Муравьёв Иван

Люди загадочных профессий

© Муравьёв Иван

© ООО «Горизонт»

* * *

Санитар леса

Дворник Танай по заведённому у него обычаю встал задолго перед рассветом. Он вышел из своей полуподвальной каморки во двор, с хрустом потянулся и снял с шеи висящий на верёвочке ключ. Ключ был старым, видавшим виды, еще с паяной латунной бородкой; он открывал подсобку с мётлами. Дверь подсобки набухла ночной влагой и открываться не хотела, а Танай не хотел шуметь и будить народ скрипом и стуком. Через полминуты дверь поддалась на танаевы уговоры и распахнулась, из темноты подсобки пахнуло солью и мокрой ивовой корой. Он критически осмотрел метлу, стоявшую у входа прутьями вверх, взял её, пробормотав: «Не перевяжу тебя, сегодня так походишь», прихватил ведро и совок для мусора и запер подсобку. Теперь – на улицу. Он привык начинать с улицы. Черёд двора придёт, когда рассветёт, и эхо от метлы, гуляющее в глухом квадрате стен, сольётся с другими утренними шумами.

Танай привычными движениями мёл тротуар, проходил «свой» положенный метр проезжей части, сгребал и выкидывал мусор. Думать при этом можно было о чём угодно: руки, как учёная лошадь, всё делали сами, без понукания. Вот он и думал. О том, что правильно сделал, поработав на выходных ломом и разбив, наконец, слежавшиеся сугробы в глубине двора. Что теперь, без лома, стало гораздо легче, а влажный асфальт еще не пылит. Что в городе никогда не бывает совсем темно и тихо, вечно полно всяких звуков, в том числе и совсем загадочных. Не случайно называют его каменными джунглями. Он смотрел передачу про джунгли: такой же ночной тарарам, и огоньки туда-сюда мелькают. Может, ну его, здесь? Взять, собраться, уехать в сельву. Если надо, язык еще один он выучит. Что его здесь держит? Танай вздыхает и крутит головой: он отлично знает, что держит его здесь.

Закончив убирать улицу, он чисто вымел проходной двор, который ночные прохожие уже успели замусорить этикетками и разнообразными бутылками, стеклянными и пластиковыми. Бутылки он, раскатав шланг, сполоснул выстуженной за ночь водой. Из того же шланга помыл углы стены, облюбованные для своих дел пьянчужками. Что-то много их нынче, следов… Ну, да, Колька из второй квартиры приятелей навёл, гуляют, празднуют какой-то случайный заработок. Надо же, какая короткая у человека память – Танай поцокал языком. Иного пугнёшь разок – всю жизнь помнит и уважает. А этот – двух месяцев не прошло, и опять за старое. Участковому бы сказать, да где ж они теперь, участковые! Придётся самому. Танай скатал шланг и вошёл во двор.

Рассвет уже вставал над окраинными многоэтажками, гребни крыш светились алым. Во дворе было еще темно и сыро, но он постепенно наполнялся звуками.

– Мам! Ма-ам! Мам, зашей мне брюки, тут на колене дырка. Я не знал, я только сейчас заметил, мам!

– Пива тебе?! Вот тебе, а не пиво! Кто вчера на бровях приполз? Кто, скотина?!

– Зайчик, ну что же ты? Опять вся кроватка мокрая. Ой, что ж за наказание такое…

– Возьми сырок и четвертушку белого, да проверь, чтоб не чёрствого, балда. Чем жевать будем, чёрствый-то?

Весь колодец двора шептал, гудел и переругивался. А что ты хочешь, весна – только в книжках хорошее время. В лесу сейчас гибнут застигнутые половодьем зайцы, а отощавшие, как тени, косули гложут кору с деревьев. Вот дни подлиннеют, вылезет трава, уцелевшие зайцы будут радостно прыгать и кувыркаться на полянах. А здесь, во дворе мало что изменится. Танай мёл, слушал и качал головой. Он никогда не жаловался на свой слух. Вот другие – те, бывало, жаловались.

Закончив во дворе и сполоснув инструмент, он выкатил громыхающие мусорные ящики под арку и не спеша, отдыхая на ходу, пошёл в контору. Идти было меньше пяти минут, он как раз успевал на девятичасовую планёрку.

Все районные службы размещались в каким-то чудом уцелевшей старинной усадьбе. Коммунальщики ютились в дальнем крыле, в бывших жилищах конюхов, поваров и прачек. Впрочем, места хватало, а старый каретный сарай был переоборудован под склад всякой всячины. Когда Танай уже подходил к усадьбе, его догнали соседи-дворники: весёлый пьяница Степаныч и студент Женька, подрабатывавший за ведомственную комнатёнку. Под аккомпанемент степанычевых шуточек они обогнули флигель и влились в редкую толпу ожидающих начала планёрки. Впрочем, начальник уже стоял на невысоком крылечке, сверху вниз оглядывая прибывающий контингент. В руках он имел блокнот и ручку.

Начальник был новый, пару месяцев назад сменивший ушедшего на пенсию старого. Танаю он активно не нравился. Прежнего начальника он, впрочем, тоже недолюбливал. Тот, ушедший, был резок, груб, и от него сквозь запах табака и дешёвого одеколона тянуло старым порохом и кровью. От нового начальника не пахло ничем, как будто он так и родился, в очках и аккуратненьком пиджаке, и сразу из мамки прыгнул на ступеньку административного крыльца. Своих подчинённых он называл по фамилиям, впрочем, танаеву он до сих пор не выучил, каждый раз читая по слогам из блокнотика.

– Смирнов, Артамонов: возле Нагорного, пятнадцать, ремонт строители закончили, а ограждение не убрали, и мусор валяется. Стащите его в сарай, что ли.

– Мусор тоже в сарай?

– Шуточки, Степанов! Тебе и Уржумцеву ждать здесь. Прибудет грузовик с мётлами – разгрузить, принять по описи.

– ВитальВиталич, мне ждать нельзя! У меня занятия! – заныл Женька.

– Занятия у него! Хорошо, тогда вечером, как с занятий вернёшься, вымоешь контейнеры. Вместо тебя разгрузит Шуралейшин.

Женька кивнул и тут же со всех ног, на ходу снимая ватник, ринулся бегом со двора. Радостным он не выглядел: еще бы, получить за просто так сверхурочное и неприятное дело. За это Танай тоже нового начальника не любил. Сам он не спеша выбрался из группки ожидающих и двинулся было к выходу, но начальственный окрик остановил его:

– Эй, эта… Шуралейшин! А ты куда?

– Подожду снаружи, Виталий Витальевич. Грузовик приедет – разгружу, ждать не будет.

– Смотри там!

Куда и зачем ему смотреть, начальник не сказал, и Танай спокойно вышел со двора усадьбы, перешёл через улицу и спустился по ступенькам в парк. Парк, хоть и зажатый между жилыми районами, был красив. По нему даже тёк ручей, только перед самой дорогой уходя в бетонную трубу. Вдоль ручья и на нескольких полянках сохранились высокие старые деревья с корой, изрезанной вензелями и сердцами. Самые первые из надписей, уже едва заметные, еле виднелись в кронах метрах в четырёх от земли. Неизвестно какое поколение детворы бегало после школы (а то и вместо неё, что греха таить!) в этом таинственном и густом лесу, играя в прятки, в индейцев, а по осени – пуская палы, за что бывали отловлены и пропесочены Танаем. Хотя, разве ж это лес! Так и чучело медведя можно медведем назвать. Танай шёл, собирал в заранее прихваченный пакет разнообразные следы пребывания человека. Ведомственный грузовик как обычно опаздывал, а два часа на ожидание можно потратить и с пользой.

Что это? Слабый порыв ветра принёс запах дыма. Танай остановился и принюхался. Так и есть, тянет с поляны. Пристроив мешок сбоку тропинки, он поспешил к поляне. Неужели, опять мальчишки? Оказалось, что не совсем, а кое-что похуже.

Двоим великовозрастным раскачанным балбесам, гулявшим по парку с подругами, захотелось посидеть у костерка. Место для костра было выбрано на славу: прямо в дупле невысокого, но кряжистого дуба, пожалуй, самого старого дерева в парке. Когда Танай выбежал на поляну, в дупле уже разгорался огонь, языки пламени лизали кору. Он споро выкинул горящие ветки из дупла руками, в толстых брезентовых перчатках жар почти не ощущался, затоптал огонь на земле.

– Ты чё, дед, в натуре, борзый?

Оба не пьяные, скорее, навеселе, и не под кайфом. Их подруги тоже. Это хорошо. Не из наших, с новостроек, с ними раньше не встречался. Это хуже.

– Посмотрите, сыночки! – запричитал, горбясь, Танай – Дуб этот прадед мой сажал. Мать под ним меня качала. Как же можно жечь его? Сожжём – мама моя на небе плакать будет. Девочки, вы им скажите! Хотите костёр – здесь на поляне хорошо, вот и костровище есть.

Девчонки бросились к парням, уговаривая. Те унялись, разжали кулаки.

– Лады, дед. Только не борзей так. Мало ли, на кого нарвёшься. Мы вот добрые сегодня.

Танай, продолжая бормотать слова благодарности, отступил с поляны и только потом остановился и обернулся. Сквозь заросли орешника на него глядел, по-разбойничьи ухмыляясь, Зяма Вайнштейн.

Был Вайнштейн художник, и был он еврей, не походя ни на того, ни на другого, как их представляют обычно. Был он могуч, буйно кудряв, носил густую ухоженную бороду, и к его облику пошли бы алая рубаха, шёлков пояс, а за поясом – кистень. Он был единственный, к кому Танай чувствовал устойчивую приязнь, и даже гонял с ним чаи в его закутке у котельной. Почему у котельной? Да потому, что как истый художник, Зяма жил бедно, продавая хорошо если по картине в месяц, официально значась истопником на соседнем участке.

– Здоров, Танаич! Ну, ты слаломист! Как ты с тропинки дёрнул, я только моргнул – и нету.

– Салам тебе, Зяма! Видок у тебя…

– Дык, пока за тобой бежал, всю морду об ветки расцарапал. Это ж ты у нас татарский ниндзя – пацифист.

– Почему пацифист?

– Ага, значит, с остальным согласен? – Зяма гулко хохотнул. – Да видел я твоё представление. Сам чуть не прослезился. К чему такие сопли? Пугнул бы их – и все дела.

– Не скажи, Зяма. Пугать одинокого можно. А при свидетелях – чести урон, обида. Да и при девушках еще. Опять придут – вспомнят, разозлятся. Меня не встретят, а на дубе отомстят.

За разговором они выбрались на тропинку и пошли к усадьбе уже вдвоём. Зяма как раз собирался туда, поскандалить насчёт качества угля. Поскандалить он умел и любил. Увиденное на поляне не давало ему покоя.

– А что, его действительно прадед твой сажал?

– Да нет, конечно. Не сажал его никто, сам вырос.

– Тогда я тебя вообще не понимаю. Нет, конечно, экология, всё блаародно, но тебе какой с того прок? Вон, и мешок тащишь.

– Видишь, парк у нас хороший. Старый парк, он еще лесом был когда-то, когда здесь города не было. А вспоминаем о нём в году два раза, на субботниках. Он же мусором зарастёт. И потом, если я не буду им заниматься, кто будет? Вот ты будешь?

– Нет уж! – Зяму передёрнуло – Сам, пожалуйста, со своими ухватками. До сих пор вспоминаю, как в прошлом году кота умучил.

– Не умучил, а убил. За дело. Он, видишь, повадился певчих птиц гнёзда разорять. Галочьи да вороньи боязно ему, а мелких птичек в самый раз. Я его предупреждал: не разбойничай, душу выну. Ну, раз ему сказал, два сказал…

– Подожди, Танаич! Как – сказал?

– Языком сказал, как тебе говорю. А он дураком прикидывается. Ну и получил.

После такого разговор не клеился. Танай шёл и досадовал на себя, на свою неуместную вспышку. А причина-то в чём? А причина в том, что едва успел спасти дуб, вот и переживает, и на себя сердится. Недоглядит он однажды – и всё, скатертью дорожка в сельву!

Они пришли вовремя, как раз в тот момент, когда хрипящий разношенным сцеплением ЗиЛок потихоньку задом сдавал под арку. Вместо ожидаемой горы мётел кузов был полон едва на треть. Работы было от силы минут на двадцать. Разгружая, Танай вздыхал, а Степаныч хохотал в голос: три прутика, наспех обвитые проволокой – вот вам по документам и метла, а пять таких тебе даются на месяц, мети как знаешь. Зяму на начальника, что ли, натравить? Ему всё равно права качать, а тут – дополнительный повод. Зяма, увидев так называемые мётлы, тоже гыгыкнул и поговорить согласился. Он вообще был отходчив и незлобив.

Пока говорили с начальством, пока махали руками перед водителем и кидали туфту обратно в кузов, время и прошло. Танай зашёл к себе в каморку, наскоро пообедал вчерашней лапшой и принялся за дневную уборку участка. День перевалил за половину, вернулись домой из школы дети, улицы наполнялись прохожими. Участок и двор были убраны, инструмент вымыт, Танай скинул, наконец, перчатки и ватник, заварил себе чаю и теперь сидел на скамеечке у двери своего жилища, наслаждаясь теплом весны. Слева приблизились лёгкие шаги, в воздухе запахло пряниками.

– Дедушка Танай, дедушка Танай! Это я, Соня. Мы с бабушкой печенюшек испекли, вот, держите!

Мелкая девчонка из седьмой квартиры, которую Танай помнил с момента её рождения (сам толкал завязшее в снегу такси из роддома) стояла рядом со скамеечкой, протягивая небольшой жестяной противень. На противне были, действительно, печеньки.

Печёный хлеб.

Предлагали.

Ему.

– Возьмите, я сама лепила. Видите, зверюшки, вам ведь они нравятся. Даже медведь, вот!

Тесто расплылось, и медведь тут едва угадывался. Но, к чему себя обманывать, всё было взаправду. Всё каким-то образом сошлось. Юная дева (вполне себе дева, таких когда-то и замуж брали!), хлеб, даже медведь. Вот угораздило! В лесу на подношение можно закрыть глаза (на чуть-чуть, но можно). Можно чуть подождать, чтобы первыми его клюнули птицы, тогда допускалось сделать как бы не всерьёз, как бы играя. Но здесь – здесь можно было только принять. И взять на себя всё, что в таком случае полагалось.

Танай медленно поднялся со скамейки, распрямляясь во весь рост. Потом согнулся в низком поклоне, беря хлеб.

– Благодарствую.

Вот и всё. Подношение принято. О сельве можно теперь забыть. Ему и здесь работы хватит.

Уже затемно, наскоро прометя третий раз мостовую и переодевшись в чистое, Танай вышел из дома и пошёл по тротуару вдоль парка, мимо усадьбы, где в полусумраке тихо ругался и гремел контейнерами припозднившийся Женька, дальше через мостик, туда, где размещались старые бани. У него тоже была вечерняя приработка.

Начав, как и все «не свои», с уборщика, он за десяток лет вознёсся до банщика-массажиста в турецком зале, в классе люкс. Для понимающих – взлёт стремительный и высокий. Работал он умело, и разминал, и вправлял, и растягивал, и мыльным пузырём работал как надо. Хозяин бани, толстый Равиль, звал его к себе на полную ставку, обещал золотые горы и удивлялся, почему он не идёт, а Танай по-прежнему дворничал днём, появляясь в бане лишь к сумеркам.

Вот и сейчас, только он сполоснулся и облачился в долгополый махровый халат, Равиль мохнатым колобком подкатился к нему.

– Слюшай, Танай! Очень тебя жду, тут надо людей обслужить. Очень хороших людей, очень важных, да? Вот, пока тут посиди, они там за дверью отдыхают. Тебя позовут, ты войдёшь, всё как надо сделаешь, получишь большой плюс от меня, да?

За дверью едва слышно бубнили голоса. Звукоизоляция была на совесть, но она не была рассчитана на острый танаев слух.

– Значит, что у нас выходит? – говорил вальяжный баритон – Всего два гектара, говорите? А нужно?

– А нужно минимум шестьдесят – отвечал тенорок – а еще лучше, если будет восемьдесят. Вот я и думаю, Пётр Филиппович, а что, если…

– Если – что?

– Ну, если, предположим, вообще выделить там, где парк…

– Парк, говорите? Вы прекрасно понимаете, что это – зелёные лёгкие города, признанное место отдыха.

– Но, у меня… – тенорок ощутимо захрипел – у меня есть к вам контрпредложение. Вот.

Настала недолгая пауза.

– Интересно – вальяжность баритона дала трещину – где сейчас торгуют такими картинками? И какой мне от них интерес?

– Если посмотрите поближе, ваш интерес станет вам очевиден, – тенорок победно расправился, он парил орлом. – Вот, посмотрите, здесь. И здесь.

– Что ж, ваши доводы мне понятны. Я, пожалуй, возьму несколько дней на раздумье. А пока, разрешите откланяться. Приятно провести время!

В комнате за стеной гулко хлопнула задняя дверь, ведущая к отдельным кабинкам. А из-за двери донёсся ликующий крик, которым в фильмах возглашают: «Всем – шампанского!»

– Эй, там, позовите банщика!

Обладатель тенорка был невзрачен и худ, с кожей в серых нездоровых пятнах. Зато глаза его сияли победой, и в них виделись пароходы, мулаты, и всё, что в таких случаях положено. Завидев Таная, он недовольно скривился:

– А посимпатичнее у вас никого нет?

– Я вас сейчас разомну – отвечал Танай – а там уже закажете и посимпатичнее, воля ваша. А работаю я лучше всех.

Говоря так, он устраивал клиента на массажном столе, взбивал мыльную пену, скатывал валик из полотенца и делал еще тысячу разных дел. Потом приступил к работе. Мужичонка на столе кряхтел и жмурился, потом, как дело пошло, вовсе расслабился и растёкся по столу, наливаясь ровным малиновым цветом. Пятна на коже разгладились и поблёкли. Всё как положено: разминка, растяжка, расслабление… лишь кое-где Танай позволял себе движения, от которых у опытного банщика округлились бы глаза. Но не было здесь никого, лишь только клиент, окончательно ушедший в нирвану. Тщательно пролив массируемого два раза, холодной и тёплой водой, он укрыл его мохнатым полотенцем, сложил в шайку массажный свой инвентарь и открыл дверь перед Равилем (сам принёс, да?), держащим в руках поднос, а на подносе – шашлык, и сочащийся гранат, и запотевший графин, и ещё всякой всячины!

– Спасибо, Танай-джян, очень помог! – прошептал Равиль, глазами делая знаки убраться побыстрее вон.

Танай не возражал. Придерживая руками шайку, где под банным инвентарём покоилась серая папка с фотографиями, он прошёл в предбанник. Сейчас клиент поест, накатит по полной, а через час ему станет плохо с сердцем, а еще через полчаса… Дальнейшее его волновало так же мало, как и судьба кота, из которого он полгода назад действительно вынул душу.

Отработав вечернюю смену, уже заполночь, он вернулся к себе в каморку, наскоро разделся и, чего с ним не случалось уже много лет, заснул. Снилась ему девчонка давешняя, Соня, только уже выросшая. Во сне она просилась сделать её берегиней, а он отнекивался, говорил, что разучился, и слова забыл, да и баловство это всё, а она настаивала и вздыхала, говоря, что ей и так жизнь не мила, а вздохи эти ранили его как ножом острым, и тогда она сама ударялась оземь и говорила нужные слова…

Дворник Танай по заведённому у него обычаю встал задолго перед рассветом.

Анальгетик

За два часа под землёй Лямин прошёл пять километров по коллектору, дошёл до конца и теперь, после безуспешных поисков, возвращался назад. Луч налобного фонарика выхватывал из тьмы бетонные своды, блестящие свежей краской перила ограждения. Под ногами хлюпала вода. Рюкзак уже ощутимо давил на плечи. Вот вдали показалась исполинская сосулька – сверло буровой установки, пробившее бетон коллектора, да так и застрявшее в нём. Какие-то горе-строители не сверились с картой, или вообще не умели их читать, что сейчас тоже не редкость.

Так бывает на рыбалке – закидываешь удочку туда, где по всем приметам ходит большая рыба – и пусто, вообще ничего. Раз за разом забрасываешь, ведёшь блесну и так, и эдак – и только снимаешь с крючков зацепленные водоросли. Разве что, здесь – не рыбалка. Тут всё серьёзнее. Оставалась одна, весьма бледная, надежда: еще раз осмотреться у входа. Может быть, он, сразу устремившись вперёд, упустил что-то из вида… И еще, нужно обследовать ответвления коллектора. Начнём, хотя бы, с этого, как раз у сверла. Лямин выбрался на сухой бортик, сутулясь, протиснулся в ответвление, и от его шагов в бетонной трубе загудело эхо. Совсем как вчера, на приёме.

…

Кабинет подавлял. На это был весь расчёт неизвестных дизайнеров: колонны в метр толщиной, строгие линии стен, возносящиеся куда-то вверх, торцевая стена полностью стеклянная, с видом на многоэтажки центра, и на её ярком фоне – тёмный силуэт человека, сидящего за необъятным столом. Сергей Семёнович Фишер, глава и владелец корпорации «ГСК-112», между своими и шёпотом – «Эсэс». Шаги Лямина, когда он шёл по кабинету, отдавались с высоты гулким раскатистым эхом. Это должно было здорово действовать на нервы. Кому-нибудь другому на его месте.

– Перед началом нашей беседы хочу внести ясность – голос Фишера без усилий разнёсся по всему залу – Я обычно не принимаю людей вашего рода занятий. Для вас я делаю исключение. На это исключение я иду не ради вас. За вас поручились, и я готов уделить вам пять минут своего времени. Триста секунд. Время пошло.

– Большое спасибо, Сергей Семёнович, я не отниму у вас больше. Итак, сначала вашему вниманию предлагаются две карты нашего города – Лямин говорил, а сам настраивал проектор, подключал, фокусировал изображение – Да, две карты. На первой изображено количество гнездовий ласточек по районам. На второй – уровень самоубийств на тысячу человек, также по районам. Как видите, минимум на первой карте соответствует максимуму на второй.

Молчание было ему ответом. Лямин тяжело вздохнул про себя, хотя и к такому варианту он тоже был готов.

– Можно также посмотреть на исторические данные. Вот агрономическая карта XIX века. Заметьте, что вишнёвые сады, вот эта косая штриховка, почти нигде не растут. Только в локациях, на которых позднее будет максимум ласточкиных гнёзд.

– Ну, и что вы хотите этим показать? – донеслось из-за стола. Тон реплики был еще холоднее, чем раньше, но это было неважно. Фишер заинтересовался, иначе бы он не проронил ни слова.

– То, что за сто с лишним лет изменилось расселение, были убраны под землю малые реки, изменился климат. Но остались, и устойчиво остались, места более приспособленные для жизни. И менее приспособленные.

На шестом осмотренном ответвлении Лямин понемногу стал терять надежду. Все обследованные трубы были одинаковы: прямые как по нитке, с идущими верх колодцами люков через равные промежутки. Слишком чистые, слишком новые. То, что он искал, должно быть гораздо древнее. И куда глубже. Он шёл по трубе, светя фонариком, и говорил сам с собой.

– Вот закончу осмотр, поднимусь, переоденусь. Буду сухой и чистый. Не то, что раньше, в ОЗК ходил, весь упревший. Потом домой. А завтра к геологам зайду, закажу карту, посмотрю речки…

Тут он остановился. Подобрался, вслушиваясь: ему почудился отдалённый шум воды. Потом, стараясь идти как можно тише, продолжил путь по трубе. Слух не обманул его: плеск и рокот слышался всё отчётливее, наполняя трубу гулом. Труба и сама пошла под уклон, и скоро завершилась тупиком. Полузанесённый песком отнорок, стальная решётка, а за ней – уже не бетон, а камень, неровные сточенные своды и бегущий поток воды. Подземная река. Что интересно, на выданной ему карте ничего подобного не было.

Лямин отстегнул от рюкзака лопатку, не спеша разгрёб песок и с натугой отодвинул решётку. Затем, подумав, снял рюкзак, вынул и натянул «низ» от ОЗК. Заменил батарейку в налобном фонарике. Взял с собой моток верёвки, керамческий совок, фарфоровый контейнер, щуп. Закрепил всё это на поясе, протиснулся в водосброс и, повиснув на руках, осторожно опустился в воду. Глубина была чуть выше колен, но сильный поток почти сбивал с ног. Дно было скользким, приходилось опираться на щуп, чтобы не упасть. Лямин радовался этому напору: значит, река течёт дальше, вглубь. Вот туда мы и пойдём. Он осторожно ступал, нащупывая опору, отмечая пройденный путь и вспоминая.

– Ладно – сказал Фишер – Я вас выслушал. И даже нашёл ваши выкладки забавной игрой ума. А теперь попробуйте в двух словах объяснить, какой мне в этом интерес.

– Комплекс «Сияние».

В кабинете наступила гнетущая тишина. «Сияние», амбициозный проект «города в городе», со своей инфраструктурой и атмосферой роскоши, заселялся крайне вяло. Более того, самые козырные покупатели недвижимости, локомотивы будущей публики, пожив немного, вдруг продавали квартиры за бесценок. Рациональных объяснений этому не было ни у кого.

– То есть, по-вашему, это можно было предсказать?

– По косвенным данным – да. Сам выбор места. Обширный незаселённый участок достаточно близко к городским магистралям. Я понимаю, так и просится в застройку. Но там последние двести лет была пустошь. Там вообще никто не селился.

– И что же в таком случае вы советуете делать? – тень собеседника за столом подалась вперёд.

– Если бы был выбор… еще перед застройкой – построить там не жильё, а склады, дороги – всё, что угодно, только бы люди там не бывали постоянно. Да, хоть парк. Завод… – нет, завод тоже опасно.

– Как вы, наверное, понимаете, сейчас ваши рассуждения запоздали.

– Да – ответил Лямин, слыша, как эхо в вышине повторяет его слова – Есть еще вариант – обратиться к моим услугам.

Молчание, воцарившееся в кабинете, оглушало. Лямин внутренне напрягся: он был готов к тому, что сейчас его вышвырнут вон. Вместо этого щёлкнул выключатель, над столом мягко вспыхнула лампа. Наконец-то он увидел своего собеседника и удивился, как тот сдал по сравнению со своими газетными фотографиями.

– Что ж. Перед нашим разговором я навёл о вас справки. Результаты у вас убедительные.

Поэтому я собираюсь воспользоваться вашими услугами. Сколько вы хотите?

Он сказал.

…

Эти двести с небольшим метров Лямин шёл полчаса. Он несколько раз, подскользнувшись, падал в холодную воду. Он чувствительно приложился затылком о камень: теперь там набухала огромная шишка. Он едва протиснулся через извилистый «шкуродёр», а вода захлёстывала его с головой. Впрочем, результат спуска того стоил: после сужения река обмелела, рассыпалась на множество мелких ручейков и растеклась по обширной карстовой пещере. Он был на месте.

Теперь можно было выключить фонарик и двигаться на ощупь: так легче было заметить то, за чем он пришёл сюда. Когда глаза привыкли к темноте, Лямин стал различать пятнышки рассеянного света. Одно из них мерцало у самых ног. Да, еще бы немного – и… Он нагнулся, раскупорил контейнер и, бережно подцепив совочком, положил в него небольшую каплю, похожую на жемчужинку. Затем, щупая перед собой руками, дошёл до следующей. Процедура повторилась. Каждую каплю он брал с величайшей осторожностью, как сапёры берут неразорвавшуюся мину. По сути, так оно и было.

Он всё рассчитал правильно. Если аномалия существовала больше двухсот лет, скопление нужно было искать в достаточно старых подземных полостях. Под этой новостройкой не было ни подвалов, ни катакомб. Оставались пещеры. Скорее всего, здесь оно всё и сконцентрировано. А уж что было источником этих капель: старинное капище или холерный барак, рынок рабов или сожжённый монастырь, он не знал. А проверять не тянуло.

Пещера была большая, но низкая. Лямин пробирался где на четвереньках, где ползком, и всё больше капель ложилось в ощутимо потяжелевший контейнер. Теперь главное – не грохнуть его на пути обратно. Пролив такого количества гарантированно сведёт с ума. Он сам был свидетелем того, как в одинокую каплю вступил на заброшенной ветке метро какой-то московский диггер. Наверное, капля несла, среди прочих, память младенца, погрызенного крысами в роддоме: бывали такие случаи в войну, когда грызуны зверели от бескормицы. С бреда бедняги-диггера началась одна из самых живучих страшилок московского метро.

До последней капли пришлось протискиваться ужом, сняв почти всю одежду и обдирая кожу о потолок пещеры. Кое-как вылезя обратно, Лямин, дрожа, оделся и тронулся в обратный путь с удвоенной осторожностью. Ему удалось ни разу не окунуться и даже найти путь наверх пошире, чем тот, которым он спускался, и всё равно, оказавшись в трубе коллектора, он рухнул на рюкзак и некоторое время лежал пластом. Потом переоделся в сухое и, тяжело опираясь на шуп, двинулся к выходу. Тепло мало-помалу возвращалось в тело, отогревающиеся руки и ноги начинало мозжить и крутить болью. Мысли были такие же: спотыкающиеся, вялые. Он думал о том, что надо позвонить Аркадьичу, чтобы самому не вести машину. А свою тачку можно на день оставить на стоянке у коллектора: там никто не ходит. Думал о том, что одной простудой он не отделается и наверняка сляжет на неделю. Потом подумал, что недели у него нет, и даже дня нет. Потому что завтра надо сдавать собранное.

Лямин шёл по асфальтовой тропинке в парке над рекой, делая вид, что прогуливается, рассматривая нечастых прохожих, идущих навстречу. Всё было просто. Видишь у встречного лицо – гуляй дальше, жди. Лицо его настоящего работодателя всегда бывало чем-нибудь закрыто: капюшоном, лыжной маской, один раз даже забинтовано до самых глаз. Порой там, где они встречались, каждый раз будто бы случайно, было так темно, что удавалось различить только силуэт. В этот раз работодатель мимикрировал в политического активиста: мешковатый камуфляж, лицо спрятано за балаклавой, бандана со знаком «Анархия», за плечом – плакат на увесистом древке. Лямин оценил профессиональное владение чёрным юмором.

– Контейнер! – негромко приказал «активист».

Лямин осторожно протянул свою ношу. Работодатель взвесил её на руке.

– Девять месяцев и шесть дней.

– Почему так мало, Жнец? – осторожно спросил Лямин.

Имя было еще одним, и не последним, неизвестным в его работодателе. Хорошо хотя бы, что он объяснил, как к нему можно обращаться, в качестве премии за один особенно удачный сбор.

– Обычная ставка – «активист» пожал плечами – А что бы ты хотел?

– Да я чуть не замёрз там, в этой пещере! И чуть не утонул! И сейчас температура под тридцать девять! Вот схватит меня ревматизм, и что я буду с этими днями делать? На хвост нанизывать?

– Не схватит, не бойся – улыбнулся силуэт под балаклавой – Ладно, еще неделя, уговорил.

– Благодарю, Косец. Еще что-нибудь есть для меня?

– Ты как будто не знаешь истории! Берёшь, открываешь любой учебник – и вперёд! Хотя, и в городе еще осталось. Посмотри по Лужкам. Конечно, там частный сектор, никто платить тебе не будет. Но что-то мне говорит, что ты пока и на свои проживёшь. Ладно, заболтался я с тобой. Покедова!

И, вздев плакат, заливисто свистнув, он скатился с горки к набережной, где уже толпились такие же как он в камуфляже и балаклавах, и уже через полминуты совершенно среди них затерялся.

Лямин шёл домой, точнее, тяжело брёл. Жар, отступивший было, опять наполнял голову горячим песком. Еще девять месяцев и тринадцать дней, в сумме почти восемнадцать лет… Почти восемнадцать лет остановки часов смертника, тикавших в нём с недавних пор. Доктор сказал тогда: «Не буду давать пустых надежд, вам осталось меньше года». Тем же вечером, когда он ждал на остановке автобус, незнакомец с лицом, закутанным в шарф, промолвил: «Два месяца и восемь дней» – и предложил выход. Доброе дело ему, облегчение жизни (тут была весомая пауза) человечеству. Спустя несколько лет и пару дюжин собранных контейнеров, Лямин понимал, что альтруизмом тут и не пахнет. Он знал возможности каждой собранной им капли, догадывался, что соединённые вместе, они усиливаются многократно. Даже если считать, что сбором занимается он один, всё равно где-то концентрируется невыразимая мощь. Ему было не по себе даже думать об этом.

Он точно знал, что он будет делать и где будет жить, когда он наберёт пятьдесят лет. Остров Маврикий. Там очень просто делается вид на жительство. Есть там на западном берегу одно местечко, уединённая бухта, куда можно попасть только с воды. Идеальное место для житья анахоретом. У этого заливчика было еще одно, тайное, свойство. Лет триста назад там потерпел крушение корабль с невольниками. Команда и надсмотрщики сбежали, груз – остался. Двести человек, закованных в тяжёлые кандалы, без помощи, без надежды, среди волн и ветра. От них осталась россыпь капель в гроте на островке среди бухты. Он поселится там и будет наезжать на этот островок время от времени. Он знал: пока эти капли остаются там, где были – ему не угрожает ничего.

Рыцарь веточки капрюшона.

Я заранее прошу прощения у тех, кто прочтёт мои записи, за сумбурное изложение: во-первых, я до сих пор не могу успокоиться, а во-вторых – это мой второй опыт письменной речи за пределами выбранной профессии. Да, я достаточно много пишу, статьи – мой хлеб, но в статьях всегда есть шаблоны, всяческие накатанные обороты и прочие уловки, чтобы не допустить в излагаемый материал себя. Здесь же – случай прямо противоположный.

Ой, кажется, я отвлёкся от темы, а ведь я даже еще не представился. Итак, меня зовут Ролан Марше, я – ресторанный критик.

Когда меня кому-нибудь представляют, те, кто впервые слышит о мей профессии, обычно начинают поздравлять меня с удачно выбранным делом, где, наверняка, очень строгий отбор, отсев и конкуренция. Им, почему-то видятся луккуловы пиры в каких-нибудь изысканных антуражах, внимание света и прочая чепуха. Те, кто так говорят, не имеют ни малейшего понятия о ресторанных критиках. Со своей стороны могу сказать, что единственная удача, которую я здесь вижу – это возможность жить в мире со своим недостатком и даже на нём зарабатывать.

Да, я с рождения клеймён. Мой порок, недуг и крест – повышенная вкусовая чувствительность. Причём, я такой в семье единственный и уникальный, хотя, может быть, я унаследовал это от отца, которого я не знаю и никогда не видел. Моя добрая матушка в юности вела несколько рассеянный образ жизни, но я её ни в коем случае не виню, поскольку она-то как раз претерпела от моего врождённого порока больше других. Еще во младенчестве я мог отказаться от груди только из-за того, что мне не нравился вкус молока. После нескольких бессонных ночей матушка догадалась о причине, что делает честь её разуму, села на строгую диету из одного риса и кисломолочных продуктов, и так выкормила меня.

Я рос застенчивым ребёнком, что неудивительно без отца. Школьные забавы и игры как-то обходили меня стороной, и друзей у меня не было. Я долгое время мечтал быть поваром, и даже начал учиться, но мне не хватало усидчивости. Настоящие блюда у меня еще не получались, а от того, что получалось, воротило с души. Очевидно, хороший повар, как и хороший хирург, должен быть в душе немного циником: свойство, которого я всегда был лишён. Впрочем, во время моей учёбы я не скупился на советы и замечания, как своим однокурсникам, так и наставникам, и те из них, кто переступил через гордость и последовал им, были мне потом благодарны. Они же и подсказали мне стезю, которой я иду до сих пор.

Мне уже достаточно много лет, но я до сих пор живу в доме, где родился и провёл детство. Со своей семьёй у меня как-то не заладилось. Нет, конечно же, были в моей жизни и женщины.

Кого-то привлекал мой модус вивенди, в котором чудилась экстравагантность. Кому-то хотелось меня «пригреть» или «воспитать». Ни одно из знакомств не было долгим. Я совершенно понимаю дам: очень трудно жить с человеком, который знает о тебе всё. Я, наверное, забыл упомянуть: обоняние моё тоже болезненно развито. Так я и живу, практически в одиночестве.

Раньше меня это тяготило, но мало-помалу я привык. Работа моя тоже не особый источник увеселений. Для тех, кто думает, что ресторанный критик – это непременно розовощёкий сангвиник, скажу, что на работе я практически не ем, чтобы не забивать вкуса, а дома довольствуюсь самым простым: вода источника «Соломон Д'Альп» и домашний творог, который я заказываю у знакомого старика фермера и рецептура которого не меняется уже лет двадцать.

Когда я говорил, что у меня нет друзей, я слегка кривил душой. На самом деле у меня есть друг: он русский, зовут его Пьер Петрофф, и он в вынужденной эмиграции. То ли ему задолжали, то ли он задолжал – он не особо распространяется на эту тему, да я и не любопытствую. Он, пожалуй, единствнный, чьё соседство я могу переносить долгое время. Мы с ним общаемся, он умён, способен на весьма неожиданные сентенции и обобщения, и он единственный, кто не спрашивает меня о работе. Я ему благодарно плачу тем же. Он даже может пригласить меня на свой варварский shashlyk, который готовит непременно сам, с обстоятельной серьёзностью, во дворе на мангале, и я радостно приду, буду пить простое вино, какой-нибудь Сен-Эмильон Гранд Крю, говорить о пустяках или, наоборот, о вечном. То, что жарится у него на угольях, меня совершенно не будет трогать. Даже если он будет сидеть напротив и есть, по их азиатскому обычаю, прямо с шампура, эта какофония запахов мяса, дыма, вина и перца с вяжущим акцентом граната – для меня скорее ассоциируется с каким-нибудь полем брани, но никак не с едой.

Так я и жил, видя свое будущее определённым на ближайший десяток лет. Признаюсь, рутина заела меня и я редко смотрел на звёзды, что, впрочем, неудивительно – из окна моей спальни в Нёйи-сюр-Сен редко видно что-нибудь, кроме ночного зарева Парижа. Я мало задумывался о таинственном мире вокруг, до тех пор, пока однажды он сам не вторгся в мою размеренную жизнь.

Это случилось не так давно. Я был приглашён в жюри на ежегодный конкурс молодых дарований. Как и несколько раз до того, после некоторых раздумий я принял предложение. Судить молодых поваров не так легко, как это выглядит. Они склонны к экспериментам, часто рисковым, и обожают эпатировать публику. От некоторых таких эпатажей я отходил по нескольку дней.

Впрочем, в этот раз всё было очень даже переносимо, а у некоторых мастеров – неожиданно свежо и интересно. Особенно меня порадовала работа одного юноши из Кале. Темой для него послужил классический американский гамбургер, из тех, что пекутся по выходным на семейных барбекю. Автор, вдохновившись, решил проверить алгеброй гармонию и воссоздал оригинальный вкус, запах и текстуру из совершенно новых, непривычных компонентов. Для булочек он взял вместо кукурузы кенийское сорго, чтобы подчеркнуть почти губчатую мягкость хлеба, капризную корочку (там при небольшом перекаливании хлеб уже обугливается) и земляной привкус. Сам бургер, насколько я понял, был составлен из мяса питомникового кенгуру, дикого кабана и лесного голубя в весьма точных пропорциях. Пикули автор мариновал сам, взяв для этого среди прочего тщательно подвяленные, на самой грани подгнившего, помидоры, отчего вкус получился глуховатый, терпкий, с едва заметной индольной ноткой – этакое хулиганство, баланс на грани между художеством и китчем. Впрочем, я извинил эту резкость, потому что за ней, как за театральным занавесом, таился до времени какой-то полузабытый необычный вкус. Признаться, я был заинтринован, продолжил дегустацию, и вот! – в самой сердцевине, на листках романского кос-салата и рапунцеля, как некий Грааль, была скрыта свежайшая веточка капрюшона. Почка и два листика.

Это был, несомненно, почерк мастера. Одно только использование этой традиционной фламандской приправы, ныне, увы, почти забытой, заслуживало высокой оценки. Да и сама работа была весьма хороша, с кропотливым вниманием к деталям, включая даже «случайно упавший на гриль рядом» кусочек апельсиновой корки. Расставив оценки, я отправился домой, не дожидаясь финальной части. То, что обычно следует за конкурсом, все эти многословные поздравления, неискренние речи и особенно то, что называется фуршетом по окончании – всё это слишком утомительно для меня, чтобы участвовать по доброй воле.

Обычно после таких выходов мне надо отлежаться, осадить внутри все впечатления и только потом приниматься за статью. Здесь же я сразу сел за компьютер и в вечернем свете из окна набросал тезисы, не отказав себе в удовольствии еще раз просмаковать, теперь уже в отчёте, работу молодого мастера из Кале. Затем с чувством выполненного долга лёг спать, усталый и не подозревающий ни о чём.

На следующее утро я позволил себе поваляться в кровати дольше обычного, наслаждаясь мягким утренним светом из окна, приглушёнными неясными шумами воскресного утра и далёким боем колокола. Наш городок вообще по выходным не спешит просыпаться, что, на мой взгляд, выгодно отличает его от Парижа. Понежившись вволю, я всё-таки решил встать и, после обычной утренней рутины, приглаживая мокрые после душа волосы, подошёл к рабочему столу. Там стоял мой переносной компьютер. Открытый.

Я точно помнил, что я вчера писал на нём отчёт. О конкурсе молодых дарований. Особо – об одной работе. Гамбургер… Странно, я помнил конкурс, помнил себя пишущим, за этим компьютером, всего только вчера вечером – но ни единого слова из отчёта не всплывало в моей голове. Более того, проведя ревизию памяти, я осознал, что вчерашняя замечательная работа почему-то тоже выветрилась, не оставив воспоминания. Это было серьёзно и весьма неприятно: ранее я безусловно доверял своей памяти, которая в части запахов и вкусов была абсолютной и безупречной. Что же случилось? Я чувствовал себя как пианист-виртуоз, внезапно позабывший ноту. Вот он играет пассаж, бегло, живо и вдохновенно, и вдруг умолкает, споткнувшись, дойдя до злосчастной ноты. Так же и я: я помнил до оттенка аромата, до крупинки и льдинки вкус мороженого которым кормила меня матушка в Тюильри. Я помнил ужасный вкус нечистой воды Ла-Манша со всеми нефтяными плёнками и прочими непристойностями. Я помнил воздушную мягкость безе, округлый ореховый шарм Луи де Реми и еще десятки, сотни тысяч разных запахов и вкусов. Но, почему-то, вчерашний шедевр был в моей памяти сплошной пустотой.

Я сел за компьютер и впился в собственный текст глазами. Прочёл: он был как будто написан другим человеком и ничего, никакой памяти во мне не всколыхнул. Я умею быть упорным, когда надо: я взял ручку, лист бумаги и начал конспектировать мой собственный текст, переписывать набело. По мере того, как работа продвигалась, я начал ощущать где-то в глубине памяти неясное шевеление. Я усилил нажим: теперь при упоминании вкуса или компонента я старался описать его, найти слова и образы. Дикий кабан: оттенок дичины, орехов, груш. Голубь: розовато-белое мясо, вяжущий отголосок ягод… Так, скрипя ручкой и обливаясь потом, я добрался до середины статьи. Все запахи и вкусы я сумел восстановить, все заняли место в памяти. Все, кроме одного: я не смог вспомнить запах веточки капрюшона.

На ней моя методика дала сбой. Я просто не мог подобрать никаких эпитетов и сравнений. К сожалению, это – беда многих особенных запахов: либо он есть и ты его помнишь, либо его нет вовсе. Ничего, невелика проблема! В моём распоряжении все коллективные знания человечества. Кто-то уж наверняка подобрал и аналоги, и эпитеты. В сеть, господа, в сеть!

Но сеть нанесла мне еще один удар. Как я ни старался, ни искал, я не смог отыскать ни единого упоминания. Сеть глумливо перенаправляла меня на «капюшон», подсовывала «крюшон», радостно выдавала за ответ всевозможные опечатки… Помучившись полчаса, я закрыл многочисленные окна поиска, перешёл в гостинную и снял с верхней полки двухтомник Барнье. Справочник по пряностям и приправам, когда-то он был моей настольной книгой. Это я сейчас, с доступом в сеть, избаловался и задвинул его на полку. Как и положено академическому труду, он был снабжён обширнейшим предметным указателем. Конечно, в описаниях Барнье суховат, но мне было уже совсем не до жиру. Я открыл указатель, лихорадочно пробежался по строкам – в указателе сразу за «каприйским бальзамом» шёл «капсикум». Капрюшона не было.

Сказать, что я был ошеломлён – это не сказать ничего. Как будто небо рухнуло мне на голову. Как будто изо всех красок мира пропал оранжевый цвет или в небе исчезла луна. Я сидел на подоконнике и пытался взять себя в руки, но спокойствие не приходило. Что произошло в мире, пока я спал? Как случилось так, что часть его просто исчезла? Кто-то её выключил, мы живём в Матрице? Или… или что-то произошло со мной. Ложные воспоминания, бред? Я бросил взгляд на стол, сплошь покрытый исчерканными листами бумаги, из них на дюжине были неумелые наброски листьев, почек и надписей всяческими шрифтами «КАПРЮШОН». Ну да, типичное логово шизофреника. Не хватает еще обклеить вот этим стены и опутать красными нитками на булавках, как в тупых голливудских фильмах… Впервые с того дня, когда умерла матушка, захотелось напиться, вдрызг, до бессознания.

Хорошо, что я не пьяница. Хорошо, что есть телефон, на который мой единственный друг всегда отвечает.

Через три часа я сидел на веранде его дома в Мэзон-Лафит. Хозяин восседал в пластиковом кресле напротив, с сигарой в одной руке и стаканом (да, именно так!) арманьяка в другой, причём стакан был практически скрыт в его могучем кулаке. Мне, как существу более тонкого строя (как с усмешкой объяснил Пьер) был налит бокал Шато Латюр: вина, совсем негодного для пьянки. Его полагалось греть в ладонях, вдыхать аромат, любоваться на игру солнечных лучей в бокале, изредка бережно смакуя по глотку. Впрочем, к тому времени меня уже грели изнутри два бокала Шато О Брион, тоже дара щедрого хозяина, и все правила и условности казались глуповатыми и суетными. Остро хотелось ясности и правды. Возможно, поэтому я решился – и рассказал Пьеру события вчерашнего и сегодняшнего дня. Он выслушал мой бред сумасшедшего, не перебивая, только изредко качая своей большой головой. Потом взглянул на меня серьёзно и пронзительно, как никогда до того, и сказал котротко, по-русски:

– Zabej!

– Прости, что?

– Я сказал, забей! Выброси из головы, забудь навсегда. Так понятно?

– Ничего мне не понятно!

Я выхлебал бокал единим глотком и едва удержался, чтобы не шваркнуть о стену. Встал: во мне плескались алкоголь и ярость.

– Я не понимаю, что стряслось. Я не понимаю, что дальше. Я! В конце-концов! Чёрт меня подери!! Не понимаю!!! Почему ты явно что-то знаешь об этом!! Об этом, обо всём! И не говоришь!!!

– Хорошо! – он отставил свой стакан на перила веранды – Я скажу. Предупреждаю, начну издалека.

Пьер начал свой рассказ. Нет, я, конечно, знал, что он когда-то был молод, учился, был по-юношески уверен в собственной правоте, но действительность, в его изложении, смотрелась куда интереснее. Оказывается, он хотел посвятить жизнь истории, учился на каком-то престижном курсе, а после института остался на кафедре. Летом он, сначала с профессурой, потом и самостоятельно, со студентами, ездил на раскопки, куда-то в степи, я не запомнил. И вот однажды обнаружил город. Ну, как сказать, город не город, но неизвестное доселе греческое поселение. Даже название было на найденной тут же табличке: Боспор Эсхатос. Первые же раскопки принесли богатый материал, на кафедре его встретил если не фурор, то радостное оживление, а научный руководитель сразу же предложил ему написать статью, которая, как он понял, может лечь в основу для диссертации.

– И вот, представляешь, – продолжал он – написал я статью. Сноски, иллюстрации, все дела. Три раза перепечатывал, это ж сейчас везде компьютеры, а мы тогда по старинке, на машинке. Принёс её шефу, формально на редакцию, но на самом деле – так, похвастаться. Он её принял, читает, и что-то мне выражение его лица всё меньше и меньше нравится. Даже не дочитал, бросил на стол, смотрит на меня, будто я ему lichinku otlozhil, и багровеет. Я этак вежливо спрашиваю, в чём, собственно, дело? А он в ответ понёс. Что всех на кафедре dostali мои бесконечные жалобы. Что он никогда не даст мне разрешения на раскопки в этих степях. Что мистификация в форме статьи тут тоже ne prokatit, и ему плевать, сколько я на это (и тут моя статья полетела в окно) потратил времени. Что разговор на эту тему был у меня последний, а если меня не устраивает – skatertju doroga! Вот так вот. Он орёт, а я стою как оплёванный и не понимаю, за что вдруг такой разнос и откуда вообще взялся этот горький катаклизм. Статью откровенно жаль, но еще больше – обида, гнев, и, да, растерянность. Я даже переубеждать шефа не стал, откланялся только – и к себе в закуток, был у меня на кафедре. А там как бы по-прежнему, по местам, только всё, относящееся к Боспору, исчезло напрочь. Я – в архив, требую журнал, мы после раскопок туда сдавали – а меня на смех. «Иди», говорят – «Проспись!» И оказывается, что я этим летом не выезжал никуда. «Работал с документами» на кафедре, как мне же и сказали.

Отыскал потом студентов, что со мной выезжали. Они смотрят, как будто первый раз видят. Представляются, а я после двух-то месяцев на раскопе знаю их как родных. Может, это у меня на почве тяжких возли… то есть, раздумий, развилось бельканто? Решил испытать, выдал одному пару фактов из его личной жизни, которые он мне сам же по пьянке и рассказал. Он zakatil mne v zhban – результат положительный, ура, у меня не шиза, а обычная тупая травма челюсти. Так что, вот, получается, я тоже и свидетель, и участник. А ты говоришь, корнишон…

– Капрюшон.

– Да, неважно!

– Но ведь город, Пьер? Он ведь там остался? И туда можно съездить и проверить?

– А ты думаешь, я не хотел? – он встал, тяжело облокотился на перила. – Только там сейчас такое… Все друг друга режут. Я пройти туда смог, а выйти вот – не очень. Копать вообще не стал до лучших времён. До сих пор кое-кто хочет со мной пообщаться на предмет древних сокровищ. Я буду ждать.

На веранду постепенно спускался вечер, витали ароматы отцветающего лета. Мы стояли у перил, двое свидетелей непонятных событий. Кажется, это был наш первый разговор начистоту.

– Скажи, Пьер, ты знаешь, что с тобой произошло?

– Да, в том-то и дело, что не со мной. И не с тобой. Это мир. Мир сдвинулся, как сказал один писатель.

– Что за писатель? Он пишет об этом?

– И об этом тоже. Только у него в этом смысле всё еще гаже.

Мы еще поговорили, о чём-то неважном. Хмель мой выветрился, я вернулся домой с подаренной мне книгой того самого писателя. Книгу, тем более, по-английски, я решил не начинать. Будем работать с моими линиями. Сев за компьютер, навёл справки об участниках вчерашнего конкурса, и сразу же заметил несоответствие. Молодого мастера из Кале в списке не было. Я погрузился глубже, нашёл его кулинарную школу и ресторан, где он работал. На сайте ресторана висело оповещение от марта сего года: наш любимый шеф… имярек… трагически… гражданская панихида в субботу в одиннадцать. С этим человеком я мимолётно раскланивался вчера и дегустировал его творение.

Мир сдвинулся. Я тому свидетель.

С тех пор прошёл почти год. Обычный год обычной жизни. Человечество куда-то стремилось, росла температура океанов, сама планета неслась куда-то в чёрной пустоте. В наших городках к северо-западу от Парижа тоже начались изменения, и не все из них были мне по вкусу. Мои дружеские беседы с Пьером не прекратились, разве что стали реже: у меня прибавилось занятий.

Вчера мы с ним сидели на веранде. Говорили о том самом писателе: я всё пытался доказать, что его сюжеты, бесспорно, оригинальны, а вот идеи вторичны, и называл источником Камю. Пьер, по его обыкновению, едко парировал и подвергал сомнению не слова мои, а саму точку зрения. Наконец, когда аргументы иссякли, мы дружески чокнулись и стали смотреть в закат.

– Ты изменился за последний год – сказал Пьер – Всё еще думаешь о том случае?

– Само собой – ответил я – ведь и ты тоже?

– Уг у.

Мы помолчали, глядя, как солнце опускается над Сен-Жерменским лесом.

– Ты знаешь – начал я – на этот счёт есть гипотеза.

Пьер не повёл и ухом, но (я его знаю) заметно насторожился. Я продолжал.

– С точки зрения квантовой физики, любому объекту может быть присвоено квантовое состояние. Дискретное. Соответственно, возможны и другие состояния, и переходы между ними. Вот представь, сейчас наш мир в состоянии А – а через миг он в состоянии Б. Весь, сразу.

– Это, конечно, всё благородно – протянул задумчиво Пьер – но не объясняет, почему каждый из нас двоих помнил предыдущее состояние. Ведь мы должны были измениться вместе с миром.

– Не объясняет. Но если представить, что в нашем случае был этакий поворот. Мир не просто изменился, он провернулся…

– А я и потом – ты, оказались в центре… Интересная гипотеза. Разве что, весьма умозрительная.

– А вот и не умозрительная! Только я пока не могу объяснить… – я чуть покраснел.

– Скажи мне, милый друг! – Пьер обернулся ко мне. Он улыбался, но взгляд его был серьёзен – С каких это пор ресторанные критики rubjat в квантовой физике?

– Они еще не rubjat – в ответ улыбнулся я – но скоро будут, я надеюсь.

Я знал, на что надеюсь. Знал со вчерашнего дня, когда пришло извещение, что я принят в Сорбонну. Люблю, когда жизнь моя расписана надолго: теперь на шесть ближайших лет. За прошедшие годы я скопил немного денег: хватит, чтобы не отвлекаться от учёбы и заниматься ресторанной критикой по минимуму. Не знаю, чего я достигну на этом пути, новом и неизвестном. Но я буду стремиться.

Веточка, я начал свой поход.

Багоборец

– Ну вот, вашмилость, мы и пришли, – выдохнул хожалый и, снявши картуз, утёр платком выступивший на залысом лбу пот, – Видите, о-он тот каталог, за туманом виднеется.

– Спасибо, Трофим! Ты пока раскладывайся, а я схожу посмотрю на него поближе.

И Коршунов, словно и не добирался до места полдня, скинул с плеч тяжёлый индекс и налегке, раздвигая вымахавшую по пояс кэшку, пошёл напрямик к размытому приземистых очертаний старому маунту.

Маунт, еще энэфэсных времён, стоял, по корневой каталог уйдя в высохший дамп. На литом бутсекторе его еще виднелись неразличимые письмена. Кто и когда оставил его здесь, на границе старого кода? Ясно было одно: люди здесь давным-давно не появлялись. Коршунов, стараясь не шуметь, забрался по изрытому фрагментацией боку на самый верх и вынул из футляра интроскоп. Он тщательно и пристально осмотрел полускрытую туманом цель своего путешествия, время от времени отрываясь и делая пометки в маленьком карманном блокнотике. Несколько раз он хмыкнул, как будто нашёл что-то неожиданное и знакомое. Затем, покончив с осмотром, так же тихо и осторожно спустился с обратной стороны и пошел, вытирая руки, обратно.

Трофим в это время не бездействовал. Он уже вытащил всё необходимое и разметил по секторам площадку, так что Коршунов пришёл как раз вовремя. Вдвоём работа спорилась. Коршунов привычными движениями ставил файрволлы, вязал простые и символьные линки, и тень улыбки бродила по его лицу.

Через два часа уже подусталые путники закончили оборудовать место временного своего жилья и отошли полюбоваться сделанным. Стандартный модуль выглядел прочно и надёжно, как будто не был собран только что, а стоял здесь испокон веку. Трофим даже прикрутил к нему пару найденных поблизости старых доменных имён, отчего модуль обрёл совершенно обжитой вид.

– Этакий приют охотника – улыбнулся Коршунов – Спасибо, Трофим Егорыч.

– Вам за то спасибо – смутился Трофим, не привыкший к величанию, и, чтобы скрыть чувства, поскорее отошёл к архивам с поклажей. Уже оттуда, обернувшись, предложил:

– Сели бы, отдохнули, весь день на ногах. А я пока ужин спроворю.

Пока готовили ужин, пока отдавали ему должное и перетаскивали в модуль свои пожитки, незаметно сгустились тени, померкли краски. Ночь раскинулась, накрыв мир до самого окоёма бархатным чёрным покрывалом. Только видно было, как в неизмеримой вышине мерцают и переливаются проверяемые сектора, да чертят яркий, но краткий свой путь вниз сектора бракованные. Коршунов сидел, смотрел вверх и думал о завтрашнем дне, вдыхая чистый ночной воздух, в который вплетались порой нотки свирепого табака от Трофимовой самокрутки.

– Хорошо, что ты меня сюда привёл. Самое место.

Огонёк самокрутки описал дугу, на секунду разгорелся ярче, осветив отблеском лицо хожалого.

– Видали уж его, вашмилость?

Коршунов нахмурился каким-то своим мыслям и, помолчав, ответил:

– Да нет, пока не видал. Но ты прав: если не здесь его логово, то уж я не знаю, где.

– Так оно… Скрадывать его будете, или облавой пойдём?

– Завтра посмотрим. Следов много будет – можем и скрасть. А если нет – поднимать надо, или приманивать чем. Спим. Завтра спозаранку Ерошка со сворой подойдёт, там посмотрим.

Коршунов проснулся рано утром, до света, оделся и вышел наружу. Ночь уходила, сервера небесные заканчивали профилактику и включались в режим. Всё больше деталей проступало из тьмы, и сама она отступала, терялась в брезжущем свете утра. Трофима не было видно: скорее всего, он затемно ушёл поохотиться на ближнее глюковище. «Не выдержала душа старого охотника» – усмехнулся Коршунов и зашёл обратно поискать, что сготовить на завтрак.

Он только успел состряпать немудрёную яишню на сале и сварить утренний кофе, как из редеющего тумана показался Трофим. Весь пояс его был увешан свежедобытыми глюками, да и мешок был полнёхонек. Трёх самых больших и цветастых он, из простительного охотничьего тщеславия, прицепил к поясу спереди, на обозрение. Выложил добычу рядком на рогожу у входа и, перекрестившись, присоединился к трапезе. Ел чинно, но всё поглядывал на Коршунова. Видно было, что ему не терпится обсказать как прошла охота. Коршунов, как подобает, задал ему вопрос, и рассказ полился рекой. Трофим увлёкся, жестами рук показывая вылетающих там и сям глюков и свои выстрелы. За рассказом и бренчаньем посуды, складываемой для мытья, оба не расслышали появившийся новый звук, лишь только потом Коршунов понял, что это песня. Он вышел наружу, в свет наступившего утра.

…

По улице мостовой

Спозараночку

Идёт хакер удалой

Да, на побраночку.

В кошеле его звенят

Злато-серебро,

Сапоги его скрипят

Да, чёрна пÉнгвина

Ерошка шагал к ним так, как шёл бы, наверное, герой его песни: рассупоненный, откинув голову вверх и устремив взгляд в утреннее небо, сапоги (не из сказочного пенгвина, но всё ж из ладных полигончиков) топтали поникшую за ночь кэшь. Левой рукой он удерживал на сворке трёх поджарых снифферов, а справа на поводке трусил лобастый, свирепого вида плагин.

За Коршуновым зашуршал откидываемый полог-фильтр, выглянул хмурый Трофим:

– Ох, Ерофей, ой, крамольник! Вот прознает урядник про песни твои, будет тебе хакер удалой!

– А откуда ему прознать-то? – отвечал подошедший Ерошка, еще не вполне выйдя из образа – Разве что ты, дядя, по старой памяти донесешь.

Коршунов предупредительно хмыкнул, и спор, не успев разгореться, угас.

Снифферы возбуждённо поскуливали, ластились к людям, привлечённые запахом яичницы и уже разложенной приманки. Коршунов гладил их по холкам, рассматривал сигнатуры, завернул одному губу, осмотрел:

– Что-то худые они у тебя, Ерошка. Или ты не патчишь их?

– Как же не патчить, вашмилось! Раза два в неделю, самолично, каждого. И обновляю, и за версией слежу. Ну и что, что худые! Зато уж след не упустят. Звери!

Коршунов недоверчиво прищурился, но больше ничего не сказал, зашел в модуль и начал собираться. Подсумки, патронташ, плащ для скрадывания, и чем укрыться в непогоду. Повертев в руках футляр с интроскопом, положил его обратно: в чаще он вряд ли понадобится, а вместо него по весу лучше взять полдюжины контрольных точек. Рассовав всё по подсумкам, для пробы понаклонялся в стороны, попрыгал, чуть перетянул амуницию и, повесив на плечо дебаггер стволом вниз, вышел наружу. Глянул на посерьёзневшего и тоже вооружённого Трофима, кивнул:

– Собрались? Тогда, помолясь, приступим.

В след за Трофимом, Коршунов – замыкающим, спустились в низину. Раньше по ней протекал какой-то устарелый протокол. Сейчас он заилился, зарос поправками и патчами и превратился в цепочку глюковищ, на одном из которых и охотился на заре Трофим. Всё же ложбина осталась, и по ней, как прикинул Коршунов, можно было зайти далеко, не заплутав и не сбив ног. Не прошло и получаса, как они ступили под тёмную сень старого кода.

Код обступил их со сех сторон, запущенный и дикий. По обе стороны ложбины старые иерархии классов росли, ветвясь, сплетаясь вверху над головами, образуя сплошной глухой и мрачный полог. В промежутках росли какие-то бледные, искривлённые, уродливые интерфейсы, беспорядочно и густо. Ни щебета, ни шороха – только хрустит под ногами многолетний слой опавших версий. Кое-где великанские деревья классов стояли покосившись под странными углами, подточенные багами. Кое-где поваленные, с вывороченными корнями и ссылками, они гнили без использования, облепленные белёсоватыми с тленным запахом колониями стабов. Тяжело, душно и жутко было здесь путникам. Здесь, среди переплетения непонятных мыслей, проросших кодом, уже давно не было места человеку.

К концу третьего часа пути в глубину чащи они решили сделать привал. Вокруг росли уже не классы, а странного и древнего вида библиотеки («Да тут Фортран, ничего себе!» – изумлённо покачал головой Коршунов). Без подлеска из интерфейсов, совсем почти без версий, возвышались они насколько видел глаз сумрачной колоннадой. Здесь когда-то был исток протокола, по руслу которого они пришли. Здесь же они нашли первую сброшенную кóру. Начинаясь от ложбины, она уходила влево между двумя поваленными каталогами и терялась из вида. Охотники, насторожившись, прошли вдоль неё, чем дальше, тем больше удивляясь, каким огромным был оставивший её процесс.

– Тут в одной выползине полтерабайта, не меньше – шепнул Трофим (все трое инстинктивно перешли на шёпот, и даже снифферы примолкли и не рвали поводки).

– Так – согласился Коршунов.

Он зашёл, чвакая сапогами, в самую кору, наклонился, протянул что-то через пальцы и, распрямляясь и вытирая руки, сказал:

– В нём еще и потоков как бы не тридцать. Многозадачный такой, вырос. Мне кажется, это он. И кора свежая.

Он и Трофим расчехлили оружие, проверили заряды. Снифферы взяли след, и люди вслед за ними тихо устремились в глушь. Справа от них рыжей тенью мелькал плагин.

За время недолгого бега сброшенные коры попадались еще дважды, и каждая была крупнее предыдущей. Коршунов стиснул зубы: местные власти, как всегда, тянули до последнего и вызвали его из столицы только когда стало уже поздно, ни о чём не предупредив. При виде третьей коры, уже совсем немыслимых размеров, Трофим побелел лицом, зачем-то взял наперехват своё оружье, споткнулся, упал и тут же вскочил, озираясь, и, загнанно дыша, присоединился к погоне. Снифферы уже не тянули шлейку, они перешли на мелкую трусцу и жались поближе к людям. Впрочем, их помощь больше не требовалась: вдали было уже видно, как среди зарослей библиотек ворочается исполинская туша. Хозяин здешних мест. Баг.

– Здоров! Ох, и здоров! – прошептал Коршунов.

Затаившийся рядом с ним Ерошка тоже что-то прошептал, судя по жестикуляции, матерное. Они, вскарабкавшись на низко растущую библиотеку и укрывшись среди процедур, наблюдали свою дичь или, скорее, противника, оставив вконец павшего духом Трофима присматривать за сворой. Баг был огромен, необъятен. Он, похоже, охватывал все еще живые библиотеки в окрестности. Видно, когда-то неизвестный кодер допустил его в какой-то элементарной функции. Потом на эту функцию ссылались, вызывали её, а вместе с ней – и бага, размножив, расселив по библиотекам. Теперь он хлюпал и скрежетал под ними, над ними, вокруг них, и даже Коршунову было непонятно, что с ним таким теперь делать.

– Вашмилось! Вашмилось! Может, в город сбегать, за подмогой? – прошептал Ерошка белыми губами.

– Ну, сбегаем мы. День туда, день там, два дня обратно. Представляешь, насколько он вырастет? Проще было бы вообще сюда никому не ходить, и про этот код забыть. Но что уж теперь, наворотили, теперь нам расхлёбывать.

И оба продолжили наблюдение. Ах, как сейчас пригодился бы интроскоп! Пусть не сразу, пусть хоть целый день провести здесь в укрытии, но можно было бы найти ту функцию, с которой он начался, изолировать её. Дальше было бы проще. Так ведь нет, понадеялся, решил взять не тонкостью, а силой. Контрольных точек набрал… Ну вот, пожалуйста, он, открытый, втыкай – не хочу. Коршунов поёжился, и вдруг насторожился. Кто-то шёл через лес прямо к ним.

Это был Трофим. Хожалый, по-видимому, совсем потерял голову от страха и одиночества и, привязав где-то свору, шёл к своим… и к багу. Едва заслышав его, пупырчатая масса вокруг напряглась, а затем вдруг вся сразу выстрелила собой в застывшего на поляне Трофима. Миг – и хожалый накрыт с головой бурлящей многопотоковой гадиной. А в следующий миг по багу ударили в два ствола дебаггер Коршунова и трассер Трофима в Ерошкиных руках. Каждый выстрел отстреливал один поток, но их было много, гораздо больше, чем высчитанные тридцать, и часть из них по-прежнему сжимала старого хожалого, а другие обернулись и кинулись на спрятавшихся охотников. В ход пошли контрольные точки: Коршунов бросал их метко, целя в общие функции и срубая за раз по нескольку штук, но баг атаковал со всех сторон сразу, и минуты охотников были сочтены. Помощь пришла, откуда не ждали: снизу раздался заливистый лай, и свора, оборвавшая привязь, ринулась на бага. С тонким визгом лай оборвался, и снифферы, переполнившись, бессильно повисли, но плагин настойчиво прогрызал дорогу к осаждённому хозяину, и белая пена летела с его ощеренных парсеров.

Сражаясь против нескольких врагов, баг невольно истончился, и стало видно, как между его потоков пульсируют точки вызова. Стреляя и бросая, кромсая и рубя, Коршунов краем глаза замечал эти точки. Вот натиск бага ослаб, потоки ринулись вниз, чтобы подвесить уже израненного плагина. Коршунов понял, что передышка продлится лишь секунды, после чего баг ринется на них всей своей мощью, лихорадочно зашарил по подсумкам и вытащил единственную оставшуюся контрольную точку. Ну вот, осталась одна. Теперь главное – правильно воткнуть. Он глубоко вздохнул, прикинул еще раз и запустил её в переплетение потоков за миг до того, как на него со всех сторон обрушился баг.

Он пришёл в сознание и застонал, ощутив себя придавленным свинцовой тяжестью. С трудом разлепил глаза и понял, что лежит, прижатый к земле корой. Превозмогая головную боль, посмотрел по сторонам и понял, что эта кора – всё, что осталось от бага. Понемножку, еле шевеля отдавленными руками, Коршунов выбрался на волю и, исчерпав этим все силы, упал, привалившись к упавшей библиотеке и дыша полной грудью. Недалеко от него на поляне мало-помалу развисал и слабо скулил от боли плагин. А совсем близко под прозрачным слоем нулевых символов лежал Ерошка, и лицо у него было удивительно мирным, как у спящего.

…

Коршунов закончил свой рассказ, и некоторое время в кружке молодёжи, слушавшей его, никто не проронил ни слова. Молодые люди, опустив глаза, о чём-то думали. Наконец Лидочка Аникеева открыла свой хорошенький ротик и с тщательно выписанной смесью скуки и отвращения произнесла:

– Ах, uncle Коршунов, и вольно вам рассказывать этакие ужасы на нашей party! Как будто нет никаких рассказов повеселее. Пойдёмте же, господа, я покажу вам подарок от моих parents – скажу я вам, премиленький аватарчик.

На лицах слушавших её невольно возникло похожее выражение. Когда стайка молодёжи, ведомая Лидочкой, упорхнула по парадной леснице в сад. Коршунов обнаружил, что остался в одиночестве. Вокруг него кипел бал, рассыпалась музыка, звенел смех и бокалы, но всё это было как бы снаружи, мимо, не оставляя ни отзвука в его душе. Он уже собрался было выйти на балкон, но вдруг заметил, что один из юношей не ушёл со всеми и стоит у стены рядом. Во взгляде, устремлённом на Коршунова, была невысказанная мысль, безмолвная просьба о разговоре. Коршунов подозвал его жестом.

– Я вас слушаю, молодой человек!

Юноша приблизился, сперва – неуверенно, затем, очевидно, на что-то решившись, встал перед ним.

– Mister Коршунов! То, что вы совершили, то есть, я думаю – это подвиг. Как в мифах, словно – о Персее… или Беллерофонте, и еще вы так… так замечательно всё рассказывали! Все так слушали вас! (здесь он совершенно залился краской). Скажите, что нужно, чтобы стать – как вы?

Коршунов внимательно разглядывал его: перед ним стоял городской мальчик, низкорослый, полноватый, на указательном пальце левой руки перстень с трезубцем – похоже, из Бесединых, рода старинного, но захудавшего. Точно, Антоша Беседин, их представляли сегодня.

– Я могу дать вам совет – мягко заметил Коршунов, – Могу даже взять к себе ассиситентом, хотя с непривычки вам, наверное, будет трудно. Но, кажется мне, вас привлекает не столько само дело, сколько возможность прославиться. Точнее, произвести впечатление. Я могу продолжать?

И, дождавшись от окончательно онемевшего собеседника едва заметного кивка, повёл речь дальше.

– First, вы, конечно, будете много времени проводить в странствиях, все эти frontier, и wilderness… Бесспорно, в этом есть что-то от романтического, книжного героя, способного тронуть девичью душу. Но, видите ли, предмет нашего разговора, если я правильно понимаю – настоящий child of her parents, been properly raised, и подобные книги уже год как снесены в дворницкую, а само упоминание о приключениях считается отныне детским, and therefore, скучным. Оно не найдёт должного отклика в душе, будь побеждённый лично вами баг хоть впятеро больше.

Антон внимал, не проронив ни слова.

– Second, вы исходите из предпосылки, что если вы с предметом ваших дум встречаетесь на одном балу, то вы by default принадлежите к одному обществу. Увы! Все эти Логиновы, Аникеевы, Воротаевы represent a completely different social layer. И вы, и я – элементарно не из их круга, к вам никогда не будет серьёзных чувств у девушки properly raised by her parents.

Коршунов замолк. Антон тоже поник, склонив голову, в глазах поблескивали слёзы. Молчание прервал подошедший к ним курьер. В запылённом мундире и едва очищенных от грязи сапогах, он казался на балу чем-то посторонним и чуждым. Отдав честь, курьер произнёс:

– Титулярному советнику Коршунову, срочно, лично, в собственные руки – и передал пакет с бумагами.

Коршунов быстро сломал печать, пробежал глазами письмо.

– Еду, сейчас же. Можете идти. – после чего, обернувшись к юноше, сказал:

– Найти меня просто. Правительственный кластер, третья линия. Департамент Контроля Целостности. Надумаете – приходите.

Тот поднял голову.

– Я – запомнил! Я приду.

На бегу попрощавшись, Коршунов покинул гостеприимный дом Логиновых, свистнул извозчика. Всю дорогу до дома он перечитывал содержимое пакета, взвешивая каждое слово лапидарного полицейского языка. По невыясненным причинам… по всему городу ночью открываются окна, в том числе, запертые… Подозревали хулиганство неизвестных хакеров (тем не менее, перечислены фамилии), но затем (тут – вчерашняя дата) в храме Бриана и Дионисия… осквернены иконы. Дело передано в службу Багоискательства, а дальше – ему, и как всегда, если уж дошло до икон, случай достался запущенный. Коршунов читал, и уже не дымный запах города наполнял его грудь, а ветер равнин. До Линуксаари два дня пути. У него будет время обо всём подумать.

Стойкий оловянный солдатик.[1]

Он просыпался медленно.

Сначала где-то внутри него зажёгся свет. Среди километров проводов и труб, под многослойным панцирем брони, он был почти неощутим, но он был. Свет просто зажёгся, аккумуляторов для него хватало, и долгое время не происходило вообще ничего. Достаточно долгое время, чтобы он снова погрузился в сон. Потом внутри, опять же чуть слышно, открылись клапаны, и застоявшийся мазут по капле устремился по трубам. Вот вспыхнули горелки, не торопясь, по одной, и скоро внутри него двумя рядами заструилось тепло. Открылись заслонки. Внутрь пошёл воздух. Он мучительно прокашлялся, словно старый курильщик, дымом, застарелой копотью и нагаром, но потом задышал ровно и глубоко, как прежде. Это означало только одно: к нему снова пришли люди.

Люди… Странные создания. Сколько он себя помнил, они всегда жили в нём. Они тоже двигались, дышали, находили какие-то крошки для еды, занимались своими непонятными мелкими делами. Их движения внутри него и снаружи были беспорядочны и жалки, не сравнимы ни с могучим напряжением винтов, ни с мощью главных башен. Иногда у него повышалось давление: давление пара в котлах, весьма распространённый недуг в его возрасте. Как он знал, многие винили в этом людей. «Вот увидите, они расплодятся, и можно будет только посочувствовать вашей личной жизни» – рассуждала Леди Лекси, когда они стояли вместе в Жемчужной гавани. Как это было давно! – он помнил те мирные дни. Море удивительной прозрачной голубизны, в котором на двадцатиметровой глубине были видны лежащие на дне якоря; зелёные на лазури силуэты гор, тёплый бриз, играющий во флагах. Рядом – друзья, по-детски глупые, смешные, ничего еще не видевшие, и среди них – Лекси, со знанием дела, не замечая ухмылок соседей, рассуждающая о людях. «Да-да, и не надо посмеиваться!» – с жаром говорила она – «Сколько я видела таких: раз – и вы уже музей!». Она единственная всерьёз относилась к людям, воспринимала их как болезнь и, говорят, втихомолку травила паром. Что из этого вышло, он узнал нескоро: дороги их разошлись почти сразу же после начала войны. Только потом он услышал, краем уха своей главной антенны, что судьба Леди была незавидной. Однажды, жарким майским утром, в неё попали, а потом – еще раз. Она горела и тонула, а люди, помня прошлое, не хотели лезть в наполненные убийственным паром отсеки. Так она и ушла. Неизвестно, было ли ей утешением то, что в последние десять минут все её покинули. Она пошла на дно чистой и свободной, как ей хотелось всегда.

Впрочем, он сам относился к людям куда спокойнее. И они, и крысы, и чайки, и сотни видов разной бестолковой мелочи – всё было таким же проявлением большого мира, как солнце, волны и облака. Он был прочен, могуч и полон сил, он был готов бросить вызов всему на свете. Отряхивая сверкающую воду с боков, играючи взрёвывая машинами на полном ходу, он оглядывался вокруг, с тихой радостью ощущая вокруг себя огромный бескрайний мир. И этот мир больше не был исчеркан снарядами и дымными следами подбитых самолётов, больше ничего не чадило жарко и душно в близких джунглях, и эфир не разрывался воплем контуженных, сбитых, тонущих… Война закончилась. Он и его друзья победили.

Кому же и зачем понадобился он в этом спокойном мире? Он прислушивался к себе, ощущая всё более явный зов; тот зов, что – он знал! – скоро воплотится, станет оборотами винтов и милями на лаге. Как раньше, мимо поплывут острова, только ни один из них не будет нести красные отметки целей. При всём своём могуществе, зоркостью он похвастать не мог. Возраст, что тут поделаешь. И сейчас, втянув якоря, на самом малом выходя с рейда, он близоруко озирался вокруг: ну да, везде свои. Воды кругом тоже были безопасны. Ни малейшего повода двигать орудиями. Радар тоже почти безмолвствовал.

Раньше у него тоже были мирные миссии. Он приходил в незнакомый порт, становился на якорь. Вокруг шныряли в утлых судёнышках люди. Часто поодаль стояли такие же, как он, посланники других стран. Подчёркнуто отстранённо стояли они, не шевельнув главным калибром, как бы не замечая друг друга. Это называлось «показывать флаг». И еще случилось однажды, сразу после войны, его позвали в разрушенную враждебную страну. Ничего достойного называться целью вокруг не было; только вырубленные рощи, перепаханные снарядами берега, догорающий город в заливе и россыпи жалких хижин за колючей проволокой. Оттуда он взял людей. Шесть тысяч шестьсот человек, он до сих пор помнит. Они были грязны, эти люди, они постоянно чесались, морская болезнь, пеллагра и дизентерия были его спутниками всю дорогу. Опреснители и прачечные работали без передышки; казалось, он навсегда пропах хлоркой и лизолом, словно какое-то госпитальное судно. Представляю, что сказала бы Леди Лекси, увидев такое! – он фыркнул, пустив дымную струю в облака. Что ж, если возить обессиленных людей тоже был его долг, то его надо было выполнить. Стиснуть решётки паропроводов – но сделать. Он сделал.

И, всё-таки, куда лежит его путь? Зов шёл по азимуту, не привязанный ни к какому месту. Так бывало, когда приходили секретные приказы, шифром по радио или в толстых опечатанных пакетах. Тогда о пункте назначения он не знал до самых последних часов. Только когда в чёрной воде начинали отсвечивать перископы, и неопознанные самолёты кружили поодаль, азимут сводился в точку за горизонтом, и тогда он вглядывался во тьму тропической ночи во все стереотрубы и радары, до боли и рези, чтобы распознать, наконец, вдали угловатые грозные очертания чужих кораблей. Здесь ничего похожего не было, и ему оставалось только гадать. Мидуэй? Вряд ли, до него не хватит топлива. Куда-нибудь на Марианы? Непохоже, он слишком забрал к востоку. Всё, что можно было делать – это идти и ждать, как раньше.

Ждать пришлось недолго. Одной тихой ночью на радаре появилось эхо далёкой земли – низкой полоски суши среди океана. Рано утром он увидел её. Кромка песка, заросшего пальмами, разбегалась в стороны, чтобы сомкнуться почти у горизонта, ограничивая неправильной овальной формы бухту. Атолл, каких в океане множество. Ни причалов, ни баз, ни целей, ни долговременных построек – вообще ничего. Он еще раз обошёл окрестности радаром – и вздрогнул от множества вдруг появившихся отметок. Вгляделся в лазурь бухты – там на водной глади виднелись тёмные силуэты. Они стояли на якорях непривычно близко друг к другу: крейсера, эсминцы, плавучий док, транспорта… Понятно, из-за чего он не разглядел их вначале: издали они сливались в один сплошной серо-красный остров. Было что-то зловещее в этом строе. Подойдя ближе, он понял: тишина. Над стоящим на якорях флотом не поднимался дымок, не слышно было привычного шума помп и генераторов, не перекликались люди. Только крики морских птиц, да плеск волн, да случайный глухой лязг якорной цепи. Войдя в лагуну (он снизил ход до малого), заметил еще одну странность: ни на одном корабле не было флага. Он знал: флаг обычно снимают перед смертью, будь то в бою или в мирное время, перед разборкой на металл от старости. Он это знал и был к этому готов. Но здесь, вдали от битв и от заводов, среди глуши на диком острове? Что здесь происходит? И что он здесь делает?

По правому борту завиднелась знакомая изящная тень, скошенная палуба, рубка, сдвинутая к борту. Он встрепенулся: Леди Лекси? Не может быть, ты же умерла, затонула, я слышал! Что случилось, ты воскресла?! Подойдя поближе, он понял свою ошибку: это была Сара, младшая сестра Леди, близнец. «Эй, Сара!» – окликнул он её, проходя мимо. Ни звука в ответ, только птицы, гомоня, рассыпались в стороны от его возгласа, да от поднявшейся волны коротко простонала якорная цепь. «Она спит» – подумал он, отгоняя и загоняя в глубь сознания страшное видение: её флагшток, беззащитный и бесстыдно голый на фоне равнодушного неба.

Он как будто онемел, и не чувствовал, как отдал якоря, как развернулся, заняв место в этом безмолвном строю, почти в самой его середине. Машины его смолкли, одна за другой гасли топки. Скоро только дежурное электричество осталось поддерживать в нём слабое дуновение жизни. Люди собрались, сели в катера и тоже исчезли. Он остался недвижим, лишь слегка колыхаясь на лёгкой зыби. Дальномеры замерли в нейтральном положении: он мог теперь смотреть только вперёд. Всё, что ему было видно – это прозрачной голубизны бухта, полоска суши с пальмами, и дальше – бесконечный океан, мало-помалу меняющий цвет от бирюзового в тёмно-синий и багровый: солнце клонилось к закату.

Но – что это? Зыбь стала сильнее, яснее, вот уже явно чувствуется бортовая качка. Кто-то проходит рядом. Кто-то очень большой: такой же, как он, если не больше. Вот чья-то тень упала на палубу, прошла вдоль борта, мазнула по надстройке – и силуэт огромной башни вплыл в его дальномеры! Следом показалась труба, таких же размеров. Этот силуэт он мечтал и страшился увидеть во время долгих ночных бдений посреди враждебного моря. Это – враг. Боевая тревога, орудия – к бою!

Но сигнал тревоги прозвенел в его пустых казематах едва слышно и, поперхнувшись, смолк. Тем временем массивное тело врага всё тянулось перед перископами: он шёл тяжело, чуть склонясь на левый борт. Вот мимо прошла покосившаяся, надломленная мачта, кормовые башни, а ниже – сплошное месиво перекрученного железа, всё в пятнах и цветах побежалости. Вот мелькнула корма, тоже без флага, а следом – длинный низкий силуэт – еще один враг, только меньше. Они встали на якорь чуть поодаль, и наступившая южная ночь стёрла их очертания.

В тропической ночи нет молчания. Шуршит и плещет вода, хлопают крыльями и кричат в далёких пальмах неугомонные птицы, пронзительно звенят насекомые. Там, где чёрным пятном на чёрной воде застыл строй кораблей, тоже есть звуки. Где-то в трюме перекатывается на зыби бочка. Где-то взвякивает незакреплённый колокол. Басовыми струнами гудят якорные цепи. Вслушайтесь! Вы услышите:

– Эй, Большой парень! Слышь, тебе говорю!

Густой южный акцент. Ниже обычного уровень бортов. Мобиль, штат Алабама – вот откуда вышел этот неказистый пехотный транспорт. А стар он или нет, бывал ли в бою – ничего не видно, только тёмный контур в ночи.

– Что ты к нему привязался? Не видишь, он такой же. Флаг сняли, топки загасили.

– Ну, мож он знает что. Или слышал. Всё ж из боевых.

– Да, какой он теперь боевой! Так же, как и нас всех, привели, поставили. Теперь вот с понтом спит. Эй, большой, ты спишь?

– И, всё-таки, к-как вы думаете, зачем нас здесь собрали? – новый голос, чуть издалека. Произношение как у диктора по радио – значит, Нью-Йорк или Бостон. Вот только заикается слегка. Когда достаётся по рубке, так бывает.

– Что, тоже не знаешь? А еще эсминец… – издали хохотнули зло и ржаво – А я скажу! Было время, был я молодой, гулял по Чесапику. Так вот, там вдоль берега по мелям понатыкано таких же бедолаг, как вы. На них развлекаются лётчики. Бросают бомбы, торпеды. Из пушек расстреливают, пока не развалится. Вы все теперь – мишени, вот что я скажу.

– Чё ты, гад, злорадствуешь?! – взвился южанин – Как будто сам не мишень! Ты мне, толстомордый, борт теперь не подставляй!

– Г-господа, г-господа, не время ссориться! П-простите, не знаю вашего звания, вам не кажется, что для мишеней нас тут чересчур много? Н-не думаете же вы, что на нас будет тренироваться в б-бомбометании весь Седьмой флот?

– Это будет одна бомба.

Низкий голос разнёсся над бухтой. С удивлением вслушиваясь в сказанное, он осознал, что говорил он сам.

– Мне рассказывал Инди, еще до того, как его унесла в пучину торпеда. Он вёз детали на сборку, он слушал. А потом – потом я это увидел сам. Прошло больше месяца с той единственной бомбы. Город еще дымился. Всё, что осталось. Вот для чего мы здесь.

Над бухтой воцарилась тишина. Даже цепи, казалось, больше не звякали на волне. Все примеряли к себе что-то слышанное, рассказанное кем-то об оружии чудовищной разрушительной силы. И от рассказа к рассказу мощь его всё росла.

Молчание прервал голос, донёсшийся с середины бухты. Он говорил с ужасным акцентом, этот голос, он ставил ударения как придётся и не выговаривал половины звуков. Но в нём звучало торжество.

– Я буду рад этова увидет. Я рад как американский враг падёт от своё оружие. Я смотрел на вы горет и улыбатса. Я… и тут рядом с ним заговорила огромная тень. Это было тихое шипение, скорее, шёпот:

– Sakawa-kun wa, teki ni chokumen shite jakuten o hyōji shimasen.[2]

Мелкий и говорливый враг испуганно смолк. Воцарилась тишина, прерываемая только неумолчными звуками тропической ночи.

Настало утро. На белёсое небо выкатилось маленькое раскалённое солнце. Царил полный штиль. Строй кораблей затих, над палубами струился зной. Он тоже молчал, только глядел вперёд. Он слышал в туманной дымке звон самолётных моторов, он видел в океане тени и далёкие блики на линзах оптики. Те, другие, опасались приближаться. Всё как тогда. Только сейчас это были свои.

Он не боялся ран, воды и огня. И два года назад, когда вплотную к бортам вставали высоченные, до верхушек мачт, столбы разрывов, и год назад, когда из низких туч со всех сторон вываливались, пикируя, камикадзе, он оставался спокоен. «Толстый Тормоз Арчи» – называли его за глаза, Лекси уличала его в недостатке воображения, а он только усмехался. Это свойство не раз спасало ему жизнь. И сейчас, укутанный дымкой под палящим солнцем, он радовался этой черте характера. Многие вокруг него откровенно маялись, а он продолжал смотреть и слушать. Поэтому, наверное, он первым распознал знакомый гул четырёх моторов далеко в вышине. «Началось» – подумал он.

Первое время ничего не происходило. Потом сверху донёсся хлопок раскрывшегося парашюта. Враг, что поменьше (он теперь был виден хорошо: заводская краска, никаких отметин на бортах – дитя войны, не успевший на фронт), слабо крикнул:

– Тенно! Хэйко! Банза-а-а…

…и тут в небе полыхнуло ярчайшей вспышкой еще одно солнце. Только оно было гораздо ближе и горячей.

Честно говоря, он ожидал большего. Подумаешь, облупилась краска на надстройке, по носу затлела палуба. Ну, ещё ударной волной снесло антенны из неважных, а в паре мест треснула обшивка. Больно, но не страшно, с ним бывало и хуже. Он жалел только о том, что перископы неприятно потускнели. Он теперь видел всё как бы в полусвете, и предметы были окружены туманными ореолами. Другим досталось всерьёз: у них не было его толстой шкуры. Прямо перед ним уходил во взбаламученную воду бухты враг, что поменьше. Днищем вверх, как снулая рыба. Ему хватило. Где-то позади (он мог только слышать), кто-то горел. Кажется, Сара.

Ночью они устроили перекличку. Затонул заика-эсминец, транспорт, что соседствовал с южанином, еще транспорт и эсминец. Остальные держались на плаву.

На следующий день пришли люди. Они громыхали по трапам, они проворачивали машины и осматривали механизмы. Они даже на краткое время запустили несколько котлов и разгребли кучу углей, ранее бывших настилом палубы. Он не радовался, как другие вокруг. Он смотрел вперёд и видел, как с транспорта ближе к середине бухты опускают под воду что-то очень массивное. И, судя по тому, как осторожно и бережно спускали, это была еще одна бомба. Теперь им угрожала смерть из-под воды.

То й ночью ему было не по себе. Тоска просочилась сквозь железный панцирь и привычную отстранённость, свила гнездо где-то среди труб. Он не мог заснуть, ворочался на зыби, скрипел и хлопал крышками люков. Очередной раз переваливаясь с волны на волну, вдруг почувствовал, что в жилом отсеке по корме справа зажёгся свет. Чушь какая-то… Замкнуло выключатель? Он прислушался к себе. Тихо… Но вот еле слышно зашумела вода в рукомойнике, свет выключился, и зажёгся уже в мичманском кубрике. Вот так и начинают верить в призраков! Он встряхнулся, прянул в сторону, сбрасывая остатки сна, и вдруг услышал глубоко внизу, в себе:

– Что, железный, боишься? Эт' ты правильно!

Человек? В нём? Непонятно, они же все собрались и отбыли на катерах еще до заката…

– Эй, человек! Что ты тут делаешь?

– Не видишь, живу я здесь!

Ситуация была нелепой до невозможности. Вот так, пожалуй, и вспомнишь о паропроводах.

– Уходил бы ты, человек! Не ровен час, подожжёшь что, или сломаешь… Все ваши уже сошли.

– А пусть даже и сломаю – не всё тебе равно? Или здоровеньким хочешь под воду булькнуть?

Голос человека был каким-то нерезким, заплетающимся. Раненый, контуженный? Странно, таких обычно выносят с борта в первую очередь.

– Не боись, железный! Не сломаю тебе ничего. Я тут в мичманском кубрике у тебя устроился. Тихо, не жарко. Заначку вот нашёл.

– Что ты у меня внутри хозяйничаешь? Заначку какую-то нашёл…

– Не какую-то, а мичманскую. Без неё, чтоб ты знал, корабль всё равно, что без флага – в отсеке зашуршало и загремело. – Хорошие у тебя были мичмана, домовитые. Сухпаев у них пара дюжин. Галеты, тушёнка, вода в консервах. Вот, бурбона канистра… Посидим, повечеряем.

– Слушай, человек! Ты бы уплыл, что ли? Шлюпки у меня еще есть. А то, завтра тут будет такое…

– Будто я не знаю! – фыркнул собеседник – Тем больше поводов напиться.

Эту привычку, напиваться горючими жидкостями, он не терпел, ставя её ниже всех прочих многочисленных человеческих слабостей. Каждый раз результатом попоек было что-нибудь разбитое, сломанное или запачканное. А как тогда на стрельбах выставили прицел на полгоризонта левее, и двенадцатидюймовый «чемодан» провыл над оцепеневшим Абердином? Стыдоба-то…

– Эй, ты, внизу! Заканчивай свою пьянку!

– Ну, давай, договаривай! А не то… – ты это хотел сказать?

– А не то – пар пущу.

– Ну и дурак! – и металлическая кружка звякнула о канистру – Во-первых, нет у тебя пара. Стравили весь. А во-вторых – ну, ошпаришь ты меня, тебе что, лучше будет? Один, как дурак, и в кишках у тебя я дохну.

– А так что, лучше?

– А так – веселее. И поговорить есть с кем. Ночь-то длинная. А вас, железяк, не всякий ведь понимает.

Он, подумав, согласился.

Снаружи выл разошедшийся ветер, с волн срывало пену, обугленные остовы пальм глухо гудели и скрипели на порывах. Зыбью натягивало якорные цепи и дёргало провода к таившейся на глубине бомбе. А в недрах линкора горел невидимый с берега свет и продолжался разговор.

– Ну вот, в госпитале меня подлечили, заштопали – и пинком на берег, в отставку. Я за пособием – «тыр-пыр, ничего не знаем, ранение получено после окончания боевых действий, сам виноват». И всё пособие. Ну и на работе меня, как понимаешь, не ждут: кому ты нужен, одноногий?

– …

– Тоже мне, сравнил! У тебя этих винтов четыре, и от потери ты не валишься. А я, видишь, на костыле шкандыбаю.

– …

– Ну, понятно, что не видишь. Это только говорится так. Ну, ладно. За прозрение!

– …

– Так вот, о чём я? Ну да, помыкался я так, потыкался, и решил домой, к милой. Вдвоём, думаю, переживём пока, а дальше наладится. Приезжаю – что такое? Дом заколочен, вещи вывезены, никто ничего не знает.

– …

– Что ты говоришь? Хм…, даже и не знаю, как объяснить-то. Вот дом, например. Я сам его построил, чтобы с ней там жилось хорошо. Удобный такой, красивый. Второй этаж – на полстены окно зеркальное. Чтобы солнце утром будило. Как я эту витрину наверх поднимал, самодельным же краном – и страх, и смех.

– …

– А сам виноват, отвлекаешь… Да, я там прямо так и сел, у двери заколоченной. Не знаю, сколько сидел. Потом уже догадался на почту глянуть – а там письмо. Мне, до востребования. Типа, не жди, извини, я иду в новую жизнь, пожелай мне счастья. Потом уже, окольными путями, вызнал. Не дождалась меня милая с войны, выскочила за антрепренёра своего. Чернявый такой, мордастый, волосы всегда дыбом. Счас, погоди, я налью.

– …

– Ну, вот. Так что, за этот контракт я всеми руками ухватился. А пришли сюда, осмотрелся. И, вот честно скажу – расхотелось возвращаться. Что меня там ждёт?

– …

– Здесь, говоришь, что ждёт? А здесь я всё знаю. Ну и что, что не на тебе служил? Все вы одинаковые. Впрочем, и мы не сильно разнимся. Вот сейчас глаза закрою – и будто всё по-старому. Волна в борт, смазкой воняет, война. А где-то в Иллинойсе солнце светит в зеркальное окно. Вот так вот.

– …

– И ты спи. Интере сно, вам, железным, сны снят ся? Эй! Ну вот, усн ул. А мы еще по капельке…

…Харрис Гордон Браун, механик, принимал участие в операции «Перекрёсток» в качестве вольнонаёмного специалиста по котельным и вспомогательным установкам. После теста „Эйбл” входил в состав досмотровых партий для обследования состояния линкоров «Невада» и «Арканзас», авианосца «Индепенденс». На последнем, возможно, был подвергнут радиоактивному облучению в дозе, достаточной для развития лучевой болезни (по косвенным данным, т. к. состояния различной тяжести впоследствии развились у всех участников досмотровой партии). Последним его заданием было обследование и тестовый запуск механизмов линкора «Арканзас». По невыясненным причинам, по окончанию задания в место сбора не явился. Поисковые операции силами команды в течение часа были безрезультатны. Старшим команды лейтенантом Уиллисом, в условиях наступающей ночи и надвигающегося шторма, было принято решение поиски прекратить, корабль покинуть. В результате теста «Бейкер» линкор затонул, дальнейшая судьба Харриса Г. Брауна неизвестна…

Антрепренёр

Тандерспорт был обычным захолустным городком в Пенсильвании, с мемориальной доской на въезде по федеральной дороге (основан…, население…, имя мэра серебряной краской, все надписи уже потускнели с годами), церковью, городской управой и кладбищем. Бури, бумы и кризисы последних лет обходили его стороной, новых домов тут почти не строили, обходясь рассчитанными на века старыми. Городок мирно угасал в тиши аппалачских холмов, да так бы и пришёл в упадок, если бы в один прекрасный день туда не заявился Мартин.

Если бы кому-нибудь пришла фантазия описать Мартина Ф. Стюарта двумя словами, это были бы слова «ходячая катастрофа». Действительно, в его шести футах роста и ста сорока фунтах веса таилась энергия, которой не всякий торнадо мог похвастать. В свои неполные тридцать лет он имел за плечами честных три курса в Пенн Стейте, магистерскую степень MBA от какого-то онлайнового универа, множество различных сертификаций, а еще – опыт дюжины стартапов, больших и малых. Мартин, похоже, когда-то услыхал великую истину о том, что только один из пяти стартапов может «выстрелить», и применил её к себе в самой простой форме. «Раз так,» – решил он – «нужно попробовать достаточно много раз – и непременно вырвусь!» И если для кого-то слова про сотню попыток Джобса – всего лишь унылые мантры, для Мартина они были руководством к действию.

Итак, однажды ясным осенним утром он въехал в Тандерспорт в своём «Фидо» – «Фольксвагене-Кабрио» с откинутым верхом. Он проехал по городу, крутя головой вокруг, особо не замечая багряных и золотых красок осени. Остановился в забронированной по интернету гостинице на окраине, переоделся в официальное и отправился по делам. Вечером того же дня он послал сообщение своему приятелю Лео Яблонски: «Срочно приезжай, есть дело!» Тем самым подразумевалось, что дела самого Лео не так существенны.

Полдень субботнего дня наши деловые люди встретили на горной дороге в пути к их новому приобретению. «Фидо» с утробным подвыванием одолел, наконец, крутой подъём и остановился, потрескивая, на повороте, где была оборудована крошечная смотровая площадка со стоянкой на одну машину. Мартин распахнул водительскую дверцу, выскочил наружу и, обращаясь как бы к Лео, а на самом деле еще и к невидимой публике, провозгласил: «Вот то, что принесёт нам славу!». Лео долго глядел на открывшееся его взгляду, а затем обернулся и сказал всё, что думал. «И стоило так ругаться?» – пожал плечами Мартин – «На мой взгляд, неплохой ипподром!»

На пути обратно он рассказывал, как узнал о продаже из объявления в Интернете, как, бросив всё, приехал сюда, чтобы оказаться первым среди покупателей, и как после нескольких часов торга купил всё – и землю, и постройки – всего за сорок шесть тысяч шестьсот долларов. «Представляешь, Лео!» – размахивал он руками в тесном «Фольксвагене» – «За каких-то жалких сорок шесть шестьсот!» Во время торгов эта цена была его последним рубежом, и он стоял на ней, прямо как генерал Кастер на своём холме, не уступив ни квотера. Ему некуда было отступать, потому что именно столько у него было на всех счетах, остававшихся от прошлых начинаний. Естественно, еще был налог на сумму сделки, да и правительство штата тоже протянуло когтистую лапку за своей долей. Но крайний срок для налогов был в апреле, а до того времени Мартин искренне намеревался выйти в плюс. «Пойми, Лео,» – втолковывал он – «это – бомба! Мы взорвём весь дохлый бизнес на скачках! К нам пойдут люди и понесут деньги!»

Они остановились отметить сделку и поговорить о перспективах в «Приюте Лесоруба» – единственном ресторане в черте города, где наливали выпивку. Как положено в таких заведениях, там было по вечернему времени густо. Настоящих лесорубов было ровно два человека, они молча сидели в углу над кружками с пивом, а остальную толпу составляли дальнобойщики, мелкие служащие местных фирмочек, одинокие молодые люди и одинокие, но не столь молодые, дамы. Ко всем ним и обратился Мартин, в котором, как всегда после выпивки, проснулся оратор. Размер и состав аудитории его не волновал: главное, чтобы все понимали пару слов по-английски.

– Леди, джентльмены, и вы, чуваки за стойкой! – так начал он свою речь. – Что приходит вам на ум при словах «ипподром» и «скачки»? Орущие толпы, мутные типы с бегающими глазами, ставки, где так легко просадить все трудом нажитые доллары! Верно?

Невнятный гул был ему ответом. Мартин, не смутившись, продолжал:

– А всё почему? Да потому, что правительство штата, эти разжиревшие бюрократы, узаконили в штате азартные игры! И теперь из бедных благородных животных сделали средство выманивания денег!

Посетители бара уже стали к нему прислушиваться, и кто-то даже крикнул из угла шепяляво: «Верно говоришь, городской!» Правительство штата не любил никто, и окрылённый Мартин покатил речь дальше. Ему было о чём сказать.

С тех недавних пор, как в штате разрешили азартные игры, злачные места повылезали как трава после дождя, щедро унавоженные вкладами посетителей. Строили их обычно там, где земля была дешевле, а город – ближе, то есть, на всяческих неудобьях, в проблемных районах и других похожих местах. Естественно, перед строительством громко обещалось, что на окрестности хлынет живительный поток денег, просто неминуемо оставляемых почтеннейшей публикой, что расцветут изящные искусства и настанет благодать. Чаще всего, правда, оказывалось, что деньги куда-то ушли, изо всех искусств укоренилась парочка наименее изящных, а на месте проблемного района расцвёл уже совсем какой-то “Sin City”. “Но мы с вами,” – простирая руку, пообещал Мартин. – “Мы пойдём другим путём! Мы встряхнём этот город, да так, что из щелей дерьмо посыплется!”

Овации и свист толпы были ему ответом. Кажется, ему простили даже некую вольность в словах, что обычно для местных не характерно. Впрочем, если даже кто и сомневался в мартиновых добрых намерениях, то его слова «Всем выпивку за мой счёт!» окончательно расположили к нему сердца присутствующих.

Так и получилось, что потом, когда Мартину было что-нибудь нужно, например, по ставить дорожный указатель к его ипподрому, провести туда Интернет – он шёл спокойно в мэрию или к провайдеру, и там, узнавая в нём «Мартина-который-зажёг-тогда-в-баре», решали вопросы по-свойски. Сам же он снял под офис комнатушку на втором этаже в бизнес-парке и целыми днями, когда не бегал по городу, пропадал там. Естественно, были у него и группы во всех социальных сетях, и сайт с завлекательными роликами, над созданием которых провёл бессчётные часы верный Лео. А на второй неделе он нашёл-таки время с утра, сбегал к гравировщику, и уже к обеду на двери красовалось сверкающее медью «LaM Inc.» Название значило «Лео и Мартин», а еще оно напоминало фамилию одного писателя, кажется, немца, который писал фикшн для очкариков. На очкариков у Мартина был свой, особый рассчёт.

Время шло к зиме, старый ипподром начал понемногу прихорашиваться. Трибуны подновляли и красили, сносили старые загородки и возводили новые. Жители городка выучили слово «стипльчез» и приготовились глядеть свысока на соседей, особенно на этих выскочек из Панксатони. Дети в школе писали рефераты по Колониальному Кубку Камдена. Все предвкушали грядущие события. Единственным, кто не разделял всеобщий восторг, был Мартин. Он не спал ночами, а днём ходил сонный и злой. Деньги утекали как вода в песок, а расходы всё множились. Кончилось это тем, что в один далеко не прекрасный день перед самым Рождеством он уехал в Вильямспорт, продал верного «Фидо» и вернулся в облупленном «Сатурне», пропахшем кошками. Из гостиницы он тоже съехал и жил теперь на съёмной квартире для холостяков, где в одной комнате умещались спальня, кухня и крошечный санузел за стенкой.

Городок тем временем одевался сугробами и праздничными огнями, на площади пел самодеятельный хор, магазинчики вдоль Мейн-Стрит объявляли распродажу. Лесорубы притащили и поставили перед ратушей рождественскую ель, высотой больше самой ратуши. «Аппалачская Угольная Компания» пожертвовала грузовик угля для отопления домов бедным (родители, естественно, сказали чадам, что весь уголь уйдёт непослушным детям в чулки). Все ходили друг к другу в гости, дарили подарки, сидели за рождественским пирогом и катались по холмам на снегоходах. О Мартине все забыли. Даже в баре он не появлялся, заказывая пиццу на дом. Дорогу к ипподрому занесло снегом. Прошло Рождество, за ним – январь и февраль, слова «стипль-чез» и «скачки» снова ушли из городского обихода, но однажды всё изменилось.

Первыми об изменениях узнали те, кто жили вблизи от федеральной трассы: рёв мощных моторов посреди ночи не спутаешь ни с чем. Три огромных военных грузовика прошли к ипподрому, прямо по слежавшемуся за зиму снегу, разгрузились там и уехали. На следующий день свежевыбритый и сияющий как серебряный доллар Мартин появился в мэрии и, небрежно помахивая чековой книжкой, заказал расчистку дороги до своей собственности и еще одну мелочь. В тот же день он радостно прикручивал к мемориальной доске на въезде в город еще одну строчку. «Тандерспорт – Родина Больших Скачек 21 Века» – гласила она.

Случилось небывалое: городок встряхнулся посреди зимней дрёмы и обнаружил себя в самом что ни на есть двадцать первом веке! Всё чаще и чаще к ним стали наведываться ранее невиданные типы: в дутых куртках вырвиглазных цветов, в ярких кедах и шапках с помпонами. Они бродили по городу, крутя головой, щёлкали селфи на специально установленном у мэрии камне (он так и был обозначен, «Камень Для Селфи» – не в характере Мартина было пускать что-либо на самотёк). Визитёры прибывали из Нью-Йорка, из Филадельфии, а кое-кто даже из Бостона. Места для ночлега хватало всем, потому что еще осенью, зачарованные Мартином, чуть не полгорода зарегистрировались на сайте «Эйр-би-энд-би». Хозяин заведения «Приют Лесоруба», запустив пятерню в лохматую голову, выписывал с интернета рецепты смузи и проращивал на противне в подсобке овёс. Интернет-провайдер лихорадочно возводил новую сотовую вышку. Наступала весна – время перемен.

В канун весны Мартин записал еще одну речугу и раскидал её по сети. Это была, конечно, не бомба, но все, кто нужно, её услышали. «Новое тысячелетие уже наступило!» – говорил он в ней, на фоне мелькающих картинок светлого настоящего. – «По нашим дорогам ездят автомобили без водителей. Электричество заменяет бензин. Искусственный интеллект в вашем телефоне отвечает на вопросы и даёт советы. Посмотрите вокруг: в мире изменяется всё! И здесь, в самом сердце Америки, группа энтузиастов объявляет Скачки Двадцать Первого Века. Условия просты: нужно пройти дистанцию с седоком на спине. Всё остальное – на ваш выбор! Среди заявленных участников – лаборатория Динамики и Движения, Центр Прикладной Генетики в Мегиддо и другие. Новое Тысячелетие зовёт! Призовой фонд в полтора миллиона долларов предоставлен Фондом Прогрессивных Исследований».

На следующий вечер Лео просто сиял. «Сто семьдесят тысяч просмотров!» – ликовал он в чате. – «И это за первый же день! У меня уже спрашивают точную дату Парада Участников. Спрашивает «Кроникл», спрашивает «Ю-би-си». Что им говорить?» Мартин назвал дату, последнее воскресенье апреля. Времени для приёма новых участников было еще достаточно.

Удивительно странно ведёт себя время! Первая рождественская неделя в Тандерспорте для Мартина тянулась вечно, ему казалось, что она вообще никогда не кончится. А здесь два с чем-то месяца пролетели во мгновение ока, оставив только рябь в глазах от плакатов, листовок и приглашений, шум в ушах от интервью и горечь от бесчисленных кофе во рту. И вот он уже стоит на импровизированной трибуне в конце запруженной народом Мейн Стрит, а по огороженной мостовой идут участники будущих скачек. Сама улица длиной ярдов триста, её запрудить много народа не надо. Лео подсчитал, здесь не более трёх тысяч, но шума и мельтешения они производят на все двадцать. Воздушные шарики, дудение вувузел, блики яркого солнца сквозь ветви, и всё это сливается в сонной мартиновой голове в один сплошной калейдоскоп. «Еще полчаса – и спать!» – бормочет он, а сам открывает глаза и поднимает руку в приветствии. Мимо него как раз проводят участника от генетиков. Ну и зверюга! – белый аж до серебряного блеска конь, почти семи футов в холке и весом хорошо за тонну. Как, интересно, он прыгать будет? Там ведь препятствия, изгороди, ров с водой. На жеребце – венчик из цветов и лента с надписью: «Рождён, чтобы побеждать!». Мартин моргнул – выморгнуть удалось лишь через минуту, когда с жужжанием приблизилось ездовое изделие механиков-кибернетиков, сопровождаемое буйными выкриками толпы. Насколько он знал, это был? увеличенный проект «Мул», большой, угловатый, весь – воронёный металл, провода и шланги. Этот, в отличие от всех предыдущих, был под седлом, и жокей, шуплый, худой и очкастый, сверкал улыбками направо и налево. Следом вели участника от вояк (их участие в скачках было личным триумфом Мартина). Естественно, назывался он не «конь», а «мобильный тестовый полигон биостимуляторов», но в соревнованиях участвовал наравне со всеми. На вчерашнем тестовом забеге Мартин видел, как он идёт дистанцию, легко берёт препятствия, а кровеносные сосуды просвечивают сквозь тонкую шкуру алым. «Утрёт он и механиков, и генетиков!» – подумал Мартин. Дальше шли уже обычные участники, без наворотов и, честно говоря, без шансов. Не было только одного, от Центра Экстремальных Состояний, и Мартин прекрасно знал почему.

Суматоха, еще одна прочувствованная речь, парочка интервью блоггерам – и вот она, долгожданная тишина офиса! Увы, с тишиной как-то не сложилось, потому что в офисе уже был Лео, и был он зол, как чёрт.

– Что это за дерьмо?! – и под носом у Мартина очутилась листовка с планом завтрашних скачек.

– Листовка, – подумав, ответил сонный Мартин. – Там что-то неправильно?

– Вот, посмотри! Что здесь нарисовано! – и палец Лео вонзился в самый низ текста.

– Рисунок, – сфокусировавшись на листке, сказал Мартин – Условное схематическое изображение дохлой лошади.

– Которая завтра участвует в скачках?!

– Которая, да, завтра заявлена на участие – честно признался Мартин.

– Ты с ума сошёл, друг сердешный?! – заорал Лео в бедные мартиновы уши. – Да нас завтра же посадят! Или линчуют! Или всё это сразу!! Ты этого хочешь?!!

– Всё нормально будет, – заплетаясь, но твёрдо промолвил Мартин. – Я справлялся у двух хороших адвокатов. У мёртвых животных нет прав. Да и центр этот, экстремальный, это же их детище… Никакой магии, сплошь эта, как её, биофизика, биохимия…

Из Лео как будто выпустили воздух. Он рухнул в кресло.

– Ну и как прикажешь это называть? – просипел он.

– Я называю это ПиАр. И, между нами говоря, хороший, с лёгким привкусом скандала. А сейчас я всё! – и Мартин плюхнулся на кресло рядом. Уснул он еще в падении.

На следующий день трибуны для зрителей были набиты битком. Да здравствуют очкарики и социальные сети! Каждого участника приветствовали громовыми овациями. От вспышек рябило в глазах. Мартин знал, что каждая вспышка – это кадр, сообщение в сети, а в перспективе – известность, слава и богатство. Его не особо расстроило даже то, что самые продвинутые участники не блеснули. Армейский «полигон» прошёл всю дистанцию и намертво застрял перед финишем, весь светясь алым. Только через минуту он «развис» и дошёл до черты. Механический конёк скакал резво, но зацепился на изгороди и рухнул. Жокей едва успел спрыгнуть. Генетический суперзверь исправно добежал до финиша, но набрал штрафных баллов на препятствиях: ему явно не хватало прыгучести. «Зомболошадь», к величайшему облегчению Лео, срезалась на первом же барьере, да так и осталась лежать в стороне бледным пятном. В результате первый приз достался обалдевшему от такой удачи пареньку из Кентукки, выступавшему на совершенно нормальной лошади. Остальные (кроме вояк, конечно же) разделили поощрительные призы и пообещали, набрав опыта и исправив ошибок, заявиться на следующие, уже осенние, скачки. Зрители, бурно обсуждая перипетии соревнования, растекались по стоянке, мимо жиденького, из пяти бабушек, пикета с плакатами «Не дадим мучать животных!». Некоторые фотографировались с пикетчицами, которые не особо и возражали: им тоже надо было пиариться.

– Куда теперь? – спросил Лео после того, как все участники разъехались.

– В Вильямспорт! – объявил Мартин – Я по горло сыт кошачьим духом!

В Вильямспорте, как известно всем по эту сторону Аллегени, начиналась цивилизация. Тут были светофоры, кофейня «Старбакс», кинотеатр и автодилер, у которого Мартин, не торгуясь, приобрёл серую БМВ М5 с полным приводом. Избавился от «Сатурна» за какие-то жалкие центы и завалился в китайский ресторан, поскольку тандерспортским меню (и особенно пиццей!) был сыт до крайнего предела.

– И что ты намерен делать? – спросил Лео как раз тогда, когда первый голод был залит первой пинтой. – Будешь продавать бизнес?

– Ни за что! – ответил светящийся Мартин, приканчивающий вторую пинту, – ты вообще не представляешь, насколько мощный процесс мы поймали!

Он поймал скептический взгляд друга и сам победно усмехнулся в ответ.

– Смотри! – сказал он – Мы будем предоставлять совсем новую услугу. Обкатку будущего. Ты заметил, у каждого из участников оно есть. Вот генетический суперконь. Он действительно создан побеждать, только чуточку подправить модель. А за ним пойдут собаки. Может быть, люди. А этот, военная разработка? Ведь это прямая помощь нашим парням в армии и на флоте! Нечувствительность к боли, готовность к свершениям! А что проку в механической модели, говоришь ты? (Лео, жуя утиную грудку, не проронил ни слова). С ними мы можем проецировать силу… да, практически, повсюду! В пустынях, в тропиках, во льдах. Мы добудем нашей стране все ресурсы, какие надо.

– А что же с этой, зомбоклячей? – поморщился Лео – Что, по-твоему, у неё тоже есть будущее?

– Конечно, есть, и еще какое! Подумать только, мы смогли обмануть самоё Смерть! Отодвинуть, пусть ненадолго. Кто знает, что нам удастся потом. А самое главное – что? Что все, понимаешь, вообще все права на использование результатов тестов принадлежат нам, LaM Inc.!

И в доказательство он потряс извлечённым из папки внушительного вида конвертом, опечатанным со всех углов. Он был счастлив. Его новому делу светило лучезарное будущее.

“И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. И вышел другой конь, пламенный; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.”

Обречённый

– Эй, Юрка! Юрик! Ты спишь?

Нинкин шёпот разносился по всей каюте, и дубовая дверца была ему совсем не помехой. Что ты хочешь, четыре курса театрального. То самое мастерство, которое не пропьёшь.

– Щас! Встаю… иду…. – Юрик зашарил рукой по тумбочке, нашёл и водрузил на нос очки, впрыгнул в разношенные белые шорты и отомкнул задвижку.

Дверь обрадованно открылась наружу, закачалась на петлях в такт пологой волне. На яхте коварные двери, предупредил их в первый же день шкипер, они гораздо тяжелее, чем кажутся. И могут при случае больно ушибить. Естественно, Нинка успела уйти с траектории «этой бешеной деревяшки». С пластикой у неё тоже было всё в порядке.

– Привет! – сказала она уже нормальным голосом – Я решила тебя разбудить. Подумала, тебе тоже будет интересно.

– Ага! – Юрик подавил зевок – Щас, сполоснусь и приду.

Значит, Коляна она решила не будить. В общем-то, понятно, отчего. Человеку нужно проспаться… Сегодня – особенно.

Побрызгать на лицо тоненькой струйкой воды из массивного медного крана («Пресную воду нушно эконо-омить» – сказал тогда же капитан). Наскоро почистить зубы. Пригладить мокрые волосы рукой, схватить из каюты водолазку и подняться по крутым скрипучим ступеням трапа наружу, на палубу.

Уже должно было рассвести, но лучи утра едва пробивались сквозь туман. В мире царил полумрак. Предметы вокруг казались размазанными, нереальными, как в заставках к фильмам ужасов. Дул слабый, но ровный ветер. Яхта, почти не кренясь, шла под фоком и гротом, паруса в сумерках казались тёмно-серыми. Туман стелился над чёрной водой, закручивался в спирали и тянулся за яхтой рваными лохмами. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь еле слышным плеском волн в борта, да поскрипыванием деревянного корпуса. У штурвала виднелась тёмная фигура.

– Доброе утро, молодые люди! – произнесла фигура хрипловатым баритоном – Что это вам не спится так рано?

– Доброе утро, господин капитан! – улыбнулась Нинка, подбирая воображаемые юбки в книксене (в мини-шортиках это смотрелось забавно) – Ну, а как же! Сегодня такой день! Только вот туман…

– Утренний туман, сударыня, – частое явление в этих местах. Холодный воздух с суши, проходя над морем, охлаждает водяной пар ниже точки росы, рождая низкий приводный туман.

– А солнце, нагрев воздух, этот туман развеет! – быстро продолжила Нинка – я права?

– На этот вопрос может ответить только опыт (в голосе капитана промелькнула усмешка). А покуда солнце еще не встало, я доверю вам кливера, ведь тот же самый ночной бриз толкает сейчас наше судно. Ваш товарищ Ник вам поможет.

– А он еще… – начал было Юрик, но тень на носу шевельнулась, распрямилась и оказалась Коляном, их приятелем и еще совсем недавно – коллегой. Он махнул им рукой:

– Давайте ко мне! Тут есть рукавицы, и они даже сухие!

Втроём они подняли и настроили отсыревшие с ночи тяжёлые кливера. Потом, уже в охотку, принялись ставить топсели. За это время вокруг разлилась заря, море посинело, туман порвался в клочья, истаял. За кормой вставало солнце. Далеко впереди на самом краю окоёма что-то поблёскивало.

– Ой, кажется, это она! – привстала на цыпочки Нинка – Филипп, можно взять бинокль? – и, дождавшись разрешающего кивка, схватила восьмикратный «Бушмейстер» и умчалась с ним на нос.

– Народ, смотрите!

Над горизонтом вставал сверкающий золотом шпиль. Величественно, неторопливо. Вот показался купол, крыши домов… Из морских волн, как в сказке, перед ними вставала Венеция. Прекрасный город, конечная точка их пути.

Трое молодых людей замерли на носу яхты, всматриваясь в горизонт. Юрик достал было айфон, но только покрутил его в руках и сунул обратно в карман. Утренний ветер тем временем зашёл к югу, капитан Филипп позвал их для поворота. Перекинув тяжеленные гафельные паруса (Да с деревянным гиком! Только старина, блин! Только хардкор!), Юрик и Ник устроились у борта, а Нинка заторопилась вниз готовить завтрак. На полпути по трапу она резко остановилась и взяла со ступеньки тяжёлый деревянный ящичек. «Вот идиоты!» – покачала она головой – «Сами по-дурацки шутят, сами же об него спотыкаются!»

В ящичке лежал аккуратно свёрнутый лот: сто футов тонкой пеньковой верёвки, усеянной значками, с тяжёлой свинцовой ложкой на конце. Им на Нинкиной памяти никто не пользовался, но старая яхта была полна еще и не таким антиквариатом. Ящичек с лотом имел свой характер: время от времени он оказывался у кого-нибудь под ногами, вот как сейчас, на ступеньках трапа. Мальчишки разводили руками и сочиняли истории про непонятный полтергейст, Нинка же была уверена, что так шутит кто-то из них с молчаливого согласия капитана. Положить футляр на полку в штурманской было секундным делом, а уже через пять минут дразнящие запахи яичницы с беконом стали просачиваться на палубу.

Торжественного завтрака не получилось, все ели по очереди. Венеция с давних времён – перекрёсток морских дорог Европы, и движение на подходе было весьма интенсивным. Гуськом двигались тяжело гружёные баржи, вдали пролетали в облаках брызг белые скоростные паромы. Яхты и рыбацкие катера мельтешили во всех направлениях, добавляя сутолоки. Тут знай, держи ухо востро, тем более, что капитан Филипп не спешил убирать паруса, и все манёвры выполнял под ними. Нинка положила порцию себе и принесла тарелку капитану, а парни умяли свою часть прямо из сковородки, очистив её до блеска. После чего, оставив Нинку на парусах, отправились мыть посуду и собираться на выход.

На яхте было три просторных каюты, это не считая капитанской на корме и выгородки с тремя койками в носу под палубой («Старорежимный кубрик для матросни!» – грассируя, прокомментировал, увидев её, Ник). «Размещайтесь где хотите» – предложил им Филипп в самом начале перехода. Юрик почему-то ожидал, что одну из кают возьмут себе Колян с Нинкой. То есть, если бы Нинка вдруг обратилась к нему, он бы удивился больше. Хотя, кто их знает, женщин… Если, скажем, вспомнить тот корпоратив, ну, то есть, тот, когда… Хотя с тех пор ничего подобного не повторялось и близко. Но получилось так, что Нинка выбрала себе каюту в носу, с иллюминаторами на обе стороны и световым люком, Парни тоже расположились в отдельных каютах, где по переборкам висели старинные карты, зеркала и полки с книгами, и весь перегон жили в пошлой роскоши. Весь, до сегодняшнего дня.

Сверху донёсся жестяной звук свистка. Начав с восходящей ноты, он ушёл в низкую трель с четырьмя переливами. «Фью-у-у, тр-р-р-р! Ти-ти-ти-ти-тр-р-р-р!» Сигнал всем наверх. Вторя ему, в корме пробудился и глухо заурчал дизель. Ну да, время убирать паруса. Юрик закрыл за собой дверь каюты и вразвалочку направился к трапу.

Убирать тяжёлые паруса на большой яхте – занятие для сильных, особенно с деревянными блоками и тяжёлым гафелем. Капитан не привёлся к ветру, чтобы облегчить им работу: он, похоже, не считал это необходимым. Он только следил, чтобы паруса были ровно уложены на гиках, требуя переукладки, если видел одному ему заметные огрехи. Наконец, после нескольких попыток, паруса были устроены складка к складке, словно на королевском смотру, снасти безупречно подтянуты, концы аккуратно свёрнуты на кофель-нагелях, а команда – умотана в лёжку. Капитан, осмотрев сделанное, согласно кивнул и взял тангету рации (раньше, значит, не мог… пиж-жон!).

Местные службы, судя по радиообмену, международным языком себя не утруждали, при первой возможности переходя на родной итальянский. Итальянского Юрик не знал, предпочитая английский, хотя, если по-честному, и тем владел на уровне «хау мач из зис ботл оф вотер?». У капитана Филиппа не было проблем ни с английским, ни с итальянским, на которых он говорил одинаково свободно, и с тем же странным мягким акцентом. Юрик слушал, улавливая знакомые слова и термины. «Яхта «Маргарита»… Порт приписки – Виллемстад… двадцать два метра… пятьдесят три тонны… Афины…Дубровник…». Закончив говорить, капитан обернулся к команде: «Швартуемся через полчаса. Можете отдыхать».

Естественно, отдыхать они не пошли, так и остались на палубе. Последние два дня плаванья не баловали их впечатлениями и видами, зато сейчас… Яхта заходила в лагуну Венеции через морские ворота, вокруг лежали острова, кое-где – зелёные, а чаще – застроенные до предела домами. Уступая дорогу серебристой громадине лайнера, капитан провёл судно по самой кромке канала, почти вплотную к набережной, где на досках причалов сидели мальчишки с удочками и невозмутимые коты. Затем, гуднув два раза, заложил штурвал влево и поперёк потока ушёл в боковой канал, мимо домов совсем уже старых. Айфон в руках Юрика ощутимо нагрелся, батарейка мигала красным, когда, наконец, прозвучала команда стоять по местам к швартовке.

Сама швартовка была сплошной синекурой. Парни стояли по бортам с кранцами, пока яхта филигранно, как по ниточке, заходила кормой к причалу, затем, спрыгнув на доски, приняли поданные Нинкой швартовые концы. Последним, заглушив дизель, на причал сошёл капитан. Осмотрел и швартовы, и борт, перевязал один кранец и обернулся к своей команде, подкручивая ус.

– Что ж, господа, я благодарю вас за помощь на перегоне. Я готов предоставить вам расчёт прямо сейчас, при условии, что вы вернётесь к вечеру и, как договорились, поможете с уборкой. Мне кажется, что и деньги, и время вам сегодня очень понадобятся.

Господа не возражали. Получили на руки пучок разноцветных евро: вышло неплохо, поменьше, чем за ту же неделю в офисе, но ведь и на еду с ночлегом не надо было тратиться. Поблагодарили капитана, сбегали на борт за документами (Нинка еще и переоделась), приняли мешки с мусором.

– Капитан! – спросила задержавшаяся Нинка – Вам ничего не надо принести с берега?

– Благодарю вас, сударыня – отвечал капитан, – здесь я справлюсь сам.

Она первой заметила странную нелюбовь капитана к выходам на берег. Еще тогда, в Дубровнике (четыре дня назад, а кажется – месяц прошёл) он попросил их отнести документы в портовую контору на регистрацию. А на обратном пути, спросил он, не будут ли они так любезны зайти на почту и взять посылку до востребования? На прямой вопрос Юрика (редкой тактичности человек!) отвечал: «Есть знакомые, которых я не хотел бы встретить на берегу». Так и не пошёл дальше сходен. Здесь, очевидно, таких знакомых не было.

Ник, Юрик и Нинка оттащили и перегрузили в разноцветные баки содержимое мусорных мешков (мешок из каюты Ника почти весь ушел в «стекло»). После чего, словно заправские туристы, пошли не спеша вдоль берега канала. На причале с голубой надписью «Giudecca Palanca DX» сели в низкобортый речной трамвайчик. У них впереди был целый день. У них была Венеция.

Когда солнце повернуло на закат, они сидели за столиком возле стены кофейни с видом на Большой канал, вытянув гудящие от ходьбы ноги. Кофейня славилась своим потрясающим кофе, равно как и ошеломительной ценой за него. Зато интернет здесь был бесплатный и даже более-менее хорошо работал, да и вилка (розетка?) для зарядки нашлась совсем рядом в стене. Солнце, плеск волн, фланирующие туристы вокруг… Но билеты на полуночный рейс до Москвы лоукостером уже лежали у них в карманах и сумочке.

– Ну, как там? – спросил Юрик Ника. У того, единственного из троих, на телефоне была настроена корпоративная почта.

– Да всё по-прежнему – телефон Ника лёг на стол рядом с чашками – Продлили наш отпуск за свой счёт. Валерьяныч со всеми переругался и хлопнул дверью. Похоже, закроют нас. Не сегодня, так завтра.

Нинка понурилась над чашкой.

– Я, наверное, вернусь – и перееду обратно. Домой, к маме.

– В Тамбов? – искренне удивился Юрик.

– В Тамбов! – вскинулась Нинка – Между прочим, там тоже люди живут! И даже получше, чем в столицах! Спокойнее – так точно.

– Что ж теперь, так сразу сдаваться? – встрепенулся Юрик – Я вот, например, резюме обновил, еще тогда. Разослал по сайтам.

– А что мне в нём писать? Театральный институт, три года стажа «личным помощником»? Знаешь, сколько сейчас таких, тоже без работы?

– Знаю, знаю… Но вот у моего резюме уже восемьдесят три просмотра на сайте!

– И сколько из тех, посмотревших, тебе отписались? – поморщился Ник.

Официант материализовался рядом со второй порцией кофе для каждого, и пришлось лазить по карманам, выуживая оттуда кто евро, кто два. Заплатив, Ник посмотрел на стол:

– Смешно – сказал он – У меня осталось шестнадцать евро девяносто центов. Совсем как тогд а.

Это было неделю назад, в Афинах. Они, тогда еще вчетвером, напрасно прождали больше часа у справочного киоска в аэропорту Венизелоса. Обещанный автобус от туроператора так и не появился. На телефоне отвечал приторно-вежливый голос автоответчика, просил оставить сообщение. На отчаянные звонки в Москву знакомым наконец-то подняли трубку и выяснилось, что туроператор скоропостижно врезал дуба. Четверо отпускников заметно приуныли, но потом Алик сказал, что знает поблизости весьма приличный хостел, где можно неделю перетусоваться. Он собрал с каждого по полтиннику, сказал ждать его здесь и отбыл с концами. Было уже поздно, идти куда-то не имело смысла. Российское посольство было наверняка закрыто, да и вряд ли там ждали их с цветами и оркестром. Делать было нечего. Трое оставшихся сели наугад в метро, вышли на станции Фалиро и пошли вдоль берега, на пирс, глядя, как меняют цвет вечернее море и небо. Там их окликнули с одинокой освещённой яхты. Завязался разговор, а потом капитан яхты сделал им предложение. Такое, как в фильмах, от которого сложно отказаться. Они устраиваются матросами на перегон до Венеции. Проживание в каютах, харчи за счёт нанимателя. Море и романтика в пропорции. Оплата по прибытию. Возможность сойти на берег и, если хочется, прервать договор, в Дубровнике. С характерным русским «Эх, была – не была!» уговорились все.

А потом был переход через Коринфский канал, между двух крутых стен, словно к легендарной Сцилле. Тёмная полоска земли по левому борту («Вон Итака,» – сказал капитан). Зелёные склоны и белые утёсы Керкиры, и тайные бухточки чистейшего песка. Лазурное море на выходе из Дубровника, и кружева островов с узором заливов. И ночной шквал на траверзе Задара, с рёвом ветра, и креном, и пушечным хлопаньем парусов. Они тогда мгновенно проснулись, выбежали на палубу в чём были, и молча, яростно спускали и вязали рвущийся по ветру фок. Что-то с ними произошло тогда, той ночью. А потом был переход через Адриатику и сегодняшнее утро в Венеции.

Они явились на яхту и окунулись в работу («Дембельский аккорд!» – усмехнулся про себя Ник). Через три часа всё на борту и внутри сверкало, блестело и благоухало, было натёрто мастикой и воском. Капитан не отставал от матросов и работал как сто чертей, но под конец действа скрылся у себя в каюте. Ник, Юрик и Нинка собрали свои вещи и сели спиной к борту, как частенько сиживали на переходе. Они могли уйти, но хотели попрощаться с капитаном. И они дождались.

Капитан Филипп взошёл по трапу, приблизился к ним, снял шляпу. «Вы хорошо потрудились. Вы были хорошими матросами,» – сказал он. Акцент его ощущался сильнее, чем обычно. «Теперь, когда договор нас не связывает, я хочу сказать еще кое-что.» Он опустился на колено, обернулся к Нинке:

– Нина, я прошу вас. Будьте моей женой!

Нинка отступила к борту. Глаза у неё выросли на пол-лица.

– Пускай я старше вас, – продолжал Филипп, – но я силён, здоров разумом и телом. Я буду беречь и заботиться о вас.

Нинка закрыла лицо руками.

– Если хотите, мы поселимся где-нибудь в тихом месте. Я достаточно богат, чтобы купить дом. Вам будет хорошо со мной. Молю вас.

Что за глупости, Филипп! – сказала Нинка – Я не могу стать вашей женой! Конечно же, нет!

Она подхватила сумки и сбежала по сходням вниз, на берег.

– Воля ваша, сударыня! – проговорил Филипп, неподвижно глядя перед собой. – Прошу покорно извинить мою дерзость. Впрочем, на что мне было надеяться?

Он, шатаясь, как пьяный, вытер лицо кружевным батистовым платком, и словно только что увидел стоящих перед ним Ника и Юрика. Взгляд его снова прояснился.

– Теперь вы, Николай. Я понял, что вас не ждёт на суше ни дом, ни дело, ни женщина. Как вы отнесётесь к тому, чтобы стать моим первым помощником? Мои условия вы знаете, а в дополнение к ним я беру вас в долю.

– Первый помощник, звучит неплохо – криво усмехнулся Ник – но вдвоём, даже с вами, не будет ли нам трудно?

– О матросах не беспокойтесь! – улыбка капитана вышла не менее кривой. – Они у нас есть. Разве что наш образ, хм, жизни их давно расхолодил. Прячутся днём, подкладывают приборы куда не надо, словно какие-то Барабашки. Я надеюсь, живой человек в команде их дисциплинирует.

– Ник, ты что? Ты с ума сошёл?! – Юрик ухватил приятеля за руку – Не смей соглашаться! Разве ты не видишь, КТО ЭТО?!

– Всё я вижу! – Ник… то есть, уже Николай, с силой освободил руку. – Я давно это понял. Всё в порядке, иди!

Юрик сошёл с вещами по сходням и встал на причале с Нинкой. Она, кажется, плакала. Очки его запотели, и мир сквозь них виделся размытыми цветными пятнами, и казалось ему, что среди огней на борту мелькают чьи-то бесплотные тени, а на поясе у вставшего к парусам Николая что-то серебрится лунным блеском. Юрик протёр очки и, когда надел их, увидел, что сходни уже убраны, швартовы отданы, а яхта готова отойти от берега. Капитан смотрел на них через борт, и Юрик понял, что тот ждёт вопроса. Может быть, последнего вопроса.

– Скажите, как же так? Ведь по легенде вы обречены вечно скитаться по морям?

– Те, кто обрекли меня на это – изрядные крючкотворцы – горько отвечал капитан – но и они дали промашку, пообещав мне отдых в Джудекке. По странному совпадению этот остров носит то же самое имя.

Демиург

Кто будет спорить, что воскресенье – самый лучший день? Особенно в мае, когда вот-вот, всего через две недели – уже каникулы? Иринка и не собиралась спорить, а собиралась она выполнить все нужные дела и убежать к подружкам. «Задумал – спланировал – делай!», как говорил однорукий Левон Витальевич, директор школы. Иринка делала. Она выпускала и кормила кур, вытряхивала половики, подметала в сенцах и вершила прочую девчачью работу, быстро и сосредоточенно. Но, заглянув на летнюю кухню под навес в надежде перехватить какой-нито завтрак, она увидела на плите исходящий паром пузатый бак с придавленной кирпичом крышкой, и поняла, что пораньше убежать не выходит. Сегодня будет стирка.

Не то, чтобы она не любила стирку. Скорей, наоборот, ей нравились и мыльная пена, и весёлая суета, которая захватывала всех домочадцев, и «дрынь-дрынь» по стиральной доске, и запахи лаванды и руты, которыми мама перекладывала уже сухие простыни. Просто день был такой замечательный! Солнце, еще ласковое и не жгучее, вставало над садами, в тополях вдоль дороги свиристели и мяукали скворцы, издалека доносился еле слышный весёлый голос радио. Пахло молодой листвой и цветущими яблонями. Всё вокруг звало и манило. Но – увы, все игры, и прогулки, и секретные тетрадки, придётся отложить до после обеда. Раньше им не управиться.

Еще бы! Их с мамой – двое, а обстирывать всю семью. Кроме них были еще папка, который сейчас работал на смене, старший брат Фёдор и шебутные близнецы Витька с Вовкой, на которых любая одёжка как будто огнём горела, да еще и пачкалась. Раньше с ними еще жили дедушка с бабушкой, да только в войну померли. Фёдор пошёл в «ремеслуху» и дома появлялся только по выходным. Но и так работы хватало. Поснедав наскоро краюхой хлеба с парным молоком (соседка держала корову), они с мамой вытащили и расположили у крыльца корыта и лоханку, чтобы складывать чистое, притащили бак и ведро с замоченным тёмным бельём. Потом мама специальными деревянными лапками принялась вытаскивать парящее бельё к себе в корыто. Иринке досталось стирать тёмное. Тут не было ни горячей воды, ни едкого щёлока, и руки не становились красными, как у мамы. Знай себе, взбивай густую пену, макай замоченную с вечера одёжу, отстирывай хорошенько – и в лохань, полоскаться! Свой новенький пионерский галстук она аккуратно простирала вручную, без доски.

Вышедшие на двор близнецы были тут же мобилизованы Иринкой на полосканье. Мальчишки пытались было поныть и поотлынивать, но на подмогу пришла мама, и сейчас они с унылым видом водили в лохани руками. Первые уже выжатые рубахи хлопали на верёвке рукавами под весенним ветром. Сама же хозяюшка, вылив грязную воду в канаву, сполоснула корытце, вновь наполнила, накрошила мыла и под ласковым и чуть насмешливым взглядом мамы принялась взбивать пену. Вот уже всё корыто покрылось огромной пухлой шапкой, но вдруг особенно сильный порыв ветра сдул пену, подхватил её и понёс одним радужным комком над домом, над садом, под радостные крики близнецов. Иринка смотрела из-под руки, как пенный клок летит всё дальше, посверкивая разноцветно и на лету уменьшаясь…

…

Иллай любил приходить на это место. Сколько себя помнил, его тянуло сюда ни с чем не сравнимым ощущением покоя. В этом месте всё было своё, родное и неизменное с неизвестно каких времён. Здесь ничто не мешало ему быть кем он хочет, делать что хочется. Можно было сидеть в медитации, отрешившись от всего, чувствуя ток времени и множество маленьких токов живых существ вокруг. Можно было лежать, устремив взор в зенит, ни о чём не думая, глядя на мерцающую в немыслимой вышине Границу. Иногда он разрешал себе привносить что-то своё в этот крошечый упорядоченный мирок, что-то сажая, собирая лишнее, чуть подправляя русло источника. Совсем чуть-чуть, чтобы не нарушить это хрупкое ощущение гармонии и целостности.

Часто во время такой работы к нему приходили строчки стихов. Он их запоминал, чтобы потом, уже у себя, оттачивать, полировать, добиваясь совершенства. Вот и сейчас что-то проступало, появлялось из небытия, обретало слог и суть:

Ты помнишь былое?

А бывшее – помнишь?

А прошлого сонмищ

Ты знаешь, долою…

Забытое – вспоминаешь…

Это было хорошо, достойно работы и продолжения. Иллай увлёкся и не сразу заметил, что он здесь не один. На него, усевшись неподалёку в скромнейшей позе «я-просто-жду-когда-друг-обратит-на-меня-внимание» смотрел Дейос. Единственный, кого даже здесь встретить было радостью.

Они оба встали и поклонились друг другу учтивейшим образом, как Образцовые Ученики (чего в бытность свою учениками избегали любой ценой). Потом Иллай, не выдержав, фыркнул, на чём официальная часть завершилась. Они сели рядом: площадки для медитации вполне хватало для двоих.

– Красиво здесь у тебя! – выдохнул Дейос – Всё сам?

Иллай постарался оглядеть свой крошечный мирок как бы заново, как будто сторонним взглядом. У него не получилось, только внутри стало тепло и грустно.

– Почти ничего. Всё так и было. Я только самую малость подправил. Угадаешь, где?

– Не знаю! Не видно. Всё как в жизни, только лучше. Жалко, что раньше не видел.

– Слушай – смутился Иллай – а как ты меня нашёл? Ты знал?

– Да, все наши знают про твои уединения. Просто считают, что удаляться от мира полезно всем.

Они посидели еще немного. Иллай повторил про себя: «все знают, надо же!», и почувствовал благодарность к неожиданно тактичным друзьям. Потом вдруг понял, что, видимо, Дейос не пришёл бы к нему без надобности. А он здесь сидит, отрешается…

– Послушай, а ведь у тебя есть ко мне дело…

– Ну, да – просто ответил Дейос – Надо помянуть Киила. Как раз срок. Все наши собираются.

У них еще было время, и они решили не прыгать, а добраться пешком. Они шли по знакомым с детства местам, по которым оба могли бы дойти в абсолютной тьме, ни разу не споткнувшись. Отвечали на приветствия соседей. Это было хорошо, это давало Иллаю спокойствие. “Из-за того, наверное, я такой домосед” – думал он – “Никак не могу привыкнуть к чужим местам, тянет домой. Так и не поездил по свету. А теперь уже – всё, теперь особо и некуда“. Он вздохнул и осмотрелся вокруг: “Краски играют как-то тревожно. Похоже, будет ненастье…“

Раньше пропавших без вести не поминали. Считалось, что они живы. Только до сих пор никто не вернулся оттуда, из-за распавшейся грани, и пропавших теперь поминали как мёртвых. Разве что, вместо тела несли по очереди символический знак. С именем. Иллаю странно было видеть имя Киила, добродушного и щедрого, громкого и смешливого, на огранённом знаке. Ему казалось, что знак жжётся.

– Мы поминаем Киила – сказал в ритуальном ключе Пауа-старший – который пропал без вести на Сорок Второй. Он, я знаю и теперь могу сказать, вызвался туда сам, чтобы исследовать и сообщить нам природу опасности. Спасибо тебе, братишка! Мы будем помнить о тебе, будем хранить твой образ, пока мы живы.

Он с силой сжал знак, как будто пытаясь выцарапать друга из лап вечности.

Расходились молча. Иллай всё пытался представить себе, как это бывает, что это, когда рвётся грань и окружающий тебя мир перестаёт существовать. Что ты видишь в этот последний миг? Что ты чувствуешь? Что ты можешь?

Ты думаешь – просто

От боли короткой

Осталось полкорки

Живого – полгорстки.

Он еще раз посмотрел вверх. Было время, и он еще застал его, когда в высоте переливались, сияя, десятки Границ. Раньше их были сотни. Сейчас осталась одна. Единственная, отделяющая их от глухого и страшного ничто. Еще недавно Границ было две. Туда, в смежное пространство, уже изъеденное тьмой, проникла Сорок вторая экспедиция, несущая все мыслимые средства наблюдения, передачи и защиты. Иллай понял, почему жёгся знак: имя было написано Кииловым почерком. Он представил себе, почти воочию, как тот, балагуря, кладёт последние штрихи и отдаёт знак. “Храните как следует! Вернусь – проверю!“

– Как мы еще можем жить? – сказал Иллай словно бы про себя – Как мы еще живём? Сколько нас осталось здесь: двести тысяч, триста? Сколько осталось нам?

Оказалось, он говорил это в полный голос. Пауа и Дейос, а только они и шли рядом, обернулись и сбавили шаг. Дейос вздохнул:

– Ты же знаешь, Лаи. Всё на свете имеет свой конец. Наша Вселенная – тоже. Нам не очень повезло, мы – его свидетели. Но наши судьбы ничем не лучше и не хуже тех, кто был до нас.

– Но раньше-то можно было уходить, зная, что другие останутся! – Иллай уже не сдерживался, он кричал – Раньше ты мог надеяться на продолжение, пусть в других, но всё же. А здесь – здесь всё. Крышка нашему миру, и цивилизации, и всем нам! Кранты, гаплык!

Он бы еще долго так кричал, поливая мир бесчестящей бранью, но подошёл Пауа и встретил его отчаявшийся взгляд своим, и у Иллая поубавилось безнадёжности.

– Вот ты, который видит всему конец – сказал Пауа, и голос его был твёрд и спокоен – вот ты, побежишь ли ты ломать свой чудесный сад только потому, что он не вечен?

Иллай слабо улыбнулся.

– Вот видишь – в ответ улыбнулся Пауа – и никто из нас тоже не будет. Если хочешь, я кое-что вам покажу. Пойдёмте, а я пока буду рассказывать.

Пауа был неразговорчив, и меньше, чем о другом, не любил говорить о своих штудиях и экспериментах. Только всё тщательно проверив и отладив, он выкатывал очередное творение разума и рассылал о нём вести. Раньше ему помогал Киила. Раньше…

– Наша цивилизация за всё её развитие слишком многое воспринимала как данность – начал он. – Оттого достаточно много проблем мироздания оставались уделом философов, так и не став предметом изучения экспериментальной науки. Вы меня слушаете?

Очевидно, Иллай и Дейос слушали его недостаточно внимательно. Пауа хищно ухмыльнулся:

– Например, кто из вас может сказать, откуда берётся свет? Да-да, тот самый свет, который освещает всё в нашем мире. Движущая сила и так далее?

Иллай посмотрел на него. Взгляд у него был уже другой, растерянный.

– Вот именно! – провозгласил Пауа – Поколение за поколением считали свет чем-то данным, присущим, и никто не пытался в нём разобраться. А между тем, в нём самом – огромная загадка Мироздания. Идём дальше?

Два молчаливых согласия были ему ответом.

– Что требуется, чтобы попасть из одного Мира в другой?

– Ну, это как бы просто – ответил Дейос, но тон его выдавал сомнение – пешком или прыжком до Границы, и по ней – в другой Мир.

– Правильно! А напрямик, значит, нельзя?

– А напрямик – это как? – удивился Иллай, но тут же застыл, поражённый, некой аллегорией Великой Догадки.

– Вот, наш поэтический друг уже начинает понимать! И последний вопрос: сколько нас может находиться в одной точке пространства? Только не надо жеманиться, здесь все свои!

– Ч-четверо… запинаясь, ответил вполголоса Дейос.

– А почему не трое и не пятеро? Что в этом такого? Опять категория не философии, а науки, что бы не думали себе моралисты.

– Смотрите – ярился Пауа – Сколько поколений эти путеводные знаки были у нас не то, что на дороге – вокруг нас, везде! И, пока нас вот так вот не прижало – никто, туда их всех, никто!! Ни единой мыслью!!!

Он смолк и только яростно глядел по сторонам. Успокоившись, продолжил:

– У меня был друг. Там – и он указал ввысь, за Границ у – Он был очень хороший теоретик, не то, что я. И он построил очень интересную гипотезу. О том, что мы живём в псевдотрёхмерном мире.

– Псевдо – это как? – удивился Дейос.

– Псевдо – это значит, есть два измерения, по которым мы можем двигаться, ходить, прыгать. В них расположены наши дороги, постройки и чудесный садик Иллайя. А третье – мы движемся в нём ограниченно, в основном, когда… ну, то есть, тогда. Короче, во время продолжения рода. И он выдвинул гипотезу, что свет приходит как раз оттуда.

– А откуда он там берётся? – хмыкнул Дейос – Ты объясняешь неизвестное через непонятное. Да любой философ за такое…

– А вот я – не философ!! – прорычал Пауа – Я провёл эксперимент. И рассчитал размерность этого третьего измерения. Уже.

– То есть, ты хочешь сказать – Иллай, наконец, снова подал признаки жизни, – Что теперь можно будет прыгать между Мирами? Без Границ? Ведь, если свет проникает, то, значит, и мы?

– Этим мы как раз занимались, мы, с Киила – Пауа как-то сразу устал – Он передавал, я принимал. К сожалению, на той толщине, что мы имеем, точная фокусировка не удаётся. Я не теоретик, я грубо подсчитал, нужна огроменная площадь. Удаётся только частичная передача, фрагментами. Он как раз передавал, когда случилось это… Но вот мы и пришли.

Здесь явно была лаборатория. Или испытательный стенд, или стартовая площадка, короче – то самое нагромождение всякой всячины, которое обычно представляют себе при слове «наука». На самом входе переливался красками некий прибор. Пауа обошел его со всех сторон.

– Вот, первый практический результат. Измеритель третьей размерности. Мне кажется, оно должно истончиться, перед тем, как порвётся.

Он поманил друзей дальше в глубь своих развалов. Те пошли, пытаясь глазеть во все стороны сразу. Получалось плохо.

– Вот – сказал Пауа, когда они, наконец, вышли на открытое место – Вот он, передатчик в третьем измерении.

Передатчик был огромен. И еще он был неописуемо, вопиюще, невообразимо похабен.

– Теперь вы понимаете – вздохнул Пауа – из-за чего этой проблемой никто раньше не занимался. Из-за того же самого я ограничен в размерах. Ни один из моих соседей попросту не разрешит построить у себя такое.

Иллай и Дейос ошарашенно кивнули.

– Я что-нибудь придумаю – уверенно сказал Пауа – А теперь – идите сюда, здесь пульт.

Пульт управления этой штуковиной был ладным и удобным. Когда Иллай сел за него из любопытства, всё оказалось под рукой и не давило сложностью. “Вот так-то“ – подумал он – “Не только у меня есть чудесный садик“, а вслух сказал:

– Можно попробовать включить и что-нибудь передать?

– Можно, но только… вот, что…. – Пауа замялся – Разрыв грани на Сорок Второй случился как раз в момент передачи. Четвёртой по счёту, первые три прошли нормально. Но всё-таки… Я просто боюсь, что сама она как-то истончает ткань мира, или делает её неустойчивой. На одной пятой мощности я уже гонял, на ней не страшно. Можно попробовать.

Он сделал что-то, отчего пульт ожил и огоньки индикаторов поползли в разных направлениях.

– Сейчас, вот только нагреется… еще немножко… Пятая часть мощности есть. Вот, здесь нажимаешь и говоришь.

Иллай нажал где было сказано, отчего вся огромная конструкция озарилась, и вдруг оторопел: он не знал, что сказать. Только строчки, придуманные недавно, вертелись в памяти.

– Ты помнишь былое? – начал он.

И вдруг из-за лабиринта всякой технической рухляди, с того места, откуда они вошли, что-то заголосило, зазвенело и завыло.

– Гадство! – закричал Пауа – Гадское гадство!! Оно истончается!

Высоко над ними линия Границы задрожала и лопнула с тихим неслышным звоном, от которого сотрясся весь мир. Пауа, ощерясь, потянул что-то внутри конструкции, отчего она засияла ослепительным светом.

– Говори – приказал он – Читай! Оно пойдёт дальше, даю тебе слово!

…

Когда последние клочья пенной шапки развеялись над садом, Иринка снова принялась стирать. Но что-то не давало ей покоя, будто какая-то невидимая заноза угнездилась в груди. Всё ей виделся последний пузырь. Перед тем, как лопнуть, он брызнул в стороны какой-то сумасшедшей радугой. «Нездешнее» – пришло в голову книжное слово.

Даже мама забеспокоилась и отпустила её к подружкам раньше времени, сначала потрогав лоб и попросив надеть косынку. С подружками она тоже не бегала и не играла в мяч. Как-то так получилось, что они сели в саду в их тайном местечке среди кустов сирени и принялись рисовать. У Натки были цветные карандаши «Тактика», их привезла её тётка из самой Москвы. Разложив их на листьях, девчонки погрузились в работу. Через полчаса любопытная Мила заглянула за Иринкино плечо.

– Ой, как красиво!

У Иринки получился садик с малюсенькими деревьями, но словно настоящими, с игрушечным утёсом и речкой с мостиком. На горке стояла скамеечка на низеньких резных ножках, отчего и было понятно, что все деревья, и речка, и валуны на самом деле крошечные, немногим выше колена. Над ними Иринка почему-то изобразила звёзды, тесно-тесно друг к другу, огромной синей полосой.

– Таких звёзд не бывает! – заявила Натка.

– А у меня бывает – спокойно ответила Иринка – Я их как будто во сне видела.

Она вернулась под вечер, помогла соседке доить корову и получила за это крынку молока. Сняла с верёвки уже подвысохшее бельё и отнесла ближе к кухне, чтобы мама погладила. Мама была на кухне и варила похлёбку из крупы и костлявой пайковой говядины. Посмотрела на Иринку сначала чуть встревоженно, потом спокойно:

– Набегалась, доча? Есть хочешь?

Иринка быстро-быстро закивала.

– Витьку с Вовкой зови. Здесь вот вам черемша есть, и щавель. Поснедайте пока.

Пока готовились, да пока ели, да пока мыли плошки, настал вечер. Стемнело, на небо высыпали звёзды. Иринка смотрела на них и всё пыталась что-то вспомнить. Откуда-то из глубины выплывали строчки:

А чувствуешь, черство

Со мною рассталось

Последний наперсток

Забытого малость

Вопросов ответа

Ты мне не оставишь.

Живого отсвета

Во мне позабавишь.

Стремлений напрасных

В себе поубавишь,

Уйдешь и оставишь,

Уйдешь и оставишь…

Мечтанье чуть слышное

И прошлого смытого

Горчайшее вышито

Былое чуть бывшее.

– Что с тобой, дочка? – склонилась над ней мама – Ты не заболела?

Иринка смотрела на неё снизу вверх. В маминых глазах отражались звёзды.

– Мама! – спросила она – Скажи мне, мама, зачем мы живём?

Сноски

1

Скорее всего, внимательные любители истории найдут множество неточностей и откровенных несовпадений с реальностью в публикуемом тексте. Это было сделано осознанно, более того, сам сюжет целиком и в частях является авторским вымыслом. Все совпадения имён, названий, времени и места действия являются случайными и непреднамеренными.

2

Сакава-кун (обращение к младшему, прим. пер.), негоже показывать слабость перед лицом врага.

Content

Муравьёв Иван
Люди загадочных профессий

Санитар леса

Анальгетик

Рыцарь веточки капрюшона.

Багоборец

Стойкий оловянный солдатик.

Антрепренёр

Обречённый

Демиург

Сноски