принимался играть, всё в квартире вверх дном переворачивали. Либо занимался с ними физкультурой (близкой к ГТО), или музграмотой, разным «сольфеджием». Девочки хорошо уже играли на пианино, все полки в доме нотными альбомами и тетрадями завалены были, учились в музыкальной школе. Легко могли даже в шесть рук с отцом, не считая четырёх, играть, либо небольшие концерты для трубы с фортепиано, либо под папин гитарный аккомпанемент трио петь. Те ещё концерты устраивали…

— Чего не верится, смотри, — старшина кивнул жене на окно. — Уже! Едем!

— Да, едем, — вновь светло вздохнула супруга и позвала. — Девочки, обедать сейчас будем или потом?

Не отрываясь от окна, девочки в восторге запрыгали…

— Сейчас, сейчас… В ресторан, в ресторан…

Что, оказывается, совсем не входило в планы Клавдии Ивановны.

— А зачем же мы всего с вами наготовили? Зачем собрали? Отец, повлияй на своё войско. Они меня не слушают.

От окна последовал лёгкий ехидный смешок.

— Р-рота, — преувеличенно строго прикрикнул Константин Саныч. — Мамку не волновать, ей вредно. Слушай секретный приказ! Сначала всё мамкино съедим, потом что в ресторане.

— Ур-ра…

7

Кабинет командира полка

Генерал Золотарёв не спешил, но поторапливался. Давно в отпуске не был. И не помнил когда. То одно, то другое… Армия. Полк на плечах… Гвардейский. То ежедневная учёба, то стрельбы, то, вот накануне, новую технику получали, новые БМП, мощные бронированные «Тигры», великолепные ПЗРКа, приданные установки залпового огня… Перевооружение… Довооружение… Военная реформа… Новые идеи Генштаба, свежие нормативы ведения боя в полевых и стеснённых городских условиях, химической, биологической и радиационной разведки и защиты… Всё что нужно ракетно-артиллерийскому полку в современном наступательном бою. Всё изучить, освоить и в учебных классах, и полигонах. Зачёты сдать. Много с этим проблем, разные они. Но удалось. На весенней проверке полк получил оценку «хорошо». Напевая под нос свою любимую «не кочегары мы не плотники…» — за окном солнце, в кабинете светло! — генерал убирал с рабочего стола бумаги, сортируя, складывал в раскрытые ящики, задвигал их… «…но сожалений горьких нет, как нет…», заглянул в сейф, перебрал документы, сложил стопкой, «а мы монтажники-высотники, да…» Да-да!

Последнее он произнёс громко, на стук в дверь.

В дверях возник заместитель по воспитательной части. Полковник Ульяшов.

— Разрешите?

— А, Лев Маркович, входи, — бодрым голосом разрешил генерал. — А что рано так? — спросил он, намекая на предстоящее его дежурство. — Или проводить пришёл?

— Здравия желаю, товарищ генерал. Виноват.

Заместитель выглядел довольно странно, как показалось генералу. Вроде лицом помятый, мнётся, голос неуверенный…

— Молодец, что пришёл. Колесов все «ЦУ» уже получил, с тобой мы вчера ещё обговорили, так что, могу быть свободным. — Ульяшов не возражал, но с ноги на ногу переступал, глаза от генерала почему-то прятал. И от него несло целой парикмахерской. Генерал насторожился. — А ты что такой взъерошенный? Чем ты так это наодеколонился… — Генерал сморщил нос. — Что случилось? Ты не заболел? Проходи-проходи, садись. — Генерал указал рукой на стул, не указал, приказал. Ульяшов сделал шаг вперёд и встал. — Так, понятно.

— Угадывая какие-то неведомые ему проблемы, генерал насупился. — Докладывай, что стряслось: где? в полку? в штабе? дома?

— Никак нет, товарищ генерал. Виноват. — Доложил полковник и решительно, как с горы скатился, отбарабанил (семь бед — один ответ). — Юрий Михайлович, признаюсь сразу. Я вчера, извините, слово офицера дал, что мы на смотре художественной самодеятельности этих… эээ… — полковник, теряя дух, замялся. — Эээ… наших авиаторов победим. Вот. — И только теперь поднял глаза на генерала. Смотрел. Вернее, переложил груз. Генерал медленно опустился на свой стул.

Из всего сказанного он уловил последнее, «победим».

— Что? — Протянул он. Долгое «о» в вопросе сказало заместителю о главном: генерал не собирается делить с ним ответственность. — На каком ещё смотре? Я не в курсе…

Ульяшов сделал ещё один короткий шаг к столу, прижав руки к груди, покаялся.

— Виноват, товарищ генерал, я не хотел. Честное слово. Юрий Михайлович, так получилось.

Генерал во все глаза смотрел на своего заместителя. Так же нельзя, говорил его взгляд. Неужели заместитель не понимает, он же в отпуск уходит, он же почти уже же… Как холодный душ человеку со сна. Ещё и не проснулся, а на тебя тонна ледяной воды…

— Как… мы победим? Кого победим? Новая вводная? Нам кто-то угрожает? — генерал резко наклонился над столом, буравил глазами заместителя. — Когда? Где? Кто?.. Где приказ? Почему не доложили? Где начштаба? Почему я не знаю?

— Виноват, товарищ генерал, я не хотел, — вытирая выступивший пот со лба, пожаловался заместитель. — Так получилось. Я слово офицера дал, понимаете… Случайно. Без приказа, что мы ансамбль этого… то есть песни и пляски… сами… создадим и… Виноват!

Командир вновь растерянно склонился над столом.

— Мы, ракетно-артиллерийский гвардейский полк особого назн… ансамбль?! Не понял! Это шутка, полковник? Ты издеваешься?

Ульяшов терялся, да и воротник рубашки противно взмок.

— Никак нет, наоборот, — мямлил он. Ища подсказку, по-школярски, закатывал к потолку глаза, переступал с ноги на ногу, категорически жалел о вчерашнем споре. — Мы… Что мы… за месяц его подготовим и… победим.

Генерал выслушал, сглотнул ком в горле, иронично опустив уголки губ, осмыслил озвученную заместителем проблему, неожиданно обрадовано воскликнул.

— Так у нас же его, слава Богу, нет, Лев Маркович! Ха-ха… Ну, насмешил! Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Не первое апреля.

Скинул груз.

Ульяшов, ёжась от вспотевшего воротника рубашки, тупо переспросил.

— Кого?

— Этого… — генерал так же светло и радостно пояснил заместителю. — Твоего ансамбля, ну!

— Так в том-то и дело, товарищ генерал, — с кислой миной, как ребёнку, пояснил Ульяшов. — Что его нет, а я сказал, что и создадим, и победим… через месяц… И слово офицера… дал. Вот. Назад дороги нет. Осталос двадцать девять дней… вернее суток.

Услышав, генерал вновь сгорбился, смотрел на заместителя с недоверием, нет, с опаской, как на умалишённого. Он так и спросил.

— Мы? Ансамбль! Песни и пляски?! Мы ж арт… Нас в войсках засмеют… Вся Армия смеяться будет. Лев Маркович, товарищ заместитель по воспитательной работе, полковник, твою в коромысло, ты в своём уме?

Ульяшов признался.

— Сейчас в полном это… в своём… Виноват. А вчера… Вчера с языка сорвалось. Не повторится!

Обхватив голову руками, Золотарёв сокрушённо крутил ею.

— Это форс-мажор. Это форс-мажор, Ульяшов. Ты с ума сошёл, — генерал былинкой качался на стуле. — Ну, заместитель, ну, помощничек. Подставил ты меня! Нас всех подставил. — Генерал даже руками в сердцах всплеснул. — Я как чувствовал! Не дадут человеку в лампасах походить. Хорошо сфотографироваться на удостоверение успел.

Лицо заместителя кривилось судорогами.

— Да не улыбайся ты! Прекрати! — генерал стукнул кулаком по столу. — Издевается ещё он. Я не шучу. Только уж думал успокоилось в полку с генералами и поездками в этот, ваш Стокгольм, с воспитанниками оркестра, теперь ты тут, понимаешь, со своими «мама не горюй» — танцами-шманцами. Что за ерунда? Что за идиотизм! Зачем нам всё это? Зачем? За-аче-ем, я тебя спрашиваю?

Молчать было невозможно. Нужно было как-то выкручиваться. Генерал не просто спрашивал, генерал требовал.

— Понимаете, товарищ генерал, в первую очередь это мероприятие скажется на безусловном повышении воинской дисциплины в полку, я так думаю, — голосом лейтенанта сдающего первый зачёт, поведал Ульяшов. — Это немаловажно… Я даже уверен. А воинская дисциплина — залог боевых успехов, сами знаете. Это раз.

Лицо Золотарёва медленно наливалось яростью.

— Что ты мне прописные истины здесь читаешь, — взревел он. — Я тебе что, в армии первый день? Не знаю — кто на что влияет? Это два.

Ульяшов не мог остановиться, тупо продолжал развивать свой «спасительный», как ему казалось, основополагающий тезис.

— Товарищ генерал, забота о нравственном состоянии солдата, раскрытии его потенциально полезных армии, значит, обществу личных интеллектуальных качеств — первая забота помощника командира полка по воспитательной работе… Это три.

От ярости, генерал чуть не задохнулся.

— Прекрати сейчас же передо мной пальцы загибать… Нахватался, понимаешь, там, в Стокгольме… Здесь тебе не Стокгольм… здесь тебе знаешь что?! И я не хуже тебя знаю задачи командиров… — Генерал высказал, и ехидно скривился. — Ты лучше другое скажи, почему ты Большому театру, например, не пообещал танцоров в кальсонах подготовить, болерунов этих или как их там, или солистов ансамблю Бабкиной, а?

В голосе командира Ульяшов уловил затухающие волны гнева. Девятый вал, похоже, уже прошёл. На последний вопрос генерала, полковник позволил себе подхалимски хихикнуть.

— Ну, уж, с Большим театром вы, товарищ генерал, это сильно сказали. Там же знаете, эти… голубые в основном. А у нас — то… любого, хоть на выставку производителей… — В подтверждение, даже цитату «знаковую» ввернул из слышанного по телевизору. — И наш экс-президент, премьер-министр Путин, кстати, Владимир Владимирович, на нас прямо, наверное, в своём послании и рассчитывает, на армию. На наш полк, значит, когда говорит о необходимости немедленного улучшения демографической ситуации в стране. Её улучшать надо, да. Факт. И мы можем… Она ведь… Мы…

Генерал вскочил, грохнул кулаком по столу.

— Молчать! Остановись, Ульяшов. Смирно! — Выпучив глаза, генерал оглядел вытянувшегося полковника, пальцем сурово пригрозил ему. — Ты мне президента здесь не цитируй, не на трибуне. Я не маленький. А ну-ка быстро отвечай мне на вопрос… Много вчера выпил? С кем?

Ульяшов понял, — всё, если до выпивки дошли, «девятый вал» командирского гнева точно уже позади.

— Да не много… если честно… — доложил полковник. — Прилично. — Но тут же поторопился заверить. — Но я на ногах… Сам… домой… — Покаянно глядя в глаза командира полка, пояснил. — Полковника Громобоя мы в Ле Бурже провожали… Со школьной скамьи мы… Знаете же… А там, слово за слово, полковник Палий и зацепил меня. Мол, наши войска, полк, то есть наш — слабее его полка… Они вертолётчики.

Командир, отстегнув галстук, ослабил ворот рубашки, опустился на стул, выдохнул, тупо разглядывал стол свой, углы кабинета. Вот напасть, думал он, а так хорошо утро начиналось.

— Какие ещё вертолётчики? — через паузу, вяло спросил он. — Это которые… Ульяшов, с сильной долей сарказма торопливо подтвердил:

— Ну да, боевые. С орденами и медалями все… Генерал уже «остывал», расстроено головой качал.

— Ну, что я могу сказать тебе, Лев Маркович? Спасибо! Полный кошмар! Такой ты мне форс-мажор с утра устроил, на дорожку, слов нет. Я с таким сегодня хорошим настроением был… Лучше б не приходил.

Полковник на лице изобразил понимание и сочувствие. В голосе — обиду, в подтексте тонкую гордость за свой поступок, за честь мундира.

— И я так же думаю, товарищ генерал. Прямо с утра… Кошмар, как вспомню! Виноват. Не сдержался. Я и не мог. И вы бы, я думаю, не смогли. Когда вот так, про твою часть говорят, про войска.

— Оскорбили? — гневно вскинулся командир.

— Никак нет, — отрезал полковник, что могло означать только одно: он бы, такое-эдакое, никому не позволил. — Всё высококультурно было. Мы же старшие офицеры, как-никак, на людях же. Но обидно. За честь я и… слово офицера дал. Но не хотел, товарищ генерал, век Стокгольма не видать. Поддержите, а… Нельзя нам слабину вертолётчикам дать, опозориться. Нас вся страна знает. Сам Верховный даже…

Об этом он мог и не говорить. Все в полку помнили, и генерал тоже. И оркестр прославился, и полк в целом, и генеральское звание Золотарёв досрочно получил именно от Верховного, с подачи Министра обороны, естественно, или наоборот. Но это не важно. Важно, что полк знают, полк на виду, полк на «карандаше».

Золотарёв слабо махнул рукой.

— Ну, не знаю, не знаю. Словно поленом по голове. Хмм… Слово он дал. Огорошил ты меня с утра, товарищ полковник. Прямо наповал. Зачем нам всё это? К чему? Голова кругом! — Генерал поднял на заместителя глаза, строго произнёс. — Ладно, хрен с тобой, но если мы, то есть ты, провалишь, тебя не только в Швеции узнают, но и в Тмутаракани тоже. Причём, командиром роты — не более. Я обещаю… — Подумав, вновь усмехнулся. — А меня — твоим заместителем. — Ульяшов не успел отреагировать, как в голосе генерала услышал неожиданную весёлость. — О! Слушай! А почему и нет! Я же буду в отпуске — чуть не забыл! — я же в отпуске, уже… В от-пус-ке! Меня нет в полку. Нет! Я уехал! Это же всё решает, товарищ полковник. За меня же ты остаёшься по учёбе и дисциплине, Колесов по боевой… Тебе и решать… твои проблемы. Если не получится — я ничего не знаю, я не слыхал. Так что, дерзай. Разрешаю.

— Неужели?! Да я… Да без проблем, товарищ генерал. Разрешаете? Поздравляю. Мы этим авиаторам быстро мажор в минор завернём… Они у нас… Оркестр им быстро ласты склеит… Главное, что вы не против. Я знал, что вы поддержите. Вы… всем генералам генерал… Я им так и сказал, авиаторам этим… Спасибо. Я с начштаба… Да мы с ним… Мы с оркестром… Вот, чёрт, попал!

Генерал отреагировал на последнее.

— Вот именно! — Сурово выговорил он, указывая на виновника пальцем. — Только не ты один попал, а мы все: и ты, и я, и весь полк… По твоей милости.

— …глупости. — Поправил заместитель.

Генерал отмахнулся.

— В данном случае одно и то же.

— Виноват, товарищ генерал, больше не повторится. А можно вопрос: в оркестр мы вместе сходим, пока вы ещё здесь, в полку, или я один… потом?

— В оркестр? — генерал внимательно взглянул на заместителя, в глазах появились смешинки. — Хороший вопрос, Лев Маркович… Хоть сейчас, хоть потом… Они давно, наверное, ушли. Тоже в отпуске.

Ульяшов побледнел.

— Как… — забывшись, вскричал он. — Они в отпуске? Они тоже?! Двадцать девять дней же осталось, двадцать девять!

— Да, — спокойно подтвердил генерал. — Хоть двадцать девять, хоть два… Чего им здесь делать? С сегодняшнего дня. Смотр отыграли, я попрощался с ними и всё. Ищи ветра в поле. Страна большая.

Ульяшов не мог поверить.

— Они… Все?!

— Контрактники естественно все, — пожал плечами командир. — А срочники… Ульяшов упал на стул.

— В отпуске… Они в отпуске… Я умру! — тупо повторял он. — Кошмар! Им нельзя… Нет, им нельзя… Товарищ генерал, их нельзя отпускать, их надо вернуть… Без них не форс-мажор получится, без них… Заявляю: я на диете, мне нельзя… Я не смогу пари съесть… Ужас! Кошмар! Что делать, что делать?! Полный… Мне будет полный…

Генерал смотрел и откровенно наслаждался.

— Так и я говорю, полный тебе форс-мажор будет… Я-то уже в отпуске. Меня нет. Тебе и решать. Решай, выкручивайся.

Обхватив голову руками, Ульяшов раскачивался на стуле, почти так же, как и генерал несколько раньше.

— Я представляю что будет! Представляю! — в отчаянии бормотал он. — Через двадцать девять дней. Уже через двадцать девять.

Генерала вдруг рассердился.

— Чего ты представляешь? Чего раскис? Ты же слово офицера дал… За всех нас, значит, дал… двадцать девять у него, понимаешь, и за меня получается тоже. А я не привык, чтобы меня, генерала, наши войска… назад, понимаешь, пятиться… Только вперёд… Вперёд! Понял? И тебе советую…

— А я и…

Генерал не дал договорить.

— А я и говорю, слово дал, действуй, давай, решай.

8

Аэровокзал

Александр Кобзев нетерпеливо поглядывая то на часы, то на электронное табло-информатор, с объёмной дорожной сумкой на плече бродил по аэровокзалу в ожидании своего рейса. Ходил-бродил, смотрел по сторонам, разглядывал суетящихся встречающих, раскрасневшихся, чуть уставших от перелёта пассажиров, бесконечную рекламу японского автомобиля на огромном мониторе, киоски с разноцветной прессой и такими же разноцветными прохладительными напитками. Цены везде были запредельными, но многие пассажиры в очереди всё же стояли — дети требуют, — да и альтернативы не было. И парковки, и туалеты — всё платное. Огромный зал аэровокзала насыщен неугасающим движением, улыбками, растерянными вопросительными лицами, разноязычным говором, порой восторженным, порой нервным беспокойством и лёгкой тревогой.

Отпросившись у жены — только на неделю! — прапорщик Кобзев, музыкант военного оркестра, ждал авиарейс на Мурманск. Слегка нервничал, волновался, давно у ребят в Североморске не был. Там он и срочную службу — матросом — проходил, потом и в гарнизонном оркестре пару лет сверхсрочно. Созвонился с Колькой Веселовым — не рядовой матрос, а старший мичман теперь, — с музыкантами. Ждут.

Наконец услышал: «Вниманию пассажиров… У стойки «39» начинается регистрация на рейс номер… Москва-Мурманск». Легко вычислив регистрационную стойку с номером «39», Кобзев встал в длинную очередь.

Междугородный автобус

Если Кобзеву ещё предстояло пройти регистрацию и попасть в самолёт, то Женька Тимофеев уже ехал. Откинувшись в кресле, мягко покачиваясь, поглядывал на окружающий за окнами ландшафт. Ландшафт был ещё городской. Нагромождение стекла и бетона, рекламы и множество авто. Солнце слепило глаза. За окнами было жарко, в салоне автобуса работал кондиионер, царила лёгкая утренняя прохлада. Неоплан, гордо высвечивая табличкой над лобовым стеклом: «Москва-Воронеж», уверенно скользил в плотном потоке четырёхколёсных и прочих соплеменников, вёз пассажиров.

Покачивался автобус, покачивались и пассажиры, покачивался и багаж на полках. Пассажиров было не много. Вещей гораздо больше. Из Москвы товар, из столицы. Рынок, усмехнулся Евгений, перестройка.

Ещё не дремалось, но пассажиры уже умащивались, готовились ко сну. Путь не близкий. Из города бы скорее выбраться, а там…

Положив на колени раскрытый разговорник-самоучитель английского языка, Тимофеев закрыл глаза. Вызвал в памяти образ Гейл. Красавицы Гейл, его невесты. Её голубые глаза, губы, небесный голос. Нежный-нежный взгляд, от которого у Тимохи дыхание всегда раньше перехватывало. Раньше — особенно сильно. Сейчас, теперь, как-то… если честно-пречестно, уже не очень. Вспоминается образ, но не очень. Это открытие Тимофеев для себя сделал неожиданно, почти случайно. И его это расстроило. Проанализировав себя, свои чувства, едва не запаниковал. Образ Гейл ему уже виделся как… как… как фотография, скажем, любимой… сестры… Да, сестры… Но любимой сестры. Очень-очень любимой, но сестры… От этого открытия в Женькиной душе возник жуткий сумбур из чувств и понятий. В принципе, понятие превысило. Во-первых, он мужчина! Во-вторых, они объявили. По-взрослому объявили, серьёзно. Да! Но вот… в последнее время у Евгения почему-то возникло какое-то подленькое чувство вины перед ней, как тонкое шило, как кислинка во рту. Пусть и капля, но отравляющая воспоминания. Тимофеев отгонял от себя это состояние, ещё не верил, не хотел называть вещи своими именами. Да и причины особой небыло. И чувство ревности, дикой тоски несколько притупилось, как и яркость самой воображаемой «фотографии». Тимофеев механически ещё задавал себе вопросы: как она там? не забыла ли? помнит ли в своей Америке? Он, например, уже ждёт окончания службы, конца подписки. Они так и договорились — он летит сразу к ней в Нью-Йорк или в Лос-Анжелес. Он ведь мужчина! Да, он должен, он обязан, если дал слово и объявили о своём решении. Значит, так и быть. Там и распишутся, и свадьбу там сыграют. На этом Женька быстро переключил мысли на другие «волны». На более близкие и понятные. О том, что часть ребят из оркестра хотели бы здесь свадьбу отыграть, дома, другая часть соглашалась и на поездку. Понравилось ребятам за границей. Всем понравилось… Ну, ещё бы! Спасибо Санькиной Кантате, и самому, конечно. Хороший парень, не жадный, талантливый. Кэтрин углядел. «Вот подрастёт, — улыбаясь, самоуверенно заявил Санька музыкантам, — непременно на ней женюсь». Тогда Евгений с Санькой будут, получается, не только сослуживцами, но и родственниками. Какими именно, додумать Тимоха в данный момент не успел, расслышал голос. Со стороны, от соседки.

— Что? — переспросил он. — Извините, задремал, кажется. — Тимофеев оглянулся.

На него с любопытством смотрели две молодые девушки. Попутчицы. Одна которая рядом сидела, другая через проход, напротив. Обе миловидные, обе крашеные блондинки, одеты ярко, с хорошо просматривающимся макияжем… Девушки с улыбкой, во все глаза смотрели на своего соседа. Евгений смешался, понял, он что-то пропустил. Что?

— Я говорю, извините, молодой человек, вы в нашем торговом центре «Москва», недавно в отделе рубашек, например, случайно не были, а? — спросила та, что рядом.

Тимофеев удивлённо поднял брови… Торговый центр он, конечно, знал — кто не знает! — но никаких рубашек он там не…

— А-а-а, точно это он! — тыча пальцем, восторженно воскликнула вторая. — Он, Валька, он! Я его узнала, это он! Здравствуйте! — Девушка протянула Евгению руку. — Мы вас по телевизору с Валькой видели, да! Вы все нам понравились, и вы тоже… Все молодые такие, красивые… Я, как только увидела вас, сразу узнала, только сомневалась: вы это или не вы… Валька — это он, он! — Не отпуская Тимохину руку, тараторила она. — Валя — это она! Мы подруги, из Воронежа, а я — Натали… Очень приятно!

Валентина смотрела на Евгения не узнавая ещё. Подруга толкнула её в бок.

— Ну, Валька, ну ты чего, вспоминай, ну…

— Это который тебе визитку свою дал? Двое их было. Рубашки выбирали.

— Да нет, Валька, те — другие. Это когда Колька Лю Шен Го нам рубашки карденовские из Китая привозил. Вечером уже, сто штук по две тыщи рублей. Помнишь? Ты ещё сказала, что дорого, и расцветка не модная… Он двести скинул, и они влёт ушли… Все до одной! Помнишь? Вспомнила? А их по телевизору тогда показывали, когда мы рубашки сортировали-браковали… там, в Берлине…

— В Стокгольме, — поправил Тимофеев.

— Во-во, точно, там, в Стокгольме, ага. Крас-сивые все такие… Вспомнила? — Девушка тормошила подругу. — Ты ещё сказала, хорошо бы, типа, с любым из них… красивым, здоровенным… Ну, в общем, знаешь что сказала. А это — он, он!

— А-а-а, вспомнила, точно. Похож, — в упор разглядывая Евгения, признала и Валентина. — Сильно похож… Одежда меня сбила, а то бы я тоже… А это вы там были, правда? — чуть жеманничая, спросила она. От внешней, в прошлом, презрительной невозмутимости в ней, не осталось и следа.

Тимофеев неопределённо пожал плечами.

— Мы все там были.

— Ну, я же говорю, это вы… — кокетливо касаясь рукой своей причёски, бурно радовалась случайной встрече вторая девушка, Натали. — Я вас узнала! Очень приятно. А я Натали… А вас?

— А меня Евгений.

— Здравствуйте, Женя. А вы женаты? — Без перехода поинтересовалась она.

— Нет, но…

Соседка Валя, шутливо прикрыв свои уши руками, перебила ответ:

— Так, всё-всё, про невест нам рассказывать не надо. Не женат — и хорошо.

— Да, — кокетливо надув губы, с укором в голосе поддержала подругу Натали. — У вас у каждого, мы знаем, в каждом городе…

В том же тоне Валя дополнила:

— …и посёлке… Не говоря уж про Стокгольм.

— … по невесте и по ребёнку… — детским голосом продолжила Натали. И непонятно было, шутят девушки или выговаривают.

Скорее всего выговаривают. В подтверждение Натали оборвала подругу:

— Валька, ты опять? — И пояснила Евгению серьёзным тоном. — Я не замужем, а у неё ребёнок есть, дошкольник. Вот такой мальчишка! — Это она произнесла восхищённо. — Красавец будет. Умница, смышлёный. В ДМШ ходит. Первый муж сволочь был, сбежал от ребёнка, а второй пьяница… А Валька у нас красивая… Правда же, да? Видите?

Тимофеев пригляделся, пожалуй…

— И ты красивая, — Опустив глаза, отозвалась Валентина.

— Но несчастная… Тц! — развела руками Натали. Тему они, похоже, не один раз проговаривали. Всё у них было расписано как по нотам, подумал Тимофеев. — На мужиков Валентине не везёт… — как своей подруге, пояснила Наталья. — Не повезло.

На что Валентина фыркнула:

— У нас никому не повезло… И тебе тоже… Натали парировала:

— Ха, мне-то что… Я-то бездетная… — Коротко глянула на Евгения, понимает ли, оценивает ли. — В смысле — могу, но не хочу… пока… Строго предохраняюсь… — Демонстративно потянулась всем телом, от чего низко расстёгнутая кофточка на груди позволила увидеть отсутствие бюстгальтера. — Я за красивую любовь, — пояснила она, — и безопасный секс, как говорят наши ребята из этих, «Идущих вместе», ага! Не от кого потому что… Пьянь одна или женатые уже все… Козлы! В общем, вам, считай, сегодня повезло, Женя. Мы обе девушки свободные, влюбчивые, без комплексов.

Валя всплеснула руками.

— Ой, ты, что ли у нас девушка не замужем, а этот, твой?

— Ха! Мы же в гражданском… — возмущённо вспыхнула Натали, и пояснила новому знакомому. — А гражданский брак… что он есть, что его нету. Как, извините, вчерашний «Олвиз». Да я только из-за твоего пьяницы, — в сторону подруги, лицо девушки искривилось короткой презрительной гримасой, — с его братом и согласилась жить — пожалела придурка! Одну декаду в месяц и вижу — дура! — и то — трезвым в день приезда — день отъезда… А! — Девушка устало махнула рукой. — Все они… у нас… по́том и бормотухой пахнут… — И вновь на лице вспыхнула вопросительная милая улыбка новому знакомому. — А вы, случайно, Женя, не пьёте, не злоупотребляете?

— Да нет вроде… — ответил Евгений. — Умеренно!

— И не курите? — не поверила Валентина.

— Нет, не курю…

— Да ладно… — не поверив, Валентина заговорщически ткнула его локтём. — Правда что ли?

Натали уже опекала нового знакомого.

— Да, правда что ли! — В упор глядя на Евгения, беззлобно передразнила подругу. — Что ты привязалась к человеку? Отцепись от него. Не пьёт, человек, не курит, не врёт. Самообразованием занимается. — Девушка кивнула на раскрытый разговорник. — Английский язык учит. Я же вижу. И не женат… Редкий случай. Повезло нам сегодня с… попутчиком… тем более из Германии… а ты, привязалась! Отстань от человека! Не слушайте её, Женя, она расстроена. Домой же едем. У нас вахтовый метод: десять дней через десять. Десять в Москве, десять… Сейчас приедем, а там… лучше не думать! — Вздыхает, но тут же светлеет лицом. — Женя, а хотите кофе?

Валя бесхитростно поддержала знакомство.

— А можно и водочки. У нас хорошая есть, проверенная, и закуска своя.

— Нет-нет, спасибо, лучше кофе, — поспешно отказался Тимофеев. — Я хорошо пообедал.

Натали недовольно буравила подругу взглядом.

— Валька, ты каким местом сейчас нас с Женей слушала, а? Тебе же только что русским языком человек сказал… Слышишь? — И нажимая голосом, со значением, раздельно произнесла. — И-мы-не-пьём с тобой, подруга, и-мы-не-курим!.. Только кофе… Доставай термос, тебе ближе… — И вновь та обворожительная улыбка Евгению. — Женя, а что там хорошего у этих шведов? Что в магазинах? Как молодёжь одевается, чем вечерами-ночами занимается, а?

9

Полковник Ульяшов

И у полковника Ульяшова были вопросы. Много вопросов. И какие! Его, конечно же, не интересовала жизнь разных молодых и прочих шведов вместе с Европой, Америкой и всеми странами Африканского и Азиатского регионов. Его интересовала собственная жизнь. Она, дороже всех мыслимых благ. Потому что — он точно знал — скоро должна закончиться. И не трагический случай тому, не старость, а собственная глупость. Хотя память подсказывала разные жизненные варианты как выкрутиться, выжить, но не как уберечься. Один из них. Он помнил. Много лет назад, четверых советских — тогда ещё советских! — моряков унесло на барже в бушующий океан. Шуму было… Все газеты об этом писали. Штормом баржу сорвало. И не с адмиралами разными или капитанами какими, а именно с рядовыми моряками-срочниками. И не шпаровская это экспедиция, не подготовленная, со связью, продуктами и контролем GPS и GPRS, а случайная, драматическая… Их унесло, и они затерялись… Без воды, без еды, безо всего, вообще. Больше полутора месяцев их в океане носило… Но они выжили. Да! Похудели, естественно (что Ульяшову бы, пожалуй, не помешало), сильно загорели (это полковнику лишнее), вернулись с закалённой советской психикой (чем-чем, а этим Ульяшов, в принципе, переполнен), с опытом выживания в экстремальных условиях. Вот! Последнее («с опытом выживания») Ульяшову как раз бы сейчас! Моряки ели солдатские ремни и сапоги, кажется. На завтрак, обед и ужин. Ели! Размачивали и ели! Кушали, если по культурному. Что как раз полковнику в недалёком будущем и предстояло. Причём, не важно, как и где, но тоже добровольно-вынуждено. Правда, у советских моряков это было жизненной необходимостью, а у полковника, делом чести, то есть вынуждено. Смысл разный, но результат точно будет противоположным. Он не вынесет этого. Категорически. Не подавится, но умрёт, безусловно, и однозначно. Понимание этого, полковника убивало. Сильно и заранее. Но время ещё было. Для действий. Не для слёз — они в душе уже были, ниагарским водопадом текли, их безысходный форс-мажор вызывал, а «для оптимизации процесса в сторону положительной (для полковника Ульяшова) динамики». Что в переводе на обычный язык означает, сбивай, товарищ полковник, молоко лапками в сметану — народная мудрость! — выберешься (Возможно!) Один вариант из миллиона, может и миллиарда. Но, для оптимиста, каким себя раньше считал Ульяшов, больше — меньше, не важно. Главное, вариант был. Значит, на него курс!

Получив от генерала мудрое напутствие (чего раскис? вперёд! действуй! решай!) полковник бросился к музыкантам. Их непременно нужно было задержать. Сейчас и срочно. Никаких отпусков (он теперь врио командира)!

Полковник влетел в оркестровый класс. Запыхавшийся и вспотевший, лицо красное… Остановившись в центре комнаты, она удивительно пустой была, кроме срочников и дирижёра. Срочники чуть со стульев не попадали, стоя на них, окна тряпками протирали, а дирижёр авторучку из рук выпустил, он за столом сбоку сидел, ошарашено на вторжение повернулись.

Оглядываясь, Ульяшов перевёл дух, в классе шла влажная приборка, спросил:

— А где остальные? — Он видимо имел в виду музыкантов.

Срочники и лейтенант (он поднялся со стула, вытянулся), смотрели на полковника с удивлением, срочники даже с грустью.

— Как где, в отпуске… Кто где… Уже! — вымолвил лейтенант. — С утра.

— Почему?

Вопрос был непросто неожиданным, был глупым, недостойным полковника, переглянувшись, отметили срочники, но в нём мог скрываться драматический для них подтекст: они ведь тоже, некоторые, должны были поехать в краткосрочный отпуск (десять дней не считая дороги).

— Приказ потому что… — всё ещё не понимая смысла вопроса, как и самого появления полковника, сообщил лейтенант, и добавил вообще что-то гражданское. — Тю-тю уже… отдыхают. — Тю-тю прозвучало как модуляция, без иронии, без издёвки, как народное выражение.

Ульяшов на модуляции и споткнулся, вспыхнул.

— Как это тю-тю, понимаешь, почему тю-тю, а работать кто за них будет, со мной в смысле, а? Двадцать девять дней осталось, товарищ дирижёр, понимаешь, двадцать девять. А завтра уже двадцать восемь! Понимаете, двадцать восемь!! Считай двадцать семь!

Дирижёр, естественно, такую арифметику не понимал, он так и сказал:

— Не понял, какие двадцать восемь, почему двадцать восемь… У нас сорок пять суток, вроде… И у меня… у всех…

— Какие сорок пять, Фомичёв? Ты с ума сошёл Уже почти двадцать восемь. Понимаешь? Двадцать восемь! И ни часа больше. Времени нет, нет времени. Нужно работать, работать и работать…

Дирижёр ничего не понимал, был сбит с толку, как и его музыканты-срочники, которым «сильно повезло» присутствовать при разговоре двух начальников, мяли в руках мокрые тряпки, переступали с ноги на ногу. Как и лейтенант, зеркально шмыгали носами,

— Где работать, что работать, товарищ по… полковник? — растерявшись, переспросил лейтенант. — Вы про физическую силу? Музыкантам-срочникам тяжёлое поднимать нельзя.

— Про вашу я говорю, товарищ дирижёр, про умственную, про интеллектуальную силу… Понимаете? Про неё! — Воскликнул полковник и начальственно рубанул рукой воздух. — Всё! Объясняю обстановку: всех музыкантов немедленно вернуть… решается честь наших войск, и моя… Я за командира остался, он в курсе… Итак…

Дирижёра как ознобом передёрнуло.

— У меня вечером поезд… — сообщил он полковнику свою новость.

— Какой поезд, какой вечер, отставить! У вас ни одной минуты лишней… — вскричал товарищ полковник. — Не понимаешь? Бери телефон, звони всех немедленно назад… Вам работать надо, готовиться.

Полковник, как-то неожиданно даже для себя, легко заменил местоимение «нам», на «вам». Из чего получилось, что не он теперь отвечает за проблему, а дирижёр. Да, да! И нервничать сейчас должен был не товарищ полковник, а товарищ дирижёр. Удивительная ситуации, странная. Полковник нервничает, а ответственный за мероприятие — лейтенант — удивительно спокоен. Поразительно спокоен. Невероятно спокоен. Как это, почему? Он же сейчас должен — теперь, в смысле — как белка крутиться, как… неужели это не ясно? — Вы не понимаете остроту и важность ситуации, товарищ лейтенант?

Лейтенант не понимал, вытаращив глаза, немо завис, как на люфт-паузе… И музыканты срочники тоже, раскрыв рты, перестали наводить чистоту, с мокрыми тряпками в руках, стоя на стульях, замерли… В удивлении застыли и портреты композиторов, на стенах.

— Кому звонить, им? — всё ещё не по-военному недоумевал лейтенант. — Так они уехали. Звонить бесполезно. Сегодня понедельник, товарищ полковник, уже 14.37. а мы в 10.00 отключили телефоны — так договорились — чтобы не беспокоить. Следующий сеанс связи ровно через неделю с 10.00 до 11.00. Всё. Отпуск же, товарищ полковник, отпуск. Целый год люди ждали! А что случилось? Что за пожар? Я не в курсе.

— Какой пожар, тьфу-тьфу, — сплёвывая через плечо, полковник быстро оглянулся. — Этого нам только не хватало. Никаких пожаров! Мы победить должны, вот в чём!

Дирижёр удивлённо вскинулся, даже шею вытянул.

— Ой, неужели снова Стокгольм?!

— Какой Стокгольм… — Ульяшов в сердцах рукой обречённо рубанул. — Авиаторов…

— Каких авиаторов…

— …Американских? — Подал голос сержант Смирнов. Голос с подоконника прозвучал в контрастном с полковником регистре, восторженном. Там где-то, за бугром, Смирнов запросто мог встретиться со «своей» Кэт. Катрин. Неужели?! Вот радость!!

Ульяшов нервно дёрнул головой.

— Забудьте, Смирнов, а ещё лауреат… Наших, авиаторов, российских.

Дирижёр опустился на стул.

— Не понял… Мы же не… Ульяшов начальственно перебил.

— Вот-вот, и я «не!» — с нажимом, сердито воскликнул он. — Информирую! Возникла настоятельная необходимость авиаторов с вашей помощью победить… Наших, отечественных. Настоятельная и неожиданная. Не пугайтесь. Престиж войск этого требует. Неожиданно, конечно. Мы — командование! — понимаем, переживаем за вас, но… Нам же, — полковник с нажимом исправился, — ВАМ же не впервой… Стокгольмы всякие брать, как говорится. Так, нет, товарищ лейтенант?

Лейтенант всё ещё не понимал.

— Простите, не понял…

— Да чего непонятного, взять и победить вертолётчиков, — пожал плечами полковник. — Все дела.

Срочники ахнули, но не попадали со стульев-этажерок, как должны бы, удержались.

— Вертолётчиков?! — озвучил общий вопрос сержант Смирнов.

— Да, этих… вертолётчиков.

— В каком смысле? — тупо переспросил дирижёр. — Сбить что ли?

На что товарищ полковник простецки хохотнул:

— Во-во, именно… Или они нас… Ха-ха!

В адекватных улыбках скривились и лица присутствующих.

— Шутка, да, товарищ полковник? — Переспросил дирижёр и сам себе ответил. — Конечно шутка. Шутка.

— Да нет, товарищ дирижёр, какие уж тут шутки, всё самое серьёзное, без шуток. — Возразил Ульяшов.

Сержант Смирнов спрыгнул с подоконника…

— А, я понял, — заявил он. — Наверное, марш лучше тех авиаторов нужно сыграть, да, товарищ полковник? Это мы можем…

Лоб Ульяшова пошёл морщинами.

— Это какой ещё марш?

Смирнов прыгнул за фортепиано, открыл крышку, напевая, легко проиграл марш композитора Хайта «Всё выше» «…стремим мы полёт наших птиц, и в каждом пропеллере слышим»…, дирижёр оторопело, Ульяшов мысленно, скептически препарируя слова марша, слушал…

Смирнов прервал исполнение, закрыл крышку фортепиано.

— Хороший марш, товарищ полковник, — заметил он. — Отличный! Как раз про них, про вертолётчиков… Гармония хорошая, слова… Хайт, товарищ полковник.

Полковник с общественным мнением согласен не был, хмыкнул.

— Ничего особенного, товарищ сержант. Мне не нравится. Старая песня… Винты уже не в моде. Сейчас другая эра. Ракет и ракетных войск. За это я и… вот! — Полковник не стал вдаваться в детали своего пари, не та аудитория, да она и не нужна полковнику. Сообщил главное. — Мы их обязательно победить должны, сбить просто. Чтоб не смеялись. Мы — о-го-го уже, понимаешь, в Европе вас знают, пусть и они знают. Они уже готовятся, кстати, я звонил. Назад — получается, нам, — полковник вновь оговорился, но быстро исправил смысл, — вам дороги нет. Ни на какие отступные они не идут. И хрен с ними! Надо — значит надо. Шаг сделал — иди. Слово не воробей… Короче, что делать будем, товарищ лейтенант? Вы у нас ответственный, ваше предложение?

Дирижёр едва не поперхнулся.

— Я?! — прижав руки к груди, переспросил он, и защитился. — Я не могу! У меня поезд вечером: «Москва-Владивосток», товарищ полковник. Скорый.

Уляшов, как ждал, игривым голосом переспросил:

— Да что вы говорите? — и немедленно перешёл на сугубо командный тон, полковничий. — Отставить! Никаких мне, понимаешь, скорых! Этого я не слышал, и вы не говорили. Это отменяется. И без шуток здесь, товарищ лейтенант! Ваши музыканты нужны в полку прямо сейчас, очень срочно, в крайнем случае, завтра. Немедленно! Это приказ. Заварили, понимаешь, кашу… вам и… Что делать будем, ум-м? У вас двадцать восемь дней. Считай двадцать семь.

Фигуру дирижёра смяло…

— Это приказ?

— А что же я здесь с вами, скажите, делаю, чай что ли пью?

Лейтенант уцепился за последнее.

— Кстати, про чай, может…

Ульяшов резко отказался, как обиделся.

— Вы что? Никаких «про»! Всё постороннее отменяется. Только про музыкантов. Ваши предложения, товарищ лейтенант!

Лейтенант растерянно моргал глазами.

— Подумать надо… Вспомнить, географию составить.

Ульяшов наседал.

— Чего вспоминать, какую географию?

Сержант Смирнов пришёл на выручку лейтенанту.

— У нас кто куда поехал, товарищ полковник, — пояснил он. — Страна большая.

Ульяшов отмахнулся. Даже речь произнёс.

— Про страну я уже слышал. Мы с генералом, как и все россияне, гордимся необъятными просторами нашей Родины, несметными её богатствами, и… — Полковник неожиданно запнулся, умолк, похоже, потерял нить разговора, немо вращал глазами. — О чём это я? — Не найдя ту важную мысль, чертыхнулся, махнул на неё рукой. — Короче, не отвлекайте меня, я серьёзно. Делайте что хотите, товарищ лейтенант, думайте, составляйте вашу географию, но чтобы через полчаса, вы, товарищ руководитель, с вашими непременно конкретными, чёткими и ясными для командования предложениями, ко мне в кабинет. Как штык! Подчёркиваю, если вы офицер и настоящий патриот, эээ, наших войск. В противном случае… сами знаете что. И вообще, я вам удивляюсь. Вы, товарищ лейтенант, молодой вроде специалист, серьёзный руководитель, мы так надеялись, только что к нами пришли, с высшим гуманитарным образованием, должны бы всё знать, казалось, и всё продумывать не сейчас, а заранее. А вдруг тревога, вдруг, то да сё. Мало ли… А музыкантов нету. Что делать? Как это? Как на врага, прикажете, идти? Под тру-ля-ля? Нет, только под вашу музыку, товарищ дирижёр, только под оркестр. Так и по штатному расписанию положено, и по… Короче, или грудь ваша, товарищ лейтенант в крестах, как говорится, или голова…

— В кустах… машинально продолжил лейтенант.

— Вот именно. Ха-ха! — Полковник коротко, без смеха, хохотнул, закончил сурово. — Повторяю, это не шутка, лейтенант! Это приказ! Работайте, Фомичёв. Я жду.

10

Александр Кобзев

В Североморске, как и в Мурманске, на пирсе, в любое время года прохладно. Только летом это приятно, а в другие времена не очень. Туман. Ветер холодный, колючий, если близко к воде стоять, взлетев, мелкие брызги замерзают. Но летом нет… Летом приятно. Если солнце, и нет тумана, и приятный ветерок. И непередаваемый запах моря. Запах водорослей, рыбы, океанского простора и романтики… «Синее море — только море за кормой, — как поётся в известной песне. — Синее море, и далёк он путь домой. Там за туманами…» Хорошая песня, точно смысл жизни моряка раскрывает. Его любовь, душу его, мужество, терпение. Кто ходил в море, тот понимает, что такое родной берег, родной причал, родные люди. «И мы вернёмся, мы, конечно, доплывём, и улыбнёмся, и детей к груди прижмём…» Верно. Всё верно, всё правильно, так! И пусть туманы в той песне пьяные, это всего лишь метафора, это душа моряка домой торопится, спешит, главное другое: там за туманами берег наш родной. Точно… берег там родной. Лучше не скажешь. «Шепчутся волны, и вздыхают, и поют. Но не поймут они, чудные, не поймут…» Они — да. Мы понимаем, люди. Особенно моряки… «Там за туманами любят нас и ждут» Эх! Ждут.

Именно такую гамму, такого рода нахлынувших чувств испытал сейчас Сашка Кобзев, кларнетист Кобзев, прапорщик военного оркестра, стоя на пирсе. В Мурма́нске (так местные и «мореманы» говорят) он не был лет шесть… А словно и не уезжал никуда. То же море, также щиплет глаза от любопытного ветра, те же сопки в лёгкой дымке, также застыли корабли кормой к стенке… громоздятся жилые дома, пакгаузы… Всё вроде также, но чувств больше, эмоций! Слов нет, плакать хочется.

Ветер порывами доносит знакомый терпкий запах отработанной солярки, короткие тревожные вскрики ревунов морских катеров, шум моторов, другие шумы. Это всё родной Санькин Североморск. Это причал. Это пирс. Здесь они швартовались. Здесь они в самоволку с коробки «салабонами» бегали, здесь… Много чего было. И «губа» здесь была, и драки, и любовь. Любовь крепкая, нервная, шальная. Всё прошло. Всё? Нет, не всё.

Также, у нескольких причалов — группами — застыли военные корабли разного назначения. У кормовых трапов вахтенные матросы, флагштоки с бьющимися на ветру полотнищами Андреевских флагов… Как и тогда, на берегу рабочий люд что-то неспешно грузит-разгружает… Печатая шаг, в колонну по-двое, движется отделение военных моряков-срочников (В музей флота, наверное, ходили или в кино). Неуклюже пятясь, вдалеке разворачивается грузовая машина, будка. Запас продуктов видать подвезла, в поход ребята готовятся, подумал Кобзев. Поодаль, несколько мичманов и младших офицеров наблюдают работу грузчиков. За корабельными надстройками, вдали, на третьем плане, видны тонкие конструкции морских портальных кранов. В стороне, ряд широких притопленных спин подводных лодок, с высокими рубками, хвостами, уходящими в воду.

— Эх! — с грустью, и вместе с тем радостно, выдохнул Сашка.

Он, и его друг, бывший сослуживец матрос-срочник, теперь контрактник, старший мичман Николай Веселов, командир БЧ-4, эсминца «Резвый», обнявшись, стоят на пирсе. Встретились друзья. Николай Саньку в аэропорту встретил. Созвонились. Веселов не тот уже по-виду салабон, да и Санька не тот артист, который мог чечётку на банке в любую погоду сбацать, хотя…

— Как же здесь хорошо! Если б ты знал. — С чувством признался Кобзев. — Словно из длительного похода домой вернулся. Завидую тебе! Давно я здесь не был. Прости, море, прости океан, но я тебя помню. Во сне часто вижу. Шумит. Разговаривает. Не забывается!

— Как он забудется, нет, конечно, — соглашается Веселов. — Кто здесь побывал, душу здесь оставляет. Ширь, простор. Шум, ветер, волна. Картины пиши, кино снимай. Все лучшие краски здесь. Северное море… и природа такая. А люди какие… сам знаешь. Романтика. Ну, надышался, пошли?

— Ещё минуту, ещё… — задержал Кобзев. — Море… понимаешь! Притягивает… Слышишь, как оно держит? Так бы и полетел… Как ветер, как альбатрос. Эх, Никола, как здесь хорошо, как здорово! Аж сердце болит. А наша коробка где, на которой мы с тобой срочную… палубу швабрили?

Старший мичман улыбнулся, привстал, выискивая глазами знакомые надстройки корабля.

— Отсюда не видно. Он дальше стоит или уже в море, на ходовых… после ремонта… Перевооружили. Побываем, это не вопрос. В Дом моряка сначала, в оркестр. Я обещал. Ребята уже все знают, что ты в Швеции был, вы были. Ждут. По телевизору не все смотрели. Да и не всегда смотрим, некогда, служба. Потом и ко мне.

— Ладно, пошли, — вздыхает Кобзев, и бросает монету в воду. — Но мы придём к тебе. — Кричит океану. — Обязательно придём… Я приду!

Веселов обнимает друга, тормошит.

— Ладно, Сашка, не раскисай! Ты же моряк! Ты и не уходил. Ты с нами был. Я же знаю. Пошли. А сюда мы вернёмся. Сколько хочешь. Только я тебя со своей женой и дочкой сначала познакомлю, потом уж… И порыбачим, и на нашу бывшую коробку сходим, и на мою, и по старым адресам прошвырнёмся, и к нашему деду заглянем, и к старпому. Он уже, кстати, капраз. Уже на пенсии, да. Но без моря, говорит, не могу. Здесь остался. Картины пишет. Как Айвазовский. В доме моряка выставлены. Класс! Сходим, посмотришь. А к морю мы обязательно вернёмся. Это мы, люди, приходим, уходим, а оно всегда здесь, всегда на месте, всегда шумит, ждёт… Жаль что только на неделю ты приехал, жаль.

— Не шумит море, а зовёт. Большая разница! — К чему-то своему прислушиваясь, тихо замечает Кобзев и светло вздыхает. — Ладно, пошли братишка, пойдём…

11

Осталось…

Отметив на настольном перекидном календаре условную цифру «старта», полковник Ульяшов тяжело вздохнул, склонился над столом. Текущих вопросов было очень много. Они были в папках. Подумав, папки он решительно отодвинул на край стола: успеется. Глянул на себя как бы со стороны. Выпрямился, приосанился… В командирском кабинете он смотрелся особенно начальственно. Место, как известно, обязывает. Тем более такое — кабинет командира полка. Да и генеральская парадная фуражка, ожидающая хозяина на гостевой вешалке, подчёркивала особую статусность кабинета. Хотя всё остальное «убранство» кабинета было таким же, как и в других во всём штабе. Спартанско-аскетическим. Армейским. «Чтоб не прикипали задами к комфорту, да и для здоровья полезнее», — говаривал генерал — да, теперь уже генерал! «Никаких мягких кресел, только жёсткие стулья, обычные». Таких в кабинете соседствовало ещё шестнадцать — все у стола совещаний. И у зама по боевой такие же стулья, и у начштаба, и у зама по воспитательной работе… Во всём штабе. Не говоря уж про ротные канцелярии и каптёрки. Всё и везде по-солдатски аскетично. Везде так.

— Проходи, лейтенант, садись. Рассказывай, с кого начнём? — потребовал полковник Ульяшов, едва дирижёр переступил порог кабинета. Лейтенант прошёл, выдвинул стул, присел. В этом кабинете лейтенант был всего один раз. Тогда генерал встретил его с улыбкой — молодое пополнение, свежие силы. Посидели, переговорили. Понравился командир лейтенанту, хоть и молодой вроде, но — генерал. Никакого высокомерия, никакой дистанции, только интерес и уважение. Это потом только лейтенант узнал, как строг генерал на людях, как справедлив. От того и дисциплина в полку, от того и уважение…

— Ну-ну, докладывай, свои соображения, — отрываясь от каких-то важных бумаг, повторил полковник Ульяшов.

— А для чего всё это нужно, товарищ полковник, если не военная тайна? — поинтересовался дирижёр оркестра.

— Конечно, тайна. — Без улыбки ответил полковник и серьёзно пояснил лейтенанту. — Если мы с тобой в армии служим, Фомичёв, значит, у нас всё военная тайна и для всех, но… Но тебе, как молодому офицеру, и нашему боевому товарищу, я отвечу: на базе твоего оркестра, Фомичев, нужно срочно создать ансамбль песни и пляски или что-то в этом роде… Это приказ! Да-да, не удивляйся, так надо. Эй-эй, лейтенант, что с тобой, врача?

— Нет-нет, я что-то… — пробормотал лейтенант, держась за голову.

В училище его к такому не готовили. Хоть и военное оно, но музыкальное, к лирике ближе. А тут… В голове что-то закружилось.

— Что ж ты, так сразу-то! А ещё дирижёр! Держись, понимаешь. Короче, лейтенант, так надо! На это нас международная обстановка нацеливает, внутриполитические задачи и даже генерал Золотарёв вам моральную поддержку оказал, так что, подвести вы — сам понимаешь — не можете. К тому же, это всего на месяц. Значит, только вперёд. Впер-рёд! Вопросы? — И сам себе ответил. — Нет вопросов.

— Есть… вопрос… — пробормотал лейтенант. — Можно стаканчик водички, в горле что-то…

— Хоть два. — С готовностью ответил зам по воспитательной работе полка и протянул лейтенанту наполненный стакан.

Лейтенант шумно выпил, Ульяшов с видимым понимание и сочувствием проследил, стакан вернул к графину.

— Может ещё? — заботливо спросил полковник, видя, как лейтенант с тоской смотрит на графин. — Воды ещё много… — Лейтенант отрицательно качнул головой. — Ну, значит, полегчало. — Констатировал полковник и строго разъяснил. — И я тоже, как ты, удивлён был вначале, тогда. Но, как офицер, вопросы командованию задавать не стал: надо, значит надо… Ответил: «есть!». И ты не задавай. Короче, с кого начнём?

— Но мы же…

Ульяшов не дал договорить. Произнёс с нажимом:

— Я понимаю! И вы, и мы, и, понимаешь, все мы в «жэ»! Можно сказать в глубокой «жэ», это между нами, но… Приказ! А приказ обсуждения не предполагает, только безусловное выполнение. Неукоснительного причём, сам понимаешь. Так что… С кого начнём?

Лейтенант вяло махнул рукой.

— С Кобзева…

— Угу, с Ко-обзева… Хорошо. — Нацеливаясь на листок бумаги перед собой, бодро протянул полковник и переспросил. — А почему с Кобзева?

— А потому что я в санчасть слягу, с давлением, а он…

— Что? Ты в санчасть? Такой молодой? Да я в твои годы… Ни в коем случае! Не разрешу! Кто за тебя, извини, твои прямые обязанности выполнять будет, а, — сляжет он, — только ты. И никаких мне, понимаешь, мигреней-давлений. Угрожает ещё!.. В санчасть позвоню, они быстро тебе давление снимут. Пару уколов и… А ещё лучше, тайский массаж пропишут. В газетах — читал? — полно объявлений. Даже с доставкой на дом. Враз, говорят, на ноги ставят, да. В училище не пробовали? И я не пробовал, а надо бы… проверить. Может, врут? Как думаешь, врут, нет? Я думаю нет. — Лейтенант потянулся рукой за графином, полковник перехватил графин, переставил ближе к себе. — Всё, хватит воду пить. На «потом» оставь, пригодится. Ну вот, видишь, уже порозовел. Молодец. Правильно говорят: вода не только камень точит, но и человека лечит. С Кобзева, говоришь, начнём… Ладно. А чего это он в Мурманск полетел, чего там забыл, к родственникам, что ли?

Лейтенант вспомнил разговор.

— На рыбалку. Он там срочную служил.

— В Мурманск? — хохотнул полковник. — На рыбалку? Вот люди! В такую даль! У нас что, ближе рыбы нет, а?

— Хемингуэй вообще…

Улыбка с лица полковника слетела, он сжал губы.

— Ты меня классиками тут не пугай, я помню. Потому и застрелился, дурак, что не знал, чем заняться. Лучше бы ансамбль, например, создал… как вы. Ха-ха! Шутка! А теперь серьёзно. — Повернулся на стуле, нажал кнопку селекторной связи. — Связисты…

Из динамика немедленно донеслось: «Дежурный по связи капитан Моторин, товарищ полковник, слушаю».

— Соедини-ка меня быстренько с военным комиссаром Мурманска, — приказал полковник. — Найди и соедини. Да, капитан, и узнай, кто такой и всё остальное.

Голос в селекторе отозвался:

«Есть соединить и узнать!»

Ульяшов отключил связь, и многозначительно посмотрел на лейтенанта.

— Слыхал? Вот так надо, как капитан, без вопросов. «Есть», «так точно» и все дела. И мы с тобой так должны. Ну, всё, я вижу ты ожил, оклемался. Молодец. А то уж я испугался было за тебя. — И вновь нажал на селекторе загоревшуюся сигналом кнопку.

«Товарищ полковник, капитан Моторин, на связи Мурманск, военный комиссар капитан первого ранга Зорин Семён Васильевич».

— Молодец, капитан, оперативно, — похвалил полковник связиста и взял трубку. — Товарищ капитан первого ранга Семён Васильевич? Здравия желаю! Беспокоит полковник Ульяшов Лев Маркович, исполняющий обязанности командира гвардейского ракетно артиллерийского полка дивизии особого назначения, Центральный округ… Да-да… Как у вас погода, как дела? Как всегда прохладно и небольшое волнение? Понятно. И у нас волнение… Нет-нет, это я образно. У нас к вам большая просьба, в порядке так сказать содружества… Да-да, сотрудничества. К вам прилетел один наш военнослужащий — я знаю, — некий прапорщик Кобзев, музыкант оркестра. У меня как раз его командир сидит, дирижёр… Нет-нет, что вы, дирижёр не под арестом, нет, он на стуле сидит, прямо передо мной сейчас, в кабинете… Да-да, я понимаю, каламбур получился такой, я понимаю… Нет, на рыбалку Кобзев вроде бы… как Хемингуэй, мне докладывают, ага. Так вот… Нет-нет, он не опасный, не алкоголик, не дезертир, срочную у вас проходил… К друзьям, наверное, мы это ещё не установили… Так вот, огромная к вам просьба: срочно отправить прапорщика Кобзева в расположение его полка. Что? Да-да, он по служебному удостоверению, и отпускное при нём… Нет-нет, туда-сюда дорога самолётом оплачена… Должен был встать на учёт у вас. Да-да, понял, спасибо. Когда нужно? Прямо срочно и нужно. Можно сказать архисрочно, да! Чтобы он не говорил, вы его аккуратненько так, раз-два и в… Нет-нет, только самолётом. Под конвоем бы лучше, чтобы не сбежал. Мы тут объясним ему, разберёмся… Что? Нет, в принципе ничего особенного, но… Всего не могу сказать, товарищ капитан первого ранга, служба… Хорошо… хорошо… Спасибо. Рад был познакомиться. Будете у нас, звоните, окажем всяческую, так сказать, помощь… Благодарю. Есть… Есть… И вам всего хорошего. До свидания. — Полковник положил трубку телефона, со значением глянул на дирижёра. — Вот так! Слыхал? Один, значит, считай, музыкант нашёлся, доставят… Кто второй?

— Разрешите, товарищ полковник? — в дверях кабинета возникла фигура начальника особого отдела полка, майора Суслова.

— О, на ловца и зверь бежит, — воскликнул полковник. — Как чёрт из табакерки. Проходите, товарищ майор, как раз к месту. Только хотел тебя вызывать…

— А что такое, зачем я понадобился? Я здесь. Всегда рядом. Что-то случилось?

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Слава Богу, нет! Но ты нужен, майор, присаживайся. Тут вот какое дело, понимаешь, возникло… Почти два дня прошло, осталось, значит…

— Какие два дня, у кого? Не понял! — Присаживаясь на стул, майор Суслов чуть вытянул шею, выпрямил плечи…

— Сейчас поясню! Тут у нас товарищ лейтенант, дирижёр, понимаешь, серьёзную ответственность на себя взял, можно сказать с инициативой вышел. Поставил нас перед фактом…

12

Новые «веяния» с материка

Военные музыканты в любой части страны, а может быть и всей Земли, одинаковы. Потому что не обычные люди, особого склада «человеки», музыканты. Фанатики. Лирики. Романтики. Творческие люди. Юмористы. Мастера. Немного циники. Часто вруны и хвастуны. Но когда берут в руки свои музыкальные инструменты, когда, послушные руке дирижёра вступают вместе, о! Всё наносное с них слетает, глаза горят, душа звенит, душа поёт, в музыке отражается. И в восторженных и горделивых улыбках слушателей, конечно, в их сияющих глазах, бурных аплодисментах. У военных музыкантов больше чётким топотом солдатских сапог выражается, единым дыханием строя, развевающимся полотнищем полкового знамени, горделиво вскинутыми подбородками сослуживцев в едином строю, в монолите военной технике, танках, кораблях, ракетах, самолётах, и прочем армейском. О музыкантах справедливо говорят: Богом поцелованные. Правильно говорят. Верно. И не только Богом, и людьми, главное. Это и сейчас произойдёт, и сегодня, и вечером… Музыканты это знают, ждут. И слушатели знают, аплодируют, жалуют. А слушателей у военных музыкантов — вся армии, и полстраны в придачу, значит, вся страна. Особенно женщины… Нет-нет, и не только женщины… Но и женщины тоже. Музыканты этому не противятся, они соответствуют (одни больше, другие меньше), стараются.

Мы говорим о российский военных музыкантах, ни о каких других. Отметим одно — форма у них может быть разной — да, возраст и внешние физические данные тоже различными, но их объединяет не только одинаковый (плюс — минус) набор инструментов, но, главное, желание познать в музыке новое, ещё не сыгранное, выразить это, отличиться (чистотой строя, мастерством исполнения, новизной). Так и у военных флотских моряков города «N» (название гарнизона, естественно секретно, потому что военное) в гости к которым старший мичман Веселов привёл своего друга и товарища отпускника Кобзева (с материка): форма у них не зелёная, а чёрная, флотская, а лица такие же, как и у Санькиных товарищей, там, на материке. С творческим огнём в глазах, с творческим исполнительским любопытством, гордостью и вопросительной хитрецой (ну-ну!..). Кстати, в городе «N», все флотские, всё, что находится за пределами их города, южнее, пренебрежительно называют «материком». Казалось бы — «материк» происходит вроде от слова «мать», «мама». Должно бы произноситься с достаточным уважением, ан нет, здесь иначе. Потому что северяне во многом чувствуют свою оторванность от Центра (надо понимать — от соски), хотя являются неоспоримой гордостью страны, и службу моряки, и их окружение, несут с гордостью, достоинством и честью, и… в основном, конечно, тяготы и лишения. Но музыка… Музыка сглаживает, музыка сближает. Сметает территориальные и прочие административные амбициозные границы. Несёт в себе и явную гордость, и восторженность души и мысли, — да всё!

«Раз, раз… Теперь вы сюда… Нет, сюда, сюда… Три шага, три шага. Потом, прямо… Раз, раз… и поворот… Поворот, я говорю. На сто восемьдесят… Стоп! Опоздали! Сначала всё! Не так. Ха-ха… Ну вы даёте, болеруны, «Большой» театр отдыхает».

Флотские музыканты выслушали уже в общем виде рассказ Кобзева о поездке в Стокгольм, оценили достижение неведомого им срочника Саньки Смирнова (молодое дарование! гений! национальное достояние!), пошутили на тему необходимости изучения английского языка, и приступили к освоению изюминки маршевого прохождения оркестра перед трибуной. Своеобразный «плац-парад». Эта новинка особенно заинтересовала музыкантов. Такого они ещё не видели, с такой идеей не сталкивались, сразу оценили в ней флотскую щеголеватость, юмор и отличительность, но, главное, скрытую хохму. Понятие «хохма», на флоте, как нигде, особо развито и востребовано. Как соль в просоленной рыбе, как перец в азиатской и итальянской кухнях. Без этой важной «приправы» и служба на Севере не служба, безрадостное преодоление времени.

К сожалению, достаточного места в оркестровом классе особо не было, но музыканты приспособились. Убрав стулья и пюпитры, четыре ряда музыкантов, исполняя марш «Мотострелков» (Для пехоты нет плохой погоды… Шутка!), спинами прижались к дальней стенке, чтобы первому ряду места больше было. Первый же ряд музыкантов (трубы, кларнеты, флейты), в свободном пространстве энергично маршировали, выделывая заданные Кобзевым «па». Раз за разом… Как лебеди в балете Лебединое озеро. Весело и с задором. Хотя всё на полном серьёзе. Ошибались, конечно, с ноги сбивались, но что-то вырисовывалось. Пусть и со смехом часто и хохотом. Затем вступал второй ряд так же, потом третий… Разогрелись, распарились… Дирижёр, капитан второго ранга, галстук с рубашки сбросил, тоже маршировал…

Уже вечер наступил. Тепло. Окна в оркестровом классе настежь… Под окном, на площади, прислушиваясь к музыке, прогуливались молодые мамаши с колясками… Старший мичман Веселов уже на часы поглядывать чаще стал (дома знают о приезде гостя, жена стол накрыла, ждут).

«Р-раз, р-раз… Теперь вы сюда, сюда, сюда… Три шага, три шага. Так, теперь прямо…» — командовал Александр Кобзев.

В общем грохоте музыки и не расслышали стук в дверь. Увидели появившихся в дверях группу военного патруля, во главе с морским офицером. Лейтенант и два старших матроса. Серьёзные, с некоторым уважительным любопытством на лицах, но с повязками на рукавах «патруль». Дирижёр, капитан второго ранга (подполковник, если по-материковски), отмахнул рукой. Музыка смолкла. Что такое, в чём дело? — говорил недовольный взгляд дирижёра, как и лица остальных музыкантов. Лейтенант лихо кинул руку к фуражке.

— Товарищ капитан второго ранга, дежурный офицер наряда лейтенант Маркин, разрешите обратиться к… товарищу Кобзеву, к прапорщику Кобзеву.

— Да, обращайтесь, — разрешил дирижёр. — А что такое?

— Да ничего особенного, товарищ капитан второго ранга. Поступил приказ, срочно доставить товарища к военному комиссару… Ничего серьёзного, небольшая формальность, наверное. Раз, два, туда-обратно.

Дирижёр, озадаченно глянул на Кобзева, извини, мол, брат, ничего не понимаю.

— Да? — переспросил он и, явно уговаривая лейтенанта, пояснил. — Мы только разыгрались. Может, мы доиграем?

Словно в подтверждение, Кобзев смахнул пот со лба.

— Или чуть попозже, товарищ лейтенант, — попросил он. — Я не всё ребятам показал.

Дирижёр с готовностью поддержал гостя:

— Нам это очень важно!

Нет, лейтенант был непреклонен, находился при исполнении.

— Никак нельзя, товарищ капитан второго ранга, извините… Приказ — «срочно». Под грифом «немедленно к исполнению». Я обязан выполнять. Мы на машине, мы быстро… Пройдёмте, товарищ Кобзев. У нас здесь военный режим. Особый район. Так что, прошу.

Пожимая плечами, Кобзев послушно разобрал кларнет, сложил в футляр. Кивнул музыкантам:

— Вы продолжайте, как я показал, лучше без музыки сначала, под счёт. Я сейчас.

Оставил кларнет на стуле, направился к двери. За ним шагнул и старший мичман Веселов.

Лейтенант остановил.

— А инструментик этот — вы на стуле оставили — ваш?

— Да, мой, личный, — признался Кобзев.

— Тогда прихватите, на всякий случай, — простецки улыбаясь, приказал дежурный офицер. — Мало ли…

Что имел в виду лейтенант, говоря «мало ли», понять можно по разному, но не пропадёт инструмент в оркестре, это ясно, читалось на лицах остальных музыкантов. Обижаете, товарищ лейтенант, смотрели на него с укором. Не только прервал, но и обидел.

Кобзев вернулся, взял инструмент, сумку с материковскими подарками другу, и шагнул вслед за лейтенантом. Лейтенант успел ещё извиниться перед музыкантами, обернулся, кинул щеголевато руку к фуражке:

— Извините, товарищ капитан второго ранга, товарищи музыканты, служба.

И вышел. Замыкая шествие, шагнул и старший мичман Веселов.

13

Неоплан «Москва-Воронеж

Время уже к вечеру.

Автобус торопится.

Спешит и Евгений. Первый день отпуска. Начало. И не только поэтому, хотя и это тоже. Давно на своей родине не был, на малой. Где в интернате жил, где учился. Где первый раз в кружок духовой музыки пришёл. Трубу в руки взял. Дядя Серёжа, руководитель, прослушал его тогда, принял. Учил потом. И дядя Веня, конечно, дяди Сашин помощник. Влюбили Женьку в музыку, не в эстрадную, в духовую… Вальсы, танго, фокстроты, марши. И марши, конечно, теперь — военные.

Всё собирался приехать, собирался, раньше, до этого. Не получалось. То одно, то другое. Теперь вот едет. Едет, едет! Как там деды? Изменились? Постарели? Помнят ли? Как посёлок, интернат, клуб? Волнуется Евгений, нервничает.

Посёлок Нижние Чары (куда ехал Евгений) возник из-за поворота сразу и во всей красе. Словно праздничный разнос, в скучной столовой, раскрашенный весёлыми красками. Яркий и красивый. Автобус въехал в старинный посёлок, словно в другую эпоху нырнул. В начало девятнадцатого.

Как из-под земли, возникли несколько приметных сооружений. Вдалеке, над ними, небесно-синие луковки куполов высокой церкви, с едва приметными (из-за расстояния) тоненькими крестиками на башенках; чуть ближе коричневая пожарная колокольня; выше, на взгорке (примета времени), жёлто-оранжевая ажурная конструкция мачты телевизионных и сотовых телефонных ретрансляторов; ещё дальше, покосившаяся, ржавого цвета старая водонапорная башня… Всё остальное, сам городок, вместе с разноцветными крышами частных домов с их архаичными печными трубами, несколькими пятиэтажками, ещё чем-то массивным, с колоннами и выцветшим флагом на козырьке подъезда, всё также утопали в мягких складках буйной зелени деревьев, расчерченные ровненькими строчками (они угадывались) улиц, зелёными квадратами приусадебных участков, притом, что всё это ярко раскрашено сочными мазками нежно фиолетовой сирени, молочным кипением яблоневого первоцвета и… почти не изменился… Такой же вроде городок-посёлок, как и прежде: чистенький и спокойный. Автомобильная трасса по прежнему обтекала его стороной, от этого он казался таким же сонным. Вполне провинциальным. Городок удобно расположился в небольшой низине. Вокруг, и слева и справа, и за ним, высились невысокие горы. Не горы, скорее пригорки, холмы, щедро облитые такой же яркой зеленью.

Междугородный автобус, сбавляя скорость, нацелился на остановку с соответствующей табличкой. Под козырьком остановки стояли люди, ждали…

Открылись двери автобуса, вслед за несколькими пассажирами вышел и отпускник Тимофеев. В одной руке рюкзак, в другой футляр с трубой. На лице улыбка. Его встречали три человека.

— Ты смотри, смотри, — блондинки в автобусе, Валентина и Натали, перестали прощально махать руками… — кто его встречает, а!

За окном, их недавний попутчик поочерёдно обнимался с двумя стариками и… в сторонке ожидала молоденькая девушка.

— Ну, вот, я так и знала. Я же тебе говорила, что он козёл! Козёл он и есть козёл! У них у всех, в каждой деревне по бабе, а ты спорила.

— Я не спорила, я давала ему шанс, а он не воспользовался, ну и дурак! Так ему и надо. Таких классных девах упустил, как мы, да? Действительно козёл!

— Это ты про нас?

— А про кого же ещё? О, о… Видишь? Смотри-смотри… — Здороваясь с девушкой, Тимофеев задержал её руку в своей, внимательно, с улыбкой смотрел в глаза. Девушка засмущалась, опустила голову. — Глянь-глянь, а она-то, дура… Ой, дура-дура!

— Молодая…

— Ага… Как это он с ней вежливо, словно…

— Ум-мора!

— Похоже, действительно не врал артист, — невеста.

— Нет, молодая больно. Хотя, в наше-то время… и в пятнадцать лет рожают.

Подруги неожиданно громко расхохотались на весь автобус.

— И в четырнадцать! Ха-ха-ха!

— И в три…три… надцать!!

— Ох-хо-хо…

— Ха-ха-ха…

Встречающие Тимофеева деды, оглянулись на автобус. Наверное, услышали. Валентина с Натальей поймали их удивлённые взгляды, пригнулись, спрятали покрасневшие от хохота лица в ладонях, аккуратно вытирая уголки глаз от слезинок, давясь смехом, умолкли.

— Ну что, хватит, подруга поститься, — гася улыбку и сморкаясь в платок, предложила Валентина. — Ухажёр вроде слинял, доставать?

— Конечно! Где наша не пропадала, доставай водочку…

И обе, не сговариваясь, расплющив носы, высунув языки и оттопырив уши, приникли к стеклу,

— Бе-ееее…

— Коз-зёл!

Встреча с… будущим

Не задерживаясь, автобус закрыл двери и мягко тронул с места. В одном из окон мелькнули «кривые», дразнящие лица блондинок. Тимофеев их не видел, вновь поочередно обнимал стариков.

— Дядь Серёжа, дядь Веня, как я рад вас видеть, как рад! Спасибо, что вы бодрые такие, крепкие, что помните, что встретили!

— Да ладно, чего нас хвалить, да благодарить… — пряча глаза, отмахнулся дядя Серёжа. — Мы ж закалённые. Мы ж сибиряки! Всё помним, и всех помним, и тебя, конечно! Ты же у нас первый такой! Гордимся.

Дядя Веня так же не броско одет, а по сути, просто, по-стариковски, как и его товарищ дядя Серёжа, похлопывал гостя по спине:

— Ты вот, приехал, не забыл, уже хорошо, значит, мы живы ещё. И долго, значит, ещё будем, как говорится, в памяти народной, гха-гхымм… А это узнаёшь, кто с нами, нет?

Евгений и деды повернулись к зардевшейся девушке. Дядя Серёжа с улыбкой махнул на гостя рукой:

— Да где он её узнать может, она же тогда… Малявка. Сколько ж ей тогда было-то?

Дядя Веня удивился.

— Чего сколько, чего? Она в пятый или шестой класс уже тогда ходила. Я помню.

Заметно стесняясь, девушка с улыбкой поправила:

— В четвёртый.

Тимофеев во все глаза смотрел, напрягал память, старался вспомнить девушку, но не мог. Отметил одно: милое лицо, стройную фигуру, тонкие руки, улыбку и голос — нежный-нежный, с мягкими обертонами.

— Ну, я и говорю в четвёртый. — Прокашлялся дядя Веня.

Прерывая возникшую неловкость, девушка напомнила.

— Я Вера, дяди Серёжина внучка, я вас помню. Вы тогда у дедушки в оркестре на трубе учились играть. А дядя Веня вас нотной грамоте учил.

Дядя Веня подтвердил:

— Я же говорю, помнить должен. Она же у нас нотные партии на стульях раскладывала. Всегда строго по инструментам. Без ошибки. Мы ещё удивлялись. Помнишь? Малявка была, а не путала. А сейчас… О! Красавица!

Вера покраснела, потупилась. «Как идёт ей эта улыбка, — подумал Евгений. — Действительно красавица. Даже более чем».

— Ну ладно вам, дядь Веня, приукрашивать… — отмахнулась девушка.

— Правильно, не смущай, дед, внучку, они разберутся, — обнимая гостя за плечи, дядя Серёжа указал рукой. — Ну что, пошли, гость дорогой, заждались тебя.

— Только сначала к нам в оркестр, — всё ещё внимательно глядя на девушку, на неё очень хотелось смотреть, не отпускать взглядом, предложил Евгений.

— Так у нас его уже нету. — Развёл руками старый музыкант.

— Как?! Как это нету, что с ним? Распались? — останавливаясь, воскликнул Евгений.

— Да нет, не распались, — вздохнул другой старик. — Как мы распасться можем, нет. У нас помещение забрали и…

— И все инструменты конфисковали, — закончил фразу дядя Веня. — Как коммунисты у врагов народа.

— А клуб? — ахнул Тимофеев. — Клуб… Что с ним?

— А ничего с ним, — так же расстроено пожал плечами дядя Веня. — Как был, так и стоит. Только он теперь частный и казино в нём, а мы…

Вера пояснила.

— Их в кладовку выселили, а инструменты за неуплату аренды забрали. — В голосе слышались слезинки, глаза сверкали.

Тимофеев поверить не мог, не понимал, переводил взгляд с одного старика на другого.

— Как это конфисковали, не может быть, кто, когда?

— Да директорша и забрала, — девушка гневно махнула рукой, пряча глаза, потёрла рукой лоб… «Какая она красивая, аж дух захватывает. Влюбиться можно», вновь отметил Евгений. — Сказала, пока не уплатите… — задерживая вздох, продолжила девушка.

Тимофеев нахмурился.

— И много нужно?

Дядя Серёжа оборвал.

— Ну, много не много, а обидно! Мы ж не для себя играли, мы ж для людей, для города! На всех смотрах победителями были, с благодарностями и грамотами.

— И давно?

— Не побеждаем-то? — уточнил дядя Веня. — Да уж как перестройка началась, так и не привлекают нас. Только когда выборы какие, в местные или куда там. Гимн сыграть, туш, вальс какой.

— Больше похороны, — дополнил дед Сергей.

— Это да! — подтвердил дядя Веня, и в мгновение, посветлев лицом, воскликнул. — Ну что мы о грустном? Что мы парню минор нагоняем, а? Эй, вы, люди, земляки! Мы живы, местами здоровы и ладно, нечего жаловаться. Ты лучше о себе, Женечка, расскажи. Слыхали мы, даже по телевизору видели, как вы там, в зарубежной Швеции, всех переиграли. Это здорово. Мы прямо радовались за вас. Хороший у вас оркестр, мы слушали, строй хороший, дирижёр умница, музыка… И местные музыканты…

— Это был королевский симфонический… — поправил Тимофеев.

Дядя Серёжа согласно головой кивнул.

— Ага! Мы это заметили, Королевский. Но вы выглядели всё же лучше. Точно, точно. Мы же слышали.

А Вера, склонив мечтательно голову, заметила:

— И музыка очень хорошая была, особенно духовые со струнными.

Вновь в её голосе звучали те, нежные, притягивающие ноты.

— Слыхал? — кивая на девушку, восторженно воскликнул дядя Серёжа. — Точно подметила. Она у нас лучше любого музыкального критика.

— Да, в консерватории учится, в Санкт-Петербурге. — Похвастал второй старик. — На флейте. Отличница.

Восхитился и Тимофеев. Открыто и не наиграно. Ею он уже не мог не любоваться.

— На флейте? Отличница?! Молодец Вера, умница! Хороший выбор. Поздравляю. В симфоническом играть будешь. Это здорово.

— Так в кого ж? — понимающе хмыкнул дядя Веня. — Чья школа? — и с гордостью сообщил. — Наша!

Тимофеев не спускал уже восхищённых глаз с девушки. Видел смущение в её улыбке, неловкость и радость в её глазах, любовался. Неожиданно поймал себя на мысли: а как же Гейл, его Гейл, невеста? Но образ Гейл не возник, не появился, как это было всегда, раньше… И это почему-то не расстроило его, не удивило…

— Я не удивляюсь, — сказал он. — Но, думаю, она всё сама. Так нет, Вера?

Под взглядом Евгения, всё ещё стесняясь, девушка неопределённо пожала плечами.

— Конечно, сама, — за неё произнёс Евгений. — Просто молодец! Дядя Веня, дядя Саша, давайте пройдём в клуб, а! Я посмотреть хочу, а потом уж…

Девушка потянулась к гостю.

— Мы с бабушкой пельмени вам настряпали, и борщ для вас сварили…

— О-да, два дня лепили, — серьёзно подтвердил дед Сергей. — Даже нас старых привлекли, — кивнул на товарища. — Вон, Веня до сих пор местами в муке, да! Веня, ты почему весь в муке, а? — спросил друга. — Нехорошо!

— Где-где? — всполошено завертелся дядя Веня. — Я же вроде… — Не поверил, притворно нахмурил брови. — Ой, не ври, я в другом пиджаке был. Это другой, парадный.

— Шутка! — простецки заверил дед Сергей. — Я вижу, что парадный… Ладно, Женечка, пошли, покажем тебе и клуб наш, и нашу оркестровку, всё не наше теперь, не пугайся только…

14

Майор Суслов

Когда-то, у Высоцкого, помнится, в стихах и песне были такие строки: «Ну, если я чего решил, я выпью обязательно. Но к этой шутке отношусь я очень отрицательно!» Кто не помнит?!

Так и у нашего полковника Ульяшова, в данный момент применительно хотя бы только к первой фразе той песни: «если я чего решил». Да, именно так. Он решил (Пусть и вынуждено). Потому и действовал. К этому его торопила, подгоняла страшная мысль о хромовых сапогах и погонах вместе со звёздочками, которые, он абсолютно в этом уверен был, бесславно закончат его славное пребывание на этом Свете. Пока «сбивал лапками сметану», быстро-быстро так! Ему спешить нужно было. Двадцать с небольшим дней жизни ему осталось. Не больше.

Мы его, помнится, только что оставили в кабинете с дирижёром, когда вошёл майор Суслов, начальник особого отдела. «О, на ловца… как чёрт из табакерки… как раз… только хотел тебя вызывать, а ты…» — воскликнул тогда полковник. На что Суслов, заинтересовано, с готовностью ответил: «А что такое? зачем я?.. я здесь… я всегда рядом… что случилось?» А Ульяшов ему: «Тьфу-тьфу, — мол, не сглазить бы, — ты нужен, такое дело…» — а в тоне едва заметное преклонение.

К полковнику и лейтенанту в кабинете добавился ещё и товарищ майор. Не простой майор, заметим, а особый. Не всем товарищам товарищ, хотя и товарищ, потому что «особист». Словно третий глаз. Око! В принципе, игра слов, но не понятий. В понятиях в армии всё строго ранжировано. Всем ясно «who is who». Майор — за глаза — был выше генерала по «принадлежности». Потому что и командира полка курировал. Подчинялся другому ведомству. Представлял собой строгую службу, которая «курировала» дух и, соответственно, действия военнослужащих как внутри подразделения, так и за его пределами, на все триста шестьдесят градусов. Плюс, что выше крыши, и ниже плинтуса. Такая работа. Бдил. Майор ходил, наблюдал (службу не «тащил»), слушал, подмечал. Закрывшись в своём кабинете что-то там себе думал, писал… Читал «входящие», «гулял» по Интернету… Результатом его службы были рапорты — когда командиру полка, когда — куда-надо! — отчёты, наблюдения-выводы, предложения. И что он там писал, и вообще, было его служебной тайной. И для командира полка порой тоже. Особый человек, опасный. Как тайная служба короля. Сам вроде как все, ан нет, другой, особый.

Присев на стул, майор Суслов лейтенанта Фомичёва игнорировал, с тонкой улыбкой заметил полковнику:

— Нарушаете, товарищ полковник, инструкции, меня нужно было сразу оповестить, в первую очередь, чтоб не было проблем…

— Когда же сразу? — наиграно удивился полковник. — Я сам только что, понимаешь, узнал. С генералом мы едва переговорили — он уезжал — я его проводил и… С руководителем оркестра и успел только посоветоваться, теперь с вами. А что, какие-то сложности у вас, проблемы?

Суслов смотрел на полковника с непроницаемым выражением лица. В котором угадывалась тонкая ирония, доля высокомерия и строгая дистанция.

— Дело не в сложности, — назидательно поправил он. — Дело в надлежащем исполнении инструкций. А с этим, у нас, я смотрю, действительно проблемы. Вы не согласны?

Ульяшов излишне бодро оспорил, «лицо» перед лейтенантом старался держать.

— Нет у нас никаких проблем, товарищ майор. У нас в полку всё под контролем. Я вас для этого, кстати, и вызвал, понимаешь, чтобы исполнять. Вот и исполняйте. Мы вам не мешаем. И вы, кстати, ничего не пропустили, товарищ майор, наоборот. Вы нам нужны. Всё ещё только начинается. Мы как раз разыскиваем наших музыкантов. Их нужно любыми путям вернуть! Понимаете? Любыми! Немедленно, срочно, с применением можно сказать любых возможностей, пусть даже и не…

— Товарищ полковник!! — В момент осипшим отчего-то голосом, от испуга, наверное, не то одёрнул, не то призвал лейтенант Фомичёв товарища полковника, а может и напомнил о своём присутствии.

Полковник Ульяшов споткнулся на скрипучем голосе лейтенанта, уставился на него, словно впервые увидел, вроде и не лейтенант перед ним, а непонятно какой чин, и непонятно из каких «органов». Глаза у лейтенанта горели предостерегающим огнём, как стоп-сигналы командирской служебной «волги».

Полковник осёкся, оторвал взгляд от «стоп-сигналов», торопясь, скомкал окончание приказа.

— А чего я сказал? Я то и сказал, вернуть законными методами… какие у нас есть. — И тонко так майору, с нажимом, как глухому. — А у нас есть такие? У вас, в смысле?

Суслов перевёл взгляд с одного на другого, коротко усмехнулся, что нужно было понимать однозначно: у нас, как в Греции, всё есть, косо взглянул на лист бумаги, ещё раз усмехнулся.

— Хмм… Не вопрос. Они в отпуске. Их приказом отпустили. Я знаю, знаком с приказом. Визировал.

— Отлично! — С заметным воодушевлением воскликнул полковник. — А теперь их нужно срочно вернуть — срочно! — срочнее не бывает. Одного мы уже, как говорится, из Североморска, можно сказать, наверное… Теперь по списку значатся: Харченко, Тимофеев, остальные.…

Откинувшись на спинку стула, поправив складки брюк на коленях, лёгким щелчком сбив невидимую присутствующим пылинку, майор Суслов, глянув на наручные часы спокойно поведал:

— Ну, как я знаю, Харченко сейчас едет в поезде. Седьмое купе, вагон шестой, с беременной женой — на восьмом месяце, — и детьми, поезд «Москва-Иркутск». Время отправления в… — ещё раз глянул на часы, заметил. — Ушёл точно по расписанию, перед обедом.

Театрально вытаращив глаза, полковник театрально же и восхитился.

— Неужели?! Вот тебе и товарищ Суслов, понимаешь, Особый отдел! Вот тебе и — да! Видал, товарищ дирижёр, что особый отдел у нас может? Не зря, как говорится, майор фуражку с погонами носит… Ладно-ладно, не обижайтесь, — поспешно извинился полковник, видя, как глаза майора высветлились арктическим ледком. — Шучу! Вы обо всех так всё знаете или как? — Глаза Суслова ещё отдавали холодом, но он скромно пожал плечами. — Молодец, товарищ Суслов. — Похвалил полковник, видя, как взгляд майора вроде теплеет. — Быть тебе подполковником, я ходатайство подпишу, а, говоришь, опоздал! Не опоздал, и не поздно, а в самый раз. А мы тут с товарищем дирижёром сидим себе, чего-то размышляем, голову ломаем… А зря. Нужно было действительно сразу… Гха-гхымм… Тогда вопрос! К вам, товарищ майор: как их — его! — срочно вернуть — старшего прапорщика Харченко, например, а? Как?

Вновь тонко усмехнувшись (возможно с носом что-то у человека), майор Суслов, забросил ногу на ногу, легонько покачивая ногой (туфли солнечно отсвечивали), спокойно ответил:

— Ничего сложного. Нужно выяснить: где находится данный поезд, какие большие станции будут на его пути, когда он туда прибудет… Созвониться кое с кем по нашей линии — по нашей, — майор последнее особо голосом выделил, — поговорить, побеседовать, и всё… Их снимут, и посадят обратно. Всего и делов.

По мере осмысления поступающей программы, лицо молодого дирижёра вытягивалось, глаза в удивлении округлялись, лицо же полковника, наоборот, светлело, разглаживалось. Ну вот и хорошо, говорил его взгляд, вот и решение…

— Нет! Нет!! — Не по уставу, протестно воскликнул лейтенант Фомичёв. — Товарищ майор! Товарищ полковник! Так же нельзя, нет! Это же не тридцать пятый год, не пятьдесят шестой? Это же нарушение Конституции, Прав человека… Там же дети, товарищ полковник, жена… Что значит снимут и посадят? Я представляю, как эти люди могут снять-посадить! Инфаркт как минимум, слёзы, нервы… А у него жена в положении… Я читал! Там же люди, товарищ полковник. Он музыкант, извините, не преступник.

Полковник не во всём был согласен с лейтенантом, но фраза про Конституцию и права человека, его насторожили, а, в принципе, перевооружили.

— Ну, уж, вы, товарищ майор, — мягко заметил он, — действительно и предложили, как пальцем, понимаешь, в… в мягкое место, то есть. Очень уж жёстко как-то, у меня у самого даже мурашки по спине. Конституция, она ведь действительно… и Права, понимаешь, это вам не… Извините! Короче, с товарищем дирижёром я не вполне, но полностью согласен. Изящнее надо работать, товарищ майор, деликатнее, без этих… ваших, понимаешь, прошлых… Время, товарищ майор, другое — двадцать первый век. Мир другой, страна другая, человеческие ценности другие. Или ты пошутили? Пошутил, да, пошутил?

Выражение лица Суслова стало непроницаемо официальным, как параграфы приказа… того времени.

— Хмм… Ничего я не шутил, у меня должность другая, товарищ полковник. Я здесь не нянька-воспитатель вам, а сотрудник особого отдела. Особого! Понимаете? И время, и ситуацию в мире я, извините, знаю лучше многих, товарищ полковник. Информирован. Не всё имею право разглашать, но, предвидеть я обязан. Мы обязаны: и я, и вы, и все остальные, включая и… хм… лирически отчего-то настроенного нашего молодого товарища дирижёра! Понимаете? — Слушая «отповедь», Ульяшов поощрительно округлял глаза, «так-так», «ага-ага, правильно», «мудро», «хорошо», играл бровями… — А что касается этого музыканта товарища Харченко, если его, как вы говорите, нужно срочно вернуть, есть, например, другой вариант: пусть наши специалисты дружинниками, например, представятся… в галстуках и повязках. И мирно будет, и без инфарктов.

Лейтенант и с этим согласен не был, что полковника заметно огорчило. Ну, понимаешь, правозащитник, говорил осуждающий его взгляд, и это в армии, а! В его гвардейском, особого назначения…

— Нет, нет и нет! Только не дружинники, и не милиция. Любое насилие… это… не хорошо! Не надо! — Твердил лейтенант.

Возникла тупая пауза. Оба офицера — каждый по своему — смотрели на полковника. Что он скажет? Чью сторону примет?

Полковник Ульяшов нашёл решение — мудро, примирительно поднял руки ладонями вперёд:

— Хорошо-хорошо, успокоились! Не будем, товарищи офицеры, ссориться. Над этим нужно хорошенько подумать, поработать. Чтобы всё красиво у нас было, и без нервов. Мы же армия, как говорится, в конце концов, понимаешь, а не какая-нибудь там, японская или другая какая люберецкая мафия. Разработайте что-нибудь полегче, товарищ майор, подумайте, предложите нам что-нибудь действенное, серьёзное или мы уж сами… Рассмотрим, посмотрим, посоветуемся. Но времени у нас уже, напоминаю, нет. Некогда нам, понимаешь… Короче, идём дальше. Переходим к прапорщику Тимофееву. Этот где? Что с ним? Как с ним быть, с… эээ… — для подсказки он взглянула на листок перед ним, — трубачом этим, а?

И на это у майора Суслова нашёлся ответ. Кстати, и ничего странного, если человек при исполнении, на своём месте и работу знает. Нормально.

— Прапорщик Тимофеев… — Прищурив левый глаз, словно из космоса считывая, майор сообщил. — Ваш прапорщик Тимофеев сейчас, я думаю, или на охоте уже, или на рыбалке. Он в Нижние Чары проездные документы оформлял, я знаю.

Полковник Ульяшов одобрительно хмыкнул.

— Хоть этот нормальный, не на Камчатку за рыбой поехал, молодец, можно сказать близко. — Похвалил полковник и спросил, не кого-то конкретно, а так, вообще, всех вроде. — А далеко это? Чары эти Нижние, интересно, далеко, нет?

И снова товарищ майор ответ знал. Дирижёру лишь глазами оставалось хлопать.

— По хорошему: пять часов туда, пять обратно… я думаю.

— На машине? — уточнил Ульяшов. (Сметана, под его лапками, уже вроде бы начинала сбиваться!)

— На командирской «волге» если… быстро. — Склонил голову майор.

— Отлично! — отозвался полковник и энергично нажал кнопку селекторной связи. — Дежурный по автопарку, — крикнул он в трубку. — Спишь!

— Никак нет, товарищ полковник, — мгновенно отозвался всполошенный молодой голос. — День же, и я на службе — не сплю, значит! Слушаю!

— И молодец, что не спишь! — похвалил полковник и резко посуровел голосом. — Слушай приказ: готовность пятнадцать минут. Командирскую «волгу» подготовить, водителя накормить, выдать деньги на бензин из расчёта… Стоп! Отбой! Деньги я ему сам выдам. Только сначала к майору Суслову пусть на инструктаж зайдёт, отметится, потом ко мне. Всё.

Селектор отрывисто отрапортовал.

— Есть — пятнадцать минут к подъезду… Полковник прокричал селектору.

— Вот и хорошо. Действуй! Время пошло. — Отключил кнопку связи, обрадовано потирая руки, повернулся, поочерёдно победно взглянул на офицеров. — С этим, значит, тоже всё ясно, отрыбалил парень. — Произнёс он. — Сматывай, как говорится, прапорщик удочки. Кто у нас следующий?

15

Подмосковный военный санаторий

«Не кочегары мы не плотники, но сожалений горьких нет, как нет… А мы монтажники-высотники, да…»

И привяжется же порой такая вот песенная липучка в голове, и крутится на языке, крутится, мешает… Но генералу Золотарёву она не мешала. Ни сейчас, ни вообще. Во-первых, песня была любимой. Во-вторых, она тонус поднимала. В-третьих, другие песни он плохо помнил. Может, кроме военных маршей, пожалуй. «Трепал нам кудри ветер высоты, и целовали…» Кстати, если честно, генерал Золотарёв давно не целовался. Эх, да! Времени не было. Разве что — недавно совсем, новое знамя полка целовал, краешек, стоя на колене. Комдив полку вручал. Сначала погоны генеральские, и знамя… «На высоту такую милая ты, уж не посмотришь свысока», отдуваясь, взбежав на взгорок, пропел генерал. Дыхание немного подводило, заметил он. Да и песенный ритм с ноги сбивал, сбивал и дыхание. «Сначала пять километров несколько дней, потом семь, потом десять», — ещё раз мысленно повторил поставленную перед собой задачу генерал. За время отпуска он стабильно должен был выйти на десятку. Обязательно. Как часы.

Ни один мужчина без задачи жить не может, тем более военный, офицер, каким был генерал Юрий Михайлович Золотарёв. В отпуске с постановки задачи и начал.

Не успев прибыть в санаторий, генерал Золотарёв, игнорируя медицинские обследования и процедуры — я здоров, к чему скрывать! — тут же переоделся в спортивный костюм, кроссовки, на голову надел бейсболку, лёгкой трусцой побежал исследовать окрестности. В первую очередь ему непременно нужно было определить кроссовую дорожку: мимо озера, дальше, вглубь, в лес — для ежедневной пробежки, причём не простую дорожку, а усложнённую, с препятствиями. Чтобы сердечную мышцу нагрузить, физику прокачать, голову «проветрить». Хотя бы последнюю проблему выветрить, которую ему заместитель Ульяшов, «под занавес» преподнёс, с этим конкурсом.

Ну, Ульяшов, ну, Лев Маркович… Слово он дал авиаторов победить! Хмм… Не было печали. Хотя, его полк, полк генерала Золотарёва и может, и должен побеждать. Всех и всегда. Это истина, это аксиома. И вертолётчиков в том числе. Любых. Гвардейский ракетно-артиллерийский полк дивизии особого назначения, это вам, господа-товарищи, не ансамбль песни и пляски, не хор этих… мальчиков-девочек. А с другой стороны, будь он на месте полковника Ульяшова, разве бы он не вступился за честь своих войск, своего полка — вступился бы, конечно. Обязательно бы вступился. Ещё как! И зам так же. Значит, молодец, получается. Ульяшов, правильно поступил. Жаль, что по пь… эээ… в ресторане. В ресторане как-то принижает… базу постановки задачи. Но, что сделано, того не вырубишь. Пусть теперь отдувается. И хорошо. И отлично. И пусть… Я в отпуске! Я на природе! «Не кочегары мы не плотники…. Ля-ля-ля…» Мне хорошо! Воздух… Тишина… с восторгом души, мысленно отмечал Юрий Михайлович, на бегу прислушиваясь и к себе и к природе, в которой оказался.

Тишина вокруг действительно стояла невероятно оглушительная, и воздух был не фильтрованный, как в его штабе, а с массой цветочных примесей, как коктейль неправдоподобно бодрящий. Даже голова кружится, и дыхалка… уфф… хух… «…А то погибнут в неизвестности, да! Моя любовь и красота», сбегая с пригорка, отметил Золотарёв, пригибаясь от нависающих веток деревьев. Правильно, не должна его любовь погибнуть… А где она, его любовь, где? Нету. Нет её. Хотя генерал знал, помнил, он был когда-то женат. Да, был. Сразу после выпуска. Дурак! Ещё погоны лейтенантские размяться на плечах не успели, а он уже в ЗАГС сходил, расписался. И с молодой женой на заставу, замом.

Недолго в женатиках и был. Днями и ночами на заставе находился — служба! — так нужно было, обстановка на границе требовала, а жена… Жена ушла, сбежала с прапорщиком. Красавцем, говорят. Хотя ничего подобного, генерал — тогда лейтенант — за ним не замечал: прапорщик, как прапорщик, нормальный парень, чернявый, с усами, а вот, увёл… Подписка кончилась, он с ней или… она с ним… Теперь не важно. С тех пор генерал и один. «И наше первое свидание да, пускай пройдёт…»

Тропинка, которую выбрал Юрий Михайлович, несколько раз по-касательной приближалась к какому-то высокому деревянному без щелей забору. То бежала с ним рядом, то уходила в сторону, то вновь через какие-то пару десятков, а где и сотню метров, приближалась. «Интересно, почему забор, зачем забор, от кого забор?» — мелькали вопросы в голове генерала, в перерыве между воображаемым музыкальным проигрышем в песне, когда там туба-бас солирует… Бу-буб-бу-буууу, буб-бу-бу… Ни щелей, ни ворот с калиткой в заборе не было и что-либо определяющих звуков тоже. «Интересно, что за ним?» — отметил Золотарёв, и даже попытался взобраться наверх, но соскользнул — доски плотно подогнаны были, упал, слегка вымазался. «Разберёмся», отряхивая руками штаны, отметил Юрий Михайлович, вновь пускаясь рысцой.

Продолжил прерванный бег, не выпуская из поля зрения тропинку. А она вилась себе под ногами, почти свежая, не утоптанная, с подъёмами и спусками — «Мимо озера Буяна в царство славное…» — нет, не в царство славное, а к санаторию она бежала. Именно такая тропинка, какая и нужна была Юрию Михайловичу. Меньше народу — больше кислороду, отметил он мелькнувшей поговоркой, и вновь услышал в себе любимую песню: «Ты прекрати мои страдания, минуты жизни в пустоте, не те, и наше первое…».

Возможности спортивного городка и класс атлетической гимнастики в санатории он уже посмотрел, записываться не стал. Решил, что для него и спортгородка на свежем воздухе достаточно будет. Тропинка неожиданно свернула вправо и уткнулась в асфальтированную санаторную дорожку. Закончилась. Кроссовое кольцо определилось. «Пойдёт», отметил отпускник Золотарёв, шумно носом дыша, ртом выдыхая, переходя на спортивную ходьбу. Его теперь и не узнать совсем. Никакой не генерал, отпускник и отпускник. Просто Юрий Михайлович. Не то бывший, не то действующий тренер кого-то, чего-то, либо менеджер. А может и мерчендайзер какой, спортсмен, в общем.

Почти полностью восстановив дыхание, Юрий Михайлович подошёл к своему корпусу санатория, в дверях столкнулся с тучным, но подвижным, лысоватым мужчиной, в лёгких светлых брюках, лёгких туфлях и длинной и объёмной рубашке апаш на выпуск. Уступил ему дорогу. Не уступить было нельзя, человек был объёмен в поясе, в весе далеко за «сто».

Короткие ножки. Ручки в стороны. На лице улыбка, под носом светлая, подковой, бородка с усами… на шее повязан цветастый платок. Они успели уже шапочно познакомиться, когда генерал регистрировался. Имена у них были в зеркальном варианте.

— Как отдыхается, Михаил Юрьевич? — спросил Золотарёв.

Сладостно прикрыв веки, с умильной улыбкой «дядя» светло вздохнул:

— Отлично, мой генерал… На природе всегда так, мой дорогой! Природа она и есть природа! Лучший лекарь! Но, Юрий Михайлович — вы в хорошей форме, я смотрю, молодцом — завидую вам. Сейчас почти пятнадцать часов, замечаю, вы на обед опоздали… А на обед был такой вкусный борщец, такие котлетки, такие блинчики, такие официанточки… Пальчики оближешь…

Юрий Михайлович легко махнул рукой.

— Я вокруг озера решил пробежаться. Природа! Воздух! Красота! А там забор какой-то, высокий… — и шутовски напел Михаилу Юрьевичу: «Там за-а высоки-им забором…» забор… Вы случайно не знаете, что за ним? Доски плотно прибиты и высокие. Зацепиться не за что. Сорвался даже, вымазался.

«Дядя» умильно сощурился, и неожиданно высоким голосом, раскинув руки в стороны, вполне оперным тенором, с цыганским переливом, на весь санаторий пропел:

— «Спрячь за-а высоки-им забо-о-о-ром девчонку, выкраду вместе с заборо-ом», — оборвал пение, заметно красуясь своим исполнением, посмотрел сначала по сторонам, все ли слышали его тенор, потом на Золотарёва, ну и как, мол, понравилось, не слабо? Золотарёв кивнул головой, да, сильно! Михаил Юрьевич «добил» своего «тёзку-наоборот». — Я с Карузо в одной «десятке» теноров, чтоб вы знали! — Хвастливо сообщил он. Золотарёв вновь восхищённо кивнул головой: «Ууу! Неудивительно! Такой голос!». «Дядя», получив комплименты сполна, придвинулся к «тёзке-наоборот», и тихонько поведал, указывая рукой за территорию санатория. — Я знаю, что там! Не вы один любопытный, там закрытая территория. Теперь частный клуб, говорят, То ли теннисный, то ли конный, я не выяснял. Но замечу, когда ветер с той стороны, тонко навозом пахнет. Да! Заинтересовало, да? Тоже хотите узнать?

Золотарёв пожал плечами.

— Да нет, рекогносцировка. Так просто, интересно…

— Интересно-интересно, я понимаю. Там, говорят, хозяйка очень красивая. Молодая и… вообще, но… Как Джомолунгма дамочка!

Золотарёв удивлённо переспросил:

— Такая большая? Штангистка что ли или баскетболистка?.. Холодная?!

— Нет, — заметил «дядя». — Недоступная… Но страшная, говорят, как баба Яга. Ага! Всех ухажёров отшивает. Бесперспективно!

— Ух, ты… любопытно… И генералов?

Тенор внимательно оглядел Юрия Михайловича, серьёзно заметил:

— На счёт генералов не знаю, но офицеров точно на дух не переносит… Такая вот, говорят, привередливая.

16

В одну воронку два снаряда не…

Давно так полк не лихорадило. Первый раз с приездом американской дирижёрши было, потом переживали за своих музыкантов, которых в полку вдруг утром на разводе не оказалось, выяснилось, их за границу по тревоге увезли. Вечером или в ночь… Пути приказов командования, как говорится, не… угадаешь. Потом они вдруг нашлись, да! Их неожиданно по всем телеканалам показали в зарубежном Стокгольме. Это чёрте где, в Швеции. Более того, сильно отличились музыканты за границей. В хорошем смысле! Даже и не думали. На всю Европу. Да что там Европу, сам Верховный главнокомандующий полк отметил, и срочника Смирнова, «национальное достояние» полка и страны (Как оказалось!), и дирижёра и командира полка отметил. Вместе с ними и ряд срочников в краткосрочные, внеочередные отпуска домой поехали, другие внеочередные солдатские звания получили, то сё… Столько разных начальников потом в полку с этим побывало (Что нежелательно!), удовольствие и благодарности выражали (Что приятно!). Но, это всё нервы, переживания. И вот, не считая воспитонов в оркестре… Второй раз! И неправильно кто-то говорит, что снаряд в одну воронку два раза не падает, падает, ещё как падает.

Слухи, один удивительнее другого, молнией распространялись от роты к роте. Циркулировали, висели в воздухе, словно пыль от взбитых подушек и ротных одеял в банный день. Сегодня, сейчас, ни вновь прибывшие в полк солдаты, ни ротные командиры, ни старшины, ни даже «старики», никто не понимал поставленной оркестру задачи: сбить вертолётчиков, условно говоря. Причём своих, оказывается, вертолётчиков, наших! Этот слух донесли музыканты-срочники. Первыми! Они первыми случайно оказались при официальном разговоре полковника с дирижёром. Не всё поняли, но задачу «сбить», уловили чётко, и кого именно тоже. Причём, живьём! Не виртуально, а реально. Последнее и удивляло, и настораживало: как это? как сбить? зачем сбить? что они плохого полку сделали? — было не понятно. И причём тут оркестр?! Музыканты-то тут каким боком? Загадка! «Добро» бы иностранных каких вертолётчиков сбить или ракету-болванку, это бы нормально. Соответствующее подразделение, с приданными службами, напряглись бы, нацелили ракеты, рассчитали… И «привет, дядя», но сбить своих, наших?! Сходились на одном: авиаторы придумали какую-то жутко секретную и хитрую технику, её и нужно, наверное, сбить. Но не просто сбить, а по-хитрому так. С вывертом, через оркестр. В виде своеобразной проверки, на музыкальных частотах! Есть такие, говорят, частоты, действуют. В Стокгольме же получилось… Ну, надо, значит, надо! Полк решал такого рода задачи от тактических до глобально стратегических. Был тараном, щитом Родины (как гласили красные лозунги в полку на транспарантах), и на летающую-ползающую «мелочь» всякую реагировал, приданные подразделения для этого имел. Все угадывали одно, полку что-то предстояло. Не учения с развёртыванием, не массовое увольнение, не награждение медалями, даже не повторный приезд представителей иностранных армий, а… Сбить! Странным было и то, что музыкантов оркестра в полк из отпуска срочно возвращают. Это особенно интересно и странно. Их-то зачем? Они же не… ракетчики. Они же с «дудками»! Неужели они так уж… Но — отзывают, как всему полку уже стало известно. И в Мурманск воспиталка Ульяшов позвонил, и за Тимофеевым «волгу» командирскую послал, и… дирижёра задержали, и других. Как это? Почему? Чем уж они так… Не-по-нят-но! Такого ещё не было. Значит, как минимум, музыканты «Туш», наверное, будут своему полку победный исполнять или что похуже — в миноре — сбитому вертолёту.

Настораживало и другое: заместитель командира полка по воспитательное работе полковник Ульяшов в непрерывном режиме вёл одно за другим закрытые совещания с дирижёром оркестра и начальником особого отдела майором Сусловым. Присутствие последнего полк даже пугало. Там что-то не того, гадали. Там, значит… А что именно «значит», было не ясно. Мрак!

Не знали и музыканты срочники.

Их даже из своего оркестрового класса порой выгоняли, когда к дирижёру приходили Ульяшов и Суслов. Сержант Смирнов, бывший лауреат который, тоже недоумевал стоя за закрытыми дверьми.

— И долго они там совещаться будут, я не понимаю? Что за секреты? То в штабе дирижёра держат, то здесь совещаются. И почему здесь? Это же наш класс, не штаб. Нам заниматься надо, если отзывают!

И прапорщик Трушкин был с ним согласен.

— Не оркестровка, а коммуналка какая-то.

— Кухня, — конкретизировал лауреат.

— Сейчас одно и то же.

В оркестровом классе тем временам полковник Ульяшов обговаривал с майором и лейтенантом предстоящие оперативно-тактические действия.

— Значит, я так думаю, товарищи, офицерам полка доложим только конечную цель задачи. Без конкретного указания сроков. Чтоб не будоражить.

Суслов мгновенно воспользовался случайно возникшей паузой:

— Но всё под строгим секретом!

Ульяшов запнулся.

— Тьфу, ты, Суслов, опять ты со своими секретами?

— Категорически, товарищ полковник! Так надо. — Заметил особист, и выразительно округлил глаза. — Обязательно!

Ульяшов, ёрничая, пожал плечами, недовольно хмыкнул.

— И как мы, извини, в Стокгольме без тебя обходились? Не понимаю!

— Простите! Что вы хотите этим сказать, я извиняюсь?

— Что я хочу?..

Дальнейший эпизод лучше передать общими словами. Майор, конечно, оскорбился, заметил, что если его там не было, это не значит, что всё за границей — и для всех! — было бесконтрольно, пусть «товарищ» полковник так не думает. На что Ульяшов сильно удивился, он, кажется, понял, кто виноват в том, что не получил генеральского звания. «Так вот оно что, получается! Понятно-понятно!» Майор холодно парировал: он, извините, не стрелочник какой и не стукач, а начальник особого отдела. Особого! И пусть другие это помнят, и головой всегда думают, а не другим местом…

Вообще-то, офицеры некоторое время ещё с чувством охотно пикировались — тонко, многозначительно, но без огнестрельного и холодного оружия, вербально. Забыли, кажется, и тему совещания уже, и дирижёра. Лейтенант Фомичёв, то краснея, то бледнея, глаза прятал и пальцы рук под столом нервно мял.

— Ааа, вот вы, значит, в какой мажор проблему завернули! — наконец подвёл итог диспута товарищ полковник. — Ну-ну!.. — Но закончил на высокой дипломатической ноте. — Хорошо, я думаю, пусть будет так… — Пояснил дирижёру. — Не будем возражать особому отделу, тем более что… Гха-кхымм… Короче, всем остальным, значит, сообщим тактические задачи, не более.

Тут и лейтенант голос подал, практически возразил старшим офицерам.

— А как я буд у объяснять людям сверхзадачу и детали? Нужно же по честному всё чтобы… Или как, товарищ полковник?

Ульяшов неожиданно восхитился вопросу младшего офицера.

— Нормальный вопрос, товарищ дирижёр, не ожидал, вовремя. Сейчас мы установим… Достал из внутреннего кармана кителя мобильный телефон, набрал какой-то номер…

Прислонив к уху, подождал… Наконец, абонент вроде бы ему ответил.

— Шура… эээ… — с широкой улыбкой вскричал Ульяшов. — Товарищ полковник, это я, Ульяшов… да… Что так долго не отвечаешь? Что? Ух, вы какие… репетируют они. — Прикрыв трубку рукой, с кислой миной, сообщил дирижёру. — Видал? Они уже репетируют. Уже!! — И вновь с улыбкой в трубку. — Один вопрос, товарищ полковник, у нас всё по-честному будет или как…. в русле нашего… эээ… соглашения?..

В этом месте нужно прерваться и уточнить.

Если бы мы с вами, уважаемый читатель, как в кино, например, или в «машине-времени», могли мгновенно переместиться и увидеть-услышать того самого Шуру, мы бы увидели, как в ангаре вертолётного полка, именно в этот момент, в центре его, только что полным ходом шла репетиция вокально-инструментального ансамбля «Поющие крылья». Да-да, самая настоящая репетиция. С площадкой, в виде двух кузовов бортовых КамАЗов, с усилительной голосовой аппаратурой, микрофонами, колонками, полной ударной установкой и музыкантами с гитарами, электроорганом, трубой, тромбоном и саксофоном. В данный момент они прервали репетицию, давали возможность Шуре по телефону переговорить. Шура — на самом деле тот самый полковник Палий, зам командира особого гвардейского вертолётного полка по боевой части, лётчик-инструктор, боевой офицер, по совместительству гитарист-вокалист, стихи к песням пишет. Вокруг, по бокам огромного ангара, стояли и другие вертолёты… Часть зачехлены, на другой части, механики, кто на фюзеляжах, чтоб лучше видно было, кто в кабинах с открытыми «фонарями» сидели, слушали…

— О, Лев Маркович, опять ты, ещё раз будь здоров… — Подмигивая своим музыкантам, «противник», мол, звонит, интересуется, бодро ответил Шура. Не удержался, поддел Ульяшова. — Слово своё обратно забрать хочешь, да? Сдрейфил, товарищ полковник? Сдаётся особая артиллерия? Сдаётся! Сейчас отправлю с нарочным мои нечищеные сапоги. У меня есть старые… Присылать? Назначай день, приедем.

— Ага, сейчас. Сам готовься, — явно для своих слушателей, лейтенанта и майора, бодро возмутился полковник Ульяшов. Улыбки на его лице уже не было, в голосе звучал почти металл. — Я спрашиваю: всё по-честному у нас будет или как?

Сам вопрос и главное, тон Ульяшова, восхитили Палия.

— Ух-ты, ух-ты! Хороший вопрос, Лёва, мужской! Отвечаю: у нас всё только по-честному, всё в рамках возможностей штатного расписания полка и творческой инициативы военнослужащих, не более. У тебя ещё двадцать пять дней. Ты помнишь, ставишь зарубки? Мы считаем. Я — каждую минуту! Ещё вопросы?

— Я так и думал, — ответил Ульяшов. — Нет! У нас, как у матросов, нет вопросов! Я предупредить тебя только хотел. Значит, «слово офицера», говоришь, товарищ полковник, да? Без отступных?

— Слово офицера! — Твёрдо ответил вертолётчик, и в подтверждение резко, с глиссой, на вибрато, взял мощный гитарный аккорд… для Ульяшова. Приблизив при этом телефон к мощной акустической колонке Ватт на 100, а может и больше.

Полковника Ульяшова как током передёрнуло…

Отбросим стенограмму. Передадим своими словами. Ульяшова от «ударного» звука по телефону сильно передёрнуло, открыв рот он тряхнул головой, потёр ухо, спросил Палия: что это, мол, у них там взорвалось? Палий ему со смехом и издёвкой вроде ответил, что это их секретное оружие, на ракетчиков-артиллеристов рассчитано, готовьтесь. Ульяшов огрызнулся, мол, сами поститесь. Сапоги для Палия готовы. Пусть водой и солью запасается.

Про какие сапоги и воду с солью упоминалось, дирижёр Фомичёв и майор Суслов, конечно, не поняли, но на последнее заявление полковника Ульяшова: «У нас для вас тоже кое-что припасено!» — дирижёр удивлённо глаза вскинул, начальник особого отдела ногой одобрительно качнул.

О том, что вертолётчик Ульяшову что-то про сапоги по телефону выговаривал, про погоны, которые Ульяшова где-то ждут — мы ни передавать слушателям, ни стенографировать не будем. Отметим последнее. Уверенный и жёстко-официальный, безаппеляционный тон полковника Ульяшова под конец разговора: «Ага, сейчас! Сам постись! До связи!»

Гневно ткнув пальцем в кнопку телефона, полковник отключил связь, сунул телефон в карман, спросил своих слушателей.

— Слыхали? По-честному всё будет, сказали. С творческой инициативой… Договорились… Не иначе.

Дирижёр не по военному, обречённо вздохнул, опустив голову, пожал плечами.

— Ну, по-честному, так по-честному… Придумаем что-нибудь…

Сразу за этим Ульяшов провёл разъяснительное совещание с офицерами полка. Обнародовал истину. Не истину, приказ. Хотя, в армии любой приказ — истина, и наоборот.

Собрались все. Как и полагается (кто был свободен, на территории находился, не нёс службу). В полковом клубе. От контрактников до офицеров. Командиры. За президиумным столом трое: полковник Ульяшов, дирижёр — он ответственный — и начальник особого отдела, товарищ майор.

Ульяшов всё разъяснил собравшимся. Не долго, минут на пятнадцать — двадцать… Закончил так:

— …Короче, товарищи командиры, я доложил вам обстановку, думаю, что мы все, как один, как и раньше и теперь, прониклись важной и ответственной задачей… эээ… поднять боевую подготовку и воинскую дисциплину на ещё больший уровень путём не муштры, извините — её и так хватает, хотя, замечу, далеко недостаточно! — а дополнительным условием, очень интересным и важным: путём создания на базе нашего полка, вернее на базе нашего оркестра внештатного ансамбля песни и пляски или ещё чего лучше… Да! Причём, не больше чем за двадцать, двадцать пять суток, и на этот же срок. Это приказ! Майор Бердников, что вы там улыбаетесь, вам весело?

Бердников, хоть и молодой внешне, но действительно майор, к тому же командир дивизиона самоходных артиллерийских установок…

— Так точно, товарищ полковник… Только я не улыбаюсь, извините, а усмехаюсь.

Ульяшова это не устроило, он напомнил майору кто здесь кто.

— Это одно и то же. Но вам не усмехаться нужно, товарищ майор, а думать, как поставленную командованием задачу выполнить. Усмехаться все умеют, вся страна, понимаешь, до сих пор… эээ… с этой перестройкой, я извиняюсь, затылки чешут. А у нас с вами другие задачи, серьёзные и важные. Я продолжу. За три недели, повторяю, создать это самое, что я сказал, и на тот же срок, может чуть больше, как пойдёт. Как не парадоксально это может кому-то показаться, но… Я уверен, более того, командование не сомневается, что и эта задача нами будет выполнена успешно и в кратчайший срок. Товарищ капитан, я смотрю и вам весело… Поделитесь с нами, мы вас слушаем.

Капитан Монин, командир роты электронного наведения, делиться радостью не стал, чистосердечно покаялся.

— Никак нет, товарищ полковник, извините, анекдот не к месту вспомнил… Виноват.

Но Ульяшов видел, что «народ» втихую вроде веселится.

— Я понял, — подыгрывая капитану, Ульяшов усмехнулся. — Запишитесь у товарища дирижёра на кастинг, может быть ему это пригодится… в смысле ваше «бла-бла шоу»… Нужно же со сцены кому-то народ веселить, вот и… Хотя, думаю, нам это с вами не к лицу, и вас это не красит. Понятно, товарищ капитан?

Капитан с готовностью пообещал:

— Так точно! Виноват, товарищ полковник. Не повторится…

Ну вот, молодец, Монин, говорил взгляд полковника, что и требовалось…

— Вот и хорошо, — замечает докладчик. — Я заканчиваю. Так вот, товарищ офицеры, нам установлено контрольное время — целый месяц. Вернее, уже… целых двадцать с небольшим суток… А если ещё включить ночное время, получается большой срок, товарищи офицеры…

— Очень большой. — Снова в паузу, заметил майор Суслов, как на хвост наступил.

Что было явным нарушением субординации. Ульяшов выдержал короткую паузу, повернулся к товарищу майору.

— Товарищ майор, вы… что-то хотите сказать… перебиваете.

Суслов не смутился.

— Виноват, товарищ полковник, я хотел подчеркнуть.

— Что же именно? — С иронией в голосе спросил полковник. Что должно было означать одно, эй, вы, там, водила, куда вы рулите? Это не ваш ряд. — Подчёркивайте. — С тонким сарказмом в голосе, разрешил полковник Ульяшов. — Мы вас слушаем.

К удивлению полковника, майор Суслов неожиданно точно, прямо в русле доклада, правда несколько пафосно, провёл важную параллель, просто знаковую:

— Подчёркиваю! В военное время, советские люди заводы с места на место за один месяц перевозили и начинали производство необходимой для победы военной техники.

— О! Именно, товарищи, — вскинув указательный палец вверх, возвышенно и с чувством подхватил зам по воспитательной части удачную мысль. — Хороший пример начальник особого отдела нам привёл. Важный! Главное, вовремя. Я только об этом собрался сказать, но… Спасибо! Удачный пример. Знаковый. И что характерно, заметьте, товарищи, всего за один месяц, да!! Приказ Верховного главнокомандующего — и всё, страна мгновенно перестроилась… Сразу и в миг! А нам-то уж, тут-то, как говорится… хм-м… У нас все условия для этого сегодня есть, и люди — целый полк, и специалисты — вот… — Ульяшов рукой указал на дирижёра, на что у лейтенанта глаза округлились. Ульяшов на это внимания не обратил, продолжил. — Задача для нас, я уверен, вполне посильная. — Ораторствовал он. — Надо, значит, надо. Приказ есть приказ. Мы и на этот раз, я не сомневаюсь, не посрамим честь и достоинство наших славных ракетно-космических войск. Как и раньше, высоко будем нести победное знамя нашего гвардейского полка, нашей прославленной дивизии. И в берлинах-стокгольмах, как говорится, бывали, и… Так что… вам, слово, товарищ…

И вновь, перебивая, с места, громким шёпотом, без улыбки подсказал всё тот же майор Бердников.

— Маузер…

Полковник Ульяшов запнулся, обидчиво скривился.

— Может, хватит, товарищ майор, нас знакомством с поэзией пугать, а? Неймётся? Взыскания захотели?

— Никак нет. Вырвалось!

— Вот я и говорю, не умеете себя вести в присутствии старших офицеров… У вас настроение хорошее, я вижу, да? Я испорчу. Предупреждаю: ещё раз вырвется что-нибудь подобное, получите дисциплинарное взыскание… Все… Понятно?

— Так точно, товарищ полковник.

Ульяшов кивнул головой и продолжил совещание.

— Повторяю… Вам слово, товарищ дирижёр. Пожалуйста… Лейтенант Фомичёв вскинулся.

— Я? — Он не ожидал, Так не договаривались, и вообще… — Товарищ полковник, я же не…

Ульяшов подбодрил.

— Смелее, смелее! Расскажите командирам, своим товарищам, их задачу… на ближайшие хотя бы дни… день два… Как вы видите.

Дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв поднялся, поправил китель, прокашлялся.

— Пока ещё… гха-гхымм… так сказать… эээ… Ульяшов по-отцовски подбодрил.

— Ну-ну, так-так, поподробнее. Вы же у нас управляете всей этой Мельпоменой, вам и, как говорится, и командовать. Мы — ваши руки, мы — исполнители. Вы главное нам скажите: С чего мы начнём, что нам нужно делать?

Прервём в этом месте стенограмму совещания, не будем смущать читателя армейской спецификой, заметим главное: часть офицеров на проблему смотрела, скажем, недостойно весело: «а как со службой?», «кто платить будет?», «где брать танцоров, которым «бейтсы» не мешают?» Полковник Ульяшов понимающе усмехался, слушал, не перебивал, рукой указывал на дирижёра:

— Вот… товарищ дирижёр нам сейчас и доложит.

Лейтенант растерянно мялся, не знал что говорить…

— А почему я? Я же не начальник штаба, я начальник оркестра, дирижёр.

— Вот и расскажите нам, — настаивал ведущий совещания. — Как именно мы практически будем выполнять вами поставленную задачу. Нам интересно.

Все видели, как трудно было дирижёру выкручиваться.

— Эээ… значит… музыканты сейчас вернутся… мы их отзываем… тогда и… Это первое. Параллельно, наверное, проведём кастинг талантов, отбор, значит… этих… танцоров, певцов, музыкантов, и что там ещё у нас откроется.

Кто-то из зала лейтенанта весело, репликой, прервал.

— Создадим инкубатор звёзд, да, товарищ дирижёр, как на ТиВи?

Ульяшов резко одёрнул выскочку.

— Что за неуместные шутки из зала? Это опять вы там у нас дисциплину нарушает, товарищ майор, да? Ага! С вас, значит, с вашего дивизиона и начнём… Вы — первый кандидат. Товарищ дирижёр, отметьте. Продолжайте, товарищ дирижёр, мы вас слушаем…

Дирижёр всплеснул руками.

— Вот… Я всё сказал.

Ульяшов поблагодарил.

— Отлично. Коротко и ясно. Резюмирую для всех: серьёзное дело нам, товарищи, предстоит. Готовимся, значит, к кастингу. Все свободны.

Торопливо дёргая поднятой рукой, майор Суслов укоризненно смотрел на Ульяшова.

— А я?! Разрешите мне слово.

— А, да-да, всем одну минуту, — остановил офицеров полковник. — Пожалуйста, товарищ майор, только коротко, людям работать надо.

— Есть, коротко.

— Тише, тише, товарищи офицеры, совещание не окончено. Присядьте.

Хлопая крышками сидений, командиры нехотя вернулись на места. Суслов сообщил весомо и с нажимом.

— Я коротко. О том, что мы кого-то должны победить, об этом говорить в подразделениях и дома на кухнях не надо… Можно сообщить только одну мысль: ищем таланты, мол, и всё… — Выделяя слова, майор с нажимом подчеркнул. — Всем-нам-так-будет-лучше, товарищи офицеры… — И пояснил. — Чем меньше о нас — кто не надо! — знает, тем нам лучше. У меня всё.

Ульяшов выразительно руками развёл.

— Как всегда лаконично и доходчиво! Спасибо, товарищ майор. Всем всё понятно, товарищи командиры, на что нас начальник особого отдела нацеливает? Вот и хорошо. Свободны. Все на службу. — А Суслова рукой придёржал. — А вы, товарищ майор, задержитесь.

Держа майора за пуговицу и глядя ему в глаза, полковник доверительно, не для огласки, только для служебного использования, тихонько поведал:

— На вас, товарищ майор, у меня особая надежда… мы рассчитываем… Силами ваших… эээ… возможностей, как-то установить, чего нам всем ждать от нашего, мне не нравится слово «конкурент», я скажу прямо — противника?

— Этих, авиаторов? — уточнил майор.

— Да.

— Хмм… Не вопрос. Хотя сложно.

— Я понимаю, но… Они грозят каким-то секретным оружием. Пугают! Это как раз по вашей части, я думаю. Полковую разведку боюсь подключать — дров наломают. Куда потом «языков» девать? Одна надежда на вас.

— Я подумаю, товарищ полковник. Будет выполнено. Мы…

— Кто мы?

— Я, товарищ полковник, подумаю, а если потребуется…

— Вот-вот, на это я и рассчитываю. Помните: каждая минута дорога. Даже секунда.

— Я понимаю, как в песне: «Не думай о секундах свысока».

— Что-что?

— Я говорю, песня такая про нас есть: Тихонов Штирлица играет. Нам не впервой. Учили этому. Справимся! Три недели нам хватит.

— Не вам, майор, вы что-о? Полку!

— Естественно! Я понимаю. Про то и говорю.

Ульяшов изучающее глянул на майора, не издевается ли так тонко, не шутит ли, но взгляд майора был сугубо деловым, строго непроницаем, как сейфовая дверь в банке. «Пожалуй, это не Бердников, этот шутить не будет», подумал Ульяшов. Одобрительно кивнул майору.

— Ну-ну, не подведите только. Действуйте.

Вернувшись в свой кабинет, теперь у него их два, полковник Ульяшов несколько минут в задумчивости мерил кабинет шагами, насчитывая при этом ровно двадцать один шаг… двадцать один… по диагонали. По длинной стороне — меньше. По-короткой, боковой и того короче. Как приговор! Кошмар! 21, 21… Всего? Ещё? Это пока было не понятно. Скорее всего, первое.

17

КонстантинСаныч

Фирменный скорый поезд, с фирменной надписью «Байкал» — синим по белому, — несся с положенной ему скоростью на Восток. Колёса дробно выстукивали на стыках, даже не выстукивали, а сливались в один общий шум. Покачивались вагоны, покачивались и занавески на окнах, и пассажиры с ними, дребезжали чайные стаканы в железных подстаканниках, тонко вызванивали и ложечки. В купе пахло вагонно-специфическим, чуть пылью или дымком, но точно это не влияло на хорошее настроение, какое установилось после семейного обеда у отпускников, супругов Хайченко: Клавдии Ивановны, КонстантинСаныча и двух дочерей — Наденьки и Оленьки. Школьницы пятый класс закончили, и пятый класс детской музыкальной школы, и там и здесь всё на «отлично». Симпатичные, озорные, хохотуньи, близняшки.

За окном проносились приятные, просто хрестоматийные картинки бескрайных просторов страны, с её чудными лесами, бескрайними полями, пречудеснейшими речками, милыми посёлками и весёлыми переездами… Романтика. И у Клавдии Ивановны такое же настроение было. На душе пусть и тревожно, самую малость, чуть-чуть, но вместе с тем и светло. Все едут, всей семьёй, в гости… И сынок её тоже… ворочается в животе, ножками топает… скоро уже, скоро… А пока в отпуск. От всего этого и ей хотелось шутить, смеяться, петь песни… И пели. Полное купе народу набилось, как на поселковой завалинке, отметила Клавдия Ивановна, потому что сама была из деревенских, из сельских, в прошлом. Неподалёку от Шелехово родилась. Там и жила до встречи с Костей, мужем, то есть.

Стучат-шумят колёса, покачивается вагон. За окном беспредельная ширь во все стороны, и солнце! Родина! И словно короткие телеграфные «тире» и «точки» (забытая уже профессия Клавдии Ивановны) — пролетают посёлки, мелкие железнодорожные станции, железнодорожные переезды, порой машины, машинки, люди…

Начальник поезда, молодой, щеголеватый, в форменной одежде (так положено!), вместе с помощницей (тоже «по-фирме», тоже молодой, чётко миловидной, с «фирменной» фигурой), вагон за вагоном проходили состав. Обходили владения. Начальник легко открывал вагонные двери, привычно переступал соединительные площадки. Перешагивала и помощница. Чуть жеманничая (только для начальника!), но грациозно, в короткой юбке, в туфлях на высоких каблуках. Умильная, соблазнительная картннка. Начальник порой поддерживал её под локоток, порой хмурился, когда в тамбурах было накурено, когда пахло туалетом… Тогда хмурилась и помощница. И воздух в вагонах был разный. Где пахло духами, где… эмм… малоприятным.

Вошли в шестой вагон, шагнули… Сразу же заметили толпу сгрудившихся пассажиров возле седьмого купе… Что именно седьмое купе, начальник определил сходу, опыт, как говорится. Точно — седьмое. Что такое? Почему? Непорядок! Случилось что?! Мягко обтекая помощницу, ещё суровее нахмурив брови, начальник быстро вернулся в служебное купе проводника вагона. Тот, в возрасте уже мужичок, тоже в фирменной одежде, но не такой щеголеватой, мыл стаканы.

— Товарищ Семёнов, что у тебя там, в вагоне случилось? — начальственно спросил проводника. — Почему беспорядок?

От удивления и неожиданности, Семёнов едва стакан не выронил.

— Где, где? — испуганно выглядывая, спросил он, и тут же успокоился. — А, это… — И пояснил. — Ничего страшного, бесплатный концерт пассажиры слушают. В седьмом купе пассажир народ песнями развлекает. Весёлый попался. Бард. Артист вроде. С семьёй. Все четыре места заняты.

Начальник ему не поверил, по-крайней мере брови в том же сурово-вопросительном выражении оставил.

— Да? Ну-ка пройдём, — сурово предложил он. — Посмотрим твоего весёлого. Чего он там бардит.

Инспектирующая работу проводников и порядок в поезде в целом, комиссия, теперь уже втроём направилась к толпе. И правда, сгрудившись в проходе вокруг седьмого купе, пассажиры не просто слушали, одни подпевали, другие даже чуть пританцовывали.

Под гитарный перезвон громко звучала песня…

Там где речка, речка Бирюса,

Ломая лёд, шумит, поёт на голоса —

Там ждёт меня таёжная,

Тревожная краса…

Не берёзку, не осинку,

Не кедровую тайгу,

А девчонку — бирюсинку…

Начальник поезда решительно продвинулся внутрь столпившейся кучки.

— Разрешите, товарищи пассажиры, разрешите. Что тут у нас? Кто это тут у нас? — почти пробившись в купе, громко спросил он. Кстати, пробился он один. Его свита мудро «за пределами» осталась. Начальник не интересовался, начальственно спрашивал. Купе было полностью занято сидящими людьми, были и дети, двое, школьницы, (явно гордились и папой, и его игрой на гитаре, и его песнями).

— Здравствуйте, товарищи пассажиры, — начальственно поздоровался начальник, когда песня смолкла и все уставились на него: кто это? зачем песню прервал? откуда взялся? — Что у вас здесь такое? Концерт? Нарушаем. Не порядок. Больше четырёх человек в купе собираться нельзя.

Гитарист КонстантинСаныч, формируя ответ, растерянно парой аккордов брякнул, как сигнал подал, за него немедленно вступились слушатели: «Как это нельзя?» «Почему нельзя?» «Мы не нарушаем», «Мы слушаем». В вопросах звучал и вызов, и недовольство, и где-то даже угроза. Начальник оглянулся за спину, его свиты не было, он был один. Непривычная ситуация, ни помощников за спиной, ни линейного милиционера. Начальник сбавил тон.

— Непорядок, — продолжил выговаривать он. Похоже других слов у него не было.

— Где непорядок, командир, какой? — нажимая, с дурашливой улыбкой спросил КонстантинСаныч. — Наоборот. Но если нельзя…

Пассажиры возмущённо набросились на начальника, загалдели: «Почему нельзя?», «Пусть поёт!», «Пусть!», «Пойте-пойте!», «Мы не нарушаем!».

Начальник вспомнил и другие слова:

— Народ столпился… Проход загромождаете… Мало ли что… Душно.

«Да ничего не душно», «Мы не загромождаем!», «Пусть поёт!», «Пойте-пойте!», «Не мешайте, товарищ начальник… Идите!», «Мы вас не задерживаем!», «Пропускаем!».

— Ну, в принципе, если так… — сдался начальник. — Только без этих тут, без распития. И курить — напоминаю — только в тамбуре. Здесь дети.

— А мы не курим, — весело загалдели пассажиры…

— И не пьём.

— Только чай.

За последнее начальник поезда зацепился.

— О! Кстати, чай у нас в поезде любой, пожалуйста, и чёрный, и зелёный… И печенье… Так что… Ладно, смотрите тут, не нарушайте. У нас поезд фирменный, всё новое, свежее, и музыка в радиоузле хорошая. Включите.

Слушатели дружно отказались: «Нет-нет, нам не нравится!», «Мы выключили!», «Ничего хорошего, товарищ начальник!», «Одна попса!», «Нам вот такие нужны, а у вас таких нету!», «Пойте, Костя, пойте!»

Начальнику оставалось одно, как-то достойно выйти из тупиковой ситуации, не сказать глупой.

— Ладно-ладно! — примирительно повторил он, брови, кстати, уже выпрямились. На лице появилась улыбка. — Я же не возражаю. На вкус и цвет, как говорится… Кому что нравится. А вы бард, да? Хорошо поёте.

Близняшки Оленька и Наденька, не сговариваясь, в голос, заступились за папу, в глазах и лицах светилось осуждение.

— Нет, наш папа не бард, он военный музыкант, вот. Отличник. У него медали есть. Четыре! Не надо его ругать, он хороший!

Начальник делано восхитился.

— Ух, какие защитники!! Четыре даже… Молодцы, девочки! — И пояснил, не столько девочкам, сколько всем остальным. Потому что народ был явно недоволен начальственным вмешательством. — Я и не ругаю, наоборот, хорошо, говорю, поёт ваш папа военный музыкант, и песня хорошая. Пойте-пойте… Лишь бы соседи на вас не жаловались.

И вновь слушатели заступились: «А мы не жалуемся!», «Мы и есть соседи!», «Весь вагон здесь!», «Нам не мешает!», «Нравится!»

И расступились, освобождая начальнику дорогу.

— Я же и говорю… — Примирительно промолвил он, а остальное закончил уже за пределами купе, для своего ожидающего сопровождения. — Мы поинтересоваться только. Служба. Порядок такой.

— Ага, идите-идите.

Там, внутри купе, гитарист Хайченко вновь взял другой гитарный аккорд… Слушатели ещё дружнее подхватили…

До свиданья белый город с огоньками на весу!

Через степи, через горы мне на речку Бирюсу…

Начальник, в сопровождении помощницы и проводника Семёнова прошёл в конец вагона, остановился.

— Но, ты, всё же посматривай там, Семёнов… — приказал начальник. — Чтобы без этих там…

Проводник согласно закивал головой.

— Конечно-конечно, и слушаю, и смотрю. Я же тоже с ними… вернее, слушал. Потом про стаканы вспомнил и… отвлёкся. Хорошие песни парень поёт, да? Наши! Старые. Ещё с БАМа их помню. Такие артисты с нами тогда ездили, о-о-о… Народные сейчас все, как этот! Молодые были. Романтики. Жаль вы поздно подошли, мы и про горы Высоцкого пели, и «Батяню-комбата», и… Здорово! В душе цепляет. Жить хочется!

— Ладно-ладно, иди, пой дальше, — цепляет у него, жить ему хочется… — проворчал начальник и порекомендовал. — А лучше занимайся стаканами, чаем с печеньем… Им — петь, а нам — знаешь же! — обеспечивать… порядок и отсутствие жалоб. Не забывай. — И галантно своей спутнице, вернее помощнице. — Прошу, Наташенька! Осторожно-осторожно здесь… Идём дальше.

Семёнов почтительно проводил начальство. Уже из тамбура услышал голос начальника, он вроде пел:

Там где речка, речка Бирюса,

Ломая лёд, шумит, поёт…

18

Тимофеев

Сельский клуб в Нижних Чарах сильно изменился. Евгений и не узнал бы его. И не потому, что много лет прошло. И Тимофеев вырос, конечно, изменился, и всё вокруг изменилось. И люди, и время, и… клуб. Да, и клуб в том числе. Может быть даже в первую очередь. Отдал силы и энергию местным талантам и захирел. Оно бы так, если б имел человеческую душу. Нет. Но он всегда отражал ту энергию, которой его люди питали. Те фильмы, которые, набившись в зал, смотрели и дети, и жители. Те концерты, пляски народных талантов, танцы… Теперь его питали другой энергетикой. Это хорошо сейчас было видно. Не духовной и чувственной, а… экономической целесообразностью.

На фронтоне клуба, весь его фасад, занимала яркая, разноцветными лампочками высвеченная вывеска «Казино», и вывеска игрового зала «Джек-пот». Как красный гребень на голове дворового петуха, либо блёстками украшенная поздравительная открытка. Холодная и чужеродная. Вывески — «клуб», уже не было.

Евгений остановился, оглянулся на своих учителей, на девушку. Как бы спрашивая — это здесь? Здесь-здесь, молча скривились деды. Девушка опустила глаза. Евгений неуверенно шагнул к двери, но Верочка его остановила.

— Не сюда. Нам в пристройку, — указала рукой. — На склад.

— Ага, там теперь наши апартаменты, — пояснили старые музыканты.

Тимофеев последовал за ними.

Сбоку, в «профиль», клуб выглядел совсем ветхой, заброшенной избушкой.

Войдя в захламлённую старым разобранным и просто разбитым инвентарём, рамами и подрамниками продырявленных портретов бывших членов Политбюро ЦК КПСС, вождей мирового и социалистического пролетариата, бюстом Ленина, Маркса, выгоревшими и рваными запылёнными транспарантами, сломанными стульями, старыми колченогими столами друг на друге, останками фортепиано, мётлами, лопатами, вёдрами… и аккуратно развешенными вдоль боковой стены, на верёвочных петлях духовых инструментов… Тимофеев оторопело встал, остановились и деды с девушкой. Плечи опущены, руки плетьми…

Тимофеев повернулся к учителям.

— Глазам не верю. Не может быть!

— Да, вот здесь они теперь и живут, — произнёс Сергей Матвеевич, с грустью кивая на музыкальные инструменты, как на живые существа.

— Невероятно. — Евгений с трудом находил слова. — Такой коллектив и… О, а это наши старые афиши. — Воскликнул он, но радость в голосе сменилась на грусть. — Сохранились! А это… большой барабан… без кожи… А это… О-о-о…

Дядя Веня приподнял стопку брошенных бумаг, заметил.

— И афиши, и грамоты, и «Книга отзывов», всё есть, всё здесь, но…

— Но это же несправедливо, — вскричал Евгений… — Дядя Серёжа, дядя Веня, как же это? Это же идиотизм. Преступление!

— Нет, Женя, нет, дорогой, — возразил дядя Веня. — Это Перестройка. Демократические перемены. Но мы боролись…

— Устали уже… — махнул рукой руководитель оркестра. — Совсем состарились.

Устали деды, видел Тимофеев, сдали, сильно их здесь обидели. И не просто обидели, оскорбили. И помощи ждать им, пожалуй, неоткуда.

— Угу, угу… Понятно. — Вздохнул гость, помолчав, спросил. — А кто у вас сейчас здесь директор? Кто здесь всем этим управляет?

— Да вон, на столе её визитка… — хмыкнул дядя Серёжа. — Пачка целая. Девать некуда. Генеральный директор она теперь, хозяйка… Раньше простой завклубшей была, теперь генеральный директор…

— А в казино ещё страшнее, — заметил дядя Веня. — Вице-президент она… Ха-ха… Смешно, но…

— Потому что законы на её стороне, — без усмешки произнёс Сергей Матвеевич. — Манипулирует ими, столбовая дворянка, а мы…

«А мы — не рабы! Рабы — не мы!», глядя в грустные глаза Сергея Матвеевича и такие же его друга и Верочкины, Евгений придал фразе правильный смысл: «Мы — немы!», постоять за себя не можем. Деды и подавно. Столбовую дворянку следовало проучить, вздохнул Тимофеев, напомнить бы ей финал сказки Пушкина. Кто это сделает, как? И улыбнулся, пришедшей вдруг идее.

Деды и Верочка смотрели на Евгения укоризненно, чего тут весёлого?

Тимофеев взял из пачки одну визитку. Повертел её перед глазами, и как бы между прочим, поясняя, сказал:

— Дядь Серёжа, Вера, дядь Веня, я на минутку выйду, покурю… Хорошо?

— Так ты ж вроде не курил тогда… — удивился дядя Веня. — Для лёгких нам вредно.

— А я и не курю, я так просто выйду. — Ответил Евгений.

Дядя Серёжа одёрнул друга:

— Чего ты привязался к человеку? Конечно, пусть идёт. Надо, значит надо. Мы подождём…

Тимофеева не было минут пять, шесть. Вернувшись, он застал их в том же грустном состоянии.

— Ну всё, огляделся, пойдём? — предложил дядя Веня. — Нас уже заждались. — Верочка утвердительно кивнули головой. Дядя Серёжа гостеприимно руками развёл.

— И по-стопочке, — дополнил он.

— Ну так оно как же без неё… — Поддержал друга дядя Веня.

— Сейчас, ещё пару минут подождём и… — перебил Тимофеев и не договорил, прервал стук в дверь. Старики оглянулись на звук…

В помещение почти ворвалась дородная женщина. Вбежала. Быстро и широко шагая. С высокой грудью, большим задом, полными руками, с «рыжими» кольцами на пальцах, высокой причёской, подкрашенными бровями, накрашенными губами и подведёнными глазами. Лицо горело румянцем, плохо скрываемым волнением, и радостной, гостеприимной широкой улыбкой хозяйки. С её появлением, в кладовке, казалось, свободного места совсем не осталось. И воздуха. Густо повеяло духами.

— Тук-тук, к вам можно, я не помешаю? — В коротком поклоне склоняясь, спросила она, давая понять, что не просто счастлива видеть сердечных гостей, но и обнять их хочет, и расцеловать, естественно. По-крайней мере руки она для этого сердечно распахнула… — Добрый день, товарищи! — Воскликнула она, и заметно наигранно удивилась старикам. — Что же это вы здесь, в кладовке-то, гостя дорогого принимаете, а? Не хорошо. Человек из самой Москвы к нам приехал, а вы — здесь… Сказали бы, я бы сама встретила. Чай-кофе, и всё прочее, кабинет же у меня большой, есть где, так сказать… Здравствуйте, молодой человек, я Ванесса Ильинична Круглова, директор Дома культуры, а вы, значит, из самой Генеральной прокуратуры к нам, из Москвы, очень приятно, Такой молодой и уже…

С трудом скрывая удивление такой быстрой реакции, Тимофеев серьёзно ответил:

— Спасибо за комплимент, у нас все молодые.

Старики-музыканты и Верочка, не понимая, раскрыв рты, молча наблюдали происходящее перед ними. Ни глазам, ни ушам, похоже не верили.

— Да уж, да уж! — Заискивающе заглядывая в глаза гостя, Ванесса Ильинична, как заведённая, мелко кланяясь, тараторила. — Молодым, как говорится, везде у нас дорога… Всё так оперативно… Вы даже не ожидали, наверное, не успели к нам приехать, а мы все ошибки уже исправляем, да? Стараемся! Мы очень хорошо понимаем цену народному творчеству, особенно духовой музыки. Музыка и люди у нас всегда в почёте! Но, иногда, извините, случаются разные отклонения… Рынок, говорят, он же… Но я всё поняла, мы уже исправляем. Так и можете проинформировать вашего начальника, заместителя Генерального прокурора.

Верочка и старики-музыканты, ничего не понимая, недоумённо переглядывались.

Тимофеев, с тем же непроницаемым строгим лицом ответил хозяйке.

— А разве он не сказал вам, что я здесь инкогнито, что меня называть нельзя?

— Сказал-сказал, — всплеснула руками Ванесса Ильинична. — Но я не поняла, как к вам обращаться?

— А никак, просто «товарищ» и всё! — Разрешил Евгений. — Этого достаточно. Я же на задании.

— Я поняла-поняла, — воскликнула директриса, и просительно прижала руки к груди. — Но вы уж скажите там, в своей этой, Генеральной прокуратуре, что я сразу же отреагировала. Неукоснительно. Всё быстро и положительным образом. Чтобы только без этого, без вашего возбуждения, без уголовной статьи, понимаете? Чистосердечно признаюсь, я не подумала, не учла. Не опытная. Дура! Теперь мне всё ясно. Мы больше такого не допустим. Я клянусь! Я обещаю.

Тимофеев смотрел на неё достаточно сурово.

— Значит, и помещение, и инструмент…

— Да-да, и помещение, товарищ прокурор, и инструменты…

— И арендной платы… — подсказал Тимофеев.

— Что вы, что вы, — теряя голос, Ванесса Ильинична перешла на доверительный шёпот. — Никакой арендной платы! Мы оркестру ещё и приплачивать будем, чтобы… чтобы…

Тимофеев перебил хозяйку.

— Это окончательно? — глядя в её распаренное волнением лицо и бегающие глаза, строго заметил. — Мы ведь негласно проверим всё, сделаем соответствующие выводы.

Глаза у директрисы чуть из орбит не вывалились.

— Конечно, товарищ… эээ… окончательно. — Воскликнула она. — Только окончательно. Я отвечаю. Вы не будете возбуждать, а? Поверите?

Старый музыкант, Сергей Матвеевич, на стул без сил опустился, его друг к стене прислонился, Верочка переводила непонимающий взгляд с Евгения на Ванессу. Тимофеев всё это видел, замечал, но роль исполнял до конца.

— Хорошо. Действуйте в рамках своих обещаний, мы посмотрим. — Уже не глядя на директрису, бросил Евгений.

— Ой, спасибо. Как я вам благодарна! Как благодарна! — Делая короткий шажок вперёд, и припадая будто в реверансе, воскликнула директриса. — Я так рада вашему приезду, так рада… Правда мы рады, да, товарищи, рады?

Дядя Серёжа, что-то прохрипел невразумительное, закашлялся. Вера, дядя Веня головами кивали.

Благодарно отметив это, Ванесса Ильинична выпрямилась, опустив руки по-швам, отрапортовала.

— Докладываю, товарищ прок… эээ… извините, товарищ, уже через полчаса вы можете посмотреть новое помещение, его для оркестра уже освобождают. У нас там сделан «евроремонт», как раз успели, новый пол и люстры новые.

Тимофеев заметил:

— Там же ещё звукоизоляция вроде бы должна быть или нет?

Ванесса Ильинична и это оказывается, знала, и это предусмотрела.

— Да-да, должна быть, должна. И будет. Мы сделаем. Будет! — С жаром пообещала она. — В два дня. Это непременно. У нас же рядом казино. Представляете? Непорядок! Кстати, чтоб вы знали, его мы обязательно ликвидируем, выселим, завтра же, в первую очередь. Закон о переносе игорных заведений мы уже знаем, ждём только постановление. Как получим, в тот же день… Это непременно. Ну что ж, — Ванесса Ильинична перевела дух, и предложила. — Начнём инструменты ваши получать, товарищи музыканты, да? Или потом?

Дядя Серёжа вновь закашлялся.

— Конечно, сейчас. И… «товарищ» нам наверное поможет, — с нажимом заметил он, указывая на гостя. — Не побрезгает.

— Нет-нет, что вы? — в голос возмутилась директриса. — Зачем же такого товарища утруждать!! Мы и сами! Я помогу. Дежурные есть и вообще, вы только примете наличие. А мы сами всё перенесём! Сами, своими силами.

От изумления ни старики, ни Верочка слова не могли произнести.

Ванесса Ильинична поняла это по своему, как одобрение.

— Вот и хорошо, вот и славно, — воскликнула она, и вновь благодарно прижав руки к груди, мелко шагнула к гостю. — Огромное спасибо вам, товарищ, за внимание к нам, за справедливые замечания! Мы помним где живём. Знаем чаяния и нужды нашего народа, всегда будем стараться… Сообщите там… — Директриса глазами указала на потолок. — Что мы — я! — как часы: как вы сказали, так всё и будет. Я отвечаю. Спасибо!! — и протянула руку… Тимофеев руку «не заметил»…

— Гха-гхымм…

Ванесса Ильинична, с теми же мелкими поклонами отдёрнула руку, спрятала за спину.

— Я понимаю! Извините, что побеспокоила, я пошла. Всем до свидания. Ещё раз спасибо за внимание. До свидания.

Тимофеев предложил ей другой вариант:

— Лучше будет — «прощайте».

— Что? — испуганно сжалась директриса, потом поняла, выпрямилась. — А, да-да, — восхитилась она. — Правильно. Лучше прощайте… Так лучше.

Евгений сухо кивнул головой. Хозяйка заторопилась к двери. А Евгений подумал о том, что ему похоже удалось указать столбовой дворянке на её место. Малоприятная, кстати, картина! И то, и другое видеть неприятно. Из грязи — в князи, и обратно: из князей и… на землю.

— Мы сейчас подойдём, Ванесса Ильинична, поможем. — В спину уже Ванессе пообещала Верочка.

Уже в дверях, протестуя, директриса замахала руками.

— Нет-нет, я же сказала мы сами. Не беспокойтесь, мы сами. Са-ми!

Она выбежала за дверь, в кладовке наступила тишина. И деды, и Верочка во все глаза смотрели на гостя…

— Что это сейчас за представление здесь было? — спросил наконец Сергей Матвеевич.

И дядя Веня смотрел вопросительно.

— Женька, я не понял, ты что ли на самом деле из прокуратуры, да?

— Или волшебник? — улыбнулась Вера.

И голос, и улыбка Верочки Евгению звучали наградой, как бурные аплодисменты зала. Евгений, неопределённо пожал плечами.

— Я испугался даже, вспотел… — поднимаясь со стула, признался дядя Серёжа. — Что это было, Женька? Я не понял! С чего это она? Какая муха её укусила?

Тимофеев скромно отмахнулся.

— Ничего особенного, иногда прочищаю некоторым мозги. Получается!

— Как это? — серьёзно спросила Вера. Ей это было особенно интересно.

И вновь её голос восторгом отозвался в Тимохином сердце. Не затухал. Звенел в душе… Дядя Веня пришёл на помощь молодому гостю.

— Верка, любопытной Варваре, помнишь что было? Тебе же сказали — человек работает инкогнито, — хитро улыбнувшись, заметил он. — Спрашивать нельзя…

Верочка упрямо склонила голову.

— А пельмени ему есть можно? — серьёзно спросила она.

— Даже нужно, — торопливо отозвался Тимофеев, восторженно глядя ей в глаза.

Верочка смутилась под его взглядом.

— Тогда сначала борщ, — ответила она.

— Именно в такой последовательности! — С готовностью согласился Евгений. — Инструменты только сначала перенесём…

Дядя Веня рукой остановил гостя, хитро сощурился.

— Женечка, заметь, не получим, не перенесём, а примем! Примем!! Другой смысл. Другой политический нюанс. Так вот оно повернулось… Язви её в перестройку!

19

Армейские треволнения

Полковник Ульяшов потирал руки, доволен был. Если ещё утром, дома, он в очередной раз с тоской смотрел на свои хромовые сапоги и погоны… Даже попробовал погоны на зуб, но, брезгливо пожевав, пришёл к выводу: совершенно несъедобный вариант, химии полно, точно вариант для него смертельный, а к хромовым сапогам даже не приблизился. То сейчас уже рассматривал эту проблему, как не свою, а полковника Палия. Накатил оптимизм, в смеси с эйфорией. Полковник поверил в свои действия, в действия своих подчинённых. Музыканты уже возвращаются, пусть и с растяжкой по времени, но возвращаются, появилась уверенность. А уверенность в армии, как известно — движущая сила. Ульяшов уже и не ругал себя за опрометчивое согласие, которое дал там, в ресторане, скорее Палия жалел. Вот уж кому плохо придётся! Это точно! Скоро! Скоро! В ближайшем будущем! Через какие-то… три недели. Три! Ха-ха… Ульяшов уже знал, помнил, сухую жёсткость и отвратительный вкус жёванного многослойного погона во рту… А там ведь ещё и три анодированные звезды! Ещё и пара сапог! Да хоть и один, для начала! Мама родная! Кошмар! К зубному проще без наркоза сходить. Жаль, жаль друга. Очень жаль! Но, Палий сам этого хотел, сам и напросился. Пусть теперь, пусть.

Гвардейский ракетно-артиллерийский полк дивизии особого назначения весь, в одночасье, развернулся в сторону поставленной командованием задачи: таланы — ау, где вы! Шаг вперёд! Раз, два!

Задача полку поставлена! Ответственный определён. В качестве дальнобойной и другой необходимой помощи дирижёру оркестра подключен начальник особого отдела полка, озадачены командиры рот и подразделений, — нацелены! Генерал в отпуске. Полковник Ульяшов позади, как учили в Академии. Он в штабе, то есть на передовых позициях. Сейчас в кабинете, одёжной щёткой сметает пылинки со свого кителя, и всего прочего, готовится.

Ур-ра, таланты! В атаку! Впер-рёд!

И в самом деле!

В бытовых и умывальных комнатах стандартное для армии солдатское броуновское движение, в переводе, суета. Как перед тревогой! Только в данном случае под другим углом, с другой задачей. От рядового солдата до дембеля все военнослужащие, включая сержантский состав, старшин и прапорщиков, за минусом находящихся в наряде, гладят форму, чистят ботинки, подшивают наисвежайшие подворотнички, по третьему разу бреют щёки, готовятся к прослушиванию. Явление в данном случае не добровольное, а обязательное. Как объявленные приказом прививки в санчасти от… неважно чего, но поголовные. Мероприятие вроде бы добровольное, но по приказу: «Всему личному составу пройти кастинг на предмет наличия талантов. Обязательно! Ответственные за явку…» И это правильно. А почему и нет! А вдруг проснётся какой талант, проявится. Такое может быть, бывает, даже сплошь и рядом.

В солдатском топоте (шуме воды в умывальных комнатах, сливных бачках в туалетах), слышны где восторженные, где вопросительные, но точно взбудораженные реплики-вопросы:

«Слышь, а я на гражданке в школьном хоре пел… Вторым голосом».

«А почему набирают только отличников боевой и политической подготовки? Кто знает, а? Я не знаю!»

«А я больше всех от пола на кулаках отжимаюсь, и гири кидаю… Мне можно?»

«Можно-можно, силовые номера — тоже, наверное, можно… В цирк, значит, отправят».

«А когда сказали этот смотр, когда?»

«Ротный сказал, сегодня, наверное»…

«А я вприсядку могу… «Яблочко»… Мог когда-то… Надо вспомнить… Эх, яблочко…»

«Эй-эй, в коридор иди — яблочко! Здесь не клуб тебе… Гремишь сапогами…»

И в полковой библиотеке разор. Да! Книжные полки вмиг опустели. Как ветром их… Не все, конечно, раздел «Поэзия» больше. У библиотекарши глаза от удивления на лбу, там же, где и очки обычно. Все читательские столы заняты, солдаты поэзию читают. Не кроссворды и журналы с картинками а… Поэзию! Да! Её!! Глазами вращают, губами шевелят…

Да что библиотека… И в наряде такая же картина. И на кухне, и в ротах, и на охраняемом периметре.

— Слышь, земеля, я не понял, — заинтересованно спрашивает часовой, молоденький солдат, встречаясь с таким же часовым на углу периметра охраняемого армейского объекта, — для ансамбля Моисеева или для песни и пляски Российской армии ребят отбирают, а? Я не понял. Не знаешь?

— Не знаю, — поправляя тяжёлый для него автомат на плече, кривится боец. — Мы ж в наряде. Сменимся, выясним. Но я думаю, в Швецию, наверное, или в Америку. Наши же показались там, вот и… ансамбль теперь туда, наверное, нужен.

— Слушай, а у меня дома младший брат анекдоты и басни разные классно рассказывает. Укатаешься! Как артист, словно. Я помню кое-что. Попробовать что ли… Как думаешь, пройдёт?

— Нет, анекдоты вряд ли, а вот басни… Басни, это идея. Ты подсказал. «Ворона и лиса», например, я хорошо помню… — немедленно принимается декламировать. — Однажды бог послал вороне…

Первый часовой, молодой, ушастый, морщась, перебивает:

— Да не так! Ты чё?! Не так надо, с выражением…

И в оркестровом классе дирижёр нервничает. Не может в проблему достойно включиться. Приказ получил, а ни людей, ни партитуры, ни сценария нет. Как играть, то есть как работать? Непонятно. Голова кругом. Со стороны глядя и не поймёшь, не то дремлет лейтенант, не то задумался. Задумался, наверное, жалея, замечают музыканты-срочники. И правда, лейтенант резко вздрагивает от звонка городского телефона…

— Алло! Лейтенант Фомичёв… Да, я! Кто? Мальцев! О, молодец, Мальцев! Хорошо что позвонил… Ты где, на даче? С женой? Отлично, не далеко, значит. Молодец! Хорошо, говорю, молодец! И как она, нормально?.. Ага, понятно. Витамины ей обязательно, молоко, свежий воздух, то сё… Что у нас случилось? Ничего не случилось. Бери жену, и срочно возвращайся домой. Да, назад. Отпуск отменяется. Нет-нет, не насовсем… Не могу пока сказать — сам не знаю. Знаю, что переносится. Приказ? Приказ уже есть… Я расписался. Установка поступила такая: чем быстрее мы соберёмся, тем быстрее и закончим… Почти все уже собрались… Что? Да мы звоним тебе, звоним, сто раз уже! Я звоню, Смирнов звонит, а у тебя отключено. В общем, ты едешь? Тебя отмечать? Молодец! Я отмечаю… Одно могу сказать: дело очень важное. Опять нам подпрыгнуть придётся… Нет, не в Стокгольм. Не угадаешь. Хуже. То есть лучше, хотя и не знаю. В общем, всё. Кому сможешь — позвони. Ждём! Возвращайся!

Лейтенант ставит в журнале очередную жирную «галочку», бросает ручку, подперев голову руками вздыхает… Раздаётся следующий звонок… Лейтенант вновь хватает трубку телефона.

— Лейтенант Фомичёв… Кто? Кобзев? Как хорошо, что позвонил. Молодец… Что? Повтори, плохо слышно… Ты в самолёте? А, уже летишь… Куда? Не понял, говори громче… Домой? А вот, теперь слышу… Отлично! Молодец, говорю, вовремя… Мы тут без тебя… Как под конвоем? — Глаза у лейтенанта приобретают чётки формы велосипедных колёс, пусть и детских, но колёс. — Под каким конвоем? — Вытаращив глаза, испуганно выдыхает он. — Ты арестован? Кем?

Музыканты оркестра, кто поблизости находился, с ярким, нескрываемым (зеркальным) интересом на лицах прислушиваются. Лейтенант, прикрыв трубку рукой, всем присутствующим сообщает поразительное известие:

— Кобзева арестовали?! Говорит, в самолёте конвоируют!!

Старший сержант Смирнов, да и остальные музыканты копируют выражение лица дирижёра.

— Ни фига себе! — замечает Смирнов. — За что это его? Спросите, товарищ лейтенант, кто, и куда его везут. Может позвонить куда?

Лейтенант совсем из «колеи» выбит, это заметно. Как из партитуры во время концерта выпал.

— Ты что-то натворил, да? — спрашивает он. Спрашивает не только громко, но и сильно удивлённо. Кобзев ему видимо что-то сообщает… Выражение лица дирижёра меняется… Он растерянно переводит слушателям.

— Говорит, нет, ничего не сделал… Ничего не понимаю! — И вновь с тревогой кричит Кобзеву. — А кто тебя везёт и куда, не сказали? В полк?! В какой полк… В на-аш?! Так это же хорошо! Это же… — Отрывается от телефона, вновь удивлённо таращит глаза. — Ничего не понимаю… — И вдруг, лицо его расцветает уксуснокислой улыбкой. — А-а-а, слушай, Кобзев, я, кажется, понял чья это работа, понял, да. Вот, значит, как они понимают это сотрудничество, а… Вот дурость… Нет-нет, это я не тебе. Ты лети-лети, не переживай. Всё хорошо, всё нормально. Не беспокойся! Я знаю с чьей это подачи. Всё понятно. Лети спокойно, ни о чём плохом не думай! Они там тебя — эти, конвойные, не пресс… Нет? Ну и хорошо. Даже накормили?! Это цивильно. Это действительно похоже на сотрудничество. Ладно, ты успокойся, не переживай. Лети. Пусть везут. Кстати, не вздумай сбежать! Ни-ни! Не мешай им, пусть доставляют. Давай, мы тебя ждём.

Лейтенант кладёт трубку на аппарат, задумчиво вращает шариковую ручку в руке… В журнале рисует следующую галочку. Нет, лейтенант совсем не дремлет, понимающе переглядываясь, отмечают музыканты, он переживает, он нервничает.

И не один он, кстати, нервничает, переживает.

Тимка и папа Суслов

Нервничает и майор Суслов. Хоть и начальник особого отдела полка, пусть даже и майор. А может, потому и нервничает, что начальник того отдела?!

Он сейчас дома. На диване — в шортах и майке — лежит, смотрит телевизор. Последнее не совсем верно: Суслов сам по себе лежит, телевизор сам по себе работает. Показывает там себе что-то, бурлит «рейтинговыми» проблемами, мелькает одними и теми же лицами, словно сам с собой в домино играет. Кому интересно? Никому. Им самим. Но под телевизор хорошо людям засыпается, иногда и думается. Как сейчас вот, майору. Суслов думал, Суслов размышлял. Ровно до тех пор, пока на него «с ветвистого дерева, что в районе реки Амазонки, обезьяной с ветки (со спинки дивана), не прыгнул его сын, первоклассник Тимофей. Тимка-Тимон! Сынок! Надежда! Гордость отца. Кстати, внешняя копия папы. Энергичный, вдумчивый, не по годам серьёзный. Хотя, иной раз так прыгнуть может, на отца, например, дыхание — вон, и сердце в пятки… у Суслова, конечно. Растёт же парень. В весе прибавляет… Причём, неожиданно всегда прыгает. Как сейчас вот… Но, увидев «рабочее» лицо папы, Тимон рычать как леопард не стал, и когти о шкуру отца точить тоже не начал. Оседлав папин живот, спросил как ни в чём не бывало, но участливо. Что по тону и смыслу Суслову было очень приятно: сын же, будущее… Сынишка-мальчишка!

— Какие-то проблемы у тебя в армии, да, пап? Про своих шпионов-диверсантов думаешь?

С трудом приводя «вздёрнутые» от неожиданного прыжка нервы и физику в порядок, Суслов, частично ещё думая о своём, ответил почти ровно, механически, привычно перевёл «стрелки».

— В каком смысле? А-а-а… Нет, так просто! Телевизор смотрю. А у тебя как дела, не обижают в классе, нормально?

Тимка, словно этого только и ждал, быстро ответил:

— Без проблем, пап. Все же знают чей я сын… — И кулаками резко пробоксировал папин живот.

Уй!.. Хотя и ребёнок, но… ощутимо, сморщился папа. Суслову даже пришлось напрячь мышцы там, где у всех людей пресс. Пресс там был. Остаточный. Вроде бы. И это приятно. Как и то, что мальчишка бойцом растёт, упорным и любопытным, — наследник, смена.

— А тебе сказать, пап, — спросил Тимка, — кем я буду когда вырасту, а? Я сегодня окончательно решил! Сказать?

«Как же достать данные про секретное оружие вертолётчиков?», думал в этот момент майор… И не ясно, что было первичным у человека, — сын или работа. Дома он сейчас был или на работе? Не угадать. И там он был, и здесь. Две задачи решал. Потому что офицер. Мог бы и больше: и три, и четыре, и пять… Одновременно. Но сейчас нужно было — две. Две и решал. «Проникнуть в компьютерную базу вертолётчиков, взломать её? — размышлял Суслов. — Языка взять, начальника штаба, например, или его зама… выкрасть… Неплохо бы, но невозможно! Правильно Ульяшов сказал: куда потом языка девать?»

— …Пап, а пап, сказать, а, сказать? — обиженно тормошил Тимофей отца, не слышит.

Возвращаясь ко второй проблеме, Суслов тряхнул головой, спросил первое, что пришло на язык.

— А маме сказал уже?

— Нет ещё… — ответил мальчишка и заговорщически сузил глаза. — Тебе первому. Сказать?

Суслов улыбнулся ответу, мой мальчишка растёт, отметил он, папин.

— Ответ правильный, сынок. Зачёт! — на подъёме чувств похвалил сына и разрешил. — Сказать!

Тимка на секунду задумался, умильно нахмурился, вспоминая ответ, наконец посветлел лицом, и по слогам выпалил.

— Этим… ве-тери-наром или кем там, вот.

Отец удивлённо переспросил:

— Ветеринаром? Каким ветеринаром? Почему это? Мы кажется не планируем с мамой хомячков-зайчиков покупать. Зачем нам? Мы тебе сестрёнку или братика купим. Мы же договорились! Это учительница что-то вам рассказала или ты сам решил?

Тимофей обиженно округлил глаза.

— Сам! — Протянул он, и с тем же восторгом пояснил. — Потому что к нам в школу сегодня эти приходили… которые ты сказал… ветеринары! Вот такие, большие, взрослые, как ты! В нашем туалете чем-то противным посыпали, потом в девчачий туалет зашли. Представляешь, в девчачий? К ним туда, в девчачью комнату! Отпад!! А нам, мальчикам, туда нельзя. Я решил, вырасту, обязательно ветеринаром буду!

?!

И тут… что поразило мальчишку… он даже среагировать не успел… Его папу, отца, как словно тот бык на корриде вверх подбросил. Резко и всем телом. Тимон вмиг слетел с живота… И грохнулся бы на арену, на пол, то есть. Едва не задохнулся в испуге… Благо отец его вовремя подхватил. Тимофей собрался было уже губы от обиды надуть, скривился, как отец вдруг начал хвалить его, целовать, тормошить. Мальчишка не знал как и реагировать. Ну эти родители! Ну, взрослые!!

— Эврика, сынок! Эврика! Гениально! Вот тебе и решение… — Подбрасывая сына под потолок, чему-то радовался родитель. — А я тут думаю, голову ломаю, — обрадовано вскрикивал он. — А оно вот где, оказывается… Устами младенца… Это я не про телевизор, я про тебя! Гордись, сын! Это у тебя врождённое, это наследственное. Молодец, вовремя, но… Никаких нам ветеринаров, сынок, никаких торгашей-олигархов! Будешь только военным! Только как я!! Только по моим стопам… Династия у нас с тобой будет.

В одном из перелётов от потолка к отцу и обратно, мальчишке удалось всё же уцепиться за папину шею, прилипнув, он предупредил:

— Ладно. Но только чтоб везде можно было заходить, даже туда… к девчонкам.

Отец и с этим согласен был.

— Да если надо — когда надо! — мы и туда войдём. Молодец, сынок, учись пока.

20

Накрылся отпуск

Грустно, вместе с тем светло и торжественно звучала музыка старинного вальса «Осенний сон» из окон клуба посёлка Нижние Чары. Музыка лилась широко и сильно, во все стороны. Окна в классе распахнуты, посёлок замер. Оркестр играет. Духовой. Музыку. Не похоронный марш, а… вальс. Как на танцах, когда-то. Событие! Виданное ли дело! И забыли уж почти, а вот, играют духовики, звучит музыка! Человек пятнадцать местной детворы — мал мала меньше — мгновенно прибежали, собрались, толкаясь и шмыгая носами, расселись на полу оркестровой комнаты, у двери. Дядя Серёжа разрешил. Руководитель. Только чтоб не шумели, сказал. Ребятня во все глаза смотрела на музыкантов и на инструменты, особенно на Стёпку — с завистью и уважением, — повезло! — молча переглядывались. А слов у них в глазах, «тыщи мильонов», и все только с восклицательными знаками…

А музыканты играли… Хоть и после большого перерыва, но играли. Наслаждались музыкой, инструментами, слаженностью, звучанием, духом гармонии, красотой произведения… И собой, конечно. Своей сопричастностью.

Раз, два, три…. Раз, два, три…

Дядя Веня, баритонист, как и все музыканты самодеятельного оркестра клуба посёлка Нижние Чары, сидя в «парадном» костюме в новом классе, на стуле, пока правда без пюпитров, механически шлёпал ногой вторую и третью долю вальса, для сильного и правильного звука, с прямой спиной, широко расставив колени и держа инструмент перед собой, с чувством исполнял свою партию. Вёл тему. В «До миноре», на три четверти, на лиге… Ля-а-а, до-о-о, ми-и-и, соль… Со-о-оль, фа-а — до, ми-и-и, ре-е-е… Мягко, но верно дядя Веня вводил слушателей в мир осенней природы, в мир остывающих чувств, в мир осени, в мир затухающей жизни… И лица музыкантов этому соответствовали. Были мудрыми, спокойными, в возрасте. Кроме пожалуй трёх-четырёх молодых лиц. На контрасте.

Одним из них был барабанщик Стёпка. За большим барабаном с тарелками. Очень молодой музыкант. Невероятно молодой. Парень ещё, мальчишка. Лет десяти, двенадцати. Раскрасневшийся, взволнованный, но заметно счастливый. Во взрослом настоящем оркестре! Настоящую музыку играет! Восторгом и гордостью горящими глазами и молодостью. Словно спелое яблоко в корзине с лежалыми, морщинистыми плодами. Украшал собой корзину, как тот зелёный листок на ветке осеннего дерева. Вихрастый, ушастый, быстроглазый, курносый, розовощёкий, с конопушками, раскрасневшийся, наверняка очень подвижный, сейчас очень сосредоточенный, просто очень сосредоточенный, но невероятно счастливый (горящие уши это выдавали, румянец и глаза), косил глазами то на ровесников и прочую мелюзгу у двери, то на метрономом шлёпающую ногу баритониста дяди Вени. Сильную долю колотушкой стучал, тарелками дополнял две оставшиеся… Тум-м, Да-та, Тум-м, Да-та…

Здесь же и Верочка с флейтой, и Тимофеев с трубой. Но они в составе не постоянные музыканты, не основные. Но молодые, свежие, профессиональные, особую силу и чистоту звучания оркестру сейчас придавали. Это украшало его, оркестр звучал особенно слаженно и напевно. У дяди Серёжи, руководителя оркестра, даже тонкий румянец на лице выступил. От удовольствия, от восторга и гордости. Он же всё слышит, он так и хотел, так и ждал… А музыка вальса лилась, звучала… Порой величественно, порой чуть фривольно, как бы сопротивляясь той навязчивой грусти.

Остальные деревенские музыканты были пожилыми. Время! Жизнь! Условия!! К тому же не по конкурсу красоты подобраны, а по состоянию души, пониманию и любви к музыке. Были и женщины. Тоже в возрасте. Каждая с огородом, каким мелким хозяйством за плечами, с внуками, но с любовью к музыке. К оркестру. Ещё с тех времён, кто с горбачёвских, кто с брежневских, а может кто и раньше. Одна из них, например, из «последних». Она на альтушке. С косынкой на шее, стоптанных туфлях, толстощёкая, лобастая, грудастая, с пухлыми руками, в кофте и длинной юбке. Ис-Та-та, Ис-Та-та… исполняет. Старательно. Чуть стесняясь гостя, но держит партию очень не плохо. Почти без ошибок, на память. Подчёркивает своей важной партией плавность звучащей грусти в мелодии. Была ещё одна женщина, тоже музыкантша, другие почему-то не подошли — хотя им, говорят, передали — не подтянулись, по болезни какой или с внуками дома остались, но тромбонистка пришла. И гудит теперь, двигает кулисой, косясь когда в нотную тетрадь, больше на трубача Тимофеева. Она его хорошо помнит. Вот таким вот, как её внук Стёпка теперь (это он сейчас на барабане стучит). А Женька её, кажется, не узнаёт… Время. И камни, говорят, время меняет, не то что лица.

Льётся музыка, бухтит алтушка, сливаясь с тенором и тромбоном. Звучит вальс.

В такт раскачиваясь, дядя Серёжа, руководитель оркестра, кларнетом и глазами дирижирует.

Едва заметная игривость и сопротивление «осени» особенно слышались во второй цифре вальса, ещё сильнее в четвёртой, когда они — молодые — и труба, и флейта! — где терцией, где на кварту, игриво — когда связно, с ленцой, когда коротко, с акцентом, расходились — четвертной нотой с восьмушкой — спорили с величием и неколебимостью мудрой природы, её старостью, демонстрируя биение молодых сердец, как течение весенней воды подо льдом. Демонстрируя тем самым протест и уверенность в своём будущем, в своей необоримой силе, но… жизнь есть жизнь… Уступили всё же в финале умиротворённости природе и её… повторимости. Да-да, повторимости! Потому что последний аккорд исполнили не в миноре, как в партиях записано, а в мажоре. И вверху, и внизу аккорда, ноту «ми» исполнили чистой, без бемоли… Финальный аккорд прозвучал утверждающим, мажорным.

— В общем, хорошо… Молодцы, — как обычно похвалил руководитель. — Не забыли. Но звучок всё же не такой, не тот… Строй неважный… — как и раньше нахмурился, заметил. — Нужно репетировать. — Кладя кларнет на колени, повернулся в сторону Веры и Женьки, с усмешкой коротко заметил. — Хулиганим, да? — намекая на мажорный финал. Флейтистка и Евгений ответили весёлой озорной улыбкой. — Но минор всё же лучше! Так по партитуре. — Подчёркивает дядя Серёжа и дальше, чтоб не забыть, говорит барабанщику. — Стёпка, ты, конечно, молодец, но торопишься. Чуть-чуть, но загоняешь, не держишь темп. Сильную долю чуть сдержаннее надо стучать, чётко, но мягко… вальс же… А ты и тарелками ещё своими шлёпаешь, гремишь, оглушаешь. Думать же надо. Чувствовать… Чтоб душа пела…. Не только у тебя, у всех нас, главное, у слушателей… — Напевая, и рукой дирижируя, показывает Стёпке нужный темп. — Та, та, та-та… Вот так надо, понял? Мягко-мягко, твёрдо, но нежно…

Вера задумчиво подсказывает.

— Трепетно.

Она ещё в музыке, в гармонии…

— Вот, точно! — Подхватывает руководитель. — Хорошо сказала. Что бы вот тут трепетало, в горле.

Стёпкино лицо ещё ярче вспыхивает, он торопливо оправдывается.

— Да понял я, понял. Заслушиваюсь только, дядя Серёжа. Красиво потому что… Растворяюсь я. У меня вот тут даже поёт, в животе.

Баритонист дядя Веня хмурит брови, одёргивает музыканта:

— Не дядя Серёжа он тебе, — в животе у него поёт, а Сергей Матвеевич сейчас. Договорились же про дисциплину… К руководителю оркестра только по имени отчеству. Он дирижёр. Это после репетиций он тебе родственник, и всё такое.

Руководитель мягко останавливает друга.

— Ладно тебе, Веня, знает он всё, только заслушивается. Характер такой. Весь в мать.

От этого Стёпка загорается ещё больше, как от похвалы.

— Ага! Забываюсь я… Как услышу баритон, тему в смысле, вместе с басом, трубами и кларнетом, так и несёт меня музыка… Как будто и нет меня… Ещё и альтушка — ис-та, ис-та… с тенором подталкивают… Я словно тетерев, ага… Тепло так становится, уютно.

И вновь мальчишку поддерживает задумчивый голос Верочки.

— И мне тепло становится, и я растворяюсь. Я замечала. — Говорит она всем, и Евгению. — Потому что мы музыканты. Мы оркестр. Мы — ансамбль. Одно целое. Красивое целое. И музыка. Духовая музыка, душевная.

— Да, потому что гармония, потому что ансамбль, — дополняет руководитель.

Не отстаёт и дядя Веня.

— И живём в это время, и дышим, и сердце у нас… Стёпка поправляет.

— Ритм…

Дядя Веня переспрашивает.

— Что ритм?

Стёпка округляет глаза, чего непонятного, поясняет.

— Ритм, говорю, у нас одинаковый…

— И я о том! — говорит дядя Серёжа и чуть кривится. — А ты торопишься, загоняешь.

— Я просто дальше хочу услышать, — глотая окончания слов, торопится сообщить свои чувства барабанщик. — Там же ещё красивее… Дальше. На этом, на следующей цифре.

Музыканты Стёпке улыбаются, потому что он один среди них такой быстрый, энергичный, с неожиданными мыслями, выводами. Как и они раньше, в принципе, в молодости. Будто ручеёк с горки, пусть и по камням, но живой, с огнём и задором. Хорошо в оркестре рядом с ним, тепло.

— Ладно, Стёпка, и ты молодец, и мы все молодцы! — хвалит дядя Веня, лицо Стёпкино вновь счастливо вспыхивает.

— Женя, ну а тебе как наш ансамбль? — спрашивает гостя руководитель. Музыканты с интересом смотрят на Тимофеева. — Не стыдно за нас, а? Строим, нет, звучим?

Тимофеев ждал чего-то подобного, таким вопросом каждый руководитель озадачен. Похвалы ждёт. Пожимая плечами, ответил.

— Мне действительно тепло здесь, с вами, у нас… Хорошая атмосфера. И дружно, и оркестр звучит.

Он не договорил. Широко распахнув дверь, перешагивая через ребятню, в комнату вошла директриса Ванесса Ильинична. С той же улыбкой на лице, с теми же радушными движениями пухлых рук. Ребятню как ветром сдуло. Она их вроде и не заметила.

— О! Вот вы, оказывается, где, товарищ, а мы вас ищем, здрасьте! За вами машина из вашей прокуратуры из Москвы пришла, а вы здесь. Чёрная волга, и водитель военный, и офицер. Вон там, — указала на окно. — Всё как положено. Они там, в машине, сказали, ждут. Вас ждут. Вы поедете?

Тимофеев кивнул:

— Разберёмся.

— Вот-вот, и скажите там, что сами всё видели. Что мгновенно мы — я! — всё выполнила, а? Что жалоб от людей нету! И от музыкантов тоже. Мы такой славный оркестр, как у нас, в обиду не дадим. Никому не дадим. Если что, мы сами за них к вам обратимся. Можно?

Тимофеев роль свою вспомнил.

— Можно-можно… если нужно, — и не удержался, переспросил. — А почему машина, я не понял? Точно за мной? Вы ничего не перепутали?

Директриса сильно удивилась: что вы, как можно?

— Нет, конечно, — вскричала она. — Мы же всё выполнили, потому и машина за вами пришла. Чтобы вы там отчитались. Приезжать больше не понадобится. Может, в другое место куда. Второй раз на грабли мы, как говорится, не допустим. Честное пионерское! Под салютом! Во! — Махнула за голову рукой, и даже извинительно присела. — Так вы идёте?

Евгений кивнул.

— Да, сейчас иду.

Директриса вышла, а Тимофеев и часть музыкантов к окну подошли. Выглянули. Действительно, в окружении шумной местной ребятни, перед подъездом стояла чёрная «Волга». Дверцы открыты. Около пассажирской, потягиваясь и разминаясь телом, оглядываясь на любопытных ребят, прогуливался молодой офицер. Тимофеев узнал его.

Одна Верочка не двинулась с места… Евгений встретился с ней взглядом. В её глаза застыл испуг, растерянность и тревога.

— Уже, Саша?! — выдохнула она, и чуть слышно спросила. — А можно я вас провожу? — И смутившись, пряча глаза, резко повернулась к руководителю оркестра. — Дядь Серёжа, можно?

Ну вот тебе раз, с грустью говорили глаза старых музыкантов. Ну как же так? Только ведь приехал, только ведь… Печально! Как вальс «Осенний сон». Все расстроились.

Больше, конечно, и дядя Серёжа и Верочка, и сам Евгений, и Стёпка, и дядя Веня и… все. Это видно было. На лицах написано. Полным минором души накрыло. Особенно у Евгения, особенно у…

— Иди, внучка, коль так получается, проводи, — расстроено кивнул головой дядя Серёжа. — Мы здесь подождём. Не люблю проводы. Уж лучше ты с ним… Поговори, уговори. Пусть возвращается, — последнее старик произнёс с нажимом. — Тебя он послушает.

Вера вспыхнула.

— Дядя Серёжа! Дед!!

— Ладно-ладно, я же не про тебя шучу, я по-доброму.

Дядя Веня дернул Евгения за рукав.

— Женя, ты приезжай к нам, сынок, к старикам, а? Приедешь? Успеешь, нет? Надо же кому-то передать наше дело. Мы думали — тебе.

— Приезжай, а! Приедешь? — глядя на своего бывшего ученика, раз за разом переспрашивал дядя Саша. И столько было в голосе чувств и мольбы, — они ведь ждали, они надеялись… Главное, чтобы Женька успел, при их жизни успел… успел, чтобы… чтобы… вернулся!

Так плохо на душе у Евгения ещё не было.

— У нас здесь природа… и летом, и зимой… В-во, дядь Жень! — в восторге округляя глаза, воскликнул Стёпка. — А осенью!!

— А весной, Женя!! — почти добивая, с грустью протянула Верочка.

И столько всего родного и до боли знакомого послышалось в словах Верочки и Стёпки, из прошлого, из детства, и… из будущего…

— Я обязательно приеду. Обещаю. — Одного за другим обнимая, заверил Евгений и быстро повернулся. — Пошли, Вера, проводишь. Спасибо! Всем спасибо! Здесь очень хорошо! До свиданья! — и хрипло пробормотал. — Айлл би бэк!

Когда Верочка с Евгением вышли, прокашлявшись, дядя Серёжа спросил:

— Чего это он там такое сказал? Я не расслышал…

Дядя Веня тоже ещё морщился, сморкался в платок, тоже глаза прятал, ответил:

— Закавыку какую-то, про быка. Молодёжь, Серёжа! Шутка, наверное.

Один Стёпка, от окна к барабанам прыгнув, понял, что это никакая не шутка, а правда. Хватая колотушку и тарелку, с напором в голосе, чего непонятного, раскрыл дедам точный смысл.

— Вы чё, не знаете? И не шутка вовсе… Это он сказал, что вернётся, как Шварценеггер в кино. Вот!

— Как Шварценеггер, значит, говоришь, да? — Переспросил дядя Веня. — Вернётся?

Дядя Сережа ему что-то ответил. Но ответ потонул в Стёпкином восторженном шуме и крике…

— Ур-ра! Он вернётся… Айлл би бэк!.. Ду-ду-ду-ду-дуууу… — громко затарахтел колотушкой в барабан… — Он сказал… Айлл би бэк!..

Грустно, вместе с тем светло и торжественно звучала музыка вальса «Осенний сон». Музыканты, стоя у раскрытых окон клуба посёлка Нижние Чары, музыкой провожали отъезжающую чёрную «Волгу». Вслед махали руками и мальчишки, и Верочка. Вальс звучал прощально, как фронтовой «Синий платочек». Музыка лилась широко и раздольно, во все стороны. Замерев, слушал и посёлок. Не похоронный марш музыканты играют, вальс. Это хорошо. Как на танцах, когда-то. Гадали, что-то хорошее, значит, произошло в стране, в государстве, если музыкантам инструменты вернули… Хорошо бы. Правда не очень слаженно ещё играют музыканты, но это не важно, потому что они свои, к тому ж, от души. Играют, дудят, душу радуют… Неслышно было только флейты. Да и баритон как-то неровно «музыку» выводил…

Грустно.

21

Отбор талантов по-армейски

А клуб воинской части гвардейского ракетно-артиллерийского полка дивизии особого назначения — именно в этот момент, едва не лопался от набившихся солдат. «Горел» тайной надеждой, любопытством, восторгом, гордостью и азартом солдат, готовых болеть за своих ребят. От ожидания встречи с кастингом. Да и развлечение как-никак в скучной солдатской службе. Уже — время! Объявлено было ещё вчера, а сегодня комиссия почему-то запаздывает. Шумно в зрительном зале, весело, как перед просмотром кинофильма в субботу. Наконец на сцене появляется зам по воспитательной работе полка полковник Ульяшов, с ним начальник клуба майор Фефелов, и дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв. «Болельщики» их встретили бурными аплодисментами (Заждались!). «Тихо-тихо», поднял руку полковник, отодвигая стул и присаживаясь в середине длинного стола, «Успокойтесь не цирк здесь». Начальник клуба положил перед ним несколько листов бумаги. «Болельщики» тянули шеи, переглядывались: списки, наверное, кандидаты! О!

Столы выставлены сбоку, сцена свободна, на заднике — киноэкран.

— А ну-ка, тихо там! Успокоились! А то сейчас всех удалим! — прикрикнув, пригрозил начальник клуба, майор. На него внимания не обратили, но притихли, потому что полковник список к глазам приблизил…

— Кто первый? — наконец громко спросил он. Из-за кулис смело шагнул первый конкурсант, Валька Фёдоров, ефрейтор. Командир третьего отделения, из второй роты. Его знали. Валька весельчак и хохмач, артист, одним словом, салага.

Но неудачно…

Не успел ефрейтор до центра сцены дойти, как на него начальственно вскричал товарищ полковник.

— Что такое?! Что за вид? Вы куда пришли, товарищ ефрейтор? Кр-ру-гом! Шагом марш переодеваться. — И громко сообщил присутствующим. — Только в парадной одежде, но без оружия. Всё!

Болельщики недовольно зашумели. Некоторые стали покидать зал. Просмотр срывался. А вот не срывался, а откладывался. Начклуба — молоток! — нашёл выход. Махнул рукой в сторону кинобудки, там салабон Малышкин заправлял, ефрейтор: «Киножурнал давай, киножурнал», потребовал зал. Малышкин и дал. Немедленно погасил свет в зале и включил киноустановку. Полился экранный свет, взревели динамики, пошли первые кадры киножурнала «Воин России».

Но тоже не долго. Даже до середины киножурнал недосмотрели. А жаль, вполне можно было солдатам вздремнуть. Малышкин кино вырубил. Приказали, наверное. Ну понятно, ефрейтор! Салага! Протестуя, «зрители» зашумели. Но на сцену вновь вышла комиссия… И вновь «стоп!», да что такое?

— Что за вид? — Председатель комиссии во все глаза смотрел на солдата. Явно что солдат, потому что лысый, откуда здесь быть другому, но он в чёрных «женских?!» колготах, и такой же облегающей чёрной майке-безрукавке. Полковник Ульяшов от удивления почти дар речи потерял. Глядя на начклуба, пальцем на конкурсанта вопросительно указывал. Майор на всякий случай изобразил на лице недоумение.

Конкурсант, стоя в балетной позиции (пятки вместе носки врозь), приготовился к исполнению, сейчас стушевался, пряча обиду ответил:

— Номер такой! Для создания образа, товарищ полковник… Ульяшов не слушал.

— Чего? Кр-ру-угом! Марш отсюда! — взревел он. — Я покажу тебе для чего такой образ годится… Ишь, членам жюри, понимаешь, цирк здесь устраивают… Кто у него командир? Марш-марш я сказал… — Конкурсанта как ветром сдуло. Зал отреагировал аплодисментами.

Полковник это принял на свой счёт. Громко сообщил залу. — Только в уставной форме… начищенные и наглаженные… Как положено. Чтоб понятно было что за солдат и чей. Всё! Точка! Ишь, понимаешь, попсу нам хотят навязать… Не выйдет! Правильно я говорю, товарищ дирижёр, да? — Ни дирижёр, ни начклуба отвечать не стали, потому что знали ответ. Полковник его и озвучил. — Правильно! Следующий…

За кулисами произошла заминка…

Заполняя паузу, лейтенант Фомичёв наклонился к полковнику и тихо спросил. Давно, кстати, хотел спросить.

— Товарищ полковник, а что если вертолётчики к нам на своих вертолётах прилетят, по полной боевой, а? Чтобы внушительнее.

Полковник слегка задумался, но ответил определённо:

— Я думаю до этого не дойдёт. Мы их в первом туре срежем… На взлёте.

Дирижёр, косясь на пустые ещё кулисы, не отставал, заполнял паузу.

— У них тоже боевые ракеты есть, товарищ полковник, на подвесках. Самонаводящиеся, с электронным управлением.

Ульяшов небрежно отмахнулся, отстань, лейтенант, глупости говоришь, сейчас не время…

— Я знаю, — сказал он, и спросил в свою очередь. — А для чего тогда у нас в полку особый отдел, разведка, система оповещения, передовые ударные силы, а? Во-от! Пусть работают. Майор Суслов, я знаю, уже включился… Но это секрет. Это между нами… Никому… Ни-ни… Тайна! Понятно?

Дирижёр ответил:

— Так точно.

Ульяшов, кивнул головой, выпрямляясь, крикнул в сторону кулис.

— Следующий! Что вы там мнётесь? Смелее, смелее… Проходите, товарищ солдат. Мы не кусаемся.

Начклуба поддакнул.

— А если укусим, то не больно.

Ульяшов продолжил.

— Ага, именно. Ха-ха… Шутка!

22

Юрий Михайлович

Дальнейшими, возможно странными для кого-то действиями, генералом Золотарёвым вначале руководил инстинкт охотника, некий мужской азарт, к этому профессиональные навыки обученного военного. Короче, любопытство. Он сейчас на отдыхе, мы помним, в военном санатории. Случайно брошенная фраза тенором Михаилом Юрьевичем о местной бабе Яге, вернее Джомолунгме, сразу определили смысл его пребывания в этом санатории. Нацелили. Золотарёву немедленно нужно было установить причину, выяснить (кто такая и почему?), неприступный забор преодолеть, и прямо спросить хозяйку, а чем ей генералы, например, насолили, а? Грозно спросить, требовательно. А потом можно и в санаторий вернуться. Процедуры плановые принимать, воздушные ванны, кислородные коктейли.

Обойдя прилегающее озеро и забор, Золотарёв наткнулся на ворота. Он их определил только по одному характерному признаку: асфальтированная дорога упиралась в забор. Как некий перпендикуляр. Потом только разглядел признаки ворот. В том же цвете, добротно изготовленные, железные, без единой щелочки… И кнопку звонка. Сбоку, на уровне человеческого лица. Ни ламп, ни козырьков, ни датчиков контроля и слежения. Если и были последние, то установлены профессионально, спрятаны. «Не база боевиков, надеюсь», мелькнула тревожная мысль, но генерал отогнал её, уже давил кнопку пальцем.

Было тихо…

Вокруг всё так же шумел плотный лес, мирно чирикали невидимые пернатые, далеко-далеко где-то ухал филин.

Или сончас, или нет никого, подумал Золотарёв и надавил на кнопку ещё раз, теперь уже дольше. Ответа вновь не последовало. Золотарёв собрался было уже идти дальше по периметру, в поисках другой какой лазейки, как вдруг, сбоку бесшумно отворилась калитка, как в сейфе, отметил Золотарёв. В проёме, заслоняя собой, возник охранник. Что именно охранник, сомнения не было. Лет за тридцать парень, с микрофонной гарнитурой у подбородка, в лёгком летнем камуфляже (без отличительных знаков), в штурмовых десантных ботинках, с десантным автоматом на животе, краповым беретом на голове, заломленным на затылок, напряжённым взглядом и скучным вопросом на широком лице. Охранник тоже в свою очередь оглядывал пришельца. Мужик. За сорок. В спортивном летнем трико. Кроссовках. Бейсболке. Лицо и кисти рук загорелые. Колхозник или обыватель. Скорее маргинал. На лице безмятежная, скорее идиотская улыбка… Бич или бомж, не иначе.

— Ну, чего надо? — насторожённо при этом оглядывая подходы к воротам и по сторонам, лениво и сухо спросил он.

— Зд…зд…зд…равствуйте. — Сильно заикаясь, ответил «маргинал». Не от испуга, нет. Само собой так сработало, на язык вытолкнуло, генерал вспомнил свою школьную шутку, заикаясь, «доставать» учителей. Ну и веселился же тогда класс!

Охранник криво усмехнулся…

— Ну здравствуй… Чего тебе? Чё трезвонишь? — спросил он, но в наушник его видимо о чём-то спросили, он, ещё раз заглянул за спину «гостя» и по сторонам, ответил. — Да нет тут никого, пусто… Заика какой-то… один. На работу, наверное, устраиваться… — изучающее окинув прищуренным глазом пришельца, сообщил в микрофон. — Типа бич вроде… Нет, стоит ещё… — И теперь уже посетителю. — На работу что ли?

— Д…да. — Радуясь подсказке и тому, что хорошо заикается, не забыл, правдоподобно получается, ответил Золотарёв.

Охранник и эти данные повторил в микрофон гарнитуры.

— Говорит «да». Что? Понял… — Спросил гостя. — На какую работу?

— А ка… ка… ка… кая есть? — ответил Золотарёв:

Охранник, повторяя вопрос невидимому слушателю неожиданно для себя тоже запнулся, как под гипноз попал.

— Спрашивает ка… ка… ка… Тьфу, ты… — ругнулся, избавляясь от заикания, сердито дёрнул головой, чётко выговаривая слова, повторил в микрофон. — Спрашивает, какая есть… Что? Понял… — И гостю. — А что умеешь делать?

— Всё! — ответил заика.

Холодно вглядываясь в глаза гостя (чего улыбается, придурок), охранник и это с ухмылкой сообщил в гарнитуру переговорного устройства.

— Говорит — всё… — выслушал ответ. — Угу. Понял… — Спросил. — Как фамилия?

— Мо-оя? Ко… Ко-онев Михаил! — всё так же с улыбкой и на распев, не задумываясь, ответил Золотарёв. В академии у него был руководитель курса с такой фамилией, генерал-лейтенант Конев. Хороший руководитель, любимый. Созванивались. Поздравляли друг друга с праздниками…

— Конев, говорит… Ага… — охранник чему-то хохотнул в микрофон, выслушал ответ, сообщил «Коневу». — В общем, подожди…те. Вас проводят.

Ещё раз окинув насторожённым взглядом прилегающую территорию, охранник скрылся за дверью ворот. Калитка за ним бесшумно закрылась. Молодцы, отметил Золотарёв-Конев, продумано.

Вокруг так же шумел плотный лес, мирно чирикали невидимые пернатые, далеко-далеко ухал филин…

Покой и тишина.

Правда не совсем покой и тишина… Всё подозрительно как-то, оглядываясь, отметил генерал, и подумал, не зря ли он так активно любопытствует, может нужно было оглядеться, прежде чем… на Джомолунгму взбираться. Далась ему эта баба-Яга со своим Кощеем Бессмертный, братцем Змеем Горыныч либо кем ещё похуже. Но дверь калитки вновь бесшумно открылась, решив таким образом дальнейшие сомнения. Вперёд!

«Конев» шёл уже вместе с тем самым охранником по аккуратно выложенной мозаичным плитками пешеходной дорожке внутри «закрытой» территории. Шёл, мысленно проводя рекогносцировку на местности. Как он будет спешно преодолевать пространство в обратном, например, направлении. Охранник вёл гостя профессионально, чуть сзади и справа, краем глаза держа посетителя в поле зрения. Ствол автомата чуть вниз, палец охранника на спусковом крючке, предохранитель в боевом положении. «Серьёзно, пожалуй! Школа!», отметил «Конев». Слева, от ворот и вглубь, тянулась ровная неширокая асфальтированная дорога, по бокам плотной стеной высились сосны.

На территории ничего не напоминало боевой укрепрайон, либо военную базу, наоборот… В нескольких местах выглядывали ровные прямоугольники теннисных кортов, баскетбольная и волейбольная площадки. В стороне, под цветным шатром в тени, стояли несколько легковых автомобилей, с другой стороны, в отдалении, угадывался открытый плавательный бассейн. Возле него крытое сооружение — зимний бассейн или спортзал… И живописные корпуса гостевых домиков, деревянных, как сказочные теремки. Пока их было… с десяток. Разных размеров, и разной архитектуры. Значит, где-то здесь должна быть и избушка бабы-Яги, как её назвал Михаил Юрьевич, новый знакомый генерала, тенор. К гостевым теремкам вели неширокие, цветными плитками выложенные пешеходные дорожки, и цветы. Много цветов, множество и разных. Далеко впереди угадывалось ещё какое-то сооружение, но находилось в глубине территории, скрыто деревьями.

Подошли к одному из домиков, двухэтажным, с мансардой, с резными наличниками, высоким резным крыльцом и террасой по боковой стене, похоже административным. Он был несколько крупнее и выделялся. На открытой террасе, за столиком, сидела молодая девушка, в светлом платье, с пышным, тёмным волнистым волосом на голове, плавно спадающими на плечи, чистым без макияжа лицом, большими тёмными глазами, прямым аккуратным носом, чётко очерченными губами, плавными линиями рук и маленькими серёжками в ушах. Девушка внимательно смотрела на приближающегося гостя. «Конев» подошёл, девушка молча указала рукой на кресло… Охранник остался чуть в стороне, не спуская с посетителя напряжённо-ленивого взгляда.

А «Конев» смотрел на девушку и улыбался, какой же, наверное, чудесной должна быть баба-Яга, если у неё такая красивая дочь… или это Золушка? Об этом очень хотелось спросить, но он удержался.

Выдержав некоторую паузу, девушка представилась.

— Меня зовут Анна.

— А ме-еня Ми… Михаил. О…о…очень при…при… Девушка понимающе кивнув головой, перебила.

— И мне тоже. У вас, Михаил, извините, это наследственное или… «Конев» словно не понял вопрос, переспросил.

— За… заа… Анна уточнила.

— Да, заикание…

— Нет! Ка…ка…ка-антузия. — Небрежно отмахнулся он.

Хоть и спокойно, но изучающее, Анна смотрела на «гостя», и не понятно было, сочувствует или ей что-то не нравится.

— Воевали, значит! Понятно. — Заметила она. — И долго? — В вопросе звучало уже участие… или так показалось «Коневу».

— Что до…до…до-о-олго?

— Воевали.

— Ааа… Ннне-ет… р-раз так, и… м-мама н-не го-го-горюй.

Охранник уже не так насторожённо наблюдал за посетителем. Едва заметная усмешка слегка кривила его лицо.

— Понятно, — Анна вздохнула, о чём-то подумав, спросила гостя. — А родственники у вас есть, остались?

«Конев» округлил глаза.

— О…о… откуда? Же-же-жена б-бро-осила, де-де-детей нет. Весь здесь.

— Ну и глупая.

— Же…же…же…

— Да, жена, конечно, — чуть нервничая, тяжело разговаривать с заикой, Анна уже приходила ему на помощь. — Кстати, Михаил, к логопеду не обращались? Так же трудно… жить, работать, семью строить.

«Конев» обречённо рукой махнул.

— Бе… бе…с… по… по…

— Бесполезно? — снова пришла на помощь Анна. — Я поняла. Жалко, конечно, но… И работы нету?

Всё так же улыбаясь, «Конев» пожал плечами. Кстати, улыбался он уже не механически, а от души. Девушка ему нравилась, очень нравилась, и он очень хотел ей понравиться, хотя и не осознавал это.

— Се… сее… йчас нету. — Признался он.

Анна выразительно глянула на охранника, словно призывая в свидетели.

— Такой не старый ещё, сильный, наверное и… — вздохнула она, отчего грудь её приподнялась, на шее высветилась тоненькая, нежная жилка. — Что война с людьми делает… — заметила она. — Жаль. Даже не знаю, что и предложить.

Это «Конева» сильно испугало, очень даже. Он уже не хотел, чтобы разговор на этом закончился. Понимал, второго разговора с девушкой не будет, его просто не пустят на территорию. А штурмом брать… только с применением сил полка. Девушку напугают, цветы помнут, фонари потопчут. Нет-нет-нет, такого он не хотел. Не хотел, чтобы разговор на этом закончился.

— Я с… с… вами…. Уууу…у вас хо…хочу быть. — С чувством произнёс он.

Анна посмотрела на него более внимательно, не поверила или сомневалась…

— Вы на работу устраиваться пришли, — спросила она, — или…

Да-да, именно про это «или» Золотарёв и хотел ей сказать, конечно «или», «или», но вовремя удержался, не высказал. Заметил в её глаза некоторую отстранённость, и тонкую ухмылку на лице охранника, как предостережение.

— Н-на работу… И и…и… Анна перебила.

— Кстати, вы лошадей… Михаил, любите?

Золотарёв-Конев несказанно обрадовался подсказке.

— Ка… ка… как раз на них… па… па-атроны и возил! Очень лю… лю… люблю!

Услышав ответ или что в голосе уловила, Анна улыбнулась… Ему! Первый раз.

Золотарёв-Конев чуть с ума от её улыбки не сошёл, от нахлынувшей радости. Такое с ним было впервые. И если раньше, когда-то и были у него какие-то чувства к бывшей жене, к другим женщинам, такую нежность, такой огонь в груди он почувствовал впервые.

— Значит, вам повезло, — глядя на его счастливое, улыбающееся лицо, произнесла она, как пропела. — Есть для вас работа. А дальше посмотрим. Пойдёмте, я вам ваше рабочее место покажу. Если не боитесь работы, конечно.

— Я?! — искренне изумился Золотарёв-Конев. — Я не… не…

— Вот и хорошо. Пойдёмте!

23

Старший прапорщик Хайченко

Снижая на подходе скорость, замедляя и останавливаясь, скорый пассажирский фирменный поезд «Байкал», тяжёлый, лобастый, с сине-белым хвостом из вагонов, подошёл к большой железнодорожной станции. Звучно клацнув сцепками, выдохнув, остановился. Проводники дружно щёлкали рычагами площадок над ступенями, протирали дверные ручки, вагонные поручни от дорожной грязи и пыли, спускались на перрон. Яркая светящаяся надпись из огромных букв на фронтоне здания гласила — «Красноярск». По перрону сновали люди. Из окна седьмого купе это хорошо видно было. Встречали люди, спешили. Много людей. С вещами, без вещей, с цветами, улыбками, находили глазами нужные им лица, где и со слезами, по случаю встречи, либо расставания с родными, или близкими. Спешили и носильщики, толкающие где гружёные, где пустые ещё тележки, в голову поезда катилась вереница тележек нагруженных почтовыми коробками, ящиками и мешками. Пассажиры поезда, как и пассажиры шестого вагона один за другим на ходу потягиваясь, надевая кто обувь, кто кофты, кто фуражки, из своих купе потянулись на выход, по торговым точкам пробежаться, газет свежих купить, газированной или минеральной воды, мороженого.

Засобирался и Константин Саныч, а с ним и дочери. Клавдия Ивановна, оставив вязание, с тревогой и любовью наблюдала, как её девочки и муж собираются. Не опоздали бы!

Не видели и не догадывались, как их уже ждут на этой станции. Кто?

Кто-кто… Да вон они идут, слышите?

Действительно, по проходу вагона, навстречу течению, с трудом пробираются трое встречающих или провожающих, пока не понятно. Мужчина и две женщины. Судя по «деловым» лицам, всё же встречающих. Глазами найдя на двери цифру «7», чуть задержавшись, одна из женщин коротко стучит, и дёргает ручку двери вправо. Дверь отъезжает… Встречающие нос к носу сталкиваются с выходящими из купе Константином и его дочерьми. Правда выйти пассажиры не смогли, потому что «гости» путь преградили. Стеной. И удивительным было не только это, со многими наверное случалось, когда люди друг другу дорогу преграждали, разбирались потом, со смехом часто, в данном случае, было что-то другое: на рукавах вошедших красовались красные нарукавные повязки «дружинник». И лица соответствовали, были сугубо официальными, отстранёнными, как закрашенные окна в вагонном туалете.

— Здравствуйте, товарищи пассажиры, с приездом, — громко, низким голосом поздоровалась самая крупная из них, невысокая, с большим лицом, такими же щеками, маленьким курносым носом и маленькими глазками, прятавшимися в складках лица. — Проверка документов. — Объявила она строгим тоном и замерла с протянутой рукой.

Семья Хайченко дружно переглянулась. Какая ещё проверка, зачем, читалось на их недоумённых лицах.

Первой в себя пришла жена Константина Александровича, Клавдия Ивановна.

— Какие документы? Мы ж в России! — Воскликнула она. — Билеты что ли? Они у проводника. А что случилось?

— Ничего страшного, женщина, — в том же тоне парировала щекастая тётя с повязкой и предупредила, как пригрозила. — Себя не пугайте, вам вредно и детям тоже.

Девочки действительно уже испуганно сверкали глазами, шмыгали носами. Смотрели расстроено, растерянно, не понимали. Не столько на вопрос обиделись, как на тон… Они уже слышали в нём угрозу.

В купе протиснулся мужчина. Стало тесно. Константин Александрович рядом с женой опустился, действительно…

— Да в чём дело? — спросил он.

— Ну сказали же вам — ни в чём. Не понимают ещё! — из вагонного прохода, хмыкнула вторая женщина, несколько моложе первой, но выше, потому и сутулая, с короткой причёской, шпильками-невидимками прижатой с боков.

— Билеты ваши нам не надо, — неожиданно тонким голосом пояснил мужчина, протягивая руку за документами. — Нам — кто есть кто — удостоверяющий документ, пожалуйста. Вы, например, товарищ, что здесь, в России делаете? — мужчина пальцем ткнул в сторону Хайченко. — Эмигрант, гастарбайтер?

— Я?! Ты что, ослеп? Обижаешь! Я русский. Я музыкант. — Обидчиво воскликнул Константин Саныч.

— Понятно, — мгновенно отдёргивая руку, писклявым голосом заметил мужчина с повязкой. — Я так и думал. Грубит. Оскорбляет при исполнении. — И указал пальцем на свою нарукавную повязку. — Видите? Мы при исполнении.

Желая участвовать, в купе просунула голову и та, которая сутулая и худая. Голос у неё был хриплым. Или курит, или без микрофона связки на митингах надрывает, машинально отметил Константин Саныч.

— Ага, у нас все так по началу представляются: плотниками-каменщиками или певцами-сантехниками… — сказала худая и поджала губы. — Мы учёные. Вас же сразу по носу видно — хохлов-молдаван армянского разлива. На заработки в Россию приехал, да, господин-гражданин? У нас много таких… в крае было…

Щекастая поддакнула.

— Точно, нас не обманешь. Вас внешность ваша, гражданин, выдаёт.

— Да вы что, смеётесь что ли?! — Константин Саныч растерянно оглядывал их, привычно стараясь уловить скрытую шутку, хохму в глазах, но лица спецгруппы выражали обратное, отталкивали, как теннисная ракетка упругий мячик. — Вот моё удостоверение, вот отпускное свидетельство. Я военнослужащий.

— И такие были, — отмахнувшись, многозначительно заметил мужчина, передавая документы щекастой…

Щекастая, принимая документы заметила.

— А подтяжки у вас красивые, я вижу. Американские. Мне не нравятся. У нас таких на всех ларьках, у торгашей. Рупь пучок. Ага.

Хайченки от такой неожиданной оценки просто онемели…

Она же, раскрыла документы… Полистала туда-сюда обратно… Руки у неё были большими, пальцы толстыми, в нескольких перстнях.

— А документы — я вижу! — поддельные… — Оглядываясь на своих спутников, обрадовано воскликнула она. — Во! И во!

Клавдия Ивановна ахнула, не выдержала.

— Вы с ума сошли?! Костя, девочки, не слушайте их. Люди! Документы настоящие! Это бандиты! Мафия! Мили-иция-я-я… — высоким голосом, истерично вскричала она на всё купе. — Пожар! Грабят.

Худая и сутулая, ещё выше приподнялась, заслоняя собой проём.

— Тихо-тихо, не кричите! Пожара никакого нет, а мы уже здесь. Мы — народная милиция. Видите, вот! — заявила она, выставляя локоть с повязкой.

Мужчина пискляво подтвердил.

— Да! Так что — пройдемте, товарищ… Мы при исполнении! Тут недалеко.

А щекастая предупредила Клавдию Ивановну.

— А вы, гражданка, подождите здесь… в вашем положении… с детьми побудьте… Дети ваши?

Клавдия Ивановна вконец растерялась.

— Дети? Какие дети? А-а-а… дети! Мои, конечно, вернее — наши… Я не понимаю… Почему это вы… Я никуда его не пущу…

«Дружинники» уже показывали «гастарбайтеру» дорогу на выход.

— Не сопротивляйтесь. Пройдёмте, пройдёмте.

Растерянно оглядываясь на взрослых, девочки уже рыдали, Клавдия Ивановна за рукав мужа держала, Константин Саныч вырывался.

— Хорошо-хорошо… Вы извиняться у меня сейчас будете… Клава, побудь здесь, не волнуйся, ты только не волнуйся, я сейчас… Они у меня… сейчас-сейчас… Пойдёмте-пойдёмте… Разберёмся сейчас, кто здесь гастарбайтер, а кто русский. Пошли.

Щекастая, невысокая и крупная, с повязкой, одобрила порыв «гастарбайтера».

— Ну вот, сразу бы так… дошло. Пошли. Молодец.

А вторая, худая и сутулая, с хриплым голосом, успокоила женщину в купе.

— А вы, гражданка, сильно не переживайте… в вашем-то положении… Если что — поездов много… На попутный вашего мужа подсадим… Ага… А дочки у вас — у-тю-тю! — очень хорошие… Как одна на папку похожие… Рыжие… Вот повезло…

24

…Сатана ликует там…

На перекидном календаре цифра «18» незаметно сменилась на цифру «15». Но к восклицательному знаку за ним, вчера, добавился и вопросительный. Дни шли, настроение полковника было переменчивым, как и погода. То тоска накатывала, то побеждало позитивное настроение. Как сегодня.

«Хорошо бы хорошо-о-о, было бы, конечно, если б ты ко мне пришё-о-ол, друг ты мой сердечный…» сидя в кабинете командира полка, полковник Ульяшов, где-то глубоко-глубоко в себе, голосом Пугачёвой мурлыкал любимую песню. При этом заметил одну странную для себя закономерность: когда читал служебные бумаги или подписывал, голос Пугачевой сам собой исчезал, выключался, но стоило ему оторвать взгляд от бумаг — голос снова появлялся. Как свет в лампочке от нажатия выключателя. Интересно. Настроение поднимал. Хорошо это? Очень хорошо, конечно! Потому что музыка снова в голове появилась, да! Музыка! Снова! Она от него ушла ещё тогда, вместе с приходом известных печальные события по возвращении из Швеции — с уходом жены — ушла и музыка из головы, исчезла. Нервы, переживания, одиночество, стресс, тоска, то сё… Не до песен. Это понятно. А вот сейчас, полковник вновь услышал в себе музыкальный перезвон и обрадовался. Здорово. Выздоровел, значит. Хороший знак. Прекрасный! Жизнь, значит, налаживается. Хотя, как она там налаживается?! Никак. Подумаешь, музыканты возвращаются! Да если бы не Суслов, ни черта бы они не вернулись. Жуй тогда, товарищ полковник, свои погоны с сапогами… Тьфу! Грустно! Ну вот, только о сапогах подумал, музыка в голове пропала. Эй-эй, ты где-там, назад! Нету её… В оркестр что ли сходить, маршочком взбодриться? Нет, рано, музыкантов ещё мало, добьют только настроение. Хотя бы Пугачёва «вернулась»… Эх… Такая вся… с голыми коленками… О! Только о них подумал и… Как и ждал, вместо Пугачёвой, увидел и коленки, и что выше, и потом груди, руки, губы, волосы… двух, тех, «своих» девчонок, там, в Стокгольме… Даже жаром окатило… Ууу… Тц… «Какое время было! Какие девочки! Какие чувства! Эх!» В голове немедленно возникла бурная музыкальная абракадабра, Ульяшов лицом даже порозовел… Сладостные мечтания перебил банальный стук в дверь кабинета.

Полковник изобразил на лице всё что начальнику положено иметь на лице, когда слышит стук в дверь.

— Да, войдите.

В дверях возникла молодая женщина… Миловидная, в гражданской одежде, выглядит хорошо. Одной рукой придерживает сумочку, другой поправляет локон. Взволнована. Всё это Ульяшов увидел в миг. Выпрямил спину, изобразил на лице внимание и заинтересованность посещением (в кабинет командира полка просто так не ходят). Удивило другое: почему дежурный по штабу не предупредил? Нарушение.

— Разрешите, Лев Маркович, товарищ полковник? Я на минутку, можно?

Полковник отодвинул документы.

— Да-да, я слушаю. В чём дело, какие проблемы? Проходите.

— Я жена старшего лейтенанта Круглова. Командира взвода. Из этой… вашей… эээ… Химик-дозиметрист он.

Ульяшов вспомнил старшего лейтенанта Круглова. Конечно. Он всех помнил. В этом его работа.

— Так, знаю старшего лейтенанта Круглова… Хороший командир… Хорошая рота… И взвод без замечаний… А что такое? Что с ним? Что-нибудь натворил? — участливо проговорил он.

Женщина прижала руки к груди.

— Нет, нет, что вы, он хороший. Всё хорошо! Только… дома мало бывает… это да! Служба. Я понимаю!

Ульяшов понимающе кивнул головой, сочувствую, мол.

— Да, служба! — многозначительно поддакнул он, и умолк. Нужных слов не было. Понимал, женщину нужно поддержать, сказать какие-то подбадривающие, обнадёживающие слова, а у полковника их не было. А всё потому, что жена его бросила, ушла. Тогда он посетительнице сказал первое, что на ум пришло. — Но вот, видите… до полковника можно дослужиться и уж тогда… — И снова умолк. А что тогда? А ничего тогда. Тогда всё одно — служба. Полковник огорчённо махнул рукой, с улыбкой пояснил. — Потом, кстати, тоже времени не хватает… — И заключил пафосно (в этом её спасение, в этом его поддержка). — Для нас, военных, служба превыше всего, потому что — работа, жёнам приходится терпеть. Так, что, вы, говорите, с ним? Рассказывайте. Разберёмся. Поможем.

C некоторой запинкой, женщина всё же ответила:

— Понимаете, он поёт.

— Понятно. — Механически ответил полковник и недоговорив, быстро переспросил. — Что?! Не понял! Чего он, вы говорите, делает? — На лице полковника вознило безмерное удивление и сочувствие. Он, например, ждал совсем другого, более привычного, армейского, может и чего семейно-гражданского, обычное дело, но такого… — В каком смысле?

— В обыкновенном, товарищ полковник, — повторила женщина. — И хорошо поёт. Это мягко говоря! Только стесняется. У вас же, — все жёны офицеров уже знают, — в полку какое-то соревнование среди командирского состава объявлено. Секретное. А голос у него знаете какой, а он стесняется, просто золотой. Я и…

Ульяшов лицом уже изображал понимание и участие, на самом деле пребывал в полной растерянности, на такие темы с ним никто ещё не говорил.

— Ну уж так прямо и золотой, — полковник на всякий случай усмехнулся, но хмыкнул осторожно, по доброму, не обижая посетительницу. — И что он? — Участливо в тоне лица, спросил. — В смысле, почему он сам не пришёл? Что с ним? Где он?

Женщина обрадовано вскинулась.

— Да за дверью. Я привела. Стесняется, говорю же.

Ульяшов на этот раз усмехнулся не таясь, в открытую, по взрослому, по-мужски.

— Хмм… Взводом командовать не стесняется, а петь, значит — как это так? — говорите, стесняется… Нормальное дело. По-мужски. Ладно, разберёмся. Пусть зайдёт, скажите.

Женщина обрадовано вскочила, громко цокая каблучками туфель (совсем непривычные звуки в кабинете!), почти подбежала к двери, открыла её и почти силой втянула в кабинет упирающегося офицера.

— О! Старший лейтенант Круглов! — воскликнул полковник. — Чего вы упираетесь, в чём дело? Меня стесняться не надо. Входите.

Старлей, краснея и бледнея, мялся у порога.

— Да я… Никак нет… Разрешите, товарищ полковник, старший лейтенант Круглов! Здравия желаю.

— Проходите-проходите… товарищ старший лейтенант, — пригласил полковник. — Не стесняйтесь. — Осуждающе качнул головой. — Не знал… Не хорошо! Супруга ваша говорит, что вы хорошо поёте. Более того, голос у вас какой-то, говорит, особенный. Так, нет?

Жарко краснея, Круглов перебил.

— Да какой особенный, товарищ полковник, обычный.

С этим жена категорически не согласилась.

— Как это обычный? А я говорю не обычный, а золотой! Я же слышу. Мне все говорят. Он на службу уйдёт, а мне соседки заказывают репертуар: пусть — то споёт, пусть — это, когда придёт. У нас же в доме слышимость знаете какая, товарищ полковник. Всем всё слыхать. Тем более такой голос.

Ульяшов не знал ещё пока чью сторону принимать: с ней соглашаться или с лейтенантом спорить, по-отечески пожурил офицера.

— Ну-ну, если голос есть, чего ж не петь. Как говорится, стесняться нечего. Покажите. Да-да, покажите нам… Спойте чего-нибудь, Круглов, что получается.

— Здесь? — старший лейтенант удивлённо вскинул глаза, охватывая ими командирский кабинет, не поверил. — Сейчас?

— А чего такого? — По-свойски удивился Ульяшов. — Я же, как-никак, председатель отборочной комиссии полка, так что… Давайте, начинайте.

Старлей растерянно пожал плечами, потоптался, переглядываясь с женой, он — удивлённо, она — гордясь и подбадривая. Входя в образ, Круглов принял боксёрскую стойку, набрал в грудь воздуха…

Резко разводя руки в стороны, оглушительно, громко, красивым низким голосом, басом, чётко интонирует…

На Земле-еее весь р-род людской…

Ульяшов подскакивает, открыв рот, выпучив глаза и хлопнув руками по ушам, зажимает их, останавливает певца.

— Стоп-стоп-стоп-стоп. Оглушил, Круглов. Подожди, подожди. Без дирижёра тут не обойтись, я вижу… Погоди… Не продолжай. Сейчас… Он у нас главный спец по этим…

Лейтенант смущённо подсказывает.

— Это классика, товарищ полковник. Ария Мефистофеля из оперы «Фауст». Шарль Гуно. «Люди гибнут за металл».

Ульяшов энергично кивает головой.

— Во-во, ему как раз и шаркнешь про этого гуно, он большой у нас спец по… металлу… э-э-э… по классике. Сейчас-сейчас. Но молодец, товарищ старший лейтенант! Мощно! Как из ротного миномёта по ушам… Я даже это… а-а, о-о… — Вращает челюстью. — Оглох чуть-чуть! Не приготовился. Сильно удивил — мягко говоря! Скорее ошарашил! Права ваша жена. У меня вот тут… — Полковник стучит себя по груди. — Видел? Аж портреты на стенах закачались. — Нажимает клавишу селектора… — Дежурный! Дирижёра ко мне бегом… Срочно.

Голос из динамика непозволительно переспрашивает.

— Лейтенанта Фомичёва, да, товарищ полковник?

— У нас их два что ли? — рычит полковник. — Фомичёва, конечно. Бегом, я сказал. Срочно.

Голос в динамике извинительно глохнет.

— Есть, бегом.

Полковник, вопросительный знак на календаре за вчерашней цифрой «18» жирно зачеркнул, превратив его в толстый восклицательный. Цифру «17», сегодня, подчеркнул двумя восклицательными знаками. Так вот! Удачный день, хороший!

25

Прапорщик Трубников

Вова Трубников, а строго по паспорту Владимир Петрович Трубников, музыкант военного духового оркестра, прапорщик, русский, в оркестре на баритоне играет. Молодой ещё человек, около 23-х. Если точно, без нескольких месяцев. Не женат. Не очень высокий, 177 см, около 65-ти кг, в воскресный день шёл на Кутузовский рынок. Собрался джинсы новые купить, и кроссовки может быть… Спешить не спешил, но пробирался в метро. Час пик! Толпы туда, толпы навстречу, ещё и разные диагональные течения вдогонку и наперегонки… Впритирку. Многие двигались с огромными сумками, тележками. И как же люди на работу успевают, а жить когда? Москва! Трубников усмехнулся: «Как много в этом слове для сердца…», фразу мысленно договорить не успел, неожиданно почувствовал, как его кто-то дёргает за рукав, Вова оглянулся. Лирика ушла… За руку его держала девушка, тянула в сторону. Лет семнадцати, наверное, а может и чуть меньше. Лицо приятное, чуть курносое, глаза вроде серо-зелёные (Вова не успел их разглядеть, чёлка прикрывала и лоб, и брови), аккуратный круглый подбородок и аккуратные губы (ненакрашенные!), всё остальное Владимир не разглядел. Народу много.

— Опаздываешь, друг, — серьёзно выговорила девушка. — А ещё — я, я! Проспал, да? — осуждающе вскинув глаза, спросила она, и потянула за рукав. — Полчаса тебя жду. Пошли быстрее. Опаздываем. Наша.

Трубников посмотрел в указанном направлении, действительно, из тоннеля с воем выскочив, приближалась электричка. Хотя Вове точно нужно было в другую сторону, перейти на радиальную линию, он изменил маршрут.

Он, конечно, не вахлак, не бычок на верёвочке, скорее наоборот, он музыкант, на баритоне в военном оркестре играет, но в данный момент он не включился. «О, сколько нам открытий чудных…», да, что-то подобное им руководило, скорее заставило. Стоя в плотном окружении пассажиров вагона, Владимир чувствовал её девичье тело, вжатое в него, маленькое и горячее, рассматривал девушку сверху, изучал. Волосы на голове у неё короткие, но волнистые, и пахнут хорошо, Каким-то лосьоном. Вроде травой и спелой земляникой… Запах от волос исходил тонкий-тонкий и нежный-нежный… Вова несколько раз втянул носом. Приятно! Классно! Даже в душе что-то отозвалось. Он ещё раз наклонился… Вагон качнуло. Вова ткнулся носом в макушку… Девушка отстранилась, искоса, с удивлением глянула на него, и передёрнула плечами. Трубников, лицом отобразил полнейшую «непричёмность», и вытянул шею. Кстати, отметил, у его (Трубкиной) любовницы — а как точнее сказать? — посещал иногда, общались! — тоже всяких баночек-бутылочек на столике полно, но такого запаха — Вова помнил — не было. Очень приятный. Надо, пожалуй, спросить название. А почему и нет? Рубашка у незнакомки клетчатая, ворот расстёгнут, воротник поднят, чуть виднеются овалы грудей. Маленькие, но твёрдые. Их Вова особенно старался телом почувствовать… Но, увы! Вагон дёргался, катил, гремел, гудел. Двери открывались-закрывались, информатор сообщал остановки… Народ входил — выходил, но не убавлялся. Час пик. Суббота. Кто куда. Пожалуй на рынки. Вова у девушки пока ничего не спрашивал. Ехал и ехал. Видел, девушка его не боится, доверяет, значит, или с кем-то путает, или влюбилась. Влюбилась, скорее всего. В принципе, решил, чего гадать, придёт время — сама расскажет. Ехали. Вован ждал. Наконец, коротко глянув на него снизу вверх, девушка потянула на выход. Вышли. Девушка вновь потянула за собой. Как друга, как знакомого, хотя… Владимир, например, её совсем не знал. Точно! Ни сном, ни духом. Вернее, никаким боком. Даже интересно стало. Куда это его так энергично тянут? Ведут! И не сопротивлялся. Всё равно скажет, уверен был, либо сам поймёт.

Но пока понимать особо нечего было. И не разговаривали больше. Спешили. Так же энергично она втянула его в переполненную маршрутку. Вова галантно расплатился — семьдесят рублей за двоих. В маршрутке места для него, к сожалению, не хватило, пришлось стоять. Криво. Неудобно. До упора свернув голову на грудь, как серая шейка в заморозки. Стоял. Ехал. Маршрутку ещё и встряхивало, как погремушку. Лёва бился головой о крышу, терпел. В таком положении не до разговоров, и не до окружающих красот. К тому же, шея затекла. Вова уже начал жалеть о своём молчаливом согласии, но, наконец, маршрутка затормозила, девушка указала на выход… Ффу… Трубников размял шею. Девушка между тем быстро шла впереди. Спешила. А там, дальше, за невысоким забором, в большой низине, как на огромной зелёной сковороде, размером в пять, может десять футбольных полей, было пусто. Но слева, в стороне, у края зелёной сковороды, виднелись несколько низеньких строений. Над всем этим, высоко в небе, Вова заметил, воронами, скорее мухами, кружили несколько маленьких самолётиков. Малюсеньких-премалюсеньких. Игрушечных. Но рассматривать пейзаж было некогда. Легко проскочив в небольшое отверстие в заборе, девушка устремилась вниз. К зелёному полю. Трубников чуть задержался на препятствии, отверстие не на него рассчитано было, нужно было расширить, либо… Не раздумывая, Трубников это «либо» и сделал, перемахнул через забор. Спрыгнул, упал, подхватился, пустился догонять девушку. Потому что появились вопросы. Возможно от падения или время пришло. Ньютон, например, после встряски, говорят, закон важный придумал, да! И у Вовы так же, только вопросы. Ему нужно было девушку кое о чём спросить. Он уже несколько раз собирался это сделать, но на бегу было трудно, её глаз видно не было, а в затылок спрашивать Вова не привык. И девушка вроде поняла его, не останавливаясь, на бегу спросила:

— Дрейфишь, нет? Боишься?

Вован ещё не понимал чего ему бояться и кто она вообще, из какой «детской песочницы», какого кружка, из какой секты, но в её голосе слышал желание услышать твёрдое «нет», он же мужчина, он военнослужащий, к тому же музыкант, Вова так и сказал ей:

— С какой стати? Нет!

Девушка благодарно и коротко на него взглянула, и так же на бегу сообщила, как успокоила:

— А я, например, первый раз очень боялась, а ты, я вижу, нет. Молодец! Ты мне нравишься!

С последним Трубников спорить не стал, подтверждать такое нескромно, опровергать тем более. Он пока был занят. Бежал потому что. У него, если откровенно, появились первые сомнения, которые стремительно развивались на фоне нарастающей тревоги. О каком таком первом разе она проговорилась? Уж не папа ли её, кузнец, с веслом на замахе впереди ждёт, и почему это — он — уже! — для неё! — молодец… к тому же нравится, причём, за полчаса. Он ведь ещё ничего для неё не сделал. Хотя мог бы. Это будет чуть позже, наверное. Такие мелкие девчушки Трубникову были по-вкусу, если честно. Чем-то напоминали его нежно-лирические школьные годы, в последней своей фазе, когда одно прикосновение к однокласснице заставляло душу трепетать, и физику тоже… Приятные воспоминания. Незабываемые. Пусть и неосознанно, но потому он и шёл за ней… вернее, бежал.

Запыхавшись, она впереди, он за ней, вбежали в зданьице. Пахло чуть керосином, чуть пылью, но было просторно, светло. Их уже ждали. Дед. Он сердито ткнул рукой в тетрадь, девушка схватила ручку, чиркнула, Трубников тоже расписался. Дед в это время выставил один за другим два комплекта комбинезонов — девушка быстро всунулась в один из них. Тоже самое сделал и Трубников. Правда чуть замешкался, но девушка помогла ему. Так же помогла надеть-навьючить на спину плотный рюкзак, защёлкнуть замки крепления, шлем, тёмные очки, ботинки.

Теперь уже Вова очень хорошо понимал (Вот попал! Невероятно! Кошмар!), что он надевает и где находится. Но так же хорошо понимал, что назад дороги нет! Потому что — мужчина, это раз, потому что не боится, если уж такая маленькая девушка не боится, ему и подавно, это — два. И третье, он вообще никогда с парашютом не летал. Но видел, и не раз, как это красиво у них получается. Завидовал. Если, к тому же, ветер поймать. А ветер, вроде был.

Когда экипированные парашютисты вышли из домика, к ним немедленно подлетел открытый уазик, Вова с девушкой взобрались в машину и она поехала… Там, далеко впереди, надсадно тарахтела мотором двукрылая «Аннушка».

С трудом по лесенке взобравшись, пригибаясь, Трубников шагнул в салон и упал на боковое сиденье. Обе стороны самолётика занимали такие же однообразно экипированные парашютисты. Был и старший. По виду. Расхаживал. Молча кивнул головой опоздавшим, не то поздоровался, не то улыбнулся. Прошёл к девушке и Трубникову, каждого пристёгнул за вытяжной фал к тросу. Легонько похлопал девушку по плечу, Вована по шлему. Под большими очками Вова прятал глаза. Ему было, мягко говоря, не очень хорошо. Можно сказать даже совсем плохо. Но он молчал. Слов вообще не было. В животе холодно и тоже пусто. Самолётик между тем уже вырулил куда-то, взревев мотором разогнался, провис над землёй, и большой крутой спиралью потянул в небо… Нудно потянул, тоскливо, прямо из… Как зуб без анестезии. Вова шумно дышал, крепился. Слегка подташнивало. Порой и не слегка… Вестибулярный аппарат дезориентировано дёргался в голове, требовал изменения условий содержания. Но Трубников не властен был, лётчики в другом месте сидели. Наконец, самолёт выбрал горизонтальную прямую. Даже скорость сбавил. Хороший признак, подумал Вован, конец переживаниям. Увидел: все встали, поднялась и девушка, она впереди была. Старший что-то прокричал, Вова не расслышал, но рассмотрел, в открытую дверь послушно, один за другим, стали вываливаться парашютисты. Продвигаясь вперёд, с улыбкой подбадривая Вову, девушка глянула на него, крикнула: «Всё будет хорошо. Не бойся. Делай как я», и шагнула в пустоту… Трушкин чуть задержался, не сам, не вольно, ноги почему-то отяжелели, от перегрузок, наверное, но его легонько подтолкнули — а может и не легонько, — через секунду, Трубников ухнулся в упругую пустоту за бортом… Дыхание оборвалось… Ё…

26

Суслов под прикрытием

И где-то примерно в это же время, может получасом раньше, майор Суслов, начальник особого отдела гвардейского ракетно-артиллерийского полка дивизии особого назначения, он сейчас в коротких серых брюках, в рубашке в клеточку с закатанными рукавами, на шее коротко повязан широкий — лопатой — галстук, на ногах яркие носки, пыльные ношеные штиблеты, на носу очки с толстыми линзами, на лице двухдневная небритость, в одной руке плоский старый портфель, в другой полиэтиленовый пакет с ядохимикатами, вместе с пожилой сотрудницей одного из подразделений Госсанэпидемнадзора, обходит территорию воинского подразделения вертолётного полка. И не узнать его.

Он не один. С ним интеллигентного вида женщина, из того самого подразделения Госсанэпидем… и всего там прочего остального, дама.

— Ой, я уже старая, устала… — кокетливо жалуется ему дама. — Хватит, Димочка, достаточно… Ноги не молодые, да и химикаты нужно экономить. Армия большая, на всех не напасёшься. Мы уже выполнили дневной план, хватит.

Они в расположении того самого вертолётного полка с соответствующим всесильным разрешающим предписанием провести внеплановую дезинсекцию с дератизацией. Суслов воспользовался своевременной подсказкой сынишки — ну, гений! ну, молоток! молодец, Дениска! — с кем надо созвонился, химиком прикинулся, соответствующим образом нарядился, и… Вот они. Десант. Разведгруппа. В которой он один только под прикрытием. Она нет. Ничего дама не знает. «Дима» — на подмене. Лето. Жарко. Пока добрались, пока там сям посыпали, не везде, конечно, ходить и ходить ещё, дама устала.

— А я наоборот, Софья Павловна, — хвастает «Дима». — Совсем не устал. Как огурчик! Видите, я даже бегом могу… или сто раз присесть… Смотрите… Не сейчас, правда… потом… Мы не все ещё углы обошли.

Как раз подошли к очередной казарме. Расположению одной из рот. Их встречает дежурный по роте. Голубые погоны, учебные плакаты, тумбочка, однообразные в один ярус кровати, всё убрано, прибрано, соответствующий казарме запах. Как и в других таких…

— О, как у вас пусто… — Восклицает химик «Дима», морща нос и поправляя очки. — Проветривать чаще надо, товарищ дежурный… в профилактических целях. На службе все или на репетиции?

Сержант привычно дурашливо таращит глаза — а как ещё можно разговаривать с незнакомым начальством?! — пожимая плечами, отвечает:

— Да кто где… Вам в канцелярию? Там никого нет.

Химик «Дима», не разворачивая, суёт дежурному бумагу-разрешение, проходит в пустую канцелярию, забалтывает сержанта:

— И не надо! Мы из департамента Госсанэпидемнадзора. Плановую дератизацию проводить будем, вместе с дезинсекцией. Против грызунов и насекомых. Бич человечества. Ни одного шанса гадам — тем более в армии — наша задача. Лишний грамм, лишняя точка, и — всё — ура! — смерть негодяям, в смысле грызунам. От них, сами знаете, очень тяжело народному хозяйству, армии особенно. За последний год они столько по подсчётам в армии сожрали, цифр на компьютере не хватает, потому мы и здесь. Шкаф, пожалуйста, отодвиньте, товарищ дежурный, я за ним посыплю, и вот здесь… — Сержант, даже не напрягаясь, легко отодвигает засыпной тяжеленный сейф, объёмные шкафы. — Спасибо! — Благодарит «химик». — Кстати, вы знаете, грызуны даже в расположении могут гнездиться, даже в клубе, даже в красных уголках. А где у вас, кстати, красный уголок, далеко?

Сержант указывает.

— А вот здесь, напротив канцелярии, рядом с ружпарком, но там тоже сейчас никого нет, все в клубе.

— Очень хорошо, — бросает «Дима», и заботливо обращается к своей спутнице. — Вы посидите здесь, пожалуйста, Софья Павловна, отдохните. У меня ноги ещё молодые, я быстро… в красный уголок, потом в клуб и обратно. Вы покажете? — «Дима» светло смотрит на дежурного.

Сержант лицом изображает полную готовность, выпячивает грудь, потягивается, он только что «железом» мышцы качал, время «убивал», жаль, гости прервали… Сейчас уйдут.

— Конечно. Свобо-одный дневальный! Эй!.. — Оглушительно кричит сержант в глубь казармы, там что-то ответно грохочет. — Бег-гом сюда. — Рычит он. — Мгновенно материализовавшийся из глубин казармы свободный дневальный послушно гремит сапогами. Эхо глухо гуляет по казарме, сержант дружески спрашивает гостя. — А у вас случайно закурить не найдётся?

— Курить вредно, — наставительно замечает «Дима», но говорит обратное. — Конечно, есть. — Хотя сам не курит, но как у каждого особиста, для разговора, у него всегда есть курево, и сейчас с собой. — Сейчас…

И уже через какие-то несколько десятков секунд, помощник дежурного по роте, свободный дневальный, солдат-срочник, выполняет приказ дежурного по роте, сержанта.

Сержант в это время, привычно за гирю ухватился. Срочник сопровождает «Диму» — Суслова в клуб. Правда не довёл. Увидел внутренний патруль, испугался, не доходя метров сто, быстро указал ветеринару нужное направление, туда мол, и ещё быстрее ретировался (сбежал). «Дима» — Суслов даже поблагодарит не успел… «Вот она была и нету…», в смысле солдат. Один только Суслов, как полынь на полосе. Как фигура из одного пальца на городошном поле.

Но если солдат от патруля мог сбежать, это даже приветствуется в определённых кругах, это нормально, товарищ «Дима» не мог. Он на задании, как об этом никто не знает, потому что секрет. Во-вторых, он не солдат там какой-то от патруля бегать (а как бы это сейчас хорошо было!), в-третьих, он при исполнении, из того самого департамента Госсанэпидемнадзора, лицо, значит, уважаемое, он гость. Причём нужный гость, более чем желанный. Армию человек спасает. Пусть и от грызунов, но спасает. Останавливать его незачем, наоборот, проводить должны. С этим выражением на лице они и встретились. Учёный химик и патруль. У одного рассеянная улыбка учёного на лице, на носу круглые очки, в руке пакет с химически активной отравой, у них… вежливо-официальная. Совсем из другой «оперы».

Патруль есть патруль, как известно, чего он понимает? Ничего. «Стой кто идёт!»-«Иди сюда!»-«Ваши документы!»

Старший наряда, офицер в чине капитана, голубые канты, голубые околыши, гвардейский значок, значок парашютиста с двузначной цифрой на жетончике, внимательный взгляд на строгом лице, остановил «Диму» — Суслова.

— Простите, вы к кому здесь, товарищ? Ваши документы… — потребовал он.

Химик «Дима» — Суслов профессионально швыркнул носом, поправил очки, подтянул короткие штаны.

— Я? Так я это, ветеринар я… Вот, ядохимикаты… Младший научный сотрудник… В клуб… От крыс…

И этого, наверное, было бы достаточно для военного человека, наглаженного собранного и вооружённого, видеть растерянность и несобранность гражданского лица (против находящегося при исполнении гвардейского офицера, к тому же авиатора и прочее), но небо над ними неожиданно густо потемнело, и к ним на головы (они даже вверх не успели глянуть: дождь, гроза, снаряд…), прямым попаданием, с воплем «мама», приземлился парашютист… Скорее не приземлился, а грохнулся… Группу смял одним махом. Они даже вякнуть не успели. И в довершение, всю эту смятую конструкцию немедленно накрыло полотнищем парашюта… Ааа… Ооо… Ух, ты-ы… Йёо… Под парашютом возникла яростная возня (без стрельбы!)… Там сям, в разных местах, больше конечно в центре, от отчаянной борьбы с «тряпкой» и непонятной ситуацией, возникли резкие бугры, вспучились, затрепетали монбланы и фудзиямы… Вскоре опали. Но не сразу. Некоторое время трепыхались, барахтались… Наконец, что удивительно, разобрались — парашютист и ветеринар с руками за спиной и парашютом между ними проявляются, ветеринар уже без очков… Патрульный наряд хоть и крепко внешне удивлён, даже сильно растерян своей победой, но крепко держит их под руки. Может быть даже и себя… Удивлены все непереводимо, но не парашютист. Он скорее счастлив, нежели шокирован. На фоне остальных, до безобразия счастлив.

— Ур-ра, я приземлился! Я приземлился! — судорожно подпрыгивая, дёргая всю цепочку, голосом счастливого идиота, громко орёт или хохочет парашютист. — Ур-ра! Люди, спасибо, я живой! Живой! Живой! Я живой… Ой, товарищ майор, вы?!

«Дима» — Суслов во все глаза смотрит на парашютиста и понимает: всё, это провал, его раскрыли. Конец операции. Этот идиот его провалил. Тупо смотрит то на небо, то на прапорщика Трубникова, поверить не может: как музыкант здесь оказался. Никто же не знал о «миссии» майора! Утечка? Об этом знали только двое. Нет-нет, Дениска не мог… Кто же тогда, кто? Короче, всё, провалено. А как всё хорошо развивалось, и на тебе! Ну, ёп…

— А ты… вы… — Суслов лепечет что-то невнятное, и наконец обречённо и зло произносит. — Ну, ёшь твою, гадство, в телегу, попались!

Патрульный наряд пока ещё в шоке. Ещё не понимают военные кто к ним в руки попал. Как манна небесная. Раз так сверху, и… в когти. Как с неба звезда. Наконец капитан приходит в себя, восклицает:

— О! Так это оказывается, наверное, шпионы к нам?! Диверсанты?! Невероятно! Прямо в руки! Попа-ались! Попались, голубчики… — И грозно кричит патрульному наряду. — Крепче держите их, крепче! Вот здорово. Один ветеринаром, значит, прикинулся, другой, значит… Понятно. Митрохин, в штаб их, немедленно к командиру… тёпленьких. Не упустите! — И схватился за переговорное устройство. — «Первый», «первый», я — «двенадцатый»… Докладываю. Только что задержали диверсантов, двоих… да… настоящих… Нет, товарищ гвардии полковник. Никак нет, я трезвый, мы при исполнении… Нет, не шучу! Прямо у нас на территории… Да, здесь… А я откуда знаю? Прямо с воздуха и… У меня в руках они. Вот они. Конвоируем, да! Один на парашюте… другой с ядом… Мы их задержали… Целые… Нет, лица говорю у них целые, да! Они не сопротивлялись! Не ожидали, наверное. Разговаривать могут. Да, могут, могут… Мы их даже пальцем не… Так точно! Как раз в штаб их и ведём… Есть, не может быть… Вернее, есть бегом…

Ловко свернув «диверсантов» носами к носкам своих туфель, патрульный наряд бегом поволок задержанных в штаб.

27

Старший лейтенант Круглов

Лейтенант Фомичёв почти вбежал в кабинет полковника Ульяшова.

— Разрешите, товарищ полковник? Вызывали?

— Да-да, вызывал, проходите товарищ дирижёр. — В присутствии «посторонней» женщины, полковник демонстрировал молодым лейтенантам заботу, участие и уважительный тон. Лейтенанты переглянулись. Фомичёв с интересом, Круглов смущённо. Поздоровались глазами.

Лейтенант Фомичёв недавно в полку, но знает старшего лейтенанта Круглова. А Круглов, естественно много раз уже видел лейтенанта, чаще с оркестром. На разводах и вообще… на совещаниях, например. Больше визуально, но знакомы. Но вот так — впервые. Дирижёр уловил в кабинете некоторую напряжённость или неловкость, увидел смущённое лицо лейтенанта Круглова. А женщина наоборот, смотрела с гордостью или вызовом, дирижёр это не разобрал.

— Понимаете, товарищ дирижёр, — полковник переводил ласковый взгляд с одного офицера на другого. — Извините, оторвал вас от… репетиций, но… У меня приятный вопрос… эээ… дело… У лейтенанта Круглова большое желание петь, оказывается. Даже все офицерские жёны рекомендуют. Голос у него, оказывается прорезался — сейчас послушаешь — золотой даже… жена говорит… А Круглов, понимаешь, стесняется. Нормальное дело, обычное. И я бы с таким голосом, понимаешь, шёпотом говорил, ха-ха… Шутка! Послушаем?

— Конечно, товарищ полковник… Здесь или у нас?

Полковник нерешительно пожал плечами. Фомичёв это понял как согласие, спросил Круглова:

— А что поёте, товарищ старший лейтенант?

— Да всё! — быстро ответила женщина. Голос у женщины приятный, машинально отметил дирижёр, с мягкой тембральной окраской.

— Нет, конечно, — оспорил Круглов. Заметно было, что он стесняется. — Надя преувеличивает. — Сказал он. — Классику в основном, и народные.

— О! — не удержался от восклицания дирижёр. Такого он действительно не ожидал. Даже не угадывал в старшем лейтенанте интерес к классике. А тут, оказывается?! Поёт даже. Ну, под Киркорова бы, например, или под другого кого, это нормально, обычное дело. Все могут. А классику! Даже у них на курсе ни одного не было. Теноры в основном, и то «жидкие», под Баскова. — Это хорошо. — Воскликнул дирижёр и даже рукой энергично махнул. — Это здорово. Давайте классику. Это интересно.

Ульяшов поддержал дирижёра.

— И я ему так сказал… Классика нам интересней.

Жена Круглова бровями повела, пой, мол, Толя, разрешили, тебя просят.

Потоптавшись, старший лейтенант Круглов вновь встал в артистическую позу. Ульяшов — уже в курсе — руки на столе пошире расставил, опёрся на них, голову в плечи втянул. Дирижёр — не в «материале», — ну-ну, подался вперёд, поощрительно брови поднял. Жена Круглова умильно руки к своей груди прижала. Круглов набрал воздуха… Все приготовились слушать.

На земле-е-е весь р-род людской, чтит один кумир свяще-е-е-е-енный,

Он царит над всей вселе-е-енной, тот кумир — телец златой.

У дирижёра брови от удивления и восторга так на лбу и застыли, глаза, спина, руки… Он даже, кажется, не дышал…

В утомлении сердечном прославляя истукан, люди разных каст и стран,

Пляшут в круге бесконечном окружая пье-е-дестал.

Сатана там правит ба-а-ал, там пра-авит бал,

Сатана там правит ба-а-ал, там пра-авит бал,

Сатана там правит ба-а-ал, там пра-авит бал,

Там пра-авит бал…

Старший лейтенант пел в образе. Взмахивал руками, сжимал их в кулаки, лицо искривлялось усмешкой, когда мужественной яростью, когда и банальной злостью. Встряхивал головой, бодал лбом невидимые зрителям препятствия, язвительно куражился над человеческими порочными страстями. Круглов с чувством исполнил арию Мефистофеля. Всю. Без аккомпанемента. Чётко артикулируя и интонируя. Артист!

— Вот это…

Дирижёр почти онемел. Ульяшов, разевая рот, уши мизинцем массировал. Жена Круглова с гордостью смотрела то на мужа, то на полковника, вот, мол, я же говорила, а вы не верили. Поёт! Ещё как поёт. Золотой он у нас! Голос золотой! Да, товарищ дирижёр?

Придя наконец в себя, в звенящей тишине лейтенант Фомичёв подскочил, восторженно схватил руку старшего лейтенанта, принялся её трясти.

— Вот это да! Вот это голос, товарищ полковник! Вы слышали, слышали?! Ну, товаищ старший лейтенант, ну, молодец! Не ожидал!! Это же бас, товарищ полковник, настоящий бас! Шаляпинский. Поздравляю! У нас же теперь свой Шаляпин. Даже не Хворостовский, не Моторинский, товарищ полковник, а именно Шаляпинский бас. Только молодой бас, бодрый, не такой драматичный… бархатный… свежий, сильный! А обертоны, товарищ полковник! Слышали, какие у него обертоны, какая гамма, а? А слух! Абсолютное попадание. Абсолютное интонирование. Я слышу! Ну, здорово! Ну, приятно, товарищ старший лейтенант. И без фортепиано! Очень приятно! Поздравляю! Это невероятно! С таким голосом вы не только… мы не только… Вам в опере петь надо, товарищ старший лейтенант. Да-да, в опере, на сцене.

Именно-именно, говорило торжествующее лицо женщины. Она так и сказала.

— И я ему так всё время говорю! И денег больше бы домой приносил. А он — нет, стесняется.

Полковник Ульяшов привёл уже себя в порядок, услышал про деньги, с женщиной не согласился:

— Не факт что больше! Деньги для нас не главное… Но сильно! (с ударением на последней слог) Сильно, Круглов! А говорили — стесняется.

Неловко присаживаясь на тот же стул, старлей Круглов признался.

— Да, стесняюсь. Стесняюсь! Потому что не хочу… — это он уже говорил своей жене. Не говорил, выговаривал. И похоже не первый раз. У обоих лица были напряжены, горели разнополярными эмоциями. У него торжеством, у неё противлением. Гордым, но противным. — И никуда меня не заберут. — Рубил слова химик-дозимеирист. — Я не для того в офицерскую школу пошёл, я служить хочу! Ротой командовать, полком, а не песни петь.

Жена не стала на людях спорить, это позже, говорил её «нейтральный» взгляд, пока нервно мяла бока юбки, а полковник тепло похвалил:

— Молодец, старший лейтенант! Будешь! С таким-то голосом — обязательно будешь. И полком, и дивизией… И микрофона не надо. Молодец, Круглов! — И неожиданно продолжил в другом «разрезе». — Но и петь… иногда… нам — что поделаешь! — приходится, понимаешь. Надо, товарищ старший лейтенант! Как думаете, товарищ дирижёр, надо ему петь, нет?

— Ему — надо. Обязательно надо! — вновь воскликнул дирижёр. — Таких же голосов, товарищ полковник, уже нет. Настоящих, природных. Это же дефицит! Полное отсутствие низких голосов с глубокой баритональной окраской — это же трагедия для искусства, недостаток… Да! Представьте!

Полковник не лирик, конечно, как дирижёр, давно не молодой и не такой эмоциональный, но на трагедию в искусстве отреагировал правильно, не только представил, но и поддержал, потому что согласен с этим был.

— Ну да, одни эти, извините, мартовские кастрированные коты на эстраде.

— Ага! — не препарируя детали аккорда, слыша только положительную мелодику в голосе полковника, дирижёр продолжил развивать позитивную мысль. — А у нас, в полку, оказывается, свой бас есть. Мощный, глубокий… как из пожарного шланга. Это здорово. Просто здорово. А что вы ещё поёте?

И снова ответила женщина. Или так сильно стеснялся Круглов, или не успевал.

— Он многое может петь, — голосом с высокой степенью удовольствия, заметила молодая женщина.

— Например? — Тоже с высокой степенью по заинтересованности, спросил дирижёр.

— «Во кузнице», например, — пожал плечами старший лейтенант. — Русскую народную…

— Отл-лично! — Как ждал, воскликнул дирижёр. — Спойте, пожалуйста!

Но лейтенант Круглов не успел, полковник Ульяшов замахал руками. Шутливо, конечно, с извинительной улыбкой. Больше для женщины, наверное. А может и к искусству.

— Стоп-стоп! Одну минуту! Спасибо, товарищ дирижёр, товарищ старший лейтенант, не здесь. Я сейчас занят. У меня сейчас… эээ… мне позвонить сейчас должны… из… из… штаба дивизии… Вот! Так что, забирайте значит, Круглова, к себе, там с ним и… Спасибо, старший лейтенант! Поздравляю! Хорошее у вас желание служить Родине. Молодец! Похвально! Но и… петь иногда, сам понимаешь… если голос… Надо, значит, надо. Всё. Спасибо всем… И вам…эээ…

Молодая женщина подсказала.

— Надя.

— И вам, Надя, спасибо, — подхватил полковник Ульяшов, — что пришли. Вовремя. Приходите! Заходите! Все свободны.

Офицеры поднялись.

— Разрешите идти, товарищ полковник? — спросил дирижёр.

— Идите. — Махнул рукой полковник.

— Есть! — одновременно ответили офицеры и одновременно чётко развернулись… Полковник отметил завидную чёткость, мысленно похвалил. Молодые офицеры, пропустив впереди себя женщину, вышли.

Оглянувшись на закрытую дверь, полковник Ульяшов поднялся из-за стола, набрав полную грудь воздуха, попытался было пропеть пару тех строк, пусть и не басом, а какой уж есть: «На Земле-еее…», — дал «петуха», сконфузясь, закашлялся, умолк.

— Мда… Жаль! Не дано! Гха-гхымм… Надо потренироваться.

Не раздумывая, за вторым восклицательным знаком после цифры «17», полковник пририсовал ещё один жирный восклицательный. Это в честь старшего лейтенанта Круглова.

28

Эк, занесло…

Нырнув под запрещающий дорожный знак, машина, увеличив скорость понеслась по асфальтированной дороге. Такие дороги (чистенькие, аккуратненькие), они обычно в стороне от людских глаз, в отдалении, за городом, но они есть, все знают, ведут или к «закрытым» элитным городкам, либо к таким же «закрытым» спортивно-развлекательным базам, либо к воинским подразделениям. Государственная собственность или частная, либо военным принадлежит. Ни гулять, ни прогуливаться, ни ездить там нельзя. Даже пусть грибы (вёдрами), ягоды полно, белочки разные с ёжиками, рыбы в реке немеряно, не важно. Потому что «низ-зя!», закрытая территория.

Открытый уазик знак проигнорировал. Потому что ЧП. Значит, можно. Гнал на предельной скорости. Дорога петляла. Сверху нависали ветви деревьев, небо порой просвечивало. В эти редкие просветы пассажиры машины и заглядывали, крутили головами. Одна из пассажиров, а их всего трое (инструктор по парашютному спорту, парашютистка Даша и спортивный врач), громко хлюпала носом, порой рыдала, размазывала по лицу слёзы, всхлипывала. Инструктор тоже нервничал. И не просто, а сильно. Все трое в одинаковых комбинезонах, все трое расстроены и непрерывно что-то выискивали глазами в редких просветах над головами.

— Ну, Даша, ну подстроила, — на одной расстроенной ноте, как молитву, раз за разом, срывающимся голосом, повторял пожилой инструктор. — Конец! Погиб человек. Всё, разбился! Точно погиб.

Слыша это, Даша ещё громче принимается реветь.

— Ну я же не зна-ала… Он же не сказа-ал… Я ду-умала… Инструктор безуспешно обрывает её.

— Перестань реветь… думала она, думала… Может повезло, на палатку какую упал… — Инструктор говорит это с надеждой, и все трое с большим вниманием принимаются заглядывать в мелькающие над головами просветы. — Там же палатки, наверное армейские у них должны быть… Случается… Если дальше не унесло.

Третий пассажир, доктор, молодой человек, тоже естественно парашютист, он с нескрываемым сочувствием поглядывает на рыдающую девушку, жалеет её, в расчёте на её слух, громко кричит:

— Григорий Палыч, а может всё не так плохо. Он только на первый взгляд чайником показался. Потом, может, и разобрался, как управлять. Может, живой… Случается.

Инструктор гневно оглядывается на доктора, почти бросая руль, нервно взмахивает руками:

— Куда он «разобрался-случается»? — передразнивает. — Как? Если с воздушным потоком не справился! Вы-то справились… А он… нет. Хорошо если переломал что, но лишь бы живой. — Инструктор с горечью вертит головой. — И чёрт меня не остановил! — Стучит кулаком по рулю машины. — Чёрт! чёрт! чёрт! Я ведь заметил, что это вроде бы не Пашка наш, но… Они же вместе пришли, я и… Вот старый хрыч, это я виноват. Я!

Даша, вновь громко всхлипывая, перебивает инструктора.

— Это я виновата, я.

— Цыц, сказал! — одёргивает Григорий Павлович. — Не трави душу. Я виноват, и точка. Всё. Не реви, я сказал, не реви! Смотрите лучше… Нигде не видно, не зацепился?

Доктор вертит головой, не прекращает заглядывать вверх и по сторонам.

— Нет, нигде нет, — отвечает он. — Я смотрю. Всё чисто. Дальше, наверное, пролетел.

— Ууу, пролетел он… — обречённо передразнивает инструктор, ещё сильнее нажимая ногой на педаль газа. — И где эти вор-рота… О, вот они! Наконец!

Действительно, впереди показались ворота и пристройка КПП. Перед ними, как и положено, змейкой, разложены бетонные плиты, в косую зебру окрашенные. Инструктор сбавил скорость… В окне КПП возникла голова дежурного…

А в штабе вертолётного полка, шёл допрос. Самый настоящий. Но ещё первый, ознакомительный или, как говорят, профессионалы, предварительный. Без применения… эээ… скажем, детектора лжи, подручных средств.

В большом и широком кабинете командира вертолётного полка, за столом сам командир, гвардии полковник, рядом начальник штаба полка, подполковник, тоже гвардеец, они оба со звездами Героев России, здесь же и гвардии полковник «Шура» (знакомый нам полковник Палий) зам по воспитательной работе, и два офицера. Майоры, но тоже гвардейцы. На удивление, все довольно молоды, все с рядом боевых орденских планок на груди. Перед ними, на стуле, с руками за спиной, доставленный дежурным нарядом задержанный на территории вертолётного полка диверсант-террорист «Дима» — Суслов, в своей «закамуфлированной» гражданской одежде.

У задержанного — красными пятнами, — растерянное выражение лица, глаза полуприкрыты, но взгляд под ними бегающий…

Допрос ведёт начальник штаба, гвардии подполковник, Герой России.

— Так, значит, вы — майор Суслов, я правильно понял?

— Так точно, майор Суслов.

— Начальник особого отела гвардейского артиллерийского полка дивизии особого назначения генерала Золотарёва. Я правильно называю вашу должность?

— Правильно.

— Отвечайте как положено!

— Так точно! Начальник особого.

— И что? Как вы, майор Суслов, начальник особого, объясните весь этот цирк… с появлением в нашем расположении, ваши документы и крысиный яд?

Суслов мнётся, но всё же отвечает.

— Это моя инициатива, я должен был узнать, как идёт подготовка к соревнованию.

Командир вертолётчиков вопросительно смотрит на полковника Палия. Тот поясняет.

— Это он наверное про наш спор с полковником Ульяшовым говорит. Так нет?

Суслов нехотя подтверждает.

— Да. Так точно.

В кабинет неслышно входит офицер, дежурный по штабу, кладёт перед командиром листок бумаги. Полковник читает, молча передвигает листок начальнику штаба, тот, прочтя, так же молча передаёт заму по воспитательной работе.

Офицеры переглядываются, останавливаются взглядами на командире полка, как он решит.

— Вам повезло, майор, — медленно произносит гвардии полковник, — что вас узнал ваш однокашник гвардии подполковник Серов… И всё остальное, как я вижу, подтверждается. Мы кое-что запросили… Иначе бы мы подняли бы вас, как там… — полковник указывает головой за спину, — раньше, не важно где, на «вертушке», тысячи на две-три метров, и сбросили бы, без парашюта, как шпиона — «летите, голуби, летите». Повезло… — обращается к полковнику Палию. — Александр Васильевич, дай команду, пусть соединят с генералом Золотарёвым.

— Он в отпуске… — подсказывает Суслов.

— Значит, с тем, кто его замещает. Кто там?

Вместо Суслова отвечает полковник Палий:

— Полковник Ульяшов. Заместитель.

— С ним и соедини. Я объясню ему, что у нас, для наших товарищей, двери открыты. А майора своего, с ядохимикатами, пусть заберёт. Мы не в обиде.

Полностью лицом покраснев, Суслов ёрзает на стуле.

— А с прапорщиком Трубниковым как? — глухо спрашивает он.

Гвардии полковник задумывается, вращая в пальцах шариковую ручку, постукивает ею по столу, потом говорит:

— А вот с прапорщиком, если он прапорщик, с ним посложнее… С ним не понятно… Если ваш яд как-то объясним, то его приземление к нам… пока загадка. Пока… Но мы разберёмся, не впервой… Дежур-рный! — Кричит в сторону аппарата селекторной связи. — Гвардии майор Седов! Уведите товарища… эээ… майора в… офицерскую столовую, пусть накормят, и проследите, чтоб привёл себя в порядок… — Полковник неожиданно гневно вспыхивает в сторону «шпиона», стучит пальцем по столу. — И сбрейте эту идиотскую щетину, майор Суслов. Вы офицер, понимаешь! Вы в армии! Не в Государственной Думе… смотреть противно. — Устало машет рукой и заканчивает для всех. — Чтоб нормально выглядел, когда за ним приедут.

И не успел кажется гвардии полковник палец с кнопки убрать, как красным цветом загорелась другая. Переглянувшись с офицерами — КПП! — командир нажал её.

— Слушаю, Скворцов, что у тебя?

Голос в селекторе немедленно доложил.

— Товарищ гвардии полковник, разрешите доложить, дежурный по КПП гвардии старший лейтенант Скворцов. На КПП инструктор Сазонов Григорий Павлович, у него удостоверение инструктора по парашютной подготовке, соседи…

Гвардии полковник усмехается.

— А зачем нам чужие инструкторы, у нас своих достаточно.

— Нет, я знаю, что нам не надо, — ответил селектор, — мы и сами кого угодно подготовить можем…

— Короче, старший лейтенант.

— Есть короче. — Немедленно соглашается голос. — Но он спрашивает, товарищ гвардии полковник, не попал ли к нам его парашютист, который к нам это… ветром которого, недавно, говорит, снесло… И как он, живой нет? Переживают…

— А сколько их там таких, переживающих?

— Их трое здесь… С одной школы похоже.

— Фамилии.

— Что?

— Фамилии, я спрашиваю?

— Сейчас, — ответил голос. В селекторе наступила тишина, наверное дежурный прикрыл трубку рукой, чтоб не беспокоить. Но вот в динамике что-то зашуршало, и дежурный ответил: Товарищ гвардии полковник, а можно я им трубку дам, пусть они сами?

— Ну, дай. — Переглянувшись со своими старшими офицерами, разрешает командир.

— Товарищ гвардии полковник, — послышался из динамика взволнованный мужской голос, грубоватый, нервный с хрипотцой. — Я виноват. Я не успел, к сожалению. Не сообразил. Мы на старте уже стояли… Я и проглядел! Это моя вина. Я виноват. Понимаете? Живой он хоть, нет, скажите? Как — он? Может, скорую? С нами доктор. Мы на машине.

— Так, понятно, — оборвал командир. — Передайте трубку дежурному.

— Что? А, передаю.

Короткий шорох, и вновь в динамике возник молодой голос.

— Слушаю, товарищ гвардии полк…

— Я в общем ничего не понял.

— И я тоже не… Командир прервал дежурного.

— Доставь-ка их ко мне.

— Есть доставить, — бодро ответил голос, и спросил. — Всех, или одного?

— Давай всех троих.

— Есть проводить всех троих. Сержант Ворошило! — послышался в трубке окрик дежурного офицера. — Бери товарищей, и бегом в штаб, к командиру. — В динамике щёлкнуло, обрывая дальнейшее, звуки исчезли.

Провожая гостей, дежурный на КПП шепнул старшему: «Только по секрету. Живой ваш парашютист, только с ним не понятно… Похоже диверсант… Сейчас с ним разбираются… А парашют должно быть целый. Такая матчасть всегда целая, если не порвётся или не сгорит. Проверено. Проходите».

29

Углубленный кастинг

— Ну, докладывайте, лейтенант Фомичёв, как там наши дела? — Бодрым тоном спрашивает полковник. — Кроме лейтенанта Круглова у нас есть что-нибудь стоящее в полку, нет? Успеваете? Не опозоримся мы с вами перед вертолётчиками, а? — Не столько заинтересованно, сколь риторически интересуется полковник Ульяшов у дирижёра. Они идут на кастинг. В шеренгу. В ногу. В 15.58, за две минуты до… как было объявлено. Предыдущий смотр почти сорвался, теперь пройдёт. Ошибки исправлены, недочёты устранены. Сейчас и посмотрим, говорил вид полковника. Кастинг решили проводить на открытом воздухе, на территории спортивного городка. Почему там? А потому, что личный состав в клубе не помещается. Прошлый раз вообще чуть стены солдаты не выдавили, друг на друге сидели. Теперь эту проблему учли, нашли выход.

А вот и спортгородок. Пришли. Почти весь личный состав военнослужащих полка, за исключением дежурных, нарядчиков и лежачих больных в санчасти, собрались в качестве зрителей-болельщиков. За столом, на стульях, их из солдатской столовой доставили, члены жюри. Четверо: полковник Ульяшов, он председатель; лейтенант Фомичёв, он заместитель и одновременно главный ответственный за мероприятие; начфин полка полковник Старыгин (самый старый офицер полка), он тоже член жюри, сейчас только для массовости согласился отвлечься, воздухом подышать, на солнышке погреться, и, естественно, начальник клуба майор Фефелов. Мероприятие культурного плана, проходит по службе начальника клуба. Было бы спортивное — присутствовал бы зам нач по физо.

— Можно начинать, товарищ полковник? — спрашивает майор.

— Можно, — окинув взглядом членов жюри — все ли присутствуют, — разрешает полковник.

— Так… Тихо-тихо, товарищи. Начинаем кастинг талантов нашего полка. — Громко и торжественно сообщает начклуба «болельщикам» и продолжает. — Первым номером начинает своё выступление… эээ… заместитель командира взвода старший сержант Зимин, первый дивизион.

Военнослужащие дружно хлопают в ладоши. В центр свободного пространства танцующей походкой — разогревая себя и зрителей, выходит высокий солдат, с нашивками старшего сержанта. Хлопками в ладоши задаёт ритм, зрители подхватывают. Зимин с азартом начинает вытанцовывать брейк-данс… И верхний, и нижний… Вроде в театральной дымке, приподнимая пыль. Зрители с восторгом хлопают.

Председатель жюри морщится от «дымки», наклоняется к дирижёру, не теряя лица, тихонько спрашивает:

— Это что это?

— Брейк-данс… — улыбаясь исполнителю, отвечает лейтенант. — Танец… Здесь пыльно. На сцене нормально будет.

— А нам это надо? — так же тихо уточняет полковник Ульяшов.

Дирижёр переводит непонимающий взгляд на полковника, пожимает плечами.

— Я заместитель…

— Ага, так да? — наигранно обижается председатель. — Дистанцируешься? Понятно! — поворачивается к начфину. — А тебе, Сергей Михалыч, как? Как думаешь?

Начфин он проще. В том смысле, что ему проще. За культуру и моральный дух военнослужащих он не отвечает. Только формально если, у него другие обязанности в полку. А там, кстати, полный ажур. Чики-чики! На всё остальное полковник Старыгин смотрит хоть и нейтрально, но с интересом.

— Здорово. У меня старшая внучка так танцует, и все её одноклассники. Говорят, «уматно», а что?

— Мы так, помню, не танцевали… — ворчит Ульяшов.

— Так время какое было, Лев Маркович? Нельзя было… — не спуская глаз с исполнителя, парирует полковник Старыгин.

— Понятно… — обрывает Ульяшов, и командует Фефелову. — Давай следующего. — А членам жюри поясняет. — Ставим в запас… пока. Не хватит номеров — добавим. — И с улыбкой, так принято во всех жюри, информирует конкурсанта. — Молодец, старший сержант. Поздравляем. Прошли на следующий этап.

Дирижёр тихонько поправляет.

— …Тур, товарищ полковник…

— Что? — переспрашивает Ульяшов, и быстро исправляет ошибку. — А, точно, на следующий тур. Следующий…

Фамилию следующего конкурсанта майор Фефелов выкрикивает с растяжкой, как заправский диктор на боксёрском ринге по телевизору.

— Следующим по списку вызывается р-рядово-о-ой Ма-ар-рки-инннн…

Этот непозволительный раж председатель жюри пресекает сразу же и однозначно.

— Эй-эй-эй! Ты чего это, майор, не забывайся, — выговаривает майору. — Здесь тебе, понимаешь, не стриптиз-бар. Так в стокгольмах в пивбарах ставки на тараканьи бега — я слышал — кричат, ага!

— Виноват, товарищ полковник, — извиняется начклуба. — В Стокгольме не был, забылся. Я только для азарта.

Ульяшов и видит, и слышит, как майор приходит в себя, чётко встаёт на своё место, как патрон в казённик, даже вроде шпорами послушно тренькнул. Отчего полковник мягчеет, миролюбиво разрешает:

— Ну, если для азарта… Давай.

На середину «арены» на велосипеде въезжает солдат. Объявленный рядовой Маркин. И так же, под ритмичные аплодисменты зрителей принимается «выделывать» на велосипеде почти акробатические номера. То на руле стойку на руках сделает, то на заднем колесе едет, то вообще непонятно как, вверх ногами, и всё в движении… И ни одного касания земли…

Лейтенант Фомичёв восхищённо спрашивает начклуба.

— А велосипед такой откуда?

Майор подмигивает.

— Военная смекалка! — и поясняет дирижёру. — Я у знакомых пацанов — во дворе, позаимствовал. Марка BMX. Экскурсию по полку за него пообещал. Под расписку, конечно, на время.

— Хмм… Под расписку… Нормального что ли не нашлось? — бурчит Ульяшов.

— Не понял, товарищ полковник.

— Ну этого, бээмикса твоего. Маленький какой-то. Осторожно надо. Не сломается матчасть-то? Отвечай потом.

— А, понял. Никак нет, товарищ полковник, он же для райдеров специально сделан. Крепкий. И Маркина я предупредил. Он обещал, что будет не очень… Вид спорта такой, товарищ полковник, флэтленд.

Ульяшов согласно кивает головой.

— А, ну если этот, как его… флэт-флот, тогда конечно. Молодец, Фефелов. Только с Сусловым согласуй, чтобы не было этих… подвохов. Кстати, где он? Что-то в полку не видно, а? Не видели майора? — не отрываясь взглядами от велосипедиста, члены жюри пожимают плечами. Председатель жюри вновь возвращается взглядом к велосипедисту… — Но это, я вижу, трюки сплошные. — Замечает он. — Цирк. И ни разу не упал… Очень опасно, можно шею с непривычки сломать… А нам это надо? — И сам себе отвечает. — Но, по-моему, не плохо у него получается, не плохо. Вестибулярный аппарат хорош у солдата, и прочее. Но в нашу задачу — ансамбль песни и пляски — он, по-моему, не вписывается, а? Как вы считаете, товарищ дирижёр? Пойдёт, нет?

Дирижёр, на удивление председателя, реагирует положительно, прищурив глаз, пожимает плечами.

— Я, думаю, пойдёт. Если одеть в клоунский костюм, и музыку весёлую подобрать на две четверти, уматно будет.

Председатель жюри с трудом отрывает взгляд от лица дирижёра — уматно — громко ретранслирует мысль, как свою:

— Так, всё! Понятно, рядовой Маркин, достаточно. Молодец. Пять баллов. Оркестр вам музыку подберёт, и всё. Пойдёте в ансамбль… на эти… эээ… две четверти… Оригинальным, я записываю, номером. Кто у нас следующий, товарищ майор, приглашайте.

Фефелов заглядывает в листок, и громко декламирует (кстати, у него за плечами не что-нибудь там, а культпросвет училище, и значок соответствующий на кителе красуется).

— Младший сержант Пронин, басня Крылова «Слон и Моська».

Председатель жюри обрадовано вскидывается и сообщает:

— О, это классика! Не надо! Это сразу на второй тур. Это мы знаем. Хорошее произведение. Давайте следующего.

— Есть, товарищ полковник следующего, — рапортует начклуба и вскидывает голову. — Первая рота, первый взвод, замкомвзвода, старший сержант Тулеев… Татарский танец… — Объявляет он, и вопросительно смотрит на председателя жюри.

— Без музыки? — спрашивает председатель.

— С музыкой, товарищ полковник. У него свои аккомпаниаторы, — с готовностью информирует начклуба, — земляки. — Бросает короткий взгляд на листок, сообщает. — Рядовые Умаров и Усманов. Трио, значит. Татарский танец. — И вопрос уже к танцору. — Так, Тулеев, вы готовы? А где ваши музыканты Умаров и Усманов, вы говорили, а? Здесь? Ага, начинайте.

Усманов и Умаров появляются. Один с ярко раскрашенной гармошкой, другой с бубном. Немедленно начинают исполнять музыкальное вступление к танцу. Зрители ритмично хлопают в ладоши. В центр выскакивает танцор…

Ульяшов наклоняется к дирижёру.

— Танец, я думаю, тоже пойдёт. В ансамблях без танца никак, я знаю… Так, нет, товарищ дирижёр?

— Так.

— Тем более национальный… — со знанием дела замечает начфин полка полковник Старыгин. — Шаймиев, я знаю, друг нашего премьера, приятно ему будет, если узнает. Кстати, а телевидение пригласили, будет? Надо комдива предупредить и мэра города.

— Нет-нет, — решительно машет руками председатель жюри. — Ни в коем случае! Нам реклама не нужна. А вдруг, не так покажут. Себя опозорят и нас заодно. Нет! — Даже грозит пальцем дирижёру. — Смотрите у меня, товарищ ответственный, никаких телевизионщиков, ни каких журналистов, ни-ни!

Дирижёр пожимает плечами, он и не думал никого приглашать, неосторожно включается в обсуждение.

— У нашего премьера все друзья. И Назарбаев, и Рахимов, и Ющенко с Тимошенко, и Лукашенко, и…

Ульяшов обрывает.

— Ну хватит вам, язвить, лейтенант, остановись! Значит так надо! Так положено. У нас все друзья… когда надо… понятно? Политика… мать её… Гха-гхымм… Ты вот, лейтенант, ансамбль, понимаешь, какой-то — маленький-маленький — создать не можешь, а им — всё СНГ поднимать. Шутка ли, какая разница?! Так что нишкните, товарищи офицеры, успокойтесь. Им — одно, нам — другое… ансамбль вот… Танцы-шманцы, значит. Их и будем… танцевать. Иначе как, понимаешь? Иначе никак!

Начфин понимающе вздыхает.

— Да, национальная политика, это вам не… понимаешь… Толерантность.

— Именно… — Указывает пальцем председатель жюри. — Тем более, если со своим аккомпанементом. Короче, всё, записываем танец, пойдёт. Отлично, старший сержант. Нам понравилось. Следующий.

— Твардовский, товарищ полковник, — торжественно произносит начклуба. — Эээ… извините, военнослужащая — контрактница прапорщик Смолина Инна Васильевна, строевой отдел. Отрывок из поэмы Твардовского «Василий Тёркин» «Переправа». Сразу записываем, товарищ полковник или послушаем?

Ульяшов раздумывает, на самом деле девушку рассматривает. Тоже классика… И девушка симпатичная.

— Послушаем. — Заключает он и толкает лейтенанта локтем. — Вот, товарищ дирижёр, а ты сомневался. Есть у нас таланты в полку, есть… оказывается. — И громко говорит исполнительнице. — Слушаем вас… эээ… — за подсказкой косится в листок, — Инна Васильевна, начинайте.

В центр выходит девушка в военной форме, начинает декламировать…

Переправа, переправа…

Её внимательно слушают…

Начфин Старыгин, шепчет Ульяшову:

— А я Зощенко когда-то в самодеятельности читал… Представляешь! В училище, помню, «Уважайте матрацы, граждане», произведение. Прямо на «бис». Пять с половиной страниц текста, с выражением, на первом курсе. Наизусть. Как сейчас помню: «Под мягкий звон часов Буре приятно отдыхать в качалке. Снежинки вьются во дворе, и, как мечты, летают галки»… И всё… Остальное, к сожалению, не помню, забыл. Но с успехом, помню, читал. На «бис». Без запинки на память тогда «чесал», с выражением. Эх, время-время, времечко…

Ульяшов подхватывает.

— Это я знаю, Расторгуев, песня «Любе», хороший мужик. Наш.

— Точно, — соглашается начштаба. — Мой любимый певец… Лейтенант Фомичёв их не слушает, он с исполнительницей не согласен.

— Твардовского бы лучше мужчине читать, — тихонько замечает он.

Ульяшов слышит, косится на дирижёра.

— Опять язвишь… племя молодое, незнакомое. А я вот, например, в школьном хоре первым голосом пел, да. Девчоночьим! И ничего! Короче, записываем. Её голос мне больше нравится, чем твой, лейтенант.

Полковнику Старыгину девушка тоже нравится, и не только ему. Солдатам, например, вообще всем без исключения, по их лицам видно.

— И я согласен, — с чувством оглядывая стройную фигуру девушки, говорит начфин, — и вообще. — Но под укоризненным взглядом лейтенанта Фомичёва исправляется. — Ну, а что, Твардовский же, как-никак, я говорю, классика. Я ставлю шесть баллов.

Ульяшов напоминает.

— У нас пятибалльная система.

— Значит, пять…, — неохотно исправляется начфин и добавляет, — но с плюсом. Я же могу и завысить. А разве нельзя? — обидчиво апеллирует к председателю. — Если человек достойный. Могу? Могу! Я и ставлю пять с плюсом. Или я пошёл.

— Сиди-сиди. Можешь, конечно. Хоть десять баллов.

— Вот! — Начфин обиженно ёрзает на стуле, но остаётся, не уходит. — Тогда, значит, десять я и ставлю.

Председатель пожимает плечаит, тычет пальцем в листок в руках капитана Фефелова.

— Отметь там, начфин девушке ставит десять баллов. — Видя удивлённые глаза начклубом, сердится. — Ставь, ставь… Не-то уйдёт. Имеет право. Слышал же.

Вопрос исчерпан, председатель жюри громко информирует исполнительницу и зрителей.

— Спасибо, Инна Васильевна. Выразительность у вас хорошая, дикция… внешний вид, и вообще… Поздравляем! Единогласно проходите на третий тур.

Это решение «большого жюри» зрители приветствуют весьма бурно.

— Следующими, товарищ полковник, на конкурс записались…

30

ЛжеКонев, Дениска

Взглядом военного, генерал Золотарёв, сейчас он и не генерал, и не Золотарёв, он заика Михаил Конев, именно так он представился новой знакомой, легко и профессионально определил границы, количество и назначение движимых и недвижимых объектов на закрытой территории комплекса, средства и силы охраны. Выяснил для себя главное: он влюбился. Да, в Аннушку! Она ему нравится! Даже очень!. Очень, очень, очень… И не возраст генерала определял, ни его положение, ни черты характера (пришёл, увидел, и т. д.), а взгляд девушки, голос, её лицо, стройная фигура, руки, ну и всё остальное. Особенно глаза. Едва только, знакомясь, он заглянул, встретился с её взглядом, и… словно вспыхнуло что-то в груди, огнём опалило, словно именно эти глаза всю жизнь он искал, ждал, надеялся, но не находил. Ещё и улыбка, и руки… Он уже любил их, любил, любил… А голос сводил с ума. Пьянил, околдовывал… Душа генерала трепетала, мысли путались, губы пересыхали, язык заплетался, отчего и заикаться удобно было, потому что правдиво. Анна! Анечка! Что-то ангельское Михаилу слышалось в её имени, что-то небесное. Неземное. Светлое и нежное. Она такой и была. Да, да! И девушка, в свою очередь, тоже что-то подобное почувствовала, какой-то толчок в сердце, но не понимала ещё.

Её смущал взгляд этого человека. Ей и жалко его было, и вместе с тем он нес в себе и мужественность, и силу (Именно такую силу излучал её брат!), волю и… детскую незащищённость. Она это видела, заметила. Михаил… очень приятное имя, мужественное (И у её брата тоже мужское имя — Виктор), очень стесняется при ней. Такой взрослый, симпатичный, умный, наверное, и, в принципе, несчастный. Пострадал. И на войне, и… в жизни. И смущается. Но не это было главным. Он был другим. Не таким, как многие воиныинтернационалисты. В его взгляде было что-то другое: не бравада и цинизм, не угрюмость и тоска инвалида, не боль и затаённая злость, а… открытость, незащищённость, манящий жар внутренней энергии, огня, к которому её тянуло, как тянет человека к костру (даже если он и не озяб). Хотелось протянуть к нему руки (она бы так и сделала, но сил почем у-то не было), хотелось коснуться его лица, волос, заглянуть в глаза и смотреть, смотреть, видеть его улыбку. А улыбка у Михаила была детской, смущённой и… Дальше девушка терялась в своих ощущениях. Останавливала себя, одёргивала: остановись, опомнись, нельзя на него так смотреть, он может не так подумать, ты не для того встретилась с ним, он старый, он не для тебя, он на работу устраиваться пришёл, он инвалид, он из разряда потерянных людей… Твердила себе, убеждала и… сама себе не верила. Слышала свой голос и удивлялась, она ли это. Понимала одно: он не может просто так уйти, она его не отпустит, тем более, что повод есть, нашёлся, и не один… И очень хорошо, что он любит лошадей. И для неё они были любимыми существами. Главное, чтобы этот человек был рядом, а там…

Никакой рекогносцировки на местности генерал, конечно, не проводил, он увидел девушку и влюбился. Сразу и окончательно. Такое бывает, да, такое случается. И не надо осуждать его. Любовь — она не выбирает: генерал ты, плотник, космонавт или потерянный человек, сто тебе лет или двести — не важно. И совсем не смешно, что Михаил сейчас на конюшне. Чтобы рядом быть, пусть и в некотором отдалении, Золотарёв кем угодно готов стать, хоть и дворником-сторожем. Аня… Анечка, Аннушка…

ЛжеКонев в майке, шортах и пляжных тапочках. На шее прорезиненный фартук, длинный, ниже колен. Мокрый с ног до головы, но счастливый, трёт щёткой спину лошади стоящей под душем. Конь большой, тёплый, нежится под струями воды, косит на Михаила угольно-синим, с коричневой поволокой глазом, переступает, порой вскидывает голову от летящих брызг, взмахивает хвостом, храпит. Успокаивая, Конев похлопывает его по шее. Михаилу всё здесь нравится. Хоть и первый раз на конюшне, но он видит её, Аннушку! Аннушка здесь! Она рядом!

Конюшня оборудована по последнему слову забугорной техники. Даже солярий для лошадей есть, не считая санатория-профилактория. Лошадей много. Двадцать одна душа. И все как с выставки. Породистые, молодые, чистокровки. В денниках чисто, свободно, но шумно. Шум специфический. Однако Михаилу это не мешает. Он работает. И напевает. Ему кажется поёт он негромко, на самом деле почти в голос — это от счастья — напевает свою любимую и единственную песню: «Не кочегары мы не плотники…» Одновременно старается держать в поле зрения Аню, Анну, Анечку… Она в этот момент выводит из денника красавца коня на очередную тренировку. Анна очень красива и привлекательна. Даже в костюме наездницы. Красив и конь. Подглядывая за Аннушкой, Конев не замечает, как к нему незаметно подходит охранник…

— Эй, ты, заика-Михаил, — привлекая внимание, охранник резко стучит милицейской дубинкой по деревянной стойке денника. Конь стоящий под лушем, вскидывает голову, всхрапывает, переступает. — Ты на работу сюда пришёл или по сторонам заглядывать, а? Работай давай, работай…

— В с… сс… смысле? — прерывается Михаил.

— В смысле, на хозяйку, я говорю, не глазей! Не заглядывайся, нельзя. Запрещено. Понял?

— Нне п…понял.

— Я вижу, — усмехается охранник, и с угрозой замечает. — За воротами окажешься, тогда поймёшь.

— А на ко… ко… коня мо… мо… можно смотреть, на лошадей… — хитрит Михаил. — Ра… ра… разрешается?

— На ло… ло… тьфу, ты, зараза какая… — чертыхается охранник. — На лошадей разрешается. Можно.

— По… понял. А чч… что с ней?

— С кем?

— С хо…хоо…зяйкой…

— Какая тебе разница? Запрещено и всё. Только из нашей охраны — пытались некоторые ухари заглядываться — вмиг за воротами очутились, да! Без выходного пособия. Орлы были, не чета тебе. Короче, я тебя предупредил, мужик. Запрещено и всё. Для всех. И для тебя, значит. Табу.

— У… у… у неё муж что ли ре… ре… Недослушав, охранник перебивает.

— Я сказал всё, вопросы закончились, ханурик, заглохни! — повышая голос, с угрозой в голосе говорит он. — А вот брат у неё… ооо… тот ещё зверь, как раз для таких как ты, любопытных. Крутой чел, круче олигарха. Суровый всегда, злой… как Змей-Горыныч. Его бойся… Как прилетит, с конюшни лучше не выходи.

— А если она cа… са… сама?

— Сама?! Ну ты даёшь, коневод-Конев! — рассмеялся охранник. — Шутишь, мужик? Рассмешил! С юмором! Короче, о чём ей с тобой говорить? Ты пока слово скажешь, можно пообедать, выспаться и на полдник сходить, ага! Ну всё, — охранник резко обрывает разговор. — Ты меня услышал. Я тебя впустил, я тебя и выкину… Ворота знаешь где.

— П…понял!

— Вот и молодец! А сейчас вон, двигай давай, тапочками, выгребай отходы… В деннике чисто должно быть, как в «Президент-отеле». Работай-работай! — отвернулся, в развалку уходя, напевает. — «Ох рано встаёт охрана… Если близко воробей мы готовим пушку, если муха — муху бей…»

ЛжеКонев нырнул под разделительную стойку в двери, вернулся в денник. Жеребец по кличек Марс, как на табличке значилось перед окном, всхрапел, принюхиваясь к человеку, раздувая ноздри вытягивал шею… переступал ногами.

— А ты не бойся, он смирный… — вдруг непонятно откуда донёсся до слуха лжеКонева детский голос, как с неба. Или это так показалось. ЛжеКонев остановился, насторожённо замер. Марс наоборот, обрадовано задёргал головой, заржал, громко переступая копытами, потянул шею к окну. ЛжеКонев, оглядываясь, завертел головой, косясь на потолок, по сторонам, нет, голос был настоящий, понятный, «ангелы что ли с неба предупреждают», подумал лжеКонев.

— Ма-арсик, Ма-арсик… — вновь нараспев, непонятно откуда послышался невидимый ласковый детский голос, как колокольчик. Конь от радости почти заплясал на месте, рванулся к окну, вытягивая шею, высунул морду в коридор. Всё так же не понимая, конюх прислушивался, стараясь угадать, откуда и что это было… Или голос «Свыше» или… Неожиданно вскинув голову, конь отступил назад, в деннике распахнулась нижняя створка калитки, в ней показался маленький человечек. Вернее, маленький ребёнок. Мальчик. Одной ручонкой мягко касаясь трепетных губ коня, другой рукой отталкивал его, глядя на конюха. ЛжеКонев по настоящему испугался. Теперь за мальчонку. Жутко было видеть огромного коня и маленького ребёнка в таких разных пропорциях.

— Н-но, Марсик, не толкайся! — тем же ангельским голоском прикрикнул мальчонка, и укоризненно посмотрел в сторону конюха. Ребёнок с ангельским личиком, и таким же чистым голоском. С буйной шевелюрой на голове, большими глазами, курносый, розовощёкий, серьёзный… В рубашке, в синеньком комбинезончике, в носочках, детских кроссовочках. — Ты его не бойся, — кивая на коня, заметил он новенькому. — Он сахар любит. Он хороший. А ты кто? — спросил он. Конь изгибал шею, как ручной, тёрся головой о плечи мальчишки.

— Я?! — переспросил лжеКонев. — Я — конюх. — Произнёс он с запинкой. — Видишь, — глазами указывая на метлу с совком. — А ты… Ты бы поосторожней. Он же большой, наступить может.

— Марсик? — удивлённо воскликнул мальчонка и весело рассмеялся. И столько восторженного удивления было в его смехе, что даже лжеКонев рассмеялся. — Да он же ручной. Он меня любит. — Как ребёнку поясняя, воскликнул мальчонка. — Я же Дениска. Он меня знает. Они все меня знают. Он добрый.

ЛжеКонев аккуратно, чтобы не спугнуть коня, боком пробрался к мальчонке, оттесняя его к двери. Конь, ревниво вскинул голову, наступая грудью в сторону конюха, затопал ногами.

Когда они вышли в коридор, лжеКонев присел перед мальчиком, заглядывая в глаза, облегчённо вздохнул.

— Ффухх. Больше так не делай, Дениска, — заметил он. — Я так за тебя испугался, так испугался. — Конь в этот момент, высунув морду в окно, из стороны в сторону, мотал ею.

— А он нет! — заметил Дениска. — И ты не бойся.

— Хмм, круто! — усмехнулся лжеКонев серьёзному тону мальчишки, и спросил. — Кстати, а ты почему здесь один? Где твоя мама?

— Мама?! Она сейчас на кухне. Кашу мне варит. — Наклонив голову к плечу и скривившись, мальчишка со вздохом махнул рукой. — Опять.

— Ага, она, значит, у тебя повар.

— Да, она и варить может, и вместо доктора может…

— Вот как? А ты, значит, без присмотра. Гуляешь везде… Сам!

— Да! Для детей так положено Перед сном… А ты не знал?

— Я?! Знал, конечно, но не знал, что можно к большим лошадям так смело заходить.

— Мне можно. Я не боюсь!

В глубине коридора послышались торопливые шаги, и взволнованный окрик охранника.

— Эй, эй, Дениска! Дениска, ты где? А, вот ты где! А тебя мама ищет! Пойдём скорее. — Охранник подбежал, подхватил мальчонку на руки, сурово глянул на лжеКонева.

— Чего смотришь, чего? Работай давай, работай.

Охранник, прижимая мальчонку, повернулся, понёс его на выход. Дениска, морща нос, смешно подмигивая двумя глазами сразу, махал новому знакомому рукой. ЛжеКонев ответно…

31

Шик с изюминкой

Так и не побывал Александр Кобзев в Мурманске, вернее не в Мурманске, а в Североморске, на своём бывшем корабле, на «коробке». Жаль! Не успел прилететь, как его — ффить, — на самолёт и обратно. Не встретился с друзьями, не поговорил, если в оркестре только, да и то немного, даже к другу Николаю Веселову домой не зашёл, не получилось (но сумку с гостинцами с материка другу всё же оставил, удалось), не побродил по знакомым улицам, хотя, какие они знакомые. Многое изменилось с тех пор в Североморске. Новые здания появились, высокие, современные, тёплые наверное, красивые. Много появилось совместных предприятий, представительств каких-то, много молодёжи, девушек. Многое изменилось. Но рыбный порт в Мурманске на месте. На месте и база ВМФ в Североморске и, кстати, тот же красавец и гордость трёхмачтовый барк «Седов» к стенке только что в Мурманск подошёл, причалил. Вернулись ребята из кругосветки. И те же вокруг моряки — матросы, офицеры, мичманы, капитаны… и море… Баренцево. Та же тяжелая волна, тот же упругий солёный ветер, тот же неповторимый — морской! — запах… и оно — море! Баренцево. А ещё выше Северный ледовитый океан… Природа! Стихия! Мощь! Силища! Океан! И люди. На коробках. На транспортных, рыбацких, военных, туристических, прогулочных… кто и в одиночку, через океанское пространство, через… И покоряют. Ну, может, не покоряют, подготовились, повезло, пропустил их бог морей Посейдон. И пусть прохладно на Севере страны, но там раздольно. Душе раздольно и чувствам, страстям.

Таким возвышенным чувствам, которые сейчас, например, испытывал контр-адмирал, командующий Балтийским флотом, и всё его окружение, высший офицерский состав гарнизона.

Перед трибуной, в марше, проходили военные моряки гарнизона. Подразделение за подразделением. В чёрной массе флотской формы чётко выделялись белые окантовки, раскрасневшиеся лица военнослужащих, и оружие. А звуки военного марша и сопредельную Финляндию, кажется, сотрясали, в море волну поднимали.

Репетировали в честь предстоящего юбилея города.

Командующий много парадов за время своей службы провёл, на многих участвовал. Но любил только моряков, только морпехов, только подводников, ну и соответствующие приданные службы, обеспечивающие боеспособность флота. И морскую авиацию, конечно. Без неё сейчас никак. И ракетные передвижные установки… Всех, кто так или иначе с морем связан. Очень любил флотскую форму, уважал и гордился ею. Морской кортик, естественно, отличительную особенность офицерской морской формы. Гордый взгляд из-под околыша фуражки или бески, и стать… Красота! Потому что мужественно! Потому что красиво! Не пропускал возможность похвалиться своими моряками на разных конференциях, совещаниях, особенно у Главкома Флота, в Минобороны, в Москве. Не похвалишь, никто и не заметит.

Последним перед трибуной проходит военный оркестр… Как всегда. Как обычно, но…

— О, а что это они нам тут за пляски показывают, не понял, а? — обращаясь к своему заместителю, сердито спрашивает контр-адмирал. — Что это? Как на свадьбе… Как так? Почему это? Кто разрешил?

Заместитель командующего, капитан первого ранга, большой, крупный, под взглядом контр-адмирала как мальчишка мнётся, «я тут, мы тут…», наконец произносит:

— Виноват, товарищ командующий, извините, эксперимент. Я не успел вам сообщить, извините, это новая тенденция Москвы. Упустил! Сейчас отменим. Незакончено, правда. В президентском оркестре так сейчас, говорят, в Москве, принято. Плац-парад. В столице. Удаль и мастерство иностранным гостям и первым лицам государства показывать. Последний шик! Черта такая под военной мощью. Изюминка. Но секретная… я так думаю!

Контр-адмирал улавливает главное:

— Первым лицам, говорите? Угу… Шик, с изюминкой? — Внимательнее вглядывается в идущих мимо музыкантов военного оркестра, слегка кривится, с изюминкой он вроде не согласен. — Ну, шик может быть и не шик, а… А кто это всё… им тут… нам тут… Стоп! Не понял, как это секретно, если, говоришь, президенту и прочим показывают?

Капитан первого ранга подмечает заинтересованность командующего. Забрасывает другую «наживку».

— В том то и дело, товарищ контр-адмирал, что показывают, а непонятно.

Контр-адмирал «клюёт», в голосе уже слышатся другие нюансы.

— Так, хватит меня интриговать, мы не в Москве. Докладывай, что за непонятность?

Капитан первого ранга с жаром поясняет:

— Докладываю. Тот человек, который нам это показал, военный музыкант, пехотинец, с материка, был тут же немедленно взят под стражу и этапирован в Москву… нами… эээ… Немедленно! Наш человек…

— Погоди-погоди… — командующий перебивает заместителя. — Не тарахти. Я не совсем что-то… Прикажи-ка пока, пусть обратно музыканты также пройдут… Я не понял.

Заместитель передаёт приказ. Оркестр разворачивается, с теми же действиями «изюминки», под музыку, движется в обратном направлении. Музыканты косят глазами на трибуну, на командующего. Глаз командующего, к сожалению, не видно. Под козырьком фуражки прячутся, да и ррасстояние… только чему-то головой контр-адмирал своему заму кивает.

— Угу, угу, — бурчит командующий, глядя на шагающих музыкантов. — И что ты говоришь, «нами», это как? И что такое «наш человек»?

Капитан первого ранга сбавляет накал речи.

— Наш, товарищ контр-адмирал, это прапорщик Кобзев. Он у меня на «Стерегущем», срочную проходил. Я помню его, смотрел его личное дело, читал. В отпуск к нам приехал и… Хороший матрос был. Классный специалист, акустик. Отпуск и грамоты на родину — в полном объёме… Примером для матросов был. У командиров без замечаний. Замену себе хорошую подготовил, и всё прочее. На берегу если только… но так, мелочи, обычные мелкие замечания.

Контр-адмирал, глядя на музыкантов, кивал головой, но прервал заместителя.

— Стоп! С Кобзевым понятно, наша школа, а что значит — «нами»?

— А нами, значит… — заместитель неожиданно запинается, пожимает плечами. — В том-то и непонятность, товарищ командующий. Как только Кобзев нашему оркестру эту свою «новинку» с музыкой показал, наш военком тут же его взял под охрану и этапировал. С рук на руки, говорит, кому надо сдал. В один момент. Самолётом. Попутным бортом.

Контр-адмирал начальственно вспыхивает.

— Да вы что там… с этим военкомом!! Как это? Нашего моряка, и с рук на руки. Он что, провинился, ребёнок… с рук на руки…

Капитан первого ранга тоже заметно удивлён.

— Это и непонятно, товарищ командующий, неясность! И что интересно, прямо из оркестра. Мы и уточнить не успели. С подачи капитана первого ранга Зорина Семёна Васильевича его и этапировали, в самолёт, и под конвоем. Чики-чики!

Контр-адмирал расстроено оглядывается.

— Ну и дела… Чики-чики! Я такого случая и не помню… Мне не докладывали.

Капитан первого ранга подтверждает.

— Так точно, товарищ командующий… Вы у Главкома как раз на совещании в Москве были…

— Странно. А что дирижёр говорит, что военком? Его что, Генеральная военная прокуратура запросила или кто?

Капитан первого ранга хлопает себя по груди.

— Дирижёр клянётся — ничего не знает, а военком… говорит, да, запросили… он и выполнил… Но не прокуратура и не МВД!

— Интересно! Как это военком самовольно взял и выполнил. Ни со мной, ни с особистами ничего не согласовал. — Гневается контр-адмирал. Раздражённо и требовательно, наконец, спрашивает заместителя. — Военком, он что… самый главный здесь или ему замены нет… Что он себе позволяет? Нашего человека неясно кто, понимаешь, не понятно куда запрашивает, а он и рад стараться? Он у нас моряк или не моряк, понимаешь? Он где служит? Кому подчиняется, а?

— Эээ… Москве и вам. — Дипломатично отвечает заместитель.

— Мне, в первую очередь! — рубит командующий, и кивает головой. — Ладно, разберёмся. Значит так… — Неожиданно прерывает себя, останавливается, с одобрением замечает. — Ты смотри как идут… Угу, угу… Молодцы! В Москве всегда что-нибудь такое-этакое придумают. Мне из принципа это нравится. Изюминка вроде действительно интересной получается, нет?

— Так точно, товарищ командующий! — Соглашается капитан первого ранга, ему это давно нравится. — Пусть наших знают!

С последним заявлением любой моряк на флоте согласен, тем более командующий. Контр-адмирал в задумчивости трёт бороду.

— Но чего-то — в этом, мне кажется, не хватает, а? Не закончено вроде. Как корабль без надстроек, а? Повтори-ка команду, пусть ещё раз пройдут. Посмотрим.

Заместитель командующего повторно передаёт в микрофон приказ, музыканты разворачиваются. На лицах удивление и тревога. Шутка ли, третий раз. Понимали: там что-то решается. Судьба изюминки и, наверное, дирижёра. Дирижёр, капитан второго ранга, внутренне сжался, резко отмахивает, музыка вспыхивает…

— Угу, угу… — Командующий из-под козырька фуражки напряжённо вглядывается в музыкантов оркестра, в рисунок плац-парада. Чему-то усмехается, кивает головой. — И что? Почему, я спрашиваю, без надстроек?

Заместитель с готовностью сообщает:

— Так в том-то и дело, что не успел, похоже, Кобзев… не дали надстроить.

Контр-адмирал вздыхает.

— Угу-угу… А жаль! А что, кстати, за музыка? Что они там исполняют?

Капитан первого ранга слегка теряется, такого вопроса он явно не ждал, на судьбу «изюминки» был настроен или дирижёра предполагал защищать.

— Эээ… «Марш ракетчиков», по-моему, товарищ контр-адмирал. Отменить?

Командующий сердито одёргивает заместителя, потому что не принял ещё решение.

— Да погоди, ты… «отменить». До конца пусть дойдут, может… Нет, смотри, не споткнулись… Гха-гхымм… В принципе, в этом что-то вроде… такое — этакое всё же есть. Залихватское что-то, наше, морское, да? Но музыка не та.

— Так точно, товарищ контр-адмирал, — обрадовано подхватывает капитан первого ранга. — Музыку заменим. Кстати, мы и остальные подразделения можем этому научить… Время ещё есть… Суток хватит. Вам нравится? Не отменяем?

Контр-адмирал уже принял решение. Пусть и вразрез, наверное, с воинскими положениями и наставлениями, но его морякам можно. Пусть знают наших!

— Нет, всем так не надо. Мы же военно-морской флот! Щит Родины! Боевая мощь Российской Федерации, а не, извините, кордебалет гарнизона Буркино Фасо! Это не шутки. А оркестр… пусть… Оркестру можно. И только в конце парада. Как говорится, на десерт, и под фанфары. Да и запрещающего приказа от Главкома никакого — я знаю — вроде бы не было… надо проверить… так что — пусть. Слаженности бы им вот только побольше, морского куража бы, а… Как думаешь? Успеем?

— Не вопрос, товарищ командующий. Отработаем. Сегодня же ночью. Сделаем.

— …и… музыку замените на морскую, — подсказывает контр-адмирал. — Эту… «Нам нужны такие корабли на море…», например… Моя любимая.

Заместитель, хоть и сдерживается, но восторг из души рвётся.

— Знаем, товарищ командующий. «Чтоб они могли с волной морской поспорить…» Контр-адмирал подхватывает…

— Да, и тогда…

Капитан первого ранга, играя глазами напевает.

— «…вода нам как земля, и тогда…» Контр-адмирал сухо обрывает:

— И тогда, я говорю… пусть выдадут на параде эту вашу изюминку, чтоб все видели, и чтоб не хуже, чем в Москве, у меня — понял? — а лучше… Видеокассеты гостям подарим…

— Есть! — с готовностью бросает руку к фуражке капитан первого ранга. — Будет сделано! Можно выполнять?

Контр-адмирал кивает.

— Выполняйте.

— Есть выполнять, — отвечает заместитель и дополняет неофициально. — Я знал, товарищ командующий, что вам такой «ход» понравится.

— Понравится — не понравится, это вопрос. — Ворчит контр-адмирал. — А вот то, что у нас не хуже будет, а лучше, это мы покажем. Я уверен. Пусть знают! Так нет, товарищ капитан первого ранга?

— Так точно, товарищ контр-адмирал, — выпячивает грудь капитан первого ранга. — Пусть наших знают.

— Именно! — Заложив руки за спину, кивает головой командующий. — Действуй, дорогой, действуй. Да, и вот ещё что… — останавливает.

— Слушаю, товарищ командующий.

Потерев бороду, командующий смотрит на залив.

— Матроса-то нашего, я думаю, выручать надо, если его это… не знаю уж чего там… Кобзева-то. Наш же человек! Нашей школы! Короче, приказ! Выяснить и выручить. — Командующий в упор смотрит на своего заместителя. — Своих мы не бросаем в беде.

— Так точно!

— Пусть знают. Тем более, получается, по твоей части… По дипломатической. Можешь нашу разведку-контрразведку подключить, если понадобится, — даю «добро», разрешаю. Только негласно! А с военкомом Зориным… я поговорю.

— Есть выяснить, подключить и выручить.

— Ну-ну! Только решительно, но деликатно, — предупреждает командующий. — Чтобы ни один «вражеский» эхолот, как говорится… не раскусил, не учуял… откуда ноги растут. Так вот… — Повернулся к микрофонам. — Гар-рнизо-о-он…

32

Идеологические расхождения

— Товарищ полковник, прошу обратить внимание, следующими по списку числятся рядовой Кабаков и младший сержант Николаев, вторая рота, третий взвод, пантомима. — Театрально-художественным голосом зачитывает майор Фефелов записавшихся на кастинг. — Очень талантливые ребята. Политическая сатира на Пентагоновских ястребов.

Над спортгородком солнце, изредка набегают небольшие тучки, но это не мешает кастингу, смотр талантов продолжается.

— Вот как! — восклицает полковник Ульяшов. — Это интересно. А кто им номер ставил?

Фефелов, скромно признаётся.

— Рядовой Кабаков, товарищ полковник и я, курировал!

— Молодец, Фефелов, — замечает полковник. — Похвально. Политическая сатира на наших противников, это актуально. Мы её всегда активно применяли. Не грех и восстановить традиции. Пусть начинают. Давайте, сынки.

Рядовой Кабаков и младший сержант Николаев в двухминутной мимической сценке чётко изображают хитрость, агрессию и изворотливость пентагоновских ястребов.

Пластика и актёрские данные одного с лихвой перекрывают некоторые «шероховатости» и зажатость другого, но пантомима выглядит вполне профессионально, ярко и смешно, потому что плакатно, характеры персонажей понятны, как и замыслы. Особенно «плачевен» для ястребов финал. Зрители смеются, бурно реагируют.

И Ульяшов внешне доволен.

— Ага… Так, товарищи члены жюри, что это было? — спрашивает он. — Кто что понял?

Вопрос, конечно, больше к дирижёру. Лейтенант Фомичёв первым и отвечает:

— Пластика есть, образы понятны, артистично… сатира.

— Сатира-то сатира, товарищи члены жюри, — неожиданно возражает начфин полка полковник Старыгин. — Но, мне кажется — вы не заметили? — рядовой Кабаков на нашего премьера вроде бы похож, а? Когда в профиль, нет? Как бы нам это «того», извините, боком сатира не вышла, а?

Это замечание резко настораживает председателя жюри, а дирижёр переспрашивает:

— Рядовой Кабаков — на…?!

Но Ульяшов уже разглядел «сходство», полностью согласен с замечанием начфина.

— И мне так показалось, да. Смотрю и думаю, на кого это он так похож, а он оказывается… Ага! Нет, такое мы пропустить не можем.

— Да нет! Он и близко не похож… — возражает дирижёр. — Скорее уж на генерала нашего. Вот это он зря сказал, не надо бы. Сходство с генералом вообще для красного словца выдано было, как парадокс.

— Да вы что, тем более! — Председатель жюри нервно машет руками — чур-чур! — На ястребов, сколько хотите, на командование категорически нет. И вообще, у них что, Фефелов, слов, что ли конкретных нет, товарищ начальник клуба, чтобы понятно было, а?

Начклуба округляет глаза, обиженно шипит.

— Так это же пантомима, товарищ полковник. У нас в училище, тоже такой номер был, на «ура», я помню.

Ульяшов ехидничает:

— Ну, в вашей начальной педагогической академии имени Крупской может быть и на ура, а в данном виде, извините, увы! И вообще, товарищ майор, я хорошо знаю, что такое пантомима, главное, чем она может для нас обернуться. Поэтому образы — я уверен — тем более политические, нужно чётче всегда обозначать. Как говорится, «тщательнее». На того же, например, Аркадия Райкина посмотрите. Гениальный был артист! Много лет удачно сочетал одно с другим, и всем понятно было, кого он изобличает. Главное, претензий к нему не было. И вам надо так! Короче, по ястребам бейте сколько хотите, но без рикошета в нашу сторону, без двояких толкований.

Дирижёр пытается защитить исполнителей.

— Товарищ полковник, номер не плохой, обкатать, доработать…

— Так я ж не консерватор, я не возражаю. И возьмитесь, и доработайте, — дипломатично разрешает ситуацию председатель жюри. — А сейчас номер сырой, в таком виде он — сами понимаете, увы!.. — На этом демократические баталии в составе жюри председатель категорически прекращает, громко сообщает исполнителям решение. — Так, товарищи артисты, номер хорош, нам понравился, но его довести нужно, образы конкретизировать, чтоб всё понятно и без двояких толкований. Это наше общее мнение. Этим займётся лейтенант Фомичёв, начальник и дирижёр оркестра, тогда и посмотрим. Следующий…

Начальник клуба едва заметно обиженно кривится, сообщает полковнику.

— Там дальше силовые номера на сегодня идут, товарищ полковник: разбивание кирпичей, силовой экстрим, катание на скейтборде, метание сапёрной лопатки в цель, БМП с боекомплектом зубами с места…

На последнем Ульяшов вскидывается, переспрашивает.

— БМП зубами?! С боекомплектом? Это интересно! Но это же не номера самодеятельности, если я правильно понимаю. Как считаете, товарищ дирижёр, нам пойдёт? Я думаю нет!

Дирижёр отрицательно качает головой.

— Это всё или спец, или спортподготовка.

— В ансамбль, значит, они не вписываются.

С этим даже начфин согласен. Он так и замечает.

— Конечно. Художественности же никакой. Только сила и упорство. Лирики необходимой нет, художественности. Одна физика.

Ульяшов укоризненно смотрит на начклуба: и это всё?!

— Я удивлён! — выговаривает он. — Неужели у нас в полку никаких певцов нет, а? Я не верю!

Фефелов совсем обижен, суетливо перебирает листки, находит нужный.

— Почему же, есть… Вот. Реперы. Они на завтра на прослушивание записаны. Четыре человека.

Что-то вспоминая, Ульяшов морщит лоб.

— А реперы — это которые «Сергеи» и…

Начфин с сильно долей иронии на лице и в голосе подсказывает.

— Ага! Небритые, наколками раскрашенные. Тимати все.

С этим начклуба категорически не согласен, он осторожно возражает.

— У нас без наколок, только для образа, и нарисованные. Чистая самодеятельность, товарищ полковник. Сами сочиняют, сами танцуют, сами и поют. Тёплой водой с мылом, потом, и всё. Как и не было.

— Да они не поют, ваши реперы, они долдонят, — с сильной долей сарказма, резюмирует начфин.

— Ага! Гундят… — в той же «кривой» тональности, дополняет председатель жюри.

— Может, товарищ полковник, посмотрим танцы в стиле хард-рок, — майор Фефелов, заранее угадывая реакцию, с опаской указывает на листок-программу, поясняет. — Это не я, товарищ полковник, это они сами тут записались, или джаз-модерн. Тут так записано. Современные течения. Будем смотреть?

— Нет! — смачно по столу шлёпает ладонью полковник. — Фефелов, вы с ума сошли? Какие к чертям могут быть харды-, понимаешь, роки с вашим, извините, джазовым модерном? Какие? Вы забыли — где вы и кто мы? Забыли, что у вас на плечах? Я напомню. У вас погоны, майор Фефелов, и мы с вами в армии. В армии! В прославленном гвардейском ракетно артиллерийском полку дивизии особого назначения. Особого, Фефелов, подчёркиваю. В составе ракетно-космических войск. Забыли? А не в кабаке, понимаешь, на дискотеке. Слушайте, майор, я удивлён! У меня слов нет! Вы нам — всему полку! — предлагаете посмотреть какой-то западный, идеологически развращённый джаз-модерн?! Да нас с вами под суд отдадут вместе с джазменами. Я первый вас отдам! За идеологический развал. Вы этого хотите, майор Фефелов? Этого? Это же… это же… А ещё начальник клуба. Хотите?

— Никак нет. — Фефелов, в струнку вытягивается, отвечает чётко, вполне искренне, даже головой мелко трясёт.

Выдохнув, полковник опускает глаза. Сквозь зубы огорчённо цыкает. Расстроено качает головой. Членам жюри и всем остальным стало понятно: ни реперы, ни западно-буржуазные «течения» здесь не пройдут. Ни сегодня, ни завтра. А майору Фефелову очень хорошо нужно подумать над своим будущим. Серьёзно подумать. Его карьера дала трещину, серьёзную, причём, если он не «замажет» её чем-нибудь пристойным прославленного полка. Понимая это и страдая, стараясь всё же сохранить лицо, майор зачитывает следующий номер, по списку.

— Согласен. Абсолютно так… Виноват, товарищ полковник. Исправлюсь. Случайно вырвалось… Гха-гха… Есть правда ещё два срочника, товарищ полковник, под Билана поют, трое под Преснякова младшего, и… Дальше не зачитывать, товарищ полковник?

— Нет!

И этих он назвал зря. Председатель жюри возмущённо машет руками.

— Товарищ офицеры, члены комиссии… Нет-нет и нет! Ни в коем случае. Мы что, с ума сошли? Ни такие, ни этакие нам не подойдут. Это же не певцы! Это чёрт знает что такое!! А где же наш, извините, хвалёный золотой фонд, кроме лейтенанта Круглова, естественно, национальных танцев, стихов и басен Крылова… Народный золотой фонд где? Я помню… Куда они все делись? Они что, уехали, извелись, перевелись, Фефелов! В других войсках служат? Не понимаю.

Дирижёр усмехается.

— А чего тут понимать, товарищ полковник, с перестройкой мы одних силовиков только и воспитали, не культуру. Сами же знаете: захват-удержание-болевой приём. Кирпич об башку, потом об бетонную плиту… И в политике, и в обществе. Все дела! А искусство, и народное в том числе, под ружьё не поставишь, оно одноликое будет, безжизненное… как… кастрированное.

Слушая дирижёра, Ульяшов преувеличено согласно кивает головой, кривится в ехидной улыбке.

— О, ты смотри, Сергей Михалыч, — локтём толкает начфина. — Как у нас культура заговорила… — Полковники понимающе переглядываются. — Даже слова подходящие нашла… злые, убойные. Ты нас тут это, не пугай, товарищ дирижёр, и не агитируй… кастрированное у него, понимаешь. В какое время живём, такие и песни!

Начфин поправляет.

— Какой хлеб, такие и песни. Да!

— И я о том… — парирует дирижёр.

Председатель выговаривает дирижёру.

— А что, другими словами мы — своим старшим товарищам — сказать уже не можем, да? Обязательно обидеть надо, ущипнуть? И вообще, товарищ дирижёр, мы-то здесь причём? Мы революции-путчи не устраивали, и не поддерживали, и вообще… Мы на страже стояли, как и сейчас… Стояли, стоим, и стоять будем, и вообще… Ты у меня, понимаешь, прекрати здесь, лейтенант, агитацию разводить. Не на трибуне… и там, кстати, не надо, боком выйдет. Так что… Не верил бы в тебя, Суслову бы сдал, и вообще… Короче, нет золотого фонда, создадим…

Дирижёра как заклинило на противлении.

— Нет коммунизма — построим.

— Да!

Ульяшов вначале механически соглашается, потом спохватывается, внимательно смотрит на дирижёра.

— То есть… Какого коммунизма, лейтенант? Ты издеваешься? Мы свободное демократическое общество строим, забыл? Или ты за этих, которые эти… реперы и прочие… И вообще, ты с полком или с отрядом, дорогой товарищ, грубо говоря, а?

— С полком, естественно.

— Ну и молчи, значит, в тряпочку. И найдём, и воспитаем, товарищ лейтенант! Была бы установка. А она уже, к счастью, есть. Слышал, приказ победить? Слышал. Значит, всё, вперёд, закончили дебаты. Майор Фефелов…

— Я, товарищ полковник… — начклуба склоняется над столом.

— Ещё раз всё просмотрите, — пальцем указывая на листок в руках начклуба, приказывает председатель жюри. — Сделайте внимательный отбор, всё, что с художественным уклоном, всё на заметку. Мы обязательно посмотрим. Продолжайте. А мы, с остальными товарищами членами жюри, пойдём пока, обсудим. Кстати, когда БМП зубами будете передвигать, мне скажите, посмотреть хочу.

— Есть БМП показать, — рапортует майор, и поясняет. — Мы ему пока фонограмму подбираем, товарищ полковник, чтоб лирично и художественно. Как подберём…

Полковник кивает.

— Тогда и…

Начклуба понимает правильно.

— Есть, тогда «и».

33

Вова + Даша =

В кабинете командира гвардейского вертолётного полка тот же офицерский состав, только перед ними другой уже человек — не лжехимик Суслов, а «парашютист» Трубников. Его только что ввели, он сидит на стуле, с восторгом оглядывается, и непонятно чему блаженно улыбается. Не понимает похоже сложность для себя ситуации. Гвардии полковник Герой России, наоборот, строг, суров, настроен на жёсткий разговор, да и его офицеры, тоже суровые ребята, вместе огни и воды прошли, боевые ордена за себя говорят, и не такое «за речкой» или в других освободительных интернациональных миссиях видали. Но там — это одно. А здесь, в полку, дома, на своей земле, другое. Хотя, разницы большой нет, воинское подразделение, боевой полк, много чего секретного в активе имеет. Потому и объект повышенного интереса для вражеских спецслужб… может иметь. Вот и попался видать такой «спец». Пусть и без оружия, но, задумка значит такая, что-то ещё должно с ним быть. Что? Что-что… Командир тут же приказал усилить посты и наблюдение. На всякий случай. Опыт подсказывал.

«Значит, диверсант, ага!», поглядывая на задержанного, командир перестаёт расхаживать перед столом, открывает рот… Перебивая, за спиной задержанного открывается дверь… «Разрешите?» — дежурный офицер пропускает «гостей»: инструктора, девушку и молодого человека.

Ещё не войдя в кабинет, ещё там, на пороге, увидев, инструктор обрадовано взмахивает руками, почти вбегает, громко восклицая.

— Он живой?! Живой! Ну, слава богу! Мама ро́дная! Даже не поломался?! — подбежав, тормошит Трубникова, обнимает. — Живой! Живой! Ну, орёл, ну, молодец! Он улыбается! Приземлился! Целый! Невредимый! Я так рад, парень, за тебя, так рад, ты не представляешь! В рубашке ты, сынок, родился или в двух. Обязательно поставь за это свечку, парень! — И только теперь, кажется, замечает хозяев кабинета, здоровается. — Здравствуйте товарищи! — Указывая руками и глазами на «задержанного», поясняет. — Мы по его душу. За ним. Это он — наш парашютист, мы его ищем. Он прыгнул, и его это… ветром, к вам… Думали, всё! А он живой! Живой… Ну, молодец! Даша, перестань реветь, перестань… Я же говорил живой… Ффу, слава богу, отлегло…

Гвардии полковник довольно сильно озадачен эмоциональным настроем товарища-гражданина, не санкционированной его радости, сурово замечает.

— У вас, товарищ инструктор, может и отлегло, у нас нет. Кто это? Откуда он? Вы знаете этого человека? Он — ваш?

Трубников, тем временем, видит выглядывающее из-за старика заплаканное, но улыбающееся лицо девушки, узнаёт её, вскакивает, ещё шире улыбается, тянет к ней руки.

— Даша! Я так рад… Так рад… Что я не потерял тебя. Что ты здесь. Я бы обязательно вернулся! Обязательно!

На такую наглую выходку диверсанта и начштаба подскакивает, тоже, кстати, гвардии полковник и тоже Герой России.

— Постойте, вы! Сядьте! Эй, прапорщик, или как вас там, сядьте, вам сказали, сядьте! С вами офицеры разговаривают, не слышите? Вы на допросе. Вы это о чём?

Трубников никак не реагирует ни на окрик, ни на ситуацию за столом, он видит только Дашу.

— Даша! — как сумасшедший, также блаженно улыбаясь, повторяет он. — А меня Владимиром зовут, Вовой… Очень приятно! Я с вами познакомиться хотел, ещё там, в небе, но вы в другую сторону почему-то полетели. И я вас потерял… а вы здесь! И в метро… я тогда…

Командир совсем обескуражен, растерянно переглядывается со своими офицерами… Да они все сейчас такие. Словно в воздухе, в вертушке, но неожиданно с пустыми топливными баками. Оба-на!

— Чего это он? Может, ударился? Шок от приземления? — непонятно к кому обращаясь, спрашивает командир. — Или арапа заправляет! Он не понимает — кто мы? Он нас не слышит? Эй, парашютист, — строго окликает Трубникова, — диверсант, ты нас слышишь?

Нет, Трубников действительно никого не видит и не слышит, он видит и слышит только Дашу, только её. На окрик из-за стола едва отмахивается.

— Подождите, пожалуйста! Я же её нашёл, нашёл, понимаете, только что! Это она! Её зовут Даша! Даша, понимаете? Я её в небе нашёл! А меня — Вова… Я ещё в небо хочу… с вами, Даша.

Для инструктора это тоже, мягко говоря, неожиданность. Он, с глупой улыбкой на лице, крутит головой, не понимая, хлопает глазами, но услышав последнее, пугается. Сильно пугается.

— Нет! Ни в коем случае!! Нет, нет, я категорически против. Не разрешу.

Один начштаба «включается» в ситуацию, догадывается, понимающе качает головой, тихонько поясняет командиру:

— Я понял. Ерунда. Избыток адреналина, товарищ командир, эйфория, сейчас пройдёт.

Трубников слышит последнее…

— Нет, товарищ гвардии полковник, это не пройдёт. Даша, скажи, это пройдёт? Пройдёт?

Даша тоже, кстати, вся светится, от улыбки, от счастья, это невооружённым глазом видно. Зарделась, смущается. Отвечает «диверсанту»:

— Нет, наверное… я не знаю…

Пожилой инструктор, дядя с опытом, начинает вроде кое-что понимать, смотрит на Дашу и Трубникова несколько другим глазами, но пока категоричен.

— Эй, молодые люди, на земле — пожалуйста, в небо — нет. Категорически нет. И не уговаривайте.

И вдруг, совсем неожиданно для присутствующих: и для офицеров, и для инструктора, и для Даши (для Даши может и не так уж неожиданно), Трубников падает перед ней на одно колено.

— Даша, я серьёзно: я прошу твоей руки и сердца. Я там всё понял… В небе… пока летел… Выходи за меня замуж. Я хороший, и я тебя люблю. Сразу и с первого взгляда.

Командир всё ещё ничего в этой «карусели» не понимает, по лицу это видно, не врубается человек в ситуацию, пытается грозным голосом взять ситуацию под контроль.

— Что за дела!! Стоп! — командным голосом кричит он. — Остановитесь! Прекратите этот балаган. Вы нас «разводите», да? Это не пройдёт. Мы учёные. Мы не такую школу прошли. Хватит перед нами Ваньку валять. Руки он её просит, сердца… Диверсанты все? Сговорились?

— Ой, ой, одну минуту! Одну минуту, товарищи!! Уж это вы зря! — Выпятив грудь, дядя инструктор почти заслоняет собой «диверсанта». — Зачем же так?! Обижаете, товарищ гвардии полковник! Какие мы диверсанты? Что вы? Побойтесь бога! Мы такие же как вы, русские, российские… За Дашу я как за себя, а за парня… Вы же видите, он не врёт. Он в любви ей объясняется, понимаете? Такое в кино не увидишь. Вы только послушайте. Его послушайте, и сердце своё. Ну, что оно говорит, товарищ офицеры, что?

Трубников вообще ни на что не реагирует, словно в облаках пребывает. Так же, просительно улыбаясь, протянув руки к девушке, стоит на одном колене.

— Даша, я не шучу. — Говорит он. — Если ты откажешь — я умру. Прямо здесь, при всех. Даша!

На последнее обещание «диверсанта» начштаба гвардии полковник, Герой России, испуганно скидывается.

— Эй-эй, только без этого, без трагедий… здесь… — Отвлекающее, спрашивает. — Скажите, вы давно прыгаете, сколько у вас прыжков?

Трубников, не глядя, чуть поворачивает голову, но отвечает.

— Нисколько… Один всего.

Дядя инструктор в сердцах хлопает себя по бёдрам.

— Так и знал!! Вот повезло человеку. — И с угрозой рычит Трубникову. — И близко больше не подходи… к нам.

А Трубников улыбается. Потому что и рука её в его руке, и сама она с ним рядом, и все вокруг хорошие, милые люди.

— Мы всё равно с Дашей первый свадебный прыжок с вашего самолёта сделаем. — Блаженно улыбаясь, заявляет он инструктору. — А вы шафером нашим будете, да! А все остальные свидетелями. Мы приглашаем! Да, Даша, ты не против?

Даша кивает головой, и тоже счастливо улыбается.

— Я не против.

Инструктор падает на стул, на тот, на котором только что сидел задержанный.

— Охренеть… — округлив глаза, заявляет он офицерам. Те давно уже на ногах. — Извините, я в отпаде. Но если серьёзно, это не шутки, товарищи. Нет-нет, у нас нельзя! Чтобы прыгать с парашютом, у нас прежде курс начинающего парашютиста нужно пройти, зачёт сдать, тренировки, экзамен… Расписаться… Потом уж только… — И умолкает, в свете последнего происшествия.

Возникает дурацкая пауза. С одной стороны, за столом, полное недоумение и явный шок, с другой стороны, полный букет счастья от радости приземления, факта находки, неожиданного любовного признания, «connect», и… да-да, сильного расстройства (на лице приезжего молодого доктора). Он один, кажется, здесь лишний и вообще, и по специальности. Особенно, на его взгляд, первое.

Паузу гасит появившийся дежурный офицер. Проходит, молча кладёт перед командиром листок бумаги. Гвардии полковник, как и в первый раз, так же молча, но теперь уже стоя — они все стоят — читает, передаёт листок начальнику штаба, тот, прочтя, так же молча передаёт полковнику Палию. Офицеры между собой понимающе переглядываются.

— Всё понятно с вами, товарищ Трубников, — облегчённо вздохнув, замечает командир гвардии полковник Герой России, причём говорит он это со значением в голосе. — Но прежде в ЗАГС, заявление молодым нужно подать, если я правильно помню, потом остальное… Так нет, товарищ прапорщик?

Трубников с этим согласен, уже полный connect.

— Так точно… Я хоть сейчас.

Начштаба ещё ворчит, не пришёл в себя, ещё противится.

— Ну, с вами понятно, — машет он рукой. — А с вами, девушка? — Спрашивает. — Вам можно уже в ЗАГС или нет? Вы согласны?

— Согласна, — отвечает Даша и теснее прижимается к Трубникову.

— С ним?! — театрально хватаясь за сердце, делано ужасается инструктор.

— Да. Я его сразу приметила, — заглядывая Владимиру в глаза (он большой, она маленькая!), говорит Даша. — В метро ещё.

Трубников в восторге подхватывает её на руки, кружит и кричит:

— Ур-ра! Даша, я тебя люблю. Люблю! Она согласна!

Начштаба, хватаясь за стол, ужасается.

— Тихо, тихо, не буяньте… стол свернёте, прапорщик. Вам здесь не ваш полк, понимаешь, а боевая эскадрилья. Поздравляю!

— И я поздравляю, если так. — Присоединяется к поздравлению командир.

— Так, так! — С чувством подхватывает инструктор. — У нас, парашютистов, только так.

Начштаба, в притворном удивлении пожимает плечами:

— Интересный получился вираж! Знали бы, марш Мендельсона бы своему оркестру заказали, а так… Может в столовую пройдём, товарищи, отметим, так сказать, первоначально, в узком кругу, а? Не возражаете, товарищ командир?

Командир кивает головой.

— Не возражаю. Я что только в жизни не делал, помню, а вот на таком… как говорится… банкете, первый раз. — Заявляет он. — Пошли.

Инструктор крутит головой, нет-нет.

— Мне нельзя, я за рулём.

— Не вопрос, — парирует начштаба. — Водителя дадим, он отвезёт.

Инструктор мгновенно «светлеет».

— Тогда «от винта».

Командир с улыбкой поправляет.

— Не правильно… «Заводи»!

34

Явно положительные моменты

И ведь прав был оказывается полковник Ульяшов, когда выкручиваясь перед генералом за свой так называемый «нехороший» проступок в ресторане, спонтанно заявил командиру, что участие военнослужащих полка в смотре конкурсе, безусловно, поднимет дисциплину и боевую подготовку на более высокий уровень. Генерал тогда ещё накричал вначале, мол, не учи меня, я не первый год в армии. Ульяшов ещё потом как-то оправдывался — про демографию, помнится, ещё что-то, сейчас это и не важно. Важно другое. Дисциплина действительно подтянулась. Да! Это факт. В полку появилось нечто связующее дух и моральное состояние солдат, и с этим их действия. У всех. И младший комсостав включился, и прапорщики, и офицеры. Раньше как? В распорядке дня — учёба, служба и строевая. Муштра! А остальное время — его полно — куда девать, чем убивать? То-то! На табуреты не садись, на кровати не лежи, не бегай, не скачи… Что ещё? А что же тогда делать, когда молодецкий задор и адреналин захлёстывают? Спортгородок? Да, он. Но и там, всё свободное время «физику» качать, никаких сил не хватит. К тому же, как мышцы не качай, голова-то свободна. Не занята. И чём же она тогда, спрашивается, будет заниматься, о чём думать? Понятное дело о чём, о девушках. То-то! Некоторые скажут, для головы есть библиотека. Да, она есть. Но там тоже все интересные журналы до дыр зачитаны, да и сидеть тихо надо, а как можно тихо сидеть, когда тестостерон с адреналином душу и тело на части рвут, за пределы полка просятся. Не просятся, рвутся. Разве усидишь? Потому все мысли к самоволке и расположены, к девушкам. И ноги сами движениями тела управляют (через забор, и бегом). Много мыслей. И о доме тоже. А там тоже дев… Эх, скорее бы время до отбоя прошло (надо понимать — до дембеля). Потому что — служба, неволя. Ну а теперь…

Ха! Теперь другое дело! Теперь…

«Народ» стихи учит. Представляете? Сти-хи! Басни друг другу читает; какие-то пантомимы тренируется показывать, хотя бы обратный шаг этого взять, Майкла Джексона. Попробуй-ка, научись! А силовые номера, парные, гимнастические, ещё и с гирями; а брейк-данс! а нанайский весенний танец! а танец казахского сокола!.. Уже не ноги управляют движением солдатского тела, а голова. Потому что к лирике повёрнута, к искусству. Главное выяснилось, люди в полку не однородны в своей массе — под ружьём-то оно так, конечно! — на самом деле индивидуальны. У всех есть какие-то отличительные личностные данные, даже уникальные. Причём, не беря во внимание мастерское шевеление ушами некоторыми солдатами, умение запросто косить глазами или языком в носу ковырять, это ерунда, это мелочи, других достойных сцены примеров масса. Хотя бы того же Саньку Смирнова, например, взять, музыканта, тарелочника (Как он в армию попал, это отдельная история). Да если бы не случай с приездом американки в полк, никто бы и не узнал, наверное, что Смирнов не только пианист классный, но и музыку классную сочиняет, и английский язык знает, и… Да и полк бы никто и никогда в мире не узнал, не попади Санькина Кантата на Международный конкурс в Европу, в Стокгольм! С Санькой — это классика, скажете, пример нестандартный? Хорошо. Пусть так! А с лейтенантом Кругловым тогда как?

Кто, например, кроме его жены и соседей знал, что у человека настоящий бас (бас — это низкий голос!), что рядовой Кабаков на бывшего президента похож (один в один, говорят!), что старший сержант Тулеев вместе с Умаровым и Усмановым татарский танец могут классно показать, а рядовой Маркин на велосипеде ни разу не споткнётся. Кстати, Маркин заявил потом, что если его отпустят домой, в отпуск, он из дома специальный мотоцикл привезёт (настоящий), и не такое ещё на нём показать сможет, да! Сальто! Представляете? Укатаешься! А старший прапорщик Хайченко на гитаре бардовские песни «бацает» — слышали? — зашибись! Да много оказалось таких уникумов в полку, и не знали, не ожидали… А вот… Такие, значит, дела открылись. Короче, самоволок стало меньше. Это факт. По дисциплине замечаний тоже, — второй факт. Жить стало лучше, служить стало веселее. Это вообще самый большой факт, огромный! Хорошо это? Конечно, хорошо. Здорово? Дорово! Вот что дала полку одна — только одна! — маленькая «ошибочка» полковника Ульяшова, там, в ресторане. А если б ему дали волю, если б… Нет, пожалуй, не надо. Он уже оторвался однажды в Стокгольме, «показался», мимо очередного звания «пролетел» и жена от него ушла. Ещё что-нибудь такое-этакое в ресторане, да пусть хоть в столовой, отчебучит, глядишь, из армии выкинут. Нет-нет, пусть уж так, до пенсии, по-маленькой.

35

Аргументы «противника»

Офицерский клуб вертолётного полка не вмещал весь лётный и обслуживающий состав, включая и приглашённых, потому что был маленьким. Его проектировали ещё в стародавние времена, на заре вертолётной авиации. С тех пор всё вокруг выросло и разрослось, а клуб так и остался, как шалаш в Шушенском, как своеобразный раритет. Да и надобности большой в нём нет. Полным составом вообще не собирались: на службе все, в командировках. Для демонстрации кинофильмов срочникам, прапорщикам, ремонтникам — нормально. А сегодня… Свои выступают. Точнее, дают показательное выступление для приглашённых старших офицеров отдельного гвардейского ракетно артиллерийского полка. Для гостей. Событие!

Командир вертолётчиков слово держит. Обещал своим конкурентам «день открытых дверей» провести, чтоб диверсантов больше не засылали, вот и пригласил.

На сцене ансамбль «Поющее крыло». Полным составом. Если не брать во внимание разный свет и подсветки, армейскую форму, наглаженную и начищенную, аккуратные причёски, слаженный вокал, было несколько громковато, на взгляд полковника Ульяшова. Красивая и мощная аппаратура, казалось, излишне добивала приглашённых, Ульяшова, в первую очередь. Но все остальные гости этого, казалось, не замечали, были в восторге. И лейтенант Фомичёв, дирижёр оркестра, что странно, и майор Фефелов, начальник клуба, и старшина оркестр Хайченко и… и майор Суслов… Нет, майор Суслов сидел с нейтральным выражением лица, ему дважды было не положено радоваться. Во-первых, он, до этого, с позором раскрыт и выдворен был, как персона нон грата, и, во-вторых, не мог радоваться успехам вероятного противника… Ну, не противника, скорее соперника, хотя, Суслов большой разницы в определениях не видел. Проблема не в определениях, уверен был, а в самой сути, в принципе. А в принципе они, по сути, как не крути… эээ… противники и были. С последним полковник Ульяшов полностью согласен был. Он и сам не мог радоваться, скорее наоборот. Ему грустно становилось. И чем дальше, тем больше. Он уже понимал, что зря ввязался. Своими потугами создать конкуренцию такому коллективу — как бодаться с дубом. Только насмешить людей, командование, главным образом. Не хотел снова «прославится», как перед женой прошлый раз. Да и в желудке что-то начало беспокоить, как сопротивление будущим негативным нагрузкам. Полковник и так в кресле сядет, и ногу на ногу закинет, сопит, вздыхает. Правда успевает со всеми аплодировать, даже улыбаться, но это всё условности, дань, так сказать, вежливости.

Локтём толкает майора Суслова.

— Майор, не слыхал, у вас, там… — кивает головой «наверх», — нет специальных средств, чтобы кожу в обычную еду превращать?

Майор хлопает глазами.

— Не понял.

Полковник лицом изображает горькое разочарование непонятливости майора, жарко шепчет в ухо.

— Ну, когда в разведке ваши находятся или… без нормальной еды.

— Наши? — переспрашивает Суслов.

Полковник отстраняется, в упор смотрит на майора.

— Ну конечно, наши, какие ещё! Не ваши же… эээ… в смысле, те… — указывает головой и глазами за спину, — разведчики и контрразведчики.

Ааа, Суслов понимающе наклоняет голову, вытягивает губы, потом сообщает.

— Нет, не слыхал. Знаю точно, наши о своих заботятся… кажется… — Подумав, заканчивает определённо. — Нет, точно, заботятся-заботятся… как о космонавтах.

Ульяшов цыкает сквозь зубы, вздыхает.

— Это да, это понятно. — Забывшись, произносит довольно чётко. — Эх, придётся «отбой» давать.

Лейтенант Фомичёв улавливает последнюю фразу полковника.

— Нет-нет, товарищ полковник, не удобно. Пусть продолжают. Вокал хороший, аранжировки… Мы же в гостях. Давайте послушаем. Или вы о чём?

Ульяшов прячет взгляд.

— Да-да, я и говорю, хорошо поют, — и принимается, как все, аплодировать умолкшим артистам. Бормочет себе под нос. — Нет, такое мы не потянем. Опозоримся. Нужно отбой давать… И желудок что-то… Язва, наверное, разболелась или что…

Фомичёв, на аплодисментах, бросает полковнику.

— Да, молодцы ребята. Таланты.

— Я и говорю…

36

Снова проблемы

Лейтенант Фомичёв пребывал в жутко минорном расположении духа. Что, по определению, для него было нехарактерно. Но это так. Что и определило тему совещания музыкантов оркестра.

— И что делать будем, что? — кисло спрашивает дирижёр собравшихся музыкантов. Практически все уже вернулись из отпуска. Так или иначе, всех с дороги вернули. — Я в трансе… — Жалуется дирижёр. — Один бас, пантомима, татарский танец, три чтеца, велосипедист смертник, сотня рукопашников, и один БМП зубами… Всё… А там такое, — намекает на концерт у вертолётчиков. — Ну это же кошмар! Смех! Позор! Я этого не вынесу. Осталось всего три недели, за минусом выходных и того меньше. Что делать? Ни одной идеи… Что? Думаем, товарищи-музыканты, думаем, предлагаем. Мальцев?

— Я думаю, в программу можно включить наших Ершова с Бодровым. Один номер, получится. Дуэт, но хороший.

— Одного мало, — не соглашается дирижёр. — Можно по сольному этюду добавить. Я слышал, у них уже получается. Будет три номера.

— Можно. — Кивает головой Мальцев. Только их предупредить нужно, чтоб порепетировали. И привезти потом. Туда — обратно.

— Ладно, три номера я записываю. Что ещё? Товарищи музыканты, что? Думаем, думаем, предлагаем. — Нервничал дирижёр.

И что особо странно, на взгляд дирижёра, не все музыканты были расстроены или опечалены возникшей у дирижёра проблемы. В принципе, в оркестре.

Именно это, вдруг, и подтверждает прапорщик Трубников, Трубкин, если попросту.

— Кстати, я — женюсь, — легкомысленно заявляет он. — Всех приглашаю.

Дирижёр вспыхивает, ну что за детский сад, им одно, они другое.

— Что-о? — взмахивает он руками, как та Серая шейка крыльями на замерзающей полынье. — Трубников, вы мне ещё тут… хохмите, понимаешь. Только шуток мне ваших сейчас дурацких не хватало. Как будем выкручиваться, я спрашиваю, как? Жениться он собрался! Весь полк уже на ушах стоит, на меня, на нас с вами смотрит, а у меня ни одного толковой идеи. Один тупой экстрим. БРДМ зубами. Ульяшов каждый день теребит, спрашивает. Достал.

— А я серьёзно, ребята… эээ… товарищ лейтенант. Её Дашей зовут. Она парашютистка… Музыканты оркестра от удивления, больше от неожиданности, рты раскрыли. Многие знали любовные «похождения» своего товарища во внеслужебное время (сами такие!), знали и его «неформальные» отношения с рыжей фигуристой продавщицей из магазина «Арбат-Престиж». Иногда заваливались к ней со своими «подругами», оторваться, но… неведомая какая-то Даша, причём, парашютистка, это было интересным известием, а в свете заявления товарища, вообще событием.

Один дирижёр «не врубался», на своей проблеме зациклен был.

— Ага, я понял намёк, — ёрничает он. — Всем значит спрыгнуть с крыши. И первому мне. Спасибо! Первая хорошая идея за последнее время, Трубников, спасибо! Огромное вам человеческое спасибо! Главное вовремя! Есть другие предложения? Я серьёзно! Только без чёрного юмора…

А тут и Тимофеев…

— И я, наверное, из армии уволюсь. Домой поеду.

О! И Тимофеев! Дирижёр и все музыканты во все глаза уставились на Тимоху. Хотя с ним всё было понятно. Все знали, ещё полгода или около того, и он к своей Гейл обязательно уедет, точно. Такая любовь! Это решено. Но, странно, как это он так быстро Америку своим домом стал называть. Удивительно. Раньше такого патриотизма (в кавычках) за ним не замечалось.

И снова дирижёр не врубился.

— Да вы что, ити вашу мать, — вскочил, нервно заходил перед музыкантами. — Издеваетесь? Сговорились вместе с Ульяшовым меня в могилу загнать, да? Один требует ни с того, ни с сего срочно ансамбль песни и пляски создать, другой предлагает с крыши спрыгнуть, третий грозит из армии уйти. Вы с ума меня свести хотите?

— Товарищ лейтенант, вы извините, я, например, не шутил, я серьёзно, — подал голос Тимофеев. — У меня подписка кончается, я и подумал…

Дирижёр как удила закусил, всерьёз взъярился.

— Всё, хватит, достали! Всех уволю, всех разгоню, — запричитал он. — Немедленно… Сейчас же… Сразу, как только приказ командования выполним, и, пожалуйста, хоть все, хоть куда, хоть… хоть… Десять… девять… восемь…

Музыканты, слушая «считалку», кто виновато опустил глаза, кто понимающе переглядывался.

— Поехал, — косясь на дирижёра, едва слышно пробормотал Мальцев.

— Ага! Успокаивается.

— Йог! Берёт себя в руки… — только для «своих», перевёл Кобзев.

Дирижёр считал.

— …четыре, три, два один… Гха-гхымм… Всё! — лейтенант шумно выдохнул. Точно йогой маэстро дома занимается, сочувствующе переглянулись музыканты. А шпагат он тоже делает или правую пятку за левое ухо и наоборот, да? говорили их взгляды. — Успокаиваемся, закончили… — Почти ровно произносит лейтенант, и оглядывает всех. — Предлагаем только серьёзные вещи. Кстати, Владимир, про какую это вы Дашу тут нам говорили, я не понял?

Музыканты оживились и по форме, и по содержанию. Потому что Трубкин всё ещё в том же душевном восторге пребывал, а они нет.

— Да, она согласилась. Тоже, говорит, влюбилась… сразу.

— Так… Я что-то не понимаю… Когда это? Мы же все вместе, вроде… Трубников отвечает.

— Вчера.

— Ага, а познакомились когда? — интересуется дирижёр. Действительно, последние несколько дней музыканты все вместе были.

Трубников спокойно отвечает. Отвечает-то отвечает, а в глазах тайный восторг, в голосе радость. Это коллеги запросто улавливают. Музыканты!

— Я же говорю — вчера.

Дирижёр откровенно язвит:

— А! У вас всё на скоростях, значит, «престо-престо», космический век, да?. Понятно! Невтерпёж, я понимаю, приспичило?

Трубников и не обиделся на лейтенанта, как вроде должен был, на взгляд музыкантов, даже ухом не повёл, в том же мечтательно-восторженном тоне ответил и лейтенанту, и… кому ещё?

— Шутите! Если б вы её увидели, товарищ лейтенант, тоже бы влюбились. Она говорит мне: «боишься, что ли, пошли». А я смотрю на неё и… У меня… слов нет. Правда-правда! А потом, старший их кричит, «всё, пошли!» А я от неё взгляд отвести не могу. Они… такие… — Трубников поднял на товарищей взгляд, а глаза у него — все отметили! — мечтательные-мечтательные, восторженные и нежные. — Необыкновенные-необыкновенные у неё глаза, светятся и притягивают. Прямо в меня всего смотрят. И меня словно нет, только её глаза… Потом она повернулась и прыгнула… я за ней и… Её куда-то в другую сторону понесло… А меня завертело. Только её глаза и помню, вроде и удивлённые, и радостные, и… необыкновенные.

Дирижёр, явно не понимая, округлив глаза, боднул головой воздух.

— Так, понятно! Бред какой-то… Рей Бредбери! Без института Кащенко, тут, пожалуй, не…

Кобзев одёргивает.

— Товарищ лейтенант…

Старшина Хайченко, на это только немо ртом воздух ловит, потому что от переживаний за Трубникова во рту пересохло.

— Чего, «товарищ лейтенант», чего? — ехидно передразнивает дирижёр, и заявляет. — Я ничего не понял. А ну-ка, дыхните, товарищ Трубников!

Кобзеву неймётся, совсем забыл про субординацию, и все, пожалуй, забыли, и старший прапорщик тоже.

— Товарищ лейтенант, не перебивайте, — как от назойливой мухи отмахивается прапорщик. — Трезвый он. Это же видно, ну! И что, Вова, рассказывай дальше, интересно, что, ну?

Трубникова переполняло восторженными эмоциями.

— У меня сердце чуть не выпрыгнула от счастья, когда я понял, что это она, она… моя… Даша. Короче, ухнулся потом куда-то… почти на четыре точки… чёрте куда, меня повязали и…

— …В дурдом? — в той же своей ехидной тональности подхватил дирижёр. Кстати, он один — точно — не врубался. Не читал «тему» с листа.

— Товарищ лейтенант, — почти с угрозой призвал лейтенанта к порядку прапорщик Кобзев. Старший прапорщик Хайченко вновь только немо губами на Кобзева пошевелил… Вроде выполнил долг.

Трубкин, ничего не замечая, продолжил:

— Нет, потом она вошла и… её глаза… счастливые и радостные и… тревожные… и опять меня всего как огнём. Я, ей… а она говорит, что тоже любит меня… То есть тоже влюбилась. Представляете? Я чуть под потолком от счастья не подвис… А потом выпили все… Символически… Шампанского… И всё… Я, значит, теперь, это… жених, наверное, или муж, вот! Правда, ещё не решили когда. Но мы всех приглашаем на свадьбу. Вас, всех, в первую очередь. Обязательно.

Тимофеев не выдержал, дружески хлопнул товарища по плечу.

— Ну, ты дал, Вовчик! Полный отпад! Это кино! В натуре детектив с хорошим финалом. Молоток, парень, поздравляю! Молодец!

И Кобзев, непоседа, подхватил:

— Мы все поздравляем. Это здорово. Ты молодец! Дай «пять». О таком я и не слышал: в один день познакомиться, влюбиться, и предложение сделать! Уникальный случай! Я одного не понял: где ты её нашёл? Откуда ты, говоришь, прыгал? И правда с парашютом, что ли?

— Да, вроде…

— Эээ… Подожди! «Да», Вова, или «вроде»?!

— Да! Правда унесло.

?!

— Охренеть! — прикрывая рот рукой, ахнул Кобзев.

— Кобзев!! — одёргивая, прохрипел старшина Хайченко и громко закашлялся.

— Виноват, товарищ лейтенант, — машинально извинился прапорщик Кобзев, в том же восторженно-удивлённом тоне оглядывая коллег музыкантов, спрашивает Трубникова:

— А с какой высоты… С вышки учебной?

— Да не знаю, там высоко было… С самолёта… — всё так же улыбаясь, Трубников пожимает плечами.

?!

— Охренеть! Невероятно… Вован прыгнул с парашютом… Это… это… — Восхищённо сверкал глазами Кобзев, да все они где-то так же смотрели на героя. И влюбиться, и с самолёта спрыгнуть, и предложение сделать… И всё в один день! Это… Это по-мужски. Это достойно. — Молодец, Вован, друг, дай «пять», поздравляю!

К Трубникову потянулись руки…

Один дирижёр ничего не понимал (ну молодой же ещё, пацан!), глазами хлопал.

— Подождите вы, я не понял. Где это вы всё… ну… как говорите… предложение сделали и всё прочее?

Трубников светло пояснил.

— Увидел в Метро. Влюбился… Убедился в небе… Познакомился на земле… в воинской части у этих, у вертолётчиков, кажется, я не помню, там и предложение сделал, и выпили там же…

Ну вот, дошло, у дирижёра (и у дирижёра!!) глаза от изумления на лоб полезли.

— Слушайте, неужели правда?! Фантастика! И во сне такое не приснится. Ну, Трубников, ну, Владимир, я думал вы хохмите, издеваетесь, а вы, ты, оказывается вот какой у нас! Даже не верится. А в небо это фигурально, ты говоришь или как?

Трубников кивнул головой.

— Натурально. Мы с ней обязательно сделаем свадебный прыжок. Приглашаем. Знаете как здорово!

Старший прапорщик Хайченко не поверил.

— Опять в небо?

— С парашютом?! — с сильной долей сомнения, уточнил тромбонист Мальцев.

Дирижёр категорически замахал руками — нет, нет…

— Ни в коем случае… Нет-нет! Спасибо! Это опасно. Я всем запрещаю! Всем! Это приказ! Тем более для музыкантов. Амбушюр и пальцы… С кем мне потом играть? Да и следы на лице музыкантом категорически…

И это было не последним, от чего у музыкантов вновь на лицах возникло удивление. У всех, как у одного!

— А я свою на земле нашёл, — вдруг заявил Тимофеев. — Её Верой зовут. Вера!

— Что?

— Как… какой Верой?! У тебя же… — ахнул Сашка Кобзев.

— Разве не Гейл? — в повисшей тишине спросил старшина.

— Вот как? Уже?! — изумился лейтенант.

— Да нет, товарищ лейтенант, это шутка. Тимоха тоже с парашютом наверное прыгал, башкой ударился! — тонко усмехнулся Генка Мальцев. — Память потерял. Бывает!

— Вы шутите, Тимофеев, шутите? — переспросил дирижёр. Он в Стокгольме с оркестром не был, но наслышан был. Не только весь полк об этом знал, но и, кажется, весь город и вся страна. — У вас же необыкновенная вроде и абсолютная гармония с девушкой, мне рассказывали, с иностранкой, я слышал, любовь?

— Да, товарищ лейтенант, виноват. Так получилось! — опуская голову, признался Евгений.

Музыканты во все глаза смотрели на товарища. Кто не веря, кто осуждая, кто ожидая развития хохмы. «Что-о день грядущий пригото-овил…»

— Женька, это правда что ли? Ты не шутишь, не хохма? — через паузу, на правах первого друга, за всех, спросил Сашка Кобзев. Хотя уже понимал, Женька не шутит, он не врёт. — Зачем же тогда мы все, Санька Смирнов, так старались, переживали. Ты чего? И девчонке голову замутил.

— Да! — выдохнули музыканты. — Зачем?

— Я не знал. Я не хотел. Так получилось. — Мямлил Тимофеев.

— Он войны с Америкой захотел, — с сарказмом заметил Генка Мальцев.

— Ага, этого нам только не хватало, — по-детски ужаснулся лейтенант Фомичёв.

— А что, нам запросто, раз, два и…

— Тихо! Прекратили хохмить здесь! — окончательно прорезавшимся голосом прорычал на Мальцева старшина Хайченко. — Ну-ка, рассказывай, Тимофеев, выкладывай.

Чего рассказывать и как, если он и сам не всё понимал. Чувства смешались. И нежность, и горечь, и… два женских образа рвали душу на части. И если бы он не увидел тогда Веру, Гейл так бы и была, наверное, для него яркой, манящей звездой. Женщиной из другой Галактики, из другого мира. И хорошо, что встретил. Теперь он понимал, почему его раньше так сильно тянуло к Гейл. Она как светящаяся комета с небосклона ворвалась в его сердце. Яркая, недоступная, непонятная, очень красивая и заманчивая. Как электронный синтезатор последней разработки. Большой. Яркий. Иностранный. С огромным количеством функций, с неизведанными возможностями, сильный, мощный, но на чужом языке. Всё вроде есть, а души в нём нет. Светит, слепит, а душу не греет. Нажмёшь на клавишу — отзовётся. Не притронешься — молчит. Женька и увлёкся. Можно сказать совсем «влёкся», почти… Пока не встретил Веру. Вера! Верочка!! И словно перед ним что-то открылось, словно повязку с глаз сняли. Все краски жизни, настоящие, натуральные, тёплые, трепетно радостные, а не анилиновые… открылись перед ним. Вот оно — моё родное. Она! Вера! Верочка!! Та девушка, та! Именно к ней он всю жизнь и стремился, её образ искал, но Гейл заслонила, он и сам в Гейл поверил, убедил себя, и её, кажется…

— Понимаете… В общем, я её ещё со школьной скамьи знаю… оказывается! Она сейчас в консерватории учится. Я её и не замечал тогда — маленькая и маленькая, а увидел… Слушайте, я не узнал её. Такая красавица… и глаза… Да, и глаза… Правильно Вован говорит, и глаза необыкновенные… и… и… голос… Всё в ней необыкновенное. Она в Нижних Чарах живёт. Там я и первый раз в духовой оркестр пришёл, пацаном, и уроки там все мои первые. Столько лет прошло, а приехал, так потянуло… Вот здесь… В сердце. И её глаза, и учителя мои, и… Старые уже… меня ждут. Просили вернуться… Там же и речка, и лес, и краски все… воздух и тишина… школа… и музыканты подрастают. Короче, я решил, я поеду туда. Там мне замены нет, да и Вера… Я Владимира понимаю. С этим бороться не надо. Такому радоваться надо. Как я, или Вовчик. Слушай, Вов, а давай вместе свадьбы сыграем…

— О, я — «за»! — сразу же отозвался Сашка Кобзев.

— И я — «за»! — поднял руку и Генка Мальцев.

Музыканты несколько оживились новой перспективе, двум даже. Начали приходить в себя, зашевелились, задвигались.

— А как же Гейл? — не выпуская главную нить разговора, оборвал эйфорию лейтенант.

— Да! Как Америка? — сурово дополнил старшина, он, например, с Тимофеевым категорически согласен не был. — Мы думали там свадьбу оркестром отыграть.

— Да что нам Америка? — махнул рукой добродушный Генка Мальцев, тромбонист. — Никакой разницы. Здесь даже лучше. Мы же дома!

— Ну а Гейл, всё же? — не отставал лейтенант, настаивал с ответом. — С ней как? Она ведь ждёт, наверное, вы слово ей дали, она надеется.

Вновь в оркестровом классе наступила тишина, все смотрели на Тимоху, по разному смотрели.

— Согласен, с этим плохо, — пряча глаза, со вздохом согласился Тимофеев. — Не знаю. Но, поймёт, наверное. Я скажу. Извинюсь. Всё что было до этого, раньше, не имеет продолжения. Я всё понимаю, но… Моя Вера, это — моё всё! Всё — моё!

— И она, конечно, согласна? — с тонкой усмешкой спрашивает лейтенант.

— Нет, с ней я ещё не говорил, — не слыша никакие усмешки, чему-то своему, улыбается Тимофеев.

— О, так чего же мы тогда… — обрадовано хлопнул руками по коленям старшина Хайченко. — Поперед батьки в спальню торопимся.

Тимофеев на него посмотрел очень внимательно, как впервые увидел, серьёзно и ответил:

— Нет, Константин Саныч, я всё сделаю, чтобы она меня полюбила. Всё-всё! Победим вертолётчиков, если приказ такой, и если не победим — я увольняюсь и еду домой. Первой об этом узнает Вера.

Дирижёр опять усмехается.

— Мы — первые.

Тимофеев замечает.

— Вера уже знает.

До этого молчавший кларнетист Мнацакян, невысокий, щуплый, но тёмный весь, волосатый (два раза в день бреется, два раза в месяц стрижётся!), с большими тёмно-коричневыми глазами, вдруг восклицает:

— Ай, как я рад! Как я рад! Сегодня очень хороший день! Очень! Две свадьбы сразу — это по-кавказски! Я на свадьбу хочу! И не на две сразу, а на одну сначала, потом на другую… Тах-тиберике дум, тиберике-тах, тиберике дум…

Вскакивает с места, начинает вытанцовывать…

Лейтенант испуганно стучит дирижёрской палочкой по пульту.

— Прекратите, прекратите, Мнацакян, отставить… Расплясался тут… Не до плясок сейчас. Не понимаете?

— Так ноги сами же, товарищ лейтенант, на радостях… Радость-то какая… Друзья женятся… Йех! Без Америки обойдёмся. Нужна она нам… Здесь петь будем! Здесь плясать будем! Молодых славить будем! Я хорошее вино организую. Безбаш сам приготовлю… Вах!

Пальчики оближешь! Жирная баранина. Крупно! С фруктами. С овощами… Много! О! Скорее бы, скорее!

— Я — двумя руками «за»! — кричит Генка Мальцев. — Нам нужно торопится…

— Мы все — «за»!

— Танцы потом молодым играть будем, Мендельсона… Успокаивая, дирижёр руки вверх поднял.

— Ладно-ладно, согласен! Скоро обед! Вернёмся к нашим баранам… эээ… к конкурсу… Какие будут предложения?

37

Провал!

«Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…»

Это вторая песня, которая сама собой генералу на язык пришла. «Сердце, тебе не хочется покоя…» Он и не искал её. «Сердце, как хорошо на свете жить…» Даже не помнил, она сама его нашла. «Сердце, как хорошо, что ты такое… Спасибо, сердце, что ты умеешь так… Любить…» И если песня (наполняя и переполняя) звучала где-то в душе, то её окончание лжеКонев прокричал вслух, громко и дурачась, как мальчишка, потому что — да, хотелось прыгать, да, руками-ногами дёргать, да, смешные рожи корчить, просто с ума сходить! И что?! И это в его-то возрасте? Кошмар! Ужас! И ничего не кошмар, и ничего не ужас! Он влюбился. Да, он влюбился, любит. Лю-бит! «Таба-ду-даба-ду да, оу, йе!!» И всё! Последняя фраза как консервная банка по асфальту протарахтела, потому что лжеКонев её своими шлёпанцами по столу, спинке стула, ближайшей стене громко отбарабанил… Как пыль из мокрых тапочек выбил. Хху… Тоже самое проделал и Дениска. Он рядом. Тоже веселится, как и дядя Миша. Им друг с другом легко. И с лошадями тоже. Дениска вообще от лжеКонева в последнее время не отходит. Привязался. И дядя Миша тоже. Если Дениски поблизости нет, значит, что-то с ним не понятное, тревожится лжеКонев, или сейчас появится. ЛжеКонев в беспокойстве выглядывает в коридор…. Ну вот, точно… бежит… Дядя Миша — то, дядя Миша — это… И «дядя Миша» к нему как к своему, близкому… «Дениска, я здесь», машет руками из денника или из «дежурной» комнаты. Дениска не столько помогает, хотя метлу из рук не выпускает, сколько поучает: «как лошадям надо себя вести с человеками, вот!»

Но охрана не позволяет им общаться, постоянно мальчонку отрывают от конюха. «Дениска, вот ты где? Опять здесь? Мама ругаться будет. Михаил, тебе сколько раз говорить, — косясь на мальчишку, тон не повышают, и угрозы не договаривают, объясняют Дениске. — Мама тебя потеряла, зовёт. Пошли», то сё… Уведут мальчонку, а уже через полчаса — когда больше, когда меньше, — с хитрым лицом Дениска возвращался, и с сахаром, конечно, и с хлебом…

— Дядь Миша, а как они между собой разговаривают? А почему? А как они разговаривают? А ты понимаешь?

— Их?

— Да! Они даже смеются… Видишь, видишь?

— Это они так тебе радуются.

— А мы?

— И мы тоже.

— А почему ты не радуешься?

— Я? Радуюсь.

— Покажи, как?

— Вот как. — «Дядя Миша» раздвигает губы в показательной улыбке.

Мальчишка изучающее заглядывает в лицо, возражает.

— Не так надо. Вот так надо! — Цепляется за шею лошади, когда и за ногу, прижимается к ней, целует. — Вот как надо! Вот как!

— Дени-иска… — испуганно вскрикивает «дядя Миша», именно к этому он никак привыкнуть не может, всегда опасается, но опередить Дениску не может, с ужасом смотрит, косясь на лошадь, которая, смирно стоит, шумно дышит.

— Дениска… Дениска… Всё-всё… Я понял, давай теперь я… Только это могло оторвать Дениску от лошади.

— Дени-ис! Дениска!

О, опять эти охранники, услышав, вздыхая, кисло кривится мальчонка.

— Это за мной. — Говорит он. — Я скоро, дядь Миша. Ты без меня к Авроре не заходи. Она только со мной смирная. Понял?

— Ага, понял. Беги. Я здесь буду.

Мальчишка, опережая «посыльных», выскальзывает за дверь, а «дядя Миша», бросив тапочки на пол, падает на диван. С блаженной улыбкой смотрит в потолок. Он… Нет, он не идиот! Он не уснул. Он Анютку вспомнил. Вернее не вспомнил — он её вообще не забывал, ни на минуту, ни на секунду, он её представил…

Подённый рабочий лжеКонев, в одних трусах, сейчас отдыхает. У Дениски тоже где-то сончас — его нет здесь. «Дядя Миша» на мягком диване, один. Остальная одежда конюха — часть уже высохла, она неподалёку, другая часть ещё сохнет в отдельной комнате — рядом с душевой, что для обслуживающего персонала. Перед лжеКоневым несколько мониторов с «картинками» лошадей в денниках. Но Конев смотрит только на один монитор, тот, который показывает площадку выездки лошадей. На площадке хозяйка «работает» с красавцем Конкордом, голштинским мерином. Конев любуется девушкой… Даже на фоне красавца голштинца, девушка смотрится необыкновенным чудом природы. Потому что Аннушка! Анн… «Се-ердце…» вновь на языке возникает небесная мелодия, но в кармане брюк Конева, что возле, в диссонансе, неожиданно бренчит звонок сотового телефона… Призывно и громко. Конев в испуге подскакивает, оглядываясь по сторонам, достаёт телефон…

— Ф-фу-ты, ну-ты… забыл выключить… — испуганно кривя лицо, ворчит он, и нажимает на зелёный символ. — Да-да, Конев слушает. — Шепчет в трубку.

На другом конце связи полковник Ульяшов, он запинается на непонятной фамилии (Какой такой Конев? Почему Конев? Зачем Конев?), но Ульяшов не приучен старшим по званию вопросы задавать, продолжает громко, бодро, отрывисто, как ни в чём не бывало, по-военному.

— Здравия желаю, товарищ генерал, полковник Ульяшов, приветствую. Что с вами, Юрий Михайлович, вас плохо слышно…

ЛжеКонев прикрывает трубку рукой.

— Здравствуй, здравствуй, Лев Маркович, — шепчет. — Не кричи! Всё нормально. Связь наверное такая. Громче мне сейчас нельзя.

Ульяшов продолжает также по-военному…

— Вы на процедурах, да? — Спрашивает громко, чётко, с ноткой зависти и сочувствия. — Ну, слава богу, а то я подумал… Как отдыхается-то, Юрий Михалыч? Не соскучились? Воздух, ванны, сестрички-птички, питание… На пользу?

— Ага, всё на пользу! — ЛжеКонев всё так же оглядываясь, тихо отвечает. — Ты зубы не заговаривай, говори, как там у нас? Что-то случилось? А то у меня… процедура может из-за тебя сорваться. Выкладывай, Лев Маркович! Говори!

Ульяшов бодро докладывает.

— Докладываю, товарищ генерал. В полку всё в порядке. В штабе дивизии всё спокойно. Верховный в стране. Министр тоже. Комдив жив, здоров. Я на службе… начштаба на месте. И днём и ночью, так сказать, мы все… Только это…

— Ну-ну, что там «это»? — генерал угадывает. — С конкурсом?

Ульяшов так же бодро подхватывает.

— Угадали, товарищ генерал, — но заканчивает в «кислом» соусе. — Не всё получается… Генерал с облегчением вздыхает.

— Ну, это!.. Ничего страшного. Конкурс это не главное. Главное, чтобы служба.

Ульяшов с этим не согласен (как так, что вы!).

— Как же не главное, товарищ генерал, это же наш престиж, это же наше лицо. Мы же слово офицера дали, и прочее.

Генерал перебивает.

— Стоп! Положим, слово офицера не «мы» давали, а ты, Лев Маркович, так что… Но… что от меня-то нужно, говори быстрее.

— Понял, Юрий Михалыч, — заторопился Ульяшов. — Говорю быстрее… Мы, наверное, не справимся.

— Не понял! Как так? Что-то оркестр… личный состав… что?

Ульяшов мнётся.

— Нет, оркестр отозвали, всех, давно уже. Личный состав тоже, гудит как улей. Но мы же не телеканал какой, мы воинское подразделение, особый отдельный гвардейский полк, а не попса гнилая. Боюсь не получится ансамбль создать, ни сейчас, ни потом. Сил оказывается много надо, и всего прочего. И дирижёр так считает, хотя кастинг мы провели, таланты откопали… О, товарищ генерал, сколько их у нас оказалось… Вы не поверите. Один лейтенант Круглов чего стоит.

— Командир химвзвода? — с тревогой переспрашивает генерал. — Что с ним?

— Нет-нет, с ним ничего! Наоборот. Он, оказывается, голос редкий у нас имеет, бас называется. Талантище! Мы с дирижёром чуть не оглохли! Ага! Но здорово.

Генерал морщится от громкого голоса заместителя, оглядывается на мониторы и на дверь, шепчет в «трубу».

— Не кричи. И я от тебе уже глохну. А от меня-то что требуется, я не Монсерат Кабалье, не Басков, тенором с ним не запою или что? Что ты звонишь, говори по делу!

Ульяшов наконец переходит к главному. Из преувеличенно-восторженного, голос переходит на уровень деликатно-просительного.

— Понимаете, товарищ генерал, я вот что подумал, вернее уверен. Нужно поговорить с командиром полка вертолётчиков, отменить этот дурацкий спор. Изящно так. На высшем уровне чтоб.

— Вот как, изящно! — Громко усмехается генерал. — А как же наш престиж, лицо? Ты же только что говорил! И почему бы тебе самому, например, с ним не поговорить? Ты же тоже у нас на высшем уровне, к тому же на хозяйстве сейчас, тебе и решения принимать!

Ульяшов неожиданно ужасается, казалось, обеими руками машет, чур-чур!

— Да что вы, товарищ генерал, там такой гонор, на хромой козе не подъедешь. Гвардеец! Герой России… — и тонко пожаловался. — Отчитал меня недавно.

Генерал не поверил.

— Что? Кто отчитал? Тебя? За что?

— Да нет, товарищ генерал, ерунда, майор Суслов прокололся, в плен попал.

От услышанного, генерал бизоном раненым взревел. Естественно громко, конечно, в голос.

— Что-о-о… Суслов… в плен?! В какой плен? Что ты несёшь, Лев Маркович! — А действительно, какой к чёрту сейчас плен? Полк дома, в стране, не на войне, не на передовой, с какого перепугу? Ульяшов, что, снова пьян? Да нет, вроде, в голосе ничего подобного. Генерал ничего не понимает, растерянно собирается с мыслями, машет рукой. — Все мои процедуры к чёрту. Какой плен? И при чём здесь вертолётчики? Не понимаю, Ульяшов, его что, в заложники взяли? Кто, когда, где? Говори, говори, ну!

Слушая стоны, Ульяшов уже жалел о том, что сказал, Жалел и генерала, с его отпуском и процедурами, больше себя.

— Да нет, товарищ генерал, вы успокойтесь — у меня аж в ушах звенит! Чёрт дёрнул меня проговориться. Нет! Всё не так было. Докладываю! Суслов уже в полку, живой, здоровый, его вернули. Он — к ним туда, понимаете, поговорить пошёл, но его не поняли, арестовали как лазутчика, ещё и прапорщика Трубникова заодно.

— Что-о-о? Кого?!

Генерал дар речи потерял, поверить не мог. За сердце держался. К чёрту всю конспирацию, к чёрту все процедуры…

— И прапорщика Трубникова… — выдохнул он. — Час от часу не легче… Фух… У меня давление… Недели не прошло, а вы уже там дров, Ульяшов, наломали.

— Да нет, товарищ генерал, всё нормально, не переживайте, всё уже в порядке, их потом отдали, а я выслушал, всё что положено. Но это всё в прошлом, отболело уже, прошло. Без последствий. На «верху» не знают. Но я с ним, с Героем России, говорить пока не могу. У него аллергия на меня, а у меня на него. Вы-то в отпуске, вот я и… все шишки, как говорится… Ой, извините, Юрий Михайлович, я не то хотел сказать. Мне так и надо, старому дураку, я прокололся, ещё раньше, тогда, там, в Шереметьево… Теперь вот… Ну что, Юрий Михайлович, машину за вами посылать, нет? Я посылаю! Затягивать нет смысла. Ночами уже не сплю, кошмары снятся, да и полк… Нет-нет, с дисциплиной и со службой, как мы и думали, даже лучше стало, но мы же военные, мы не… тра-ля-ля. Да и… у меня желудок слабый, я не выдержу столько сырой кожи.

Генерал глазами вращал, слушал заместителя. Ни на двери, ни на мониторы уже не смотрел. А зря.

Именно в этот момент к нему, в комнату отдыха, врываются двое охранников… Первый набрасывается на лжеКонева, обрадовано кричит.

— Ага, вот ты и попался, заика! Руки… Р-руки давай… Телефон… Конев машет руками, телефоном, сопротивляется.

— Ч-ч-что такое? Вы что себе позволяете?

— Смотри, он уже не заикается!! — замечает второй охранник первому.

Они уже повалили его на пол…

— Молчи, дядя. Не дёргайся. — Перевернув лжеКонева на живот, прижав коленями, охранники пытаются заломить руки за спину. — Вы имеете право хранить молчание. Всё что вы скажете может быть использовано против вас в суде… — Скороговоркой, на память зачитывает второй.

Первый его обрывает.

— Брось ты свои прокурорские замашки. Пусть колется. Его расколоть надо!

ЛжеКонев приходит в себя, активно заикается.

— Ага, щас… бе…бе…беее-з адвоката я… я…

Второй охранник между тем вглядывается в дисплей изъятого телефона.

— Глянь, он его уже отключил. Успел. Вот, гад!

— Я ж говорю — шустрый! — замечает первый охранник, как раз тот, что на территорию пропускал. — Главное, что «симку» не съел, не успел, так что… Кто ты, дядя? — Резко встряхивает конюшего. — Кем заслан? Кто они? Говори! Мы всё видели, что ты здесь делал! У нас всё просматривается.

ЛжеКонев отрицательно дёргает головой.

— Н-нн… ничего не делал. По те…те-е-лефону разговаривал… Мама позвонила.

— Мама, говоришь позвонила… — передразнивает первый. — А почему тогда выключил?

— На…на-а-апугался…

Оба охранника неожиданно вдруг замирают, к чему-то прислушиваются. За стенами, нарастая, доносится звук мотора. Слышит это и лжеКонев.

— Атас, капитан, — в испуге подскакивает второй охранник. — Змей-Горыныч летит. Бросай его. По-местам.

Первый охранник тоже заметно пугается, но вместе с тем злорадно улыбается ЛжеКоневу.

— Ага! Вот и хорошо. Он тебя и расколет. Я предупреждал, — резко наклонившись, грозно шипит. — Сиди здесь, гад! Никуда не выходи, понял?

Второй охранник, держа кулак у носа лжеКонева, тоже грозит.

— Помни, мы всё видим, а скоро и всё слышать будем, так что…

— Тебе хана, дядя, — с угрозой в голосе говорит первый, и сплёвывает под ноги. — Я говорил. Я тебя предупреждал.

38

Идея!

Не будем утверждать, как уж в других оркестрах (Симфонических, эстрадных, народных, смешанно-экзотических), а у военных музыкантов есть одна характерная особенность (Волюнтаристски имплантирована), когда дирижёр не знает чем занять музыкантов (Случается такое!), он приказывает инструменты чистить. Да. Все инструменты. Как сейчас, например. Лейтенант, только подумал, а старшина оркестра, старший прапорщик Хайченко, уже предложил: «Может нам, пока, инструменты почистить, а, товарищ лейтенант?». Намекая, что за работой возможно мысли какие умные придут. А если и нет, так хоть время с пользой пройдёт. Фомичёв естественно согласился. Фомичёв, как мы помним, это дирижёр оркестра, лейтенант. Молодой, зелёный, можно сказать пацан. Разницу в возрасте компенсирует офицерским званием, должностью, глубоким пониманием музыки, часто философскими заявлениями общего порядка (С чем никто и не спорит!), сейчас пребывает в расстроенных чувствах. Потому что приказ выполнить не может. Вернее, может, но не так, как хотел, как должен был, как мог бы. Это «бы» и мешало. Сами посудите: один бас, три чтеца, велосипедист, сотня рукопашников, и один БМП зубами. Не считая молодых музыкантов, конечно, Ершова и Бодрова. Всё! Это же кошмар! Смех! Позор, а не ансамбль песни и пляски! А до контрольного дня осталось всего каких-то пара десятков дней. Нет, даже меньше. И ни одной идеи… Ни единой!

Музыканты надраивают инструменты, выполняют приказ. Где поодиночке, где малыми группами чистят инструменты. До зеркального блеска. Некоторые разбирают клапана, смазывают специальным составом, прогоняют механику на лёгкость хода, собрав инструменты, «проверяют» звучание. Минорное состояние. Дирижёр, одну за другой листает оркестровые партитуры, вроде бы занят, на самом деле — рассеян, потому что расстроен. В глубоком миноре пребывает.

Трушкин беспардонно, скорее специально, бодрым тоном врывается в грустное состояние дирижёра.

— Товарищ лейтенант, можно? — обращается он. — У меня идея.

Дирижёр отрывается взглядом от своих партитур, с подозрением смотрит на Трушкина, не лице недоверие, больше осторожность.

— Можно, Трушкин! Только без этих, — лейтенант небрежно рукой в воздухе колышет. — Не до того.

Трушкин почти оскорблён, даже глазами показывает, как он сейчас серьёзен.

— Да я серьёзно, товарищ лейтенант, без хохм, — заявляет он.

— Ну! — бесцветным голосом разрешает лейтенант. — Я слушаю.

Не один он слушает, многие, кто неподалёку чисткой своих инструментов занимался.

— Давай, маэстро, — разрешает и Кобзев. — Мы тебя слушаем. Интересно.

— Надо Сашкиного шурина или как его там, военкома, опять подключать, товарищ лейтенант, я думаю. Пусть выручает.

Он ещё не договорил, а рыжий Мальцев, тромбонист, уже подскочил.

— Точно! Молодец! Как в прошлый раз, товарищ лейтенант — вас тогда не было! — и все дела. А почему нет? Хороший человек! Хорошая идея. Мы тогда… — И чуть было не проговорился, Трушкин ему вовремя на ногу наступил… — Ух, ты, ну больно же, отпусти… — выдёргивая ногу, сморщился Мальцев, но намёк понял, умолк. Не к чему лейтенанту механизмы внеуставных взаимоотношений рассказывать. Это их секрет. Ноу-хау. Как они тогда успешное «дело» обмыли! Ооо! В сауне! Военком поляну накрывал. Поспорили: если не найдут уклониста, поляна за ними, если найдут — военком в сауне накрывает (военком — Саньки Кобзева родственник, не то шурин, не то деверь, музыканты так и не запомнили, потому что от души поляна накрыта была). Военком и проспорил. А уклонистом тогда Санька Смирнов оказался. Да. «Брали» только лишь для замены дембелю, а получили — и не знали — национальным достоянием страны Санька оказался. — Я — «за»! — морщась ещё от боли в ноге, высказался Мальцев.

Кобзев громко хмыкнул (Хорошо бы, хорошо… было бы, конечно!).

— Ага, щас! Спохватились! — замечает он. — Он уже в другом месте давно работает, на Дальнем Востоке. Дивизией командует. Повысили!

— Да? — разочарованно переспрашивает тромбонист. — А жаль! Хороший человек был… И Трушкин разочарован повышением военкома, сильно разочарован.

— Не знал. А идея действительно хорошая была. Правда, жаль!

Слушая, дирижёр осуждающе качает головой, кривится, лицом показывает: он так и знал, что разговор пустым выйдет, вновь собирается впасть в меланхолию, Тимофеев приостанавливает.

— А я думаю, не так уж и плохо всё, товарищ лейтенант, не расстраивайтесь. Чтецы в полку есть, пантомиму почистим, Санька Смирнов на фоно что-нибудь концертное сыграет, мальчишки наши гуднут, есть вокалист классный, бас настоящий, и парочка копии Билана с Пресняковым. Мнацакян, вон, фокусы покажет… Что ещё? Выкрутимся…

Лейтенант слушает, кроме возможной хохмы, замечает кристаллы здравого смысла, в голосе надежду, как некую опору.

А Мнацакян опоры не видит, он пугается.

— Что? Я?! Нет-нет, ни в коем случае.

— Почему? — настаивает Тимофеев. — У тебя же получается, я же знаю, мы видели.

Мнацакян прижимает руки к груди, буравит дирижёра светлым и чистым взглядом.

— Товарищ лейтенант, не верьте! Нет. Это наговор! Вы не знаете! Раза два только в жизни и показывал. И то только своим, по пьяне… эээ… извините, за дружеским столом, за рюмкой. И вообще… Я уважаемый человек, товарищ лейтенант. Военный музыкант. У меня семья, дети, друзья, наконец. Что они обо мне подумают? Скажут: Мнацакян докатился, лохотронщика из себя со сцены показывает, народ обманывает! Как я после этого жить буду? Нет. Я не могу. Я отказываюсь. У меня сын, семья. Категорически.

Дирижёр разочарованно вздыхает, и здесь пустышка.

— Ладно, будем считать убедил, — говорит он Мнацакяну.

— Орёл! Ой, орёл, ара! — с иронией восхищается Кобзев Мнацакяном. — Красиво отмазался. Тогда что ещё, люди? — Оглядывает музыкантов строгим взглядом. — Опять подпрыгивать будем?

Кроме лейтенанта вопрос все поняли. Фомичёва тогда в оркестре не было, учился только. А они уже американку по-взрослому охмуряли. Не охмуряли, конечно, это так, к слову, а своеобразным плац-парадом поразили. Её ещё старшина Хайченко тогда от воздушной Академии умыкнул. Увёз! Похитил! Причём, в английском старшина как в китайском, а уговорил. Молодец, КостяСаныч, отличился. А теперь что? Как подпрыгивать? Как?

Размышляли. Думали. Вернее, начали размышлять.

И точно! Часа не прошло. Удумали. Получается, верно, говорят: когда инструменты чистишь, мысли приходят. Должны приходить, наверное. Причём, чем ярче блестит валторна или баритон, тем и мысли должны быть ярче. Да? Да! Могут? Могут! Проверено!

По дирижёру это заметно было: рука на подбородке, глаз прищурен (думает!).

— В принципе, каждый из вас может что-нибудь сольно исполнить, либо в дуэте, — говорит он. — Не позориться же, да? Запросто пару часов концертного времени займём, можем и больше. Акапеллу можем создать.

Кобзев машет руками.

— Нет-нет, не пойдёт, товарищ лейтенант. Тем более петь! Нас тут же уличат в злоупотреблении служебным положением. Мы же по честному обещали.

— Эх, да! — вспоминая, огорчается дирижёр. — Обещали. Спасибо что напомнил. — Разводит руками. — Ладно, предложение снимается. Не проходит!

И вновь лейтенант заметно прокисает. Мысль пришла — мысль ушла.

— Но мы можем закамуфлировать, — через некоторую паузу, уверенно заявляет улыбающийся Генка Мальцев, тромбонист.

— Как это? — интересуется Трушкин. Улыбка на рыжем Генкином лице вызывает доверие.

— Да, как это? — спрашивает и лейтенант, прежней меланхолии в его голосе уже вроде бы и нет, только заинтересованность и оптимизм. — Ну-ка, ну-ка, интересно. Как это?

— А кто узнает, наш человек — не наш, а? — спрашивает Мальцев. — Может быть он только что демобилизовался.

— О! Так это же то, что надо, товарищ лейтенант, — подхватывает прапорщик Тимофеев. — Идея! Вовремя. Ну точно, получится связь поколений. Ура! Бис! Можно аплодировать!

Насчёт аплодисментов он это зря. Рано. Поторопился. Никто ничего не понял. От того и пауза повисла.

Один Кобзев изобразил жаркие аплодисменты. Иронические, конечно.

— Ну ты, Ньютон… И кирпича не понадобилось. Ура! Бис! Мы тебе аплодируем. И что? Я не понял.

— И я пас. — Признался Трушкин

— И я не догоняю. — Сознался и Мнацакян.

Никто не врубался, инструменты наверное плохо почистили.

Старшина Хайченко начальственно потребовал за всех.

— Евгений, не говори загадками. Мы не в школе. Ну!

— Да я и сам ещё не очень, — признался Тимофеев. — Мелькнула идейка, и… подумать надо.

Дирижёр огорчённо скривился.

— У-уу, Тимофеев.

Тимофеев, успокаивая, замахал руками.

— Да ерунда, товарищ лейтенант, не переживайте, найдём решение. Нет военкома — есть строевой отдел. В районах есть администрация, в администрации есть социальные отделы. Где есть отделы, там есть девушки, где есть девушки там…

— О, как хорошо сказал, я согласен, — подскочил прапорщик Мнацакян, не подскочил, конечно, выскочил, очередь застолбил. — Я готов на собеседование.

— Тьфу ты, — вслух ругнулся на Мнацакяна лейтенант, остальную тираду он закончил беззвучно, одними губами. — Я так и знал, что этим всё и кончится. — Боднул головой и закончил. — Я надеялся, что хоть вы, Тимофеев, серьёзный человек, с серьёзными намерениями, а вы!

Тимофеев видел, его не понимают.

— Так я серьёзно, товарищ лейтенант. Я говорю, где девушки, там информация. А кто владеет информацией, тот владеет миром. В смысле… эээ… победитель, значит.

Дирижёр, иронично цыкнув сквозь зубы, со вздохом в сердцах бросил:

— Балаболы… — поднялся со стула, прошёл к двери, вышел из класса.

Ушёл. Вышел. Обиделся.

Музыканты смотрели на Тимофеева по разному. Больше с укором: зачем дядя ребёнка обидел?

Один Сашка Кобзев Тимоху поддержал.

— Ты не бери в голову, не слушай «Шопена» (это он про лейтенанта), он сам балабол, потому что расстроен. А ты нет. Ты — лучший из нас, к тому же, внебрачный сын Ньютона. Думай, давай, лабух, думай, не расслабляйся. Я, например, зерно твоё, кажется, уловил.

А Тимоха молчал. Заметно переживал, пребывал в состоянии расстроенного пианино.

— Это которое в преемственности поколений? — переспросил Генка Мальцев (Потому что с запозданием, но думал человек, размышлял, потому что тромбонист!).

Тимофеев не ответил, его опередил Мнацакян, поправил.

— Нет, Тимоха сказал: «связь поколений». Я помню.

— Это одно и тоже, — мрачно замечает Тимофеев. С удивлением смотрит на своих друзей, не может понять, почему его не понимают, почему не улавливают идею.

— Ну правильно, я и говорю. — Мнацакян отмахнулся, но спросил. — А как мы её состыкуем — эту связь, Женька? Я не понимаю. Нужны же концы. И вообще, что за связь такая? Радиосвязь знаю, половую — знаю, секретную… Ты про Интернет, что ли?

А Тимофеев уже улыбался, мысль уже полностью сформировалась, пришла, идея на кончике языка уже была. Вот она!

— А вот ножками! — весело заявил он. — Начнём со строевого отдела. Концы там.

И Кобзев похоже «врубился».

— Так чего мы тогда стоим, мухтары, вперёд. — Воскликнул он.

— Р-рота, в колонну по одному, — подхватив, громко скомандовал Мнацакян. — Впер-рёд, шаго-ом марш!

Шутливо выполнив команду, печатая шаг, Тимофеев, Кобзев, Мальцев, Трушкин и Мнацакян, выстроившись в затылок, затопали по коридору. Им, в след, на шум, выскочил и старшина оркестра, старший прапорщик Хайченко.

— Эй-эй, вы чего это (Пацаны!)? Куда? Отставить! С ума сошли? Тимофеев, Кобзев… Обернулся один Мнацакян, он замыкающим в «колонне» топал.

— Нет, мы по нужде.

— О! Тогда и я с вами, — воскликнул старшина, подхватываясь вдогонку.

39

Знакомство со Змеем-Горынычем

Ну вот, дождался! Прилетел! Эту фразу про Змея-Горыныча («Бойся! Прячься! Хана!»), лжеКонев помнил. Не впереди себя помнил, не перед собой, а за спиной, в «пятом» эшелоне. На переднем плане другой образ был. Не грубо негативный, а здесь, почти рядом, но неземной… светлый и нежный… Аннушка, Анечка! Теперь вот предстояла встреча с каким-то Змеем-Горынычем. Имя этого «зверя» — новичок помнил — охранники произносили с чувством откровенной тревоги, страха и угрозы. Его похоже действительно боялись. Одно имя нагоняло на них страх. Мистический ужас. Интересно, а какое оно, это чудо-юдо в действительности, и вообще. В наше время, это может означать что угодно. Мелькнула пару раз в подсознании мыслишка о победном сражении богатыря с этакой рептилией, в сказке. Но без меча, да и без привычной военной армады за спиной, богатырём себя Юрий Михайлович не чувствовал. Но ни секунды не сомневался, что Аню в обиду он точно не даст. Одними руками хищника «загрызёт». Пусть только попробует. Перед ней он в грязь лицом точно не ударит, её защитит… Аня, Аннушка!!

Опилки пока выметал…

И он появился. На конюшню зашёл. После чего-то зашёл или сразу, это не важно. Главное, вошёл. И не один. В сопровождении Анечки (Анны Владимировны) — уж ей-то присутствовать сейчас бы не надо, подумал лжеКонев, и начальника службы безопасности (с этим понятно, куда без него!). И не чудо-юдо, а обыкновенный с виду мужчина, где-то под сорок, не старый, но с хорошей осанкой, чуть вальяжный. Высокий, спортивный, лицо простое, но мужественное… Виктор Владимирович. Хорошо одет (лёгкие туфли, светлые брюки, рубашка и свитер на шее, рукавами спереди повязан), бодр, весел, рад встречи с животными. Немедленно принимается «здороваться» с лошадьми. Оглаживает их, кормит с руки, они к нему мордами тянутся. Неожиданно замечает «новичка» с метёлкой.

— А это кто? Кто такой? Почему не знаю? — Спрашивает начальника охраны. На новичка смотрит строгим, напряжённым взглядом. Метла в руках Конева сама собой, кажется, энергичнее начала выписывать полуокружности.

— Это новенький, Виктор Владимирович. Вас не было. Несколько дней у нас работает. Как раз третий день сегодня. Его Анна Владимировна лично на работу приняла. Без документов пришёл. Заика.

Виктор Владимирович помрачнел.

— Вот как! А почему без документов? Интересно. Эй, молодой человек, уваж аемый, можно вас на минутку. — Позвал он.

ЛжеКонев, продолжая механически метлой по сторонам шоркать, в развалку подошёл.

— Ммм… м-можно. Зд-дравствуйте.

С нескрываемым интересом оглядев новенького с ног до головы, «Чудо-Юдо» спрашивает, то есть Виктор Владимирович спрашивает:

— Вы откуда, извините? Я вас не знаю.

И совсем вроде не страшный, не выпуская метлу из рук (метла в руках разгневанного мужчины — как известно — страшная сила!), отмечает Конев, хотя сила в руках у Виктора Владимировича явно есть, гирьками наверное человек балуется. Мне бы тоже не помешало, с запозданием замечает он.

— Я? — переспрашивает лжеКонев, и поясняет. — Я ссс…

Начальник охраны, не качок, но явно с военным прошлым человек, с физической подготовкой, как профессионально отметил лжеКонев, не выдержал заикания, торопливо перевёл боссу.

— С улицы он, Виктор Владимирович. Заика. Он позвонил, Анна Владимировна пригласила.

Виктор Владимирович, не спуская глаз с новичка, выслушал охранника. А взгляд у него тяжёлый, отметил про себя новичок, жёсткий, властный.

— Я слышу, что заика. Я спрашиваю: откуда это у вас? — Уже не охранника спрашивает, сам «объект».

ЛжеКонев простецки пожимает плечами.

— За…за…

— Да, дефект этот, — уточняет вопрос Виктор Владимирович. — Врождённый или… Недослушав, новичок кивает головой.

— И…и-или! За… зааа пределами Ро…Родины сс… с-схлопотал.

От этого заявления брови у Виктора Владимировича вверх вскинулись.

— Воевал?

Хоть и врастяжку, но лжеКонев ответил чётко, по военному.

— Та-ак точно.

— Умм… — мычит «Чудо-Юдо» и заявляет. — Значит, нам надо поговорить. Пойдём-ка, дорогой товарищ, побеседуем.

Анна с тревогой останавливает.

— Витя…

— Нет-нет, не беспокойся, Анютка, ничего страшного. Мы просто поговорим с человеком, познакомимся, побеседуем.

А в тоне сжатая пружина, как тетива стрелой натянута. Начальник охраны это слышит, понимает, выдаёт на «объект» характеристику. Как основание для приговора.

— Странный тип, Виктор Владимирович. Докладываю. Работает вроде хорошо, но по сторонам смотрит, и на конюшне по телефону с кем-то десять минут назад долго разговаривал. Как раз перед вашим прилётом. Что странно! Говорит, с мамой. И не заикался вроде… Мы его по-видеосистеме засекли, хотели разобраться, но не успели, вы как раз… Кстати, телефон он отключил, успел. Но «симка» целая. Код не говорит. Молчит, как душман.

На последнее, Виктор Владимирович мрачнеет ещё больше. Теперь он точно похож на обиженного Терминатора.

— Вот как! Как душман, говоришь, — бесцветным голосом переспрашивает, внимательно вглядываясь в «объект». — Очень хорошо… Очень!

Анна уже откровенно волнуется, это заметно, в голосе сильная тревога. За него тревога, за «Конева», с радостной приливной волной в душе, отмечает Юрий Михайлович, но волна как пришла, так и откатила… Накатила холодная.

— Витя, Витечка, я тебя прошу, ты уж, пожалуйста, не очень, а? Человек пострадал, семьи нет, и вообще. Работает хорошо, лошадей любит…

Тут и сам новичок заволновался, если честно. Неужели и вправду его жизни что-то угрожает, что? И главное, как? Ну, попал под каток.

— Анюточка, ну я же сказал, я обещаю, — только для неё, ровным тоном, произнёс «Витечка».

Да какой он Витечка, он сумасшедший, он неврастеник, в растерянности думал лжеКонев, Змей-Горыныч он, продолжая шоркать метлой у своих ног. Он, конечно, успеет пару раз черенком ударить, но отбиться — вряд ли… Убежать тем более. Не знал, что и делать. Ждал.

— Я умаляю, не как в прошлый раз, — Аннушка пальцы нервно в кулачки сжимала.

— Ладно, не «как», — обещает Виктор, и одним движением, метла конюшего оказывается в его руках. ЛжеКонев даже глазом не успевает моргнуть. Метлу (оружие), «Витечка» передал охраннику. — Убери. Не понадобится.

— Есть. — Послушно ответил тот.

Аннушка с тревогой переводит взгляд с одного на другого (с тревогой — понятно на кого, с мольбой на Витю). Слабым, просительным голосом предлагает, явно переводя разговор в другую плоскость, на «мирные рельсы»:

— Пройдите в гостиную. Там стол для тебя накрыт, там и поговорите.

— Хорошо-хорошо, родная, не беспокойся, — коротко обнимая её за плечи, обещает Виктор. «Отпусти её, убери руки!», гневно требовал внутренний голос лжеКонева. Но Виктор горящий взгляд «душмана» не замечал, хотя цепко, кажется, держал «объект» в поле зрения. — Всё будет хорошо. Мы просто поговорим с человеком и всё. Пошли, дорогой товарищ. Позавтракаем.

ЛжеКонев естественно отказался.

— Ссс…спасибо, я за…завтракал.

— Ещё раз позавтракаем, — приказывает Виктор, рукой указывая дорогу.

— Всё, кранты тебе, дядя, — успевает шепнуть охранник, подталкивая лжеКонева в спину. — Тебя предупреждали.

И всё! Как в той песне поётся: «Если муха — муху бей, взять её на мушку…» Правильно! Именно так и взяли конюха на мушку. Кранты, значит! Попал дядя.

40

Гейл Маккинли

А именно в этот момент, где-то далеко-далеко от таких невероятно «сложных» российских проблем, в далёком и тёплом Лос-Анжелесе, что в США, у побережья вечно тёплого моря, штата Калифорния, там, где 15-ти метровые буквы «HOLLYWOOD» извещают о городе американской мечты, в богатом районе Bel Air, в приличном по местным меркам частном владении, большой и ухоженной вилле, американка Гейл Маккинли, двадцати трёх лет, симпатичная, взрослая, самостоятельная девушка, лейтенант американских войск, флейтистка и дирижёр, невеста российского военного музыканта Евгения Тимофеева, находясь в гостях у своей младшей сестры Кэтрин Маккинли, не так давно которой исполнилось шестнадцать лет, сидела за роялем и грустила. В задумчивости перебирала пальчиками клавиши инструмента. Гостиная, одним раздвижным огромным окном, во всю стену, выходила на океан, три другие были продолжением горы, искусственно сооруженной. Внешне создавалось впечатление огромной инопланетной тарелки, удачно приземлившейся у красивейшего западного побережья. Своей формой и вытянутыми окнами она («тарелка»), на всех своих трёх этажах украшенная вьющейся зеленью вечно зелёных растений, выглядела как праздничный пирог, а вечером и глубокой ночью освещена яркими, цветными фонарями и подсветками. Яркий свет от нескольких прожекторов, столбами уходил в звёздное небо, подсвечивал звёзды, теряясь в них.

Вилла, как и многие другие здесь, была украшением побережья и безусловной гордостью семейства Джона и Элизабет Маккинли, в данном случае, подарком своей младшей дочери Кэтрин на день её совершеннолетия. У пирса, к которому террасами спускалась извилистая широкая дорожка, обрамлённая гранитным парапетом и цветами, покачивалась небольшая прогулочная яхта, вместе с капитаном, зафрахтованная Кэтрин по случаю неожиданного приезда своей старшей сестры Гейл.

Вряд ли постороннему, из-за большого расстояния, разве что только в бинокль, чем обычно оснащены папарацци, можно было что-либо увидеть сквозь прозрачные огромные стёкла виллы. Изящные лестничные переходы, например, или разноцветное убранство комнат по этажам, гостей, или внутренний стеклянный пенал лифта в нескольких местах коттеджа, широкий бассейн с голубой водой и тренажёрный зал под открытым небом с искусственным покрытием. Вряд ли. Хотя одни стёкла были безупречно прозрачны, другие отливали зеркальной синевой, но аккуратно подстриженные деревья и кусты по периметру, вместе с разноцветной палитрой цветов, не позволяли детально всё рассмотреть. Да и камеры наружного наблюдения бесшумно поворачиваясь, осматривали все подходы. И сеьюрити прохаживались… Обычное явление для таких мест и поместий.

Вся большая территория виллы была аккуратно разбита на ухоженные цветочные клумбы, подчёркнутые чистенькими пешеходными дорожками. На листьях и цветах, в каплях воды — садовник только что освежил их на ночь — отражалось спокойное закатное солнце. На одних цветах — мириадами ярких цветов дробясь, на других — жемчугом или перламутром, где и прозрачным алмазом.

В раскрытое панорамное окно виллы неслись фортепианные звуки Арии из «Английской сюиты № 3, Баха. Грустные, нежные и сентиментальные…

Вечернее солнце ещё заполняло гостиную, но, слушая музыку, не спешило, кажется, расстаться с ней, улыбаясь и грустя, постепенно всё же погружалось в океан, уступая место причудливым теням и в природе, и гостиной.

Гейл неожиданно прервала исполнение, сохраняя гармонию только что звучащего произведения, перешла на меланхоличный импровиз, потом вообще перевела на длинные, задумчивые музыкальные пассажи, постепенно усложняя их, увеличивая темп и силу звучания, и наконец, зазвучала бравурная «Патетическая Кантата» Александра Смирнова и её, Гейл Маккинли. Сразу со второй части… Бурная и нервная, эмоциональная и страстная, и… Вдруг музыка неожиданно оборвалась. Гейл опустила руки на колени.

Кэтрин с удивлением, больше с сочувствием смотрела на сестру.

— Что-то случилось, Гил? — подходя и нежно обнимая её, спросила Кэтрин. — Какие-то проблемы? Ты здорова? Я могу помочь?

Старшая сестра прилетела неожиданно, без предупреждения, они и не поговорили толком. Прошлись только по Rodeo Drive, позавтракали в недавно открывшемся ресторане Spago Beverly Hills, и вот…

— Нет, родная, всё нормально. Всё хорошо.

— Но… Ты не хочешь говорить. Ладно. Но я же вижу, что-то происходит. Ты так играла… Так бурно и нервно… И лицо… Я вижу. Я не маленькая, я понимаю, у тебя на лице всё написано. Что-нибудь с Евгением, со Стивом?

— Нет, со Стивом нормально, с Евгением… — Гейл коротко глянула на сестру, прижалась к ней спиной. — С ним… тоже всё… нормально, — с заминкой произнесла она и призналась. — Я себя не пойму. Себя!

— Ты?! — чуть отстраняясь, чтобы лучше разглядеть, со смехом удивилась сестра. — Никогда бы не поверила. Гил, родная, ты такая всегда определённая, даже излишне, мне всегда казалось, эталон и пример и, что… Говори же, говори.

— Я лицо Евгения стала забывать. Понимаешь?

Признание было странным и неожиданным, Кэтрин не поверила.

— Не может быть! Это правда? Я, например, хоть и не являюсь невестой, как ты, но Алекса очень хорошо помню. Он у меня не только на мобильнике хранится, но и здесь… — девушка рукой указала на грудь. — Да! Я даже сны вижу… Только это секрет. Договорились?

— Да, конечно. А я нет. И это меня тревожит. Мы же признались в любви… Мы поклялись… И вот…

— Гил, сестрёнка, так нельзя. Так не должно быть, — Кэтрин замотала головой. — Он же любит тебя и ты тоже. Я же помню… Я же видела.

— И я так думала, и я так считала, — вздохнула Гейл, — а вот… сейчас… Ты не поймёшь!

— Я не пойму?! Да ты что, сестрёнка. Я уже… взрослая. Пусть я и не… женщина… ещё. Но… я всё понимаю. Потому, что тоже… беспокоюсь за него, за Алекса. О таком я раньше в книжках читала, и мне мисс Руди рассказывала, о любви, большой и счастливой, потом… ты же знаешь, за мной многие мальчики ухаживали, и дядьки разные, но я никогда ни в кого не влюблялась, принципиально. Мне это было скучно и неинтересно. Да и мама с папой предупреждали, что мы — с нашими деньгами и положением — в первую очередь нужны всяким жигало и аферистам. Ты же помнишь, и я тоже… А вот когда ты меня познакомила с Алексом и своим Тимоф-феевым, там, на концерте, я и увидела… его. Да. Моего Алекса. И не потому, что он талант и русская знаменитость какая-то. Он… он… Ну, в общем, я не знаю… Я помню о нём, и во сне часто… Потому что, я думаю, нет, я уверена, я влюбилась. Да, и очень сильно. По настоящему. Мы с ним эсэмэсками переписываемся. — Кэтрин умолкала…

— А мы нет. И он неделю уже мне не звонил И я тоже. Не хочу.

— Гил!! — С неодобрением воскликнула Кэт.

— Кэт, сестрёнка, я понимаю. Мне очень тяжело, я нервничаю. А время идёт. И нужно что-то решать. Понимаешь? А что, что решать? Я не знаю. Но в сердце у меня его нет. Вернее почти нет. Он уходит.

— Из сердца?

— Да, кажется.

— Так может это только так кажется! — Стараясь поддержать сестру, обрадовано восклицает Кэт. — Такое бывает, я читала, случается. Уходит, уходит любовь, потом, бац, и всё снова, как раньше, ох! ах! люблю и, страстные поцелуи… чашка кофе и секс… А у вас уже был секс? Ну, с ним, с…

— Кэт?!

— А у нас с Алексом не был… и вообще. Я даже боюсь этого. Вдруг я не подойду ему! Вдруг я фригидная!

— Кэт!!

— Да я же только советуюсь, потому что сомневаюсь.

— Ты и не думай, и не сомневайся. Потому что ты самая красивая и умная, и обаятельная, а я… я…

— А ты тоже не размышляй. Не понимаешь — спроси. Возьми билет и полети к нему. Посмотри ему в глаза и скажи, что думаешь, что сердце скажет. Если он жигало, всё станет ясно. Если он ловелас… я читала, в России много таких… нет-нет, не только в России, таких везде полно. Но в России много красивых девушек, Гилл, я в журнале видела. Для нас с тобой это плохо, потому что опасно. Во всех журналах одни только красивые русские девушки и улыбаются, и в Интернете, на сайтах, голые и сексуальные.

— Кэт, я за этим к тебе и приехала. Посоветоваться. Может и правда в Россию поехать?

— Так я ж о том и говорю, сестрёнка. За любовь нужно бороться, вся классическая литература об этом говорит.

— Да, Кэт, если она есть. А если нет…

— Так честно и сказать: извини, мол, фак ю!

— Кэт!!

— А что, так все женщины обычно говорят, во всех фильмах… Кстати, ты смотрела…

— Кэт, избавь меня, пожалуйста, от этих фильмов… У меня…

— Понимаю. Извини. Тебе на завтра или на послезавтра заказать билет?

— Спасибо, он уже заказан…

41

ЛжеКонев и ВВ

В большой просторной туалетной комнате, административного домика, вымыв руки и сполоснув лицо, насухо вытерев полотенцем, Виктор Владимирович (Змей-Горыныч) неспеша причесал волосы на голове, коротко, изучающее при этом поглядывая в зеркало на нового рабочего. ЛжеКонев волосы поправлять не стал, вытер полотенцем руки, и также, как хозяин, бросил его в корзину. Не разговаривали. Молча прошли в гостиную.

В гостиной комнате лжеКонев ещё не был. Коротко осмотрелся. Убранство комнаты впечатляло. По стенам развешены яркие, словно живые экзотические охотничьи трофеи, каких в России и не найдёшь. Кроме медвежьих, лосиных, кабаньих морд были экзотические из Азии, Африки. Крупными представителями фауны животного мира, даже тропиков. Под ними, на одной стене — самурайские мечи, слева и справа от них — ножи и кинжалы, напротив, на другой стороне комнаты, охотничьи ружья, и множество фотографий с трофеями. И одиночных портретов улыбчивых охотников, где групповых, но непременно в камуфляжном под сафари «пятне», с улыбками, в ногах убитые животные; на полу комнаты шкура тигра, перед гостиным столом — шкура медведя. Здесь же и закопченный камин, и раскрытые окна в москитной сетке. И тепло, и солнце. И уютно. И большой обеденный стол посредине комнаты… В данный момент сервирован на одного человека.

Едва они вошли, официант или стюард, немедленно выставил на стол второй обеденный прибор.

Виктор Владимирович, колким взглядом поглядывая на «душмана», неспешно принимается за еду.

— Угощайтесь, — холодно приглашает он. — И рассказывайте.

— Ч-ччто рассказывать? — не притрагиваясь к столовым приборам, спрашивает лжеКонев. Ему не до еды.

— Где служили, с кем, когда, и прочее, — перечисляет хозяин, а от его голоса веет холодом.

— В Афгане. Да-авно правда… — скучно пожимает плечами гость.

— Вот как! Интересно! — недоверчиво глянув на конюха, Виктор Владимирович переспрашивает. — В Афгане?! А где именно, если не секрет?

— В Ши…Ши-ибергане. Го… го-ород такой есть, — заикается лжеМихаил. — На севере Афгана.

— В Шибергане!! — Вскинув брови, Виктор Владимирович удивлённо застывает с ложкой на полпути ко рту, внимательно глядит на гостя. — Та-ак… Не слабо! А что за ближайший город к нему на юге Туркменистана стоит, не скажете? Как называется, а?

— Хмм… — усмехается вопросу гость. — Ки… Ки-ирки, естественно. — Спокойно отвечает.

— Точно! Кирки!! — Виктор Владимирович забывает про еду, подперев голову рукой, с улыбкой уже мечтательно произносит. — Мы там стояли. Представляешь? А вы значит…

— А мы, з-з-начит, ММГ, — вновь, как о понятном, заявляет ЛжеМихаил.

— Мото-маневренная группа! — Вскинув брови, с улыбкой восклицает Виктор Владимирович. — Пограничники!! — Уже улыбкой светится. Совсем другой человек. Не злой, не чужой, а свой, свой…

— Точно, — ещё довольно сдержанно отвечает гость. — Я тогда ко…коо…

— …командиром… — подсказывает хозяин стола.

— Да, ми… миномётного взвода был, старшим ле…ле…

— Лейтенантом, — опять приходит на помощь Виктор Владимирович. — Понятно. Невероятно! Это невероятно! — Лицо его совсем изменилось, стало не злым и суровым, а мечтательным и улыбчивым, помолодело даже, порозовело. И голос изменился. Виктор Владимирович вскочил из-за стола, восклицая, нервно заходил по комнате. — Вот время было! Мать его! Эх! — вспомнил о госте. — Вы ешьте, ешьте. Не нравится? А то остынет.

— Спасибо! — без запинки поблагодарил лжеКонев. Виктор Владимирович этого не заметил, в воспоминаниях был.

— А я старшим лейтенантом тогда был, командиром звена, — хозяин остановился, положил руки на спинку стула, задумался, потом, тепло глядя на гостя сказал. — Уж где-где я фронтовиков не встречал, но только не здесь. Скажи кому — не поверят. Ты как сюда попал-то, дорогой человек, как?

— По…позвонил, мне открыли… — развёл руками лжеМихаил. — А…Анна Владимировна и приняла…

— Ай, какая умница! — восхитился Виктор. — Красавица! Слушай… ешь, ешь, брат, не стесняйся, я так рад! Так рад! За это непременно нужно выпить. Давай выпьем.

— Я не… не…

— Я тоже… — заметил Виктор. — Но за встречу, грех не выпить… По чуть-чуть, символически… Вот не ожидал. Ну, дела. Где только наших нет. Я как снова там побывал! Страшное время было! Но наше! Молодое! Нам тогда всё нипочём было. Да и сейчас, в принципе. Короче, давай знакомиться, земляк. Меня — Виктором, будем знакомы. А ты… Давай сразу на «ты».

— Давай. Ми…Ми…хаилом, меня зовут. Очень приятно.

Виктор Владимирович восхищённо качает головой, разливает вино по бокалам.

— Вот это да!! Слушай, земляк, а ты не помнишь случай, когда наш «крокодил» рядом с расположением одной из ваших мото-маневренных групп на вынужденную сел, а? Вертушка. В 84-м, в апреле месяце, весной.

— Ми-24? — забывая заикаться, лжеМихаил с воодушевлением вспоминает. — А как же, помню. Не к нам, но рядом. Мы летунам ещё связь тогда обеспечивали. С рацией у них нелады какие-то были.

— Точно, Мишка! — Валерий Владимирович хлопает «земляка» по спине. — Так это же мы с Громобоем тогда и были, с Толяном. Толян мой лучший друг, — мы! Я машину от «стингера» кое-как тогда увёл, думал не выдержит «крокодил», развалится, нет, хорошая машина, зато проглядел, нас с земли из крупнокалиберного духи, на малой высоте зацепили… Не промазали. Мы, тыр-пыр, — на вынужденную. Жестковато, правда, но к своим плюхнулись. К вам, значит. Нас накормили, помню, подлатали и… Невероятно! Мишка, дай я тебя обниму. Земляк ты мой, родной! Как хорошо, что мы встретились. Меня, правда, ещё несколько раз там цепляли, но… А тебя, значит, контузило. Комиссовался?

— Та-ак точно!

— Жаль! Ладно, главное, мы живы остались. Пусть и штопанные, и контуженные, но живы. Долг интернациональный… Тьфу…

— Ка…ка-акой он… ккк… чёрту до…до-олг… Тьфу…

— Правильно, хрен с ним! Главное, задачу выполнили, живы остались, домой вернулись. Всё, кранты с той войной. Забыли! Правда нас потом в другие горячие точки всё время направляли, но… Не будем об этом. Миша, друг, выпьем стоя за наших ребят, которые были там и не вернулись. Помянем! — Гхаа… — Хорошие парни были. Земля им пухом.

— Выпьем.

Х-хух…

— В общем, я очень тебе рад. Очень. Не ожидал фронтового товарища здесь встретить, не ожидал!! Хорошо, что ты к нам пришёл, старший лейтенант. Молодец. Здесь не обидят… Аня… Анюта, Анюточка, иди сюда… — громко и радостно кричит Виктор в раскрытую дверь. — Ты не представляешь, сестрёнка — я тебя сейчас познакомлю! — кого я здесь встретил…

42

Трансформация

Неожиданно успешным для себя образом разрешив ситуацию со Змеем-Горынычем, Золотарёв торопливо возвращается в санаторий. Бегом. Потому что опаздывает. Пребывает в необычайно приподнятом для себя состоянии души. Ему хочется и петь, и кричать, орать во всё горло, прыгать и скакать. Именно так! И не потому, что Змей-Горыныч добрым оказался, а потому что мыслями владеет светлый образ Аннушки… Аннушка! Той девушки, сестры Змея-Горыныча. Да нет, какой он Змей-Горыныч, он не Горыныч, он нормальный парень, и не змей, он хороший, порой наверное суровый, но добрый, и не злой. Брат, одним словом, товарищ! земляк! фронтовик! и прочее. Аннушка всё в его жизни перевернула. И в душе, и мыслях. Аннушка… Аннушка! Анечка! Ооо… Умм…

Размышляя таким образом, Юрий Михайлович спешил в санаторий, торопился. Бежал спешил полтому, что Ульяшов машину вот-вот должен был прислать. Обещал. Уже, наверное…

Где перепрыгивая мелкие препятствия, где напрямик продираясь сквозь кусты, где скачками по диагонали пересекая прогулочные дорожки санатория, неожиданно натыкается на Веру Ивановну, заместителя главврача санатория.

Вера Ивановна, средних лет, молодящаяся крупная женщина, с пышной причёской, в белом халате, с заботой и некоторой растерянностью на лице, безуспешно металась в поисках затерявшегося где-то «отдыхающего» генерала Золотарёва. Неожиданно нос к носу столкнувшись, шумно дыша, оба останавливаются. От неожиданности Вера Ивановна испуганно вскрикнула, наткнувшись на выскочившего из кустов генерала. Он возник с шумом, словно дикий вепрь (именно такой шум, и такой комментарий, она запомнила из телепрограммы «В мире дикой природы»).

— Ой! Как вы меня напугали, Юрий Михайлович! — прижав руки к груди, закатывая глаза, восклицает она. — Ффуу… Наконец-то я вас нашла! Вы откуда это, Юрий Михайлович? Где вы ходите, вас все ищут?!

Ноги под Юрием Михайловичем туда-сюда ещё несколько раз дёрнулись, в надежде унести тело, скрыться, как и все его солдаты обычно в таких случаях — попавшись на самоволке — поступают, и язык сам собой какую-то ерунду несёт, и сердце едва не выскакивает, глаза бегают и дыхание сбивается… Все эти внешние показания у своих солдат генерал не один раз замечал, когда взводным был, потом ротным, или дежурным офицером. Насмотрелся. Стыдно за них было. Теперь за себя стыдился, видя ситуацию и себя в ней со стороны. Попался, генерал?! Попа-ался… Как мальчишка попался. Как салага.

Хотя радость, и необычное возбуждение в глазах и лице «отдыхающего» Вера Ивановна профессионально заметила. Ну-ну, говорил её взгляд, интересно-интересно…

— А! Я? А что такое? — дурашливым тоном, словно балуясь, переспрашивает Юрий Михайлович, берёт себя в руки, заявляет. — Я спортом занимаюсь… Да! Кросс у меня, здесь, на зачёт, видите? ГТО. А что такое? Что случилось? Я на обед не пришёл? Так я худею. У меня это… эээ… лечебное голодание. — Понимает всё же, что некачественно выглядит, но остановиться не может. Глупейшая ситуация, препоганейшая.

Заместитель главного врача санатория Вера Ивановна, едва заметно усмехается, тонко кривится — мол, знаю я вас, мужиков, какие ГТО вы в командировках, да отпусках сдаёте.

— Об этом с вами главврач ещё поговорит, он ждёт, да! — Говорит она и замечает генералу. — Вы стали сбегать с территории, Юрий Михайлович, как я понимаю. Вас нигде нет. Вы режим нарушаете. Он сердит на вас. А за вами, кстати, машина пришла, с вашим заместителем. Ждёт!

— Начштаба, Ульяшов? — деланно удивляется генерал, вот новость, мол, и чего это они вдруг.

— Да, полковник Ульяшов, — с той же тонкой улыбкой, информирует Вера Ивановна.

— Быстро он… — неожиданно выдаёт себя генерал, и, сообразив, что проговорился, не прячет, а наоборот вскидывает на неё глаза — а они у него счастливые-пресчастливые, как замечает Вера Ивановна, он широко ей улыбается, шмыгнув носом, дурашливо подтянув спортивные штаны, простецки заявляет. — Ну ладно, я понял. И не думайте ничего плохого, дорогая Вера Ивановна. Всё хорошо. — Восклицает он. — Всё в жизни очень хорошо! Очень! Я только переоденусь, приведу себя в порядок, и… Он где?

Этого он мог и не спрашивать. Во-первых, это и так понятно где, а во-вторых, она бы и не ответила, потому что очень удивлена была, только смотрела.

— Ага, у главврача. Я знаю, — за неё ответил генерал. — Угадал?

И на это Вера Ивановна только головой кивнула.

— Я понял. Спасибо, Верочка Ивановна! Я мигом, я сейчас…

43

Прапорщик Смолина

А музыканты, в колонну по одному, копируя шаг президентской гвардии (подбородок вверх, носок «туфли» в шаге вытянут, нога в колене прямая, локоть руки на уровне подбородка, другая прямая), ну, хохмачи, преувеличенно серьёзно, строго девяносто шагов в минуту (Тик в так!), один только Мнацакян шутливо (на публику) поклоны встречающимся на стороны отбивал, и ноги косолапил (он замыкающим шёл), великолепная пятёрка из музыкантов оркестра протопала в штаб. Именно туда. Старшина Хайченко в плановом порядке где-то по дороге отстал, свернул в туалет, что по пути был, в расположении второй роты. Метался сейчас Хайченко по лестничным пролётам, не знал, куда коллеги делись. А музыканты выше этажом уже шли. Где офицеры, где контрактники, где срочники, попадающиеся на пути — улыбались, уступали дорогу, кто шутливо честь отдавал, кто Мнацакяна по… ниже спины шутливо рукой пытался огреть. Оглядывались, улыбались, угадывали — какую-то хохму музыканты опять «удумали». Конечно! Естественно! А то чего же бы они тогда! Ей-ей!

Колонну Тимофеев привёл в полковую канцелярию. Перед дверью скомандовал: «Рота, стой — раз, два!

Тук-тук… стучит Тимофеев, и открывает дверь. За ним входят и остальные. С удовольствием замечают отсутствие начальника отдела (Самое то сейчас!).

Обыкновенная воинская канцелярия. Правда без сигаретного дыма, только парфюмерная отдушка и мягкие женские формы присутствующих. Пусть и с прямоугольными погонами на плечах, но всё остальное, оно не военное… Приятное. Женское. Женщины! Молодые, и всё такое прочее… Вошедшие расплылись в восторженных, заискивающих улыбках.

На окнах решётки, комната высвечена солнцем, на подоконниках цветы в банках, по стенам закрытые шкафы, четыре рабочих стола, на всех компьютеры, за столами сотрудники: три женщины. Контрактницы. Двум где-то около тридцати (Самое то!), третья моложе (Ещё лучше!). Все трое с погонами прапорщиков, здесь же и срочник, писарь. Он за меньшим столом, сразу за входом в строевой отдел, за барьером. Начальника строевого отдела в канцелярии сейчас нет (Очень хорошо!), но его китель, с подполковничьими погонами, висит на спинке его стула (Значит, где-то в штабе, может вот-вот вернуться. Нужно спешить). Наличествуют и две напольные вешалки. На них противогазы, несколько пилоток, и одна офицерская фуражка. Есть и столик для приготовления чая… Есть и барьер, граница доступа в помещение.

— Привет, девочки-красавицы! — расплываясь в широкой улыбке, преувеличенно восторженно здоровается Кобзев. — А вот и мы!

Такими же обрадованными улыбками светятся и остальные его товарищи. Солдат-срочник, писарь, за барьером, понимающе криво усмехается. Мнацакян с угрозой реагирует на ухмылку:

— Тебя это не касается, молодой. Закрой уши. Мы не к тебе пришли.

Срочник беззлобно огрызается.

— Я не молодой, я уже старик, у меня дембель осенью.

— Тогда уши и откроешь… — с той же приветственной улыбкой, парирует Кобзев, и, смахнув улыбку, грозно замечает писарю. — И вообще, дембель, нишкни, когда старшие разговаривают. — И вновь в сторону женщин расцветает очаровательной, мужественной, мужской улыбкой. Только для них, только для женщин. Умм!

— Инна Васильевна, а мы к вам, — коротко ткнув Кобзева в бок, с такой же радостной улыбкой сообщает Тимофеев.

Санька Кобзев мгновенно включается в игру.

— Да! Вы так, говорят, здорово Твардовского читаете, полк о вас только и говорит.

Прапорщик Смолина краснеет (Та, которая самая молодая и самая-самая… В общем, понятно что). Ей лестно услышать похвалу из уст музыкантов. Кто как не они, профессионалы, могут заметить талант, оценить мастерство, либо подсказать, подправить.

— Ага, вы шутите, — стесняясь, она опускает голову. Её подруги — прапорщицы, слушают разговор хоть и с полуулыбками, но с налётом тонкого скепсиса — естественная женская реакция на успех подруги. — Правда, что ли? — глядя на Тимофеева, спрашивает Смолина.

Подруги с сарказмом опускают глаза. Тимофеев и вся его «гвардия», как и все без исключения военнослужащие полка, числятся у них в записных поклонниках (В чёрных списках, значит) — это естественно (Потому что парни молодые, красивые, говорливые, активные). Но — все — увы! — на их взгляд, с жутко подмоченной репутацией: горазды на комплименты, на улыбки, даже на мелкие подарки, но всё это под одним понятным углом — им только — ля-ля, тополя (Понятно что), а ты потом, думай, переживай. Главное, они без серьёзных намерений. Без серьёзных!! И Тимофеев такой же. Тот ещё ловелас! Правда нашлась одна, говорят, американка. Из Америки. Ха, нужен он там! Но музыканты, как и другие мужики, в психологию женских оценок не вникают. По крайней мере, сейчас. Знают одно — пришли (Если пришли!), увидели (Если пришли!), и победили (А зачем же тогда, извините, шли?)!

Кобзев так и говорит Смолиной.

— Я бы с удовольствием, в приватной обстановке, послушал бы, или бы дуэтом спел.

Смолина жеманничает (Подруги же слушают!).

— Угу, спел бы, Кобзев. Скажи спасибо, что мой муж не слышит, он бы тебе спел… — беззлобно замечает она.

Именно это обстоятельство очень нравится писарю, который за барьером, он как ждал этого, сдавленно гогочет.

— Гы-гы… Товарищ капитан бы его в узел завязал, это в лучшем случае. — Бормочет он, но слышно.

Кобзев бросает короткий взгляд на дембеля.

— Ага, завязал бы, если бы догнал… А бегать я умею… Хоть по прямой, хоть по пересечённой местности. Кандидат в мастера спорта.

Мнацакян, в расчёте на «девочек», немедленно подчёркивает.

— Это в прошлом году. А в этом вообще мастер. — Повернувшись к писарю, замахивается. — Утухни, салага, тебе сказали.

Это всё шутка. Игра такая. Срочник преувеличенно, тоже в расчёте на девушек, пугается, падает под стол… Якобы за скрепками, рассыпавшимися по полу.

— А чего я? Я молчу, я просто так. — Огрызается из-под стола.

Всё по Фрейду. Всё по нему. Один Тимофеев помнит о деле.

— Инна Васильевна, у нас к вам серьёзный конфиденциальный разговор.

— Взрослый, значит, — подчёркивает Мнацакян, с угрозой поворачиваясь на высунувшуюся голову срочника из-под стола. — Утухни, тебе сказали. Ищи свои кнопки.

— Скрепки.

— Во-во… Их!

Тимофеев кивает головой, и спрашивает.

— Можно вас, Инна Васильевна, на минуточку… Мнацакян с полупоклоном поясняет.

— …оторвать от дел?

Ну, мастера, ну, вруны, ну обольстители — весело, пусть и с усмешкой, переглядываются между собой две другие прапорщицы. Ну-ну, давайте, врите дальше, мужики, ага!

Кобзев, сменив свою самую обольстительную улыбку на загадочное и торжественное выражение лица, замечает.

— …это очень важно! Нам, безотлагательно даже.

Смолина чуть мнётся, кокетливо поводит глазками, коротко переглянувшись с товарками, что с ними поделаешь, соглашается.

— Если ненадолго только, на пять минут. — Предупреждает она.

— Вполне… Вполне хватит. — Обрадовано заявляет Тимофеев, словно только этого и ждал.

Писарь вновь понимающе хмыкает, и, опережая замах руки Кобзева, мгновенно исчезает под своим столом, выглядывает из-под него.

Игра такая. Игра… Посиделки.

Мнацакян предупредительно (Галантно!) поднимает «хлопушку» барьера. Инна Васильевна поднимается со стула, походкой завзятой модели проходит мимо музыкантов, кокетливо поправляя на ходу причёску, что даёт возможность оценить её фигуру и всё прочее, выходит в коридор штаба, за ней вываливается вся «гвардия».

Ухмыляясь, писарь завистливо смотрит им в след.

Словно споткнувшись на ухмылке, Мнацакян оглядывается, преувеличенно строго говорит срочнику:

— «Стукнешь», салага, капитану, в узел завяжем. На дембель зимой у нас пойдёшь… на костылях.

Писарь сильно удивлён (Театрально просто), это и по лицу видно, и в голосе это звучит:

— Кто стукнет? Я?! Вы что-о-о?

Мнацакян удовлетворён ответом, закрывает за собой дверь.

Игра. Потому что игра.

А в коридоре всё просто, потому что совсем серьёзно. Девушка должна перестроиться и только выполнять поставленную задачу. Но её перестроить нужно тонко, не обидеть.

— Инна Васильевна, понимаете, кроме вас, нам никто не может помочь, — заявляет Тимофеев.

Это ход. Сильный и «убойный». Лицо у Тимофеева при этом ответственно-серьёзное и грустно-просительное. Спасите, мол, такие вот дела. И у его «гвардейцев» такие же лица. Зеркально скопированные. Жалостливо-просительные. Не устоишь.

— Вот как?! Я не понимаю, — слегка теряется прапорщик Смолина. Контрастный тон в глазах и словах музыкантов, как контрастный душ, мгновенно настраивает молодую женщину на соответствующий деловой лад. Что и требовалось…

Тимофеев собирается с мыслями, как бы, мол, поточнее сказать… Но Мнацакян опережает:

— Нам нужно концы найти, и связать их, понимаете? Связь поколений, Инна Васильевна? Большое дело.

«Гвардия» с удивлением смотрит на Мнацакяна.

И Смолина так же, не понимая, хлопает глазами, переступает с ноги на ногу (Туфли у неё, наверное, жмут. Не по размеру?). Хлопает глазами не только она одна. И все остальные тоже. И Мнацакян. Он, откровенно говоря, и сам не всё понял из Тимохиной задумки. Только гармонию уловил или канву. Остальное решил оставить на импровизацию. Чуть-чуть только «наиграл». Несколько тактов. Знал, ребята подхватят. Не в первый раз. Выдал солешник.

— Пока не понимаю, — признаётся Инна Васильевна. — Причём тут связь поколений и я, Тимофеев? — смотрит на одного только Тимофеева. Остальные, получается, не в счёт. Зря улыбались? Они это замечают. Не справедливо! Естественно обижаются, но вида не подают, потому что это игра. Вечная. Между мужчиной и женщиной. Кто кого охм… эээ… Роли. Роли, и образы, и сюжет…

— Сейчас объясню… — тоном «мачо» говорит Тимофеев.

44

Такого не может быть, нет!

Чёрная служебная «волга» генерала Золотарёва подъехала к штабу вертолётного полка. У подъезда её встретил дежурный по полку гвардии майор, указал генералу дорогу. Оба молча поднялись по широкой лестнице, отдав честь, прошли мимо часового и двух полковых знамён — одно «новое», другое «старое» советское. Вошли в приёмную командира вертолётного полка. Дежурный офицер по штабу встал, приветствуя генерала, указал на дверь кабинета.

— Здравия желаю, товарищ генерал. Проходите, пожалуйста, командир полка Герой России, гвардии полковник Богданов Виктор Владимирович ждёт вас. Прошу.

Предупредительно открыл перед генералом дверь кабинета. Навстречу гостю, встречая, из-за стола легко поднимается гвардии полковник. Высокий, средних лет, спортивного сложения офицер со звездой Героя России на кителе, идёт навстречу.

— Здравия желаю, товарищ генерал, проходите, пожалуйста… О!.. — Полковник на полуслове умолкает, напряжённым взглядом внимательно смотрит на гостя.

— Спасибо, — воспользовавшись заминкой, благодарит генерал. — Добрый день, товарищ… — тоже останавливается, с восхищением указывает глазами на звезду «Героя».

Богданов всё ещё в изумлении смотрит на гостя, но отмахивается.

— Да-да, Герой, Герой, товарищ генерал, не обращайте внимания, я уже привык. Это, как говорится, не предмет нашей… эээ… нашего знакомства… для вас просто гвардии полковник и всё. Мне это привычнее.

— Всё равно — поздравляю. Просто так — в наше время, — замечает генерал. — «Героя» не дают… Это — честь! Это заслужить надо. Я это понимаю!

Богданов слушает, но в смысл похоже не вникает, всё так же напряжённо вглядывается в лицо генерала, его фигуру, о чём-то думает.

— Да ничего особенного, товарищ генерал. Спасибо. — С заминокой отвечает. — У нас каждый второй лётчик в полку герой… Без преувеличения. Вот такие ребята! Уж я-то знаю. Представлял документы! Дают правда не всем. Больше посмертно… Мне — при жизни. Повезло. Ладно, не будем об этом.

Говорит, а сам думает о другом. Такое впечатление, что он о чём-то спросить генерала хочет, но вынужден соблюдать положенный этикет. А генералу всё, кажется, удобно. Всё нравится. И строгое убранство кабинета, и чистота и порядок на территории, и в штабе, и лица офицеров, и макеты-копии боевых вертолётов на столе и отдельном столике, и групповые фотографии пилотов на стене, и отдельные портреты, сам командир вертолётного полка со звездой Героя на кителе рядом с министром обороны страны.

— Тем не менее, поздравляю, и рад знакомству с вами, товарищ… эээ… гвардии полковник, — говорит он и протягивает полковнику руку.

— И я очень рад… — Богданов исподволь продолжает рассматривает лицо генерала, изучает, забывшись, задерживает руку генерала в своей. — Только…

— Что только? — с интересом переспрашивает генерал Золотарёв.

— Товарищ генерал…

— Можно просто — Юрий Михайлович…

— Юрий Михайлович, умм… Извините за любопытство, — мнётся полковник. — Я, как только вы вошли… Я глазам своим не верю! Понимаете… Я удивлён! Поражён просто! Скажите, у вас случайно брата нет, близнеца, а?

Золотарёв вскидывает брови.

— А что такое? Что-то не так? — Шутливо оглядывает себя.

— Да нет, Юрий… Михайлович, дело в том… Да вы присаживайтесь, пожалуйста, я что-то растерялся. Вы очень похожи на одного человека, вернее он на вас… как две капли… Я можно сказать только что, пару-тройку часов назад с ним разговаривал, вернее познакомился. Вам чай, кофе, коньяк?

— Нет-нет, спасибо. Только чай, если можно.

Богданов склоняется к переговорному устройству: «Саша, Александр Яковлевич, два чая нам, и сладкого чего-нибудь»…

— Я просто поражён сходством, — возвращаясь к разговору, разводя руками, смущённо произносит полковник. — Это невероятно, хотя…

Вошёл помдеж с разносом, прошёл, поставил его перед генералом.

— Угощайтесь, пожалуйста, Юрий Михайлович, — приглашает Богданов. — Всё свежее.

Золотарёв видит заминку и смущение полковника, понимает причину. Это и не удивительно. Он бы и сам на его месте растерялся. Странным было бы, если бы Богданов не заметил сходства, не удивился. Всё правильно, Богданов правильно реагировал. И Золотарёву приятно было наблюдать эту сцену, играть в ней. Как и в предыдущей, если откровенно, со Змеем-Горынычем. Потому что в ней была Аня! Анечка! Аннушка!

— Спасибо! Это очень интересно, что вы говорите — про двойника. И кто он такой? Офицер? Гражданский? Откуда, где служит?

Богданов совсем растерян. Золотарёв с восторженной радостью замечает это, доволен произведённым эффектом, наслаждается видом растерянного полковника. Но не злорадствует, его веселит ситуация.

— Нигде он не служит… Тцц… — Полковник с удивлением крутит головой. И так посмотрит на гостя, и этак. — Сходство, товарищ генерал, просто поразительное. Никак не ожидал! В запасе он. — И вновь вглядывается в лицо генерала. — Только тот человек вроде чуть ниже вас, я вижу, и легче, худее… И зовут его, кстати, как и ваше отчество, Михаил… Может отец ваш?.. — И немедленно одёргивает себя. — Нет-нет, извините, это, конечно, исключено, потому что возраст почти… такой же… Да, главное, он же заикается! Заика он, что характерно! В Афгане контузило. Представляете? А вы не заикаетесь.

Золотарёв с видимым интересом слушает, с последним соглашается.

— Да, это мне не характерно. Но вы меня заинтриговали, Виктор Владимирович. — Замечает он, и переспрашивает — Михаилом, говорите, его зовут… А в Афганистане он где служил, когда?

Богданов торопливо рассказывает.

— В мото-маневренной группе. Командиром миномётного взвода, в Шибергане. А мы как раз в Кирке дислоцировались. Представляете? Несколько командировок за речку. От звонка, до звонка. Правда не все вернулись, к сожалению.

Золотарёв грустно кивает головой.

— Так он пограничник, значит! — отзывается он. Взгляд генерала становится чуть тёплым, но с хитринкой. — Линейные заставы, говорите? Это хорошо. Близкое мне совсем. Я ведь тоже там… эээ… с пограничников начинал. Хорошо помню: так домой всегда хотелось!.. Жара, песок, «духи», «зелёнка», мины… «В Чёрном тюльпане, с водкой в стакане…»

Богданов эхом подхватывает:

— «Молча плывём мы…» Золотарёв обрывает.

— Да, полковник… было время. Десантные «коровы»…

— …Ми-8, «крокодилы», — так же задумчиво продолжает Богданов и поясняет. — Крокодилы — это мы! Я звеном сначала командовал, потом эскадрильей, Академия, и всё остальное…

— …груз 200…

— Да! Груз 200. Это да! — вздыхает Богданов. — Тяжёлая страница. Ужасная! Наломали мы дров. Один я сколько хороших ребят потерял… Тцц!

Генерал задумался, перебирая в памяти те страницы.

— …Мда… людей потеряли, технику, время… Главное, людей. Меня потом в пограничный отряд перевели, — заметил генерал. — Потом тоже Академия, потом… Так вот и… Хорошо, а как его фамилия, может я служил с ним, может знаю?

Богданов не сразу понял, о ком генерал спрашивает.

— Фамилия? А, фамилия… А вот фамилию я не успел спросить. Сейчас узнаем. Одну минуту. Пейте чай, товарищ генерал, пейте.

Вернулся к столу, взял со стола сотовый телефон, быстро набрал номер. Ему тут же ответили. Богданов лицом посветлел.

— Анюта, солнышко, это я, да… — воскликнул он. Золотарёв немедленно представил её образ. Да, она солнышко! Да, Анюточка! Цветок! От нахлынувших чувств, в душе и на лице у генерала разгладилось, отозвалось улыбкой. Богданов говорил по телефону, а сам искоса, с интересом поглядывал на генерала, что это с гостем, что он вспомнил. — Скажи мне, ласточка, а ты не помнишь, как фамилия нашего друга Михаила? Как? Конев, говоришь? Серьёзно? Понятно. — Прикрыв трубку рукой, сообщает гостю. — Конев у него фамилия. Случайно не встречали? Не знаете?

— Конев… Конев… — задумчиво повторяет названную фамилию Золотарёв, и вдруг лицо его озаряет радостная улыбка. — Конев! Так я знаю Конева. Знаком с ним! Это, наверное, его отец. Даже очень хорошо знаю. В Москве живёт. На пенсии сейчас, на отдыхе. И адрес его знаю, в доме бывал. Профессор. У нас в Академии тактику читал. Ветеран. Фронтовик. Учёный. Жутко строгий. Умница. Вот такой человечище! Генерал армии, Герой Советского Союза, бывший командующий 28-й Ударной танковой армией. Орденоносец. У него наград, помню, кителя не хватало. А печатных работ — уйма. Я помню. Штудировал. Грамотные работы, талантливые, современные. Очень интересный человек, заслуженный, уважаемый…

— Нет-нет, Юрий Михайлович, что вы, это исключено. — Решительно замахал руками Богданов. — Этого не может быть! У такого отца и такой сын! Нет-нет, я не думаю. Я же его знаю. Я беседовал с ним, разговаривал. Человек без семьи, без работы, заика. Старший лейтенант запаса. Конюхом устроился. Жена его бросила. Один остался. Вся биография. Просто наш человек. Незаслуженно забытый командованием, своей страной. Как многие. Афганец. Орден «Славы», «За мужество». Контужен. Комиссован. Хороший человек. Таких много. Один я таких сколько знаю. Нет-нет. Это исключено. — Вновь вернулся к разговору по телефону. — Анечка, ты твёрдо уверена, что он Конев? Он тебе так сказал? А родственники, кроме жены? Один значит! Понятно. — Выразительно смотрит на генерала Золотарёва. — А где он сейчас, Анечка? — Вновь спрашивает сестру. — Я могу с ним поговорить?.. Где? К зубному ушёл… Когда? Недавно! А он вернётся? Хорошо. Когда вернётся, сразу мне сообщи. Нет-нет, не беспокойся, ничего серьёзного, неясности уточню и всё.

Отключил телефон, положил на стол.

— В совпадения я не верю. Уверен, это другой Конев. Однофамилец.

Золотарёв наслаждается уверенным заявлением Змея-Горыныча, но вида не подаёт.

— И я в совпадения не верю, и на кофейной гуще не гадаю. Я предлагаю оставить эту тему до выяснения. Поговорим о наших проблемах.

Богданов, глядя на Золотарёва, освобождаясь от наваждения, переключается.

— Да-да, давайте поговорим. Частично я в курсе. Мне мои заместители в завуалированной форме уже сообщили предложение вашего заместителя снять с повестки дня это странное пари. Я, в принципе, не возражаю. Для нас это действительно несерьёзно. Полковника Палия я уже наказал, чтобы не провоцировал, да и соревноваться не вижу смысла: наш ансамбль «Поющее крыло» лауреат всех последних ежегодных конкурсов «Армейская песня». Было бы не честно нам, например, соревноваться с вашим прославленным оркестром. Правильно? Тут — также. Палию я уже выговор сделал. Ещё раз что-либо подобное выкинет, он у меня не только свои сапоги съест, без воды и без соли, но и…

— Одну минуту, я не понял… Сапоги и были условием проигрыша?! — удивлённо переспрашивает генерал.

— И погоны тоже… — дополняет полковник.

— Вот дела! Не слабо! Я этого не знал. — Признаётся Золотарёв. — Ну, Уляшов, ну…. Мне он ничего об этом не говорил… Хмм…

— За честь войск, товарищ генерал, что только не… съешь… Хотя я это осуждаю.

— И я против. У меня есть встречное предложение к вам, товарищ гвардии полковник. Строго между нами.

— Я слушаю, — наклоняется Богданов.

— Только без утечки даже заместителям, — предупреждает Золотарёв. — Категорически «строго»! Под грифом четырежды «секретно».

— Моё слово командира пойдёт? — спрашивает полковник.

— Вполне, Виктор Владимирович, как и слово офицера, кстати, — замечает генерал. — Я предлагаю вот что: пусть всё идёт как наши заместители организовали, вроде мы не договорились, а мы с вами, так сказать, устроим им неожиданный…

— Форсаж?!

— Скорее форс-мажор, полковник. Полный, причём. С командованием я договорюсь.

Богданов энергично и с удовольствием потирает руки.

— Это мне нравится. Это интересно. Не возражаю. Главное, неожиданно. Как стрельба по целям со взлёта. Очень интересно. Это по-нашему.

— Теперь о сути и деталях. Что я предлагаю… — говорит Золотарёв.

— Внимательно слушаю.

45

Верное начало

Что удивительно, Тимофеев со своей «четвёркой» кое-что всё же придумали. Не растерялись музыканты в общей нервной какофонии, как некоторые, дирижёр, например, или старшина, взяли нервы и голову в руки, и пошли. В строевой отдел полка. За Тимохой. В затылок и в ногу. И пусть не все знали и понимали куда, и зачем идут (В армии это сплошь и рядом), знали одно, если Тимоха сказал «пошли», значит пошли. Это на опыте. Притом, перерыв же! Всё и получилось. И пришли (Куда надо!), и увидели (Что нужно!), и поговорили (С кем надо!), и вот, вам — пожалуйста! — необходимые исходные данные. На руках. В руках. Решающие! Драгоценные! Естественно секретные (Армия же!). Поход дал свои результаты: документ на пяти листах. Список. Правда в данный момент рассмотреть всё не удалось, потому что поступила команда: «Оркестр, на плац!». Тьфу ты, ну-ты, чуть не забыли: утро же, развод на занятия.

Музыканты бегом… Вовремя прибежали.

Успели!

— Так, всё, товарищи музыканты, — громко, поверх общего шума командует старший прапорщик Хайченко. — Закончили собираться. Через минуту выходим.

Общая суета в оркестровой канцелярии мгновенно усилилась.

— Ну, молодцы, мы! — вроде бы сам себе, восхищённо замечает Санька Кобзев — Там огроменный список… — Всовывая ремешок портупеи под погон кителя. — И все самородки?! Надо же! Здорово!

Старшина Хайченко он, как и остальные, здесь же крутится, в оркестровой канцелярии, уже подпоясался, сапожной щёткой смахивает пыль, улавливает не к месту восторженный и удивлённый тон Кобзева.

— Какой список? Какие самородки, где?

Гарик Мнацакян реагирует мгновенно, сообщает небрежно, как о понятном:

— Так в ювелирном, товарищ старшина. В Интернете.

Кобзев с Тимофеевым переглянулись находчивости Гарика — молоток! — оценили. А Генка Мальцев даже хмыкнул старшине: ерунда, мол, товарищ старший прапорщик, не обращайте внимания, в Интернете всё обман, гиблое дело! Интерес на лице старшины мгновенно исчез, бросил щётку в ящик, «откатился» к дирижёру. Что и требовалось… Нужно сказать, что в этот момент почти все музыканты как бильярдные шары по канцелярии туда сюда катались, собирались к выходу на плац. Этот разговор и не слушали.

Кстати, вопрос с Интернетом у старшины был напрочь закрытым, потому что выбрал он как-то с женой по Интернету обеим близняшкам модные джинсы… подарок, ко дню рождения. Не знали куда и девать потом — и размер не тот, и цвет не в дугу, и фасон другой, и лейбл… криво пришит. Сплошное разочарование. Подделка. Хайченки — все в оркестре знали — попытались было с невидимым Интернетом в спор вступить, но — увы! — едва не утонули в переговорах и переписке — бросили. Нашли выход: махнули рукой, положили в платяном шкафу, на полку. Для работ на дачном участке, наверное. С тех пор, Константин Саныч на Интернет сердится. «Как на воду дует». Не дружит.

Женька Тимофеев, только для узкого круга, для посвящённых, стучит ладонью по карману:

— Здесь все, кто демобилизовался за последние десять лет. За десять!

Мальцев, уже собранный и вооружённый своим тромбоном, удивляется.

— Это же институту на год работы.

Фррр…

— Нет, я думаю, проще всё, — открыв клапан трубы, фырчит Тимоха. — Минусуем тех, кто за чертой Подмосковья живёт…

— …ага, тех, кто в больницах, в командировках… — подхватывает Трушкин.

Гарик Мнацакян, округлив и без того круглые тёмные глаза, с готовностью дополняет.

— …которые в живых не значатся, в местах не столь отдалённых…

— Ага, — подначивая, продолжает Кобзев, — которые в горах…

Гарик мгновенно ступорится, лицо его темнеет, но Мальцев шлепком по затылку ставит Кобзева «на место», разрешает ситуацию.

Тимофеев видит это, кивает головой, прищуривается.

— Получится…

Но Трушкин перебивает.

— Можно не считать, как раз то, что надо. Ага!

Команда старшины «оркестр, выходи!» прерывает точные подсчёты. Музыканты оркестра, собранные, начищенные, экипированные, гурьбой потянулись в коридор. Топают уже молча. Настраиваются.

На плацу прошло всё как обычно, как всегда, строго и чётко, без запинки.

«Поооолк, р-равняйсь… Смир-рно! Р-равнение… на ср-редину!»

Военнослужащие вытягиваются… Оркестр исполняет… Зам по строевой подготовке шагает… Полковник Ульяшов идёт… Всё как положено, всё как обычно. И смотр срочников к занятиям, и смотр сержантского состава, и совещание с офицерами…

Наконец…

«Поооолк, равняйсь… Смиррно! На прра-аву… По местам занятий шаго-ом… марш!»

И вновь оркестр бодрой музыкой провожает полк на занятия. Как спичкой огненный факел поджигает. Без бодрой военной музыки и не полк это, и не занятия, а партизанское собрание… А с оркестром — другое дело. Военная музыка в армии как оселок, камертон, душу настраивает, мысли и «физику» в боевое состояние приводит. Без искры, как известно, ни один факел ни гореть, ни светить не будет. Потому и… оркестр.

Последним с плаца уходит сам оркестр. Так всегда. Полковник Ульяшов «стоит» до последнего, ждёт, смотрит. Зная это, музыканты оркестра проходят перед полковником так громко и чётко печатая шаг, что позавидовать может не только знамённый взвод, но и президентский… Всегда образцово, и всегда показательно. Музыканты!..

А вот возвращаясь к себе в оркестровку, по лестнице они топают как гражданские. Через две ступеньки и не в ногу. И правильно. В уставе этого нет, да и лестницы мерного шага не выдержат, не рассчитаны.

«Квартет», пряча глаза от остальных, держится вместе. Мудро решив не рассказывать достижения товарищам, особенно дирижёру со старшиной, вдруг прокол, свои же и засмеют.

— А если среди них не окажется нужных нам? — В общем шуме топота спрашивает Трушкин.

— Тогда грустно нам будет, — уверенно заявляет Гарик.

— Но вероятность есть. — Пожимает плечами Тимофеев. — Пусть и маленькая, но есть.

На лестнице тесно. Мнацакян запинается, толкает Тимофеева плечом.

— А как мы их вычислим?

Вновь отвечает Тимоха.

— Уже вычислили. Век компьютерных технологий, коллеги. Всё у нас в руках, всё на службе человека. Инна и помогла. — Хвастает. — Даже «выжимку» сделала. Надо бы ей подарок какой-нибудь сделать, а? Как думаете?

Рассудительный Трушкин отзывается.

— Само собой! Естественно!

Услышав, Кобзев дурашливо подскакивает.

— О! Меня ей подарите, меня… Не подведу, ребята! Зуб даю.

— А почему это тебя? — Тесня друга, обидчиво вспыхивает Мнацакян. — Меня лучше. У меня кровь кавказская. И я хорош собой!

— Чегооо?

Если первое у Мнацакяна — не отнять, это понятно, то второе — сильное преувеличение. Но Гарик «мамой» может поклясться, что красивее его на Кавказе разве что только его отец, Григорий, и его дед Захарий. «Вы видели фотографию моего отца, а? Видели? А деда? — на полном серьёзе задирался Гарик, — вылитый я. Красавец! Оба!» Окружающие его друзья-музыканты военного оркесра, тонко усмехаясь или хмыкая, с ним соглашались. Потому что да, действительно, что-то особенное было в этом человеке. Было, есть. Гордое и мужественное. Но точно не красавец! Метр шестьдесят шесть. С резкими чертами лица, чуть округлым — орлиным — носом, слегка рыжеватой вьющейся шевелюрой, тёмной тенью выбритой щетины на лице, волосатым телом и на руках, и на спине, груди… Ценным может быть разве что только детали. Первое — в характере. За друзей — жизнь Гарик отдаст. Это можно не проверять, и «спички» не надо. Второе — это глаза. Большие и тёмно-тёмно коричневые, серьёзные. Как взгляд орла на вершине горы. Третье. Сухое гибкое тело, с прямой спиной и «танцующей» походкой, когда не в строю. Быстрой речью, жестикуляцией рук, и… гобой. Прирученный гобой, как живой. Словно с ним Гарик и родился. Кстати, и это известно, если где-то лежит его пиликалка, значит, и Гарик где-то неподалёку, если Гарика нет, значит и гобоя нет. Такие дела. Даже на разных неожиданных и плановых застольях, Гарик был со своим другом гобоем. Всё время что-то кавказское наигрывал, мягкое и гипнотизирующее, непрерывное и с форшлагами, триолями, прежде чем выпрямившись, задорно вскочить на носки… Оп-па! Некоторые — Кобзев, например, пробовали встать на носки туфель, сапог, босиком — но, увы! Не дано! И последнее. Что касается женщин, от них Гарик просто таял. Блондинки, брюнетки, рыжие… любые. Гарик сразу принимал на себя образ красавца-победителя. Считал, что одного его взгляда достаточно, чтобы женщины были на вершине блаженства. Чаще — он. Точнее, в основном он! От того и в спор вступал.

— Ага, кавказская… — противится ему Санька Кобзев. — А за мной Москва и вся Россия. Понял, король красоты? Так вот! Ну-ну, что на это скажешь, что? — Санька выгибает грудь, он чуть выше Гарика, но русским духом горазд, не уступит.

На что Мнацакян вообще глаза предельно выкатывает.

— Ты вот как! Вот как! Мать — Россия! А за мной, если хочешь знать, кавказские горы, лучшее вино и храбрость джигита! А! А?! — Гарик передразнивает Кобзева, заводит. — Что ты на это скажешь, что?

Женька Тимофеев вовремя выбрасывает «полотенце». Условное, естественно, как на ринге.

— Эй-эй! Успокойтесь!

— Сашка, — продолжает Генка Мальцев. — А за ней её муж, дзюдоист, самбист и каратист. Чёрный пояс. — Это он о муже Инны, капитане, командире разведроты. — Забыл, как он и его ребята кирпичи кулаками показательно крошат? То-то. Вас обоих, джигитов подмосковных, на маленькие дольки нашинкует, в порошок сотрёт и по ветру развеет. Даже пикнуть не успеете.

Это да, это отрезвляет. Обоих. Картинка рисуется доходчивой.

— Да, он здоровый кабан, как танк. — Соглашается Санька.

Действительно. Капитан, в весе полутяжа, под два метра ростом, ручищи — во, кулачищи — во; невероятно подвижный, с мгновенной реакцией — на показательных все видели! — белёсый ёжик и такие же ресницы. В рукопашной, как рыба в воде! Из автомата поражает цель из любых положений, даже вниз головой, из пээма так же; ножи, лопатки в цель метает играючи. Мастер! Талант! Спичку, например, с десяти метров пополам сапёрной лопаткой перебивает. Видели! Запросто! Против четверых — легко… Да у него почти вся рота такая. Сам он часто с улыбкой, доброй, снисходительной, но офицер, разведчик. Серьёзный мужик, серьёзный и противник. Какие уж против него Кобзев с Мнацакяном? Пусть и с десяток таких.

Гарик, со вздохом цыкает, поясняет:

— Девочку жалко.

Последнее неожиданно улавливает старшину, он чуть впереди по лестнице топает, обеспокоился услышанным.

— Какую девочку, где? — задерживая шаг и оборачиваясь, с тревогой спрашивает он. — Вы о ком? Что вы опять удумали, ну?

— О ком, о ком… О Гейл, естественно, КонстантинСаныч. Её жалко! — без запинки отвечает Кобзев. — Проступок Тимофеева разбираем.

— Да, у нас комсомольское собрание, товарищ старшина, присоединяйтесь. — Приглашает Мнацакян. — Плохим человеком он оказался — среди нас. Прорабатываем! Оборотень!

— Тимофеева прорабатываете? Правильно, — окинув Тимофеева суровым взглядом, сердито бурчит старшина. — Молодцы! Его не прорабатывать надо, а всыпать бы ему по самое «не хочу». Я б на месте…

«Квартет» шаг предусмотрительно придержал, старшина, бормоча окружающим программу воздействия на плохого человека, сам собой отдалился.

— Инну… под танком жалко, — когда квартет в замыкающие на лестнице вышел, осторожно закончил мысль Гарик.

— Гы-гы-гы… — рассмеялся Трушкин.

— Она не под ним, дорогой! Она на нём. Чуешь разницу? — Заметил Кобзев.

— Ладно, кончили трепаться. Подарок я подберу. — Сообщил Тимофеев. — Купим все вместе, и вручим. Идёт?

— Идёт, — отозвались все.

Лестничные марши закончились, музыканты вошли на свой этаж, с шумом протопали в оркестровую канцелярию, гурьбой ввалились в комнату. Кладя инструменты на стеллаж, принялись снимать сумки с противогазами, портупеи, скатывать их… Возник обычный немузыкальный шум.

— Пятнадцать минут перерыв. Через пятнадцать минут все на занятия. Все слышали, что я сказал? — Громко проинформировал старший прапорщик Хайченко, и сам себе ответил. — Все. Чтоб потом не говорили.

— С противогазами? — аккуратно, в четвертную паузу, интересуется Кобзев.

— Нет! — резко обрывает старшина, и грозит пальцем. — Ну детский сад! Без хохм мне. Я вас предупреждаю, Кобзев. Прекратите шутить! Я серьёзно. — Выговорил что положено Кобзеву, расширил «информацию». — Начштаба занятие проводит. — Последним старшина явно усиливал ответственность каждого. — Все контрактники полка чтоб, сказали, были. В клубе. С тетрадками и карандашами. Это приказ.

— А можно с ручками? У меня ручка. Карандаша нету. — Пожаловался Гарик Мнацакян.

И этот туда же, кривится старшина.

— Можно, — вяло отмахивается он, и поверх голов, сердито кричит остальным. — У кого нету карандашей, подходите, я дам… Но чтобы потом… — старшина вновь грозит пальцем. — Не спрашивали. Конспектировать будем.

— А зачем нам, товарищ старший прапорщик, товарищ лейтенант? — преувеличенно удивлённо интересуется Кобзев у старшины и дирижёра, смолкли и остальные.

— А я знаю?! — с вызовом, риторически отвечает старшина. — Приказ! Сказали, всем. Под запись. Значит, надо.

— Может, мы «загасимся? — Кобзев игриво указывает рукой за спину. — У нас времени нету…

— Нет-нет, ни в коем случае. Это приказ, — старшина замахал руками, и в том же тоне продолжил. — А срочники к товарищу лейтенанту на политподготовку, в смысле на беседу. Да-да! — видя недовольные лица музыкантов, старшина повышает голос. — Товарищ лейтенант, подтвердите.

Дирижёр утвердительно кивает головой…

— Да, это в расписании. Недолго, я думаю.

— Ну, всем всё понятно? — победно спрашивает старшина, и сам себе отвечает. — Всем! Значит, сейчас перерыв пятнадцать минут, — и замечает последнее. — Сбор — не перепутать! — в клубе. Я проверю.

Сурово оглядел всех, поняли — нет. Да, конечно, поняли. Музыканты поняли другое: у них есть пятнадцать минут. Вновь возник шум, но уже удаляясь за двери.

— Так сколько всего, у нас, получается, осталось? — спрашивает Трушкин.

Квартет дружно склонился над бумажными листами, в курительной комнате, возле окна.

Тимофеев в задумчивости кривит губы, отвечает.

— Получается… В зоне досягаемости — шестеро. Всего шестеро.

— Со всего списка? — удивляется Мнацакян.

— Да.

— Ну и хорошо. И отлично, — резюмирует Санька Кобзев. — Меньше мотаться придётся… — Но под осуждающими взглядами поясняет. — А что я сказал? Ничего! Важно, чтобы именно самородки там остались, да. Хотя бы один… два… три.

Да, это бы хорошо бы. Жаль, что так мало. Квартет вновь склоняется над списком. Тимофеев в задумчивости трёт пальцем кончик носа, вздыхает.

— На них и надежда… на самородки.

— И ладно. Надежда, как известно… — явно успокаивая всех, замечает Трушкин, но Мальцев его перебивает.

— Не умирает, — с нажимом, исправляет он. — Найдём!

Генка это произнёс так уверенно, что Кобзев с Трушкиным посрамлённо уставились в список. Гарик разрушил возникшую неловкость.

— Ха! Тут же и телефоны есть. Всё, значит, звоним.

Тимофеев поправил.

— Не звоним, а едем. Личный контакт, глаза в глаза, залог успеха. Ставим дирижёра в известность и… — Смотрит на наручные часы. — Сейчас почти девять утра. Едем значит на работу. К первому.

— Может сначала позвоним человеку, может заболел или на симпозиуме… А мы — раз, и нарисовались… нехорошо, — хитрит Мнацакян. — Кто у нас там первый?

Предложение, в принципе, не такое и плохое, Тимофеев склоняется к списку…

— Первый у нас…О! Первая… Женщина, наверное! Романенко А.А.

Мнацакян мгновенно распрямляет спину.

— Хохлуша! Блондинка! Люблю таких! Не надо звонить. Едем!

Кобзев ехидно хмыкает.

— Ага, сам же только что предложил: звоним сначала… Вдруг в декрете…

Мнацакян словно от удара мотает головой, едва не задыхается от такого крамольного предположения, едва глаза удерживает в орбитах.

— Ты что! Ты почему так плохо думаешь о женщинах, а? Почему?

Трушкин тоже недоволен замечанием Кобзева.

— Он совсем не думает, он говорит, — решительно заключает он. — Сначала звоним.

Тимофеев разводит руками.

— С дирижёром придётся посоветоваться. — Вздыхает. — Карты придётся раскрыть… Иначе… Старшина же сказал: приказ — в клуб… Значит, придётся.

— А чего тут думать? Надо, значит надо. И думать нечего. Решили, пошли к дирижёру. Он серьёзный человек, поймёт. А не поймёт — заболтаем…

— Ага, лапшу навешаем.

— Да, если надо. У нас времени нет. — Рубит рукой воздух Мнацакян. — И вообще, для кого мы стараемся? Для себя или для него? Для него. Пусть тогда с начштаба сам разбирается, а мы… к певице, и все дела.

Из коридора доносится командный голос старшины: «Время, товарищи музыканты, время. Закончили перекур. Выходим… В клуб, в клуб!»

— Ну вот!

— Атас! Быстро летим к дирижёру. Летим, летим. У нас две минуты…

— Ага, летим!

На удивление старшины, Кобзев с Тимофеевым, Мнацакян с Мальцевым и Трушкин, галопом пронеслись мимо него. Отступив к стене коридора, старшина удовлетворённо кивнул в след головой. Молодцы! Дисциплина!

Да, дисциплина в армии в первую голову, она — прежде всего. Всему голова.

46

От ворот поворот

В армии, как в жизни. Если нельзя, но очень нужно, то… «добро» всегда можно получить. Выслушав просьбу, лейтенант разрешил. «Хорошо. Только быстро. Под мою ответственность. И чтоб с результатом! Не подведите».

Пятеро музыкантов выбежали «за ворота».

Опуская маршрут сложного передвижения, как не главный, отметим важное: и не блондинка, оказалась, и не женщина, а… На табличке возле приёмной значилось — налево — Глава управы, направо — кабинет замглавы… Романенко Артур Алексеевич. Не женщина! Крупными буквами, под золотой цвет на белом металле.

Мнацакян было «прокис», но времени на огорчения и расстройство не было, приходилось спешить. И вопрос почему «А.А.» не блондинка, остался за дверями приёмной.

«Тук-тук»… постучал в красивую и добротную дверь Тимофеев. За дверью не ответили, музыканты вошли. Оказалось — приёмная. В большой и светлой приёмной их не ждали. По внешнему виду музыкантов легко можно было принять за очередную группу пожарных инспекторов, если не приглядываться к эмблемам. Секретарша и не приглядывалась. Точнее, не успела. Она подняла глаза, оторвала взгляд от стопки бумаг перед ней, вопросительно вскинула брови.

— Добрый день, — быстро сориентировавшись, воскликнул Евгений, как старой знакомой, как завсегдатай всех кабинетов и приёмных, и деловито шагнул к правой двери, с инициалами «А.А.» Остальные сопровождающие, вежливо улыбаясь, не глядя на секретаршу, кроме Мнацакяна, подталкивая друг-друга, заторопились за Тимофеевым, за паровозом.

Секретарша, довольно молодая, не блондинка, резко вскочила, запрещая, вытянула руку…

— Эй, эй!.. Одну минуту, товарищи! Вы к Артуру Алексеевичу? Вы записывались? Он занят. У него неприёмные часы.

Пока она вскочила, да пока стол оббежала… Было уже поздно. Отреагировал только Кобзев. Он последним входил. Обернулся, придерживая дверь, указывая глазами на потолок, доверительно сообщил ей:

— Мы от Дмитрия Сергеевича. — И закрыл за собой дверь, как раз перед самым её носом.

Хозяин кабинета, зам главы администрации, молодящийся внешне мужик, сугубо чиновного вида, с ногами на столе возлежал в кресле, не то дремал, не то смотрел в потолок. Услышав шум и вошедших посетителей, быстро сдёрнул ноги со стола, схватился за авторучку, двинул к себе стопку бумаг и… уставился на вошедших…

Тимофеев, за старшего, всё так же радушно улыбаясь, негромко поздоровался. Прошёл к столу и присел на стул. Тоже самое сделал и Мнацакян. Кобзев с Мальцевым и Трушкин остались у двери, неподалёку.

— Добрый день, Артур Алексеевич, можно? Мы на секунду. Извините. По делу. Здравствуйте.

Остальные «гости» вежливо кивнули головами. Романенко хлопал глазами, недовольно надув щёки и наморщив лоб, переводил взгляд с одного на другого, наконец возмутился:

— Так, я не понял… Что такое? Кто такие? Почему самовольно врыв… По делу только в приёмные часы ко мне, товарищи. Я занят… За-нят! У меня… Таня! Татьяна Викторовна…

Татьяна, видимо та секретарша, безуспешно билась в дверь. Дверь не поддавалась, её, без внешне видимых усилий, удерживал Трушкин.

Мнацакян попытался урезонить «товарища»:

— Ай, не хорошо… Не хорошо, товарищ, так не гостеприимно встречать однокашников.

Последнее чиновника насторожило, он попытался было угадать.

— Однокашников? По президентской академии? Я что-то вас не…

Музыканты легко включились в заданную тему. Тимофеев укоризненно предложил «товарищу» на проблему смотреть шире, а Мнацакян глубже. Чем вообще сбили Романенко А.А. с толку. Он заметно терялся в догадках. Тогда Кобзев подсказал адрес поиска:

— Вы в нашем полку служили.

— Да?!

Но и это, оказывается, не помогло. Романенко чуть пришёл в себя, опасности не видел, но…

— В нашем… в вашем… — Перебирал что-то в памяти, похоже хитрил, время выигрывал. — В каком это нашем, я не припом…

Кобзев ещё раз подсказал:

— Да-да, в нашем Краснознамённом, ордена… и всего прочего, теперь ракетно-артиллерийском полку… Дивизии особого назначения. Было такое?

Лицо хозяина кабинета на пару секунд озарилось ярким светом, но тут же погасло.

— Да-да, срочную… кажется… было… Да-да, было. Полгода полы по ночам — помню — в казарме драил… Но это, извините, давно было. Предание давно минувшей старины. Я уже и… Я не понимаю. Вы из военкомата? На переподготовку? Так у нас это отдельно. По согласованному и утверждённому главой управы графику. Вот же, недавно совсем, весной, зачёты сдавали. Химдым, кросс и стрельбу из пээма… У меня всё на «хорошо», и… «отлично». А что такое? Не понимаю. В чём дело… товарищи… Что вам нужно? Татьяна Викторовна… Татьяна!

Секретарша безуспешно билась в дверь.

— Вы только выслушайте, и мы уйдём…

— Это что, рэкет, наезд, угроза? — нажимая на «р», прорычал Романенко.

На посетителей это не подействовало, Мнацакян лишь усмехнулся.

— Если бы наш капитан разведроты к вам пришёл, Артур Алексеевич, пусть даже и один… Чёрный пояс… Ооо! Тогда бы, да! У него кирпичи в руках в пыль рассыпаются, а мы — поговорить.

Кобзев сокрушённо покачал головой Романенко, как ребёнку, вздохнул даже.

— Вот не ожидали, что вы так своих встретите, товарищ сержант.

— Я уже давно, кстати, старший лейтенант, давно. — Укоризненно глянув на Кобзева, уточнил хозяин кабинета.

— Сейчас это не имеет значения, — Мнацакян отмахнулся, и посмотрел на Тимофеева. — Вы даже представить себе не можете, какой большой человек сюда нас послал, очень большой и очень уважаемый!

Тимофеев согласно кивнул головой.

Это чиновника заинтересовало.

— Какой это человек? Глава, Префект? Я бы знал.

— Хмм… Поднимайте выше. — Кивнул Кобзев на потолок.

Глаза у Романова тревожно забегали.

— Из Администрации? А как его фамилия? Я всех знаю.

Мнацакян с Тимофеевым отвечать не стали, так же укоризненно смотрели на Романова, а Трушкин, от двери, мягко сообщил:

— Он пока просил себя не называть. Но очень влиятельный человек, из… из… Не важно.

Романенко вроде сдался. Начальственно приказал.

— Ладно, пусть без имён. Излагайте свою просьбу, товарищи, я выслушаю. Но предупреждаю: ничего не обещаю, и обещать не могу! У нас бюджет, денег нет и у меня времени тоже. Говорите.

— У нас через неделю большой смотр, концерт, так сказать, показательный… Мнацакян дополнил Тимофеева.

— Связь поколений!

— Так! Очень хорошо! Поздравляю. И что? Я тут причём? Выступайте! Мы не мешаем. С управой или префектурой согласовывать не надо. Не митинг, не шествие.

— Мы не о том. Вы, говорят, в самодеятельности участвовали, — осторожно напомнил Тимофеев. — Лауреатствовали. Пели. У вас хороший голос, и песни вы пели патриотические, хорошие. Грамоты получали, призы… На конкурсах «Алло, мы ищем таланты», «Лейся песня»…

Романенко смотрел на Тимофеева не мигая, не вылезал из шкуры чиновника. Хотя ему вроде приятно было.

— Хмм… Откуда вы это знаете… «Лейся песня»… Кто вам сказал? И вообще, какая сейчас самодеятельность, товарищи? Это всё в прошлом… в про-шлом: призы, грамоты! Это было там, до перестройки. Понимаете, «до»! Сейчас другие времена. Время специалистов, время профессионалов. Всё, значит, за деньги. Причём, за большие. Кризис, в конце концов, товарищи! Мировой! Финансовый! Вы понимаете? Так что, забудьте пережитки славного социализма. Мы их пережили, и вам советуем. В общем, товарищи, резюмирую: я этим делом давно не занимаюсь, я забыл. Сейчас другие времена. Я на административной работе, как вы видите… Мне не до этого. У меня, на табличке в приёмной — видели, читали? — важный, ответственный сектор: люди, жители района. Их нужды, их чаяния, заседания, отчёты, встречи, совещания, звонки, переговоры, вот. Меня сам мэр знает. И что?

Тимофеев наконец сообщил то главное, за чем они пришли.

— Вот мы и подумали, вы бы хорошо вписались в наш ансамбль.

Мнацакян уважительно подчеркнул.

— Связь поколений бы тогда и замкнулась.

Романенко возмутился.

— Да какая, извините, к чёрту связь. Я не связист… Я…

— Одну-две песни и всё. Песни вашей молодости. — Мягко предложил Тимофеев. — Как раз бы.

Романенко неожиданно взъерошился.

— Что? На что вы намекаете? Вы меня оскорбить сюда пришли? Я место чьё-то занимаю, да? Место? Вон отсюда, вон! Освободите помещение. Я охрану вызову… Охрана!

Музыканты перестали вежливо улыбаться, переглянулись, этого только не хватало, но со стороны это выглядело как горестное сожаление — не договорились, не понимает человек.

— Ладно-ладно, не хотите, как хотите, — махнул рукой Тимофеев — Мы думали — вы патриот…

Мнацакян даже посочувствовал Романенко.

— Подумайте, пожалуйста, мы в скверике пока посидим. Может, надумаете.

Романенко уже не слушал.

— И не подумаю. Зря время потеряете, — бросил он, и громко вскричал через головы. — Татьяна Викторовна… Охрана!

Трушкин шагнул в сторону, освободил дверь. Секретарша влетела, едва не свалившись на пол. Её «дружески» вовремя поймал Мнацакян. Раскрасневшаяся, со сбившейся причёской, прижимая руки к груди, секретарша — освободившись от участливой помощи Мнацакяна, принялась извиняться перед начальником, сердито косясь на непрошенных гостей. И гости ли они.

— Артур Алексеевич, Артур Алексеевич… Чиновник уже встал из-за стола, нервно махал руками.

— Потом, потом! Проводите… эээ… товарищей. И больше чтобы, я их… в своём кабинете… Наглецы! А с вами, Татьяна, я после поговорю.

— Артур Алексеевич, Артур Алексеевич, — плаксиво взывала секретарша. — Извините, я уже самое плохое думала. А они сами вошли, без разрешения. Извините. Выходите, выходите… Наглецы!

47

Потеря воинского духа

Ужасное известие о том, что полк прекращает подготовку и не будет участвовать в создании художественной самодеятельности пронёсся мгновенно. С чего бы это?! Это как на скаку всаднику споткнуться о препятствие. Полк, военнослужащие, даже не удивились, а обиделись. Сильно и серьёзно. За таланты свои, за соревновательный процесс, и за победу. Что абсолютно понятно. В победе никто не сомневался. Ей-ей! Если уж «наши» в Швеции всех «обыграли», Санька Смирнов, срочник, первое место занял, то уж дома-то, да всем полком… и вертолётчики не устоят. А тут, вдруг, на тебе, «отбой», вроде бы. С какой стати?

Почему «вроде бы», да потому что приказа ещё не было. Но всем стало понятно, если слух есть, значит, и «дождь» будет.

А так все старались, так готовились. И стихи и песни, и акробатические номера и пляски с пантомимами… И велосипедисту костюм подготовили, укатаешься, и нашли список бывших сослуживцев, которые теми или иными артистическими талантами обладали… Не говоря про БРДМ зубами и разбивание бетонной плиты об… не важно где, и обо что. Всё, оказывается, зря.

А всё потому, что посыльный по штабу, ефрейтор Коломиец Валька, корефан Кабакова Толяна, ну этот, из второй роты который, молодой, последний призыв, случайно подслушал разговор полковника Ульяшова с начштаба Колесовым. Вовремя разговор засёк, в смысле удачно. Молодец, парень. Дверь, клянётся, в кабинет была неплотно закрыта, а Валька без дела по коридору туда сюда прогуливался — в наряде же, посыльный, как раз смены ждал, на обед чтоб это… А Ульяшов и говорит Коломийцу, тот как раз перед этим в кабинет к Ульяшову зашёл, и дверь не закрыл, Валька подошёл, говорит, аккуратно прикрыл её, но не совсем, не специально так, а случайно, и обратно повернулся — чтоб по коридору назад, и вдруг, слышит… Ульяшов жалуется полковнику Колесову или по телефону кому, всё, мол, ложусь в госпиталь. Валька потому и остановился, чтобы первым узнать, кто вместо Ульяшова полком будет «рулить», и отчего это в госпиталь, а полковник продолжает, мол, желудок стал пошаливать. Колесов предложил «но-шпу» ему выпить или «парамидол» там какой-то или другое что, но, говорит, лучше у начмеда спросить, доктор знает что лучше, плохое не посоветует. Ульяшов кряхтит или стул под ним, Валька тут не понял, но другое хорошо расслышал. Нервы это всё, говорит Ульяшов, проблемы. Понимаешь, ночами перестал спать. Колесов удивился, чего нервничать, в полку всё нормально, со всех сторон порядок, с боевой подготовкой так вообще… И вдруг Ульяшов заявляет: «У меня дух пропал, понимаешь, не вижу смысла дальше полк в «бодягу» втягивать. Шею начальство намылит это в лучшем случае». Валька просто обомлел, о ком это он говорит? Кто пропал, какой «дух», из какой роты солдат, даже испугался. Это же плохо! Дух, это же старик, человек! Тревогами теперь полк загоняют, беготнёй — ищи этого старика свищи, а тут выходные приближаются, все увольнения «тазом» накроются. А это же нельзя, это же невозможно! Увольнения — это святое! Ближе к двери даже подошёл, чтоб понятнее разобрать, понял другое: «дух» это не солдат-срочник, а дух полка. В смысле боевой дух. У полковника. Не совсем понятно, но вполне определённо, мол, «придётся отменять создание артистов и всё с этим прочее». И всё. Тут Вальке пришлось отскочить от двери, потому что его смена пришла, обед же, да и офицеры из кабинетов стали выходить… Такие дела.

Плохие дела.

Такое известие солдат сильно подкосило. Дух тот самый. Зачем тогда, спрашивается, нужно было всё это затевать, дух баламутить, и всё прочее. Ужасная ситуация, ужасное настроение. Словно угостил чужой «дядя» ребёнка конфеткой, тот, счастливый, обрадовался, развернул её, а там — даже не хлебный мякиш, а вообще ничего. Дупль-пусто. Тьфу, ты, мать его!

48

Если нельзя, но очень нужно, то…

Примерно с таким поганым настроением — плюс, минус — сидели сейчас наши музыканты, Тимофеев, Мнацакян, Кобзев с Трушкиным и Генка Мальцев в скверике возле управы, на скамейке. Перекуривали. Вернее, не перекуривали, а размышляли, как с таким результатом возвращаться в полк. Стыдно. Просто невозможно. Дирижёр не поймёт. Да и этого… чиновника… проучить бы надо. Но как. Он же раскричался: «охрана, охрана». За ним же неприкосновенность или что там… Управа! Распоясалась чиновничья «братва», ити иху, своих не узнаёт.

Тимофеев так и заметил:

— Провал. Полный провал. Первый. А я так надеялся. Вот поганец. Выгнал.

Мнацакян растроенно ногой качал…

— А я не понял, чего это он так разозлился? Вроде хорошо уже шло. Почти уговорили.

Кобзев рассеяно нюхал уже второй цветок сорванный с клумбы.

— Ничего не хорошо. Козёл он лохматый, вот и всё. Чинуша. И как только таких выбирают!

Помолчали… Перебрали разные условия, как приговоры чиновнику: «их назначают», «сейчас их всех назначают», «выстраивают», «вертикальную власть…»

Музыканты люди современные, грамотные, кроме телевизора разные политинформации не только слушают, но и даже конспектируют. Могут оценить, что есть где, и как… но этот! Козёл! Редко по управам потому что ходят.

Кобзев выплюнул цветок, скривился, горьким оказался.

— Тьфу, гадость какая. Но он меня достал. Я еле сдержался.

На что Тимофеев не раздумывая предложил, так просто, между прочим.

— Надо бы наказать этого чукчу.

Мнацакян заметил вяло, но определённо, потому что помнил о толерантности.

— Он не чукча, он, как мы все, русский.

Тимофеев скептически глянул на Мнацакяна, но вроде согласился, мол, это же образно. Генка Мальцев стал уточнять, как его накажешь, как? Он же — власть. Мы ничего о нём не знаем. Мнацакян, жестом фокусника, неожиданно вынул из кармана какую-то бумажку, и помахал ею.

— Ап! А вот его визитка, в руках у меня случайно завалялась. Сейчас познакомимся.

— О!..

С неё всё и пошло. Правда несколько минут ребята, мягко говоря, словесно «прессовали» Гарика по поводу ловкости рук и… Не хорошо, мол, но, Гарику простительно, потому что он артист, и пусть чиновнику будет плохо, решили. Разглядывая так сяк визитку, Кобзев и предложил меру наказания:

— О! А у меня идея! Звони, Жека, как тогда, командиру полка, только теперь голосом Медведева. Пусть чувак сознание от страха потеряет.

Трушкин хмыкнул, потёр руки и ехидно посочувствовал «дяде».

— Ага, он неделю в себя потом приходить будет… от… счастья! Запьёт ещё с дуру горькую.

— Тогда говори голосом Путина. Хочу послушать! — потребовал Гарик. — Когда ты так красиво-строго говоришь, из меня весь минор сразу выходит, как газировка из стакана. Крепким становлюсь, как мои благословенные горы, как железнодорожная рельса.

— Ха… — Это опять Кобзев…

Опуская последовавшую за этим — обычную — короткую перепалку Гарика с Кобзевым по поводу ершистого петуха с Кавказа, про рельсы, которые гнилые и кривые, про горы, и кто кого обидеть хочет, кто здесь мужчина и у кого юмора нет, Тимофеев остановил: «Ну, хватит вам, не заводитесь, я набираю номер», достал свой сотовый телефон. Дебаты вмиг прекратились. Кобзев протянул визитку.

— Здравствуйте, девушка, — голосом не Путина, Медведева, набрав номер, поздоровался Тимофеев. Музыканты, восхищённо вытянув лица и округлив глаза, переглянулись, ну даёт, мол, классно, не отличить, один в один. — Президент России вас беспокоит, Дмитрий Анатольевич Медведев. Могу я услышать заместителя главы управы Романенко Артура Алексеевича?.. Ага, вышел, говорите… Надолго?.. Нет-нет, искать не надо. Передайте, мы помним его знаменитый голос и удачные выступления. Выросли на его песнях. Да! Надеемся в ближайшее время вновь услышать. Пусть не манкирует. Жаль если он откажется. Очень бы хотелось, очень. Всё. Передайте. До свидания.

Когда он отключил телефон и победно взглянул на товарищей, Мнацакян обрёл дар речи, руки в стороны развёл.

— Вах, как красиво сказал, друг! Ещё раз таким голосом скажешь, я стоя тебя всегда слушать буду! Трубу твою носить буду! Сам чистить буду, никому не доверю! Здорово! Настоящий артист. Не лабух, как… как некоторые…

Ну… Вновь возникшую словесную, дружескую перепалку между теми же личностями: «какие такие некоторые, и с кого нужно брать пример», можно опустить. В принципе, дело сделано, можно и уходить, но в дверях управы неожиданно возникла та самая секретарша чиновника, Татьяна. Первым её заметил Женька Тимофеев.

— О, глядите, секретарша выскочила. Нас, кажется, ищет. Девушка, вы что-то потеряли? — кричит ей. — Свою машину ищете? Угнали?

Девушка увидела их, бросилась к ним.

— Нет-нет, я недавно здесь работаю, ещё не заработала, я на маршрутке езжу! Уфф… — Подбежала к ним, выдохнула. На солнечный просвет фигура чётко смотрелась. Удачно её солнце высветило. Вполне эротически. — Как хорошо, товарищи, что вы ещё здесь! Я за вами. Артур Алексеевич просит вас срочно вернуться, он изменил своё решение. Прошу, товарищи. Извините. Прошу.

Кобзев рассматривал девушку снизу вверх, тянул время, кривился…

— Да у нас времени уже нет, девушка, нам идти надо.

Секретарша умаляющее руки к груди прижала. Музыканты и это рассмотрели. Самое то, груди, третий размер.

— Что вы, нельзя. Он приказал без вас не возвращаться. Он ждёт вас.

Мнацакян наслаждался достигнутым положением, как пряник ломался.

— А что такое? Мы что-то забыли, девушка?

— Пойдёмте, я прошу вас. Если вы не пойдёте, он меня уволит, а у меня ребёнок на руках, и пенсионерка мама.

Мнацакян дальше терпеть такое не мог, он не босяк, он мужчина, горец. Первым и поднялся.

— Ну если женщина просит, и мама с ребёнком на руках, я согласен.

От фигуры на солнечный просвет пришлось взгляд оторвать… к сожалению.

Кобзев вздохнул:

— Ладно, куда деваться, если просит, пошли.

— Пошли, — согласился и Тимофеев.

Поднялись и Трушкин с Мальцевым.

49

Признание «Михаила»

Услышав над лесом звук двигателя вертолёта, Анна не удивилась, брат, наверное, летит, поняла она. Удивилась другому, почему не предупредил о прилёте. Обычно он звонил. Даже если без гостя летел. Спрашивал, что на ужин приготовлено, либо на обед, заказывал порой. Минут за тридцать обычно до прилёта. А сейчас… Как-то необычно, непонятно. Анна заторопилась, склонила голову над цветком, нежно погладила его тоненький стебель и едва заметные листочки, она находилась в закрытой оранжерее. Цветок ещё болел. Редкий в этих краях, маленький. Ещё не прижился. Плохо ему ещё здесь. Недавно привезли. Но ничего, ничего, переболеет. Нужно переболеть, акклиматизироваться. Анна несколько раз в день заходила посмотреть на него, как он?! Присаживалась возле, разговаривала с ним, жалела, он похоже слушал, листочки порой трепетали, как она видела или ей так казалось… Ему нужно время, знала, ещё немного — бедненький! — неделю, две… Сейчас заспешила на выход.

Брат подъехал на электромобильчике. Пара таких гольфкаров всегда стояла на вертолётной площадке, под навесом. Другие обычно на гольф-поле. Едва соскочив с сиденья, ВВ, чем-то возбуждённый, взъерошенный, спросил:

— Анюта, он здесь? Где он? — не понимая, она вскинула брови, он нетерпеливо пояснил. — Ну, Миша, Миша, наш Михаил.

Анна удивилась, но спрашивать не стала, пожала плечами.

— Миша? Он на общем манеже. Брокера прогуливает. Я доверила. А что, что-то случилось?

Валерий Владимирович её уже не слушал, запрыгнул в автомобиль, бросил на ходу:

— Не беспокойся, родная, всё хорошо. Поговорить надо.

Заику он увидел на манеже. Наблюдая, остановился. Похож. Сильно похож, отметил он, просто одно лицо. Такого быть не может, не может быть и всё. Не мо… К тому же и ростом, пожалуй, чуть пониже, и лицом попроще, но… Поразительно! Виктор Владимирович несколько минут постоял в стороне, растерянно и с любопытством не столько наблюдая, сколько изучая конюха, наблюдал за его спокойными действиями. Тот, увлечённый работой, не видел грозного Змея-Горыныча, стоя в центре условного круга на длинном поводе лёгкой рысцой разминал рысака. Конь, раздувая ноздри, храпел, доволен был, вроде улыбался, ровно и красиво вскидывал ноги, раз за разом пробегал круг. Шерсть его лоснилась от пота… Разогрелся! Красавец! Наконец Михаил закончил разминку, сбавил бег рысака.

Виктор Владимирович быстро подошёл.

— Миша, можно тебя? Разговор есть.

Заика улыбался, остановив коня, похлопывал его по длинной шее, оглянулся на голос.

— Ааа, п-привет, Витя, я с…сейчас…

Виктор Владимирович не мог ждать, сдерживая напор и нетерпение в голосе, спросил.

— Скажи, земляк, ты не слыхал, у вас на заставе ещё один Конев, говорят, был. Капитан или майор… Твой однофамилец, получается… Был, нет, не помнишь, нет?

Заика заметно удивился, и рысак вроде тоже, косил на ВВ фиолетовым с глубокой чернотой взглядом.

— То-оже Ко-онев? — заинтересованно переспросил Михаил, потом почти уверенно произнёс. — Н-нет… М-может в округе где, я н-не помню… — И рысак, словно подтверждая, уверенно помотал головой. — Тпру, Брокер, не балуй, — одёрнул рысака Михаил, и пожал плечами. — Но н-на заставе то-точно н-нет. При м-мне нет… М-мо-ожет позже… А что?

Виктор Владимирович заметно нервничал, не отставал.

— Может быть брат у тебя есть, близнец или похожий?

— Н-нет, я бы знал. Я у матери о-один был. Т-точно, — уверенно заявил Михаил. — Да ты го-овори всё ка-ак есть, не те-емни.

Виктор Владимирович с облегчением выдохнул.

— Извини, брат, я думал это ты темнишь. Понимаешь, я сегодня человека встретил, как две капли — ты. Вылитый. Может чуть постарше, и он… генерал.

Заика восхищённо вскинул голову.

— Ух ты. Я с-слышал, что-то про дв-во-ойников. Есть, го-оворят на свете. Случаются. Но чтобы с-сразу ге… ге-енералы… И что?

Виктор Владимирович уже успокоился, говорил легко и без напряжения, поверил. Вернее, убедился. Михаил развеял его сомнения. И действительно, генерал был вроде выше, пусть и на пару-тройку сантиметров, но выше и лицом жёстче, начальственней.

— Да нет, ничего. Я просто подумал… — Ещё раз мысленно совместил в памяти два этих образа, улыбнулся. — Нет, ничего я не подумал. Всё нормально, земляк. — Виктор Владимирович обнял заику за плечи, дружески хлопнул по плечу. — Наваждение, брат. Не бери в голову. А ты значит к зубному ходил, и «Брокера» размял. Растёшь! Молодец. Доверяют! Хороший конь. Нравится?

Михаил полностью с этим согласен был, как и со сменой темы разговора.

— К…краса-авец. Мо-олодой ещё то-олько.

И оба они посмотрели на рысака. Рысак, жуя губами, головой обоим кивал, бил копытом.

— Гляди, понимает, что о нём говорят!

— Д-да, у-умница!

— Чистокровный Гольштинец. Анюткин любимец. Прямо из Германии его мать и привезли. У нас он здесь и родился. Красавец.

Заика неожиданно вдруг напрягся, перестал улыбаться, заглядывая ВВ в лицо, серьёзно сказал.

— Витя, из-звини, к-кстати, об А-анютке. Я у те-ебя, руки тво-оей се-естры хочу про-осить. Влю-юбился, сразу и-ии… о-око-оо…

Виктор Владимирович на секунду растерялся, лицо его потемнело, он усмехнулся и сдерживая злость, передразнил.

— Ага, окончательно… Я понимаю. Да ты что, Михаил? Извини, конечно, ты мой брат и всё такое, фронтовик, к тому же, но… На это я согласие не дам. Категорически. Не дам!

— По-очему? Потому что за-а… за-аика я? — спросил Михаил, стараясь уловить взгляд собеседника.

Виктор Владимирович, отводя взгляд, скривился.

— Нет, конечно. Просто я слово матери дал оберегать её от ошибки, от разных… эээ… необдуманного шага… Спасибо, раз уже прокололся.

— Я всё обдумал, — взволнованно заверил Михаил. Даже заикание его исчезло. На что ВВ внимания не обратил, потому что тоже нервничал. Почти рычал.

— Ты слышал, нет, я сказал! Нет! Это не возможно. Нет, нет и нет! Этого не будет никогда. Всё! Я слово дал.

— Я сде-елаю её счастливой. Слово офицера.

ВВ как споткнулся, в упор глядя в глаза заики, с усмешкой зло произнёс.

— Ты с ума сошёл? Миш ка, ты посмотри на себя! Посмотри! Какой ты офицер? Ты отставник, извини. Ты инвалид. Ты себя прокормить не можешь, а она…

— Что она? — Михаил смотрел уже не мигая, лицо его закаменело.

ВВ не выдержал взгляда, спрятал злость за улыбкой. Улыбки не получилось.

— А может ты на приданое её, земляк, позарился, а? На богатство её потянуло?

Михаил сжал кулаки.

— За-аткнись, дурак. Ещё о-одно такое слово, по мо…мо-орде получишь!

ВВ восхитился.

— Ух, ты… по морде?! Вот ты как заговорил. Понимаю. По-мужски! А если у тебя не получится… по морде мне надавать?

— По-олучится, — заверил заика.

— А ну, давай, ударь меня.

— А за генерала бы отдал? — неожиданно спросил Михаил.

— За генерала? Отдал бы! — Без раздумья ответил Виктор Владимирович.

— На, получай! — в отчаянии крикнул Михаил, влепляя «обидчику» крепкую оплеуху.

ВВ устоял, но ответно схватил Михаида за грудки, сделал подсечку, и они оба покатились по земле. То один сверху, то другой… Невинный в начале разговор перерос в некрасивую потасовку.

На выручку спешили охранники, бежала и Анна.

— Мальчики… Витя… Миша… Витя… — Анна подбежала первой, попыталась разнять дерущихся. — Прекратите! Прекратите немедленно. Я прошу вас. Да что ж это такое….

Подскочила охрана, сразу пятеро. Дерущихся с трудом растащили по сторонам.

— Ишь ты, руки он её захотел, — дёргаясь в руках крепких охранников, шипел «Змей-Горыныч». Охранники не столько его держали, сколь заслоняли, отряхивали при этом пыль с его одежды. — Я покажу тебе — «руки»…

Другие охранники, трое, один сзади «Михаила» схватил за шею на удавку, двое других руки заломили.

— Ага, получил, чистоплюй двуличный, получил? — дёргался заика, стараясь вырваться. — Ещё получишь!

Один из охранников, тот, что впустил когда-то заику на территорию, сначала замахнулся на Михаила, прикрикнув:

— Заткнись, ты, урод кастрированный! Ты на кого руку поднял, бомж несчастный. Н-на! — хха, хха… несколько раз бьёт лжеКонева коленом и кулаком в живот, поворачивается к «хозяину». — Виктор Владимирович, разрешите, мы ему мозги вправим…

— Не трогать! — Неожиданно кричит Виктор Владимирович. — Отставить! Я сам. Это наше дело.

Охранник теряется, недоумевает. Они все в растерянности. Ситуация нештатная.

— Но ведь он же вас…

— Пошли вон! Отпустите его. Меня отпустите.

Анна, в слезах, умаляет.

— Витя, мальчики, успокойтесь. Что с вами? Вы в синяках все. Вымазались. Оба. Не отпускайте их. Держите.

Дикая картина, неприятная. К тому же детский вопль…

— Отпустите его! Он хороший! — увёртываясь от рук Анны, мальчонка влетает в круг, подбежал к «заике», громко рыдая, стучит кулаками по бёдрам охранников, выше достать он не может. — Отпустите. Отпустите.

— Дениска, Денис! — кричит Виктор Владимирович. — Ты что? Ты не понял.

Охранники «хозяина» отпускают, но Михаила держат надёжно, крепко.

ВВ бросается к Дениске, подхватывает его на руки, прижимает к себе.

— Ты не понял, родной, ты не понял. Он плохой, он нехороший.

— Нет, он хороший. Не троньте его. Ма-ама! — мальчонка тянется руками к Анне, ревёт, размазывает по лицу слёзы.

Мама? Анна его мама?! Анечка! Анюта!!

Богданов передаёт племянника сестре, тяжело дыша, отряхивает брюки, косится на оторванный грязный рукав своей некогда белой рубашки, говорит сестре:

— Ты представляешь, он твоей руки захотел. Этот ханурик, сволочь. Ему в дурдоме после Афгана надо сидеть. Дениска, родной, не плачь. Всё хорошо, всё хорошо!

Михаил в долгу не остаётся.

— Дениска, не плачь! — тоже, успокаивая, просит мальчонку, и в сторону ВВ с болью и обидой. — Тебе тоже там надо быть, дурак двуличный. Братом ещё прикидывался, земляком. Какой ты земляк, ты торгаш с рынка. Помидорами тебе торговать, а не слово матери держать.

Ещё недослушав, лицо ВВ искажается злобой, он вновь бросается на Михаила, но его перехватывают охранники. Дениска ещё громче рыдает. Оба противника безуспешно бьются в руках охранников.

— Витя, ты что? Какой руки? Миша? О чём вы? — не понимая, спрашивает Анна. — Дениска, сынок, успокойся, мама с тобой. Я здесь!

Конев кричит ей:

— Я вашей руки у него попросил. Я люблю вас.

Анна замирает.

— Моей руки…

— Нет, я сказал! Нет. Никогда! Нет! — Рычит ВВ, и тоже пытается вырваться. — Отпустите меня. Я ему добавлю.

— Ага, до-обавит он, — тяжело дышит Михаил, кривится, зло сплёвывает. — Сопли вытри, салага.

— А-а-а… — из груди обиженного «брата» вырывается бессильный громкий стон. Его почти на весу уже держат охранники.

— Виктор Владимирович, за ворота его? — услужливо спрашивает один из охранников, явно подсказывая решение проблемы. — Выкидывать? Мы ему там…

— Дядя Миша-а-а… — Рыдает Дениска…

— Нет, я сказал, — рвётся из рук «хозяин». Но бойцовский пыл его уже вроде прошёл. Нервные всполохи только в голосе отражаются. — Идите по местам… Все идите! Мы сами разберёмся.

«Михаила» это уже не интересует, он смотрит на Анну, спрашивает её. Для всех это звучит полным диссонансом с ситуацией, для Анны похоже тоже.

— Аня, а ты согласна?

Анна теряется, бормочет:

— Миша, мальчики, я ещё…

ВВ перебивает ответ сестры, не даёт закончить, но и на заику не бросается, хотя вполне свободен. Михаила с боков ещё держат.

— Нет, Анна, нет! — ВВ вплотную подходит к заике, почти нос к носу склоняется, пальцем тычет в грудь. — Короче, так, Михаил, за генерала бы — да, за тебя — нет. Всё. Свободен, старлей. Разговор окончен.

— Слово офицера? — совсем что-то непонятное для охранников спрашивает заика. Причём совсем не заикаясь.

— Слово офицера! — Бросает ВВ.

— Подождите, а меня вы спросили? — прижимая к груди Дениску, со слезами на глазах, гневно спрашивает Анна.

— Я спрашиваю, — немедленно отзывается Михаил, выглядывая из-за головы её брата. — Я! Я!!

Не поворачиваясь на голос сестры, ВВ, в упор глядя в глаза «наглеца», с нажимом произносит ему:

— Нет, я сказал, Аня! Пусть генералом станет! Ха-ха… Тогда и поговорим.

50

Самоволка? Побег?!

— Что? Вы что?! Как вы допустили? Вы это… как? — Отбрасывая от себя рапорт дежурного офицера, внешне грозно, на самом деле испуганно, вскричал полковник Ульяшов, исполняющий обязанности командира гвардейского ракетно-артиллерийского полка дивизии особого назначения, вскакивая и наклоняясь над столом. Дежурный офицер ожидал нечто подобное, лицом не изменился, оно итак у него давно готово было, знал с чем идёт на доклад, в струнку вытянулся, руки по швам, умолк, глядел командиру в переносицу. Только лицо и красные уши говорили о понимании тяжести возникшей «на полку» проблемы, и его к ней сопричастности тоже, к сожалению. Пусть и косвенной, но — всё же.

— Как это?! Вы что, майор… Как это нет солдата в полку? Куда вы смотрели? Куда командир дивизиона майор Бердников смотрел, куда ротный? Вы всё проверили? Точно? Куда он девался? Кто такой, чей, откуда? С оружием? Когда?

Всё так же не мигая, на одном дыхании, без интонаций, майор чётко доложил.

— Никак нет, товарищ полковник, без оружия. Оружие на месте. Всё проверили, десять раз. У капитана Монина в роте. — И чтобы не разозлить полковника отсутствием в голосе своего отношения, не робот, не бездушная машина, майор добавил чуточку сочувствия. — Вторая рота, третий взвод, второе отделение, товарищ полковник. Рядовой Кабаков. Вот его личное дело.

Ульяшов не хотел этому верить, нет. Испуганно смотрел на серенькую тоненькую папку-скоросшиватель.

— Побег? Оставление части? Кошмар!! Когда стало известно? Идиоты! Дармоеды! Бездельники! Куда смотрели?! В-вашу мать!

Лицо майора оставалось бесстрастным, как лобовая броня танка от выстрела станкового пулемёта.

— Только что, — ровно доложил он. — На подъёме был, на зарядке был, на завтраке тоже, потом… После перекура в строй не встал. Везде обыскали. Всех опросили. Никто не видел. Никто не знает. Капитан Монин по инстанции сразу же доложил командиру дивизиона, только что, они оба в приёмной.

Ульяшов был расстроен. Растерянно передвигал бумаги на столе, кряхтел. Ну надо же, в полку ЧП. Сильно даже расстроен был, скорее чрезвычайно, словно боксёр в нокдауне, на ногах ещё держался, но задом табуретку уже ищет. Голос полковника можно и не слушать, мысленно отмечает дежурный офицер, и вопросы тоже. Понятно, как тяжела шапка командирская, в смысле доля, но, назвался груздем, как говорится… Это вам не с трибуны, товарищ полковник, к дисциплине нас призывать, мысленно усмехнулся майор и подумал, сейчас точно потребует к себе начштаба, командира дивизиона, ротного, строевой отдел, Суслова, всех… Эх, неудачным дежурство выдалось. Не повезло. Неудачный день.

От приземления на жёсткий командирский стул полковник пришёл в себя, сухо скомандовал:

— Капитана Монина ко мне, вместе с майором Бердниковым… Сейчас же. Немедленно.

— Уже здесь, ждут, — рапортует майор.

Ульяшов, схватившись обеими руками за голову, стонет:

— Одно к одному… Кошмар! Всё, лягу в госпиталь… в госпиталь. Давай их сюда. — Громко и отрывисто приказывает майору.

Майор козыряет:

— Есть! — и чётко разворачивается…

51

…Совсем же другое дело, товарищи!

От секретарши замглавы управы товарища Романенко Артура Алексеевича, Татьяны Викторовны, тонко веяло духами, молодостью, женственностью, загадочностью. Манацакян это чувствовал, блестя глазами, нервно поводя носом, шёл с ней рядом. С ней рядом шли и остальные его товарищи, но так получилось, что Мнацакян был ближе, как главный, как щит-заслон. Девушка шла чуть впереди и полубоком, указывала дорогу. Прапорщик Мнацакян за ней и как галантный кавалер, развернувшись лицом, чтобы она его видела, остальные шли, как свита, наступая друг на друга, толпились сзади. Мнацакян, умиляясь, так мог идти хоть до обеда, в смысле до своих гор, но… Коридоры неожиданно быстро закончились. Они вновь оказались в кабинете товарища Романенко А.А. Теперь уже Мнацакян готов был остаться в приёмной, с Татьяной. Но Кобзев, опять этот Кобзев — язва! — вернулся и за рукав, почти за шиворот, передвинул Мнацакяна в другое помещение, с извинениями, конечно, перед Татьяной Викторовной, к товарищу Романенко. Испортил Мнацакяну предощущение, так скажем… до обеда.

— Входите, входите, товарищи дорогие! Прапорщики земляки-однополчане! — Романенко, совсем уже другой человек — радушный, улыбчивый и гостеприимный, с распростертыми объятиями «гостей» встречал от двери. — Извините, что непростительно себя повёл, недостойно… Виноват, каюсь, не включился, как теперь молодые говорят, не въехал, прошу извинить. Будьте как дома. Присаживайтесь, пожалуйста, где кому удобно. Таня, Танечка… кофе всем. Извините, голова иной раз кругом идёт. Работы много. Столько всего через себя пропустить приходится. Через сердце! Люди-то ведь приходят только с «больными» проблемами, либо с корыстными, что чаще — не я! — статистика отмечает, да! Сплошные документы: инструкции, проекты, положения, изменения-дополнения, вот и… Народ, люди, люди… Приучаешься закрываться барьерами. Извините. Скажу прямо. После вашего ухода мне позвонили.

Мнацакян ехидно воскликнул, обижен ещё на Кобзева был.

— Что вы говорите?!

Кобзев тоже посочувствовал Романенко.

— Интересно… «Большой брат», что ли?

Тот не понял или вид сделал.

— В смысле?

Кобзев пояснил.

— У вас прослушка стоит или как?

Романенко вначале искренне удивился, потом чуть сбился, похоже задумался.

— Ааа, нет… Хотя… Нет, не думаю. С другой стороны… ха-ха… кто знает, всё у нас может быть. Ладно, ближе к делу. Не скрою, не успели вы выйти, как мне позвонили, сделали замечание: манкировать просьбам граждан нельзя, тем более однополчан.

Трушкин, глянув на Тимофеева, вежливо подчеркнул.

— Ух, ты, сильно!

Романенко смотрел поверх голов, не замечал какими взглядами переглянулись посетители.

— Да, своевременно, — заметил он. — С этим я согласен. И не потому, что «сверху» позвонили, а потому, что хорошо, что кто-то видит наши промахи, замечает и указывает… Мы ведь, так называемые слуги народа, без пинка, условно говоря, никогда не можем. Ха-ха… Бронзовеем. Людьми другого сорта себя считаем. Ага! А на самом деле… Если не из прошлого партаппарата все, так из того же самого народа. Всё одно…

— Из грязи в князи. — Подсказал Мнацакян.

— Гарик! — С нейтральным лицом, одёрнул его Кобзев.

— Ничего-ничего, правильно. Так и есть, — согласился Романенко. — Обижаться тут нечего. Со временем замыкаемся в своём чиновничьем «кругу», отдаляемся, говорим цитатами, на людей смотрим свысока, проблемные дела на заместителей переводим, бюрократим вопросы, волокитим. Потому что боимся принимать решения, товарищи, а получается цену себе набиваем. А как же? Мы же кто же, мы же-ж… неприкасаемые. Мы — власть! Да-да, входите, Таня. — Секретарша прервала монолог, прошла в возникшей тишине, в меру вихляя бёдрами, чуть присев, это у неё получилось мило, изящно, юбка сзади туго натянулась, чётко проявляя формы. Взгляды всех присутствовавших автоматически «нацелились» на этот фактор. Татьяна Викторовна поставила на стол разнос с кофейными чашечками, сахаром, конфетами, печеньем. Романенко кашлянул, прерывая незапланированную люфт-паузу, каждому гостю радушно кивал головой, пока Татьяна насыпала ложечками сахар, а Мнацакяну, по его просьбе — две. Чуть раскрасневшаяся, Татьяна Викторовна вручила посетителям по чашечке кофе и, скромно придерживая сзади подол юбки, вышла. Романов и посетители, с маленькими чашечками в руках, молча проводили её взглядами. На что Романов, отвлекая, снова крякнул.

— Гха-гхымм… Пейте, товарищи, кофе. Он у нас теперь хорош, натуральный. Нравится? Вот! У вас по-варшавски, у меня чёрный. Это Таня у меня молодец. Знает. Умеет заваривать. Важный фактор! До её прихода чёрте что было, в смысле кофе, сейчас натуральный… Эээ…Так вот, я вам тут — до этого — наговорил всякого про канувшие в лету времена, что они никчёмные были и прочее. Забудьте. На самом деле — не верьте. Да вы и сами, наверное, помните, они не такие уж и плохие были, я не говорю про сам строй, я говорю про людей. Я, сам… кто я тогда был… простой инженер, но я гордился этим, я в коллективе был. Мы в производстве участвовали, общественной жизнью занимались, и… и пионерскими лагерями, и предоставлением жилья, и ветеранами, и в турпоходы ходили, и военно-патриотическим воспитанием занимались, и… и в разных кружках, и в самодеятельности участвовали, да участвовали… даже на Всесоюзных конкурсах… я, например… Ни один слёт бардовской песни без меня не проходил. Я за нашу сборную страны по хоккею с успокоительными таблетками болел. «А наши ребята, за ту же зарплату…», помните Высоцкого, о! За Гагарина переживал, за Терешкову, за всех остальных, — гордился. Я тогда заядлым меломаном был, спортсменом, туристом. А сейчас… Если и беру гитару когда, так для себя только или когда глава управы попросит, или дома… и всё! Все тебе таланты. Вся самодеятельность. А тут вы неожиданно. Короче говоря, я не только хочу, я прошу включить меня в ваш этот… эээ… смотр или концерт. Я не шучу. Я серьёзно.

Тимофеев звякнул чашечкой о блюдце, заметил.

— Неожиданно.

Кобзев поддержал Тимофеева.

— Как исповедь прозвучало. Действительно неожиданно. Но хорошо. Поэтично.

— Может быть так оно и есть, — высокопарно откликнулся Романенко. Голос звучал вполне искренне. На утверждающей ноте. — Для этого необязательно в храм ходить.

Мнацакян, косясь на дверь, осторожно поставил чашечку с блюдцем на стол, он первым кофе прикончил, в расчёте на добавку.

— Спасибо брату, в смысле совести. У вас совесть проснулась, Артур Алексеевич. Может быть это действительно неожиданно, извините, но приятно.

— Есть-есть, — откликнулся Романенко. — Она у всех есть, только…

— Ага, спрятана далеко… — подсказал Кобзев.

— Или кончилась, как паста в ручке, — дополнил Мнацакян.

Романенко не замечал тонкой иронии.

— Нет, не кончилась. Время… Время, друзья, такое… сложное. Трудно одно с другим соотносить. Законы сейчас пишут те, кто ими и прикрывается. Надуваются, как тот воздушный шарик. Взлетают… Есть даже и высоко взлетают, но обязательно лопнут. Закон природы и диалектики. Это непременно. Вот доживём, выживем, обживёмся, тогда и…

Мнацакян, елозя на мягком стуле, поглядывал на товарищей и на дверь, спросил:

— А не поздно будет? Время-то ведь не стоит на месте, оно ведь… Романенко перебил.

— Может быть и поздно, но… Но, извините, будем реалистами, мы-то, с вами, живём сейчас? Сейчас. Вы что-то там поднимаете… самодеятельность масс вроде, сейчас и будем жить, а? Что скажете, земляки, будем жить?

— Будем, — согласился Тимофеев.

— За этим и пришли, — подтвердил Мнацакян. — Достучались.

Романенко развёл руками.

— Спасибо, что достучались. У меня, кстати, даже гитара с собой здесь… как рояль в кустах… Ха-ха… Шестиструнка. Кремона. Для себя держу. Для души. Под настроение. А оно теперь редко когда бывает… К сожалению, оч-чень редко!

Хозяин кабинета достаёт гитару, берёт несколько уверенных аккордов. Гости внимательно прислушиваются. Гитара хорошо настроена, звучит!

— Что мне нужно вам спеть, приказывайте?

— Одну-две песни, — заинтересованно пожимает плечами Тимофеев. — Может, три…

— Да хоть десять, — соглашается Романенко. — Я и свои могу… Пописываю. Не попса, но хвалят. Лирику вам, патриотику, шансон?

Мнацакян поинтересовался:

— А лирику, это что… напойте.

— Лирику? Пожалуйста… Такую, например. — Берёт несколько аккордов, настраиваясь, поёт чистым, глубоким баритоном.

На обмороженные кисти,

Смотрю студёною зимой.

Рябинам Южно-Сахалинска,

Поклон я делаю земной.

Когда весна наступит близко,

В часы свиданий по ночам,

Рябины Южно-Сахалинска,

К моим склоняются плечам.

— Это «Рябины Южно-Сахалинска», — поясняет он. — Нравится?

— У-уумм… Прилично! — соглашается Тимофеев.

— Ты смотри… Весьма и весьма у вас голос, — подтверждает и Кобзев. — Неожиданно даже. Как у нашего командира химвзвода, выяснилось. Низкий бас у человека. Представляете?

Низкий-низкий и глубокий. Редкий. Главное, без репетиций и школы. Поставленный. Бас. Никто и не знал даже… Гудит там себе чего-то и гудит.

Трушкин пояснил Романову.

— Это жена лейтенанта, молодец, сообщила. Никто в полку и не знал бы.

Кобзев дополнил важную для Романова «картину».

— К тому же, слух у человека абсолютный, как у вас, и классику любит.

Мнацакян округлил и без того большие глаза.

— Представляете, лейтенант, командир взвода, и на тебе, пожалуйста. Арию Мефистофеля Шарля Гуно выдал! Наш дирижёр чуть в осадок, говорит, не выпал, когда услышал. Едва не задавил его в объятиях. Так рад был, в смысле обрадовался. Вообще запредельно, да? Как у вас. А у вас… вон какой баритон, оказывается. Такой на складах не лежит, в магазине не купишь!

— К тому же хорошо поставленный, — похвалил Кобзев.

Романенко полковые проблемы слушал с интересом, но на последние замечания в свой адрес по-детски обрадовался.

— Так сколько я, извините, так сказать… хмм… работал над собой. А музыка как, а? Моя! Слова правда поэта Богданова. Нашего, сахалинского. Вы его наверное не знаете. Земляк мой. Я-то сам тоже с Сахалина, да! Давно уже уехал, перевёлся. Но песни мои больше о Сахалине. Как говорится, всяк кулик… А чего же мне другие края, извините, хвалить, правильно, да, если я с Сахалина! О нём и пою… О Москве пробовал — не получается. Не те флюиды, подпитка не та! Гены, наверное! Природа! А вот такая, например, моя песня, как вам: «Островная сторона».

Снегопадом карусель за метелью шлёт метель,

Наши улицы в снега пеленая.

Но сверкнёт лучом апрель,

И зазвенькает капель, начинается Весна островная.

Островная сторона, лето-осень и весна,

Умещаются всего лишь в полгода.

Зазвенит ручья струна и душа любви полна,

у всего островного народа…

Мнацакян уже забыл про… кофе.

— Ну и голос у вас! Здорово! Кобзон с Лещенко отдыхают. Вам петь надо, товарищ.

Романенко заметно жеманничает, скромно бормочет.

— А я и… хотел было, но… Теперь больше кулуарно. Других предложений нет. Как выдам, бывает, в комнате распевку: «ля-ми-ля-мии» — слушатели глохнут. Я знаю. Вижу. Удивляюсь только: откуда голосина такой прёт! А он всё мощнее и мощнее, я вижу. Хотите убедиться?

Мнацакян отказывается, вспомнил про оставленную в приёмной секретаршу, скучает там, наверное, без него.

— Здорово. Мощно. Патетически! А говорили нет у нас талантов, не сможем, умерло всё, затухло…

Романенко не согласен с этим, не соглашается.

— Что мы не сможем? Что у нас затухло? Где, молодой человек? Никого не слушайте. Таланты в России есть! Они всегда были и всегда будут… Пока народ наш есть. А он всегда будет. Видите же: и пою, и народу служу, и… все остальное.

Тимофеев подхватывает патриотическую волну.

— Так вы согласны, мы договорились? Вы споёте у нас?

Романенко театрально пожимает плечами.

— Да пожалуйста, со всей душой. Хоть отделение, хоть весь концерт. У меня столько напето.

Мнацакян победно смотрит на друзей.

— Что и требовалось доказать. Ура!

— Ловим на слове. Сначала в составе, потом и сольно, по ротам, для солдат. Пойдёт?

— Горячие аплодисменты и солдатский ужин мы вам гарантируем. Праздничный! Вот такой! Я отвечаю! — обещает Трушкин.

Романенко явно доволен, внешне рад, с чувством потирает руки.

— А что покрепче, я с собой прихвачу… это уж с вами.

Тимофеев смотрит на часы.

— По рукам. — Говорит он. — Тему я запомнил. Гармонию тоже. В ля-миноре. Четыре четверти. Мы оркестром подыграем, Харченко распишет. Вы — с гитарой, и под оркестр.

Мнацакян уважительно замечает.

— Вах, дорогой, на «бис» всё пройдёт.

— И на «ура», — поддакивает Кобзев.

Романенко светло вздыхает. Совсем другой человек сейчас. Лицо другое, как из футляра вышел.

— Я согласен. Хотелось бы!

— А вы лучше, чем мы подумали… — замечает Мнацакян. — Думали, не наш человек, зряшный.

Романенко удивляется.

— Нет-нет! Я наш человек. Свой… Только… Кобзев перебивает, вновь смотрит на часы.

— Мы слышали, пинка вам, извините, чаще давать надо. Мы помним. Это не мы, — замечает, — это вы так сказали… сами.

Романенко перехватывает взгляд Кобзева на часы, заторопился.

— Да-да, правильно. Надо иной раз нам всыпать, чтоб не забывались, помнили, чьи мы слуги.

— Ладно, кто старое вспомянет… Проехали! — миролюбиво машет рукой Тимофеев.

— Консенсус достигнут, — замечает Кобзев.

— Нет, — возражает Мнацакян, — надо говорить не так: на высоких переговорах достигнут полный консенсус. Вот как надо. Так по телевизору говорят. Полный консенсус!

Романов хлопает Мнацакяна по плечу, легко и дружески. Мнацакян не возражает.

— Правильно, дорогой! Главное — достигнут.

Тимофеев поворачивается к двери.

— Так мы пошли, Артур Алексеевич?

— Созвонимся, — обещает Кобзев.

Музыканты дружно вываливаются в приёмную. Романов их провожает.

— Непременно! — Говорит им вслед. — Как только, так сразу. Кстати, вот моя визитка. А вот мой прямой, сотовый. Только для вас. Звоните в любое время дня и ночи.

Мнацакян спотыкается, смотрит на секретаршу.

— Ночью вряд ли. Мы лучше днём. Ночью, если только не официально. — И спрашивает хозяина кабинета. — А Татьяна Викторовна у вас, кстати, случайно, не поёт? Милая девушка. Мы бы её поучили. Я, например.

Романенко торопливо перебивает.

— А вот Татьяна Викторовна, извините, у нас пока не поёт. У неё… эээ… голос ещё не поставлен, кабинетный, так что, увы! Но я заверяю: мы над этим работали, работаем и работать будем. Всего хорошего, друзья. Жду вашего звонка. Пока…

— Пока, — за руку прощается Тимофеев.

Прощается и Кобзев.

— Голос берегите. Такой голос беречь надо. Пригодится.

— А чего его беречь? — притворно возражает Романенко. — Голос или есть, или его нету.

— Как совесть… — мстит Мнацакян за секретаршу.

Романенко не замечает, вновь дружески хлопает Мнацакяна по плечу, подталкивая к выходу.

— Правильно, дорогой товарищ прапорщик, точно. У нас с вами — есть совесть! Этим, как говорится, и сильны. Ля-ми-ля-мии… — На всю приёмную комнату с чувством, вслушиваясь, демонстрирует силу голоса, обрывает. — Так вот, да? За квартал слышно, можете поверить. Таня, Танюша, проводите дорогих гостей. Нет, я сам. И соединяйте в любое время. Спасибо, друзья, что пришли. До свидания. Всегда и весь ваш!

52

За советом…

Громко хлопнув за спиной дверью служебного входа, бегом преодолев маленький, тесный вестибюльчик служебного входа, приветственно вскинув при этом руку вахтёрше тёте Оле, «Привет, служителям Мельпомены!», с улыбкой, как и раньше, ловко перескочив через охранный трезубец вертушки, Генка застучал ботинками по восходящему каскаду лестниц. Тётя Оля, уже в спину, обрадовано успела спросить:

— О, Генаша! Давно тебя не видно было. Ты со съёмок, что-ль? Опять снимаешься?

— Почему со съёмок, тёть Оль? — с лестницы донёсся удаляющийся голос.

— Ну ты в этой, военной форме… — Заглядывая снизу вверх в узкие лестничные пролёты, идущие высоко вверх, прокричала вахтёрша.

— Ааа, нет, я в натуре… — где-то уже с третьего этажа, удаляясь, донёсся его ответ.

Тётя Оля понимающе покачала головой, вернулась на своё штатное место: «Ну, вихрь, как дед. Не меняется мальчишка. Всё бегом у них, всё наспех. Молодёжь. Время такое, дурацкое. — Подумав, поменяла определение. — Конец света. Суета». На шум появившаяся уборщица баба Вера, бывшая когда-то хорошей гримёршей, кивнув на лестничный грохот, спросила: «И кто это такой быстрый у нас пришёл?»

— Так Генша наш. Народный артист.

— Уже?

— Это я образно. Опять где-то снимается.

— А у кого, не спросила?

— Нет, не спросила. Не успела. Где-то на натуре, сказал. Он же стрелой летает. Как дед его.

— Ну, дед… Дед он… Ему положено. А вот Валентина Вадимовна, его супруга, бабушка Генкина, та не такая, та из другого гнезда.

— Да, эт верно. У неё весь род такой.

Театральные коридоры и всё помещение театра всегда пахнет как-то по особенному. И пылью, и духами, и чем-то неуловимо домашним — это в служебных коридорах, — и пудрой, и потом, и лаком натираемых паркетных полов, и… запахом парикмахерских и, особенно перед началом спектакля, суетой. Закулисной суетой, особой. И бутафоры, и осветители, и парикмахеры, и гримёры, и костюмеры, и помреж, и звукорежиссёр, и пожарники — уйма людей! — все суетятся, все нервничают, подбадривая и себя и других, как в последний раз. Хотя, всё уже давно отрепетировано, отлажено и настроено, как рояль. Пусть и не всегда концертный, но рояль. Мельпомена, одним словом. Особо это ощущается, когда приходишь сюда после перерыва, как Генаша.

С другой стороны, там, где в перерывах или перед началом спектакля фланируют зрители, всё по другому. Женскими духами пахнет, чистотой и праздником. Волнующим, чуть тревожным и чуть загадочным, но праздником. Неторопливым, уважительным променадом зрителей, как по музею, по всем коридорам театра и закоулкам, по всем его холлам и этажам, буфетам и туалетным комнатам. Интересно же, любопытно! Всё это дополняет вежливый скрип паркета, шаркающие шаги, стук каблучков. Над всем этим висит негромкий общий шум, разноголосье, короткий смех, чаще шёпот. Вокруг и в деталях яркое освещение, портьеры, высокие потолки, люстры, множество зеркал, которые позволяют рассмотреть и себя и других, особенно фотопортреты актёров. Их целая галерея. От молодых, до именитых. И главного режиссёра портрет есть, и его «сподвижников», и звёзд, и звёздочек, и кандидатов в… кандидаты. Здесь же и фотографии студийцев. Всех. Милые лица, знакомые, ухоженные, даже любимые…

Проскочив пустующую в данный час приёмную директора театра, Геннадий без стука открыл дверь с надписью «Главный режиссёр и художественный руководитель… Народный артист России… Кабаков Сергей Афанасьевич»

Народный артист оторвал взгляд от рабочего стола. Был он в возрасте где-то за шестьдесят, лысеющий, с крупным лицом, внешне правда не очень здоровым, от частого применения грима видимо, лосьонов и прочего, с пухлыми щеками, почти безбровым лицом, с очками на кончике крупного носа, пухлыми нервными губами, живыми глазами… Увидев посетителя, вскочил, выскочил из-за стола.

— Генка! Внучек, родной, какими судьбами! Вот радость! На побывку? — Сергей Афанасьевич тормошил внука, крутил перед собой, обнимал, хлопал по спине, гремел раскатистым поставленным голосом. — Вот бабуля обрадуется… Ты к нам не заезжал? Она ещё дома. Ко второй репетиции приедет… Ну-ка повернись… Хорош, хорош… Красавец! Похудел только и причёска всё та же… Есть хочешь? Надолго?

Генка улыбался, но он явно спешил, торопился.

— Да я на пять минут, дед, за советом. Сбежал. Через забор и… В самоволку. Звонить же не разрешают.

Дед испуганно схватился за сердце, словно Ричард III в спектакле.

— Как в самоволку?! Ген, ты в своём уме? Это же стройбат или как его там у вас, дисбат. Суд, наконец.

Генка отмахнулся.

— Да какой суд, дед, я же на пять — десять минут.

Сергей Афанасьевич заторопился, отодвинул стулья, указал на один из них.

— Ну-ка садись, рассказывай «сынку» что случилось, что за проблемы.

— Да понимаешь, дед, у нас боевой дух пропал.

— Где? — выпучив глаза, главреж натурально испугался, не театрально. Генка это видел.

— В полку, — скривился внук. — Полковник Ульяшов сказал. Нам не победить, мол, и всё. Конец нам. Кранты.

— Кого победить? — дед совсем упал духом, про какую войну внук говорит. — Какие кранты?

Внук рассказал, прояснил ситуацию.

— …Этих… — Генка конкретно крутанул над головой пальцем. — Вертолётчиков. Только мы настроились, и вот. Надо что-то делать, дед. Ты же голова. Главная, причём.

Сергей Афанасьевич переспросил:

— Хмм… Дух, говоришь, потеряли? Это не есть хорошо! — Голосом не то Петра I, не то Александра Невского неожиданно вскричал он. — Это есть плохо! Быть такого не может и не должно! А ну-ка, в деталях…

53

Эй, вы там, сонные, отворяй!

Всего лишь где-то тремя, четырьмя часами позже, к воротам воинской части №… что в московском предместье, неподалёку, подъехала роскошная карета, запряжённая четвёркой рысаков.

— Тпру, окаянные! — натягивая вожжи, вскричал лошадям возница. — Стоять! Эй, вы там, сонные… — грозно прикрикнул в сторону КПП.

Дежурный наряд, прилипнув к окнам, застыл в удивлении. О! Кино, что ли? К нам?! Лошади… с каретой… Раскрыв рты, уставились на необычное явление. Особенно на роскошную карету перед воротами, на лошадей. Лошади сильные, большие, красивые, ухоженные, били копытами, хрипели, дёргали мордами… Настоящие! И карета тоже. На рессорах. Колёса большие. На облучке холёного вида возница с большим суровым лицом. В диковинной шляпе — высокой треуголке, — высоких сапогах с ботфортами выше колен, какие сейчас на девичьих ногах часто, в кафтане, сбоку у него виднелась шпага. В карете по три окна на каждой из сторон. На окнах бархатные занавески. Карета снежно-белая, с золотой росписью, с золочёным гербом на дверях.

Это то, что накоротке успел рассмотреть дежурный наряд. Прервал немую сцену тот же возница.

— Отвор-ряй ворота, служивые. Неч-ча пялиться. Вылупили зенки!

Голос послышался нереальный, скорее трубный, не земной. Как с неба! Дежурный офицер, с погонами и звёздочками капитана российской армии, гвардейским значком, эмблемой и шевроном артиллерии, лет тридцати от роду, раскрыв рот, как и весь дежурный наряд, растерянно уточнил:

— А вы откуда, дяденька? Вы не перепутали? Вам куда? Здесь воинская часть.

Возница нетерпеливо, пожалуй гневно, взмахнул кнутом. Он стоял сзади, на облучке кареты, и кнут имел довольно длинный.

— Потому и пр-риехали, что его Высочество фельдмаршал приказали, — нажимая на «р», раскатисто потребовал тот. — Отвор-ряй, тебе сказали, ну!

Лошади переступали ногами, по асфальту звонко цокали подковами.

Двадцать первый век! Дежурный офицер ушам своим не верил.

— Кто приказали? — растерянно переспросил он.

Такого возница похоже не ожидал, он взъярился.

— Как стегану сейчас кнутом, узнаешь кто. Граф Александр Васильевич Суворов приказали. Фельдмаршал. Ну! Ослеп?

Капитан попытался сохранить лицо, хотя категорически ничего не понимал, такого ни в одной инструкции не прописано.

— А! Александр Васильевич… Отворяй! — Машинально повторяя интонации возницы, приказал дежурному солдату.

Ворота расступились, как и дежурный наряд. Карета въехала на территорию воинской части.

И это не шутка, извините, как потом пересказывали солдаты. А быль. Причём реальная. В письмах домой об этом писали, да! И офицеры это подтверждают.

В кабинете командира полка полковник Ульяшов и начфин полка полковник Старыгин со своими платежами и отчётами, тоже удивились. Даже встревожились.

Отодвинув бумаги, Ульяшов естественно уточнил у капитана, когда тот по селектору доложил о странном прибытии.

— Капитан, ты что сейчас сказал, ты в своём уме? Не понял, повтори. — Удерживая пальцем кнопку селекторной связи, Ульяшов склонил ухо к селектору, наклонил голову и начфин полковник Старыгин. Он с документами на подпись у исполняющего обязанности командира находился.

Голос из динамика почти чётко произнёс.

— К вам это, фельдмаршал, как я понял, Суворов приехали, товарищ полковник, граф, в карете.

Полковники понятным образом округлили глаза, переглянулись. Начфин осторожно «перевёл» услышанное.

— Наверное надо понимать Верховный к нам приехал… зачем-то! — На всякий случай приподнимаясь со стула, произнёс он. — Но почему в карете, и без звонка, он же обычно, я видел, на мерсед…

Ульяшов, с нервным смешком, уточнил через селектор у дежурного, как у шутника:

— А карета, говоришь, это «мерседес», наверное, да?

— Никак нет, товарищ полковник, белая, с лошадьми, — с заиканием, отреагировал голос капитана. — Четверо… Лошадей, в смысле.

Старшие офицеры бросились к окнам.

И правда. Внизу стояла настоящая карета, не «Мерседес». Её крыша и спины лошадей. Возница, большой и широкий, сняв странную шляпу, открыв дверь кареты, склонился в поклоне. Из неё быстро вышел человек в белых перчатках, в такой же треугольной шляпе, в расшитом камзоле. Придерживая шпагу, не оглядываясь по сторонам, быстро двинулся к подъезду. За ним, так же быстро шагая, направился ещё один, тоже диковинно одет, тоже со шпагой, тоже в белых перчатках, он вторым выскочил из сал… из кареты, за ними и возница засеменил сзади, прихватив что-то похожее на подушку…

Ульяшов и начфин отскочили от окна, немо уставились на дверь кабинета. Не веря глазам своим, вслушивались. Вскоре послышались громкие шаги, дверь кабинета командира гвардейского артиллерийского полка дивизии особого назначения резко распахнулась… Придерживая рукой шпагу, в комнату быстро вошёл невысокий, худой человек, в высоких блестящих лаком чёрных сапогах, с атласной лентой через плечо, с золотоконечной звездой, усыпанной драгоценными камнями под подбородком. Сняв шляпу, вошедший небрежно бросил её на стол, возница придвинул стул. Гость не глядя сел, поправил шпагу в ножнах, откинул полы камзола, закинул ногу на ногу, сложил руки в белых перчатках на колене. Вскинул подбородок и взгляд на полковника Ульяшова… Редкие, седые волосы вздрогнули, голубые глаза на худом остроносом лице смотрели весело и с любопытством. Его спутники застыли рядом.

Оба полковника немо переводили взгляд с гостя на портрет, висевший в галерее военачальников на одной из стен кабинета. Оно… То есть он! Одно лицо. Одно! Даже Кутузов — на портрете — с этим был согласен, подмигнул Ульяшову здоровым глазом… кажется! И маршал Жуков смотрел, и…

Наконец, с короткой усмешкой Суворов строго спросил полковника Ульяшова:

— Что же вы, батеньки, армию, говорят, позорите, войска наши русские, а? Мне докладывают.

Полковник Ульяшов — он с начфином по стойке «смирно» уже стоял, машинально, в смысле автоматически-механически, с трудом проглотил ком в горле, просипел.

— Мы? Когда?

Суворов нервно прихлопнул рукой в перчатке по столу.

— Да-с! Афронт, мон шер! Если не врут. Не понимаю!

Возница неожиданно втиснулся в разговор, перебил ответ вконец растерявшегося Уляшова.

— Батенька, граф, помилуйте! Сядьте на подушку, простудитесь. Матушка меня убьёт. Здесь сквозняк.

И второй спутник фельдмаршала озаботился тем же.

— Уж, пожалуйста, Александр Васильевич, это непременно. Вам ещё турков бить.

Граф Суворов нахмурился, опустил голову.

— С Измаилом успеется! — Промолвил он. — Я слышу другое. Вы, граф, хотите сказать, что я нездоров? Вы меня оскорбляете, мон шер. Я здоров!

Второй спутник искренне изумился.

— Вас, Александр Васильевич, да упаси Господь!

Граф Суворов стоял на своём.

— Нет, вы оскорбляете, граф. Я слышу. Вы, граф, хотите убедиться? Убедиться, да? Пожалуйста.

Вскакивает со стула, выхватывает шпагу, резко рубанув ею воздух, ножны отбрасывает в сторону, принимает фехтовальную стойку. Чуть с заминкой, то же самое делает его спутник. Полковники в испуге и полном недоумении наблюдают назревающую дуэль. Возница быстро убирает с дороги стул, прикрывается той самой подушкой. Поединок начинается. Яростный и настоящий.

Опережая дуэлянтов, угадывая, полковники Ульяшов и начфин, шоркая спинами по стенам, опасливо туда-сюда перемещаются по кабинету. Металлом звенят шпаги, взлетают фалды камзолов, азартно вскрикивают дуэлянты, кружатся в поединке. Дуэлянты несколько раз выскочили в коридор, к полному изумлению толпившихся там военнослужащих — прослышали! — вернулись обратно, едва шпагами не снесли люстру, вскочив ногами на стол для совещаний…

— Всё-всё, Александр Васильевич, граф, вы победили, я устал, — отбиваясь шпагой, тяжело дыша, вскричал «обидчик» графа Суворова. — Сдаюсь, граф! Туше! Туше! Сдаюсь, сдаюсь! Вы здоровы! Ну здоровы, я говорю, здоровы!

Фельдмаршал делает несколько резких выпадов.

— Вот так! Вот так… Русские не сдаются. Русские побеждают. — Останавливается, закинув левую руку за спину, выпрямив спину, салютует противнику шпагой.

Возница быстро подаёт фельдмаршалу ножны, услужливо придвигает стул, кладёт на него — ту самую — подушку.

Александр Васильевич, невысокий, худой, запыхавшийся, гордо вскидывает голову, поворачивается к хозяевам кабинета.

— А теперь, покажите-ка мне своих солдат, господа, — приказывает он. — Объявите общий сбор. Как одеты, сыты ли, как снаряжены. Посмотрим.

Ульяшов ни секунды уже не сомневаясь кто перед ним, рапортует:

— Всенепременно! — И кричит, через закрытую дверь кабинета. — По-олк, тревога! Построение на плацу! В полной боевой… С оркестром.

Суворов слегка морщится.

— С оркестром не надо. С барабанами, с флейтами. Так лучше. Привычнее. Давайте.

— Есть, тов… эээ… господин фельдмаршал, граф, — теряясь, заикается Ульяшов. — Прошу вас…

54

Поднятие духа

Полк немедленно был выстроен на плацу. С этим проблем не было. В полном боевом. В несколько минут. Со знаменем. Под барабаны и флейты. С прохождением… С песней «Солдатушки, бравы ребятушки» — запевал, конечно же, лейтенант Круглов. Странным было другое. Видеть современный боевой полк, который обходил сам фельдмаршал Суворов. Сам! Фельдмаршал! Граф! Тот ещё… потом генералиссимус который, многие помнили школьную программу по истории, читали. Но это был он. Точно он. Вживую!! Здесь и сейчас. Все уже знали и признали. Видели и не сомневались.

Обойдя строй, и заглянув в лица солдат и офицеров, включая и младший командирский состав, граф поднялся на трибуну. Минуя включенные микрофоны, сняв шляпу и потрясая рукой в белой перчатке, граф громко вскричал:

— Молодцы, братушки! Орлы! С такими солдатами не только шведов, а и… — граф неожиданно обернулся к полковнику Ульяшову. — Кого вы там, говорите, испугались?

Ульяшов крутит над головой пальцем в воздухе, переводит жест.

— Вертолётчиков.

— Ага! — говорит Суворов.

Голос у графа не громкий, но чёткий, его без микрофона слышно в любом месте строя. Лица солдат раскраснелись, глаза горят гордостью и…

И Ульяшов что-то патриотическое в себе чувствует. Словно его с ног до головы прочистили, просветили.

— Да ни в жисть, господин… эээ… товарищ фельдмаршал, — рапортует он. — Мы их… раскатаем… как вы шведов под Полтавой. Я слово офицера дал. Да! И не отказываюсь.

Фельдмаршал кивает головой.

— Именно так, мой друг, именно так! А я приеду посмотрю. Награжу «Анной».

Ульяшов удивлённо вытягивает шею.

— Какой Анной?

Второй спутник графа Суворова, он здесь же стоит, рядом, видимо заместитель фельдмаршала, одними губами замечает Ульяшову.

— А не победите, прикажет выпороть, и выпорет… розгами перед строем.

Ульяшов, не понимая, понимающе округляет глаза.

И вновь тот «дядька», с подушкой который, выручает Ульяшова.

— Батенька, — говорит он просительно Суворову. — Не обещайте, мы не успеем, нас ещё французы ждут.

Суворов упрямится, хмурит лоб.

— А я говорю успеем, — и повышает голос на дядьку. — И не спорь, не-то прикажу выпороть! Не посмотрю, что ты мой дед. Применим смекалку. Раз, два, и… быстренько, через Альпы.

Полк, как никогда, затаив дыхание, стоит, слушает разговор на трибуне. Отпад! Улёт! Расскажи кому — не поверят. И напишут и расскажут. Не реальная картина. Хотя, как же не реальная, когда реальная. Вот же он, здесь! Перед ними. На плацу.

— Поздравляю, господин фельдмаршал, я читал, Наполеон точно будет вами — нами — разбит. Все об этом знают. — Рапортует полковник Ульяшов.

Суворов внимательно смотрит на раскрасневшееся лицо Ульяшова.

— Это естественно. Против русского духа никто не устоит. И даже эти, ваши, как их… эээ…

— Вертолётчики, — наклоняясь, с готовностью быстро напоминает Ульяшов.

— Именно, именно… — качает седыми кудряшками на голове Суворов, все это видят. — Главное, — вновь граф оглядывает солдатский строй, рубит рукой в белой перчатке, — на солдат больше опора, на солдат. В них наша доблесть. Противника нужно брать не числом, а умением… и — напоминаю! — солдатской смекалкой.

Полковник Ульяшов с этим заметно согласен, это да, это так, говорит его вид. Тоже выгибает грудь, видя, как и солдаты, и офицеры не шелохнувшись, слушают слова фельдмаршала.

— Понял, господин фельдмаршал, понял. Есть! Будет выполнено! Не посрамим!

Суворов кивает головой.

— Ну-ну, затем и… откланиваюсь. Спасибо, господа! — Поворачивается к солдатскому строю, громко кричит. — Спасибо, братушки! Русскому воинскому духу — ур-ра!

Полк дружно отвечает фельдмаршалу громким троекратным «Ура! Ур-ра! Ур-раааа!» Суворов нахлобучивает треуголку почти на глаза, прячет взгляд.

— Вот и хорошо. Вот и славно, — сам себе говорит он. — Нам пора. Поехали, граф! — приказывает своей свите. — По-коням, дед! Где карета?

Ульяшов гостеприимно указывает рукой.

— Уже ждёт, господин граф… там. Я провожу.

— Я сам, — возражает Суворов. — Вы — командуйте. Вас эти… вертолётчики ждут.

Ульяшов вскидывает руку к околышу фуражки.

— Есть, командовать!

Полк, вытянувшись, восторженными взглядами провожает отъезжающую карету. Оркестр — барабанами и флейтами. Дежурный наряд встав в воротах по стойке «смирно».

Не видели, как где-то за вторым или третьим поворотом дороги, недалеко отъехав, возница остановил лошадей, заскочил в карету, там уже торопливо переодевался «граф Суворов». Вдвоём они быстро помогли переодеться «самозванцу» — самовольщику.

— Всё-всё, я побежал, — на месте крутясь, торопливо застёгивая бляху ремня, сообщил рядовой Генка Кабаков. Его отец, в это время, тот самый, сопровождающий лжеСуворова в свите, дуэлянт, тоже «заслуженный» и прочее, нахлобучивал на сына солдатскую пилотку, поправлял.

— Стой! — остановил внука дед, тот самый возница с подушкой. — Пуговицы… пуговицы на ширинке застегни… Растяпа!

Генка в испуге глянул…

— Ааа, точно. Спасибо, дед, — воскликнул «растяпа», возясь с пуговицами. — Ты классно, кстати, сыграл. Особенно с подушкой. Изюминка. Находка.

— Ну так, кто из нас «народный»!

— Дед, ты у меня трижды народно-заслуженный. Вы оба… Приосанясь, дед перебил.

— А ты, вылитый Суворов был. Наша школа.

Поправляя голенища коротких солдатских сапог, Генка замечает отцу.

— Пап, хотел тебе сказать: ты неплохо фехтуешь, но дыхалка, извини… Кроссы бы побегать заслуженному, а… Зарядку… Бросай курить! Стыдно! На стол едва вскочил.

— Ага, кроссы! Не хватало ещё, чтобы я графа Суворова, на глазах твоего начальства заколол. Всю историю насмарку. Беги давай, паршивец. Скажи спасибо, что я тебе поддался… Учить ещё отца будет.

— Всё-всё, родственники, не ссорьтесь, — останавливает дед. — Вы оба — молодцы! Горжусь вами! Я даже не ожидал, думал, всё, импровиз наш расколят, конфуз получится. Нет, неплохой этюд получился. Совсем неплохой. Нужно запомнить.

— Почти спектакль!

— Водевиль.

— Ну прекратили я говорю обсуждение! Что вы, понимаешь, пикируетесь, как на плохом худсовете. Дуй, давай, внучек, беги, пока ваши там по ротам расходятся. Если что — звони. Поможем.

Генка торопливо обнимает каждого, чмокает в щёки.

— Всё-всё, я полетел, дорогие мои! Я так соскучился! — Замечает. — Так благодарен вам, так благодарен. За себя, за полк наш… Страсть как, Шекспир отдыхает.

Дед глухо бурчит.

— Ладно, ладно, самозванец… Шекспир у него отдыхает… Дуй давай! Сочтёмся!

— Бабуле привет и маме.

— Будет исполнено, товарищ рядовой, — вскидывая приветственно руку, шутливо рапортует дед. — Жди на праздник, обязательно приедем на вас и вертолётчиков посмотреть, обязательно. — Другой рукой, при этом, шлёпает внука под зад.

— Да-да, беги-беги! Обязательно передадим. — Успевает крикнуть вслед и отец.

— И больше никаких нам самоволок! — Потрясая кулаком, кричит вдогонку дед. — Помни, у бабули сердце, у мамы нервы, у меня давление. Никаких мне… Понял? Договорились? Звони…

На бегу, не оглядываясь, солдат машет рукой, ага, мол, конечно.

Городским прохожим странно было видеть такое, машины останавливались, прохожие оглядывались, некоторые останавливались, ища глазами скрытую кинокамеру, не находили. Странно… Из кареты восемнадцатого века возница и какой-то придворный щёголь, в треуголках со шпагами под расшитыми золотом камзолами, не обращая внимания на прохожих, махали руками вслед солдату двадцать первого века. Ну, жизнь! Ну, время! Уматно! У-ди-вительно!

Как не противился прежде полковник Ульяшов, но полк вновь принялся готовиться к смотру-конкурсу…

55

Знакомство с Гейл

— И когда нам разрешат летать на вертолётах над городом, мы же профессионалы, хотя бы в аэропорт! — Возмущается Палий, сидя рядом с водителем.

«Рейндж Ровер» Диско 3 еле плёлся, затёртый в пробке. Третье транспортное кольцо «забито». Плелись. Нервничали. Но… успели. Быстренько припарковались, побежали встречать Громобоя. А вот и зона прилёта. Появились первые пассажиры авиарейса «Париж-Москва». Смешиваются с встречающими. Среди них полковник Громобой — он в военной форме, со звездой Героя на левой стороне груди, рядом с ним девушка. Палий и Богданов — они по-гражданке, не видят ещё друга, выискивают глазами. Наконец замечают, многозначительно переглядываются между собой — Громобой не один! — торжественно обнимают товарища, косясь при этом на девушку — красивая! Громобой весел, счастлив, торопится представить свою спутницу.

— Вот, знакомьтесь, пожалуйста… — Громобой улыбается своей фирменной, как он обычно друзьям хвастает, убойной для женщин улыбкой, обращается к друзьям по-русски, затем быстро поворачивается к девушке, переходит на английский… — Гейл, это мои друзья-товарищи. Виктор и Шура. Вот такие ребята!

Палий кивает головой, щёлкает каблуками туфель, актёрствует, Богданов хмурится.

Палий, не спуская улыбчивых глаз с девушки, он уже в образе ухажёра, играет голосом, одними губами негромко спрашивает Толяна по-русски:

— А почему на английском? Девушка у нас иностранка? К нам в гости?

Громобой с нажимом поправляет.

— Шура, не к вам, а к нам! Ко мне, в смысле. Она американка. Мы в самолёте познакомились. — Полагая, что всё сказал, чуть оттесняет девушку от друзей, берёт её под руку, переходит на английский. Говорит ей громко, больше в расчёте на слух товарищей. — Гейл, дорогая, не обращайте на них внимания, они мужланы не образованные, даже комплимент красивой девушке сказать не могут, а вы такая… такая…

Палий естественно слышит.

— Сам не образованный, — беззлобно огрызается на русском языке, и жалуется Богданову. — Командир, его за границу больше отпускать нельзя. Смотри как оборзел. Друзей не замечает. — Для Гейл переходит на английский язык, громко обращается к ней. — Гейл, а вы знаете, что этот вот человек, обаятельный и привлекательный, с вами который идёт, Анатолий Михайлович, человек ветреный и непостоянный. Мы его хорошо знаем, прямо с детства. Только один человек в России постоянный, это я, да! Об этом даже в газетах пишут. Вы читали? Во всех. Нет? Я вам дам почитать. Только на меня можно в жизни опереться и на Виктора, да. Понимаете?

Гейл улыбается шутке, но кого-то ищет глазами в толпе.

— Я понимаю, но меня должны встречать… — говорит она на английском. — Мне в самолёт позвонили, сказали трудно доехать, опаздывают.

Палий неожиданно радуется этому обстоятельству, подхватывает…

— О! Он опоздал? Это хорошо. Это нормально. Ничего страшного, Гейл. Мы уже здесь, мы вас встретили. Это же Москва. На дорогах пробки. А вас кто должен встречать, ваш… этот… эээ…

Громобой, пытаясь перехватить инициативу, выговаривает Палию по-русски.

— Шура, не расстраивай меня, она просто помолвлена. Только и всего. А встретить её должна подруга, — переходит на английский. — Гейл, кто НАС должен встретить, я забыл, куда НАМ надо?

Богданов всё больше хмурится, в разговоре не участвует, почти замыкается в себе, но на девушку исподволь смотрит со скрытым интересом.

Девушка отвечает:

— В американское посольство Знаете где?

Громобой немедленно за всех отвечает.

— Мы?! С точностью до миллиметра, Гейл. Я же вам говорил. Нет проблем.

Палий толкает в бок Богданова, они с ним в роли ведомых оказываются, слушают речь Толяна, Палий шутливо ехидничает:

— Витя, ты слышишь, что он уже говорит, а, «нас». Ну, Толян, ну, гусь, на ходу подмётки рвёт. Совсем офранцузился! — Переходит на английский, громко обращается к девушке. — Гейл, это так. Наш друг правильно говорит. Мы вас вмиг к месту назначения доставим. Мы на машине. Притом, заметьте, Гейл, мы местные, мы всё здесь знаем. — В один шаг догоняет идущих чуть впереди Гейл и Громобоя, склоняется к другу, и на ухо, говорит ему на русском. — А наш друг нам заплатит. В Евро. Да, Анатолий Михайлович? Дорого это тебе, кстати, обойдётся, друг мой! Готовь деньги, ухажёр! — Ухарски подхватывает девушку под руку, увлекает за собой.

Опешив от такой «наглости» друга, Громобой с шага сбивается.

— Эй-эй, Шура, эта девушка со мной. Командир, чего он «маленьких» обижает?! — жалуется Богданову. — Я первый её увидел и первый познакомился, она моя… — бросается вдогонку за Палием и Гейл.

Таким образом шутливо пикируясь и смеясь, они прошли людскую толпу, вышли к паркингу. Гейл уже не оглядывается, улыбается, её с обеих сторон под руки ведут Палий и Громобой, Богданов движется сзади.

Прошли и разместились в машине. Богданов за рулём. Палий с девушкой и Громобой на заднее сиденье.

Сидя между щебечущими ухажёрами, Гейл спрашивает по-английски:

— А почему ваш друг Виктор всё время молчит?

Коротко глянув в зеркало заднего вида, Богданов испуганно отталкивается от её глаз, опережает друзей, хмуро бурчит ей на английском языке.

— А я водитель. Мне нельзя за рулём разговаривать.

Шура Палий подхватывает предложенную Богдановым мысль. Они уже увлечены игрой в ухажёров, видит, Витя-друг понимает, соскочил с дистанции, уступив девушку более активным товарищам. Молодец, Витёк.

— Да, Гейл, у нас, в России, особенно в Москве, очень строгие дорожные полицейские. Как увидят, что водитель за рулём разговаривает, всё, сразу машину отбирают и в ангар.

Гейл удивлённо восклицает:

— Не может быть! Это же нарушение конституционных прав человека. Забирать частную собственность в демократической стране это не возможно. Никому не позволено. Только по суду.

Громобой косится на Шуру, не хочет дурачиться, как Шурка Палий.

— Правильно, Гейл, не слушайте его, и у нас так, он шутит. — Переходит на русский язык, выговаривает товарищу. — Шурка, не мешай товарищу. У меня серьёзные планы.

Палий коротко парирует.

— У меня тоже. — И уходит из-под взгляда Толяна, обращается к Гейл. — А это, Гейл, посмотрите направо… — Она заинтересованно поворачивает голову. — Проехали… — замечает ей Палий. — Посмотрите налево… — она вновь послушно поворачивается к окну… — Проехали… — она смотрит на него удивлёнными глазами… Очень красивое лицо, сейчас чуть растерянное, не защищённое и большие голубые глаза… Чертовски красивые, как небо… и губы… Эх, поцеловать бы! Палий на секунду зависает на сладостных оценках, переводит всё в шутку. — Ха-ха, Гейл, это шутка такая у нас. — Громко смеётся.

Гейл понимающе улыбается. И улыбка у неё очень приятная. Это и Богданов видит, ловит порой в своём зеркале. Слышит «трёп» друзей. Понимает их. Наблюдает за реакцией девушки.

Один Громобой не смеётся.

— Гейл, видите, какой он не серьёзный человек, видите? Вот, он всегда такой. Потому и воспитатель.

Гейл, с улыбкой поворачивает лицо к Палию, шутливо, изучающее смотрит на него.

— Вы детей воспитываете? Учитель?

Громобой опережает ответ друга.

— Да-да, что-то в этом роде. А вот я действительно серьёзный человек, Гейл, с серьёзными… эээ… вопросами. — Бросает Палию по-русски. — Так вот, сынок, учись с девушками контакт устанавливать! — И вновь обращается к Гейл на английском. — Гейл, скажите, пожалуйста, а завтра что вы делаете, какие у вас планы?

Гейл безуспешно пытается поймать в зеркале взгляд молчаливого водителя…

— Завтра… Завтра я должна встретиться с одним человеком. Так что, спасибо, не беспокойтесь.

Палий делает вид, что ответ не принимает. Продолжает бороться за внимание девушки. Молодецки выгибает грудь, распрямляет плечи, говорит низким волнующим голосом.

— Что значит «спасибо», Гейл. Это не по-русски. У нас так нельзя. Кто к нам первый раз приехал…

Гейл уточняет.

— Я была уже здесь однажды.

Палий выдерживает «выстрел», ещё «глубже» басит.

— Я и говорю, кто к нам второй раз приехал… эээ… должен ещё раз встретиться с… с хорошими людьми, закрепить, так сказать знакомство. — Переходит на русский язык, забывшись, уже обычным своим голосом спрашивает друзей. Контраст разительный. Богданов одними глазами усмехается, Громобой косится на девушку, уловила ли, заметила ли. — А может мы сразу заедем куда, поужинаем, то сё, а, ребята? — предлагает он. — Я, например, проголодался! Командир?

Богданов видит в зеркале глаза Гейл…

— Девушка наверное устала.

Громобой согласен с Шуркиным предложением, за столом у него больше шансов блеснуть перед Гейл.

— А я не устал, — с нажимом говорит он Богданову. — Да! Не возражал бы против ресторана. — И переходит на английский, для девушки. — Гейл, скажите, вы не против заехать куда-нибудь с нами поужинать?

Гейл отрицательно качает головой.

— Нет-нет-нет, спасибо. Я устала, и меня будут ждать, беспокоиться.

Словно подтверждая, бренчит звонок её сотового телефона, девушка вынимает его из своей сумочки. Брови взлетают, улыбка красит лицо, глаза лучатся. И Богданов, и Палий с Громобоем любуются девушкой.

— Привет, Мад! Да-да, это я, я! Нет-нет, что ты, нет проблем. Всё хорошо, я еду, еду! Где мы сейчас? Когда приедем? Одну минуту, Мад, я уточню. — Прикрывает трубку рукой. Пальцы рук у неё красивые, не длинные и не короткие, аккуратные, Палий с Громобоем это замечают, и ногти красивые, тон лака нейтральный, лицо без макияжа или он так тонко наложен, и запах духов изумительный… умм…

Богданов слышит её разговор, коротко смотрит на автомобильные часы…

— Скажите, через тридцать две с половиной минуты будем.

Гейл это передаёт, и прощается.

Спрятав телефон в сумочке, спрашивает своих «кавалеров», скорее всего водителя, наверное.

— А почему такая точность, тридцать и две с половиной минуты. Разве это возможно? — глазами выразительно указывает на шоссе.

Богданов не отвечает, зато Палий говорит ей.

— А у нас такой водитель. У него не только всё по минутам, он по секундам привык. Потому что такой… водитель. Мастер, значит. Да мы все такие… у нас, в смысле.

— Оу! — удивлённо, вместе с тем восхищённо произносит девушка, заглядывая на водителя.

Вскоре Богданов останавливает машину. Палий с Громобоем с обеих сторон выскакивают, протягивают девушке руки. Она выходит со стороны Громобоя. Громобой победно улыбается. Палий делает вид, что не разочарован, наоборот, и они вдвоём, подхватив её дорожную сумку, провожают до ворот посольства США. Долго прощаются там, наконец, возвращаются…

Сияя, Громобой падает на сиденье.

— Ну, и как вам девушка, ребята? — спрашивает он. — Я влюблён. По уши. Ещё там, в… в самолёте… Как знал, билет на её рейс заказал. Представляете? Совпадение! Как специально! И с ней рядом, как раз с ней. Что вы думаете? Благословляете?

Богданов из машины не выходил, только, прощаясь, кивнул девушке, говорит другу.

— Она обручена, ты сказал. И глаза у неё грустные.

Нет, Палий, например, видел другие глаза, он с этим не согласен, как и со своей ролью, кстати. Уступать девушку он не намерен.

— И что, командир, даже если замужем… Отобьём… В смысле я отобью. Я готов.

Громобой смотрит на друга.

— Почему это ты, почему ты?! Я же с ней прилетел. Мы всю дорогу… Я с ней это… По-моему, я очаровал её. Она всё время на меня смотрела. Скажи, командир. Я завтра первый встречать её буду. Я!

Палий вновь изображает из себя былинного героя.

— Ха, когда ты приедешь, Толя, — говорит он низким голосом, — я уже там буду! И, заметь, с цветами! Так что, друг, ты опоздал! Извини, мы не в воздухе, да и там, сам знаешь…

Богданов молча наблюдает картину пикировки друзей, слушает.

Громобой возмущённо вскидывается на Палия.

— Это не честно, Шура, это не честно… Командир, Виктор, скажи ему, скажи!

Богданов у них, как и обычно, в роли судьи и примиряющей стороны, и…

— Значит так, орлы! — взъерошив на затылке волосы, говорит он. — Слушайте приказ! Завтра, прямо с утра, в 7.00, вы оба, улетаете на завод за двумя машинами из ремонта.

У Палия и Громобоя лица в секунду вытягиваются, они с ужасом и обидой в один голос восклицают.

— Командир, это не честно! — Не ожидали такого, возмущены. — Машины же ещё не готовы!

— Не важно! — бросает Богданов, и пряча глаза, поясняет. — Иначе мне вас не обскакать.

— Командир!! — в один голос стонут Палий с Громобоем.

— Вопрос закрыт, — рубит Богданов. — Обсуждению не подлежит.

Громобой откидывается на спинку сиденья, расстёгивает китель, вздыхает.

— Так всегда. Как в Ле Бурже, так Громобой, как личную жизнь наладить, так — пожалуйте на завод. А жизнь проходит, командир, прохо-одит.

Палий вторит другу, жалобно басит.

— И девушки такие на дороге, командир, не валяются. Не валя-яются!

Богданов согласно кивает головой, вздыхает.

— Это верно. Потому и… на завод. Оба!

Громобой обречённо разводит руками…

— Эх!

Богданов запускает двигатель…

— А теперь можно и поужинать. Едем? — спрашивает.

К такому Палий всегда готов. И сейчас тоже.

— Конечно! Давно бы надо. — Басит он. — Я вообще… Скажи, Толян. Обмыть надо славное возвращение нашего друга из командировки.

Громобой потягивается, хвастливо выгибает грудь.

— Естественно. Не зря же я там… петли за вас вил.

Богданов дружески усмехается.

— Знаем, знаем, смотрели уже кое-что из твоей работы, читали. Видеокассету уже получили… Молодец, Толя, не посрамил страну нашу и полк.

— Так машина какая!

— Я и говорю, — соглашается Богданов. — И ты… Не зря что Герой! Полетели?

Палий хлопает рукам по передней спинке сиденья.

— Полетели.

56

Богданов…

Бывает так в жизни, случается, работает человек, работает, ничего вокруг не замечает, и вдруг, раз, щёлчок какой-то у него в душе происходит, как щёлчок тумблера на запуск двигателя, и… Всё в жизни меняется. И машина ввысь просится, пружинит на колёсах, нервно дрожит корпусом, и душа тревожно, в предвосхищении чего-то необычного, в данном случае, возникшей любви радуется, ликует. Вначале человек и не осознаёт ещё, что влюблён, что сражён тем самым пресловутым Купидоном, но… Дело сделано, человек перевернул страницу, ступил на другую. Яркую и цветную. Так сплошь и рядом в жизни происходит. Не раз замечали? Верно! Потому что всё с этим в жизни меняется.

Хотя, справедливости ради нужно бы и возразить, оспорить: а что уж такого меняется, что изменилось, что? Если чуть в сторонку отойти и посмотреть, внимательно и с прищуром, то жизнь она, конечно, какой была, такое же и осталась, и так же смотрит вокруг себя и на людей удивлёнными глазами: «О! А чего это они тут все делают?». Но, посмотрите, один человек точно «другим» стал, тот, который рядом с вами. Может два их, может и три… это по-разному. Важно, он изменился, и многое с ним изменилось. Замечали? Конечно! Так и с Виктором Богдановым.

Не называя его звания, награды и должность, скажем, значит, время человеку пришло. Он, как раз, молодой. Не больше тридцати пяти ему. Многое может, многое впереди. И вдруг, вот она, эта Гейл!! Нет-нет, проблемы службы, проблемы работы вертолётного полка с этим событием не отошли на второй план, как и проблемы с заикой и сестрой, и удивительное сходство генерала Золотарёва и брошенная, условно говоря, перчатка артиллерийскому полку, полковнику Ульяшову и армейские, боевые друзья Богданова. Всё это есть, это всё так. Но вчерашняя новая знакомая, не выходила из памяти полковника. Серьёзно завладела его сердцем. Пожалуй, впервые в его жизнь. Ханжой он, естественно, никогда не был, и женщины в его жизни были, но до серьёзных отношений всё как-то не доходило. Да раньше и некогда было! И работа опасная, почти всегда в один конец, но… Так годы и шли, и служба тоже, и вот… Она, эта Гейл! Иностранка. Девушка! Молодая женщина! С большими голубыми глазами! Волнующим бархатным голосом! Яркими, казалось, Богданова зовущими губами… плавными линиями девичьего молодого тела…

С друзьями он не рассорился, нет, они друг другу ещё ближе стали. Должно бы, кажется, наоборот. Но, долгая совместная работа, и участие в различных боевых операциях, когда своими машинами, практически собой, прикрывали друг друга, и в воздухе и на земле, накрепко скрепили мужской дружбой, возникшая на пути девушка не рассорила друзей. И то, что Богданов, их командир, старший армейский товарищ, отправил обоих на завод, это было необходимо не только ему, но и друзьям. Им, Богданов видел, девушка была нужна как… как… Нет, не игрушка, он это видел, понимал, но ему, Богданову, она была жизненно необходима. Жизненно… Он это почувствовал сразу.

И не удивительно, едва только солнце в московской дымке где-то на горизонте обозначилось, уже вовсю шумела утренняя Москва, Богданов встал со своей машиной «на дежурство» у ворот американского посольства, что на Спаса Хаус. Некоторое время управлял полком по мобильному телефону — а зачем такой телефон тогда?! — пока, наконец, не увидел выезжающую из ворот посольскую машину с Гейл на пассажирском сидении. Богданов преградил дорогу. Увидел, как широко распахнулись глаза девушки, как она ему улыбнулась, что-то сказала водителю, тот остановил машину, она вышла.

— Добрый день, Виктор. Сюрприз! — мягко и напевно произнесла она на своём английском. Отдохнувшая, посвежевшая, она выглядела ещё лучше, ещё красивее. И летнее чуть открытое платье шло ей, и серёжки в ушах, и нитка жемчуга на шее, и причёска, и вся она… Он залюбовался ею, хотя лицо его мало что отражало. Привык человек эмоции сдерживать, но… улыбался. Широко, открыто, не замечал. И она так же. — Что вы здесь делаете? — риторически спросила она и расширила вопрос. — А где ваши друзья?

Богданов был в джинсах, лёгких туфлях, в рубашке с короткими рукавами, с открытым воротом. Молодой, лицом мужественный, стройный, жилистый. Цветы лежали в машине.

— А у них дела. Просили извиниться.

— А у вас нет дел?

— А у меня… — Богданов чуть смутился, но закончил уверенно, — есть дела. Потому сюда и приехал. Прошу, Гейл. — Всё так же широко улыбаясь, Виктор указал на свою машину. — Давай, шеф, разворачивайся. — Махнул рукой водителю. Тот, выставив ухо в опущенное боковое окно машины, с любопытством прислушивался.

Гейл в нерешительности переступала с ноги на ногу, оглядывалась на водителя. Тот, под её взглядом, вопросительно улыбался, мол, не понимаю-понимаю, рад за вас.

— Не беспокойтесь, Гейл. — Богданов пришёл девушке на помощь. — Всё будет хорошо. Я у вас буду и за водителя, и за телохранителя, и переводчика. Вам же нужен переводчик, Гейл? Нужен. А я умею. Я справлюсь.

Подумав, девушка согласилась.

— Я вам верю, Виктор, — заметила она. — У вас добрые глаза.

Богданов едва нашёлся.

— А вы красивая.

Это неожиданно привело Гейл в полное восхищение.

— О! А ваш друг говорил, что вы не умеете комплименты говорить.

— Это не комплимент! Это факт. — Ещё больше смутившись, Богданов пожал плечами.

— Ладно, пусть так. Говорите, говорите, Виктор, пока мы не поехали, потом вам нельзя будет.

Богданову думать и не нужно было.

— Вы очень красивая, и голос у вас и улыбка…

Выслушав, Гейл удовлетворённо кивнула.

— Спасибо! Приятно слышать! Поехали, водитель-телохранитель.

— Поехали.

57

Признание Тимофеева.

Идиллию доклада дирижёру о том, что посланцы справились, нашёлся-таки некий уникум-певец, баритон, притом с готовыми песнями, бывший военнослужащий нашей в/ч, прервал звонок сотового телефона у Тимофеева. Резкий и сейчас неприятный. Музыканты, прекратив «гудеть» в свои инструменты («Раздувались»), сгрудились вокруг вернувшихся посланцев, слушали новость. Отвлеклись на звонок. Сморщил нос и лейтенант, потому что программа концерта где-то уже вроде «вытанцовывалась», звонок прерывал одобрительные эмоции дирижёра и «тёплые» товарищей.

— Да, — под любопытными взглядами товарищей, небрежно бросил в трубку Тимофеев, и лицо его вдруг изменилось. — Кто, я не понял? — переспросил он. Услышав ответ, мгновенно побледнел, потом лицо вспыхнуло румянцем. Выражение радости и растерянности, менялись местами, растерянности было, пожалуй, больше, как заметили музыканты. Все смотрели на Тимоху. Ждали. Не понимали. Что там? — Гейл приехала. — Наконец, прикрыв трубку рукой, выдохнул он, смахивая пот со лба.

Ооо?! Ууу!! Ге-ейл… приехала! Музыканты обрадовались гораздо сильнее Тимохи. С разной степенью взволнованности и сочувствия, волной прокатились эмоции по лицам товарищей, как порывистый ветер по высокой траве: всё, Тимохе «писец» пришёл, невеста приехала. Вот это да! Гейл! Ну, молодец, девка! Красавица Гейл! Вовремя. Из Америки. Из-за границы. Вот это да. К нему. Дождались! Вернее, Тимоха доигрался. Вот тебе и… бабушка Юрьев день. Полный писец! Где она? Здесь или где? На КПП уже, нет?

— Товарищ лейтенант, можно? Она в кафе ждёт.

Лейтенант невесту Тимофеева не видел, только по телевизору, и то мельком, а тут, видя лица музыкантов, возражать не стал.

— Да, конечно, — разрешил он. — Только… — лейтенант хотел сказать «недолго», но не произнёс, угадывая важность момента.

Тимофеев положил инструмент в футляр, и, в полной тишине оркестрового класса, закрыл за собой дверь.

— Продолжаем заниматься, — приказал дирижёр и неожиданно поменял решение. — Десять минут перерыв.

Тимофеев бегом пробежал до перекрёстка, сбавил шаг, потому что не знал, о чём он и как будет говорить с Гейл вот сейчас. Сейчас, сейчас… Кафе было неподалёку. Тимофеев судорожно выстраивал оправдания, пояснения, и не находил верного тона. Неожиданность и волнение сбивали. Так и вошёл в кафе неподготовленным.

Она его увидела сразу. А он чуть позже. Он ей сейчас показался каким-то смущённым, не сказать расстроенным, лицо выражало вроде бы радость, а взгляд ускользал. И улыбка казалась не такой, как тогда, там, раньше, — чужой, и не настоящей.

Гейл! Его лицо вспыхнуло улыбкой и застыло в полуулыбке, как маска. Евгений терялся, при виде её глаз и какого-то мужика с ней, Тот тоже странно как-то смотрел на Тимофеева — сверля взглядом и отталкивая. Так, вяло, Тимофеев и подошёл к столику. Наклонился к Гейл, коснулся губами щеки, «привет»!

— Молодец, что приехала. Я хотел… — нерешительно присаживаясь, произнёс он первое, что пришло на ум, посмотрел на спутника Гейл и умолк.

Её спутник, в светлой рубашке, с сильными загорелыми руками, крепкой шеей, короткой стрижкой на голове тронутой сединой, с цепким взглядом светлых глаз, прямым носом, твёрдым очертанием губ и подбородка, положив руки на столик, с нескрываемым интересом рассматривал Тимофеева. Поймав взгляд в свою сторону, чуть хрипло пояснил «гостю».

— Я переводчик. Всего лишь. Можете говорить. Это переводить?

Тимофеев согласно кивнул головой, в который уже раз размешивая ложечкой кофе, Богданов перевёл на английский… Гейл ответила.

— И я рада. Я так хотела тебя увидеть…

Богданов, глядя на ложечку в растерянных пальцах Тимофеева, угадывает состояние, коротко переводит Тимофееву первую половину фразы о том, что она рада.

Кобзев кивнул головой, помолчал, всё так же неловко улыбаясь, спросил:

— Ты сюда надолго?

Богданов хмурится, не поднимая глаз, перевёл девушке свою версию:

— Гейл, по-моему этот молодой человек торопится, у него времени нет.

Гейл возмущённо вскидывает глаза на переводчика, в них боль и близкие слёзы, девушка сердито выговаривает Богданову.

— Пожалуйста, переводите то, что он говорит. Это важно.

Богданов покорно переводит, слово в слово, интонацией сглаживая вопрос.

— Ты сюда надолго?

Гейл отвечает:

— Ты не рад? Что-то случилось?

Богданов бесстрастно переводит.

Тимофеев растерян, заметно мнётся, нервничает, переводчик это хорошо видит и замечает, ждёт ответа, ждёт и Гейл.

— Ммм… мне трудно это сказать, что… — бормочет Тимофеев, и обращается только к переводчику, говорит с жаром и торопливо. — Вы это пока не переводите. Понимаете, я кажется влюбился. Здесь, в Нижних Чарах. Да! Это недалеко отсюда, под Воронежем. Совсем неожиданно. Я и не думал. До неё у меня только одна Гейл была. Только Гейл, честное слово! А тут, вдруг она… Вы меня понимаете?

Богданов, светлея лицом, понимающе кивает головой, заинтересованно слушает.

Тимофеев продолжает говорить. И нервно, и страстно.

— И я не знаю что делать. Я и Гейл вроде люблю, и её.

Богданов уточняет.

— Стоп! Но другую девушку больше?

— Да. Я это понял. Но… Богданов вновь сурово обрывает.

— Никаких «но» быть не может, молодой человек. Любовь или есть, или её нет. Понимаешь? Нужно смело сказать это и себе, и ей… Честнее будет. По-мужски. Подумай! От этого многое зависит.

Тимофеев горестно вздыхает, прячет взгляд от Гейл.

— Да я понимаю. Я всё обдумал, только сказать не знал как… боюсь.

Гейл не выдерживает, спрашивает Богданова на английском.

— Что он говорит, что? Переводите, пожалуйста. Он меня не любит? Он разлюбил?

Богданов, пропуская её вопрос, зло выговаривает Тимофееву.

— Она уже всё поняла. Видишь? Она спрашивает.

Тимофеев кладёт ложечку на блюдце, бурчит.

— Да! Пусть простит меня. Я не хотел.

Богданов вспыхивает.

— Слюнтяй! Говори прямо. Ты же мужчина. Такими вещами играть нельзя. — Передразнивает Тимофеева. — «Он не хотел». А она ждёт. Она же, видишь…

Тимофеев поднимает глаза.

— Извини, Гейл, я полюбил другую девушку. Извини и прости!

Богданов откидывается на спинку стула.

— Это другое дело. Это по-мужски. Это можно переводить? Можно? Ты уверен?

Тимофеев кивает головой.

— Да!

Богданов, не глядя на девушку, переводит слова Тимофеева на английский язык.

Гейл уже всё понимает, с трудом сдерживает себя… Через паузу говорит Богданову.

— Я это уже чувствовала, раньше, уже сердцем понимала, потому и прилетела, но… Не верила, хотела убедиться и вот…

— Вы только близко к сердцу это не принимайте, Гейл, такое бывает, — всполошился Богданов, слыша её прерывистый голос и понимая душевное состояние. Излишне бодро принялся успокаивать девушку в мелочности и никчёмности её проблем. — Это ерунда! У нас, в России, вообще такое часто случается… Господи, что я говорю! — Смешавшись, одёргивает себя. — Глупость какая-то. Не слушайте меня, Гейл. Знайте, вы очень красивая и очень счастливая, да-да, я это вижу. У вас большое счастье впереди. Уже сегодня или завтра. Да-да, можете поверить! Оно впереди.

Гейл мнёт в руках салфетку.

— Вы шутите?

— Я?! — искренне изумляется Богданов. — Нисколько! Знаете, Гейл, у нас есть такая мудрая народная песня: «Если к другой девушке уходит жених, значит, бывшей невесте сильно повезло». Это в свободной интерпретации. Вам, значит, сильно повезло, и… Ну, в общем, повезло. Всем. И ему тоже.

— И ему? — переспрашивает Гейл.

Тимофеев, опустив голову, не понимая, о чём они говорят, перебегает взглядом от одного, к другому.

— Да, и ему, — поясняет девушке Богданов. — Он ведь тоже переживает. Да! Только, пожалуйста, держите себя в руках, Гейл. Я с вами.

Гейл с сомнением качает головой.

— Виктор, вы меня успокаиваете. Спасибо вам. Я спокойна. Я совершенно спокойна. Видите, я даже улыбаюсь.

Богданов тоже улыбается.

— У вас очень красивое лицо и улыбка очаровательная.

Гейл отмахивается.

— Я это уже не раз слышала. Спасибо за комплимент. Скажите ему, пусть он уйдёт. — Снимает с пальца обручальное кольцо, кладёт на стол, отодвигает от себя. — Я больше не хочу его видеть. Пусть будет счастлив. — И неожиданно по-русски, с акцентом, говорит раскрасневшемуся от волнения Тимофееву. — Прощай, и спа-асибо!

— За что мне спасибо? — глядя на кольцо, вновь бледнея лицом, пожимает плечами Тимофеев.

— За честность, наверное, — отвечает Богданов. — За правду.

Тимофеев прижимает руки к груди, говорит с жаром, с чувством.

— Это ей спасибо, и вам…

Богданов всё так же улыбаясь, не смотрит на Тимофеева, бросает ему.

— Ладно-ладно, иди, Ромео. Свободен! Кстати, кольцо можешь забрать. Пригодится.

Тимофеев неловко вскакивает, с шумом сдвигая за собой несколько стульев, опустив голову, кивая при этом, прощаясь, спиной торопливо пятится к выходу. Обручальное кольцо остаётся на столе.

Гейл не смотрит на Тимофеева, рукой прикрывает глаза.

Услышав, как за Тимофеевым захлопнулась дверь, отвлекая, Богданов, небрежно, как мусор, смахивает кольцо со стола, говорит девушке:

— А у меня идея. Хотите, я вас развеселю?

Гейл, не поднимая глаз, устало пожимает плечами.

— Это невозможно.

Богданов, наваливаясь на стол, решительно отодвигает от себя чашку с кофе.

— Возможно. Даже очень возможно. Я буду петь вам!

Гейл поднимает на него удивлённые глаза. Чистые-чистые! Голубые-голубые! Как небо после дождя.

— Вы?!

Богданов дурашливо кривит лицо.

— Я! — Заявляет он. — А что? Я, говорят, очень даже недурно пою. Могу даже жонглировать, но пою лучше. Только не здесь…

Неуверенная ещё улыбка, слабая, как утренний луч солнца, появляется на лице Гейл. Но заинтересованная, как замечает Богданов.

— Хвастун! — говорит она, промакивая платочком уголки глаз. — Вы не только таксист, переводчик, охранник, но и, оказывается, неплохой психоаналитик, я вижу!

Богданов полностью с этим согласен.

— Не только, — заявляет он. — Я хороший человек!

Гейл кивает головой.

— Спасибо, вам! Без вас бы я… Мне бы сейчас чего-нибудь крепкого… Богданов почти счастлив, улыбается.

— А крепкое и будет. Я же петь для вас буду, сказал же! Поехали?

Гейл усмехается, но улыбка уже другая, как взлётая площадка после дождя.

58

Натали.

И совсем не странно, если кому-то показалось, что история про полковника Ульяшова могла вызвать столь широкий, скажем, «резонанс» в некоторых армейских средах, в личностных и даже в судьбе той самой американки Гейл Маккинли, например, вовсе нет. Это жизнь. Многогранная и многополярная, как говорят политики. Затронула она и жителей города Воронежа. Далеко не всех, конечно, может быть только судьбы двух продавщиц ТЦ «Москва», что в столице находится, Валентины и Натали. Они там вахтовым методом продавщицами работают. И у них возникли некоторые проблемы по поводу, точнее сомнения и размышления.

Сам город Воронеж описывать не будем. Если честно о нём всё взять и рассказать, можно ведь и обидеть людей. Главное, простых, ни в чём не повинных. Они там живут, — а куда податься? — некоторые даже гордятся родным городом (дети, учителя и помощники местных депутатов), осваивая город и окрестности, даже пытаются изменить его облик в лучшую, в современную сторону, а кто и рукой на всё махнул (электорат, маргиналы), утверждая, до столицы Воронежу как до Луны, да и… Перестройка, мать её, и мировой кризис… Туды-т его растуды-т… Но живут.

В одном из двухподъездных домов, ещё той, стародавней постройки, почти в центре города, козырёк подъезда совсем уж покосился, лестницы прогнили, в квартире с цифрой «2», дверь совсем непрезентабельная, с заметными свежими нашлёпками от третьей или четвёртой замены внутренних замков, на кухне и в комнате квартиры тепло, светло и празднично. Правда тесно. Ну, а кому сейчас не… тяжело, любой оппонент заметит, и всё такое прочее. Это, к сожалению, так, да. В однокомнатном тесном пространстве двое детишек дошкольного возраста, брат и сестра, в новых одёжках — мама привезла, мамочка подарила! — убегая от кота, с визгом от счастья бегают, громко топая туфельками, держа за собой верёвочку с бумажным фантиком на конце. За фантиком, сосредоточено носится большой и пушисто-лохматый кот, скользя лапами и смешно сваливаясь на резких поворотах на юз, порой цепляется когтями за фантик, догнав его, теребит. За котом, в свою очередь, с громким тявканьем носится мелкий пёс, скачет, тоже веселится, но осторожничает. Порой недоумевает, когда фантик с котом, а перед ним и дети, заскакивают на диван, потом ещё выше, на спинку дивана или на свою двухъярусную кроватку. Это очень высоко для мелкого пса. На это он ещё громче лает, юлой вертится, бьёт хвостом, скачет на задних лапах. Всё это происходит с шумом, с весёлым детским смехом, вознёй, тявканьем, никто никого не слушает, даже громко работающий телевизор, новенький «Панасоник».

Мама приехала! Мамочка!

Мама, та самая Валентина, которая вспомнила всё же попутчика, Евгения Тимофеева, помните? — когда она с Натали домой возвращалась, в автобусе, а парень этот, музыкант из военного оркестра, в Нижних Чарах тогда сошёл, вспомнили? Да-да-да… Его ещё там ждала молодая совсем девушка, в смысле не ясно кто, но ждала. Натали ещё пошутила… Ха-ха-ха, мол, козёл! — посмеялись в окнах автобуса.

На кухне и Натали, в гостях. Так просто, забежала к подруге на минуточку. А куда здесь идти, ни в ночной же диско-бар! Пфф… Валентина готовит праздничный ужин детям, потому что завтра в ночь уезжает. Чтобы утром быть на смене, на работе, за прилавком. Они обе уезжают. Так же вместе.

Дверь на кухню прикрыта. Кухня маленькая, 2×3 или 2,5×3, что большой разницы не имеет. Она сейчас отмыта. Валентина — волосы дыбом, на ней домашний халат, пёстрый, не праздничный, — она шустрая, сноровистая, готовит ужин на плите, попутно хлопая дверцами то холодильника, то настенных шкафов. Иногда она, на особо возникший шум выглядывает в комнату, но тут же закрывает — ни чего особенного, дети, пусть играют; порой грозно прикрикивает на возникшего на кухне пса, тоже любимца, выгоняет его. В углу, за маленьким столом сидит Натали. Она задумчива, чем-то расстроена. Правда выглядит Натали довольно аккуратно, в пример Валентине. И причёсана, и в бюстгальтере, и платье на ней вечернее с вырезом, и спина голая, и туфли новые, и бижутерия (Ну, а где же, и когда же всё это надевать, как не…), как на праздник. Так она и выглядела, хотя, лицо выражает грусть, душевную тоску и волнение. На кухню порой влетают то сынишка Валентины, то дочь. Вбегут, на секунду прижмутся к мамочке (К ней, любимой!) схватят со стола конфету или печенье и убегают.

— Ну хватит подруга тоску нагонят, налить? — косясь на подругу, бодрым тоном, спрашивает Валентина, протягивая руку к холодильнику. Натали молча отказывается. — Ты сегодня какая-то не такая, — от плиты к столу вертясь, замечет хозяйка. — Со своим что ли поругалась, а? А мой ничего, трезвый меня встретил. Видишь, цветы подарил. Стоят ещё, — кивает головой на почти бодрый вид тюльпанов. — Соскучился, говорит. — Слегка потягиваясь и косясь на подругу, поправляет случайно выбившийся из-под «причёски» локон. — Всю неделю до утра спать не даёт, придурок, ага! — тут же одёргивает подругу. — Ну-ну, взбодрись. Чего ты раскисла? Или забеременела?

Натали вскидывает возмущённый взгляд.

— Ты что, дура, накаркаешь! Нет, конечно, с какой стати. Я не хочу. И вообще. Я вот всё думаю…

Валентина на секунду заинтересованно останавливается.

— Ну-ну, говори. Делись с подругой.

Натали снизу вверх смотрит на Валентину.

— Кто мы, и кто они…

Валентина хмурит лоб, тряпкой вытирает руки.

— Так… Подожди, ты это о ком… Не поняла.

— Ну вот эти, с кем мы ехали. С музыкантом. — Поясняет Натали.

— А, с этим! — Валентине всё становится понятно, отбросив тряпку, вновь принимается за оставленную работу, ещё быстрее суетится на кухне. — А что с ним? — осуждающе машет рукой. — Им же, знаешь, не рожать, сунул, вынул, да бежать. На сцену вышел, «яблочко» сплясал и поминай как звали. Ха-ха-ха…

Натали её или не слышит, или не разделяет точку зрения.

— Нет, не хорошо мы живём, — задумчиво говорит она. Тон подруги настораживает Валентину. Она искоса вглядывается в её лицо, стараясь понять, что же так её зацепило. — Не так, понимаешь, не так. — Говорит Натали. — Надо по другому. Я заметила, у меня музыка в душе умерла, представляешь? Светлая, тревожная, романтичная была… Музыка! Всегда звучала, я даже улыбалась всегда, как дура, помнишь, да? И в школе и везде… А тут, слышу, а её уже нет. Умерла! И я вроде с ней.

Валентина останавливается, притворно взмахивает руками, как курица-наседка.

— Тьфу, тьфу, тьфу! Ты что говоришь, идиотка?! Ты даже совсем ещё у нас… живая. Я же вижу, как мужики на тебя пялятся. Ты — ягодка! Как я когда-то.

— Валя, да какие мужики, где ты их видела? — морщится Натали.

— В торговом центре, и оптовики.

— Вот именно, оптовики. А мне не покупатели нужны, не торгаши… А, — машет рукой, — ты не поймёшь!

— Пойму, пойму, уже понимаю. Только растолкуй, как надо по другому-то, как? Когда больше денег, чем сейчас есть, нам не заработать. Мы же с тобой бабы! Мы же не… не… ломовые лошади, прости Господи, не башенные краны. За нами приданого нет. Не на панель же идти, правильно, да? Там зобито всё.

Не слушая её, Натали горестно качает головой.

— Но так нельзя. У меня же талант или что, был? Я же музыкалку заканчивала, мечтала. Я же учительницей хотела стать, певицей, а тут…

— А что тут? Тут… — Валентина машинально оглядывается, встревожено присаживается на краешек кухонной табуретки, такой разговор пугает её, о таком они ещё не говорили. — А ну-ка брысь отсюда, пошли, пошли, я сказала, — беззлобно кричит на влетевшую кошку, за ней и собаку, — твари безрогие! Вертятся тут под ногами, мешают. — Опустив руки, смотрит на подругу. — И что? И куда, скажи, мне с такими хвостами? — указывает на пол и на дверь в комнату. — Я уже всё. Моя мечта сбылась. А вот ты… Правильно говоришь! У тебя ещё есть шанс.

Натали нерешительно произносит.

— Знаешь, я подумала.

— Ну!

— Я к ним хочу. К таким, которые там.

У Валентины вытягивается лицо.

— В богему что ли, прости Господи, в гламур? — с опаской в голосе подсказывает она.

— Нет-нет, не к таким. Я чистых отношений хочу, любви чистой. Как раньше, в мечтах, как в школе мечталось. Это не хорошо, да, плохо, да?

— Да нет! Ты чего это, подруга, сегодня…

Натали, не слушая Валентину, прикрыв глаза, на фальцете, негромко, но выразительно, с чувством и болью в голосе поёт…

Я вся горю, не пойму, отчего.

Сердце, ну как же мне быть?

Ах, почему изо всех одного

Можем мы в жизни любить?

В неожиданно возникшей тишине дети, оба, и брат и сестра, с удивлёнными лицами застыли в дверном проёме кухни, слушали, с боку на бок склоняя голову, беззвучно замер и пёс, только телевизор сам себе чего-то бухтел…

Я танцевать хочу, я танцевать хочу,

До самого утра… Я…

Натали обрывает пение. Открывает глаза…

— Эх, мечты, мечты… — вздыхает она, смущённо касаясь пальцами уголков глаз.

Валентина, словно не узнавая подругу, глядит, восхищённо качает головой, приходит в себя.

— О, девка, куда тебя занесло. Это да! Молодец! Это хорошо бы. А голос у тебя очень хорош. Очень! С таким голосом не тряпками торговать в торговом центре, с таким… о-го-го, оперы петь… Залы на уши ставить! В смысле мужиков.

— Да какие оперы, так только. — Натали небрежно машет рукой.

— Не скажи. Таких голосов у нас в городе — вообще нет, да и в Москве тоже… ха-ха! — Но тогда изменить всё надо. Решиться на это.

— И решусь. И изменю. — Заявляет Натали.

— Я только «за»! Двумя руками. Я бы сама… Но, видишь же… Пусть хоть ты. Одна из нас. Знать бы ещё куда идти, где их искать, нормальных-то?

— Так у нас же с тобой визитка есть, у меня. Помнишь, за рубашками к нам приходили, эти. Две выбрали. Нормальные, вроде.

— Карденовские?

— Нет, раньше… Вот она. — Повертев перед глазами подруги визитку, читает. — Вокально-инструментальный ансамбль «Поющее крыло». Солист, бас-гитарист Громобой Анатолий Михайлович. — Смотрит на подругу. — Чёрненький такой был, помнишь, а с ним блондин. Ты ещё сказала — ненатуральный.

— А, эти! Что-то припоминаю. Один глазки мне строил, рубашку брал примерить.

— Ага-ага, я зеркало держала… А ты: «Как вам идёт! Как вам идёт!», вспомнила?

— Я всем так говорю. Иначе хрен продашь. Но вспомнила. А почему и нет. Если они не попса какая.

— Нет, по лицу, вроде, нормальные мужики, мне показалось. Летуны же. Лётчики!

— Во-во, они все летуны.

— Да нет, ты что! Они же военные.

Валентина махнула рукой.

— Они все такие. А когда?

— Да прямо сейчас. Годы-то уходят. Я итак…

— Эт верно, эт да! А ты своему сказала, будешь говорить?

Натали пожимает плечами.

— Какой он мой! Он даже не заметил, что я приехала! Неделю уже, его мать сказала, на рыбалке. Пьёт где-то! Кризис обмывает.

— Ага, мой такой же, сволочь! С утра засобирался было, но я деньги спрятали и ни рубля ему, ни копейки… Хрен тебе, думаю, а не рыбалка, пока я здесь.

Натали светлеет лицом, но в глазах вопрос.

— В общем, поддерживаешь, подруга?

— Двумя руками. Давай, девка, меняй жизнь, пока быт не засосал. Как меня вот! Может и я где пристроюсь. Эх, мне бы такие данные, как у тебя, и раньше бы кто такое мне сказал… Я бы…

59

В надежде на успех и на «Анну»

Полковник Ульяшов в госпиталь не лёг, не смог, потому что при всём полку фельдмаршалу Суворову громко, в микрофон, пообещал победить вертолётчиков. Обязательно! Привести полк к победе. Ура, ура, ура! Притом, всё время помнил про какую-то обещанную Анну. Нет, что-то, где-то, когда-то он слышал про какую-то «Анну», раньше, давно, но вживую, к сожалению, не довелось. Интересно! Что это, как это?! Для того и в полковую библиотеку специально зашёл, чтобы узнать. Может и пошутил заместитель Суворова или кто он там, тоже граф, видимо, что или Анну получит Ульяшов, или выпорют перед строем. Ну, про порку он, наверное, конечно же, пошутил. Это, конечно. Нет такого в уставе, хотя, учитывая решительность и стать фельдмаршала, его должность, кто их там, верховных, знает, могут и… чики-чики! это самое… При всех. Не хорошо будет, то есть больно, в смысле обидно. Пришёл Ульяшов в библиотеку. Поставил вопрос. Узнал. Библиотекарша откопала. «Анну» давали, и сейчас награждают, наверное, военачальников — полковник Ульяшов как раз таковым является — за храбрость. За храбрость! Вот как! О такой именно «Анне», получается, фельдмаршал и говорил Ульяшову. За храбрость! Но почему за храбрость, за какую храбрость? Было непонятно. Но посулил он при всех. Значит, придётся за слова фельдмаршалу отвечать. Придётся. А Ульяшову нужно только победить. Вернее, полку победить, а уж с таким награждением, можно и на пенсию. Как почётный полковник, а может и генерал, причём, с Анной. И как такое вам? Не плохо. Да что там не плохо — здорово!

Помнил полковник и другие обстоятельства. Первое, что «противник» не дремлет, противник готовится. У вертолётчиков большой опыт в этом деле и большое признание, и сапоги с погонами, как «приз» Ульяшову в результате уже готов, что нежелательно. Второе, его полк тоже, извините, готовится, тоже не дремлет. Да и слово, данное в микрофон, вылетело, и не один раз. Все слышали. Назад, получается, не возьмёшь, в госпитале не спрячешься. Это уже как несколько штыков в спину: «Стоять! Назад ни шагу!» Значит, только вперёд! Вперёд полк и смотрел. Достойное уже кое-что имел. Именно так докладывал лейтенант Фомичёв, дирижёр оркестра, да и сам полковник это уже видел на репетициях, присутствовал. И это не считая БРДМ зубами, на взгляд Ульяшова, как рояль в засаде. Но с этим торопиться было никак нельзя, то есть обнародовать. Пусть будет как тот рояль. Секрет. Неожиданно и на финал. Раньше открывать его нельзя. Мало ли, вдруг у них найдётся какой «специалист» десяток вертолётов зубами по площадке таскать. А неожиданно и без тренировки, у них вряд ли получится. Да и соответствующую музыку не успеют спонтанно подобрать. Опозорятся, что и требовалось… зафиксировать.

Вот и сейчас, сидел полковник на очередной репетиции и мысленно удивлялся. Такие таланты в полку открывались — ух, ты! Вот это да! — телевизионный «Момент славы» отдыхает, полковник и не подозревал. И среди солдат, и среди офицеров таланты. Особенно хорошо смотрелись девушки военнослужащие, в своих обтягивающих кителях, юбочках, ножках в туфельках, рубашке с галстуком ласточкиным хвостом, бюстиком, чистыми лицами, румянцем на щеках, смелых взглядах… И стихи… С Твардовским, Блоком всё понятно, всё ясно и с Пушкиным, но с Евтушенко… был вопрос. Очень хорошую тему, важную и близкую по смыслу и духу полковнику, предложил майор Фефелов, начальник клуба. И читал сильно, поставленным голосом и с выражением. Особенно убедительно начальник клуба смотрелся, когда повышал голос, в напевности растягивал слова, порой целые предложения, при этом вскидывал голову, выгибал грудь и рукой сотрясал… Повесть в стихах принадлежала поэту Евтушенко, «Голубь в Сантьяго» называлась, но… Такая длинная — ужас! В первый раз Ульяшов едва дождался окончания, устал ждать. Там их тринадцать или пятнадцать глав. Но майор Фефелов, до строчки всё помнил, наизусть. Удивительно! Понятно, что не сейчас выучил, ещё там, в культпросвет училище имени… не важно кого. Но страстно читал, в общем, убедительно. И смысл… Смысл был сильным, и слова…

…Иди, иди к нему, больную мать оставив.

Он тебя бросил, понимаешь ты?

А ты простил ему. Какой ты добрый!

Папаша одиночеством своим

Разжалобил тебя, и ты поддался,

Забыв, что я, твоя родная мать,

Которая не бросила тебя,

Так одинока, что и жить не стоит.

Ты меня предал. Кто я, Боже мой?

Мать, преданная собственным ребёнком.

Слушая, поддавшись мелодике и настроению стиха, полковник Ульяшов смысл перекладывал на свою жизнь, вернее на свою жену. Она была, конечно, не права, так поступать с ним, с мужем, не должна была, не имела права. Он, полковник, мужчина, взрослый человек, сейчас одинокий, забытый… положим не совсем забытый, мелькнула хитрая мыслишка, но без семьи, что было правдой. И это не он, а она его бросила, она его предала. А Фефелов читал… Читал, читал… Ульяшов головой тряс, грустил, вздыхал. Приходя в себя, с трудом догонял смысл произведения. Уставали и слушатели. В первый раз Ульяшов едва дослушал до конца, вежливо поаплодировал майору, спросил:

— Очень хорошо, с чувством, а покороче чего-нибудь у вас нет?

— Евгений Онегин ещё есть, Пушкин, тоже почти полностью.

Полковник искренне восхитился, но заметил:

— Тогда эту, про голубя в Сантьяго, но только одну часть, на ваш выбор.

Майор вскинул брови, через секунду сообщил:

— Тогда может быть про любовь, седьмую часть?

Ульяшов согласно кивнул головой, про любовь его, председателя отборочной комиссии, вполне устраивало…

А вы любили в девятнадцать лет

Ту девушку, которой девятнадцать?

Две молодости прижавшиеся — зрелость,

Но эта зрелость — молодость вдвойне…

Ооо! Это уже что-что, это Ульяшов хорошо помнил. Только наоборот, Ему было глубоко за сорок, а девушкам за восемнадцать или девятнадцать. Это совсем недавно было, там, в Стокгольме, в Швеции. Он прямо с самолёта попал к ним в любовные «сети», опьянён был ими, очарован… Дальше больше… Забылся. Спали втроём — втроём! — в его гостиничном номере. Вместе в бассейн ходили, вместе… Такие ночи были, о! Едва генерал-лейтенант его не застукал в такой пикантной ситуации. Не вовремя, козёл, приехал. Вернее, неожиданно. Потом удавалось урывками только. Но девушки, мама родная! Какие губы, какие груди, бёдра, глаза, улыбки, ласки! В душе и чувствах полковника такое подняли, такое… Всё бы опять отдал, чтобы ещё разок или пару раз, да всю жизнь хотя бы, всю… Эх!

…В глазах у первой женщины Энрике,

Всё заслоняя сразу встали слёзы,

Не те, что льются, — те, что остаются,

Предательски закатываясь внутрь…

О, да, это верно, слёзы были, ещё какие, и шторм был и гроза, жена ушла, ужасно громко хлопнув дверью, к маме. А он остался, грустный, как Энрике…

…Её спасли. Энрике был в больнице

Искромсанный, разрушенный, разбитый,

Себя опять почувствовав убийцей,

И плача в её руку восковую…

Честно сказать, если откровенно, Ульяшов тоже плакал, когда жена ушла. Беззвучно подвывал, как говорится, по-мужски, скупыми слезами, в подушку. Зубами скрипел, кулаками бил, но… только в первую холостую ночь. Потом две недели жил в полку. Ел солдатскую кашу, ходил по ротам, даже ночью, чем безмерно удивлял и ротных старшин, и дежурных офицеров, и солдат, спал мало, но крепко и на диване в своём кабинете. Так было легче. Потом привык, заметно успокоился, почти смирился… без жены. Вот только эти строки, которые читал майор, начклуба, легко пронзали психику и мозг, казалось, сквозь надёжно выстроенную толстую броню…

…Ложь во спасенье — истина трусливых.

Жестокой правды страх — он сам жесток.

Да, это так… Та-ак, так! Золотые слова! Молодец… Евтушенко! Вздыхал полковник.

Дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв, в тревоге, искоса поглядывал на полковника, не понимал, почему председатель комиссии так сильно расчувствовался на этом отрывке, но спрашивать не стал, да и майор Фефелов не плохо в образе был, чуть правда переигрывал, но в общем, выглядел весьма, весьма. Не возражали и солдаты-срочники, добровольные зрители-слушатели. Они всех «своих» хорошо принимали, всё им нравилось, всё было на ура. И когда Санька Смирнов за фортепиано сел, и когда гармошка татарский танец заиграла, и когда политическую сатиру двое показали, и стихи Твардовского, и парный гимнастический этюд… Только велосипедист-фигурист на сцене не выступил, ему места не хватило, но костюм свой крутой и велосипед он продемонстрировал, проехался по сцене туда-сюда в начале на заднем колесе, потом на переднем, потом юлу на переднем колесе крутанул — ништяк! — всем понравилось, а уж когда хор на сцене выстроился, в три ряда, за фортепиано Санька Смирнов, это приняли совсем на «бис». Хор, в основном состоял из одних только музыкантов оркестра. Потому что ноты знают, грамотные, могут на три голоса петь и времени уже на разные эксперименты не хватало. Вообще говоря, инициатива с хором принадлежала только дирижёру, руководителю оркестра, и КонстантинСанычу Хайченко, концертмейстеру, в смысле аранжировщику, сами бы музыканты никогда бы на это добровольно не пошли, но — приказ! И встали, и разобрались по голосам, и с нотными партиями справились… Лейтенант дирижировал. Сам! Это естественно. И получилось. Смирнов заправски аккомпанировал. К чести музыкантов, так у них, мягко говоря, хорошо всё получилось, словно хор Александрова в миниатюре, но лучше, гораздо лучше, потому что «свои» и от души. О Родине спели, о воинской службе-дружбе, о девушках, которые ждут… В последней песне, куплеты запевал старший прапорщик Хайченко, старшина, трубач, его вокальные данные давно узкому кругу знакомы были, теперь и всем представились. Мягкий лирический баритон. Задушевный и доходчивый. За ним, в припеве вступал хор, на три голоса. Красиво, нежно, на пиано, но чётко интонируя, и выговаривая слова. Кстати, была изюминка. Концертмейстер Хайченко придумал. В последнем припеве, после первых двух строчек, хор исполнил люфт-паузу. Дирижёр вывел половину припева на форте, и резко оборвал исполнение, и только после выразительной паузы — в зале такая тишина стояла, словно умерли все! — в смысле домой уехали, демобилизовались, хор мягко и лирично, педалируя фразы, пропел о тех недотрогах, которые солдат дома ждут.

…А дома, в далёкой сторонке,

Где спелые вишни в цвету,

Живут недотрогами, наши девчонки,

Девчонки которые ждут.

И обвал аплодисментов, шквал просто… Долго.

Такими долгими и восторженными аплодисментам в театрах за деньги статисты юбилярам «жарко» аплодируют, здесь, от души и бесплатно. Стоя, бурно, с восторгом. Аплодировал и председатель полкового жюри и офицеры, и зрители, и сами «артисты»…

Даже на вечернюю прогулку роты не пошли, время вышло, сразу на вечернюю проверку и отбой… Таким вот хорошим мероприятие получилось. Эх, каждый день бы так!

Долго солдаты ворочались в койках. Тихонько переговаривались. Вспоминали что-то, кого-то, где-то, как-то. Обменивались впечатлениями.

Ульяшов на календарь уже смотрел с некоторым нетерпением, явным удовольствием, и злорадством. Ха! Осталось две недели. Ха-ха… Всего! Две… «Ну, мы им… Мы их… Н-ну, мы им… Ух!»

60

Прогнозируемый результат…

До ворот лжеКонева охранники тащили почти на руках, можно сказать вежливо. Хотя он сопротивлялся, кричал, что его так не возьмёшь, что он любит Анну и обязательно вернётся. «Анна, — взывал он, извиваясь, больше вертя головой, — я тебя люблю, я вернусь! Дениска, не плачь, не плачь!» Но это только до ворот. За воротами охранники выдали заике по полной. Кулаками по корпусу, не давая упасть, потом, под зад пинком… Прогнувшись, пролетел лжеКонев пару-тройку метров, грохнулся на дорогу.

Охранники замерли, вглядываясь, не пришибли ли, когда он пошевелился, приподнимаясь на руках, они ему в спину пообещали:

— И не попадайся больше, козёл вонючий. По полной отметелим.

ЛжеКонев с трудом поднялся, шатаясь, свернул с дороги, шагнул в кусты и упал там… Умолк, приходя в себя.

Сказать, что он обиделся или разозлился, было бы неправдой. В некоторых местах тело сильно болело, это да, но другим было хорошо, по лицу его не били, били по корпусу. Значит, профессионалы. Не собирались изувечить, пожалели. Но всё это ерунда, всё это мелочи. Он вдруг улыбнулся своим мыслям, вспомнив Дениску и… теперь только уяснил, что мальчик — Анюткин сын. Сын! Вот почему переживал Богданов за сестру, вот почему он так ревностно опекал её. Молодец! Правильно! Реального смеха у лжеКонева не получилось, потому что диафрагма болела, была отбита, болели и рёбра… «Аня, Анечка… Денис! Дениска!!» с трудом прошептал он. Ему вспомнилось, что в её глазах он, кажется, увидел ответ на свой вопрос. Там, тогда… Как надежду. И ответом ему была не жалость в её глазах, не сострадание в голосе, а боль. За него боль, за неё и за Дениску тоже… кажется.

И прямо там, в кустах, он набрал номер её сотового телефона…

— Анна, — позвал он, когда услышал её голос…

— Ты жив? — услышал он её взволнованный голос. Это придало ему не только сил, но и надежды.

— Да, жив, Анечка! Нам надо поговорить! — не заикаясь, на одном дыхании, взволнованно проговорил он.

— Я не могу сейчас говорить. Не сейчас. Я тебе позвоню, — испуганно прошептала она, и отключилась.

Распрягайте хло-опцы коней,

Тай лягайте спо-очивать…

Если бы охранники были не за воротами, а где-то поблизости с заикой, они бы точно услышали это. Конечно бы удивились, покрутили у виска пальцем. Классно, значит, по башке настучали этому козлу-конюху, ага! Крыша у мужика поехала. С ума сошёл.

А я выйду в сад зеленый…

Тай криниченьку ко-опа-ать.

Он пел. Да, пел. Не громко, но внятно. «Наверное, на голову бичара тронулся», подумали б охранники. И побыстрее бы отошли к себе, за ворота. Подальше. На всякий случай.

А он пел… улыбаясь. Не громко пел, на сколько боль в груди позволяла. Когда слова песни кончились, он просто мычал, счастливый и радостный, выбираясь на тропу, которая вела к санаторию.

Анна позвонила на следующий день. Золотарёв даже подскочил, он так ждал этого звонка, ночь почти не спал, беспокоился, вернее пугался, вдруг она позвонит, а он не услышит. Схватил телефон, прижал к уху. Это была она, да она.

— Анечка, это ты, ты! Хорошо, что ты позвонила. Я так ждал, ждал! Как там Дениска? У меня предложение. Давай распишемся. То есть я прошу твой руки и сердца. Я люблю тебя. Аня?

Трубка некоторое время молчала, Золотарёв даже испугался…

— Анечка, ты меня слышишь? Я не такой как ты думаешь, я лучше. Я на руках тебя буду носить. Я люблю тебя! Аня?! И Дениса тоже.

Наконец услышал её дыхание, потом голос…

— Миша, для меня это так неожиданно, для нас… я… я…

И столько в этом «я» было невысказанных чувств Золотарёву, как ему показалось, столько нежности и теплоты, что он, чуть рассудка не лишился.

— Только не сомневайся! — Вскричал он. — Только не думай ни о чём плохом. Ты будешь у меня самой счастливой, только ответь мне: да или…

…

Трубка, через короткую паузу, нет, через вечность, как показалось Золотарёву, ответила.

— Да, Миша, я согласна!

Она это произнесла не громко, но для Золотарёва это показалось боем литавр с неба, грохотом ответных чувство любви к ней, к ней…

— Аня! Анечка! Я так рад! Так рад…

На его восторженные крики в дверь решительно постучали, он и не слышал, в комнату заглянула медицинская сестра, с суровым начальственным лицом, открыла было рот. Хотела привычно одёрнуть «больного», но увидев его лицо, и расслышав слова, торопливо прикрыла дверь.

— Ты сейчас можешь выйти? Змея Гор… эээ… твоего брата нет на территории?

— Нет. Он вчера вечером улетел. Но я не могу. Дениска заболел.

— Дениска? А… что с ним?

— Не знаю. Врача вызвали. Высокая температура. «Горит» весь.

— Умм… Значит, откладывается. Без Дениски нельзя. Он обязательно должен быть с нами.

— Миша!

— Да, Анечка.

— Я тебе так благодарна… — прошептала она, — за себя и за Дениску.

— Что ты, родная, иначе быть не может! Главное, ты согласна. Согла-асна-а-а… Вылечим Дениску… Обязательно вылечим! Ты только скажи, что ему нужно, я достану. Ты знаешь, я ведь не знал, что он твой сын и… мой теперь… Он же сказал, что его мама на кухне… Я и подумал, что она повар, вот и… А Дениска… Анюта, ты не представляешь, я так рад…У меня два счастья теперь, два: ты и Денис. Ты даже не представляешь, какой это хороший мальчишка, не представляешь. Я же с ним… я же с тобой… Мы… — Золотарёв даже задохнулся. Переполнен нахлынувшим счастьем был, двумя теперь. — Я даже испугался, чтобы было, если бы это был не твой сын, не твой! А он — твой! Наш, Анюта, наш! Ты скажи ему! Скажи!

— Я ему скажу. Он рад будет, мне кажется, даже уверена в этом.

— Я тебя сразу… в тебя влюбился, сразу, как увидел… Аня!

— Я знаю, Миша! Я это почувствовала… тоже сразу… Мне было бы очень тяжело, даже невозможно, если бы Дениска…

— Нет-нет, что ты! Дениска! Такой мальчишка! Аня, это не возможно! Его не любить невозможно. И он, кажется…

— Он! Он, в тебя тоже влюблён, я замечала, только не понимала… Слышу, он про какого-то дядю Мишу всё говорит: «Дядя Миша сказал, дядя Миша подумал», а это…

— Аня! Анечка! Я тебя люблю! И Дениску тоже. Я так счастлив, так счастлив…

На эти восторженные признания, в комнату Золотарёва вновь решительно постучали, более чем громко. Заглянула та же медицинская сестра.

— Товарищ отдыхающий, может не будем так громко информировать весь санаторий о ваших чувствах. Здесь же и другие люди есть. Может, им тоже захочется покричать. Что же тогда здесь получится. Не санаторий, а дом умалишённых, я извиняюсь. Убавьте громкость, товарищ. Слышно очень. — Выговорила она и закрыла за собой дверь.

— Там кто-то ругается, я слышу? — забеспокоилась Анна.

— Нет, Анечка, здесь санаторий. Процедуры. Сончас. В общем, Дениске помочь надо, Аня. Звони. Я вас жду. Ждать буду.

61

ВВ

События последних дней, знакомство с Гейл, встреча и разговор с её женихом хоть и вышли на первый план, но только в личной жизни. Всё остальное шло своим чередом. Работу в полку Богданов компенсировал в вечернее или ночное время. Матчасть, полётные графики, разборы полётов, парко-хозяйственные и прочие дела он не выпускал из-под контроля. Да и друзья вернулись на новых машинах — Палий и Громобой. О Гейл они не спросили, он промолчал. Говорили только о работе, только о машинах. Прилёт боевых машин Богданов сам встречал, — чудо! Модернизированные, всепогодные, с увеличенным боезапасом, с новейшей авионикой, с прекрасной полётной характеристикой, скорострельные, с хорошей бронёй, защитой от ракет и… И вообще, красавицы, умницы, а не машины. Богданов сам каждую в воздухе проверил. Убедился.

Домой не ездил, ночевал в полку, спал урывками. Несколько дней так, потом, кроме Гейл в мыслях, заметил какое-то другое беспокойство в своём сознании. Вначале не придал этому значения, а потом разобрался: его беспокоит мысль о заике. Да-да, о том ветеране, контуженом, конюхе. Как он там, вернее, как сестра? С Михаилом всё было понятно, его, выставили с территории. Богданов запретил и за километр близко подпускать его к сестре. Дружба дружбой, но сестра — дороже. Анечка ведь может… влюбиться в него. Она ведь молоденькая ещё, её может… Нет-нет, Богданов отгонял эту мысль, такого не может быть, нет-нет. Но она, мысль, упорно возвращалась. Беспокоя сознание, как поплавок на воде прыгала. Идиотизм!

Он несколько раз мысленно восстанавливал в памяти последний разговор с заикой, вернее ссору. Она говорила о многом. Но теперь Богданов как бы присмотрелся к поведению сестры в тот момент. И ему показалось, припомнилось, что Аня если не увлечена заикой, то уж точно жалеет или… Нет-нет, ни в коем случае! Этого не может быть! Ни о какой любви с её стороны быть не может. Нет, нет и нет — это понятно, но… Мысль занозой сидела, сверлила мозг. Богданов даже рассердился на это. Сначала позвонил начальнику охраны, тот заверил, что заика в поле зрения категорически не появлялся, ни днём, ни ночью. Точно? Так точно, точнее быть не может. После этого Богданов позвонил сестре, пару раз, только для проверки, прислушался к её голосу, но Аня разговаривала спокойно, как обычно. Спрашивала, как он сам, Богданов, как дела, почему не приезжает, она беспокоится, соскучилась, и всё такое прочее, как обычно. Он обещал, тоже как всегда. Но так было много работы, что Богданов не мог уже несколько дней приехать, но вот, эта мысль так разрослась и выросла, что Богданов решил кое-что превентивное предпринять, чтобы раз и навсегда избавиться от… вернее, избавить сестру от возможного влияния Михаила-заики. Реализовать возникшую идею.

А она у него появилась.

Буквально вчера, он договорился с генералом Золотарёвым, командиром гвардейского артиллерийского полка, дивизии особого назначения, встретиться сегодня и в дружеской, возможно неофициальной обстановке, обсудить детали совместной секретной операции. Мол, некая хитрая идея возникла. Генерал приехал. Точно вовремя, как договаривались. Богданов мысленно похвалил: быть точно в установленное время, характерная черта хороших людей, мужчин, в первую очередь военных, особенно авиаторов.

И вновь, в первую секунду, как только генерал переступил порог богдановского кабинета, Виктор Владимирович поразился сильному сходству генерала с тем заикой. Не вероятно! Поразительно… Но, он тут же отогнал от себя эту мысль, как невозможную и категорически неприемлемую. Потому что, во-первых, генерал Золотарёв никак не мог быть заикой, а заика — это во-вторых, не мог быть генералом. Это аксиома. К тому же, образ генерала, его манера держаться, говорить, чувство внутреннего и внешнего достоинства были разительным контрастом с образом и поведением заики, старшего лейтенанта, бывшего афганца. Хотя, заика, явно не подарок… В драку бросился не считаясь с численным преимуществом… Врезал ВВ приличную оплеуху. Богданов помнил. Тем не менее, к чести полковника Богданова, нужно обязательно заметить, что не смотря на последние события с заикой и его признанием в любви, физическим выдворением охраной за пределы территории и категорический запрет на общение, Богданов даже телефон у Анечки сменил, Богданов не собирался бросать Михаила в его беде, предполагал взять над ним негласный шефский контроль, со всеми вытекающими, — негласный! — но позже, чуть позже.

— Юрий Михайлович, — пожав приветственно руку генерала, Богданов, прямо с порога предложил. — А не возражаете, если я вас приглашу к себе в гости? Тут близко, почти рядом. В неформальной, как говорится, обстановке. Сорок восемь минут, и мы там, а? Лес, тайга, чудесный воздух и тишина…

Генерал глянул на свои часы, согласился.

— Хорошо, не возражаю. Доверяюсь вам! На моей машине поедем или на вашей?

— На моей, конечно, только дам команду чтоб подготовили. Десять минут.

— А моя уже заправлена, мы только что… как раз.

— Юрий Михайлович, что вы, не беспокойтесь. Моя всегда заправлена. Так только: чехлы технари скинут, заглушки уберут, то сё… обычный осмотр и, пожалуйста. Десять минут.

Генерал возражать не стал, они успели по чашечке кофе выпить, дежурный офицер принёс, и…

Раздался голос по связи. «Товарищ гвардии полковник, машина готова»

— Ну вот, и десяти минут не прошло, — заявил Богданов. Склонившись к селектору, похвалил кого-то, — молодцы, оперативно! — поднимаясь, рукой указал гостю. — Прошу, товарищ генерал.

В дверях они шутливо уступили друг другу дорогу: «Только после вас!» «Нет, извините, после вас. Вы гость». Прошли не к машине генерала, а к подъехавшему армейскому уазику. За рулём солдат в форме десантника и берете.

Двинулись не к воротам, а на лётное поле. Генерал спокойно смотрел по сторонам, вопросы не задавал. Понимал, Богданов решил продемонстрировать своё хозяйство. Технику. Вертолёты. Топливозаправщики. Красивое хозяйство, видел, и слева, и справа. Мощное, внушительное! Таким управлять одно удовольствие, наверное. Техника! Электроника! Лётчики. Бензин-керосин, вооружение-боезапас, технари-охрана…

Уазик остановился возле маленького, почти карманного, по сравнении с боевыми монстрами, вертолётиком. Почти копией головы стрекозы, если в увеличительное стекло на неё смотреть и условно. Вместо хвоста тонкая труба, на конце винт, и над стеклянной кабиной труба редуктора, скрытая кожухом, а над ней лопасти. Маленькое всё, не серьёзное. К тому же, стеклянная кабина — объёмной полусферой — хрупкая на вид, сквозь которую просматривались два сиденья с подголовниками, ручка управления и маленькая аккуратная приборная доска…

— Красавица, да?! — как коня, восхищённо по стеклянной кабине похлопав, заметил Богданов.

— Угу, — угукнул генерал Золотарёв, с опаской косясь на хрупкое создание.

— «Робинсон». R-22. Двухместный. Моя игрушка. На нём и полетим. Не боитесь? — с прищуром заглядывая в глаза, поинтересовался Богданов, открывая дверь, такую же большую и стеклянную.

— Чего?

— Высоты.

— А, нет.

— Тогда, прошу, Юрий Михайлович.

Прошли, влезли, разместились, пристегнулись. Удобно. Вокруг всё видно, словно на табуретке сидишь, под ногами узенькая дюралька, и стеклянная яйцеобразная полусфера от ног вперёд и за спину… Словно и нет её вовсе, оболочки. Золотарёв, пряча страх, с любопытством на лице оглядывал салон. Богданов с кем-то коротко переговорил… Похоже с диспетчером, перещёлкнул несколькими тумблерами. Над головой и за спиной генерала загудело, заурчало… засвистели, замелькали лопасти. «Поехали!», по-гагарински, с улыбкой произнёс Богданов, потянув ручку на себя. Вертолёт легко приподнялся над площадкой, чуть завис и… Генерал, пристёгнутый ремнями, покрепче за них уцепился, упёрся ногами.

Полетели.

Мдаа… На таких маленьких вертолётах генерал ещё не летал. Видел их в небе, но на таком — не доводилось. Да и Виктор Владимирович, они оба сейчас в шлемах, больших, с переговорными устройствами, с такими же солнцезащитными, как у космонавтов, забралами, демонстрировал пассажиру полётные качества вертолёта. То низко над землёй летел, задрав хвост, то, перейдя на ровный, горизонтальный полёт, пилот принимался рассказывать о красотах простирающегося внизу ландшафта. То на левый борт вертолёт заваливался, то на правый, указывал ВВ рукой то на машины, то на лесные массивы, густо усеянные коттеджами внизу. Генерал всё это и сам видел. Сам бы восхищался, если бы не ужасающе тревожное беспокойство, которое «клещами» схватило генерала за горло и не отпускало.

Кабину полностью заливало солнце. Если бы не солнцезащитные стёкла в шлеме, непонятно было бы, куда вертолёт и летит. Страшно до жути! Наоборот, жутко страшно! На какое-то время генерал вообще в железную сидящую статую превратился, пока чуть не привык, и не поверил — а это очень трудно, почти нереально с непривычки — поверить в надёжность такой машины. Это как из привычного танка пересесть на кроссовый мощный мотоцикл, и рвануть по пересечённой местности в качестве пассажира. У-улёт! Лучше бы по дороге поехали, на «волге», оцепенев, думал Золотарёв, было бы надёжней и привычнее. Но, летели. Непривычно трясло. Немного правда, слегка. Богданов, понимая или видя состояние пассажира, отвлекал разговорами, в основном длинными восторженными монологами по поводу технических характеристик «Робинсона» и чудесных красот ландшафта.

Прилетели также неожиданно.

Богданов указывал генералу рукой на свои часы и на штатные, на панели приборов.

— Сорок одна минута двадцать четыре секунды. — Со значением заметил он и пояснил. — Ветер попутный.

Золотарёву это было без разницы. Он другому радовался, они прилетели, они приземляются. Вертолёт мягко приземлился. Земля. Твёрдая, родная и привычная. Над головой перестало свистеть и тарахтеть. Отстегнулись, сняли шлемы. Богданов улыбался. Золотарёв был потным и чуть бледным. Свежий, ласковый ветерок влетев в раскрытые двери кабины, освежил. Золотарёв выбрался. И только тогда, когда ступил на твёрдую землю, почувствовал себя спокойно, человеком, даже выдохнул для того. Вновь стал тем самым генералом, который садился около часа назад в этот самый «Робинсон».

Охранник, парень в «пятне», в ботинках и берете, с переносным переговорным устройством в руке, с десантным «калашом» стволом вниз, подбежал, козырнув гостю, коротко что-то доложил Богданову, тот кивнул головой: «Добро!»

Генерал оглядывался. Вокруг пятачка для посадки вертолёта, возвышались огромные сосны. Неширокая дорожка, выложенная фигурными плитками вела в лес. Богданов и Золотарёв сели в гольфкар, Богданов за рулём, поехали. Оглядываясь по сторонам, генерал намеренно преувеличенно дышал, демонстрируя восхищение целебным лесным воздухом, на самом деле приводил нервы в порядок, догадывался, куда попал.

— Красота! Прелесть просто! — поддакивал Богданов.

— Да, хорошо тут у вас. — Соглашался генерал.

Он уже понял, куда его привёз Богданов. Ему мгновенно стало хуже, чем тогда, там, в вертолёте. Сердце учащённо забилось, тревога и желание увидеть Аннушку, Анечку, бились, как две волны, одна с холодной водой, другая с горячей… Аня, Анечка, сейчас он её увидит. Её, свою любовь. Как она к нему отнесётся, узнает, поверит, простит? Аня… и Дениска…

Возле охотничьего гостевого домика их действительно ждала она, Аня. Встречала. В широкой, длинной молочного цвета юбке. В узеньких туфельках на низком каблуке. С коротким рукавом кофточке, в талию, с волосом собранным на затылке в плотный узел, руки сложены под грудью, плечи чуть вперёд, глаза напряжённо вглядывались в лицо и фигуру гостя. Милая, родная.

— Вот, Анечка, познакомься, это и есть Юрий Михайлович Золотарёв, генерал. Мой друг и товарищ. Я тебе говорил. — Чмокнув её в щёку, представил Богданов. Сегодня он тоже был в армейской форме, в кителе, со звездой Героя на левой стороне кителя. Они и сами по себе красиво смотрелись, а теперь, вдвоём, тем более.

Аня смотрела на гостя широко распахнутыми, удивлёнными глазами, вглядывалась.

Золотарёв, сняв фуражку, чуть поклонился, делая вид, что не знаком с молодой женщиной, галантно протянул свою руку, поднял её руку, склонился и поцеловал.

— Юрий Михайлович, — представился он. — Очень приятно. — Надел генеральскую фуражку и спрятал глаза под околышем.

Анна не ответила, всё так же с тревогой, не понимая, вглядывалась в лицо генерала, ища ответа на какой-то свой вопрос, не получив или наоборот, чуть качнула головой, зябко ёжась, вымученно улыбнулась, уступила дорогу.

— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. — Незнакомым Золотарёву голосом произнесла она, и первой направилась к дому.

Гостя принимали в зале, за солидно накрытым столом, но без вина. Обедали втроём: Аня, Золотарёв и Богданов.

Всё было чудесно, кроме заметной напряжённости. У всех троих.

В какой-то момент обеда, Валерий Владимирович неожиданно произнёс:

— Знаете, чего бы я больше всего в жизни сейчас хотел, чтобы мы всегда были вместе!

Анна Владимировна лицом вспыхнула, опустила глаза, а Золотарёв поперхнулся, закашлялся.

— Простите?! — вопросом воскликнул он.

Богданов участливо постучал гостя по спине, пояснил.

— Я говорю, хотел бы, чтобы мы всегда вместе были. Вы очень красивая пара. Очень!

Золотарёв не знал что сказать, Аня, застыв, молчала.

— Понимаете, Юрий Михайлович, я человек прямой. Скажу, у меня служба такая, — пояснил Богданов, — мало ли что в воздухе случиться может… Нет-нет, я в своих машинах уверен, даже больше того, но, как говорится, все под Богом ходим. И я не хочу сестру с племянником одну здесь оставить. У них должен быть полный порядок. Должен быть! Я имею ввиду… Короче, Юрий Михайлович, скажу прямо…

Из Аниных рук громко звякнул выпавший нож… Как выстрел.

— Я бы хотел, чтобы вы поухаживали за моей сестрой, — покосившись на звук, через паузу продолжил Богданов.

Аня вскочила, двинула стул.

— А что я такого сказал, что? — Богданов вскинул на сестру удивлённый взгляд.

Золотарёв, оцепенев, слушал.

— Я не игрушка, Витя, прости, меня продавать не надо, — сдерживая себя, ледяным тоном ответила Анна. — За мной есть кому ухаживать.

— Вот как! И кто это, простите? — с дурашливым лицом, вскинулся Богданов.

— Михаил! — твёрдо произнесла Анна. — Да-да, тот самый, кого ты приказал выкинуть за ворота.

Золотарёв невольно расплылся в улыбке, но тут же постарался спрятать её, не выдать себя.

На него и не смотрели.

— Ах, всё-таки он, Михаил! — Протянул Богданов. — Анюточка, сестрёнка, ты не поняла, этому не бывать никогда. Ник-ког-да!

— Поздно!

— То есть…

— Я люблю его!

— Аня! Сестрёнка! Что ты говоришь, что? — Богданов вскочил, заметался по комнате. — Кого ты любишь, кого? Я же запретил, за-пре-тил. Я всю охрану разгоню, уволю их к…

— Поздно!

— Как поздно?! — Богданов в испуге упал на стул. Повернулся к гостю. — Юрий Михайлович, вы не слушайте её, этого не может быть, я звонил, я… — Виктор Владимирович вдруг опомнился, поняв, что они ведут разговор на повышенных тонах, при госте. Это не хорошо, это неприлично… — Вы извините нас, но…

Прерывая, с шумом отворилась дверь, в гостиную вбежал Дениска, в пижаме, босиком, со сна раскрасневшийся, волосы на голове потные, взъерошенные. В возникшей тишине, увидев родного дядю, в улыбке навстречу раскинув руки, громко шлёпая босыми ногами, бросился к нему, но разглядев гостя, неожиданно изменил направление, под удивлённые взгляды матери и дяди, громко и счастливо взвизгнув, бросился к Золотарёву. Анна руки в испуге к ребёнку вскинула, а дядя только смотрел… С умильным, счастливым лицом Дениска вскочил сначала на колени гостя, обхватил Золотарёва за шею, прижался, принялся громко целовать его, приговаривая: «Ты пришёл, пришёл! А я знал, знал! А где ты был? — На секунду отстранился, нос к носу, разглядывая лицо, потом мгновенно нахмурил брови, серьёзно произнёс. — А ты знаешь, что у нас Артес заболел, знаешь?»

— Нет, — признался Золотарёв. — Меня же здесь не было.

— Потому и заболел. Пошли! — Дениска соскочил с коленей, не обращая внимания на маму и дядю, потянул генерала за руку. — Пошли, пошли…

Золотарёв подчинился.

За ними закрылась дверь.

— Ничего не понимаю, — выдохнув, признался Богданов. — Кошмар!

— Я пока тоже.

Они оба смотрели на дверь, потом одновременно выскочили из-за стола.

62

Дениска и «дядя Миша»

Гостя и Дениску они нашли конечно же на конюшне. Дениска кормил Артеса сахаром, а Золотарёв, глядя на Дениску, гладил коня по шее и тоже ел сахар.

— Доктор ему всё-всё прописал, а он лекарство не пьёт. Представляешь! Потому что оно невкусное. А сахар вкусный. Вкусный, да?

— Это не хорошо, — жуя сахар, генерал качал головой. — Доктора надо слушать. А ты слушаешь? Ты сам-то не болеешь уже, выздоровел?

— Я — давно! Как мама сказала, что ты придёшь, так я и вылечился. Вчера уже. Сижу и жду. Жду-жду, а ты не идёшь? Где ты был, почему так долго?

— Я… Понимаешь, я сначала собрался, а потом, не знал, как быстро к тебе приехать. Коня же у меня своего нет. Они здесь все. А на машине долго. Тут, твой дядя и говорит: «Полетели к Дениске с мамой», я отвечаю: «Конечно, быстрее только, быстрее». Мы и прилетели.

— А я знал… Знал, что ты хороший. Я тебя люблю. Только не уходи больше. Мы же скучаем.

— Мы, это кто?

— Все! И я, и мама. А ты что ли офицер, как дядя, да?

— Да!

— А кто ты по званию, солдат?

— Генерал.

— А это больше чем полковник?

— Да, чуть-чуть больше.

— Хочешь ещё сахару?

Богданов и Анна, замерев в дверях, стояли и слушали их разговор. Богданов всё ещё не понимая, скорее не веря. А Анна всё уже поняла, да и Дениска всё ей открыл.

— Аня, я не пойму, Юрий Михайлович он что, — Богданов растерянным вопросительным знаком смотрелся, — тот наш заика что ли? — Спросил он. — Старлей афганец? Которого мы за ворота… Или я совсем тупой.

— Тупой, Витя, тупой, — рассмеявшись, ответила Анна. — Это он, он, наш Михаил… Мой Михаил, Миша…

— Но он же не заика, он генерал и… Юрий Михайлович он, я знаю. Командир полка он, генерал.

— Это для тебя, Витя, он генерал, а для меня… для нас с Дениской… — Она не договорила, ей всё было понятно. — Дениска, Денис… — позвала она.

Дениска повернул голову на знакомый мамин голос, подпрыгнул, воскликнул:

— Мамочка, смотри, а Артес уже выздоровел, он улыбается. Видишь, видишь!

— Дениска, — подал голос и дядя, голос у него ещё был смущённый, растерянный. — Он твоей пижаме улыбается. Такой же он ещё не видел. И вообще…

— Да, — Золотарёв поднял Дениску на руки, — пойдём, малыш, переодеваться.

— И ты тоже, — обнимая его за шею, воскликнул Дениска.

— И я?!

— Да, тебя же лошадки не узнают, ты же другой был: в фартуке и тапочках… Они ведь тоже ждут. Видишь? Выглядывают. — Действительно, лошади выглядывали в окна денников, фырчали, взмахивали головами, некоторые — словно здороваясь — призывно ржали.

Золотарёв изобразил Анне и Богданову понимающее лицо, извините, мол, ничего поделать не могу, я занят, у нас с Дениской дела.

Проходя мимо Виктора Владимировича, Золотарёв наклонил голову к нему и заикаясь, негромко спросил:

— Кто-то, мне по-омнится, обещал за ге… генерала сестру замуж отдать. Вы не… не-е… помните, Ви-иктор Владимирович, кто?

— Помню. Я говорил. — Растерянно признался Богданов. — Но я же не… — и умолк.

— И мы «не»… — передразнил Золотарёв, и обернулся к Анне. — Не возражаем, Анечка, мы «за»?

— Да! — ответила она.

— И Дениска тоже! Да, Дениска?

— Да… — воскликнул малыш, и, крепко держась за шею, заразительно рассмеялся…

63

Это не жена…

Шутки шутками, а «контрольный» день тем временем в полку всё же приближался. Осталось всего четыре дня. Всего! Вернее четверо суток. Что в переводе на армейский язык свободно означает — четыре помноженное на два. То есть целых восемь! Неясным для всех и для полковника Ульяшова оставалось одно: где и как это всё будет происходить и… каким будет «награждение». В том смысле, что сапоги конкретно ждут проигравшего, и погоны тоже. Он их, у себя в городской квартире видел, иногда появлялся дома. В тайной надежде вернувшуюся жену застать, в крайнем случае из бельишка что поменять, в стиральную машину забросить, то сё… Нет, естественно, жены, как назло, не наблюдалось. Зато на глаза Ульяшову обязательно попадались сапоги, которые он приготовил полковнику Палию. Они уже на столе возвышались. Ждали. Он их сам туда поставил. Как напоминание Палию о его призе. Сапоги старые, хромовые. Рядом с ними «красовались» потёртые погоны с двумя просветами, две штуки, комплект, с шестью крупными полковничьими звёздами. Ха-ха! Хо-хо! Он их тоже достал из кладовки, тоже приготовил. Даже пыль с них не стал смахивать. Всё на столе, всё на виду. В очередной раз увидев «конструкцию», потирал руки. Злорадствовал, радовался. Это только тогда, в начале, он в жутком негативе пребывал. Потому что после ресторана, да!

Испугался и… растерялся, в панике пребывал. Зашвырнул, под горячую руку подвернувшийся «приз» в дальний угол антресолей (с глаз долой), но потом, когда «дела» с подготовкой к смотру в полку пошли вроде бы лучше, потом и совсем в гору, так для себя отметил Ульяшов, да и дирижёр оркестра не так лоб хмурил, он нашёл их, на стол водрузил. Это бы всё, но…

Червь сомнения всё же точил душу полковника. Пока. Нет-нет, да и сверлил сознание, особенно вечером и во сне, спать не давал, будоражил мозг. Это понятно. Радоваться в своём полку можно любым достижениям, знал Ульяшов, от мало-мальски мелких, до самых значительных. Пока не сверишь с показателями других подразделений. Тогда вполне может оказаться, что твои «лучшие», могут оказаться «средними» или того хуже. Но с боевыми показателями в полку, слава Богу, всё понятно. Тысячу раз сравнивали, сто тысяч раз перепроверили — «пойдёт!», а вот с этой самой самодеятельностью, с ансамблем, тут… ч-чёрт его знает, куда показатели вырулят. Вполне может оказаться, что те сапоги жевать придётся именно Ульяшову. Да! А он на это не согласен, ни добровольно, ни… Эх, тц! Такие вот сомнения, не смотря на чистый лоб дирижёра, и восторженно счастливые лица солдат-«артистов»… Им-то что, вышел, сорвал аплодисменты, и — будь здоров. А Ульяшову — если что! — жуй эти самые сапоги, да? Нет, нет и нет… Хотя пыль с них он, чур-чур, всё ж таки смахнул… Вроде бы машинально. По старой привычке-выучке. На всякий случай.

А действительно, прочтут там что-то его солдаты, спляшут, стойку на голове сделают, гирями под музыку перебросятся и что… пусть и БРДМ — зубами. Это ансамбль? Нет, конечно. Это самодеятельность, причём неизвестно какая. А у вертолётчиков всё известно. «Р-рота, уходит на небо, строем, один за другим…», вспомнил он проникновенный, чуть хриплый голос солиста, там, на показательном выступлении ансамбля, когда Палий, прямо со сцены, подмигнул Ульяшову, смотри, мол «друг-товарищ-дорогой», любуйся, с кем вы «бодаться» вздумали. «Замолчал пулемёт, снег тихонечко тает, кто за тех, кто живёт, кто от ран умирает… Рота, уходит на небо…» Это — ансамбль! Это доходчиво, это «стреляет». Потому что сильный, настоящий, спетый и музыкально спаянный. Ульяшов это лично слышал, и не только слышал, своими глазами видел, да! В присутствии Суслова, Фефелова и дирижёра Фомичёва. Нет, такой ансамбль голым энтузиазмом масс не возьмёшь. Тут нужно что-то другое. Адекватное. Сильное, мощное, как… как…

Вот с этим «как» и были проблемы. Полковник вздыхал. Глядя на своих артистов губы кривил, расстраивал этим чуткого на нюансы дирижёра.

Как вдруг однажды, естественно во сне, когда голова ни чем другим не занята, как и сам полковник, она родила идею. Вернее уловила что-то, тонко ускользающее и важное. Может и тревожное. Тихий вроде бы шорох, вне тела полковника, даже вне комнаты, возможно и стук… Жена?! А-а-а… Пришла-а… А кто же ещё — она! Вернулась! Ха-ха… Ульяшов даже подскочил. Ура, мысленно воскликнул Ульяшов, победа! В мгновение прощая её дурацкий, вызывающий проступок, тем более в такое время, когда тело и душа любви и нежности просит, ждёт… Он подскочил, нащупал ногами тапочки, зажёг настольную лампу…

— Ооо… Мама моя родн… — холодея, в испуге икнув, воскликнул полковник, при виде трёх крепких мужских фигур, в странных чёрных одеждах, в чёрных масках с прорезями для глаз, полукругом стоящих возле его кровати, молча разглядывающих испуганного полковника. Что он полковник, можно было понять только по рубашке с полковничьими погонами и штанам, валяющимся на стуле. Всё остальное на Ульяшове было сугубо гражданским.

— Кто вы? — вновь в испуге икнул Ульяшов, тонким, неожиданно для себя писклявым голосом спросил, и задохнулся… от ужаса. — Как вы сюда…

Один из троих, прижал палец к губам.

— Лампу погаси, — глухим из-под маски с прорезями голосом, приказал он. — Погаси лампу.

Ульяшов машинально дёрнул за шнур. Свет погас. Возникла чёрная вяжущая темень. Тёмные силуэты в ней мгновенно растворились. Ульяшову показалось, что это всего лишь сон, плохой, конечно, страшный и… только сон. Потому и выключил лампу. Сон. Ну конечно, сон. Это ему привиделось. Кошмар какой-то, ужастик. Он действительно перед сном — дурак! — смотрел по телику какой-то детский ужастик. Вот и привиделось. Проверяя себя, Ульяшов на всякий случай дёрнул ещё раз за шнурок, свет вспыхнул. Нет! Фигуры были на месте, как одна, все три… Угрожающе тёмные и страшные! Не-е-ет!! Ульяшов снова дёрнул за шнурок… Фигуры растворились в темноте.

— Давай, братан, спокойно поговорим, без эксцессов, — через паузу, в полной темноте, прошелестел низкий голос одного из них — которого? — и кровать рядом с Ульяшовым под невидимым телом просела.

Ульяшов сжался. Он ничего не видел, зато слух у него от страха обострился сильно, он даже слышал стуки своего сердца и… в голове гудело, как гулкий колокол.

«Это не жена… — сквозь грохот в голове, как заведённая, запоздало мелькала мысль — Ужас! Это… Кто?»

— Короче, так, дядя, ответь на один вопрос. — Чётко произнёс голос рядом с ним, почти на ухо. — Повторяю, отвечай без соплей и истерик. Нас никто не видел и не слышал. Не соврёшь, значит, мы уйдём, соврёшь — извини…

— Скажу. А что… Как вы сюда…

— Тихо! «Какать» потом, дядя, будешь. — Всё так же уверенно, тихо, без угрозы произнёс голос. Даже лениво вроде произнёс, нехотя, остальные двое молчали, как и не было их… Но они здесь, здесь, все трое, знал Ульяшов, невидимые, но они тут, возле. Убийцы!! Они убийцы!! Грабители! Мама… — Отвечай на вопрос, — прогудел над ухом сухой, трубный голос. От чего Ульяшову совсем плохо стало. — Что у вас там плохого сделал прапорщик Кобзев, говори.

— Прап… — в ужасе переспросил Ульяшов, но голос его предал, сорвался. — Какой прап…щик Кобзев? Я не знаю.

— Знаешь, он у тебя в полковом оркестре служит.

— Прапорщик Кобзев? — Искренне удивился Ульяшов, потому что действительно не мог вспомнить никакого Кобзева, он и свою-то фамилию вряд ли бы сейчас назвал, с мыслями никак собраться не мог. В голове гудело.

— По твоему приказу его арестовали в Мурманске и этапирвали сюда, на базу. Военком доложил. Ну! — Невидимая рука, жёстко ткнула Ульяшова в бок. Ульяшов чуть сознание не потерял. Потому что, во-первых, в таком где-то состоянии и пребывал, как «отъезжал», во-вторых, больно было. Но следующий, благотворительный хлопок по его спине, спасительно наполнил лёгкие воздухом. Ульяшов как с того Света вернулся, как с того берега. — Вспомнил? — спросил невидимый грозный собеседник.

— А, Коб-зев… — от страха икая, эхом повторил Ульяшов. — Да-да, вспомнил… — Он действительно вспомнил этого музыканты, сейчас только, только сейчас. — Так он же…

— Что?

— Что?!

— Что с ним, тебя спрашивают, колись?

— Ааа, с ним всё в порядке. Кажется… А что?

Они убийцы! Точно убийцы! Бандиты они! Ворюги! Подлюги…

— За что его арестовали?

— Его не арестовали, его вернули. Он нам нужен был, майору Суслову в смысле. Я не в курсе… А что? Вы меня не…

— Он не под следствием?

— Не понял… Под каким следствием? Вы меня не…

— Мозги прочистить?

— Не надо. Я сам…

— Так он свободен? Он не под следствием?

— Отпустите меня. Я ничего не знаю, от меня жена ушла… ничего не понимаю… Денег у меня нет, жена всё с собой взяла, честное слово. Слово офицера. Я военный человек. Меня искать будут. У меня презумпц… Только не бейте.

— Цыц! Замолчи, «презумпция». Никто тебя пока не бьёт. А нужно было бы, ты бы… не пикнул. Короче, значит, с ним всё в порядке?

— С кем?

— С Кобзевым, ё… — Человек грубо выругался, Ульяшов в темноте машинально сжался, ожидая непременный удар или выстрел. Нет, ничего подобного не последовало.

— А, с ним… С ним всё в порядке… — заторопился полковник, — вчера было… я помню. У нас конкурс на носу, у нас проблема, большая проблема, они и… А что? Что вам нужно, что вы хотите?

— Ты отвечаешь, что с ним всё в шоколаде, отвечаешь?

— Да, отвечаю, отвечаю. Отпускные и всё что положенное они получили, я отвечаю.

— Так, — пробасил в темноте голос. Затем человек видимо отодвинулся, кровать заметно выпрямилась, ниндзя исчез, как растворился. Остальные две чёрные тени молча придвинулись к кровати Ульяшова. Ульяшов уже кое-что различал, кажется, или пригляделся, или рассвет сквозь ночные шторы пробивался, или ему это так показалось.

Ульяшов, всё так же молча, пуча глаза, оцепенев сидел на кровати, двое стояли напротив, угадывал полковник, третьего видно не было. Зато было слышно, как он — третий — с кем-то тихо говорил по телефону. Из другой комнаты, из зала.

— Да, «Тайфун», я «Кальмар», всё в порядке, мы на месте. Докладываю, с объектом всё в порядке, потерь нет, но у них какая-то проблема… SOS просят… Не знаю… Что? Нет, этот говорит, полковник… Дать ему трубку? Даю.

Тёмный видимо вернулся, Ульяшов это почувствовал, когда этот нвидимый ниндзя сунул в скрюченные от страха и ужаса пальцы телефон.

— Держи, — приказал «главный», — с тобой говорить будут.

Всё, это конец, это «пахан», едва не выронив, с опаской беря телефон, мгновенно догадался Ульяшов, это их главный бандит, всё, мне конец, кранты… Мама!

— Я слушаю, — с трудом проглатывая ком в горле, едва выговорил он.

— Товарищ Ульяшов…

— Да, — жалобно доложил тот. — Я.

— Вы извините, тут такое дело…

Уже через минуту Ульяшову всё стало ясно и понятно… А через две минуты он уже с жаром рассказывал далёкому (И не «пахан» вовсе, а офицер, хороший человек!), вежливому, пусть и незнакомому пока капитану второго ранга о своих проблемах, вернее о том, что очень не уверен в успехах своей самодеятельности, и что авиаторов необходимо победить. Крайне необходимо! Обязательно! Просто ужас как! SOS, в смысле. Что музыкант Кобзев отличник боевой и прочих подготовок, хороший человек, почти друг Ульяшову и вообще… Незнакомый капитан второго ранга всё внимательно выслушал, немного помолчал, потом твёрдо заверил, что с Ульяшовым обязательно, наверное, свяжутся, и попросил передать телефон ночному невидимому гостю.

Ха, гостю, Ульяшов уже несколько обрёл себя, уже мог даже, приподняв голову, в некотором смысле иронизировать над ситуацией, но свет в прикроватной лампе включить всё же не решился…

Что интересно, и шум в голове вроде уменьшился, и сковывающий тело страх вроде отпустил. Даже руки вроде лёгкие и слушаются, и шея… Убеждаясь в этом, он пару раз молча шевельнул пальцами рук… Нет, не очень хорошо получается, но слушаются! Правда слуу… Пока таким приятным и удивительным для себя образом Ульяшов сканировал своё физическое состояние, не заметил, как его ночные визитёры исчезли. «Ушли? Испарились!» Сами собой!

Вообще!! Сразу и напрочь!! Втихую! Даже щелчка дверного замка он не слышал. И были ли они?! Были ли?..

Не веря ещё такому счастью, Ульяшов с минуту подождал, вслушиваясь, затем осторожно включил свет в лампе. Открыл глаза… Никого! В комнате он один. Всё так же прислушиваясь, Ульяшов подождал, потом резко поднялся, бесшумно, на сколько мог, на цыпочках, подбежал к дверному проёму в другую комнату, выглянул… остро вслушиваясь, повертел головой, белочкой пробежал к выключателю, включил верхний свет, огляделся… осторожно высунул голову в прихожую — никого, на кухню — там тоже никого, в ванную комнату, в санузел… Никого! Пусто! Даже лифт в доме не загремел, как обычно… Ффу! Почудилось?! Наверное. Невероятно! И приснится же такое! Приснилось, конечно же приснилось! Ульяшов, всё так же на цыпочках, тихонько и беззвучно, подбежал к дверному глазку в прихожей, заглянул в него: на площадке светло, тихо, абсолютно никого… Нет, точно приснилось! Конечно, приснилось! Померещилось! Нервы! Чёрт, нервы, нервы, нервы! Жена — идиотка!! Дура!

Уговаривая себя таким образом, вернулся в спальную комнату, и увидел примятое место там, где недавно сидел невидимый человек в маске…

64

Мадлен

Мадлен О'Нилл, пресс-атташе американского посольства, что на Спасо-Хаус, готовилась к новому назначению. Говоря прямо — к отъезду из страны пребывания, из Москвы. Собирала дорожный кейс и прочее. Её прежний босс, Джерри Коллинз, посол Соединённых Штатов Америки недавно был отозван в Вашингтон, «домой». Не столько по возрасту, сколько по настоятельному предложению «уходящего» президента Джорджа Уокера Буша. 43-го президента страны. Резюме, конечно, было довольно витиеватым, дипломатично завуалированным, но в «узких» официальных кругах все понимали, сэр Джерри Коллинз недостаточно твёрдо вёл политику Вашингтона в России. Излишне либерален был, по мнению президента. Нынешний, назначенный, был другим. Хотя внешне такой же интеллектуал и стопроцентно вышколенный и «заточенный» на высокой политике американец. Он, говоря русским языком, «мягко стелил, да спать было жёстко». Несколько раз он встречался с Мад, как со своим будущим пресс-атташе, уговаривал остаться: «Вы серьёзный работник, у вас безупречная репутация, у вас важные связи, вы знаете политическую «кухню» русских, их менталитет, мы без вас… я без вас…», и всё такое прочее. Мад отказывалась, под предлогом возраста, обстоятельств личного порядка, усталости. На самом деле работать хотела только с сэром Джерри Коллинзом, её бывшим патроном. Сэр Коллинз ей нравился как… эталон мужчины, джентльмена, политика, лингвиста, энциклопедиста, полиглота, цветовода, VIP вообще и везде. Рядом с ним она чувствовала себя абсолютно комфортно. Она, в принципе, не без основания рассчитывала поехать с ним в Китай или Японию. Ходили такие слухи, что мистера Коллинза назначат послом в Китай. Весьма перспективная страна, кстати, так и кандидаты в президенты в своих предвыборных речах отмечали, на ближайшие двести — триста лет, с высокими политическими, военными и экономическими амбициями. Соединённым Штатам необходимо было заполучить Китай в свои союзники. И они его получат. У мистера Коллинза это бы точно получилось. Мад в этом уверена была, она бы постаралась… Похоже, так думали и в «Белом Доме».

Неожиданный звонок Гейл Маккинли о её «неофициальном» приезде в Москву для Мад был как нельзя кстати. Ей нужна была эмоциональная встряска, на которую, с приездом Гейл, она вполне могла рассчитывать. В принципе, в этом была её работа. Подругами — в полном понимании этого слова — они не были, сказывалась разность не только в возрасте — Мадлен была на несколько лет старше, сколько разность в весе фамильных «кошельков». Фамилия Маккинли, по версии журнала «Форбс», не один год значилась в первой двадцатке миллиардеров страны, а О'Ниллы где-то в замыкающей сотне, всего лишь. Но это не мешало им, при случае, как и раньше, и в прошлый её приезд и теперь, быть очень хорошими знакомыми, известными и доброжелательными подругами.

Известие о «тайном» прилёте в Москву завидной невесты Штатов и всего Мира, всколыхнуло сотрудников посольства и журналистскую братию, как некая приличная ядерная бомба на испытаниях на каком-нибудь закрытом русском полигоне. Двумя микроавтобусами они весело и с шумом поехали в аэропорт. Но, ох уж эти Московские дорожные пробки — чёрт их дери! — конечно, опоздали. Гейл в аэропорту уже не застали. Она по сотовому телефону сообщила Мадлен, что уже едет в посольство. Пока журналисты и Мад в своём посольском «линкольне», прыгали в машины и разворачивались, Гейл была уже на месте.

Прошлый раз и единственный, на памяти Мадлен, совсем недавно, в прошлом году, Гейл прилетала послушать военные оркестры русских на правах сотрудницы оргкомитета Международного конкурса. Удачным получился приезд. Её «выбор» и открытие русского музыканта прогремели на весь Мир, и Гейл с ними. Мировой фурор! И телевидение, и мировая пресса, и журналы об этом писали ярко, красочно, и взахлёб. В этом журналистам не откажешь, но, главное, приезд Гейл расстроил её помолвку со Стивом, наследником банкиров Гладстонов. По её, Гейл, личным мотивам. Что, на взгляд Мадлен, со стороны Гейл было предельно неразумным. Будь она на месте Гейл, Мадлен бы так не поступила. И вот, новый её приезд. Наверняка связан с сердечными проблемами… Какими? Мад не ошиблась.

Правда уже через сутки Мад и Гейл вновь были в аэропорту. Гейл улетала. Расстроенная, но старающаяся выглядеть лучше.

— Гейл, девочка моя, ну что там случилось, что? Так нельзя. Ты мне ничего не сказала. Тебе это лицо не идёт. Улыбнись. На нас смотрят. — Участливо говорила Мадлен, косясь на глазевших на них пассажиров VIP-зала аэропорта. — Я не знаю, что там случилось, но всё это пройдёт, это случается. Поверь мне! У тебя есть Стив. Он тебя любит, он ждёт. Он простит. Я это знаю. Я чувствую. Ну, улыбнись. Не так, как сейчас. Ты замёрзла, тебе холодно?

— Нет, Мад, спасибо. Уже всё хорошо. Всё нормально.

За эти сутки Мад не успела поговорит с Гейл, к сожалению, как хотела, как рассчитывала. После утомительного перелёта Гейл спала до утра, это естественно, потом у Мад были некоторые дела в российском МИДе. Когда она вернулась, Гейл в посольстве уже не застала, та куда-то утром уехала, ей сказали. Куда? И что самое странное, учитывая незнакомый город и всё прочее, на чьей-то русской машине. На джипе. С кем, с кем? Номер машины Мад приказала немедленно пробить, как говорят у русских, но он ничего не дал, машина была оформлена на неизвестную Анну Владимировну Богданову. У русских такое часто. Ездит один, а авто принадлежит другому. Идиотизм. Дикая страна! Выясняй теперь, что за Богданова, какая такая Богданова? И вообще, имеет ли смысл.

Мадлен вся извелась, переволновалась за Гейл. К тому же, её телефон не отвечал, отключен был. Мадлен раз за разам набирала номер, но безуспешно. Что делать, куда звонить, где искать? Нашла уже номер телефона замминистра внутренних дел России, а кто же ещё здесь может помочь? Мадлен «головой» отвечала за пребывании своей гостьи в этой стране, карьерой. Перед Америкой и такими родителями, А здесь не Япония, извините, здесь не Корея, здесь как в Чикаго. Особенно в последнее время, да и раньше. Говорить и доверяться нужно далеко не всем, тем более такой девушке. Но, слава Господи, позвонить министру не успела, Гейл вернулась живой и невредимой. Правда расстроенной. Сразу же заказала билет в посольстве на ближайший обратный авиарейс. Мад не возражала, видела её состояние, хотя Гейл этого старалась и не показывать. Она явно недавно плакала, это было заметно, глаза были припухшими и нос… «Бедная девочка! Где и кто её так обидел?» Но с вопросами не спешила.

— Мад, ты меня извини, но мне сегодня песни пели, на русском языке. — Неожиданно призналась Гейл.

— Что? — воскликнула Мад, не ослышалась ли.

— Да! — повторила Гейл. — Я ничего не понимала, но слушала.

— Где слушала, где ты была, кто тебе пел? В ресторане? Я извелась вся! В каком, на какой улице?

— Не знаю. Музыка была хорошей.

— Рок, рэп, шансон, что?

— Нет, скорее… нежное что-то, от души.

— Гейл, ты меня пугаешь! Где это было? Кто тебе пел? Надеюсь, тебе Шампанское не предлагали, ты не пила?

Гейл как-то странно на Мад посмотрела, отрицательно качнула головой.

— Я рассталась с Евгением, с Женей… Мадлен испуганно смотрела во все глаза.

— Это… который музыкант?

— Да, и очень хороший музыкант и… человек, наверное, но… Я его разлюбила, и он меня…

— Он?! — В полнейшем недоумении и ужасе прошептала Мадлен. В это она поверить никак не могла.

— Да. Такое случается в жизни, Мад. Ты не волнуйся.

— Гейл, дорогая, как не волноваться, как? Я извелась вся. Я же за тебя как за сестру… Как он мог, как… Он должен был умалять тебя, должен был.

— Ничего он не должен был. Он честно сказал… Он другую полюбил. Русскую.

— Русскую? — Эхом переспросила Мадлен. Освобождаясь от наваждения, дёрнула головой. — Ну а тот, который пел, он откуда взялся, он в ресторане пел, в караоке-зале?

— Нет, я у него дома была.

— Ты у него дома была, Гейл?! — Изумилась Мадлен. — Ты позволила…

— Ничего я не позволила… Просто слушала. Как в релакс-руме.

— Гейл, это что-то! Поверить не могу. Ты — и так не осторожно. Кто он такой, твой психоаналитик? Откуда ты его знаешь, где тебе его адрес дали, кто? Вы по-интернету познакомилась?

— Нет, здесь, в аэропорту.

— Так… Всё, мне плохо… У меня сердце… — У Мадлен слов кажется от удивления не было, она осуждающе качнула головой, взяла себя в руки. — Хорошо, и кто он? — спросила она. — Как его зовут, кто он, где работает?

— Он — Виктор, работает… этого не знаю. Простой человек, наверное, обычный. Он за рулём был… потом переводчиком.

— Ага, бомбила-переводчик, значит.

— Бомбила, это что значит?

— Бомбила, это на сленге, — водитель, значит. Плохой человек.

— Не знаю. На плохого он не похож.

— Ну, это понятно. Маскироваться под интеллектуалов-олигархов и академиков они все здесь умеют. Не верь! Он — русский? В смысле, славянской внешности?

— Да, кажется.

— Хоть это хорошо, хотя… — Мад скептически поджала губы. — А песни это он тебе пел, сам?

— Да, он. Но это потом уже, после. И знаешь, я себя не пойму… У меня теперь два человека перед глазами.

— Один из них Стив, надеюсь?

— Нет. Скорее Виктор.

— Виктор! Почему Виктор? Да кто он вообще такой, этот Виктор! Очередной какой-нибудь русский жигало, проходимец, как, как… — Мад не договорила, под взглядом Гейл смутилась. — Гейл, дорогая, я тебя прошу — опомнись. Здесь такие люди… Такие мужчины… Никому верить нельзя. Поверь мне. Я здесь зуб на них съела, как русские говорят.

— Ему можно верить. Когда человек говорит, в его словах всегда можно уловить тайный смысл, как он прячет или наоборот старается выразить главное. Как некий дисгармонизм. А когда человек поёт, на непонятном тебе языке… Тебе поёт, Мад, тебе… Ты видишь его глаза и слышишь его душу. Тут соврать трудно. Я, Мад, это слышу. Соврать практически невозможно. Он — не врал.

— Да кто он, кто?

— Не знаю. Виктор и всё!

— У тебя его телефон есть? Ты ему свой номер дала?

— Нет. Его только, он дал. А я… сказала позвоню, если будет необходимо и возможно.

— Умница! Правильно. Хоть в этом молодец! Мо-ло… Дай мне его сюда.

— Что дать?

— Номер его телефона, я запишу.

— Зачем?

— Я всё про него здесь узнаю. Не беспокойся. По е-мэйлу тебе сброшу или позвоню кто он такой и с чем его едят. Тогда и узнаешь, права Мад была или нет. Спасибо скажешь.

— ОК, Мад, записывай, если хочешь. Вот его номер.

В этот момент диктор объявила о посадке на авиарейс…

Гейл ушла. Самолёт улетел, а Мад долго ещё стояла, глядя сквозь прозрачное стекло зала вдаль, на размытый след в воздухе от турбин двигателя лайнера. Она бы с удовольствием сейчас поменялась с Гейл местами, и в самолёте, и в жизни, многое бы решила легко и просто. И Стив был бы её, и вся жизнь с ним, весь мир, но… не судьба. Её рейс будет чуть позже. Но он будет, обязательно будет, не может не быть.

65

Помощь друзей

Проводи ты меня до калитки,

Посиди на дорожку со мной…

Доносился с плаца нестройный хор голосов и чёткий топот солдатских сапог. Третья рота отрабатывала строевой шаг с песней. Под буханье большого барабана и сухой дроби малого.

Полковник Ульяшов, ведя в своём кабинете совещание с офицерами, отвечающими за подготовку военнослужащих к полковому смотру художественной самодеятельности, так сказать к конкурсу — осталось два дня! — изредка прислушивался к строевой песне, слегка морщился, косился на дирижёра оркестра, но вопрос не задавал. И лейтенант Фомичёв, и майор Фефелов, и зам по строевой подготовке подполковник Блинов, и нач финансовой службы полковник Старыгин тоже невольно прислушивались. Окна настежь, топот сапог и молодые нестройные голоса легко влетали в кабинет командира полка, не мешали, скорее дополняли…

И сотри под глазами слезинки.

Не грусти, я приеду домой…

«Р-раз, р-раз, р-раз-два-три-и… Выше ножку!» — Зычно командовал замкомроты лейтенант Порошин, молодой офицер, новое пополнение. Полковник Ульяшов, прохаживаясь перед столом, заглянул в окно, увидел на плацу то что хотел увидеть — спортивно показательную фигуру молодого офицера. Щеголеватую, подтянутую, как с плаката. Молодец! Хорошо! Хорошие кадры! Поют только… ммм… мда!

Ухожу я утром ранним,

Далеко, далеко…

Полковник Ульяшов не выдерживает, резко останавливается напротив лейтенанта Фомичёва, спрашивает, кивая на окно…

— У нас что, настоящих строевых песен нет, товарищ лейтенант, или как… Сидите-сидите… — рукой предупреждая попытку лейтенанта подняться… Лейтенант не успевает ответить, хор голосов за окном, бодрым, вызывающим тоном громко взрывается:

Я вернусь генералом.

Может просто солдатом.

Жди меня и я скоро вернусь.

Бумм, бумм, бумм… мерно отсчитывает такт большой барабан.

«А р-раз, а р-раз, а р-раз-два-три-и…» — накладываясь на звуки барабана, с огоньком звучит голос лейтенанта Порошина.

Ну вот, говорит вид лейтенанта Фомичёва, слышите же, строевая, солдатская.

— По-моему нормальная, товарищ полковник, солдатская, — пожимает он плечами.

Но следующие слова песни всё напрочь портят, как замечает полковник Ульяшов…

А сейчас, дорогая, обними на прощанье,

Я к тебе на дорожку прижмусь…

— Вы об этом нам говорите, товарищ лейтенант? — с сарказмом в голосе, полковник кивает головой на окно. — … Он к ней прижмётся, да? — лейтенант виновато опускает глаза, присутствующие офицеры укоризненно смотрят на дирижёра, действительно, как-то, понимаешь, не то. — А потом, значит, дети пойдут, да, то сё? — Ехидно кривясь, спрашивает полковник.

— Не знаю, товарищ полковник, не факт. — Мнётся дирижёр. — И это же песня, вымысел. Лирика.

— Какая лирика, лейтенант? У нас армия, и песни должны быть, понимаешь… Гха-гхымм… Лучше бы к автомату они прижимались или, на худой конец, к броне танка, или бэтээра.

Лейтенант Фомичёв обиженно надувает губы, пожимает плечами, не он же слова писал. Он здесь причём. Полковник резюмирует:

— Я понимаю, что не вы написали, это понятно, но ведь можно было и откорректировать. Ну, например… я не знаю… — Полковник разводит руками… — про трудную и почётную службу, например. Про оружие, которое страна доверила. Есть варианты, много вариантов, товарищ дирижёр. Надо творчески подходить к… Короче, или песню заменить, или слова переделать.

Словно не соглашаясь, хор голосов на плацу задорно подхватывает:

Я вернусь генералом

Может просто солдатом

Жди меня и я скоро вернусь.

«Р-раз, р-раз, р-раз-два-три-и… Выше ножку! Выше…»

Ульяшов подошёл к окну, закрыл его.

— Гха… гхыммм, — прокашлялся он. — Продолжим…

В последней декаде месяца, приказом по полку все «артисты» полностью были освобождены от несения службы и прочего. Более того, поставлены на усиленное питание, не вообще, а в частности, до конца смотра. Для поддержания необходимой энергии и сил, и бодрости духа, видимо. О предстоящем соревновании полк гудел разговорами и впечатлениями, как набатный колокол. Футбольные фанаты так за своих не переживают. Дневного времени не хватало. Репетиции и прогоны прихватывали уже и в ночное время. Дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв лично отвечал за качество, потому и «гонял» программу. Мало спали все, но дело шло. Полковник Ульяшов не только на «Анну» в тайне рассчитывал, но и на приезд командующего войсками, в крайнем случае его зама по воспитанию, и начштаба, генералов, а почему нет? Пусть посмотрят, пусть порадуются.

С усмешкой уже вспоминал своё отчаяние в первые дни. Как злился на себя, зачем на такой приз согласился, можно было и на ящик водки, например, или на торт какой большой, но теперь… Ха-ха… жалел, что парадный свой ремень к «списку» не добавил или старую портупею. Полковник Палий точно подавится. Точно! Как пить дать… А пить можно и не давать. Пусть, пусть…

Вновь спал в полку, у себя в кабинете. И не потому, что так уж было нужно и необходимо, хотя пример младшим офицерам подавал довольно сильный, можно сказать конкретный, на самом деле боялся вновь увидеть ночные привидения. Те самые! Правда теперь уже помнил только часть своего виденья — только страх. Жуткий и замораживающий! А в своём кабинете страха он не боялся, потому что, извините, не городская квартира, а воинское подразделение, причём, не маленькое, полк целый, и за периметром, с пушками, самонаводящимися ракетными установками, БРДМами, автоматическим и прочим вооружением, и ложился поздно (совещания-обходы-думы-мысли-смотры-документы-отчёты-инструкции-занятия-зачёты…), никакие сны не успевали в голову проникнуть. Как вдруг. На том самом совещании, когда третий взвод горланил на плацу про «собери мне в дорогу одежду, и налей мне воды ключевой» прозвучал звонок сотового телефона у полковника, на столе…

Участники совещания, как по команде, повернули головы на звук — как хорошо, перерыв, передышка, — расслабились! Телефон, щетинился звуком, и даже, тревожно вибрируя, полз к краю стола. Сам! К полковнику, как ручной.

Ульяшов небрежно подхватил его, прислонил к уху…

— Да, я слушаю, — сказал он ровно, и немедленно уточнил. — Так точно, полковник Ульяшов, слушаю. — Сразу за этим, на лице полковника тёмной тучей возникла тревога, грозовой тучей для всех, надо понимать, штормовой. Это все отметили. Ещё больше расслабились, чтобы, услышав неприятную — а что последует именно такая — это было понятно, — не так больно ударила по нервам (От перенапряжения даже сталь, говорят, лопается — аксиома!), переглянувшись, офицеры уставились на телефон и на лицо полковника. А оно менялось. Совсем в противоположную сторону, в светлую. — Да… так точно… — Улыбка ребёнка, которому только что взрослые подарили велосипед, высветлила лицо полковника. — Неужели… Это… Это… Большое спасибо! Не ожидал… Не ож… Так это ваши люди были, тогда, у меня, ночью, правда? Хорошие ребята, они мне… сразу понравились. Очень приятно… Привет им… Спасибо, спасибо, товарищ адмирал… — В этом месте у присутствующих в кабинете глаза увеличились до нестандартных размеров, шеи вытянулись Адмирал! Ульяшову звонит какой-то адмирал. Откуда? — Всё сделаем! Всё! — голосом счастливого отца в роддоме, рапортовал полковник. — Да-да, и разместим, и поставим на довольствие… А сколько их? Есть, понял. Нет проблем. Хорошо. Когда? Есть. Непременно. Не беспокойтесь, товарищ контрадмирал, я лично прослежу… Так точно! Буду держать вас в курсе. Всего хорошего, товарищ контр-адмирал… — Ульяшов отключил телефон. Выдохнул…

Лицо полковника выражало безмерное счастье и гордость. Он даже грудь предельно «выкатил» и, перекатываясь с пятки на носок, победно оглядывал офицеров, улыбался. Почти с такими же лицами, затаив дыхание, правда непонимая, смотрели на него и присутствующие.

— Вот, — полковник взмахнул рукой с телефоном. — Теперь порядок. Теперь… Ух… Они у меня!! — Потряс перед своим носом кулаком. Младшие офицеры смотрели на руку в кулаке хоть и адекватно, но вопросительно. Полковник, сексуально вибрирующим голосом Баскова на телевидении, торжественно пояснил. — Так вот, товарищи офицеры. Вот что значит взаимовыручка! Короче, к нам едет пополнение. Ух ты! Н-ну, понимаешь! Здорово! Не ожидал такого! — Выражение счастья не сходило с лица Ульяшова. — Не ожидал! Я думал… А оно, оказывается, вот как! Дежур-рный! — нажав кнопку селекторной связи, прокричал полковник.

«Я!» — последовал немедленный ответ из динамика.

— Немедленно большой автобус в аэропорт Шереметьево. Путёвку, бензин и всё прочее, чтоб блестел. Я — старшим поеду. Немедленно!

«Есть, немедленно автобус», — отрапортовал селектор.

Полковник выпрямился, потёр руки, счастливая улыбка не покидала его лицо.

— Все свободны. Совещание закончено.

Офицеры поднялись, вытянулись.

— Кстати, — полковник пальцем остановил присутствующих. — Прошу пока не разглашать. Это приказ! Понятно?

— Есть! Так точно! — офицеры ответили по разному, но определённо. Отодвинув стулья развернулись и, подталкивая друг друга, вышли…

В разные стороны разошлись, громко топая по коридору.

Никто ничего конечно же не понимал. Во-первых, откуда сейчас и какое такое пополнение? С какой стати! Ещё же не осень! И ещё… адмирал этот какой-то, и другой ещё с ним, контр-адмирал… Откуда взялись?! Это вообще… И последнее. Ульяшов сам едет в аэропорт, на автобусе! Сам?! Не на служебной «волге», а на автобусе?! Это — за гранью.

Значит, что-то чрезвычайное. ЧВЧ. «Через — Вы — Чайное!» Да!

Надо понимать — подлянка.

66

Опять какое-то ЧВЧ

Вернувшись в оркестровый класс, дирижёр ничего не мог пояснить музыкантам, что на совещании произошло, почему он такой… «разобранный». Молча опустился на стул, ослабил галстук, голова на грудь, руки как у боксёра в углу после нокдауна. Музыканты разом умолкли, и дудки их тоже. Все уставились на дирижёра, — что за дела, что там стряслось, кто нашего лейтенанта так отделал?

— Товарищ лейтенант, ну, что там? — излишне бодро, на правах «старшего», небрежно кивая головой на потолок, спросил старший прапорщик Хайченко. — Что-то интересное?

Музыканты ждали.

— Там… ЧВЧ, — пустым голосом сообщил лейтенант.

— Понятно, — всё в той же бодрой тональности отозвался Хайченко, и тут же осторожно уточнил. — А что такое ЧВЧ, товарищ лейтенант?

— Не знаю. — Ответил дирижёр.

— Понятно, — вновь повторил Хайченко, и пряча растерянность прикрикнул на музыкантов. — Так, всё-всё, настроились, заниматься будем.

Музыканты рассыпались по своим местам, расселись.

— Перерыв. — Неожиданно отозвался лейтенант.

— Перерыв! — не раздумывая, с тем же деловым лицом, громко продублировал старший прапорщик и перевёл для самых «непонятливых». — Десять минут перекур. — Участливо склонился к лейтенанту.

Музыканты — кто куда — быстро вышли в коридор, в основном в «курилку». Оркестровка опустела. С дирижёром остался один старшина…

Нет, в чёрствости или бездушии музыкантов, конечно, уличить нельзя. Они серьёзно переживали за лейтенанта, он же им как сын, это безусловно. Но с ним Хайченко остался, что не мало, во-вторых и последних, у музыкантов более важные сейчас проблемы были. Более. И не конкурс. Какой конкурс?! Таких выступлений у них за спинами было, как говорят, вагон и маленькая тележка. Не счесть, то есть.

Нет, многим ещё раз хотелось, желательно в подробных деталях узнать про Гейл. Как они с Тимохой переговорили. Как она, что, и вообще? Это было важно. Неужели так уж и зря рассчитывали на Тимохиной свадьбе в Майами или — где там — Лос-Анжелесе отыграть, в смысле отвязаться. Получается — увы?

Первым, конечно, наседал на Тимоху Санька Смирнов, уже дембель.

— А про меня она ничего не говорила, не спрашивала, ничего, нет?

— Нет, ничего. — Расстроено отмахивался Тимофеев, стараясь не попасть под прямой, недоверчивый взгляд Санькиных глаз. Ситуация точь в точь повторилась, как в прошлом году, когда Санька вернулся из посольства. Только зеркально. Тогда Тимоха репеем прицепился к нему: «как там Гейл?». И сейчас так же, только наоборот.

— Ну подожди, подожди, она же не могла… — настаивал Смирнов. — Она же…

— Могла, — жёстко перебил Евгений. Остальные жаждущие, понимающе переглянулись, полезли кто за сигаретами, кто склонился к огонькам зажигалок — «ясно море, свадьба в Акапулько пролетела мимо», пыхая дымом, расстроено хлопали глазами.

— Ты позвони ей сам, и спроси. — Выдал совет Тимофеев.

— Я бы позвонил, но деньги вчера ещё на мобиле кончились.

— Звони с моего. — Предложил Тимоха, протягивая телефон.

Счастливый Санька — все это отметили — схватил Тимохин телефон, отскочил в сторону, принялся названивать своей Кэт. С ним всё понятно, музыканты повернулись к Владимиру Трубникову.

— Ну, а у тебя как дела, Вова? Вы не передумали, нет? — Это они спрашивали про парашютистку Дашу. Желание побывать хотя бы на этой свадьбе не угасло, скорее обострилось.

— Я?! — Трубников чуть дымом не подавился, закашлялся, давясь кашлем расплылся в улыбке… — Даша… Никогда! Она… Да вы что, нет конечно. У нас всё решено. Всё по-взрослому.

Услышав, Мнацакян тут же, расталкивая сочувствующих, вновь попытался было жестикулируя, с русского языка переходя на армянский и обратно, с воодушевлением напомнить Трубникову и остальным, о своих выдающихся кулинарных способностях в кавказской кухне, но от него отмахнулись: «Ара, ты вне конкуренции, мы уже ждём, ты в обязательной программе. Утухни!» Мнацакян запросто был отодвинут на периферию. С ним всё было ясно.

— Мне свидетель нужен, — смущённо улыбаясь, сообщил Трубников.

— Я!

— Я!

— Я могу!!

— Меня, Тррубкин, возьми… У меня даже фрак с бабочкой дома есть!

— И у меня есть! — последовали немедленные жаркие предложения от коллег по цеху. Претенденты выстроились с готовностью, словно алкоголики на экскурсию на пивзавод. Даже ярче! Музыканты, как школьники тянули вверх руки. Трубников — видя и не видя — чему-то своему, предсвадебному, улыбался. Все понимали чему — жених ведь, сумасшедший значит, в хорошем смысле, естественно. К тому же, у Трубникова все друзьями были, широкой души человек.

— Только это… мы в небе хотим… — всё с той же улыбкой счастливого влюблённого, поведал он.

— Что-о?

— В смысле?

— Свидетели с парашютом чтобы? — Послышался единый, высоко удивлённый, испуганный вопрос.

А с ним и пауза повисла. Крутая и недоумённая.

— Нет, ты серьёзно, Вова?

— Ты чё, Вован, не-ет…

— А вдруг он не раскроется, вдруг, то сё…

— Первая ночь же насмарку. А мы тогда как? Невеста обидится. Так нельзя!

— Ну, вы и придумали, Вован! Улёт.

— Да он шутит. Ты шутишь, шутишь, да, Вовчик, шутишь?

— Нет, серьёзно. Мы так решили. Я решил.

— Ни хрена себе заявочки… Это же опасно. Мало ли…

— Нет-нет, Вован, не придумывай, свадьба может сорваться. Что ты! Да и страшно! Мы же не чайки с галками, и вообще. Мы — музыканты!

— Нет-нет, Вова, только на земле. Пусть хоть где! Хоть… хоть…

— В загсе лучше. Привычнее. И спокойнее. Бе-зо-паснее! Понимаешь? Проверено! Там и музыку можно послушать и шампанское спокойно выпить, и на диване…

— А в воздухе, ты же знаешь, там же всё быстро, там мгновенно. На секунды всё… На се-кун-ды!

— Конечно! А кольцами обменяться когда, а поцелуй при свидетелях?..

— Нет-нет, Вова, и не уговаривай. Это очень важно, понимаешь, это ритуал. Традиции. Тра-ди-иции!

— А всё может оборваться… Причём в секунду!

— И шашлык не попробуешь под это дело… — особенным голосом подчеркнул Мнацакян. — И на свадьбе не побываешь!

— Тьфу-тьфу, ты что, генацвале, говоришь? Сглазишь. Так нельзя молодожёнам говорить. Ещё и перед свадьбой.

Мнацакян сконфузился, постарался выправить ситуацию.

— Я ж не об этом! Я говорю, чтобы мы все присутствовали, своими глазами чтобы… Невесту поцеловать. В смысле жену…

— Ара?!

— А что я? Я молчу! Я всегда молчу. Без свадебного вальса нельзя, говорю.

— Правильно, без него свадьба не свадьба, а…

Аргументы закончились, все смотрели на Трубникова, убедили, нет, а тот смущённо кивал головой.

— Да, спасибо, — ответил он. — Мы решили. В небе. Там познакомились там и… Тренер согласен.

— Вот пусть он и… летает, твой тренер. Если такой ловкий.

— А мы вас встречать внизу будем, на земле. — Эту идею поддержали с жаром.

— Ага, представляешь, вы приземляетесь, а мы уже тут как тут, с инструментами. Ла, ла, ла, ла, ла-ла-ла-ла…

— И с цветами…

— А можно я буду? — в диссонансе, словно разрывая за спинами огромный бумажный пакет, послышалось. Все оглянулись. Санька Смирнов вопросительно смотрел на Трубникова.

— Э-э, молодой, с ума сошёл?! — Воскликнул Мнацакян. А Смирнов так, кстати, и выглядел после разговора со своей Кэт. — Тебе нельзя, ты наше «национальное достояние», как Гагарин у космонавтов, и вообще, тебе на дембель скоро, дорогой, и… Забудь. Тебя Кэт твоя ждёт. Не забывай.

— К тому же, дирижёр точно не разрешит. — Кто-то добавил важное.

— А можно тогда я буду? — Ещё один. Кто там? Все обернулись в другую сторону. В дверях курительной комнаты стоял лейтенант Фомичёв, дирижёр, из-за его спины выглядывало встревоженное лицо старшего прапорщика Хайченко. Когда вошли? Никто не слышал.

— И я тогда! — занял очередь Хайченко.

Трубников ещё шире расплылся в радушной улыбке, хотя все остальные были больше озадачены, чем смущены, вот дела.

Лейтенант подошёл к Трубникову.

— Если вы не против, конечно, — заметил он. — У меня десять прыжков в зачёте. — Поведал он, протягивая жениху руку.

— А… Нет, я оркестром тогда дирижировать буду. Здесь, на земле… останусь. — Поспешил отказаться старший прапорщик.

Его не слышали, смотрели на дирижёра и Трубникова. Поразительно! Один вообще никогда раньше не прыгал, один раз только, жив остался, другой, оказывается… почти «ветеран». И когда успевают люди, отпад!

— А когда у вас свадьба? — спросил Тимофеев Трубникова.

Кстати! На лицах музыкантов неловкость, смущение и недоумение мгновенно сменилось участием и яркой заинтересованностью, действительно, это очень интересно и важно, а когда?

— Да ровно через неделю решили.

— Товарищ лейтенант, — Тимофеев повернулся к дирижёру. — Разрешите на три-четыре дня отлучиться? Очень надо! Разрешите?

— Нельзя! — немедленно подал голос старшина оркестра. — Товарищ лейтенант, у нас смотр на носу.

— Очень надо, товарищ лейтенант, очень! Меня старшина в оркестре заменит. У него тоже первая труба… — Тимофеев словно не слышал замечание старшины.

В оркестре может заменить, это да, а на конкурсе? Музыканты с интересом ждали решение лейтенанта.

— Хорошо. Но ровно два дня. Успеете? — неожиданно согласился дирижёр.

— Да! Конечно! Спасибо, товарищ лейтенант. Я мигом!

— Свободны!

— Есть! — обрадовано подпрыгнул Тимофеев и рванул к двери.

— Э-э-э, Жека, а ты куда, куда? — вдогонку полетели вопросы, но он их уже не слышал, за дверями был. Зато старшина знал. Он и ответил.

— Куда-куда, на кудыкину гору он полетел, к своей Вербочке. В Чары свои нижние, вот куда. Чего непонятно?

— Ааа!

— Эх, мать моя женщина! — вдруг вскричал Мнацакян — Вот, что значит мужчина! Уважаю! — азартно вскочил на носки своих туфель, раскинув руки, барабаном затарахтел. — Тах-тиберики-тум, тиберике-тах, тиберике… — Музыканты поддержали кураж товарища, образовали круг, захлопали в ладоши, губами имитируя свои духовые инструменты в оркестре. — В Намангане яблоки-и… Я всегда говорил, что две свадьбы всегда лучше, чем ни одной… зреют ароматные-е… Вах, вах, вах, вах…

— Стоп, стоп, стоп! Всё! Хватит! — сурово одёрнул старшина, переглянувшись с дирижёром. Действительно, в курилке, рядом с туалетом, это выглядело, мягко говоря, не очень… — Разыгрались… Закончили народные гулянья! Закончили, я сказал! По-местам. Заниматься, заниматься…

— …И ещё раз заниматься! — эту фразу музыканты прокричали хором и с азартом.

Привычно усмехнувшись — взрослые уже, а словно дети! — старшина дёрнул головой, пропуская впереди себя лейтенанта.

Распрямившейся пружиной, музыканты вывалились в коридор, потянулись на занятия.

67

Мадлен и Гейл

Мадлен О'Нилл не просто давняя подруга Гейл Маккинли, она ещё и деловая женщина. Сказала — сделала. Потому что обещала. И самой очень интересно было. Откладывать проблему в «нижний ящик стола» она не стала. На следующее же утро, прямо с десяти ноль-ноль, когда московская чиновничья братия уже на местах, она кое-что предприняла. Оу, йес! Оф корз! Ей не составило большого труда установить кому принадлежит оставленный Гейл телефон, а потом и кто он вообще такой, этот бомбила-переводчик Виктор Богданов. В Москве, сотрудникам посольств, да и в других странах тоже, многие двери открыты. Для пресс-атташе — это точно. А такой, какой была Мадлен О'Нилл, с её связями во всех министерствах и ведомствах, тем более. Она начала не с официальных связей, это естественно, месяцы могут уйти, если не годы жизни, а с личных, приватных. Сначала в Управление МВД России позвонила, потом в Департамент транспорта и связи, потом… далее по длинному списку. Не забыла и Минобороны, и Генпрокуратуру РФ, и ФСБ (мало ли). И вот… Ещё первая половина дня не закончилась, а на факс пресс-атташе посольства, с пометкой «лично» для Мадлен О'Нилл, одна за другой «стартовали» бумаги: «Данных нет», «Данных нет», Некоторые были довольно фамильярными, кроме «Извините, дорогая, Мадлен, но…», заканчивались приглашениями поужинать или обязательно созвониться. На такие подписи Мад не смотрела, откладывала в сторону, и наконец… Вот она! Поступила бумага из Министерства обороны РФ, от одного клерка. Где чётко русскими буквами значились общие данные Героя России, полковника ВВС России, Богданова Виктора Владимировича, и факсовая копия фотографии с его личного служебного дела, со списком различных наград и медалей. Без подписи отправителя.

Информация поступила в предельно скупой и лаконичной форме, но Мад этого было достаточно. Она несколько раз прочла содержание, пока до неё не дошёл смысл информации. Он — полковник! Герой России!! Третий раз она уже читала с удивлённо-восхищённым лицом, едва сдерживая чувства, даже её помощник смущённо опустил глаза. Ну надо же! Ну, Гейл, ну счастливица, опять выиграла миллион! Он не бомбила-переводчик, оказывается, он Герой! Герой, оказывается! А прикинулся водителем… Зачем, почему? Герой страны… В её родной, например, Америке, в Соединённых Штатах, это более чем Сенатор, это — национальная величина. И в России так же, только к ним относятся… ммм… несколько скромнее. Только на официальных приёмах — она видела — пафос и внимание к ним, это непременно, а так… Этот — как его? — Богданов, видимо такой. Но — полковник. Не просто военный, он Герой России… Интересно, где он Героя получил? Понятно, что в Кремле, за что?

Хотя последнее выходило за рамки её «девичьего» интереса, она хорошо знала, что второй секретарь посольства, сотрудник ЦРУ, «серый кардинал», всё, что ему нужно, уже давно знает или разрабатывает, на том и «сидит», и копии со всех факсов посольства он получает одномоментно. У него штат помощников.

А у Мад, пресс-атташе американского посольства, всего их три. Но это детали. Не относящиеся сейчас к делу.

Из ФСБ России бумаги не пришло. И не надо. Мадлен держала листок в руках, и в который уже раз поражалась удачливости и везению, одновременно с этим бесконечной беспечности и небрежности своей подруги. Счастливица! Разве так можно? Дома за ней ухаживает самый дорогой жених Америки, Стив Гладстон, здесь Герой России, а она… Спокойно бросает… обоих и… улетает. Да, улетает. Как это? Как это можно?!

Будучи порывистой и импульсивной, когда касалось её самой или близких ей людей, она не стала откладывать информацию на завтра-послезавтра или доверяться почтовому ящику в Интернете. Немедленно связалась с Гейл по спутниковому телефону.

— Гейл, дорогая, это Мад… У меня для тебя срочная информация.

В телефоне слышалась музыка и голос Джона Андерсена с альбома «Page of Life»

— Да, Мад, здравствуй, рада тебя слышать. Как ты? — Ответила та.

— Отлично! Слушай и не падай. Ты сейчас где?

— Я в машине. На шоссе….

— Гейл, немедленно припаркуйся. Пожалуйста! У меня потрясающая новость.

Через несколько секунд Гейл ответила. Музыка уже не звучала.

— Да. Я слушаю.

— Ты встала?

— Да, припарковалась. Говори.

— Он не водитель такси. Он офицер. Я узнала. Герой России. Твой этот…

— Кто? Богданов?

— Да, твой Богданов. Который песни тебе пел. Мне бы так кто… Уже другим тоном, заметно растерянным, Гейл тихо ответила.

— Я догадывалась…

— Так чего же ты…

Гейл перебила. В голосе слышалось волнение.

— Мад, я в таком состоянии была, но… Виктор… он…

— Что «он», что? Он Герой этой страны. Ты понимаешь? Он офицер. Он может сегодня-завтра получить назначение на должность министра обороны или своих войск. А не бомбила-переводчик. У них тут ротация сейчас… Туда — сюда, сюда-туда… Признаки военной реформы… Понимаешь? Не разберёшь. Ты меня слышишь?

— Мад, дорогая, я в нём другое увидела. Он — мужественный. Мужчина. Взрослый, а весь светится, как ребёнок, а глаза… грустные… У него такие песни… Я слов не поняла, но мелодику и настроение в них я слышала. Чувства, Мад, слышала. Сильные. Искренние. Я тебе говорила. Я и сейчас их слышу. — Гейл помолчала, в волнении теряя голос, пожаловалась. — Мад, что мне делать, я не знаю. Я с русским разговорником уже разговариваю. Я, кажется…

— Эй-эй, ты плачешь? Гейл, прекрати! Наоборот, тебе радоваться нужно. Радоваться!! Поистине ты родилась с серебряной ложкой во рту, нет с золотой. Мне бы так. Чёрт с ним со Стивом. Он никуда не уйдёт. Немедленно позвони этому Герою, и извинись.

— За что, Мад?

— За что, за что… Я не знаю за что. За то, что до сих пор не позвонила, например. Он обрадуется.

— Он обрадуется?

— Конечно. Он же влюблён в тебя. Значит ждёт.

— Мад, я не могу. Он… он… если такой… Подумает, что я из ЦРУ. Что специально к нему приезжала.

— Гейл, ты в своём уме? Какой ЦРУ, какой ФСБ вместе с МОССАДом и БНД? Это же не так. Плевать на этих придурков, если у вас любовь!

— Мад, ты так говоришь… Нас наверняка слушают.

— Я же говорю — плевать. Мы же не о государственных секретах говорим, а о личной карьере. Эй, вы там, в Ленгли-Пентагоне, записали или повторить? — явно стараясь развеселить Гейл, дурачилась Мад. — У нас в стране демократия. Вы слышите? Что считаю нужным, то и говорю. Вот! А твоя карьера, Гейл?

— Она мне не нужна.

— И мне тоже.

Гейл вновь рассмеялась.

— А как же…

— А никак, — с вызовом ответила Мадлен. — Боюсь, с этой карьерой вся моя жизнь мимо пройдёт. Пропущу своего Билла или Стива, или этого, твоего Богданова. Ничего, сэр Коллинз всё равно к себе возьмёт, если получит назначение. А нет, так к нему или к тебе в садовники попрошусь. Возьмёшь?

— Или ты меня.

Девушки рассмеялись. Одна весело и задорно, явно подбадривая, другая неуверенно и пока ещё грустно.

— Так ты позвонишь ему? — переходя на серьёзный тон, потребовала Мадлен.

— Наверное, Мад. Спасибо тебе.

— Спасибо скажешь, когда за свадебный стол сядем. А я у тебя свидетельницей буду. Позовёшь?

— Мад, нужно ещё…

— Потому и говорю: звони. Обязательно позвони. Я своё выполнила. И ты выполни. Обещаешь?

— Да, Мад. Я постараюсь.

— Что?

— Обещаю!

— Это другое дело. Я за тебя переживать буду. Обязательно потом сообщи мне. Я на связи. ОК?

— ОК, Мад. Спасибо!

68

Помощь моряков-побратимов

Полковник Ульяшов встретил в аэропорту и привёз в расположение полка посланцев из далёкого Мурманска. Привёз! Тридцать пять человека. Включая руководителя и трёх музыкантов. Так был рад им, так рад. Но вида не показывал. В душе у него восторженными бесенятами бурлило, как в кипящей кастрюле, но снаружи всё было по-мужски спокойно. Полковника понять можно. Приехали его спасители, палочка-выручалочка. Про сапоги, которые к еде не пригодные, он помнил отчётливо. Спасибо, жевать пробовал! Тьфу, в общем! Результат в конкурсе даже пятьдесят на пятьдесят его не устраивал, только победа. Полная и безоговорочная. Жаждал её, как и «Анну». И вот они… Приехали. Орлы, красавцы! Смущало одно, одеты они были в чёрные шинели, морские кителя с чёрными брюками и тельняшки, не считая морских фуражек и бескозырок. Крас-сиво, но не здесь. Не встречаясь глазами с лейтенантом Фомичёвым и другими такими же удивлёнными лицами в полку, полковник Ульяшов дал команду переодеть их: быстро и срочно. Через час встретившись с ними — не узнал: как свои все, как огурцы зелёные. И старшей с ними женщина, оказывается. Вполне молодая, с погонами капитана, по сухопутному. До этого он её почему-то не заметил. Теперь полковник Ульяшов внутренне подобравшись, прошёлся перед ними, красуясь, туда-сюда, вроде раздумывая, на самом деле, чтобы она его лучше разглядела, да и другие тоже.

Они — сидя на первых двух рядах в клубе, он к ним лицом, спиной к сцене. Он — и они. Только. Нет, был ещё майор Фефелов и киномеханик, срочник. Киномеханик, похоже, прятался там, в кинобудке, стервец, первым увидеть хотел. Вопреки приказу. Мелькала его, порой, тень в окне. Полковник кивнул головой в глубь зала, майор Фефелов понял, угрохотал в указанном направлении, через пару минут так же с шумом вернулся, без слов дал понять начальнику: «Ваша команда выполнена. Я его… Там чисто». Полковник вновь повернулся к гостям, больше к ней, к капитану…

Лейтенанта Фомичёва, своего дирижёра, специалиста по концертной деятельности, он специально пока не пригласил, начальника клуба только. Уверен был, Фефелов «взрослый» офицер, «борозды» не испортит. А лейтенант, чего доброго, не поймёт, брыкаться вздумает. Всю картину испортит. Тем более при ней.

— Поздравляю вас, товарищи, — пафосно произнёс он, останавливаясь напротив неё и глядя в её глаза. А они у неё сверкали не то тайным смехом, не то восторгом от встречи с ним, с полковником. Он это не разобрал, времени достаточного для осмысления не было, пришлось, к сожалению, оторваться и посмотреть на других, продолжил. — Как говорится в нашем артиллерийском прославленном особого назначения гвардейском полку. — Остальные тридцать четыре человека смотрели на него вполне спокойно, даже нейтрально. Привыкли, видать к аплодисментам. Он так и поступил, желая потрафить артистам, несколько раз, склонив голову, похлопал в ладоши. Посланцы, в ответ, вежливо кивнули головами.

— Может, мы покажем свою программу, товарищ полковник? — пришла на выручку руководительница, капитан… Она второй раз представилась. Первый раз в аэровокзале, но в шуме он не запомнил, вообще её не разглядел, ругал теперь себя, теперь вслушался, запоминая. — Капитан Добрынина, товарищ полковник.

Из зала кто-то с нажимом добавил, вроде с вызовом: «Заслуженный деятель Культуры России, между прочим. Лауреат. Певица».

Капитан Добрынина на это чуть бровью повела, а полковник изобразил приятное и вежливое удивление, точнее, понимание её заслуг: «О! Понятно!».

— Давайте, конечно, — согласился он. — Послушаем.

Все тридцать четыре артиста, и она с ними, легко вспорхнули, исчезли за кулисами. Ульяшов с Фефеловым остались ждать. И совсем недолго.

Неожиданно за кулисами взыграли баяны, на сцене закружилась танцевально-песенная музыкальная карусель. Словно праздничный цветной калейдоскоп. Так здорово и залихватски задорно, что Ульяшов уже через несколько минут, забывшись, притоптывал ногами, в азарте толкал Фефелова, взмахивал руками. На лице его раз за разом вспыхивала улыбка, ладони почти горели, но он этого не замечал. Поддался эмоциям, летевшим со сцены. Три баяниста, такие умопомрачительные плясовые звуки извлекали из своих баянов, что тебе целый джаз-оркестр-балалайка, усидеть было не возможно; танцоры, сменяя друг друга, раскрасневшиеся, разрумянившиеся, летали по сцене, выделывая замысловатые коленца, даже пыль над сценой повисла; они же, вместе с ней, с Добрыниной, спели несколько песен, на три или четыре голоса, полковник Ульяшов этого не разобрал, заслушался, женский голос задевал душевные струны полковника, заставлял грустить, где-то даже и мечтать, грезить, а мужские голоса своими тембрами, обволакивали её, певицы, лирический голос, окружали. Словно обтягивающее платье женскую фигуру… Вот это да. Вот это музыка! Просто…

Не очень долго так, минут тридцать… Музыка, громко звуча в ушах, неожиданно смолкла, артисты вышли на сцену, на поклон…

Полковник вскочил, поднялся на сцену, за ним и начклуба Фефелов, Ульяшов, поочерёдно, каждому, пожал руки — жаркие и потные, её руку, сухую и горячую, задержал в своей…

— Ну, молодцы! Порадовали. Это музыка. Это искусство. Так нет, товарищ майор? — Призвал в свидетели начклуба. — Я в восторге. Давно так, понимаешь, а? Что скажете? Молодцы! — вновь глянул на начклуба. Тот, душевно копируя настроение полковника, кивнул головой, и спросил.

— Да, здорово! А что-нибудь, кроме моря, у вас есть?

Ульяшов сначала не понял, а потом до него дошло, почему он так душевно восторгался! Совсем другая энергетика, другие краски, другие слова, чувства, эмоции… Словно солёной водой в разгорячённое лицо, брызгами, и прохладным ветерком с моря дунуло… И — волны, волны… Большие, тяжёлые. Мощные! Красивые!

— А мне нравится. За душу задевает, — с тем же восторгом, подчеркнул он, и умильно скорчив лицо, копируя голос Леонида Утёсова, глядя в её горящие не то тайным смехом, не то восторгом глаза, не очень удачно пропел. — «На палубу вышел, а палубы нет, а палуба в трюм…» А! Здорово, да?! Сильно! Да с таким ансамблем, Фефелов, мы кого угодно победим, хоть…

— Но мы ведь не моряки, товарищ полковник, мы ведь… — осторожно заметил майор, начклуба, и умолк.

— Да, а что, нельзя? Если мы морскую тематику возьмём и представим. Как некое, скажем, разнообразие, а?

— Я думаю, нельзя. Нас не поймут. Жюри же… оно же… сами понимаете… Командование не поймёт и солдаты, в смысле военнослужащие… Я извиняюсь.

Полковник смотрел ещё в улыбчивое лицо майора, но слышал принципиально противоположные своим чувствам слова. Хотел было рассердиться на Фефелова, но расслышал здравое «зерно». Отрезвляющее. Действительно, весь концерт про море. Вся программа. Мелькнула мысль, хорошо что лейтенанта Фомичёва на просмотр не допустил, вообще бы тогда… Ч-чёрт! Полковник мысленно чертыхнулся, удерживая на лице удовольствие видеть перед собой… ммм… всех, её в смысле. Не знал, как теперь быть, особенно когда смотришь в её глаза. Действительно не поймут. Раскроют ещё подлог, уличат. Будет скандал. Большой скандал! Хоть и в обычную армейскую форму будут одеты. Нужно бы, чтобы что-нибудь про пехоту, про артиллеристов они спели, потом и про море можно немного, про авиацию чуть-чуть, про ракеты… Тогда — да. Тогда оно…

— А если нашими… эээ… силами разбавить, нашими номерами, а? — спросил полковник. Можно ведь как некое ассорти представить. Как солянку, извините! Как вы думаете, товарищ капитан, а?

Капитан Добрынина смеялась глазами.

— У нас морской ансамбль песни и пляски. Краснознамённый, Североморский, товарищ полковник. Если не подходим, мы…

— Нет-нет, подходите, подходите, — испуганно замахал руками полковник Ульяшов. — Не беспокойтесь, всё хорошо. Просто отлично. Мы что-нибудь придумаем. — Резко повернулся к майору Фефелову, с нажимом в голосе, в котором слышался начальственный металл, спросил. — Мы придумаем, да, товарищ майор, придумаем?

— Так точно, товарищ полковник, — мгновенно согласился начклуба. — Ещё как придумаем. Извините. То есть сможем.

Довольный поддержкой, полковник повернулся к капитану Добрыниной, и улыбнулся.

— Вот видите? Начальник клуба сказал сможем, значит, сможем. Так что… Отдыхайте, товарищи артисты, репетируйте, майор Фефелов вам покажет ваши места в расположении. Где вы спать будете. В роте хозо. Но это временно, чтобы к вам привыкли. И вообще, на пару — тройку дней. В смысле ночей… А ваша руководительница, в гостинице, я дам команду. Это удобно, туда-сюда на машине. А обедать и всё остальное в офицерской столовой. Вместе. Это ненадолго… Так что… товарищ майор будет ответственным, и я, к вашим услугам, товарищ капитан, в любое время. Всё. Извиниите, пойду. У меня дела… Репетируйте.

Удалился.

69.

Колоратурное меццо…

В отличие от полковника Ульяшова, его «противник», надо понимать — соперник, полковник Палий и спал хорошо, и ел отменно, и службу исправно нёс, и на «технике» что положено отрабатывал и днём, и ночью, на настроение и аппетит не жаловался, почти забыл про «высокий» спор, но Громобой напомнил.

— Шура, а сегодня какое у нас число, не помнишь?

— А я что, календарь тебе? — лениво отмахнулся полковник. — Посмотри на часы или на сотовый. — Они оба, полностью обнажённые, в тёмных очках на глазах, подложив под спины полотенца, лежали на плоской крыше высокого войскового склада, загорали. Попеременно подставляя солнцу то один бок, то животы. — Ты про погоду у меня спроси или когда у меня полёты — я скажу, а… А что такое? — он всё же насторожился.

— Да нет, ничего. По-моему пора посмотреть, как Лёвка сапоги будет жевать. — Спокойно заметил тот.

— А, Лёвка! — Палий мгновенно подскочил. — Точно, сегодня же… сегодня…

— По-моему, завтра. Если точно. Я трезвый тогда был, помню.

Палий скосил глаза, посмотрел на друга, усмехнулся.

— Уж если кто и был трезвый, так только я.

— Не спорю, и я тоже, — согласился Громобой. — Отклонение, плюс — минус один день.

— Надо позвонить.

— Надо.

— Я звоню.

— Звони.

— Ты смотри, — радуется Палий, доставая из кителя сотовый телефон, — чуть не забыл. Помнил-помнил, а потом…

— С Гейл познакомился и всё забыл, — нейтральным голосом подсказал Громобой.

— Опять, Толян! — повышая голос, словно бы рассердился Шура. — Мы же договорились, товарищ полковник, кто старое вспомянет, тому… Мы же добровольно от неё отказались? Отказались. Пусть командир женится, ему пора, а нам с тобой ещё рано. Нам рано?

— Рано.

— Ну вот! — разводит руками Палий, и неожиданно грозит. — Ещё раз про неё напомнишь, убью!

— Понял, товарищ полковник, меняю курс.

Как ни в чём не бывало, Громобой голосом изобразил громкое тарахтение двигателя вертолёта, одновременно с этим переворачиваясь на спину. — Я — «Карлсон», я — «Карлсон», иду на разворот, — сообщил он, и голосом Боярского, забубнил строчку из Трёх мушкетёров. — «Пора, пора, порадуемся на своём веку…»

— Ага! «…Красавице и кубку, и верному клинку, — голосом Миледи, так же при этом переворачиваясь на спину, подхватил и Палий. — Пора, пора, порадуемся»… Я звоню.

— Звони.

— Алло, Лёва? Это Шура! — Сладким женским голосом той самой Миледи, из того самого кинофильма, представился он. — Ну что, твоими ботфортами обойдёмся, сударь, или наши тебе туфельки привезти? Вспомнил наш уговор, милый? Месяц прошёл. — Подмигивая Громобою, спросил он, и лицо его вдруг изменилось, как и тембр голоса. Стал сугубо мужским, басистым — Что? Ааа, вот, значит вы как! — протянул он. — Нехорошо, товарищ полковник! Грубишь, парниша! С чего бы это мне пришлось? По плану — вам, сударь, придётся, А мы… «Пора, пора, порадуемся на своём веку…». Так, стоп, я понял. — Обрывает себя. — Одну минуту… — Прикрывает трубку рукой, жалуется Громобою. — Толян, наш друг нехорошо ругается, говорит, что не ему, а нам придётся жевать сапоги. Представляешь?

— Не «нам», а тебе, он имел в виду, — поправляет Громобой.

Палий корчит обиженную рожу, выговаривает другу.

— Ага, вот как! И ты значит туда же! Спелись! Жалко Лёвку стало? Я понимаю! Не ожидал! Как спорить, так вместе, как рассчитываться…

— Я разбивал. Я арбитр. Я помню.

— Понятно-понятно, товарищ арбитр. И не товарищ ты, а редиска на костылях с одним ухом… Я на тебя обиделся. Всё! Умолкни. — Подносит к уху телефон, говорит командирским голосом. — Значит, товарищ полковник, ножны вон, шпаги вперёд, так, да? Хорошо. Мы готовы. — Глядя на сугубо «нейтральное» лицо арбитра, спотыкается, торопливо исправляет неточность. — Я — готов. Да-да, я! А когда, где? Ах, вот как, вы ещё не решили, тогда мы решим. Всё. На сутки берём тайм-аут. Привет. До связи.

Отключает телефон, ложится на спину. Как по заказу, телефон снова звонит, теперь у Громобоя.

Громобой отвечает.

— Заслуженный артист России слушает. Простите, кто это? А… рубашки, вы говорите… Какие рубашки? А, в полосочку… — Изобразив другу лицом полное непонимание, тем не менее в трубку отвечает определённо. — Конечно, помню, как же… А вы, простите, кто? Натали! Очень приятно, Натали. Вы француженка, имя у вас… я угадал? Ах, вот как! Понял, понял… согласен, мы все здесь русские. А я? Да нормально всё. И голос, и тонус, и здоровье… Что, простите? Петь вы хотите? Где? У нас?! С нами в смысле? Я понял. Одну минуту, я с музыкальным руководителем посоветуюсь… Одну минуту. — Глядит на Палия. Тот, разговор уже слушает сидя, глазами спрашивает, кто это. Спрятав телефон под поясницу, Громобой спрашивает. — Шура, нам нужен женский голос в ансамбль? Как у Любови Орловой… Я по телефону слышу…

— У кого?

— Ну, у Орловой. Звезда цирка.

— Это она что ли?

— С ума мужик сошёл, перегрелся? Ей же лет сто бы сейчас было. Родственница, наверное. — Достаёт телефон телефон из-за спины, спрашивает. — Кстати, девушка, извините, а как ваша фамилия, сколько лет? — Выслушав, сообщает Палию. — Фамилия, сказала «не важно», псевдоним, наверное сценический, а лет ей почти девятнадцать, говорит. У женщин вроде бы не спрашивают.

— И не спрашивай, кто тебя заставляет. Красивая?

Громобой смотрит на телефон, уверенно отвечает.

— Даже очень. Я по голосу это слышу, даже уверен. Так что ей сказать, пусть приходит?

— Сначала пусть споёт что-нибудь по телефону. Послушаем.

— Разумно, товарищ полковник, не ожидал. — Громобой прикладывает телефон к уху, говорит ей. — Натали, а вы можете сейчас нам что-нибудь спеть? Да… Нет-нет, прямо сейчас по переговорной связи, эээ, по-телефону. У нас громкая связь, — подмигивает Палию. — Что петь? Да что угодно. Две — три строчки. Ага… «Моя прекрасная леди»? Да ради бога! Пойте. Мы слушаем. — Нажимает соответствующую кнопку. Телефон кладёт между собой и другом, ложится на спину, Палий наклоняется ухом.

Через несколько секунд из трубки доносится…

Как будто два крыла, природа мне дала

Пришла моя пора.

Я не пойму, что вдруг со мною стало.

Тревоги все умчались прочь.

Когда он здесь со мной, весь мир цветёт весной

Я танцевать могу всю ночь…

Голос в трубке сорвался, прокашлялся, трубка приятным голосом поведала.

— Я волнуюсь, у меня…

Опережая товарища, Палий хватает телефон, говорит.

— Ничего-ничего, вы не волнуйтесь! Вам обязательно нужно приехать, девушка, у вас очень хороший голос и слух тоже.

— Правда? — Спросила она, но он этого уже не слышал, Громобой с угрозой на лице выдернул телефон из руки Палия.

— Отдай! Мой телефон. И девушка тоже.

— С какой стати, когда это она стала твой? — возмутился Палий. — Я музыкальный руководитель. Меня уважать надо.

— А я худрук, концертмейстер, и солист.

— Я тоже солист. Я музыку пишу.

— А я… я… Герой России.

— Не считается. Запрещённый приём. У нас, в стране, все герои.

— Но я больше.

— Да, ты больше. Это факт. — Соглашается Палий.

— Потому и молчи, композитор. Короче, я говорю, пусть приходит. Сегодня.

— В любое время. Мы ждём. Скажи.

— Говорю. А что остаётся бедному Громобою? Только радировать.

— Да приятным голосом радируй, заслуженный артист, не таким, как сейчас. Напугаешь человека.

— Девушку.

— Тем более. С певицами нужно нежно, деликатно… Дай сюда, я покажу.

— Ага, сейчас. Я сам могу. Девушка… Тьфу ты, чёрт, Нет-нет, это не вам девушка, извините, Натали, вы…

Сообщил ей координаты времени и места, отключил телефон.

— Сколько в наличии времени у нас? — спрашивает Палий.

— Двести десять минут. — Чётко отвечает Громобой.

— Теперь я буду Карлсоном. — детским голосом заявляет Палий.

Копируя Громобоя, таким же тонким детским голосом, только на октаву выше и вполне серьёзно, Палий изобразил финальную часть музыки «Полёт шмеля» Римского-Корсакова, одновременно с этим переворачиваясь на живот. — Я — «Карлсон», я — «Карлсон», не обгореть бы. — Тонким голосом пищит он. — Перево-орачиваемся. Перевернулись! Отключаемся!

Одинаково положив головы на скрещенные руки, друзья умолкли.

— Отключился?

— Отключился!

— Бай-бай, товарищ!

— Гуд бай, сэр!

— Угу…

— Давай!

Через паузу, казалось пилоты уснули, Палий из-под рук, глухо спрашивает:

— Толян, ты не спишь?

— Нет… пока. А что?

— Я тут о той девушке подумал, о Натали, и представляешь, меня кажется Муза посетила… Ага! Темка одна интересная в голове появилась, крутится, для неё, на два голоса.

— На четыре…

— Ага, ещё и лучше будет. Зараза! Спать не даёт. У тебя листка бумажки какой случайно нет?

— Нет. Ну-ка, напой… Немедленно. Ну! Не то уйдёт.

— Не уйдёт, — соскакивая, и подхватывая форменную одежду, заметил Палий. — Не успеет.

— Только осторожно, осторожно! Не тряси башкой, не тряси, не то Муза выскочит, — тоже подскакивая, потребовал Громобой.

— Не выскочит. Впер-рёд! К р-роялю!

Так, не одеваясь, зажав одежду подбородком, Громобой уже по лестнице спускался…

70

Всё насмарку

В армии все и всегда знают, когда объявят тревогу, когда выезд на стрельбы, когда на учения, — всё и все. Потому что армия. Ни один командир, от старшего, до младшего не хочет иметь у себя «плохие» результаты. И не позволит. Это факт. И предупредят военнослужащих когда надо, и замки на ружпарках заранее откроют, и боевую технику подготовят, и специальные занятия предварительно проведут, и авторота регулировщиков выделит, и рота обеспечения заранее выдвинется на будущий полигон или рубежи (для обустройства), и «проверяющие» заранее в полку «высветятся». Всё заранее. А всё равно мандраж. Предощущение будущих испытаний — не сахар. Нервничают и переживают все. Это проверено. Абсолютно так.

Гвардейский артиллерийский полк дивизии особого назначения хоть и не на Курилах дислоцировался, но его трясло. Месяц назад — мелко-мелко, теперь крупно. И не боевой выезд тому причиной, что интересно, с боевыми стрельбами и прочим, и не показательные кроссы с преодолением всего, что можно преодолевать солдатам на специально подготовленном рельефе местности, а… всего лишь смотр-конкурс «У кого таланты лучше». Солдаты очень хотели в нём участвовать, очень старались. От результатов зависит — возможно! — краткосрочный отпуск с желанной поездкой домой, внеочередные звания, внеочередные увольнения в город, конечно же, грамоты, и праздничный обед… Праздничный обед, это да! Это — о!! Праздник, в общем. Примерно то же самое ожидали и офицеры: и командиры рот и командир дивизиона, и лейтенант Круглов и полковник Колесов, и майор Суслов и майор Фефелов, и зам по строевой, и зам по физо, и… Все. И лейтенант Фомичёв со своим оркестром, естественно, и зам главы управы районной администрации товарищ Романенко Артур Алексеевич, со своими вокальными данными, если уж САМ!.. президент его хочет услышать — вспомнили таки, не забыли! — завтра, к одиннадцати ноль-ноль — как штык! — при параде, Романенко А.А. обещал в полку быть. Все ждали, кроме полковника Ульяшова. Он отлично помнил тот негласный приз, который ждёт проигравшего. Потому больше всех и волновался. Завтра — уже завтра! — как пообещал полковник Палий, ножны будут отброшены, шпаги скрещены и, — Бог рассудит. В смысле солдаты.

В эту ночь, накануне смотра, многие военнослужащие «отбились» позже обычного времени. Полк, как всегда, они — выступающие «артисты», кто свой «образ» ещё раз репетировал, кто слова повторял, кто движения оттачивал, кто ботинки чистил… Как рядовой Кабаков, например, форму отгладил, ботинки начистил, на память повторял репризные вставки между номерами, потому что дирижёром военного оркестра «ведущим» концерта назначен был, из-за внятной дикции, показательной выправки, артистической пластики, и манерам. Дежурные по ротам и не одёргивали в этот раз, понимали волнение «артистов», сами переживали. Но уснули. Все… Все! Кроме дежурного наряда, конечно.

И только они уснули, — идиотизм какой-то! — неожиданно, среди ночи — именно в 2 ноль-ноль — ни с того, ни с сего! — прозвучал сигнал боевой тревоги, и грозно-всполошенные голоса дежурных при этом: «Рота, подъём! Боевая тревога! Подъём, подъём! Быстро, быстро, бегом!» Срочников — с разной скоростью — как ветром с кроватей сдуло. Голова не верила, это заметно было, сердце от страха сжималось, что на лицах отражалось, но руки привычно делали своё дело, натягивали одежду, ноги несли всё это в ружпарк, оттуда, со всем необходимым в строй.

Всё это, конечно же, автоматически, потому что отработано. Вопрос только в том, почему смотр-конкурс начинается таким именно образом или что это? Фишка командиров? Сюрприз?! Никто такого не ожидал. Не ожидал и полковник Ульяшов. Уж кто-кто, а он-то, казалось бы, первым должен был знать, ан нет… Всполошился. Что случилось? Война? Политическая заварушка? Учения? Что? Главное, неожиданно. Хорошо, он в своём кабинете спал — задремал — не раздеваясь, так заместителя командующего дивизией, едва галстук и причёску в порядок привёл, с докладом и встретил, мол, в полку всё хорошо, все на месте, и я вот, уже… Генерал-майор Коломиец, бывший по Молдавии сослуживец генерала Лебедя, молодой, энергичный и резкий, в полевой форме, с портупеей, с пээмом в кобуре, с противогазной сумкой на боку, со сжатыми губами, нахмуренными бровями — что в сумме ничего хорошего полку не предвещало — выслушал исполняющего обязанности командира полка, полковника Ульяшова, коротко скомандовал: «Хорошо! Сбор на плацу, по полной боевой, все подразделения. Действуйте!», и выразительно посмотрел на свои наручные часы. За его спиной толпились несколько штабных офицеров из дивизии, «посредники».

— Есть… сбор на плацу.

В ротах, штабе, немедленно все всполошено забегали, загрохотали сапогами, затопали. Как обычно в таких случаях. Необычно другое — никто не подготовился. Вернее, всегда готовы, но так, чтобы специально, к такому — нет. Отклонение? Да! Потому что не знали. К тому же, молчаливые посредники, офицеры из штаба дивизии, уже что-то в свои блокноты записывали, отмечали. Это придало дополнительный скоростной импульс военнослужащим. Ещё быстрее, куда положено, срочно «полетели» посыльные, из ангаров спешно выводилась боевая техника, открывались склады.

На плацу, генерал-майор молча обошёл строй, внимательно осмотрел военнослужащих, лица, экипировку, коротко передал приказ Ульяшову: «Сотовые телефоны оставить дежурному по полку. Без исключения. Немедленно! Это приказ!». Ульяшов продублировал его.

— По машинам, — последовало распоряжение от генерала.

Ульяшов громко повторил её.

И вот уже, в предутренней сонно-противной мгле, весь полк трясся под тентами КРАЗов, ЗИЛов, за прицепами которых следовали короткоствольные зачехлённые пушки. В свете скрытого освещения в колонне двигались установки залпового огня, тоже пока зачехлённые, за ними тяжёлые САУ, БМПе, другая боевая оперативно-тактическая техника, чётко разделённые УАЗиками командиров подразделений. Куда? Именно это было и неизвестно (Фишка!). Даже для полковника Ульяшова (Значит, фишка в квадрате). Ничего не объясняя, колонну «вёл» зам командующего дивизией, генерал-майор Коломиец. Наверное всё же на полигон, угадывали солдаты. Конечно, не в Европу же или куда там?!

Откровенно сказать, полковник Ульяшов — он за «уазиком» генерал-майора ехал, даже рад был случившемуся обстоятельству, доволен был. В душе у него всё пело, ликовало, несмотря на некоторый холодок страха, но это всего лишь от отсутствия координат задачи. Но, пело. Потому что злосчастный смотр откладывался, откла-ды-вал-ся! Возможно и совсем исключался, вместе с его дурацкими сапогами, погонами и прочим. «Дур-рак! ругал себя полковник, ввязался!», радуясь при этом неожиданной развязке. Кстати, артисты из Мурманска с полком естественно не поехали. Не предусмотрены им места в боевых расчётах и вообще, лишние они сейчас. Тревога! Армия же, в конце концов. Армия! Но очень удачно получилось с этой «тревогой», радовался Ульяшов. Очень хорошо! Какой теперь с Ульяшова спрос: взятки — гладки. Обстоятельства непреодолимой силы. Форс-мажор. Полный! То бишь она — Армия. И неизвестно куда, и неизвестно на сколько дней, и… это важно. А там, глядишь и забыли. Хорошо? Наверное! Да не наверное, а хорошо, отлично! Прейдя к такому приятному для себя выводу, Ульяшов с удовольствием выдохнул, лицом просветлел, легко выкинул всю эту навязчивую дребедень с заключенным пари из головы.

Тем временем…

Под утро полк выбежал на исходные позиции. Почему выбежал, да потому что последние пять километров полк бегом бежал, для разминки силы и духа, такую вводную дал генерал Коломиец, боевые машины и техника ушли на свои позиции. Потные, задыхающиеся, в болтающихся касках на головах, с полным боевым снаряжением на плечах и на ремне, бойцы выскочили на открытое пространство огромного поля, и упали под шквальным встречным огнём противника в траншеи (Ох, ё… Ни хрена себе!!) не ожидали, залегли. Хорошо дождя не было. Бойцы были вынуждены залечь, так положено. Для того и траншеи — сейчас сухие! — чтобы личный состав сберечь. Стрельба навстречу велась холостыми патронами, но ощущение правды боя от этого не ослабло, наоборот. Многим казалось, что и пули над бруствером чирикали, то бишь свистели. Невидимый противник находился метрах в ста, в линию. Там тоже учебные траншеи были, одна за другой. Но кто в них сейчас засел, было неизвестно. Раньше всегда знали, кто против кого на полигоне «воевали». «Синие», «зелёные», «красные»… На этот раз — неизвестно. Передовая линия противника всерьёз щетинилась навстречу яркими вспышками автоматных и пулемётных очередей. Злыми и страшными. Ещё дальше, в середине и глубине поля, различались не то артиллерийские башни орудий противника, не то танковые, даже какие-то строения. Раньше таких вроде впереди не было, теперь… они были. Их прикрывала предутренняя рассветная дымка и снижающиеся к горизонту облака, местами почти чёрные, но с естественной подсветкой.

Над полигоном грохот стоял совершенно реальный. По ушам било как молотом.

Полк Ульяшова автоматически нырнул в траншеи, рассредоточился, занял оборонительную позицию. Все понимали, скоро последует команда «в атаку», обычно так… Отсекая, с флангов били пулемёты противника. По траншее сновали младшие командиры, проверяя места рассредоточения своих бойцов. Открывались цинки с холостыми патронами. Все готовились к бою, и отделения пулемётчиков, и гранатомётчики… Прилаживались глазами к прицелам, выбирали кто сектор обстрела, кто «объект», ждали команду… Или в атаку идти, либо отбивать её. Знали, где-то сзади рассредоточивалось подразделение миномётчиков, за ними противотанковый батальон, за батальоном установки залпового огня, госпиталь, кухня… Разведрота сосредоточилась на передовой, командир в штабе получал боевую задачу. Там же, в штабе, оперативники, в присутствии разработчиков-консультантов, уткнувшись в экраны двух мониторов, делали первые прикидки, определяли масштаб и координаты противника, передаваемые с трёх запущенных беспилотников. Дроны — явная новинка для армии, но хорошая новинка, передовая. Один экран неожиданно погас. Беспилотник, похоже, либо сам упал, либо его сбили. Что огорчило присутствовавших при запуске технарей. Разведчики немедленно получили дополнительное задание для своих действий.

В траншеях появились медбратья, санитары, как предвестники… Ч-чёрт! Всё это сильно напрягало психику солдат, даже очень, нагнетало просто… Бойцы странно смотрелись в своих касках, с разинутыми ртами (приём, чтобы не оглохнуть)…

Наконец последовала команда открыть встречный огонь, видимо предупреждая возможную атаку противника… Бойцы Ульяшова (не пехота, артиллеристы!) открыли ответную, с высокой плотностью стрельбу, минут на двадцать… Противник умолк, не отвечал.

Ветром пронеслась команда: «Всем! Головы не высовывать, залечь на дно траншеи. Спрятаться!»

Бойцы команду выполнили…

Через несколько секунд, за спинами бойцов Ульяшова послышался жуткий тяжёлый гул, со свистом, давящий, сжимающий душу. Солдаты втянули головы в плечи, косясь назад, опасливо выглядывали из траншеи — не танки ли. Сползали на дно траншеи… Нет. Над их головами, низко-низко, молниями промелькнули силуэты МиГов, звено штурмовой авиации, оставляя за собой шлейф жуткого грохота двигателей. Из-под крыльев Мига вспыхнули по паре шлейфов огней. Вниз, с уклоном, далеко опережая самолёты, ушли ракеты «воздух-земля». МиГи взмыли вверх и в стороны, ушли за облака. А внизу, там, где только что просматривались далёкие силуэты не то артиллерийских башен, либо танков противника, взметнулись столбы огня и дыма, перемешивая «объекты» с землёй. Гул не уходил, он нарастал. За МиГами, с тяжёлым давящим рокотом, второй волной, шли пятнистые армейские «крокодилы», вертолёты МИ-24, поливая свинцом вторую и третью линию окопов «противника».

Ух, ты! Наши! Это наши. Вот здорово! Красота!

Бойцы Ульяшова с восторгом уже выглядывали из траншеи, забывшись, как в кино, сверкали газами из-под срезов касок, разинув рты, беззвучно шевелили губами. Потому что не слышно голосов было. Себя не слышно было. Гул и грохот стоял неимоверный. Указывая пальцами, придерживая каски, бойцы заглядывали вверх. Там, над всем этим, несколько выше, но под серой облачностью, непрерывно маневрируя и разбрасывая назад и в стороны шлейфы тепловых ловушек, завис вертолёт разведки Ка-29. Под ним, на малой высоте, третьей волной, шеренгой прошли десантные вертолёты Ми-28. Низко зависнув за второй линией окопов противника, быстро высадили десант. Издалека хорошо видно было, как фигурки бойцов (маленькие-маленькие, но много) выскакивали, низко пригибаясь, разбегались в стороны… Пройдя над линией десантников, четвёртой волной, в глубь территории противника прошли вертолёты Ка-52. С подвесок которых вперёд улетали сгустки огня, назад — дымные шлейфы… Линия дальних строений-сооружений исчезла в огне и дыме. Грохот не умолкал… Боевыми поливают. Боевыми! Ух, ты! Здорово! Красота! Не позавидуешь там, этим!

Оглушительно! Мощно! Здорово!

Последовала команда: «Залечь на дно траншеи, пропустить «утюги». Над окопами, в нужных местах, появились бойцы роты обеспечения, быстро уложили специальные щиты под гусеницы, по ним прошла и ушла на нейтральную территорию и дальше, техника инженерной разведгруппы… Бой! Настоящий бой! С применением боевых средств.

«По-о-олк, вперёд, в атаку…» — услышали в наушники командиры рот, приказ полковника Ульяшова, и тут же продублировали: «Рота-а, в атаку, вперё-ёд!», «Взво-од, в атаку… Отделение…»

Оскальзываясь в осыпающихся, давно ещё прорубленных ступеньках, бойцы выскакивали из траншеи, пригибаясь, цепочкой, бросились вперёд… Ур-ра!

Ни в передней линии, ни во второй противника не было. Ушли. Даже разведчики на встречу попались ни с чем.

Ффу… Напряжение спало.

С тыла появились тягачи, за ними трубами дымились полевые кухни.

Ур-ра, обед!

В штабе учений прошёл оперативный сбор командиров.

— О результатах говорить рано, это позже. А сейчас, — подвёл итог генерал Коломиец. — Не расслабляться. Марш-бросок. Десять километров.

— Кухни подошли, товарищ генерал-майор, — подсказал один из посредников, высокий полковник. — Обед.

— И кухни туда же, — отмахнулся генерал Коломиец. — Вкуснее будет. Вперёд, товарищи командиры. Северо-Запад, квадрат 424, там вас ждут. Всё. Время пошло. — Генерал многозначительно указал на свои наручные часы.

И вновь бойцам пришлось бежать… Бежал и полковник Ульяшов, и начштаба, и посредники, и… музыканты оркестра, со своими противогазами и штатными пээмами, и… «Вот тебе и смотр, вот тебе и…» Все бежали. Весь полк, вместе с проверяющими. «Лучше бы, конечно, смотр, концерт, но…»

Тропинка, теперь и не тропинка, беговая дорожка, вела вглубь леса. Игриво повторяла его неровности и изобиловала дремучей захламлённостью, как специально. Встречались и взгорки, и овраги, и буреломы, продираясь сквозь которые полк изрядно потрепал и обмундирование, и нервы, и руки, колени, лица… Первые три — пять километров пробежали почти, можно сказать, неплохо. Потом выяснилось, что ноги не бегут, дыхание перехватывает, во рту пересохло, автомат оттягивает плечо словно тебе целый миномёт, лёгкие разрывает от недостатка воздуха, ботинки словно гири… Сил нет! Нет сил… «Не отставать, не отставать!» «Подтянуться, бойцы, не растягиваться», подбадривая, передавалась команда, — «Время, время! На зачёт».

«Лучше бы, конечно, смотр, смотр, смотр…», тяжело дышали бойцы, особенно те, кто в программе конкурса записан был, но…

Бежали словно в тумане, но… Прибежали… Добежали… Последние сто метров вообще почти летели, так казалось.

«Построение-е-е…» «Провести проверку личного состава…»

Построились. Привели себя в порядок. Ульяшов пошёл на доклад и… очень удивился, встретившись глазами с неизвестно откуда появившимся здесь генералом Золотарёвым, тот стоял рядом с руководителем учений, и ещё каким-то, незнакомым генерал-лейтенантом в форме авиатора, Золотарёв весело и ободряюще подмигнул своему заместителю, ну-ну, привет мол. Ульяшов кинул руку к козырьку, здравия желаю, мол, товарищ генерал, приятная неожиданность! Как и положено, доложил руководителю учений о готовности полка к выполнению дальнейших приказов. Генерал Коломиец чему-то хмурился, видел полковник Ульяшов, что-то ему не нравилось, пробежали, наверное, не очень удачно, эх…

71

С песней, шаго-ом…

Генерал Коломиец выслушал полковника Ульяшова, приказал: «Прохождение по ротам, с песней». — И указал головой на место в своей свите. Ульяшов руками и глазами передал полковнику Колесову, заму по боевой подготовке, что нужно делать. Тот понял.

Полк вновь подобрался, «это мы запросто, это мы сейчас…»

На исходную немедленно выдвинулась первая рота… С какой песней они пойдут, полковник не знал.

«Р-рота, прямо-о, марш!»

И сразу же за этим, нахальный молодой голос, громко вскричал:

Рота, подъём!

Забрали куда-то прямо из военкомата, увезли в дали, автоматы в руки дали…

Хор голосов в строю мощно подхватил:

Ты прости, мама, что я был такой упрямый, но я служить должен…

Ульяшов испариной покрылся, поют про маму и телячьи нежности, но, оспаривая, в строю прозвучало мощно и утверждающе…

Так же как все…

Паровоз умчится, прямо на границу, так что аты-баты, мы теперь солдаты…

— Вот, молодцы, аты-баты, здорово! — обернулся к Ульяшову генерал Коломиец. — Молодец, полковник, поздравляю. — Но руку пожал генералу Золотарёву. Золотарёв, неожиданно для всех, хвастливо заявил: «Это ещё не всё у нас. Да, Ульяшов?»

Ульяшов машинально кивнул головой: «Так точно!». Потом, стоя почти за спинами, гадал, что именно пообещал Золотарёв, о чём это он? Но спросить не мог, Золотарёв впереди стоял, Ульяшов, как и положено, чуть сзади и сбоку…

Паровоз умчится, прямо на границу.

Будут провожать папы, мамы, сёстры, официальные лица

Девушка придёт, скажет, всплакнёт, спросит: «куда ж ты, милок?»

Игриво вопрошал запевала, рота бодро, почти хулигански, отвечала ему, да всем:

А я буду служить в артиллерийских войсках.

Я вернусь домой в медалях, в орденах. Я буду ходить в фуражке, в сапогах,

Так же как все,

Паровоз умчится, прямо на границу, так что аты-баты, мы теперь солдаты…

— Это «босоногий мальчишка» по телевизору поёт. Хорошо, стервец, про армию написал. Его песня. — По свойски толкнув Ульяшова плечом, с улыбкой заметил один из посредников, тот, что рядом с Ульяшовым всё время был, и бежал тоже…

— Ага, Агутин. — Угадал Ульяшов.

— Да-да, он. Я всё хотел запомнить, но… Слова спишешь, командир?

— Конечно, — отозвался Ульяшов.

— Ульяшов, — шевельнув пальцем, негромко позвал генерал Коломиец. — Хорошо вы заменили пограничников на артиллеристов. Молодцы. Я думаю, композитор с поэтом не обидятся.

— Так точно, товарищ генерал. Не обидятся.

— Вот и хорошо, аты-баты, понимаешь! — отворачиваясь и ободряюще глядя на проходящую роту, согласился генерал. — Так лучше.

— Агутина песня, товарищ генерал, — подсказал высокий полковник из свиты проверяющих, он с первой ротой бежал.

— Я знаю, — отмахнулся генерал и заметил. — А если обидится, мы его запевалой к нам поставим, на переподготовку. Ха-ха…

— Ха-ха-ха… — все одобрительно посмеялись.

Тем временем, на исходную позицию выходила вторая рота…

«Р-рота, шаго-ом, марш!» — послышалось громкое и резкое. И сразу же за этим взвился низкий трубный голос:

Солдатушки, браво ребяту-ушки, где же ва-аши жё-оны?

Громко вопрошал в песне бас запевалы… Ему мощно, шагая, отвечала многоголосая, раскрасневшаяся, молодая орава певцов…

Наши жё-оны пушки заряжё-оны, вот где наши жё-оны!

Генералы и посредники, стоя на кузове грузовой машины, все, как один, подтянулись, оценивающе, восхищённо переглядывались, видел полковник Ульяшов. Молодцы, хорошо. Неожиданно, в общем, но здорово! Бодрит! Песня явно понравилась, да и солдаты старались, от души пели. Может, один только всего пел, запевала, остальные почти кричали, хвастаясь в припеве своей удалью, задором и молодостью. Но и это хорошо звучало. Внушительно! Доходчиво!

Громко топая, рота прошла, за ней, на исходную позицию выдвигалась следующая… Ульяшов, стоя рядом с генералами и другими штабными офицерами-посредниками, ревниво косил глаза на проверяющих, на своего генерала Золотарёва, с опаской на выстраивающуюся роту, переживал.

Проводи ты меня до калитки, посиди на дорожку со мной,

И сотри под глазами слезинку, не грусти, я приеду домой…

Ну вот, так и знал, с испугом подумал Ульяшов. Запевали два-три голоса, именно ту песню, которую очень не хотел слышать Ульяшов. Потому что не военная она, не маршевая. И только в припеве, когда вся рота вступила:

Я вернусь генералом, может просто солдатом, жди меня и я скоро вернусь.

Увидел, на этой фразе проверяющие одобрительно закивали головами, а генералы понимающе переглянулись. Генерал Золотарёв даже своему заместителю большой палец в восхищении показал, молодец, мол, хорошую песню подобрали, одобряю. Вообще, мол, всё хорошо. Ульяшов кисло улыбнулся, потому что знал, какие слова последуют дальше, и они наступили…

А сейчас, дорогая, обними на прощанье, я к тебе на дорожку прижмусь…

Ну, лирика же сплошная, сю-сю… Внутренне сжавшись, полковник чуть скосил глаза. Нет, и это никак не задело проверяющих. Генерал Коломиец, держа правую руку у околыша полевой фуражки, ногой притоптывал. У полковника отлегло. Нормально поют, подумал он, хорошая песня, можно бы и погромче… топать и равнение бы… Нет, и вправду «ничего», нормально. Прошли. Тёплое оживление на грузовике не осталось без внимания. Бойцы это отметили. Значит, хорошо всё, прошли хорошо, теперь бы… И только теперь огляделись, потому что устали.

Первыми бросились в глаза кухни. Вон они, в ряд выстроились, как на раздаче.

«Обед! Обед! Обед!!» — заблестели глаза не только бойцов…

И это ещё не всё! Там, в глубине, на большой поляне, по окружности, стояли все те вертолёты и сидели те самые видимо десантники, у них в руках блестели ложки и просматривались чашки — «Ух, ты, уже обедают! Повезло!».

С противоположной стороны, там, где виднелись малочисленные крыши старенькой заброшенной деревни, одна за другой въезжали армейские грузовики, одни с тентами, другие без… Если машины пришли, значит, конец учениям. Конец! Ур-ра!

— Понятно, — что-то отмечая в своём блокноте, генерал Коломиец повернулся, взглянул на часы, потом на полковника Ульяшова. — Сейчас приём пищи. Обед. Кормите людей, полковник. Остывает.

— Есть, обед, товарищ генерал. Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Полковник Ульяшов развернулся и побежал в расположение ожидающих дальнейших распоряжений бойцов.

— Обед! — на ходу скомандовал.

Обед… Обед… пронеслось до самих кухонь. Первая рота первой выстроились к своей кухне.

К Ульяшову подбежали старшие офицеры полка, командиры рот, «Ну как там, товарищ полковник, что дальше?» «Дальше пока не знаю, обед пока, кормите людей». Козырнув, офицеры убежали по своим местам.

Кто-то протянул полковнику миску с борщом и котелок с кашей…

Между тем, в середине огромной поляны, шеренгой выстраивались грузовые машины, образуя площадку, сдвигались кузовами. Сидя и орудуя ложками, бойцы с интересом за этим наблюдали. Что за манёвры? Интересно!

Полковник Ульяшов не успел компот допить, вызванный посыльным, неожиданно узнал от генерала следующую для себя вводную.

— А теперь, полковник, покажите нам свои успехи.

Ульяшов бодро переспросил.

— Так точно. Извините, не понял, товарищ генерал…

— Свои таланты. — Не моргнув глазом ответил генерал. — У вас же, я слышал, круглосуточная подготовка в последнее время в полку активно велась, вроде бы вы победить кого-то собирались. Или нет?

— Я? Мы, товарищ генерал?! Кого?

В животе холодком дохнуло, Ульяшов растерялся, вспомнил о сапогах, о договоре, неужели придётся…

— Да, вы, товарищ полковник, ваш полк. Вертолётчиков, как я понимаю. Так нет, товарищ генерал-лейтенант?

— Абсолютно так, — ответил незнакомый Ульяшову генерал-лейтенант, авиатор. — Как я знаю.

— Ну вот… — пожал плечами генерал Коломиец.

— Полный форс-мажор, — сам себе выдохнул Ульяшов (что означало однозначно — полный-«писец»).

— Что вы сказали? Я не расслышал… — переспросил генерал Коломиец.

— Виноват, товарищ генерал-майор, я сказал полный… вперёд. Так точно!

— Именно, полковник, давайте.

Увиливать уже не имело смысла. Как-то узнали, кто-то доложил, понял Ульяшов, не отвертеться. И генерал Золотарёв с интересом смотрел на своего заместителя, и все остальные в штабе учений тоже…

— Порадуйте бойцов своими успехами. Сможете?

Никак нет, хотел отказаться полковник Ульяшов, потому что нужный ему ансамбль остался в полку, к сожалению. Его нужно было прихватить тогда, но, кто ж тогда знал-понимал, жаль не догадался, но ответил определённо.

— Так точно, товарищ генерал, только за инструментами в полк съездим.

— Что, это обязательно? — удивлённо спросил генерал.

— Конечно, — воскликнул полковник, и смутился. — Извините, товарищ генерал, я хотел сказать, так точно. Без инструментов никак нельзя, да и костюмы… — ему очень хотелось выиграть время, чтобы каким-то образом привезти сюда ансамбль песни и пляски. Оставленный там, в полку. Удивлять, так удивлять. Хотя, полковника Палия, с его джаз-бандой, он по близости не видел.

— Товарищ генерал, — неожиданно поддержал полковника генерал-лейтенант, авиатор, — Я предлагаю воспользоваться моей техникой, — он указал рукой в сторону вертолётов, безмолвно застывших в глубине поляны… — И мы кое-что за одно своё доставим. По-честному, так по-честному.

Генерал Коломиец вскинул брови, взглянул на авиатора, потом на Ульяшова, согласился.

— Ну, если по-честному. Полтора часа хватит? — спросил обоих.

— Так точно! — Ответил Ульяшов.

— Вполне, — ответил авиатор, и повернулся к высокому, спортивного сложения офицеру, стоящему рядом. Тоже видимо авиатору. На нём был лётный комбинезон и большой шлем в руках. Генерал-лейтенант что-то ему сказал… Тот кивнул головой, нашёл глазами полковника Ульяшова, улыбнулся ему, подмигнул, что-то коротко передал через вмонтированное в шлем переговорное устройство. Рукой при этом приглашая Ульяшова следовать за ним…

Уже через десять минут, два Ми-24-ых, урча двигателями и громко высвистывая лопастями винтов, оторвались от земли, поднялись, развернулись, оставив за собой пыльную воронку воздуха, ушли за горизонт…

Среди солдат немедленно возникло оживление. Известие о том, что сейчас пройдёт тот самый смотр, молнией пробежало, обрадовало всех, особенно «артистов». Понятно теперь стало, для чего в середине поля выстроились грузовые машины. Для них, для сцены. К тому же, майор Фефелов принялся за дело: организовал импровизированный «зрительный зал», без стульев. Большой кусок поля перед «сценой» — партер — оставил свободным, за ним, оконтурив зрительный зал, окружил боками вставшими БРДМами, как галёрку, за ним, вторым ярусом, встали армейские кунги оперативного штаба, связистов, техпомощь и… В сторонке, чтоб не мешал своим тарахтением, поставил машину дизель-генератор. Спецы протянули электрический кабель с гроздью розеток. Места всем хватило. Среди всего этого, хаотичного на первый взгляд людского муравейника, суетились, вспыхивали фотовспышками полковые журналисты и дивизионный кинохроникёр… Бойцы позировали с удовольствием, офицеры, кривясь в довольных усмешках, отмахивались… Такими и оставались на кадре, смешными. Непривычно всё и празднично. Усталости уже не чувствовалось. Только ожидание того самого праздника…

— Летят, летят! Вон они, вон… — Первыми закричали солдаты, кто на крышах высоких кунгов расположились, как на галёрке. — Летят! Ур-ра!

— Ур-ра! — подхватил и «партер»

72

Смотр! Смотр! Ур-ра!!

Когда солдаты-зрители, сидя на траве вперемежку с голубыми беретами десантников и фуражками пилотов и авиатехников, в полевой форме с оружием за спинами или на коленях, немного утихли, плотно окружив сцену, и генералы вместе с ними, и старшие офицеры полка, начал концерт… вернее смотр-концерт, вокально-инструментальный ансамбль «Поющее крыло». Вертолётчики вышли на сцену с гитарами, в беретах, в высоких ботинках, в голубых лётных комбинезонах, с нашивками фамилий пилотов и знаками принадлежности к российскому военно-воздушному флоту. Двое были со звёздами Героев России… «Ух, ты! Смотри-смотри!!» Это сразу все отметили, как трава от ветра в поле в разные стороны качнулись солдатские головы в партере и на галёрке: «Вот это да, Герои! Гляди, гляди! Настоящие! Ну так, вертолётчики! Видал, как они, там, на полигоне ракетами всё разбомбили. Герои!» Музыкантов хорошо видно было, всех. И тем, которые внизу сидели и тем, кто в «амфитеатре» и на «галёрке» расположились. Музыканты почти все молодые, загорелые, светились белозубыми улыбки, контрастировали с голубой формой, в руках держали сверкающие лаком инструменты…

Пели они хорошо. Даже здорово. И громко и стройно, и весело порой, порой грустно, до слёз грустно… «Рота».

Замолчал пулемёт, снег тихонечко тает,

Кто за тех, кто живёт, кто от ран умирает…

Рота уходит на небо, строем один за другим,

Бог здесь давно уже не был, он ведь на всех нас один.

Обнявшись, ряд за рядом, зрители, поддавшись настроению, раскачивались в такт песни… Слушали. Многие, беззвучно шевелили губами, тоже подпевали.

— Эта песня посвящается российским солдатам, — объявил бас-гитарист, — тем, кто воевал в «горячих» точках.

Столько дней громыхает война, и устали от взрывов солдаты

Столько дней не стоит тишина, почернели шинели, бушлаты

Столько дней и бессонных ночей, даже собственный голос не слышно,

Среди огненных дней, слыша гул батарей, ждут солдаты минуты затишья…

Генерал Коломиец слушал, угрюмо уставившись в одну точку. Авиатор генерал-лейтенант опустив голову… Генерал Золотарёв, закрыв глаза, откинув голову назад, руки на затылке…

А когда наступают они, когда всё вдруг вокруг замирает

Кто так просто сидит, кто дымит, а кто спит,

Но а кто на гармошке играет…

Чуть хриплым голосом, задушевным, с чувством пел высокий, с коротким седым волосом на голове, со звездой Героя на груди солист: «Вспоминает про девочку ту, что его провожала когда-то… Видно верит в мечту, и ещё в доброту, хоть её на войне маловато».

Исполнителям аплодировали долго, с галёрки свистели. Браво! Здорово! Ещё!

Особо бурными аплодисментами и восторженными выкриками — ну, это понятно! — приняли зрители известие о том, что они присутствуют на дебютном выступлении молодой и единственной солистки ансамбля Натали…

Девушка, молодая, очень красивая, даже очень-очень, как оценили зрители, с короткой стрижкой, улыбкой, яркими губами, в светлом брючном костюме, в туфельках на высоком каблуке, с открытыми плечами и руками, под взглядами молодых парней заметно смущаясь, на бурном вступлении оркестра, вышла к микрофону, легко, звонко и задорно исполнила ретро-шлягер 70-ых годов: «Рыжик»… И не вихлялась в общем, а изящно так, чуть приседала в припеве. Великолепным голосом спела, когда нужно игривым, когда нужно лиричным… и инструменталисты ей на три голоса вторили…

Руде-руде-руде-рудерик, а по-русски рыжик,

Руде-руде-руде-рудерик, окажись поближе…

Сразу за этим, наступая на аплодисменты и крики «Браво!», исполнила «Песню Элизы» из оперетты «Моя прекрасная леди».

…Как будто два крыла природа мне дала, пришла моя пора.

Я не пойму, что вдруг со мною стало

Тревоги все умчались прочь.

Когда он здесь со мной, весь мир цветёт весной

Я танцевать могу всю ночь!

Ну молодец! Ну, голос! Вообще, отпад! Браво! Бис! Бис!! Кто она? Не замужем? Адрес… Адрес… Телефон…

Дебютантке немедленно понесли на сцену цветы. Откуда взялись? Где нашли? Мелкие букеты полевых цветов… Много! Девушка, краснея, кланялась, ей аплодировали, приветственно махали руками. «Браво»… Солдаты махали руками, требуя автографа. А она убежала.

«А теперь…»

Под задорные звуки баянов, на сцену высыпли плясуны, в русских сапогах, шароварах, русских рубахах, фуражках набекрень с ярким цветком сбоку… К микрофону, в таком же русском стиле, вышла певица, в юбочке с передником, красных сапожках, белой кофточке с вышитыми цветами. Точёная фигурка, мягкие лёгкая движения, задорная улыбка, с длинными русыми косами, уложенными в кокошник.

Я люблю тебя Россия, золотая моя Русь,

Я люблю…

Выплясывали, кружась танцоры, звенели трелями звуки баянов, в ширь и в высь неслись признания любви к стране своей, народу, Родине…

Браво! Бис! Кто такие? Ещё, ещё…

И на кураже, без остановки, танцоры развернули другую плясовую, видимо про море. Потому что сложенными руками изображали волну, а телами морскую качку, и в музыке слышалось узнаваемой «Яблочко»… И на вёслах вроде бы плыли, и по канату лазали, и в бинокли вдаль смотрели. Красиво. Весело. Задорно… Про море! Про моряков! Браво! Бис! Молодцы! «Зрительный зал» с интересом и вопросительно переглядывался, пока генерал Коломиец не спросил генерала Золотарёва, а тот у полковника Ульяшова, тогда и выяснилось: «Это наши гости, товарищ генерал, из Североморска, — признался Ульяшов. — Они приветствовать нас приехали. Побратимы!».

— А! Вот как, побратимы! Побратимы, это хорошо. А ваши артисты где? Они здесь или по обмену уехали?

— Никак нет, товарищ генерал, здесь они, на месте. Мы же по тревоге… Все здесь.

— Так давайте их… Мы ждём. По честному чтоб, договаривались же. Так, нет?

— Так точно. Так.

И только тогда на сцену вышел ведущий концерта рядовой Кабаков со своими шутками и прибаутками. Не человек — оркестр. Зрители от души смеялись — Чарли Чаплин, Аркадий Райкин, Максим Галкин с Петросяном в одном флаконе, — оглядываясь и толкаясь, солдаты веселились, узнавали себя в пародиях. Поднялись на сцену и музыканты военного оркестра. И прапорщик Смолина Инна Васильевна, раскрасневшаяся, ладная аккуратная, многие знали чья она жена, понятно, что командира разведроты, слона этого, но не многие знали, что она стихи любит, поэзию. Инна Васильевна почти не смущаясь, с выражением, без запинки прочла Твардовского. Её с удовольствием выслушали, дружно и громко аплодировали. Молодец, Вася Тёркин, а Инна Васильевна ещё больше чем… всё остальное. Здорово, в общем. Классно! Круто!! Жаль, что замужем. Вышел и лейтенант Круглов — под бурные аплодисменты, без микрофона, исполнил арию Мефистофеля «Сатана там правит бал, там правит был», — здорово! Зрители крутили головами, не верили, что это не пароходный гудок гудит, не паровозный… Здорово! Бас, потому что. Народный талант. Армейский в смысле. Наш. За лейтенантом Кругловым, под татарские гармошки выскочили плясуны, им так громко хлопали, гармошки в шуме «тонули»; за танцорами в три этажа встал хор из музыкантов оркестра, солидно, с нотными папками в руках, акапелльно, без музыки (Пианино же для Смирнова на «поляне» не нашлось!), на четыре голоса исполнили отрывок из Римского-Корсакова, потом старинный русский романс, и, взяв в руки духовые инструменты, исполнили парафраз из произведений Цфасмана. Дирижировал исполнителями лейтенант Фомичёв. На «ура» прошла и пантомима на пентагоновских ястребов; двое самодеятельных бодибилдеров, из второй роты, опасно, но ловко жонглировали четырьмя гирями; настала очередь и «лучшего баритона артиллерийских войск страны и всей президентской администрации». «Потому что наш, бывший… старший сержант, теперь старший лейтенант, Романенко Артур Алексеевич», как его представил ведущий. Романенко вышел на сцену, в тёмно-синем с искрой концертном костюме-«тройка», белоснежной рубашке, белой бабочке под подбородком, в сверкающих лаком туфлях, взрослый, солидный… Музыканты оркестра взяли в руки свои духовые инструменты, дирижёр руки поднял, и…

Живым с войны вернулся мой отец,

В те детские счастливые года.

Тогда я был совсем ещё юнец,

Его слова запомнил навсегда.

Я слышу вновь слова его простые.

Их, как святыню, память сберегла:

Ты заслужи, чтобы тебя Россия

Не пасынком, но сыном назвала.

Вслушиваясь, солдаты замерли… Не песня. Установка. Реквием. Призыв. Приказ… Всё вместе. Даже дизель-генератор кажется умолк, только песня разливалась над полем. Только она. Её музыка. Густой баритон исполнителя и его лицо, поза, убеждали в необходимости принятия его призыва…

Пройдёт пора и повзрослеет сын мой,

Когда уже настанем мой черёд.

Сказать ему, отца слова святые,

И я уверен, сын меня поймёт.

И я скажу, смотрясь в глаза родные

Простые и понятные слова:

Ты заслужи, чтобы тебя Россия,

Не пасынком, но сыном назвала.

Генералы, все офицеры, старшие, младшие, все зрители, без разницы принадлежности к тому или иному роду войск, положив друг другу руки на плечи, в такт песне раскачивались в едином порыве. Раскачивалась вся поляна зрителей. Размахивали руками и в «амфитеатре», и на «галёрке», на крышах кунгов.

«Ну, здорово! Ну, сильно! Ещё пойте, ещё», неслось со всех сторон… Отбивая ладони, долго аплодировали. «Бис! Браво!» Но исполнитель неожиданно расчувствовался, глядя на благодарных зрителей, хлюпнув носом, нагнув голову сбежал со «сцены».

Возникла не запланированная пауза, которой удачно воспользовались музыканты из «Поющего крыла». Взяв первый аккорд, громко, в микрофоны, предложили присоединиться к песне… Послышался узнаваемый, забойный гитарный ритм…

Я по дорогам бродил… Кто-то на небо пролил…

Мягким голосом начал гитарист…

Краску синюю-синюю,

Уступил инициативу молодому вроде, но седовласому, высокому исполнителю, со звездой Героя… С чуть хриплым голосом:

Дворник с утра разбудил… и горизонт начертил

Очень тонкую линию…

Музыканты дружно взмахнули грифами гитар, призывая слушателей присоединяться к песне, а барабаны как подтолкнули…

Хочешь, любимая я…

Слушатели (От «партера» до «галёрки») обвалом, с улыбками, дружно подхватили:

…назову тебя облаком,

Дальше уже пели все вместе.

Только ты мне обещай, что научишь летать…

Я снегом или дождём упаду к тебе под ноги…

И на ладонях твоих буду таять опять…

Дружно умолкли, пропуская звуки солирующей гитары, следующий куплет уже, раскачиваясь и поводя плечами, пели все вместе. Громко, с удовольствием, в полный голос…

Старая в парке скамья… Там, где увидел тебя…

Листья падали с золотом…

Где нужно умолкали, пропускали гитарные ритмы, вновь вступали…

73

4,200!!

Всё было классно, шло хорошо, смотр катился уже как по «маслу», но старший прапорщик Хайченко вдруг неожиданно для всех втихую занервничал, ещё тогда, когда среди хористов стоял, когда баритону Романенко аккомпанировали. Переминался старшина, крутил головой, отвлекая музыкантов и дирижёра. Нарушал гармонию строя. Лейтенант Фомичёв, дирижируя, удивлённо глаза на него таращил. «КонстантинСаныч, товарищ старшина! В чём дело, КонстантинСаныч? Нарушаешь, плохой пример подаёшь… Заболел, что ли, живот?» Глазами показывал, отойди, мол, выйди, не светись, не позорься. Музыканты, не переглядываясь, угадывали назревающую хохму. От сдерживаемого смеха краснели лицами, прятали глаза, сохраняя при этом на лицах видимость почтительного уважения к зрителям, к музыке, к исполнителю. Но, КонстантинСаныч, ну, Конст… Хм-хм… Съел чего-то. Гм-гм… Пусть постоит, пусть постоит…

Хотя у старшего прапорщика Хайченко были другие причины. Тоже прозаические, но другого плана. Едва только музыканты спустились со сцены, Константин Саныч, опережая вопрос-выговор лейтенанта, сам к нему подскочил.

— Товарищ лейтенант, мне позвонить срочно надо. Вот так надо, — чиркнув ребром ладони по горлу, Хайченко показал, как это необходимо.

— Не понял. Зачем звонить? Что случилось?

— Понимаете, товарищ лейтенант… — старшина прервал себя, оглянулся, на них смотрели улыбающиеся лица остальных музыкантов, ждали развязку хохмы, склонившись к лейтенанту, Хайченко что-то ему на ухо прошептал.

Лейтенант в лице не изменился. Хотя вопрос и непонимание остались, но выглядело это уже в другой тональности, то же самое, но как бы наоборот.

— Та-ак… — озадаченно протянул лейтенант. — А это точно? — Спросил он. — Вы так думаете?

— Даже уверен. Внутри что-то, щёлкнуло, понимаете. Пожалуйста, товарищ лейтенант. У него есть, я уверен. Попросите, я быстро.

Музыканты военного оркестра ничего не поняли, но ждали, ехидно ухмыляясь, когда это старшина подхватится и рванёт в кусты. Хохма же. Обычное дело. Должен же. Оказывается нет! Старшина стоял, правда всё так же переминался, держа трубу под мышкой, глядя на выбирающихся из «зрительного зала» одного за другим генералов, и быстро удаляющуюся к ним спину дирижёра. Музыканты, не понимая, смотрели: что это, и куда это он? Лейтенант Фомичёв подбежал к генералу Коломиец, как к старшему, кинул руку к околышу фуражки, что-то ему доложил, подошедшие старшие офицеры окружили их. Затем вся группа отчего-то повернулась в сторону музыкантов, выискивая глазами. Музыканты оркестра мгновенно перестали ехидно улыбаться, изобразив полное соответствие военному уставу, мысленно ища варианты ответов на возникшие вопросы, не находили. К тому же, дирижёр неожиданно махнул старшине рукой, тот рванул… Ага! Ну точно, как знали! Рванул же, рванул… но не туда. За Хайченко смотрели уже все. Что там, куда он?

Хайченко подбежал к старшим офицерам, что-то доложил, генерал, как старший, выслушал, потом, вроде советуясь, обернулся к другим генералам, сунул руку в нагрудный карман полевой формы, что-то достал, приложил руку к своему уху… «Телефон! — догадались музыканты. — Телефон достал. Звонит куда-то. Ага». Через минуту генерал кивнул невидимому собеседнику, затем старшине руку церемонно пожал… Старшине, руку, — видели музыканты, — поблагодарил за что-то. За игру, наверное, за нас, за наш вокал, решили мызыканты оркестра. Тем временем группа старших офицеров подошла к импровизированной сцене, один за другим поднялись на неё, генерал Коломиец подошёл к микрофону. А музыканты окружили старшину, ну…

— Что там сказал генерал, что?

Хайченко непривычно отмахнулся. Как от мух. Пояснять ничего не стал, замер, как глухой.

Мощные динамики несли в «зрительный зал» оценку генерала.

— О результатах выезда по тревоге, артполку ничего пока сказать не могу. Они сегодня были в непривычной для себя роли. Нам важно было увидеть и понять, смогут ли артиллеристы-ракетчики, оказавшись без своих привычных пушек и сопутствующего боевого обеспечения, выполнить задачи пехотинцев. В бою такое вполне возможно. Вполне. Потому и… Объективную оценку дадут наблюдатели, это позже. Командиры доведут до вас. Что касается совместных действий вертолётного полка, скажу одно — мне понравилось. Действовали слаженно, уверенно. Мишени поразили, как говорится, с одного захода и в «яблочко», вы это и сами видели. Это результат. Отличный, нужно сказать результат, боевой. Так держать, товарищи вертолётчки. Молодцы! Далее. У артиллеристов-ракетчиков потерь личного состава нет, и это хорошо, не считая, как мне доложили, немногочисленных ушибов и ссадин у нескольких бойцов, в основном недавно зачисленных в полк… Локти, колени… Такое случается — старшинам и взводным нужно обратить внимание на мастерство и физическую подготовку бойцов, устранить недостатки. Да и старшим товарищам нужно подтянуть молодых солдат. В общем, как я понимаю, всё исправимо, до свадьбы заживёт. А вот о последнем мероприятии, которое здесь, на сцене мы видели, скажу определённо. Причём, это наше консолидированное мнение, общее. Мы выслушали ваш общий концерт, по другому я это назвать не могу. Никакого соревнования я не заметил. Это был смотр талантов, причём, интересных и достойных талантов. Хочу заметить, ваше начинание мы хотим распространить по всем нашим соединениям, округам и подразделениям. Хорошая идея. Заместителя командира полка полковника Ульяшова можно поздравить с хорошим почином и поблагодарить… Поздравляю. Мы это приказом по дивизии отметим. Хорошее дело, товарищ полковник, спасибо! — генерал повернулся к группе старших офицеров, среди которых находился и полковник Ульяшов. «Служу России, товарищ генерал-майор!» — снизу, от подножья сцены, прокричал Ульяшов. — Генерал кивнул головой и продолжил в микрофон. — Нам всё очень понравилось, товарищи. Очень! Скажу прямо: сильна армия талантами, была, есть и будет, значит и страна. Не оскудела, как говорится Россия талантами, скорее приросла.

Бойцы дружно захлопали в ладоши.

— Действительно, как же можно сравнивать таланты у одних, и у других… Не понимаю. Это и невозможно. Талант он и есть талант. Хоть в какую его форму одень. И кто мне скажет, где та грань, где мерило?! — Генерал непонимающе развёл руками. — Никто, конечно. Мне бы, как представителю армии артиллеристов-ракетчиков, нужно было бы хвалить своих бойцов, но я не могу, потому что это было бы нечестно, и несправедливо по отношению к другим. Так, товарищи, нет?

«Та-ак! Так!», неслось из «зала». Солдаты махали пилотками, шлемами, фуражками, аплодировали.

— Осторожнее там, пожалуйста, на кунгах, не упадите, — улыбнулся генерал. — Товарищи офицеры… — пригрозил им пальцем… — Смотрите там!

Бойцы засмеялись оборачиваясь к галерке, с кунгов приветственно махали руками.

— Так вот… — начал было генерал, но все расслышали мелодичное бренчание сотового телефона. Генерал досадливо нахмурился, хлопнул себя рукой по карману, потом, видимо что-то вспомнив, с другим уже выражением лица достал его. — Сейчас, одну минуту. Важный звонок, — сообщил он зрителям, и ответил. — Слушаю… Что? — генерал вскинул брови, повернулся, напряжённым взглядом нашёл музыканта Хайченко, ободряюще кивнул ему, вновь повернулся к микрофону. — Пожалуйста, подробнее… Так… Так… Ага… Это хорошо. Повторите, как, говорите, здоровье? Ага… Ага… — Лицо генерала посветлело. Появилась улыбка. — Понятно. Значит так, доктор, — генерал, забывшись, нахмурился, говорил командирским голосом. — Цветы от меня и супруга, немедленно! Фрукты и что там ещё надо… памперсы, вы уж там сами. Общий привет и здоровья всем. От командования и супруга, естественно. В общем, спасибо! Порадовали нас, доктор, вовремя. Значит, мальчик, говорите? — Вновь коротко глянул на старшину, весело подмигнул ему. Старший прапорщик Хайченко едва не в присядку пустился, так рад был, так рад. Музыканты оркестра бросились его обнимать. — Это хорошо, — заметил генерал своему невидимому собеседнику. — Да. Передайте, скоро он будет. Пусть супруга и сын не беспокоится. Всё. Я на связи. Отбой.

Многие, почти большинство, уже поняли что за разговор у генерала только что состоялся, да и музыканты оркестра старшину в воздух уже высоко подбрасывали, чуть выше уровня сцены, всем видно было. «Ур-ра, ур-ра!»

— Вот видите, товарищи бойцы, какое приятное завершение нашего соревнования, у старшего прапорщика Хайченко сын родился! Поздравляем! Были две девочки, теперь сын! Ура!

«Урааа…» «Поздравляем». «Молодец!» «А как назвали? Как его имя?» «Имя?!» Генерал это услышал.

— Тчшь, товарищи! — успокаивая, поднял руки генерал. — Это мы сейчас и узнаем, — сказал он в наступившей тишине. — Прямо из вторых рук.

— Из первых! — громко послышался с галёрки звонкий мальчишеский голос какого-то военнослужащего.

«Амфитеатр» дружно рассмеялся, закрутил головами отыскивая тот голос и, скандируя, поддержал его.

«Из первых! Из первых!»

Генерал, вновь успокаивая, поднял руку.

— Согласен, — заметил он. — Хотя вопрос, подчеркну, спорный. Из первых рук, так из первых… Товарищ старший прапорщик, скажите, как сына своего назвали?

— Сына? — едва коснувшись ногами земли, с трудом приводя себя и своё физическое состояние в относительный порядок, переспросил улыбающийся старшина.

— Сына, конечно. Боец ведь. Четыре двести! Это вам не хухры-мухры. Пятьдесят сантиметров роста! Богатырь! Ну?

— Мы не решили ещё… У нас паритет… Дочки хотят Никиту. А мы с женой Виктора.

— А мы сейчас поможем. — Заметил генерал, поворачиваясь к аудитории «болельщиков». — Кто за Никиту, поднимите руки, кто за Виктора, головные уборы. Итак, кто за… — не дожидаясь окончания вопроса, над головами «болельщиков» разноцветными праздничными одуванчиками взлетели головные уборы… — Ну вот, смотрите, — генерал рукой указал старшине. — Вопрос решён. Мы за Виктора.

— Вик-тор! Вик-тор! — скандировали «болельщики».

— Единогласным большинством, получается, — подвёл итог генерал Коломиец. — Так нет, товарищи бойцы?

«Та-ак! Та-ак!»

И не с желудком у старшины оказывается было, а с сердцем. И не хохма, а понятная радость.

— КонстантинСаныч, с тебя причитается! — Радовалсь музыканты военного оркестра.

— А я думаю, чего это ты… А ты оказывается… Молодец! — дёргал за руку старшины Санька Кобзев.

— Молоток, старшина. Молодец! Наш человек!

— Не пивбар с вас КонстантинСаныч причитается, ресторан…

— Если четыре двести, значит, четыре раза всем по четыре литра, да? — Подпрыгивал Мнацакян.

— Да-да, товарищ старшина, генерал чётко сказал, это не хухры-мухры. Мы слышали. Закон такой.

— Народный… Чтоб… чтоб…

Музыканты шутили, обнимая и хлопая старшину по спине, плечам… Поздравить пробился и дирижёр, пропустили и полковника Ульяшова, и генерала Золотарёва, и вертолётчиков с гитарами, многих, кто поблизости стоял… Свой же! Свои же, можно сказать люди… Мужчины. Мужики!

— И ещё одна просьба, теперь уже личная, от меня, — произнёс генерал Коломиец в микрофон. — Спойте, пожалуйста, ту самую, про генералов: «Я вернусь генералом, может просто солдатом» — довольно точно напел он в микрофон, зрители «взорвались» восторженными выкриками, свистом и аплодисментами. Инструменталисты «Поющего крыла» встали на свои места, подключили инструменты, и…

Проводи ты меня до калитки,

Посиди на дорожку со мной…

Пел и генерал Коломиец, и полковник Ульяшов, и генерал Золотарёв, и генерал-лейтенант авиатор…

И сотри под глазами слезинки

Не грусти, я приеду домой.

Ухожу я утром ранним

Далеко, далеко…

Я вернусь генералом, может просто солдатом,

Жди меня и я скоро вернусь…

Пели и солдаты, и офицеры, и вертолёты, кажется, лопастями приветливо чуть покачивали, и трава и кроны деревьев, окружив огромную поляну…

А сейчас, дорогая, обними на прощанье

Я к тебе на дорожку прижмусь…

Когда слова песни закончилась, как и музыка, генерал вновь шагнул к микрофону.

— На этой приятной ноте мы и…

— Стоп, стоп, стоп… извините, товарищ генерал, одну минуту… — Сбоку от импровизированной сценической площадки, подпрыгивая, чтобы его увидели, музыкант, Геннадий Мальцев махал рукой. Зам командующего обернулся, нахмурился, что такое, не по уставу…

— В чём дело, товарищ прапорщик? — спросил он. — Что такое?

— У нас ещё один номер есть, товарищ генерал, чуть не забыли. Воспитанники, Бодров с Ершовым. — Сообщил он.

— А, ещё и Бодров с Ершовым… — генерал кивнул головой, — слышал, слышал. Хорошие бойцы будут. Молодцы. А где они? Я их что-то не вижу. Где они? Они здесь?

— Так точно, товарищ генерал, здесь. Сейчас… — Офицеры у импровизированной эстрады посторонились, на площадку один за другим поднялись два маленьких человечка в армейском камуфляже. У одного в руках тромбон. У другого что-то малюсенькое и блестящее, с галёрки и не разглядели. Пройдя к микрофону, маленький из них что-то сказал, но микрофон был гораздо выше, его не услышали. «Из зала» послышались выкрики: «Микрофон, микрофон… не слышно!». Генерал Коломиец шагнул к микрофону, что-то там повернул, микрофон съехал вниз, оказался как раз перед носом Ершова.

— Спасибо! — вежливо кивнул головой музыкант.

— Пожалуйста. — Ответил Ершову генерал.

Это уже хорошо слышно было, всем слышно.

«Амфитеатр», и галерка вспыхнули аплодисментами.

Артисты на аплодисменты поклонились. Выпрямившись, Ершов, для проверки, дунул в микрофон, чётко, высоким голосом сообщил:

— Равеля мы сегодня играть не будем, потому что у Никиты губа болит. Его в лагере оса три дня назад укусила. Вот такая вот… — Ершов руками показал размер осы, примерно с булку хлеба. — Здоровенная, ага. А меня нет. Потому что я руками не махал и… — он не договорил, Никита его локтём толкнул, молчи, мол, — Ага, я и не сказал ещё ничего про тебя, — коротко повернувшись, выговорил он Бодрову. — Мы стих прочитаем. Можно? — за разрешением, Ершов повернулся к генералу.

Генерал кивнул головой, конечно, давай, дорогой, нет вопроса.

— Это не стих, в общем, это песня. — Собираясь с духом, сообщил Генка и скривился. — Но мы её не выучили, не успели. Потому и стих, вот. Читают Геннадий Ершов и Никита Бодров, воспитанники военного духового оркестра. — Чётко сообщил он, и выпрямил грудь.

Полки идут стеной, красиво держат строй,

И гордо шелестят знамена.

Комбат и рядовой, единою судьбой

Мы связаны с тобой, друг мой!

— Там потом припев, — оправдываясь, сообщил он зрителям, и взмахнул рукой.

Служить России суждено тебе и мне.

Служить России, удивительной стране,

Где солнце новое встает на небе синем.

Плечом к плечу идут российские войска.

И пусть военная дорога нелегка,

Мы будем верою и правдою

Служить России!

Генка остановился, повернул голову к Никите,

— Теперь ты давай. — Приказал он, и шагнул в сторону, Никита поправлять микрофон не стал, наклонился к нему. Голосом, чуть грубее предыдущего, заметно шепелявя — распухшая губа не позволяла, Никита с чувством продекламировал:

В бесстрашии атак спасли мы русский флаг,

И дом родной, и наши песни.

А коль придет беда, собою мы тогда

Отчизну заслоним, друг мой.

А вот слова припев им проговорить не дали. Амфитеатр и галёрка на разные голоса, с восторгом продолжили. Ершов с Бодровым только улыбались, кивали головами, восхищёно сверкали глазами, слушали. Ершов даже дирижировал…

Служить России суждено тебе и мне.

Служить России, удивительной стране.

Где солнце новое встает на небе синем.

Плечом к плечу идут российские войска.

И пусть военная дорога нелегка,

Мы будем верою и правдою,

Служить России!

В наступившей звенящей тишине, последнее четверостишье Генка прочёл тем же звонким голосом. Высоко-высоко, и чисто, светло…

Полки идут стеной. Красиво держат строй,

И вместе с нами вся Россия.

И он, и ты, и я — армейская семья,

И этим мы сильны, друг мой!

На припеве, все бойцы поднялись, как клятву, как признание, повторили:

Служить России суждено тебе и мне.

Служить России, удивительной стране.

Где солнце новое встает на небе синем.

Плечом к плечу идут российские войска.

И пусть военная дорога нелегка,

Мы будем верою и правдою служить России!

И генералы и офицеры слушая слова солдатской клятвы, стояли вытянувшись, подтянувшись, подняв подбородки… Они были вместе, они были едины.

Когда солдаты умолкли, все принялись аплодировать мальчишкам.

Генерал Коломиец шагнул к микрофону, пряча глаза, поднял микрофон, глухо произнёс в него:

— Спасибо, бойцы. Финал у нас получился… гха-гхымм… я бы сказал… весьма и весьма… Гха-гхымм… Спасибо всем! Спасибо! На этом и закончим, — и перешёл на серьёзный тон. — В нашем соревновании победила армейская дружба. Дружба, и единство. Только так и не иначе. Поздравить можно и нас с вами — молодцы, гвардейцы, и полк Героя России полковника Богданова, и наших моряков побратимов из Североморска. Правда я, почему-то ничего об этом не знаю, но ничего, разберёмся, всё равно всем большое спасибо… И нашим воспитанникам Ершову и Бодрову, конечно. Молодцы. Стихотворение прекрасное. Я бы сказал — в десятку, Молодцы. Так держать!

— Так это не мы, это Борис Резник — я помню — написал. Не мы. — Признался Никита.

— Да, — подтвердил Ершов. — А композитора мы не знаем.

— Ага, Борис Резник, значит, не вы, — посетовал генерал, — а мы уж подумали…

— А мы напишем… — Уверенно заявил Генка Ершов. — Только потом, после. Когда вырастем.

Генерал и все остальные, внимательно слушали. Генерал ответил.

— Очень хорошо. Я, например, в этом не сомневаюсь. Мы подождём. Как думаете, товарищи бойцы, товарищи офицеры, мы подождём?

— Подождё-о-ом! — в ответ прогремело тысячеголосо…

Улыбаясь и весело переглядываясь, офицеры и прапорщики аплодировали Генке Ершову и Никите Бодрову, всем, и себе. И генералы тоже…

— А теперь, двадцать пять минут перерыв, всё разобрать и собрать… — махнул рукой зам командующего, — и по-машинам. Домой. В расположение.

Ура-ра!

— С этим всегда согласен! — кивнул головой генерал, отходя от микрофона.

Месяцем позже

Свадебные кортежи один за другим, а их сразу три, весёлой кавалькадой проехали мимо охранников, что за городом, на территорию частного оздоровительного клуба. С песнями, с разноцветными лентами, цветами и яркими воздушными шариками. На пороге зимнего теннисного корта, как самого большого здесь, хлебом-солью, гостей встречал сам Богданов Виктор Владимирович. Его сестра, Аннушка, теперь уже молодая жена генерала Золотарёва, выглядела необычайно красивой и счастливой, потому что рядом с ней был и муж теперь, и сын её Дениска, и брат, и друзья. На пальце обручальное кольцо, в руках букет орхидей. Муж, Юрий Михайлович Золотарёв, в гражданском тёмном костюме, в белой рубашке с галстуком и запонками. В кармашке пиджака платок. Туфли прямо из магазина. На руках он держал Дениску. Не отводил сияющих глаз ни от своей жены, красавицы Аннушки, ни от сынишки. Кстати, большинство сослуживцев генерала так и отметили, Дениска, вылитый папа, то есть сын товарища генерала. «Похож-похож, сильно похож, вылитый. Ну, орёл батя, и когда это успел?!»

За ними следовали другие молодожёны: Трубников с Дашей. Даша, в белом свадебном платье, с фатой, невысокая, стройная, в сравнении с Трубниковым, но такая же счастливая, как и он сам. Они совершили уже свой обрядовый прыжок с парашютами, как обещали. Заставив сильно поволноваться не только инструктора и Дашиных подруг, но и Кобзева с Мнацакяном, и старшего прапорщика Хайченко, всех музыкантов, которые «внизу» ожидали.

А лейтенант Фомичёв, вместе с инструктором, полковником Палием и полковником Громобоем — последние сразу же вызвались участвовать в таком знаковом мероприятии — совершили прыжок с парашютами. В качестве свидетелей жениха. Не простой прыжок, а с большой высоты и затяжной, чтоб успеть всё. Группу возглавил священник, одного из братского вертолётчикам подразделений ВДВ. Самый настоящий батюшка. Палий организовал. Священник не старый, весёлый, улыбчивый, пузатенький, с рыжей бородкой, округлым лицом, бывший в Афгане десантник, позже сан принял, в полку ВДВ теперь церкви служит. В рясе, с бородой, под рясой комбинезон, за плечами парашют, на груди, под парашютными лямками, крест на толстой цепи. Вместо шапочки — шлем. У парашютистов так положено. Благословил на Земле брачующихся. Не долго, но толково. Не удержался, тоже прыгнуть захотел. Палий с Громобоем цветы в свободном падении брачующимся подарили. Нужно сказать, что цветами они были в вертолёте, а уж когда в свободном падении оказалиь, от цветов одни стебельки остались, но всё же… Жениха Трубникова в полёте страховал сам дядя инструктор. Потому что с непривычки человеку, главным образом, чтоб снова, куда не надо, ветром Вову не унесло.

Едва они вывалились из вертолёта, Ми-8 вёл сам Богданов Валерий Владимирович, парашютисты сразу же сблизились, головами друг к другу, животами к Земле, спинами к небу. Один только видео-оператор, свой клубный, тоже парашютист, с видеокамерой на шлеме, снимал то снизу, то сверху. Мешал. К тому же, Земля — ужас! — с жуткой скоростью приближалась… Священник что-то непонятное быстро-быстро прокричал молодожёнам, несколько раз перекрестил их. Что он говорил слышно не было, ветер был сильный, сдувал слова за шлемами. Наверное торопил, дальше, мол, дальше, время уходит. Молодожёны быстренько обменялись кольцами и даже успели ткнуться губами, поцеловались, значит. Поцелуй все видели, даже с Земли — это точно! — и видеооператор на плёнку факт зафиксировал. Смотрели потом, умилялись. Лица у молодожёнов были чудные, особенно у Вовы Трубникова. От высоты, наверное. Но это позже, потом, а до этого, в прыжке, ничего больше брачующиеся не успели. На «свадебный вальс» высоты молодожёнам не хватило. Земля приближалась. Пришлось в стороны разлетаться… Так, разноцветными зонтиками они и спустились с неба, прямо к открытию нескольких бутылок с шампанским. В этом музыканты не посрамились. Весь военно-духовой оркестр внизу ожидал. С инструментами, цветами и «тарой». Приготовились. Правда пластиковые стаканчики не в «тональности» смотрелись, зато улыбки у всех были одинаково радостными. У молодожёнов, пожалуй, больше. Очень радовался и инструктор.

Они так и к столу приехали: «дядя» инструктор, две Дашины ближайшие подруги по аэроклубу, и две — весёлые хохотушки — по Академии менеджмента и права. И Дашины и мама с папой. Чопорные, торжественные. Правда, со стороны Трубникова была одна только бабушка, не считая друзей-музыкантов, естественно. Бабушка уже старенькая, но подвижная. Так лихо потом отплясывала — мама дорогая! Родители жениха на свадьбу не успевали, откуда-то с «парохода» прислали большую поздравительную телеграмму. В пути задерживались. Из научной экспедиции. Спешили, непогода в Южной Атлантике задерживала. «Желаем любви, здоровья, семейного счастья, крепко целуем, обнимаем», и всё такое прочее.

Замыкали кавалькаду молодожёнов Тимофеев с Верочкой, но не одни. С ними ехала Верочкина мама, Людмила Леонидовна. Правда без мужа, потому что как ушёл из семьи когда-то, стервец, так и не появлялся больше. Но приехали и оба музыканта, деды из Нижних Чар, дядя Веня и дядя Серёжа, с ними и барабанщик Стёпка. Тот, молодой, шустрый мальчишка, с дедом напросился. Остальные самодеятельные музыканты-духовики из Нижних Чар, передавали всем привет, очень переживали, что не могли оставить «животное» своё хозяйство и прочее подсобное даже на полдня. Приехали и Женькин отец с матерью. Мать у него не родная, мачеха. Но мачехой её назвать можно только юридически, на самом деле — вполне мамой. С шести лет ею была. Другой любви Женька не знал, так и звал её мамой, пока ему в школе, в старших классах, «глаза не открыли». Он тогда сильно подрался… Чуть из школы за это не выгнали. Отец отстоял. И она, первой сына пожалела. Так что и мама Женькина на свадьбу приехала, и отец. Без них никак. Не опоздали.

Лейтенант Фомичёв, со своим военным оркестром, едва успел к Богданову, опередил кавалькаду. В парадном кителе, в фуражке, белых перчатках, начищенный, наглаженный стоял дирижёр перед музыкантами оркестра. На него во все глаза смотрела Натали.

Ей места возле дирижёра за праздничным столом не нашлось, её с боков опекали внимательные и заботливые Палий с Громобоем.

Выстроившись, музыканты военного оркестра дули в свои трубы, прерываясь на приветственные речи. Исполняли свадебный марш Мендельсона и Туш, раз за разом наступая музыкой на поцелуи молодожёнов и смех. Отсутствие трёх инструментов в оркестре, для непосвящённых, заметным не было, кроме самих музыкантов и дирижёра, естественно. Двое в молодых мужьях числились, это понятно, вон они. Красавцы, как и их жёны. А Гарика Мнацакяна не видно потому, что на кухне пока суетится. Он вообще сегодня не по военной форме одет. В чёрном костюме тройка, в белейшей рубашке, с чёрной бабочкой, в моднейших туфлях, до синевы выбритый, подстрижен и причёсан, как на выезд в Армению. Сверкал глазами, «светился» орлиным носом. Вах, какой красавец! Ну праздник, потому что, так положено. Он был с женой, что непременно обязательно, пухленькой, черноокой Армине. Гарик армянскую кухню, как обещал, для застолья сейчас готовил. Безбаш и разные овощи.

Гостями были и генерал-майор Коломиец, и авиатор генерал-лейтенант Вьюгин, оба в гражданских костюмах, и полковник Ульяшов, и полковник Старыгин, и полковник Колесов с супругой, и Палий с Громобоем, и лейтенант Круглов с женой Надей… Она крепко держала мужа под руку, высоко держа голову, горделиво поглядывала по сторонам… И солистка ансамбля «Поющая эскадрилья» Натали, и вся «элита» офицеров команды полковника Богданова, и Елена, жена Саньки Кобзева, и другие, кроме супруги старшего прапорщика Хайченко. Не могла ещё на дочерей своего месячного сынишку оставить. Человек двести всего. А вот Гейл не приехала, не прилетела, вздыхал Виктор Владимирович. Она и не обещала. Но позвонила… Тот, первый разговор вроде ничем и закончился, но у Богданова остался номер её телефона. Он уже звонил ей четыре раза, разговаривал. Замечал, разговор становится всё длиннее, а тон всё дружественнее и теплее. Богданов в душе радовался этому, надеялся. А вот Санька Смирнов не грустил. Вернее, грустил, но незаметно так, чуть-чуть. Потому что с Кэт только что разговаривал. Она звонила из своей Америки. Сама! Спрашивала, что он делает, чем занимается и вообще, почему долго не звонит? А как это долго? Он звонит. Ещё как о ней думает. Пару часов назад только и разговаривали. Проблема не с часовыми поясами и погодой, а с роумингом и деньгами. Всё остальное хорошо, к дембелю всё идёт, к встрече, значит.

Когда расселись на открытом воздухе за огромным столом, когда выпили за молодожёнов, закусили чем Бог послал, в смысле что повара и Гарик Мнацакян из овощей приготовил, «Вах, пальчики оближешь!». Крикнули «Горько!», всем молодым сразу и по очереди… Редкий случай — три пары сразу и в одном месте. Глаза разбегались, глядя то на одну целующуюся пару, то на другую, на третью.

— Друзья, предлагаю выпить за присутствующих мам и пап здесь. У нас их сегодня даже три… нет, четыре, включая Виктора Владимировича, — предложил захмелевший Гарик, — молодых и красивых. Здоровья вам и счастья, дорогие родители! Это непременный тост. Стоя! — Гости загремели стульями. — У нас, на Кавказе, — продолжил Гарик, — без родителей, без их благословления, ничего не делается, пусть они сто лет живут в мире и счастье, и ещё сто тысяч лет в мире и согласии под своей крышей, со своими детьми и внуками. — Гарик пошёл вокруг стола, путая гостей с родителями. — За родителей! Горько! Это закон! — Тост Гарика приняли с воодушевлением. Гарик вернулся, наклонился к своей жене. — Горько! — Ещё раз прокричал сам себе, и, как другие законные молодожёны, поцеловал свою черноокую красавицу Армине.

С фужером в руке поднялся и молодожён Юрий Михайлович.

— Я предлагаю выпить за моего товарища и друга, полковника Ульяшова, Льва Марковича. — Начал он торжественно и загадочно. Полковник Ульяшов удивлённо вскинул брови. — Да, Лёва, за тебя! Именно ты всё это организовал, пусть и не предполагал, конечно, но ты. И спасибо тебе.

— Товарищ генерал, это я виноват! — Опережая, привстал Шура Палий. — Извините! Докладываю, уже понёс наказание.

— Чшь, не мешай, — с разных сторон на него зашикали.

— Ну-ка, ну-ка…

— Тише, товарищи… Не слышно. Слушаем. Интересно.

— Чшшь!

Никто пока ничего не понимал, но все повернулись к Ульяшову. Высоко держа наполненные бокалы, смотрели с улыбками. Золотарёв выдержал паузу, объяснил.

— Я знаю, полковник, — кивнул он Палию. — Но я имею в виду открывшуюся в связи с этим приятную перспективу. Раскрою для всех секрет.

— Полный форс-мажор, — словно оправдываясь, опуская глаза, совсем что-то непонятное пробурчал полковник Ульяшов.

— Да, Лев Маркович, с тебя и началось, — продолжил генерал, — с полного… умм… мажора. Теперь-то уж, я думаю, можно раскрыть эту тайну. Можно, Лев Маркович, да, не возражаешь? — Смущаясь, Ульяшов, пожал плечами, словно извиняясь, глянул на свою соседку. Она с ним рядом сидела — Любовь Геннадьевна Добрынина, в военно-морской форме с погонами капитан-лейтенанта, художественный руководитель ансамбля песни и пляски Северного флота. Её специально в полку задержали, с разрешения своего командования естественно, под предлогом консультаций по специальности, полковник Ульяшов расстарался, для себя старался. — Если бы два месяца назад он не поклялся, — продолжил Юрий Михайлович, указывая на своего заместителя, — что наш полк победит полк полковника Богданова Виктора Владимировича, мы бы сегодня здесь, наверное, и не встретились. Многие из нас это уж точно. — Он имел в виду, конечно же, товарища капитан-лейтенанта из Североморска, Любовь Геннадьевну, наверное. Потому что смотрел именно на неё. — Так нет, друзья? Вспомните.

Послышались возгласы…

— То есть…

— В каком это смысле?

— Ну-ка, ну-ка, интересно…

— Как это?

— А пусть виновник сам и расскажет, — высказался Гарик (тамада, не тамада, но, в общем, разводящий), его дружно поддержали.

Ульяшов застеснялся, но гости дружно и со смехом потребовали:

— Ко-лись! Ко-лись!

Пришлось ему подняться. Поглядывая на свою спутницу, он сказал.

— Я, конечно, виноват, с одной стороны, признаюсь! Но с другой стороны, судя по результатам, я, мы, мы все — молодцы. Более того, три свадьбы, на которых мы присутствуем, полностью, я думаю, искупают мою вину. А могло быть и четыре. — Ещё раз глянув на свою спутницу, как бы между прочим заметил он. — Уверен даже — искупают. Сполна… я думаю.

Женская половина приняла это признание на ура. Потянулись к Ульяшову фужерами. Капитан-лейтенант Добрынина вспыхнула румянцем. А вот мужская, в основном музыканты оркестра и добрый десяток офицеров вертолётчиков, поняли признание полковника Ульяшова как приказ к действию. Вскочили, веселясь и, под громкие аплодисменты, подхватили полковника вместе с его фужером, принялись подбрасывать вверх. Под троекратное ура! Но на третьем возгласе, не сговариваясь, кинули полковника в бассейн. Ошарашенный Ульяшов, отфыркиваясь, тюленем всплыл, всё так же, как марафонец, высоко над головой держа фужер. За столом почти истерика от смеха со многими приключилась, особенно, когда увидели его выпученные глаза и высоко поднятый над водой фужер…

С криком: «Ах вы так! Ну я вам сейчас, погодите», Ульяшов, принялся суматошно выбираться из бассейна. Оставляя на парапете мокрые следы, бросился за «обидчиками». Те в рассыпную. Что вызвало дополнительную бурю восторга, визга и смеха. В бассейн, без особой борьбы, падали и другие «добровольцы».

Минут через пятнадцать, когда «пловцы» переоделись в гардероб Виктора Владимировича, и вытерлись полотенцами, за столом к этому моменты сменили столовые приборы и принесли главные «творения» Гарика Мнацакяна, вновь все собрались и наполнили бокалы, Ульяшов закончил тост.

— Купание в бассейне я воспринимаю как знак порицания за мою оплошность дать слово офицера в той… эээ… так скажем, не простой ситуации. Я извиняюсь. Спасибо! Каюсь! Я понял. Вывод сделал! Хорошие дела нужно начинать с достойной базы, а не из… из… — Ульяшов смешался, но, в очередной раз глянув на свою спутницу, она по левую руку от него сидела, заявил всем. — Товарищи, друзья, товарищи генералы, я официально заявляю о своём увольнении из вооружённых сил по семейным обстоятельствам. Выслуга и возраст позволяют. Рапорт у меня готов, подам завтра же. Решение окончательное, обжалованию не подлежит.

— Не понял, — отозвался Юрий Михайлович.

— Вот как! — не удержался и генерал Коломиец.

— А точнее, — потребовали присутствующие гости.

— А точнее, — Ульяшов глянул на свою спутницу, решительно заявил. — Как говорится, дорогу молодым! Это во-вторых. А во-первых, в связи со сменой места жительства. Я переезжаю в Североморск. Ближе к…

— К морю? — кто-то подсказал.

— Нет, — с чувством признался Ульяшов. — К товарищу капитан-лейтенанту, к Любови Геннадьевне. Мы решили расписаться.

— О!

— Поздравляем!

— Ну, дела! Во-о-овремя!

— Горько!

— Го-рько! Го-рько! — принялись скандировать участники свадебного застолья.

Ульяшов к этому давно готов был. Любовь Геннадьевна, товарищ капитан-лейтенант, стесняясь и краснея, подняла голову. Ульяшов склонился…

— А теперь, вальс молодожёнов. — Объявил лейтенант Фомичёв. — Свадебный вальс!

Это известие встретили дружными аплодисментами, шумом отодвигаемых стульев… Музыканты взялись за свои духовые инструменты, дирижёр отмахнул… В центре пространства закружили три пары. Три, если так можно выразиться, потому что Вова Трубников вальс танцевать не умел, только танго. Топтался теперь, раскрасневшийся и счастливый, держа свою жену словно медведь хрупкую статуэтку, но танцевал… Танцевали и Юрий Михайлович с Анечкой и Женька, извините, Евгений Тимофеев со своей женой Вербочкой… эээ… Верочкой. Счастливые, молодые, красивые…

Вальс, как и тост Ульяшова получился не завершающим, конечно, но «сладким», как и всё застолье. В принципе, как и сама жизнь, если… не вдаваться в детали.

А мы и не будем вдаваться, не надо.

Content

Владислав Вишневский
Полный форс-мажор

Как бы вступление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

70

71

72

73