Иван Басловяк

Морпех. Зеленая молния

© Иван Басловяк, 2017 г.

© ООО «СУПЕР Издательство», 2017 г.

* * *

Пролог

За окном ноябрь. Слякоть, холод, в общем как всегда осенью в России. Иногда появится солнышко, и тогда становится как-то веселее на душе и будущее выглядит более оптимистично. Но вновь наползают свинцового цвета тучи, моросит, а то и полноценно льёт холодный дождь. Ночью уже заморозки случаются, но днём тонкие льдинки на лужах быстро тают. Земля сопротивляется зимней оккупации накопленным за лето и ещё не полностью растраченным теплом.

Смотрю через мокрое стекло на мокрые деревья институтского парка, а в голове одна мысль: что профессор делает не так? Почему уже восьмой запуск не получается и я не могу обменяться разумом с напарником по проекту, лежащим на кушетке в соседнем помещении?

Теория квантового переноса разума одного человека в мозг другого была разработана профессором Лебедевым ещё пять лет назад и произвела настоящий фурор в научном мире планеты. Даже Нобелевскую премию профессору дали, правительство денег на дальнейшие исследования выделило, целый институт и кучу лабораторий-спутников ему отдало. А практических результатов ноль. Нет, что-то там профессор ещё наизобретал, говорят, даже очень полезное для страны. Но по главной теме на каком-то этапе исследований случился облом, и выросла стена каменная.

Профессор то сычом сидит, тетрадки с записями своими терзая, то мечется по кабинету, пиная стулья. Хорошо ещё на подчинённых не срывается, а то был бы полный полярный зверёк с белым мехом. Понимает, что проблема не в нас, помощниках и исполнителях, а в нём самом. Вот и нервничает. Высокое начальство уже начало в его сторону бровки хмурить и губки поджимать. Деньги-то расходуются, а обещанного результата всё нет и нет. Бяда…

Вроде бы, скажете, мне-то с того какая забота. Я кролик подопытный, это мои мозги (извиняюсь – мой разум) должны в чужую черепушку закинуть, а потом вернуть по месту прописки. Лежи себе в анатомическом кресле со шлемом на голове и жди результата. Одно неприятно. Это когда после отключения аппарата в себя приходишь. Впечатление – будто действительно где – то шлялся, а потом домой приполз: пьяный, злой, угрюмый. И изрядно помятый. Часа два потом отлёживаться приходится и апельсиновым соком отпаиваться. А так ничего, жить можно. Зарплата не хилая идёт регулярно, спортзал с любыми тренажёрами доступен почти круглосуточно, живу при институте в отдельном коттедже, вниманием женской половины коллектива не обделён. Что ещё надо то? Ан нет, болит моя душа за эксперимент, хочется мне узнать, каково это в чужом теле оказаться. Вот такой я любопытный чел. Да и нечем мне, если институт закроют, будет потом заняться. Только если учиться куда пойти. Денег на жизнь хватит.

Мне двадцать пять. Рост сто восемьдесят, вес девяносто, русский. Три года назад я, Илья Стрельцов, уволенный в запас морпех, вернулся в родной город, хотя, по большому счёту, ждать меня здесь было некому. Но обо всём по порядку.

Школу окончил успешно, но поступать учиться никуда не стал – настроение не то, да и учёба, откровенно говоря, задолбала (вспомнить то же ЕГЭ – на дебильный вопрос надо угадать не менее дебильный ответ). Родители, конечно, желали видеть меня высшеобразованным, но моё решение не оспаривали, а отец устроил учеником слесаря на завод, где сам работал уже четверть века. Я всегда любил всякую механику, потому после трёхмесячного обучения умудрился получить третий разряд слесаря-моториста вместо второго. С третьим выпускали в советские времена из ПТУ, в наше время «почивших в бозе». Мастер был, наверное, довольней меня – теперь я мог работать самостоятельно, без постоянной опеки «старших товарищей», а такой работы было много. Так я нашёл, как думал, своё место в жизни. Работа интересная, зарплата приличная. Времени хватало и на библиотеку – люблю читать умные и познавательные книги, и на друзей с девчонками. А по выходным всей семьёй на стареньком «Москвиче» ехали «биться за урожай». Так было установлено с тех пор, когда на заводе отец получил шесть соток земли в садовом товариществе.

Но в тот роковой пятничный вечер я с ними не поехал. Одноклассник пригласил на проводы, его в армию призывали. Были все его друзья и подруги, которые смогли прийти. Посидели, повспоминали «школьные годы чудесные», выпили немного винца, шутили, танцевали… Ну, кто призывался, тот помнит, как это мероприятие проходит. Домой вернулся заполночь, а утром раздался звонок: пьяный водитель на «КАМАЗе» смёл отцовскую машину с дороги.

Так я остался один. Потеря родителей для меня была ударом чудовищной силы. С похоронами помогли их друзья и заводское руководство. Я был в полной прострации и ничего не смог бы сделать самостоятельно. Дали мне недельный отпуск. Это я потом понял, что нельзя меня было одного надолго с моим горем наедине оставлять, было бы ещё хуже. А так, в коллективе, делая любимую работу, я хоть и не скоро, но смог пережить своё горе. Весной загребли во флот, в морские пехотинцы. Почему туда, а не по специальности куда-нибудь в рембат – загадка!

Служилось трудно, но интересно, на сверхсрочную остался и прослужил ещё почти два года, но… В последнем походе очень неудачно сломал ногу, полгода в госпитале и запись в военном билете: «в мирное время не годен…». Дембельнули, выплатив небольшое выходное пособие. Из госпиталя вышел с палочкой, но вскоре она мне стала не нужна. Только хромота осталась, но если быстро идти или бежать, то она не заметна.

Вернулся домой, благо приватизированную квартиру не продал перед призывом, как советовали некоторые умники. А дома тоже много чего изменилось, и не в лучшую сторону. Главное, завод директор с главбухом успешно обанкротили, оборудование распродали и с деньгами, включая зарплату работяг, усвистели в неизвестном для следствия направлении. Попробовал устроиться в одну из автомастерских, но там ударно трудились высококлассные мастера из среднеазиатских аулов. На немногочисленных стройках – та же картина. Даже дорожными рабочими и дворниками были «гости» из зарубежья, а мне, русскому, в моём же городе работы не находилось. Но я не унывал! Я молод, здоров (хромота не в счёт). Как пел мой любимый бард: «если руки сильные и большая грудь, то не академиком – грузчиком ты будь». И я пошёл в грузчики.

Вот в этой ипостаси меня и нашёл профессор Лебедев, сухонький старичок с аккуратной бородкой. Наша бригада выгружала пришедшее в адрес возглавляемого им института оборудование. Ящиков было много, цепочка грузчиков, подбадривая друг друга ненормативом, неторопливо двигалась между железнодорожным вагоном и грузовиками. Я, дотащив очередной ящик и поставив его в кузов, медленно пошёл за следующим. Тут меня профессор и остановил. Это потом я узнал, кто он и что. Спросил, сколько я получаю и, услышав ответ, предложил мне работать в институте смотрителем за порядком, то есть дворником. Но зарплату пообещал чуть – ли не вдвое больше моей грузчицкой.

Дворником я отработал ровно год, после чего профессор перевёл меня во внутреннюю охрану, с увеличением денежного содержания и получением кое-каких вкусностей. Институт исследования мозга – объект режимный, об этом меня предупредили ещё при оформлении чертёжником метлой по асфальту. Поэтому весь персонал, и научный, и обслуживающий, жил на территории институтского городка в общежитии, а старшие и средние научные сотрудники – в отдельных коттеджах. На должности охранника я проработал тоже год. А под новый, две тысячи пятнадцатый, профессор вызвал меня к себе в кабинет и предложил стать испытателем, что-то вроде первого мозгонавта, а по-простому – подопытным кроликом. Начал, как водится при «наёме» на не пользующуюся особым спросом должность, со сладкого, блестящего и шуршащего. «Будет тебе белка, будет и свисток». В конце списка призов и подарков, чуть замявшись, упомянул о возможной опасности для здоровья. Но не жизни.

– Опасность минимальна, но если что – мы вас быстро вылечим, – пообещал профессор.

Думал я долго, секунды три, и согласился. Надоело штаны протирать на вахте как деду старому. Я ведь всё же морпех, риск и приключения моя стихия. «Испытатель» – это звучит гордо! И заманчиво. Далее по списку, всё более мажорно.

Кстати, «наёмывать» меня профессор даже и не думал, я получил всё обещанное и ещё много чего сверху. Потом уже, когда ближе познакомился с проектом, я понял, почему такая невиданная щедрость. Я был единственным, кто не сбежал до начала эксперимента. Он был действительно опасен, я мог реально остаться с выжженными мозгами. Но и чертовски интересен – оказаться в теле другого человека! Впрочем, об этом я уже говорил. Так что инстинкт самосохранения был прихлопнут кувалдой авантюризма.

Началась череда экспериментов. Первые проходили, как объяснил профессор, в режиме тестирования, то есть подгонки аппаратуры к моим психофизическим параметрам. Тут же выяснилось, что часть приборов необходимо заменить, другие добавить, третьи исключить. А главный резонатор вообще пришлось рассчитывать и собирать заново. В такой суете прошло полгода. И вот уже почти год, с периодикой в месяц – полтора, адская машина профессора пытается выдрать мои мозги (хорошо, разум) и отправить их по известному мне адресу.

Куда, вернее, кому в мозг должен вселиться мой разум, я знаю. Это Вася. Настоящий богатырь в физическом плане, но полный кретин в умственном. Увидев его впервые, я даже передёрнулся. Представьте себе, сидит на кровати молодой парень косая сажень в плечах. Что-то гугнит себе под нос, играет с пальцами, иногда смеётся и постоянно пускает слюни. Бр-р!

На мой недоумённо-возмущённо – и ещё не знаю, какой взгляд, профессор ответил:

– Мозг нормального человека не потерпит вторжения чужака и будет яростно сопротивляться. А мозг кретина такого сопротивления оказать не сможет ввиду своей недоразвитости. У такого человека нет разума в нашем понимании, и это облегчает ход эксперимента. Вы займёте его пустой мозг, возьмёте под контроль тело и проведёте в нём не более часа. Ход эксперимента будет сниматься на видео. После обратного обмена вы расскажете на диктофон о своих ощущениях. Всего один час, и я вас верну в вашу тушку. Получите и её, и премиальные.

Повисла пауза. Профессор с прищуром смотрел на меня, я смотрел на несчастного, а может – счастливого? – парня и думал. Что-то смурно стало на душе, да ещё профессор, вот шутник, про тушку так как-то, походя, упомянул. А ведь тушка то моя, родная, от папы с мамой доставшаяся. Я её холил-лелеял, закалял-тренировал, по субботам в баню с вениками водил, девочек симпатичных… Кгхм. В общем, рисковать ей не очень хотелось. Но надо, это условие контракта. Да и интересно-то как! Короче, вперёд, морпехи! Кто, если не мы?!

И вот уже восьмой запуск окончился провалом. Я поначалу ещё шутил, что, мол, разум морпеха не в голове. Его по этой части тела часто бьют, и разум откочевал в иное место, а машина его найти не может. Или у Васи всё же есть в голове что-то, и это что-то сопротивляется доводам моего разума и выселяться не хочет.

Как оказалось, в моей шутке была только доля шутки. Поведение Васи после каждого эксперимента становилось иным, более разумным, что ли. Он уже с интересом смотрел на окружающий его мир, брал в руки и внимательно рассматривал предметы, реагировал на обслуживающий персонал. И перестал пускать слюни!

Профессор мрачнел всё больше и больше после каждого запуска установки. Но добил его последний, восьмой.

Я сидел в кресле в холле выделенного мне коттеджа. На голове завёрнутые в пластиковый пакет кусочки льда из холодильника, в руке стакан с апельсиновым соком так же со льдом. Прихожу в себя после запуска. С каждым разом это получается всё труднее и труднее. Если после первых запусков голова моя болела недолго и не сильно, то теперь её буквально раскалывало на части и длиться это могло два-три часа. Гадостное чувство. Эти боли стали усиливаться после четвёртого запуска и шли с нарастанием. Так что «послеполётные» три таблетки и два укола, внутривенный и внутримышечный, становились нормой, что не радовало. Поневоле стал задумываться о будущем, стоит ли продолжать рисковать своим здоровьем и не пора ли сваливать отсюда.

Додумать эту мысль я не успел. В прихожей послышалось шарканье подошв, и в холл буквально ввалился профессор. Рухнул в кресло и произнёс:

– Поздравляю. Мы вылечили Васю от кретинизма. Когда я, отпустив тебя отдыхать, вошёл в его палату, он чётко произнёс: «Хочу гулять». Провал. Мы с тобой нашли способ лечения идиотов, но ни на йоту не приблизились к решению моей задачи. Кошмар. Сколько лет коту под хвост! Я не знаю, что делать. Где-то ошибка, но где и в чём?

Я тоже не знал. Как подсказывала интуиция, моя работа у профессора закончилась. На дальнейшие эксперименты денег ему больше не дадут. А меня уволят и отберут этот прелестный домик и все остальные вкусности, включая зарплату. Но заодно отберут и эти изнуряющие головные боли! Нет худа без добра.

Профессор молчал, тупо уставившись взглядом в одну точку. Молчал и я. Даже боль в голове умолкла и, кажется, решала, продолжаться или прекратиться. Я понимал его состояние – крах всех надежд, крах дела всей жизни. И пустота впереди…

Молчание затянулось. Я боялся пошевелиться, чтобы не оскорбить трагизм разрушенной мечты ёрзаньем по креслу. А профессор, наклонившись вперёд и уперев голову в ладони, казалось, вообще превратился в статую. Но вот он, тяжело вздохнув, встал и, посмотрев на меня пристальным взглядом, произнёс:

– У нас есть всего одна попытка. Комиссия приезжает через месяц. У нас есть целый месяц. Я понял, в чём ошибка. Нужен более мощный волновод с очень узким диапазоном излучаемой частоты. Я настраивался на частоту излучения твоего мозга с разбросом плюс – минус пять процентов. Теперь надо сделать настройку максимально точной, с допуском не более полпроцента. Теоретическое обоснование напишу потом, а математические расчёты сделаю дня за два-три. Надо увеличить мощность самой установки процентов на двадцать. Трансформатор выдержит, у него запас хороший. Нужен другой кретин. Вася был слишком здоров физически. Другой должен быть слабым, но не страдающим каким – либо заболеванием. И ещё он должен быть погружён в глубокий сон. Кажется, всё. Но надо ещё подумать. Время! Как его не хватает!

Хлопнула дверь. Я изумлённо смотрел вслед ушедшему профессору. Он не спрашивал меня, хочу ли я продолжить эксперимент, хочу ли ещё раз пойти на риск. Он просто констатировал факт, что ещё один запуск проведёт со мной в главной роли «мозгонавта». Что ж, профессор имел право приказывать – я подписал контракт на обязательные десять запусков. К тому же он знал, что я к его эксперименту отношусь с большим энтузиазмом. Отказываться, несмотря на свои недавние пессимистические мысли, я не собирался. А вдруг на этот раз получится? Здравый смысл и чувство самосохранения, в очередной раз получив пинок, тихо поскуливали где-то в подсознании.

Институт весь следующий месяц напоминал разворошённый медведем муравейник. Роль медведя исполнял профессор. Со стороны казалось, что он в стремлении в короткий срок сделать максимум работы породил вселенский хаос. Так это и было, но хаос имел чёткий план. За многолетнюю совместную работу коллектив института настолько тесно сработался, что много слов профессору для постановки задач конкретным исполнителям не требовалось, а задания исполнялись чуть ли не бегом. Все знали, что это последняя попытка решить проблему и сохранить институт.

Меня в эту суету не задействовали. Все мои параметры были давно и точно записаны, и этот месяц я был предоставлен самому себе. Мои знакомые по институту девчонки, благодаря профессору, к концу дня выматывались так, что ни о каких встречах со мной и не думали. С территории городка меня, ввиду моего особого в проекте статуса (вдруг всё же в последний момент решу свалить по-тихому), охрана вряд ли выпустила бы. И хотя для хоть и бывшего, но всё же морпеха, свалить отсюда – не проблема, лишний раз нервировать работавшего на пределе человеческих сил профессора мне не хотелось. Да и в городе особо делать было нечего. Алкоголем я не увлекался, от девчонок, откровенно говоря, с удовольствием отдыхал. Шоколад в ежедневном рационе приедается, а превращать удовольствие в работу – нонсенс.

Потому-то я с открытия и до закрытия просиживал или в институтской библиотеке, прерываясь только на обед и кое-куда сбегать, или, набрав понравившихся книг, читал в своём «бунгало». Библиотека имела в своих закромах литературу и иных направлений, совсем не относящихся к проблемам мозга и т. п. Меня пробило на геологию и историю. После гибели родителей, когда ни с кем не хотелось общаться, я как-то заглянул в городской краеведческий музей и в зале геологии, или как он там правильно называется, меня поразил стенд с выставленными в нём агатами. Чу-де-са! Это бесподобно! Сама природа создала такие картины, какие не смог бы написать ни один художник-фантаст. Как это происходило, какие силы сотворили эти камни – для меня было и осталось загадкой. А учиться я тогда не стал, пошёл в армию. И после армии с учёбой не вышло, нужно было элементарно добывать средства на жизнь. Да и иные интересы появились.

А тут месяц ничегонеделания, и вспомнились так поразившие меня камни. В теорию я лезть не стал, грамотёшки, понять все эти научные выражения, не хватало. А вот определители камней и минералов я буквально штудировал. Заучивал наизусть, как «Устав караульной службы», описания этих самых камней и минералов. Пригодится. Тем более я решил, что после завершения профессорского эксперимента я уволюсь и пойду учиться. Денег на жизнь хватит, а быть подопытным кроликом уже как-то не комильфо. Так что читал я эти книги внимательно, подолгу вглядываясь в цветные фотографии, заучивая признаки присутствия и способы обнаружения подарков земли-матушки.

А история… Мама всю жизнь мечтала побывать в Южной Америке. Она столько о ней знала! На её лекции приходили даже записные лентяи, даже студенты с других курсов, где этого предмета не преподавали – так интересно и увлекательно она рассказывала. Она мечтала о поездке куда-нибудь в Бразилию или Перу, родители даже деньги стали понемногу откладывать. Но смерть оборвала мечту. А я поеду, не знаю когда, но поеду. А потом приду на их могилку и расскажу, где был и что видел.

Но всё хорошее когда-то кончается. Закончился и мой импровизированный отпуск в мир книг. Настал день, вернее ночь, эксперимента. Для меня это было неожиданностью, ведь месяц ещё не прошёл, а за ходом подготовки к запуску я не следил. Часов в десять вечера в двери моего коттеджа постучали. Отложив книгу и выключив настольную лампу, я поднялся с кресла и пошёл встречать гостя. Им, естественно, оказался профессор. Стряхнув на крыльце с зонта дождевые капли, мой работодатель вошёл в холл и заявил:

– Всё готово, дело за вами. Собирайтесь, запуск по готовности.

Голому собраться – только подпоясаться. Молча обул короткие сапожки, накинул дождевик и следом за профессором шагнул в прошиваемую косым холодным дождём темень. Идти до лабораторного корпуса было недалеко, всего двести семнадцать шагов (за год в должности испытателя вымерил), но успел и промокнуть, и замёрзнуть. Сильный порывистый ветер раскачивал голые деревья и хлестал нас тяжёлыми дождевыми струями. Дважды в небе грохотал гром и сверкали молнии.

– Что-то об осенних грозах в нашем регионе я ничего не помню, – подумал я.

Тут вновь блеснула яркая молния, высветив и дорожку, и недалёкое уже здание лаборатории. Погасла, одарив нас мгновенной слепотой, а через сорок две секунды (я механически начал отсчёт после блеска молнии – «двадцать два, двадцать два…»), раздался дикий грохот, почти физически вбивший меня в асфальт. А ветер швырнул в лицо не менее ведра дождевой воды.

– Гроза сюда идёт, – подумал я и, подхватив профессора на руки, благо он был довольно тщедушен, в три прыжка доскакал до корпуса и ввалился в холл. Захлопнувшаяся дверь враз отсекла звуки бушевавшей стихии. Внутри здания было тепло, сухо, светло, тихо и пусто. В смысле небыло никого, включая круглосуточную охрану. Я посмотрел на профессора. Тот уже снял свой дождевик и повесил его в гардероб.

– А где все? – спросил я его.

– Отпустил. Они нам не нужны. Пошли.

Только сейчас я рассмотрел, в кого превратился профессор за прошедшее с нашей последней встречи время. И так не атлетическая фигура Петра Семёновича ещё более усохла. Волосы на голове и ухоженная прежде бородка превратились в одни единые всклокоченные дебри. В движениях появилась суетливость и какая-то нервозность. На меня он не смотрел. Ссутулившись и почему-то прихрамывая, поковылял к лестнице.

– Да, тяжко ему пришлось, – подумал я, поднимаясь вслед за профессором по лестнице на третий, и последний, этаж здания. Быстро прошли по коридору до лаборатории. Я нырнул в санузел, где снял всю одежду и бельё, быстро проделал «предполётную подготовку» на унитазе и под душем, одел памперс и вошёл в зал запуска.

Изменился он существенно. Особенно это коснулось моего, уже привычного, анатомического кресла, лёжа в котором я пережил восемь неудачных попыток вторжения в чужой мозг. Теперь это был настоящий трон. Или электрический стул, пискнуло чувство самосохранения (что-то как-то даже жутковато на мгновенье стало, уж больно похож). Опутанное жгутами проводов разной толщины и цвета, кресло приобрело какую-то даже величественность. Шлема как такового не было. Вместо него – тонкое кольцо на выдвижной штанге. Кольцо было утыкано короткими штырями и походило на венец на голове пиндосовской статуи Свободы.

– Садись, – коротко приказал профессор.

Я сел на «трон» (будем для успокоения так считать). Чуть поёрзал на жёсткой поверхности, устраиваясь поудобнее. Положил руки на подлокотники, откинулся на спинку кресла. Тут же на моих руках, ногах, бёдрах и поперёк груди защёлкнулись мощные фиксаторы. Мягкие лапы головного фиксатора дополнили картину моего полного обездвиживания. Я инстинктивно дёрнулся, но не смог двинуться ни на миллиметр. Пока ещё тихая паника волной захлестнула сознание.

– Всё же электрический стул, – подумал я. – Вот влип, баран безмозглый. Но каков профессор! На мякине провёл. А ведь скребли кошки на душе. Но я ведь ответственный, держу своё слово данное и верю слову, данному мне. Вот простофиля! Ещё мать-покойница говорила, что простота хуже воровства. Нет, конечно, абы кому и абы чему я не доверялся и не подставлялся по крупному. Другое дело товарищеские приколы и подначки. Но ведь это профессор, которого я вроде бы знал и которому доверял. Тот, кто ни разу меня не обманул! Хотя, в чём он меня мог обмануть? Зарплату не доплатить? Смешно. А ведь ход эксперимента и его цель я знаю весьма посредственно. Только со слов профессора, которому, почему-то, безоговорочно поверил. Да и о последствиях воздействия его установки на мой мозг он особо не распространялся. После каждого запуска меня подвергали всестороннему, как он говорил, обследованию, и никаких отклонений не выявляли. А головные боли, с его же слов, это нормально, убираются медикаментозно и ни на что сильно не влияют. Или мне врали?! Я ведь сам, добровольно! К чему оковы!!!

Я опять попытался вырваться, и тут в моё плечо вонзилась игла.

– Не надо сопротивляться, Илюша, – сквозь накатывающуюся пелену забытья донёсся голос профессора. – Всё будет хорошо, просто чудесно! Мне нужен только, понимаешь, ТОЛЬКО положительный результат. А добиться его я смогу лишь при максимальном напряжении поля. Это опасно, рассчёты показывают, что твои шансы на выживание и сохранение разума не более пятнадцати процентов. Узнав об этом, ты гарантированно отказался бы от эксперимента и ушёл. И ни какая охрана тебя бы не остановила. Работа всей моей жизни, да и сама жизнь, оказалась бы потраченной в пустую. Я не могу так рисковать. Моя жизнь, моё великое открытие против твоей, по сути, никчёмной жизнюшки. Это не справедливо. Но ты не беспокойся, свою порцию славы ты получишь. Станешь героем, положившим жизнь на алтарь науки. Я позабочусь об этом. Я напишу в отчёте, как ты добровольно пошёл на смертельный риск ради науки. Ха-ха-ха! Представляешь, как будут по тебе лить слёзы твои подружки и как гордиться, что спали с тобой. Хорошо, что последнее время ты вёл практически затворническую жизнь и не встречался с ними. Я вовремя узнал, что одна из них хотела тебя предупредить об опасности, и успел вмешаться. А что бы исключить появление других доброхотов, перенёс дату запуска на сегодня, а коллективу (он произнёс это слово с пренебрежением) за ударный труд дал два выходных и возможность провести их вне городка.

– Я нашёл другое решение моей задачи, – продолжил свой монолог профессор.

– Мне уже не нужен кретин в роли адресата. Да и ты мне тоже больше не нужен. Вот, – он повертел перед моими глазами маленькой пластинкой. – Этот чип будет адресатом. На него я скину твой разум. Потом уберу твою личность – и у меня в руках будет универсальный носитель любых знаний. Любых, какие на этот чип запишешь. Так можно плодить гениев! Но самое главное – это путь к бессмертию, не телесному, конечно. К бессмертию разума отдельного индивидуума, прежде всего моего. Мне много лет, я стар. Мудрость, как и половое бессилие, приходит с годами. Я мудр и сохраню твоё тело, оно мне сразу понравилось, потому я его пристрою «на хранение» в интернат для душевнобольных, откуда Васю брал. Потом запишу на твою матрицу свой разум, и, когда придёт время, вживлю чип в твой мозг. Хорошо, что ты нигде не учился, объём памяти человека величина конечная и забивать её всяким мусором преступно. Дальше всё просто. Я якобы умираю и исчезаю. А через несколько лет, окончив экстерном парочку институтов, на сцену выходит дотоле никому не известный, но весьма перспективный молодой учёный Илья Стрельцов. То есть я в твоём теле с моим сознанием. Гениально, правда? За годы жизни твоего, пардон, уже моего тела, я существенно пополню свои знания, которые сам мозг запишет на вживлённый чип. А когда тело износится, я найду другого донора. Вот так. Вс-таки я – Гений!!!

Осознав, что сейчас умру, а вырваться из капкана фиксаторов не получится, я стал страстно молиться. Я не был набожным, к религии относился скорее с иронией, но наличие Высшей силы, или Вселенского Разума, не отрицал. Молитв, кроме «Отче наш», я не знал, потому повторял её, повторял и повторял, пока сознание не стало стремительно ускользать. Последнее, что я услышал и увидел, были звон разбитого окна, чудовищно яркий сполох почему-то зелёной молнии и тут же последовавший за ним удар грома. Дичайшая боль. И темнота…

Глава 1

Боль, боль, боль… Тупая ноющая боль. Это моё первое ощущение. Второе ощущение, просочившееся сквозь стену боли, монотонное «бубубу, бубубу, бубубу». Третье ощущение, появившееся после некоторого снижения уровня боли – равномерное покачивание: вверх-вниз, вверх-вниз. И какой-то неприятный кислый запах. Это четвёртое, что стало ощущать моё тело. Сразу замутило. И тут же вспышка понимания: болит, мутит – значит, жив, значит, не угробил меня этот псих-профессор! Следующее ощущение – радость. И дикая злоба. И опять боль. И злость. И мысль: доберусь я до его цыплячьего горлышка, вставлю пару проводков и подключу к розетке. Пусть сам, сука учёная, попробует весёлых электрончиков вагончик!

Смесь радости и злости – зверский коктейль, выбросивший в кровь ведро адреналина. Я резко дёрнулся. И тут же в голос застонал от резкой боли в затылке. Откинулся на что-то мягкое. Замер. Открыл глаза. Бубнёж прекратился. Кто-то, зрение ещё полностью не восстановилось, я видел только смутный силуэт, подскочил ко мне. Обдав запахом чеснока, этот кто-то мужским голосом с явной радостью произнёс:

– Боярин, Илья Георгич, жив, кормилец! А мы уж думали, Господь тебя всё же прибрать хочет. Третьи сутки в себя не приходишь. Князь! Кня-я-зь! – заорал мужик.

Его крик молотом ударил через уши в мой мозг. Глаза захлопнулись, а я сжался в комок. Немного полежал. Боль постепенно отпустила. Вновь открыл глаза. Зрение восстановилось, и я увидел склонившуюся надо мной всклокоченную седую голову с густыми, тоже седыми, бровями, усами и бородой.

– Дед Мороз, – сразу пришло на ум.

– Я сейчас, боярин. Радость-то какая! – Стуча ногами, мужик выбежал из комнаты. Хлопнула дверь, впустив внутрь волну свежего воздуха с запахом чего-то почти забытого, но очень знакомого.

Удивлёнными глазами я проводил странный персонаж и медленно, осторожно, чтобы не спровоцировать ещё одну волну боли, повернул голову и огляделся. Это где же я? На обстановку моего коттеджа нынешний интерьер что-то совсем не был похож. Тесная комнатушка с низким потолком. Прямо – дверь, в которую выскочил давешний мужик. Слева от неё что-то вроде вешалки с какой-то одеждой. В правом углу поставленные друг на друга два небольших сундука. На плоской крышке верхнего разглядел незажжённую свечу, раскрытую книгу, пузатенький кувшин и чашку. Сразу захотелось пить, и я вновь попробовал повернуться всем телом. Боль тут же напомнила о себе. Я замер, пережидая её всплеск. Отпустило. Продолжил осмотр. Справа застеленная чьей-то большой шкурой постель. В стене два квадратных окна, без занавесок. «Интересно, что за место?» Медленно – медленно повернулся на правый бок. Боль, на удивление, отозвалась не столь сильно, как раньше. Я, глубоко вздохнув, продолжил осмотр помещения. Обнаружил ещё одну постель вдоль другой стены, под ещё одним большим окном с переплётом из мелких стёкол. На стене возле окна, на деревянном колышке, висела кожаная на вид лента с двумя старинными пистолетами и ещё какими-то предметами. Всё это снаряжение мерно покачивалось.

– Идеянахожусь? – Одним словом произнёс я сакраментальный вопрос. А в ответ – тишина.

– Да, а сам-то я как? Целиком или с недокомплектом чего-либо? – резанула вдруг мысль.

Стал осторожно проводить ревизию тела на предмет его функциональности. Пошевелил ногами, пальцами рук. Подвёл руку к лицу, наткнулся на густые заросли какой-то шерсти, осторожно потянул за неё. Кожа на подбородке натянулась. Что за хрень? Дёрнул чуть сильнее. Ого! У меня что, борода выросла? Это сколько же я в отключке был, чтобы так обрасти? Год, что ли? Удружил, кот учёный. Но хорошо, что я жив остался! А какие последствия потом вылезут, если я действительно год в постели провалялся? А вдруг у меня вся спина сзади…Я поёрзал в постели, ощупал плечи, грудь, живот. Пока повода для серьёзной паники не обнаружено, подведём предварительные итоги. Голова работает, руки-ноги шевелятся, боль контролируема, пить хочу, тошнота прошла, хотя мерные покачивания никуда не делись. Вывод: я жив, относительно здоров и нахожусь… на корабле?

От такого своего логического заключения я подскочил на постели. Так это корабль качается на волнах, а воздух пахнет морем! Ну и ну! Я выполз из-под одеяла и сел. Осторожно провёл рукой по голове, лицу. Голова, оказалась бритой, перевязана какой-то тряпицей (не бинтом). А на лице действительно присутствовала курчавая борода. И совсем не моя. Я по жизни чернявый и щетина на лице, если вовремя не побреюсь, отрастала тоже чёрная. А эта была русая.

– Согревает в холода борода, – некстати вспомнилась песенка.

Оглядел себя. Из одежды – только длинная, до колен, полотняная рубаха с разрезами по бокам. На больничную мало похожа. Ноги босые, но это понятно. Но это не мои ноги! До моих, сорок шестого размера, они явно не дотягивали! И руки не мои! Натружены, но явно не физическим трудом, а занятиями с какими-то предметами, о чём говорят характерные мозоли. Штанга? Гири? Вёсла? И костяшки об макивару не набиты. Мускулы на руках, плечах, груди и животе рельефные, но не накачанные, а наработанные чем-то иным, на гири не похожим. Это что же получается-то, а? А получается, что ТЕЛО НЕ МОЁ!!! Окончательно созревшая мысль заставила волосы встать дыбом, а меня – облиться холодным потом. Машинально вытер лицо рукавом, и пришла ещё одна мысль: я ощущаю это чужое тело как своё собственное!

– Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, – пробормотал я. Посидел, свыкаясь со столь безумной мыслью, потом аккуратно встал на ноги. Но не удержался, когда корабль на волне качнуло, и шлёпнулся задом на своё оказавшееся не очень мягким лежбище. Посидел ещё, заставив успокоиться бешено колотившееся сердце и принять обнаруженное как факт, не подлежащий оспариванию. Профессорская установка зашвырнула мой разум непонятно куда и неизвестно в кого. Но, что радует и даёт надежду, в тело живого человека, а не в неведому зверюшку.

Неожиданно для себя громко хмыкнул и заулыбался, представив, как я попал бы в тело быка или жеребца и что бы потом было. Представленное выглядело так комично, что я расхохотался в голос, но тут же заткнулся и прислушался – не идёт ли кто? Услышат смех, примут за чокнутого, повяжут и в трюме запрут. А мне это надо? Нет, конечно! Коли приключилось со мной такое – надо адаптироваться и выжить, во что бы то ни стало. Тело местного аборигена мне досталось где-то моего возраста, и терять я его не намерен. Другого уж точно не дадут! Это надо сохранить, так что главное сейчас – собирать информацию.

Закрутил головой, более детально оглядывая каюту. На стене, у которой стояла моя кровать, так же на колышке, висел пояс с саблей в ножнах, большим ножом и замшевой сумкой. Из-под неё выглядывали ещё какие-то предметы.

– Шкуры, сундуки, древние пистолеты, сабля, «боярин»! Обалдеть!

Я почесал кончик носа. Так и продолжал бы, наверное, ломать непонятками контуженую голову, но тут распахнулась дверь, и в волне морского воздуха в неё шагнул крепкий мужик в косоворотке с распахнутым воротом, опоясанный тонким ремешком и босиком, тоже лохматый и густо бородатый. Как на картинке из книжки о дореволюционной Руси! Подошёл к моей постели, коротко кивнул:

– Семён я, лекарь на службе у боярина Жилина Петра Фомича, если ты запамятовал. Напугал ты нас, боярин, сильно напугал. Мы уж и не надеялись, что поднимешься с ложа скорбного, – сказал он, сматывая с моей головы тряпицу.

– А что произошло-то?

Я задал вопрос и тут же вскрикнул. Мужик бесцеремонно отодрал присохшую повязку. Простые времена, простые нравы!

– Разве не помнишь ничего? Стоял ты на палубе, с князем разговаривал, – сказал мужик, поливая рану какой-то жидкостью из фляжки, вынутой из поясной сумки. Защипало, но боль почему-то проигнорировала вторжение в свою вотчину и отозвалась только зудом. Я поднял руку, чтобы почесаться, но мужик её перехватил и положил мне на колено.

– Только шторм кончился, – продолжил он свой рассказ, – тучи почти все уже ветер угнал. Народ на палубу повыползал, а тут! Вдруг с неба зелёный луч упал и тебе прямо в голову. Ты на палубу рухнул и затих. Я к тебе кинулся, а ты не дышишь, и живчик не бьётся. Из головы кровь течёт. Холопы набежали, я перевязку сделал, в камору отнесли. Мы подумали, что убила тебя та молния странная. В камору отнесли, в рубаху переодели. А ты и не дышишь, и живчик не бьётся! Отец Михаил отходную молитву читать начал, да что-то сбиваться стал, слова путать. Тогда он другую молитву прочитал, и мы все вместе с ним, на исцеление болящих. А потом помолчал отче и сказал, что ты пред Богом предстал, но не умер. Господь наш тебя посредством зелёной молнии к себе призвал, но скоро вернёт. А мы молиться должны о твоём здравии. Святой человек отец Михаил! Правду сказал, что оживёшь ты. Так и вышло. На второй день задышал ты, даже лицо порозовело, но в себя не пришёл. Ещё день проходит, а тут ты и совсем ожил! Видимо, ты Ему для чего-то срочно понадобился, что Он так сделал. Промысел Божий! Мы думаем, Он тебя своим откровением одарил и обратно вернул на подвиг.

Мужик истово перекрестился. Моя рука автоматически повторила его движение. Подумал: «Подвиг, ага! Нашёл героя – башка с дырою». Но в сердце что-то ворохнулось. Сунул руку под бороду, нащупал висящий на цепочке крест.

– А ведь у меня крестик маленький был и висел на шнурке, – подумал я, вытащил крест, посмотрел. – И камня зелёного в нём не было!

– Ранка то уже заживать стала, – услышал голос лекаря. – Отмолили тебя. Батюшка наш Михаил да холоп твой Пантелеймон трое суток молитвы читали, от ложа твоего не отходя. Даже князь Андрей Михайлович с боярином Жилиным каморку сию покинули, дабы не мешать молитвам их. Как смерды, на палубе вместе со стрельцами это время жили, не чинясь. Да и остальные люди наши, на молитву становясь, завсегда о тебе Господу слово молвили.

– Понятно, – ответил я. – Пить дай.

– Вот, не верил кое-кто, что ты жив будешь, – с пренебрежением к неизвестному мне оппоненту произнёс мужик. Налил что-то из кувшина и подал мне. – А всё потому, что схизматик, католик капитан судна этого. Да и вся команда его. В истинной вере ничего не понимают. Молитва, от сердца произнесённая, завсегда до Бога доходит.

«Всё-таки корабль. И капитан – католик. Узнать бы ещё, куда путь держим?»

В чашке оказалась вода, разбавленная то ли вином, то ли лимонным соком. Вкус был кисловатый, но сейчас – в самый раз.

– Это ты правду говоришь, – произнёс я, вспомнив, как в отчаянии, раз за разом шептал «Отче наш», пока свихнувшийся старик, брызжа слюной, орал о своих планах бессмертия за мой счёт.

– Капитан-то требовал, чтобы мы тело твоё в море бросили. Мол, на тебе знак Божий, ты проклят и наказан и от тебя нужно срочно избавиться, а то беду накличешь на всех. Но князь сказал, что по православному канону по тебе, как по знатному господину, до погребения трое суток молитвы отчитывать надобно. Капитан поворчал, что у русских всё не как у просвещённых народов, и отступился. Сменяя друг друга батюшка, дьякон Феофан и холоп твой Пантелеймон молитвы читали. Наши все тоже молились. Отмолили, слава Богу! Ты очнулся, ты жив и скоро совсем здоровым будешь.

Мужик, которого я увидел первым, о моём воскрешении оповестил, видимо, весь корабль. В каморку разом ввалилось несколько человек. Первым был широкоплечий мужчина с бритой головой и небольшой бородкой с проседью. Одетый в рубашку-косоворотку и длинную безрукавку, в шароварах и сапогах. Опоясанный широким ремнём, на котором висел большой нож в чехле и что-то ещё. Взгляд умный и властный. Это, видимо, и был князь. Такой взгляд мог принадлежать только командиру высокого ранга, и я попытался встать. Но не успел, он сам в два шага подошёл к моей постели. Наклонившись, посмотрел мне в глаза, выпрямился и порывисто прижал к себе.

– Выжил, сынок, – тихо прошептал он. – Выжил!

Разжал объятия, несколько раз перекрестился, повернул голову и уже в голос произнёс:

– Жив товарищ наш, боярин Илья Георгиевич!

– Воздадим хвалу Господу за чудо сотворённое! – раздался густой бас, и к моей постели протиснулся кряжистый мужчина с внушительного размера крестом на цепи из крупных звеньев. Длинноволосый, с густой чёрной с проседью, бородой. На голове шапка, имевшая вид глубокого мягкого колпака из простой материи с меховым околышем. Одет в длинную однорядку какого-то особого покроя, из сукна малинового цвета с воротом, отделанным бархатом или мехом, не разобрал.

Я огляделся. В каморке стало довольно тесно. Возле меня стояли князь и отец Михаил. Какой-то средневековый дон в камзоле и коротких штанишках, с выпученными глазами и открытым в удивлении ртом торчал сзади них. Ещё один мужик с бритой головой, в бороде и усах, одетый в том же стиле, что и князь, стоял рядом с доном. За ними лекарь и тот лохматый мужик, первый, кого я увидел. И дальше, плотно, бородатые люди, полностью занявшие невеликое помещение. В дверях маячило ещё несколько голов, но войти уже было некуда.

Все эти люди крестились и кланялись в сторону изголовья моей постели, где в углу висела икона Николая Чудотворца, покровителя моряков и целителя больных. Батюшка стал громко произносить неизвестную мне молитву, а все остальные громко ему вторить. Я встал на колени прямо на постели и стал повторять за батюшкой слова молитвы. И чем дольше длилась молитва, тем я явственнее ощущал в произносимых ими словах волны искренней веры, тепла, доброты, радости. Показалось, что в каюте стало вроде бы даже светлее.

Я молился, и те слова, что шептали мои губы, шли от сердца. Только сейчас я полностью осознал, через что прошёл. Смерть и возрождение. Я был за гранью и вернулся оттуда. Я ощутил свою смерть. Моё «я» должно было пропасть, раствориться, исчезнуть без следа. Но я вновь дышу, думаю, воспринимаю окружающее, разговариваю с людьми. Значит, я – жив. ЖИВ! Жив благодаря Ему! Только Он мог сотворить такое ЧУДО! Радость моя била через край, а из глаз лились слёзы.

– Аминь! – услышал я и без сил повалился на своё ложе.

– Пошли, пошли. Пусть отдыхает, – голос князя. – Пантелеймон! Покорми боярина и не тревожь до утра. Пусть выспится.

Все вышли, тихо переговариваясь. Батюшка, перекрестив меня, тоже вышел. Я лежал, не шевелясь, сжимая почему-то оказавшийся в руке нательный крест. Бешеный восторг ощущения вернувшейся жизни постепенно снижал свой накал, адреналин уходил из крови. Руки мелко дрожали. А камень в кресте светился зелёным огоньком. Внезапно я почувствовал, что мёрзну. Сел на кровать по-турецки, завернулся в одеяло, оставив снаружи только голову. Я был ошарашен и не мог понять логики всего со мной происшедшего. Сжав виски ладонями, я начал считать «слонов». Как учил отец: «Столкнулся с проблемой, от решения которой зависит многое, а решение не получается? Посчитай слонов, успокойся. Отвлекись на другое. Выход есть из любого положения, и ты его найдёшь. Спокойно и трезво посмотришь на проблему с разных сторон, разложишь по полочкам – и всё, решение найдено. Главное, отсчитать достаточное количество слонов!».

– Один, два, три… сто пятьдесят восемь… двести семьдесят… Первое, – я вынырнул из импровизированной медитации спокойным и собранным, готовым на основе имеющейся информации делать осмысленные заключения. – Старый садюга меня всё же угробил. Почему я так решил? Тело не моё. Как бы я ни болел, так измениться моё тело не могло физически. Похудеть – да, обрасти бородой – да, но уменьшиться в росте – нет. Я помню свои руки, ноги, всё остальное. А сейчас я ничего не узнаю. Размер ног – меньше, руки – короче, ладони, пальцы – всё другого человека. Даже растительность на лице и то не моя! Тело крепкое, тренированное, мускулы рельефные. Но это всё чужое. Получается, что хозяин этого великолепия тоже умер. Как и я. От чего? Удар молнии. Я умер там, он – тут. Но моё сознание встретилось с его телом и возродилось в нём. Почему именно в нём? Более для меня подходящее или единственное свободное в тот миг времени? И почему вообще возродилось?! Или действительно Бог помог? Или инопланетяне с Высшим разумом?!! Так, стоп, а то опять слонов считать придётся. А его сознание куда делось, этого парня? Ах, да! Он же умер. А тело, получается, нет? Пока вопросов больше, чем ответов.

И так, и эдак крутил я обрывки доступной информации. Задвинул подальше вопросы, на которые сейчас ответов, хоть лопни, но не будет. Стал припоминать и анализировать всё, что сохранилось в памяти, и успел узнать в этом мире. Постепенно картина нарисовалась. Профессор включает свою установку. За окном лаборатории чудовищная гроза. Последнее, что отметило уплывающее сознание – это блеск зелёной (зелёной!!) молнии. Далее боль и грохот грома. Всё, аут. Здешние ощущения: боль в голове, горизонтальное положение в какой-то каморке, странные люди в древних одеждах. Разговор, что меня Бог пометил зелёной (опять зелёной!!!) молнией прямо в голову и меня трое суток отмаливали. И теперь я снова живой, а был «совсем мёртвый». Вот такие расклады пока что.

– Гражданка, ты туды нэ ходы. Снег башка попадёт сапсэм мёртвий будищ, – не кстати, хотя почти в тему, вспомнился эпизод известного фильма. Там снег мог попасть, а мне целая молния, да ещё зелёная, в башку прилетела. Помнится из морского фольклора, что если на закате солнца моряк увидит в небе зелёный луч, то он будет по морю ходить долго-долго и все морские беды его обойдут стороной. А мне прилетело это зелёное ночью, и не здесь. А здесь, этому бедолаге, когда прилетело? Хотя, он-то точно не моряк. Или моряк? Боярин – моряк? Чушь! Или нет?

Мои мысли прервал Пантелеймон (мой холоп?), притащивший в одной руке миску, а в другой – металлический стакан, объёмом, на глаз, около полулитра.

– Поднимайся, боярин. Поесть тебе принёс. Ты ж скока дней не евши, надо силушку восстанавливать.

Я поднялся и подошёл к сундучкам, изображавшим стол. В миске оказалась гречневая каша, а в стакане – разбавленное вино. Его я выпил в первую очередь. Потом взялся за кашу, имевшую почему-то мясной вкус, но не имевшую в себе ни кусочка мяса. Пока я расправлялся с загадочной кашей, Пантелеймон сбегал куда-то и принёс ещё один стакан. Его я уже пил спокойно, небольшими глотками. Сказать, что вино мне понравилось, не могу, но как средство утоления жажды – в самый раз. Так, прихлёбывая разбодяженным винцом удивительно вкусную кашу, я смотрел в окно на заходящее в море солнце. И тут началось. Мой организм, решив, что умирание сегодня не планируется, напомнил о своём насущном рычанием в животе. – Помни, сама природа верный назначит срок. Вэлком на горшок! – опять не вовремя, но по теме, вспомнилась чья-то песенка. Я сжался и глянул на стоявшего напротив холопа.

– Гальюн где?

– Так всё там же, на носу, баком по-ихнему называется.

Я рванул к двери.

– Да куда ты, боярин, не опоясавшись!

Он схватил тонкий шнурок и быстро повязал мне вокруг пояса.

– Зачем? Без штанов, но с пояском? – воскликнул я.

– А что бы бесы какие не привязались, на еретиковом корабле плывём.

Я был прав, мы на корабле. Судя по одежде окружающих, обращению ко мне «боярин» и наличию холопа – на средневековом. К тому же на принадлежащем католикам, «еретикам», как сказал холоп. А это значит: решётчатое сооружение в районе бушприта и верёвка, за которую необходимо держаться, что бы не сверзнуться в морскую пучину, и есть то, куда мне срочно надо. И много глаз, смотрящих на скорбящего эквилибриста. Но другого не предусмотрено, и я, опираясь на плечо холопа – ноги ещё слабоваты, да и качка с непривычки серьёзное препятствие к перемещениям по палубе, вышел из каюты. Попал в просторное помещение с потолком над головой, но без окон. По центру помещения, пронзая потолок, проходило толстое бревно мачты. У левого и правого бортов стояли по две пушки на лафетах с двумя колёсами. Дневной свет проникал в помещение через распахнутые пушечные порты. Палуба заставлена мешками, ящиками, небольшими бочками, имелся только узкий проход. Часть помещения разгорожена парусиновыми занавесками. К потолку подвешены гамаки. И присутствовало множество народа, занимавшегося кто чем.

С моим появлением шевеление замерло. Все уставились на меня. Кто с радостью, а кто и со страхом. Многие крестились, что-то шепча.

– Да не зомби я, вполне живой. Вот сделаю своё дело и вообще оживу, – бормотал я себе под нос, плетясь к выходу. Вышли через двустворчатую дверь на открытую палубу. Миновали ещё одну мачту. Посередине палубы на небольшом, с полметра, возвышении стояла лодка, затянутая парусиной и привязанная к скобам.

– Люк в грузовой трюм, – сразу сообразил я, – а чтобы матросики туда не шастали, придавили его шлюпкой. Да ещё и приличного размера. Предусмотрительно!

Маневрируя среди народа, сидевшего и стоявшего на палубе, но уступавшего мне дорогу, добрался до ступенек на бак. Поднялся, добрёл до необходимого мне места рядом с деревянной фигурой кого-то. Взялся за верёвку и, отпихнув холопа (а то, может, он меня ещё и над «очком» держать будет? – подумалось), ступил на решётку. Глянул вниз, сразу поплохело.

Форштевень резал неспокойные волны, создавая приличный бурун, то поднимаясь на волну, то скатываясь с неё. Брызги долетали до гальюна, а мой желудок принялся энергично протискиваться в горло. Я резко поднял голову и зафиксировал взгляд на брусе бушприта, задрал рубаху и присел в позу орла. Пришло облегчение. Посмотрел на холопа, а за его спиной столпился, наверное, весь экипаж и все пассажиры. Выглядел народ импозантно: обросшие давно не стрижеными волосами, бородатые, в драных парусиновых рубахах непонятно-грязного цвета, в коротких штанишках, и все босые. Сгрудились тесно. Кое-кто из задних рядов даже приподнялся, опершись на плечи товарищей. Боялись, видно, пропустить демонстрацию исторического события. То-то нос корабля начал глубже в волны зарываться!

– Твою маман! Вытаращились, как на неведому зверюшку, козлы.

Тут я вспомнил, что меня называли боярином, значит, я благородных кровей и обладаю какой-то властью. Придав голосу побольше суровости, я рявкнул:

– Чего уставились, работы нет? Сейчас закончу – всем найду!

Корабль стал карабкаться на следующую волну, ей это не понравилось, и меня окатило снизу доверху. Быстро соскочил с нужного места и, прихрамывая, побежал, балансируя руками. Зрители быстро раздались в разные стороны. Мокрая рубаха прилипла к телу. Я успел продрогнуть, пока шкандыбал по палубе, и поспешил юркнуть внутрь каюты. Пантелеймон встретил меня там с большим куском холстины в руках:

– Щас, боярин, разотру тебя, а то вода холодная, да ветер, а ты только с того света, прости, Господи, вернулся. Как бы лихоманка какая не привязалась.

Растёр он меня на славу, помог надеть такую же, как была, рубаху и кальсоны с тряпичными завязками. Опять опоясал верёвочкой. Сразу вспомнилась мама, что зимой заставляла меня поддевать под брюки для тепла кальсоны с начёсом, китайские.

– Ещё на палубу пойдёшь, Илья Георгич? Нет? Ну, тогда спи, – сняв с меня опояску и сунув её под подушку, сказал Пантелеймон и, перекрестившись на икону, отошёл в угол.

Я, тоже перекрестившись, лёг на свой рундук. С опояской я явно попал впросак. Это холопа удивило, но можно списать на потерю памяти. Спать мне после нечаянного купания и энергичного растирания совсем не хотелось. Решил проанализировать ситуацию ещё разок.

Итак, я в теле русского боярина примерно моего возраста. Век, приблизительно, шестнадцатый-семнадцатый. На корабле с иностранной командой плыву (иду! – поправил сам себя) куда-то на юг. Это если судить по положению носа корабля и заходящего солнца. Что за море, Чёрное? В нём нет таких вальяжных волн, да и цвет воды другой, ходили, знаем. Да и русских портов, куда могли бы заходить иностранцы, на нём в этом времени тоже нет. Как и флота. Вопрос: как русские, да ещё числом, как понимаю, не малым, смогли на иностранный корабль попасть? Ответ – никак. Крым – татарский. А мы с оружием, что, по их понятиям не есть хорошо. Да и до него, до Крыма, добраться – проблема. И корабль найти. Но турки через проливы не пропустили бы чужой корабль с вооружённым отрядом на борту. Они со всей Европой в эту эпоху постоянно резались. Для них все христиане враги. Тогда какое? Средиземное? А к нему что, пешком? И где же русские воины могли нанять немецкое судно с экипажем в турецких водах? Так, ещё Балтийское есть. Но там гораздо холоднее, а температуру здешней водички я, хе-хе, измерил. Да и берега там время от времени видны. В Атлантику русские вышли гораздо позже, веке в восемнадцатом, если правильно помню. И на своих кораблях, со своими экипажами. А всё же, в какую эпоху я влетел? Надо срочно уточнить. То, что я боярин, не говорит ничего. Бояре существовали и до Петруши, и при нём. Но тогда в ходу было уже немецкое платье, а тут явно русское. Холопы – так же. Корабль. Ещё бы в них разбираться! Я ведь морпех, а не моряк. Так, знаю кое-какие слова и выражения, на службе нахватался.

Одежда людей, пушки на палубе, сабля у меня над головой на колышке – всё это не давало мне ни грана информации для идентификации времени моего присутствия. О, какими словами думать начал! Полезно, видно, по башке иногда получать.

И тут я внезапно заснул. Видимо, адреналин в крови закончился.

Проснулся от громкого топота ног, каких-то команд на, вроде бы, испанском языке. Аврал, что ли?

Я откинул одеяло, спустил с рундука ноги и едва не наступил на лежащего на полу и чем-то укрытого человека.

– Проснулся, Илья Георгиевич? – донёсся голос с соседнего рундука.

Я повернул голову и в неясном свете нарождающегося дня увидел силуэт соседа по каюте. По голосу узнал князя и спрыгнул с кровати, наступив всё же на лежащего. Тот крутнулся у меня под ногами и вскочил. В его руке блеснул нож. «Ого!». Я шустро запрыгнул обратно, стукнулся головой о низкий потолок и схватил одеяло, готовясь набросить его на взбесившегося Пантелеймона. Со стороны князя послышался негромкий смешок.

Сжимавший нож холоп быстро огляделся по сторонам, увидел меня с одеялом в руках, расплылся в улыбке, обнажив крупные белые зубы, и произнёс:

– Фу-у! Приснилось, что вороги до тебя пробирались, да об меня спотыкнулись. А это ты, боярин. Забыл, видно, что я завсегда тут сплю. Да ни чо! Всё равно вставать пора уже. Вон как гишпанцы по палубе бегают, мёртвого разбудят. Ох! Прости, Илья Георгич, обмолвился, – и, быстро скатав свою постель в рулон и сунув его в угол, выскочил из каюты.

Я сел, бросил одеяло на постель и перевёл дух.

– Ты чего взвился-то, боярин? Твой дядька тебя защищать вскочил. Или что помнилось?

Я промолчал. Виновато улыбнувшись, пожал плечами.

Князь встал, быстро оделся, опоясался саблей и вышел. Я тоже хотел одеться, но не нашёл во что.

«В кальсонах, что ли по кораблю шастать?»

Третьего жильца каюты в ней уже не было. Я его только накануне мельком и видел.

В каюту вбежал Пантелеймон с мокрым лицом и бородой. Схватил с сундука тряпицу, утёрся ей и спросил:

– Одеваться будешь, Илья Георгич? Али ещё полежишь?

– Одеваться. – ответил я.

– Щас одёжу достану. Ты только с сундучка-то сойди, – сказал холоп.

Я последовал его просьбе и встал в сторонке. Пантелеймон шустро скатал постель в тугой рулон, положил его на сундук боярина Жилина. Под жиденьким матрасиком обнаружился сундук с плоской крышкой, который холоп и стал открывать большим ключом.

– Всё прятать приходится, Илья Георгич, от схизматиков этих. Вчера на радостях не доглядел, так кубок твой серебряный уворовали, ты уж прости.

– Да ладно, не парься, – утешил я его.

– Попариться не мешало бы, – не поняв моё выражение, ответил холоп. – А то месяц уже в бане не были, всё плывём и плывём в неведомые дали, – продолжил он, ковыряясь в замке. – Только князь-батюшка и знает, куда. Он говорил, да я запамятовал. Кажется, Мерика какая-то.

«Так вот куда идёт кораблик! Америка. А какая?»

– А в какую Америку путь-то держим? В Северную или Южную? – озадачил вопросом холопа. Тот перестал ковыряться в замке, почесал в затылке и произнёс:

– А их разве две? Не знал, – и вновь занялся замком.

Наконец тот щёлкнул, крышка откинулась, и на свет стала появляться моя здешняя одежда. Я узнал рубашку, суконные штаны. Одел и то, и другое, опоясался тонким ремешком. Сноровисто накрутил портянки. С отцом на рыбалку часто ездили, он и научил. Обулся в мягкие сапоги красного цвета, украшенные витым шнуром. Следом надел названную Пантелеймоном «ферязью» расшитую цветами и квадратиками зелёную жилетку длиной до колен. Опоясался поданным холопом широким ремнём с привешенными к нему саблей, замшевой сумкой размером с барсетку, большим и маленьким ножами в ножнах и ложкой. Серебряной, вчера узнал. На голову мне дядька водрузил какую-то тюбетейку.

Потянул саблю из ножен. Я не спец по холодному оружию и внешний вид её мне ни о чём не сказал. Полоса заточенного с одной стороны железа длиной сантиметров восемьдесят. Чуть искривлена. Прямая перекладина, рукоять простая, без украшений, обмотана тонким кожаным ремешком. В руку легла как родная, плотно и удобно. Лезвие отполировано так, что смотреться вместо зеркала можно. Чем я тут же и воспользовался, попытавшись рассмотреть своё нынешнее лицо. Но увидел только лысый череп, прямой нос и бороду с усами «а-ля Николай второй». Сунул саблю в ножны, вытащил большой нож. Им оказался кинжал сантиметров тридцати длиной с толстым и широким обоюдоострым клинком. Хорошо сбалансированный. Тоже простой, тоже без украшений. Предназначен для боя, а не колбасу резать. А маленький нож он и есть маленький. Вот он-то для нарезания еды и вместо вилки.

Машинально, по армейской привычке, расправил складки ферязи под ремнём. Потрогал рукоять сабли. Плотнее надвинул тюбетейку на голову. Глубоко вздохнул. Хотел сунуть руки в карманы, но их небыло. Ещё раз оглядел каюту.

– Боярин, значит, я теперь? Что ж, буду боярином, деваться некуда. Информации мало! О бытовухе. О мелочах разных, на которых погореть враз можно. На корабле этом я как в ловушке. Кругом вода, посерёдке проблема. И как местные прореагируют, когда меня раскусят? Сразу за борт, или попытают слегонца? Попробовать закосить под контуженного, память потерявшего? «Тут помню, тут не помню! В вагоне с верхней полки упал». Опять же, всё будет зависеть от реакции местных – поверят или нет. Князь, по всему видать, очень умный мужик, его на мякине не проведёшь. Пойти к нему и сдаться? Мол, так и так. Я из будущих времён, сюда попал непонятно как, и так далее. Сначала выслушает, а потом за борт кинет? Или сразу саблей по горлу как дьявольскому порождению? Вот задачка для засланного казачка! Кем засланного? Хорошо, если действительно Он вмешался в мою судьбу. Есть надежда, что ещё раз поможет разрулить ситуацию с моей адаптацией. А если антипод Его? Страшно!

Тяжело вздохнув, я вышел на открытую палубу и остановился. Два трапа наверх, с левого и правого бортов, я заметил ещё вчера. Поднялся по правому. На площадке, опершись о перила, некто, в знакомой по картинкам из учебника истории одежде, о чём-то беседовал с князем. Видимо, капитан. Двое матросов стояли возле торчавшего вертикально из продольного отверстия в палубе, возле мачты, массивного рычага рулевого механизма. Штурвала ещё, видимо, не изобрели. Рядом с ними на невысокой тумбе располагался компас и небольшой квадратный фонарь. Часть площадки, над рулевыми, покрыта лёгким полотняным навесом. От солнца убережёт, от дождя и волн – нет. На кормовом ограждении закреплены два массивных фонаря. Ходовые огни, скорее всего. И флагшток с большим флагом, вроде, испанским королевским.

С невеликой высоты мостика огляделся. Посудина, на которой я очутился, представляла собой кораблик метров тридцати длиной и метров восьми шириной. Три мачты. На двух передних – прямые паруса, по две штуки на каждой, на задней – косой одинарный парус. Если корабль испанский, то каравелла или каракка. На таких в пятнадцатом веке Колумб Америку открывал. Их картинок я нагляделся, когда читал о Великих географических открытиях. Пушек, мной замеченных, восемь: четыре в помещении, где стрельцы квартируют, и ещё четыре – на верхней палубе. Может, на нижнем деке ещё есть? Там я пока не был. Сколько на корабле народу тоже неизвестно, но, судя по толкотне и скученности – не мало. Но это пока не важно. Важно, куда идём и скоро ли прибудем.

Корабль испанский, «гишпанский», как сказал Пантелеймон. Испанскими были обе Америки, пока наглы Северную не отжали. Скорее всего, идём в Южную. На это указывают и звёзды. Они на небе незнакомые. Нет Медведиц и Полярной. Ночью выскакивал на минутку по делам, заметил. Зато есть Южный Крест и яркая Альфа Кентавра. Я их тоже на картинках видел. Осваивать Южную Америку и делать её Латинской испанцы с португальцами не шибко торопились, растянув это удовольствие лет на сто пятьдесят, как минимум. Кроме западного побережья. Всё золото там. А они в такую даль пёрлись только из меркантильных соображений: обогащение! Это было первоочередным. Изучение, освоение и заселение остальных земель – вторично. Когда в Испанию золото с Нового Света начало поступать? В шестнадцатом веке. А мы в какое место идём? Бразилия, Аргентина или Чили с Перу? Стран этих ещё нет, но названия уже есть. Та же Аргентина – Серебряная. Хотя серебра там кот наплакал. Так что наш точный пункт прибытия мне не известен.

Далее. Русский князь с боярами, холопами и, как мне кажется, с нехилой дружиной, путешествует в сторону испанских колоний. Судя по замеченным мной вчера бердышам и длинноствольным ружьям, это стрельцы. Как они здесь очутились? Зачем? Почему? Русские поселения появились гораздо позже, и то в Северной Америке, на Аляске. Ниже экватора никаких русских, тем более бояр со стрельцами, не было, и присутствие их здесь и сейчас – нонсенс. По ним я время точно не определю: появились при Иване Четвёртом, а извёл их Пётр Первый, как и боярское сословие. Шестнадцатый тире семнадцатый века. Опять нерешаемая задача. Инфа, нужна инфа! А её пока очень мало.

А вокруг расстилался океан. Его длинные пологие волны несли на своих спинах утлый кораблик. Распустив паруса, он, то взлетая на их вершины, то соскальзывая с них, мчался всё вперёд и вперёд. Он-то знал, куда путь держит, а я ещё нет. Солнце уже полностью вышло из-за горизонта, и его свет окрасил паруса в розовые тона. Корабль и его население занимались своими делами, а я наблюдал. На палубе, тут и там, даже на небольших пушках, сидели матросы и, споро орудуя иголками, чинили штаны и рубашки. Ни парусами, ни такелажем, ни приборкой никто из них не занимался. «Не корабль, а портняжная мастерская», – подумал я и недоумённо посмотрел на капитана. Тот уже закончил разговор с князем и тряпочкой протирал линзы большой подзорной трубы. Заметив мой взгляд, улыбнулся и произнёс:

– Канатное воскресенье. В середине недели, по средам, матросам по традиции выделяется день на починку одежды. О том, что сегодня – день починки, я им объявил с утра. Полдня, до обеда, матросы будут чинить одежду и бельё, гамаки, стирать и стричься. От обычной работы они сегодня освобождаются, кроме вахтенных. Конечно, потом матросы отработают свой «выходной» в субботу. Но это будет потом. А пока каждый занимается, чем хочет. Кто спит, кто в кости играет. Ты, кабальеро, забыл, видимо, что уже спрашивал об этом в начале нашего плавания.

«Парко-хозяйственный день, как в армии», – вспомнил былое, а капитану ответил:

– Да-да, спрашивал, но запамятовал после удара небесного, спасибо!

В глазах капитана мелькнуло понимание и некоторая толика удивления, а вот князь смотрел на меня очень внимательно. Взгляд – тревожно-удивлённый.

«Блин, пропёрся!» – мелькнула мысль. – «Тихо, без паники», – тут же осадил себя. – «Кошу под контуженного, и всё! Их бин больной!»

Отошёл в сторонку, якобы заинтересовавшись работой рулевых, а сам задумался над новой информацией: я понял всё, что сказал капитан, хотя говорил он по-испански. Я что, испанский знаю? Откуда? За месяц, что бывший владелец моего нынешнего тела «со товарищи» находился на этом корабле, если верить словам Пантелеймона, так выучить язык невозможно. Что это, мною приобретённая благодаря переносу способность к языкам? Или Илья-боярин, спаси, Господи, душу его, изначально знал испанский? А где и когда он мог выучить этот не самый лёгкий язык? Как минимум, для этого надо было бы год с испанцами общаться. Где? Когда? Опять непонятки! А если язык – достояние боярина, то, возможно, должна проявиться и мышечная память. Я про владение оружием. Вспомнит тело, как это делать надо – отлично! А нет, то меня, как неумеху, быстро разоблачат, и что будет тогда – страшно подумать. Помахать саблей, чтоб продлить жизнь, не получится. Только ножом, этим оружием я владею. Как и сапёрной лопаткой, и автоматом с пристёгнутым штыком. Но «калашей» здесь нет. Зато у моих возможных оппонентов есть бердыши и пищали с пистолетами. Господи, коль ты меня однажды уже с того света вытащил, так помоги избежать туда попадания ещё хотя бы разок!

Капитан, в полголоса отдав какое-то распоряжение рулевым, быстро спустился на палубу и исчез за дверью, ведущей внутрь надстройки.

– Пошли, боярин, капитан на завтрак приглашает.

Князь, до того стоявший в сторонке, подошёл, похлопал меня по плечу и стал спускаться по трапу. Я последовал за ним, невольно любуясь, как легко и ловко движется по постоянно качающейся палубе этот далеко не молодой уже человек. Кряжистая фигура одета в почти такую же ферязь, что и моя, только оливкового цвета и богаче украшенную. Из-под неё видна фиолетовая шёлковая рубаха. В цвет рубахе суконные штаны, заправленные в синие кожаные сапоги до колен без украшений. На поясе тот же набор предметов: в богатых ножнах сабля с украшенной самоцветами рукоятью, рядом – большой нож-косарь, справа – расшитая цветными шнурами сумка, чехольчики с небольшим ножиком и ложкой. Веяло от князя и силой тела, и силой воли, а в глазах – мудрость много повидавшего и пережившего человека. Воина, организатора и руководителя. И моего наиболее вероятного разоблачителя.

«Не смогу я его обмануть, не тот уровень», – подумал я и сбежал по трапу. Вслед за князем прошёл по палубе и шагнул в дверь рядом с дверью в нашу каюту.

Капитанские апартаменты представляли собой совсем не то, что описывали в книжках, читанных мною в детстве. Не очень просторное помещение, немногим более того, что занимали мы. Слева от входа располагалась заправленная кровать, в изголовье которой на стене висело католическое распятие. Дальше стоял секретер с какими-то бумагами, книгами, песочными часами и ещё с чем-то, не разглядел. У правой стены так же стояла кровать, шкаф, видимо платяной. Особого богатства в убранстве каюты я не заметил, как и персидского ковра на полу – обязательного атрибута каюты капитана в тех же книжках. Или хозяин корабля жмот, или с деньгами у него туговато. Или книжки врут. Прямо по центру каюты расположился стол, сервированный для завтрака металлической посудой. Вокруг него стояли восемь кресел. Но главным атрибутом каюты была пушка, смотревшая жерлом в сторону большого кормового окна, сейчас закрытого. Серьёзно!

Всё это я успел рассмотреть, пока мы входили. Капитан, ещё кто-то, видимо, из его офицеров и боярин Жилин уже сидели за столом и о чём-то разговаривали. Но увидев нас, все поднялись и поприветствовали короткими кивками. Капитан сделал приглашающий жест. Я чуть замешкался, не зная, в какое кресло садиться. Князь, уже расположившийся за столом, легко хлопнул по стоявшему слева от него мягкому сиденью, на которое я и опустился.

В каюту прошмыгнул совсем молодой мальчишка с большим, накрытым сферической крышкой с ручкой, блюдом. Поставил его на стол и стал раскладывать по тарелкам исходящее паром мясо. Быстро справившись с этим делом, отставил блюдо в сторону и начал разливать из кувшина по бокалам тёмно – красное вино. Взяв свой бокал, капитан произнёс:

– Я хочу выпить это вино за чудесное исцеление присутствующего здесь боярина Ильи и пожелать ему многих лет жизни. Пути Господни неисповедимы! Восславим имя Его!

Все встали и, перекрестившись – русские справа налево, испанцы слева направо, приложились к вину. Я к спиртному был не приучен, поэтому чуть пригубил и больше пить не стал. Терпкое, немного сладковатое вино практически сразу ударило в мою контуженую голову. Я сел в кресло, достал маленький нож и занялся куском лежавшего передо мной мяса. Порция приличная, но мясо, видимо говядина, жестковато. Где прожёвывая, а где и так глотая мелкие кусочки, не обращая внимания на других, я быстро расправился со своей пайкой и поднял голову. Все ели не спеша, чуть ли не каждый кусок сопровождая глотком вина. Один я всё быстро подъел, а к вину так больше и не прикоснулся. Я понял, что опять прокололся. Дьявол кроется в мелочах. Виновато улыбнувшись, произнёс:

– Давно мяса не ел, соскучился.

– Да пожалуйста, – так же улыбнувшись ответил капитан. – Ещё кусочек?

Я по своей морпеховской службе знал, что лишних порций в бачке у бачкового не бывает, а добавку надо просить у кока, если ты с ним дружишь, конечно. Слуга знал количество едоков и принёс определённое количество порций. Мы на средневековом корабле и лишней пищи здесь нет по определению. Даже для комсостава и знатных пассажиров, если они о себе не позаботились особо. Конечно, продукты на корабле были. Но хватит ли их до конца рейса, не знал ни кто. Слишком много факторов влияло на расход. Попутный ветер или встречный, попал корабль в штиль или проскочил на всех парусах, сколько взял пассажиров, не озаботившихся своим пропитанием в плавании, сколько и чего украли в порту снабженцы. Даже, сколько сожрут крысы и тараканы! Потому я решил отказаться.

– Нет, достаточно. Большое спасибо. Князь, разрешите удалиться?

– Разрешаю.

Я направился к выходу, досадуя на своё незнание местных обычаев. По-моему, я в очередной раз прокололся!

Погода стояла солнечная. Дул ровный, не очень сильный ветерок. Но и его хватало, чтобы кораблик резво бежал по волнам. О прошедшем недавно шторме уже ничто не напоминало. Если и произошли во время него поломки, то матросы их уже устранили, навели порядок и, пользуясь законным выходным, занимались бытовыми делами. На палубе было откровенно тесно. Казалось, что всё население кораблика вылезло наверх погреться на солнышке и пообщаться. Слышался смех и шутки, слова которых я очень хорошо понимал. С десяток человек, одетых как русичи в рубашки-косоворотки и просторные штаны, сидя вокруг баркаса на приподнятом над палубой трюмном люке, точили лезвия бердышей. Это оружие я узнал сразу. Алебарда, хоть она тоже топор на длинной рукояти, судя по виденным мною в прошлой жизни картинкам, сильно отличалась от русского изобретения.

Среди стрельцов выделялся один, которого, при всём желании, не заметить было просто невозможно. На голову выше всех и почти в два раза шире каждого в корпусе. Немаленькое лезвие бердыша на его фоне выглядело как обычный топор на моём фоне. Лицо – будто тем бердышом вырублено, нос – туфелькой, брови – пучками. Откликался на имя, а может, и прозвище «Дюльдя». Судя по всему, был Дюльдя постоянным объектом шуток товарищей но, как все физически очень сильные люди, реагировал на них адекватно. Вот и сейчас все смеялись над словами чернявого стрельца, а он только добродушно улыбался и шоркал точильным камнем по железу. Стрельцы беззлобно подначивали гиганта, не забывая при этом тщательно выглаживать лезвия своего оружия, убирая видимые только им заусенцы и щербины. При моём приближении встали и коротко поклонились.

– Здрав буди, воевода, – вразнобой поздоровались дружинники. – Рады, что ты выздоровел. Многих тебе лет. Бог тебя любит, помог с хворью нежданной справиться. Теперь-то уж точно новые земли возьмём. Знак это для нас благовестный: ты после ТАКОГО жив остался! Значит всё, что князь задумал, о чём нам говорил – получится. И земли будет, сколько захотим, и денег заработаем. А если в той Мерике понравится, так и семьи можно будет перевезти и, как срок найма закончится, своим хозяйством зажить!

«Так я ко всему ещё и княжеский воевода?!». Новость меня настолько ошеломила, что ноги подкосились, и я плюхнулся на лафет стоявшей у борта пушки. Стрельцы встревожено переглянулись:

– Что, боярин, худо тебе? Может, пойдёшь, приляжешь? Оружье у нас в порядке, ржавчину каждый день вычищаем, да и не успевает она появляться. Так, чтоб заняться было чем, хлопочем. Пищали в сальных тряпках сохраняем, как князь велел, и тоже каждый день осматриваем. Не беспокойся, отдыхай.

Тут подошёл сам князь и все, снова встав и коротко поклонившись, поздоровались.

– Продолжайте, – князь махнул рукой. – Как настроение, больные есть?

– Больных нет, чеснок каждый день едим, – ответил один из них, рыжий мужик с растрёпанной бородой. – Еды хватает, то каша, то солонина с сухарями пресными. Воды вот только маловато, меньше ведра на десятерых на день. Да и та не очень. И скучно. Поплясать негде, только песни попеть да за оружием поухаживать. Тут гишпанцы в кости играть предлагали, так ведь ты запретил. Мы отказались, а они обиделись. Особенно один, длинноносый, всё что-то бормотал да жесты делал. Многие наши уже по-ихнему понимать начали, говорят, оскорбляет он нас, русских. Кое-кто побить его намеревался, но мы твой приказ помним, потерпим до земли. А там спросим…

– Правильно, воины. Нельзя унижения чести с рук спускать. Но всему есть свой час. Что все здоровы, приятно слышать. Вот и воевода поправился, с Божьей помощью. Ещё раз повторю: воду пить только с вином. Кислятина – это хорошо. Меньше вероятность заболеть. Пока в море – кашей да солониной обойдёмся. Есть рыба сушёная. Но от неё ещё больше пить захочется. Так что не дам. Сами знаете, воду надо беречь, чтобы на оставшийся путь хватило, а народа на каракке много: мы да команда, да пассажиров несколько – уже больше полутора сотен. На последней стоянке у островов, что Канарскими зовутся, запаслись хорошо, но нас штормом добре помотало, и сколько ещё плыть, капитан сказать пока не может. Сегодня днём и ночью в свои приборы поглядит и скажет, где мы сейчас и когда в порт придём. Так что, воины, придётся потерпеть.

– Потерпим, княже!

– Да и куда мы денемся с подводной лодки, – себе под нос пробормотал я и посмотрел на пушку, на которую уселся. Это было бронзовое орудие калибра шести – семи сантиметров, с длиной ствола около двух метров. Двухколёсный лафет закреплён канатными растяжками к палубе. Ствол заткнут деревянной пробкой. В задней части ствола, составляя с ним единое целое, имелось массивное кольцо. Через него пропущен толстый канат, крюками закреплённый за скобы в борту возле закрытых орудийных портов.

От изучения корабельной артиллерии меня отвлёк гул голосов, азартные выкрики и смех. Оказывается, матросы устроили развлечение на шкафуте возле фок-мачты. Повесили на мачту на уровне груди узкую доску и метали в неё ножи. Как я помню из прочитанных книг, каждый испанец, особенно матрос, считал, что он отлично владеет ножом-навахой, и не упускал возможности это продемонстрировать. Что в уличной драке, что в каком либо соревновании. Говорили, что испанец рождается с навахой в руке. Так и сейчас, любители продемонстрировать своё искусство собрались у мачты и азартно бились об заклад: у кого были деньги – на деньги, у кого денег не было – на что угодно, вплоть до, как я видел, пинков под зад. Но попасть в висевшую на верёвке и болтавшуюся под действием качки и ветра небольшую деревяшку было не просто. Кто попадал – забирал выигрыш, промахнувшийся – расплачивался. Вот как раз такая выплата проигрыша и происходила у меня на глазах. Один матрос пинал другого, сопровождая каждый пинок какими-то словами. Пинки были не сильными, а, скорее, обидными для проигравшего. Я прислушался. Сквозь взрывы хохота до меня донеслось:

– Этот пинок тебе, Хосе, за косорукость. Этот – за твоё бахвальство и пустозвонство. А этот, напоследок, для того, чтобы ты больше до конца рейса не доставал из кармана свою наваху!

Сказавший это матрос дал проигравшему пинка, от которого тот кубарем покатился по палубе под дружный хохот и выкрики окружающих.

– Этот матрос, Хосе, отличается дурным поведением, – произнёс князь, повернувшись ко мне. – Я за ним почти всё плавание наблюдаю. Ленив, спесив, жаден, подл. Это он задирал моих стрельцов. Скорее всего, и на руку не чист, но пока не попадался. Иначе был бы жестоко бит или подвергнут килеванию.

– Не пойман – не вор, – поговорка вырвалась непроизвольно.

– Ты прав, боярин, – кивнул головой князь. – Продолжим прогулку? Или поговорим в сторонке?

От этих слов меня будто ледяной водой окатило. Я понял, что настал час истины, и от того, как я смогу выкрутиться, зависит моя жизнь. Нога за ногу, я поплёлся за князем. Теперь он – вершитель моей судьбы. Тоскливым взором я огляделся вокруг. Показалось, что и солнышко вроде пригасло, и ветер стал злым и холодным.

Пушистый северный зверёк путался под ногами…

Глава 2

Мы вошли в каюту. Пантелеймон что-то чинил, сидя на моей постели. Больше никого не было.

– Выйди, – приказал ему князь, – и покарауль за дверью. Никого не впускай, у нас с боярином очень важный разговор.

Холоп быстро подхватился и метнулся на выход, плотно притворив за собой дверь. Князь достал из своего сундука кувшин тонкой чеканки и такой же бокал на низкой ножке. Налил в него немного вина и выпил.

– Тебе не предлагаю, ты ведь не пьёшь. ТЕПЕРЬ не пьёшь. Садись, чего стоишь? В ногах правды нет.

Я сел. Князь налил ещё вина, но пить не стал.

– Странный ты стал, боярин. Не такой, как раньше. Вроде и ты, и не ты. Портянки стоя наматываешь, без опояски по кораблю бегаешь, на саблю смотришь, будто первый раз видишь.

Князь пристально посмотрел мне в глаза. Его взгляд я сумел выдержать, но по спине пробежал табун ледяных мурашек. А северный зверёк плотно прижался пушистым боком.

– Когда ты ещё в отключке лежал, – продолжил князь, – мне Пантелеймон доложил, что бормочешь ты что-то непонятное. Я пришёл, послушал. Стало интересно. Холопу сказал, что бредишь ты, слова путаешь, с Богом разговариваешь. А себе на заметку взял и ещё два раза приходил и слушал, как ты какого-то профессора ругаешь. Виртуозно выражаешься!

Слова «профессор» и «виртуозно» князь произнёс чисто, без запинки, как хорошо известные. Да и выражение «в отключке» в его устах так же прозвучало вполне естественно. Для меня или кого-то из моего времени, но не для средневекового князя! Я напрягся ещё больше.

– И ещё много мелочей, которые, в каком бы состоянии русский боярин не был, забыть бы не смог, – продолжил князь. – Повторюсь: ты на палубу выскочил, не опоясавшись, хотя этому учат с младенчества. На младене ещё штанов нет, а рубашка – с пояском. Далее. Где гальюн, и это после месяца плавания, у холопа спросил! С какой руки возле меня сидеть должен – забыл. На «ВЫ» обратился. На Руси так ещё не обращаются даже к царю. «Ты» друг другу говорят, невзирая на родовитость и положение. На пушку в капитанской каюте как на крокодила на унитазе смотрел, а ведь мы в ней бывали уже и видели там её. Так что косяков за тобой вагон и маленькая тележка. Колись, паря. Как на духу, как на исповеди. Говори всё, без утайки. От этого жизнь твоя зависит. Кто ты?

Ошеломлённый всем услышанным а, главное, очень знакомыми по прежней жизни речевыми оборотами, я сидел, открыв рот, и смотрел на князя. Тот, отхлебнув из бокала, усмехнулся и произнёс:

– Что глаза вытаращил? Знакомое что-то услышал? Говори без утайки. И не бойся, твой песец пока в сторонке посидит, и только от тебя зависит, придёт он по твою душу или сгинет прочь.

Я судорожно проглотил комок в горле и внезапно охрипшим голосом брякнул:

– А ты, князь, чьих будешь?

Князь заливисто рассмеялся, отхлебнул ещё глоток.

– Помню, помню этот фильм. Смешной! О том, кто я, – внезапно посуровев лицом и голосом, произнёс мой дознаватель, – потом узнаешь. Может быть. Предупреждаю сразу – обмануть меня не пытайся, я умею отличать правду ото лжи. Ну, я жду!

Тяжело вздохнув, я перекрестился и начал свой рассказ. Сначала сумбурно, перескакивая с одного на другое, но потом, немного успокоившись, более последовательно и связно. Не упуская подробностей, я рассказывал более часа о своей жизни. Князь за это время не произнёс ни слова. Я только видел, как его рука всё сильнее и сильнее сжимает бокал.

– Лиходол, старый пень, ты был не прав! Существует мой мир, стоит Русь – матушка! Не зря я кровь проливал, – вдруг прошептал он и, отбросив смятый в комок бокал, приказал:

– Дальше!

А когда я рассказал, как профессор заманил меня в ловушку и фактически убил, включив установку во время грозы, князь вскочил, шагнул ко мне, схватил руками за плечи и вонзился взглядом мне в глаза.

– Глаза – зеркало души, – не к месту вспомнилось чьё-то изречение.

– Не врёшь, – отпустив меня, произнёс князь. – И это радует. Вдвойне радует.

Князь, уже справившись со своими эмоциями, опять сел на сундук. Поискал взглядом бокал, не нашёл и приложился к горлышку кувшина. Сделал два больших глотка, отёр губы платком и сказал:

– Я ведь с временем своим, и твоим, между прочим, почти пятьдесят лет назад распрощался. Сюда, в мир шестнадцатого века, пятнадцатилетним пацаном попал, благодаря чародею. Ему для исцеления сына боярина Волкова душа нужна была.

То, о чём поведал князь, ввергло меня в настоящий ступор. Вот это сюжет для фантастов! Чародей похищает душу ребёнка! Попав в неведомый мир, тот смог прижиться в нём, адаптироваться во времени, не пропасть в многочисленных битвах и занять достойное положение в обществе Руси Ивана Четвёртого, прозванного Грозным. Голливуд отдыхает!

Князь замолк. Потряс кувшином. Рявкнул так, что я, вмиг придя в себя, подпрыгнул от неожиданности:

– Потап!

В дверном проёме моментально появился молодой парнишка в зелёном кафтане.

– Здесь я, княже. – Ни поклона, ни шапколомания.

– Сбегай к дону Педро, помощнику капитана, купи вина. Скажи, что для меня, а то всучит кислятину какую.

Схватив кувшин и поданную князем монету, холоп исчез. Князь опять сел на сундук, отёр лицо и бритую голову платком. Улыбнулся и произнёс:

– Попал ты, парень. Из двадцать первого века да в шестнадцатый. Сейчас 1590-й год идёт от Рождества Христова. Запоминай. О том, кто ты есть на самом деле, буду знать только я один. Для остальных ты тот, кем и был до удара молнии: боярин Илья Георгиевич Воинов. Тридцати лет, не женатый, безземельный. Был на царёвой службе, но по болезни её оставил и поехал лечиться. Насчёт болезни и лечения – это версия для выезда за пределы Руси была. Не любят у нас, когда служивые из страны отъезжают. При Иване Васильевиче не прокатило бы. А при сыне его, царе Фёдоре, как видишь, получилось. И у меня с дружиной, и у боярина Жилина с холопами. Тихо на Руси стало, сытно и скучно. Царь Фёдор, по сути, номинальный правитель. Страной фактически управляет Борис Годунов. Знаком тебе он?

– Знакомое имя. Годунова потом Земский собор на царство изберёт, после смерти Фёдора в 1598 году. Править будет до 1605 года. Со смертью Годунова смута на Руси начнётся. Враги со всех сторон полезут, и свои предатели им помогать ринутся. Лжедмитрий объявится и с помощью польских войск в Москве на трон сядет.

Князь вскочил с сундука. Нервно прошёлся вдоль него – три шага туда, три шага обратно – тесновата каютка! Снял пояс с саблей, повесил на деревянный колышек, скинул кафтан.

– Получается, зря я уехал! Опять Русь в беду окунётся. Сколько времени до смуты?

– Годунов умрёт в 1605-м, скоропостижно. Царём станет его сын, Фёдор. Но тут Лжедмитрий с недовольными боярами начнёт мятеж, и Фёдора вместе с матерью убьют. Через пятнадцать лет смута начнётся.

– Что за Лжедмитрий такой?

– Беглый монах Гришка Отрепьев, выдал себя за чудом спасшегося сына Ивана Грозного, Дмитрия. Его поляки поддержали, дали немного денег и вошли войском в Москву. Творили там, что хотели! Через 11 месяцев Гришку зарезали, а на трон сел Василий Шуйский, один из опекунов сына Ивана Грозного, враг Годунова. Тут ещё одного Лжедмитрия поляки откуда-то вытащат. Чтоб их выгнать, Шуйский шведов призовёт. А те земли Северные к рукам приберут, а воевать не станут.

– А дальше-то что? Устоит земля Русская под нашествием супостатским? – и в голосе, и в глазах князя – тревога и надежда.

– Устоит, князь. И врагов заставит по щелям шкериться, и ещё краше и сильнее станет! Минин с князем Пожарским народное ополчение соберут. Только, князь, если ты из моего времени, то должен это знать – историю в школе изучают. Или двоечником был?

– Ну, ты не очень! С князем говоришь! Может, забывать я стал, что в подробностях дальше будет. Да и Лиходол, пень лесной, в сомнения ввёл. Но Бог ему судья теперь. А я убедился, что ты из моего мира, а не из параллельного, – князь хитро прищурился.

«Вот и думай теперь, что хочешь. Проверки – на каждом шагу».

Тут в дверь заглянул холоп Потап с кувшином и большой миской в руках:

– Принёс, княже. Дон Педро говорит, самое лучшее налил! Я ещё и поснедать принёс, к Фоме нашему забежал. Сегодня его очередь на поварне кашеварить, а нам горячее хлебать. А завтра ихний кок для команды варить будет, а мы всухомятку пробавляться.

– Хорошо. Ты поел? Если нет, то беги, поешь. Пантелеймон где?

– Тут, за дверью караулит, никого не пущает.

– Когда поешь, сменишь его. Иди.

Холоп живо выбежал из каюты. Князь вынул из сундука уже два бокала, налил оба до краёв и один протянул мне.

– Держи. Тебе это сейчас надо, а то сидишь, как пыльным мешком ударенный. Да и в образ вживаться необходимо. Боярин Воинов пьяницей не был, но от предложенного не отказывался, в застольях участие принимал, но и лишнего себе не позволял. И раньше князя из-за стола не выходил. Да и вино действительно вкусное. Натуральное виноградное, без химии, красителей и усилителей вкуса. Пей, не бойся!

– А боярина жаль, – через время, необходимое мне, чтобы сделать глоток, продолжил князь, – я его отца знал. Славный воин был! И сын в него. А каким ты в его теле будешь – не известно. Я на Илью виды имел, дело важное хотел в его руки отдать. Но случилось то, что случилось. Значит, надо по-новому всё просчитывать. И тебя, залётный, вписывать.

Выслушав князя, я махом осушил бокал, вкуса не почувствовав. Мне это действительно было необходимо, нервы хоть немного успокоить. Голова шла кругом. Что я «попаданец», я уже понял и смирился. Происки науки двадцать первого века. А вот то, что и князь – «попаданец», да ещё и с помощью средневековой магии, это в моё сознание пока ещё никак не укладывалось. Князь не высказал ни слова сочувствия моему положению, это было неприятно, но вполне объяснимо: слова и есть слова. Как говорит одна восточная пословица: «Сколько ни говори «халва, халва», во рту слаще не станет». Так и сейчас. Нет времени скорбеть о невозвратном. Надо срочно адаптироваться. А князь чётко знает, как это сделать. Опыт имеет. И обязательно поможет, если не из чувства солидарности к одномирянину, то из чувства практицизма – точно! Зря он, что ли, передо мной раскрылся?

Князь долил вина в мой бокал. Кувшин стукнул о крышку сундука, а я пришёл в относительно спокойное состояние. Видимо, вино действовать начало. Ещё недавно моё зыбкое положение становилось более прочным и относительно ясным.

– Князь, так ты в пятнадцать лет сюда попал, прямо со школьной скамьи? – спросил я.

– Да. К тому же практически ничего, что здесь пригодилось бы, не зная. Компьютерные стрелялки меня больше увлекали, а не учёба. А ты, как я понял, историей Южной Америки увлекался?

– Мама в университете преподавала историю Латинской Америки. Лекции так увлекательно читала, что их даже записные лентяи не прогуливали. С других курсов прибегали, в аудитории мест свободных не было. Всё мечтала, что съездит туда по турпутёвке. Не успела… А отец больше практикой загружал: учил руками работать, что в слесарке, что в лесу, что в огороде.

– Давай за родителей наших, здешних и тамошних, ушедших в, надеюсь, лучший мир, бокалы осушим. Земля им пухом.

Мы встали, перекрестились и, не чокаясь, выпили. Посидели, помолчали каждый о своём, родном и не забываемом. По моей щеке вдруг скатилась слеза. Я судорожно утёр её рукавом рубашки и тяжко, прерывисто вздохнул. Я не плакал на похоронах родителей, не плакал и потом, приходя к ним на могилку. Отец говорил, что мужчины не плачут, а, стиснув зубы, преодолевают трудности, боль и горе. А сейчас… Напряжение понизилось, нервы чуть расслабились, вот и результат.

Князь подсел ко мне, обнял за плечи и тихо произнёс:

– Успокойся, Илья. Их уже не вернуть. Помнить надо, поминать, но не скорбеть горько и долго. Мёртвым – вечная память, а живым – труды и заботы. Они смотрят на нас оттуда и радуются, когда нам радостно, и грустят вместе с нами. А когда и наш черёд придёт, встретят и спросят, почему жил так, а не иначе. Наши родители жили по совести. Родину защищали, детей и хлеб растили. Богу молились, чтобы хлеб уродился, а дети выросли сильными да умными, и уже сами продолжили их дела и жили по совести, как они. Утри слёзы, воин. Вдруг кто войдёт, а ты как барышня кисейная.

– Не войдёт, Пантелеймон на страже. Ты ж ему приказал никого не впускать, – шмыгнув носом, ответил я.

– Вот и хорошо. Теперь давай каши поедим, а то совсем уже остыла.

Я глубоко вздохнул, задержал дыхание и медленно выдохнул. Тяжкий груз нервного напряжения постепенно спадал с моих плеч. Будто в одиночку разгрузил вагон со щебёнкой – таким вымотанным я себя чувствовал. Руки дрожали, но на душе стало спокойней. В две ложки мы быстро опростали не маленьких размеров посудину.

– Хочу спросить, а почему каша имеет вкус мяса, а самого мяса не видно? – задал я дурацкий, видимо, вопрос, потому как князь коротко рассмеялся.

– Если бы ты ещё и русское средневековье глубоко, помимо школьной программы, изучал! Быстрее бы сейчас вжился, а то на таких вот мелочах я тебя и вычислил. Но ничего, это поправимо. Держись постоянно возле меня, слушай и запоминай, что я тебе говорить буду. Подмечай, кто как себя ведёт, как и что делает. Запоминай названия вещей, действий, явлений и так далее. Учись! Что не ясно или не понятно – объясню, но в сторонке, чтобы остальные русские не слышали. А ежели и услышат краем уха, не беда. Я скажу холопам, что ты после удара молнией кое-что подзабыл, и тебе надо помочь память вернуть. Боярин Воинов у стрельцов в авторитете был. Они, узнав о такой беде, тебе многое о тебе расскажут! Ха-ха! А в кашу добавляется сушёное мясо, в порошок истёртое!

Князь, поднявшись, распахнул кормовое окно. В пропахшую вином и потом моего страха каюту ворвался свежий океанский ветер. Вкусный ветер новой жизни! Пушистый северный зверёк, вильнув хвостом, растворился…

Я поскрёб лысую макушку. Стрельцы, как источник информации обо мне, мною не рассматривались. Социальное положение разное, потому и инфа будет необъективной. Будут тихо стучать друг на друга, если только наушничество уже распространено в этом времени. Не знаю. История, как говорят, умалчивает.

Так что держаться мне с ними надо строго по-уставному: я начальник, они подчинённые. «Пить водку – плохо, а пить её с подчинёнными – плохо вдвойне!», – вспомнил я выражение из ещё одного хорошего фильма. Прав был тот политрук: никакого панибратства. А то авторитет, наработанный моим предшественником, быстро исчезнет под снисходительными взглядами: «Что взять со скорбного на голову?». Нельзя ни в чём показывать свою слабость. Пойдут в бой воины под командой недоумка, себя не помнящего? Нет, конечно!

Вот такие свои соображения о роли личности командира в среде профессиональных бойцов я и высказал князю. Он с интересом посмотрел на меня, хмыкнул и произнёс:

– А ты умён. И с психологией знаком. Мне-то это всё через синяки да шишки изучать пришлось, самому до всего доходить. И быстро взрослеть. Я ведь первых врагов убил, считай, через пять месяцев после перемещения. Четверых – стрелами, а рыцаря ливонского на саблю взял, в поединке. Вот так. Жизнь здесь быстрая, чухаться некогда. И тебе придётся быстро повзрослеть, хоть по меркам того мира ты давно взрослый. Здесь мужчина прежде всего защитник, воин. И не важно, сколько тебе лет, пришла беда – бейся или беги и прячься. Каждый сам решает, кто он. Если воин – берёт меч, идёт защищать свой род. Если слаб в коленках и предпочитает убежать и спрятаться, судьба его – смердом быть, в чёрных людях. Землю пахать, хлеб растить. И воинов кормить, что землю Русскую и его защищают. А у тебя лично, Илья, этого выбора нет. За тебя Бог выбор сделал, в тело воина направив. Не подведи Его, не опозорь имя, что теперь носить будешь. В этой школе двойки ставят саблей по горлу. Запомни!

– Не подведу. Никому за меня стыдно не будет. Богом клянусь! – я встал и перекрестился на икону.

– Илья Георгиевич в моей дружине воеводой был. Я его назначил за храбрость и умение думать прежде, чем в бой ввязаться. Сам его в деле видел, у брода Мисюлинского. Он тогда ещё новиком был. В том бою батюшка его голову сложил, царствие ему и всем, за Русь полёгшим, небесное. Храбрый боярин был. Теперь ты – Илья Георгиевич Воинов, наследник славного имени. Он – это ты. Крепко запомни!

Помолчали. Налили и выпили. Что удивительно, но опьянения я не чувствовал. Так, лёгкий хмель в голове. Или нервы напряжённые нейтрализовали действие алкоголя, или качество продукта действительно на высоте? Я помолчал, сживаясь с новой судьбой: «Он – это я, я – это он…», а потом спросил:

– А второй боярин, Жилин Пётр Фомич, он-то явно меня опытней в ратных делах. Он к моему назначению как отнёсся?

– О! Видел однажды, а как зовут, запомнил. А никак. Он, как и ты, мелкопоместный. Земли мало, смердов, чтобы её обрабатывать, и того меньше. Не голодали, но и не шиковали. Хорошо, что Иван Васильевич в своё время провёл реорганизацию армии, и теперь боярин с земли только себя кормил, а боевых холопов ему выставлять уже не надо было. Экономия! Вы оба под мою руку попросились, в дети боярские, когда узнали, что я задумал. А дети боярские, как и холопы закупные, в полной власти того князя или боярина, под чью руку пошли или кому свободу и жизнь свою обменяли на славу ратную и добычу воинскую. И кого куда назначать – моё право. К тому же я с ним сначала поговорил. Он, после гибели сыновей во время нашествия крымчаков, вообще хотел в монастырь уйти, да младшую дочь поднимать надо было. По ранению его от службы ратной царь освободил, землёй наградил недалеко от моего свияжского владения. Занялся боярин хозяйством и через четыре года доставшиеся ему с землёй нищие деревушки превратились в крепкие сёла. Достаток, хоть и не очень большой, в дом пришёл. Дочка заневестилась. Нашёлся по соседству добрый молодец, свадебку сыграли, не богатую, но весёлую. Я в это время как раз в своих владениях был, с проверкой, так что тоже погулял. Поделился с Петром Фомичом планами своими, он и загорелся. Удел свой он дочери в приданое отдал, сам распоряжаться уже, как бы, не имел права, а будет зять его советы слушать, или не будет – как знать. Да и приживалом, хотя бы и в доме родной дочери, быть не захотел. Вот боярин под мою руку и попросился. От воеводства сразу отказался. Видел я, что он, как в бывшем нашем времени говорили, хороший администратор, и поручил подготовку экспедиции. Привёл боярин с собой четверых холопов, настоящих, боевых, хоть и в возрасте уже. Боярин холопов этих на волю отпускал, но те уходить не пожелали. Ремёслами в усадьбе боярской занялись, на жизнь хватало. А как Пётр Фомич со мной в Америку засобирался, так и они прилепились. Ещё он привёл лекаря Семёна, свободного человека. Да ты его уже знаешь! По найму на пять лет работает. Холопов боярских я десятниками поставил, а ему в помощь из своих крестьянских парней, что захотели со мной пойти, троих дал, порасторопней. А тебя на воеводство! Понял теперь?

Я кивнул головой. От долгого сидения на не очень приспособленном к этому сундуке тело затекло и требовало разминки. Да и производное от вина наружу просилось. Князь, всё правильно поняв, поднялся на ноги:

– Прогуляться надо.

Свежий океанский ветерок быстро выдул из головы и невеликий хмель, и тревогу о моей дальнейшей судьбе. Корабль жил своей жизнью. Пассажиры, в основном княжеские стрельцы в зелёных кафтанах, слонялись по палубе, стояли у фальшборта, лениво переговариваясь и глядя на расстилающуюся до горизонта водную гладь. Солнце уже давно перевалило зенит и склонялось к закату. Долго же мы с князем беседовали! Часа через два и день закончится. Мой второй день в этом мире. А как много уже произошло! И ведь ещё не вечер…

Мы стояли на баке возле фок-мачты. Ветер пел в такелаже свои песни, нёс наш кораблик к чужой земле, навевал тревожные мысли. Как примет пришельцев – русичей пока ещё даже не латинская, а просто Америка? Я ведь хорошо знаю, как там всё происходило. Как индейцев вырезали, как негров на плантации тысячами привозили и творили с ними всякие идальго что хотели. Сможет ли русская душа принять всё это? Чужой для европейцев русский менталитет. Чужой и чуждый. Сможем ли мы вписаться в их образ жизни, принять его? А если нет, тогда что? Либо уходить, либо приспосабливаться, третьего не дано. А воевать – не получится, нас слишком мало. Да и земля та формально испанской короне принадлежит. Тогда только уходить, если сможем. И снабжаться хотя бы первое время придётся через испанскую Севилью. Только этому городу разрешено торговать с Новым Светом. Потому придётся приспосабливаться. И рабство терпеть, а может, и способствовать его появлению, процветанию и расширению. С волками жить – по-волчьи выть. Главное, чтобы стержень нашего менталитета не сломался. Чтобы русские не стали копией испанцев в их неуёмной жажде обогащения любой ценой. Но и матерью Терезой становиться нам не с руки. Всех не защитишь и не накормишь, как пытался это сделать бывший СССР. Я помню историю и помню, как всё было в тех землях, куда несёт нас деревянная посудина. Вспять историю не повернуть. Эра милосердия ещё очень долго не наступит, если вообще наступит когда-нибудь. История творится железным кулаком и солдатским сапогом. Танк, подминающий под себя всё и всех. Во все времена. Но вот подкорректировать исторический процесс, слегка изменив маршрут этого танка – вполне возможно. Коль уж я сюда попал!

– Не журись, боярин! Жизнь наладится, – хлопнув меня по плечу, произнёс князь.

– Ага, купим цветной холодильник, – в тон ему ответил я.

– Что?! – удивлённый возглас сменился хохотом. – Ну и шутки у тебя! А я уж и забыл, какими холодильники бывают. На Руси ледниками пользуются. Так о чём задумался? Я ведь пообещал, что прикрою тебя и с вживанием помогу.

– Да нет, я о другом думал: сможем ли мы в испанское общество встроиться. Ведь оно очень от русского отличается. Прежде всего, отношением к рабству, а ведь на рабском труде построено благополучие донов, к которым мы плывём. Сами-то испанцы, своими руками, ничего в Америках не создавали. Они только грабить были горазды. Да и гордецы те ещё. В рваньё одет, а спеси как у гранда знатного. Я это хорошо знаю, изучал.

– Вот и хорошо, что изучал. Придём, куда нам надо, осмотримся, соберём информацию. Ты слышишь, я даже слова из прошлой жизни вспоминать начал! Потом сядем – посидим, в глаза друг другу поглядим и придём к какому-то, как его, а! Консенсусу.

Проблемы, вопрос о которых я поднял, были не шуточными. Но, судя по тону ответа князя, я понял, что не один такой умный и что князь тему эту давно обмозговал и уже что-то придумал. Это хорошо! Человек этот мне нравился всё больше и больше. Серьёзный мужик.

С мостика, то есть, квартердека, кто-то что-то проорал. Следом прозвучал сигнал рожка и уже другой голос, пересыпая слова, которые я понимал, словами, мне абсолютно не понятными, стал отдавать команды. Находившиеся на палубе матросы резко разбежались и с ловкостью обезьян буквально взлетели по вантам на фок и грот мачты. Ловко пробрались на реи и, свесившись с них, стали отвязывать паруса. Рёв боцмана, или как у них сейчас эта должность называется, сопровождал их действия до окончания процесса.

Первый раз в жизни я видел постановку парусов и наблюдал этот процесс с большим любопытством. Всё-таки отважные люди жили прежде! На утлых скорлупках умудрялись добираться туда, куда и в двадцать первом веке добраться трудно, а временами и опасно! Голодные, холодные, больные, грязные, они стремились к неведомым берегам, плыли в неведомые дали, зная, что не все вернутся! На утлых корабликах, протекающих и разваливающихся от ударов волн, набитых крысами и тараканами, они обошли весь свет, делая удивительные открытия. Стоп, стоп, стоп! Я ведь не кино смотрю, я среди этих людей теперь нахожусь! Забываться нельзя, опасно для здоровья.

– Увеличивают площадь парусов, что бы скорость больше стала, – сказал так же наблюдавший за действиями матросов князь. – А то ветер стихает, как бы в штиль не попасть. Но капитан говорил, что штилевую зону уже прошли, сейчас нас попутный пассат несёт, а ему течение помогает.

– Ты, княже, совсем, видно, моряком стал! Ишь как грамотно объясняешь. Говоришь, пассат нам паруса надувает, а течение ему помогает? А экватор прошли уже?

– Экватор прошли с неделю как. Капитан определялся. Говорит, удачно проскочили. Вовремя поворот сделал, а то бы пассатом этим сейчас к мысу Рока могло подтащить, а там очень опасно, на камни могли налететь. И жарко весьма вблизи земли, духота и дождей нет. Потому идём, как он сказал, «мористее». Здесь прохладнее и шквал с дождём встретить можно.

– Дождь-то зачем?

– Воды мало осталось пресной. Не будет дождя – норму придётся урезать, тогда о каше с ухой можно будет забыть надолго.

– А к берегу подойти?

– Опасно, береговую линию пока точно на карту не положили, время учёных, видимо, ещё не пришло.

– Ты, княже, много знаешь. Капитан информацией делится?

– Приглядываюсь. Ненавязчиво, как бы походя из праздного любопытства расспрашиваю. Капитану льстит, что я, высокородный дон, герцог, интересуюсь его работой. Их доны, в большинстве своём, ни читать, ни писать не умеют. Капитан-то сам из простолюдинов, купеческого звания. Я его «доном» величаю, а он на эту приставку к имени прав не имеет, но ему нравится слышать её из уст высокородного. Считает, что я его наравне с собой за его великие знания ставлю. Вот и поёт соловьём, а я запомнить стараюсь. Может пригодиться. И Жилин тайком учится, но он больше по коммерции. И ты учиться должен. Нам, если всё хорошо будет, ещё недели три плюхаться. Срок для учёбы небольшой, но основы ты обязан ухватить. Прилепишься к капитану, он так же и штурман, охай-ахай, восхищайся его умом и знаниями, но работать с приборами и парусами – кровь из носа, но научись! Чтобы, если приспичит, хоть немного знал, что делать надо. Надеюсь, понимаешь, для чего. И ещё. Ты и боярин Жилин по их табели о рангах – тоже дворяне, кабальеро. То есть рыцари.

Да, я понимал, для каких целей и князь, и боярин Жилин, а теперь и я должны как губка впитывать в себя морскую науку. Сколько успеем до окончания рейса.

– Бумага писчая у тебя есть? Карандаш или ручка? – спросил я.

– Бумага есть. Карандаш свинцовый и чернила с перьями гусиными тоже найдутся. А тебе зачем?

– Записывать буду, что узнаю. А потом перепроверять. Вдруг испанцы заподозрят что-то, и врать начнут.

– Похвально. Предусмотрительно. Петру Фомичу о том же скажу. И сам записывать теперь буду. Нам каждая крупица знаний важна. А всё узнанное запомнить невозможно. Молодец!

С добавлением парусов кораблик явно прибавил скорости, чаще стал кивать бушпритом океанским волнам. Солнце клонилось к закату, и окружающий мир начал стремительно изменяться. Волны приобрели серый цвет и постепенно становились всё темнее. От воды поднялась туманная дымка, в которой и скрылось наше светило. Ночь, как и положено в южных широтах, опустилась стремительно, без раздумий в виде вечерней зари. И вот на небе во всём своём великолепии блестит Южный Крест.

Я передёрнул плечами. В одной рубашке на палубу выскочил, ветер вроде бы не холодный, а продрог что-то.

– Пошли в каюту, – сказал князь, и мы, осторожно пробираясь среди устроившихся на палубе на ночлег людей, но всё равно поминутно спотыкаясь (темь, хоть выколи глаза!), побрели на корму.

– Князю легче, он тут, может быть, частенько по ночам шастает, выучил, поди, где какое препятствие, – подумал я, налетев на пушечный лафет и в полголоса чертыхнувшись: «Гадина, подвинуться, что ли, не могла?!»

Пушка меня проигнорировала. А я, всё же преодолев нежданную полосу препятствий, добрался до каюты. Войдя внутрь, увидел, что все квартиранты уже в сборе, под потолком висят два зажжённых фонаря. На моём сундуке стоит кувшин, несколько бокалов с чашами и широкое блюдо, накрытое другим таким же блюдом, придавленным сверху тяжёлой книгой в деревянном переплёте.

– Заждались вас уже, – сказал стоявший у окна дородный мужчина в рубашке красного цвета и босиком. – Хотел холопа послать за вами, да Пантелеймон отговорил: разговор де у вас секретный и ты, княже, отвлекать не велел.

– Да, так оно и есть. Обсудили кое-что с боярином Ильёй. Но то секрет от испанцев, а не от вас, други. Потап!

Из угла выскочил молодой холоп и замер в ожидании княжеского распоряжения.

– Пригласи отца Михаила и Вторушу, полусотенного моего. Ты поужинал? – дождавшись утвердительного кивка, произнёс: – И за дверью покарауль. Хоть все уже спать легли, но вдруг у кого-то зуд в ушах.

– Князь, так они же испанцы, по-нашему не разумеют.

– А вдруг. Мы их языку учимся, а кто-то нашему. Бережёного Бог бережёт.

В каюту вошли поджарый стрелец среднего роста и могучий длинноволосый муж с массивным крестом, выглядывающим из-под длинной бороды. Отец Михаил, протоиерей. Дружно перекрестились на висящий в углу образ Николы Чудотворца.

– Проходи, отче. Не стесняйся, Вторуша. Рассаживайтесь. Повечеряем, чем Бог послал. Да обсудим кое-что.

– Помолимся, братия, – раздался приглушённый бас отца Михаила.

Встали. Прочли молитву. Поклонились образу святого покровителя. Достав маленькие ножи, накололи на них по куску мяса. Расселись по сундукам. Звякнули чашами. Отец Михаил тоже не остался в стороне. Некоторое время в каюте слышались только сопение и чавканье. С едой покончили довольно быстро. Когда опустевшее блюдо и полупустой кувшин были отставлены в сторону, князь, поднявшись с сундука, произнёс:

– Вы все знаете, что произошло с боярином Воиновым. Был он поражён огнём небесным, и думали мы, что уйдёт он от нас в божью обитель. Так и случилось. Целые сутки боярин был как мёртвый: не дышал, ни на что не реагировал. Сердце не билось. В жизни всякое происходит, в том числе и случайная смерть. Так думали многие из нас. Но лишь отец Михаил увидел в ударившей в Илью Георгиевича зелёной молнии Перст Божий, а не Божье наказание. День и ночь, сменяя друг друга, читали над телом товарища нашего молитвы отец Михаил, дьякон Феофан и холоп верный Пантелеймон. И отмолили. Услышал их Господь. На второй день стал дышать боярин, а на третий в себя пришёл.

Присутствующие закрестились, а отец Михаил, встав, произнёс:

– Я так думаю, что наши молитвы, будь боярин неправедной жизни, мало помогли бы. Он добрый христианин и верный товарищ. Но как ни моли Бога о милости, оказать её или нет – Он решает. И, коли дело так повернулось, призывал Он боярина к себе, видимо, с какой-то определённой целью. Потому как опять в него жизнь вдохнул и вернул с целым разумом. А не блаженным, что может только на паперти Его славить.

– Ты прав, отче. Бог наш выбрал Илью своим посланцем. Весть он должен нам передать. Важную. Говори, Илья!

Я сидел и слушал, как князь – умница! – обыгрывал происшедшее и теперь «легализовывал» мои знания. Основные тезисы моего выступления перед неискушённой аудиторией мы с князем наметили ещё днём. География, климат, аборигены. Поведение испанцев в Новом Свете, но не история их завоеваний, а то, чего нам от них можно ожидать. А самым первым должен прозвучать рассказ о том, как я с Богом беседовал.

Глубоко вздохнув, я встал, несколько раз перекрестился, достал из-за пазухи и поцеловал свой нательный крест. Опустил его обратно и стал рассказывать:

– Как молния ударила – я не видел. Но вот рассеялся туман в моих очах, и узрел я, что стою пред вратами дивной красоты. А встречают меня Архангел Михаил с огненным мечом и Архангел Гавриил, знающий все грехи и добродетели человека. Апостол Пётр открыл Врата золотым ключом и впустил меня внутрь. Но не увидел я за Вратами ни садов прекрасных, ни ангелов, не услышал и музыки божественной. Всё за туманом скрывалось. И вдруг пропал туман, и увидел я Его! Отца нашего небесного! Сидит на троне хрустальном и смотрит на меня. Пал я на колени, уткнулся лицом в небесную твердь, а из груди стон скорбный вырвался: за что! За что ты, Господи, меня до срока призвал! Не вижу я пред Тобой вины и кары Твоей не понимаю! Но то мысли мои были, не слова. Говорить я не мог. Вдруг в голове моей прозвучал голос Его:

– Встань, негоже воину на коленях стоять, даже пред Богом. Дело у меня к тебе есть, важное. А иного способа встретиться с тобой, как к себе призвать, у меня нет. Не мне же на землю сходить, поймут не правильно. Испей нектара, твоему телу поддержка нужна.

В руках у меня появилась чаша малая, которую я и опростал единым духом, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Чаша тут же пропала.

– Как ваше время быстро течёт, – опять в голове раздался голос Его. – Уже сутки прошли.

– Так меня сейчас, наверное, уже хоронят! – воскликнул я.

– Не бойся, будет место, куда твоей душе возвратиться, в целости. Я знак дал слуге своему, и молитвы его и ещё многих о твоём исцелении слышу. Любят тебя товарищи твои, дорог ты им и нужен. А будешь ещё нужнее, как принесёшь им слово Моё. Но не оракулом или ещё одним пророком ты будешь. Достаточно их уже, да мало к ним кто прислушивается. Ты будешь сосудом, наполненным многими знаниями, которые Я желаю подарить любимому Мною народу.

Горько мне вдруг стало. И спросил я, не убоясь гнева Господнего:

– Если мы, русичи, твой любимый народ, то ПОЧЕМУ на нас столько бед каждый год, почему враги кругом, а Ты как будто мольбы наши не слышишь…

Рассмеялся Господь и ответил:

– Есть у вас умная поговорка: на Бога надейся, а сам не плошай! Помнишь? Потому-то вы и любимые, что из всех бед достойно выходите, мало что прося и много чего делая по своему разумению, а не по чьей-либо подсказке. Ты воин, ты знаешь, как закаляют стальной меч, чтобы крепок был. Гнулся, но не ломался. Так и народ русский Я закаляю. Закалитесь – никакие беды страшны не будут, под всеми ударами выстоите. Перегорите, согнётесь, значит, Я в вас ошибся. Исчезнете с глаз Моих, прахом осыпетесь, и забвением покроется имя ваше. Придут на смену другие. Я их так же закалять буду. Мне нужен могучий народ, много чего он сделать должен по слову Моему. Всё понятно?

Я кивнул головой, не в силах даже мысленно что-либо сказать после Божественной отповеди.

– Так вот, раб Мой Илья. В далёкие земли отправились вы. Трудно вам будет. Но верю Я в вас, и помочь желаю. Потому и тебя призвал. В твою голову вложены многие знания о землях тех далёких и людях, их населяющих. Донеси их до людей своих, чтобы готовы были к новым испытаниям. Кто предупреждён – тот вооружён! Это подарок от Меня для вас всех. А для тебя особый подарок, на части поделённый. Постепенно получать будешь. Заодно он и епитимьей будет, наложенной на тебя Мною. За дерзость. Не несёт Бог ни перед кем отчёт, а ты с Меня его стребовал. И, как ни странно Мне самому, получил его. Свободен!

И Он ткнул меня пальцем в грудь. А далее – туман, туман, туман…

Я почувствовал, как кто-то суёт мне в руку бокал, и машинально отхлебнул. Терпкий вкус вина вырвал меня из прострации. Рядом стоял князь и очень удивлёнными глазами смотрел мне в лицо.

– С тобой всё в порядке? – спросил он.

– А что? – в свою очередь спросил я его и обвёл взглядом каюту. Мля! Картина Репина «Приплыли».

Князь, отец Михаил, боярин Жилин, Пантелеймон, полусотник Вторуша – все стояли и в упор смотрели на меня. Кто с испугом, кто, как князь, с безмерным удивлением, но крестились все. Неужели моя импровизация настолько удалась? Не замечал за собой, откровенно говоря, актёрских способностей.

– Присядь, боярин. Вот, ещё винца выпей, – отец Михаил наклонил над моим бокалом кувшин. Его руки мелко дрожали.

– Да что произошло-то? – воскликнул я, ставя бокал на сундук.

Отец Михаил посмотрел, как бы ища поддержки, на князя. Тот кивнул и, отойдя от меня, сел на свой сундук. Священник заговорил:

– Я не знаю, как это назвать, и что это было. Чудо? По моим впечатлениям, так чудо. Ты начал рассказывать. А мы слушать. И вдруг заметили, что икона святого Николая Чудотворца сиять начала! И с каждым тобой произнесённым словом сияние это становилось всё ярче и ярче. И ты сам вроде как тоже засветился, но не внешне, а как бы изнутри. И сияние это было цвета ярко-зелёного, как листва весенняя! Кроме, как чудом, это и назвать-то иначе невозможно.

Достал из-за пазухи крест. Камень в нём продолжал, хоть и не ярко, светиться. Все смотрели на него зачаровано.

– Он ткнул меня пальцем в грудь, – произнёс я, – в крест нательный, вот в этот, когда уйти велел.

Отец Михаил дрожащим голосом сказал:

– А ведь крест у тебя другой был, меньше и без камня. Явно знак Божий, что слова твои правдивы, и доверять им можно и надо. Сам Господь Бог подтверждает! Теперь это святыня, береги его, боярин!

Последние слова отец Михаил произнёс в полный голос и широко перекрестился на икону. Его бас перебудил, наверное, если не весь корабль, то его спящую на верхнем деке половину – точно. За дверью послышались голоса, шум начинающейся перебранки. Князь, быстро пробравшись по тесной каюте, вышел на палубу. Несколько властных фраз, и шум затих. Пока он отсутствовал, сияние притухло, а когда я спрятал крест, исчезло совсем. Похоже, на сегодня мои рассказы закончились.

Обратно князь вернулся уже не один, а с помощником капитана, доном Педро, и юнгой. Последний держал в руках бочонок литров на пятнадцать. Дон Педро, широко улыбаясь, произнёс:

– Господа, тысяча извинений. Услышал, что у вас вечеринка, и решил зайти. С вахты сменился, спать не хочу, а выпить не с кем. Нас, офицеров, всего двое на этой посудине, я да капитан. Да боцман и корабельный плотник, но они не офицеры. Хотя боцмана тоже приходится использовать как офицера, а то мы с капитаном помрём на квартердеке, сменяя друг друга. А пить одному скучно!

Юнга поставил принесённый бочонок на мой сундук и, получив в награду подзатыльник, выскочил за дверь.

Ну, что ж, не выгонять же нужного человека! Хоть и припёрся он не вовремя, заставив скомкать наше секретное совещание. Присутствующие в каюте задвигались, заговорили в полголоса. Вторуша с Пантелеймоном незаметно исчезли. Отец Михаил, несколько раз перекрестившись на икону и пробормотав, что уже поздно, а ему рано вставать, тоже покинул каюту. А нам, троим, деваться было некуда, пришлось принять пятнадцатилитровый удар!

Дальнейшее помню смутно. Нервное истощение и алкоголь без закуски сделали своё дело. Я отключился. Утро принесло чудовищную головную боль. Гораздо сильнее, чем даже после удара молнии. Со стоном повернувшись на бок, я увидел сочувствующий взгляд Пантелеймона.

– Худо, Илья Георгич? – спросил он и сам же ответил, – худо. Тебе сейчас рассолу капустного бы, али огуречного, так нет ни того, ни другого. На, вот, водички попей, глядишь и полегчает.

С жадностью я припал к большому деревянному ковшу и высосал его полностью. Чуток действительно стало легче. Я откинулся на подушку и вдруг вспомнил анекдот. Как раз в точку! Рассмеялся, тут же застонав от пронзившей виски боли.

– Ты чего, боярин? – тут же озаботился дядька.

– Да вот, сказку одну вспомнил. Как раз про похмелье, – ответил я.

Понятия «анекдот» на Руси ещё не знали. И я заменил его на более распространённое в этом времени слово.

– Расскажи, Илья Георгич, будь ласков!

– Слушай, – я, кряхтя и охая, с помощью дядьки сел на кровати. – Это письмо одного дона, в царство Московское по делам приехавшего, своему другу в Гишпанию. И пишет он следующее: «Доехал хорошо, приняли прекрасно, пил с русскими вино – едва не помер». Пишет далее: «Сегодня с русскими опохмелялся, уж лучше бы я умер вчера!»

В каюте раздался дружный хохот. Меня, оказывается, слушало всё население убогой каморки. На своих сундуках заворочались и князь, и боярин Жилин. Именно его голос произнёс:

– А ведь правда в этой сказке. Нашего дона после восьмой чаши уносить пришлось! Как бы действительно не помер!

– Не помрёт, он в таких битвах закалён, – произнёс князь.

Помяни чёрта – и он на порог! Распахнулась дверь, и в каюту шагнул дон Педро, держа под мышкой бочонок. Здоровый и улыбающийся.

– Опять? Ещё один? – в тихом ужасе пробормотал я.

– Да нет, это вчерашний, недопитый, – мне на ухо тихо проговорил дядька. – Он вчера уснул с ним в обнимку, так и выносить пришлось. Крепко держал. Не уронил, пока его до каюты тащили. И не отдал, когда в кровать положили, так с ним и спал, видимо.

Следом за доном проскользнул давешний юнга с знакомым блюдом под крышкой и корзинкой с сухарями в руках. Определить, что дон Педро упился вчера в стельку, по его внешности было невозможно. Ни опухшей рожи, ни дрожащих рук.

– Действительно, закалённый боец! – подумал я и, пользуясь тем, что одеваться не надо – отключился, не раздевшись, только сапоги снял, быстро обулся, застегнул пояс с саблей и прошмыгнул мимо дона на палубу.

Ветер ощутимо посвежел. Кораблик шустро бежал по волнам, уже не кланяясь каждой, а как бы перескакивая с одной на другую. Люди, спавшие на открытой палубе, куда-то попрятались. Солнце поднималось в небе, укутавшись в непонятную мне дымку. С мостика раздался рёв капитана, задудел в рожок боцман. Из недр корабля стали выскакивать матросы и шустро карабкаться на мачты. Быстро разбежались по реям и начали подвязывать полотнища парусов. Я поднялся на мостик. Там, одетый в длинный кожаный плащ, опершись на тумбу с компасом, стоял капитан. Он внимательно рассматривал что-то в подзорную трубу.

– Доброе утро, дон Мигель, – поздоровался я.

– Кому как, – ответил капитан, опуская трубу. – Шквал идёт с левого борта. А с правого – неизвестный корабль. И кто до нас доберётся первым, пока не ясно.

– Лево на борт! – неожиданно рявкнул он. Тут же рожок продублировал его команду. По палубе вновь забегали матросы, а рулевые навалились на рычаг, торчавший рядом с мачтой. Я огляделся. Верхние паруса на фок– и грот-мачтах были уже свёрнуты полностью, нижние – наполовину, но скорость наш кораблик не снизил. Так же резво скакал с волны на волну, только теперь, с переменой галса, стал больше раскачиваться. По палубе катался беспризорный бочонок. Капитан перегнулся через ограждавшие мостик перила и проорал несколько слов на незнакомом мне варианте испанского. Из понятных слов я уловил только «сын осла», «весло» и «якорь». Но смысл был понятен более чем! И не только мне. Адресат капитана, а им оказался боцман, проревел в свою очередь свою тираду, из которой я вообще ни слова не понял. Но его поняли матросы. Двое быстро отловили беглянку и утащили её в баковую надстройку. Остальные стали крепить канатами всё, что должно оставаться на палубе, а остальное имущество стаскивать в надстройки.

Капитан, видимо, решил, что встреча со шквалом всё-таки менее опасна, чем с потенциальными пиратами, и ещё довернул. Волны сильнее стали бить в левую скулу корабля. Им помогал налетавший порывами ветер. Каракка всё больше стала крениться на правый борт. На вершинах волн появились гребни, с которых ветер, весело посвистывая в такелаже, срывал белую пену.

– Волнение пять баллов! – крикнул капитан, адресуя эти слова мне. – И будет возрастать! Я сделаю поворот через левентик и пойду в крутой бейдевинд правого галса!

Для меня его слова прозвучали как для эскимоса марсианские стихи. Так же странно и непонятно.

А потом, уже морякам, капитан проревел несколько команд:

– Лево на борт два румба! Бом – и брам-фалы отдавай! Нижние брамсели на гитовы! – и далее в том же ключе, мне совсем непонятном. После их выполнения корабль начал поворот, кренясь на правый борт уже не так сильно. Потом его довольно ощутимо качнуло в продольной оси. Волны продолжили биться каракке в левую скулу, но слабее, чем в начале манёвра. Ветер дул сильно, паруса, кроме штормового, были зарифлены. За целостность мачт можно было не опасаться. Вместе с ветром стали прилетать и водяные брызги. Но это были не брызги солёных волн, а, скорее, дождевые. Машинально слизнув попавшую на губы влагу, я почувствовал её вкус, почти пресный.

– Это дождь?! – перекрикивая шум ветра, спросил я капитана.

– Да, и это очень хорошо! – крикнул он. – Нам повезло! Мы пройдём через шквал, фактически обойдём его. Зацепим только край. Нам нужен дождь, который он принесёт. А все остальные прелести достанутся той лоханке, что маячила с правого борта. Потом вновь ляжем на прежний курс и пойдём своей дорогой.

Я посмотрел направо, но за горами вспененных волн никого не увидел. Через некоторое время нас стало меньше качать с борта на борт, да и ветер поутих. Манёвр, предпринятый капитаном, оказался удачным. Наш кораблик летел по волнам, вырываясь из шквала, а на палубу хлынул проливной дождь.

Я в своей рубашонке промок моментально и, перескакивая через ступеньки, (и откуда такая ловкость взялась – козлом скакать по мокрой, качающейся палубе!) помчался в укрытие. С трудом разглядев через стену дождя дверь, проскользнул внутрь. В свете висящих под низким потолком масляных фонарей я увидел сидевших на тюках, сундуках, а то и просто на палубе, стрельцов. Плотно прижавшись друг к другу и укрывшись какими-то шкурами и кусками парусины, они спинами опирались о сложенные вдоль бортов разноразмерные тюки, скатки и прочее имущество. Кто-то молился, осеняя себя крестным знамением, а кто-то спокойно беседовал с соседом. Но все умолкли, увидев мою мокрую персону.

– Что там, воевода? Шторм надолго? – послышались вопросы.

Я остановился, по привычке расправил складки рубашки под ремнём и сказал:

– Там был шквал. Сейчас идёт дождь, вода вроде пресная. Можно попробовать её собрать, пригодится. Десятникам – найти пустую тару. Подойдёт всё, что может держать воду.

– Пустую чего? – послышался чей-то голос.

«Чёрт, за базаром не уследил», – подумал с досадой. А вслух произнёс:

– Тара, это всё, куда что-то можно сложить или налить – бочки, кули, сундуки, ящики. Запоминайте, часто теперь слышать придётся. В данный момент необходима тара для воды. Ясно? И ещё. Сушиться здесь негде, можно и без одежды под дождём поработать.

– Ясно, воевода, понятно, – стрельцы зашевелились, а я нырнул в тепло каюты.

Увидев меня, Пантелеймон задрал крышку сундука и выхватил оттуда сухую одежду.

– Купался, что ли, боярин? Шторм вроде не сильный, волн больших не заметил. – Где сподобился-то? – услышал я голос князя.

– Дождь идёт и вода, вроде, пресная. Солнышко показалось. Шквал это был, не шторм. Мимо прошёл. Я стрельцов озадачил воду дождевую собирать, пока льётся. Думаю, она нам пригодится. А где дон-то? Я его на палубе не видел!

– Как шквал налетел, сразу подхватился и убежал. Даже бочонок свой забыл, – Жилин поднял ёмкость и потряс. – Так он пустой!

– Потому и оставил, что пустой, – сквозь смех произнёс князь. – На кой он ему такой!

Отсмеялись и, надев кожаные плащи с капюшонами, вышли из каюты. Дождь косыми струями хлестал по сгладившимся волнам и кораблю. Стрельцы, раздевшись до исподнего, толклись на открытой палубе, помогая матросам. Матросы, держа несколько больших кусков парусины, собирали в них дождевые потоки и сливали в пустые бочки. Бочек было десятка четыре, и во многих из них уже плескалась пойманная с небес влага. Заполненные бочки закрывались донцами, набивались обручи, и добыча опускалась в трюм. На освободившееся место поднимали пустые и приступали к их заполнению.

– Наполнить всё, что есть! – проорал с мостика капитан. Судя по количеству пустых бочек, в скором времени нас ожидали проблемы с водой. А тут такой подарок! Мимо нас пробежал полуголый Пантелеймон с доновым бочонком в руках. Выдернул из него пробку и подставил под струю воды, стекавшую с паруса бизань-мачты. Я посмотрел на дядьку и невольно содрогнулся: вся его спина была исполосована толстыми рубцами шрамов.

– Где это его так? – тихо спросил князя.

– Там же, у брода Мисюлинского. Стоял над тобой, стрелой татарской сражённым, прикрывал. Бился, сколько мог, а потом на тебя навалился, собой закрыв от глаз вражеских. Хорошо, что мы тогда ворогов пересилили, а то добили бы вас, раненых. Ты ему жизнью обязан, за тебя, боярина своего, он на кресте клялся биться до смерти. Помни и цени его преданность. Он при тебе с детских лет твоих, наставник воинский и по жизни помощник и опора. Как мой Микула был при мне. Считай, первого, кого после переноса увидел, так его, родимого. Сколько с ним вместе пережито, в скольких сечах он мне спину прикрывал! И заботился, как о родном. Он вместе с сыном моим, Василием, в Америку отплыл уже как четыре года назад. Старенький он, дядька мой. Мне шестьдесят, а ему-то за девяносто, поди. Увижу ли ещё, а то, может, помер уже?

Князь заметно погрустнел, переживая разлуку с близким человеком. Тяжело вздохнул, вышел на палубу и поднялся на квартердек к капитану. Между тем на палубе продолжалась суета. Все бочки уже исчезли в трюме, и матросы устроили помывку. Привязав к углам парусиновых полотнищ верёвки, закрепили их за ванты и мачты. Импровизированные купальни быстро наполнились дождевой водой. В которую матросы с удовольствием окунались, тёрли себя и друг друга чем-то вроде мочалок. Дождь не стихал.

К нам подошёл Пантелеймон с Вторушей, державшим в руках мочалку и глиняный горшок.

– Княже! – крикнул полусотник, подняв голову и повернувшись в сторону квартердека. – Мы вам с боярами тоже мыльню спроворили. И щёлок есть и, вот, такую же, как у гишпанцев, тёрку сделали.

– Отлично! – воскликнул князь, – Молодец, Вторуша. Сейчас, разоблачимся и придём. Вы не против, бояре? И, кто-нибудь, отца Михаила с дьяконом пригласите!

И кто был бы против? Я сам ощущал свой запах! Амбре – ого-го! Утешало лишь то, что остальные пахли не лучше. Весело обсуждая непредвиденную, но так необходимую помывку, быстро вошли в каюту и начали раздеваться. Через минуту на мне, как и на моих товарищах, из одежды остались только нательные кресты. Не стесняясь наготы, выскочили на палубу к приготовленной для нас купальне. Дружно впрыгнули в неё и сели, погрузившись в налившуюся с небес воду по горло. Благодать! Лепота!

Потом пили чай. Да, да, чай! Пантелеймон каким-то чудом уговорил корабельного кока отлить ему в широкогорлый горшок литра четыре кипятка и притащил его в каюту. Князь из своего сундука извлёк небольшой мешочек с настоящим индийским чаем. А Жилин поделился куском засахарившегося мёда. Отец Михаил принёс фаянсовые чашки и блюдца, расписанные цветами, и связку бубликов с маком! Твёрдокаменных, но всё же! После импровизированной «бани» было так хорошо, так умиротворённо! И горячий крепкий чай. И неторопливая беседа обо всём и ни о чём. «Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они!»

А рубились действительно всерьёз. Каждый нёс на своём теле отметины: от стрел, сабель, ножей, копий. Даже наш батюшка! Я видел их во время помывки, и порой, заметив тот или иной шрам, был в недоумении. Как после таких ран этот человек смог не только выжить, но и вновь взять в руки оружие и встать в строй!? Прав поэт, ох как прав: «Богатыри! Не мы…».

Это я о тех, кто в двадцать первом веке живёт. Не обо всех, но, к сожалению, о многих. Тощих, прокуренных, пропитых, обдолбанных. Сутками напролёт не вылезающих из компьютера. Интересующихся лишь пивом, ширевом да креативными тёлками. О какой защите Родины с ними может идти речь? Один такой как-то мне высказал, что если бы деды, что сейчас ветераны, поменьше геройствовали, то их внуки, то есть он и его друганы, сейчас бы настоящее баварское пиво пили, а не местный суррогат! Меня держали четверо, а то бы я его изуродовал за такие слова. Дело было на призывном пункте, и куда это дерьмо потом попало, я не знаю. А я уже через час ехал в морпеховскую учебку. Там мне и наработали инструкторы мускулы, где надо, поправив то, что у меня уже было.

Моё собственное тело было крепким. А это, если не смотреть на рост, просто богатырским! И тоже с отметинами бывалого воина: на груди слева, выше сердца, звёздчатый шрам от вырезанной стрелы; шрам поперёк бедра правой ноги; ещё один короткий шрам на правом плече сзади. Слов нет, одни эмоции.

Чай допили. Да-а, хороший денёк выпал! Только поесть не удалось. А хоцца! Пара бубликов только разбудила аппетит. Я поискал глазами Пантелеймона. Может, у него в заначке что есть? Тот перехватил мой взгляд и, поднявшись с расстеленной в углу каюты медвежьей шкуры, поманил меня к изображавшим стол сундукам. На них, завёрнутые в тряпицу, лежали сухарь и кусок солонины. Быстро умял и то, и другое. Хорошо, но мало. Чем бы ещё заняться? Из доступных развлечений – только променад по палубе. Вперёд!

Я стоял на палубе и любовался океанским простором. Дождь кончился и ласковый ветерок, что резво гнал наш кораблик по успокоившимся после шквала волнам, уже высушил палубу. Тут и там на вантах болталось стираное бельё. Только наши импровизированные ванны оставались на месте: предусмотрительные матросы, вылив после купания грязную воду, успели набрать в них чистой дождевой.

– Эй, ты! – раздался грубый окрик, и я резко обернулся. Но грубость предназначалась не мне, а одетому в длинную хламиду худенькому парнишке, набиравшему в кувшин воду из парусинового корыта.

– Это наша вода! Не смей брать без спроса, а если хочешь пить, так заплати. С тебя, как с марана, по одному шекелю за кувшин! – говоривший рассмеялся. Его смех подхватили ещё несколько голосов:

– А с еврея пять!

Парнишка судорожно прижал к груди кувшин:

– У нас нет таких денег!

– Тогда и воды нет, – говоривший, а это был Хосе-матрос, я его сразу узнал, попытался вырвать кувшин у парнишки. Но тот мёртвой хваткой вцепился в сосуд с очень, видимо, необходимой ему влагой. Хосе был взрослым мужчиной, но сразу отобрать кувшин он не смог и ударил паренька кулаком в лицо. Но и тогда не добился своего и выхватил нож.

– Стоять! Руки в гору! Работает ОМОН!!! – заорал я, сам не понимая что. Я перепугался, что сейчас на моих глазах этот отморозок Хосе за кувшин воды зарежет ребёнка!

Выхватив косарь, (я выяснил, как называется большой боевой нож), я кинулся на защиту пацана. Глумившиеся над ним матросы обернулись на крик, увидели нож в моей руке и, прекратив смех, отступили. Только Хосе, ощерив в кривой ухмылке щербатый рот и держа наваху у горла несчастного парнишки, растягивая слова, произнёс:

– А-а, ру-у-сский! За марана решил заступиться? И что ты мне сделаешь, когда я этому выкресту глотку вскрою? Или хочешь вместо него акул покормить? Хотя вряд-ли. Вы, русские, не мужчины, а трусливые бабы! За весь путь ни разу даже не подрались. Вы боитесь просто помахать кулаками, а от вида ножа вообще обгадитесь.

Он оттолкнул пацана и, выставив перед собой наваху, сделал ей несколько взмахов. Я быстро огляделся. В ожидании развлечения, испанцы высыпали на палубу. Даже капитан и его помощник заняли на мостике позицию с хорошим обзором места действия. Я заметил и наших стрельцов. При саблях. А так же весь комсостав «Русского экспедиционного корпуса». Но никто не вмешивался.

– Ясно, – подумал я. – Шоу хотите? Будет вам шоу!

– Я не дерусь с простолюдинами оружием! – бросил я в лицо Хосе и убрал косарь в ножны.

– А-а, я знал, что струсишь драться с настоящим мужчиной! Тогда, русский, я тебя просто зарежу!

В его голосе мне послышались знакомые интонации: «рюсский, я тэбя рэзат бюду!». Тело окатила волна жара, а следом холода. Я упёр ладони в бока и с издёвкой произнёс:

– Ты не понял меня, осёл низкорождённый? Я с быдлом оружием не бьюсь, я быдло просто бью!

– Я правнук гранда, погибшего в Реконкисту! Моё имя Хосе Син Маердомо!

«Хосе Без Мажордома, – про себя перевёл я»

– Мой родовой замок разрушили мавры! – брызгая слюной, орал матрос.

– Ага, твой замок, видимо, из глины был слеплен. С соломой и дерьмом вперемешку. И ты теперь без прислуги обходишься, видно, от вони сбежала. Судя по тебе, твой прадедуля действительно был великим. Среди мелких. А что же о папаше ничего не говоришь, сын портовой шлюхи? Он у тебя кто? Король выгребной ямы?

Я намеренно доводил Хосе до бешенства. Разозлённый человек гораздо хуже контролирует своё тело и разум. Захлёстнутый волной эмоций, он совершает глупости. Что и произошло.

Взбесившейся обезьяной, Хосе, размахивая навахой, кинулся в атаку. Мичман Воробьёв, инструктор по ножевому бою, готовил нас очень серьёзно, по семь потов сгоняя. А я был прилежным учеником. Кто и как учил этого испанского придурка, я не знаю, но шансов у него небыло. Я увидел это сразу. И решил не разочаровывать зрителей. Представление начинается! Уходя от выпадов и ударов ножа, я сначала заставил Хосе побегать за мной. На что он реагировал радостными воплями. Я ведь убегаю от него, такого могучего бойца! Испанцы смеялись, а русские хмурились. Ничего, ребята, потерпите, я для вас комедию ломаю!

Потом я начал танцевать. Ну, не в прямом смысле этого слова. Это только хохлы придумали, что танцуя гопак, они демонстрируют древнеукроповское боевое искусство. Бред сивой кобылы, пасшейся на конопляном поле! Рукопашная схватка может походить на танец последовательностью определённых движений, как, к примеру, японское каратэ. И то только во время тренировки. В реальном же бою всё совсем не так. Там в короткий отрезок времени врага надо ликвидировать, а не плясать вокруг него. Но меня по времени никто сейчас не лимитировал. Наоборот, от меня ждали долгой схватки, зрелищной! Оправдаю надежды трудящихся.

Так вот, я «танцую», уклоняясь от выпадов Хосе, и время от времени провожу удары. Ногами, потому что руки я засунул за пояс. Выпендриваюсь. Хосе то спотыкнётся, запутавшись в собственных ногах, то упадёт. Не по своей воле и не от усталости. Батарейка его тела от матросской работы заряжена полностью, плюс адреналин в крови кипит от злости. Но мои ноги бьют его всё чаще и всё больнее. По бёдрам, по голеням, несильно в голову. Сапоги мягкие, не боевые, что с железной окантовкой ранта. Я его не убиваю, а избиваю. Унижаю в глазах прежде всего его же товарищей, если они у него есть. Тут ко мне со спины кто-то метнулся. Зрители заорали, предупреждая о нападении. Я резко развернулся и с силой всадил нападавшему сапогом в промежность, а потом добавил с разворота локтём в голову. Тот рухнул, а я едва смог уклониться от выпада Хосе. Ах вы, суки драные! С громким хрустом рука Хосе, державшая нож, сломалась. Я, ухватив матроса за плечи и уперев ногу ему в живот, резко катнулся по палубе через спину. И когда Хосе навалился сверху, резко ногу выпрямил, подбросив его тело вверх, и разжал руки. Заорав и дрыгнув ногами в воздухе, Хосе перелетел через фальшборт и рухнул в воду. Зрители дружно охнули, кто-то проорал «Человек за бортом!». Все кинулись к фальшборту, но там присутствовали только волны.

Я стоял на палубе, широко расставив ноги и уперев руки в бёдра. Позади меня стояли стрельцы, а передо мной – сбившиеся в кучу матросы. Все молчали, и я не хотел это молчание затягивать. Надо сразу поставить все точки над «и». Конфронтация нам не нужна.

– Матросы! Кто начал поединок? – Задал я первый вопрос. – Я или Хосе?

– Хосе! Он начал! – послышались голоса испанцев.

– Поединок был честен?

– Да! Да! Да!

– У вас ко мне вопросы есть?

– Зачем Васко убил? – вопрос из задних рядов.

– Подлый Ворон напал на меня сзади, и все видели это. Но у нас был поединок, то есть схватка один на один. С Хосе, а не с ним. Так какого дьявола ему надо было вмешиваться? Он получил своё. Кто считает, что я не прав, пусть выйдет и докажет мне это. Только быстро, я не хочу терять время в ожидании! Нет таких? Вопрос закрыт. Теперь у меня к вам вопрос: кто ещё желает подраться с русскими? Нет таких тоже? Тогда слушайте предложение: я покупаю у капитана бочонок вина и мы все выпиваем его за мир и дружбу между народами. Кто против? И таких нет? А кто моё предложение поддерживает?

Радостный рёв полутора сотен глоток разнёсся над океаном. Инцидент исчерпан. Только где мне взять денег на вино? В поясной сумке всего несколько мелких монет. Вина, тем более бочонок, на них явно не купишь. Придётся у князя занять.

– Браво, кабальеро! – услышал я возглас капитана и поднял голову. – Ты славно сражался, но я потерял двух умелых матросов!

– О компенсации твоей потери мы поговорим потом, – вмешался в разговор князь. – Вечером. А сейчас выдай бочонок вина, за мой счёт.

Слышавшие слова князя матросы вновь разразились радостными криками. А стрельцы окружили меня, восхищаясь неизвестной им манерой схватки. Кто-то интересовался, где я обучался, кто-то просился в ученики.

– Умение это мне ангелы из Небесного Воинства в голову вложили, когда после беседы с Богом душу мою обратно в тело возвращали. Учить так биться буду всех, кто пожелает, – отвечал я им.

– Ну, ты, морпех, и мастер, – хлопнув меня по плечу, произнёс князь. – Ловок, коварен, и говорить мастак.

Князь был явно доволен моей выходкой: и сволочь гнусная наказана, и честь защищена, и испанцы научены уважению к русичам. Но без унижения испанской гордости. Стрельцы, услышав незнакомое слово «морпех», зашептались между собой, видимо, обсуждая, что бы это слово, произнесённое князем, могло обозначать.

Переговариваясь с князем и стрельцами, я пошёл с палубы, но, не сделав и нескольких шагов, почувствовал, как кто-то осторожно дёргает меня за рукав. Оглянувшись через плечо, увидел спасённого мной парнишку. Был тот уже без кувшина. Я, извинившись перед князем, остановился. Мои спутники пошли дальше, а я спросил:

– Чего тебе, отрок? Ты, как я понял, путешествуешь не один. Где твои спутники, почему не защитили?

– Спасибо тебе, благородный дон, за спасение. – Сказав эти слова, парнишка опустился на колени и попытался поцеловать мою руку. Я не дал ему это сделать и с колен поднял.

– Я здесь с отцом, но он стар и немощен. А защищать нас некому, наоборот, все стараются обидеть. Мы – мараны. Ты, господин, иностранец и можешь не знать о нас. Мы испанские евреи. Ещё сто лет назад, во время своего царствования, Изабелла Кастильская и Фернандо Арагонский подписали указ, по которому все евреи должны были либо покинуть пределы королевства, либо стать христианами. Моим предкам, как и предкам многих других родов, некуда было уезжать – везде одно и то же, гонения и притеснения. Потому они остались и отказались от древней веры, думая обрести спокойную жизнь. Получили испанскую фамилию от места проживания – Толедано. Но ближе к урождённым испанцам не стали, всё равно их называли «евреи» или «мараны», что в понимании испанцев одно и то же. Даже в костёл могли не пустить. Мы унаследовали судьбу предков. Приходилось часто переезжать, искать тихий уголок. Так и скитались с места на место. Нигде надолго остаться не получалось. Два, три года, и опять в дорогу. Мать так в пути и умерла. Наконец остановились в одном городишке в Каталонии. Мой отец, Моисей Толедано, открыл ювелирную лавку. Там мы прожили около пяти лет. Но Испания всегда с кем-нибудь воюет, королю нужны деньги. А у кого их можно взять или просто отнять? У маранов. А ещё можно по доносу кого-либо из урождённых испанцев отправить марана на костёр. Обвинение одно: читал Талмуд и совершал иудейские таинства. Кто донёс, получал половину конфискованного имущества, остальное получал король! Так с нами и случилось. Соплеменники сообщили, что на отца и меня написан донос, и нас должны арестовать. Мы с отцом не стали этого ждать. Собрали, что осталось из имущества, заплатили капитану, и вот мы здесь. Во власти безразличия и злобы. Если бы не твоя защита, благородный дон, сегодня мы бы умерли.

– По-русски моё звание «боярин», кабальеро по-испански, – несколько ошарашенный такой откровенностью незнакомого к незнакомому, произнёс я.

– Тебя самого-то как зовут? Отца назвал, а себя?

– Моё имя Валентин, благородный кабальеро. Мы с отцом просим покровительства и защиты, если это не затруднит вас, хотя бы до Буэнос-Айреса. Я боюсь, что друзья того матроса убьют нас и выкинут за борт. Мой отец болен, я слаб, хоть и ношу громкое имя. Молю вас, помогите!

Парнишка рухнул на колени и стал целовать мою руку. Да, на здорового или сильного, как гласило его имя, он явно не тянул. По его щекам катились крупные слёзы, а из горла рвались рыдания. На нас во время разговора и так смотрели с интересом и матросы, и стрельцы. А тут, увидев эту сцену, некоторые даже ближе подошли, шеи вытянули, чтобы лучше слышать. Я вырвал руку и злыми глазами огляделся. Моментально у всех нас окруживших любопытствующих интерес пропал, срочно появились дела в других местах палубы. В общем, разбежался народ.

– Встань, – приказал я. – Если хочешь моего покровительства, запомни: ни перед кем, кроме Бога, не становись на колени. Понятно? А теперь веди к своему отцу.

Валентин быстро вскочил на ноги, утёр грязным рукавом слёзы и, сделав приглашающий жест, направился к трапу на нижний дек. На нижней палубе я ещё не был, потому пошёл и знакомиться с ещё одним подзащитным, и удовлетворять любопытство. Следом за мной увязался опоясанный саблей Пантелеймон с двумя оружными стрельцами. Предусмотрительный дядька давал понять возможным мстителям, что шансов сунуть мне в темноте нижней палубы нож под рёбра, у них нет.

Но внизу оказалось не темно, скорее сумеречно. Дневной свет, как и свежий воздух, проникал через несколько открытых артиллерийских портов. Я увидел довольно низкое помещение, так же разгороженное парусиновыми полотнищами, заставленное матросскими сундучками и увешанное гамаками – изобретением американских индейцев. На глаза попались четыре пушки. Сколько их здесь на самом деле, не разглядел.

Палуба была полна народа. Кто матрос, кто пассажир, а таковые, судя по словам Валентина, имелись, не разобрать. Одевать команду в единую форму ещё не придумали. В помещении стоял гул голосов, постепенно затихший при нашем появлении.

– Благородный кабальеро чего-то желает? Я Рамон Калавера Кальва, боцман.

Вопрос задал подошедший моряк. Видел я его до этого только издалека, а сейчас смог разглядеть вблизи. Проверить соответствие его прозвища, Лысый Череп, мешала чёрная бандана, повязанная на голову. Лицо с крупными чертами. Через левую щёку, от уха до подбородка, тянулся шрам. Взгляд карих глаз уверенного в себе человека, без заносчивости, умный и твёрдый. Тело сухощавое, жилистое. Руки крепкие, ладони мозолистые. Первое впечатление положительное. А какое будет второе – увидим!

– Здесь находится отец этого юноши, – сказал я. – Хочу на него взглянуть и взять под свою защиту, как я взял под защиту его сына. Вы все присутствовали при этом! Возражения есть?

Громкий шёпот пробежал по столпившимся людям и быстро затих.

– Маран лежит вон там, под трапом. Скоро умрёт, видимо. Не встаёт четвёртый день. А возражений нет, – ровным, без эмоций, голосом произнёс боцман и отошёл.

Мы подошли к указанному месту. Валентин был уже там и поил из какой-то посудинки больного. Выглядел тот неважно. Исхудавший, со спутанными волосами на голове и жиденькой бородёнкой. Только глаза и говорили, что он ещё жив.

– Вы когда последний раз ели? – спросил я у паренька.

– Вчера, кажется, – его голос задрожал.

– Пантелеймон, – позвал я дядьку. – Организуй чего-либо. И Семёна позови.

Дядька метнулся к трапу. Я опустился на корточки и взял руку старика. Пульс бился ровно, но медленно, будто у спящего. Но старик не спал, а с мольбой смотрел на меня большими чёрными глазами.

– Позаботься о моём ребёнке, – прошептал он.

– Позабочусь о вас обоих, – ответил я. – И ты будешь о нём заботиться, как и раньше. Ты не умрёшь.

С громким топотом по трапу спустился лекарь, за ним дядька, а следом – полусотник Вторуша. Мы отошли чуть в сторону, чтобы не мешать Семёну осматривать больного. Лекарь скоро закончил своё дело и, подойдя, сказал:

– Сильное истощение от постоянного недоедания. Его подкормить надо, травки запаренные дать попить, и поднимется. Только здесь это сделать не получится, надо бы его к нам, а куда?

– Пойду к князю, – решил я и, оставив дядьку и стрельцов, вместе со Вторушей поднялся на палубу. Глубоко вдохнул свежий океанский воздух. На нижней палубе, несмотря даже на открытые порты, было всё же дюже вонюче. Нет, не так, там стояла вонища!

Князю я объяснил решение защитить старика с пацаном чисто меркантильными соображениями: старик – ювелир, а в Южной Америке есть россыпи драгоценных камней. Нашей экспедиции необходим такой специалист и его ученик.

– Ты что-то знал о нём? – спросил князь.

– Нет, о старике не знал, и с пацаном получилось почти спонтанно. Не люблю, когда маленьких обижают. Я, собственно, за него и вписался. А когда этот недоумок стал оскорблениями сыпать, тут уже всё и сложилось в ясный план. Я несколько раз видел, как матросы пренебрежительно ведут себя со стрельцами. Не все, некоторые. Не выказывая агрессии, с улыбкой, пользуясь незнанием стрельцами испанского языка, матросы говорили им в лицо любые оскорбления, потешая своих товарищей. Долго длиться это не могло, наши тоже их язык понимать стали, а любая драка могла обернуться массовой резнёй наглецов. У них против нас устоять, шансов нет. И мы остались бы посреди моря-океана без специалистов кораблевождения. Что не есть хорошо. Потому я и устроил представление с предупреждением. Надеюсь, все меня поняли. А когда узнал от Валентина о его отце, сразу подумал о будущем. Нам нужны специалисты в разных областях науки и ремёсел. Их надо собирать, где получится. Моисей просто подарок. Главное, его сейчас на ноги поставить и от беды укрыть.

– Удивляюсь я тебе, – сказал князь. – Молод ты, но изощрён твой ум в коварстве, как у иезуита. Наперёд думаешь, как стратег. Людей необходимых собираешь, как хозяин рачительный. Чем ещё удивишь и порадуешь?

– Жизнь покажет, чем и как. Может, и не понравятся кому-то мои способности и навыки, как знать. Но всё, чем я обладаю, всегда будет полезно нам, русским, и, если появятся, надёжным и верным союзникам.

– Верю. Твои действия одобряю и поддерживаю. А теперь иди к отцу Михаилу, попроси его от моего имени, чтобы пустил в свою каюту постояльцев. Он её вдвоём с дьяконом занимает, так что сильно не стеснится. И он веротерпим.

Отец Михаил внимательно выслушал меня и произнёс:

– То, что душа твоя сострадает униженным и оскорблённым – это хорошо. То, что ты взял под защиту слабых, пусть и иной веры, тоже хорошо. Дело богоугодное. То, что думаешь об успешности нашей миссии в земле неведомой и помощников в этом подбираешь – ещё лучше! Даю тебе своё пастырское благословение. Пусть несут болящего в мою келью, уход и лечение обеспечу, – и он трижды меня перекрестил.

– Спасибо, отче, – так же перекрестившись, ответил я и поспешил на палубу. А навстречу мне стрельцы уже несли Моисея. К моему удивлению, остриженного наголо, помытого, переодетого в чьё-то исподнее и завёрнутого в лоскутное одеяло. Следом шёл Валентин, прижав к груди отцовскую хламиду, ещё какую-то одежонку, небольшую торбу и знакомый кувшин. Увидев меня, он благодарно улыбнулся и слегка поклонился. Ну что ж, для них я сделал почти всё, что на данный момент мог.

Глава 3

Вечером, как и договаривался с капитаном, князь пошёл «на стрелку». А я, сидя на пушке, любовался Атлантикой. Шквал прошёл стороной, океан стал спокойнее, осталась лишь зыбь, из-за которой ощущается небольшая килевая качка. К вечеру стало заметно прохладнее. Если предыдущие дни население нашего кораблика изнывало от жары, не спасал даже постоянно дувший ветер, то сегодня наблюдалось некоторое похолодание. Чем это объяснить – не знаю. Но температура явно опустилась до, примерно, градусов двадцати.

Я сидел возле пушки и через открытый порт смотрел на океан. В волнах резвились дельфины, то выпрыгивая из ленивых волн, то в фонтане брызг ныряя обратно. Самые смелые из них плыли в нескольких метрах от каракки. Порой мой взгляд встречался с взглядом одного из них, плывшего очень близко от борта. Довольно большого! Мне казалось, что дельфин с интересом разглядывает меня. Даже как-то не по себе стало, уж очень разумным казался его взгляд. Я ведь знаю об исследованиях учёных покинутого мной времени. Дельфины умны, дружелюбны, легко обучаемы. По крайней мере, разумнее навязанных нам, людям, в прародители обезьян. Я помахал дельфину рукой: привет, братишка! Тот крутнулся в воде, на мгновение показав белое брюхо, и нырнул. Следом за ним нырнули остальные дельфины. Всё, представление окончено. Что-то грустно стало, да и прохладно.

Я поднялся с корзины с ядрами и сделал шаг в сторону мачты. Это и спасло меня от шлепка увесистой рыбиной, влетевшей как раз в открытый порт, напротив которого я только что сидел. Опаньки! Я с удивлением уставился на полуметровый, скачущий по палубе кусок живого серебра. А рыба-то летучая, с крыльями из сильно разросшихся грудных плавников! Послышались смачные мокрые шлепки, вопли и смех находившегося на палубе народа. Летучие рыбы, по несколько штук сразу, шлёпались на палубу, врезались в нижние паруса и мачты и оказывались в руках людей. Появились рогожные кули, быстро наполнявшиеся нежданным уловом.

– Летучие рыбы не выскакивают из воды ради спортивного интереса, а только спасаясь от врага, – подумал я. – Тем более не влетают точнёхонько в небольшой по площади люк в борту движущегося корабля. Кто так прицельно рыбину запустил и кто у рыбин тут враг?

Я выглянул за борт. На меня с улыбкой смотрел дельфин! Он действительно улыбался, приоткрыв пасть и обнажив ряд даже на вид острых зубов.

– Спасибо, брат! – крикнул я ему и помахал руками. – Жаль, нечем мне отдариться. Сухари и солонину ты вряд-ли есть будешь.

– Солонину я бы попробовал, – вдруг прозвучало у меня в мозгу, – а то всё рыба да рыба.

С грохотом моя нижняя челюсть ударилась о фальшборт, а глаза выскочили из орбит и стали похожи на крабьи. Дельфин нырнул, тут же вынырнул свечкой и, пройдясь на хвосте, снова нырнул. Я опешил и только мог смотреть выпученными глазами на кувыркающееся в воде животное. Или НЕ животное?! Разумный дельфин?!

– Я понимаю, что ты удивлён. Но я жду обещанного! – опять раздался в мозгу голос, и дельфин ухитрился так шлёпнуть по волне хвостом, что обдал меня брызгами. Вода попала мне на лицо, выведя из ступора.

– Потерпи чуток, сейчас будет, – мысленно ответил я, утёрся рукавом и крикнул:

– Пантелеймон!

– Тут я, боярин.

– Прошу, сейчас, принеси кусок солонины. Надо очень!

Глянув на меня, дядька не стал задавать вопросов и убежал. А я посмотрел на удивительное существо, встреченное мной посередине Атлантики.

– Ты кто, бродяга морей? – спросил я.

– Люди зовут мой народ «дельфины». Мы привыкли к этому слову.

– А имя у тебя есть?

Дельфин выдал серию скрипов и щелчков, а потом я услышал:

– Наш язык сложен для вашего восприятия. Ты произнёс слово «бродяга». Что оно значит?

– Это человек, который любит путешествовать, видеть новые места, знакомиться с новыми людьми. И он не имеет постоянного пристанища.

– Интересно. Как раз о моём народе. Мне нравится это слово, можешь называть меня Бродягой! А как тебя зовут?

– Называй меня Воевода. Это слово означает «вожак воинов». Тебе понятно?

– Да. Ты вожак тех, кто может сражаться с врагами. Как и я.

– Бродяга, ты говоришь совсем как человек. Где научился?

– Я издаю электромагнитные импульсы, которые преобразуются у тебя в мозгу в слова твоего языка. Тебя я понимаю так же, но лучше это получается только когда ты говоришь молча. Ты понял, что я тебе сейчас сказал?

– Д-да, понял, – ответил я вслух, но тут же поправился и произнёс эту фразу мысленно. Разумный дельфин, знающий природу электромагнетизма и передачи мыслей на расстояние, к тому же представителю другого вида! Офигеть!

– Последнее слово не понял, но догадываюсь, что оно означает удивление, – услышал я голос Бродяги. – Ты громко думаешь. Я тебя хорошо понимаю. И не пугаешься, как другие! Я пытался говорить с людьми, даже помогал плыть, когда некоторые из них попадали в воду. Но ничего, кроме страха, паники и агрессии, в их мозгу я не услышал. А вот и тобой обещанное!

Рядом со мной возник Пантелеймон с куском говяжьей солонины в руках. Он зачарованно смотрел на скользящего в волнах дельфина.

– Для него, да? – спросил дядька, улыбаясь. – Красивая рыбёшка, весёлая.

– Для него, – ответил я и взял солонину. – Но он не рыба, а, скорее, зверь, по человеческим понятиям.

– Не рыба? Зверь? – удивлённо произнёс дядька.

– Да, зверь морской, самки детёнышей рожают и молоком выкармливают.

– Чудны дела твои, Господи, – проговорил Пантелеймон, крестясь и заглядывая за фальшборт.

– А тебе, Бродяга, наша еда не повредит? – мысленно спросил морского друга.

– Нет. Мы не обычные дельфины. Но об этом потом, мне уже пора к своему народу. Давай отдарок!

Я бросил мясо по ходу движения каракки. Дельфин, не дожидаясь его падения в воду, подпрыгнул и, схватив кусок на лету, с плеском погрузился в океан. И пропал. А я, ошеломлённым всем происшедшим, уселся на лафет пушки. На палубе вновь наблюдалось столпотворение. Оказывается, моё поведение было замечено, а прибежавший с куском солёного мяса Пантелеймон ещё добавил к нему интереса. Дельфины и раньше подплывали к кораблям, двигались рядом с ними. Но ни разу не нагоняли на корабль косяк летучих рыб. А что это было дельфинами сделано намеренно, видели все присутствовавшие на палубе. К тому же и показ цирковых номеров морякам и стрельцам, последним особенно, был в диковинку. А кормление – так вообще вызвало ажиотаж.

Вопли населения каракки видимо встревожили князя и капитана и они, прервав свои переговоры, вышли из каюты и уже стояли передо мной.

– Умеешь ты быть в центре событий, – произнёс князь. – Мы с доном Мигелем подумали уже, что тут война началась. А ты дельфинов дрессируешь!

– Ага, третья мировая, – произнёс я по-русски в полголоса. Князь хмыкнул в усы и кивком головы позвал за собой.

– Так, с капитаном я договорился, – поставил меня в известность об итогах переговоров князь, когда мы вошли в нашу каюту. – Заплатил ему четыре дублона за твоих жмуриков и пристроил в матросы, без оплаты, конечно, десяток стрельцов. Он-то рад даровой рабочей силе, а уж я-то как рад! Нам свои моряки нужны, пусть и недоучки. Но будут хоть что-то знать и понимать. Эх, боцмана бы сманить! Да плотника корабельного! И дон Педро, хоть и пьяница, но пригодился бы в хозяйстве. Мечты-мечты…

Князь вздохнул и продолжил:

– Ты будешь с капитаном теперь вахты стоять, лить ему в уши мёд и учиться кораблевождению. Разыграешь эдакого тугодума, которому надо всё по три раза повторять. У тебя получится, все знают, что ты в голову ударенный! Жаль, времени мало, но ты старайся. Очень нужны эти знания!

Я и сам понимал всю важность задания князя. Сидеть просто на берегу и ждать, когда кто-то подвезёт необходимые товары – гибельно для молодой колонии. Быть зависимыми от милости или немилости чужого во всех отношениях дяди очень плохо. Как со связанными руками плавать. Побарахтаешься, да и буль-буль. А в свете того, что, как мне кажется, затевает князь, так и вообще смерти подобно.

– На вахту заступать когда, княже?

– Завтра с утра, помолясь, и заступишь!

– Слушаюсь! – я вытянулся по стойке «смирно!» и приложил руку и головному убору, то есть, к тюбетейке. Правда, на Руси она называлась тафья.

– Здесь такого ещё нет, но мне нравится ход твоих мыслей, – сказал князь. – Потом и это обмозгуем.

И покатилась моя жизнь колесом по ухабистой дорожке! Утром заступил на свою первую вахту. Отстоял её с капитаном, мило беседуя и заучивая команды, им подаваемые, ситуации, в которых эти команды подаются, и действия матросов. Старался всё запомнить, чтобы после вахты точно записать. Но погода стояла чудесная, ветер дул сильно и ровно, и работы с парусами у матросов почти не было. Хорошо для экипажа, но плохо для меня – копилка знаний практически не пополнилась. Тогда я решил несколько изменить подход: начал задавать капитану вопросы. Он, покосившись на меня, недовольным тоном произнёс:

– Что, моряком стать захотелось? Этому долго учиться надо. Посмотри на юнгу. Ему двенадцать лет, года через три можно будет посылать на мачты к парусам. А умелым моряком, желанным матросом на любом корабле, он станет годам к тридцати. Если не умрёт, попав в штиль в конце рейса, когда жратвы и воды уже почти не осталось, не утонет во время шторма, не разобьётся, упав с мачты или не зарежут в кабацкой драке из-за какой-нибудь портовой шлюхи.

Вытащив из-за обшлага камзола платок, капитан вытер пот с лица и продолжил:

– Так что за то время, какое осталось нам плыть до Буэнос-Айреса, моряка из тебя не получится. И стоять со мной вахты я тебя у твоего герцога вытребовал исключительно потому, что одному стоять на квартердеке, особенно по ночам, скучно. Я не против отвечать на твои вопросы. Можешь даже записывать, если хочешь. Всё равно и по написанному моряком не станешь. А мне всё веселей!

И началось моё экспресс обучение… Так прошла неделя. Я стал более-менее понимать, что, перекрывая шум волн и ветра, орал с мостика капитан и что делали матросы. Тем более каждую свою команду дон Мигель объяснял подробно и доходчиво. Объяснял он и то, что делали матросы, вместе или индивидуально. Видимо, намолчавшись за рейс на многочисленных одиноких вахтах, дал свободу своему языку.

После вахты я забирался в каюту и подробно записывал всё узнанное на листах толстой бумаги свинцовым карандашом. Кусок свинца длиной с палец и с него же толщиной, заострённый с одной, писчей, стороны был выбран мной только лишь потому, что писать гусиными перьями я не умел. А учиться ещё и этому сейчас было некогда, да и бумаги извёл бы изрядно. А она, как я понял, в дефиците и дорога.

Потом капитан стал, пряча улыбку, экзаменовать меня, предлагая решить ту или иную задачку кораблевождения:

– А какую команду надо подать, чтобы…

– Что должны делать матросы при подаче вахтенным офицером команды, если ветер заходит с северо-восточного румба, а у тебя на мачтах…

И так далее. Я отвечал. Он то смеялся над моими ошибками, то удивлённо хмыкал себе под нос. К концу второй недели хмыканья стало больше, чем смеха. Капитан всё чаще смотрел на меня удивлённым и заинтересованным взглядом.

Мы подходили к Южному тропику, когда в начале третьей недели погода испортилась. Волны заметно подросли, местами на их гребнях стали появляться «барашки». Потом ветер усилился и стал менять направление. «Барашки» стали появляться всюду: волнение четыре балла. Нужно было срочно зарифить одни паруса, переложить другие, дать команду рулевым, подготовить корабль к возможному шторму. А капитан, гад морской, с квартердека ушёл и не показывается! Я остался на вахте один, не считая двух матросов-рулевых. В растерянности я глянул на них и увидел ухмылки на быстро отвернувшихся рожах.

Роль рулевого управления выполнял колдершток – торчащий вертикально рычаг, посредством которого двое матросов ворочают румпель руля, проходивший под палубой. Стоять вахту на руле назначались несколько матросов повахтенно. Поэтому о том, что капитан чудит и учит морскому делу варварского кабальеро из Русии, знал весь экипаж. Мне стрельцы говорили, что матросы часто судачат об этом, даже об заклад бьются: научусь я чему-нибудь или нет.

Я понял коварный замысел старого пройдохи. Он хочет, чтобы я опозорился и больше не лез в элиту человечества – мореходы. По моряцким меркам то, что происходит сейчас в океане – просто свежий ветер и умеренное волнение. Я сунулся не в своё дело, которому, как он доходчиво объяснил, надо обучаться годами и которое вот так, с кондачка, не осилить, и должен быть наказан. Наказан тем, что, как вахтенный офицер, а именно так представил меня матросам капитан после двухнедельного обучения, я должен принять правильное решение и отдать правильные команды. А я, конечно, растеряюсь и облажаюсь. Заполоскаю паруса или поставлю корабль бортом к волне. Для корабля это не опасно, а для престижа моего как гардемарина – убийственно. После чего меня с презрением прогонят с квартердека, как неисправимого сухопутчика. Отсюда и улыбочки на лицах рулевых!

– Добро, мореманы, корма у вас в ракушках. Потанцуем! – подумал я и рявкнул:

– Боцман!

– Здесь боцман! – услышал в ответ.

– Слушай мою команду!

Память человеческая – поистине уникальный феномен, дар, который до сих пор до конца так и не изучен. Человеческий мозг способен хранить, по компьютерным меркам, от 1 до 7 млн. мегабайт информации. Доказано, что лучше других она сохраняется у артистов и преподавателей, благодаря постоянным тренировкам – заучиванию текстов и воспроизведению их отрывков. Хорошая память и у учёных, поскольку напряжённо работают все отделы мозга, ответственные за запоминание. Мой мозг так же полмесяца усиленно работал, впитывая получаемую информацию. И выдал на-гора всё, что мне на данный момент необходимо. Я вспомнил капитанские жесты, мимику, ненормативы, сопровождавшие каждую его команду. Даже позу его скопировал! И начал командовать.

Матросы летали по вантам и реям ошпаренными белками. Я ревел команды, боцман их дублировал голосом и рожком. Сколько времени это продолжалось, я не помню. Бортовая качка плавно сменилась килевой, корабль бежал по волнам, почти не зарываясь в них носом, а на палубе стоял капитан с открытым ртом и таращил на меня круглые глаза. Аврал кончился, но при смене направления ветра мог повториться. Но я был к этому готов!

Шумно вздохнув, я вытер выступивший на лбу пот платком. Посмотрел на картушку компаса, сказал рулевым «так держать» и спустился с квартердека на палубу, где капитан всё ещё столбом стоял. Выйдя из ступора он, взяв мою руку, с чувством потряс её:

– Молодец, дон Илья, браво! Я удивлён безмерно вашими способностями. Вы действительно первый раз в океане? Вы точно не моряк?

– Нет, не моряк и первый раз в океане. Просто вы, дон капитан, чудесный учитель! Я рад, что вы соблаговолили поделиться со мной малой крохой своих обширных знаний. И безмерно благодарен за это.

И в том же ключе далее… Я лил в его уши мёд лести и восхищения вёдрами, возносил его знания и учительский дар до небес, раскатывался в тонкий блин в экстазе благодарности! В общем, делал всё, чтобы добраться до святая-святых капитанской каюты – орехового шкафчика, где хранились морские карты и навигационные приборы. Моя следующая задача – научиться ими пользоваться.

На вахту заступил дон Педро, окинул цепким взглядом паруса, палубу и океан. Посмотрел на компас и что-то сказал рулевым. Кивнул головой и отвернулся, не сказав мне ни слова. К чему бы это? Тут же объявил аврал: у океана явно портилось настроение, надвигался шторм. Волнение усилилось, появились гребни большой высоты, а ветер стал срывать с них белую пену. Качка стала размашистей. Кораблик скрипел разными голосами, явно жалуясь кому-то на свою судьбу – тащить через океан этих непоседливых и любопытных человечков. А стихия набирала силу. Гребни стали образовывать валы штормовых волн, а пена вытягиваться полосой.

– Шесть баллов! – перекрывая свист ветра, крикнул дон Педро. – Идите в кубрик, кабальеро!

Не дожидаясь, когда волны начнут захлёстывать палубу я, следуя совету испанца, юркнул в помещение, занимаемое стрельцами. Под потолком качались два зажжённых фонаря, бросавших неяркий свет на окружавших меня людей и имущество. Чувствовалось напряжение и обеспокоенность. Воины были сосредоточены и собраны, смотрели на меня серьёзными глазами, сурово, но не испугано. Разговоров не было.

– Как перед боем, – подумалось мне. – А ведь и верно, впереди бой с морской стихией. И выйти победителем из этой схватки можно лишь проявив выдержку и терпение.

– Как настроение, воины? – громко спросил я. – Жалобы, просьбы, пожелания есть?

На меня взирали с удивлением. «О чём это боярин говорит?» – явно читалось в их глазах.

– Так есть или нет? – уперев руки в бока, опять спросил я.

– Качает шибко, никак не могу пристроиться, чтобы с боку на бок не катало! – откликнулся кто-то.

– Ляг по-другому. Поперёк волны.

– Так ложился уже, на спину. По медвежине по шерсти как по льду на санках, скользко. Против шерсти – колко. А на животе лежать боязно.

– Чего же тебе на животе лежать боязно-то?

– Э-э, воевода! Начну я по воле волн по шкуре мохнатой на животе елозить. Тут и до греха недолго. Жёнку свою я, почитай, уж полгода не видал, восстанет плоть, а тут волна сильная! Соскользну на палубу голую. Ладно, если погну только, а ежели сломаю струмент? Беда будет!

Громкий хохот стрельцов перекрыл вой ветра, посыпались шутки, советы и подначки в тему. Я тоже рассмеялся. Своего я добился, отвлёк людей от суровой сосредоточенности. Пусть на малое время, но наступила некоторая расслабленность, тревожное ожидание надвигающегося шторма сменил бесхитростный трёп. Люди зашевелились, начались разговоры. Кто-то даже песню затянул, поддержанную несколькими голосами.

Я не пошёл в каюту, остался со своими воинами. Мне притащили какой-то мягкий тюк. Усевшись на него, я начал разговаривать с рассевшимися вокруг меня людьми о том, о сём, кто откуда родом, чем раньше занимался и каким, помимо воинского, мастерством ещё владеет. Стрельцы вспоминали свою прежнюю жизнь, смешные из неё случаи. Свою лепту в устное творчество внёс и я.

– А вот ещё был случай, – начал я уже не знаю, какой по счёту анекдот, «сказку» по-местному. – Идёт мужик по лесу, смотрит – в траве два огромных глаза, на него смотрят.

– Ты кто? – спрашивает.

– Ёжик.

– А чего глаза такие большие?

– Я какаю.

И опять смех полусотни взрослых мужиков над незамысловатой «сказкой» перекрывает голос шторма. А я, видимо, был в ударе. Бородатые дети, они с интересом слушали истории о Колобке, о Золотой Рыбке, сопереживали судьбам героев и радовались краху происков их врагов. А потом долго обсуждали услышанное, рядили, как можно было бы поступить в том или ином случае. Откуда-то появились музыкальные инструменты: рожок, бубен с колокольцами и… балалайка! Насколько я помню, она была создана лет на двести с гаком позже этого времени. Или исследователи опять чего-то не доисследовали? Весёлая плясовая диссонансом ворвалась в заупокойные завывания расходившегося не на шутку шторма. Плясать, к сожалению, было тесно, а вот петь – в самый раз. Весёлые, остроумные, порой неприличные, эти короткие, народного сочинения, песенки позже будут названы частушками. И опять громкий смех перекрывает звуки бури. Как мало надо русскому человеку, чтобы смочь выдержать удары, людские или природные – без разницы!

Русские люди! Простые и, может, в чём-то наивные. В Бога верящие, землю свою любящие. Без рассуждений готовые идти на бой за свой Род, за Честь, за Свободу! Слову данному верные. Ещё не испорченные пришлыми «учителями жизни», которые даже по-русски говорить-то правильно не умеют, но «прекрасно» знают, что русский мужик должен делать, а чего он делать не имеет права, так как это идёт в разрез с их европейскими ценностями!

Эх, опять прошлую жизнь вспомнил! С дерьмократами, фальшивыми вождями и откровенными ворами во власти, коих вынесла «перестройка» на поверхность своими фекальными водами. Их довольные рожи пёрли из всех телевизоров страны, а мы, простые и наивные, им верили и шли туда, куда они нас вели. Вели, предварительно украв нищенские сбережения, введя карточную систему на хлеб, мясо, сахар, мыло. И это в богатой стране, экономика которой в шесть раз превосходила экономику того же Китая и которая кормила половину Африки! Вкупе с «братскими» республиками. А тут в одночасье всё кончилось! А что не кончилось, того, якобы, осталось очень мало! Таки в очередь, сукины дети! В очередь! За килограммом сахара, за кусочком мыла, размером со спичечный коробок – на месяц! Но зато, какие речи говорили, баюны сладкоголосые! О плюрализме мнений и демократических ценностях, об открывающихся перспективах развития через интеграцию и т. д. и т. п. Словесная шелуха впихивалась в уши растерявшегося народа вылезшими неизвестно из какой клоаки пропагандистами западного образа жизни и сулителями светлого будущего под управлением заокеанских благодетелей. В их сладкие песни вплетали свои голоса и доморощенные либерасты, русофобы и предатели, что за жменьку малую бумажек с портретами дохлых штатовских президентов готовы распродать оптом и в розницу кому угодно землю Русскую. Землю, за которую наши пращуры платили кровью, отстаивая её Свободу и своё желание жить так, как они желают, а не так, как им кто-то укажет!

Чёрт, что-то о прошедшем будущем мысли накатили не по делу. Аж от бешенства с тюка вскочил, людей встревожил. Жестами показал, что всё нормально. Одел поданный кем-то кожаный плащ с капюшоном. Высунув голову в чуть приоткрытую створку двери, сначала осмотрелся, а потом вышел на палубу. Океан продолжал штормить. Но пены на гребнях волн поуменьшилось, хотя они всё так же вздымались, обрушивая на кораблик тучи брызг. Соловьём-разбойником свистел в снастях ветер. А у меня вдруг появилась твёрдая уверенность, что и этот шторм мы переживём. Атлантика показывает нам свою силу, но не злобу.

Сколько суток длился шторм, я не знаю. Счёт времени был мною потерян, а течение времени отмечалось лишь естественными надобностями. Проголодался – поел солонины с твёрдокаменным сухарём, предварительно поколотив его об пушку. Захотел спать – поспал, сколько смог, в качающемся маятником гамаке. В свою каюту я заглядывал за всё время непогоды всего раза три, оставаясь постоянно при своих воинах. Я твёрдо знал, что нельзя сейчас оставлять людей одних, присутствие командира в сложной ситуации бодрит подчинённых, вселяет в них больше уверенности и душевного спокойствия. Да и мне среди стрельцов было, откровенно говоря, более комфортно и познавательно.

Перезнакомился поимённо практически со всеми, кто близко подсаживался. Узнал много нового о быте крестьян и жителей городов русских. Кто-то рассказывал о своей семье, явно тоскуя и ожидая от меня моральной поддержки. Другие делились своими планами жизни в неведомой стране. И как-то так получилось, что стал я рассказывать людям о той земле, куда мы плывём. Сначала коротко, в общих чертах. Потом, после разговора с князем и получения от него разрешения, более подробно. Одобрил он, кстати говоря, и предложенное мной название его предприятия: «Русский экспедиционный корпус». Понравилось оно князю. Ведь мы не жалкая кучка нищих переселенцев, ищущих лучшей доли на чужбине, а воинское подразделение, созданное для выполнения определённой задачи на недружественной пока территории.

Рассказывал я в присутствии руководства «Русского экспедиционного корпуса» – князя, боярина Жилина, отца Михаила (заместителя командира по воспитательной работе) и дьякона Феофана – худенького, среднего роста мужичка с длинной редкой бородой и лысиной во всю голову. Подбирая простые, понятные людям шестнадцатого века слова, ознакомил слушателей с историей открытия Южной Америки, её климатом, природой, назвал и описал некоторых птиц и животных. Рассказал кое-что о живущих там аборигенах, именуемых индейцами, и что от них можно ожидать. Потом посыпались вопросы, на которые я постарался дать чёткие лаконичные ответы. Говорил, ничего не выдумывая и не приукрашивая. Моя информация должна быть только правдивой. Как-то решил поприсутствовать на моей «лекции» и сменившийся с вахты капитан. Посидел недолгое время, вслушиваясь в русскую речь, и, ничего не поняв, ушёл в свою каюту.

Беседовали долго. У меня даже горло заболело. Но я был рад, что стрельцы теперь знают, куда и зачем они плывут на утлом, скрипящем на разные голоса судёнышке. «Каждый солдат – знай свой манёвр!» – скажет ещё не родившийся Суворов. Теперь мои воины знали свой манёвр! Кстати, про скрип мачт и свист ветра. Что-то музыкальное сопровождение моего сольного концерта существенно притихло. Да и качка вроде как тоже уменьшилась. И аплодисменты волн по бортам стали не такими весомыми.

На юте раздался рёв капитана, тут же продублированный рожком боцмана. Топот матросских башмаков, громкие команды и вновь звуки рожка. Корабль ожил, его команда приступила к работе с парусами, уборке и починке такелажа. Стрельцы радостно загомонили и толпой повалили на палубу. Мы с князем, боярином, духовенством и дядькой Пантелеймоном тоже выбрались из затхлости закрытого помещения на свежий ветер океанского простора. Матросы суетились на мачтах. На мой неискушённый взгляд серьёзных поломок не было. Наш кораблик походил на вышедшего из боя воина, потрёпанного, уставшего, но избежавшего тяжёлых ран и увечий. И это искренне радовало!

Стрельцы тоже стали наводить порядок в своём помещении, подключились к уборке на палубе, а мы с князем поднялись на мостик. Нелегко было, видимо, капитану. Осунувшееся лицо, запавшие воспалённые глаза, растрёпанная одежда. И кусок сухаря в руке, поспешно спрятанный в карман, когда нас увидел. Рядом с ним был и дон Педро, державший в руках астролябию. Что это за прибор и для чего служит, я уже знал, а вот как с ним работать – ещё нет. Вид у помощника капитана тоже был не ахти. Да, устали доны, вымотались. И хоть я понимал, что меня никто на вахту в шторм не поставил бы, чувство неловкости от того, что они работали, а я, почти мореходец, отсиживался в кубрике, начало потихоньку грызть мою совесть.

– Капитан, разрешите заступить на вахту, – произнёс я. Тот посмотрел на меня красными от недосыпания глазами и кивнул головой. Потом окинул взглядом океанские волны, мачты, частично зарифленные паруса и, снова кивнув, произнёс:

– Разрешаю. Дождусь доклада боцмана и пойду отсыпаться. Дон Педро, ты тоже, только определи наше местоположение и проложи курс.

– Широту я определил, – отозвался помощник капитана, пряча в футляр астролябию. – Вовремя солнце выглянуло. Сейчас схожу в каюту, посмотрю таблицы и скажу, где мы находимся.

С этими словами дон Педро покинул квартердек, а я, копируя капитана, осмотрел океан, мачты, паруса и палубу. По компасу узнал курс, заданный капитаном. Послюнявил палец и, подняв его вверх, определил направление ветра. На мостик взбежал боцман.

– Капитан, в трюме воды на две ладони, помпы работают, – начал он доклад. – На левой скуле форпика разошлась обшивка. Плотник занялся, конопатит и, как всегда, богохульствует на весь корабль. Умер матрос Маноло. Вроде чем-то придавило. Я приказал зашить его в кусок парусины и вынести на палубу. У нас нет священника, но я знаю пару молитв, правда, они не очень подходят для похорон.

Капитан, тяжко вздохнул и перекрестился. Следом за ним перекрестились и остальные, находившиеся рядом.

– Я сам прочту заупокойную молитву. Дело, к сожалению, знакомое, – пробурчал дон Мигель и, тяжело переставляя ноги, спустился на палубу. Вместе с ним ушёл и боцман. На мостике остались двое рулевых, я и князь. Мы уселись на разножки – раскладные х-образные табуреты с парусиновым сиденьем. Князь смотрел в зрительную трубу, оставленную мне, как вахтенному офицеру, капитаном перед уходом. Волны успокаивались, ветер дул ровно.

– Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет. Он бежит себе в волнах на раздутых парусах! – продекламировал я знакомые с детства строчки.

– Пушки с берега палят, кораблю пристать велят, – подхватил князь, замолчал, потом вздохнул и произнёс:

– Разбередил ты своим появлением мне душу. Я прежнюю жизнь уже почти совсем забыл. Да и вспоминать-то толком нечего было. Я ведь сюда совсем ещё пацаном попал, я тебе говорил уже. Это здесь пятнадцать лет – возраст воина, а там, – князь кивнул головой куда-то в пространство, – всё ещё ребёнка. И отношение соответствующее. Так что мне ностальгировать некогда было. Вживание и выживание. Сбор информации и правильное её применение для, опять-таки, выживания и обретения достойного положения в обществе. И вот мне уже шестьдесят один год, я князь Северский. У меня дочь и сын в Аргентине, Аграфена и Василий. Ещё дочь на Руси осталась, Ирина, замуж вышла. Их мать, царствие ей небесное, я любил и уважал, но сам схоронить не смог, в походе был.

Князь поднялся с разножки, прошёлся, заложив руки за спину. Постоял у перил, глядя на океан. Я тоже встал, проверил по компасу курс и снова сел. Рулевые, не понимавшие русского языка, не обращали на нас внимания и тоже о чём-то беседовали.

– Я ведь хотел сразу, как Груню замуж отдал, вместе со всей семьёй и испанскими родственниками в Аргентину уехать. Корабли снаряжал, серебра много вложил. Гранд Адолфо Керро Санчес Гомес де Агилар, это отец моего зятя, от короля испанского Филиппа приказ получил со всем своим родом удалиться в изгнание, в заброшенную ещё пятьдесят лет назад колонию «за морем», как они выражаются. Правда, назначил король его наместником. Должность высокая, но наместничать придётся в дикой и нищей земле. Насколько я знаю, золота в той Аргентине нет, да и серебра не густо. А не будет от наместника в королевскую казну поступлений этих металлов, не будет и помощи от короля. Земли много, людей мало. Индейцы воинственны, один раз они тот Буэнос-Айрес уже сожгли. И как ещё родственники встретят, я ведь деловых способностей гранда Адолфо не знаю. Да и за детей волнуюсь. Проблемы, одни проблемы и тяжкий труд ждут нас там.

– Не кручинься ты так, Андрей Михалович, – сказал я. – Забыл, что меня к вам сам Всевышний послал? Хорошо я знаю этот материк, хотя только по книгам и фильмам. Но всё же! И золото найдём, есть его там немного, но нам на обустройство и первое время, пока сельское хозяйство не поднимем, хватит. Только на территорию Уругвая с Парагваем лезть придётся, а там уже хозяева есть – местные народы. Да и пришлые живут. Город Асунсьон в Парагвае в 1537 году построили. А Буэнос-Айрес тот уже как десять лет отстроен заново. Его в 1580 некто Хуан де Гараи восстановил. Спустился под парусом вниз по реке Парана от Асунсьона и отстроил разрушенное индейцами заново. Назвал город Сиюдад де ла Сантисима Тринидад у Пуэрто де Санта Мария дель Буен Аире – «Город Самой святой Троицы и Порт Святой Марии Справедливых Ветров». Так что, не в чистое поле приедем.

Я поднялся с разножки и подошёл к компасу. Ветер, до этого дувший галфвинд, за время нашей беседы стал меняться на бакштаг. Требовалось переставить паруса и подправить курс судна. Я подал необходимые команды, матросы взлетели на мачты, рулевые навалились на колдершток. Корабль чуть изменил курс и резво заскользил по успокоившимся волнам. Хороший относительно ветра курс – бакштаг. На нём парусное судно развивает наибольшую скорость. А мне не терпелось поскорее добраться до пункта назначения. Да и на земле у меня было больше степеней свободы, чем на воде. Засиделся я на кораблике этом!

Мы с князем были так увлечены беседой, что пропустили церемонию похорон неизвестного нам матроса Маноло, не заметили и ухода с палубы капитана с помощником. Уж больно животрепещущие вопросы обсуждались! Дождавшись доклада боцмана о завершении манёвра, я вновь уселся на разножку, думая продолжить разговор с князем, но тут на мостик поднялся Пантелеймон, неся в обеих руках по котелку с чем-то ужасно вкусно пахнувшим.

Передав нам котелки, дядька стал докладывать:

– Вот, Фома кашу сварил, с салом. Всех накормит теперь, и наших, и испанцев вместе с капитаном. Он теперь один кашевар остался на корабле. Помер ихний-то в шторм, вот только что похоронили.

Мы с князем переглянулись и синхронно перекрестились. Потом взялись за ложки и быстро опростали почему-то оказавшиеся досадно маленькими ёмкости. Облизав ложку и спрятав её в чехол, я произнёс:

– Жить – хорошо!

– А хорошо жить – ещё лучше! – подхватил князь.

– Вот об этом, ваша светлость, я и хотел бы продолжить нашу беседу.

Настроение после котелка каши у меня стало гораздо лучше. Проверил курс, чуть подправил, а мысли уже далеко. Солнышко светит, кораблик резво бежит, матрос с мачты, с марса, что-то орёт…Что орёт?!

– Боцман! – рявкнул я. – Что там? Доклад, живо!

– Марсовый заметил прямо по курсу какой-то корабль!

– Срочный доклад капитану. Свистать «все наверх!», тревога!

Заверещал рожок боцмана, из нижнего дека шустро стали выскакивать матросы. Князь, как молодой, через ступеньки спрыгнул на палубу и прокричал:

– Стрельцы, к оружию!

На верхнюю палубу выскочили капитан с помощником. Были они только в длинных, видимо ночных, рубашках и колпаках, похожих на шапочку-чулок Санта Клауса. Увидев эту картину, я не смог удержать улыбки. Не выспавшийся капитан, увидев её на моём лице, вдруг топнул необутой ногой и проорал:

– Улыбается! Он ещё и улыбается! Взбаламутил весь корабль и улыбается!

Вот далась ему моя улыбка. Что я сделал не правильно? Сам же говорил, что, пока не разглядел флаг, все враги и надо принять меры. Я меры принял: объявил тревогу и доложил вышестоящему начальнику. Что не так, ёкарный бабай?!

Последнюю фразу я, кажется, произнёс вслух. Капитан вдруг замолчал, перебросился фразами с боцманом и ушёл с палубы. Я был в недоумении. Так прав я иль не прав?

Через десять минут на палубе вновь появились капитан и дон Педро, но уже полностью одетые и со шпагами на поясах.

– Дон Илья, – крикнул капитан, – прошу за мной. И трубу захвати.

Держа в руке тубус со зрительным прибором, я горохом ссыпался с квартердека. Быстрым шагом мы вчетвером, четвёртым был боцман, проследовали на полубак, где капитан, приложив трубу к глазу, долго всматривался в неясную точку на горизонте. Потом передал прибор помощнику, а сам пристально посмотрел на паруса, что-то прикидывая. Потом снова взял трубу, коротко в неё глянул и, передав мне, сказал:

– Прежде чем объявлять тревогу, вахтенный офицер обязан убедиться в её обоснованности. Для этого необходимо оценить расстояние до неизвестного корабля. Его курс, скорость, какие манёвры он совершает. Оценить ветер, его силу и направление. Свой курс и скорость. А уже потом, собрав и осмыслив эту информацию, принять решение: либо уклониться, что в большинстве случаев наиболее правильное и разумное, либо готовиться к бою. Который ещё будет или нет, не известно. А если и будет, то не прямо сейчас, а через достаточно продолжительное время. За которое можно спокойно подготовиться, без суеты. А абордажную команду вообще надо поднимать, когда раздастся первый пушечный выстрел! Чтобы под ногами у матросов не путались.

Я стоял красный, как рак, от капитанской выволочки. Ведь всё, о чём он говорил, было элементарно! Здесь скорости не те. Я же читал когда-то, что парусники могли весь день маневрировать друг вокруг друга и не сделать ни одного выстрела. Включил бы логику, баран, и не получил бы вежливую головомойку. А ещё вообразил себя мореходом. Прав капитан, не выйдет из меня моряка по ускоренному курсу.

Голова моя склонилась под тяжестью хоть и замаскированного под продолжение обучения, но заслуженного порицания.

– А вообще-то для первого раза ты действовал правильно, кабальеро. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Теперь о конкретном. До обнаруженного корабля около десяти миль. Ходу нам до него часа два. Корабль в дрейфе, парусов не видно. Похоже, беда какая-то на нём. Подойдём, разберёмся.

Мы спустились с полубака. Экипаж и стрельцы уже стояли на своих местах: мои воины построились в шеренги, а матросы заняли места канониров. Из-за спин стрельцов выглядывали стволы пищалей, в руках блестели широкими лезвиями бердыши. Пушки откачены от бортов на длину канатов, игравших роль тормозного устройства. Стволы, освобождённые от деревянных пробок, усиленно чистились специальными ершами на длинных рукоятках – банниками. Рядом с пушками стояли ящики с ядрами, ещё не открытые бочонки с порохом, лежали кули с пыжами. Корабль готовился к бою.

– Дон герцог, – обратился капитан к князю, – вы можете пока распустить своих людей. Дойдёт до абордажа – тогда и поднимете.

– Хорошо, капитан, – ответил князь, ничуть не возмутившись распоряжению, отданному ему простолюдином. – Вторуша, командуй.

Отдав полусотнику бердыш и пищаль, князь вместе с нами поднялся на квартердек. Там сразу стало тесно.

– Эй, на марсе! – крикнул капитан. – Смотреть в оба, докладывать сразу обо всём, что увидишь!

– Есть, капитан! – донёсся звонкий голос из «вороньего гнезда» на грот-мачте. – Корабль лежит в дрейфе, больше ничего не вижу!

– Добро, – произнёс капитан. – Итак, мы милях в двухстах от входа в устье Рио де Ла-Плата. Наше местоположение дон Педро определил. Ходу нам осталось при таком ветре суток пять, ещё столько же по самой реке до Буэнос-Айреса. Рассчёт времени, конечно же, приблизительный, но ваше путешествие подходит к концу. Эй, на марсе!

– Есть на марсе!

– Обстановка!

– Корабль на месте, дрейфует. Океан пуст!

– Добро, – ответил капитан невидимому с палубы марсовому. – Продолжим, господа. Имеем по курсу неизвестный корабль, не маневрирующий, без парусов. Моё решение – подойти к нему с осторожностью, узнать, в чём дело и нужна ли экипажу помощь. Если команды нет, а такое случается, ошвартоваться, обследовать. По возможности узнать принадлежность, какой груз и что с командой. О дальнейшем примем решение позже. У меня всё. Ваши предложения, господа.

Предложений с нашей стороны не последовало – капитан в этих вопросах был компетентней нас. Согласившись с предложенным планом, все разошлись по своим местам, а я следом за капитаном поднялся на мостик. Дон Мигель привычно окинул взглядом «компас-парус-океан» и отдал несколько чётких команд, тут же выполненные матросами. Теперь наши паруса уже не закрывали приближающийся дрейфующий корабль. Мы подходили к нему со стороны кормы с левого борта. Взяв подзорную трубу, я стал с интересом рассматривать найдёныша.

Это был корабль с высокими бортами и очень высоким ютом, имевшим два уровня, низким баком, плоской кормой, выступающим вперёд носом и непрерывной артиллерийской палубой, отмеченной длинным рядом пушечных портов. Несколько люков на них отсутствовало, и в борту зияли чёрные провалы. С задней стороны кормовая стенка надстройки была украшена резьбой и балконами. Борта корпуса имели выраженный завал внутрь в верхней части. Этот завал продолжался и на корме, отчего сзади корабль походил на бочонок с пристроенным на нём скворечником. Был сей корабль гораздо больше нашей каракки и массивней. Флаг на корме отсутствовал.

Стеньги грот и фок-мачты обломаны по марсы, и стоят мачты наклонно – одна к правому, а другая – к левому борту. Бизань-мачта цела, но её рей отсутствовал, а с рея, уцелевшего на обломке фок-мачты, свешивались обрывки парусов и канатов, медленно колыхавшихся на ветру. Картину дополняли обломки рангоута, торчавшие с палубы в разные стороны и бултыхавшиеся на обрывках канатов за бортом. Налицо признаки жестокой схватки. Но понять, с каким врагом, людьми или стихией, можно только поднявшись на борт этого судна.

Обо всём увиденном я тут же докладывал стоявшим рядом командирам. Капитан отдал приказание матросам. Те быстро свернули паруса, оставив только грот-марсель, верхний парус на грот-мачте (для движения) и латинскую бизань на соответствующей мачте (для маневрирования). Мы тихо подходили к безмолвному кораблю с наветренного борта.

– Это галеон испанской постройки, только чей он сейчас, не понятно: флагов нет. Ладно, на борту разберёмся. Абордажной команде приготовиться! – подал команду капитан, и князь, быстро спустившись на палубу, отдал распоряжение. Вдоль борта, спрятавшись за него и нацелив пищали на приближающийся галеон, быстро разместились стрельцы. Закурились дымком вставленные в замки фитили. Второй шеренгой, за спинами стрельцов, присели на корточки вооружённые короткими саблями матросы. Возглавлял их дон Педро в кирасе и с палашом в левой руке. Ого! Он ещё и левша!

– На палубе живых нет! – раздался крик марсового. – Только трупы!

В его голосе слышалось удивление. По рядам матросов и стрельцов пробежал неясный гул голосов, быстро замолкший после окриков командиров.

– На этот корабль поднимутся только добровольцы, – сказал капитан. – Если там все умерли, то сначала надо попытаться выяснить, от чего. И прошу кого-нибудь позвать русского лекаря, он тоже должен посмотреть на несчастных.

Я быстро спустился с мостика и, доложив князю об опасениях капитана, попросился возглавить разведгруппу. Князь согласился, и я кликнул добровольцев на вылазку. Со мной пошли десяток стрельцов, шестеро матросов и лекарь Семён. Оставив из оружия только сабли на поясах, мы приготовились к абордажу.

Каракка, свернув паруса, оказалась под левым бортом галеона. На его палубу закинули несколько крюков на тонких канатах, подтянули каракку под высокий борт и закрепили. По обрывкам канатов, свешивающихся с борта галеона, десяток стрельцов с матросами и я поднялись на борт найдёныша. Крестясь и шепча молитвы, люди стояли, не решаясь идти. Страшная картина смерти и разрушений предстала перед нашими глазами.

В растерянности мы смотрели на палубу, заваленную мёртвыми уже не телами, а одетыми в ржавые кирасы или в изодранные штаны и рубахи скелетами. Ржавое оружие, обломки мачт и рей, останки экипажа, канаты и обрывки парусины смешались в единую жуткую кучу. Люди не решались, боялись ступить на неё.

– Ну что там, боярин! – донёсся голос оставшегося на каракке князя.

– Потерпите немного, – ответил я. – Приступаем к осмотру!

Голос князя вывел мой отряд из ступора. Люди разошлись по палубе и принялись осматривать погибших, правда, ни к чему не прикасаясь. Через некоторое время посыпались удивлённые восклицания:

– Да они друг дружку поубивали! У них тут бунт был, что ли?

– Боярин, – обратился ко мне подошедший лекарь, – я осмотрел несколько трупов. Все убиты оружием, признаков какой-либо болезни, кроме поноса, не обнаружил. А вот это нашёл на ихней поварне.

С этими словами он поставил передо мной на палубу и раскрыл мешок – пудовичок. В нём находился какой-то грязно-серый порошок.

– Это что, отрава? – посмотрев на Семена, спросил я.

– Можно сказать и так, – ответил тот. – Есть травка такая, растёт в основном на старых неухоженных полях, где хлеб долгие годы сеют. Спорынью называется. Когда её мало, то ещё терпимо. Ну, живот немного поболит от такого хлебушка. Да голова будет как чугунная. А вот когда её семян в муке много, тогда этот хлеб есть нельзя. Человек сам не свой становится, видения ему всякие видятся. Чудовища ужасные. Он от них убежать старается, а не может. А если оружие какое в руках имеет, биться начинает, не понимая, что делает. Вот и здесь то же самое произошло. Испёк пекарь хлеб из этой муки, люди поели свежего да мягкого в охотку, и началась резня всех против всех. Упокой, Господи, души их грешные, або не ведали они, что творили. Аминь.

Семён размашисто перекрестился, а за ним и все остальные, внимательно слушавшие рассказ лекаря. На борт поднялись князь, дон Педро и несколько матросов, последние тут же занялись мародёркой. К ним присоединились и стрельцы. Уже без страха и брезгливости ворочали останки, освобождая их от оружия и снаряжения, а матросы ещё и от одежды, хотя эти лохмотья и одеждой назвать уже было трудно. Складывали добычу в три кучки: оружие, лохмотья и то, что из поясов и карманов покойников вывернули. Никто ничего не крысятничал. Останки складывали вдоль правого борта на шкафуте. Там, в священном облачении, уже стоял отец Михаил с кадилом в руках. А рядом с ним дьякон Феофан. Священнослужители готовились к отпеванию погибших.

Князь, я и дон Мигель вошли в кормовую надстройку. Внутри неё тоже были видны следы жаркой схватки: выбитые двери кают, изрубленная мебель и трупы. Запаха разложения уже не чувствовалось, выветрился. Долго, видимо, галеон по океану носило после случившейся трагедии. Мельком заглянули в несколько кают. Основной целью нашего обследования была всё же капитанская. А вот и она.

На пороге, в дверном проёме, друг на друге лежали два мертвеца. Рядом с ними кривой мавританский меч и короткое копьё. Я оттащил их с прохода, и мы вошли в помещение. По сравнению с каютой капитана на каракке, эта была раза в два больше. Судя по всему, капитан галеона жил в ней один. В ней же он и умер – на постели, сжимая в иссохшей руке пистолет. По какой-то причине он не смог стоя встретить нападавших, но и лёжа он остался бойцом, о чём свидетельствовали два покойника на пороге. Но напавших было больше. И он получил кинжал в сердце, а каюта подверглась буйному бессмысленному разрушению: некогда довольно приличные шкафы и кресла изломаны, столешница массивного стола красного дерева носила следы ударов топором. На полу выброшенные из разломанных сундуков предметы одежды, обувь и всякая мелочь. Тяжёлые шторы из плотного полотна сорваны с окон и изрублены, но сами окна почему-то уцелели. Как уцелел и очень красивый резной шкафчик с двустворчатыми глухими дверцами внизу и дверцами в виде витража из цветных стёклышек вверху.

Пока я разглядывал обстановку разорённой каюты, князь с доном Мигелем уже потрошили красивый шкафчик, вытаскивая из него и раскладывая на столе добычу: две подзорные трубы, карты, они здесь называются «портулан», набор штурманских приборов, песочные часы, гусиные перья, листы бумаги и многое другое, необходимое в плавании. Появились на столе и несколько кожаных мешочков с серебряными и золотыми монетами, с ювелирными изделиями. Не бедным человеком был капитан галеона. Откуда и куда же он шёл? И что же в действительности произошло на корабле? Вряд ли мы узнаем.

Я взял в руки свёрнутую в рулон карту. Меня заинтересовала массивная свинцовая печать, привязанная к ней толстым шнуром. Оглядев печать и не разобрав надписи на оттиске, я спросил дона Мигеля, что это. Мельком взглянув, он ответил:

– Специальное приспособление для сохранения секретной информации, – и вновь занялся потрошением капитанских закромов.

«Интересно, – подумал я. – Карта секретная? Разобраться надо, что там за секреты обозначены!»

Тем временем на столе появились: шпага с дорогой рукоятью и в не менее дорогих ножнах, стилет в пару к шпаге, массивная плоская шкатулка из дерева чёрного цвета, украшенная перламутровыми пластинками и большая толстая книга в кожаном переплёте. Завершили перечень содержимого шкафчика две дюжины бутылок из тёмного стекла.

– О, мадера! – воскликнул дон Мигель и, найдя среди выложенных на столе вещей какой-то предмет, ловко выдернул им пробку из горлышка одной из бутылок.

Князь, с интересом следивший за потрошением шкафчика, но не принимавший в этом непосредственного участия, посмотрел на нашего капитана и, выглянув из двери каюты, крикнул:

– Потап!

– Здесь я, княже, – тут же, как из-под земли, то есть, из-под палубы, вырос молодой холоп. Имел он вид взъерошенный, но не испуганный. Глаза блестят, голос весёлый.

– Что весёлый, вина хлебнул, что ли? – строгим голосом спросил князь.

– Нет, княже. Вино нашли, но не пили. Испанцы, правда, хотели приобщиться, но ихний, – холоп кивнул в сторону дона Мигеля, – боцман быстро порядок навёл, кому справа, кому слева рожу подправил. Так что все трезвые. А весело от того, что добыча знатная! Трюмы полны товаров разных. Их сейчас боярин Жилин с доном Педро и боцманом осматривают и опись делают. А мертвяков мы уже всех повытаскивали и у борта сложили. Батюшка отпевать собрался, ваше присутствие, говорит, необходимо.

– Прекрасно! – чуть ли не хором воскликнули князь и капитан, услышав о полных трюмах.

– Сейчас будем, – произнёс князь. – ты вон ещё одного забери, капитана этого галеона. Положи вместе со всеми. При жизни они стали врагами, но смерть их примирила, и покоиться им вместе.

Всего по помещениям галеона были собраны останки двухсот восьмидесяти трёх человек, офицеров, матросов и солдат, хотя дон Мигель сказал, что на таком корабле экипаж может быть и до четырёх сотен. Отец Михаил, невзирая на то, что погибшие были, скорее всего, католиками, провёл обряд отпевания по православному канону. Со стороны испанцев это не вызвало никаких протестов. Потом дон Мигель прочёл католическую молитву, слова которой хором повторяли его матросы. Трижды перекрестившись, занялись процессом захоронения. Зашивать в парусину покойников не стали. Слишком много их было. Потому матросы просто брали их за руки и ноги и бросали в воду. Этим занимались только испанцы, потому что когда стрельцы увидели акул, пожиравших покойников, многим из них стало не по себе. Всякое-разное видевшие бойцы не выдерживали дикого зрелища. Испанским морякам проще, они с этим были уже знакомы.

Наконец печальная работа была закончена. Под присмотром боцмана люди занялись наведением порядка на палубе и в помещениях. Заодно и собирая в одно место всё более-менее ценное. Боярин Жилин и дон Педро в сопровождении нескольких моряков продолжили ревизию корабля, а мы втроём вернулись в каюту безвременно почившего капитана. Там уже был наведён относительный порядок, вынесены обломки мебели и даже пол подметён. Потап, видимо, расстарался. Он даже нашёл несколько серебряных кубков, не обнаруженных нами при беглом осмотре, и выставил их на стол.

Дон Мигель, взяв откупоренную бутылку, налил в кубки вина. Расселись по уцелевшим сундукам, пригубили. Аромат и вкус были великолепны! Вино, что приносил дон Педро, в сравнении с этим существенно проигрывало. Но того было в достатке, а найденной мадеры – немного.

– Галеон, скорее всего, португальский, – допив кубок, произнёс дон Мигель. – Я тут в тетрадь, что капитан Жуан-Пауло Родригеш Алмейда писал, заглянул. Язык, хоть и родственный, но сильно отличается. Только и смог имя прочитать, а остальное с пятого на десятое. Время нужно и терпение, чтобы его каракули разобрать. А мне некогда.

– Хорошо, – сказал князь, – с этим потом разберёмся. Дождёмся доклада о грузе и состоянии галеона, потом будем решения принимать.

Допив свой кубок и подождав, пока он вновь наполнится, князь произнёс:

– Дон Мигель, а всё же для чего к карте свинцовая печать привязана?

Капитан пожевал губами, почесал кончик носа и с видимой неохотой произнёс:

– Почти сто лет назад Испания, открыв Новый Свет, и Португалия, совершая плавания в Африку, чтобы не мешать друг другу, заключили договор о разделе Мира. Было это в городе Тордесильясе. Ни Англия, ни Голландия, ни Франция этот договор не признали и ринулись по следу первооткрывателей. Началась гонка географических открытий, морских войн, захвата и колонизации открытых земель, ну и морского разбоя. В этих условиях любая информация – морские карты, карты побережий, описания течений и ветров, проливов и удобных гаваней, источников пресной воды и пищи, золотых и серебряных копей, плантаций драгоценных пряностей, экзотических овощей, фруктов, даже описания животных и птиц – всё становилось очень важным. Все морские карты и описания становились секретными документами. На берегу эти документы хранятся в специальной крепости, куда вход имеют только особо доверенные люди. Выходя в море к морским картам, лоциям и описаниям, признанными секретными, специальными шнурами привязывают свинцовые печати. Что бы в случае опасности захвата судна противником капитан или штурман немедленно выбросили эти документы за борт. Любые сведения о морской географии и все, что с нею связано, дороже золота, серебра и пряностей. Имея такую карту, любой капитан хорошего судна с отважной и умелой командой мог обогатиться за один рейс! А эта карта – карта западного побережья Африки, и на ней много чего обозначено!

Дон Диего одним глотком допил свой кубок и поставил его на стол. Я видел, что ему очень не хотелось делиться такими знаниями с посторонними, но он был вынужден сделать это. Может, из опасения, что русичи не захотят делиться с ним нежданным богатством – сила-то на нашей стороне! А может и по какой другой причине. Ведь не спрашивать же его об этом!

В каюту, весело переговариваясь, вошли боярин Жилин и дон Педро. Увидев на столе бутылки и кубки, быстро налили и выпили, по-моему, даже не почувствовав вкуса и аромата хорошего вина. Как воду, для утоления жажды. Потом сели на небольшие пустые бочонки, почему-то находившиеся в каюте, и, одновременно вдохнув, шумно выдохнули. Мы смотрели на них с возрастающим интересом, а эти интриганы «держали паузу»! Князь многозначительно хмыкнул. Боярин тут же принял деловой вид и, вытащив из-за пазухи несколько листов бумаги, начал доклад. Ох, много чего было на корабле! Перечислял боярин долго, с пояснениями и своими выводами о полезности или стоимости товаров и корабельного имущества. С каждой произнесённой им фразой наши лица становились всё радостнее и радостнее! В заключении боярин произнёс:

– До всего груза мы не добрались, почему – дон Педро скажет. Но даже сейчас могу заявить, что добыча богатая.

– Уважаемые доны, – поднявшись со своего сундучка произнёс дон Мигель. – я предлагаю поделить столь неожиданно доставшееся нам богатство по справедливости. И сейчас мы должны решить, как это сделать. Я предлагаю следующий порядок дележа…

О возвращении найденного корабля владельцу или наследникам за премиальные деньги, как начнут практиковать лет через триста, даже не упоминалось. Тут нравы простые: кто нашёл или на саблю взял у противника и смог удержать, тот и владеет. Что кораблём, что землёй. Особенно в ничейном пространстве. А океан никому не принадлежит. Хотя попытки его «прихватизировать» посредством создания огромных флотов, были.

Я сидел и слушал. Предложений было много, но ни одно из них не устраивало кого-то из присутствовавших полностью. Испанцы апеллировали к тому, что их корабль доставил нас в это счастливое место в океане, и они должны получить большую часть. Князь с боярином настаивали на дележе груза и снаряжения корабля пополам, а сам галеон отдать русичам, исключив из общей оценки. Спор выходил жаркий. Наконец князь, громко хлопнув ладонью по столу, сказал:

– Как вы думаете, может подобный спор, а не отравление, привёл к резне на борту этого судна? И не происки ли это дьявола, подсунувшего его нам в бескрайнем океане? Вот смотрит он на нас и радуется, что ещё две сотни душ, обуянных алчностью, к себе заберёт!

Спорщики вдруг разом замолкли и, со страхом озираясь, начали креститься, шепча ограждающие молитвы. Испанцы, до этого бурно и эмоционально, с жестикуляцией, отстаивавшие свои права на большую долю, вдруг присмирели. Князь, протянув руку, взял со стола бутылку, вылил в кубок капитана. Хватило только закрыть донце. Тот, увидев, что вино в открытых им бутылках, кончилось, вытащил из кармана камзола (притырил ведь, змей морской!) приспособление для удаления пробок. Открыл ещё несколько бутылок, оставив пять штук не распечатанными.

«По одной каждому присутствующему», – подумал я.

Капитан налил кубки до краёв, встал, поднял свой и сказал:

– Мы с доном Педро согласны с вашими условиями, дон герцог. Действительно, не стоит нам ссориться. Это всего лишь деньги, за них не купишь дружбу. А я рассчитываю, что буду дружить с вами, русичами, ещё долго.

– Я тоже так думаю, – так же встав, произнёс князь. – Тем более у меня к вам будет взаимовыгодное коммерческое предложение. Так что – за дружбу!

Дон Педро, боярин и я вскочили со своих импровизированных сидений и дружно сдвинули кубки. Вино плеснулось в них через края, окропив своим благородным естеством наши руки и скрепив договор. Теперь надо было решить, как и куда доставить найденное. Дон Педро обрисовал картину состояния галеона:

– Начну с трюмов. Их два, носовой и кормовой. Кормовой был закрыт плотно. Воды в нём практически нет, потому и груз в порядке. Крюйт-камера сухая, пороха в ней бочонков восемьдесят. И для пушек, и для мушкетов, почти поровну. Хватает так же ядер, картечи и пыжей. Поварня цела. Хоть сейчас разводи огонь и готовь еду. Только провиантская почти пуста, как и водяные цистерны. И того, и другого может хватить на двадцать человек максимум на неделю. Носовой трюм. Крышка люка была сорвана. Так же были сорваны и несколько люков пушечных портов, из-за чего, я предполагаю, в шторм, и был трюм затоплен. Не полностью, мы с доном Пьетро в него не спускались, но плеск воды слышен. Какой там груз – не знаю, но ничего плававшего не заметил. Пушки. Всего стволов сорок четыре, включая четырнадцать однофунтовых берсо. Но эти пушками не считаются. Тяжёлых двадцать, установлены на нижнем деке: два канона, четыре кулеврины, десять средних кулеврин и четыре сакры. Наиболее тяжёлые пушки, каноны, стоят на корме и обращены назад, остальная артиллерия равномерно распределена вдоль бортов. Кулеврины расположены в районе миделя, сакры стоят перед грот-мачтой, средние кулеврины находятся ближе к корме. На верхнем деке десять лёгких фальконетов, стоят равномерно вдоль бортов. Берсо находятся в арсенале и могут быть поставлены вдоль палуб, на фальшборте имеются необходимые крепления, и под полубаком. Таким образом, галеон вооружён неплохо, но не чрезмерно. Ведь его главная обязанность нести ценности, пассажиров и солдат.

Дон Педро замолк, переводя дух от такой длинной речи, допил остатки вина в своём кубке и продолжил:

– Водоизмещение приблизительно семьсот пятьдесят – восемьсот испанских тонн. Состояние корпуса вроде удовлетворительное. О затопленном трюме не скажу. А вот со всем остальным плохо и очень плохо. Галеон попал в жестокий шторм, когда живых на нём уже не было, а на мачтах паруса стояли не зарифленные. В результате неуправляемый корабль в шторм лишился стеньг грот– и фок-мачт со всеми парусами и реями. Ни стоячего, ни бегучего такелажа не осталось. Разрушена баковая надстройка, на неё обломки рухнули. Кормовая бонавентура-бизань сломана по палубу, бизань-мачта цела, гафель, гик и гика-шкоты почему-то уцелели, кроме самого паруса. Отломан утлегарь бушприта, блинд порван в клочья. Не понимаю, как он в шторм вообще не перевернулся с распущенными парусами!

Последнюю часть доклада дона Педро никто, кроме капитана, не понял. Ну и я чуть-чуть.

– А более понятно, дон Педро, ты сказать можешь? Мы же не моряки. – Подал голос князь.

– Могу, дон герцог. У галеона нет трёх мачт из четырёх, одни пеньки да обрубки торчат. Такелаж, ну, прости, господи, верёвки по-сухопутному, изорван и перепутан. Галеон на плаву и тонуть пока не собирается. Остальное не существенно.

– Теперь понятно. – Князь поднялся с сундука, прошёлся по каюте. Заложил руки за спину и произнёс:

– И каким образом мы нашу добычу до Буэнос-Айреса доставим? Буксировать не получится, этот корабль массивнее и тяжелее каракки. Перегрузить всё найденное некуда. Остаётся только своим ходом, а всё изломано да изорвано. Бросать придётся.

Оба испанца бурно отреагировали на заявление князя. Размахивая руками и строча скороговоркой, смысл фраз которой я улавливал с трудом, доны принялись доказывать князю, что не всё так плохо и кое-что можно придумать.

– Так придумывайте! – воскликнул князь. – Вы же моряки, знающие устройство парусников, вам и думать, что и как сделать. Я тоже не хочу бросать то, что нам Бог дал. А то в другой раз может и не дать!

Оба дона шустро выбежали на палубу. И через некоторое время там застучали топоры, закипела работа.

– А теперь мы обсудим наши дальнейшие действия, – сказал князь. – Доны придумают, как доставить галеон в порт. Куш велик, и они его терять не желают, так что расстараются. Вопрос в другом: а надо ли нам тащить всё это богатство к испанцам в руки? И хотя наместником этих земель король Филипп и назначил моего родственника, отца мужа моей дочери Груни, гранда Адолфо, я его не очень хорошо знаю, да и времени после знакомства прошло много. Делиться, откровенно говоря, я ни с кем не хочу, кроме дона Мигеля. А пушки у нас по-любому заберут. Ну, может чего и заплатят. У испанцев всегда не хватало пушек, а тем более здесь. По их закону капитаны испанских кораблей, если те пришли в испанский порт на более-менее долгий срок, обязаны снять пушки и сдать в арсенал. Готов корабль к выходу в море – получай пушки, если остались не востребованные кем-то до тебя, и выходи в рейс. Да и самого галеона можем лишиться. Вряд ли в Буэнос-Айресе есть верфи и корабельные мастера для качественной починки. Купит, может быть, кто за полушку. А то и покупать, возможно, некому. И будет он гнить у берега. А мы в прогаре. Поэтому предлагаю до порта галеон не вести, а под каким-либо предлогом в бухте подходящей на якорь поставить. До, так сказать, выяснения обстановки. Что скажете, бояре?

– Я тоже думал об этом, княже, – промолвил Жилин и взял себя за бороду. – Но куда мы спрячем этот корабль? Мы не знаем здешних мест, а ведь в той бухте надо будет крепостцу, хоть малую, строить. Людям жить, от немирных местных народов себя да добро защищать. Да и земля должна быть доброй, чтоб хлеб рожала, и для жизни приятой. И зверь лесной чтоб был.

– А на этот вопрос у Ильи-боярина ответ есть. Он эти места хорошо знает, о чём нам уже говорил, когда шторм пережидали. Только тогда он всё в общих чертах поведал, для всех. А сейчас поделится сокровенным знанием, только для нас предназначенным.

– Откуда знает? – удивлённо произнёс Жилин. – Он разве здесь был когда?

– Быть – не был, – ответил я, – но знаю, и знания те мне в голову сам Господь вложил, когда я пред Ним предстал!

Все перекрестились, а я продолжил:

– Имеются здесь, как поведал мне Господь, многие бухты, удобные для стоянки корабельной. Приоткрыл мне Он кусочек будущего страны этой, и узнал я, что через сто лет враги испанские построят порт на северном берегу Ла-Платы, там, где в неё впадает река Уругвай, напротив Буэнос-Айреса, и назовут его Колония. А ещё через сто лет уже испанцы построят порт на левом берегу реки Ла-Плата, Монтевидео назовут. И там, и там бухты удобны. Но я бы выбрал ту, где построят Монтевидео. Эта бухта, скорее даже залив, лучшая из здесь имеющихся, её защищать удобнее. Два мыса образуют проход, который можно перекрыть пушечным огнём. Внутри бухты – три острова. Под строительство фортов их удобно использовать. И две реки в бухту впадают. По меньшей мере одна судоходна. И ещё одно немаловажное обстоятельство, – я понизил голос. – По этим рекам можно пробраться на север, а там, – я снизил голос уже до шёпота, – есть золотоносные участки. Местная власть о них не знает. Там золото добывать из земли надо, а не по городам индейским собирать. Труд тяжёлый, но благодарный. Да и Буэнос-Айрес относительно недалеко, – продолжил я уже нормальным голосом. – И река Уругвай, что на местном языке означает «Река пёстрых птиц», большая, широкая, судоходная – тоже почти под боком. По ней можно далеко вглубь материка на север и северо-запад пробраться. А там город Асунсьон уже более полувека стоит, и много чего интересного.

– Значит, Монтевидео предлагаешь? Займём её и будем вообще полными себе хозяевами. – Жилин улыбнулся и потёр руки. – Заманчиво!

– Но тут возникает несколько проблем. У нас нет провианта, мы не знаем здешнюю обстановку, мы здесь иностранцы. Селиться иностранцам в испанских колониях запрещено. Нам нужен документ от наместника с разрешением на организацию поселения под флагом Испании. И до поры необходимо сидеть как мыши под веником. И слать человека в Старый Свет, как у них говорят, вербовать нам людей: крестьян, солдат, ремесленников. Эта страна идеальна для землепашества и разведения скота. Обширные степи, здесь их пампасами называют, плодородная почва. Лето не очень жаркое и зима тёплая. Ни коровников строить не надо, ни сена заготавливать. Только паси да от хищников животинку свою защищай. А вот когда окрепнем, людьми обрастём да достатком, тогда можно будет и о суверенитете подумать. К тому времени и Испания ещё больше ослабнет, рвать её колонии будут все, кто на то силу почувствует.

– О чём, боярин, я не понял, потом думать надо будет? Что за су-ве-ри-ни-тет такой? – Задал вопрос Жилин, произнеся незнакомое слово хоть и по слогам, но правильно.

– Суверенитет, это заявление о том, что мы самостоятельные и ни от кого не зависящие люди, вольные делать на занятой нами земле всё, что нам угодно.

– Да, такое заявление ни одному монарху не понравится, – улыбнулся князь.

– С твоего позволения, княже, расскажу свой план.

– Говори.

– Во-первых, мы туда попадём якобы случайно, ввиду обстоятельств непреодолимой силы. На самом же деле – загоним в бухту галеон, выберем удобное во всех отношениях место и выбросим его на берег. Не дошли, мол, до Буэнос-Айреса по причине… Ну, потом придумаем. Второе. Ты, князь, на каракке идёшь в порт назначения, договариваешься с родственником. Конечно, с товаров галеона надо будет заплатить. И в казну, и ему лично. Как это у нас водится во все времена. Простимулировать родственные чувства и доказать лояльность правящему режиму. Заплатить хорошо, чтобы помощь его была серьёзной и дельной. А она нам очень нужна: рабочими, каменщиками, материалами. Опять же, продовольствием, лошадьми, скотиной и зерном на посев. Да и солдатами, в крайнем случае. А я в это время займусь разведкой местности и постройкой земляных укреплений, установкой пушек. Земли там тоже не очень мирные, с опаской жить придётся. Ещё надо будет…

Договорить я не успел. Раздалось сразу несколько голосов, слышимых даже через закрытые двери, кричавших:

– Парус на горизонте! С кормы по правому борту!

Мы быстро покинули капитанскую каюту и вышли на палубу. У меня в руке была подзорная труба и я, взбежав по уже расчищенному от обломков трапу на ют, приложил её к глазу. Приблизили изображение средневековые линзы ненамного, видно было плохо. Труба должна быть раздвижной, чтобы каждый мог фокус по своим глазам подобрать. Но такие ещё, наверное, не делали, или эта была из первых. Я убрал трубу от глаза и попробовал посмотреть без неё. Стало немного лучше, но всё равно детали не разглядел – далековато. Тут трубу у меня выхватил дон Мигель. Долго всматривался в тёмную точку. Потом сказал:

– Какое-то двухмачтовое корыто. Идёт попутно нам. Чья – не разглядеть. Может, заметили галеон, может, нет, Бог знает.

Повернувшись к матросам, дал команду прекратить хождение и работы и покинуть галеон. Ту же команду отдал стрельцам и князь, оставив только полусотника. Ушёл и дон Педро – отдать кой-какие распоряжения. Мы приготовились ждать: пройдёт мимо или повернёт в нашу сторону неизвестный корабль. Время от времени дон Мигель приподнимался над фальшбортом и смотрел в его сторону в подзорную трубу. А я лежал на спине, любовался облаками и огромными птицами, что распластав крылья, парили в вышине. На фоне лазурного неба их тёмные силуэты напоминали букву «Ж». Красиво! Убаюканный мягким покачиванием галеона и мерным плеском волн о его борт, незаметно для себя заснул. Проснулся от тычка кулаком под рёбра и тут же был прижат к палубе.

– Не скачи, – произнёс голос князя. – Они нас всё же заметили. Идут сюда. Капитан сказал, будут часа через три, на всех парусах летят. Что будем делать, господа?

– Уйти не успеем, да и не хочется бросать галеон, – отозвался капитан. – Надо драться!

– А если это ваши, испанцы? – поинтересовался князь. – Тоже драться?

Капитан насупился и шумно задышал. Своих он тоже опасался. Видимо, знал, что в том же Перу испанцы увлечённо резали испанцев, деля золото инков.

– Сначала надо с принадлежностью этого судна разобраться, а потом уже решать, что делать, – сказал я.

– Ну, вы пока разбирайтесь с принадлежностью, а я буду готовиться к встрече гостей, – произнёс князь и тихим голосом отдал какое-то распоряжение Вторуше. Тот, согнувшись в поясе, побежал к левому борту и спустился на каракку. Князь, так же согнувшись, побежал к трапу на нижний дек и спустился по нему. Я тут же метнулся следом.

На нижней палубе было сумрачно, солнечный свет попадал сюда через два сорванных штормом люка пушечных портов. Я увидел несколько громоздких пушек, разбросанные пыжи, банники. По палубе под действием качки перекатывались ядра. Буквально следом за нами, грохоча сапогами, на палубу стали спускаться стрельцы. В руках у каждого бердыш и пищаль, а через плечо перевязь с рогом для пороха и сумка с пулями и пыжами. Вместе с ними прибежали и матросы во главе с доном Педро. Был тут и боцман, сразу же распределивший часть своих людей по пушкам, а часть отправивший в арсенал и крюйт-камеру за порохом и картечью.

– И берсо прихватите с зарядами! – крикнул им в след дон Педро, – на верхней палубе вдоль правого борта положите. Зарядить не забудьте, акульи дети!

Время для меня двигалось и быстро, и медленно. Быстро – неизвестный корабль стремительно приближался, медленно – пушки долго заряжались.

– Заряжать картечью, – приказал дон Педро канонирам, – стрелять будем залпом по моей команде, в упор! Что бы видеть глаза этих негодяев.

Почему-то он сразу, не выясняя принадлежности, причислил команду приближающегося корабля к негодяям. По-моему, он пальнёт и по испанцам. Не хочет делиться добычей ещё с кем-то. Стрелять в упор по ничего не подозревающему врагу – милое дело!

– Боярин, Илья Георгич, – позвал меня знакомый голос Пантелеймона, – облачиться надобно.

Я увидел в его руках войлочную рубаху, остроконечный шлем и длинную кольчугу.

– Блин! – подумал я. – Шестнадцатый век же, кольчуга, а я её ни разу не то, чтобы не надевал, я её даже не видел!

Пока я так рассуждал про себя, Пантелеймон быстро снял с меня пояс с саблей и ферязь. Взамен напялил войлочную безрукавку, запахивающуюся на обе стороны таким образом, что спереди у меня образовался двойной слой толстого войлока. Следом за ней на меня, шелестя кольцами, полилась кольчуга. Подправляемая ловкими руками дядьки, она стекла по мне, как вода из ведра, и застыла, плотно охватив мой торс и спустившись до половины бёдер. На плечи легла пудовая тяжесть.

– Ого! – вновь подумалось. – А двигаться-то я как буду?

Но тело боярина Воинова помнило вес родной кольчужки и быстро адаптировалось. Через несколько минут я уже не чувствовал дискомфорта. Броня одета, пушки и пищали заряжены. В специальных железных ящиках, очень похожих на мангалы, горит огонь, в нём накаляются железные крюки для зажигания пороха в запальных отверстиях пушек. Люди на местах, ждут приказаний.

Корабль к бою готов!

Глава 4

Приближавшийся корабль был действительно пиратским, о чём свидетельствовал поднятый на грот-мачте «Весёлый Роджер» – чёрный флаг с изображением черепа и двух скрещённых костей.

– Бригантина. Подойдёт с правого борта. Флаг подняли, показывают, что не будут убивать экипаж и топить судно в случае сдачи, – сказал стоявший рядом со мной дон Педро.

– Ишь ты, какие благородные! Убивать не будут, только немножко пограбят и отпустят. Ха! А почему ты так решил? – спросил я.

– Флаг чёрный. Это сигнал, что им нужен только груз. Был бы красный – тогда смерть всем, – ответил он и, оскалившись в зловещей улыбке, добавил, – но нам этот груз самим нужен! А что с правого борта швартоваться будут, так это им удобнее – от ветра галеон прикроет, волна мешать не будет.

– Хороший кораблик, – голос князя. – Вот бы его в наше хозяйство заполучить!

– Для этого его на абордаж брать надо, но нас мало, а их много, – голос дона Педро. – Стрелять придётся с очень близкого расстояния, а потом – в сабли! У нас иного выхода нет.

– Для нас бой лицом к лицу, – опять голос князя, – привычен. И то, что врагов всегда больше, тоже не проблема. Мы, – повысил голос князь, – ордынцев да ливонцев с поляками побеждали, турок-османов били, а это разбойники, тати морские, привыкшие купцов потрошить европейских. С русскими воинами они ещё не встречались. К тому же и бердышей не видели, против него ни сабля, ни меч не устоят. Ну, мы не виноваты, что у них кто-то такой глазастый оказался, наш галеон заметил. Прошли бы мимо и пожили бы дольше.

– Вторуша! – позвал полусотника. – Слушай приказ, и все слушайте! Стрельцам скрытно на верхнюю палубу, вдоль борта залечь, и чтобы не высовываться! Пусть думают, что на галеоне нет живых. После пушечного залпа Вторуша громко считает до пяти, после чего десятки Епифана и Фёдора стреляют из больших пищалей, что вдоль борта лежат. Десятки Захара и Егора залпом стреляют в сторону пиратов, даже если пушечный дым не успеет развеяться. Десятки Олега и Ахмета выбивают оставшихся в живых пиратов, когда дым рассеется. Если будет по кому стрелять. Крючьями зацепите бригантину и подтянете её к борту галеона. Как только это сделаете, по команде воеводы на штурм! Ахмет, твой десяток остаётся здесь. Бежите на самый верх этого терема, где два больших фонаря торчат. Твоя задача – выбивать стрелами татей, помогать штурмующим. Всё ясно? Выполнять!

Стрельцы быстро покинули пушечный дек, канониры замерли на своих местах. Я тоже выскользнул из люка и присел за довольно высоким, почти по грудь, фальшбортом. Пиратская бригантина, маневрируя парусами, подходила всё ближе и ближе. Нервное напряжение возрастало. Удастся ли их обмануть? По словам дона Мигеля, приближавшаяся бригантина имела у себя на борту около двадцати пушек и до двухсот отчаянных головорезов. Не удастся засада – тяжко нам придётся, галеон с пришвартованной караккой – мишень неподвижная. Закурились лёгкие дымки зажжённых фитилей. Стрельцы замерли в ожидании, а моё сердце бухало в груди так, что казалось, будто его слышно и на бригантине. Я испугался?! Нет. Это просто несколько литров адреналина бурлили.

Между тем пираты, сбросив почти все паруса, медленно подводили бригантину к правому борту галеона, как и предполагал дон Педро, с явным намерением пришвартоваться. Засады они не почувствовали, мачты каракки, спрятавшейся за изломанным рангоутом и обрывками парусов галеона, не разглядели. И куда же делся их глазастенький, интересно?

Пиратов на палубе было действительно около двухсот, они что-то радостно орали и размахивали короткими абордажными саблями. Лишь у нескольких в руках я заметил мушкеты. Брони на них не было, пушечные порты закрыты – пираты шли грабить мёртвый корабль, и не предполагали противодействия. Бригантина подходила к галеону со стороны кормы, как и мы в своё время. Вот до неё осталось метров восемьдесят. Пятьдесят. Бушприт пиратского судна поравнялся с грот-мачтой нашего найдёныша. Один из пиратов прижал к плечу ружьё и выстрелил в нашу сторону. В воздух взвилась абордажная кошка с четырьмя зацепами, за ней тянулся тонкий линь. С громким стуком кошка упала на палубу. Пираты радостно взревели. Остававшиеся на мачтах бригантины паруса были мгновенно убраны. Множество рук вцепились в линь и стали подтягивать бригантину к нашему борту. Пираты полезли на ванты, оттуда удобнее прыгать на более высокий борт галеона. И тут обозначился «глазастенький»! Один из пиратов, стоявший на вантах, внезапно что-то заорал и вытянул руку в нашу сторону.

– Накатывай! – заорал дон Педро. – Пли!

Матросы дружно навалились на лафеты пушек и подали их вперёд. Привязанные к лафетам канаты натянулись и открыли люки пушечных портов. Стволы высунулись наружу, и тут же грянул залп! Галеон содрогнулся. Пороховой дым чёрно-серой пеленой закрыл вражеский корабль. Палуба наполнилась вонью сгоревшего пороха.

– Раз! Два! Три! Четыре! Пять!!!

Грохнул залп берсо, за ним пищальный. В ещё не рассеявшийся до конца дым полетели абордажные крюки. Дружными рывками подтянули и привязали бригантину к галеону. Никуда теперь не денется, красавица!

– На абордаж! – я даже сам не ожидал от себя такой зычной команды. Стрельцы с бердышами наперевес горохом посыпались на палубу пиратского судна.

На бригантине наблюдалось какое-то движение, нашлись столь удачливые, что избежали картечи и пуль. Положил им конец десяток Ахмета, расстреляв ещё живых пиратов из луков. Этот, уже уходящий в прошлое вид оружия, князь всё же взял с собой в столь дальний поход. Пригодится. И пригодился! Спрыгнув на палубу с обнажённой саблей в руке, я был готов тут же сцепиться в смертельной схватке с врагом, но… живых врагов для схватки мне на палубе не нашлось. Сунув саблю в ножны, огляделся.

Фальшбортов как таковых в районе фок-мачты у бригантины не существовало! Сквозной проход от борта к борту. Вместо них – россыпь мелких щепок, усеявшая залитую кровью палубу и лежащие вповалку истерзанные картечью и пулями трупы пиратов. Пушечный залп практически в упор не оставил им ни единого шанса. Плюс пищальный. Да и лучники постарались. Даже раненых я не заметил. А откуда им взяться, если в каждого негодяя попало по несколько штук свинцовых картечин и пуль! На это, вообще-то, и был расчёт.

Стрельцы, перепрыгивая через трупы, разбежались по палубе. Вломились в ютовую надстройку, нырнули на нижнюю, пушечную, палубу. Кое-где раздались крики, послышался лязг железа. Но всё скоро затихло. Стрельцы, распалённые коротким боем, обыскали бригантину и выволокли на свет Божий шестерых уцелевших пиратов. Бросили на колени перед князем, уже стоявшем на палубе бригантины, не забыв ещё по разу стукнуть по глупым головёнкам или пнуть сапогом по рёбрам. Для порядка.

– Кто такие, чьих будете? – грозно нахмурив брови, спросил князь. – Как судно называется, из какого порта вышли и как здесь оказались?

Пираты не отвечали. Стрельцы опять пнули каждого сапогами по рёбрам. Но добились лишь того, что один из них произнёс по-английски: «Мы вас не понимаем», а остальные только вскрикивали и выражались. Хорошо, что их стрельцы не понимали!

А вот я, к своему удивлению, всё понял и неожиданно для себя повторил вопросы князя на языке пленников. Князь скосил глаз в мою сторону, но ничего не сказал и стоял с грозным видом. Один из пиратов глухо пробурчал:

– Бригантина «Бегунья», капитан Боб Хэнк, вышли из какой-то бухты, я названия не знаю. Я простой матрос Нейл Робинс, не убивайте меня!

Он кинулся в ноги князю, пытаясь обхватить их руками, но стрельцы быстро пресекли эту выходку.

– Где ваш капитан? – задал вопрос уже я сам. Пираты посмотрели на мостик. Там, в луже крови, лежал труп в раззолоченном камзоле. А головы не было, закатилась, видимо, куда-то.

– Кто ещё чего мне хочет сообщить, что может облегчить его участь? – задал я следующий вопрос.

Пираты молчали. Я пожал плечами и, обратившись к князю, спросил, что с ними делать.

– Как я понял, ничего интересного они не сказали. Тать, пойманный на месте преступления, подлежит лишению живота, – ответил князь и добавил, – за борт их.

Стрельцы схватили орущих и брыкающихся пиратов и швырнули в воду. Почти тут же те были растерзаны плававшими поблизости акулами. И только кровавое пятно могло указать, где и как закончили свою никчёмную жизнь морские душегубы. Но и оно недолго продержалось на воде. Вскоре океанская волна вновь обрела свой природный цвет. Я посмотрел на воинов. Скинув головные уборы, они размашисто крестились и бормотали себе под нос. А потом, дочитав молитву, надели шапки и, обтерев лезвия бердышей об одежду убитых, разбрелись по захваченному кораблю, принявшись, о чём-то переговариваясь между собой, собирать трофеи. А раздетые трупы бросали за борт. Вот это нервы! Настоящие воины. Мужчины! С устоявшимся мировоззрением. Враг? Уничтожить! И крови не бояться! Не то, что в двадцать первом веке, когда здоровые с виду мужики истерить начинают и по причине, и без причин.

Я смотрел на захваченную нами бригантину и мурлыкал под нос слова известной в будущем песни: «В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса». На душе было спокойно, никаких угрызений совести или жалости к казнённым пиратам не было. Будто таракана раздавил. Они знали, на что шли и какая судьба их ожидает. Выбор сделали сами. И получили, что заслужили.

Мне нравится это время! Здесь проще и понятнее отношения людей между собой, отношение к власти, к законам, к тем же налогам. С человека никто не требует лишнего, несуразного, как в покинутом мною времени. Никто, кроме разбойников, не требует от ограбленного, что бы он улыбался, пока потрошат его карманы. Или, под дулом пистолета, соглашался с заявлениями, что ему, разбойнику, эта вещь, или квартира, или завод издревле принадлежат. И он, разбойник, лучше распорядится ими, потому отдай и молчи в тряпочку! И послушай очередного, невесть откуда выползшего, «вождя», как они хорошо жить будут. В смысле, вожди, а не ты. Хотя ты, как и тысячи людей, уже не ты, а «электорат». И ничего сделать нельзя! Нас в наглую обобрали «перестройщики», страну прихватизировали разные мелкие, а на поверку оказавшиеся очень даже крупными, рыжие (чёрные, седые, лысые и т. п.) пакостники. То, что строили все, досталось единицам, самым хитрым, наглым, беспринципным! И уже в который раз страной и её богатствами распоряжается орда представителей «самого угнетаемого во всём мире народа, в глазах которого застыла многовековая вселенская скорбь»!

Что-то опять отголоски будущего накатили. Никак оно меня не отпускает, особенно когда происходит нечто, созвучное тамошним делам. Как мне хотелось иной раз там взять в руки дубину и врезать по лоснящимся мордам «спасителей отечества»! Именно так, «Отечество» – с маленькой буквы, потому как это слово для космополитов ничего не значит. Их «отечество» там, где наворованные деньги спрятать помогают. Хотелось сделать с ними за их подлости и наглое, видное всем, но никем не пресечённое, разворовывание страны то же, что делали с ворами и пиратами в далёкие времена! «Вор должен сидеть в тюрьме, – говорил Жеглов, а русский боярин сказал бы короче: «На берёзу!»

На меня стремительно накатила глухая, чёрная злоба. Голова закружилась от вскипевшей в душе ярости. Рука вцепилась в эфес сабли.

– Боярин, Илья Георгиевич, Илюша! – Как сквозь вату до меня донёсся голос дядьки. – Ты чего, родимый! Не ранен? Али душегубов этих пожалел? Аж с лица спал. На вот, винца выпей, я из скляницы в бурдючок мелкий перелил. На.

Я взял из рук Пантелеймона кожаную фляжку и стал пить, почти не чувствуя вкуса. Крепко же зацепило меня воспоминание о прежней жизни. До дрожи в руках! Оторвался от фляжки, заткнул горлышко пробкой и передал её дядьке. Несколько раз глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Успокоился.

– Нет, не о них я думал. О другом. Спасибо тебе, дядя Пантелеймон, за всё спасибо! – Я крепко обнял дядьку и трижды расцеловал.

– Да чего уж там, Илюша, – вдруг изменившимся голосом произнёс дядька. – Дело моё такое, холопье, всегда рядом быть и помощь тебе оказать в минуту трудную.

– Ещё раз спасибо, и давай, снимай с меня кольчугу, а то я уже спарился.

– Может, повременить пока?

– А чего ждать-то? Враги кончились. А новые появятся, так надеть не долго.

Пантелеймон стащил с меня кольчугу, а я быстро сбросил войлочную рубаху и, раскинув руки, повернулся навстречу ветру. После «сауны» поддоспешника потоки воздуха воспринимались как прохладный душ. Они быстро остудили и разгорячённое тело, и перегревшуюся от чёрных воспоминаний голову.

– Послушай, Пантелеймон Иванович, – обратился я к возившемуся с моим имуществом дядьке. – Как ты отнесёшься к тому, чтобы не быть больше холопом?

– Прогнать хочешь, что ли? – дядька оставил возню с кольчугой и встал передо мной, насупившись. – Так не за что вроде, служу тебе справно. Постарел, правда, но саблю в руке ещё крепко держу и слову, твоему батюшке данному, верен. Не гони напрасно, дай уж дослужить до конца смертного!

Такого поворота разговора я не ожидал! Нам со школьной парты внушали, что холоп на Руси это бесправный, угнетаемый богачами человек. Только и мечтающий о вольной жизни. А тут предложенную мной свободу мой холоп, по сути – моя вещь! принимать не желает! И как это называется? Эй, лохматые и плешивые идеологи коммунизма! Объясните! Что, вы ещё не родились? И лучше бы этого никогда не произошло.

Откровенно говоря, я был удивлён. Но тут до меня дошло: дядька – боевой холоп, воин обученный, защитник, выбравший своей судьбой воинскую стезю. В это время на Руси путь в профессиональные воины лежал только через холопство, наёмничество своего рода. В будущем это станет называться службой по контракту. Только боевой холоп служил столько, сколько ему Бог жизни отмеряет или боярин решит. Потому он другой жизни не знал, да и не хотел: боярин его содержал на своём коште и требовал лишь служить ему честно и, коль уж придётся, то голову сложить за боярина и землю Русскую.

Но были ещё и другие холопы, что кроме как выполнять чёрную работу, на иное были не способны в силу своей внутренней сущности. Вот такие-то и мечтали о свободе. О свободе от каких-либо обязательств перед кем-либо. Мечтали о свободе личной, когда можно делать всё, что хочется, и не бояться наказания за леность и нерадение. И таких, к сожалению, было много. Потому и не переводились на Руси разбойнички. Ведь легче отнять и поделить, чем добыть в поте лица своего, честным трудом. Именно такие, ленивые, косорукие, но горластые и наглые, и будут громче всех орать об эксплуатации и требовать не заработанного. Но до тех времён, когда воинствующие люмпены наберут силу, а хитромудрые идеологи это всё облекут в одежды «борьбы за права и свободы», слава Богу, ещё не меньше трёхсот лет. Вот почему Пантелеймон принял моё предложение без восторга, посчитав его наказанием.

– Побойся Бога, Пантелеймон Иванович! – возмутился я. – И в мыслях небыло тебя гнать. Я предлагаю тебе быть не закупом, а вольным человеком и делать, что пожелаешь. Можешь уйти, семьёй обзавестись, хозяйством. А можешь и остаться со мной. Но уже как свободный человек. Есть у меня задумка одна. Ты ведь знаешь, там, куда мы путь держим, власть короля испанского. А по его приказу в земли те посылаются только дворяне и солдаты простые. С дворянами всё ясно, а вот к солдатам отношение, как к бессловесной скотине: что прикажут, то выполнить обязан. Солдат для них тот же раб. Ему платят, чтобы он кровь свою и чужую проливал. Это у нас князь за одним столом сидеть со своим боевым холопом зазорным не считает. А у них дворянин даже в один гальюн с простолюдином не пойдёт. Обрати внимание, на том гульбище, что вокруг кормы галеона устроено, есть сиденье с дырой. Это гальюн для капитана и его помощников из дворян, офицерами зовутся. А матросы – к бушприту! Наши отношения между боярами и холопами для донов испанских чужды и непонятны. Потому хочу я поставить тебя вровень с теми донами и предлагаю, Пантелеймон Иванович, свободу от прежнего слова и прошу нового слова на верную службу мне, но уже в качестве оруженосца. Но не простого! Эта должность в землях короля испанского является дворянской. У них каждый, носящий шпагу, заявляет, что он благородных кровей, а правда это или нет, мало кого интересует. Особенно, если человек мелкий, не значимый. Назвался и назвался. Но его заявление уже берётся во внимание и отношение к нему отличное от отношения к простолюдину. Хотя слова свои подтвердить должен бумагами соответствующими или словом других дворян, известных и рангом повыше. Особенно много таких «дворян» появилось во время Реконкисты. Ну, для тебя, дядька, это звук пустой, «Реконкиста». Помнишь, что тот недоумок, Хосе, орал? Что он дворянских кровей, только наследства у него нет и холопа, чтобы за его отсутствующим имуществом следить.

– Ума у него нет, и уже никогда не будет, – проворчал Пантелеймон.

– И это тоже. Так вот, к чему я это говорю: я, как боярин твой, желаю, чтобы ты для всех стал дворянином, пусть и не особо родовитым. Потому спрашиваю тебя, пойдёшь ко мне сыном боярским по русскому обычаю, а по испанскому – оруженосцем-эскудеро?

Слушая мой монолог, дядька смотрел на меня со всё более возраставшим изумлением, явно читавшемся на его лице. А когда я замолк, покачал головой и произнёс:

– Ты, боярин, не перегрелся ли часом на солнышке? В боярские дети идут бояре, что не могут со своих наделов холопов в войско царское выставить по причине бедности. А я к боярскому роду-племени никаким боком не прислонённый. Невместно мне.

– Тебе «невместно» стать боярским сыном и испанским дворянином? – «Боже, что я говорю! Зову в сыновья человека, годящегося мне в отцы!» – А о моей чести ты подумал? – я в притворной суровости нахмурил брови и построжел голосом. – Что обо мне думать будут те грёбаные доны, если у меня в оруженосцах будет простой, по их меркам, солдат? Что я, боярин Воинов, худородный, под моей рукой только простолюдины. И что мне как раз подходит прозвище, что было у того Хосе. А почему они так думать будут? Да потому, что мой самый близкий человек, от которого я надеялся в любой момент получить помощь, заявил, что ему «невместно»!

Я отвернулся от обескураженного моей отповедью Пантелеймона и ударил кулаком по фальшборту. «Всё равно раскручу дядьку на дворянство. И ему хорошо будет, и мне с ним в любом месте спокойнее!»

Минут пять за моей спиной слышалось сопение дядьки. Потом раздался его просящий голос:

– Прости, Илья Георгич, не брани. Нежданно как-то это всё! Из холопов да в дети боярские, да ещё и в дворяне иноземные! Вдруг, кто узнает, засмеют ведь! Стрельцы те же. Они-то меня хорошо знают, кто я и откуда. Скажут, полез с суконным рылом да в калашный ряд!

– А ты не бойся! Кто смеяться-то будет? Русских здесь раз-два и обчёлся. Да и они, узнав, чем я тебя за службу верную наградил, только порадуются. И задумаются. Ты для них примером будешь, каким образом они могут статус свой поднять. Для остальных, испанцев и прочих, ты будешь тем, кем я тебя назову! А насмешка над тобой – мне оскорбление. И на него я сумею ответить достойно! Значит, согласен?

Пантелеймон зажмурил глаза, несколько раз перекрестился и произнёс:

– Чудно ты говорить стал, не всё я понять могу. Но если ты так решил, то и я спорить не буду. Спасибо, боярин, за ласку, я согласен!

Я, положив руку ему на плечо, торжественным голосом произнёс:

– Освобождаю тебя, Пантелеймон, от холопьей доли и объявляю тебя, вольного человека Пантелеймона Ивановича Родина, сыном боярским. Заявляю об этом при свидетелях и в присутствии князя нашего, Северского Андрея Михайловича. На чём крест целую!

Я вытянул за цепочку через ворот рубахи нательный крест и поцеловал его. Крест ответил мне свечением круглого, величиной с ноготь большого пальца руки, зелёного камня. Красивый камешек и очень не простой! Скосив глаз в сторону князя, я увидел его заинтересованный взгляд и чуть тронутые улыбкой губы. Возражений с его стороны не последовало.

– Клянусь служить тебе, Илья Георгиевич, честно и верно, как и до сего дня служил! На том и крест святой целую! – Дядька взял на ладонь свой нательный крест и поцеловал его. Камень в моём кресте засиял ещё ярче. Или это солнышко на него свой лучик уронило?

– По испанским законам, – продолжил я «дворянизацию» дядьки, – ты, Пантелеймон Иванович, теперь эскудеро. Ты – дворянин – оруженосец.

– Только двора у нас с тобой, Илюша, нет, – дрогнувшим голосом сказал дядька, вздохнул и обнял меня.

– Будет у нас двор, Пантелеймон Иванович. И дома будут, большие и богатые. Я у твоих детишек крёстным буду, если позовёшь, конечно!

Дядька глянул на меня почему-то повлажневшими глазами, поклонился и отошёл в сторону, прижав к груди мою кольчугу.

Я не знаю, правильно ли провёл обряд, или как иначе моё действо назвать, беря дядьку в дети боярские и присваивая дворянство, да ещё иностранное. Но я сердцем чувствовал, что поступил с близким человеком по справедливости. Как ещё я мог отплатить ему за многолетнюю службу боярину Воинову? Ничего, кроме слова доброго, за душой у меня не было. Ведь по существу мы с ним были на равных: два практически бездомных нищих воина, которых понесло в дали дальние. Одно разнило – я с титулом, а он – без. Разницу я устранил, теперь и он пускай с титулом будет. В мире, где к этой стороне жизни относятся весьма щепетильно, хоть крошечный, но титул, дядьке пригодится. А далее и ещё приподнять его попробуем! И плевать, что для этого мне, возможно, пришлось узурпировать чьи-то права или нарушить какие-то правила. Да и хрен с ними. Огородный.

Откровенно говоря, я был немножечко счастлив. Опершись на планширь фальшборта, я смотрел на океанский простор, на парящих в вышине птиц и тихо радовался такой интересной, насыщенной жизни. За спиной стоял верный дядька и тоже, наверное, был по-своему счастлив.

– Ты чего, Пантелеймон, сияешь, как шелом начищенный? – услышал я негромкий голос одного из стрельцов.

– Боярин меня от холопства освободил, – так же негромко ответил дядька. – В дети боярские взял и в дворяне испанские произвёл.

– Ух, ты-ы! – изумлённо произнёс тот же голос. – Так ты теперь господином стал?

– Да, стал. Меня боярин за службу верную да долгую наградил. Будешь так же своему боярину служить, глядишь, и он наградит. А будешь лясы точить, так плетей вместо пряников получишь. Иди, Макарка, делом займись!

Я улыбнулся. Авторитета среди стрельцов дядьке было не занимать: сказывались его возраст и огромный воинский опыт. А теперь ещё и повышение социального статуса. Дядька входил в новую для себя жизнь именитого человека.

Пока я производил дядьку в дворяне, вокруг кипела суета. Мёртвых пиратов стрельцы раздели и бросили за борт. Собрали и сложили на палубе галеона всё найденное на бригантине оружие, пороховые рога и, как называли эти сумки для пуль и пыжей стрельцы, берендейки. Холодное меня не интересовало, а вот огнестрельное внимательно осмотрел. Было его не много. Всего восемь длинноствольных кремнёвых мушкетов и два пистолета, тоже кремнёвые. На удивление в хорошем состоянии, ухоженные. Особо меня заинтересовал пиратский «кошкомёт». Был он весьма оригинальной конструкции, специально разработанной для абордажа: удобный приклад, исключающий травму плеча при выстреле, и толстый короткий ствол калибра не меньше сорока пяти миллиметров. Настоящая ручная пушка! Да и снаряд соответствующий – ядро того же калибра, в которое вставлен четырёхлапый крюк с кольцом для линя. «Кошкомёт» тоже был кремнёвым. Европа уже на кремнёвки переходит, а мы всё ещё с фитилями бегаем! Кстати, надо подумать, как фитильную бабахалку переделать на кремнёвую. Мастер нужен, оружейник. Хорошо, если княжеские кузнецы в этом деле понимают. А если нет? Тогда придётся самому сидеть и выдумывать. Или мастера искать. А где?

И кремни надо найти. Возможно, удастся купить в Буэнос-Айресе, деньги есть. Или самому поискать? Придётся вспомнить своё увлечение геологией и применить, так сказать, на практике полученные знания. Кремни имеют свойство истираться и ломаться, потому их надо много. А здесь, в восточной части Южной Америки, кремень, он же халцедон или пирит, должен быть. У местных аборигенов ещё каменный век, металлы добывать и обрабатывать не умеют. Дерево, кость и камни используют. Практически и каменный век-то начался, когда древний человек расколол кремень на обломки с острыми режущими краями и изготовил из него свои первые орудия. А узнав о его способности давать искры, стал использовать для получения огня. Так что, я думаю, найти достаточное количество камешков и наделать из них необходимых нам ружейных кремней не составит особого труда. «В век каменный да не найти камней?». Сложнее будет с переделкой пищалей. Охо-хо-о!

Опершись о планширь, я предавался думами о будущем. А стрельцы продолжали обыскивать бригантину. Боярин Жилин принял в этом самое живое участие и теперь докладывал о результатах князю. Дон Педро, стоя рядом с ними, ждал своей очереди на доклад. А ко мне подвели ещё двух пленников: субтильного субъекта с всклокоченными волосами и в очках – пенсне, и ребёнка, мальчишку лет десяти – двенадцати, с синяками на лице, грязного, но одетого в когда-то приличную одежду. Поставили передо мной. Субъект смотрел на меня через очки наивными голубыми глазами, а мальчонка лёг на палубу, свернувшись комочком, положил руки под голову и ни на что не реагировал.

– Олег, – обратился я к стоявшему рядом десятнику, – мальца на каракку. Отдашь его отцу Михаилу. И лекарь пусть посмотрит. Накормить, но немного, а то помереть может, да ты знать должен, что делать надо. Исполняй.

– Есть, воевода! – чуть ли не щёлкнув каблуками, вытянулся передо мной десятник, подхватил ребёнка на руки и шагнул в сторону.

– Ишь ты, уже подсмотрели, – подумал я. – И всего-то пару раз так князю ответил, а уже срисовали и в пользование пустили. Молодцы. Значит, надо будет по прибытии строевой позаниматься. Ничто так не сплачивает воинский коллектив, как коллективная злость на сержанта на плацу. Шучу, конечно, но кое-что из приёмов будущей русской армии надо стрельцам освоить.

– Ну, теперь ты, любезный, – обратился я к субтильному. – Кто таков, откуда взялся, как на пиратском судне оказался? Говори и ничего не скрывай.

– Моё имя Жан-Пьер д'Орбени, бакалавр медицины и алхимик. В Новый Свет сбежал от кредиторов. Алхимические исследования требуют денег, а дают их только под гарантии конкретных результатов. У меня почти получилось! Но деньги кончились, результата не было, а долги росли. Попал на Эспаньолу, там работал медикусом. Лечил одного богатого колониста, но он был изначально безнадёжен. Когда он умер, родственники обвинили меня в его смерти. Опять пришлось бежать. Добрался до какого-то поселения, где в припортовой таверне за еду и кров лечил разных людей. Капитан Боб Хэнк там меня и нашёл, предложил хорошие условия. Так попал на эту бригантину, от безысходности положения – голодать надоело. Но договор, как все остальные матросы, я с ним не заключал и в сражениях не участвовал. Я только лечил раненых!

– И сколько кораблей было захвачено, пока ты лекарем был?

– Это плавание было у меня первое, правда! И что они пираты я даже не сразу понял! Они называли себя каперами на службе королевы. Но официальной войны англичане здесь ни с кем не ведут. Откуда же быть каперам? Это я после выхода в море понял. Да и каперы совсем другие. Я об их делах ещё во Франции был наслышан, когда испанцы с голландцами воевали. Каперы суда как приз захватывали и в свои порты отводили. А не топили и команду не уничтожали. А эти!

Жан-Пьер нервно сдёрнул с носа пенсне, выхваченной откуда-то тряпицей протёр стёкла, топнул ногой и воскликнул:

– Негодяи! Пять дней назад они нашли полуразрушенный корабль, похожий на этот, – он указал на галеон. – Только меньше. У него было несколько дыр в бортах и паруса изорваны. Видимо, это испанское судно подверглось нападению, но смогло отбиться, правда, получив значительные повреждения корпуса. Экипаж вряд ли стал бы сопротивляться, корабль медленно тонул, а шлюпок у них уже не было. Но эти выродки бросились на несчастных людей с оружием и начали их убивать! Хотя оказывать сопротивление было практически некому, пираты всё же понесли некоторый урон. Капитан несчастного судна заколол шпагой двоих пиратов и ещё троих ранил. Смелого дона изрубили на куски на глазах ребёнка. Мальчик, которого вы нашли вместе со мной, его сын. Пираты отволокли его на бригантину. Для чего – я не знал, но догадывался. А он только плакал первые сутки и звал погибшего отца. Пиратский капитан, мне противно называть его имя, заявил, что сделает из мальчишки своего любовника и пирата, и тот будет грабить и убивать. Услышав это, мальчик перестал плакать и бросился на него с кулаками, но был жестоко избит. И замолчал. Совсем. Молчал даже тогда, когда его избили ещё. И не плакал. По-моему, он повредился в уме от горя.

Я не мог больше слушать. Хорошее настроение моментально исчезло. Кулаки сжались сами собой. Лёгкую смерть подарил князь этим выродкам, слишком лёгкую! От бессильной злости я даже зарычал. Жан-Пьер, открывший было рот, чтобы продолжить свой рассказ, осёкся на полуслове и резко отшатнулся от меня, врезавшись спиной в стоявших за ним стрельцов.

– Я не виновен в случившемся, – прошептал он. – Я спрятал мальчика в своей каюте, но большего сделать не мог. По сути, я был тоже пленником пиратов и меня только моя профессия и спасала!

– Ладно, проехали, – справившись с эмоциями, сказал я. – Что дальше было?

– Потом они стали грабить галеон. Тащили всё подряд и радовались обилию добычи. Но бурное ликование принесло содержимое трюмов. Они скакали, как одержимые, обнимались и орали, что теперь богаты. В трюмах галеона оказалось золото и серебро в слитках, монетах и изделиях. Правда, через сутки за ними пришлось уже нырять в медленно затоплявшийся трюм, но понуждать это делать никого не пришлось. Ныряли даже тогда, когда верхняя палуба галеона стала вровень с палубой бригантины. В последний момент пираты обрубили швартовочные канаты и отошли от тонущего корабля. Потом они пили вино и жрали захваченные на галеоне продукты. Я думал, они перепьются, но этого не произошло. Их негодяй-капитан держал команду железной рукой. Сегодня утром вперёдсмотрящий заметил это судно. Пираты решили, что судьба посылает им ещё один подарок, но не торопились. Аврально наводили порядок в трюмах, раскладывали набросанную впопыхах добычу, готовили место для новой. А когда не заметили на корабле признаков жизни, окончательно поверили в своё невероятное везение и без опаски приблизились. Но вас, видимо, Бог сюда раньше привёл, чтобы наказать душегубов. Вы послужили Его карающим мечом и отомстили за невинные души!

Француз истово перекрестился, слева направо. Я тоже перекрестился, но справа налево.

– Вы православные? – удивлённо спросил пленный.

– Да, православные. Русские. – ответил я. – Жить хочешь? О том, что мне рассказал, никому больше ни слова. Куда золото сложили, знаешь?

Француз кивнул головой, а я продолжил:

– От тебя зависит, жить тебе или не жить. Наш герцог очень суров к бандитам и их пособникам. Он отдал акулам пленных пиратов. Я буду просить за тебя, но ты должен выказать свою лояльность и необходимость нам. Понял?

– Да, да, я всё понял, я нужен вам, я медикус, хирург! У меня большой опыт, я ещё и алхимик, если, пардон, вы знаете, кто это.

– Знаю. Ты ищешь философский камень, чтобы превращать свинец в золото. Или создаёшь эликсир бессмертия.

– О, нет, не только! Я много знаю и о других веществах и металлах…

– Ладно, – прервал я словоизвержения Жан-Пьера. – Об этом потом поговорим, если герцог решит оставить тебе жизнь. Вторуша, – перешёл я с французского на русский, – возьми двух самых молчаливых бойцов, то есть стрельцов, со мной пойдёте.

Я не боялся, что кто-то из моих стрельцов проведает о золоте на корабле пиратов. Французский язык они не знали, и знать не могли в принципе. Потому беседовал с медикусом при них. Но вот видеть жёлтый металл должно весьма ограниченное число людей, и испанцы, прости меня, Господи! в их число не входили. Дружба дружбой, а табачок – врозь! Знать о золоте они не должны, ведь оно, по существу, принадлежало испанской короне. Но ничего и никому возвращать я не собирался. Обойдётся король Филипп и тем, что уже в его закрома попало. А мы люди простые, не местные, что на саблю взято – наше!

Пока я беседовал с французом, на обоих уже наших, русских кораблях произошли разительные перемены! На бизань-мачте и обломке грот-мачты галеона был восстановлен стоячий такелаж – натянуты и закреплены ванты, крепился бегучий такелаж, при помощи которого матросы, дружно ухая, поднимали собранные из запасного дерева реи. Работа шла споро, ведь каждый из них знал, что получит свою долю из добычи. На бригантине ремонтных работ, которые матросы могли выполнить самостоятельно, было немного. Пушечные залпы частично снесли фальшборт обоих бортов, повредив такелаж и нижний парус фок-мачты. Из нижней части фок-мачты пучком картечи был вырван изрядный кусок. Несколько картечин пробили переборку полубака, не найдя более достойной цели в виде тушки пирата.

Жан-Пьер в сопровождении двух выбранных Вторушей стрельцов показывал дорогу к сокровищам. Следом шли я и полусотник. Спустились в трюм бригантины. Лавируя между наваленными под потолок тюками, ящиками и бочками, прошли в носовую часть трюма. Француз показал на плотно уложенный штабель больших корзин. Он, два стрельца и Вторуша минут за двадцать разобрали в штабеле проход к какой-то дверце и отодвинулись в сторону. Дверцу открыл я.

В неярком свете переносного фонаря было видно, что каморка от порога и до потолка завалена золотыми и серебряными слитками. Из-за них просматривался угол штабеля небольших ящиков. Сверху штабеля и груды слитков плотными рядами лежали кожаные сумки. Удивлённое «Ого!» вырвалось у всех. Мы были ошарашены, увидев такую груду сокровищ! Я вышел из каморки и решительно захлопнул дверь.

– Значит, так, воины, – обратился к стрельцам. – О том, что видели – помнить, но не говорить. Ни-ко-му! Даже князю, я ему сам скажу. Поставить корзины на место, как было. Дополнительно завалить бочками, ящиками, тюками. Чтобы дверцы видно не было. Вы назначаетесь хранителями этого трюма. Вторуша обеспечит водой и пищей. До конца рейса отсюда ни ногой! Если боярин Жилин товар здесь ещё не описал-посчитал, то, когда придёт, вы ему поможете. Будете сами по этой куче лазить и товары называть. Но и он ничего не должен знать о той каморке! Кроме вас, двоих, здесь никого не должно быть. Любопытствующих – гнать!

Я отдал фонарь Вторуше и, натыкаясь на бочки-ящики-тюки, добрался до трапа наверх. Следом за мной, что-то бормоча, выбрался на палубу и француз. Его голубые глаза почему-то сияли!

– В чём дело, месье? – спросил я его, медленно вытянув из ножен косарь и пробуя ногтем остроту заточки. – Что такое случилось, что ты сияешь, как медная кастрюля на кухне у рачительной хозяйки?

Француз резко сник и посмотрел на меня очень испуганным взглядом.

– Ты помнишь, о чём я с тобой говорил? О сохранении своей жизни думай, а не о том, что тебе не принадлежит. И молчи. Болтливый язык мы отрезаем вместе с головой! – Не касаясь, провёл ножом у месье возле горла. – А может тебя сразу акулам скормить, а? Им ты точно ничего не расскажешь. И мне спокойней будет, и тебе. А? Не хочешь? Почему? Что видел, о том уже забыл? Молодец! Пойми, ты будешь жить, пока молчишь.

Я специально кошмарил бедного месье. Нам не нужна конфронтация с испанцами. А он её мог спровоцировать, узнай доны о золотом грузе, захваченном пиратами на испанском галеоне. Хорошо, если он всё же меня послушает. Не знаю уровень его медицинской подготовки, но какими-то знаниями и навыками он всё же обладает и может действительно быть полезным. Превентивно скармливать его акулам не хотелось. К тому же он сказал, что алхимик. Так в средние века называли всех, кто химией занимался. Алхимики, ища эликсир бессмертия или философский камень, много чего по-наоткрывали и нахимичили. Так что он может быть вдвойне ценным кадром, только рот ему надо надёжно запечатать. Это можно сделать либо деньгами, либо страхом. На деньги могут найтись другие деньги, этот способ малонадёжен. Страх – надёжней. Плюс изоляция.

– Пошли, месье, к герцогу, судьбу твою решать. Подумай, какими сведениями или умениями ты можешь ещё поделиться. Набивай себе цену!

Я спрятал косарь в ножны. По верёвочной лестнице мы поднялись на борт галеона. Князя нашли в капитанской каюте, он выбрал её своей резиденцией. Рядом с ним сидел боярин Жилин и что-то объяснял, водя пальцем по листу бумаги. На столе, заваленном вещами из красивого шкафчика, стояли три не распечатанных бутылки мальвазии. Две – исчезли.

– А вот и воевода наш, – подняв голову от бумаги, произнёс князь. – Как абордаж прошёл – видел, и воины все целы, и корабль наш, чудесно! – Заметив француза, жавшегося к переборке возле двери, спросил:

– Кого это ты притащил?

– Это врач с пиратской бригантины, Жан-Пьер д'Орбени. По совместительству алхимик.

– Врач-алхимик? Интересно. И что ты предлагаешь с ним делать?

– Может пригодиться, князь. Он хирург. Не знаю, какой, но он так сам назвался. Первая проверка покажет. Наш лекарь – только травник. Операции делать не умеет. Я порасспросил этого француза. Занимательные вещи рассказывает!

– Ты, боярин, и по-французски изъясняться умеешь?

– Получается, что умею. Способностями к языкам иноземным меня, видимо, Бог наградил. Спасибо, Господи! – я перекрестился, а за мной и присутствующие, включая Жан-Пьера.

– Ты смотри, и в Бога верует, а на пиратской бригантине служил. И чего же такого интересного он тебе, Илья Георгиевич, рассказал? Докладывай! – князь поудобней устроился на жёстком сундучке и пробормотал, – И чем кресла тем несчастным не понравились, что они их под топор пустили?

Я коротко передал рассказ француза, не упомянув о сокровищах, а в конце сказал:

– Хорошо бы сейчас начать ревизию груза бригантины и послать с боярином Петром Фомичом дона Педро, если он уже повреждения нашего трофея осмотрел. Вместе они быстро всё опишут. Чтобы испанцы не заподозрили, будто мы их в чём-то обмануть желаем. Я в трюм двух стрельцов поставил, они покажут, откуда удобнее начинать. И помогут. Будем знать, чего и сколько глупые пираты нам принесли.

Услышав мои слова, Жилин встал, хитро глянул на меня и, спросив у князя разрешение, бодро вышел. Заподозрил старый воин, что я не всё испанцам показывать хочу. И при нём не говорю, значит, таю важное! Хитёр бобёр, думает, стрельцы что скажут. Фигушки, не скажут! Потом стрельцов расспросить надо будет, лез боярин в запретное место или нет.

Князь, проводив его взглядом, взял со стола шпагу почившего капитана галеона, вынул её из ножен и обернулся к стоявшему у входа в каюту французу. Тот сразу подобрался и буквально влип в переборку. В голубых глазах за стёклами пенсне плескались страх и мольба.

– Что это он смотрит, как побитая собака? – спросил князь, взмахнув шпагой. Та тонко вжикнула. Француз влип в переборку ещё глубже. Князь громко произнёс, обращаясь к французу:

– Что ты на меня так смотришь, а? Говори чего-нибудь, лягушатник!

Жан-Пьер вдруг рухнул на колени и затараторил:

– Не убивайте, месье! Я буду вам полезен! Я много знаю! Я, я, – он судорожно вздохнул и, перейдя на шёпот, опасливо оглянувшись на закрытую дверь, произнёс:

– Я знаю, как делать фальшивое серебро! Я даже, вот, образец имею, – пошарив по карманам, он протянул на дрожащей ладони небольшую монетку.

– Что он там говорит? – спросил князь, а увидев монетку, рассмеялся. – Откупиться, что ли, хочет? Не высоко, однако, свою жизнь ценит, – забрав монетку и рассмотрев, бросил её обратно. – Всего один мараведи.

– Нет, княже, тут дело в другом, – я коротко рассказал князю о выданном французом испанском золоте, о том, что страхом за жизнь, заткнул Жан-Пьеру рот. Объяснил, почему: «Нам не нужны трения с испанцами, ни сейчас, ни потом».

– Он тебя, Андрей Михайлович, сильно боится! Я рассказал ему, как ты приказал живых пиратов акулам скормить. А его назвал пособником пиратским, вот он теперь и трясётся, как лист осиновый. А про монетку эту вот чего: фальшивая она, из серебра алхимического, им придуманного. Образец это.

Князь встал с сундучка, подошёл к стоявшему на коленях французу и протянул раскрытую ладонь. В которую «пособник» поспешно сунул монетку. Подойдя к окну, князь долго разглядывал продукт алхимических опытов.

– Мы не фальшивомонетчики, боярин. Потому это его умение мне без надобности. Чем ещё похвалиться сей фрукт может, более для нас полезным? – произнёс князь и кинул монетку французу.

Тот машинально поймал своё изделие и затрясся всем телом, а из его глаз градом посыпались слёзы. Он понял, что фальшивое серебро князя не заинтересовало.

– Так что ещё ты можешь предложить в обмен на жизнь, пират? – Мой голос заставил француза вздрогнуть. – Только не предлагай философский камень или эликсир бессмертия. Их у тебя нет, и никогда не будет. Твои предложения, алхимик!

Жан-Пьер поднял на меня заполненные страхом смерти глаза и дрожащим голосом произнёс:

– Да, у меня есть ещё кое-что. Но это очень страшное открытие, которое может повлечь многие смерти. А я против насилия.

– Ишь, пацифист нашёлся! С корабля пиратского. Так что ты там открыл? Рассказывай уж, или за борт ныряй. Выбор за тобой.

Француз закрыл лицо руками, несколько раз судорожно вздохнул и глухо произнёс:

– Если я смог сделать это открытие, то его сможет сделать ещё кто-либо. Рано или поздно. А я хочу жить. – Отняв руки от лица, посмотрел на меня и произнёс: – Я изобрёл новый порох, во много раз мощнее нынешнего, и ещё один состав, кристаллический, который от удара взрывается.

Я перевёл сказанное князю. Тот подошёл к французу и сел на стоявший рядом сундучок.

– Рассказывай, да с подробностями!

То, что говорил француз, я синхронно переводил князю. Узнанное повергло нас в шок. Вы не поверите, но этот смешно и жалко выглядевший человечек в своих поисках не существующего, с использованием примитивного, по нашим меркам, оборудования, нашёл способ изготовления бертолетовой соли и бездымного пороха. Уму непостижимо!!!

Князь встал, подошёл к столу, положил шпагу, взял бутылку и, расковыряв стилетом пробку, налил в чарку вина. Пальцем поманил Жан-Пьера. Тот, быстро вскочив, подбежал к князю, низко поклонился, принял из его рук ёмкость, хотел что-то сказать, но князь перебил:

– Погоди, француз, я говорить буду. Переводи, боярин!

Я и перевёл! Несчастный Жан и не менее несчастный Пьер, оба вместе и по отдельности, то бледнея от страха, то розовея от радости, получили качественную мотивацию на дальнейшую жизнь. Чтобы были они всегда вместе и не расстались друг с другом из-за одного на двоих длинного языка. По любому случаю болтовни с кем либо, даже о погоде или природе. В общем, молчание – жизнь!

– А теперь выпей и подожди на палубе, – сказал князь, а я перевёл.

Жан-Пьер, часто кланяясь и задом открыв дверь, вышел. Князь посмотрел на меня:

– Что делать будем, Илья? Этот человек – носитель секрета чудовищной важности и глобального значения. Даже его знание о грузе золота на бригантине ничто по сравнению с остальным. Его или сразу надо убивать, или прятать так, чтоб о его существовании вообще никто не знал и никогда не узнал. Вот задачка-то! Француз один живой с бригантины остался?

– Нет, с ним ещё мальчонку лет десяти нашли, сын капитана того галеона. Но он вроде как не в себе и плох очень. На его глазах отца пираты убили и всех остальных. И его сильно били. Я его к отцу Михаилу отправил.

– Плохо. Но мы с детьми не воюем. Выживет, его счастье, не выживет, значит так у него на роду написано. Как Бог решит. А к французу надо видака приставить, для контроля поведения. Людям объясни, что француз – лекарь знающий, в разбоях не участвовал, потому и помилован мной. Но находится под надзором и испытанием, и общаться с ним запрещено.

– Согласен, Андрей Васильевич, а видака твоего я проинструктирую, хорошо?

– Хорошо. Петруха!

– Здесь я, княже!

– Воевода тебе что-то сказать хочет. Выслушаешь и в точности исполнишь!

Холоп коротко поклонился и повернулся ко мне. На его молодом веснушчатом лице появилось выражение внимания и сосредоточенности.

– Видел, кто сейчас отсюда вышел? – Кивок холопа. – Вот с ним теперь, пока плыть будем, ты всегда рядом быть должен. Куда он, туда и ты. И чтобы ни с кем он не общался. А лучше, чтобы вообще пореже на палубе появлялся. Относиться к этому человеку как к почётному пленнику, с уважением, но строго. Говорить с ним можешь, если по-французски разумеешь. Так что бди! Всё понял?

– Понял, воевода! Есть! – ответил Петруха и выскочил за дверь.

– Ты, что ли, научил «есть» говорить, – удивлённо произнёс князь.

– Нет, конечно. Просто подсмотрели, как я перед тобой машинально, по армейской привычке раза два-три так вытянулся, да слово, при этом произнесённое, запомнили. Вот и обезьянничают.

– Интересно, а как стрельцы к отданию чести и строевой подготовке отнесутся? – потеребил бороду князь.

– Ага, сено-солома, да ещё с песней: «зелёною весной, опять же под сосной»

– «С любимою Ванюша встречается», – продолжил князь, и мы дружно рассмеялись. На данном этапе небольшая часть большой проблемы под кодовым названием «Француз» решена, о дальнейшем будем решать не сейчас. Жизнь хороша, а хорошо жить мы будем!

– Да, кстати, что там за раздачу дворянств ты устроил? – спросил князь, налив в кубки вино и подав один мне. – Зело удивлён и даже растерян от твоей смелости.

– Получилось почти спонтанно, княже, но, думаю, поступил я по отношению к Пантелеймону правильно. Может, какие протокольные тонкости не смог соблюсти, не знаю я их! Но думал я не только о нём. Там, куда мы приплывём, у тебя, князь, в окружении должно быть много людей с дворянскими титулами, для солидности. Ведь из Испании в Новый свет едут только дворяне, простолюдинов мало, да и вывоз крестьян короной запрещён. А у тебя выходит, что только простолюдинов с собой и привёз, а дворян под тобой всего двое. По их меркам всё равно, что нет. Умаление твоего высокого статуса герцога получается.

– Мне работники и воины нужны, а не толпа бояр, родовитостью кичащихся, – произнёс князь. – Да и не поехали бы они со мной, им и на Руси хорошо.

– Вот и сделают доны вывод, – продолжил я, – что княжество у тебя маленькое, вассалов почти нет. Потому у местного общества и может возникнуть соблазн тебя всерьёз не воспринимать, как худородного. Хоть ты и родственник наместнику. И статус твоих детей, Аграфены да Василия, от этого может пострадать. Да и наместнику, я думаю, будет не очень понятно, почему у тебя столь малая свита из дворян. Испанцы принимают по одёжке, даже если под ней и нет больше ничего, кроме грязного тела. Они заносчивы, обуяны гордыней древности своих родов и фамилий, впрочем, как и на Руси. А тебе, княже, похвастаться нечем. Ты извини, что резковато с тобой разговариваю, не сочти за оскорбление, но я больше знаю о том, что потом будет. И хочу, чтобы если не устранить полностью, то хотя бы ослабить негатив, что нас ожидает со стороны по сути чужих нам во всех отношениях людей.

Пока я говорил, лицо князя становилось всё более хмурым, а потом и злым.

– Урона чести своей не допущу! Рука у меня саблю ещё крепко держит. А вот о свите соответствующей я действительно не озаботился. Тут ты прав. За делами да за сборами в дорогу дальнюю забыл, как в будущем говорить будут, о представительности. И что ты предлагаешь, холопов в дворяне записать?

– А почему бы и нет! Конечно, только достойных, тебе, князь, известных, храбрых да преданных. Мой Пантелеймон кем был, тем, по существу, и остался. Эскудеро это хоть и дворянин, но всего лишь оруженосец, слуга. Но всё равно по испанским понятиям он уже не простолюдин, может быть приглашён на пир к гранду, сидеть с ним за одним столом.

– У нас холопы завсегда сидят с боярами да князьями за одним столом, потому, что вместе кровь проливают!

– То у нас, а в просвещённых Европах наш холоп считается простым воином, с которым даже инфансоны рядом сидеть считают для себя умалением их чести.

– А это кто ещё такие?

– А это самые последние из испанского дворянства – отпрыски благородных семейств, не сумевшие пробиться к благосостоянию. Голодранцы нищие, но гордые и заносчивые. Носители благородных кровей, понимашь!

– Интересное ты рассказываешь! Я и не знал, что у них всё это так поставлено. А ещё что расскажешь?

– К низшему дворянству, испанскому и португальскому, относятся кабальеро, идальго, эскудеро и инфансоны. Перечисляю по нисходящей. Кабальеро – это дворянин-воин. По сути это рыцарь из свободных граждан, которому пожаловано дворянство за храбрость на поле бранном. Но он должен быть достаточно богатым, чтобы иметь коня и воинское снаряжение.

Я замолчал и прислушался. Князь тоже насторожился. Мёртвый найдёныш оживал. Слышались отрывки чьих-то команд, топот ног на находящемся этажом выше квартердеке, стук молотков. Мягко подойдя к двери, я резко распахнул её и выглянул. За ней никого не было, а княжеский холоп, опершись плечом о переборку, стоял в конце прохода, у выхода на палубу. Больше я никого не заметил.

– Шпион померещился? – с ехидцей спросил князь. – Так нет их среди наших.

– Ну, не шпион, а кто-то любопытствующий может быть, – ответил я, плотно закрыл дверь, отпил из кубка глоток, но теперь сел на сундучок так, чтобы видеть окна.

– Следующие – это идальго, – продолжил я. – В большей степени потомственные дворяне, владельцы поместий, сельских угодий. Переводится это слово как «потомок, сын имущего». Дворянство им жаловалось не за боевые заслуги. Приблизительно соответствует знакомым нам польским шляхтичам.

– Покупное, значит. Или выпрошенное.

– Где-то так. Про эскудеро и инфансонов я уже рассказал.

– Что я герцогом у испанцев числюсь, это я знаю. Правда, мой княжеский титул соответствует их титулу «принц». Но у них принц – это наследник престола, и более ни кто, а я не наследник. Ну, буду герцогом. Ты, по их титулованию, кабальеро. Боярин Жилин – тоже кабальеро. Как я понимаю, ты хочешь адаптировать наши, русские, сословия под их понятия. Так? Чтобы им было понятно, кто из нас есть кто. Так? И ты предлагаешь русских холопов и стрельцов произвести в испанских дворян. Так?

– Так, княже. От этого всем нам, а тебе в первую очередь, лучше будет. Представь: ты привёз мало воинов, но с тобой много благородных дворян. А это командиры, прежде всего. А солдаты найдутся! Кого в дворяне произвести – тебе решать, ты своих людей хорошо знаешь. А испанцы один хрен не поймут. Главное, им сразу людей представить. Чтобы слишком перед русскими не задавались. Представь, ты испанцам говоришь, что за тобой пошли шестьдесят знатных идальго!

– Эк ты хватил, боярин! Предлагаешь сделать ТЕБЕ равными простых стрельцов, смердов да мастеровых вчерашних? Умаление боярского достоинства твоего отца вижу я в этом. И деда, и прадеда! Они боярство на поле брани заслужили! Нет, огульно никому ничего не дам! К тому же нанятые они люди, на время за серебро купленные. Кроме Вторуши и десятников, исключая Олега. Они мои холопы, я их много лет знаю, в моём княжестве родились и выросли. Бились неоднократно рядом со мной. Их ещё мой Микула ратному делу учил. Олег – свободный человек. Был мной нанят и десятником поставлен. О нём я тоже всё знаю, воин славный и человек хороший. Доверяю я ему, как своим холопам. Вот об этих людях я подумаю, а остальные пусть себя покажут и трудом тяжким возвышение заработают. Из грязи в князи никому прыгнуть не дам!

Князь, играя желваками и раздувая ноздри, грозно глянул на меня. Отвернулся, взял кубок, отпил. Помолчали. Князь – успокаиваясь, я – осмысливая им сказанное. Прав князь, раздача слонов в виде всеобщей «дворянизации» стрельцов это глупость. И я её сморозил. Брякнул, не подумавши. Как в лужу пукнул, мягко выражаясь.

– Сейчас, – князь взял со стола карту, доставшуюся нам в наследство от погибшего капитана галеона, и протянул мне, – разберись-ка с этой картинкой. Интересно всё же, откуда и куда шёл наш найдёныш. А я пока пройдусь. И ещё подумаю над словами твоими.

Князь допил вино из кубка, поставил его на стол и вышел из каюты. А я занялся картой. Надписи на ней были на португальском языке, и я, уже не очень удивляясь, смог их прочитать. Испанский, английский, французский, теперь португальский язык. Господи! Ты меня полиглотом сделал? Я теперь что, все языки мира знаю?! Прелестно! Я углубился в изучение трофейного «портулана».

Вечером в каюте галеона, как самой просторной из трёх капитанских, собрался весь комсостав «Русского экспедиционного корпуса», включая и «замполита» – отца Михаила. Пришли и оба испанских офицера. К тому времени я уже в основном изучил попавшие нам в руки документы, но докладывать об узнанном не собирался: слишком интересная и «штучная» была информация! Каюту я, не чинясь, прибрал своими руками и очень тщательно обыскал. А что нашёл – вызвав Пантелеймона, тайно переправил на каракку в свой сундук под замок. Утаивать ценности от окружающих становится моим хобби! Все найденные документы, бумаги, даже обрывки, на которых было написано хотя бы несколько строк, я спрятал в сундучок, на который и уселся. Под потолком на специальных крюках висели два зажжённых фонаря, ярко освещавших каюту и собравшихся в ней людей.

– Итак, господа, – начал князь, – мы стали обладателями двух кораблей – галеона и бригантины. По предварительным подсчётам стоимость их груза… – князь вопросительно посмотрел на боярина Жилина и дона Педро.

– По самым скромным подсчётам около четырёхсот тысяч золотых песо, – произнёс последний. – Точнее не сказать, я не знаю нынешних цен в Буэнос-Айресе, да и груз посчитан не весь.

– Это приличная сумма, которая достанется нам по воле Провидения, – встрял в разговор дон Мигель. – А вот стоимость бригантины, как я понимаю, в эту сумму не вошла. Так?

– Нет, не вошла, – ответил уже боярин, – а как корабль оценить? Его надо пустым осматривать, что б видно было, где подтекает, а где дерево подгнило. Какой ремонт необходим. Ты же, дон Мигель, сам это знаешь. А ещё будет ли покупатель и устроит ли его наша цена. Так что о бригантине говорить рано.

Капитан посопел носом и, ничего не сказав, кивнул головой.

– Кстати, – князь посмотрел на дона Педро, – что у нас с кораблями?

– Плотник осмотрел бригантину. Повреждений корпуса нет. Досталось полубаку, левая переборка в решето, и сильно пострадала фок-мачта. Кто-то из наших канониров попал в неё. Картечь вырвала приличный кусок. Оба фальшборта сметены начисто, повреждён так же и стоячий такелаж. Фок-мачта нести паруса не может, от нагрузки сломается в любой момент. Хорошо, что паруса были убраны, а то рухнула бы после попадания. Мы на неё нашили дерева из запасного рангоута и бандажи наложили, но всё равно нагружать её нельзя. Для страховки приказал снять с неё реи с парусами. А фальшборты и переборку стрельцы уже починили. Они у тебя, герцог, отличные мастера! С топором управляются, как иной ложкой не умеет.

– У русичей топор – главный инструмент, – с нотками гордости в голосе произнёс князь. – И дом, и церковь, и корабль им одним срубить могут. Спасибо на добром слове. Ну а с галеоном как решили и что сделали?

– С ним тоже не просто, – враз погрустневшим голосом произнёс дон Педро. – Уцелела только первая бизань. Вторая, бонавентура, сломана под корень. У остальных мачт стеньги по марсовые площадки обломаны. Оборванный стоячий такелаж матросы уже поменяли или исправили. Парус на рее бизань-мачты поменяли. Завтра будем поднимать и крепить реи на мачтах. Хорошо, что весь запасной рангоут на шкафуте уцелел. Да и штормовые парусав парусной кладовке нашлись, крысами не порченые. По сравнению с обычными парусами они имеют меньшие размеры, но большую прочность. Поднимают их во время шторма, вместо обычных. Но команда галеона или не успела, или не смогла это сделать. А мы сможем. Так что ещё день-два ремонта, и мы тронемся в путь! Паруса на мачтах поставим «бабочкой». Благо мачты установлены наклонно к бортам. Так паруса возьмут больше ветра, и мы немного компенсируем отсутствие марселей и брамселей.

– Великолепно! Теперь надо решить, как три корабля поведут два знающих морехода.

– Я, герцог, об этом тоже думал, – произнёс капитан. – Идти до Рио де Ла-Платы нам осталось не долго. Сложности начнутся в самой реке, там есть песчаные банки, мели то есть, и идти надо очень внимательно осматривая фарватер. И не прижиматься к берегу, что будет справа по ходу, можно налететь на камни. Хоть мы с доном Мигелем фарватер и знаем, но в темноте плыть опасно. Поэтому придётся на ночь становиться на якоря. Дон Илья, при его отличной памяти и способности быстро обучаться, самостоятельно вести корабль не сможет. И ваши стрельцы не моряки, а на трофеи нужны команды, хотя бы по минимуму. Потому я предлагаю вот что: у меня шестьдесят матросов. Вы берёте из моей команды тридцать и боцмана и распределяете по кораблям – десять на галеон и двадцать на бригантину. Платить будете всем шестидесяти. Объясняю почему: у каждого матроса до конца рейса будет в три раза больше работы, что на каракке, что на бригантине и галеоне. Оплата должна соответствовать нагрузке. Я нанял мало людей и не думал, что придётся их делить на три корабля. Думаю, что вы со мной согласитесь.

– Да, я найму матросов, – согласился князь, – а кто командовать будет?

– Предлагаю дона Педро назначить временным капитаном бригантины, он знает её парусное вооружение, – озвучил главное предложение дон Мигель, – а боцмана Рамона Калавера Кальва – временным капитаном галеона. В помощь и дальнейшее обучение придать ему дона Илью. Как вам моё предложение?

– Я согласен, – ответил князь, – и «в помощь и дальнейшее обучение», – процитировал он капитана, – предлагаю взять моих воинов. Те, что уже у тебя работали, пойдут на трофейные суда, а к тебе на каракку – не обученные. Учи, гоняй, как Сидоровых коз. Но не зверствуй! Они мне живыми и здоровыми нужны.

Капитан выслушал князя, кивнул головой, соглашаясь, и задал неожиданный вопрос:

– Чьих коз я должен буду гонять и где я их возьму среди океана?

Дружный хохот русской части совета был ему ответом. Отсмеявшись, князь вытер выступившие слёзы и, глядя на нахмурившегося капитана, произнёс:

– Ни чьих коз, уважаемый дон Мигель, вам гонять не придётся. У нас есть такая поговорка: «Гонять, как Сидорову козу». Это значит – нагружать работой, толково объяснив, как её сделать, показать, поправить, если надо, а потом строго спросить, если ученик напортачит.

– Теперь мне понятно. Сколько я могу взять в матросы ваших людей?

– А сколько вам надо, учитывая их полное невежество в морском деле?

– Я подумаю.

– Подумай, дон Мигель. Я Вторуше, полусотнику, распоряжение дам. Выберет молодых, что язык ваш уже понимают. А смелые они все. Только высоко на мачты не загоняй сразу.

– Как это «не загоняй»! – возмутился вдруг капитан, вскакивая с сундучка. – По палубе бегать резво они уже сейчас умеют. И только! Матросами на мачтах становятся! Ты как из своих людей воинов делаешь? В бой, в рубку посылаешь! Так и тут. Залез на мачту – будет моряком, струсил лезть или до места назначенного не добрался – списывайся на берег и к кораблям близко не подходи! Я на мачте уже в тринадцать лет паруса на рифы брал!

– Хорошо, хорошо! – князь, будто защищаясь, поднял руки на уровне лица открытыми ладонями в сторону капитана. – Делай, как знаешь. Тебе виднее, как из простых парней сделать моряков. Не будем спорить, тут ты прав, а я нет.

Капитан вновь уселся на своё место и скрестил руки на животе. Князь, протянув руку, взял со стола запечатанную бутылку, взглядом поискал что-то, но не нашёл. Дон Педро вскочил с бочонка.

– Позволь мне, – произнёс он, выхватил из своего кармана умыкнутое доном Мигелем приспособление для освобождения производной от винограда из заточения в стеклянных ёмкостях, быстро вскрыл обе оставшиеся бутылки и разлил вино по кубкам.

– Прежде, чем мы допьём это чудесное вино, – сказал князь, – нам необходимо обсудить ещё несколько важных моментов. Первое: маршрут и порядок движения нашего флота. Второе: что делать при возникновении каких либо неприятностей или затруднений на одном из кораблей. И третье: сигналы для оповещения о происходящем на корабле, дневные и ночные. Ваши предложения, господа мореходы!

Господа мореходы, а таковых наблюдалось всего двое, почесали носы, отхлебнули из кубков и, дополняя друг друга, заговорили:

– Идём, куда планировали.

– Первой идёт каракка, за ней галеон, последней – бригантина.

– Почему так? Галеон самый тихоходный сейчас, на него надо будет равняться, чтобы не потерять ночью. Его первым и пустим.

– Нет, я на каракке иду первым, счисляю курс и показываю остальным. Галеон идёт следом. Бригантина идёт рядом с ним. Не надо забывать, что в носовом трюме галеона вода, а как она туда попала, мы не знаем. Может, через люки нахлестало, а может, и течь имеется. Лучше поберечься.

– Всё верно, не возражаю.

Мореходы закончили обсуждение и замолчали.

– А с сигналами что? – спросил князь.

Доны переглянулись, и капитан каракки спросил, о каких сигналах идёт речь.

– О сигналах, посредством которых корабли в море между собой общаются, – ответил я. – Флагами цветными, пушечными выстрелами, а ночью – фонарями.

– Да нет у нас сигналов, – ответил дон Мигель. – Если кто мимо или навстречу идёт можно флагом помахать, если что-то спросить или сказать очень важное надо. Ложимся в дрейф, посылаем баркас. Так и общаемся.

Теперь князь переглянулся со мной и произнёс:

– Весьма прискорбно это слышать от таких умудрённых мореходов. Если вместе несколько кораблей идут, они же как-то между собой общаться должны, так ведь? А вдруг у кого-то что-то случилось! Помощь срочная нужна, или заметили что-то, о чём все знать должны. Как же вы без сигналов обходитесь?

– Мы с попутчиками никогда не ходили, – произнёс дон Мигель. – Загрузились в порту и в путь. Некогда попутчиков ждать, время – деньги. Да и нас никто никогда не ждал. Каждый идёт самостоятельно. Если возникают проблемы, то выпутывается из них тоже каждый сам. Конечно, если встречается корабль, терпящий бедствие, то ему оказывается помощь, это обязательно. Ну а сигналы, – дон Мигель пожал плечами, – о сигналах каких-либо может быть и договариваются, но я об этом ничего не знаю. Не ходил я в группах кораблей!

– Я тоже не знаю о сигналах ничего, – дон Педро кивнул головой. – Те корабли, на которых я служил до этой каракки, тоже группами не ходили. Но сейчас мы пойдём тремя кораблями, из них галеон имеет серьёзное количество воды в трюме, и сигналы нам действительно необходимы. Они должны быть ясно различимы и понятны. Если у нас их нет, то надо их создать!

– Так, стоп, – озабоченно произнёс князь. – Вода в трюм прибывает или нет?

– Возможно, но сказать об этом точно не могу, – ответил дон Педро. – Как только мы победили пиратов, я сразу поставил людей на помпу. Но она одна, вторая сломана, а трюм достаточно большой. По крайней мере, уровень воды вроде упал. Если откачивать круглосуточно, до Буэнос-Айреса дойдём без особых проблем. Я распорядился поставить на откачку матросов, но их мало, а работа тяжёлая.

– Потап! – крикнул князь в сторону закрытой двери, а мгновенно появившемуся холопу приказал:

– Вторушу сюда и два десятка стрельцов, Олега и Епифана, с полным вооружением и вещами, бегом!

– Извините, герцог, – удивлённым голосом произнёс дон Мигель, – стрельцы вооружённые сейчас сюда зачем?

– Они на галеоне пойдут. С парусами помогут, если понадобится. А главное, воду будут откачивать постоянно. А то жалко Нептуну такое богатство отдавать!

Доны вежливо посмеялись князевой шутке. Долили в кубки вина, задвигались, разминая затёкшие от долгого сидения на неудобных сундуках и бочонках спины. Тут в каюту ворвался Вторуша с пищалью в руках. За его спиной теснились стрельцы с бердышами.

– Звал, княже?

– Пошто так мешкотно команду выполняете? – князь грозно сдвинул брови.

– Так, это, пока рухлядишко похватали…

– Придём на место, скажу воеводе, чтобы погонял вас хорошенько, а то совсем за плавание обленились! Стрельцов, Вторуша, по каютам определи и к помпе приставь, очерёдность назначь. Надо воду из трюма откачивать. И днём, и ночью. Матросов сменить необходимо, устали. Им завтра ещё с парусами работать. Дон Рамон сюда временным капитаном назначен, стрельцам накажи, чтобы слушались его беспрекословно! Воевода тоже здесь будет, скучать не даст. И с огнём поосторожнее! Всё понял?

– Понял, княже!

– Тогда иди!

Доны, хоть и были оповещены князем, для чего он вызвал на галеон вооружённых стрельцов, сидели, замерев, с выражением удивления и даже некоторого страха на лицах. Когда Вторуша, стуча сапогами, вышел из каюты, дон Мигель, поёрзав на сундучке, произнёс:

– Честно говоря, я несколько даже, как бы это выразить…

– Пугаться, дон Мигель, моих воинов вам с доном Педро не надо, – улыбнулся князь. – Мы же союзники и партнёры. Русские первыми не нарушают взаимовыгодных договоров. Просто вопрос с откачкой воды необходимо было решить ещё днём. Вот и пришлось воинов как по тревоге поднимать. Ну да ладно. Вернёмся к вопросу сигналов. Какие будут предложения?

Предложения были разные, но малоподходящие к морским условиям. Что необходимо использовать фонари и флаги – согласились все. Потом решали, о чём эти сигналы должны говорить. Актуальными для корабля-калеки выбрали три: сильная течь, иду к берегу, прошу помощи. Если с флажками было более-менее понятно и просто, то с фонарями оказалось сложней. Но перебрав несколько вариантов, решили и эту проблему. Я, исполняя роль секретаря, всё подробно записал. Потом медленно прочёл каждый пункт «Свода сигналов», наверное, первого в мире. Ещё раз обсудили, кое-что подправили и «приняли во втором чтении», как будущие депутаты станут выражаться. Тут же я переписал получившийся документ на чистовую в трёх экземплярах. Два вручил донам, один оставил себе. Теперь капитаны должны решить, кого из своих людей, грамотного и сообразительного, они назначат сигнальщиками. На этом решили совещание закончить.

– За успех нашего предприятия! – провозгласил тост князь.

Допив вино и прихватив фонари, мы пошли на каракку. На галеоне, как и на бригантине, остались несколько вахтенных матросов. В недрах галеона слышались чавкающе-хлюпающие звуки. Стрельцы приступили к осушению трюма. Кормовые огни на всех трёх судах были зажжены, на фок-мачтах так же повешены по зажжённому фонарю, а то ещё наскочит кто-нибудь в темноте. Океан большой, но и в нём случаются ДТП.

Войдя в ставшую уже почти родной каюту на каракке, я первым делом перекрестился на икону Николая Чудотворца, а потом схватил с лежавшей на сундучке доски кусок варёной говядины и вцепился в него зубами. За сегодня моя первая еда! Но этой крупнорогатой скотине было, наверное, лет сто, когда её забили. А может сама померла, от старости. Потому зубы мои справиться с останками свидетельницы первого путешествия Колумба в одиночку не смогли. Пришлось пригласить на праздник живота маленький нож, резать мясо на мелкие кусочки и глотать, почти не жуя. Ведь голод не тётка. Догрыз свой кусок, вздохнул и подумал: скорей бы уже до земли добраться, поймать какую-либо животинку, хоть суслика, и свеженького вкусить! Знаю, что не у одного меня такие мысли. Мы все питаемся одинаково, тем, что в трюме запасено. А запасы уже к концу подходят. Может, что в трофеях найдётся повкуснее столетней заготовки для сапожной подошвы?

– Пётр Фомич, – обратился я к догрызающему со свой кусок боярину. – А ты, когда по трюмам лазил, провиант какой нашёл или нет?

– На бригантине есть кое-что, а на галеоне почти пусто. Овса немного, полбочки солонины да та мука отравленная, вот и всё. – Боярин мелко перекрестился. – Упокой, Господи, их души грешные. Воды немного, три бочки сорокаведёрных. Да вина две бочки шестиведёрных, одна початая. У пиратов побогаче будет, да это и понятно. И в море вышли недавно, и ограбить кого-то успели, добыча кучей в трюме навалена. Я с краешка посмотрел – завтра можно будет кашу гороховую сварить. Я Фоме уже мешок отправил, да ещё сала солёного бочку нашёл небольшую, пуда на четыре. Но продуктов у злодеев должно в достатке быть. На всех до Буйноса этого хватит.

– А муку порченую выбросили?

– Конечно, сразу же, вместе с мешками за борт побросали.

– Хорошо, – сказал молчавший до сих пор князь, наконец-то справившийся со своим куском солонины. – О делах – завтра, а теперь тушить свет и спать.

Утро началось как обычно, с топота ног и зычных команд. Быстро одевшись, я вслед за князем выскочил на палубу. Ветер посвежел и уже не так ласково касался тела. Кое-где на небе появились тонкие облака. Птицы, до того парившие в вышине, опустились ниже, а некоторые вообще сели на воду. Капитан дон Мигель стоял на квартердеке. Я поднялся на галеон. Там уже вовсю кипела работа. Подгонять боцману, а ныне временному капитану Рамону Лысый Череп, никого не приходилось. Всем хотелось быстрее добраться до тихой гавани, получить приличные деньги с добычи и отдохнуть на берегу. Из трюма доносились звуки работающей помпы.

Я прошёлся по палубе. Поднялся на квартердек, огляделся. Следов прежнего разорения уже не наблюдалось. Обломки рангоута собраны и сложены аккуратным штабелем между фок– и грот-мачтами. Обрывки такелажа так же были по-хозяйски смотаны, связаны и уложены. Мы слишком далеко от производителей канатной продукции и в нашем хозяйстве всё пригодится. А дерево пойдёт в печку, кашу варить.

– Капитан! – окликнул я Рамона. Тот не отреагировал на мой зов.

– Дон Рамон, капитан! – вновь окликнул я боцмана каракки. Теперь он меня услышал. Быстро поднялся на квартердек и встал передо мной.

– Приветствую на борту галеона «Решительный», кабальеро! – начал он доклад. – Восстановить фок– и грот-стеньги и вторую бизань-мачту нет возможности, подходящего дерева и резона. Будем довольствоваться двумя прямыми парусами – фоком и гротом, которые обеспечат нам ход. Их сейчас навешивают на реи. Косыми парусами, уже установленными на уцелевшей бизани, будем маневрировать. Такелаж поправлен. Рулевое управление осмотрено, опробовано. Воды в носовом трюме не прибавилось. Но и сильно не убавилось, хотя матросы и твои стрельцы вели откачку всю ночь. Корпус сильно оброс водорослями, так что на хорошую скорость рассчитывать не приходится. Корабль сможет начать движение ближе к вечеру.

– Быстро вы управляетесь, дон Рамон, – с уважением в голосе произнёс я. – Дон Мигель сказал, что только завтра в путь тронуться сможем.

– Дон Мигель не учёл некоторые факторы, которые помогли мне справиться с ремонтом быстрее, – с лукавой улыбкой произнёс Рамон. – Я взял на галеон только лично мной проверенных людей, которых не надо подгонять и постоянно контролировать. Они отличные моряки и знают, для чего и за что работают.

Он немного помолчал, окинул корабль цепким, всё замечающим взглядом, и неожиданно спросил:

– А правду люди говорят, что ты, дон кабальеро, с Богом беседовал так же, как мы сейчас с тобой беседуем?

Я опешил от такого вопроса испанца. То, что я сутки был «совсем мёртвый», даже не дышал, и сердце не билось, знали практически все. Но то, что я с Богом разговаривал, знал лишь русский комсостав! И откуда дровишки? Наши проболтались или ихние подслушали?

– Ты задал сложный и одновременно простой вопрос, дон Рамон, – медленно произнёс я. – Мы все разговариваем с Богом. Во время молитвы или когда просто произносим имя Его в обыденной обстановке. Правда, не всегда Он нам отвечает. А встречаться с Ним вот так, в живую, могут только святые праведники. Я к ним не отношусь. Нам, воинам православным, после сечи три дня в церкви к причастию подходить нельзя, так как кровь на нас человеческая. А ты говоришь – Бога лицезреть! Грешен я зело для этого. И то, что Он меня той молнией за грехи мои не убил, а только предупреждение сделал и обратно к жизни вернул, показывает, как бесконечна доброта Его! Говорил Он со мной или нет – я не помню, к сожалению. Но славить имя Его буду всегда!

Я истово перекрестился. Рамон сделал то же самое, но не с таким рвением, какое выказал я. Поверил он мне или нет, не знаю. Скорее – нет. Человек явно умный. Интересный даже очень. Считай, простой матрос, а речь грамотная, правильно построенная, словарный запас приличный. Я несколько раз проходил мимо или стоял недалеко от боцмана, разговаривавшего с донами и матросами, слышал его речь, сравнивал, и сравнения были не в пользу его собеседников. Он их всех грамотнее!

Теперь этот его вопрос.

Он явно что-то знает. И что-то скрывает.

Глава 5

Установку парусов и перетяжку такелажа, как Рамон и обещал, закончили, когда солнце чуть коснулось своим краем горизонта. Наступал вечер, и пускаться в путь решили с утра пораньше. Срабатываться новым командам всё же лучше при свете дня. Да и посмотреть надо, как калека будет себя вести под парусами. На рассвете, лишь только первые лучики встающего из волн океана солнца стали разгонять ночную тьму, отшвартовались, выстроились в оговорённом порядке и пошли на юг, к устью Рио де Ла-Плата. Ничем примечательным этот день не отметился. Идём потихоньку, солнышко светит, ветер попутный. Паруса установлены «бабочкой». Так называют расположение парусов у идущего по ветру судна, когда фок находится на одном галсе, а грот – на другом, то есть в положении, при котором фок развернут в одну сторону, а грот – в другую. Меня Рамон просветил, когда я первый раз увидел такую постановку парусов.

Итак, первый день нашего плавания на галеоне-инвалиде подходил к концу. Океан своим Бразильским течением помогал двигаться в нужном направлении. Пассат сильно и ровно надувал паруса. Перед началом автономного плавания с бригантины и каракки получили немного продуктов. Кашеварил стрелец, уверивший меня, что умеет это делать и пообещавший вкусный ужин. Пожуём – узнаем. Матросы отдыхали, а мои стрельцы вкалывали на откачке воды из трюма. Её уровень хоть и медленно, но понижался. В неярком свете масляного фонаря уже хорошо был виден верх штабеля, сложенного из каких-то небольших ящиков. Может, и в них золото?

Я сидел в капитанской каюте. Верный эскудеро Пантелеймон расположился на сундучке в углу возле двери и мирно похрапывал, привалившись головой к переборке. А я пытался прочитать последние записи покойного капитана, больше похожие на каракули. Видимо, у него было очень плохо со здоровьем в последние дни, счёт которым он уже потерял и не писал даты. Записи сумбурны, непоследовательны. Некоторые фразы, а то и слова, не дописаны, и понять, что хотел сказать капитан, было сложно. Моё внимание привлекла одна строчка, написанная дрожащей рукой: «Они хотят стать симароннас». «Они» это, скорее всего, часть экипажа, поднявшая бунт. А вот кем они хотели стать – надо будет выяснить у Рамона. Если не забуду.

Отложив в сторону судовой журнал, я взял со стола капитанский пистолет. Красиво, даже изящно изготовленное оружие, с посеребряным кремнёвым замком и золотыми накладками в форме каких-то цветов на рукоятке, удобно легло в руку. Тонкий ствол сантиметров двадцати покрыт золотой вязью арабского письма, мной узнанной и, что уже не удивляло, прочитанной. «Нет бога, кроме Аллаха, и Магомед пророк его». Покойный капитан знал толк в оружии. Шпага и стилет из Толедо, пистолеты и найденное мной под кроватью ружьё – откуда-то с Востока. Из Турции, скорее всего. Только там делают такие лёгкие, красивые, небольшого калибра, но дальнобойные и очень точные огнестрелы. Ну, и вычеканивают на них суры из Корана.

В плоской чёрной шкатулке, что дон Мигель вытащил из резного шкафчика, находился ещё один такой же пистолет и приспособления для ухода за оружием: ёршик из грубого волоса и маслёнка. Ещё там были пулелейка, вырубка для изготовления пыжей, два запасных кремня и пустая ячейка, предназначенная для пороховой мерки, которую я вместе с шомполом и мешочками для пуль, пыжей и пороха нашёл рядом с телом капитана. Да упокоится душа его с миром!

Оба пистолета и богато инкрустированное серебром ружьё были одного калибра. Приклад ружья украшен золотыми пластинками с растительным орнаментом. Единообразие украшений говорило об одном мастере, их изготовившем. И пулелейка на всех была одна. Хорошо вычистил слегка поржавевшее оружие, пощёлкал курками, проверяя работоспособность, поменял в них кремни. Заряжать не стал. На корабле стрелять, думаю, ни в кого не придётся, а при внешней угрозе – успею зарядить. Трофейные огнестрелы будут мне вместо тяжёлой и неуклюжей пищали. Отложил обихоженное оружие и призадумался…

Работы предстоит – не меряно! А помощники где? Грамотные, сообразительные, знающие, исполнительные да расторопные. Нет, не продумал толком князь экспедицию! Если создавать своё независимое поселение, то прежде надо было озаботиться кадрами. Кадры решают всё! Рукастые и головастые. Не нашёл на Руси, так другие страны есть. В них мастеров хватает, в нищете прозябающих. За сытый кусок на край света пойдут, что и будет совсем скоро. Толпами повалят в Новый Свет! Или у князя денег не хватило? Тоже вполне возможная вещь. И скорее всего, так и есть. Ведь все русичи на его кошт путешествуют. А стрельцам наёмным так ещё и жалование платить надо. Да, скорее всего дело в ограниченности средств. Но теперь средства есть! Хотя в той дыре, Аргентиной прозываемой, с которой сама Испания не знает, что делать, вряд ли князь необходимых спецов найдёт. Буэнос-Айрес всего десять лет как был из руин поднят. Повеселилась братва местная, индейцы которые, в 1542 году от Рождества Христова. Ратный подвиг совершили, город весь спалили. Пришлось испанцам оттуда драпать. Вернулись обратно только через почти полста лет благодаря конкистадору-авантюристу Хуану де Гараи, из Асунсьона приплывшему. Где только раньше шлялся? С его подачи возродился город. И люди в нём живут. А есть ли среди них нам полезные – вопрос! По любому придётся в Европу плыть. И не только за мастерами ремёсел разных, но и за простыми крестьянами. И крестьянками, желательно молодыми и в достаточном количестве. Да и воинов не мешало бы поднанять. А кого за людьми князь отправит? Выбор не велик! Я – не поеду! Хоть и морпех, но морем уже сыт по горло. Вернее, бытовыми условиями средневековых кораблей. Хорошо хотя бы, что живность, на парусниках водящаяся, четырёх да шестиногая, не попадается! А почему? Я, конечно, рад такому обстоятельству, но всё же куда делись обещанные крысы с тараканами? Да и блох с клопами нет! Странно это!

От тяжких дум меня отвлёк вошедший в каюту Рамон. Был он уже не в матросской парусиновой рубахе, а в довольно приличном одеянии небогатого кабальеро. Даже борода окультурена. Только платок на голове остался прежний, повязанный на манер банданы. Но поверх её появилась шляпа. Днём я на нём этой одежды не видел. В руках Рамон держал оплетённую соломой пузатую бутылку. Следом за ним вошёл матрос с котелком, оловянными тарелками, сложенными стопкой, на которой лежали горкой пресные галеты. Быстро разложив по тарелкам жидкую кашу, матрос ушёл. Я позвал к столу дядьку и достал из шкафчика серебряные кубки. Рамон снял шляпу и отложил её в сторону. Затем открыл бутылку, разлил вино и с иронией в голосе спросил:

– Благородного кабальеро не смутит присутствие за его столом простолюдина, временно занимающего должность, по праву принадлежащую кабальеро?

– Ни сколько! Тем более, что простолюдинов за своим столом я не вижу. – Я взял свой кубок и отпил глоток. Вино было кисло-сладким, приятным на вкус. Рамон сел на придвинутый к столу сундучок, тоже отпил немного и принялся за кашу. Ели молча, к вину больше не притрагивались. Чувствовалось, что Рамон пришёл с серьёзным разговором, но или не знает, как начать, или не желает говорить при Пантелеймоне. Умный дядька это понял, быстро, но не торопливо, доел и допил и, спросив разрешения, вышел из каюты. Прежде, чем закрыть дверь, посмотрел на меня и подмигнул, мол, я здесь! Громким топотом сапог изобразил свой уход. А я стал очень внимателен.

Рамон положил ложку, отодвинул пустую тарелку и произнёс:

– Я решил идти ближе к берегу. Беспокоит меня эта непрекращающаяся течь. В любой момент она может увеличиться, и тогда мы пойдём на дно. А так может появиться шанс хотя бы выброситься на берег и спасти себя и груз.

– На камни или отмель какую не налетим?

– Эта вероятность существует, особенно ночью, но будем уповать на Провидение и Господа нашего. К тому же, кабальеро, ты на борту, а Бог тебя любит и не допустит гибели. Ты удостоился беседы с Богом и остался живым, это говорит о многом!

– Рамон, почему ты так говоришь? Откуда у тебя такая уверенность, что я говорил с Ним?

– Люди говорят. После твоего воскрешения много чего удивительного и непонятного, а для некоторых и пугающего, на каракке происходить стало.

– Что конкретно?

– Начнём с того, что из вашей каюты исходило сияние. Вы молились и, судя по этому сиянию, Бог вас услышал и дал знак. Ваш человек, карауливший дверь, потом шептался с вашими воинами и лица их были радостными. Один из моих матросов в достаточной степени знает ваш язык, чтобы понять разговор. Он передал мне подслушанное. Я не поверил, настолько это было невероятно! А потом начались чудеса, иначе и не назовёшь. Прежде всего, у людей пропали насекомые, что живут в грязных волосах. Были и исчезли в одночасье! Дальше – больше. Подбежал ко мне, упокой, Господи, его душу многогрешную, наш повар. Глаза круглые, вид ошарашенный. Шепчет, что у него с камбуза все тараканы ушли. Так и сказал «ушли». Будто собрались вместе, построились в колонну и в какую-то щель занырнули. Я посоветовал ему пореже в кувшин с вином заглядывать, но он схватил меня за рукав и потащил на камбуз. Там действительно не было тараканов, обязательной приправы ко всей варёной или жареной пище, что готовилась на плите. Я прошёлся по всему кораблю. Насекомых небыло, клянусь Девой Марией! Но это ещё не всё. Матросы подходили ко мне и с тревогой говорили, что крысы почти не показываются. А если какая и появится, то едва плетётся и не реагирует ни на что! Матросы сначала развлекались их ловлей, а потом встревожились. Хитрые, умные, наглые и очень шустрые зверьки превратились в непонятно кого! В команде поползли слухи, что каракка скоро утонет, вот крысы это и чуют, а так как среди океана спасенья им нет, то они потеряли вкус к жизни и ждут конца. И виновен в этом неупокоенный мертвец, то есть ты, кабальеро Илья. А подняло тебя из гроба колдовство вашего православного священника.

Рамон сделал глоток из своего кубка. Я, конечно, замечал на себе косые взгляды некоторых испанских матросов, но считал их появление отголоском моего поединка и гибели двоих испанцев. То, что они считают меня «неупокоенным мертвецом», узнал только сейчас.

– И как же вы, кабальеро, разрешили эту проблему? – спросил я, так же сделав глоток. – Что вы им сказали? «Упокоить» меня им бы не дали мои воины, скорее упокоили бы нескольких особо резвых!

– Именно это я им и сказал, одновременно посоветовав никого из русичей не задирать. И подумать, для чего дону Илье их губить? Наоборот, – говорил я матросам. – Если Бог, с которым дон Илья встречался на том свете, вернул ему жизнь и отправил обратно, то Он должен и их, матросов, оберегать! Иначе как русский боярин попадёт туда, куда ему попасть надо? А то, что паразиты попритихли, так вам от этого только польза. Вы теперь хотя бы сухари без червей едите и солонину без тухлого запаха!

– Получается, ты, дон Рамон, предотвратил бунт?

– Бунт или не бунт, но несколько глупых голов на плечах оставил. Вместе с так необходимыми в плавании умелыми руками. Экипаж более-менее успокоился. Придурок Хосе не в счёт, у него с головой всегда были нелады. А дурная голова, как известно, другим частям тела покоя не даёт, что подтвердил другой недоумок, на тебя кинувшись. Вот и упокоились двумя тушками.

Мы немного помолчали. Я медленно крутил в руке серебряный кубок и думал, для чего Рамон мне это всё говорит? Хочет показать, что он пользуется авторитетом среди команды? Или информировать меня, что я ему должен за предотвращённый бунт? А может, хочет показать свою лояльность к нам?

– Очень хорошо, что между русскими и испанцами на маленьком кораблике, затерянном в океане, царит мир и взаимопонимание, дон Рамон, – произнёс я. – И от всех своих товарищей я благодарю вас за это, благородный кабальеро!

– Я принимаю вашу благодарность, но хочу напомнить, что я не благородный кабальеро, а простой моряк, – сказал Рамон. – Ты и твой родственник, дядя, единственные дворяне на этом корабле, а я из нетитулованных людей. Только воля моего нанимателя и согласие вашего князя дали мне возможность командовать этим судном. И то до порта назначения, а потом снова боцманить. Капитаном корабля мне не стать. У меня нет знакомых судовладельцев, которые согласились бы доверить мне корабль, даже небольшой. А на собственный я не заработаю и за всю оставшуюся жизнь.

В словах Рамона послышались нотки сожаления и грусти. Мой обострившийся слух явно их различил. Карьерный рост весьма заманчивая штука. Но простой матрос знает свой потолок. При благоприятном стечении обстоятельств, плавая с одним капитаном долгое время и хорошо себя зарекомендовав, при наличии вакансии и обладая необходимыми знаниями матрос мог стать боцманом. Достигнув этого, он о большем и мечтать-то не будет! На капитана надо учиться, а это деньги, и не малые. Отсюда напрашивается вывод: человек, сидящий передо мной, уже имел статус выше нынешнего, но по каким-то причинам утратил его. Мне стало любопытно и я решил ускорить процесс раскалывания Рамона:

– Мне понятна твоя грусть о близком, но, как тебе думается, недостижимом. Чем я могу помочь благородному кабальеро?

Рамон, чуть скривив губы, с досадой в голосе произнёс:

– Я не кабальеро…

– Да бросьте, дон Рамон, – я приподнялся из-за стола и встал, опершись на него руками. – Вы дворянин или были им совсем недавно. Я приглядывался к вам.

Временный капитан отшатнулся и уставился на меня. В его глазах мелькнула тревога. А я продолжил:

– Не только я вам интересен, вы мне тоже. Вы отличаетесь от окружающих вас матросов. Вас выдаёт манера говорить. Грамотно выражаете свои мысли, правильно строите фразы, не как простолюдин. Ваши руки хоть и загрубели от тяжёлой работы, но сохранили свою аристократическую форму: запястье узкое, пальцы длинные. Матросы держатся с вами, как с офицером, а не как с одним из вчерашних матросов, выбившимся в боцманы. Если посмотреть на ваше лицо, особенно когда вы наблюдаете, как команда работает – на нём появляется выражение командира высокого ранга, привыкшего повелевать, а не дублировать чьи-то распоряжения. Такое же, как на лице князя Северского или дона Мигеля, капитана. Один в один! Даже у дона Педро нет такого выражения, хоть он и второй по статусу на корабле. – Я выпрямился и шагнул к окну. Мне показалось, или так оно и было, что за ним мелькнула тень. Шалит нечистая сила! Как важный разговор, так за окнами шастать начинает, уши греть. Я плотно прикрыл окно и продолжил:

– И дон Мигель, и дон Педро разговаривают с вами не как с подчинённым, а как с равным. Чем это можно объяснить? Тем, что они знают, кто вы на самом деле. И ещё. Из этого шкафа, – я указал пальцем, – пропали навигационные приборы. Красть их некому. Никто на галеоне, включая и меня, пользоваться ими не умеет. А «простой» боцман, – я выделил голосом слово «простой», – умеет! Я видел, как вы сегодня с ними работали. Поэтому у меня к вам несколько вопросов, кабальеро: что означает ваш рассказ, чего вы от меня хотите и кто вы на самом деле?

Рамон сидел, выпрямившись, с каменным лицом, и только бледность и двигавшиеся на скулах желваки выдавали его душевное состояние. Пауза затягивалась. Я взял кубок и отпил глоток. С хрустом разгрыз сухарь. Этот звук, видимо, помог Рамону сбросить оцепенение и посмотреть на меня. В его глазах я увидел сложную гамму чувств, но в них отсутствовала злоба и агрессия. Только растерянность, досада и, почему-то, облегчение. Постепенно гамма сменилась гармонией, и на меня смотрел уже успокоившийся, принявший решение человек.

– Я поражён вашими словами, дон Илья, – ровным голосом произнёс Рамон. – Мы ведь с вами практически не общались. Вашей наблюдательности и умению делать логические выводы на основе скудной информации могут позавидовать и иезуиты. Отвечаю в порядке заданных вопросов.

Он поставил на стол недопитый кубок и начал говорить:

– Я весь рейс приглядываюсь к вам, русичам. К вашему поведению, отношению друг к другу, к иным людям, простых воинов к дворянам. Как ваши благородные доны относятся к простолюдинам и воинам. Откровенно говоря, я поражён! Вы все как братья, а ваш герцог – всем вам отец родной! По слову которого любой из вас готов сделать всё. Он заботится о вас, следит за тем, как живут его люди, и старается эту жизнь облегчить. К примеру, питание. На испанских кораблях каждому матросу выдаётся провиант на неделю по установленным нормам. И что матрос с ним будет делать, съест сразу или частями, сырым или будет сам варить и жарить, никого из обитателей шкафута не интересует. Повар существует на корабле только для командования. А ваш герцог, узнав об этом порядке, поговорил с капитаном, и повар стал уступать своё место вашему кашевару. Который готовит, кстати, лучше капитанского. Узнав об этом, матросы каким-то образом договорились с нашим покойным мастером поварёшки, и он стал готовить на всю команду. Правда, приворовывая. Потому, наверное, и не выжил в тот шторм, когда вы песни пели и смеялись, а матросы тряслись от страха. Вот это тоже мне в вас понравилось. Вы не умираете раньше смерти!

– Дон Рамон, – перебил я собеседника. – Мы, русичи, тоже не идеальны. Как и в каждом народе, у нас есть и грешники, и праведники. Но большинство из нас старается жить по Заповедям Божьим, хоть и не всегда это получается. Раньше, когда Заповеди Его были ещё не известны на Руси, мой народ жил по своим Заповедям. Они ни в чём не противоречат Господним: почитай свой Род, защищай землю свою, живи по правде, помогай ближнему, чти родителей. Вы, католики, называете нас, православных, ортодоксами. Правильно! Мы на своей земле приняли и сохранили в чистоте учение Христа, принесённое Иоанном Предтечи. В другие страны и народы другие ученики Христа тоже несли Слово Его, но там нашлись люди, которые стали это Слово искажать. Произошёл раскол в христианстве, и образовалось католичество, новое вероисповедание. А у нас, православных, всё осталось так, как преподал Первоучитель. И ещё, что у нас есть, так это веротерпимость. Мы уважаем веру других и не насаждаем свою. В православие человек другой веры переходит добровольно. Бог един, а кто как Его славит дело самого верующего. Лишь бы иноверцы не вмешивались в дела наши, не учили, как нам жить и не хулили нашу веру. Но я не знаю таких случаев, чтобы кто-то из православия добровольно переходил в иную веру. На смерть шли, но вероотступниками не становились! Вот так. Извини, что перебил. Продолжай, слушаю.

Рамон, очень внимательно меня слушавший, вдруг хлопнул ладонью по колену, встал, принял серьёзный вид и твёрдым голосом произнёс:

– Я прошу благородного кабальеро оказать мне милость и выслушать мою просьбу, – и, поклонившись, остался стоять, вытянувшись чуть ли не по стойке «смирно».

Я поднялся, вышел из-за стола, встал напротив него тоже «смирно» и произнёс:

– Кабальеро, я вас слушаю!

Рамон, набрав в лёгкие воздуха, будто собирался нырять, чётко произнёс:

– Я никогда ничего ни у кого не просил, но сейчас прошу оказать мне великую милость и принять в своё товарищество русичей. Клятву верности могу принести в любое, удобное для благородного кабальеро время.

Поклонившись, Рамон замер, ожидая моего ответа.

Я был ошарашен его просьбой и не знал, что ответить. Рамон молча ждал. Его лицо с каждым прошедшим мгновением становилось всё мрачнее. Наконец он гордо вскинул голову, собираясь что-то сказать, но я его опередил. Справившись, наконец, с оторопью от его заявления, я, кашлянув, произнёс:

– Я несколько озадачен вашей просьбой, дон Рамон. Она для меня весьма неожиданна. Вы желаете стать одним из нас, практически о нас ничего не зная. Это очень серьёзный шаг с вашей стороны. Мы, русичи, обыкновенные люди, как и испанцы, франки и прочие. Не лучше и не хуже. Возможно, у вас сложилось не совсем верное мнение о нас. Просто наш князь специально для этой экспедиции целый год подбирал людей. А так у нас встречаются те же пороки, что и у всех. Мы не идеальны, я повторюсь, как и люди любого народа. Не скрою, вы нам нужны как специалист-мореход. И ваше желание примкнуть к нам мною только приветствуется. Но решения такого уровня здесь принимаю не я, а наш вождь князь Северский. Но я буду ходатайствовать за вас перед ним. Думаю, он к моим словам прислушается. Но вам придётся подождать до прибытия в порт, уж извините! И ещё хорошенько подумать, правильно ли вы поступаете.

Рамон с явным облегчением выдохнул набранный воздух и улыбнулся:

– Я обо всём подумал и моё решение неизменно.

– Я верю вам, дон Рамон, но решение принимать не мне, а моему сюзерену. Но мы должны знать о вас больше, чем я смог узнать благодаря своей наблюдательности.

– Вам необходимо знать историю моей жизни? – Рамон посмотрел мне в глаза и твёрдым голосом произнёс: – Извольте, дон кабальеро. Моё настоящее имя действительно Рамон. Это моё второе имя. А полное – Хуан Рамон Алонсо Маркес, идальго. Я младший сын идальго Рамона Амадо Алонсо Бланко. Наша семья имела дом в небольшом городке недалеко от Кадиса. Я получил хорошее воспитание, для чего отец специально приглашал учителей. У нас был большой участок земли, на котором крестьяне выращивали пшеницу, виноград и овощи. Дохода хватало вести приличный для дворянина образ жизни. Только меня всегда манил океан. Мой дядя, младший брат отца, служил в королевском флоте. Его рассказы во время нечастых посещений нашего дома и зародили в моём сердце мечту стать моряком. Благодаря дядиной протекции меня взяли во флот. Окунувшись в корабельную жизнь, я понял, что путь на шкафут будет труден. Но это меня не испугало, я поставил себе цель и шёл к ней. Благодаря своему упорству, дворянскому происхождению и, чего скрывать, протекции дяди, я карабкался по служебной лестнице, пока не стал капитаном бригантины. Портом приписки бригантины был Кадис. Там я и жил в небольшом домике, когда находился на берегу. Семьи, как и у большинства молодых капитанов, у меня не было. Поместье после смерти отца досталось старшему брату Филиппу. Жил он со своей многочисленной семьёй весьма скромно, хоть и обладал приличным земельным наделом с несколькими сотнями работавших на нём крестьян. Но дохода их труд брату не приносил. Крестьяне нищали, так как выращивать свой хлеб стало не выгодно из-за очень высоких налогов и низких закупочных цен, установленных королевскими чиновниками, хотя в стране и было много денег. Даже у крестьянина в кошельке могли найтись золотые монеты. Галеоны из Нового Света ввозили золото и серебро десятками тонн. Но всё оно доставалось высшему дворянству и королю и тратилось на их прихоти, войны, солдат, балы и развлечения, а не на развитие сельского хозяйства или ремёсел. Получалось так, что ввозить иностранные товары и продукты в Испанию стало выгоднее, чем производить своё. Деньги обесценивались. Вся страна, при наличии огромного количества золота, была в долгах у иностранных банкиров! У моего брата тоже были долги. А продать землю, чтобы их погасить, он не мог. Значительная часть дворянских владений являются майоратами. И по закону передаваться они могли по наследству только старшему сыну. И были неотчуждаемыми, то есть не могли закладываться и продаваться за долги. А отказаться от них владетель не мог. Так что брат был богатым нищим землевладельцем, которого его земля не кормила, а разоряла. Не только у него были такие проблемы. Вся страна переживала острый недостаток продуктов питания, цены на которые всё больше росли.

Меня проблемы брата не затрагивали. Король на содержание флота денег не жалел. На жизнь мне хватало. Даже, как уже говорил, прикупил небольшой домишко недалеко от порта и нанял пожилую женщину для присмотра за ним, когда я в плавании, и стряпни и уборки с постирушками, когда я на берегу. Как-то вечером, возвращаясь с верфи, где ремонтировалась моя «Ласточка», я наткнулся на двух бродяг, которые, даже ночи не дождавшись, в кривом переулке грабили юную девушку, почти ребёнка. Я скромно поинтересовался у них, как пройти к церкви Святого Варфоломея. Конечно, те меня послали, но в другом направлении. Я с ними не согласился и попросил уточнить маршрут. Дальше всё было просто. Оба устало привалились к стене, а я проводил девушку до её дома. И влюбился! Серенады под окнами не пел ввиду полного отсутствия музыкального слуха и незнания текста. Но мы иногда встречались и гуляли по городу. Я узнал, что Валентина, так звали мою любимую, дочь марана, крещёного еврея, имеющего скромную ювелирную мастерскую и небогатую клиентуру. Меня это не смущало. Решили повенчаться осенью, когда я вернусь из плавания. Но ничего у нас не получилось.

В Кадис ворвалась английская эскадра под командованием адмирала Дрейка. Он уничтожил находившиеся там испанские суда, собранные королевским указом для похода на Англию. Сильные повреждения получила и моя бригантина, моя «Ласточка»! А я – тяжёлые ранения: перелом левой ноги и ожог головы и спины. С тех пор я и ношу этот платок. Волос лишился полностью, кожа на голове была в чудовищном состоянии. Как я выжил – не знаю, но моя Валентина была со мной, мыла, кормила, мазала ожоги какой-то мазью, развлекала своим щебетанием. В живых из всего моего экипажа остался я и восемь матросов, тоже израненных в разной степени. Они вытащили меня из-под горящих обломков, принесли в мой дом и остались, так как идти им было некуда, а некоторые и не могли из-за ран. Кухарка готовила нам еду, Валентина присматривала и помогала изредка приходящему медикусу. Так мы все, кроме Валентины, конечно, и жили в моём доме. Пока шло наше лечение, Испания приступила к снаряжению ещё одной огромной эскадры. Но флот собирали уже в Лиссабоне. Об этом нам рассказала Валентина. Матросы мечтали поскорее выздороветь и отомстить английским собакам за наши корабли.

А потом Валентина не пришла. Я ждал её день, два, три, на четвёртый послал Пепе, боцмана, на разведку. Вести, им принесённые, повергли меня в ужас! Дом, в котором жила семья Толедано, был разграблен, а они сами исчезли. По словам одних, их арестовала Святая инквизиция за иудейские моления и чтение Талмуда. По словам других – они успели бежать, бросив всё своё имущество. А донос на них написал сын лавочника, тощий прыщавый юнец, которому, по словам третьих, клятая иудейка, так её растак, посмела отказать! Я ещё не мог самостоятельно ходить, меня мучили чудовищные боли. И я ничего не мог предпринять для поиска любимой. Пепе опять сходил на разведку и узнал, что доносчик свои тридцать сребреников не получил. Это значило, что Валентину с отцом ещё не поймали, потому вознаграждение не могло быть выплачено. Беглецов не нашли, и это радовало! Видимо, инквизиторы не хотели делиться с иезуитами. У тех служба сыска была поставлена очень хорошо, и скрыться от неё практически никому не удавалось.

Время шло, мои раны постепенно затягивались. Но душевная продолжала кровоточить. Мои матросы, кроме Пепе, выздоровели и были отправлены в другие экипажи. У Пепе сломанные рёбра долго не срастались и к несению службы он, как и я, был ещё не годен. В конце июня 1588 года до нас дошли вести, что Испания закончила снаряжать огромную эскадру и та, получив название «Непобедимая армада», отплыла от Ла-Коруньи к берегам Англии. Мы с нетерпением ждали вестей и дождались. Королевское предприятие закончилось катастрофой. «Непобедимая армада» погибла. Это был страшный удар. У Испании не осталось боеспособного флота, её морское могущество было подорвано. Все поняли, что теперь англичане совсем обнаглеют.

Прошло полгода, и я снова мог встать на квартердеке. Но кораблей было меньше, чем капитанов. От Валентины вестей небыло, где её искать я даже не представлял. Деньги почти закончились. В целях экономии Адмиралтейство провело сокращение личного состава, и мы с Пепе остались на берегу, получив небольшое выходное пособие. Мне с большим трудом удалось наняться капитаном на каравеллу, небольшое трёхмачтовое торговое судно. Верный Пепе был со мной. До конца навигации успел сделать всего один рейс, хозяину каравеллы подвернулся, как он думал, выгодный фрахт на Канарские острова. Быстро погрузили бочки с вином и оливковым маслом, это и был наш груз, и вышли в осеннее море. Только обещанная приличная сумма денег за доставку и полное их отсутствие в карманах подвигло меня на этот тяжелейший рейс. До островов домчались быстро, но лавирование между ними добавило седины моим отсутствующим волосам. Обратный путь был ещё хуже. Мало того, что океан бурный и ветра противные, так ещё и груза в Испанию не было, шли пустыми, в балласте. Каравеллу швыряло с волны на волну как щепку. Но всё-таки мы уцелели и дошли до дома. Зима тянулась долго, нудно и голодно, но и она закончилась. Хозяин нанял новую команду, в которой оказались и несколько знакомых мне по прежней службе моряков. А остальные – шваль портовая и необученная молодёжь.

Мы готовили судно к выходу в море. Однажды утром я шёл в порт. И удивлённо смотрел на горожан, спешащих куда-то к центральной площади. Остановив одного из них, я спросил, что произошло. И услышал:

– Евреев-еретиков к аутодафе приговорили, сейчас жечь будут!

Сердце тревожно сжалось. Я бросился следом за всеми. На площади было уже полно народа. А в её центре пылал костёр! Я схватил за плечо стоявшего рядом простолюдина и спросил, называли ли имена этих еретиков.

– Да, кабальеро, называли, – ответил он, не отрывая взгляда от костра. – Какие-то Толедано, мужчина и женщина.

Отпустив горожанина, которому я до боли сжал плечо, резко развернулся и быстро пошёл к своему дому. Поднялся в комнату и со стоном упал на кровать. Их всё же поймали и убили, потешая толпу! И я не мог ничего сделать. Моя любимая умерла в страшных муках, но любовь к ней осталась и взывала к отмщению. Ещё жив негодяй, из-за алчности и похоти которого погибли невинные люди, разрушилась моя жизнь. Одиночество, вот мой удел. С Испанией, жестокой и фанатичной, меня уже ни что не связывало. Я проклял её чудовищные законы и принял решение.

Вернувшись на каравеллу, я собрал нанятых на неё своих бывших матросов и сказал:

– Инквизиторы поймали и казнили мою Валентину. Вы помните её и её заботливые руки, что лечили ваши раны. Теперь она умерла. Я хочу покинуть эту жестокую страну и уплыть в Новый Свет. Там тоже много жестокости и несправедливости, но есть хотя бы возможность постоять за себя и своих близких и самому создать своё будущее. Пойдёте вы за мной или нет, решать вам. Я уйду в любом случае. Даже если буду один на палубе и без куска хлеба в трюме. Мне противно жить в стране, где убивают безвинных!

Матросы знали историю моей любви и, тяжко вздохнув, перекрестившись и прошептав молитву, приступили к обсуждению моего предложения.

– А как же хозяин каравеллы? – спросил Пепе. – Ведь если мы угоним его корабль, то будем обвинены в пиратстве и станем вне закона.

– За всё в ответе буду я один. Вы сможете сослаться на то, что я вас обманул. Это в случае неудачи. Но я знаю, что всё получится. Мы уйдём ночью, а хватятся нас только утром. И куда мы пошли – не известно.

– Хорошо, а как к этому отнесутся остальные матросы?

– Выйдем в море – спросим у них. Несогласным дадим лодку, и пускай гребут к берегу.

– Мы согласны, капитан, – за всех ответил Пепе, перед этим пристально посмотрев на каждого матроса и дождавшись их утвердительных знаков.

– Тогда слушай мою команду, – произнёс я. – Уходим завтра ночью. Мне напоследок необходимо будет уладить несколько дел. Завтра работаем как обычно. Никто ничего не должен заподозрить.

Я вернулся к себе в каюту, разделся и лёг спать. На душе, впервые за много дней страданий, появилось холодное спокойствие. Решение принято: убью гадёныша, уплыву в Новый Свет, если получится уйти от кораблей королевского флота, превосходящих эту мелкую посудинку по скорости, а там будь, что будет.

Утром на пристань приехал хозяин каравеллы. Проверил размещение груза в трюме, выпил у меня в каюте вина и посоветовал ускорить погрузку и не задерживаться в порту. Я попросил его выплатить часть причитающихся команде денег авансом, чтобы матросы могли, согласно договорённости, купить и привезти какой-либо товар и для себя. Но старый скупердяй только носом посопел и, ничего не ответив, укатил.

Я назначил время отплытия и стал готовиться к завершению своего последнего здесь дела: наказанию доносчика. Он так и жил в доме своего папашки, всё такой же тощий и прыщавый. Я видел его несколько раз, но сам ему на глаза старался не попадать: он знал, с кем встречалась Валентина, но донести на дворянина и офицера королевского флота или не осмелился, или инквизиция решила подсобрать на меня ещё информации, что более вероятно. С собой, кроме надёжного Пепе, никого больше брать не стал. Я не хотел впутывать в свою вендетту лишних людей. Гадёныш будет знать, кто его наказал, а остальным не обязательно.

В ночь перед отплытием, ближе к полуночи, мы с Пепе прокрались в дом лавочника через чердак. Было тихо, все уже должны были спать, но в щель под дверью одной из комнат пробивался лучик света. Кто-то бодрствовал, и это было плохо. Этот кто-то мог поднять тревогу. На цыпочках мы прокрались к двери. Она была не заперта, и мы, соблюдая осторожность, вошли. Но скрипнула половица! Человек за столом, освещённым свечой, поднял голову от каких-то бумаг и раскрыл рот. Брошенный мной стилет вошёл ему точно в горло, прервав так и не успевший родиться крик. Человек рухнул в кресло, захрипел и задёргался. Пепе подскочил к нему, выдернул стилет и ударил в сердце. Раз, другой. Тело перестало дёргаться и осело.

Это был сам лавочник. Убивать его в мои планы не входило, но судьба распорядилась по-своему. Я хотел выкрасть прыщавого доносчика и повесить на площади, где казнили преступников. Но бессонница его папашки заставила план поменять. Тихо ступая, мы нашли комнату того, кто мне был нужен изначально. Она тоже была не заперта. В узкое окошко светила тонким серпиком луна. Её света мне хватило, чтобы разглядеть: на широкой кровати свернувшись клубочком, спал выродок, лишивший меня любимой. Такой невинный, беззащитный, глупый ребёнок! Но сколько жизней он ещё отнимет, сколько загубит судеб, если дать ему жить дальше? Я нашёл на прикроватном столике свечу и зажёг её от лежавшего тут же огнива. Потом оторвал рукава висевшей на спинке кровати рубашки и тихонько потряс Иуду за плечо. Тот что-то пробормотал и попробовал повернуться на другой бок, но я встряхнул его уже энергичней. Гадёныш открыл глаза и рот, в который я тут же воткнул кляп. Потом, резко отбросив одеяло, перевернул его на живот и связал руки. Схватив за волосы, выдернул пленника из кровати и посадил на стул. Он смотрел на меня огромными от ужаса глазами и мелко трясся, а под ним расплывалась вонючая лужа.

– Что, деточка, стра-а-шно? – с издёвкой произнёс я. – А доносы писать на невинных людей и смотреть потом, как они горят на костре, весело?!

Меня стало потряхивать от сдерживаемой ярости. Пепе, тихо подойдя, произнёс:

– Дон Хуан, я пока дом осмотрю, а вы тут сами, – он выразительно посмотрел на пленника. Тот затрясся ещё сильнее и начал что-то мычать сквозь кляп, сползая со стула на пол, но мне не нужны были его слова. Я пришёл за его жизнью!

Я умолчу о том, что с ним сделал. Я отомстил, и это главное. Злость ушла, осталась только пустота. Дело сделано. Я решил начать жить по-новой, и когда мы пришли на корабль, приказал называть себя Рамоном, негоциантом, а не идальго. Так я отказался от дворянства. А дальше всё проще и трагичней. Шквал у островов Зелёного мыса, сломанные мачты, с которых не успели сбросить паруса неопытные матросы. Обломки бригантины на берегу пустынного островка и четыре месяца борьбы с голодной смертью. Я лишился почти всех своих новобранцев. Выжили только мои шестеро старичков и двое матросов, нанятых в Кадисе. Потом нас нашёл дон Мигель, чей корабль так же шквалом снесло к нашему острову. Но ему повезло, его каракка осталась цела. Нам так же повезло, что его каракка осталась цела. С тех пор и плаваем вместе. Сделали рейс в Новую Испанию. Теперь везём вас в Буэнос-Айрес. Вот и весь мой рассказ. Длинно получилось, так ведь я тебе, кабальеро, про всю свою жизнь поведал, без утайки. Я убийца, вор и пират, не ограбивший ни одного судна и не загубивший ни одной невинной души. Меня, возможно, разыскивают, а, может, и нет, сочтя погибшим.

Рамон замолчал. А я встал, налил ему вина и повернулся к окну. За ним, как и вчера, и позавчера, расстилался океан. За кормой резвились дельфины, над водой парили большие птицы, альбатросы, кажется. Мне было не до них. Я думал о поведанной мне человеческой судьбе. Рамон не врал. Благодаря своему нательному кресту я мог это определить: крест становился ощутимо холодным, если тот, с кем я говорил, лгал. Узнал я об этой способности креста случайно, но несколько раз успел проверить. Я повернулся к Рамону.

– У русских существует такой обычай, – произнёс я. – Заключив какой-либо договор или соглашение, мы жмём руки. Это называется «рукопожатие». Делается оно для того, чтобы показать: в руке нет оружия, люди доверяют друг другу, между ними нет обмана.

Выйдя из-за стола, я протянул ему руку. Рамон подал свою.

– Капитан, я жму твою руку в знак моего к тебе доверия.

Мы обменялись крепким рукопожатием. Затем наполнили кубки остатками вина, чокнулись и выпили. Я перевернул свой и сказал:

– Ещё один обычай: выпив вино и перевернув кубок, как я это сейчас сделал, мы показываем, что в нём не осталось ни капли зла или недоверия к тому, с кем осушаем чаши.

Рамон, допив своё вино, так же перевернул кубок и произнёс:

– Я становлюсь русским! Осталось только выучить ваш язык, креститься в вашу веру и сменить имя, и я действительно начну новую жизнь!

– Если ты действительно желаешь креститься в православную веру, то обратись к отцу Михаилу. Это его епархия. Он и новое имя даст при крещении. И ещё. А как отнесутся к твоему решению твои люди? Они могут и не одобрить его.

– Заставлять их делать то же, что и я, я не могу. Они свободные люди. Именно за свободой мы и бежали в Новый Свет. Каждый будет решать сам. Я поговорю с ними, когда придём в порт.

– Это правильно, идальго, а сколько нам ещё идти до Буэнос-Айреса?

– До входа в устье Рио де Ла-Плата при таком ветре ещё около четырёх суток. Я, как и сказал, подошёл ближе к берегу. Его уже должно быть видно. Недалеко от устья Ла-Платы будет островок. Небольшой. На нём морские звери с рыбьими хвостами живут. В Серебряную реку входить надо остров огибая слева, мористее, иначе на мель нарваться можно, что между островком и мысом материковым река намыла. Дальше, в русле реки, увидим ещё один остров с милю длиной, Исла де Горрити называется. За ним есть просторная бухта с песчаным берегом, удобным для швартовки. Это всё мне дон Педро и капитан рассказали, поделились своими знаниями. Я-то здесь не был, а они уже были. От мыса до порта Буэнос-Айрес, с ночными стоянками на якорях, ещё выйдет суток четверо. Идти будем медленно, но зато на мель не налетим. Заканчивается ваше путешествие!

Внезапно в каюту вбежал матрос и прокричал:

– Там, там чудовища морские! Огромные!

Я и Рамон ринулись на палубу. Вдоль левого борта выстроилась почти вся команда галеона, включая и моих стрельцов. Все молча смотрели в океан. Там, то появляясь среди волн, то вновь в них погружаясь, резвилось стадо китов.

– Кто это? – услышал я вопрос, неизвестно кому предназначенный. Голос вопрошающего дрожал.

Я буквально физически чувствовал страх, нарастающей волной исходивший от людей.

– Что, морячки, спина в ракушках! – крикнул я, привлекая внимание к себе. – Китов никогда не видели? Так смотрите! Это самые большие животные во всём мире. А хотите знать, чем эти огромные чудовища питаются?

– К-корабли г-г-глотают, – произнёс, заикаясь, кто-то у меня за спиной. Я повернулся к сказавшему и спросил, откуда он это знает.

– Я у капитана в каюте был. На столе портулан лежал. Я заглянул, а там вот это чудовище нарисовано, корабль в пасти держит!

– А написано было «Здесь водятся чудовища», да?

– Не знаю, я читать не умею.

– Слушайте, что я скажу! – я повысил голос, чтобы было слышно всем. – Эти звери не едят корабли, как не едят и людей. Они даже крупную рыбу не способны проглотить. А едят такие огромные животные вот это! – я указал рукой за борт. Окружавшие меня люди уставились на воду, поверхность которой была покрыта обширными желтовато-рыжими пятнами планктона. Местами виднелись скопления зоопланктона – мелких рачков, создававших впечатление насыпанных в воду рисовых зёрен.

– Вот это, непонятно что, и есть еда морских Голиафов! Понятно? – сказал я и тут же грозно рявкнул:

– Кто на помпе? Кто на парусах? Капитан, почему бардак на палубе!

Вокруг меня моментально образовалась пустота. Только Рамон остался и смотрел удивлёнными глазами.

– Что смотришь так ты на меня, идальго? Да, я знаю много об окружающем нас мире, но не всё. Я был за чертой жизни и смерти и по милости Божьей, вернулся. И обрёл знания, а не потерял рассудок, как многие до меня, так же вернувшиеся из-за черты. Бог так решил. Не мне судить о делах Его!

– Так это правда, ты действительно говорил с Ним! – Рамон перекрестился и, поклонившись, заторопился на квартердек. Киты скрылись в океанских волнах. А я остался на палубе и до самых сумерек любовался, как резвились несколько дельфинов. Они ныряли и брызгались, не обращая внимания на наше судно. Иногда на палубу выскакивали летучие рыбки, и матросы со смехом хватали их. Ветер шевелил мои волосы, на душе было спокойно. Ни о чём не думалось. Я, кажется, даже прикемарил, опершись на пушку, но тут в мой мозг ворвался зов:

– Человек, человек, отзовись!

Я встрепенулся и посмотрел на воду. Солнце зашло, и под бортом было темно.

– Бродяга, это ты? – мысленно спросил я.

– Да, это я. Но ты, человек, был на другом корабле! Я тебя на этом встретить не думал. Но я рад!

– Я тоже рад! Продолжаешь искать братьев по разуму среди людей?

– Продолжаю, только не получается. Пугаются люди, замыкаются.

– Тебе не сейчас этим надо заниматься. Вот лет через триста, когда люди сами начнут искать контакт с дельфинами, тогда всё получится.

– Я столько не проживу. За триста лет в моём народе сменится двадцать поколений, если только кто-то из нас уцелеет к тому времени. Нас было всего-то пятьдесят особей, наделённых разумом. Сейчас, вместе со мной, осталось пятнадцать. Мы умрём раньше, чем люди начнут с нами говорить.

– Но почему? Другие дельфиньи стаи растут в числе, а вы уменьшаетесь.

– Мы привыкли доверять людям и шли к ним, а те нас просто убивали. Особенно молодых, когда те общались с человеческими детёнышами, выходившими на берег. Мозг ваших детей более приспособлен к контакту. А ваши взрослые человеки в это время ловили наших молодых сетями.

Бродяга замолчал. Волна его скорби докатилась и до меня, я чётко улавливал исходившие от него эмоции. Наконец он успокоился и продолжил:

– Кто-то из наших погиб в схватках с акулами и косатками. Некоторые, разуверившись в возможности опять жить рядом с человеками, закрыли свой разум и ушли к диким дельфинам.

– Подожди, а дети тех, ушедших, они что, не способны к общению?

– Через два-три поколения эта способность пропадает. Дикий мозг доминирует над цивилизованным.

– У людей, Бродяга, то же самое. Тонкая плёнка цивилизации очень быстро с человека слетает, и он снова превращается в дикого зверя. – Я вздохнул и продолжил:

– Если тебе необходимо общение, то я готов! Особенно вечерами, когда появляется свободное время. Ты знаешь огромную реку, что вскоре будет перед нами? Я буду жить на её берегу, правда, где именно ещё не выбрал. Станет скучно, приплывай, пообщаемся.

– Пресная вода не для нас. К тому же она очень грязная. Там, где эта вода сливается с океанской, даже его вода становится грязной. Я заплывал туда несколько раз из любопытства, и мне не понравилось. Нет, не смогу я тебя там навещать.

– Жаль, конечно. В океане я, надеюсь, не скоро появлюсь. На берегу дел много. Да и устал я от корабельной жизни.

Мы помолчали. Я не видел глазами своего морского знакомца, но ощущал ауру его присутствия.

– Бродяга, – позвал я дельфина, и когда тот откликнулся, задал ему вопрос:

– Ты же был здесь и знаешь дно возле берега, так?

– Да.

– Расскажи мне, какое оно хотя бы до большого мыса, недалеко от которого остров с ластоногими есть.

– Ты хочешь знать, как выглядит дно?

– Да. И про берег, если знаешь.

– Хорошо! Сейчас вы подплываете к устью реки. Она широкая, но твой корабль по ней не сможет пройти. Река течёт из озера, мне в нём тоже не понравилось. После устья реки на юге будет каменный мыс с двумя небольшими островками. На них тоже живут ластоногие звери. Потом идёт длинная широкая песчаная отмель, от берега плавно понижающаяся в океан. Размер её определить не могу, не знаю ваших мер длины. Глубину не назову по той же причине. Но так думаю, что в прилив твоё судно не дойдёт до суши три-четыре своих длины, в песке завязнет. Ты на том берегу хочешь жить?

– Нет, это я на всякий случай выспрашиваю. Корабль мой течёт, едва успеваем воду откачивать. Я должен знать, куда в случае беды выброситься можно, чтобы его не потерять.

– Да, я знаю, где вода проникает в твой корабль. По стороне, где ты сейчас стоишь, в той части, где нос. Там щель, в которую войдёт кончик моего плавника.

Теперь я знал, где образовалась проклятая течь. Но чтобы её заделать, надо нырять в тёмный трюм и работать под водой, без света, на ощупь. И кого же мне туда загнать, а? Как бы самому слепого Ихтиандра изображать не пришлось!

– Спасибо, Бродяга, за информацию. А камней больших, кораблю опасных, на той отмели нет?

– Кое-где есть, но точно где, сказать не могу. Но их мало. После низкого берега, южнее, будет ещё один каменный мыс. Большой. Потом несколько рек, вытекающих из лагун с солёной водой. А уж после них – мыс с островом напротив, где тоже живут звери и птицы. Там вода становится грязной. Тебе туда надо?

– Да, мне туда надо, если корабль мой не станет тонуть. Буду уповать на то, что всё же не придётся аврально прерывать плавание.

Мы ещё немного поговорили. Всего второй раз я общаюсь с Бродягой, но чувствую, что мне это делать с каждой мысленно произнесённой фразой становится всё легче и легче. Правда, когда дельфин попытался передать мне какую-то картинку, я уловил лишь смутный образ. Жаль, конечно, но наскоком и урывками обучаться телепатии не получается.

Утро я начал с аврала. Надо разобраться с течью. Для этого мне были нужны ныряльщики. Как ни странно, но матросы Рамона не умели плавать. И это оказалось правдой. Опросил стрельцов. Нашлись трое, выросших на реках и с детства умевших нырять, задерживая дыхание на продолжительное время: раков ловили да играли в «кто кого пересидит». Стараниями круглосуточно работавших на помпе стрельцов воды в трюме было по пояс, можно для освещения повесить фонари. Уже лучше! Приказал разыскать и принести к трюмному люку кудель или паклю, гвозди, молотки и доски, какие найдутся. На камбузной плите велел поставить подогревать смолу. Помпа, издавая хлюпанье и чавканье, работала беспрерывно. Лишь бы выдержала! Ну, приступим, помолясь!

Разделся вместе со своими «водолазами» до исподнего. Крест снимать не стал: что-то подсказывало, что теперь он у меня на шее должен быть постоянно. Как говорить будут в будущем: в кино, в бане, в ресторане. Нырять приказал парами. Остальные на подхвате, будут груз из трюма на верёвках вытаскивать. И вот я с молодым стрельцом Филей полез в трюм, держа в руках зажжённые фонари. Первым шёл я. Вода в трюме бр-р-р холодная. Но надо, Федя, надо! Кажется, я эту бессмертную фразу произнёс вслух.

– Меня Филей зовут, – раздался за моей спиной вроде даже обиженный голос стрельца: командир, а попутал имя своего бойца, обидно!

– Вот и хорошо, что тебя зовут, Филя, – сказал я и, указав ему на крюк, приказал:

– Фонарь сюда повесь, возьми остальные – и тоже на крюки.

В свете пока двух фонарей осмотрелся. В центре трюмного помещения возвышался штабель небольших размером ящиков с ручками по бокам. На вес, я попробовал поднять один, килограммов двенадцать – пятнадцать. Добротно сбиты гвоздями с широкими шляпками. Что в них – узнаю потом. Филя развесил ещё четыре фонаря, и в помещении стало гораздо светлее! Кроме штабеля ящиков, обнаружились двадцать закупоренных бочек литров на двести каждая. Я их даже трогать не стал: не всплыли, значит тяжёлые. И приличный штабель слоновьих бивней. Значит, галеон побывал в Африке, бивни оттуда! Так, заканчиваем экскурсию, начинаем заныривание. Первый пошёл!

Вспомнив слова Бродяги, где он видел щель, я зашёл с левого борта и, набрав в лёгкие воздуха, нырнул, вернее, присел, погрузившись с головой. Темно, отблески света фонарей мечутся по воде, но в глубину не проникают. Как искать эту щель? Придётся действительно на ощупь!

– Эх, мне бы зрение кошачье, чтоб в темноте видеть, – подумалось.

Постепенно стало светлее, я даже начал различать палубные доски.

– Фонари, наверное, ближе к воде перевесили, – предположил я, – или глаза привыкать начали. Да где же эта щель клятая? А-а, вот она! – от радости, что обнаружил диверсантку, я даже улыбнулся. Чем сразу воспользовался набранный мной в лёгкие воздух, вырвавшись изо рта несколькими пузырьками. И тут кто-то грубо схватил меня со спины и рванул вверх! Оказавшись головой в воздушной среде, я заорал и крутнулся в сильных руках, пытаясь освободиться.

– Боярин, живой! – услышал я чей-то вопль у самого уха и расслабился. Это Филя выдернул меня из воды, как репку из грядки.

– В чём дело! – грозно рыкнул я.

– Так я думал, утоп ты, воевода, – произнёс стрелец. – Нырнул и не выныриваешь! Я у себя в деревне на спор всех под водой пересиживал, до сорока считали. А я почти до ста досчитал, а потом испужался и вот… Прости, воевода, ежели что не так!

– Да нет, всё так. Правильно сделал. Увлёкся я маленько, но щель подлую обнаружил. Теперь всех сюда зови, ящики надо убрать, рядом с ними течёт.

Я и Филя выбрались на пушечную палубу, где нас, продрогших, с кувшином вина и парой шерстяных одеял ожидал заботливый Пантелеймон. А внутрь трюма спустились несколько стрельцов. Быстро организовав живой конвейер, они стали поднимать ящики и складывать их на орудийной палубе. Решив, что пора сделать ревизию груза, я абордажным топориком вскрыл один ящик, потом второй. Внутри лежали слитки меди, по три штуки в каждом. Наугад вскрыл ещё два. Там тоже была медь. Ещё находясь в трюме, я наскоро пересчитал находившиеся там ящики. А сейчас умножил на приблизительный вес каждого и присвистнул. Галеон подарил нам не меньше пятнадцати тонн металла. Отлично! Медь нам тоже пригодится. Может, пушки лить придётся.

Часть людей под командой Пантелеймона занялась вычерпыванием воды. На пушечной палубе поставили пустые бочки, в них опорожняли вёдра. А потом грузовой стрелой наполненную бочку выносили за борт и опрокидывали. Качать из трюма помпой было дольше и тяжелее, производительность у неё мала и люди быстро уставали. А с бочками получилось нормально. Стрельцы уже убрали ящики, мешавшие подобраться к предполагаемому месту нахождения течи, но продолжали освобождать трюм от груза. Я спустился в ставшее просторным помещение. Воды было по колено. Несколько сильных, но, к счастью, небольших струй, били фонтанчиками через разошедшиеся доски борта у самого трюмного настила, положенного поверх балласта. Хорошо, что хоть в борту течь, а не в днище, а то пришлось бы и балласт выгружать. Да, галеон! Видно, волны славно тебе по носу настучали! А может и приплыло что.

Ещё полчаса ударной работы, и уже матросы, как более компетентные в этом деле, принялись за ликвидацию течи. Дружно застучали молотки, забивая в щели просмолённые жгуты из пакли. Течь прекратилась, и замёрзшие люди, быстро дочерпав оставшуюся воду, густо замазали горячей смолой законопаченные щели, а поверх ещё прибили доски. Установив и закрепив вертикальные брусья, подпёрли клиньями наложенную заплатку. Всё, одной проблемой меньше.

Усталые, но довольные, поднялись на верхнюю палубу. Там нас ждал Рамон с винным бочонком и большим котлом, из которого очень вкусно пахло гречневой кашей. Вино капитан черпал металлической кружкой, из которой подошедший к нему матрос или стрелец и пил, а выпив, получал из рук кашевара квадратную досочку, на которой лежала горкой та самая каша. С кусками варёной рыбы, имевшей неосторожность вечером запрыгнуть на палубу. Вкус неописуемый, и мы, наработавшись и намёрзшись в трюме, живо всё смолотили. Я не стал кичиться своим положением и пил и ел вместе со всеми.

Облизав ложку и убрав её в чехол, я встал с пушечного лафета и огляделся. По левому борту, но мористее, шла увенчанная белой шапкой парусов бригантина, а впереди, тоже мористее, каракка. Глубина явно уменьшилась, и лазурные волны Атлантики сменили свой цвет на зеленовато-бурый. Вдоль правого борта виднелся холмистый берег Уругвая. В подзорную трубу, взятую мной у Рамона, увидел напротив нас, на траверзе, как говорят моряки, два сливавшихся с поверхностью воды островка. За ними – мыс в белой пене прибоя, а левее начинались длинные песчаные пляжи. Всё как говорил Бродяга. До берега, получается, совсем недалеко!

– Дон идальго, капитан! – крикнул я Рамону, поднявшемуся уже на ют и что-то рассматривающему по ходу галеона. – Где мы?

– Нас порядочно снесло к берегу, – ответил тот. – Галеон сам по себе сильно парусит, а при отсутствии многих необходимых для маневрирования парусов удержать его на курсе сложно. Но это не страшно. Находимся мы в трёх днях хода от устья Серебряной реки. А буквально сейчас миновали устье ещё какой-то реки, довольно широкой.

Услышав эти слова, вся команда разразилась громкими криками восторга. Скоро, очень скоро закончится наше плавание, и мы вновь ступим на землю! Я тоже радовался со всеми, но, оказывается, не все ещё морские приключения для нас закончились. Сквозь лезущий в уши шум, поднятый людьми, в мой мозг вторгся голос разумного дельфина:

– Человек, отзовись, человек!

– Слышу тебя, Бродяга!

– Мы рядом с твоим кораблём, нас атакуют косатки!

Я выхватил из тубуса подзорную трубу. Но и без неё было видно, как со стороны океана мчались, выскакивая из воды, несколько дельфинов, а следом, охватывая стайку моего морского друга с флангов, резали волны четыре характерных и легко узнаваемых спинных плавника. Косатки, убийцы китов, по-испански асесина балленас, крупнейшие плотоядные дельфиновые. Да! Они тоже из дельфиньей семьи, но это не мешает им, как сейчас, азартно загонять родственничков на мелководье.

– Чем могу помочь, Бродяга?

– Мы спрячемся за твой корабль, касатки к нему подойти побоятся. Корабли больше китов, значит, сильнее.

– Хорошо, делай! Пантелеймон! – заорал я. – Берёшь десяток стрельцов и бегом в пороховой погреб. Четыре берсо, зарядов с ядрами два десятка на палубу, мухой!

– Что случилось, боярин, кабальеро? – со всех сторон на меня посыпались вопросы.

– Смотрите туда, – я указал рукой направление. – Это дельфины.

– Да! Знаем! Уже видели! – раздались голоса окруживших меня людей.

– За ними гонятся их враги, – продолжил я. – Мы должны помочь дельфинам. Они наши морские братья, вы уж мне поверьте!

Прибежал дядька, держа в охапке не малого веса вертлюжную пушчонку. За ним, нагруженные снаряженными сменными затворами берсо и ещё тремя стволами, прибежали остальные стрельцы. Быстро установили пушчонки вдоль борта на вертлюги и зарядили. Олег-десятник высек огонь и запалил несколько фитилей.

Косатки действовали по всем правилам загонной охоты: лишить жертву манёвра, загнать в угол, в данном случае – к берегу, и сожрать! И всё бы у них получилось, но на пути оказался мой галеон. Дельфины обогнули его с кормы и носа и затаились возле правого борта. Косатки тоже разделились, но, по большой дуге обойдя корабль, приближаться не стали. Лишь один, отставший от основной стаи дельфин, летел прямо на галеон, не сворачивая. За ним, едва не откусывая ему хвост, неслась косатка. Её спинной плавник торчал из воды на целый метр! Мы с ужасом наблюдали эту гонку. Дельфин стремительно мчался по поверхности океана. А потом, когда до корабля остались считанные метры, вдруг нырнул под киль. Косатка тоже нырнула за ним, но не рассчитала чего-то. Сильный удар потряс галеон! Он даже с курса рыскнул! Люди, не ожидавшие такого, покатились по палубе. Марсовый, как и мы смотревший на погоню раскрыв рот, с воплем полетел за борт. А возле левого борта всплыла косатка, медленно шевелившая плавниками. Даже при отсутствии на её морде мимических мускулов, вид она имела обалдевший!

– Человек за бортом! – крикнул кто-то.

– Течь в трюме! – тут же раздался крик оставленного мной у осушенного трюма стрельца. – Сильная!

– Ах ты, стерва! – выругался я и всадил косатке в голову ядро из берсо. Следом раздался ещё один выстрел.

– Заделать пробоину!

Но моей команды не требовалось. Матросы и стрельцы, схватив инструменты, уже смело лезли в затапливаемый трюм. С помощью досок, брусьев, клиньев, тюков шерсти, а русские ещё и какой-то матери, заткнули щели между досок, образовавшиеся от удара многотонного животного в борт многострадального галеона. Хорошо, что удар был по касательной, а не по прямой. Иначе у нас в борту была бы дыра, размером как раз с голову разбойницы. И хрен бы мы её успели заткнуть до полного затопления трюма! Галеон осел на нос, изрядно хватанув через покалеченную обшивку воды. Щели между разошедшимися досками с трудом, но заделали. Но вода, хоть и не так резво, всё же продолжала сочиться. Слишком обширной была зона повреждений. Рамон, окинув взглядом последствия тарана, выскочил на палубу и отдал несколько команд. Галеон ощутимо накренился на правый борт, поворачивая к берегу. Я поднялся на палубу. Навстречу мне с вёдрами в руках к трюмному люку промчались стрельцы. В трюме продолжал раздаваться стук молотков: экипаж боролся за плавучесть корабля. Капитан хмуро произнёс:

– Скорее всего, доски разошлись и в балластном помещении, вода продолжает поступать. С помпой мы продержимся около часа, вычерпывая воду вёдрами – на час дольше. Если успеем ещё хоть немного разгрузить трюм, чтобы нос приподнялся – продержимся на плаву дольше, и шанс успеть выброситься на берег увеличится.

– Сколько до берега?

– Мили две, нас сильно снесло, я говорил. Сейчас идём бакштагом, то есть, ветер по отношению к кораблю дует сзади-сбоку. Нам повезло с ветром. На этом курсе парусное судно развивает наивысшую скорость, что для нас очень хорошо. Мы пойдём к берегу настолько быстро, насколько сможет корабль. Я буду управлять. А ты – молиться Богу, чтобы помог не напороться на какую скалу. Возле берега мельче, что тоже хорошо, но очень опасно. Нам надо выскочить на мель. На чистый ровный песочек. Тогда не утонем. Но больше никуда и не поплывём. Хорошо, что успели островки миновать!

– Правильно, капитан, – сказал я, – Выбрасывай галеон на берег! И да поможет нам Бог!

Набирая скорость, наш многострадальный корабль мчался к своей последней стоянке, а я спустился на нижнюю палубу. Стрельцы, опять выстроившись цепочкой и швыряя, как мячики, друг другу пудовые ящики, опустошали затапливаемый трюм. В ускоренном режиме хлюпала водой помпа. Вёдра, полные воды, птицами выпархивали из трюма, увлекаемые сильными руками. Началась гонка со временем.

А что там с моими подзащитными? Да и судьбу марсового надо узнать, а то непорядок! Я выбежал на палубу. Обстановка такова: дельфины плыли возле галеона, чуть ли не прижимаясь к борту; касатки ходили галсами в отдалении, видимо, всё ещё не теряя надежды на вкусный обед; туша подстреленной касатки качалась на волнах в нескольких метрах впереди корабля, её несло приливом к берегу. Матроса, сверзившегося с марса, выловили и он, стуча зубами то ли от страха, то ли от холода, сидя на палубе и яростно жестикулируя, что-то рассказывал стоявшему рядом Пантелеймону. Проходя мимо, я услышал:

– А они меня окружили, а я пошевелиться не могу, а они меня снизу толкают. Страсть Господня! Думал, сейчас жрать начнут. А один рядом плывёт и всё спину подставляет! Святая Дева Мария! Свечку в храме поставлю и денег пожертвую. Они меня на воде держали!

– Дон кабальеро! Высокородный гранд, спасибо! – В мою руку вцепился спасённый дельфинами матрос. – Твой морской народ подарил мне жизнь! Скажи им, что я хочу их отблагодарить. Только не знаю, как и чем? Скажи мне, высокородный господин, как я могу отблагодарить своих спасителей?

– Сначала ты должен успокоиться, а о благодарности поговорим потом, на берегу.

Я подошёл к борту и отыскал взглядом Бродягу. Тот скользил в зеленоватых водах немного в стороне от своих сородичей. Я позвал его и тут же получил ответ.

– Твои все целы?

– На этот раз – да.

– А тот, что мне под корабль нырял, как он?

– Это она. Дельфиниха молодая. До последнего момента не могла решить, в какую сторону отвернуть!

– Наши женщины в этом похожи на ваших. И так, и эдак прикидывают, а потом делают и не так, и не эдак.

– Неужели? Значит, у нас действительно много общего.

– Я рад, что с ней всё в порядке. Только вот касатка в борт ударилась, и теперь мой корабль тонет. Успеет доплыть до мелководья или нет, не знаю.

Бродяга неожиданно нырнул. Пробыв под водой пару минут, вынырнул и сказал:

– От дна корабля до песка и водорослей четыре моих длины. Но скоро глубина начнёт уменьшаться. Мы здесь часто на рыбу охотимся. Загоняем к берегу, некоторые рыбы даже на песок выскакивают.

– То же самое с вами и касатки хотели сделать.

– Да, охотничьи приёмы у нас одинаковые, мы же родственники.

– Почему же тогда они вас едят?

– Это не местные косатки, а проходные. Они путешествуют с севера на юг и обратно, нигде подолгу не задерживаясь. И охотятся на всех, кто попадётся. Вчера напали на китов, но те смогли отбиться. Сегодня вы помешали их охоте на нас. Они злые и голодные.

Неожиданно со шкафута раздался выстрел из берсо, за ним ещё два подряд. Я вскинул голову и заметил три высоких спинных плавника, стремительно метнувшихся в сторону океана. За разговором с Бродягой я перестал следить за косатками, но нашлись внимательные глаза, следившие за ними через ствол берсо. С другого борта так же раздался выстрел и радостный вопль:

– Я попал!

Обернувшись, я увидел спасённого дельфинами матроса, радостно припрыгивавшего возле борта.

– Она опять в борт хотела ударить, а я ей прямо в лоб ядром. Она и кувыркнулась!

Действительно, недалеко от борта, кверху белым брюхом, на волнах покачивался огромный убийца китов. Он был гораздо больше того, что застрелил я. И весил, наверное, раза в два больше. Его удара корабль точно бы не выдержал!

– Матрос, как твоё имя? – спросил я, содрогнувшись от представленной картины миновавшей катастрофы.

– Камило, благородный гранд! – ответил тот, улыбаясь.

– Ты оправдал своё имя, Хранитель! – торжественно произнёс я. – Ты сохранил наш корабль, и получишь награду.

Лицо Камило светилось от счастья. Он заслужил внимание высокородного господина, а это было чуть ли не путёвкой в более обеспеченную жизнь.

Корабль вдруг содрогнулся и ощутимо потерял ход, будто его кто за хвост поймал. Люди снова упали на палубу. Но галеон, вырвавшись из песчаной ловушки, вновь ускорил движение.

– Всем закрепиться, приготовиться к столкновению! – раздалась команда Рамона.

Я вцепился в борт и присел на корточки. Берег, состоящий из широкого песчаного пляжа, переходившего в песчаные дюны, стремительно приближался. Вдали темнела полоска леса. А над всем этим простиралось блёклое субтропическое небо. Наконец – мощный толчок, от которого пришло в движение всё не закреплённое на палубе имущество, треск ломающегося дерева, хлопок порвавшегося паруса, грохот упавшей мачты и тишина.

Вот мы и прибыли в Южную Америку. Ура.

Глава 6

Ехали мы ехали и наконец приехали. Оперейшен из нормал, оува. Хотя, если разобраться, операция по перемещению из Руси в Аргентину прошла не совсем нормально – не дотянули до планируемого места. В общем, станция Березай, вернее, Уругвай, кто не хочет – вылезай. Или выплывай.

Я поднялся с накренившейся палубы и огляделся. Моё счастье, что я сидел, вцепившись мёртвой хваткой в планширь левого, а не правого борта, иначе был бы придавлен сместившимся грузом. Всё, что было не закреплено, сейчас кучей лежало вдоль правого борта, а сверху громоздились обломки рей с обрывками такелажа. Представляю, что наделали на орудийной палубе несколько сотен наваленных как попало ящиков с медными слитками! Драные паруса полоскались в воде. Там же, подгоняемые ветром и приливом, дрейфовали к берегу ещё какие-то обломки и обрывки.

До меня стали доноситься человеческие голоса и на палубе появились стрельцы и матросы. Вид многие из них имели весьма помятый, но, к счастью, серьёзных ран ни у кого не было, так, ссадины и ушибы, не причинившие особого вреда здоровью. По приказу капитана экипаж успел до столкновения укрыться в каютах на корме. Сам Рамон, остававшийся до конца на шкафуте, пострадал серьёзнее. У него было разбито лицо и повреждено левое плечо. Но он сам выбрался из путаницы канатов, дерева и парусины, во что превратилась рухнувшая бизань-мачта, и имел весьма довольный и радостный вид.

– Ну что, братцы, – оглядев своё помятое, но тоже радостное воинство, произнёс я. – Вот мы и прибыли. Не совсем так, как хотелось бы, но и без серьёзных потерь. Мы все живы, а это главное. Пантелеймон, – позвал дядьку, – организуй нам, пожалуйста, что-нибудь пожевать и выпить в честь прибытия.

Старый воин быстро послал в трюм пару молодых стрельцов за вином, ещё двоих на камбуз, и сам куда-то отправился, ловко лавируя меж обломков. Остальные занялись своими травмами. Я осмотрел Рамона. Правая щека была рассечена и сильно кровила. Тут я мог только протереть края раны вином, ввиду отсутствия иных антисептиков, и наложить повязку. Шить раны я не умею, да и нечем, а француз-хирург остался на каракке. А, кстати, что там делают суда сопровождения? И куда нас занесло?

Пробравшись через обломки, я поднялся на шкафут и был приятно удивлён. Командовавший бригантиной дон Педро, увидев резкий манёвр галеона и поняв его без подачи нами сигнала (сверзившийся с марса после атаки косатки матрос Камило потерял лист с записью этих сигналов), успел среагировать и, сбросив скорость, пошёл вслед за нами. И поднял на мачте сигнал «Иду к берегу». Только шёл медленно и осторожно. Не дойдя до галеона метров пятьсот, встал на якорь и спустил баркас. Мерно взмахивая вёслами, он приближался.

Я посмотрел в сторону каракки. Та, пользуясь попутным ветром и течением, ушла уже довольно далеко, но разворачивалась, я видел это. Сигнал дона Педро был принят и понят. Хорошо быть в море не одному, а с товарищами, что спешат сейчас на помощь! Теперь посмотрим, где мы оказались.

Пробравшись через месиво из канатов, парусины и обломков рангоута, добрался до бушприта, уткнувшегося в блёклое уругвайское небо. Взобрался на него и, придерживаясь за какой-то обломок, торчавший рядом, оглядел окрестности. Они не впечатляли. Слева, насколько хватало глаз, тянулся широкий песчаный пляж, усеянный морским мусором вперемешку с белыми обломками раковин. Справа километрах в двух-трёх виднелся низкий, поросший редкими деревьями каменный мыс, о который разбивались набегавшие с океана волны. Мористее его проглядывались два то ли островка, то ли больших рифа. В туманной дымке не очень разглядел. Я представил себе: налети галеон со всего маху на эти каменные клыки, и спасаться уже было бы некому. Даже руки затряслись и коленки ослабли. Я присел на бушприт и ладонью вытер вмиг вспотевшее лицо.

– Спасибо Тебе, Господи! – подумал я и перекрестился. – Видимо, я Тебе действительно нужен.

Спустившись с бушприта, рассказал людям о мной увиденном. Стоны и ругань сменили радостные возгласы избежавших смерти людей. Они распугали летавших над нами и сидевших на берегу птиц, достигли и подплывшего уже достаточно близко баркаса. Голоса его экипажа слились с нашими. Вскоре баркас стукнулся о борт галеона, и находившиеся в нём люди, цепляясь за обрывки такелажа, ловко вскарабкались на борт. Первым, к моему удивлению несказанному, поднялся князь. Последовали взаимные приветствия и дружеские объятия.

– Живой, воевода? А люди живы? – посыпались вопросы руководителя проекта. – Да все, вроде, живы, перекличку пока не успел сделать.

– Так делай!

Матросы и стрельцы уже собрались на палубе, потому я быстро смог подсчитать и личный состав, и потери. К счастью, невосполнимых не было: в основном ушибы, ссадины и вывихи. Все, кроме Рамона, легко отделались, о чём я князю и доложил:

– Рамон сильно пострадал. Хирург нужен, рану на лице зашить и плечо осмотреть. Ударился капитан им сильно, опухло. Да вон он сам, с перевязанным лицом. Кстати, насчёт него у меня есть весьма интересная информация. Если коротко – это наш человек. Полностью. Подробности доложу наедине.

Князь вопросительно посмотрел на меня и, увидев мою довольную улыбку, кивнул головой. Потом стремительно подошёл к Рамону и осторожно обнял.

– Спасибо, капитан, – произнёс с чувством. – Ты спас людей и корабль и будешь награждён. По-княжески!

Рамону было трудно говорить, потому он поклонился в ответ и сел на подсунутый кем-то тюк с шерстью, устало привалившись к борту. Было видно, что ему очень больно. Но гордый кабальеро старался этого не слишком показывать. Всё-таки он капитан и должен подавать пример подчинённым!

Пока я обнимался и говорил с князем, стараниями Пантелеймона на перекошенной палубе был накрыт импровизированный стол. К сожалению весьма и весьма скромный: ведро вина и десяток кусков солонины, мелко порезанной и выложенной на доску, поставленную на два ящика с медными брусками. Князь, увидев моего дядьку, принёсшего из капитанской каюты серебряные кубки, широко улыбнулся и, обняв его, трижды поцеловал.

– Рад, очень рад видеть тебя живым и здоровым, дон Пантелеймон, – сказал князь, и в интонации, с какой он произнёс слово «дон», иронии я не услышал. Значит, моё спонтанное производство дядьки из холопов в испанские дворяне окончательно одобрил и поддерживает.

Дядька, засмущавшись, поклонился князю, принял из его рук кубок вина, выпил, ещё раз поклонился и, бочком-бочком протиснувшись среди стрельцов, затерялся. А я понял, что он только сейчас поверил в своё дворянство. Что это не шутка глупого, хоть и уже достаточно взрослого, пацана боярских кровей, а правда. И что? С точки зрения «просвещённой» Европы, я разве не имел права возвести во дворянство кого мне угодно? Имел! В той же Англии, к примеру, воин, имевший рыцарское звание, мог, хлопнув мечом по плечу любого мужика, носившего меч, сделать его рыцарем. А, значит, дворянином. Я тоже благородных кровей и фамилия у меня – Воинов! Право имею! И дядьку, в случае чего, в обиду не дам!

От моих безмолвных рассуждений меня отвлекла начавшаяся на корабле суета. Видимо решив, что я ещё не отошёл от встряски при кораблекрушении и нуждаюсь в помощи, а может просто захотелось покомандовать, князь объявил аврал. А мне приказал:

– Возьми десяток стрельцов, что со мной приплыли, и попробуй узнать, куда это нас Бог занёс. Экипировка полная. Осторожность предельная. Ну, не мне тебя учить. Постарайся разведать территорию километра на три-четыре от берега. Воду поищи да что на зуб положить. Я тебе десяток Ахмета даю, он помимо ружей ещё и луки имеет. Они для охоты, а огнестрел – для обороны. Начнёте стрелять, буду знать, что вы во что-то вляпались, и постараюсь помочь. Но если что – не геройствовать, а сразу бегом обратно. С мыса начни. Он близко и вроде деревья на нём растут. А вообще-то сам решай, куда прежде пойдёшь. И постарайся управиться до сумерек, а то я буду волноваться. Вы мне все нужны, живые и здоровые. Часа через три, надеюсь, подойдёт каракка. На ней ещё баркас и лодка, за кормой на верёвке тащится. Начнём, помолясь, галеон разгружать. Удачно Рамон его выбросил. Нос на песке, корма в воде. Что оставлять будем – сразу на берег повыбрасываем. Остальное, что поместится, на баркасах по кораблям рассуём. Ну, с Богом!

Князь трижды перекрестил меня и, хлопнув по плечу, отпустил. Я бегом кинулся в каюту за снаряжением. Быстро зарядил оба пистолета и ружьё. Положил их на стол и, взяв в руки кольчугу, задумался, надевать или нет.

– Надевать! – раздался голос дядьки. – И поддоспешник тоже. А сверху кафтан зелёный, чтобы блеска кольчуги видно не было.

Пантелеймон стоял передо мной уже полностью снаряжённый, даже мешок с чем-то, видимо, необходимым в походе, за спину повесил на манер рюкзака. Спорить я с ним не стал, уже знаю, что бесполезно. Быстро надел на шёлковую рубаху войлочный поддоспешник, а поверх него тихо прошелестевшую кольчугу. Прав многомудрый дядька: бережёного Бог бережёт. Лучше потение, чем кровотечение. Накинул кафтан, застегнул пояс, на котором помимо сабли и косаря обрели своё постоянное место дислокации и два «подсумка» – мешочки с пулями и пыжами, и рог с порохом. Заткнув за пояс пистолеты, взяв ружьё и повесив через плечо тубус с подзорной трубой, в сопровождении дядьки выбежал на палубу. Там меня уже ждал построившийся вдоль борта в неровную шеренгу десяток стрельцов. Кроме бердышей и ружей, у каждого за спиной висел лук и колчан со стрелами. К моему удивлению, к ружьям были привязаны ремни. А в школе учитель показывал картинку, на которой ремня этого не было, и стрелец постоянно держал ружьё в руках. Или эта приспособа была только у десятка Ахмета, имеющего ещё и луки? Потом узнаю. Моё турецкое ружьё такого ремня не имело, а жаль. Надо будет, как вернусь, позаботиться.

Осмотрел идущих со мной воинов и произнёс:

– Ружья заряжены? Хорошо. Слушайте меня внимательно и запоминайте сказанное. После спросите, если кто что не поймёт…

Я рассказал воинам, какая у нас задача в предстоящем рейде, как при этом они должны себя вести и какие сигналы при обнаружении чего-либо подавать. Сигналы повторил трижды, медленно, для лучшего запоминания и исключения путаницы. Нагнал жути о возможной встрече с людоедами, чтобы прониклись серьёзностью задания и поняли: мы здесь незваные и нежеланные пришельцы. А не будем осторожными, станем мёртвыми. Лица стрельцов посуровели. Вопросов задавать никто не стал. Они, я знаю, появятся потом.

– Если вам всё понятно, – сказал я, – сходим на берег и идём цепью. Ружья – для обороны и подачи сигнала тревоги. Видеть соседей, идущих слева-справа. Не отставать, не отвлекаться. Увидел непонятное – подавай сигнал! Для охоты использовать луки. Но не увлекаться! Главное, это разведка местности. Выступаем!

Споро попрыгали с носа галеона на песок и пошли цепочкой к мысу. Шли, как пьяные, спотыкаясь на ровном месте, высоко поднимая ноги и раскачиваясь из стороны в сторону, будто палуба под ногами, а не твердь земная. Ну, ничего. Расходимся. Вестибулярному аппарату необходимо время на перестройку, а у нас его небыло.

Мы идём по земле будущего Уругвая. А может и не будет никакого Уругвая, коли мы, русские люди, сюда пришли? Хватило б только сил, упорства, и, главное, желания обладать землёй этой. Работать на ней, узнать и полюбить её, растить хлеб и детей, а коли понадобится, то и умереть за неё. Врасти в неё своими корнями, чтобы стала она Родиной!

Неожиданно вспомнилась песенка: «Мы идём по Уругваю, темь, хоть выколи глаза, слышны крики попугаев…» Глупая и не к месту: сейчас светло, а до попугаев ещё не дошли, да и живут ли они в этой местности? Уж больно пейзаж удручающий. Слева до самого горизонта песок и песок. Даже дюны имеются, как в Сахаре. Одно отличие – сквозь песок редкими стебельками торчит трава. Через пару километров стали попадаться куртинки, выглядевшие островками зелени среди жёлто-бежевого песчаного моря, полностью покрытые травой. Кое-где и цветочки цветут, беленькие. Ближе к мысу куртинки слились в сплошное покрытие. Стали чётче видны деревья и кусты. Так вот она какая, южноамериканская степь под названием «пампа»!

Я подал сигнал остановки и, вынув из тубуса зрительную трубу, внимательно осмотрел мыс. Его плоская вершина россыпью больших валунов скатывалась в бушующие у подножья волны. Недалеко от него в воде заметил чёрные точки тюленьих голов, а на камнях – и туши морских животных. Чтобы не спугнуть потенциальную добычу, повёл разведку левее, с песка пляжа на песок дюн.

Природа дышала миром и спокойствием, только чайки орали, да порой доносился рёв морских зверей. И солнце светило ярко. Лёгкий океанский бриз овевал потные лица. Хотелось окунуться в ласковую волну и полежать на песочке. Но нам расслабляться категорически запрещено. На этой территории живут очень воинственные племена чарруа. Во время шторма я рассказывал стрельцам, что земля эта, Уругвай, была открыта в 1516 г. испанцем Хуаном Диасом де Солиса. Он провозгласил новые земли собственностью испанской короны, но вскоре погиб от рук индейцев, которые его, вроде бы, и сожрали. Позже началась колонизация испанскими и португальскими переселенцами левобережья Ла-Платы, получившего название Восточного берега, однако она шла крайне медленно, и одной из причин являлись нападения индейцев.

На дюну я, сопровождаемый Пантелеймоном, поднимался постепенно, останавливаясь на склоне и осматривая окрестности в подзорную трубу. Нельзя сразу подниматься на вершину, на которой нас на фоне неба сразу могут заметить возможные противники. Так, с остановками, мы с Пантелеймоном, шурша осыпающимся песком и поминутно оглядываясь, взобрались на дюну. Но не на саму вершину. Остановились ниже, чтобы только голова над гребнем показалась. Я приник глазом к окуляру. На юг, километров на пять – шесть, простиралась жёлто-зелёная, чуть всхолмлённая пампа. На ней кое-где наблюдались небольшие заросли или высокой травы, или кустарника. А в далёкой дали синела полоса леса. На западе лес подступал довольно близко к песчаной пустоши, хорошо были видны кусты и деревья. Ближе к мысу лес распадался на небольшие рощицы. На севере, плохо просматривавшемся из-за мыса, виднелась тёмная полоса леса. Доходила ли она до берега океана – с этого места видно небыло. Там, по-видимому, и находилась упоминавшаяся разумным дельфином река. Лес растёт вдоль реки, а река – это удобная дорога вглубь земли неизведанной. И по ней на баркасе можно провести более детальную и глубокую разведку. К тому же это безопасней пешего передвижения, займёт меньше времени и даст больше информации.

Я долго осматривал пампу в подзорную трубу. На склоне холма недалеко от западного леса щипали травку три мелких оленя. Из кустов правее их вышли четыре взрослых кабана, мельче наших русских, но, скорее всего, такие же вкусные. Рот мгновенно наполнился слюной. Кружка вина и небольшой кусочек солонины на завтрак – это всё же маловато! Заурчавший живот подтвердил мою мысль. Кабанят, как и врагов, рассмотреть не удалось.

– Ахмет, – обратился я к десятнику, – впереди дичь. Людей не вижу. Вперёд!

Стрельцы, повесив ружья и бердыши за спину и взяв в руки луки, растянувшись неширокой цепью, двинулись в сторону холма. Одетые в зелёные кафтаны, они хорошо вписывались в окружающую природу. Я шёл следом, контролируя местность. Вскоре заметил, как стрельцы начали скрадывать дичь. Согнувшись, они подходили всё ближе и ближе. А я осторожно поднялся на невысокий холм и внимательно наблюдал и за ними, и за местностью. Ведь по поведению животных можно понять, встречались они уже с людьми или нет. Вот один из оленей поднял голову и, шевеля большими ушами, уставился на охотников. И видимо подал какой-то сигнал: все трое оленей резво бросились бежать. Но было поздно. Стрелы оказались быстрее. Кабаны, перестав ковыряться в земле, тоже подняли свои тупые рыла, принюхиваясь. Как и наши, местные хрюшки не отличались хорошим зрением, доверяясь больше обонянию и слуху. Это их и подвело. Хитрый Ахмет правильно поступил, в первую очередь занявшись более осторожными оленями. Но так просто кабаны сдаваться не собирались. Утыканные стрелами, с диким визгом они кинулись в атаку на охотников. Однако, не добежав нескольких метров, рухнули на землю. Дольше всех продержался, как и положено, самец. В нём сидело уже шесть стрел, но он упорно пёр на врагов и упал только после выстрела в упор. Стрела вошла в его тушу по самое оперение, а наконечник вылез наружу. В русском кабане он бы остался внутри.

Раззадоренные удачной охотой, стрельцы, радостно переговариваясь, стаскивали туши убитых животных к подножию холма. Будет вечером праздник живота! Я, оставив возле добычи двоих стрельцов, одного отправил на берег с наказом привести людей забрать добычу. Дичь надо разделать, а то на солнце может протухнуть. Остальных разделил попарно и, наметив каждой паре ориентиры, повёл на север, через лес мимо мыса. Его обследуем на обратном пути, заодно и тюленей постреляем, а то народу много и каждый хочет свежатинки!

Чужое присутствие пока не выявлялось. Пантелеймон отдал караульщикам что-то из своего мешка, растолковал им что-то и догнал меня. Мы углубились в лес, только как такового леса не было. Так, отдельно стоящие деревья, сливавшиеся в одно целое на общем фоне. Зато кусты росли почти сплошной стеной, мало где уступая место песчаным проплешинам, покрытым редкой травой.

Я попытался рассмотреть своих воинов, но у меня это плохо получалось: их зелёные кафтаны сливались с общим фоном. Выдавали лишь солнечные зайчики от начищенных бердышей. Вернёмся в лагерь, уже, конечно, разбитый по приказу князя, надо будет с оружием что-то решать. Не дело разведчикам таскать на себе столько блестящего железа.

Пока я обозревал окрестности, Пантелеймон даром время не терял. Обследовав ближайшую территорию, он обнаружил в неприметном овражке бивший из-под камушка родничок и принёс мне кожаную фляжку, полную холодной воды. Очень своевременный подарок. Запакованный в войлочный поддоспешник, кольчугу и застёгнутый под самое горло кафтан, я буквально таял как свечка. Солнце грело по-летнему, добавляя моему телу и своего тепла. Конечно, если снять всё, что на мне надето, и остаться только в рубашке и кафтане, то жарко не будет. Здесь, на побережье, жара в 25 – 28 градусов перенесётся легко благодаря прохладному дневному бризу с океана. Но холодненькая водица всё равно кстати! И дядька молодец!

Мы шли дальше. Примерно через два часа пути местность постепенно стала понижаться. Кустов и деревьев, породу которых я не смог определить, становилось меньше, зато трава – выше и гуще. Видимо, река уже близко. По пути встретился небольшой, метров восемь высотой, пологий холм, сплошь заросший дерниной. На его вершине лежало несколько крупных камней. Из чего они, я не разобрался. Я геолог-самоучка, могу отличить только мрамор от гранита. И Бог, видимо, не все знания в мою голову вложил, понадеявшись на моё самообразование, а жаль. Подал разведчикам знак собраться, а сам присел возле камня, опершись на него спиной. Ещё в морпеховской учебке меня приучили не садиться на то, что тонет, иначе заработаешь геморрой. С тех пор я следую этому правилу неукоснительно.

Я сидел на траве и периодически вглядывался в окружавшее нас пространство. Врагов видно не было. Зато дичь присутствовала в изобилии. Сквозь редколесье разглядел несколько табунков оленей, ещё каких-то крупных животных, пробиравшихся в высокой траве и среди кустов. В небе пролетали птицы, весьма похожие на гусей и уток. По обилию потенциального продовольствия можно было сделать вывод, что людей здесь нет. А это уже хорошо. Никто мешать не будет, пока мы ждём возвращения из Буэнос-Айреса бригантины. Судно наше требует серьёзного ремонта, повреждённая мачта – это не хухры-мухры. Сколько времени займёт её замена неизвестно, но не меньше двух месяцев. Всё будет зависеть от наличия мастеров и подходящего дерева, сухого, ровного и подходящего размера. Сосны, используемые для мачт, здесь не растут. Придётся использовать что-то местное. Я читал, что испанцы одно время для ремонта кораблей и изготовления пушечных лафетов использовали красное дерево. Но оно растёт на территории Бразилии и в северных районах Уругвая. Южнее этого дерева нет или встречается оно крайне редко. Но доски – это одно, а мачта – совсем другое. Может, с галеона снять? Надо с нашими мореходами переговорить. А оставаться здесь на хозяйстве придётся мне, больше некому. И оборону на всякий случай строить, и быт налаживать, и местность разведывать, и тэдэ, и тэпэ.

Зашуршала трава под множеством ног. Возвращались мои разведчики. Пересчитав их, я спустился к подножию холма и стал ждать, когда подойдут все. Каждый из них нёс какую-либо дичину, включая дюжину попугаев, а один тащил на плече большую длиннохвостую кошку. Увидев её, остальные подняли стрельца на смех:

– Ты зачем Мурку убил? Кто мышей в доме гонять будет? Прибежит сейчас местная баба Фрося и устроит тебе трёпку! Гы-гы-гы!

Но парень на подначки не реагировал. Бросив добычу на траву, он взял кошку за загривок и, раскрыв лезвием ножа её пасть, показал вставшим рядом товарищам обнажившиеся клыки. Они впечатляли. Да и размер животинки был раза в два, а то и в три больше, чем у знакомых стрельцам мурлык.

– Она на Харлама, напарника мово, с дерева прыгнула, – произнёс стрелец. Стоявший рядом с ним товарищ утверждающе кивнул.

– Я её влёт срезал. Так живучая какая! Пока прикладом ружейным не стукнул хорошенько, не успокоилась. Что за зверь такой? Неужто действительно кошка?

– Это действительно кошка, – ответил я. Стрельцы, предвкушая следующий раунд чемпионата мира и его окрестностей по шуткам типа «кошкодав», заулыбались. Они ведь и знать не знали, что на свете есть и другие кошачьи.

– Эта кошка зовётся «ягуарунди», – продолжил я. – И она очень опасный хищный зверь. Прыгает на свою добычу сверху и моментально рвёт горло. Так что ты, Савва, своему напарнику жизнь сегодня спас.

Услыхав это, стрельцы притихли, а их лица посерьёзнели. Харлам, перекрестившись, сказал:

– Вот не знал, что возле смерти был. Много раз ей в рожу глядел, а тут и не почуял даже. От клыков кошака заморского погибнуть мог.

Ещё раз перекрестившись, Харлам повернулся к Савве и поклонился ему в пояс:

– Спасибо тебе и поклон земной, что уберёг от смерти лютой!

Савва стоял пунцовый от смущения, а Харлам шагнул к напарнику, обнял его и трижды расцеловал.

– Эта земля, – произнёс я, – принесёт всем нам ещё не одно удивительное открытие, как хорошее, так и плохое. Много того, о чём вы даже не догадываетесь, попадётся на нашем пути. Потому, если не хотите погибнуть зря, будьте предельно бдительны и внимательны. Особенно по части пищи и воды. Нашли что-то неизвестное или встретили непонятное – зовите меня или принесите это мне. Брать руками только в рукавицах! Если распознаю принесённое, скажу, что с ним делать. Отравиться здесь можно запросто. За красивой внешностью или яркой окраской может скрываться смерть. Ящериц, змей, пауков, лягушек в руки не брать! Змей убивать сразу, как увидели. Но не преследовать, если уползают. Они почти все ядовиты и от их укуса лекарств у нас нет. Теперь о воде. Пить разрешаю только из родников и ручьёв быстро текущих, у которых берега не заболочены и вода не застойная. Местность здесь равнинная, похожа на твою, Ахмет, родную степь. Есть реки, довольно большие и широкие. Но в их воде много земли и ила, а так же всяких очень мелких гадов, глазом не различимых. Но эти гады не менее опасны, чем та же Саввина кошка, только убивают они очень медленно. Долго мучиться придётся, прежде чем помрёшь. Потому из рек и болот, если придётся, воду прежде надо процедить через сукно, вскипятить, а потом уже пить. Запомнили? Вы мне здесь нужны здоровые и живые. Дел нам очень много предстоит переделать. Мы эту землю в свои руки должны взять, обиходить и жить на ней долго, сытно, богато и счастливо. Понятно, воины?

– Понятно! – чуть ли не хором ответили стрельцы.

Я оглядел восьмерых стоящих передо мной взрослых мужиков, увешанных оружием. Сказанное мною битые жизнью бородачи посчитали откровением. С удивлением они восприняли и наличие кошек, разительно отличающихся от привычных мышеловов, и орущих в ветвях неведомых деревьев больших пёстрых птиц с кривыми клювами, и присутствие в обычной вроде воде невидимой глазом мучительной смерти Может я где-то и сгустил краски, но всем будет лучше, если люди поберегутся, помня мои наставления.

– И ещё, – продолжил я. – Мною сказанное обязательно передайте всем нашим. Они тоже должны это знать и выполнять. Не хочу хоронить погибших по неосторожности или безалаберности. А кто мой приказ выполнять не будет – накажу. По законам военного времени. Пусть не забывают, что находятся на враждебной территории!

Стрельцы слушали меня очень внимательно. Жить хотелось всем, а я учил, как не умереть раньше отпущенного Богом срока. По-моему, мотивацию я провёл на должном уровне, а степень восприятия покажет время.

– А теперь, воины, доложите, что вы разведали. Ахмет?

– Оленей видел, птиц разных. Пёстрых! Ещё кто-то в трава шуршал, но моя не видел, он шустро бегал. Цапля летал над деревом. Разве цапля лес живёт? Ей вода нада! Значит, вода близко есть. Мы с Антип лес пошёл. Лес быстро кончился, болото начался. Там гусь вода сидел. Я стрелял, попал якшы. По грязи пошёл-достал. Трава кругом, ещё гусь летал, я не стрелял. В трава болото упади, как найду? Стрела жалко! Сапсем пропадёт. Вода река видал. За ней, на тот берег, лес. Пока туда-сюда смотрел, Антип зверь убил странный. Я такой не видел! Антип! Покажи свой добыча!

Антип, подошедший последним, стоял слева от меня и кого он притащил на верёвке, я сразу в траве не рассмотрел. Теперь же, шагнув в его сторону, я увидел «странный зверь». Ловкий охотник умудрился подстрелить капибару. В Европе это животное будут называть водосвинкой. Самый крупный грызун в мире. Длина её тела достигает полутора метров, но ставший добычей русского охотника экземпляр был помельче. Стрела попала ей точно в глаз. Стрелял бы Антип в тушку, ушла бы зверушка в болото и пропала без толку.

– Молодец! – похвалил я стрельца. – Славная добыча! Кто ещё что увидел или обнаружил?

– Лису видел, – ответил один, – с длинной мордой. Цвет коричневый, ушей не видно, а хвост пушистый и полосы на нём чёрные.

– И где же она?

– Убежала. А что за птичек таких лепших Олег настрелял? Уж шибко хороши, и перья для стрел подойдут. А есть их можно? А то, может, это вороны местные?

– Называются попугаями, есть можно, только мясо жестковато.

– Да нам после солонинки никакое не страшно! Было бы свежее, да побольше!

Стрельцы рассмеялись. Больше ничего интересного они мне рассказать не смогли, и я приказал двигаться в сторону мыса. Да и время, отпущенное князем на разведку, заканчивалось. Быстро выпотрошили, порубили на куски и рассовали по мешкам капибару. Кошку Савва быстро освободил от шкуры, тушку закинул в кусты. Так же цепью пошли на восток. Деревья вскоре кончились, за ними отступили назад кусты и высокотравье. Под ногами опять шуршал песок, из которого торчали камни, да встречались небольшие полянки жёсткой низкой травы. Вскоре травки стало совсем мало, а песка и камней много. Я подошёл к краю мыса. В океане, гораздо правее, в белой пене набегавших волн плескались два островка. Только это были не те, что я видел, стоя на бушприте галеона. Это что, не тот мыс? Остановился, вынул трубу, стал смотреть слева направо.

Здесь, на открытой местности, видимость была гораздо лучше. Я увидел, что слева из леса вытекает широкая река и вливается в океан. Её мутный след различался в океанских волнах. Перед мысом – россыпь рифов, правее и мористее – замеченные мной ранее островки. Большой и поменьше. И ещё один мыс южнее по берегу. В той стороне, куда нам идти надо. Ясно, мыса два. Один прикрывал другой, который мной замечен не был. Прикинул маршрут и повёл свою команду напрямую. Дошли быстро. Поднялись на мыс, и перед нами открылась бухта с отличным пляжем и лесом, подступающим почти вплотную к воде. Опять не то! Выходит, мы ушли дальше, чем планировалось, от места высадки? Лес скрал длину пройденного пути. С помощью подзорной трубы обследовал бухту. Чужого присутствия не заметил, лишь по берегу в приливной полосе были разбросаны стволы деревьев. На юге акваторию бухты замыкал знакомый мыс с островками. Вот он, потеряшка!

Меж камней спустились на пляж и скорым шагом пошли по плотному песку. Вперёд, метров на сто, пустил авангард из Ахмета и Антипа. Дошли до выброшенных на берег деревьев. К моему удивлению, это оказались обломки корабельного рангоута. Какому кораблю они принадлежали, определить уже было невозможно. Так, несколько деревяшек, носящих следы обработки человеческой рукой. Не повезло кому-то, нарвался на рифы. Мир праху неизвестных мореплавателей! А бухточка симпатичная, волны едва плещутся, вода прозрачная. Так и тянет расслабиться. Но не сейчас. Да и что-то с бухтой не чисто, нутром почуял, и крест в подтверждение моего опасения изменил свою обычную температуру. И обломки эти… Вход в неё со стороны океана свободен от видимых препятствий, от штормовых волн прикрыт островком. Идеальное место для стоянки корабельной. Или для ловушки, но не людской, а природной. Ладно, потом разберусь, когда время свободное будет.

Подходим к Потеряшке, я так решил мыс назвать. С него, журча меж камушков, весело сбегает ручеёк. Его холодная водичка пришлась нам как раз кстати. Напились, умыли потные лица, отдохнули минут с десяток, сидя на песке.

– Там зверь ревёт, – сказал Ахмет, прислушавшись к звукам, доносившимся с мыса. – Что за зверь на камень море живёт, а?

– Либо тюлень, либо котик. Живёт в воде, на камни отдохнуть да поспать выходит. Ноги у него как плавники у рыбы.

– Вай, какой котик? Кис-кис, да?

– Нет. Просто почему-то люди так зверя этого назвали. У него толстая шкура, под ней слой жира. Череп очень крепкий. У тебя бронебойные стрелы есть?

Ахмет кивнул.

– Бить надо либо в глаз, либо в шею. И одной стрелы, боюсь, на одного зверя будет мало. И ещё. В каждом звере пудов пятнадцать веса, а тащить далековато. И уже вечер, а их ещё разделать надо, и желательно пока светло. Понятно?

– Хоп, якшы!

Обойдя открытое место по леску, вышли на мыс. Сверху стрелять удобнее, да и звери не смогут заметить. Оставив возле меня всё снаряжение, кроме луков и колчанов со стрелами, разведчики, прячась за большими валунами, стали подкрадываться к лежбищу. Заняв выгодную, по их мнению, позицию, начали метать стрелы, тщательно целясь. Щёлканья тетив я за шумом прибоя не услышал, зато рёв раненых зверей ворвался в уши. Я вскочил и подбежал к обрыву. В тучах брызг напуганные звери ныряли в набегавшие волны. В один момент лежбище опустело. Живые удрали, остались только четверо с пробитыми головами. Охотники стояли рядом и с интересом разглядывали неведомых зверей. Это были южноамериканские морские котики. Пантелеймон спустился вниз к охотникам, полюбовался с минуту на добычу и вытащил из мешка моток верёвки. Двое разведчиков стали привязывать её к ближайшему зверю, а четверо поднялись ко мне. Дружно потащили ластоногого вверх. Так, одного за другим, подняли всех.

Я обратил внимание на то, что меж камней, облюбованных котиками, были разбросаны обломки дерева, явно появившиеся здесь в результате кораблекрушения. Посмотрел на рифы, окружавшие мыс, на океан, своим могуществом уничтоживший жалкое создание людское. Посмотрел на берег. Километрах в трёх виднелся лежащий на песке галеон, а вокруг него суетились люди. В океане, на удалении от суши, рядом с бригантиной стояла каракка. А у подножия мыса пряталась небольшая бухточка, прикрытая от набегавших с океана волн с одной стороны громадным камнем, отколовшимся от мыса, а с другой – грядой невысоких скал, тянувшихся от берега. Между этими естественными волноломами имелся песчаный пляж метров ста длиной. Вода в бухточке была почти спокойной, только мерно колыхалась, как будто океан делал вдох, а потом выдох. Отлично! Есть куда баркас заводить, и не один. Места для двух корабликов с избытком, а то и для трёх, только надо глубину и наличие камней на дне проверить.

Разведчики, управившись с подъёмом туш и увидев вдали лагерь и своих товарищей, сновавших между галеоном и берегом, быстро сделали верёвочные постромки, впряглись в них и поволокли добычу к лагерю.

Подошли и не узнали оставленное несколько часов назад место. На пляже за полосой прилива горели два костра, на которых Фома и стрелец, что кашеварил на галеоне, в пяти больших котлах что-то готовили. Ласковый ветерок донёс до нас вкусный запах мясной похлёбки. Рот тут же наполнился голодной слюной. Ещё один стрелец был костровым: рубил дрова из обломков рангоута и подбрасывал их в огонь. Недалеко от кашеваров на вкопанных в песок столбах с перекладиной висела всего одна ободранная и выпотрошенная туша оленя. Шустро работая ножами двое стрельцов, скинув кафтаны и рубахи, обрезали с неё мясо и складывали в бочки, пересыпая солью. Всё верно, тепло и сырое мясо не совместимы: уже завтра оно может испортиться. На песке лежал большой обломок дерева, на котором двое стрельцов рубили кости уже оприходованных животных и бросали их в стоявшую рядом бочку с водой. Ворохом лежали окровавленные шкуры, до которых ещё не дошла очередь занять место на правилке. Что меня удивило, так это количество приготовленной тары. Двадцать три дубовых бочки. Мы не добыли столько дичи, чтобы их все заполнить! Мои разведчики потащили свою добычу на разделку, а я отправился искать князя. Надо же доложить о результатах первой вылазки.

Нашёл я его метрах в двадцати южнее лагеря стоящим на большом камне, рядом с которым, прорезав русло в песчаной почве, поросшей чахлой травой, весело журчал ручеёк. Метра полтора шириной, он будто специально для нас из песка пробился! Князь пристально смотрел в подзорную трубу.

– Что-то интересное увидел, княже? – подойдя к камню, спросил я.

– А-а, воевода, – опустив трубу и спрыгнув с камня, произнёс он. – Уже вернулся? Отлично! А я смотрю, как твою морскую дичину, что нам галеон едва не утопила, разделывают.

– Косатку, что-ли?

– Её, паскуду. Вон лежит, гадина! Ты ушёл, её часа через два и выкинуло. Решил, что нечего добру пропадать, послал стрельцов мясо срезать. Ну, ладно. Давай, рассказывай.

Я вкратце доложил о результатах разведки и своих выводах.

– Так, говоришь, нет здесь пока местных аборигенов? – задумчиво спросил князь и тут же произнёс: – И хорошо, что нет. Но, думаю, это ненадолго. Река вглубь материка ведёт, и на её берегах обязательно кто-либо живёт. К тому же существует парадокс, я это ещё дома подметил: чем глуше место – тем быстрее по нему вести расходятся. Парадокс! – Повторил князь слово из будущего. Я хмыкнул и утвердительно кивнул головой. Именно парадокс.

– Я тебя, воевода, – продолжил князь, – хочу здесь оставить. Дам тебе четыре десятка стрельцов, лекаря Степана, француза и остальных гражданских. – Князь выделил последнее слово, явно наслаждаясь его иновременным звучанием. – Нечего им в Буэнос-Айресе делать. За грузом галеона, что увезти не сможем, присмотришь, окрестности разведаешь. А удастся с местным народцем мирно ужиться, так вообще ладно будет. Нам и проводники, и работники, да и воины, на худой конец, надобны. Но не очень доверяйся! Твоя жизнь мне важнее, чем мир с индейцами здешними.

– Понял, Андрей Васильевич! Попробую мирный договор с ними заключить. Но народ, что в этой местности может обитать, чарруа, очень воинственный. Всё вокруг своим считает и с другими, даже родственными племенами, делиться не желает. Насколько я помню, территорию будущих Уругвая и Парагвая населяют много племён. Одно из них как раз полукочевники-чарруа. Основу их хозяйства составляет подсечно-огневое земледелие. Выращивают маниоку, сладкий картофель, тыкву. Занимаются охотой и рыболовством. Есть ещё племена, живут севернее, гуарани. Испанцы довольно успешно налаживали и налаживают с ними контакты, особенно иезуиты. Те даже целую республику, почти социалистического толка, организовать умудрятся, но это в будущем. Хорошо бы с гуарани задружить, ребята более адекватные. Хотя не менее дикие, чем чарруа. Те – отморозки. Воевать будут до девятнадцатого века, пока их всех поголовно не уничтожат. Так что, какое из этих племён нам, княже, в пампе встретится, один Бог знает!

– Я думаю, ты справишься. Иди, отдыхай. Скоро ужинать будем, потом ещё кое о чём переговорим. Иди. – Князь хлопнул меня по плечу и отвернулся.

– Кого жаришь? – донёсся до меня вопрос, адресованный Фоме.

– Попугаев, – ответил Фома, насаживая на вертел несколько уже ощипанных и выпотрошенных тушек. Но перьев, разбросанных по песку, я не заметил: хозяйственные лучники прибрали. Подошёл Пантелеймон, помог снять кольчугу. А я про неё и забыл! Видимо, привыкаю, или тело боярина, мной невольно занятое, вспомнило родное. Разделся полностью. Даже исподнее снял. А кого стесняться-то? Мужики кругом свои, с западной цивилизацией не знакомые. Разложил с помощью дядьки вещички на сложенные ворохом обломки кораблекрушения, пусть просохнут. А сам, пробежав по мелководью, нырнул в океанские воды. Ле-по-та!

Наплававшись вволю и нанырявшись, я, уже повернув к берегу и сделав несколько гребков, вдруг заметил, как на песчаном дне что-то блеснуло. Стекло? А откуда ему тут взяться? Я нырнул, не выпуская из вида заинтересовавшее место. Блеск пропал. Ха, это мы знаем: под другим углом смотрю. С трудом удерживаясь у дна, очень солёная вода в Атлантике, выталкивает, я стал описывать круг, в надежде вновь заметить блестяшку. Опа! Вот она! Я схватил горсть песка вместе с ней и быстро вынырнул, воздуха не хватило. Лёг на спину, разжал ладонь и обалдел. На моей ладони лежал прозрачный камень размером с половину спичечного коробка. Лежал и блестел, преломляя и отражая в неровных гранях лучики садящегося светила. Я судорожно сжал пальцы. Алмаз? Не может быть! Вот это удача! Откуда он здесь? Подгребая одной рукой, я доплыл до мелководья, а дальше пошёл пешком в сторону берега. Вышел к ручью, быстро в нём ополоснулся, смыв с тела морскую соль, сел на прогретый солнцем песок. Держа в руках прозрачный камень, задумался, вспоминая, что знаю об алмазах вообще и южноамериканских в частности. Оказывается, многое!

В Южной Америке, в Бразилии, алмазы нашли и стали добывать только в первой четверти восемнадцатого века, хотя прозрачными камушками тамошние индейцы играли ещё задолго до появления на континенте европейцев. Это были россыпные камни. До того алмазы добывали только в Индии, а в девятнадцатом веке их нашли и в Южной Африке, в кимберлитовых трубках. Рождается камень на невероятных глубинах – до двухсот километров под землёй. Температура, при которой происходит «рождение» алмаза больше тысячи градусов по Цельсию. И чудовищное давление. А на поверхности земли он появляется лишь после вулканического взрыва. Но на территории Уругвая НЕТ вулканов! А алмаз, если это именно он, ЕСТЬ! И как это понять? Разумных объяснений на ум не приходит. А если это просто горный хрусталь? Надо проверить! Но на чём? Необходимо стекло. Царапина на нём развеет мои сомнения. Стекло. А где ж я его…тьфу, тормоз! Бутылка!

Оторвавшись от созерцания находки, я увидел идущую по песку с юга ватагу стрельцов, несущих на плечах мешки, с которых на песок падали бурые капли. Они с удивлением воззрились на мою голую персону, но поздоровались и шаг не замедлили.

– Что несёте, славяне? – добавил я им удивления незнакомым словом.

– Твою добычу, воевода!

Шедший позади них Вторуша остановился, сбросил мешок, отёр ладонью пот с лица и ответил:

– Того зверя, что в галеон врезался, а ты с пушки застрелил, разделали. Князь в трубу увидел, что его на берег выкинуло, вот и распорядился. Не пропадать же добру, в нём мяса прорва! Свежатинки наедимся, да в бочки засолим. В хозяйстве пригодится. А мясо по виду на говядину похоже, да и цвет такой же. Это ведь не рыба?

– Нет, не рыба, животное. Детёнышей рожает и молоком кормит.

– Да что ты говоришь! Вот чудеса! Князь-то не сказал, что это за зверь, просто приказал мясо срезать и на стан принести. Там ещё нарезанное есть, отнесём это, за остальным вернёмся.

Закинув мешок на плечо, Вторуша двинулся вслед за уже подходившими к лагерю стрельцами. Стараясь не сильно отсвечивать, я пробрался к своей одежде, быстренько натянул штаны. Прозрачный камень сунул в поясную сумку.

– Без ужина останешься, воевода! – донёсся до меня голос князя. Приведя одежду в порядок и опоясавшись ремнём, я подошёл к нему. На большом ковре из каюты капитана галеона, расстеленном на песке, в кружок сидели трое донов – Рамон, Мигель, Педро – и князь с боярином Жилиным, отцом Михаилом и дьяком. На импровизированном столе лежала кучка галет, стояло широкое серебряное блюдо с наваленным приличной горкой мясом, исходящим лёгким парком. Поросятина должна быть чудной! Вино разливал Пров, княжий холоп. Я сел на ковёр, по-татарски поджав ноги.

– А Пантелеймон твой где, почему не за столом нашим?

– Не знаю, княже, не видел его.

– Пров! Быстро найди и приведи эскудеро Пантелеймона!

Поставив кувшин на ковёр, холоп бегом бросился на пляж.

– Вознесём молитву нашу Господу, что уберёг от пучины морской, чудовищ неведомых, глада, хлада, людей лихих и болезней. Помолимся об удачном завершении нашего путешествия, братия! – встав с ковра, произнёс отец Михаил. Все поднялись вслед за ним. Крестились и читали «Отче наш», одну молитву, хоть и на двух языках. Закончив, вновь сели за «стол». Рядом со мной пристроился дядька. Подошёл во время молитвы. Князь, недовольно посмотрев на него, покачал головой и произнёс, подняв чарку:

– С прибытием!

Несколько минут мы молча рвали зубами нежное мясо. После жёсткой солонины оно поистине было пищей богов! Какое счастье, что мы не мусульмане. Как восхитительна эта свинина! Но засиживаться за едой мне нельзя. Спросив у князя разрешения, пошёл выполнять воеводские обязанности: назначать караул, расставлять посты, контролировать ход выполнения отданных князем распоряжений. Хватит отлынивать! И так на корабле ничего не делал: то князь меня подменял, то младший комсостав, полусотник Вторуша с десятниками. Расслабился я. Хорошо, что у князя служба чётко налажена, не нужен постоянный контроль: поставит задачу, а как её решить – исполнителя забота. Проявляй инициативу! Ладно сделаешь – поощрит, накосячишь – не обессудь.

Сумерки подкрались незаметно и в них скрылись стоявшие в отдалении на якорях корабли. И лишь их фонари тусклыми звёздочками светили в сгущающейся тьме. Ярко разгорался в небе только Южный Крест. Доны с матросами после ужина подались на баркасах на свои корабли. Комсостав «Русского экспедиционного корпуса» со стрельцами отправился ночевать на галеон, а я с двумя десятками стрельцов – на охрану материальных ценностей, разбросанных по пляжу, и спокойного сна своих товарищей. На песке, с обеих сторон лагеря, зажгли по небольшому костру. В этом времени караульные, не сменяясь, сидели возле костров всю ночь, больше заботясь о поддержании огня и стараясь не уснуть. Это не всегда получалось, потому-то и вырезали таких караульщиков, а вслед за ними – и остальных. Я назначил смены, использовав положения российского Устава караульной службы. Выдал на каждый пост найденные на галеоне песочные часы, показав, как ими пользоваться. Так же послал в пампу, метров на двести от берега, два «секрета» по два человека, для скрытного наблюдения, вернее, прослушивания, ночных звуков. Для этих постовых я поделил ночь надвое так, чтобы вторая смена, самая трудная и опасная, была короче первой. Назначив пароли и отзывы, объяснил стрельцам, для чего это надо, и развёл первую смену по постам. У костров сменяться будут самостоятельно, а вот «секреты» проверять и сменять придётся мне. Вместе с верным дядькой, бывшим при мне безотлучно. Вот с ним ночь и поделим в плане поспать. Днём это мне вряд ли удастся, слишком много работы будет.

Завернувшись в кошму, принесённую Пантелеймоном с каракки вместе с моим сундуком и постелью, я улёгся под бережок. Поспать решил сейчас, пока народ ещё бодренький, а после полуночи подняться. «Собачья вахта» за то так и зовётся, что самая трудная, особенно для непривычных людей. Улёгся, вроде пристроился поудобнее, а сон будто отрезало. Думы разные в голову полезли.

«Срочно надо начинать строить форт. Вопрос первый: где? Самое удобное – на мысу. С трёх сторон океан, на лодке не подплывёшь, волнами о камни разобьёт. Строить, конечно, придётся из камня. Но до мыса отсюда около трёх километров. Таскать грузы по песку на плечах та ещё работёнка. Особенно пушки. В каноне веса больше трёх тонн, в кулевринах – по полторы в каждой. Сил сорока человек не хватит. Одну пушку утащат – и в лёжку с порванными спинами. На мысу придётся довольствоваться мелочью. Самыми мощными там будут одиннадцатифунтовые средние кулеврины. Их десять штук, неплохо. Правда, и дальность у них не очень. Значит, надо подумать, как её увеличить».

Я перевернулся на другой бок. Дума, подождав, пока я устроюсь, продолжила думаться:

«Самое слабое место в обороне будет океанское. Против бортового залпа военного галеона нам не устоять. Да и от других любителей поживиться, появившихся с этой стороны, отбиться будет проблематично. Эх, до чего же нас мало!»

Я сел на своей импровизированной постели. Сон, чуть высунувшись из медленно наползавшей дремоты, исчез окончательно. Мозг напряжённо работал:

«Каноны, тяжёлые кормовые пушки, с галеона не снимать. Они как раз смотрят в нужную сторону. Дальность выстрела, правда, получится небольшая, да и галеон стоит, на бок завалившись. Значит, сначала надо корабльна ровный киль ставить. А как? И кулеврины переставить, чтобы в океан смотрели, а не вдоль берега. Это уже после выравнивания. Две – в капитанскую каюту, а две – на квартердеке. Ах, как народ-то обрадуется! Остальные стволы – на мыс, они полегче весом. Но всё равно – работа адова! Останки галеона использовать как артиллерийскую засаду. Если агрессор близко подойдёт, допустим, для высадки десанта. Пляж – идеальное место. И пушки, что на мысу поставим, до этого места не добьют. А тут такой подарок – шесть ядер в борт и картечь по шлюпкам. Только без геройства. Не получится – взорвать галеон и уходить через пампу на мыс. А там посмотрим, кто кого! У нас на мысу больше тридцати пушечных стволов будет, включая и берсо, пороха да ядер с картечью в достатке. И пищалей сорок три, считая и турецкое ружьё. Да луки с изрядным запасом стрел. Отобьёмся!»

Спина от неудобного сидения затекла, и я лёг. В небе ярко блистал Южный Крест, а рядом справа – ещё две звезды. Та, что покрупнее – Альфа Кентавра. Все они уже заметно сместились влево, пройдя четверть своего небесного круга. Скоро время вставать, проверять посты. Надо всё же немного вздремнуть.

Я расслабился и отогнал назойливые мысли: завтра приходите. Навалилась дождавшаяся своего времени дрёма. Уже засыпая, я внутренним взором увидел лицо, забыть которое мне уже не дано: на меня, улыбаясь, смотрел Он, мой Спаситель.

– Спи спокойно, – услышал я Его тихий голос. – Я тебе подарки приготовил.

– Какие?

– В своё время узнаешь.

И пропал, а я моментально уснул.

Проснулся, как от толчка. Южный Крест блистал так же ярко, пройдя всего ничего после моей отключки. Я быстро поднялся, сделал несколько приседаний и махов руками. Зарядка типа. Тут же рядом появился и дядька. Вместе прошлись по лагерю. Караульщики дисциплинированно спрашивали пароль – не спали. Подняв отдыхающую смену, проверил и сменил дозоры. Те тоже потребовали пароль. Молодцы, службу поняли! В лагере поспрашивал их. Непонятными были почти все звуки, донёсшиеся из пампы, но вполне объяснимыми: звери, там живущие, голоса подавали. Только какие конкретно – неизвестно. Отпустил их спать. У кухонного костра появился кашевар Фома. Загремел котлом, послышался звук льющейся в него воды. Небо на востоке посветлело, а звёзды поблёкли. Показался краешек солнца, запели-засвистели птички. Вот и утро наступило.

И началось оно, как и положено, опять с аврала. Наскоро сделав утренние дела и похлебав затирухи с мясом, стрельцы отправились на работы. А я с Пантелеймоном поднялся на ближайшую дюну и стал в подзорную трубу обозревать окрестности. Сначала долго рассматривал пампу. Дюны были пусты. Да и что делать зверью среди песка? Заметил только стадо оленей на фоне леса. Далековато до них было, но я разглядел. Зрение, что ли, улучшилось? Не меньше времени уделил и океанским просторам. Чужих парусов не наблюдалось, и я перевёл трубу на стоявшие на якорях бригантину и каракку. Между ними и галеоном сновали баркас и лодка, опустошая трюмы последнего. Этой операцией руководил боярин Жилин, ходивший по палубе с листами бумаги в руках. Дона Мигеля рассмотрел на борту каракки. Принимал груз с ошвартованного к её борту баркаса. Уцелевший на фок-мачте галеона рей использовался в качестве подъёмного крана. Матросы закрепили на один его конец противовес и тросы, а на другой – шкив – блок. Зацепив крюком груз, они дружно тянули за трос, и из трюма выныривали то бочки, то ящики или корзины… Поворачивая стрелу, матросы выставляли груз над баркасом и опускали. Та же операция, только в обратном порядке, происходила и на борту каракки.

– Пушки на берег свозить надо, – сказал я подошедшему князю. – Неспокойно мне здесь, да и сон видел, обещал Он какие-то подарки. Только лично мне или всем нам – не уточнил. Вообще-то Он весьма своеобразный товарищ. Кого любит, как Он мне говорил, тому жёсткий прессинг может устроить. И устраивал много раз. Для проверки силы духа и крепости веры, короче, на выживаемость. А Сам наблюдает: справишься, или нет. Знаешь, князь, анекдот про русских лесорубов и японскую бензопилу?

– Да откуда! Я-то в шестнадцатый век попал совсем пацаном, мне не до анекдотов было: стрелялки компьютерные всё внимание и время свободное забирали. А этот анекдот что, как-то связан с тем, о чём мы сейчас говорили?

– Сам решишь. Так вот. Попала в руки к русским лесорубам японская бензопила. Стали они её испытывать. Подошли к тонкому дереву. «Вжик!» – сказала японская пила. «Ого!» – сказали русские лесорубы. Подошли к толстому дереву. «Вжик!» – сказала японская пила. «Ого!» – сказали русские лесорубы и подсунули рельс. «Дыр-дыр-дыр!» – проскрипела японская пила. «У-у-у-у-у!» – разочарованно протянули русские лесорубы.

Князь постоял, задумавшись, а потом произнёс:

– Так ты считаешь, что Он нам может, как ты выразился, жёсткий прессинг устроить? Как те лесорубы пиле японской? И если не выдержим, как пила из анекдота, то он в нас разочаруется и оставит без покровительства?

– Я же говорю: своеобразный товарищ.

– Кощунствуешь, боярин! – нахмурившись, суровым голосом произнёс князь. – Богохульничаешь! Хорошо, батюшка наш не слышит, а то проклял бы, наверное. Да и мне такие речи слушать зазорно. Кабы не знал, что с тобой приключилось, и кто тебя к нам направил – выгнал бы в чисто поле без штанов на потеху индейцам местным. И что Он в тебе нашёл, что терпит твои дерзости?

– Не знаю, князь, не знаю. Сам удивляюсь Его терпению. А может так и надо Его почитать? Не раболепствуя и унижаясь, а с чувством собственного достоинства. И относиться к Нему как к Отцу не только небесному, но и как к родному: много знающему, мудрому, справедливому, вынянчившему и вырастившему чадо своё и внимательно и с заботой ведущего его по жизненному пути?

– С первой половиной слов твоих я могу согласиться, но не со второй. Бог не нянька, чтобы за ручку вести и сопли утирать. Он прав: народ – что сталь, его надо закалять. Другой вопрос, что порой закалка получается очень жестокой, кровавой, ставящей народ на грань выживания. Но тут мы не властны. Пути Господни неисповедимы и неведом помысел Его. Думаю, речи такие ни с кем более не вёл?

– Князь, в этом мире ближе тебя у меня нет никого. Так с кем я ещё могу поговорить столь откровенно? Я даже на исповеди не скажу того, о чём только мы двое знаем.

– Верю, – князь снял шапку и провёл ладонью по отросшим волосам. – Жарко становится. Днём надо будет людям отдых дать, сиесту, а то беда может приключиться. Так о чём ты мне ещё хотел поведать? Намекал, важное. Про Рамона?

Не вдаваясь особо в подробности, я пересказал наш с Рамоном разговор. Князь стоял задумавшись. Трагедия истинных человеческих чувств и его не оставила равнодушным. Как бы уточняя, переспросил:

– Так он хочет с нами быть, клятву верности дать и даже в православие перейти?

– Да, княже, так и заявил.

– А люди его как к этому отнесутся?

– Скорее всего, последуют за ним. Они много лет вместе и ломать сложившиеся между ними и Рамоном отношения вряд-ли будут. Да и набожностью излишней не страдают. Привычка – вторая натура. Для нас команда Рамона – ценный подарок. Думаю, бригантина в его руках будет нам добрым подспорьем. У меня есть некоторые соображения на этот счёт.

– Рассказывай, – князь сел на расстеленную Пантелеймоном кошму и похлопал рукой рядом с собой, приглашая и меня на неё. Я сел, хотя так и тянуло лечь: сказывалась почти бессонная ночь.

– Надо нам сюда людей вербовать. А послать за ними как раз Рамона можно на бригантине. Человек двести на неё поместится. Деньги на это у нас есть. Только не в Испанию, а в Германию или Голландию. До Руси он может и не добраться, да и как там дела вести Рамон не знает, как и язык. У наших людей менталитет другой, отличный от европейского. Я правильно говорю?

– Правильно. Сам думал об этом. Но Рамон с вербовкой один не справится, ты правильно заметил. Нам нужны крестьяне, семьи молодые, желательно бездетные. И ремесленники опытные, возрастом постарше. Мастерство приходит с годами, это аксиома. Только путь долгий и не все его выдержать смогут. Согласятся на переезд – создадим условия, какие сможем, а там уж как Бог решит, кому живым добраться.

– А ещё, – перебил я князя наглым образом, – нужны молодые девушки и женщины. Я читал, что их недостаточность была животрепещущей проблемой в колониях.

– Что, уже соскучился? Терпи. Бог терпел и нам велел.

Я засмеялся:

– Княже, эта фраза по другому поводу произнесена!

– Ничего, и в данном случае подходит. Так вот. Пошлю я с Рамоном… – прищурившись, князь посмотрел на меня. Я отрицательно замотал головой и выставил перед собой ладони:

– Не поплыву, хоть режь!

– А что так? – князь хитро улыбался, глядя мне в глаза. – Ты знаешь, кто нам нужен, морпех к тому же, море для тебя почти что дом родной, да и девок на обратном пути полкорабля будет!

По смешинкам в княжеских глазах я понял, что он шутит. Но в каждой шутке есть только доля шутки. Возьмёт и отправит! Потому необходимо приводить неотразимые аргументы в пользу моего присутствия на земле Уругвая, а не среди волн океана, мотаясь по нему туда-сюда. И я принялся эти аргументы искать и приводить. Князь слушал и ухмылялся. Вскоре я иссяк и замолчал. Князь хмыкнул:

– Всё собрал до кучи, а главного твоего довода я так и не услышал. То, что ты мне именно здесь нужен со своими знаниями местных реалий, истории этого края, природы, и много чего ещё. За людьми поплывёт боярин Жилин, Пётр Фомич. У него лучше получится и людей найти, и товар необходимый, и переход организовать, чтоб потери уменьшить. А ты со мной в той бухте, которую присоветовал, жизнь налаживать будешь. И край исследовать, для нас полезное искать. Всё, решено!

Князь легко, несмотря на годы, поднялся с кошмы и потянулся.

– А теперь вернёмся к делам дней нынешних. Загружу товаров с галеона, сколько в каракку с бригантиной влезет, и пойду в Буэнос-Айрес, к родственникам. О чём с тобой говорили перед пиратским налётом – помню. Договорюсь с грандом Адолфо, бумаги выправлю на ту бухту. Отремонтируем бригантину и вернёмся за вами. Жди нас месяца через два и постарайся сохранить людей. Оставлю тебе сорок стрельцов, запас воинский, брони трофейные, щиты да инструмент: лопаты, ломы, косы. И ещё оставлю всех, кто до поры на глаза чужим попадать не должен – пороховщика, француза твоего – обязательно! Ещё ювелира с сыном и пацана, что на бригантине нашли. Его лекарь Семён травами отпоил, ожил болезный, только онемел. Молчит, не разговаривает. Видимо, это нервный шок, его сейчас лечить не умеют. И бабки нет, чтобы отшептала на уголёк. Но, хоть говорить так и грех, его немота нам на руку. Тайну по детской глупости не разболтает.

Я кивнул головой и подумал, что беда одного часто оборачивается благом для другого. Такова се ля ви, как говорят у них.

– Семёна тоже оставлю. – Продолжил князь. И кузнеца с сыном, вдруг вам что отковать надо будет. На галеоне кузнечный инструмент есть и уголь для горна, довольно изрядное количество, я видел. Всё равно кузню на берег свезёте, так пусть и кузнецы при ней будут. Умелые руки всегда пригодятся. Построй укрепления. Из чего получится, но за стенами, пусть и хлипкими, всё лучше, чем в чистом поле. Ты уже говорил, индейцы тут живут шибко злые. Расскажи-ка мне о них поподробнее.

– Да, говорил. Территорию Уругвая заселяют племена индейцев чарруа, полукочевники, охотники и земледельцы. Отлично сложенные, высокие красивые люди. Имеют обычай прокалывать себе нижнюю губу, чтобы вставить в неё украшения из полудрагоценных камней. Носят украшения в ушах и татуировку на теле. Одеваются в кожаные накидки, украшенные геометрическими рисунками. Пользуются каменными орудиями труда – ножами, скребками. Во время охоты на страусов-нанду используют шары-бола, это метательное оружие, два камня, связанные между собой верёвкой. Военное снаряжение состоит главным образом из луков со стрелами, дротиков и тех же бола. Возможно, уже имеют захваченное у испанцев оружие из стали.

Первые экспедиции испанцев чарруа встречали гостеприимно, предоставляли продукты питания и необходимую помощь, чтобы те могли продолжать свой путь дальше. Но если индейцы обнаруживали у пришельцев намерение обосноваться на их землях, то начинали вести против иноземцев военные действия. Чарруа ревностные защитники целостности своей территории и по отношению к посягающим на неё настроены враждебно. Так что мы должны быть готовы к войне с ними. И эта война будет тяжёлая, на истребление. Компромиссов чарруа не признают. Для них все чужаки – захватчики. Исторические факты таковы, что последние очаги индейского сопротивления были погашены только в девятнадцатом веке. Вот такие у нас соседи. Так что, князь, нам только два пути по этой земле, но на каждом нас ждёт война. Первый – обосноваться в Буэнос-Айресе, пойти под руку твоего родственника и просто жить, уныло воюя с племенами патагонцев в Аргентине и растворяясь в испанской диаспоре. Скучно и бесперспективно. Второй путь – более трудный и, возможно, более кровавый. Это то, что я предложил: занять бухту Монтевидео, заручиться поддержкой гранда Адолфо, привезти достаточно людей, организовать производство продуктов питания и жизненно необходимых товаров, торговать со всеми, с кем получится, невзирая на запреты, отвоёвывать жизненное пространство и строить своё государство, русское. Земля Уругвая хороша для ведения сельского хозяйства: полеводства и скотоводства. Этим можно спокойно заниматься, если враги далеко или вообще отсутствуют. Минеральные ресурсы на территории Парагвая и юге Бразилии. Я уже говорил, здесь есть немного золота, но чтобы его взять, необходимо прииски организовывать. А какая на них работа, если в тех рабочих стрелы каждый день лететь будут? Тут не до человеколюбия, тут вопрос выживания. Не нами эта экспансия начата.

– Правильно ты всё расписал. Дикие земли под свою руку брать по-разному можно. Взять того же Ермака, что царь Иван Васильевич в Сибирь посылал. Которые из тамошних народцев добровольно под его руку пошли – платят ясак и живут, как жили, с русичами не враждуя и не деля землю. А которые воевать начали – истреблены, разогнаны по тайге либо принуждены к миру. Так устроен мир: кто слабее, должен уступить. Неуступчивые слабые – исчезают. Я перед тем, как сюда отплыть, в монастыре на Соловках побывал, благословения у тамошнего игумена просил. Он мне икону показал. На ней изображены монахи, поклоняющиеся Богоматери на острове. Центральную часть – поклонение Богоматери – окружают клейма, рассказывающие историю основания монастыря. История интересная и поучительная: божественное вдохновение; героическое плавание в опасном море и безжалостное обращение с туземцами – их изгоняют хлыстами сверкающие фигуры молодых ангелов. Далее изображены попытки приспособиться или отыскать поддерживающее жизнь окружение. Изображено, выражаясь языком будущего, быстрое возникновение коммерческого интереса – нарисованы корабли купеческие, к острову швартующиеся. И, как результат трудов праведных и настойчивости, достижение процветания. То, что ты, боярин, сейчас мне говорил о нашей жизни дальнейшей, я на этой иконе видел. Через неё отцы святые нам указывают, что и как делать надо. У них получилось, и у нас с Божьей помощью получится. Будем следовать проторённым ими путём!

Князь размашисто перекрестился. Я последовал его примеру. Этическая сторона осуществляемого нами предприятия укреплена примером святых отцов, действовавших, конечно же, с одобрения Высших сил. Аминь!

– Где думаешь крепостицу ставить?

– На мысу, что отсюда виден. Его будет проще оборонять, если что.

– А груз с галеона и пушки тоже туда потащишь?

Я по-военному кратко доложил о своих ночных соображениях и закончил предложением часть груза, самое тяжёлое, громоздкое и то, без чего в укреплённом лагере обойтись можно, закопать в дюнах. Маскировка будет – что надо. Дневной бриз быстро сровняет песок, засыпав все следы нашей работы.

– Добро, так и сделаем. Ты, с выделенными тебе людьми, займёшься укреплениями на мысу. Пантелеймона поставлю на рытьё схрона с оставшимися стрельцами. Придётся тебе без дядьки обходиться. Сам ему путёвку в доны выписал. Значит, дал самостоятельность. Он теперь обязан быть руководителем, людьми, делом занятыми, командовать, а не за тобой нянькой ходить. Назначаю его твоим замом по тылу.

Князь ушёл, забрав Пантелеймона. А я вытащил из своего сундука, уже доставленного на берег, несколько листов бумаги и свинцовый карандаш. Надо место выбрать, нарисовать план и разметить контуры укрепления. Подозвал Ахмета и дал задание: натесать десятка два колышков, найти кусок верёвки саженей десяти длиной и быть при мне. Ахмет, не задавая вопросов, ушёл. Да, помахать ломами и потаскать камушков стрельцам придётся изрядно. Но кто говорил, что легко будет? Для своей безопасности постараются! А мотивацию я обеспечу.

От дум о фортификации меня отвлёк возникший на берегу шум. Повернув голову, я увидел уткнувшиеся носами в песок баркасы и матросов выгружавших с носа галеона на песок тюки, бочки, ящики, ещё что-то… Значит, погрузка на каракку и бригантину закончена, а что не вместилось – на берег, мне под охрану. Вереница нагруженных людей потянулась от баркасов на берег. Впереди шёл Пантелеймон, неся на плече лопату. Отойдя вглубь песчаного берега метров на тридцать, воткнул лопату и пошёл обратно. Шедшие за ним люди стали складывать принесённое добро возле неё. Через несколько минут вновь увидел дядьку, несущего на плече мешок. На обратном пути перехватил его, отвёл в сторону и тихо отругал за умаление дворянского достоинства, а потом поставил контролировать, чтобы не валили всё в кучу, а хотя бы по виду упаковки на отдельные кучки раскладывали. Прохор сначала насупился, обидевшись, а потом понял, что его поступок испанцы не поймут – для них он дворянин и чёрной работой заниматься не может, и рьяно принялся наводить порядок. Так-то лучше! Всё нам потом меньше работы будет.

Я вышел на пляж. Сотни ног истоптали девственный недавно песок. Неряшливыми кучами тут и там были свалены доски, канаты, свёрнутые в рулоны паруса. Громоздился штабель ящиков с медными брусками. Интересно, как дон Мигель с боярином Жилиным будут высчитывать стоимость груза с галеона? Думаю, список они составили, что на берегу оставили. Во! Почти стихами мыслить начинаю.

Людской поток двигался без перерыва: на берег – с грузом, обратно – за грузом. Работали все. Я видел кузнеца с сыном, катящими в горку на берег большие бочки. Валентин с отцом, ухватив один мешок на двоих, что поделаешь – старый да малый, тащили его волоком по песку. Даже Жан-Пьер на пару со своим конвоиром довольно бодро несли большой тюк. Хорошо, когда рабочих рук в достатке. Любое дело быстро делается. Баркас пустел прямо на глазах. Я посмотрел на галеон. С его палубы в другой баркас спускали орудийный ствол. Следом загрузили лафет. Ещё один ствол повис на стреле самодельного крана.

Так, хватит ротозейничать. Надо разметкой стройплощадки заниматься. Кто-то дёрнул меня за полу кафтана. Я резко повернулся. Передо мной стоял мальчишка, найденный на пиратской бригантине. Глазёнки испуганные. Рядом с ним на песке лежала вязанка остро затёсанных колышков и моток верёвки. В больших карих глазах испуг постепенно сменился любопытством. Рядом с ним переминался Ахмет в полном вооружении. А я как-то и забыл, что надо вооружиться. Ведь земля ещё чужая и враги могут появиться в любой момент. Вот что значит в момент лишиться няньки-напоминалки! Досадный промах для руководителя, мне ведь необходимо очень многое просчитывать наперёд и не только для себя лично.

– Князь послал помогать? – скорее для себя, чем для пацана, сказал я. Но он меня понял и кивнул, подтверждая. Наш руководитель делает успехи в испанском языке, если смог объясниться с немым испанским ребёнком.

– Узнать бы ещё, как твоё имя, малыш.

Мальчишка вытащил из вязанки колышек и процарапал на песке «Тэкито». Прочитав, я был в шоке. Не от того, что десятилетний, на вид, ребёнок грамотен, а от того, как его имя соответствует его нынешнему физическому состоянию. Я понимал, что родители дали ему имя «Тихий». Видимо, была причина. Но второе значение этого слова – «немой». Перст Божий, рок, фатум… Назовите, как хотите. Но пацану с рождения была определена его судьба – быть немым. Я тяжело вздохнул, провёл рукой по его голове, по растрёпанным волосёнкам, и прижал к себе. Жаль малявку, один на свете остался. В горле у меня образовался твёрдый комок… Судорожное глотательное движение, медленный вдох, медленный выдох.

– Я, – ткнув себя пальцем в грудь, произнёс я, – кабальеро Илья, главный командир воинов. А тебя буду называть Вито. Хорошо?

Пацан посмотрел на меня и кивнул. Вот и ладненько. Пусть лучше будет Живым, чем Немым. Кинулся к сундуку, быстро надел кольчугу, за пояс заткнул пистолеты. Схитрил, поддоспешник одевать не стал, как не стал брать и ружьё.

– Бери колышки и иди за мной, – сказал Вито и махнул рукой Ахмету.

До полуденной жары я с помощью шустрого мальчишки колышками наметил общие контуры трёх редутов, пушки которых будут контролировать места наиболее вероятной угрозы: бухту с корабельными обломками и пляж между мысом Потеряшка и местом высадки. Эти редуты будут самыми мощными, ведь главная опасность – пиратское судно, экипаж которого позарится на маленькое одинокое поселение на пустынном берегу. В камень колышки не забивались, поэтому Вито их просто клал в углах будущих укреплений, а потом с концом верёвки в руках стоял рядом, а я шёл до следующей точки. Для него моя работа представлялась развлечением: глаза блестят, руки, когда не заняты, жестикулируют. Пытается говорить, но… Я тех сволочей-пиратов ещё раз несколько акулам скормил бы! Закончив, пошли в лагерь. Ахмед, охранявший нас во время разметки будущих укреплений, шёл следом. Нет, использовать его в качестве охранника всё же не целесообразно. Он командир и должен постоянно быть со своими людьми. А мне не только охранник нужен, но и посыльный, и денщик, выражаясь современным для будущего языком. Надо с князем переговорить.

Пока я с Вито занимался разбивкой площадки, а Ахмет нас охранял, на берегу выросли внушительные кучи, груды и штабеля разного имущества. Поистине, глубоки и обширны трюмы галеона! Появились и три пушечных ствола. Рядом с лежащими на изрядно истоптанном песке стволами стояли лафеты. Чуть в стороне – две пороховые бочки, бочка картечи, несколько ящиков ядер, банники, штопор на длинной деревянной рукоятке, пороховой рог, шуфла – совок для засыпки пороха в ствол, и железные щипцы с полусферическими губками. На боку лежало нечто, напоминающее мангал. На бочке – большой рог на верёвочке, закрытый колпачками с обоих концов. Этот рог предназначался для засыпки пороха в затравочное отверстие орудия.

– Сиеста! – раздался самый громкий голос, наверное, всего Уругвая, если не всей Южной Америки. Это наш Дюльдя, выполняя приказ князя, объявил перерыв с дремотой. Я до сих пор не могу понять, это имя стрельца или прозвище? Высокий и широкий, форменные два квадратных метра. Добродушный увалень, обладающий огромной физической силой. Вечный объект шуток и беззлобных подначек. Настоящий русский богатырь.

Народ потянулся к кухне. Получив по куску жареного мяса касатки, разбрелись по пляжу в тенёчек под парусиновые навесы. Самое плохое, что дикоросов здесь не найти, не растут в пампе клубнелуковицы типа сараны, дикого лука или тех же тюльпанов. И в недалёком леске ничего знакомого, учитывая мои познания о флоре Южной Америки, не встретилось. Плохо без свежих овощей с фруктами! Витамины всё-таки. Все съедобные плоды – в Бразилии. И деревья, годные на постройки и поделки, тоже там. Или в северных районах Уругвая, в Парагвае, куда путь только по рекам. Долгий, трудный и опасный. Но Парагвай уже интенсивно осваивается. Построенный там испанцами в 1537 году городок Асунсьон, будущая столица будущей страны, не подвергался столь мощным индейским набегам, как набеги, послужившие причиной разрушения Буэнос-Айреса. К тому же в Парагвае уже вовсю орудуют францисканцы, организовывают редукции – поселения, в которых внутренняя жизнь строится по типу общин ранних христиан с совместным трудом и уравнительным распределением полученной продукции. Первую редукцию организовал францисканский монах из Севильи, забыл его имя, в 1580 году. Он же создал первые словари и грамматику языка гуарани, первым перевёл на гуарани Катехизис и крестил индейцев. А скоро туда ещё и иезуиты подтянутся… Так что место занято.

Эх, и почему испанский король местом ссылки для гранда Адолфо не Бразилию выбрал? Видимо, хотел загнать его в самую-самую дыру. Конкретно, видимо, достал гранд короля! Ну а для нас Уругвай, как материально – техническая база для набегов в другие части материка, вполне может подойти. Бразилия, вернее, южная её часть, что в районе Атлантического побережья от уругвайской территории недалеко, в этом плане весьма перспективна. Например, будущие штаты Парана или Минас-Жерайс, в данное время ещё совсем дикая, досконально не разведанная португальцами территория. И таящая для нас очень много вкусностей и приятностей. Как и трудностей.

Сейчас вся Южная Америка под испанским королём. Португальский король умер и не оставил наследника, а испанский прибрал к рукам все его колонии, и здесь, и на Востоке. Деньги выкачивает из них, а развивать не хочет. Только палки в колёса ставит в виде запрета торговли с другими странами и запрета селиться в колониях иностранцам. На территории Бразилии белых поселенцев очень мало, но очень много чёрных рабов, привезённых для работы на плантациях. Португальские переселенцы заняты выращиванием сахарного тростника и кофе, животноводством, а золота, за которым, собственно, и приехали – пока не нашли! С первых же дней открытия Бразилии колонисты искали золото и драгоценные камни. Но, несмотря на то, что участники этих походов обследовали обширные внутренние районы страны, только лишь в 1698 году золотые россыпи будут найдены на берегах Риу-дас-Вельяс и на правом берегу реки Сан-Франсиску. А об алмазах вообще узнали только в 1725 году! Есть о чём подумать, но потом.

Сиеста кончилась часа через три. От зычного голоса Дюльди проснулись не только люди, но и попугаи в далёком леске, тучей сорвавшиеся с деревьев и умчавшиеся куда-то. Раскачивались, отходя от сонной неги, не долго: бег к ручью, несколько горстей воды в лицо – и как огурчик. И вновь потянулась вереница гружёных людей от баркасов на берег… Только заступающий в караул десяток стрельцов был мной от работ освобождён, и они опять спать завалились.

Вечером поговорил с князем о выделении мне денщика. Он подумал и сказал:

– Дам тебе своего холопа, Маркела. Возраста твоего. Шустрый, умный, прекрасно владеет оружием. Надёжен и на деньги с вином не падок. Любопытен, правда, без меры, и по девкам ходок. Но в чужие дела без приказа не лезет. Будет тебе хорошим помощником и спину прикроет. Но если и его в доны переведёшь – никого больше от меня не получишь!

Посланный князем холоп привёл Маркела. Среднего роста, русоволосый и голубоглазый. Ладная сухощавая фигура, походка мягкая, скользящая. Понятно, почему князь о девках упомянул! Через плечо на ремешке висела стандартная для всех стрельцов берендейка – сумка для пуль, пыжей, запасных фитилей и остальной мелочёвки, необходимой для бойца этого века, и пороховой рог. Но я заметил ещё одно – четыре метательных ножа, пристроенных непосредственно на перевязь, под обе руки.

– Маркел, – обратился к нему князь, – с этой минуты ты становишься холопом боярина Воинова Ильи Георгиевича, воеводы нашего. Со всем оружием, что мною тебе дадено. Служи ему верно, как мне служил. Стань боярину опорой и помощником верным, або дела ему поручены трудные и опасные. И не только мною, но и Богом, призывавшим его для этого в свои чертоги. – Князь перекрестился при упоминании имени Бога. То же сделали и стоявшие рядом с ним холопы. И я, конечно же.

Утром следующего дня я с помощью Вито разметил места постройки ещё пяти редутов, обращённых в сторону пампы и леса – оборона от возможного нападения индейцев. Нас мало, но у нас много пушек. Пусть не на все хватит канониров, но первый залп получится очень мощным. И как знать, может он-то и решит исход боя. А что бой будет, подсказывала интуиция. Снял с разгрузки десяток стрельцов, вооружил ломами и кувалдами с зубилами. Показал место на мысу, где надо соорудить пороховое хранилище. Заряды от возможного дождя прятать. Его, дождя, вероятность хоть и мала, но вполне допустима.

Один из стрельцов оказался сыном каменщика, знакомым с кладкой стен с детства. Повзрослев, парень решил не идти по стопам родителя, а стать воином. Но навыки остались и сейчас пригодились. Дело шло трудно, долбить камень это не деревья рубить. Яма образовывалась медленно, вырубленные камни, как и собиравшиеся по всему мысу валуны, шли на возведение стен редутов.

В суете и беготне не заметил, как подкрался вечер. Быстрый ужин. Опять пароль-отзыв, инструктаж и развод дозорных по секретам. А мне сон в полглаза: пока все мои воины не пройдут хотя бы по разу через такой способ несения ночной службы – мне расслабляться не следует. Хорошо, дядька есть, моя правая рука, подстрахует, если что. Вон он, возле костра укладывается. А рядом кто копошится? Вито! Под бочок к Пантелеймону подкатился, тот его рядном, что у нас вместо одеяла было, а теперь дядьке в безраздельное пользование перешло, накрыл. Жалеет мальчонку-сироту. Добрая душа!

Лагерь угомонился быстро. Тяжёлая работа от восхода до заката с короткими перерывами за несколько дней основательно всех вымотала. И ещё далеко не закончена! Сижу на тюке чего-то мягкого. Рядом на таком же пристроился Маркел. Почти неслышно подошёл князь, устало опустился на другой тюк. Тоже вымотался, годы-то его солидные. Не мальчик уж. Помолчали.

– Я всё, что в каюте покойного капитана галеона было, на бригантину приказал отвезти, – тихо сказал князь. – Здесь из тех вещей тебе ничего не пригодится. На галеоне несколько пушек осталось, те, о которых ты говорил. Завтра поставлю людей, попробуем галеон на ровный киль поставить. Получится – будет у тебя артиллерийская засада на ворогов, не получится – не взыщи. Ещё бочки из затопленного трюма да балласт, свинцовый и чугунный на самом дне лежит. Заберёте, когда бригантина за вами придёт. Незачем двойную работу делать. Бивни слоновьи тоже здесь полежат: не след их в Буэнос-Айресе показывать, вопросы неудобные возникнут. Люди устали, и из еды – одно мясо, да крупы с мукой понемногу. Их я вам оставлю, кроме мяса. Солёное заберу. Вы себе свежатинки настреляете. Если лишнее появится, засоли. Как соль из морской воды выпарить, ты знаешь. Долгое плавание получилось. Дона Мигеля попрошу вам провизии подкинуть, когда обратно пойдёт. Ему-то чинить ничего, надеюсь, не надо. Да и крюк небольшой. Ещё баркас оставлю и двух матросов Рамоновых, им управлять умеющих. Я с идальго уже переговорил об этом. И сетку на пятьдесят саженей, рыбу ловить. Специально с собой прихватил. И ещё совет: не давай людям бездельничать. Все должны работать. Скорбут, цинга то-есть, любит праздных. К ним она быстрее прилипнет. Овощей нет, зелени тоже нет. Однообразность питания и безделье порождают болезни и недовольство. Потому – все на стройки коммунизма! Вот, собственно, и всё.

Утро начинается с рассвета. А пробуждение лагеря – с кашевара Фомы. Ему вставать раньше всех, чтобы к побудке завтрак был уже готов. Сегодня у нас в мисках жидкая просяная каша с мелкими кусочками оленины, обжаренными на большой сковороде. Быстро выхлебал свою порцию, запил несколькими глотками разбавленного водой вина. На десерт – половинка сухаря. С хлебом совсем туго, муки мало. Голодом сидеть не будем, конечно, но разнообразия пищи не предвидится. А как сладкого хочется! Я не сладкоежка, но третий месяц без сахара вносит дискомфорт. Ну, хватит о грустном.

В сопровождении Маркела и Вито обошёл место, намеченное для постройки укреплений. Ещё раз внимательно осмотрелся: удобно ли будет обороняться, смогут ли соседствующие орудия перекрывать сектора обстрела друг друга. Плохо, что на лафетах морских пушек маленькие колёса, по камням с песком после выстрела накатывать на место трудно будет. Придётся под каждую настил делать, вроде палубы. На плане расписал, где какая пушка стоять должна, чтобы стрельцы их сразу растащили по местам. Если что, то и с открытых позиций стрелять можно. А вот и первые стволы появились. Стрельцы, впрягшись на манер бурлаков в широкие лямки, приволокли две средние кулеврины, оставив за собой пару извилистых борозд. Уставшие люди, тяжело дыша, лежали на песке. Я посмотрел в трубу на лагерь. Несчастный галеон имел жалкий вид. Всё дерево, что уже было оторвано до нас или оторвалось после выброски на берег, сбрасывалось с кормы в воду, где несколько матросов, стоя по пояс в воде, ловили их и вязали в плот. Готовый плот цепляли канатом за баркас. Гружёное судёнышко, осев в воду чуть ли не по планширь, медленно двигалось к мысу. Парусу помогали две пары гребцов.

От галеона остался один корпус и ютовая надстройка. Мачты и баковая надстройка в виде досок и бруса уже были отбуксированы в найденную мной бухточку и вытащены на песок. Там же лежали и доставленные ранее грузы. Стрельцы разбирали плоты и складывали дерево на берегу за приливной полосой в решетчатый штабель для просушки. С дровами здесь – напряжёнка.

Ко мне, радостно приветствуя, подошёл Рамон. Два шрама – старый и новый, ещё толком не затянувшийся, придавали его лицу весьма зловещее выражение. Теперь его отец родной узнать не сможет, не говоря уж об оставшихся в Испании недоброжелателях. Плечо его тоже ещё беспокоило: сморщился, попав в мои объятия. Сказал, что хочет посмотреть, где я буду обретаться, его дожидаясь, и спросил, кого из его матросов мне оставить с баркасом.

– Того, кто им умеет управлять и рыбу ловить сетью, – ответил я. – Добровольцев, если есть такие.

– Желающие есть! – воскликнул наш капитан. – Первым вызвался Камило. Он раньше рыбаком был. Все уши прожужжал, как его дельфин спас. Очень хочет с ним опять встретиться. Правда, он не из моих людей, но я с доном Мигелем уже переговорил. Ах, как капитан обрадовался, узнав, что мы к вам переходим! Его выражения распугали, наверное, всех акул океана! Наш герцог, да, теперь он и мой сюзерен – я дал ему клятву верности! пообещал заплатить неустойку, и дон Мигель успокоился. Вторым матросом будет Фидель. Он своё имя полностью оправдывает. Надёжный моряк и преданный товарищ. И ещё, – Рамон понизил голос и склонился к моему уху, – герцог посвятил меня в тайну боцманской кладовки. Она теперь под охраной Пепе, я его вновь назначил боцманом.

– Хорошо, амиго. Вы скоро уйдёте. Постарайся, если получится, бригантину поскорее отремонтировать. Мы вас очень будем ждать.

– Постараюсь! Я даже бизань-мачту с галеона забрал. Вдруг в Буэнос-Айресе подходящего дерева не найдётся. Как только мачту поменяю, сразу за вами пойду.

Очередной раз в песок бухточки ткнулся нос баркаса. Матросы стали выгружать из него бочки и ящики. Стрельцы, бросив вылавливать доски, бросились им помогать. Вскоре баркас расстался со своим грузом, а стрельцы, вытянувшись цепочкой, понесли ящики на мыс. Рамон, коротко поклонившись, пошёл к баркасу, а я, позвав Маркела и Вито, поспешил за ним. Не хотелось бить ноги, наматывая лишние километры. О чём крикнул Рамону. Нас дождались, и матросы на вёслах ловко вывели судёнышко из бухты. Отгребя от камней, торчавших из воды, распустили парус. Десять минут – и я вместе со своими спутниками высаживаюсь на берег возле ободранных останков галеона. Его борта уже были сняты по нижнюю палубу, на которой рядком лежали пушечные стволы. Лафеты стояли рядом. Вот баран! Заставил людей таскать пушки волоком, а ведь на баркасе доставка будет и легче, и быстрее. Что-то у меня всё охватить и дать толковое распоряжение пока не получается. Сказывается отсутствие опыта руководителя и логиста. Глянул на берег. К двум бороздам, прочерченным стволами, новых не прибавилось. Слава Богу! У кого-то хватило ума отменить глупый приказ. Дал распоряжение грузить стволы и лафеты в баркасы. С ними отправил ещё десяток стрельцов. Будут груз с берега на мыс таскать.

Стрельцы с матросами работали дружно и споро. За половину дня сняли с галеона, доставили на берег бухточки и установили в отмеченных мной местах на мысу все лафетные пушки. Ставили их на сколоченные из палубных досок щиты. После обеда, не прерываясь на сиесту, перевезли и фальконеты, лёгкие орудия калибра 1,25 фунта для стрельбы картечью. Осталось только вкопать их высокие поворотные станки-тумбы. Фальконетов у нас десять, будут караулить подходы к мысу со стороны материка, пляжа и бухты Тихой. Подбежал Вито и, изобразив важного господина, помахал рукой в сторону пляжа. Я понял, что меня зовёт князь, поблагодарил мальчишку и в его сопровождении поспешил на берег.

Возле полосы прибоя стоял князь и о чём-то разговаривал с доном Мигелем. Увидев меня, помахал рукой, подзывая, а когда я подошёл, сказал:

– Дон Мигель предлагает нам вечером сниматься с якорей. У него на каракке течь появилась, да и продуктов в обрез. Основную работу мы сделали, галеон разгрузили, пушки перевезли. Дальше сам обустраиваться будешь, с Божьей помощью. Помни, о чём говорил, береги людей. Пушек у тебя много, если что – пороху не жалей. Совсем припрёт – бросай всё и уходи на баркасе. Тесно будет, но потихоньку вдоль берега дойдёте. А мы постараемся побыстрее с ремонтом управиться. Через часок поужинаем, батюшка молебен отслужит – и отчалим.

– Я тоже постараюсь побыстрее управиться со своими делами, – вступил в разговор дон Мигель, – и прийти к вам с провизией. Держитесь и не скучайте!

Поклонившись, он отошёл к матросам и что-то сказал. Послышались радостные восклицания. Но после следующей фразы своего капитана матросы замолчали и с удвоенным рвением продолжили вылавливать дерево и вязать плоты, крепя их канатами к обломкам галеона, прочно сидящим уже на ровном киле в береговом песке. Прилив закончился, и то, что ещё свободно плавало в воде, могло унести отливом.

Мы, пятьдесят пять мужиков, старик, юноша и мальчик стояли на невысоком берегу и смотрели, как в сгущающихся сумерках пропадают силуэты ушедших кораблей. Как последний привет, их кормовые фонари посылали нам свой свет. Было немного грустно, но брошенным я себя не чувствовал. Я не один, со мной дружина, надёжные воины и товарищи. Я пришёл в это время не по своей воле, так Бог решил. Но я приложу все силы и знания, чтобы мир, в который я попал, земля эта, стали родными мне и теперь уже моим людям.

Глава 7

Я сидел на скамейке возле своей палатки и отдыхал. Заодно вспоминал, что мы тут наделали. Пять недель пролетело с того дня, когда мы остались на пустынном берегу Атлантического океана, а наши корабли растворились вдали. Много чего произошло за это время, но в основном хорошего.

Редуты мы построили. Из камня и дерева. Из камня те, что океан караулят. Работа адова, ломом и кувалдой откалывать глыбы, отёсывать зубилом и складывать в некое подобие стен, прикрывающих орудия и канониров. Скреплять камни нечем, кроме глины, потому они просто лежат друг на друге. За счёт своей массы и размера лежат прочно, но я не знаю, выдержат ли эти стены удар двадцатичетырёхфунтового ядра, выпущенного из того же канона. Будем надеяться, что проверять не придётся. В каждый редут установили по три средних кулеврины. Они у нас на Потеряшке самые мощные и самые дальнобойные. Одиннадцатифунтовые. Сделал их ещё дальнобойней, подложив под колёса лафета специально изготовленные клинья, увеличивавшие угол установки орудия приблизительно до тридцати градусов. Больше делать не стал, есть вероятность при выстреле получить опрокидывание пушки.

Приказал обоим лекарям и Моисею с сыном нашить из холста мешочков, и под руководством мастера-пороховщика Макара Рыжего развесить в них порох. Это даст одинаковость выстрелов, влияющую на дальность и точность попадания ядра в цель. После чего произвели пристрелку по поставленным на якоря плотам. Результаты впечатлили: мы могли держать под обстрелом всё, что было на воде на расстоянии до двух километров. Составил нечто вроде таблиц, с помощью которых можно будет пушки быстрее и точнее наводить на цель, учитывая упреждение. Конечно, о баллистике мои канониры и понятия не имели, но инструкции выслушивали внимательно, даже вопросы задавали. Со временем, набив глаз и руку, они станут классными артиллеристами. А пока я чертил на песке траектории полётов ядер при разном угле подъёма ствола, а они слушали и запоминали. А потом я их тренировал, не жалея пороха и дефицитного дерева на плавучие мишени. Правда, часть дров океан нам вернул.

Редуты, которые должны караулить саванну, решил заменить деревоземляной стеной. Причин для этого нашлось много. Прежде всего то, что ломать камень руками необученных людей и без специальных инструментов оказалось долго и очень тяжело. После рабочего дня люди просто валились с ног и засыпали, не помывшись и не поужинав. Потому я, посоветовавшись с Пантелеймоном, решил после постройки морских укреплений эти каторжные работы отменить и вынести на всеобщее обсуждение, с внесением предложений, вопрос защиты от нападений из саванны.

Весть о прекращении долбёжки скал стрельцы приняли радостно и предложили строить деревянную стену. Я специально предоставил им возможность самим сказать: «Строим из дерева», ведь те деревья ещё надо было свалить и принести из леса, а это тоже тяжёлый труд. Но! Сами предложили – сами себя и ругайте втихомолку, таща на руках тяжеленные брёвна. В некоторых случаях плюрализм мнений можно использовать весьма эффективно. Как и демократию. Таким образом, стрельцы, кряхтя и матерясь в полголоса, огородили деревянным тыном приличную площадь мыса. От ядер он не убережёт, но от стрел, камней, копий и даже пуль – вполне. Наружную сторону укрепления замаскировали травой, пучками навязанной на специально связанную сеть.

И вот мы строили, строили и наконец построили. Ура! Устроил людям небольшой праздник: объявил день отдыха, выкатил бочонок вина литров на двадцать, а Фома из остатков муки напёк лепёшек. Праздник удался, даже песни попели и сплясали! В следующие дни, уже без напряга, подчищали огрехи. Сложили нормальную печь для поварни. Для этого разобрали по кирпичику оба камбузных очага галеона и перевезли на берег. На костре готовить не очень удобно, и дров меньше расходоваться будет. Оборудовали нарами палатки. На досках лучше, чем на земле, а то какая-нибудь земляная дрянь укусит. Был прецедент. Спасибо, француз укус вскрыл и жало удалил, а Степан-лекарь мазью, ещё из русских трав приготовленной, обработал. Всего и поболел стрелец дня четыре. А остальные после этого сделали правильный вывод. Гамаки, несмотря даже на двухмесячное морское путешествие, как-то не прижились. Помогли кузнецам кузню с горном соорудить. Их работа была востребована каждый день: затупившиеся зубила править и закаливать.

Камни таскали и деревья рубили по очереди все, кроме разведчиков. Те и так несли самую напряжённую службу. С каждым днём они уходили всё дальше и дальше в саванну, так, наверное, будет правильнее назвать эту местность с разреженным лесом, кустарниковыми зарослями и разнотравьем. Искали следы индейского присутствия и обеспечивали лагерь мясом. По возвращении подробно докладывали о рельефе, а я с их слов на листах бумаги чертил карту местности. Конечно, примитив получался, ни масштаба, ни расстояний точных, но какую-то картину окружающего пространства она всё же давала. Обследовав местность на дневной переход, разведчики стали уходить дальше, с ночёвкой в саванне. Доходили до каменистых холмов на северо-западе. Холмы невысокие, расположены редко, между ними долинки, покрытые всё той же травой. Почти в каждой долинке течёт ручей, со слов Ахмета, одна-две сажени шириной. Текут на север. Там, как догадываюсь, та река с болотистыми берегами, на устье которой мы наткнулись во время первой разведки. Разведчики далеко на север ещё не ходили, это маршрут дня на три. Если там река, а не обширное болото, то и лес должен быть густой, он здесь к руслам рек тяготеет. А его обследовать труднее, чем голую степь.

Да, тяжеловато ребятам приходится. Километров по тридцать в день пешком наматывают по цепляющимся за ноги густым травам и между ветками кустарников. Особо тяжело приходится Ахмету, татарину. Он-то привычен к конным прогулкам, а не пешим. Но где я ему коня здесь возьму? Он это понимает и выкладывается по полной, перед своим десятком не желает ударить лицом в грязь. И по возвращении из рейда, когда стрельцы его уже отдыхают, ко мне идёт на доклад. Я вижу, как ему тяжело, но ничем помочь не могу. Всем тяжело, все вымотались и смертельно устали. Но наши глаза и уши должны бдеть постоянно. Я хоть снаряжение их облегчил, приказал оставлять пищали в лагере, в поиск не брать. Толку с них, если что, немного – заряжать мешкотно, один выстрел в минуту получается. И тяжёлые к тому же. Да и постоянно огонь с собой таскать надо, чтоб фитили запалить. Быстро его не зажжёшь. Вместо длинного огнестрела я им выдал короткий – собрал все найденные на галеоне и бригантине пистолеты. Эти хоть кремнёвые, с фитилями мороки не будет. И легче, чем пищали. Сабли тоже оставляют. Путаются они в ногах у пешего, идти мешают. А если бежать придётся, так вообще кирдык. От погони уйти пешком с полным стрелецким снаряжением не получится. К тому же я их на разведку посылаю, а не воевать. Скрытно пришли, скрытно, узнав чего, ушли. А если из врагов кто наскочит случайно – ножи есть и луки. Тихое оружие. Правильно князь сделал, что луки взял и людей, с ними обращаться умеющих! Бердыши разведка тоже берёт. Это оружие последнего шанса, если нарвутся и уйти сразу не смогут, в окружение попадут. Бердыш в умелых руках – чудовищное оружие. Его эффективность в ближнем бою на этом континенте ещё никто не знает. Тем более аборигены, голышом бегающие. Чтобы не блестели на солнце и не демаскировали разведчиков, приказал лезвия не чистить, а выкрасить коричневой и зелёной краской, кривыми полосами. Краску Рамон, как бывший боцман каракки, подарил. Умыкнул, наверное, из закромов дона Мигеля по-дружески.

А разведчиков моих уже третий день нет. Начинаю тревожиться.

Камило и Фидель через день выходят ставить сети, рыбы привозят много. Часть её солим, а бочки закапываем в землю для убережения от жаркого солнца. Оно довольно быстро превращает сырые мясо и рыбу в тухляк. Но от солнца в плане заготовок продуктов питания есть и непосредственная польза: оно испаряет морскую воду, налитую в неглубокие бассейны, сделанные из парусного полотнища. Так мы получаем соль. Грязноватую, правда. Но и такая нам очень даже нужна. Не знаю, организована ли её добыча в Аргентине, ведь в глубине страны, ближе к Андам, есть место, где соль добывать можно. Если у гранда с патагонцами мир, то он тем месторождением, возможно, уже пользуется: не везти же то, что под боком лежит, из Европы. Хотя королевский запрет на производство товаров повседневного спроса в Америке – не за горами. Даже если в Аргентине есть своя соль, наша будет всё равно востребована из-за цены – производство очень дёшево! Но только здесь, где есть океанская вода. Воды Ла-Платы уже не подойдут: пресные, да и грязна больно речка та. Так что стараемся производство увеличить. Для того воду сначала на печках-каменках в котлах выпариваем, а уж потом полученный тузлук в парусиновые бассейны выливаем. Процесс ускоряется, невзирая на большой расход дров. Галеон доламывать будем, да по берегу то, что волны вынесли, соберём. И произведём и для себя, и на продажу. Нам что сейчас, что потом все запреты – пофиг! И порох делать будем, и алмазы в Бразилии тырить и в Европу продавать! На том стоим, и стоять будем!

Хорошее у меня сегодня настроение. Вчера дон Мигель на своей каракке с утра пораньше подошёл. Привёз муки, крупы, овощей и новости. Бригантина почти готова, мачту ей из пау-бразил, то есть, из красного дерева поставили. Родственник князя расщедрился, подогнал бревно из своих запасов. Он же и бухту на Восточном берегу князю подарил, так что в следующий раз он, дон Мигель, уже туда швартоваться будет. Князь с ним честно и за всё расплатился, матросы тоже довольны. Говорят, что теперь знают: с русичами дело иметь можно, партнёры надёжные. Князь ему, дону Мигелю, заказ сделал выгодный, задаток внёс. Месяцев через шесть, если Господь поможет, он опять здесь будет. С заказом.

Я догадался, что за заказ князь сделал: люди! Потому спрашивать у дона не стал. И сделал свой заказ: привезти учёного-алхимика вместе с лабораторным оборудованием, рудознатца-геолога и мастера-оружейника, желательно не одного. В качестве предоплаты предложил десять бочек перламутровых раковин, якобы собранных нами здесь с помощью дельфинов. О моих отношениях с этими животными дон был наслышан, потому не заподозрил, что раковины – часть груза галеона, за который он денег не получил. Да простит меня Бог за этот маленький обман! Дон Мигель и полученным от князя должен быть доволен, плавание с нами принесло ему баснословные барыши.

Но призрак выгоды всегда стоит перед глазами ищущих его. Тем более дон Мигель видел, что песок усыпан мелкими обломками почти таких же раковин. А мной предложенные были целыми и сами по себе являлись неплохими украшениями. Капитан долго перебирал раковины, сыпал их сквозь пальцы, любуясь радужными переливами, рассматривал причудливые извивы и наросты, и согласился. В подарок выкатил бочонок вина, выпил со мной по кубку, загрузил раковины и вечером снялся с якоря. Я искренне пожелал ему семь футов под килем и попутного ветра. Хороший человек и не очень жадный!

Раковины, впареные мной испанцу, я обнаружил, из любопытства вскрыв одну из бочек. Их как раз выгружали на берег. Ко мне подошёл Рамон и, постучав по одной из бочек, произнёс:

– Из затопленного трюма. Посмотрел я, что косатка там натворила. Тебя, кабальеро, действительно Бог бережёт, и нас за компанию.

– Смотрел, что в бочках?

– Нет, не стал вскрывать.

– Посмотрим? Вито, найди топор.

Бочки высотой по пояс, диаметром сантиметров восемьдесят. Добротно собранные из дубовых клёпок. Стянуты широкими железными обручами. Подбежавший Вито подал небольшой абордажный топорик. Им я и сбил верхний обруч, а потом двумя ударами проломил крышку и снял обломки. В бочке находились мелкие морские раковины, разных форм и расцветок, поражавшие своим перламутровым блеском и красотой. Я зачерпнул их обеими ладонями и вынул на свет. Под яркими лучами солнце раковины оказались ещё прекраснее. Для каких целей португалец вёз двадцать бочек раковин? Неужели и они пользуются где-то таким спросом, что ради его удовлетворения можно пожертвовать местом в трюме?

– О, перламутровые раковинки южных морей, – воскликнул Рамон. – Самый лучший перламутр из них добывают. На инкрустацию разных изделий, шкатулок и столиков, краснодеревщики по весу покупают. Цену не знаю, но, говорят, очень дорого!

А для нас здесь они бесполезны. Ну да ладно, может, куда и пристроим в будущем. Возможно, для обмена с индейцами, если мирно жить будем. Примитив любит блеск! А раковинки блестят очень даже ярко и раскрашены причудливо. Пусть ждут своего часа. Не выбрасывать же!

Я ссыпал порождения южных морей обратно в бочку, пристроил крышку и набил обруч. Отдал топор Вито. Тот, ловко лавируя между людьми и разбросанным добром, куда-то исчез. Стрельцам, взявшимся перекатывать эти бочки в схрон, посоветовал ставить их там же, куда складывали ящики с медью. А вскрытую приказал отправить на мыс.

Отломил кусок пресной лепёшки и медленно, с наслаждением, стал его жевать. Хлебушек! Получив муку, Фома прежде всего нажарил лепёшек. Хлебный дух разлетелся, наверное, по всему побережью, вызывая у моих людей обильное слюноотделение. И хоть досталось каждому всего по одной, зажал Фома мучицу на большее количество, довольны были все.

Сегодня народ отдыхает. Я выходной объявил с баней. Дежурная десятка воду носит из родника и печь топит. Да, у нас есть источник прекрасной холодной воды буквально в десятке метров от тына! А было так… Один из стрельцов обратил внимание на пышный куст. Растительность на мысу довольно чахлая, а этот выглядел весьма бодро, покрытый ярко-зелёной листвой и симпатичными цветочками. Явно какая-то аномалия. Куст срубили, а на его месте стали копать, благо грунт оказался мягким. Копали, следуя за уходящими вглубь корнями. Яма была уже в рост человека, когда дошли до слоя влажной щебёнки с песком. Корни шли глубже, и было их много. Убрали щебёнку. Ниже пошли камни покрупнее, и вода стала появляться между ними. Убрали эти камни и обнаружили широкую щель в скале, заткнутую большой глыбой. Из-под неё вода пробивалась мелкими фонтанчиками и стекала куда-то в щели между камнями. Стрельцы быстро расчистили место вокруг глыбы и попробовали её убрать. С большим трудом, но им удалось сдвинуть её лишь на полметра. В награду были окачены фонтаном холодной воды и едва успели улизнуть из шурфа, выдернутые верёвками. Вода быстро достигла поверхности земли и, образовав ручеёк, стала стекать по склону в бухту Тихую.

И о санитарии подумал. Стрельцы после работы каждый вечер в ручье плещутся, и бельишко стирают в нём же. Но баня лучше! Потому сразу по завершении строительства редутов и пристрелки орудий предложил построить баню. Предложение было встречено на «ура!». Началась стройка утром – закончилась вечером. Место выбрали за периметром укреплений, метрах в двадцати от ручья: и за водой недалеко бегать, и грязная вода в землю впитываться будет, а не в ручей стекать. Банька получилась небольшая, три на четыре метра. Внутри низкая деревянная бадья с водой, куда калёные в наружном очаге камни бросаются для парообразования, а вдоль стен полки – париться. Десяток мужиков поместится. Небольшое окошко, на которое я пожертвовал стекло из рамы, стоявшей в капитанской каюте галеона, смотрело на запад. Помывка происходит после обеда, солнце уже с той стороны и обеспечивает освещение помещения. Правда, запоздавшим придётся мыться при свете масляного фонаря, но масла мало, его экономить надо. Рядом с баней ещё один очаг сложили – камни калить и в баню подавать по требованию. Возле него поставили бочку для холодной воды. Доставкой воды и очагом занимается очередной на помывку десяток. Врыли в землю вдоль стены и скамейку, для отдыха напарившихся. Натянули над ней кусок парусины для тенёчка. Вот на ней я сейчас и сидел, думы думал.

Баня! Кто ж её выдумал в седой древности на радость нам? Низкий тому поклон! Любое поселение русичей, как мне кажется, начиналось с её постройки. И жить в ней можно, пока лес валится да избы строятся, и помыться после трудов праведных. Варварский обычай, по мнению просвещённой Европы, в жарко натопленной избе сечь друг друга прутьями и обливаться горячей водой. Даже их попы осуждали мытьё тела – смывалась святая вода, в которую католический священник окунал новорожденного при крещении, призывая на него благодать Божию. Моешь тело, значит, смываешь и благодать. В ереси могут обвинить, если кто часто (чаще пары раз в год) замечен в столь греховном деянии. Но на Руси с большим подозрением относятся как раз к тем, кто в баню не ходит. Может, потому и католичество, столь рьяно навязывавшееся русичам, так и не прижилось?

Первыми мылись в новенькой бане, как и положено, те, кто строил. Правда, быть первым предложили мне, как воеводе. Но я, поблагодарив за честь, отказался, мотивировав, что своё детище должны испытать его создавшие. Хотя очень хотелось занырнуть в жаркий пар, отведать веника берёзового, содрать мочалкой многомесячную грязь, обмыться горячей водой, а потом, закутавшись в простыню, пить не спеша холодное пиво, блаженно прикрыв глаза! Но реальность корректирует мои мечты: холодное пиво – это фантастика, а веники берёзовые здесь не водятся. Вместо них стрельцы наломали веток каких-то кустов и запарили в деревянном ведре. Знатоки веничного истязания нюхали пар, даже на вкус водичку пробовали, не убоявшись отравиться. Всё же неизвестное растение. Но вынесли вердикт, что попробовать можно. Испытание проведёт первая моющаяся десятка. Остальные, пока наносят воды в опустевшие котлы, да понаблюдают за первопроходцами. Так, на всякий случай.

Баня удалась. И кто ещё в мире может похвастаться простой русской баней, сложенной из КРАСНОГО ДЕРЕВА?!! Теперь через каждые шесть дней у нас в гарнизоне банный день. И сегодня тоже. Стройматериалы после всего строительства ещё остались, кирпичи и доски с брусьями. Они нам и в бухте Монтевидео пригодятся. По возможности заберём с собой всё. И баньку тоже заберём!

Ах, как чудесно ощущать себя чистым! Скорее бы разведчики вернулись, а то баня простынет.

Не занятые какой-либо срочной работой люди в основном отсыпаются в палатках, завернув их скаты для образования приятного сквознячка. Мы с Пантелеймоном, Вито и Маркелом живём в одной палатке, поставленной в центре лагеря рядом с неимоверными трудами выдолбленным в скале пороховым погребом. И почему-то это меня не напрягает! Для перекрытия выбрали самые толстые балки с галеона, а для защиты перекрытия от вражеских ядер приказал откопать и привезти сотню ящиков с медными брусками. Их выложили сверху, засыпав щебёнкой и песком. Теперь на крыше нашего арсенала хоть костёр разжигай!

Так, что ещё? Организовал военную подготовку среди гражданского населения. В качестве мишеней использовал несколько толстых досок, вкопанных за тыном. У кузнецов наших получается неплохо, у обоих лекарей – так себе. Моисея привлекать не стал ввиду преклонного возраста. А с Валентином – и смех, и грех! После выстрела из пищали отдачей его унесло метров на десять. Народ чуть животы не надорвал от хохота. Да, не оправдывает он своего имени. Красный как рак, прихрамывая и потирая ушибленное прикладом плечо, он подошёл ко мне и попросил дать ему выстрелить из пистолета. Я дал ему один из захваченных у пиратов, показал, как целиться и куда чем нажимать. Пистолет для его хилой руки был тяжеловат, и если из пищали он стрелял, положив её на верхнее бревно невысокого тына, то пристроить так же пистолет не получалось – ствол короткий, а бревно толстое, и на нём ещё в целях маскировки дёрн положен. Ствол в него как раз и упирался. Я показал ему другой хват, с ладонью левой руки под рукояткой. Валентин сделал, как я показал, прицелился в доску, вкопанную метрах в пятнадцати, потянул за спуск. Грохнул выстрел, дым рассеялся. На мишени серой кляксой расплескалась свинцовая пуля – пробить двухдюймовую доску энергии выстрела не хватило. Подсмеивавшиеся до того стрельцы попритихли. Я показал парнишке, как заряжать пистолет, и он выстрелил ещё. Рядом с первой кляксой появилась вторая. Гул удивления прокатился по рядам воинов, внимательно следивших за стрельбой. Я назвал Валентина молодцом. Он покраснел до кончиков ушей, попросился уйти и тут же убежал. Вот тебе и дрищь! Вывод: каждой руке – своё оружие.

И так, укрепления возвели, погреб пороховой есть, колодец выкопали, соль заготавливается, как и соленья – мясо и рыба. А галеон планомерно доламывается. Внутри корпуса уже ни палуб, ни переборок, всё у нас на мысу аккуратно сложено, только чушки чугунные и свинцовые на дне трюма остались, да торчат как рёбра кита шпангоуты. В хозяйстве и они пригодятся. С останками галеона интересно получилось. Где-то недели через три после начала нашей автономной жизни безоблачную синеву неба внезапно заволокли густые тучи. Поднялся сильный ветер с океана и хлынул проливной дождь. Вымокли все моментально! А со стороны океана пришла огромная волна. Её пенный гребень, разбившись о скалы мыса, захлестнул даже центральный редут и зашвырнул в него тушу морского котика. В редуте был только один часовой, наблюдавший за океаном. Наблюдал внимательно, потому успел от волны сбежать и уцелеть. С полчаса нежданная буря поразвлекалась, срывая парусиновые навесы и палатки, унося их в пампу, потом ярость ветра так же внезапно иссякла. Океан вновь стал смирным и погнал к берегу ленивые волны. Вновь засветило солнце, и мы увидели, что корма галеона с нашей артиллерийской засадой стоит на ровном киле в нескольких метрах от приливной полосы, среди песка дюн. А всё остальное, оторванное от кормы, разбросано по берегу. Вот это силища! Только мне совсем непонятно, как корма уцелела? Она ведь под удар волны первая попала. И не развалилась. Даже пушки, в ней установленные, не сорвало. Чудеса! Потом неделю пришлось из песка балласт откапывать и на берегу складывать. Нашли, правда не все, но что поделаешь? Покуролесила буря изрядно, но и помогла с укреплением обороноспособности. Мы не в обиде!

Как-то наблюдатель заметил вдали парус, и я приказал убрать с песчаного пляжа все признаки нашего здесь пребывания. Не надо привлекать чьего либо внимания присутствием людей на берегу. А на песке обломки корабля – ну и что? Не повезло кому-то, волной выбросило и разломало. Бывает! Баркас со снятой мачтой прячем в Малой бухте, под мысом. Кроме разбитого галеона с воды больше ничего не видно. Сам выходил с рыбаками нашими в океан, смотрел в трубу подзорную. Редуты почти не просматривались, вписавшись в рельеф мыса и не выглядя чем-то инородным на фоне неба. Так, три мелких каменных холмика, заросших кустиками травы. И если бы не людская суета, дымящая кухонная труба и белая парусина палаток, то понять, что перед наблюдателем находится, проблематично. Решил вязать маскировочные сети, чем и озадачил двух стрельцов, умевших это делать. Натянули сети между редутами, нестроевые – ювелир с сыном и лекарь с французом, навязали на них пучки травы. И неплохо получилось! А белую парусину приказал вымазать соком давленых листьев. Получились полотна абстракционистские, но маскировку нашим хижинам обеспечили.

За неделю до дона Мигеля в бухту Тихую приплывали дельфины. Увидев их, народ мой высыпал на берег, любуясь игрой прекрасных созданий. Те устроили показательные выступления с прыжками и хождением по воде на хвостах. Дав людям насладиться редчайшим в этом времени зрелищем, приказал вернуться на работу. Да и дельфины вскоре исчезли, лишь Бродяга заплыл на мелководье. Я быстро спустился на пляж, разделся и подплыл к морскому другу. Он дал мне возможность рассмотреть его вблизи и в подробностях. Всё-таки тело его отличалось от классически дельфиньего. Прежде всего, поражал высокий лоб – признак большего, чем у обычного животного, объёма мозга. Вдоль головы располагался костяной гребень, высотой сантиметров пятнадцать, с весьма острыми зубцами. Такие же костяные «пилы» были видны и на внешних сторонах грудных плавников. Бродяга, продемонстрировав мне свой арсенал, спрятал его в кожаные складки. Неплохо создатели вооружили своё детище! Да и тело ему дали отнюдь не дельфиньего размера: длиной в два моих роста и весом тонны три. Пока я рассматривал Бродягу, тот спокойно лежал на песчаном дне в лёгкой прибойной волне и улыбался. Конструкция дельфиньих челюстей такова, что создаётся впечатление, будто они всегда улыбаются. Но я не удивился бы, если б его создатели специально наградили племя Бродяги мимическими мышцами на морде лица. Легче отслеживать реакцию на произносимые слова или действия.

Лежим мы с Бродягой в тёплой водичке, беседуем. А на берегу у самого прибоя стоит Камило и восхищёнными глазами смотрит на нас. Ближе подойти не решается без приглашения. К тому же я всех на работы разогнал, а он мой приказ не выполнил. Непорядок! Но, видимо, жгучее желание ещё разок увидеть своего спасителя перевесило страх наказания за неподчинение.

– Как зовут этого человека, – мысленно спросил Бродяга. – Я его помню.

– Камило.

– Я могу с ним поговорить? Он не испугается? Я слышу шум его мыслей.

– Попробуй! Мне это тоже будет интересно.

– Человек Камило! Подойди!

От громкой мысли дельфина, ворвавшейся в мой мозг, даже я, ждавший этого, рефлекторно дёрнулся. Что же говорить о бедном матросе! Тот подскочил, как ужаленный, и с размаху сел на песок. Глаза выпучены, челюсть отвисла. Рука, поднятая для крестного знамения, бессильно упала.

– Встань и иди ко мне, – мыслеречь дельфина на этот раз была потише. – Не бойся, ведь я тебя спас, и сейчас не причиню вреда.

Камило медленно встал на четвереньки, ноги, видимо, не держали, и пополз к нам. Набежавшая волна плеснула ему в лицо водой. Матрос, помотав головой, приподнялся. На коленях дошёл до нас, погрузившись в воду по грудь. Шалуньи-волны лёгкими толчками пытались сбить его с колен и накрыть с головой. Тот вытягивал шею, но раз за разом получал шлепок в грудь и множество брызг в лицо.

– Встань, – приказал я ему голосом, а когда он подчинился, попробовал поговорить мыслеречью:

– Этот дельфин так же, как и ты, был моряком. Плавал по морям, сражался с врагами, спасал людей, гибнущих в пучине. Вёл праведную жизнь, молился Богу.

Я вспомнил, что испанцы – очень набожный народ. И боятся происков дьявола, постоянно пытающегося ввести в соблазн и обмануть доброго христианина. Поднялся на ноги и перекрестился. Камило повторил движение, смотря на меня широко раскрытыми глазами. В них были и страх, и любопытство, и ожидание чуда. Взгляд ребёнка, слушающего сказку.

– А когда он умер, – продолжил я сочинение приемлемого для ума простого матроса шестнадцатого века рассказа, – Бог наш Всемогущий, – я ещё раз перекрестился, – вселил его душу в тело морского зверя, и стал зверь человеком, продолжившим делать добрые дела. Бог наш всемогущий сотворил чудо!

Я опять перекрестился. Камило, смотря расширившимися глазами уже на дельфина, тоже медленно крестился. Потом перевёл взгляд на меня и дрожащим голосом спросил:

– А как его имя, высокородный гранд?

– Спроси его сам. Ты же всё понял, что я тебе сказал? – ответил я опять мыслеречью.

– Д-д-да, понял.

– Вот и спрашивай, только молча, не произнося слова вслух. С созданием Божиим говорить может только отмеченный перстом Его! Попробуй!

Я ощутил, как Камило пытается задать свой вопрос дельфину, но у него это не получалось – сумбур в голове, обрывки мыслей одновременно о разном.

– Он мне не отвечает, – через некоторое время со слезами в голосе произнёс матрос.

– А ты попробуй сосредоточиться, не думать о чём-то другом. Думай только о том, что хочешь сказать ему.

Камило пристально уставился на Бродягу. Губы поджаты, тело напряжено, будто он не мысль пытается передать, а гору сдвинуть. И вот, будто откуда-то из дали дальней, в моём мозгу возникла тихая-тихая фраза:

– Как… твоё… имя…

– Твой командир назвал меня Бродягой, и это имя мне понравилось, – ответил дельфин.

– Он мне ответил!!! – заорал Камило и от восторга хлопнул ладонями по воде, подняв брызги. Потом несколько раз перекрестился. – Боже, спасибо Тебе! Я сейчас! Я скоро!

Матрос, размахивая руками, ринулся на берег.

– Куда это он?

– За угощением для тебя, наверное. А ты вкус нашей пищи ощущаешь?

– Конечно. Я слышал, у тебя здесь ребёнок есть, Вито.

– От кого это ты слышать мог?

– От тебя. Ты слишком громко думаешь, я же говорил. И закрывать свой разум не умеешь.

– А ты можешь этому научить?

– Легко. Есть два способа: постепенно, с помощью тренировок, во время которых ты овладеваешь этой способностью самостоятельно, долго и трудно, и быстрый, при близком контакте разумов. Но этот способ болезненный и опасный. И могут появиться побочные явления. Не все они тебе понравятся, прежде всего, в морально-этическом плане. Но ты станешь полноценным телепатом, сможешь слушать мысли других людей, подчинять своей воле, воздействовать и обучать способных, и ещё многое. Так же улавливать эмоции животных и управлять ими. А главное, закрывать свой мозг от чужого вторжения и воздействия. Какой выбираешь?

Я помолчал, обдумывая предложение Бродяги. Идиотом не стану, мой небесный покровитель не допустит. А к боли после того, что со мной чокнутый профессор делал, я привычный.

– Долго учиться у меня нет времени, выбираю быстрый способ!

– Прижми свой лоб к моему. И терпи.

Я выполнил его указание. Кожа дельфина, на удивление, была тёплой. Солнцем нагрело?

– Нет, температура моего тела выше вашей, человеческой. Не отвлекай!

Странное ощущение в мозгу. Будто нежное осторожное прикосновение чего-то невесомо лёгкого, ласкового. Успокаивающего и расслабляющего. И вдруг – резкая боль. У меня аж в глазах потемнело, и я рухнул на голову дельфина всем телом. Сколько был в отключке – не знаю. Миг – сознание включилось. И опять лёгкое, стирающее неприятные ощущения, мысленное прикосновение и – умиротворение…

– Как самочувствие?

– Ошеломляющее! Сначала как кувалдой по голове, а потом будто в роднике искупался или заново родился.

– Теперь ты можешь устанавливать мысленные контакты с кем захочешь. И закрываться, когда появится такая необходимость. И ещё много чего с обладающими разумом или его зачатками делать сможешь. Я тебе об этом уже говорил. Обрати внимание на Вито. Дети почти все латентные телепаты. Ты сможешь наладить с ним очень тесный контакт. Да, а зачем ты про меня эту сказку сочинил, Камило рассказанную?

– Он испанец, и как все испанцы очень религиозен. Ты знаешь, что это такое?

– Да.

– Всё непонятное для него – от дьявола. Говорящий дельфин – тоже что-то непонятное и пугающее. А с моих слов выходит, что ты – Божье детище, а не дьявольское порождение. Для него мой рассказ – откровение. И он в него поверил. А что ты о его способностях сказать можешь? Будет прок?

– Он может слышать, но говорить сможет только после долгих тренировок. Тебе на него много времени потратить придётся. Он тебе как телепат нужен?

– Вообще-то нет, учитывая его необразованность, религиозность и фанатизм католических священников. Я сделал ошибку, подпустив его к тайне общения с тобой слишком близко. Он не очень умён, на язык слаб. Излишне восторжен, что не характерно для моряка, тем более испанского. Начну его обучать, а он проболтается об этом в кабаке или на исповеди. Тут его инквизиция и приберёт. Под пыткой наговорит разного, создаст нам проблемы. Я не хочу, чтобы на русичей испанские фанатики повесили ярлык пособников Сатаны. Не хочу конфронтации с католической церковью. Ещё рано для столкновения на этой земле двух конфессий.

Бродяга помолчал, медленно пошевелил грудными плавниками. Посмотрел на меня:

– Как у вас, людей, всё сложно. Хорошо, я знаю, что надо делать. Скажешь ему, пусть вечером, как стемнеет, сюда придёт. Один. А сейчас мне уже пора к моему народу возвращаться. Да, чуть не забыл. Здесь на дне лежит корабль. Он разбился, заходя в эту тихую бухту при ясной погоде. Налетел на невидимый под водой каменный зуб. Спасшихся не было, в глубине живут большие осьминоги. Твой прозрачный камень с того корабля. Ну, всё. Прощай.

Поворочавшись на мелководье, разумный дельфин развернулся в сторону океана и, сильно шлёпнув хвостом по воде, уплыл. С берега раздался громкий крик и в воду влетел Камило с куском лепёшки в руке.

– Не успел, – с отчаянием произнёс он, и в его голосе послышалось отчаяние.

– Он ещё приплывёт, Камило! Не расстраивайся! Вечером, как стемнеет, он просил тебя сюда прийти. Для чего, не знаю. Наверное, за лепёшкой приплывёт. Разрешаю тебе выход из лагеря после заката, пароль у дежурного узнаешь. – Я похлопал заулыбавшегося матроса по плечу и пошёл на берег. Камило ещё некоторое время постоял, глядя вслед давно нырнувшему дельфину, потом тоже вышел на песок и медленно двинулся в лагерь. Больше я от него разговоров об умных дельфинах не слышал. Видимо, Бродяга принял меры. И сам не показывается.

Я подумал о прячущемся в моей поясной сумке алмазе. Теперь я знал тайну его появления на дне бухты. Он так и остался единственным, хоть я, как только появилось свободное время, посвящал его поискам в прибрежных водах. Каждый день, как на работу, я нырял в океан, по часу шаря на его дне, но второго случая не представилось. Теперь я знал, что не там искал. Но обследовать риф, на который напоролся неизвестный корабль, очередь пока не доходила. Более важных дел прорва.

Когда я показал камень Моисею, у того аж руки затряслись. Из недр своей хламиды он достал небольшую лупу и долго рассматривал камень, вертя его под разными углами к солнцу. Судорожно вздохнув, с явной неохотой вернул мне алмаз и произнёс:

– Сейчас этот камень в Мадриде будет стоить тысячу эскудо, после огранки без оправы – не меньше трёх. В соответствующей оправе – около четырёх. Это королевский камень. Здесь же он ничего не стоит.

– Вот это да, – подумал я, – вот это подарок Бог мне сделал! От четырёх до шестнадцати килограммов золота за вообще-то невзрачный камушек!

Пряча камень в сумку, я, глядя на старого ювелира, произнёс:

– Рано или поздно, но мы наладим связь с метрополией и будем туда наведываться за необходимыми товарами. Так что камушек нам очень пригодится.

Я не стал говорить ему, что знаю, где такие камни в реках как голыши лежат, а местные индейцы месят с ними глину и обмазывают стены хижин. Моисея от моих слов тут же кондрашка хватила бы. А мне он нужен живым и здоровым. Один-два проекта, формировавшихся в моей голове, были плотно завязаны на ювелире – на его мастерстве и его связях с промышлявшими ювелирным делом соплеменниками. Вовремя мне на глаза эта семья попалась. С ним и его сыном, вернее, дочерью, вообще всё оказалось не так просто, как казалось. «Сын мой, ты не сын мне, а дочь!» – восклицал персонаж одного анекдота. Смешно, если это устное народное творчество, а не правда жизни. Но только в данном случае дочь всегда знала, что она дочь. А «сыном» стала для окружавших её и Моисея злых и жадных быдлян, жаждавших их смерти как развлечения. Тайну эту я раскрыл совершенно случайно, когда построили баню. И строго храню! Даже сами Толедано не знают, что раскрыты.

А было это так. Сидел на скамеечке, как сейчас, и просто отдыхал в предвкушении банного удовольствия. Думал о том, о сём, и почему-то пришло на ум, что я не знаю, где Моисей с сыном живут. Со стрельцами я их не видел, да и отдельно не замечал. Каюсь, после аварийной высадки и суеты с возведением укреплений я замотался и выпустил эту пару из вида, да и сами они на глаза мне не лезли, держались в отдалении. Но на работы ходили чуть ли не первыми, а Валентин так ещё и снайперской стрельбой из пистолета отличился, за что был мною награждён золотой монетой. И что я за руководитель такой? Не умею всех и вся под надзором держать. Вот не знаю, где они уже столько времени живут! Опять прокол.

Сижу, отдыхаю, думаю. Пантелеймон, закончив свои дела, ко мне присоединился. Тут, кстати, и Моисей нарисовался вместе с сыном. Я поднялся со скамейки и пошёл им навстречу. За несколько шагов до меня они поклонились, я ответил коротким кивком и спросил, как и где они устроились и есть ли какие просьбы.

– Всё хорошо у нас, благородный гранд, – ещё раз поклонившись, произнёс Моисей. – Нас кормят и не обижают. Живём в редуте, возле пушки, если благородный дон не прогневается. А просьба у меня есть, если господин позволит.

– Говори.

– Дозволь нам взять кусочек парусины, навес сделать. А то дождь пойдёт, как в прошлый раз, а нам и укрыться нечем.

– А что, в палатках стрельцы вам места не дали? Так я распоряжусь!

– Нет, нет, не надо! Нам предлагал господин Олег поселиться вместе с его воинами, но мы привыкли к уединению, чтоб никого не стеснять. Но мои старые кости подсказывают, что скоро опять будет дождь, вот я и осмелился потревожить господина своей ничтожной просьбой. Но если…

– Стоп. Я понял тебя. Пантелеймон!

– Здесь я, воевода.

– Выдели кусок парусины, помоги поставить палатку в редуте. Пошли стрельцов травы накосить. Да, ещё кусок на одеяло дай.

– Благодарю, благородный гранд, за заботу! – отец и сын синхронно поклонились.

– А вечером – в баню! Я, Маркел и вы оба моемся в последнюю очередь. После бани получите чистое бельё, из княжеских запасов, а своё сможете там же постирать.

Оба Толедано, собравшиеся уже уходить, вдруг замерли, а Валентин побледнел.

– О милости просим! – задрожавшим голосом произнёс Моисей, вместе с сыном вдруг рухнув на колени. – Позволь нам отдельно от всех мыться, милостивый господин!

– Что так? Вера не позволяет? Или больны чем?

– Здоровы мы, вашими заботами. А вместе с вашей милостью мыться в одном помещении нам не по чину, да и вера, вы правильно сказали, нам не позволяет. А мы вам ваше бельё постираем, только дозвольте одним нам в бане быть.

Я потеребил себя за бороду. Что-то про такой запрет в католической религии не слышал. У них даже индивидуальный помыв не приветствовался, не говоря уже о коллективном. Может, боится домогательств к сыну? А что, парень смазливый, а у католиков гомосексуализм в порядке вещей. Это на Руси шестнадцатого века голубизна считается смертным грехом. И карается не менее ужасным способом. Но Моисей-то об этом не знает, поди. Судит по Европе.

– Хорошо. Пойдёте последними, будете одни. Я даже распоряжусь караул поставить, для вашего спокойствия. Но обещанное – выполните.

– С радостью, господин! Спасибо!

Отвесив поясной поклон, ювелир с сыном отошли. А я вдруг зацепился глазом за походку Валентина, чем-то она отличалась от походки идущего рядом Моисея. И тут у меня в голове как будто что-то щёлкнуло: так ходит женщина! Правда, увидеть и понять, что я вижу, мне помогли лишь несколько не проконтролированных разумом шагов – Валентин (?) уже шёл как мужчина, чуть косолапя и размахивая руками. Вот это мимикрия! Я по всегдашней привычке русских поскрёб затылок. С каждым днём всё чудесатее и чудесатее!

Несколько месяцев на тесном корабле, среди толпы мужиков, в среде, где каждый твой шаг под прицелом множества глаз – и обмануть всех! Что же подвигло юную девушку на такой поступок? Любовь отметаем сразу, не вижу и не предполагаю наличие соответствующего объекта. Значит, побег от смертельной опасности. Ведь они – мараны, крещёные евреи, гонимые быдлянами и уничтожаемые инквизицией. Толедано их фамилия. А не те ли Толедано, о которых Рамон мне говорил? Да нет, смерть их он видел собственными глазами. Может, тот горожанин напутал, или казнили родственников или однофамильцев? Ведь при крещении, не мудрствуя лукаво, священник давал фамилии по месту жительства. А в Толедо, думаю, была не одна еврейская семья.

Я хлопнул себя по лбу. Так ведь и имя совпадает! Валентин и Валентина. Ох, Рамон. Счастлив твой путь, коли на нём ты, считай, уже нашёл свою оплаканную слезами сердца любовь. А я тебе в этом помогу, поддержав и защитив отважную девчонку.

Тут во мне проснулся циник-прагматик и заявил:

– И очень крепко привяжешь этим к себе очень ценного кадра.

Да, привяжу. Потому как Рамон мне ну очень-очень нужен! Практически всё, что пока ещё смутно зарождается в моей голове, завязано на его обязательное участие. Да, я прагматик, да, циник, способный и горе, и счастье людское вплести в узор ДЕЛА, мне порученного! Но не ради какой-то материальной выгоды для себя, хоть и самого любимого! Для всего нашего маленького коллектива. А поставленная задача – большая. И мне её решать так же, как и всему «Русскому экспедиционному корпусу»: быстро, чётко, правильно, без фатальных ошибок. Нам необходимы люди – товарищи по оружию и труженики знающие, добрые, надёжные, верные. Добровольно примкнувшие, разделяющие наши чаяния и надежды так сказать. А чтобы они со временем не превратились в просто попутчиков, их надо чем-то удерживать. Для Рамона таким якорем станет возвращённая любовь и благодарность за неё. Как, возможно, скажут в будущем: ничейного оружия нет. А любовь – это тоже оружие. Или рычаг воздействия, кому как.

Рамон сейчас далеко и не может знать, что его ожидает, когда он вернётся за нами из Буэнос-Айреса. Вот будет картина маслом! И как он сам-то не почувствовал её присутствие на каракке? Видимо, смирился с потерей и поставил крест в душе. Да и девица хороша! Как смогла обвести вокруг пальца грубых голодных мужиков? Снимаю шляпу и низко кланяюсь. А Рамона тоже не узнала что-ли, как он её? Или не захотела? Так-так, не будем в эти дебри пока вдаваться! Дождёмся Рамона.

Первый десяток помывшихся стрельцов со смехом и шутками вывалился из бани. Голые распаренные мужики побежали к недалёкому роднику. Вскоре по округе разнёсся довольный рёв: стрельцы черпали бадьёй холодную воду и окатывали друг друга. Лепота! Наигравшись, выскочили из ручья и, похватав со скамейки стопки чистого белья, принялись одеваться. А в баню, толкаясь и пересмеиваясь, ринулся следующий десяток, оставив накопёшке сена сложенное кучкой грязное бельё. Стирать будут специально выделенные из каждого десятка люди, скорее всего – самые молодые. Дедовщина процветает! Но в этом времени она – на благо. Молодых старые учат не только порты стирать, но и оружием владеть мастерски. А постирушками на товарищей каждый из них в своё время занимался.

Мы на этом берегу уже тридцать шестой день. Ахмет со своими разведчиками успел обшарить округу километров на пятьдесят, дошёл до каменистых холмов. Саванна сменилась пампой – уругвайской безлесной степью. Там даже кусты редко встречаются, только море высокой травы колышется под ветерком. Разведчики даже в пампасах несколько раз ночевали, костра не разжигая. Но аборигенов местных ещё не встретили. Хотя, необнаружение их присутствия ещё не подтверждает их отсутствие.

Мои воспоминания были прерваны громким возгласом часового:

– Разведка возвращается!

Я встал. Вытащив из лежавшего на скамеечке тубуса подзорную трубу, посмотрел в сторону, указанную часовым. Разведчики шли плотной группой с севера. В руках бердыши, за спинами – наполненные чем-то мешки. Шли тяжело. Один прихрамывал, опираясь на бердыш. С левой стороны его поддерживал другой, помогая идти. На рукаве ещё одного белела повязка. Моё сердце ёкнуло.

– Дежурный! – Голос зычно разнёсся над лагерем. Ко мне подбежал десятник Захар. Его люди сегодня несли караул, а он сам, соответственно, был дежурным по части. С первых дней высадки я стал приучать стрельцов к службе по Российским воинским Уставам. Подъём, построение, назначение на службу и работы. Вечером опять построение, подведение итогов дня, ужин, отбой. Приём пищи – тоже по расписанию, для чего и кашевара пришлось приучать к дисциплине и регламенту. Потому чуждые в шестнадцатом веке слова «дежурный по части», «регламент», а так же ещё много других слов и выражений века двадцать первого уже не вызывали у стрельцов недоумения и непонимания.

Подбежавший десятник встал «смирно» и, приложив к шапке ладонь, доложил о прибытии. Научился.

– Возьмёшь десяток любых воинов и встретишь разведчиков. Выполнять!

– Есть! – Ладонь к виску, поворот через левое плечо, и вот уже голос Захара раздаёт команды. По моему приказу, дежурный по части являлся во время дежурства моим заместителем, и его команды были обязательны для исполнения всем населением лагеря, кроме Пантелеймона, моего заместителя по тылу. Команду или распоряжение дежурного можно было оспорить, но только после выполнения оной. Первое время происходили небольшие трения, если десятник-дежурный чем-то загружал стрельца чужого десятка. Но после моего вмешательства и популярного объяснения положений Устава воинского, трения прекратились.

А вот и разведчики. Усталые, прокалённые солнцем, в грязных кафтанах, на некоторых – пятна крови. Что случилось? Набежавшие стрельцы встретили своих товарищей приветствиями. Но, увидев раненых и кровь, притихли. Подхватив на руки разведчика, правое бедро которого было перевязано замызганной тряпицей, понесли в палатку. Раненый в руку пошёл следом. Остальных, сняв с них тяжёлые мешки, проводили до кухни. Там уже ждал Фома с разваристой кашей с мясом и грудой лепёшек, выложенных на длинном столе под навесом. Разведчики с видимым облегчением опустились на вкопанную возле стола скамью. Бердыши прислонили рядом с собой. Фома быстро набросал в миски каши, положил перед каждым по две лепёшки. Поставил на стол два больших кувшина с кипячёной водой, в которые влил по литру вина. Кувшины были тут же опорожнены, после чего, вынув ложки, люди стали неторопливо есть. Усталость чувствовалась в каждом их движении. Было видно, как они вымотались. Сил даже на еду остались сущие крохи. Я не стал отвлекать людей, а пошёл в их палатку. Там подожду. Моя тревога, к сожалению, оправдалась, что-то в поиске произошло нехорошее.

Рядом со мной шёл Вито. Теперь он от меня не отходил, сопровождая всюду. И разговаривал. Мыслеречью. По совету Бродяги, данному им в нашу последнюю встречу, я попробовал поговорить с Вито на телепатическом уровне. Пацан очень удивился, но не испугался. Позже, когда я подучил Вито правильно формировать свои мысле-слова и строить чёткие фразы, он сказал, что мама часто так его звала к себе, когда не видела, где он. Сказал, и на его глазах навернулись слёзы. Я прижал ребёнка к себе и стал успокаивать, послав в его мозг волну доброты и нежности. Но добился обратного! Вито заплакал навзрыд, введя меня в смущение и привлекши внимание находившегося рядом Пантелеймона. Дядька осуждающе глянул на меня, поднял Вито на руки и, что-то шепча ему на ухо, пошёл к нашей палатке. Через полчаса Вито, уже улыбающийся, прибежал ко мне и показал кусочек сахара, зажатый в кулачке. Дядькин подарок. Ведь общается же как-то старый с пацаном! А как?

Я подошёл к палатке разведчиков. Там уже были лекарь Семён и Жан-Пьер. Раненый лежал на кошме. Другой сидел с обнажённым торсом на нарах. Штаны с лежащего уже сняли, а исподнее, пропитанное кровью, разорвали, открыв рану.

– Рана от стрелы, – сказал Семён. – Плохая, грязная. Как бы антонов огонь не прикинулся.

Раненый, тихо постанывая, лежал с закрытыми глазами. Бедро уже опухло. Как он с такой раной ещё и шёл сам? С ведром горячей воды прибежал Петруха, приставленный князем к французу. С жалостью глянул на раненого.

Жан-Пьер на правах хирурга начал осматривать рану через водружённое на нос пенсне. Что-то буркнул себе под нос и, посмотрев на меня, произнёс по-русски:

– Резать, бистро! Камень мелкий рана. Убрать!

Потом, видимо не уверившись, что его поняли, обращаясь ко мне, сказал на своём родном языке:

– Стрела дикарская, с каменным наконечником. Попала в кость. Часть наконечника отломилась и осталась в ране. Его надо достать, пока нагноение не произошло.

– Что тебе для этого надо?

– Инструменты я принёс, вода есть. Нужен чистый холст и крепкое вино.

– Холст есть, крепкого вина нет. Только сладкое и кислое, а оно для твоих целей не подойдёт.

– Вы знаете, для чего мне оно нужно?!

– Конечно. Для обработки кожи вокруг раны, ну и самой раны. И рук врача!

– Не врача, хирурга! – воскликнул Жан-Пьер. – Врач это он! – показал на Семёна.

– Ладно. Для обработки рук хирурга. Доволен?

Посмотрев на меня удивлёнными глазами, француз пробормотал:

– Невероятно! – И стал рыться в своей сумке.

– Илья Георгич, – услышал я негромкий голос дядьки, – возьми. – И он сунул мне в руку кожаную фляжку. – Хлебное вино там.

Самогон! Отлично! Я передал фляжку Жан-Пьеру. Тот, выдернув пробку, понюхал и скривился от мощного сивушного запаха. Потом достал из сумки стеклянный сосуд, похожий на стакан, грамм на двести, налил его полный. С помощью Семёна, приподнявшего потерявшего сознание раненого за плечи, влил ему в рот немного. Раненый поперхнулся, но очнулся, обвёл мутным взглядом окружающих. Сконцентрировал взгляд на стакане, взял его и опростал одним глотком. Откинулся на спину и сказал:

– Реж, потерплю.

Хирург сунул раненому в зубы толстую щепку и щедро полил рану самогоном. Тот громко застонал. Я отвернулся. Подошедшие разведчики составили бердыши в подобие пирамиды у полатей. На колышки, вбитые в столбики каркаса палатки, повесили тулы с луками и колчаны со стрелами, и вышли наружу. Я вышел следом. Вместе отошли к редуту и сели у пушки. Стрельцы молчали, насупившись.

– Докладывай, – глядя на хмурого Ахмета, приказал я.

– Бачка, мой вина нет. – Вскочив, от волнения не по-уставному произнёс татарин. – Дикарь местный стрела пускал.

– Успокойся и говори по-порядку. Сядь.

Ахмет, взяв себя в руки, продолжил:

– Первый день мы дошёл до большой ручей, там, на закат. – Он махнул рукой на запад. – Полдня на север вдоль нему дошёл до лес. Не густой. Верста – два верста, где-то так. Потом болото начался. По колено. Неширокий, полверста будит. За ним река, мутный. Туман был, какой широкий река не видал. По лес около река-болото на восход шёл. Зверь болото шастал, якши зверь! Много зверь! Моя стрелял, пять раз попал. Сеня стрелял, Кеша. Все попал! Один место земля твёрдый к река пришёл. Там решил из зверь потроха бросать. Последний зверь брюхо резать, тут лодка рядом камыш выплыл. Ерёма близко стоял, ему два стрела, грудь, нога. Грудь – отскочил стрела, кольчуга! Нога стрела застрял. Я лук хватал, другой тоже лук хватал. А Ерёма упал. Дикарь с лодка берег сигай, копьё тыкай, весло махай. Мы бегать нет! Дикарь двадцать штук был. Голый, даже тряпка блуд не закрыт, бусы на шея. Мы всех убил! Бердыш якши! Я потом аркан лодка лови. Вот, лодка был, дикарь был.

Ахмет вытащил из-за спины тощий мешок, из него – весло с короткой ручкой и большой лук, сделанный из ветки дерева. Довольно упругий, я попробовал его натянуть. Отполирован. Видимо, много лет им пользовались. Тетива из верёвочки, сплетённой из растительных волокон. У стрел древки ровные, длинные, не оперённые. Наконечники действительно каменные. Изготовлены довольно тщательно.

– Вот, воевода, – Ахмет явно начал успокаиваться. – У дикарь лодка нашёл.

Он вытряхнул мешок на кусок холстины. Появились топоры: каменные, один медный и один железный. Железный топор явно европейского происхождения. Несколько довольно хорошо изготовленных каменных ножей с резными деревянными рукоятками. Ещё на холстине появились несколько палочек, длиной с палец, из цветного дерева: тёмно-красного, бежевого, зелёного. И несколько продолговатых, длиной с пальцевую фалангу и толщиной с карандаш, зелёных камней, похожих на изумруды. Они были привязаны жилками к верёвочкам – амулеты, скорее всего. А вот это интересней! Я взял в руки настоящее произведение дикарского искусства: ожерелье в три нити с серебряной застёжкой. На каждой нити, тоже привязанные жилками, висели разноцветные камешки, мелкие радужные раковинки, круглые и ромбовидные кусочки отполированного, тоже разноцветного, дерева, яркие птичьи пёрышки. В центре композиции находились тоже зелёные камни, но более тёмные. На верхней нити – один небольшой камень. На средней – два покрупнее, а на нижней – три, из которых тот, что посередине – величиной с перепелиное яйцо. Эти камни были очень похожи на изумруды. Или мне так кажется? Точнее Моисей скажет, но это потом. Похоже, мои разведчики кого-то из индейских вождей оприходовали.

– Дальше говори, – я положил ожерелье на холстинку.

– У них лодка ещё два зверь убитый был, мы забрал, не потрошил, мешок клал. Шибко быстро домой шёл, вся ночь! Потом поспал мала-мала, дальше шёл. Ерёма нога шибко заболел, медленно шёл. Но сам, таскай не нада. Батыр!

«Был бы ещё и повнимательнее, не поймал бы примитивную стрелу в ногу» – подумал я, но произносить это вслух не стал. Потом разбор полётов.

– Убитых куда дели?

– Река бросай, океан плыви, акула кушай! Лодка ломай, тоже река бросай. Лодка дрянь, корыто похож, где баба порты моет. Только большой-большой! Двадцать дикарь ехал.

– Следов много оставили?

Ахмет, тяжело вздохнув, виноватым голосом произнёс:

– Многа. Ночь, темно…

– Ну что ж, когда-то это должно было произойти. Вы, мужики, похоже, какого-то их вождя акулам отправили. Аборигены его обязательно искать будут. Найдут ваши следы и придут сюда. Что будем делать?

Я оглядел встрепенувшихся разведчиков. Те быстро в полголоса переговорили между собой, и Ахмет высказал общее предложение:

– Засада нада делай, там, где мы шёл.

– Неправильно! Ахмет, отойдём-ка в сторонку!

Отведя разведчика подальше от его людей, чтобы уши не грели, устроил ему головомойку:

– Ты опытный воин, Ахмет. Но ты опростоволосился. Почему допустил внезапное нападение на вас? Почему вы все в куче были? Почему не поставил дозоры вниз и вверх по реке, хотя бы саженей на полста от вашего бивака? Расслабились, что до сих пор никого не встретили? А встретили – и обгадились! И то, что вы их всех порубили, говорит лишь о том, что оружие ваше лучше их оружия. А будь у них такое же? Акул сейчас вы бы кормили, а мы – от внезапной атаки отбивались! Делай выводы, десятник разведчиков! Вы обязаны всё и всех видеть, а вас – никто. Надеюсь, ты меня понял. А насчёт засады – нас для неё маловато будет. И толкового места для неё нет. Теперь пошли.

Понурившись, Ахмет шёл сзади. Но, приблизившись ко входу в редут, поднял голову и принял не хмурое, а озабоченное выражение лица. Что воевода говорил десятнику один на один, рядовым знать не обязательно. Это не их дело. А десятник не должен показывать рядовым, что воевода его мала-мала туды-сюды!

Говорить я больше ни с кем не хотел, мне надо было подумать. Потому разведчиков отпустил отдыхать. Повеселевшие воины, переговариваясь, гурьбой ввалились в свою палатку, но остановились и притихли, пропустив меня вперёд. Навстречу шагнули оба эскулапа.

– Я вытащил обломок и зашил рану, – доложил один.

– А я мазь наложил и повязку, – продолжил другой.

– Дал раненому ещё твоего вина, он спит, – закончил доклад Жан-Пьер и показал обломок наконечника. – Теперь ему нужен покой. Если будет угодно Богу, через две недели раненый выздоровеет. У второго стрельца рана небольшая, касательная. Тоже промыл и зашил. Скоро зарастёт.

– Мы будем молиться об этом, – ответил я и перекрестился.

Да. Мы всё же обнаружены противником. Скрытно отсидеться не удалось. Надо готовиться к визиту. Не дружественному.

И дело закрутилось. Дал команду ускорить помывку, чтобы до темноты все успели. Через дежурного вызвал десятников и проинструктировал. Пантелеймону, моему заместителю по тылу, дал указание подготовить берсо, проверить снаряжение их сменных затворов. Остальным стрельцам приказал разнести по орудиям, стоящим у тына, запас пороха, пыжей, ядер и картечи. Хорошенько пробанить стволы. Бестолковой суеты в лагере не было. Просто воины готовились к бою.

Медленно прохожу по лагерю, присматриваюсь к людям. Оба лекаря, тихо переговариваясь, режут кусок холстины на длинные полосы. Приставленный к французу ещё князем Петруха, засучив рукава, бросает эти полосы в чан с кипятком, потом вынимает, зацепив тонкой палочкой, и развешивает на натянутые верёвки. Бинты готовят. Я как-то спросил Петруху, учит ли он язык французский, и, получив утвердительный ответ, тут же его проэкзаменовал. Произношение, конечно, хреноватое, но понять можно. И он понял, что я ему говорил. Словарный запас, правда, маловат, да и тот, вот француз-шутник! – на треть состоял из тех слов, что в присутствии не каждой мамзели и произнесёшь! Взяв Жан-Пьера за шиворот, я настоятельно посоветовал и Жану, и Пьеру учить мсье Пьетро правильному французскому, а не его клошарному варианту. Оба, подрыгавшись на весу, поклялись в неукоснительном выполнении моего пожелания. И вновь воссоединились, ощутив землю под ногами. А я удивился появившейся в руках силе, но вида не подал и ушёл.

Возле порохового погреба под руководством Пантелеймона возились пороховых дел мастер Макар Рыжий, мужик тридцати двух лет, несколько стрельцов и Моисей с сыном. Своё прозвище Макар оправдывал полностью. Такого цвета волос я в жизни не видел, даже у девчонок в двадцать первом веке, любивших экстравагантность и красившихся во все цвета радуги. Стрельцы заняты важным делом: по шаблонам подбирают ядра для каждой пушки и разносят на носилках по редутам. Стандарта на диаметры стволов ещё не существует, на ядра – тоже. Вот и приходится сортировать, чтоб в бою не мешкать, подбирая подходящее. Про шаблоны это я подсказал и показал кузнецам, как сделать. Они расковали медный брусок в лист, нарубили из него пластин. Я двумя палочками измерил диаметр ствола каждой пушки, кроме фальконета и берсо, и начертил на пластинах, а мастера потом уже сами вырубили в них круглые отверстия и напильниками подогнали под необходимые размеры. Теперь сортировка шла непосредственно в месте хранения ядер, а не возле орудия.

Макар на весах развешивал порох, ювелир ссыпал его в шёлковые мешочки и складывал в бочонки. Правильно, от одинаковости навесок пороха напрямую зависит стабильность стрельбы и дальность полёта снаряда. Да и с шуфлой, совком для засыпания пороха в ствол, суетиться на позиции не надо. И скорость стрельбы возрастёт. Молодцы! Рядом с отцом на расстеленном индейском плаще сидит, скрестив ноги по-турецки, Валентин и шьёт эти самые мешочки. Я для их пошива отдал отрез шёлка, найденный среди груза галеона. Ловко у него получается! Может, Моисей его в портные, а не в ювелиры готовит? Эта специальность нам тоже весьма нужна, пообносился народ.

Последним инспектировал поварню. Заодно и пробу снял. Уха у Фомы получилась отменная, жирная и наваристая. С пшеном и кусочками картошки, привезённой доном Мигелем из Буэнос-Айреса. Земляные яблоки, как испанцы называют картошку, уже выращивают в окрестностях города. Индейцы не мешают. Как говорил дон Мигель, а ему – кто-то из знакомцев, живущих в городе, гранд Гильермо по прибытии встретился с вдовой брата и её родственниками. Подтвердил и показал им подписанный королём Филиппом Вторым мирный договор, а потом выдал вдову брата за одного из своих не женатых дальних родственников, последовавших за ним в изгнание. Так что войны нет пока, и картошка растёт. Князь, наверное, каждый день жареную трескает! Я завистливо вздохнул и облизал ложку. Спрятал её в чехол на поясе, поднялся со скамейки и огляделся. Праздношатающихся небыло. Стрельцы дружно банили стволы пушек. Вито, пыхтя от усердия, тащил к кухонной печи охапку дров. Один я стоял «руки в боки» и обозревал этот праздник труда.

Прошло часа два. Солнце заканчивало клониться к западу, но до заката ещё было немного времени. К возможному нападению стрельцы подготовились, теперь ужинали. Я оглядел притихший лагерь, мысленно прокручивая план обороны. Вроде всё предусмотрел, всех проинструктировал. Свой огнестрел весь зарядил: турецкий штуцер и пистолеты – пулями, пищаль – двенадцатью крупными дробинами. Ещё у меня будет сабля и косарь на поясе. Бердыш не беру, мне он для руководства обороной не нужен. И так, включая кольчугу, изрядный вес на плечах. Раздал гражданским трофейные пистолеты и мушкеты. Всё по одному лишнему, а может, и не лишнему, выстрелу у бойцов будет. Факелов на ночь приказал не зажигать, а возле каждой пушки, под стенкой, но подальше от пороха, приказал поставить по два зажжённых масляных фонаря. Когда основные приготовления были закончены, построил гарнизон и рассказал, что случилось и с кем нам придётся сразиться. Я был уверен в успехе предстоящего боя. Но не хотел расхолаживать воинов шапкозакидательскими настроениями. Всё-таки чарруа воевали с конкистадорами, с паулистами – охотниками за рабами из Бразилии, с поселенцами, а потом и с правительственными войсками, до 1832 года, когда были уничтожены последние 500 индейцев. Вот такой упёртый противник обнаружил наше здесь присутствие.

Раздав необходимые распоряжения по несению караула в усиленном режиме, договорился с Пантелеймоном о поочерёдной проверке службы. Вновь обошёл лагерь, проверяя, всё ли сделано и нет ли чего упущенного. А потом, лёжа на постели и смотря на ярко горящие звёзды Южного Креста, прокручивал в голове предстоящее, для меня – первое в этом мире, боестолкновение. И незаметно уснул. Пантелеймон, заботливый, приказал дежурному меня ночью не будить, сам посты проверял.

Завтра наступило как-то быстро. Вроде только положил голову на подушку, а дежурный уже теребит за плечо. Быстро подскочил, натянул сапоги, поддоспешник, кольчугу. Сверху – кафтан, опоясался ремнём с саблей. Заткнул за него два пистолета, за спину повесил пищаль, взял в руки штуцер. Всё, собран. Маркел, тоже вооружённый до зубов, рядом. Разведчики и стрельцы уже были построены. Быстро заняли позиции, проверили пушки. В затравочные отверстия подсыпали свежего пороха. Ждём.

Природа начала просыпаться. Приветствуя утреннюю зарю, подали голоса птицы. Никак ещё не могу привыкнуть к этой музыке, не похожей на свист и трели русских птах. Пение здешних пернатых больше похоже на скандал в коммунальной квартире. Небо на востоке порозовело, предвещая появление солнца. Хорошо, что оно нам в глаза светить не будет. Вдруг от недалёкой рощи из нескольких деревьев, оставшихся после наших порубок, послышался шум хлопающих крыльев и возмущённые вопли вспугнутых попугаев. Прибыли, голубчики. Посчитали по следам количество обидчиков и прут напролом, чуют силу за собой. Ничего не боятся. Ну-ну. Посмотрим, на чей нос раньше муха сядет.

Из рощи, примерно в километре от тына, вывалила толпа человек тридцать. Увидеть нас за тщательно замаскированным укреплением они не могли. Видно им было только одиноко стоявшую на берегу ручья баньку. Потому я немного приподнялся, и стал смотреть в подзорную трубу. Оптика, конечно, паршивенькая, да и уцелевшие от сожжения в печи кусты мешали, но кое-что разглядеть удалось. Довольно высокие, нормально сложенные люди. Совершенно голые. Набедренные повязки отсутствуют, только у некоторых на плечах что-то вроде плащей. В руках луки и короткие копья. Кое у кого увидел боло – два связанных между собой короткой верёвкой шаровидных камня. Идут гурьбой. Ни авангарда, ни боковых дозоров! Дикий народ. Увиденное передал по цепочке. Так, ждём дальше.

Следом за этими индейцами появились ещё несколько групп воинственных аборигенов, размахивавших копьями, но шедшими молча. Вместе они составили довольно внушительную толпу. Индейцы, постояв некоторое время и о чём-то перетолковав, бодро двинулись в нашем направлении. Тропа, натоптанная нами при выноске брёвен, выглядела настоящей дорогой, с которой, даже если и захочешь, то не собьёшься. Впереди толпы, назвать это атакующим строем пехоты язык не поворачивается, шли двое, держа в руках короткие копья. Когда до них осталось метров сто пятьдесят, дал отмашку Ахмету. Защёлкали тетивы, засвистели стрелы. Упали первые индейцы. Остальные приостановились, но углядев, что в них стреляют из луков и стреляющих немного, не услышав грохота ружейных выстрелов, яростно завопив, бросились вперёд.

Организовывая оборону, я исходил из того, что индейцы будут наступать толпой и что их ярость затмит их разум. Просто разогнав аборигенов по саванне ружейными выстрелами, я создал бы себе и своим людям постоянную головную боль. Партизанскую войну никто не отменял, хоть такого понятия ещё не существовало. Понятия нет, а партизаны – есть. Парадокс! Потому бой должен быть коротким и безжалостным. С максимальным уничтожением противника.

– Первые, пли! – подал команду первой трети своих орудий.

Грохнули пушки. Дым от залпа утренний ветерок понёс в сторону наступавших. В ответ раздался жуткий вопль, полный ярости и боли. В первом залпе участвовали четыре сакры и одна средняя кулеврина. Дав упасть поражённым картечью индейцам, чтобы не прикрывали своими уже мёртвыми тушками ещё бегущих в атаку живых, скомандовал:

– Вторые, пли!

Грохнул второй залп. Опять клубы дыма, из которых выбежали десятка четыре уцелевших воинов. Грохнул третий залп, из фальконетов. Я видел, что случается после попадания тридцатиграммовой картечины в человеческое тело с расстояния двадцати метров. Жуть! Описывать не буду. У самого мурашки по коже табунами забегали.

– Ружья к бою! Бить по цели самостоятельно!

Захлопали выстрелы. Дым рассеялся. Изрядно прореженная толпа индейцев замедлила свой бег. Стрельцы, ясно видя цель, промахов уже не давали. Атака захлебнулась. Уцелевшие индейцы резво рванули обратно. Им вслед продолжали стучать выстрелы. И, как будто ставя точку, залпом грохнули перезаряженные фальконеты. Поле избиения вновь затянуло дымом. Я схватил подзорную трубу и попытался разглядеть убегающих врагов. Порыв ветра помог мне, и я увидел лесок, из которого полчаса назад появилась воинственная толпа. Теперь в его сторону улепётывало едва ли больше дюжины уцелевших чарруа. Даже кусты не обруливали, пёрли напролом. Это, видимо, самые ловкие, самые хитрые и удачливые из всего индейского воинства. То есть, самые трусливые. Смелые, шедшие в первых рядах, остались лежать на залитой кровью земле перед нашими укреплениями. Мир их праху! Видит Бог, я не хотел войны, она сама меня захотела. Но получила совсем не то, на что рассчитывала. По крайней мере, в этом бою.

Приказал разведчикам и двум десяткам стрельцов выйти на поле боя, вернее, уничтожения, геноцида, резни, и прочая, и прочая. Называйте, как хотите, не родившиеся ещё правозащитнички-гуманисты! Я, господа, спасал своих соплеменников. И сегодня победил я! А историю пишут победители, вы это будете прекрасно знать. Потому сегодня умерли и умрут несколько сотен диких хомо сапиенсов, чтобы выжили несколько десятков цивилизованных.

– Ахмет! – окликнул командира разведчиков. Ты со своими – за беглецами. Посмотри, далеко ли они рванули. Только осторожно, не как вчера. А то мне ещё не хватало в день победы похорон.

– Якши, есть, воевода!

Разведчики, подхватив бердыши, поспешили за дезертирами.

– Про пленного не забудьте! – крикнул разбредшимся по полю стрельцам. Оставив при себе саблю и пистолеты, тоже вышел из-за тына. Следом тенью – Маркел. Первым, попавшимся на моём пути, был индеец без головы. Странно, глядя на него я не испытывал никаких эмоций. Перешагнул и пошёл к груде голых тел, утыканных стрелами и разорванных картечью. Из неё раздавались стоны, некоторые, ещё не успевшие умереть, пытались куда-то уползти.

Ко мне подтащили раненого в плечо индейца и бросили на землю. Мускулистое тело покрыто татуировкой. Правильные черты лица не портили даже торчащие в нижней губе продолговатые зелёные камни. Маркел их грубо выдернул, сунул в берендейку и приставил к горлу пленника косарь:

– Говори, собачий сын!

Индеец начал говорить, но это, как я понял, был эквивалент нашей брани.

– Прекрати ругаться, – приказал я, и пленный замолчал, уставившись на меня. Родная речь из уст белого человека удивила его.

– Что смотришь? Рассказывай, кто вы такие и почему напали на моих воинов.

– Они убили младшего сына вождя!

– С чего вы решили, что это были мои воины?

– Чужаки, пришедшие из-за моря, всегда враги. И следы сюда привели.

– Как сюда добрались? На лодках?

– Да.

– До вашей деревни долго грести против течения?

– Долго, пять дней.

– Мой нательный крест стал холодным. Пленник врал. Я подал знак, и Маркел полоснул его ножом по уху. Пленник вскрикнул, скорее от неожиданности, чем от боли. Обильно брызнула кровь. Рана плёвая, но психологическое воздействие сильное. Индеец дёрнулся, но вновь замер, почувствовав на горле нож.

– Ты мне соврал, – сказал я. – За это и наказан. Повторяю вопрос: где твоё поселение? Сколько в нём воинов?

Пленник молчал. Маркел вновь применил стимуляцию разговорчивости. Но в ответ – тишина и презрительный, гордый взгляд.

– Поднимите его.

Два стрельца, воткнув бердыши подтоком в землю, рывком подняли индейца, быстро связали ему за спиной руки и бросили передо мной на колени. Я достал из-за пазухи свой крест с зелёным камнем и, показав его индейцу, спросил, знает ли он, что я держу в руках. Помедлив, будто решая, говорить со мной или продолжить играть в молчанку, он сквозь зубы процедил, что такая вещь была у белого человека, убитого им, но сделанная из кости.

– Это наш символ Бога. Смотри на этот камень! – приказал я ему, а потом, прижав свои ладони к его вискам, стал ломиться своим сознанием в его мозг. Индеец задёргался в руках стрельцов, но тут же замер. Я убрал руки от его головы и сделал шаг назад. Всё, что надо, я узнал. Индеец замертво повалился на землю. Своим неумелым вторжением я его убил. Учтём. Хотя он и так стал бы трупом. А ля гер ком а ля гер!

Вернул крест на его постоянное место и огляделся. Стрельцы и разведчики разбрелись по полю, собирая трофеи и добивая раненых. Одного из них, подхватив под руки, поволокли ко мне.

– Мне не нужны больше пленные! – крикнул я им и пошёл в лагерь.

– Это вождь ихний! – услышал в ответ. Остановился, подождал, пока приволокут индейца. На его шее висело ожерелье, ещё более красивое, чем принесли мои разведчики вчера. Зелёных камней больше. Ну, правильно, у папаши украшения должны быть более блестящими, чем у сынка. Вождь был ранен в живот картечиной и доживал последние минуты. Я не стал разговаривать с ним, а сразу проник в его мозг. Что-то я уже знал, выпотрошив память предыдущего дикаря, а кое-что узнал сейчас. И весьма любопытное.

– Добей, я ему обещал избавление от боли, – приказал я Маркелу, показав на индейца. – Он мне уже всё сказал.

Маркел, сняв с шеи вождя ожерелье, легко чиркнул кончиком лезвия бердыша тому по горлу. Брызнула струя крови. Вождь дёрнулся и затих. Маркел, вытерев лезвие пучком травы, помедлив, произнёс:

– Но он же ни слова не сказал, да и ты, воевода, молча на него смотрел.

– Бог дал мне способность задавать вопросы, не говоря словами, и выслушивать такие же безмолвные ответы. Только об этом мало кто знать должен, особенно чужаки. Пошли.

Связался с Вито, сказал, что мы победили и попросил передать Пантелеймону, чтобы ко мне шёл. Куча трупов, разбросанных по полю, к завтрашнему дню устроит нам массу неприятностей, самой мелкой из которых будет нашествие со всей округи любителей тухляка.

Вот думаю о чужой насильственной смерти, а эмоций по этому поводу никаких. Я что, совсем отмороженный стал, что ли? Или у меня в мозгу блок стоит, препятствующий проникновению в душу осознания мной сделанного и моему нервному срыву? Скорее – последнее. Подарок разумного дельфина. А он меня предупреждал, что не всё мне понравится. Вот теперь и мирись с душевной чёрствостью. Хорошо, если она будет проявляться только по отношению к чужакам. Надо мне за собой контроль установить в этом плане, а то…

Остававшиеся в лагере стрельцы сидели кружком в сторонке и о чём-то весело переговаривались. На поле смерти не смотрели, раньше видели подобное дома, на Руси. При моём приближении вскочили, а десятник подбежал с докладом:

– Пушки почищены, к стрельбе готовы. Не заряжены, кроме дежурных орудий. Часовые выставлены, бдят. Докладывает дежурный десятник Епифан Белоус.

Фамилия, значит, у него такая, не прозвище. Усы-то чёрные! Подал команду «вольно». Тут подошёл дядька. Озадачил его могилокопанием. Дядька кивнул головой, отправил двоих рядом стоявших стрельцов за лопатами и исчез за тыном. Пришли несколько стрельцов с мешками, связками индейских луков, стрел и копий. Наконечники в основном каменные, редко – костяные. Только два копья имели железные, одно настоящее, испанского происхождения, другое – из обломка шпажного клинка. Каменный век, е-е, пещеры древних гор… Только эти дикие живут не в пещерах, а на берегу реки под названием Капибара. Так её местные называют. Живут под навесами из пальмовых листьев или травы, мужчины ходят голышом, женщины в юбочках из травы или с небольшим листом спереди на верёвочке. Папуасия!

Свалив нищенскую, откровенно говоря, добычу у моей палатки, стрельцы ушли опять в поле. Жатва, ёшкин кот! Нечего у них брать, беднота голозадая. Ценность представляют только они сами, как рабы. Но рабов надо кормить, поить, где-то содержать, чтоб не сбежали. Нам сейчас не до этого.

Я оглядел принесённое: накидки из тонкой кожи хорошей выделки, покрытые геометрическими рисунками, оружие, годное только на дрова, для того и было, наверное, собрано. Шесть мешков, наполненных какими-то продуктами. Седьмой – заполнен едва на треть. Интересно, что в нём? Дал знак Маркелу, и он высыпал содержимое этого мешка на расстеленный на земле кусок парусины. Передо мной выросла груда разноцветных камней, весело начавших блестеть под лучами послеполуденного солнца. Фиолетовые, зелёные, красные, полосатые и одноцветные, разного размера и формы они лежали, переливаясь всеми цветами радуги. Протянув руку, я разгрёб эти камешки, и они стали сиять ещё ярче.

– Вито, – позвал я мальчишку. – Найди Моисея и приведи ко мне.

– Уже бегу!

Пять минут, и Моисей чуть ли не вприпрыжку торопится на мой зов.

– Слушаю, благородный дон!

– Посмотри на эти камешки и скажи, есть ли здесь драгоценные.

Рядом с горкой цветных камней я положил оба ожерелья. Моисей вытащил из кармана лупу, взял из кучи первый попавшийся камень и уткнулся носом в свой зрительный прибор. Я, чувствуя, что это долгий процесс, оставил рядом с ювелиром Вито, пошёл к тыну. Поле перед укреплением было уже почти полностью убрано от трупов. Стрельцы возились в стороне, возле леса. Было видно, как из-под лопат летит земля. Пройдёт несколько дней, насыпанный над телами погибших холм осядет. Измятая трава поднимется, поломанные кусты начнут отращивать молодые веточки, жизнь продолжится. А пройдёт дождь – и смоет окончательно все следы разыгравшейся трагедии. И только вечные ветры будут колыхать зелёное море…

Так, долой пессимистическое настроение! Мы победили вообще без потерь, что удивительно при многократно превосходящей численности врагов. Всегда бы мне это так удавалось делать! Ага! Стрельцы ещё трофеи тащат. Что на этот раз? И разведка с ними. Отлично!

Первым, игнорируя проход, через тын перемахнул Ахмет. В полном походном снаряжении. Пружина, а не мужик, сухой да жилистый. Глаза блестят, рот до ушей. Довольны-ы-ый! В правой руке – бердыш, в левой – мешок.

– Мы их догнал! Дикарь лодка прыгал, мы стрела пускал. Пять дикарь кирдык. Потом засада сидел. Три дикарь бежал, им секир башка делал. Ещё дикарь нет, долго ждал, нет! Добыча брал, лагерь ходи. Усё!

– А с лодкой что сделал? И сколько их там было?

– Лодка там берег таскал, большой, десять штука. Крепкий!

– Молодец, Ахмет! Показывай, что принёс.

В мешке оказалось ещё одно ожерелье, не такое роскошное, правда, как у покойного вождя. И с десяток зелёных камешков. Этот цвет явно любимый среди местных. Ахмет мешок мне отдал, а сам к своим разведчикам побежал. Я подошёл к своей палатке. Моисей всё так же сидел возле неё на земле, перебирал камешки и раскладывал на пять кучек. Вито, присев перед ним на корточки, с любопытством следил за его действиями. Увидев меня, вскочил и сказал:

– Красивые камешки. Я спрашивал, хотел узнать о них что-нибудь, но Моисей меня не слышит!

– Ты хочешь знать о камнях просто так, или хочешь, чтобы Моисей тебя ювелирному делу обучил?

Вито задумался ненадолго и сказал:

– Хочу учиться!

Его желание меня обрадовало. Специальность весьма востребованной у нас будет, к тому же Моисей стар, а дочь он вряд-ли обучал, не для женщины это дело, тем более – не для еврейской женщины. Оценка – возможно, но не огранка и изготовление оправ. Но как мне сделать, чтобы Вито заговорил? Ещё покопаться в его мозге? А если напортачу и он станет идиотом? Нет, сам не решусь. Надо будет как-то с Бродягой связаться, помощи попросить.

– Я скажу Моисею, Вито, что ты хочешь у него обучаться. А возьмёт ли он тебя в ученики, решать ему. Я попрошу за тебя, но ничего не гарантирую.

Жаль, что я не знаю язык глухонемых, хотя он тут вряд ли бы помог, в нём нет ювелирных терминов. Значит, дельфин. Моисей наконец-то оторвался от камешков и посмотрел на меня, приглашая к разговору.

– Говори, – я присел возле него на корточки.

Ювелир, поочерёдно показывая на кучки самоцветов, начал говорить:

– Это всё полудрагоценные камни, их стоимость невелика, бижутерия, одним словом. Их можно огранить, вставить в серебряную оправу. Смотреться будут неплохо, но и стоить не дорого, немногим дороже использованного для оправ серебра. Вот эти, зелёные, скорее всего хризолит. Огранённые будут очень красивы. Красные – родохрозит, фиолетовые и сиреневые – аметист. Аметист из всех этих камней самый дорогой. Это всё, как я понял, было на индейских воинах?

– Да. У кого в ушах торчало, у кого в нижней губе, были и на шнурках на шее.

– То-то я смотрю, все камни продолговатые, круглых или овальных нет. Ясно, такие проще вставить в отверстие или привязать на шнурок. А три ожерелья с вождей сняли? Они очень интересны!

– И чем же?

– Прежде всего – камнями! По шесть зелёных на двух и двенадцать на третьем – настоящие изумруды и стоят целое состояние даже без огранки. Цена изумруда очень сильно зависит от его чистоты, цвета и размеров. Если в камне нет ни одного дефекта, он обладает равномерным, насыщенным цветом, хорошей прозрачностью, и его масса превышает 5 карат, то он будет цениться дороже, чем алмаз такого же размера и веса! А на этих ожерельях самый маленький – карат шесть, а остальные и того больше. Дикари знают, где есть такие камни, но не представляют их стоимость. И вряд ли собирают их специально. Жаль, что мы с ними воюем, а не торгуем. Для нас это было бы гораздо выгоднее.

– Я с тобой полностью согласен, Моисей. Но получилось так, как получилось. В этом нет нашей вины, мы защищались.

Моисей вздохнул и кивнул головой. Время перевалило далеко за полдень, когда в лагерь вернулся Пантелеймон со стрельцами, закончившими своё малоприятное дело. Фома встретил победителей накрытым столом. Дежурные развели ещё два костра, на которых жарили мясо. А я выкатил три ведра вина. Поздравил личный состав гарнизона и вольнонаёмный контингент с победой, пожелал всем здоровья, посоветовал не почивать на лаврах, а готовиться к другим испытаниям, какие нам Господь пошлёт. В общем, позитив и мотивация. После праздничного обеда собрал в своей палатке весь комсостав гарнизона: трёх десятников, командира разведчиков и Пантелеймона. Возле входа, изображая часового, встал Вито с трофейным копьём в руке. Я сразу приступил к изложению беседы с пленёнными индейцами и о своих планах:

– С Божьей помощью мне удалось допросить двух дикарей. – Я перекрестился, что тут же сделали и мои собеседники. – И я многое от пленных узнал. Это племя чарруа. Кочевники. Пришли они в наши края совсем недавно, но уже успели поцапаться с племенем гуарани, шесть деревень которых, входящие в одну общину, расположены по ту сторону реки в трёх днях пути на лодках. Те полуосёдлые, огородничеством занимаются кроме охоты. И пришельцев тоже не жалуют.

Чарруа, после боестолкновения с гуарани, решили спуститься по реке и остановились в дне пути от нас. Так получилось, что они шли почти следом за нашими разведчиками. Хотели захватить их, но не получилось. Тогда вождь решил напасть на чужаков, которых, судя по следам, было немного, но драться умели хорошо. Потому он собрал всех воинов и пошёл в набег на нас. А во временном лагере оставил семьи и стариков. Всего, приблизительно, воинов было около двухсот, может, немного больше. Мы истребили… эскудеро Пантелеймон!

– Сто семьдесят шесть, включая тех, что вчера разведчики порезали.

– Воевода! Так у них воинов-то, считай, и не осталось! – раздался восторженный возглас одного из десятников. – Так может, до их селища пробежимся?

– Вот об этом я с вами и хотел поговорить. – Я оглядел собравшихся. В их глазах – азарт и предвкушение развлечения.

– Да, это так. И за помощью к соседям они не побегут. С теми, что выше по реке живут, на берегу большого озера, у них, как сказал, недавно конфликт произошёл из-за охотничьих угодий. Чуток повоевали и разошлись. А обида осталась. Вождь-то этих что думал: убьют по-быстрому десяток чужаков, добычу возьмут, а потом и с соседями разберутся. Им была нужна маленькая победоносная война.

– А вышло – пошли по шерсть, вернулись бритыми!

Довольный, радостный хохот перекрыл голос говорившего. Я дал людям отсмеяться и продолжил:

– Мы выиграли этот бой без потерь благодаря хитрости, но так будет не всегда. Как ни уповай на наше превосходство в оружии и выучке, потери всё равно могут быть. А терять несколько человек за то, в чём нет необходимости – непозволительная роскошь. Земли здешние нам ни к чему. Через две-три недели мы отсюда уйдём. Теперь вопрос: что вы хотите найти в тех дикарских селищах? Вы видели, что индейцы – нищета голимая. С них даже трофеев стоящих не собрали, а что собрали – даже потраченный порох с пулями не окупит. То же самое будет и в их поселениях: плохо выделанные замызганные шкуры, глиняные горшки, не знавшие гончарного круга, каменные орудия труда. Вам это надо? Ценной добычи в тех селищах нет. А вот стрелу из кустов вполне можно получить. Кто-нибудь хочет, как Ахметов стрелец Козьма, мученья принимать за корзину зерна или кореньев, что дикари для еды накопали? Единственно ценное там – сами индейцы, их жёны и дети. Воинов, сильных и здоровых мужчин, способных работать, мы сегодня перебили. Остались слабые. И вот мы пойдём, переловим, если удастся, баб с детьми, что убежать не успеют. Потеряем при этом несколько своих воинов и получим забот полон рот: полон надо где-то содержать, кормить, поить, охранять, что бы не разбежались. А случись, опять кто-то по наши души припрётся? – Я обвёл взглядом стрельцов. – Так что, воины, рейда не будет. Нам надо дождаться бригантину и всем, подчёркиваю – всем, уйти отсюда живыми и здоровыми. Слушай приказ.

Стрельцы вскочили и встали «смирно».

– Привести оружие и снаряжение в порядок. Караул удвоить. Из расположения не выходить. Ахмету организовать дозоры, один – в месте высадки индейцев. И чтобы скрытно сидели! И так же скрытно отошли, если кто опять появится. Понятно? Действуй! – Ахмет кивнул головой и побежал к своим разведчикам.

– Остальным заняться оружием и снаряжением. Лёгких побед больше не будет. У нас, чует моё сердце, не больше пяти – шести дней в запасе. Соседи тех, что здесь закопаны, могут воспользоваться отсутствием воинов и захватить оставшееся без защиты селение. А потом и до нас добраться. К этому и надо готовиться. Как говорили древние: хочешь мира – готовься к войне. Я бы предпочёл мирно разойтись, но… Как получится. Надеяться надо на лучшее, а готовиться к худшему. Разойдись!

На пятый день Ахмет притащил пленённого индейца. Я вложил в его мозг послание их вождю и отпустил. Мы сели в глухую оборону.

Глава 8

Большой квадратный ящик, на котором я сидел, стрельцы поставили на расстоянии ста метров от тына. Ящик застелен пёстрым восточным ковром, прикрывавшим смонтированный в нём мой ответ на возможное коварство со стороны гуарани: заряженную картечью берсо. Сзади меня вкопан в землю бывший корабельный бимс – толстый брус. На его вершину стрельцы водрузили обглоданный чайками и хищными пампасными зверьками череп косатки. Видок у огромного черепа жутковатый: пустые глазницы морского кошмара таращатся в сторону индейцев, а нижняя челюсть, висящая на толстых жёлто-красных сухожилиях, распахивает огромную пасть и обнажает в хищном оскале пятнадцатисантиметровые зубы. Я решил, что дополнительное психологическое воздействие на аборигенов не помешает. Справа от меня горел небольшой костерок, в который стрельцы засунули железный запальный крюк. Калиться. Слева, опершись на брус и почти доставая до черепа железным шлемом, стоял Дюльдя, держа свой чудовищный бердыш. Его лезвие, как и латы стрельца, были тщательно отполированы и пускали солнечные зайчики, слепившие стоявших в десяти метрах индейцев. Те щурились или отворачивались. Дюльдя переминался с ноги на ногу, смотрел по сторонам и, как бы невзначай, покачивал бердышом. А зайчики от полированного лезвия бегали по раскрашенным лицам индейцев. Я улавливал волну удовольствия, исходившую от стрельца, и волну раздражения от гуарани. Ничего, потерпят! Тем более, что с вождём я уже почти договорился.

А начиналось всё довольно сурово. Поздним утром шестого дня после сражения с чарруа мои наблюдатели засекли пробиравшиеся в траве группы индейцев. Маскировались умело, но оптика, хоть и плохонькая, есть оптика. Правда, подобрались они только до границы песчаных дюн и затаились. Я тут же приказал взять их на прицел фальконетов, заряженных картечью, и выставить двух стрельцов наблюдать за пляжами с обеих сторон мыса. Особо в плане неожиданного нападения была опасна сторона бухты Тихой. Там разреженный лес с кустарником подходили почти к линии прилива. Военные хитрости никто не отменял, и нам надо быть особо бдительными. Но в тех кустах пока никого видно не было.

Ближе к полудню показалась процессия. Десяток индейцев впереди, отстав от них на полсотни метров ещё десятка два. Все, как и чарруа, абсолютно голые. Из одежды – бусы на шее и татуировка по всему телу. Лица раскрашены. Среди индейцев второй группы я разглядел одного, выше среднего роста, коренастого, расписанного гуще других узорами татуировок и с блестящими широкими браслетами на предплечьях. На его шее висело многорядное ожерелье. Вождь, видимо. Вооружены индейцы копьями, луками и дубинками. Вождь, как и некоторые его воины, держал в руках какое-то оружие чёрного цвета, напоминавшее весло с узкой лопастью и короткой рукоятью. Один из впереди идущих индейцев размахивал большой веткой с зелёными листьями. Я просканировал, насколько удалось из-за расстояния, ментальный фон подходивших. Агрессия присутствовала, но она была не главным чувством – присутствовало так же и любопытство.

Я решил, что и мне пора выдвигаться. Тем более, место встречи уже оборудовано необходимым, даже костерок разожжён. Неторопливым шагом я с Дюльдей прошли эти сто метров от тына до ящика. Кафтан одевать не стал, шёл, блестя надраенной кольчугой. Из оружия – сабля, косарь и пара пистолетов. А у стрельца только бердыш. Наше главное оружие – пушки, заряженные ядрами. Картечь слишком непредсказуема, а стрелять пушкарям, если придётся, то пуская заряды возле наших драгоценных тушек. Для того и железо, на нас надетое, до блеска начищено: ориентир, куда стрелять не рекомендуется. Но мы геройствовать не будем. Приказ Дюльде, повторенный трижды: если договориться не получится и придётся срочно ретироваться, то после вручения моего «подарка» – выстрела из берсо, со всех ног бежать к тыну! Биться, если только догонят. Дюльдя недовольно посопел, но буркнул, что понял. А в глазах мелькнул озорной огонёк. Я показал ему кулак и добавил, что если он позволит себя сразу догнать, то будет выпорот, я не посчитаюсь с его статусом свободного человека, имеющего право на княжеское судебное разбирательство, а накажу сразу. Стрелец тяжело вздохнул и спросил:

– А возле тына они могут меня догнать?

И столько надежды было в его голосе! Вот кому хотелось повоевать сегодня. Уймись, парень! Ещё навоюешься до рыготы. Я рассмеялся и ответил:

– Ну, если только у самого тына…

Подошёл, поворошил костерок, подкинул дровишек. Сел на ящик и принялся ждать. Процессия приближалась не спеша. Индейцы крутили головами, опасаясь подвоха. Но там, где они шли, мог спрятаться лишь только суслик: песчаный грунт покрывала чахлая, высохшая на летней жаре трава. Солнце, взобравшееся в зенит, щедро дарило своё тепло, и я медленно истекал потом в войлочном поддоспешнике.

Наконец процессия подошла метров на двадцать и остановилась. Индейцы уставились на оскаленный череп касатки и на закованную в сверкающий металл огромную даже по их меркам фигуру Дюльди. И хоть на лицах аборигенов не отражались эмоции, аура страха и замешательства густым незримым облаком стала витать над их головами, вытеснив ауру агрессии. Что-то быстро они забоялись! Мы молча рассматривали друг друга, изучая. А я сканировал мозг вождя. Тот в окружении пяти воинов подошёл ближе. Ему постелили на землю циновку, сплетённую из окрашенных в разные цвета волокон. На неё поставили вырезанную в форме ягуара скамеечку, покрытую очень красивой рельефной резьбой. Вождь сел и положил перед собой, рукоятью ко мне, свой меч. Широкий, толстый, чёрный, деревянный, похожий на короткое весло, заточенное обоюдоостро. Возможно, из бакаута. Несколько железных деревьев я встречал при первой разведке. Вытащив из ножен свою саблю, я повторил жест индейца, положив оружие рукоятью в его сторону.

– Я пришёл, – произнёс касик довольно приятным голосом. – Что ты хотел мне сказать?

– Твой воин должен был передать тебе мои слова. Я вижу, он это сделал, и ты здесь. Ты готов подчиниться моей воле и дать мне то, что я хочу?

– Я пришёл, так как захотел увидеть тебя. Такого смелого, отважившегося ставить мне условия. Я удивлён твоей дерзости и наглости, чужеземец. Ты пришёл на эту землю, построил земляной дом и убил много воинов, моих врагов. Хорошо, мне меньше возни с презренными чарруа, трусливыми и слабыми. Но ты победил их, а не меня! Мы – ава-гуарани! Мои воины отважны и сильны! Нас больше, чем было кочевников. Так почему ты осмеливаешься требовать с меня дань, как с побеждённого? Я смеюсь и говорю: мы вас убьём. Ты наглый и глупый, но смелый, чужеземец. Я признаю это, потому съем тебя сам!

– Это очень серьёзное заявление, вождь. Чтобы так говорить, надо иметь силу. Я не желаю что-то объяснять или оправдываться. Не вижу, перед кем мне надо это делать. У тебя четыре сотни воинов, но они ничто против моих бойцов. Доказательство ты видел, идя сюда. Вон там, – я показал рукой туда, где над разворошённой ночными хищниками могилой взлетали, кружились и вновь пикировали вниз несколько крылатых падальщиков, – лежат воины, что приходили до тебя. Ты назвал их трусливыми и слабыми. Это не так. Они бились до конца и не убегали. И их было гораздо больше, чем моих воинов. Столько же, сколько привёл сюда ты, вождь, вместе с теми, которые тобой посланы тайно подобраться к моему укреплению и теми, что прячутся в роще у тебя за спиной. Но я воюю не числом, а умением. Потому мне и моим бойцам хватило всего нескольких ударов сердца, чтобы убить их всех. Ты удивлён и не веришь моим словам? Разрой могилу и пересчитай черепа мертвецов! Против меня, я повторяю, ты не сможешь ничего сделать. У тебя нет такой силы! А у меня есть! И победить я могу не только людей. Посмотри на этот столб. На нём череп морского чудовища, которого я сразил своей рукой не так давно. На нём ещё кое-где куски мяса сохранились. Я его убил и съел, потому, что в честном бою один на один победил сильного и смелого противника. Может, и ты побеждал такого или похожего зверя? Или кто-то из твоих воинов сподобился? Или из славных предков твоих, а?

Вождь молчал, хмуро смотря то на меня, то на оскаленный череп косатки.

– Ты таких чудовищ не видел даже издали, хотя они проплывают возле этих берегов регулярно и близко. Ни ты, ни твои воины не рискнут сразиться с ним. А я сразился и победил. Теперь его череп торчит на этом столбе как знак моей силы. Ты хочешь, чтобы и твой череп торчал на столбе возле моего жилища? Тогда давай сражаться! К чему этот разговор? Напал бы, как чарруа, исподтишка, и уже ни о чём бы и ни с кем не говорил. А я бы занимался сейчас другими, более для меня важными делами и время на выслушивание пустых угроз вместо деловых предложений не тратил.

– Ты пришёл на мою землю. И хочешь остаться – построил земляной дом. Вы все должны уйти или умереть!

– Умирают, в основном, мои враги. Те воины тоже приходили за нашими жизнями. И отдали свои. Ты и твои воины желаете того же? Погибнуть без славы и отдать на растерзание своих детей? На смерть долгую и страшную? Если ты это хочешь, тогда давай биться! Мои воины уничтожат всех твоих воинов, которые не успеют в ужасе разбежаться, а тебя возьмут в плен. Ты не умрёшь сразу. Я сделаю так: после очень короткого боя с твоей ордой я на твоих лодках приплыву в твои селения и прикажу перебить всех оставшихся людей твоего племени. Одного за другим, от старого до малого. А ты будешь смотреть. Я никого из твоих соплеменников даже в рабство не возьму, включая женщин и детей. Они умрут. Из-за тебя и твоего гонора! Подумай, вождь! Ты готов увидеть смерть ВСЕХ тех, с кем рос, жил, охотился, кого любил и обязался защищать? Не делай глупостей! Не будь таким упёртым! Я даю вам возможность жить. Так реши, для чего ты, вождь, явился сюда? Воевать или договариваться? Выбор Я даю тебе.

– Не пугай меня, белый вождь! Я был во многих битвах и всегда побеждал!

– Побеждал таких же, как сам. С таким же оружием и умением сражаться. И не всегда. А теперь посмотри на моего воина. Как думаешь, скольких твоих он сможет убить за десять ударов сердца? Если, конечно, ему не придётся за ними гоняться по всей пампе!

Вождь посмотрел на Дюльдю. Тот, заметив его взгляд, скорчил зверскую рожу и, взяв бердыш обеими руками, покачал лезвием, пуская яркие солнечные зайчики по стоявшим за спиной вождя индейцам. Те, ослеплённые, отворачивались, а вождь, нахмурившись, опустил голову.

Я молчал. Но продолжил слушать его мысли. Вождь оказался довольно эмоциональным человеком! Суровым воспитанием индейцы добиваются подавления внешних проявлений своих эмоций. Отсюда их сдержанность при разговоре, особенно с чужаками, спокойствие, невозмутимость и хладнокровие перед угрозой смертельной опасности. По лицу индейца трудно понять ход его мыслей. Но это внешне, а внутри! Мне даже пришлось прикрыть своё сознание, чтобы снизить волну негатива, выплеснувшуюся из сознания вождя. Достал я его конкретно! Его, такого могучего и гордого повелителя, унизил пришлый! Посмевший высказать вслух сомнения о его, вождя, мужественности и храбрости! Да он мне, да я ему!.. И так далее. Котёл страстей бурлил, но не выплёскивался. Почему? Я действительно прямым текстом заявил вождю, что он для меня ничто и звать его никак. Не страшнее червяка и раздавить его с его воинами я могу так же легко, походя. На мой характер, получи я такой плевок в лицо от неизвестного, давно бы уже схватился за саблю. А этот почему-то терпит. В чём причина такой сдержанности?

И тут меня осенило! Я для него величина неизвестная. С такими, как я, вождь ещё не встречался, даже не слышал, что есть на свете белые люди. Он не знает ничего о нас, наших способностях, нашем оружии. Но видит перед собой вещественные доказательства нашей силы: могила, в которой покоятся ВСЕ воины враждебного ему племени и огромный череп неведомого чудовища, торчащий на столбе. Вождь шёл биться с известным и понятным ему противником, а нарвался на того, кто не вписывается в его мирознание, о ком молчит его жизненный опыт. Он нас всерьёз опасается! Нет, трусом вождь не был! Но сомнения в своих силах я в его душу заронил большое. И теперь он напряжённо думал, как ему выйти из столь неудобного положения не «потеряв лицо», как говорят японцы. Всё же здравомыслие в его голове присутствовало. Потому волна негатива хоть медленно, но пошла на убыль. Вождь искал выход.

Я стал осторожно ему помогать, подкидывая в сознание аргументы не против войны, а за мир. Пусть спорит сам с собой. И сам себя убедит, что воевать со мной себе дороже. Вскоре я уловил, что его внутреннее бешеное желание порвать меня на куски сменилось более спокойными мыслями отомстить потом, при случае… может быть… Я ещё немного подправил ход его мыслей и произнёс:

– Я знаю, вождь, что благоразумие и мудрость, вместе с храбростью, основные черты твоего характера. Иначе тебя не выбрали бы вождём! Ты знаешь, когда надо воевать, а когда договариваться. Как раз сейчас такая ситуация – надо договариваться, чтобы не повторить судьбу твоих врагов – чарруа. Ты хочешь мира, но опасаешься, что кто-то дерзнёт назвать тебя трусом, подчинившимся пришельцам. Я не буду топтать твою гордость, потому предлагаю заключить мирный договор равного с равным. Как видишь, предложение моё более выгодно тебе. Я могу позволить себе такое решение возникшей проблемы. Я выигрываю в любом случае: уничтожив твоих воинов, я так и так заберу всё, что у вас есть. Заключив мир, я получу то, что мне надо, в качестве подарков. Ведь так?

Вождь сидел, насупясь, и молчал.

– Так что ты всё же выбрал, вождь? – Продолжил я свою агитацию. – Мир или войну? Говори, мне интересно услышать твой ответ. Хочу сказать тебе прямо: мы уйдём через некоторое время. Наша большая лодка разбилась от ударов того зверя, чей череп торчит на столбе. Нам пришлось ступить на эту землю. Мы ждём, когда приплывёт другая лодка и заберёт нас отсюда. Но если ты желаешь воевать со мной, то я останусь здесь, и эта земля станет моей. Мне без разницы, где построить свой дом. Это место не хуже всех остальных. А после уничтожения твоего племени я перебью и племя твоих врагов, которые нападают на тебя с севера. Или не стану убивать всех твоих воинов, а дам им сбежать. Чтобы их добили кайва-гуарани, родственные вам, но не дружественные, которые уже делали набег на твои владения. И съедят тех, кого решат назвать храбрыми врагами, достойными после ритуала насытить их желудки. Только они не найдут храбрецов твоего племени, которые будут защищать свои жилища. Всех храбрецов убьём мы, а есть их будут звери и птицы. Потому что мы не питаемся глупцами! Тогда ты потерял две деревни и много воинов. Я прекрасно знаю об этом! Те враги ушли, но они вернутся, ты это тоже знаешь. Приятно грабить слабых! А ты слаб уже сейчас и знаешь об этом лучше, чем я. А станешь ещё слабее, если начнёшь со мной войну. И потеряешь всё! У меня мало воинов, это так. Но есть мощное оружие, против которого твои воины не устоят. Я повелеваю громом и молнией!

О демонстрации возможностей артиллерии дикарям договорённость у меня с Пантелеймоном была. Я поднял правую руку и резко опустил. Тут же грохнул пушечный выстрел. Ядро просвистело над головами испуганно присевших индейцев и врезалось в одинокое дерево, стоявшее метрах в трёхстах от тына. С хрустом и стоном рвущихся волокон дерево рухнуло на землю. Такой меткости от своих канониров я даже не ожидал! Перевёл взгляд с упавшего дерева на индейцев, лежавших на земле, и их вождя, сидевшего на скамеечке согнувшись и втянув голову в плечи. Упасть на землю ему не позволил его племенной статус.

– Подумай, вождь! – продолжил я окучивать индейца. – Не будь глупцом, погубившим своё племя! Примирившись с тем, кто уйдёт через некоторое время, ты спасёшь весь свой народ. Думай, а я подожду. Только не долго, солнце уже клонится к закату. При любом твоём решении я хочу закончить это дело при свете дня. А то души твоих воинов не смогут в темноте найти дорогу к Тупа – могущественному богу гуарани. Который здесь и сейчас ничем не сможет вам помочь. Мой Бог гораздо могущественней! Я жду.

– Кто ты, чужеземец? – дрогнувшим голосом спросил вождь.

– Я – воин, силой обстоятельств попавший сюда. Но я не люблю убивать, могу, но не хочу. Особенно тех, кто заведомо слабее. Но когда на меня нападают, я истребляю врагов под корень. И это мне очень нравится!

Я поднялся с ящика, потянулся. Достал из поясной сумки лепёшку, насадил на острую щепку и принялся обжаривать над угольями. На вождя я не смотрел. Мне было достаточно того, что я слышал его мысли. А они были смесью удивления, отчаяния, злости, чувства унижения, страха и безысходной тоски. Небольшая победоносная война, на которую он рассчитывал, обернулась серьёзным испытанием способности вождя найти мудрое решение очень непростой для него ситуации. Я, пришлый чужеземец, знал обо всех бедах, обрушившихся на его племя и сулил новые, более страшные. И сейчас выкручивал ему руки угрозой полного уничтожения.

Да, выкручивал, потому что мне мир был всё же нужнее! Это он мог позволить себе погибнуть и увести в могилу свой народ из-за гонора и нежелания считаться с действительностью. А я не мог! Да и не хотел. Нет резона, нет жизненно важных причин терять здесь своих людей. Потому я ждал, пока до вроде бы не тупой башки этого аборигена дойдёт простая мысль: даже худой мир лучше доброй драки. Да и здравый смысл в его голове, я это почувствовал, уже доминирует над амбициями.

– Моё имя Матаохо Семпе, я вождь народа ава-гуарани, живущего на берегах большого озера. Меня выбрал совет вождей деревень, входящих в наш союз, и назначил Верховным вождём племени, – услышал я враз охрипший голос. – Я имею право объявлять войну и заключать мир. От имени моего народа я принимаю твои условия и заключаю мир с тобой и твоим народом. В чём клянусь предками своего народа и Ньяндеругуасý! Ты получишь всё, что тебе надо.

Я обернулся на звук его голоса. Вождь стоял, гордо подняв голову, и смотрел на меня. В его взгляде не было страха, только суровая решительность вождя, совершающего поступок на благо своего народа. Он поклялся именем божества, который, по вере гуарани, был невидимым, извечным, вездесущим и всемогущим. Матаохо Семпе смог переступить через свои амбиции, проглотить мои оскорбления, думая, прежде всего о своём племени. Я его даже зауважал за это. Положив щепку с подрумянившейся лепёшкой на ящик, я тоже стал говорить:

– Моё имя Морпех Воевода. Я подтверждаю, что я и мой народ будем поддерживать с тобой и твоим народом мир и не предпримем никаких враждебных действий, пока такие действия не предпримешь ты или кто-либо из твоего народа. В чём клянусь именем своего Бога!

Я вытащил из-за пазухи нательный крест и, перекрестившись, поцеловал его. Камень в кресте засиял, разбрызгивая в разные стороны яркие зелёные лучики.

– Шаман, шаман, колдун! – пробежал в толпе индейцев шепоток.

Я взял с ящика лепёшку, разломил её пополам и, протянув половинку вождю, сказал:

– Матаохо Семпе, мудрый и мужественный вождь гордого и свободолюбивого народа ава-гуарани! У моего народа есть обычай: заключив с кем-либо мир, мы делим одну лепёшку пополам. И каждый съедает свою половину в знак нерушимости договора. Я разделил лепёшку и предлагаю тебе половину от неё.

Я подал ему кусок лепёшки. Вождь протянул свою руку, и, когда он брал предложенное угощение, наши ладони соприкоснулись. Прямой контакт через прикосновение – самый результативный. Так говорил разумный дельфин. Мне хватило этого мимолётного прикосновения, чтобы убедиться: моя установка на вечный мир со мной в его сознании закрепилась прочно. Дальше мне будет проще работать с вождём. Он не стал моей марионеткой, я не подчинял его своей воле, хотя такая мысль и была в начале, когда он стал предъявлять мне претензии. И потом, когда я говорил, а он только слушал и молчал. Я лишь немного подтолкнул его к обоюдовыгодному решению.

Мои запугивания вождя были откровенным блефом. Конечно, выстрелами пушек мы разогнали бы индейцев по кустам, многих убив. Но разорять их деревни, тем более заниматься массовыми казнями, я бы ни за что не стал – я не фашист! Я воспользовался наивностью дикаря, привыкшего к такому способу ведения войн с себе подобными, и напугал его, благо есть чем. А он поверил. И правильно сделал.

Мы молча похрустели кусочками лепёшки. Вдруг индейцы заволновались, стали перешёптываться и показывать пальцами мне за спину. Я знал, что там происходит. Стрельцы, получившие от меня через Вито команду, вышли из лагеря без оружия, неся на блюдах угощение, состоящее из варёного мяса водосвинок-капибар, кольца ливерной колбасы, нарезанной толстыми кусками копчёной рыбы, вкусом похожей на наших дальневосточных лососей, и стопкой свежих, горячих, лепёшек. Ещё один ковёр, расстеленный на траве, послужил достарханом. Были принесены и две пёстрых подушки, чтобы сидеть было удобней. Венчала скатерть-самобранку стеклянная бутыль-четверть с рубиново-красным вином, серебряный кувшинчик с самогоном, реквизированным у дядьки, и две серебряные чарки граммов на сто пятьдесят каждая. Больше не надо. У индейцев слабоалкогольный напиток типа пива, ими самими приготовляемый из маниока, был. Тоже любили расслабляться время от времени. Но что пить крепкое, из-за его отсутствия, они не умели – знаю точно. Вся их история общения с белыми об этом говорит. Но в мою задачу не входило спаивать вождя. Чего мне надо, я уже добился. Осталось утрясти нюансы. А для этого Матаохо Семпе должен был оставаться более трезвым, чем пьяным. Потому я выставил для него вино, а дядькин самогон – для себя. Добавлю вождю немного жути и продемонстрирую свою исключительность.

Увидев такие приготовления с моей стороны, вождь в полголоса отдал какое-то распоряжение. Тут же несколько индейцев побежали в сторону рощи. Через несколько минут, я как раз разливал вино по чаркам, на «столе» появилось угощение от вождя. Что берут с собой индейские воины, уходящие в поход, когда надо воевать и некогда охотиться? Правильно! То же, что и другие: сушёное мясо, такую же рыбу, овощи, если есть, лепёшки из маниоки. Вот это всё и появилось. И большая оранжевая тыква. Вождь вынул из-за верёвки, повязанной вокруг талии, каменный нож и принялся буквально пилить толстую тыквенную корку. Я вытащил из ножен свой косарь и протянул его, держа за лезвие, вождю:

– Я дарю тебе, великий мудрый вождь, этот нож в знак заключения нашего договора.

Касик взял мой подарок двумя руками. Лезвие блеснуло на солнце, попав лучиком ему в глаза.

– Я не знаю, чем смогу отдариться, – наконец произнёс он.

– Я подскажу, что хотел бы получить в подарок от тебя, вождь. У вас есть зелёные камни, вот такие. – Я вытащил из поясной сумки большой изумруд, вынутый из трофейного ожерелья. – Мне они очень нравятся, и я хотел бы получить их от тебя в подарок. Столько, сколько уместится в твоих ладонях. – Я сложил свои ладони лодочкой. – Так ты сможешь отдариться, и мы оба будем довольны друг другом.

– Зелёные камни? В горах на севере есть не только зелёные, но и красные, фиолетовые, синие. Ими играют наши дети, да женщины вяжут бусы для украшения. Эти камни валяются под ногами, и не каждый воин наклонится, чтобы его поднять. Зачем они тебе?

– Открою тебе, мудрый вождь, одну тайну. В той земле, куда я плыл на своей лодке, мне предстоит сразиться со свирепым чудовищем. Оно очень сильно и коварно! Моё оружие могуче и с его помощью я смогу победить врага. Только сделать это мне будет очень тяжело. Зелёные камни дадут мне дополнительные силы. У меня есть один, ты его видел. Но он один! Чем больше таких камней у меня будет, тем сильнее и могущественнее будет моё оружие. Им я смогу защитить всех своих друзей и союзников и уничтожить чудовище.

– Ты говоришь о чудовище, похожем на паука, который парит в тёмном небе в стороне больших гор? – вождь махнул рукой куда-то на северо-запад. – Мой прадед рассказывал, что он видел такого в небе, когда был очень молодым.

Своими словами вождь меня озадачил. Что это за гигантский паук, парящий в тёмном небе, которого видел его прадед?! Я ведь выдумал причину, по которой выцыганиваю у него изумруды! И попадаю в десятку! Что за хрень?

И тут исподволь, из глубины памяти выплыли слова: «Пустыня Наска. Перу». Там были найдены гигантские изображения обезьяны, колибри, паука… А рядом – множество черепков горшков с округлым дном. И высказывалось предположение, что горшки те с горючим веществом выставлялись по контуру, вещество поджигалось, и ночью в небе появлялось гигантское изображение, видное на огромное расстояние на Земле и, предположительно, из Космоса. Как вовремя вождь вспомнил о своём прадеде! Как раз в тему!

– О том самом, Верховный вождь! Только это чудовище имеет несколько обличий, разной силы и могущества. Потому-то и нужны мне камни, чтобы справиться со всеми его сущностями.

– Я помогу тебе и соберу все камни, что есть у нашего племени. И ты победишь чудовище!

Каюсь! Сейчас я вёл себя как обманщик, выманивающий из кармана наивного простака предмет, реальной стоимости которого тот не знает. Трижды каюсь! Но то, что индейцы пинают ногами, брезгуя поднять, то, что для них – никчемный мусор, для нас может стать мощной поддержкой в нелёгком деле закрепления на этом континенте. Но я когда-нибудь помогу этому наивному в вопросах накопления капитала в условиях колониальных захватов человеку! Слово Морпеха!

Пока одна половина меня в раскаянии колотилась головой о твёрдые предметы, другая, спокойно взирая на первую, ей говорила:

– Ну, откроешь ты ему, чего и сколько можно получить за камешек с ноготь мизинца. Да, много всякого и разного, что пригодится индейцу в нелёгкой жизни. И что? Ты сможешь заплатить ему столько? И чем? Оружием? Это наипервейшая ошибка всех колонизаторов – дарить или продавать аборигенам своё оружие. Через некоторое время они научатся им владеть в совершенстве, и тогда скальпы, а в Амазонии – сушёные головы, будут всё чаще украшать их вигвамы. И не только индейские скальпы и головы, но и европейские. А другого чего, равноценного изумрудам и алмазам, на которые ты тоже нацелился, у тебя просто нет. Потому иди по проторённой дорожке и меняй нитку стеклянных бус на горсть золотого песка. Это в Европе драгоценный камень действительно драгоценен. Здесь он проходит по разряду «красивый, но никчемный». Но вот насчёт помощи аборигену, тут я «за».

Получив такую отповедь, моя первая, кающаяся половина, заткнулась. А я, достигнув консенсуса, как любил выражаться Меченый, с самим собой, продолжил разговор:

– А всё-таки ты, вождь, очень хитрый и дальновидный человек.

Заметив его удивлённый взгляд, продолжил:

– Да-да! Весьма хитрый. Ты меня переиграл, позволив мне уговорить тебя не воевать со мной.

Удивление на лице вождя сменилось на изумление и, почти моментально, на самодовольство. Что-то вождь перестал контролировать свои эмоции. Всё на лице отражается. Или это я его мозги так перетряхнул?

– Но я на тебя не в обиде. Нам обоим не нужна война, и твоё мудрое решение уберегло нас от неё. Теперь осталось решить несколько мелких вопросов.

– Ты говоришь о женщинах, вождь бледнолицых?

– И о них тоже. Я предлагаю тебе отдать нам вдов погибших воинов-чарруа, их сестёр и детей. Матерей не надо. Они вам чужие, но теперь твоё племя, захватив их селение, обязано их содержать. А у вас и так после налёта гуарани с севера появилось много своих вдов и сирот. Вот и отдай всех чужих нам. И условия мирного договора будут соблюдены, и всему племени облегчение. Как тебе такое предложение?

– Ты подсказал мудрое решение. Нам действительно не нужны лишние женщины. А вот дети нужны. Мы их вырастим, и они будут уже гуарани. Много детей – много воинов и охотников, большое племя – сильное племя!

– Хорошо, детей оставь себе. Но тогда вместо них предложи что-нибудь другое.

Вождь задумался, потеребил безбородый подбородок и произнёс:

– Я знаю ручей, в котором наши дети собирали столь любимые тобой зелёные камни. Но сейчас земля, по которой он протекает, захвачена северным племенем. Могу показать, но тогда тебе придётся воевать с ними.

– Воевать я не боюсь. Мой Бог и моё оружие помогут победить любого врага. А ты, вождь, свою землю отвоевать не хочешь? Ведь сюда ты пришёл именно с этим намерением – прогнать меня, чужака. Только благодаря твоей мудрости это намерение не возобладало. Так может теперь, когда мы заключили мир, тебе пора подумать о том, чтобы наказать северных захватчиков и отбить своё? Ты же знаешь, они опять нападут. А твоего нападения не ждут, считая тебя слабым и не способным на него. Докажи обратное! Я точно знаю, что ты сможешь победить. Победить сам, без чьей либо помощи. Потому её тебе и не предлагаю. Но я хочу присутствовать при этом! И увидеть, как твои могучие воины прогоняют со своей земли захватчиков. Если, конечно, ты пригласишь меня на этот праздник.

Глаза Матаохо Семпе заблестели, он приосанился, спина выпрямилась. Посмотрел на сидевших в стороне воинов и произнёс:

– Да, я смогу победить тех врагов, потому что у меня за спиной врагов уже нет. Я приглашаю тебя посмотреть, как это будет. И я подарю тебе тот ручей, весь, от истока до устья, клянусь Великим Тупа! Завтра мы уплывём. Через десять дней мои воины привезут твоих женщин, пять или шесть десятков, и зелёные камни. С ними будет мой старший сын Сатемпо. Он отвезёт тебя с твоими воинами в моё селение.

– Спасибо, вождь! Только я хотел бы плыть на своей лодке, с парусом. Это большая белая циновка на высоком шесте, – пояснил я, как парус выглядит. Здешние индейцы знают только весло.

– Плыви. Сатемпо тебя сопроводит.

– Вот и славно! Ты поступаешь мудро и справедливо. А теперь я предлагаю поесть, что Бог послал.

Я положил кусок мяса на лепёшку и подал вождю. Тот взял и принялся есть. После столь бурного и долгого общения с вождём у меня проснулся волчий аппетит, и я тоже накинулся на еду. Впереди планировалось знакомство индейца с алкоголем, а я не хотел окосеть с первой чарки, потому набивал желудок основательно. Жаль, масло сливочное отсутствует. Пару ложек проглотил – и пей, сколько захочешь. Но как только оно в желудке растворится, то отключка моментальная! Зато можно будет потом гордо заявлять собутыльникам, что они, слабаки, поотрубались на середине застолья, первыми, а я, крепыш, последним.

Насытившись, я указал вождю на чарки и спросил, не желает ли он попробовать огненной воды, что пьёт белый человек. Вождь взял ёмкость и поднёс ко рту. Сивушный дух шибанул ему в нос. Индеец резко убрал руку в сторону. Самогон выплеснулся и попал на подёрнувшиеся сизым пеплом уголья почти потухшего костра. Язык пламени вырвался из костровища. Хороша самогонка у Пантелеймона! Сидевшие в отдалении индейцы дружно ахнули. Отдать должное, реакция у вождя была отменная. Из положения «сидя» он кувырком через правое плечо увеличил дистанцию между нами, уходя от возможного удара, и вскочил на ноги. В его руке сверкнул мой подарок. Тут же между нами выросла фигура Дюльди с бердышом наперевес.

– Дюльдя, отставить!!! – Заорал я, а когда тот медленно, пятясь задом, вернулся мне за левую руку, обращаясь к вождю, произнёс:

– Я ведь предупреждал, что это огненная вода белого человека.

Поднеся свою чарку ко рту, я отпил половину его содержимого, а остальное выплеснул на уголья костра. Самогонка вспыхнула, подтвердив, что я пил то же, что и у вождя было налито. Тот, несколько успокоившись, дал команду своим расслабиться и, сунув нож в ножны, снова сел за «стол». Взял чарку и решительно протянул мне. Я налил ему вина и сказал:

– Огненная вода помимо того, что дурно пахнет, обладает отвратительным вкусом. К тому же она имеет свойство воздействовать на человека, отнимая у него его человеческую сущность. Происходит это не сразу, а постепенно. Человек сначала становится похож на одну из птиц, павлин её зовут. Эта птица важно ходит, красуется перед всеми своим ярким оперением, гордо и с пренебрежением смотрит на тех, кто не столь ярок. Дальше человек становится похож на обезьяну, их в лесах на севере много, ты знаешь. В человеке проявляются обезьяньи черты: наглость, хамство, стремление обратить на себя всеобщее внимание. Потом под действием огненной воды в человеке просыпается другой зверь, большой и хищный. Человек, уже почти утратив свою человеческую сущность, становится агрессивным, злобным, он рвётся в драку, не разбирая, кто перед ним. Но огненная вода – коварна, и в самый неподходящий момент она лишает пьющего её человека сил и разума, превращая в отвратительное животное, не способное ни на что. Это животное у нас называется «свинья». Свинья обожает лежать в грязи и есть дерьмо. Человек, превратившийся в свинью – отвратителен!

– Так ты сейчас начнёшь превращаться во всех этих животных?! – с ужасом произнёс индеец, резко поставив чарку на «стол».

– Нет, конечно. Я выпил совсем чуть-чуть. А для превращения надо вот такой кувшин, – я показал, – одному выпить.

– Так зачем ты пьёшь?! – воскликнул вождь, изумлённо глядя на меня.

Я не стал говорить ему, что в малых дозах алкоголь полезен, повышает настроение, понижает болевой порог и т. д. и т. п. Незачем ему об этом знать. Алкоголь в колонизации Америк сыграл не последнюю роль, помогая белым поселенцам освобождать земли от коренного населения. Но я решил познакомить вождя с алкоголем совсем с другой целью – внушить ему, а через него всему его племени, что пить его НЕЛЬЗЯ!

Я говорил, и повторять буду: мне нужны люди – крестьяне, рабочие, солдаты, ремесленники. А на каком языке они говорят – не столь уж и важно. Сейчас жизненно необходимы крестьяне. Гуарани умеют сажать овощи и ухаживать за ними. Они знают подсечно-огневое земледелие. Научить их сеять хлеб и лён – не проблема. Превратить их из полукочевников в осёдлых земледельцев, дать им сытую, не зависящую от охотничьей удачи, жизнь, значит, и себя обеспечить пищей и одеждой. А это сейчас будет главным для нас. Из метрополии крупу-муку-одежду-обувь не навозишься. Дорого и долго. Вон, дон Мигель обмолвился, что очень выгодно продал свой товар – сам-пять! Вот и надо думать, как здесь при таком снабжении и местных ценах выжить. Никакого золота не хватит. Пока этот материк мало освоен и не очень изучен и развит, надо крутиться. Королю он не интересен. Испания сама не знает, что с ним делать. Потому ничего и не делает, только иногда кого-нибудь сошлёт, как княжьего родственника. Сами переселенцы едут сюда неохотно – золота на территории Аргентины нет, а серебро только в названиях страны и реки. До массовой сюда эмиграции ещё лет сто. А где сейчас брать рабочие руки? Мне нужны не только женщины племени Матаохо Семпе, мне нужно всё его племя, до последнего человека! Здоровые и сильные. Под моим крылом они будут защищены от происков всякой швали. Только они нужны не здесь, а в районе бухты Монтевидео. Как мне их туда заманить переселиться, обязательно придумаю. Но попозже.

– Для испытания своей силы и воли: смогу ли побороть просыпающихся зверей.

Я плеснул из кувшинчика в свою чарку и выпил.

– Как видишь, я ни в кого не превратился. Я этих зверей могу победить.

– А я смогу?

– Нет, вождь. И не потому, что ты слаб. Нет, ты силён, но с этими зверьми справиться не сможешь. Против них необходимо специальное оружие, невидимое, которого у тебя нет. Конечно, ты можешь попробовать, но я бы тебе не советовал этого делать. Ты свой авторитет уронишь. Разве пойдут воины за таким вождём? Нет. Над тобой даже попугаи смеяться будут! Так что тебе лучше даже и не пробовать пить эту ужасную огненную воду. В твою чарку я налил сок ягод, растущих на моей земле. Вот его ты можешь пить, не опасаясь тех зверей, но опять же – в меру.

Я взял кувшинчик и отдал одному из стрельцов, стоявших за моей спиной. Вождь осторожно пригубил вино, потом медленно выпил и, облизав губы, сказал:

– Вкусно. – Поставил чарку на ковёр и произнёс:

– Солнце уже коснулось западных гор. Мне пора возвращаться. Ты, Морпех Воевода, получишь всё, что я обещал! И я буду ждать твоего визита.

На этом мы и расстались. Индейцы, встав цепочкой, отправились в сторону реки. Впереди, помахав мне на прощание рукой, шёл вождь, Матаохо Семпе. Мир, так мне необходимый, был заключён. Осталось только его закрепить. Как это сделать – придумаю, время ещё есть. Опершись на плечо Маркела, я вернулся в лагерь. Хорошо, что вождь не видел, как заплетались мои ноги. Крепка дядькина самогонка!

Утром десятого дня после отбытия индейцев наблюдатель доложил, что к нам приближается одинокий абориген. Легко и быстро бежал он, держа в одной руке копьё, а в другой – круглый предмет, размером с баскетбольный мяч. Похоже, гонец от вождя. Добежав до столба, на котором всё ещё висел череп касатки, индеец стал кричать, размахивая рукой. Я вышел ему навстречу и пригласил в лагерь. Он отдал мне сделанную из высушенной тыквы корзинку-калебас и произнёс:

– Я – Сатемпо, старший сын Матаохо Семпе. Приветствую тебя, Морпех Воевода! Мой отец приказал передать зелёные камни, все, что собрали в наших деревнях. Следом за мной плывут лодки с твоими женщинами. Здесь будут завтра к полудню.

– Приветствую тебя, славный сын могучего вождя! Прошу в мой дом, раздели со мной дневную еду.

Индеец передал мне довольно тяжёлый калебас и, помявшись, произнёс:

– Заходить в твой дом отец запретил.

Я был удивлён, потому быстро просканировал мозг гонца. Причины запрета я в нём не обнаружил. Странно!

– Настаивать не буду, воля отца – закон для сына. Но ты хотя бы поешь со мной.

Гонец секунду подумал и согласился. По моему знаку из лагеря вынесли небольшой столик и два трёхногих табурета. Появилось блюдо с мясом и стопка лепёшек. Я сел и показал индейцу на табурет. Он сел, но было видно, что это ему в новинку. На лепёшке я подал ему кусок варёного мяса. Индеец ел без жадности, куски брал аккуратно, а не хватал, торопясь запихнуть в рот. Дикарь имел чувство собственного достоинства и не хотел показывать, как он голоден чужаку. Это мне импонировало, Сатемпо начинал мне нравиться.

Новые вкусовые ощущения – мясо капибары с солью и пшеничные лепёшки, покорили Сатемпо. Но вскоре голод был утолён, а на широком блюде ещё оставалось несколько кусков, ну ни как не могущих поместиться в его желудке. О досаде на такой маленький желудок мне поведала эмоциональная волна его мозга. Я его не осуждал. Жизнь примитивных народов, это постоянная борьба с голодом, зависимость от удачливости на охоте, рыбной ловле. Земледелие гарантирует получение большего количества пищи, но не при таком способе его ведения, как подсечно-огневое. Много труда надо вложить, чтобы земля стала давать какой-либо урожай. Каменными топорами большое поле от леса не расчистить, палками – не вскопать. Вот и получается, что если улыбнётся удача – индеец наедается до отвала, если нет – голодает. А тут перед Сатемпо лежит гора еды, а он уже наелся! Досадно оставлять!

Я мысленно связался с Вито, и тот принёс кусок холста. В него я завернул недоеденное и вручил индейцу. Попрощавшись, тот подхватил с земли своё копьё и побежал в сторону реки. Бег его был уже не столь быстр и лёгок. А я пошёл в лагерь, взяв тыкву с изумрудами. Килограмма два посылочка! Обогнав меня, пробежали два стрельца. Один нёс столик и блюдо, другой обе табуретки. Мебель эта из моей палатки и сейчас она мне понадобится. Не спеша прошёл по лагерю, попросил Вито найти и прислать ко мне Моисея. В палатке сел за стол, на котором уже лежали две лепёшки, стояли блюдо с мясом и кувшинчик с вином – мой обед. Только приступил к трапезе – появился запыхавшийся Моисей. Что-то мои распоряжения все бегом исполнять стали! Пригласил к столу, но тот отказался. Тогда показал на стоявшую возле блюда тыкву:

– Открой и посмотри, что там гонец принёс.

Моисей выдернул скрученную из травы пробку, высыпал содержимое калебаса на стол и остолбенел с открытым ртом. Перед нами лежала горка посвёркивающих разновеликих камней. Я налил в стаканчик вина и сунул Моисею в руку. Тот машинально выпил, прокашлялся и произнёс:

– Чудовищно! Невероятно!

Потом выхватил свою лупу и уткнулся носом в камни. Брал то один, то другой, внимательно рассматривал и осторожно клал опять в кучку. Я жевал мясо с лепёшкой, запивал глотком вина и смотрел на ювелира. А того аж пот прошиб! Наконец Моисей оторвался от исследования камней и посмотрел на меня. Его взгляд молил: «Разбудите меня, люди добрые! Не может быть такого!»

– Что скажешь, Моисей. Стоящие камешки вождь подарил или так себе?

Охрипшим тихим голосом ювелир прошептал:

– Они чудесны! Многие чистой воды, без изъянов! – он закашлялся, а потом уже более нормальным, но по-прежнему тихим, голосом продолжил:

– На взгляд здесь около двадцати тысяч карат. По самым скромным ценам их стоимость триста – четыреста тысяч золотых эскудо! Откуда у дикарей такие ценности?

– Этими камешками индейские дети играют, а воины ногами пинают.

Я сказал это и тут же пожалел: глаза Моисея, и так выпуклые, выпуклились ещё больше. В них плескалось изумление! Я понимаю старого ювелира. За любой из этих камушков в Европе можно получить массу благ, а у дикарей это просто камень, который валяется на земле и по большому счёту никому, кроме ребёнка, не нужен и не интересен.

– Моисей, эй, Моисей! – Я стоял рядом с ним и тряс его за плечи. – Очнись! Если ты сейчас умрёшь, кто защитит твою дочь? – шепнул я ему на ухо. От моих слов Моисей вскочил и тут же упал передо мной на колени:

– Пощади, не губи, не трогай дочь! – молили его наполненные ужасом глаза, из которых градом посыпались слёзы. Он уткнулся лицом мне в сапоги.

– Встань! – приказал я. – я сохраню вашу тайну. А ты сохранишь мои. Понял?

– Да, господин! – Моисей с трудом поднялся с земли. Я усадил его за стол и спросил, знакомо ли ему имя Хуан Рамон Алонсо Маркес, идальго.

– Знакомо, благородный дон Илья. Он был женихом моей дочери. Но нам пришлось бежать из города, спасая свою жизнь. А почему благородный дон спрашивает? Ему что-то известно об этом славном юноше?

– Кое-что слышал, так, краем уха, – я не стал говорить, что история отношений влюблённых мне известна, как известно и местонахождение Рамона. Сейчас это не к месту. Чтобы увести разговор в другое русло, я спросил:

– У тебя есть инструменты для огранки этих камней?

– Огранки? Камни полируют, чтобы убрать неровности с поверхности. Или обрезают либо распиливают при необходимости. Но огранять? Я об этом не слышал. А инструменты – это всё, что у меня осталось, но они примитивны.

– Ясно. Возьмёшь у Вито бумагу и подробно напишешь, что тебе необходимо, и принесёшь мне. Пиши понятно, в деталях, ведь покупать инструмент будет человек, не знающий всех тонкостей. Можешь даже нарисовать, как эти инструменты выглядят. Как только будет возможность – я их тебе закажу. Камни эти возьми с собой и оцени каждый. Укажи минимальную и максимальную стоимость. Всё, можешь идти.

Моисей попятился к выходу, но остановился и произнёс:

– Я всю жизнь занимаюсь ювелирным делом. Как отец и дед. Но ничего не слышал о том, что драгоценные камни кто-то огранивает. Вы спросили меня об этом, значит, вы знаете то, что не знаю я. Любая крупица знаний для меня бесценна. Умоляю, благородный дон, поделитесь своим знанием! Я буду работать на вас, не требуя платы, довольствуясь тем, что вы мне сами дадите. Я чувствую, что вы обладаете никому не известной ювелирной тайной. Поделитесь со мной, умоляю! – Моисей медленно опустился на колени и сложил руки на груди. А в глазах – мольба.

Ну и чуйка у старого еврея! Буквально по двум словам просёк нечто новое и перспективное в своём деле. Молодец!

– Я могу поделиться своим знанием, но оно, как понимаешь, составляет огромную тайну и предназначено только для человека, которому могу доверять полностью. Сможешь стать таким человеком – тайна твоя. Старайся!

– А как я могу стать таким человеком?

– Ты умён и сообразителен, иначе не смог бы выжить. Думай!

Моисей, прижав к груди калебас с изумрудами и кланяясь, попятился из палатки. А я принялся доедать холодное мясо.

…Баркас, распустив единственный парус, ходко шёл вверх по реке Капибара, легко разрезая её мутные воды. Река широкая, метров восемьдесят, берега болотистые, заросли травой вроде осоки и камыша. Довольно часто видел водосвинок и больших белогрудых выдр, с любопытством смотревших на мой баркас. Богатый охотничий край с не пуганой дичью. Теперь понятно, почему чарруа на нас в драку кинулись! Они гораздо больше охотники, чем земледельцы.

Позади, блестя на солнце потными спинами, шустро работают вёслами гребцы индейской лодки. На её корме сидит старший сын вождя Сатемпо. От моего предложения плыть на баркасе отказался, сославшись на запрет отца. Пока баркас входил в устье реки, индейцы успели уплыть довольно далеко. Ну и ладно, посмотрим, на сколько сил у гребцов хватит. Лодка их на колоду длинную, из которой скотину на Руси поят, похожа. Острого носа, уменьшающего сопротивление воды, не имеет. Потому усилия гребцы прилагают большие, устанут быстро. Так что зря Сатемпо отказался. Но это уже его проблема. Я ему сразу сказал, что тороплюсь и к берегу приставать на ночёвку не буду – луна полная, светло, река широкая и глубина достаточная для моего кораблика. Да и ветер попутный.

Вчера, после полудня, Сатемпо на десяти лодках привёз обещанных вождём женщин. Мои мужики едва тын не свалили, набежав смотреть на выходивших из редкого леса практически голых индианок. И только рык Пантелеймона заставил их нехотя разойтись и заняться брошенными делами. Я с Маркелом вышел из лагеря. Гуарани, сопровождавшие женщин, построили их в две неровные шеренги и встали в сторонке. Я медленно шёл вдоль строя, рассматривая приобретение. Женщины были разного возраста, начиная, примерно, от тридцати лет. Молодых хитрый вождь не прислал. На тоби, Боже, шо мени нэ гожэ! Добро, кабан, подпрыгнешь! Дети тоже отсутствовали, но об этом уговор был. А вот беременные, в количестве восемнадцати штук, наличествовали. Пройдя вдоль всех женщин, я подозвал Сатемпо и спросил, зачем старух-то привезли.

– Вождь приказал! Они много умеют: циновки плести, рыбу ловить, зерно в муку толочь…

Всего вождь прислал шестьдесят одну женщину. Восемнадцать беременных разного возраста, из праздных – шестнадцать среднего и двадцать семь пожилого. Как эти женщины выглядели, я даже и упоминать не буду. Мне ни одна не понравилась, ну а остальным моим мужикам… На вкус и цвет товарища нет! На безрыбье, как говорится… Без ругани вряд ли баб поделят. Поручил Пантелеймону заняться дележом сладкого. А сам послал дежурный десяток пару деревьев свалить да кольев для навесов натесать. Есть три сферы, в которые командиру не советуется лезть: деньги, семья, религия. Секс проходит по графе «семья».

Что и как делал и говорил Пантелеймон – не знаю, но делёж прошёл тихо и недовольных, вроде, небыло. Только мне всю ночь мои самцы-красавцы спать не давали, доводя своих диких подружек до сладострастных стонов и криков. А когда под утро уснуть всё же удалось, был разбужен грохотом, визгом, хохотом и весёлыми выражениями. В одной из палаток рухнули нары. Видимо, в резонанс вошли!

Подъём, как обычно, на рассвете. Без поблажек и скидок на ночные труды. Служба есть служба! Быстро погрузились в баркас. С собой взял разведчиков и десяток Олега. Он мне нравится как командир: спокойный, рассудительный, быстро соображающий и исполнительный. Из тяжёлого вооружения семь берсо и по два десятка зарядов на каждую пушчонку. И Дюльдю с его огромным сверкающим бердышом и не менее сверкающей кирасой. Богатырь на индейцев произвёл неизгладимое впечатление! Пантелеймона предупредил, что ухожу на месяц. И если во время моего отсутствия придёт Рамон на бригантине, то пусть грузит на корабль товары из песчаных тайников и всё гражданское население лагеря. Пушки, меня с бойцами и добычу, что привезу из похода, заберёт следующим рейсом. А добыча будет – пленники. Не устоит вождь от соблазна заполучить меня, такого крутого и могучего, в союзники для войны с кайва-гуарани. А я не устою от соблазна заполучить побольше человеческого материала, из которого смогу сделать и крестьян, и ремесленников, и солдат. Да и женщины нормальные нужны, в союзе с которыми мои воины будут на этой земле укореняться. А ещё меня очень заинтересовала та речушка, в которой зелёные камешки водятся!

На вёслах вывели баркас из бухточки. Камило распустил парус, Фидель рулил. Прошмыгнули между двумя островками, усеянными морскими котиками, и вошли в реку, где нас ждала лодка Сатемпо. И вот теперь его гребцы соревновались в выносливости с парусом. Ну-ну.

Как и предполагал, гребцов хватило только часа на два гонки. И то достойно удивления. Могучие мужики! Но не их корыту конкурировать с моим судном. Сначала догнали, потом легко обошли и оставили далеко позади. Постояли на якоре с час, дождались. Индейскую лодку взяли на буксир, и теперь она с попадавшими на дно обессилевшими гребцами болталась за кормой, а Сатемпо сидел на носу баркаса. Мы всё дальше и дальше вторгались в Терра для нас инкогнито.

Утром следующего дня пришвартовались к берегу, выбрав для завтрака симпатичную полянку. Гребцы-индейцы быстро выкопали своими короткими вёслами в мягком береговом грунте неглубокую яму, сложили в неё набранный в лесу сухой валежник. Один из них сбегал к недалёкой каменной россыпи и принёс два камня. Ударяя один о другой, принялся высекать огонь. От столкновения камней появлялось несколько мелких, бледных в свете солнца искр, но огонь не загорался. Индеец был упорен, он раз за разом сталкивал камни, стараясь, чтобы получавшиеся искры упали на сухую листву и всё же зажгли её. Я заинтересовался этими камнями и попросил показать их. Изрядно уставший от огнедобывания абориген протянул один. Взяв его, я улыбнулся. Даже моих куцых познаний в геологии хватило опознать «камень, высекающий огонь» – пирит по-гречески. Тёмно-серые, почти чёрные правильной кубической формы кристаллы, сросшиеся в друзу, жирно блестели на солнце. Вот то, что мне необходимо для модернизации нашего ручного огнестрела! Отличная находка. Я посмотрел на ждущего возврата камня индейца, выдернул из ножен косарь и, наклонившись к сложенным кучкой дровам, ударил по лезвию пиритом. Густой сноп родившихся от союза пары сталь-пирит искр буквально впился в сухую растопку, моментально вспыхнувшую. Индейцы опешили, и я услышал чей-то шёпот: «колдун!». Ха! Такое мнение электората мне на руку. Подпустив надменности во взгляд, указал пальцем на индейца, принёсшего пирит:

– Ты! Пока жарится мясо, будешь собирать и носить в лодку такие же камни, как этот. Выполняй!

Индеец, больше изумлённый, чем напуганный, бросился в кусты. Двое аборигенов принялись разделывать крупную водосвинку, на свою беду привлёкшую утром взгляд раскосых глаз Ахмета. Остальные тоже устремились в лес и вскоре стали приносить какие-то побеги, корешки и пучки листьев. Стрельцы сошли с баркаса и бродили по полянке, разминая ноги, но в лес не совались. Вскоре большая куча сушняка превратилась в пышущие жаром уголья. Теми же вёслами индейцы раздвинули их по сторонам, в середину ямы положили выпотрошенную и густо вымазанную глиной водосвинку, напичканную собранными в лесу травами и корешками. Сверху нагребли уголья, и расселись вокруг. А стрельцы повесили над угольями медный котёл с водой: выполняли мой приказ не пить сырую воду. Вскоре по полянке распространился умопомрачительный запах печёного мяса, на который резво собрались все участники экспедиции. Появился и сборщик камней, тащивший в циновке свои находки. Довольно много.

Плотно подкрепившись нежным мясом, продолжили плавание. Индейцы во главе с Сатемпо сидели на носу и весело переговаривались. Видимо, решили, что уж лучше плыть на корабле колдуна, чем бешено махать вёслами, пытаясь этот корабль обогнать или хотя бы не отстать от него.

Правый берег реки оставался таким же болотистым, заросшим высокой травой, из которой частенько выпархивали стайки уток, а на мелководье, поджав одну ногу, неподвижная цапля высматривала добычу. Раздвигая грудью плавающие растения, по которым, за кем-то охотясь, на непропорционально больших ногах с очень длинными пальцами, вооружёнными длинными, почти прямыми когтями, бегали небольшие коричневые птицы с жёлто-красными клювами. Из осоковых зарослей гордо выплывали белые лебеди с чёрными шеями.

Левый берег был повыше правого и покрыт травой, редкими деревьями и кустами, полоскавшими свои ветви в мутных речных водах. Птичьи голоса порой перекрывали все остальные звуки. Особенно старались большие красно-синие попугаи ара, стайками в пару десятков штук перелетавшие с одного дерева на другое. Одна такая стайка решила перелететь через реку, выбрав маршрут, пересекающийся с нами. Этим тут же воспользовались мои разведчики. Виртуозы! Сбитые стрелами птицы падали строго на палубу баркаса! Индейцы с восхищением смотрели на эти показательные стрельбы. Сами они влёт не стреляли. Или не умели, или боялись потерять стрелы: изготовить из осколка камня хороший наконечник – тяжкий труд. И хотя несколько сбитых птиц упали прямо им на головы, индейцы к ним даже не прикоснулись. Только один Сатемпо рискнул потрогать железный наконечник Ахметовой стрелы, пробивший тушку насквозь, и что-то шепнул остальным. Разведчики собрали птиц и начали их ощипывать, бережно складывая перья в мешок.

Река стала более извилистой. Ветер был то попутным, то противным, то вообще пропадал. Камило опустил парус, а стрельцы взялись за вёсла.

– И-и-раз! И-и-раз!

Десятник Олег, встав у мачты, принялся командой слаживать работу гребцов. Хорошо отдохнувшие мужики, привыкшие к физическим нагрузкам, с удовольствием принялись махать вёслами, разминая застоявшиеся мышцы. Вскоре баркас шёл по реке с той же скоростью, что и под парусом. И на это индейцы смотрели с не меньшим интересом и удивлением. Они знали только однолопастное короткое весло, а что такое уключина для них известно не было. Я предложил индейцам поучаствовать в процессе, а Сатемпо – покомандовать. Торопиться было некуда, а поэкспериментировать хотелось. Стрельцы уступили места на скамьях индейцам. Вначале не получилось ничего. С длинным веслом надо уметь обращаться, при гребле им работают другие группы мышц, чем при гребле коротким веслом. Потому сильные гребцы-индейцы, два часа соревновавшиеся с надувавшим наш парус ветром, битый час не могли приноровиться к вёслам: то загоняли лопасть глубоко в воду, то, подняв фонтан брызг, гнали её по поверхности. Одновременного гребка не получалось. Вёсла с треском сталкивались, а командовавший гребцами Сатемпо ругался и топал ногами, что не прибавляло слаженности. Я, насмотревшись на их мучения, хотел уже прогнать индейцев, но вмешались стрельцы. Чтобы прекратить дальнейшее безобразие издевательства над невинными вёслами, возле каждого индейца на банку-скамейку сел стрелец. Взявшись своими руками за рукоять весла рядом с руками индейца, стрельцы стали грести, показывая правильность движений. Олег тоже подключился к процессу обучения, счётом задавая темп, и вскоре баркас буквально летел по реке: появилась слаженность движений, да и силушкой Бог никого не обидел. Двадцатигребцовый движитель всё-таки в два раза мощнее десятигребцового, потому и береговые пейзажи стали мелькать перед глазами быстрее. Но река стала ещё более извилистой и прибавила работы рулевому Фиделю.

Спросил у Сатемпо, далеко ли ещё плыть, и услышал:

– Вечером твоя быстрая лодка, Морпех Воевода, будет уже у нашего селения.

Меня это не устраивало. Я помнил песенку Винни Пуха: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро!», и был с ней полностью согласен. По прибытии надо хорошенько оглядеться, а вечером это не получится. Хотя я и был полностью уверен в лояльности ко мне вождя Матаохо Семпе, но кроме него на встрече могли присутствовать и нелояльные младшие вожди. Которых мне, в случае их недружественных действий, придётся срочно ликвидировать. И быстренько сваливать. А делать это удобнее при свете дня. Да и невинные могут в темноте пострадать: картечь не выбирает, кто праведник, кто грешник. Бог, конечно, разберётся, кто есть кто, но мне от этого не легче. Матаохо Семпе вряд ли простит учинённую бойню и разрыв таким образом мирного договора, заключить который я его вынудил, и нас просто задавят массой. Даже берсо не помогут. Потому я приказал Фиделю править к берегу.

Вломившись в прибрежные кусты правого берега (ещё одна предосторожность, так как селения гуарани стояли на левом) баркас остановился. С него шустро спрыгнули разведчики и замерли, внимательно всматриваясь в зелёнку. Потом медленно двинулись вперёд. Их схема перемещения парами была уже чётко отработана и многократно проверена за время нашего пребывания на этой земле. Они даже научились двигаться, не вспугивая попугаев, этих южно-американских ворон, реагирующих своими воплями на любое чужое присутствие. Пара минут, и разведка потерялась среди зелени.

Подозвав удивлённого моим манёвром Сатемпо, я произнёс:

– Бери своих воинов, садись в лодку и плыви дальше. Передай великому вождю Матаохо Семпе, что я прибуду в его селение завтра утром.

Сатемпо коротко кивнул, и индейцы, попрыгав в лодку, отчалили. Подчиняясь командам сына вождя, одновременно погружая в воду и вынимая из неё вёсла, шустро погребли вверх по реке и вскоре скрылись за поворотом.

Ночь прошла спокойно. Ночевали в баркасе посередине реки. Поднялись на рассвете. Перекусили оставшимся от ужина холодным кулешом и, распустив парус, поплыли в гости. Я надел свой «парадный» кафтан – красный, спина покрыта вышитыми золотыми нитками растительными орнаментами. На груди, напротив друг друга, красовались две жар-птицы. Кафтан достался Илье Воинову от погибшего отца и знавал, конечно, лучшие времена. Но на дикое племя всё равно должен оказать впечатление. Судя по их ожерельям, чувство прекрасного у индейцев есть. Ни саблю, ни пистолеты решил с собой не брать – я, всё-таки, в гостях буду! Косарь на поясе не в счёт. Прифрантились и стрельцы, а дюльдины доспехи и огромный бердыш так надраили кусками кожи, что стало возможно смотреться в них, как в зеркало.

К селению, опустив парус, подходили на вёслах. Выплыли из-за поворота. На невысоком речном берегу, среди подступавшего к самой воде редкого «прозрачного» леса, вольготно расположились несколько длинных строений. Из прошлой жизни, из лекций о Южной Америке, я имел представление об укладе жизни индейцев. Увиденные строения представляли собой общинные дома, каждый на 10-15 семей. По их количеству можно было примерно определить численность населения деревенской общины. Несколько таких общин составляли племенные группы, объединённые одним диалектом. Основу питания составляли маниок, маис, батат, бобы, арахис, тыква – плоды труда на обработанных полях, а так же дичь и мёд. Из ремёсел распространено гончарное, ткачество и резьба по дереву. Отдельно стояли мастера-оружейники, изготавливавшие из камня наконечники стрел и копий. Они же из цветных камней делали украшения. Распределение продуктов в каждой деревне производилось выборным вождём и советом старейшин.

Родовые общины управлялись вождями-касиками. Должность касика обычно передавалась по наследству, но им мог стать только человек, проявивший себя храбрым и сильным воином. Гуарани – свободолюбивый народ. Каждое из племён имело свои законы, и только опасность войны могла объединить их. Тогда созывался совет касиков, который ведал вопросами войны и мира и назначал военных вождей. Таким военным вождём и являлся Матаохо Семпе.

На берегу нас ждала большая толпа почти голых индейцев разного возраста. Пришвартовались к некоему подобию причала. Я степенно сошёл на помост и, сопровождаемый Маркелом и Дюльдей, сквозь раздавшуюся в стороны толпу подошёл к огромному омбу – вечнозелёному массивному дереву с шикарной раскидистой кроной и стволом диаметром в 12-15 метров. Эти деревья в своё время станут символом Уругвая. А может, и нет.

Под деревом меня ждала группа сидевших на циновках пожилых и не очень аборигенов, разодетых, видимо, по последней индейской моде в пух и прах: чёрные прямые волосы на головах утыканы крупными перьями, тела расписаны татуировками. В носы, уши и подбородки вставлены украшения из чьих-то клыков и когтей, цветных камней и резных палочек. Но живописнее всех выглядел Матаохо Семпе. На голове – корона, сделанная из черепа ягуара, в глазницы которого были вставлены два кроваво-красных камня, размером с куриное яйцо каждый. Рубины? Обрамляли глазницы фиолетово-сиреневые аметисты, их я узнал сразу. В носовое отверстие вставлен крупный камень чёрного цвета, мне не известный. Остальная поверхность черепа покрыта сложным узором из цветных перьев. На затылке перья были собраны в хохолок, венчаемый двумя чёрно-белыми страусиными перьями. С мочек ушей вождя свешивались массивные серебряные серьги. На шее – ожерелье из чередующихся золотых и серебряных подвесок. Остальная поверхность его тела, вплоть до кистей рук и щиколоток, была густо завешана и обмотана длинными нитками разноцветных бус. Сидел вождь на резной одноместной скамейке, имевшей форму ягуара, с которой поднялся при моём приближении. Дальнейший ход встречи, как ни странно, мало чем отличался от встречи в двадцать первом веке руководителей двух государств. Взаимные приветственные речи с заверениями в дружбе и обещаниями сотрудничества. Обмен подарками и совместный пир, с танцами и песнями местного ансамбля художественной самодеятельности, в котором состояли все жители деревни, даже дети. Как я знал, главными формами музыки индейцев были трудовые, военные и обрядовые песни и танцы. Расписанные цветными узорами, увешанные бусами и браслетами, потрясая погремушками, первыми, под ритмичные удары своего основного музыкального инструмента, горизонтального цилиндрического барабана, выдолбленного из ствола дерева, выступали представительницы слабого пола. И были они гораздо симпатичней тех, что прислал хитрый вождь. Воинственные танцы юношей сопровождались игрой на трубах, сделанных из рогов или костей животных. В общий музыкальный фон вписывались звуки тростниковой флейты и морской раковины. Индейцы танцевали до упаду, давая выход своим обычно сдерживаемым эмоциям. В перерывах между танцами выступал сводный девчачий хор. Вот песни мне понравились не очень.

Я сидел на резной скамеечке рядом с Матаохо Семпе и младшими вождями, довольно пожилого возраста, ел сладкий картофель с запечённым мясом. Откровенно говоря, я никогда не любил шумных празднеств и застолий. От них устаёшь больше, чем на работе. А солнце уже вовсю жарит, и я боюсь за здоровье Дюльди, закованного в стальную кирасу. По знаку вождя песни-танцы заканчиваются, и народ быстро рассасывается по тенистым местам. Праздник временно прекращается. Нас отводят в специально выделенную для сиесты хижину и оставляют в покое.

Ближе к вечеру, когда жара уже спала, и в селении началось движение, я вышел из хижины и увидел идущего через площадь Матаохо Семпе, уже без своей короны-черепа. Его сопровождали два младших вождя (или старейшины?) и явно шаман, не меньше вождя увешанный всякими цацками и бирюльками. А впереди с независимым видом вышагивает большая кошка. Не ягуар, конечно, которого тоже кошкой называют, а просто кошка вида ягуарунди. Длина тела сантиметров восемьдесят и хвост сантиметров шестьдесят. Морда у кошки короткая, а ушки маленькие и круглые. Голова небольшая и круглая. Окрас – бурый цвет с примесью ярких, рыжих оттенков. Ноги довольно короткие, но на вид очень сильные. Высота в холке – чуть больше тридцати сантиметров. И вот это чудо природы остановилось, не доходя метра два, и уставилась на меня большими глазищами.

– Это ваше домашнее животное? – спросил я у подошедшего вождя.

– Нет, она сама по себе. Пришла после уборки урожая и осталась. Ловит мелких зверьков, что портят наши запасы. И нам хорошо, и ей. Очень независимое животное. Делает то, что считает нужным. Почему пришла и осталась, где её логово – не знаю. Мы её не трогаем, она нас. Ей скоро родить, вон, животик отвисать начал.

Я где-то читал, что кошки в некотором роде эмпаты, с ними возможно общение на этом уровне, и попробовал установить контакт, войдя в её сознание. Реакция хвостатой заставила находившихся недалеко от нас женщин и детей разбежаться, а мужчин хвататься за оружие. Действительно, вид кошка приняла весьма грозный: шерсть дыбом, зубы оскалены, когти торчат, а хвост сильно хлещет по бокам. И громкое яростное «Мя-а-а-о-о-ууу!». Вождь выхватил подаренный мной косарь. А я медленно стал подходить к зверю, вторгаясь всё глубже и глубже в её сознание. Кошка сначала замолчала, отвернулась, как бы разрывая визуальный контакт, потом резко повернулась в мою сторону и присела на напрягшиеся задние лапы. В её мозгу я различил страх и растерянность. «Спокойно, маленькая, спокойно» – я излучал в её мозг все подходящие в этом случае эмоции: любовь, ласку, обещание защиты, успокоение. «Опасности нет, я тебя не трону, я друг и защитник. Тебе и твоим котятам. Доверься мне, Киса! И подчинись! Спрячь когти и подойди!»

Постепенно мои установки были приняты кошачьим мозгом и стали выполняться. Улеглась на загривке шерсть, закрылась ощеренная пасть, успокоился хвост. Мы смотрели друг другу в глаза. Я уловил волну доверия и согласия подчиниться. Поманил зверя рукой, и она подошла ко мне, всё так же глядя в мои глаза. Я присел на корточки и протянул руку. Кошка обнюхала её, а потом лизнула. Погладил покорившегося зверя по голове, почесал за симпатичными круглыми ушками и мысленно сказал: «Тебя я буду звать «Киса», это теперь твоё имя. Ты меня поняла, Киса?» Кошка заурчала и сама стала тереться головой о мою ладонь. А когда я встал, потёрлась немаленьким телом о мои сапоги. И легла, подставив животик. Вздох изумления вырвался у видевших эту демонстрацию кошачьего доверия: дикий зверь поставил себя передо мной в заведомо уязвимое положение! Я погладил Кису по пушистому пухленькому животику и только теперь обратил внимание на тихий шёпот, доносящийся со всех сторон. Я оторвал взгляд от кошки и посмотрел вокруг. На ногах оставались только мои стрельцы и вожди с шаманом. Остальные стояли на коленях, уткнувшись лицом в землю. Весьма удивлённый, я посмотрел на вождей. Их удивление многократно превосходило моё.

– Шаман, Великий шаман! – расслышал я. И тут до меня дошло, что эксперимент с кошечкой дал ошеломительный результат, а Великим шаманом индейцы называют меня.

Ещё раз погладив Кису, уже вставшую на ноги и с надменным выражении на морде смотревшую на людей, я сделал вождям приглашающий жест и вошёл в выделенную мне хижину. Следом, задрав хвост трубой, вошла кошка, а уж за ней лидеры племени. Расселись кругом в середине хижины на что-то вроде подушек и молча замерли. Киса устроилась слева от меня и просунула голову под ладонь.

– Киса, не мешай.

Кошка потёрлась о ладонь и спряталась мне за спину. Вслед за индейцами в хижину проскользнула довольно симпатичная девушка. Из одежды – юбочка из крашеных растительных волокон и нитка бус на стройной шейке. В руках она держала украшенный резьбой поднос из дерева ярко жёлтого цвета, на котором стоял немного кособокий закопчённый кувшин и несколько небольших, похожих на стаканы, вырезанных из дерева ярко жёлтого цвета чашечек. Рядом с каждой чашечкой лежала тростниковая трубочка. Девушка поставила поднос на циновку, разлила из кувшина по «стаканам» горячий напиток, вставила в них трубочки и, стрельнув в мою сторону озорными глазами и улыбнувшись, выпорхнула наружу. Я проводил её взглядом, уловив ауру заинтересованности. Хороша! Вождь перехватил мой взгляд, и улыбка мимолётно коснулась его губ. Было видно, что он взял себя в руки и справился с полученным от моего эксперимента шоком. На то он и вождь, чтобы быстро концентрироваться. Взяв свой стакан, он через трубочку отпил глоток и сказал:

– Морпех Воевода! Испей с нами напиток из травы могущественного бога гуарани Тупа. В этой траве заключена душа Ка-а, единственной дочери духа Караи, жившего на земле в мужском обличье. Бог сделал её бессмертной за добродетель, достоинство и красоту, превратив в растение, отвар из листьев которого мы называем «каа». Он снимает усталость, придаёт энергию и возбуждает. Старого и немощного сделает моложе, сильнее и энергичнее, всегда поможет от любой болезни. Молодой же, испив его, сможет долгое время выдерживать очень большие физические нагрузки.

Я взял свою чашку и отпил. Вкус непередаваемо приятный, чуть терпкий, чуть горьковатый и сладковатый одновременно. И действительно бодрящий!

Сделав несколько глотков, вождь произнёс:

– Морпех Воевода! Ты пожелал присутствовать при изгнании с моей земли северных захватчиков как гость и зритель. Я собрал воинов и готов к походу. От имени вождей приглашаю и тебя принять в нём участие. Как военного союзника.

Я потянул через трубочку напиток каа, который испанцы назовут, или уже назвали, чай матэ. Йербе матэ. Оборотистые иезуиты его в семнадцатом веке даже в Европу поставлять будут, и поимеют много денег – европейцам «чай иезуитов» очень понравится. Мне он тоже пришёлся по вкусу, потому я начал разговор с него:

– Мне понравился этот напиток, великий вождь. У нас тоже есть сухие листья, которые так же завариваются, и получается похожий напиток. Мы называем его «чай», и пьём, обсуждая какие-либо дела. Как сейчас. Ты приглашал меня посмотреть, как ты будешь расправляться со своими врагами, а сейчас предлагаешь мне в этом поучаствовать. Я услышал в твоих словах предложение военного союза. Тебе нужна моя помощь, или ты предлагаешь мне просто повеселиться? Если просто повеселиться, то я отвечу «нет», потому, что мне не нравится убивать просто так. Об этом я уже говорил. Но если тебе нужна моя помощь, так, на всякий случай, то каковы условия предлагаемого тобой договора? Что получу я и мои воины, убивая твоих врагов?

Я говорил медленно, как бы взвешивая каждое слово, потягивая матэ через трубочку после каждой произнесённой фразы. А сам очень осторожно сканировал сознание вождей и шамана. И если с первыми это получалось легко, то сознание шамана было закрыто. Нечто подобное я и ожидал: шаманы, они всегда не совсем обычные люди. Потому был чрезвычайно с ним осторожен. Шаман моего присутствия в своей голове не почувствовал, иначе как-то отреагировал бы. Скорее всего, эмпат он был прирождённый, но пользоваться своим даром столь же хорошо, как я, не умел. Небыло в его жизни разумного дельфина, способного разбудить его дар! Ладно, служитель культа, с тобой разберусь потом. Благо, в твоей ауре нет явной мне угрозы. А вот один из младших вождей что-то таил. С ним тоже попозже разберусь. Я пока не могу одновременно копаться в чьих-то мозгах и говорить или слушать, не теряя нить разговора.

– Что ты хочешь получить за своё участие, Морпех Воевода?

– Молодых женщин по моему выбору пятьдесят штук, всех воинов, что будут захвачены в плен, всех мужчин, что будут захвачены в деревнях, и детей, ростом выше твоего пояса, вождь. Еды на них всех на десять дней. Две циновки и калебас на каждого, один большой глиняный горшок на десятерых и третью часть всей остальной добычи. Все зелёные камни и большой мешок чудесных листьев каа.

Вожди, выслушав мои запросы, переглянулись и кивнули головами, соглашаясь, а Матаохо Семпе спросил:

– С женщинами и детьми всё понятно. Но зачем тебе уже не имеющие сил сражаться старики и пленные воины? В плен попадают трусы, не способные сражаться и умереть воинами, с копьём в руках. Их мы привязываем к деревьям и мечем стрелы. Развлекаемся. Они тебе для этого нужны?

– Нет, не для этого. Вы дарите пленным смерть, пусть мучительную, но скорую. И пусть они умрут не на поле битвы, но всё равно как воины, от оружия. Я же сделаю их подобными животным и подарю им жизнь долгую, но страшную, полную позора и мучений. Смерть для них будет желанным, но недоступным счастливым избавлением от кошмаров моего плена. Это в моих силах, уж вы мне поверьте!

И тут я почувствовал ауру страха, исходившую от всех четверых: «Колдун превратит людей в зверей, не дав им умереть!» Гуарани верят, что умерший человек совершает переход в загробный мир по тропе, охраняемой большой анакондой. Те мертвецы, которые не могут миновать змею, дабы войти в область мёртвых духов, возвращаются на Землю в качестве животных. Гуарани считают, что у животных есть не только физическое тело, но и душа. После перерождения тела человеческая душа так же перерождается в звериную.

Я же, как они меня поняли, превращу людей сразу в зверей, не подарив им предварительно смерти. Посредством колдовства изменю их человеческие тела. А человеческую душу запру в звериной сущности. После смерти тела такого зверя его человеческая душа останется разлучённой с человеческим телом и на переход в загробный мир рассчитывать уже не может. Душа будет в вечных страданиях скитаться меж мирами в поисках утраченного. Или служить своему поработителю.

Сидевшие передо мной индейцы прониклись мной сказанным, додумали остальное, и их страх стал ощущаться почти физически. Пронял я их своей болтовнёй! Теперь они меня будут считать одним из своих кровожадных демонов, принявшего обличье пришельца из-за солёной воды. А спонтанный эксперимент над кошечкой, как демонстрацию моих возможностей, все видели. Боятся – значит, уважать будут и каверз, что я могу не заметить – ну не умею я ещё одновременно многих контролировать! – строить поостерегутся. Я пристально посмотрел в глаза Матаохо Семпе. В них плескался страх и немой вопрос: «Кто ты?!»

– А сам как думаешь? – Мыслеречью, из чисто хулиганских побуждений, ответил я ему, и вождь, к моему немалому изумлению, меня услышал! А ведь он не эмпат! Или я его мозги случайно расшевелил?

Ужас полыхнул в глазах Матаохо Семпе. Побледнев, он упал передо мной на колени, уткнувшись лицом в циновку. Глядя на него, шаман с остальными вождями проделали то же самое.

– Мы согласны на твои условия, Великий! Прости, если чем-либо оскорбили тебя, – глухо прозвучал голос вождя. – Я был слеп и глуп, когда пришёл воевать с тобой. Прости меня! И спасибо за твоё долготерпение. Я не понимал, на кого хотел поднять топор. Спасибо, что пожалел меня и моё племя. Мы все в твоей власти, Великий! Уповаю на твоё милосердие!

Коленопреклонённые вожди стояли передо мной, ожидая своей участи. А я сидел и в растерянности «чесал репу». Вот это влип! Мне тут ещё звания божества или духа, типа Караи, жившего на земле в мужском обличье и дочь произведшего, не хватало. Хотя, с другой стороны, в этом есть и огромный для меня плюс! Безоговорочная власть над целым племенем раскрывает огромные перспективы.

– Встаньте! – мысленно приказал я. Голову поднял и встал только Матаохо Семпе. Значит, он действительно слышит меня. Хорошо! А шаман? А у него врождённый блок, как я понимаю.

– Встаньте! – теперь уже голосом продублировал я свою команду. Младшие вожди и шаман робко приподняли головы и встали на ноги.

– Вы не могли знать, кто я, потому прощены. Вам, моим союзникам, бояться меня не надо. Я верю в вашу искренность. Поэтому помогу осуществить ваше справедливое желание вернуть свою землю и наказать захватчиков. Но для этого требую вашего полного подчинения моей воле. Я обучу ваших воинов сражаться и побеждать так, как умеют мои воины. Покажу вам, вожди, как вы должны планировать победу над врагом любой численности, и что для этого вам надо делать. Хотите быть непобедимы?

Вожди вновь рухнули на колени, а Матаохо Семпе произнёс:

– Я и моё племя подчиняемся твоей воле, Великий Морпех Воевода. Учи нас и веди в бой!

Ну что ж, я сам напросился на роль вождя и учителя. Назвался груздем – полезай в кузов!

– Ты, – я ткнул пальцем в стоявшего рядом с шаманом младшего вождя. – Распорядись принести свежего каа.

Младший вождь буквально мгновенно исчез и появился уже с исходящим паром кувшином в руках. С поклоном разлил напиток по чашкам, поставил кувшин на циновку и замер.

– Садитесь, уважаемые, – моя рука сделала приглашающий жест, и индейцы сели, но теперь не в круг, а напротив меня. – Военный вождь, доложи, что тобой сделано для наказания северных захватчиков. Говори, Матаохо Семпе!

Доклад военного вождя был не долог и не блистал стратегическими и тактическими решениями. Всё сводилось к простому: пришёл, увидел, вступил в битву. Как пелось в одной известной в этом времени только мне песенке: «Кроме мордобития – никаких чудес!». Ну что ж, придётся делиться с союзниками своими знаниями. Проиграть эту войну я не могу себе позволить. Мне и моим товарищам нужна только победа!

Глава 9

Третьи сутки моя индейская армия идёт на север. Хотя превратить дикую орду в нечто похожее на воинское подразделение стоило мне больших усилий. Понятия «дисциплина» и «безоговорочное подчинение» у индейцев были. Но вот остальные воинские понятия – строй, отход, манёвр, резерв и так далее, для них не известны. И тактика их проста: дождаться в засаде врага и, после залпа из луков – в атаку! А там кто кого быстрее вырежет. Ну, ещё знали отступление, вернее, резвый драп в разные стороны, если враг оказывался сильнее.

Меня такая подготовка личного состава в корне не устраивала. Как не устраивала и вся организация подготовки к ведению военных действий. Потому-то и пришлось неделю гонять краснокожих по плацу. Устроил его на большой поляне – бывшем поле, истощённом многолетними посадками без внесения удобрений и потому заброшенном. За основу обучения принял строй римского манипула – мелкой тактической единицы в составе легиона. Как известно из истории древних веков, в нём было до ста двадцати бойцов, разделённых на две центурии. В моём подчинении оказались немногим более четырёх сотен воинов-индейцев, которых я поделил на четыре манипула по две центурии в каждом. Скажете, почему я вдруг вспомнил воинский строй почти двухтысячелетней давности? Во-первых, всё новое это хорошо забытое старое. А римский манипулярный строй помогал им выигрывать сражения на протяжении нескольких сотен лет. Во-вторых, воевать я буду с дикими племенами, которые и этого строя не знают, а не с воинами, вооружёнными огнестрельным оружием. И, в-третьих, иных воинских построений, пригодных для войны, в которую я ввязался, я просто не знаю.

Оружие индейцев состоит из копий с каменными наконечниками, каменных топоров, «мечей» в виде деревянных вёсел с короткими рукоятями и боевых дубинок. Металла они не знали и я им его дать в необходимом количестве не мог. Что ж, пришлось модернизировать то, что есть. Засадил всех имевшихся в наличии мастеров-оружейников за изготовление дротиков. Их нам надо будет много! Затем взялся за «меч» – весло. Рукоять у него удобная, даже с выемками для пальцев. Длина сантиметров семьдесят, вес около двух килограммов. Без острия, что удивительно. Короче – увесистая плоская дубина. Взял с баркаса топор и обтесал деревяшку, сделав остриё сантиметров двадцати. Испытал на тушке капибары, принесённой охотниками: остриё вошло в неё почти без усилий. А человеческое тело ещё мягче. Правда, повозиться с обтёсыванием пришлось изрядно – древесина «меча» оказалась с весьма твёрдой. Приказал вождю собрать все имеющиеся в деревне «мечи», а троих стрельцов посадил их «модернизировать».

Основа манипулярного боя – это использование больших щитов для защиты и коллективной обороны в плотном строю с тычковыми, иногда маховыми ударами из-за стены щитов. Для тычков и махов оружие «отковали» топорами мои стрельцы, а вот что придумать в качестве щитов? Плести из прутьев? Один-два удара дубиной – и аут! Бычьих шкур здесь тоже не наблюдалось, как и самих быков. Про шкуры остальных животных, что имелись в деревне, и упоминать не стоит, тонковаты для целей защиты: и пробить можно, и порвать. Металла, как известно, нет. Остаётся дерево, но какое? Подсказал деревенский столяр, что вырезал для меня персональную скамейку. И даже показал, как выглядит само дерево. После чего я отрядил на лесоповал полсотни индейцев и шестерых стрельцов с железными пилами и топорами. Как хорошо, что догадался взять с собой в поход инструмент. Щиты получились на загляденье!

Основа действий подразделений, она же основа выживания бойцов манипулы – дисциплина и крепость строя, чёткость выполнения тактических эволюций всеми бойцами и глухая защита всего строя. Потери и ранения бойцов восполняются моментально из позади располагающихся шеренг. Именно это мне надо было вбить в головы индейцев. Чем в буквальном и переносном смысле этого слова занялись четыре моих сержанта из стрельцов.

Иду по тропе, протоптанной ногами сотни воинов авангарда, и вспоминаю всё, что было перед началом похода. Вожди племени признали меня Великим, а народ – ещё и Ужасным, и передали в мои руки всю полноту власти. Состоялся военный совет. Я выслушал вождей, высказался сам. Потом был недолгий ужин, после которого я лёг спать, предварительно приказав убрать гамак и соорудить мне спальное место в виде деревянного настила. Индейцы удивились, но соорудили, а позже ко мне на ложе, застеленное ворохом шкур и циновок и покрытое изготовленным местными ткачихами полотном, нырнула Ларита, девушка, что приносила чай матэ. Дочь Матаохо Семпе. Прогнулся вождь конкретно, не пожалел дочурку под непонятно кого подложить! Киса, устроившаяся у меня под боком, фыркнув, ушла, выказав своё крайнее недовольство. А я – совсем наоборот! В результате ночь пролетела под томные охи-вздохи-стоны, глаз я так и не сомкнул, но утром выглядел как свеженький огурчик. Чаёк, видимо, сказался. Или симпатичная девчонка так взбодрила?

На рассвете из хижины вышел голышом, что здесь считается нормой. Сбегал к реке, быстро окунулся и вернулся обратно в хижину, провожаемый осторожными взглядами. Теперь индейцы убедились, что от их тел моё внешне отличается только цветом и наличием всего одной татуировки на предплечье. А моя демоническая или божественная, пусть сами решат, какая, сущность скрывается внутри и явно не видна. Но скоро, ребятки, очень скоро она прорвётся наружу!

И прорвалась. Конечно, мои методы были ещё более варварскими, чем те, через которые я сам прошёл в морпеховской учебке. Но там из меня, зелёного пацана, воина делали полгода, а у меня здесь такого срока не было. Потому тренировки шли до изнеможения, даже без перерыва на сиесту, что само по себе уже можно считать издевательством. Младшие вожди, которых я обучил некоторым командам и показал соответствующие строевые эволюции, сами ни уха, ни рыла не понимали в моих действиях. Только тупо выполняли мой приказ: отрабатывать с воинами те движения, что я им показал. Правда, самостоятельно они командовали всего два дня.

Вспомнив, как я ускоренно превращал орду в армию, широко улыбнулся. Начал, конечно, с назначений. Как уже упоминалось, я разбил эту орду на четыре манипула по две центурии в каждом. Так краснокожих обучать было проще и результативней. Командовать манипулами должны мои люди, знающие основы воинской науки, сержанты из стрельцов. Это бесспорно. Их мне будет легче инструктировать и направлять. Кандидатуры на должности сержантов подобрать можно, но они не знают языка гуарани. Быстрое обучение – не проблема, но согласятся ли стрельцы на моё вмешательство в их сознание? Всё-таки они – люди шестнадцатого века, достаточно религиозные и дремучие, по сравнению со мной, хотя бы. Решат, что я их хочу заколдовать, и вся моя затея Кисе под хвост. Нужен стимул. Может, предложить им повышение по службе и перспективу получения испанского дворянства? А что! После производства мной в дворяне Пантелеймона, многие стрельцы задумывались об этом и говорили между собой, завидуя возвышению дядьки. Остаётся выбрать достойных кандидатов, сделать предложение и, если не испугаются и согласятся, взять с них клятву верности и вложить в головы необходимую информацию. Я ничего не теряю, но получаю преданных мне людей, с моей помощью поднявшихся на ступеньку выше по социальной лестнице.

Так и сделал. Переговорил с десятником Олегом. Тот согласился сразу же и порекомендовал ещё трёх стрельцов. Те тоже долго не думали, уж больно вкусную морковку я предложил. Все четверо были свободными людьми, не княжескими холопами, потому, опустившись передо мной на правое колено, произнесли слова клятвы, а я похлопал каждого по плечу обнажённой саблей и дал поцеловать крест с зелёным камнем. Потом провёл с каждым, тайно от других стрельцов, экспресс-обучение языку гуарани посредством ментального воздействия. После него все четверо офигевали целый день, отлично понимая, что говорят о них и творимом беспределе индейцы. Но по моему приказу делали вид, что «моя твоя понимай нет!». Попутно вложил и знания по тренировке воинов в стиле римских легионеров и тактике боевых действий манипула. А сам занялся вооружением и снаряжением.

Утром третьего дня я приказал младшим вождям построить воинов. Указал на вставших рядом со мной сержантов и объявил:

– Мои люди будут обучать вас военному мастерству, которое не знают ваши враги. В походе они – военные вожди. Каждому военному вождю подчинены двое ваших вождей, это его помощники, и сто двадцать воинов. Приказы военных вождей и их помощников выполнять беспрекословно. Любые! Кто не подчинится, будут мной, Морпехом Воеводой, превращены в крыс и отданы на растерзание Кисе.

Кошка, теперь повсюду ходившая рядом со мной, услышав своё имя, гордо подняла круглую мордочку, посмотрела на замерший строй индейцев и облизнулась. По строю прошелестел общий «ох».

И сержанты взялись за дело! Кто был в армии, тот знает, какие языки общения в строю и вне строя выучивает воин за время службы. Да-да, вы правы. Командный и матерный. И последний к восприятию более лёгок. Мне рассказывал наш взводный радист, что азбуку Морзе они учили с помощью напевов, звучавших в основном нецензурно. Зато запоминались с их помощью цифры и буквы быстро и стопроцентно. Я не сторонник постоянного употребления нецензурщины, но в ней, особенно в боевых условиях, есть масса положительного: в нескольких словах можно передать большой пакет информации, а какую – враг не поймёт. А свой солдат – моментально!

И понеслись над субтропиками произнесённые на гуарани русские народные выражения! Вот будут удивляться будущие исследователи – лингвисты! Ведь гуарани станет в некоторых странах государственным языком. А тут такие словосочетания! Я вздохнул свободнее и плотнее занялся материальным обеспечением похода. И мог теперь хоть во время сиесты немного поспать: ночами мне этого делать не удавалось. О моем ударном горизонтальном труде после захода солнца знало всё племя. Женщины смотрели на меня с восхищением, а мужики с уважением, к которому примешивалась зависть. И все получали ещё одно подтверждение моей нечеловеческой сущности – такой силой местные не обладали, хотя матэ, то есть каа, пили вёдрами. А в меня как будто действительно бес вселился! Кстати, мои стрельцы тоже не были обойдены женским вниманием и выглядели довольными. Фидель с Камило тоже не пролетели, хоть я и отправил их через неделю после начала тренировок личного состава в наш лагерь на мысу за дополнительными берсо и зарядами к ним, порохом, картечью, мукой и солью. Надоела преснятина, да и настоящая пшеничная лепёшка всё лучше, чем из кукурузной муки или маниока. Вернулись они обратно только за день до нашего выступления. Привезли и вытребованного мной хирурга Жан-Поля с его постоянным спутником Петрухой и сумкой с инструментами. Война есть война, на ней всякое случиться может. А шаман как врач мне что-то не очень импонировал.

Обучение индейских воинов шло полным ходом. Команды понимались и выполнялись. Слабые отсеивались. Из них сразу же формировалось отдельное подразделение. Наблюдательный Ахмет быстро сообразил, что я как-то смог обучить языку гуарани его товарищей, и пришёл ко мне с такой же просьбой. Но он был холопом князя Сакульского, и брать с него клятву я не стал. А знание подарил: разведчику оно просто жизненно необходимо, а мне – сведения, что он с помощью этого знания добудет.

Для ознакомления индейцев с огнестрельным оружием пришлось потратить и десяток выстрелов из берсо, чтобы они от звука пушечного выстрела не разбежались. Пусть вражеские разбегаются, а мои, самые быстроногие, их преследуют. Был у меня и отряд индейцев, лучше всех остальных соплеменников стрелявших из луков. С ними с утра до вечера занимались Ахмет и его разведчики. А десятка два женщин в селении сучили из волокон какого-то растения тетивы: рвались они от долгой стрельбы часто. Плохо, что нет конского волоса, а из жил процесс изготовления тетивы долог и сложен.

К процессу подготовки к походу были подключены буквально все, и старые, и малые. Под руководством старейшин, что уже не могли идти в поход, шли заготовки сушёного мяса и рыбы, в удобные для переноски на спине мешки паковались овощи, не требующие термической обработки. Женщины ткали холсты и резали их на полосы для перевязки ран, плели циновки, а шаман в окружении помощников шастал по лесу, собирая лечебный гербарий. Будущие учёные и исследователи гуарани с удивлением отметят, что индейцы досконально знают флору своих земель, и язык гуарани станет третьим, после греческого и латинского, этимологическим источником для ботанических названий.

Каждый член племени вносил посильную лепту. А я контролировал. Как уже говорилось, индейские воины не умели пользоваться щитами. Но после недели усиленных тренировок научились держать плотный строй, перестраиваться для создания боевых построений «Оборонительный круг» и «Черепаха». Для лучшего «усвоения материала» посоветовал сержантам провести учебные схватки когорта на когорту. При этом одна когорта оборонялась со щитами, а другая – нападала, но без щитов. Для исключения травм и ранений, приказал биться простыми палками с намотанными на «остриё» кусками шкур и циновок, вымазанных краской, используемой для разрисовывания тел. Получивший метку воин выбывал, считался убитым.

Бились азартно, но строй держали и команды слушали. Не всё, правда, получалось чётко и слаженно, но и за такой короткий отрезок времени воины смогли научиться главному, а мастерство придёт. Результат учебного боя впечатлил даже самих участников: без щитов «погибли» все, со щитами – шестеро. Видимо, самые бестолковые. Этих я сразу вывел из состава когорты. Такие бои были проведены во всех манипулах, и из обнаружившихся «бестолковых» я сформировал отдельный отряд. Он у меня будет выполнять функции подразделения гастатов – молодых воинов, первыми принимающих вражеский удар.

Я тоже усиленно готовился. Тщательно расспрашивал вождей и стариков о местности, по которой предстоит совершить марш-бросок. Всё узнанное подробно записывал, а потом свинцовым карандашом тонкими линиями наносил на большой кусок кожи. Когда таким образом я узнал местность на десять дней пути, я собрал в выделенную мне хижину всех своих информаторов и вместе с ними произвёл сверку полученных сведений и на их глазах нарисовал, уже красками, карту. Индейцы оценили мои способности к рисованию, но спросили, зачем мне эти узоры, ведь они и так знают, куда и какой тропинкой идти надо. На что я ответил:

– Вы свои леса знаете, а я нет. Но посмотрев на этот рисунок, я могу спланировать нападение так, что враг будет пойман в ловушку и не сможет долго сопротивляться.

В подтверждение своих слов я указал на несколько отмеченных на карте мест, где, на мой взгляд, нам будет удобно организовать засады, показал, как можно сманеврировать при том или ином развитии схватки. Внимательно выслушав сказанное, вожди и старейшины согласились с моими доводами. Вопрос целесообразности составления карты был закрыт.

Наконец подготовка и сборы закончились, и мы выступили в поход. Со слов Матаохо Семпе, до бывшей деревни одной из общин его племени ава-гуарани, отобранной жившим севернее племенем кайва-гуарани год назад, было пять дней пешего хода. Удалённость и была причиной её захвата и невозможности быстрого отбития: на четвёртый день пути отряд, шедший для выдворения захватчиков, попал в засаду и был частично перебит, а уцелевшие разбежались. Несколько месяцев спустя другая деревня подверглась нападению кочевников-чарруа. Так племя ава-гуарани лишилось двух деревень и очень многих соплеменников. Полгода ава-гуарани копили силы, а накопив, решили сначала разобраться с не кстати пришедшими кочевниками. Но нашли только беззащитное стойбище с бабами и детьми. Быстро зачистили и пошли по следам воинов, но наткнулись на мой лагерь. Результат той встречи – мирный договор, военный союз, дочь вождя в моей постели и совместный поход на врага.

Третий день похода закончился, и мы встали на отдых. Костров разжигать, как и в прошлые ночи, не разрешил: по моим подсчётам и по словам вождя, своим бешеным маршем мы выиграли время и возле захваченной деревни будем уже завтра утром. Дам бойцам поспать часа четыре, и на рассвете начнём выдвижение на позиции. Вождь отправил дозоры, младшие вожди расставили часовых. Я растянулся на расстеленной на земле циновке, закинул руки за голову и принялся мысленно ревизировать план завтрашнего боя. И незаметно уснул. Мозг решил, что всё спланировал правильно и отключился, давая отдых телу.

Проснулся от лёгкого толчка Маркела, и тут же был оглушён мощным храпом Дюльди. Всё же я тоже вымотался, коль не проснулся от его слоновьего рёва под ухом. Вскочил на ноги, сделал несколько энергичных махов руками и приседаний. Шепнул на ухо богатырю «Дюльдя, вставай!». Храп моментально прекратился, а стрелец оказался на ногах и с бердышом в правой руке. Профессионал! Из темноты материализовались мои сержанты и индейские вожди. Ещё раз уточнил диспозицию подчинённых им подразделений. Командиры под шорох множества ног исчезают в ночном лесу – и тишина. Ждём утренней зари.

Первыми поднимающееся солнце встречают птицы. Каждая, проснувшись, считает своей святой обязанностью поприветствовать нарождающийся день. И таких приветствий с каждым новым солнечным лучиком становилось всё больше и больше. Птицы пели, свистели, орали на разные голоса, радуясь жизни. А люди готовились нести и сеять смерть. Печально. Я передёрнул плечами. Вдруг что-то зябко стало. Нервы? Возможно. Ведь это будет мой первый в жизни бой, в котором придётся столкнуться с врагом лицом к лицу и, вполне возможно, кого-то убить своей рукой. Чтоб самому не погибнуть. Бой с чарруа не в счёт, там всё решили большие пушки.

От не вовремя пришедших пацифистских мыслей отвлёк раздавшийся в глубине леса сигнал рога. Деревня окружена, пора нам в неё входить. Хлопнул по плечу Ахмета, и тот вместе со своими разведчиками исчез в начавших рассеиваться сумерках. Через пару минут я поднялся на ноги и, передав по цепи команду «вперёд», не торопясь двинулся сквозь редкий кустарник. Рядом слева тихо даже не шёл, а плавно перемещался Маркел. А справа сопел Дюльдя, но и под его ногами валежник не трещал. Научился мамонт ходить по-кошачьи! Следом шли стрельцы. Вышли на засаженные овощами огороды. Впереди, метрах в пятидесяти, виднелся невысокий частокол с распахнутыми настежь воротами. Шедшие первыми разведчики Ахмета дорогу нам уже расчистили, о чём свидетельствовали два трупа. У каждого из горла торчало по стреле. Караульщики умерли быстро и, главное, тихо. Деревня ещё спит, а мои воины уже за частоколом и постараются взять её население с пролитием малой крови. Мне нужны пленные, и чем больше, тем лучше.

Вхожу в ворота. По обе стороны от входа стоят точно такие же, как и в селении ава-гуарани, длинные хижины на несколько семей, окружённые моими индейцами. И тут над спящей деревней раздаётся дикий вопль! Я ждал этого, но всё равно вздрогнул. Кто-то нарвался. Я остановился, стрельцы выстроились за мной в линию, приготовились к бою. Теперь всё зависит от того, успели ли мои индейцы блокировать вражеских в хижинах – сопротивление разобщённых групп подавляется быстро и почти без потерь. Но этот вопль был единственным. Шума боя, с воинственными криками и воплями раненых, не слышно. Зато слышен детский плач и радостные возгласы победителей. Мои индейцы ворвались в хижины, и через несколько минут стали выгонять оттуда их население и гнать в середину деревни. Ко мне подбежал радостно улыбающийся Сатемпо. Наконечник зажатого в руке копья окровавлен. Значит, это он отличился.

– Победа, Великий! – Упав на одно колено и склонив голову, крикнул он. – Мы их всех взяли без боя! Один только стал кричать, но я его убил.

– Молодец, Сатемпо! Всех пленных согнать на площадь. Проследи, чтобы никто не смог удрать и предупредить соседей.

– Слушаюсь, Великий! – Индеец бросился выполнять мой приказ, а я со стрельцами пошёл в центр деревни. Там, окружённые цепью моих индейцев, сидели на корточках десятка два пожилых мужчин, около семи десятков разновозрастных женщин и множество детей. Молодых и зрелых мужчин, как и подростков, в числе пленных небыло. Я осмотрелся, выискивая взглядом Матаохо Семпе. Нашёл, но тот уже спешил ко мне, расталкивая воинов.

– Где воины этой деревни, вождь?

– Они две недели назад ушли по зову верховного вождя кайва-гуарани. У них большая война с кочевниками. Мы вовремя напали и теперь сможем вернуть своё.

– А так же прихватить чужое, – продолжил я его высказывание. – Ты прав, вождь, мы пришли вовремя. Теперь можем и отдохнуть, как следует. Но разведку вышли. Пусть узнают, что творится в соседней деревне. И предупреди своих разведчиков, что если они позволят себя увидеть врагам, то будут наказаны. А за ценные сведения – награждены. Командуй!

Вождь отдал распоряжение одному из младших вождей, а сам, проводив меня в дом местного вождя, пошёл распорядиться насчёт обеда. Я сбросил на утрамбованный земляной пол вещмешок. Повесил на крюк, вбитый в поддерживающий крышу столб, своё ружьё, пояс с саблей, перевязь с пистолетами, положил на циновку возле кровати-гамака самодельную разгрузку. С наслаждением снял кафтан, кольчугу, сапоги и забрался в гамак. Расслабил натруженные за долгий марш-бросок мышцы. Лепота-а! Подозвал Олега:

– Проверь, расставлены ли часовые и высланы ли дозоры. А то на радостях наши союзники могут позабыть, чему я их учил. Лёгкая победа расслабляет и снижает бдительность, но сильно повышает самомнение. Проследи, чтобы все стрельцы были размещены рядом. И берсо с зарядами чтобы носильщики сюда сложили, а не побросали, где попало. Командирам скажи, что я их буду после обеда ждать с докладом. Иди.

Маркел кивнул и вышел. А я задумался. Деревню мы взяли легко и просто ввиду отсутствия здесь воинов. Это и хорошо, и плохо. Первое – потому, что без потерь с обеих сторон, второе – потому, что без усилий. Ладно, завтра накручу хвоста моим бойцам и выгоню на марш: если мы кого-то упустили, а это вполне возможно, этот кто-то мчится к своему вождю с докладом. Тот знает психологию своих одноплеменников и сам поступил бы так же: отдых с развлечениями в виде пыток пленных, долгий пир и отсып после него. К тому же тамошний вождь точно знает, сколько времени надо на дорогу от захваченной нами деревни до него. Я тоже это знаю – четыре дня, если идти только в светлое время суток. Потому ждать нас будут не раньше, чем через неделю. И обязательно в засаде, как и положено. Но я им этого времени не дам.

И вот опять шуршит под ногами трава, а ветки кустарника цепляются за одежду и оружие. Моё войско совсем близко от вражеской деревни – двухсуточный марш позволил нам сэкономить время, скрытно выйти наперерез противнику и занять выгодную позицию. Солнце подходит к зениту, скоро наступит полдень – сиеста. Даю команду остановиться. Сажусь на расстеленную циновку, пью из калебаса тёплую воду. Быстро собираются мои сержанты, рассаживаются вокруг. Даю последние указания, и они во главе своих манипул пропадают в лесу. Теперь от них зависит, получится ли одним ударом полностью разгромить вражескую орду, или придётся долго и нудно, теряя бойцов, гоняться за ней по дебрям.

Со мной осталась сотня индейцев под командованием Матаохо Семпе, разведчики Ахмета с полусотней краснокожих лучников и шесть стрельцов Олега с шестью берсо. Мы встанем в засаду-заманушку. Место уж больно удобное: перед нами широкая поляна, заросшая травой. Ближе к нашей стороне бежит ручеёк. Со слов вождя, раньше это было поле, на котором ава-гуарани выращивали кукурузу. А рядом с ним – несколько сейчас уже разрушившихся навесов, служивших укрытиями приходившим для ухода за полем людям. Нынешние владетели этой землёй пользоваться почему-то не стали. Ну и ладно. Бывшее поле находится в окружении поросших кустами и редкими деревьями холмов. На них, с обеих сторон, сядут в засады по сотне воинов. И ударят в нужный момент во фланг врагу. В каждую сотню для усиления и устрашения я дал по одной берсо с десятком зарядов. Тропинка, по которой мы пришли, по-прямой пересекает поляну. Затем ныряет в кустарник на её противоположной стороне. Тропа протоптана между двумя довольно крутыми холмами. На их склонах я и устроил засаду.

Сотне под командой Сатемпо и Олега выпало самое сложное: ускоренным маршем без тропинки через лес, с соблюдением максимальной скрытности выдвинуться к деревне, по пути расставив быстроногих воинов для передачи донесений. Он должен дождаться, когда из деревни уйдёт вражеская орда, а уйдёт она по моим расчётам завтра утром. Им до нашей засады идти немного больше, чем полдня. Потому на ночёвку они здесь расположатся, место удобное.

Дождавшись ухода вражеского войска, мои воины после полудня деревню должны захватить, не дав никому уйти. Олегу придан один стрелец с берсо на случай, если всё же кому-то удастся ускользнуть и, сообщив о захвате деревни, вернуть вражеских воинов обратно. С пушкой да из-за деревенского частокола Олег сможет оказать достойное сопротивление. А я через гонцов буду знать, что мои воины в беде, и поспешу на выручку. Но тогда правильный бой превратится в собачью свалку с неизвестным числом врагов и сомнительным результатом. Мы, конечно, победим, но какой ценой? В общем, облажаются – разборки с командирами устрою конкретные. Ведь от того, как они сработают, зависит вся моя задумка. Именно это я и постарался внушить сыну вождя и своему эскудеро. А Матаохо Семпе, смотря в глаза Сатемпо, просто вытащил подаренный мной косарь из ножен и провёл им возле своего горла. Более чем понятный намёк.

Если всё получится так, как я задумал, то после захвата деревни Сатемпо вяжет всех пленников, включая и детей, оставляет караул из двадцати воинов-лучников, а сам с остальными быстрым маршем идёт следом за вражеской ордой. Но не попадается никому на глаза и не трогает отставших, если не уверен, что не засветится. Как можно ближе к поляне садится в засаду и ждёт, когда на него побегут недобитые нами враги. Так завершится окружение. Задача Олега и Сатемпо – уничтожение бегущих. Пленных они могут не брать.

И так, команды розданы, воины разошлись по своим местам. Там они смогут отдохнуть и подкрепиться тем, что не надо готовить на костре. Пусть терпят, никто не обещал, что легко будет. Победу надо заработать!

В полдень прибежал индеец, оставленный Олегом для наблюдения. Враги идут, числом «много». Через час прибежал второй. Врагов «очень много, будут скоро!». Дал команду на выдвижение «заманщикам», роль которых играют лучники Ахмета. Полянка шириной метров пятьсот. До кустов, в которые ныряет тропинка, триста, метрах в ста от нас течёт ручей. Задача Ахмета – выйти на полянку и расположиться у ручья, как бы на отдых. Как только на ней появится разведка противника, начать отступление, спровоцировав погоню. Не отстреливаться. Уходить в промежуток между занятыми мной холмами. Уведя за собой погоню, уничтожить врагов. Всех до единого. И спрятаться. За это время на поляну, скорее всего, выйдет вся орда. Они увидят свою разведку, уходящую с поляны. Вражеский вождь остановится и будет ждать результатов разведки. Но докладывать-то ему будет некому! Возможно, он пошлёт ещё одну группу разведчиков, а может, и нет. Но то, что ночевать враги решат здесь – однозначно. Логика проста: до вечера часа три-четыре остаётся, впереди, возможно, враги. А ночью индейцы не воюют. Потому эта полянка для них самое удобное место. Здесь до захода солнца мы их и упокоим. Если не всех, то большую часть.

Сижу на дереве. Отсюда мне лучше видно поле будущего сражения. Ниже пристроился индеец с рогом в руках. Будет подавать обговорённые заранее сигналы. Вижу появившуюся среди кустов вражескую разведку. Пока всё идёт по плану.

Ахмет у ручья засуетился. Враги его заметили и ползут в его сторону, но их выдаёт колыхание травы. Ахмет отступает. Враги вскакивают и мчатся за ним. Чёрт, быстро бегут! Мои лучники тоже прибавляют хода и влетают между холмами. Ещё рывок, бросок в рассыпную по кустам. Замерли. Только Ахмет с несколькими лучниками бежит по тропинке. Враги это видят и смело вваливаются толпой в засаду. Было их с полсотни, резвых таких. Легли под стрелами все. Быстро и тихо. Смотрю на полянку. На ней уже человек триста, и ещё из кустов выходят. Дошли до ручья и остановились. Вижу их вождя в окружении нескольких младших вождей. Значит, война с кочевниками-чарруа ими выиграна и всё оставшееся боеспособным войско здесь. А сколько их? Стал быстро пересчитывать, благо глаза в нужный момент приобретают возможность бинокля. Спасибо, Господи! Вся орда уже на поляне. Приблизительно около шести-семи сотен голов. Явно готовятся к ночёвке, вон, за хворостом молодых послали. Долго ждать дровишек придётся, камрады! Так, и вслед за пропавшей разведкой кого-то направили. Пока всё идёт, как я спланировал. Удастся этих по-тихому вырубить – хорошо, нет – тоже не плохо. Враги сейчас горды победой, им теперь все враги по это самое. Отступать не будут, гонор не позволит. Ну и хорошо. Только бы мои аборигены не разбежались!

Опс! Разведчики остановились буквально в десяти метрах от наших холмов. Заметили что? Уже не важно! Свист стрел, мокрое чавканье погружающихся в живую плоть каменных наконечников. Вражеские разведчики отступают, теряя людей. В стане врага тревога. Но они пока ещё стоят на месте. Их вождь, что-то выкрикивая, готовит свою орду к бою. Несколько уцелевших разведчиков, перескочив ручей, подбежали к нему и стали говорить, размахивая руками. Так, пора! Даю команду, протяжно ревёт рог. Из кустов выдвинулись мои воины и быстро построились по манипулам. Их было гораздо меньше, чем врагов, и вождь кайва-гуарани это заметил. Издав громкий вопль, он кинулся в атаку, увлекая своих воинов. Вот они уже добежали до ручья. Вот… Сигнал рога, и слитным залпом грохочут шесть моих берсо, заранее выдвинутых вперёд, в густые кусты между манипулами.

Быстрая перезарядка. Умный оружейник придумал эти пушечки! Пускай не очень далеко стреляют, но зато быстро перезаряжаются. А это нам сейчас гораздо важней. Грохает ещё один залп. Со стороны противника вопли боли, ужаса и ярости. Дальше берсо начали стрелять в разнобой, стараясь до рукопашной выпустить как можно больше картечи по атакующему противнику. Но вот выстрелы смолкли. С поля боя нёсся дикий рёв. Манипулы Родиона и Матаохо Семпе вступили в бой.

Артиллеристы с помощниками быстро унесли с позиций берсо и разряженные каморы. Похватав бердыши и ружья, выстроились в линию между принявшими на себя удар манипулами. Атаковать стрельцов пока никто не пытался: перед собой пушечными выстрелами они навалили изрядный вал из мёртвых индейцев. За стрельцами выстроились лучники. Быстро выдёргивая из колчанов стрелы, начали прореживать вражескую орду. Тем же самым занялись и стрельцы. Грохот ружейных выстрелов был не столь впечатляющ, как берсо, но тоже приносил ощутимые результаты. Вражеские воины, получив отпор, отступили за ручей, где их вождь, размахивая руками, отдавал какие-то распоряжения. Бежать пока никто не собирался, невзирая на понесённые ими потери. Используя подаренную мне Господом способность к дальневидению, увидел, что с тыла врагам путь к отступлению отрезан появившимися среди кустов манипулом Олега.

Командую трубачу, и над полем разносится протяжный вой рога, зовущий в бой воинов, бывших в засаде на флангах. Манипулы, на бегу развернувшись в центурии, появились на поляне и выстроились в линию, плотно сомкнув деревянные щиты с намалёванными на них чьими-то ужасными рожами. Чётко получилось, не зря гоняли аборигенов! Окружение завершено. Трубач подал двойной сигнал. Чётко держа строй сомкнутых щитов, мои воины шагом пошли вперёд. Общая атака началась!

Враги с яростными воплями бросились на них. Тут же грохочут выстрелы двух берсо. В атакующих дикарей летит туча дротиков, но обезумевшие индейцы, размахивая оружием, уже не обращают на них внимания. Слышу частые выстрелы ружей. Стрельцы перешли с залпового огня на беглый. Потом берсо замолчали. Значит, не смотря на потери, враги всё же схлестнулись в рукопашную. Пора и мне в бой!

Быстро спускаюсь с дерева и бегу на шум схватки. В руках ружьё, за поясом два пистолета. Три выстрела – и сабля. Рядом Маркел и Дюльдя с бердышами. Адреналин наполняет кровь до предела. Мои стрельцы рубятся с врагами между строем когорт. Только бердыши сверкают! Первые шеренги закрывшихся щитами бойцов манипула выдержали напор кайва и, как учили, действуют усовершенствованными мной деревянными мечами, протыкая голыхпротивников чуть ли не насквозь. Из-за спин щитоносных бойцов следующие шеренги засыпают толпу атакующих дротиками. Изготовили их предостаточное количество, и беречь не собираемся.

С короткой остановки стреляю в голову вражине, охаживающего дубиной моего индейца, прикрывающегося щитом. Быстро забрасываю ружьё за спину, выхватываю саблю и пистолет. На меня налетел какой-то расписной. Но тут же упал без головы. Маркел перехватил. Это что, строй стрельцов прорван?! А врагов всё же многовато! И мне достался голозадый с копьём. Попытался ткнуть меня в лицо. Ударом сабли я перерубил сначала древко, а потом и горло вражины. И больше на меня никто не нападал. Почему?

Двуногий танк по имени Дюльдя вошёл в ритм шаг-удар и стал крушить врагов, вращая своим чудовищным бердышом. Каждый его взмах настигал нескольких врагов, рассекая их тела надвое. Шаг – взмах налево, шаг – удар направо. А если учесть, что его шаг – два моих, то все враги передо мной достались ему. Дорвался до бесплатного! Вот и получилось, что я у него стал правым ассистентом, добивая тех, кому повезло увернуться от залитого кровью лезвия бердыша богатыря. За моей спиной когорты сомкнули щиты, образовав единую линию защиты. Так, ведомые разбушевавшимся богатырём, я, Маркел, трое стрельцов и Матаохо Семпе впереди манипула прошли всю вражескую толпу насквозь. Дюльдя мгновенно развернулся и врубился в толпу индейцев слева, но те не хотели умирать и бросились в рассыпную. Но нарвались на плотные ряды щитов. Щиты были со всех сторон. Окружение полное, бежать некуда, и враги стали сдаваться: бросив оружие, садились на залитую кровью землю и закрывали головы руками. Странно, почему они предпочли смерти в бою смерть у дерева развлечений?

Богатырь остановился и обернулся. Честно скажу, я сам бы бежал от него со скоростью поросячьего визга! Русоволосый стрелец в блестящих доспехах превратился в красного, от залившей его с макушки до пяток крови, монстра. Жуть! Дюльдя, пытаясь ладонью стереть кровь с лица, размазал её ещё больше. Посмотрел на меня и улыбнулся. Лучше бы он этого не делал! Стоявший рядом со мной Матаохо Семпе, сам заляпанный кровью, сделал шаг в сторону и спрятался за моей спиной. И я его не осуждаю за это! Самого в дрожь бросило.

Осмотрел себя. Видок тоже зверский. Кольчуга, пояс и всё, что на нём было – красно-бурого цвета. Хорошо, что кафтан перед боем скинул, а то пришлось бы выбрасывать, кровь из ткани очень плохо выстирывается. И тут я почувствовал Запах! Смесь из вони рассечённых кишок, парной крови, мочи, страха и боли. Запах Смерти. Едва не стошнило. Удержался от «блевонтина» неимоверным усилием. Оглядел поле боя. Как таковое, сражение закончилось. Мои индейцы вязали уцелевших чужих. Победители добивали раненых врагов. Ладно, без меня управятся. С трудом проглотив подступивший к горлу комок, побрёл обратно к нашему лагерю, стараясь идти, не наступая на густо лежащие человеческие тела и их части. Шёл и выглядывал, не лежит ли где мой стрелец, но не увидел. Тела воинов ава-гуарани встречались, но редко.

– Маркел, – позвал я дарёного холопа. – Узнай, все ли наши живы.

– Сделаю, воевода.

Я добрёл до холмов. Перед позициями берсо трупы были навалены в несколько слоёв, образуя непроходимый вал. Картечь в упор по плотной толпе бездоспешных. Меня стало тихонько потряхивать: адреналин уходил из крови, кураж и угар боя выветривался, и приходило осознание содеянного. Какие люди всё же звери! Хотя звери, выясняя отношения между собой, стараются не травмировать соперника. Только у людей любимое занятие – резать себе подобных! Что в шестнадцатом, что в двадцать первом веке. А к этой мясорубке я руку приложил. Жили себе люди…

Стоп! Не раскисать, а то точно с ума спрыгну! У меня есть кувшинчик дядькиного самогона, для дезинфекции ран брал. Сейчас он мне как раз и пригодится, душевную рану надо залить. Но сначала своих стрельцов дождусь, кто жив остался.

Обошёл по большой дуге вал из трупов и обнаружил троих стрельцов. Сердце ёкнуло, когда увидел их окровавленные тела, лежащие возле пушек. Ускорил движение и с радостью увидел, что все трое живы и смотрят на меня. И даже улыбаются! Рядом Жан-Поль и Петруха суетятся. У меня слёзы навернулись. Быстро отвернулся, чтобы их никто не заметил. Я ведь Морпех Воевода, Великий и Ужасный по версии ава-гуарани! Смахнул рукавом слезу, добавив на лицо кармина. Сел на землю рядом с ранеными, уставшими от битвы воинами. Опёрся спиной о столбик с закреплённой на его вершине одной из так выручивших нас пушечек. Чес-слово, я в них влюблён! Мал золотник, да дорог. Ох, ну где же остальные мои соплеменники? Вытащил из-за пояса пистолеты. Оба разряжены. В кого и когда из них стрелял – не помню. Обтёр руки о чудом сохранивший зелёную чистоту кустик травы. Ей же кое-как обтёр пистолеты, но бросил это занятие и сунул их в перевязь. Вспомнил, что ружьё тоже разряжено. Попробовал снять его, не вставая, но не получилось. А, ладно, потом. Пошарил по поясу. Сабля в ножнах, а косаря нет. И в ком остался – не помню. Стянул с головы шлем. Стало больно. А-а, вот где собака порылась! В шлеме впуклость, на голове выпуклость. Каждому своё. А вот ложка в чехле и калебас на поясе уцелели. Отвязал сосуд из тыквы, краем сознания удивившись его лёгкости, выдернул пробку, а воды-то и нет! В руке только верхняя часть, а донышко отсутствует. Отбросил посудину в сторону, облизнул пересохшие губы. Почувствовал солоноватый вкус чужой крови. Ну и плевать, хоть плевать и нечем. Ядовитых людей не бывает. Хотя знающие люди утверждают, что плевок тёщи ядовит. Но то плевок, а не кровь. Да и тёщ с дубинами я на поле не заметил. А интересно, у меня тёща какая? Вождь так нас и не познакомил. С дочерью – да, а с её мамой – нет. Или и у них эта родственница не в чести? В смысле тёща, а не мама.

Да где же ребята мои! Мочи уже нет ждать! Хоть бы живы были, Господи! Не оставь мою молитву без внимания! Сделай так, чтобы все мои стрельцы живы были. Я ведь знаю, Ты это можешь, Господи!!!

Подбежавший француз сунул мне в руки калебас с водой, к которому я с жадностью и припал.

– Воевода! – До меня донёсся чей-то крик. – Воевода, живой!

Я вскочил, оттолкнув Жан-Пьера, вытиравшего мне лицо холстинкой. По полю шли мои стрельцы. Кто своими ногами, а кто, опираясь на плечо товарища. Быстро пересчитал соплеменников. Все были в наличии. ВСЕ БЫЛИ ЖИВЫ!!! От такой радости у меня даже голова закружилась. Спасибо, Господи! Услышал Ты мою молитву!

Наконец стрельцы доковыляли до меня, расселись на земле. Француз кинулся осматривать и перевязывать раненых. Маркел быстро сбегал до дерева, под которым мы сложили своё имущество, и принёс кувшин с самогоном, большой калебас с водой и деревянную чашку. По очереди, начиная с меня, выпили. Занюхали кусочками зачерствевшей лепёшки. Молча посидели. Повторили. Что-то ни в одном глазу! Выдохлась, наверное, дядькина самогонка. Подошёл и скромно встал в сторонке вождь ава-гуарани Матаохо Семпе. Махнул ему рукой, указал на место рядом. Тот сел напротив на корточки. Получил из моих рук кусок лепёшки и принялся жевать, запивая водой.

– Говори, вождь, – усталым голосом произнёс я. – Сколько воинов у тебя осталось?

– Об этом я узнаю только завтра утром. Сейчас нам надо отсюда уходить – я слышал рёв четырёх больших кошек. Да и помельче зверьё скоро набежит. Стервятники вон, уже слетелись. Вечер, скоро темно станет. Нельзя спать там, где смерть погуляла.

– Ты прав. Куда уйти до темноты можно, знаешь?

– Да. Надо выше по ручью подняться. Между холмов родник бьёт и маленькое озерцо, из которого этот ручей и вытекает. Там у нас фруктовые деревья растут.

– Добро. Командуй своим. Далеко до озерца-то?

– Нет, за тем холмом, – вождь показал рукой, за каким, – пять сотен шагов. Вдоль ручья тропинка есть.

– Хорошо, найдём. Пошли, бойцы!

Стрельцы собрали вещички и оружие. Подошедшие индейцы подняли на плечи так выручившие нас пушчонки, отстрелянные каморы берсо, бочонки пороха, кули с картечью и пыжами. Выстроившись цепочкой, направились в указанном вождём направлении. Следом потянулись стрельцы, поддерживая раненых. Вымотанные марш-бросками, перемазанные своей и чужой кровью, в изодранных кафтанах, в бинтах, мои воины всё равно выглядели, чувствовали себя и являлись победителями!

Небольшое озеро, образовавшееся в углублении между холмами благодаря явно рукотворной плотине, представляло собой сильно вытянутый овал с неровными берегами. Вода перетекала через край плотины и образовывала ручей. Пришедшие раньше индейцы уже разожгли костры. В стороне от них и от воды были сложены наши артиллерийские припасы, в рядок лежали берсо, а рядом стояли четверо вооружённых индейцев. Охраняли Главное оружие, подарившее нам победу.

Маркел расстелил циновку, на которую я стал складывать своё оружие, шлем, кольчугу. Снял пропотевшую рубаху с окровавленными рукавами, заляпанные кармином сапоги и штаны. Оставшись голышом, полез в ручей поближе к плотине. В воду погрузился по самые уши. Благодать! Прохладная вода льётся на мою контуженную дубиной голову, смывая с отросших волос и бороды кровавую коросту. Натруженное тело массируют ласковые струи, унося пот и грязь долгой дороги и жестокого боя. Ниже по течению, как огромная белая рыбина, ворочался на мелководье Дюльдя, мелким песком оттирая с лица и рук корку запёкшейся крови. Рядом плескались стрельцы, а ниже их по течению – индейцы. В озеро мыться никто почему-то не полез. Табу, что ли? К берегу подбежал Сатемпо с перебинтованной грудью. Упал на одно колено и произнёс:

– Великий! Для пира уже всё готово. Окажи нам честь!

Тяжко вздохнув, я нехотя вышел из воды. На берегу меня ждал Маркел с чистыми штанами и рубахой. Вместо сапог предложил мягкие войлочные чуни с кожаной подошвой. Я оделся, опоясался отмытым холопом ремнём с саблей и пошёл к костру в центре полянки. Кругом неё росли какие-то небольшие деревца с зелёными продолговатыми плодами. Навстречу мне поднялись индейские вожди, эскудеро Олег и сержанты. Все дружно встали на одно колено и склонили головы. Я досадливо поморщился. Ладно бы аборигены это делали, им положено передо мной падать ниц, но свои-то братья-славяне какого хрена раболепствуют?

Встаньте! – Моя команда от посетившей меня досады на стрельцов прозвучала излишне строго. Народ с колен поднялся. Я прошёл на предназначенное мне место, обозначенное большой подушкой, единственной на всей уставленной мисками с непритязательной едой циновке. Сел на эту подушку. Показал Матаохо Семпе место справа от себя, а Олегу – слева. Рядом с ним расселись Ахмет и трое стрельцов, Родион, Пахом и Павел, ставшие по моей воле командирами-сотниками. Справа от вождя уселся шаман, а за ним несколько младших вождей. Вижу, индейский комсостав понёс потери. Сатемпо пристроился в сторонке. Он не вождь, а всего лишь сын вождя. Все индейцы, даже шаман, забрызганы кровью. Видимо, тоже воевал. Мои-то помыться успели, а вождям аборигенов, наверное, радостно ощущать на своём теле засохшую кровь поверженных врагов. Ладно, я подумаю, стоит ли их дальше в цивилизацию погружать.

– Сатемпо, – позвал я. – Как прошёл захват деревни?

Индеец вскочил и произнёс:

– Всё было сделано, как ты сказал, Великий! Кто сопротивлялся – убили, остальных повязали. Потерь нет.

– Ты послал туда воинов после битвы?

– Да, Великий! Пять десятков самых быстрых бегунов. Пошли по тропе, что мы протоптали. И за убегающими врагами преследователей послал.

Мой вопрос был провокационным. С целью проверить, умеет ли воин думать наперёд. Оказывается, умеет: радость победы не застила глаза, он сообразил, что надо немедленно усилить гарнизон захваченной деревни, ведь именно к ней пойдут уцелевшие враги. Парнишка сообразительный, это хорошо. Значит, его надо забрать с собой. Но только как добровольца, во главе, хорошо бы, ещё пары-тройки десятков сильных воинов. С железным оружием и после полного курса моего обучения, они станут бойцами отличными. Надо об этом с Матаохо Семпе поговорить.

– Слушай мой приказ, Сатемпо! – Тот рухнул на одно колено и склонил голову. – То, что я тебе поручу, очень важно. Мы не знаем, сколько вражеских воинов сумело удрать и сколько ещё может подойти из других деревень. Потому после еды отбери с сотню таких же быстроногих, как сам, воинов и беги к деревне. Быть тебе там надо рано утром, как только ночь начнёт сереть на востоке. Подойдёшь к деревне скрытно и выяснишь, твои ли воины ей владеют. Если твои, то быстро войдёшь в неё и спрячешься, как в засаде. Из леса могут группами и поодиночке подходить недобитые сегодня враги. Старайся брать их в плен, они мне нужны живыми. Может быть, ранеными, но не тяжело и не в ноги, чтоб идти сами могли. Мы завтра закончим тут дела, а послезавтра будем у тебя. Если же в деревне опять враги, запри их там и не выпускай, пошли мне гонца и жди нас. И ещё. Если среди врагов будет их вождь – схвати его обязательно и сделай так, чтобы он был живым до встречи со мной. Всё понял? Старайся, воин! И ты станешь вождём! Иди!

Сатемпо мгновенно исчез в наступивших сумерках. А мы принялись за еду, первую горячую еду за последние трое суток. Особенно мне с голодухи понравилась тыквенная каша из разваренных кукурузных зёрен с мелко нарубленным мясом, приправленная какой-то пахучей травкой. Утолив первый голод, я спросил Матаохо Семпе:

– Вождь, каковы твои дальнейшие планы?

Отложив деревянную ложку, удивительно похожую на русскую, тот ответил:

– У племени кайва-гуарани ещё семь деревень, разбросанных по лесам. Воинов в них теперь нет или очень мало. Их верховный вождь хотел одной стрелой убить двух кабанов: разгромив кочевников, шёл и нас уничтожить. Но ты, Великий, знал об этом, потому и повёл нас так быстро, как мы никогда не ходили на войну. А твоё оружие поистине божественное: гремит, как гром с небес и разит как молния. Врагов было больше, но ты повёл нас в бой и мы быстро победили. Теперь нас ждёт богатая добыча в беззащитных деревнях кайва-гуарани. Только дорогу к ним я не знаю. Это они к нам в набег ходили, а мы к ним – нет. Но мы завтра пленников допросим. Самые слабые скажут всё и даже покажут дорогу, а сильные подарят удовольствие созерцания их мужественной смерти.

Утром я проснулся, когда солнышко уже показало свой лик из-за поросшего редким, «светлым», лесом холма. И оказалось, что так долго спим только я и Дюльдя, а пятеро раненых стрельцов при помощи Жан-Пьера и Петрухи возятся у костров. Остальные вместе с индейцами отправились собирать трофеи. Я передёрнул плечами. Б-р-р! Как хорошо быть генералом! Мою долю мне уже отмытой и почищенной принесут, а сам я на то Поле Смерти – ни ногой! Не царское это дело, в дерьме ковыряться!

Подумал так, и громко рассмеялся. Во куда заносит! Илюшку – царём?! Тьфу-ты, прости, Господи, мысли глупые. Видно, крепко меня вчера дубьём-то по голове шарахнули. Быстро вскочил с циновки, сбегал за ближайшее деревцо, потом к озеру, умыться. Подошёл Маркел, принёс выстиранные, но до конца не просохшие штаны и сапоги. Надевать не стал, не сейчас в поход, пусть высохнут хорошенько. А вот поесть не мешало бы! Глянул на холопа, и тут же, как по мановению волшебной палочки, передо мной появилась зачерствевшая лепёшка и пласт просвечивающей на солнце сушёной рыбы. Чукчи, нанайцы и прочие тунгусы называют таким способом приготовленную рыбу «юкола». Только и у тех, и у этих юкола несолёная, и вкус у неё никакой. Но соль у нас есть. Потому наша юкола приготовлена из солёной рыбы. А костры уже горят, и на них что-то варится и жарится.

Как раз к готовому обеду, а был уже полдень, появились мои воины, таща узлы кожаных накидок, расписанных узорами, чем-то наполненные кули, конусовидные колчаны, полные стрел, вязанки дубинок и деревянных мечей. Свалив это всё передо мной в кучу, стрельцы отправились обратно.

– Ахмет! – Крикнул я. – А стрелы-то тебе индейские зачем?

– Древки хороший, воевода, ровный. Наконечник камень снимай, индейса меняй. Свой наконечник, железный, ставь. Хороший стрела будит!

Хм, а ведь он прав. У нас стрел не так уж и много, а наконечники кузнецы быстро наковать смогут. Есть из чего. Да и перья не зря разведчики собирают! Не на подушки, а для пополнения боезапаса. Предложение сообразительного Ахмета мне понравилось. Нам древки делать было не из чего. Да и не чем.

Над лагерем потянуло запахом пищи, а едоки ещё копошились на поле боя. Увлекательное занятие, особенно если не брезглив. Где-то через час-полтора стрельцы вернулись, опять нагруженные всяким-разным дикарским хабаром. Мои мужички всё добытое к хозяйству приспособят. И правильно. Я сидел под деревом и смотрел, как они делили трофеи на три кучи, одну из которых на циновке подтащили ко мне. Подошедший Олег положил на неё большой каменный нож с обсидиановым лезвием, вставленным в резную костяную рукоятку. Красиво сделанная вещь притягивала взгляд, просилась в руку. Уже потянувшись к ножу, я вдруг ощутил исходившее от него зло и резко вскочил. Крест, предупреждая об опасности, обдал волной холода. Стрельцы бросили свои занятия и уставились на меня.

– Олег, кто нашёл этот нож? Руками голыми его кто ни будь из наших брал?

– Нож абориген местный просил тебе, воевода, передать. Сказал, что таким оружием только ты владеть имеешь право. Он его в тряпицу завёрнутым принёс, вот в эту, – Олег указал на серую холстину. – Руками его никто не брал.

– Узнать этого аборигена сможешь?

Олег помялся и смущённо произнёс:

– Нет. Они для меня все на одно лицо.

– Ну, хотя бы возраст какой? Может, шрамы есть приметные, или ещё что интересное?

Олег задумался. Потеребил русую бороду, вздохнул:

– Нет, не вспомню. Прости, воевода, видел я его мельком. Помню только, что был он невысок и широкоплеч.

– Хорошо, Олег. Позволь мне самому в твою память заглянуть.

Олег посмотрел мне в глаза и кивнул головой. Потом снял шапку и встал передо мной. Я коснулся пальцами его висков, глянул в глаза и тут же разорвал контакт. Портрет диверсанта я увидел. Он был не из племени Матаохо Семпе. Теперь осталось его найти и поспрошать, кто послал.

– Идите, обедайте и готовьтесь к выходу, – приказал я стрельцам. Те достали из своих мешков миски и отправились к кострам, где кашеварили наши легкораненые.

– А с этим что делать? – Олег указал на нож.

Я молча достал из-за пазухи свой крест. Зелёный камень ярко вспыхнул. Через секунду его свет сконцентрировался в узкий пучок, ударивший в обсидиановое лезвие. То моментально рассыпалось в мелкую крошку. А костяная рукоять осталась целой. Значит, зло было заключено в лезвии. Но рисковать я не стал. Взяв бердыш Маркела, выкопал ямку и сбросил туда остатки коварного подношения. Засыпал землёй, притоптал, провёл над местом захоронения крестом. Зелёный камень не прореагировал. Зло уничтожено, а сотворивший его – пока ещё нет. Но это пока.

И снова марш по лесным тропам. Но уже не такой стремительный и выматывающий, как до сражения. Вечером вошли в занятую Сатемпо деревню, спокойно переночевали. С утра допросили пленных. Те, увидев меня в сопровождении Дюльди, геройствовать не стали, потому остались живы, а мы получили сведения о местонахождении деревень, количестве жителей и воинов, оставленных для охраны. Потому, быстро посовещавшись с вождями, в число которых я, как и обещал, ввёл и Сатемпо, решил захватить ближайшие три. Одной из намеченных к захвату была деревня почившего в бою вражеского вождя. Самая богатая и густонаселённая. Туда я отправил во главе сотни воинов Матаохо Семпе. На захват двух других послал младших вождей. С каждым – по пятьдесят – семьдесят воинов. Пушек не дал, жирно будет. Не воевать идут, а грабить. Для этого и копий с дубинами хватит. Тем более, что воевать практически не с кем. Сатемпо тоже рвался в рейд, но я его при себе оставил. Поручил охрану деревни и надзор за пленными. Хочу поближе присмотреться к этому парню.

Всего в битве враг потерял семьсот пятьдесят шесть воинов и пятерых вождей, опознанных по бывшим на них украшениям. Одного даже я свалил, но как это произошло, до сих пор не могу вспомнить. Матаохо Семпе принёс богатое ожерелье и мой косарь и сказал, что его нашли воткнутым в глаз вражеского вождя. Косарь я вернул в его родные ножны, а ожерелье сунул в поясную сумку. Любоваться потом буду. Моя команда отделалась пятерыми легкоранеными, а вот племя ава-гуарани потеряло семьдесят убитыми и чуть больше двадцати тяжелоранеными. Ими Жан-Поль с Петрухой занимаются, раны чистят да штопают, а шаман ава-гуарани мази с отварами готовит. Хотя вряд ли большинство раненых выживет. Для вообще-то небольшого племени Матаохо Семпе это тяжёлые потери, восполнить которые оно сможет только лет через пять, когда молодёжь подрастёт. Только вот будут ли у вождя эти годы спокойной жизни? Но он сейчас всё равно радуется. Для него это долгожданная победа над старым сильным врагом. И потерь гораздо меньше, чем было бы без моего вмешательства.

Итак, я со стрельцами и разведчиками остался в деревне. Расположился, конечно же, в доме бывшего здешнего вождя, получив во владение всё его имущество и семью: двух жён и младшую незамужнюю сестру. Дети: один мальчишка-младенец двух месяцев от роду, остальные три девчонки. Старшей, примерно, двенадцать лет.

Семья, узнав, что их мужчина погиб в бою, восприняла это фаталистически. К смерти в этом времени, как я успел заметить, относятся спокойно. Воины уходят на войну и не всегда возвращаются. Как и с охоты. И никто из этого не делает вселенской трагедии: жизнь продолжается, и надо в эту жизнь встроиться. Потому никто мне горло ночью резать не лезет, обе вдовы суетятся по хозяйству и наперебой строят глазки, дети играют с другими детьми, а молодая сестра почившего скрашивает мои одинокие ночи. Так же живут и мои стрельцы. Взятые Сатемпо в плен воины кайва-гуарани сидят в земляной яме, и вырваться не пытаются. Там их шестьдесят семь. Я им сразу разъяснил, что их ждёт в случае неповиновения, а для наглядности вытащил из ямы четверых раненых с признаками начинающейся гангрены, и ментальным ударом превратил их в овощи. Эти люди всё равно через несколько дней умрут в страшных муках от заражения крови, а так хоть боли чувствовать не будут. Результат моих действий видели все: и пленные, и женщины, и дети, способные понять, что происходит. Видели и все мои воины, белые и красные. Правда, потом я собрал стрельцов и разведчиков и напомнил, что мои способности от Бога, а не от антихриста, и им меня бояться не надо. Все мои действия – для нашего общего блага. Краснокожим ничего не объяснял. Для них я стал ещё более Великим и Ужасным.

Установив таким образом свою власть над всеми, кто находился в деревне, я принялся изучать окрестности. С собой взял Ахмета с разведчиками. Маркел и так как тень всегда при мне. В качестве проводников, гордые порученным делом, пошли два кайва лет тринадцати возрастом. Благодаря малолетству, они не были взяты в поход и уцелели. Теперь я их вождь, царь и бог, доказавший свою силу, потому они мне с радостью подчиняются.

Начал с исследования протекавшего недалеко от деревни ручья, скорее даже речки. Именно в ней, со слов Матаохо Семпе, индейские детишки находили зелёные камушки. Метров семь в ширину, глубиной от «по щиколотку» до «по колено» в том месте, где я вышел на её берег. Течение не быстрое, но заметное. Вода прозрачная, видно песок, камешки на дне и рыб, шмыгающих в неглубоких ямах. Сразу захотелось посидеть с удочкой на берегу, поесть ушицы!

– Вы рыбу-то ловите? – спросил я у двух пацанов-кайва, моих проводников.

– Да, Великий!

– Чем?

– Речку сетью перегораживаем, там, ниже по течению, где воды больше, женщины зелье варят, потом в воду льют. Рыба всплывает, а мы её собираем.

М-да, такой способ ловли мне не нравится. Значит, рыбку, аборигенами пойманную, есть не будем. Сами потом наловим. А сейчас – вверх по течению, к месту, где зелёные камни водятся.

Вдоль речки шли около часа. Она заметно сузилась, стала мельче, но стремительней. По берегам всё чаще стали попадаться выходы скальных пород, состоящие из бурых и серых слоёв сланца. Я сошёл с берега в воду и зачерпнул ладонью со дна горсть песка и мелких камешков. Мои губы расплылись в довольной улыбке. На ладони лежал небольшой изумруд! Вода вымыла его из сланца, протащила по песочку, освободив от наросшей корки породы, и оставила на дне. Зачерпнул ещё горсть чуть выше – сразу два! Глаза шарили по дну, а руки выхватывали из воды камешки. Быстро набралась целая жменька. Это сколько же их здесь быть должно?! Я оторвался от увлекательного занятия и огляделся.

Речка превратилась в ручей двухметровой ширины, вытекающий из распадка между сложенных из сланца холмов, кое-где покрытых травой. В давние времена где-то там, среди холмов, забил родник. Его вода нашла себе путь здесь. Постепенно поток воды увеличивался, чему способствовали и осенне-зимние дожди. Вода разрушала каменные бока холмов, высвобождая заключённые в них зелёные камушки. Сколько лет длился этот процесс? Специалист мог бы ответить на этот вопрос, но я геолог аховый, по верхушкам знания проскакавший. Главное, я нашёл место.

Выбрался из воды, подошёл к скале. Из расщелины между камней вырвал вместе с корнями небольшой кустик, его ветвями вымел остатки земли. На общем фоне серой породы выделились несколько разновеликих тёмных вкраплений. Маленьким ножом поскрёб эти вкрапления, и под лучами солнца засверкали зелёные искорки. Не жалея косаря, используя трещины, проделанные корнями, вырубил из скалы камень с изумрудами. Заглянул в образовавшуюся выемку, но ничего не увидел. Тень мешала. Прижав камень к груди, опустился на корточки рядом со скалой и задумался.

Месторождение я нашёл, и весьма богатое, но что с ним теперь делать? По-хорошему, здесь надо полноценный прииск организовывать и выгребать из реки и холмов всё! Но это работа не на один месяц, а за нами уже скоро должна бригантина прийти, если уже не пришла. Я ведь уходил в гости на месяц, а прошло полтора. За это время могло произойти всё, что угодно. Правда, я посылал баркас за дополнительным вооружением и припасами, но это было не вчера, а как сегодня дела у Пантелеймона я не знаю. Плохо, что мне здесь не с кем посоветоваться. Одна надежда, что с бригантиной князь приплывёт. Но это вряд ли, ему крепость в бухте Монтевидео строить и тамошнюю жизнь налаживать надо. А мне не хочется упускать возможность с малыми затратами приобрести много дорогих камушков.

Так и не решив стратегическую задачу полного освоения месторождения, остановился на решении тактическом: взять всё, что успею, из реки, не трогая холмов. Для этого у меня есть самое главное – множество рабочих рук. Нечего пленных даром кормить. Пусть своё содержание отрабатывают. Можно будет их даже и заинтересовать, как – надо подумать. А пока шагать в деревню и организовывать добычу.

Иду по тропинке, размышляю, что и как надо сделать. Впереди шагают проводники и передовой дозор разведчиков. Неожиданно мой нательный крест стал очень холодным. Просто кусок льда за пазухой образовался, заставив меня шагнуть в сторону и выдернуть крест наружу. Мгновенно вокруг меня и шедшего рядом Маркела образовалось плотное зелёное облако. Раздался грохот, на внешней стороне облака что-то взорвалось. Меня отбросило на холопа. Послышались чьи-то крики и шум схватки. Облако исчезло, и я увидел, что мы попали в засаду. С полсотни голых аборигенов набросились на моих разведчиков. Те быстро образовали вокруг меня заслон и успешно отбивались от бездоспешно-беспортошных индейцев. Я выхватил пистолет и саблю и осмотрелся. Потерь среди моих воинов нет, зато число напавших неуклонно уменьшается. Что-то засада какая-то тупая. И что за взрыв был? Я внимательно стал присматриваться к нападавшим и вдруг почувствовал, как кто-то настойчиво ломится в моё сознание. Аж волосы на затылке зашевелились! Ответная реакция – ментальный удар по направлению вторжения. Глянул в сторону псионической атаки и увидел низкорослого коренастого индейца, прислонившегося спиной к толстому дереву. А-а, диверсант! В руке индеец сжимал короткое копьё с большим чёрным наконечником. Зелёный камень моего креста испустил яркий луч, ударивший в наконечник. Тот с громким грохотом взорвался, разлетевшиеся осколки поразили нескольких стоявших рядом с индейцем воинов. Те с воплями боли и ужаса повалились на землю, а оставшиеся в живых, побросав оружие, упали на колени. А их командир так и остался стоять, прислонившись к дереву.

– Пленных не брать! – крикнул я обозлённым разведчикам, и те замахали бердышами.

Сунул пистолет в перевязь, а саблю в ножны. Выдернул косарь и пошёл к обездвиженному вражине с взрывающимся копьём. Тот не шевелился, только вращал в разные стороны выпученными глазами. Я не стал с ним говорить, просто прикоснулся пальцами к его виску, вломился в сознание и узнал всё, что мне было нужно. Потом мощным ментальным ударом выжег мозг, а лёгким касанием лезвия вскрыл ему вену на шее. Верховного колдуна племени кайва-гуарани я лишил и астрального, и физического тела.

– Ахмет, всех зачистили?

– Да, воевода!

– Тело колдуна вместе со всем, что при нём и индейцах было – сжечь и закопать. Голыми руками ни к чему не прикасаться.

Только я закончил отдавать распоряжения, как из-за поворота тропинки вывалилась толпа стрельцов и индейцев Сатемпо. Сам он бежал впереди всех с боевой дубиной в руках. Увидев меня целым и невредимым, издал вопль радости и рухнул на колени. Следом повалились и его соплеменники, а стрельцы выстроились в шеренгу с Олегом на правом фланге.

– Прости, Великий! – уткнувшись лицом в землю, произнёс Сатемпо. – Я не смог найти этих врагов, хоть осмотрел всё вокруг деревни.

– Поднимись, вождь. Ты не мог их найти. С ними был колдун, который отводил тебе глаза. Я не сержусь на тебя. Но почему все воины здесь? Кто деревню охраняет? Бегом обратно! Олег, остаться!

Сатемпо с краснокожими исчез мгновенно. А стрельцы вместе с разведчиками разбежались по кустам за валежником и хворостом. Вскоре заполыхал жаркий костёр, в котором канул несостоявшийся мститель вместе со своими талисманами и амулетами. Сожгли, на всякий случай, и всё индейское оружие. После чего вернулись в деревню.

– Олег, вы как про нападение узнали? – я сидел на резной скамеечке вождя и потягивал через тонкую соломину чай матэ. Олег сидел рядом на подушке, набитой травой, и тоже наслаждался приятным напитком. Нам никто не мешал, перед глазами не шнырял и из-за хижин не выглядывал. Даже малолетки на меня не пялились с детской непосредственностью. Что по возвращении сказал местным Сатемпо, я не знаю. Но почтение ко мне (или страх передо мной?) возросло многократно.

– Двое мальчишек, – выпустив соломину изо рта, произнёс эскудеро, – что утром с тобой ушли, прибежали. Стали орать, что тебя колдун убивает. Вот все и подхватились на выручку.

– Молодцы, пацаны. Надо будет их пригреть. Узнай их имена и живы ли их отцы. Потом доложишь. Нам из местных нужны верные люди, что служить будут не за страх, а за совесть. – Я втянул через соломинку чай и продолжил. – Задумка у меня есть интересная и для нас весьма выгодная. Ты знаешь, что за зелёные камни мне вождь на мыс присылал?

– Знаю, воевода. Смарагды это. Я по молодости у боярина Кошелева в Муроме холопом был. Тот на оклад иконы Божьей матери в церковь два таких камня пожертвовал. Причины этого поступка не знаю. Но когда боярин камни отцу Серафиму передавал, я был при этом, камни видел и слышал, как он их называл. Батюшка боярина за столь щедрый дар очень благодарил.

– А как у князя Северского оказался, если ты холоп боярский?

– Нет, я свободный человек. Когда царь Иван Васильевич отменил поместное войско, оружных холопов боярам выставлять стало не нужно. Кошелев меня на вольные хлеба и отпустил. Я с пищалью был обучен обращаться. Меня потому в стрельцы сразу и взяли. А как царю стал не нужен, к князю Северскому нанялся на два года за десять рублей серебром и княжий кошт.

– Это хорошо, что ты не закуп, а наймит. Только князь может обидеться, что я тебя без его ведома в дворяне возвёл. И потребовать вернуть деньги, на тебя потраченные. Но это моя вина, что ты договор найма не выполнил. Ты мне нужнее. Потому неустойку заплачу я.

– Спасибо, воевода! Отработаю. Я тебе и так уже по гроб жизни обязан. Ты мне и семье моей дал возможность лучшей жизни.

– Так ты женат и дети есть?

– Да. Жену Марфой звать, детишек трое, погодки все: Андрейка, Маруся и Иван, старший. Ему десять лет зимой исполнилось.

– Как думаешь с семьёй поступить? Сюда везти или возвращаться на Русь будешь?

– Сюда везти. На Руси я простым мужиком так и останусь, даже не стрельцом. А здесь я – дворянин, почти боярин, тебе благодаря.

– А согласится Марфа твоя ехать за море, на край земли?

– Согласится и поедет, потому что любим мы друг друга сильно, но живём бедно. Это в Москве стрелец получает 4 рубля в год, а в остальных городах всего два. Правда, землицы немного я по царскому указу получил и ремеслом мог заниматься или лавку на торгу открыть. Но царь Фёдор Иоаннович войско сократил, и остался я без жалованья и без земли. Потому и пошёл за князем. Деньги, от него полученные, семье оставил. Года на три хватить должно, жена у меня бережливая.

– Насчёт переселения решение правильное. Только сам знаешь, путь не близкий и опасный. Да и Марфе твоей одной с детьми среди чужих людей добираться трудно будет. Попутчики нужны, и хорошо бы это родственники были. Скоро князь корабль на Русь пошлёт. Мастеров, крестьян да воинов будет приглашать сюда переселиться. Земли-то много, бери, сколько поднять сил хватит, а пахать да сеять некому. Здесь по два урожая снимать можно! Поплывёт боярин Жилин, Пётр Фомич, на бригантине нашей. Вот ты письмецо с ним и отправь жене. Отпиши, что да как, денег передай с боярином прилично, князь тебе выдаст на такое дело из твоей доли добычи с найденного галеона и с пиратов. Да посоветуй родственникам письмо показать, пусть позавидуют. Глядишь, и будут у неё попутчики.

– А ведь верно! Я перед отъездом домишко в деревне купил. Там всё же легче прожить, огород да коровёнка с курами. И родственники рядом. Случись что – помогут. Парни молодые есть, племяши да братья. Отпишу, обязательно! А пока они сюда доберутся, дом, думаю, уже поставлю. Да и землицей князь не обидит!

– Вот именно. Землю все получат. Только посоветуй парням своим, чтобы не одни приезжали, а сразу с жёнами. Тут, сам видишь, с женщинами напряжёнка. Но это, эскудеро Олег, дело будущего. Я с тобой хочу поговорить о настоящем. Человек мне нужен верный, смелый и самостоятельный, способный дело тайное и прибыльное в этих местах диких сделать. В том ручье, где мы сегодня были, нашёл я богатство немереное. Индейцы не знают о нём, даже не догадываются, что у них под ногами лежит. Для них это просто зелёные камушки, с которыми дети играют. А для нас – изумруды-смарагды, больших денег стоящие. Вот, смотри, – я вынул из поясной сумки горсть найденных сегодня камней, выбрал один, величиной с ноготь мизинца. – За один вот такой камень можно купить дом с хозяйством. А вот за такой, – я показал камень, больше предыдущего раза в четыре, – усадьбу с землёй чатей двадцать, скотиной и парой лошадей.

Олег удивлённо смотрел на камни. Потом перевёл взгляд на меня и спросил вдруг охрипшим голосом:

– И много, говоришь, в том ручье камней таких?

– Да, много. А ещё больше в скалах, что вокруг ручья. Вот, смотри, – я вытащил из-под скамейки кусок сланцевой породы, что выломал из скалы, и показал Олегу вкраплённые в неё изумруды. Тот взял породу в руки и долго рассматривал невзрачные камешки. Потом положил её на циновку у моих ног и спросил:

– Что делать надо, воевода?

– Надо организовать добычу камней с сохранением тайны их стоимости от местных аборигенов. И не болтать о камнях ни с кем, особенно с испанцами. Остальным стрельцам знать об этой находке тоже не обязательно. Кроме тех четверых, что я выберу тебе в помощники. Каждый участник этого похода получит вознаграждение. Серебром. Ты же и те люди, что вместе с тобой будут здесь камни добывать, получат долю добытого и смогут её у князя на серебро поменять. И стать богачами. Вам пятерым я кладу десять процентов. Из них тебе – четыре. Нравится такое моё предложение?

Олег вдруг рухнул передо мной на колени. Размашисто перекрестился и дрожащим голосом произнёс:

– Отец родной, благодетель! Век за тебя Богу молиться буду и детям накажу! Всё сделаю, как скажешь!

– Олег! Поднимись с колен, сядь и слушай дальше. Сегодня я выберу людей. Закажу местным лотки для промывания песка и остальное, что необходимо для работы. Завтра, думаю, инструмент будет готов, а послезавтра мы возьмём пленных и отведём на ручей. Там я покажу, как они должны будут искать зелёные камни. Для всех индейцев объяснением нашего интереса к этим камням будет служить то, что наши дети там, за солёной водой, тоже очень любят играть в камушки, а у нас их очень мало. А детей много. А ещё лучше просто сказать, что я, Великий Морпех Воевода это делать приказал. И всё!

Я отпил из чашки уже остывший напиток и показал одной из вдов, я так и не удосужился узнать их имена, чтобы принесла горячий матэ. Потом продолжил разговор с Олегом:

– Потом я покажу тебе, как и где искать изумруды в скалах. Но это на тот случай, если в ручье камни закончатся, а я за вами ещё не приплыву. Запомни, в первую очередь необходимо перетряхнуть весь ручей. Тщательно. Пленные будут покорны твоей воле, это я обеспечу. Рассчитывай, что вы пробудете здесь не меньше месяца, а то и двух. По-хорошему, тут бы прииск держать, пока всю речку и все скалы не выпотрошим. Но не будем жадничать. Укрепимся на земле американской, так позже, через пару лет, сюда опять наведаемся. А может и раньше. Тем более, что вождь Матаохо Семпе этот ручей мне подарил. Ты меня понял, Олег? Не подведи! Я тебя здесь наместником оставляю.

Олег встал, перекрестился и торжественно произнёс:

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Клянусь, что всё, тобою, воевода, порученное, исполню и тайну доверенную не разглашу. И охулки на руку не положу. На чём крест святой целую! – Вытащил из-за пазухи крест и, приложившись к нему, снова спрятал. Договор заключён.

– Я могу идти?

– Нет, сначала поедим. Эй, кто там! – крикнул я и щёлкнул пальцами.

Тут же, как из-под земли, передо мной появились двое моих пацанов-проводников.

– Позовите ко мне сотников-сержантов Потапа, Родиона и Павла, десятника Ахмета и вождя Сатемпо.

Пацаны кинулись исполнять поручение, а вдовы вынесли и положили вокруг циновки несколько больших подушек и стали расставлять глиняные миски с угощениями. Приглашённые появились быстро и, после краткой молитвы, надо же Бога поблагодарить за всё, что Он нам даёт, приступили к еде. Молитву читали на русском языке, а Сатемпо с интересом вслушивался в её слова. Когда закончили и стали креститься, он тоже неуклюже скопировал наши движения. Скорее всего, догадался, что мы делали.

У индейцев гуарани нет, и никогда не было храмов, идолов, изображений, которым бы они поклонялись, в отличие от североамериканских индейцев. Их можно без преувеличения назвать монотеистами. Ньяндеругуасý – «наш большой отец», Ньямандý – «первый, источник и начало», Ньяндехáра – «наш господин» – вот имена божества, который, по вере гуарани, был невидимым, извечным, вездесущим и всемогущим. Его духовная сущность, дабы человек мог обратиться к нему, снисходила до конкретной формы – Тупá, что в переводе с гуарани означает «гром». Тупá было множество, и они проявлялись в разнообразии явлений природы и космоса, но никогда не принимали видимую форму. Ньямандý не был богом исключительно народа гуарани, он считался богом и отцом всех людей. Потому Сатемпо и воспринимал нашу молитву как обращение к общему Богу. Вообще-то гуарани – отличный материал для работы священников любых конфессий. Чем и воспользуются иезуиты, начав крестить индейцев и организовывать свои редукции.

Но вот с едой было покончено. Наступил черёд матэ. Потягивая бодрящий напиток, я обратился к Сатемпо:

– Вождь, у меня к тебе есть предложение: стать моим воином и служить мне. Быть приближенным к моей особе и командовать воинами, которых ты сам для меня наберёшь из своего народа. Я дам тебе наше оружие и научу им владеть. Ты и твои воины будут участвовать во многих битвах и побеждать. Ты хочешь стать великим воином, о котором будут петь песни все племена этой земли?

Сатемпо бухнулся лбом в циновку и воскликнул:

– Да, Великий! Я пойду за тобой, буду твоим воином и уничтожу любого врага, на кого укажешь! Клянусь Ньяндеругуасý!

– Ты сделал правильный выбор. Твоё имя с радостью будут произносить друзья и с ужасом – враги. Теперь ты мой воин, и вот тебе мой приказ: наберёшь сотню воинов своего возраста. Лучших, которые тебя не подведут и пойдут за тобой туда, куда бы я ни приказал. А вечером устроишь праздник и будешь сидеть рядом со мной. Иди!

Сатемпо вскочил на ноги и бросился выполнять приказание, а мои бойцы переглянулись и уставились на меня. Я, ухмыльнувшись, произнёс по-русски:

– Индейцы любят внешние проявления расположения к себе, любят лесть и похвалу. Назови любого рядового воина вождём, и он, гордый своей значимостью, сделает всё, что тебе от него нужно. Похвали за сделанное, а ещё лучше подари что-либо в присутствии его соплеменников, и он из кожи вон вылезет, выполняя твоё приказание. Но не переусердствуй, особенно в похвале какого либо вождя! Иначе получишь чванливого загордившегося балбеса, потерявшего реальное представление о своём месте в этой жизни. В отношениях с дикими народами надо знать меру и использовать метод кнута и пряника: выполнил приказ – награди, не выполнил – накажи. Прилюдно, чтобы соплеменники видели, что почём. С рядовыми аборигенами поступать надо именно так. С вождями немного иначе. Хвалить прилюдно, а ругать – когда никто не видит и не слышит. Понятно? Рядовые не должны знать, что их командир получил трёпку. Иначе получат её сами от этого командира. Вас, командиры, это правило тоже касается. Хвалить буду прилюдно, устраивать головомойку – строго индивидуально.

Бойцы заулыбались. Значит, поняли, что сказал, и примут это к сведению. И на вооружение.

– Ахмет, – обратился я к командиру разведчиков. – Мне для выполнения особого задания потребуются четверо твоих людей. Кого порекомендуешь?

– А что делать им нада?

– Помогать эскудеро Олегу, который здесь ещё на два месяца останется. Нужны бойцы сильные и смелые. Не болтуны. Добровольцы. Платить я буду.

– Мая бойсы все сильный-смелый. Болтай нету, весь день молчи. Добровольса спросить нада.

– Тогда зови, спрошу. Ты же их сегодня никуда не посылал?

– Посылал шесть бойса по речка вниз ходи. Ещё не пришёл.

– Ну, тогда как придут, пошлёшь ко мне. Всех. Заодно доложат, что разведали.

– Якши!

Ахмет тоже ушёл. Один из моих сержантов, Потап, спросил:

– Воевода, а почему только разведчикам это дело предлагать будешь? Я, например, с удовольствием остался бы.

– А потому, что вы теперь командиры, которые будут мне и князю воинов готовить из индейцев. Вы сами видите, что они как бойцы из себя представляют. Толпа дикарей, строя и правильного боя не знающих. Так что вы мне не здесь нужны. Кстати, вам всем придётся с князем договор найма вас к нему на службу разорвать и выплатить деньги, что он на вас потратил.

Сержанты-сотники переглянулись и понурились.

– Только где ж их взять-то? – грустно протянул Родион.

– Я заплачу, а вы мне потом отдадите, когда появятся. Или могу обратно в стрельцы перевести. Кто как желает?

– Нет! Нет! Вернём!

– Вот и чудненько. Значит, уяснили, что от вас требуется. К местным пацанам приглядывайтесь, выбирайте себе будущих курсантов уже сейчас. Индейцы правильно делают: хочешь уничтожить врага – воспитай его детей. Так же и османы действуют, из детей покорённых народов воспитывают для своего войска злых и сильных воинов – янычар. Вам среди аборигенов тоже помощники понадобятся. Отбирайте кандидатов, и работу по их воспитанию и обучению начинайте. Ясно? Свободны.

Разогнав всех своих офицеров, я улёгся в гамак, засунул руки под голову и стал прикидывать, что и как надо сделать, чтобы мой прииск заработал. Прикинул, кликнул пацанят и пошёл искать необходимое и необходимых.

Подготовка заняла два дня, зато работа сразу пошла так, как и планировал. Самый простой способ добычи драгоценных камней – это их сбор на поверхности. Обычно такая добыча связана с использованием большого количества рабочей силы. Почти дармовая рабочая сила у меня была, а если её не хватит – на подходе вождь Матаохо Семпе, который уже должен был захватить намеченные для набега деревни разгромленной нами орды кайва – гуарани. Пленных будет много. Только успевай им кормёжку обеспечивать.

Месторождение россыпное, в русле реки, потому добыча драгоценных камней будет происходить путём сепарирования более лёгких минералов с помощью воды, стекающей по деревянным ступенчатым лоткам, изготовленным по моему приказу местными умельцами. Глины и пески, имеющие меньший удельный вес, смываются, а более тяжёлые камни скапливаются в определённых местах. При этом рабочие будут шуровать шестами в осадке, образующемся в заполненных водой ямах, ускоряя сортировку материала. Потом содержащую драгоценные камни породу загрузят в неглубокие корзины и опять промоют, то есть ещё более обогатят благодаря тому, что составные части с меньшей плотностью вымоются через край корзины. Далее ручная отборка концентрата драгоценных камней. И на каждом этапе собираются попавшие на глаза камешки.

Обогащённое содержимое корзин вываливается на сортировочный стол. На него выливается несколько больших кувшинов воды, и рабочие тщательно рассматривают слои руды на предмет наличия изумрудов. Отбирают очищенные. Используя деревянные колотушки, раскалывают большие куски сланцевой породы, получая мелкие. Грузят полученный щебень на промывочный грохот. Вновь поливают большим количеством воды. Затем сортируют вручную сланец, высматривая куски, содержащие кристаллы изумруда. Последние будет аккуратно освобождать от породы и складывать в висящий на шее калебас старший в артели. К нему так же будут стекаться и все камни, найденные его людьми.

Для оптимизации производства, как и задумал, я разделил всех наличествующих пленных и их присутствующих в деревне родственников на несколько артелей. Каждой артели определил для поисков конкретный участок речки. Старшие артелей получили на шею большой калебас, по заполнению которого он и его артель получат свободу и смогут уйти или остаться в деревне. В целях пресечения попыток побега, жёны пленного воина с малыми детьми остаются в деревне под надзором. Хотя ослушаться воле Великого и Ужасного шамана (колдуна, демона, божества – нужное подчеркнуть) никто не посмеет. Потому все в деревне трудились как пчёлки. А я подсчитывал дивиденды и строил планы на будущее.

Глава 10

Через пять дней после открытия прииска в деревню вернулись воины ава-гуарани с богатой добычей и практически без потерь. Они захватили и ограбили три деревни кайва-гуарани, и Матаохо Семпе теперь был безраздельным владельцем земель всего северного берега большого озера и реки Капибара, что впадает в океан вблизи мыса с нашим лагерем. Враги ава-гуарани как минимум на ближайшую пятилетку кончились. А у вождя появилась возможность время от времени развлекаться: четыре оставшихся деревни врагов ещё не ощутили на своей шее его могучих рук и не были разграблены. Оставив в захваченных деревнях некоторое количество их прежнего населения и часть своих воинов на постоянное проживание, вождь вернулся. И пора было поговорить о наших с ним дальнейших отношениях.

В исполнение договора мне пригнали полсотни девушек четырнадцати – шестнадцати лет. А так же всех выживших в боях мужчин, в количестве ста семидесяти восьми, и, наверное, около трёх сотен детей ростом, как договаривались, выше пояса вождя краснокожих. Мальчишек и девчонок. На радостях Матаохо Семпе подарил мне ещё дополнительно около сотни женщин вместе с их детьми разного возраста. Увидев эту толпу, я пришёл в тихий ужас. Откровенно говоря, я не рассчитывал на такое количество пленных. Вождь, видимо, решил сбагрить мне все лишние рты. Всё-таки разгромленное племя, если судить хотя бы по количеству мужчин, было в два раза больше его собственного. А сколько у них женщин и детей – вообще не считано. Но, как говорится, дарёному коню в зубы не заглядывают. Отказываться не стал, как не отказался и от остальных трофеев в виде глиняных горшков, кусков местного полотна, корзин, выделанных шкур, циновок, деревянной посуды, калебасов разных размеров и ещё много чего, что пригодится в хозяйстве моих невольников. Фортуна дама капризная, откажусь от её подарка – может обидеться и отвернуться. А мне с ней ещё очень долго надо будет сотрудничать!

Пообнимавшись с очень довольным собой вождём и наговорив ему массу комплиментов, сразу разделил всех пленных на несколько групп и, после суточного отдыха, под охраной воинов Сатемпо отправил пешим ходом в деревню Матаохо. Во главе первого конвоя поставил сержанта Потапа, которому поручил, если он доберётся до деревни нашего союзника раньше меня, организовать изготовление плотов и доставку на них и лодках моих трофеев к дядьке Пантелеймону, на мыс. Послал с ним и написанное второпях письмо, где вкратце поведал о наших здешних делах. Письмо запечатал воском диких пчёл с оттиском герба, придуманного мной на досуге и вырезанного местным резчиком из куска чьего-то черепа. Только резчик понятия не имел о зеркальном отражении, потому, оттиснутый на воске, вставший на дыбы медведь держал бердыш в левой лапе, а не в правой, как на моём рисунке. Хотя по жизни – правда, медведь и есть левша.

Шлёпать воинам с пленниками, женщинами и детьми по земле придётся долго и довольно голодно. Надо будет подумать об ускорении их доставки и подкормке по пути следования. А то помрёт мой полон, и будут сплошные убытки. Олегу на прииске оставил ещё полсотни пленных с семьями. Это должно ускорить процесс потрошения изумрудной речки.

Итак, поставленная задача выполнена. Враг Матаохо Семпе и его племени разбит, пленён и уже шагает в нужном мне направлении. Я выполнил свою часть договора, а вождь – свою. Оба довольны. Сегодня мы из этой деревни уходим. Кроме Олега и пожелавших остаться на дополнительный приработок четверых разведчиков Ахмета. Сатемпо, принёсший мне клятву верности в присутствии отца, шамана и младших вождей, вместе с выбранными им воинами будет осуществлять охрану деревни и прииска. А потом уйдёт из этих мест вместе с Олегом и старателями вслед за мной, своим повелителем. Матаохо Семпе не возражал такому повороту судьбы старшего сына. Но в его глазах я увидел грусть: сын уходит в неведомое.

Трое стрельцов и сержант Родион с берсо ушли вместе с последней группой индейцев. А я с Маркелом, Дюльдей, Ахметом с оставшимися при нём разведчиками, французом и Петрухой, в сопровождении полусотни ава-гуарани на их утлых лодках-корытах поплыву по озеру от устья речки Изумрудной до реки Капибара. Думаю, что так я даже первую группу опережу. Да и разведаю, что из себя это озеро представляет и каковы в нём глубины. Вывозить моих старателей всё же лучше водой. И быстрее, и менее затратно.

Вчера вечером немного посидели с комсоставом. Прощальный ужин, так сказать. Горел костёр, жарилось мясо, распространяя слюноотделительные запахи. В золе запекалась картошка. На низком столике, изготовленном по моему рисунку местным деревянных дел мастером, стояли миски с овощами и уже начавшими созревать местными фруктами, горками лежали лепёшки из маниока. Интересный корешок, этот маниок! Сам по себе он ядовит, но индейцы разработали технологию удаления находящейся в корешках синильной кислоты и превращения его в весьма вкусный и безопасный продукт. Даже слабоалкогольный напиток типа пива из его ферментированного сока варят. Не пробовал, видимо, готового не было в деревнях. А у нас было: допили дядькину самогонку.

Матаохо Семпе, Верховный вождь племенного объединения ава-гуарани, предложил мне договориться о дальнейшем сотрудничестве и о поддержании торговых отношений. Очень уж вождю понравились бердыши! И вообще оружие из железа. Что ж, кое-что из запасов лагеря на мысу я мог ему продать. Но не бердыши и не огнестрел. Первых лишних просто нет, а огнестрел, ввиду отсутствия у индейцев пороха, им будет бесполезен. Вождь подумал и согласился. О цене решили договориться после, когда я приплыву за своими изумрудоискателями. Обговорили лишь ассортимент интересующих меня и его товаров. Но его дочку заберу с собой сразу. Без предоплаты!

Сегодня рано утром, попрощавшись с вождём, в сопровождении охраны вышел на берег Изумрудной речки. Там меня встретил Олег, остающиеся с ним разведчики и Сатемпо. Работа артелей шла полным ходом, о чём свидетельствовала широкая мутная полоса, образовавшаяся с началом промывки породы, поднятой со дна реки. Олег показал первые найденные сегодня камни. Забирать их я не стал: это уже не только моя добыча. Нечего людей обижать. Обнялся с Олегом, пожал руки остальным и, закинув за спину ружьё, пошагал вниз по течению. Вперёд меня прошмыгнули бойцы передового дозора и авангарда. Позади пристроился арьергард. А я посерёдке. Ну, с Богом!

Быстрым шагом отмахали километра три по видимой на твёрдой земле тропинке. Потом начались болотистые участки, и тропинку выдавал лишь потоптанный тростник. Речка стала гораздо шире, а берег всё больше превращался в болото. Грязь чавкала под сапогами, зудели над головой мириады комаров, в траве шуршали какие-то убегающие животные. Взлетали, громко хлопая крыльями, птицы, оповещая округу о нашем присутствии истерическими воплями.

В зарослях высокой травы обнаружились десять лодок-долблёнок. Грубо вырубленные из цельных древесных стволов плавсредства оказались довольно большими и грузоподъёмными, даже не осели толком в воду, когда мы в них загрузились со всем снаряжением. Индейцы взялись за вёсла, и вскоре берега реки потерялись в высокой траве, а сама она распахнулась бескрайним озером. Я пытался найти ориентиры, по которым потом смог бы определить вход в русло Изумрудной, но ничего, что могло запомниться, на глаза не попалось: сплошняком трава болотная. На корме моей лодки в качестве рулевого сидел младший сын вождя Такомае. Я спросил, сможет ли он потом найти вход в покинутую нами речку. На что получил ответ, что он в этой деревне родился и знает все окрестности. А вход в речку найти очень просто: у неё на одном берегу растёт трава с белыми полосами по краям, а на другом – тростник, из которого плетут циновки. Для меня это были очень точные ориентиры!

Второй день водного путешествия прошёл так же, как и первый: созерцание заросших травой берегов, мерные синхронные движения гребцов и птицы. Сотни тысяч птиц всевозможных видов, обитающих на воде или около неё. Обнаглевшие или не знакомые с человеком ещё не совсем вылинявшие гусиные стаи неторопливо расплывались в стороны, давая дорогу лодкам, и возмущённо гоготали вслед. Довольно часто встречались стоявшие без движения на мелководье белые и серые цапли, а по большим листьям, плававшим на поверхности воды, резво бегали небольшие чёрные птички с красным клювом – болотные курочки. Высоко в небе парили какие-то пернатые хищники, явно высматривая добычу.

Довольно насыщенной была и подводная жизнь. То здесь, то там раздавались громкие всплески, а в воде мелькали серебристые блики: крупная рыба охотилась на мелкую. И не только на рыбу. На моих глазах нечто подводное мощным броском выскочило на поверхность воды, схватило утку и вместе с ней пропало в мутных водах. Размер этого нечто, насколько успел заметить, впечатлил. Может, тут какие-нибудь завры водятся? Вполне возможно. Ведь на тех камнях с рисунками, Ики, что будут обнаружены в Перу в двадцатом веке, люди изображены вместе с динозаврами. А ведь рисункам всего несколько тысяч лет, а не миллионов. Так что не удивлюсь, увидев торчащую из озера на длинной шее голову плезиозавра или ещё кого, не знающего, что он вымер миллионы лет назад.

Вечером индейцы устроили ночную охоту на подводных обитателей с помощью факела и гарпуна. Попавшая в пятно света рыба замирала, и в этот момент индеец бил её гарпуном. С двух лодок рыбы набили довольно много, потом пекли её на угольях. Хватило всем. Утром я завтракал экземпляром местной аквафауны килограмма на два. Всё было хорошо, кроме вкуса. Я больше морскую рыбу люблю или, на крайний случай, костлявого карася в сметане с укропчиком и чесночком. Пресноводная рыба, особенно озёрная, сильно отдаёт травой, которой питается. А если её ещё и без соли приготовить, да без чеснока или острого лука есть – закрой глаза, и полное ощущение, что ты жуёшь молодую травку. Но голод не тёща, в лес не убежит. Напихал желудок, запил большой чашкой матэ. И – в путь! Вечером устроили праздник живота: Ахмет подстрелил капибару, по каким-то делам выплывшую в озеро. Её даже в лодку втаскивать не стали, а привязали сзади плавсредства и так буксировали до места ночной стоянки. А потом разделали, приготовили и съели.

К полудню четвёртого дня лодки ошвартовались в деревне, из которой начался поход. Нас не ждали, но откровенно обрадовались. Особенно дочь вождя, Ларита, и Фидель с Камило. Пока нас не было, оба матроса тут подженились и от нечего делать снабжали рыбой всю деревню. В воздухе витал ядрёный запах их сушащегося на сквозняке под навесом улова. Сами индейцы рыбой не запасаются. А зачем, когда каждый день можно свежую есть? Так что это была полностью инициатива матросов. Запасливые мужички готовились к дальней дороге. Да и мне сушёная рыбка пригодится – кормить полоняников, не отвлекаясь на охоту-рыбалку и готовку на кострах по пути следования на мыс. А вот Киса меня не встретила. На мой вопрос, куда она делась, мне ответили, что через несколько дней, как я ушёл в поход, она и исчезла. Больше её не видели. За мной ушла, что ли? Так давно бы, ещё в первой захваченной деревне объявилась. Жаль, конечно, пропажу, но кошка гуляет сама по себе.

С помощью Такомае произвёл подсчёт запасов в деревенских закромах и реквизировал половину. Население не роптало, основной урожай ещё не собирали, а он под реквизицию не попадал. Голод от моего самоуправства людям не грозил. Организовал из мужчин старшего возраста и подростков несколько охотничьих артелей и вместе со своими лучниками-разведчиками послал обратно в озеро, за не отрастившими пока на крыльях маховых перьев гусями. Ловить их посоветовал сетями. Гуси не ныряют. И улететь не смогут. Только в камыши забиться. А чтобы не уплыли – их надо окружить сетью, хватать и совать в мешки и большие крепкие корзины с крышкой. За сутки, что необходимы для доставки добычи в деревню, с живыми птицами ничего не случится. Ну а здесь уже будет подготовлен цех по заготовке гусятины. А если кто из гусиков с рук есть начнёт, так тех в клетках с собой возьмём в качестве живого провианта. Остальных мужчин, включая и прибывших со мной воинов, отправил в лес валить деревья, выносить их к реке и вязать плоты.

Отпросился на лесоповал и могучий Дюльдя. Маялся богатырь от безделья, вот и искал себе занятие по силушке. Снял он свою блестящую броню, убрал бердыш в чехол, сшитый заботливой рукой какой-то его подружки, и, ухватив простой топор для рубки деревьев, ломанулся с индейцами в лес. Я рассказал ему, какой длины и какого диаметра нужны брёвна, и потянулись к реке вереницы несущих на руках длинные куски бывших деревьев людей. Дюльдя рубил, а индейцы выносили и вязали плоты. Маховик машины по депортации покорённого народа завертелся. И я был рад, что задуманное мной продолжает осуществляться.

Мы, русские люди, волей своего князя и собственным желанием пришли в эти чужие неизведанные земли, чтобы построить новую жизнь, лучше прежней. Мы тверды в своём намерении и не пожалеем сил, а если надо будет, то и жизни, для достижения этой цели. Но нас мало, очень мало! Нам нужны люди: воины, землепашцы, ремесленники, учителя, лекари, священники веры нашей православной, и просто рабочие руки. Нам нужны женщины, чтобы мы вросли в эту землю своими детьми, которые понесут дальше нашу кровь, нашу культуру, язык, обычаи и законы, писанные и неписаные, по которым мы живём.

Мы надеемся на поддержку людьми с Родины, но не можем ждать долго. Она будет, поддержка, найдутся непоседливые любопытные смелые люди! Но они появятся только через год – полтора. А места здесь дикие, лихие! Наш маленький анклав за это время может просто погибнуть под ударом многотысячных орд дикарей. Или вымереть от однообразной скудной пищи и болезней. В чистом поле мы не выживем, значит надо строить дома и крепость. Надо пахать землю и сеять хлеб, разводить скот, потому как одной охотой не прожить. Надо ковать оружие и инструменты, ткать полотно и шить одежду. Нам очень нужны люди, с помощью которых и вместе с которыми всё это будет делаться.

Вот потому-то я и затеял этот поход. Не для личного обогащения, хотя то, что само в руки идёт, грех упускать. Не для тотального порабощения ещё живущих в каменном веке аборигенов земли этой – рабами моим произволом станет только малая часть полонённых индейцев, самая тупая и упёртая. Остальным я дам образование, лучшие орудия труда, с помощью которых они забудут о голоде, дам оружие и знания, как им пользоваться, чтобы никто не мог покуситься на нашу свободу. Из чумазых голозадых дикарей, воюющих между собой за пищевые ресурсы, я смогу воспитать гордых и сильных людей, способных противостоять врагам, какими бы сильными они ни были. Из того котла, в котором я начинаю варить свою кашу, выйдет новая нация – русские уругвайцы. Грамотная, знающая, владеющая невиданными в этом времени машинами и технологиями. Я чувствую, что именно для этой миссии Бог вернул мою личность из небытия и вселил в тело русского боярина.

Хотя кое-кто в покинутом мной двадцать первом веке, брызгая слюной и трясясь в истерике, назвал бы этих тупых и упёртых, которые мной определены быть рабами и остаться за бортом корабля, мою строящегося, гордыми и свободолюбивыми борцами с захватчиками, а меня – фашистом, шовинистом и далее по списку. Нет, я не подхожу под те определения, что, возможно, в будущем будут лепить к моему имени. Просто я знаю историю, знаю, что и как может быть потом, и хочу это изменить. В той истории Уругвай остался без коренных уругвайцев! ПОЛНОСТЬЮ! Их всех тупо вырезали. Я уже начал вмешиваться в ход истории и того, мне знакомого будущего, уже может и не быть. Взять хотя бы то, что как такового города Монтевидео точно не будет! На его месте князь уже строит русскую крепость. И даст ей и будущему русскому городу иное название. В той истории Монтевидео заложили в 1726 году. А в этой сейчас только начало 1591-го!

Вот так, господа присяжные заседатели. Командовать парадом буду я! И делать то, что считаю необходимым для моих людей. Мне нужны рабочие руки – и вот я сейчас готовлю транспорт и продукты питания для угоняемых на чужбину полоняников. Мужчин, женщин, детей. Кое-кто из них умрёт в пути, но я постараюсь сделать всё, чтобы они были живы и здоровы. Особенно дети. Потому что они наше совместное будущее. Суровое и жестокое сейчас и светлое и радостное позже! И вырастут эти дети не дикарями, бегающими по кустам с голым задом, а цивилизованными людьми. И знать и уметь они будут даже больше, чем европейские учёные этого времени. На том стою, и стоять буду. Вот так!

На восьмые сутки из леса показались первые перемещённые лица. Пленные мужчины шли группами по пять человек, с привязанными к лежащим на их плечах двум жердинам руками. Женщины и дети шли свободно. И это разделение мне было понятно. Судьба пленённых гуарани мужчин была всегда одна: их убивали. Потому-то мужчин, чтоб не сбежали, и связывали. Женщин победители брали в жёны, ну а дети есть дети – кто кем воспитал, тем они и будут. А убежав, они просто не выживут.

Размещением и медосмотром прибывших по моему приказу занимался Жан-Поль с Петрухой. Старшим оставил сержанта Павла. Язык он знает, и дать толковое распоряжение сумеет. На нём же питание пленных. Свежей рыбы – сколько съедят, мясо – один гусь на пятерых взрослых или на десяток детей. Кстати, многие гусики смирились со своим пленением и начали есть приносимую детьми траву. Так что кроме вещей, захваченных воинами в деревнях и доставшихся на мою долю, пленные поволокут с собой и клетки с живыми гусями. Ну и корзинки с закопчёнными тушками тех птиц, что были столь горды, что не приняли корм от поработителей.

Десять плотов стараниями Дюльди были уже готовы, и я приказал грузить на них первую партию переселенцев, приведённую Потапом. Моё письмо Пантелеймону он сохранил, вот и передаст. Заодно предупредит дядьку о грядущем «нашествии» нескольких сотен голодных ртов. Пусть готовится. А караван уйдёт завтра с утра.

Скоро придут ещё три конвоя депортируемых. Правда, последний будет идти дольше всех: в нём основной состав – женщины, беременные и многодетные, с оравой малышей. Это – подарок вождя с радости, сверх оговорённого количества. Ему-то лишние рты не нужны, просто не хватит на их всех у него мужчин. Гуарани полигамны. Иметь пару – тройку жён для мужчины в порядке вещей. Главное, чтобы было это не в тягость, а в радость. Вот и скинул вождь лишних мне. Ну и ладно, только боюсь, что длительный пеший переход на них, как самых слабых, скажется негативно, и там будут основные невозвратные потери. Пеший маршрут труден. А транспорта, кроме нескольких неуклюжих лодок, нет. Ну не знают ещё индейцы колеса, чтобы сконструировать повозки! Да и гужевого скота у них нет. Как и у нас. Интересно, а князь смог купить у испанцев лошадей и коров? У тех должны быть, но дорогущие, наверное!

На следующий день подошёл второй конвой, а ещё через два – появилась толпа человек с полсотни, из отставших и обессиливших. Пришли самостоятельно, без конвоя, а не разбежались по лесу, что мне весьма понравилось. Из прибывших выбрал около сотни мужиков, побеседовал с ними с демонстрацией некоторых моих способностей. Разделил на группы, старшими назначил тех, кто пришёл, можно сказать, добровольно. И отправил на лесоповал, на смену вымотанным тяжёлой работой людям. Только Дюльдя остался, да ещё один стрелец, что ему топоры точил и сломанные топорища менял.

Последний конвой, под командой Родиона, с остальными стрельцами, пушками и малышнёй, появился только через неделю после второго. Стрельцы радостно приветствовали меня и тут же начали рассказывать, чего натерпелись во время этого похода: то кому-то рожать приспичит, то потеряется, то поранится. Сколько выходило людей и сколько дошло, точно не знает никто, но этот конвой был самым многочисленным: хитрый вождь разграбил ещё одну деревню кайва-гуарани и всех пленных сбросил на плечи Родиона. Со многими приключениями, но они дошли. А скольких довели – пересчитаю, когда на плоты и лодки грузить будем. И делать это надо уже завтра. Нечего тянуть. Транспорт и припасы готовы.

И вот мы отходим. Первым пойдёт баркас, под завязку набитый самыми маленькими детьми. Сидят тихо, многие, поев перед отплытием, спят, свернувшись клубочком на палубе и прижавшись друг к другу. Маленькие дети не очень понимают, что происходит, потому спокойны. Нашему движению помогает небыстрое течение и попутный ветер. Не будет его, возьмёмся за вёсла. За пару суток один баркас уже в устье был бы. Но его тормозят привязанные, как бусины на нитке, плоты с полоняниками, их охраняющими воинами, припасами и имуществом. Двадцать четыре плота. Без малого тысяча человек, от мала до велика, моей волей выдернуты из привычной жизни и плывут, не ведая куда.

Только баркас стал отходить от берега, как на палубу, изрядно всех перепугав, упала кошка. Задрав хвост трубой и важно ступая, подошла ко мне. В зубах она держала маленького котёнка! Я опустился на корточки и протянул ладони. Киса положила в них свою ношу и села, обвив задние лапы длинным хвостом. Смотрела на меня с вопросом во взгляде. Я, держа на ладони крошечный пушистый комочек, произнёс:

– Киса, у тебя чудесный сынишка! Такой же красивый, как его мама!

Кошка, как будто понимая, а может и понимая мои слова, зажмурилась. Морда лучилась удовольствием. Потом она поднялась, с мурчанием потёрлась об мои потрёпанные длинным пешим походом сапоги и, забрав у меня котёнка, отправилась к Маркелу, где устроилась на моём вещевом мешке. Дети гуарани, знавшие, кто такая кошка ягуарунди, смотрели на неё и на меня широко раскрытыми глазами. Удивлёнными, но не испуганными.

Караван растянулся почти на четыреста метров. Ночёвок на берегу не планирую, о чём громогласно предупредил всех. Ночью впереди баркаса будут плыть три лодки с зажжёнными факелами и указывать фарватер. Боже! Помоги нам добраться до нашего лагеря на мысу без происшествий, целыми и невредимыми.

И Бог мою молитву услышал. Ветер постоянно был попутным, на мель наш караван не налетел, с плотов никто не упал. Даже побегов не было, хоть я и приказал пленных мужиков развязать, чтобы не было отёков рук. Мне инвалиды не нужны. Уже на четвёртый день пришвартовались к берегу возле той маленькой бухточки, где разведчики Ахмета имели первое боестолкновение с индейцами чарруа. Оттуда пленных погнали пешком в лагерь на мысу, а баркас, оставив на буксире один плот, вышел из устья реки. Везти на плоту людей по океану я не рискнул. Баркас встретило небольшое волнение, балла два-три, о чём говорили гребни волн, на которых иногда появлялись «барашки». Мелочь! Только плот на короткой верёвке изрядно мешал. Следующий надо будет на длинный вязать. Обогнув мыс Потеряшку, баркас нырнул в бухточку возле мыса и ловко притёрся к довольно приличному деревянному пирсу, появившемуся здесь за время нашего отсутствия.

На пирс посыпались мои спутники. Ошвартовали баркас, плот подтянули к берегу. Из лагеря прибежали стрельцы. Громкие приветствия, рукопожатия, объятия, куча вопросов. И вдруг все замолчали, увидев на палубе множество детей. И нестандартную кошку с котёнком в зубах.

– Что замерли, воины? – спросил я, спрыгивая на пирс. Стрельцы моментально выстроились в две шеренги и хором рявкнули:

– Здрасть, воевода!

И кто же вас этому научил? Сидевшие на скалах пернатые с шумом рванули в разные стороны, а вставшие на ноги дети, с интересом рассматривавшие окружающее, испуганно сели, прячась друг за друга. Кошка, выпустив из пасти сынишку, ощерилась и приготовилась к прыжку. Ментальным посылом я её успокоил и громко спросил:

– Чего детей пугаете, охламоны? Доставить их всех в лагерь, накормить, напоить, спать уложить. Теперь это наши дети, и о них надо позаботиться. Разгрузить баркас и доставить груз в лагерь. Фиделю и Камило после разгрузки продолжить буксировку плотов на пляж возле бухты. К ним в помощь пойдёт десяток Фёдора. Действуйте.

Стрельцы занялись выгрузкой, а я в сопровождении Маркела, Такомае, Лариты и Кисы пошёл в лагерь на мысу. Иду, смотрю, и кажется, что вернулся домой. Вот банька стоит. Как же я по тебе, милая, за два месяца соскучился! А вот уже и тын, из-за которого мы отбивали набег чарруа. Из прохода в укреплении навстречу бежит радостный Вито и шагает мой дорогой дядька Пантелеймон с улыбкой на лице. Подхватил я мальчишку на руки, подбросил и поймал. Прижал к груди вроде бы подросшего воспитанника, потрепал за волосы. По-медвежьи облапив друг друга, обнялись с дядькой. Чуть слеза от радости не прошибла! И я вдруг почувствовал, что пружина моего внутреннего напряжения вдруг начала ослабевать. Я действительно был дома! Ведь что такое понятие «дом»? Это не крыша над головой, а нечто совсем иное. Домом может быть и дворец, и мазанка с подслеповатым оконцем, и шалаш в лесу или, как сейчас, парусиновая палатка. Дело не в том, где ты живёшь. А в том, ждёт ли кто тебя в этом доме, радуется ли твоему появлению, получишь ли ты здесь помощь, услышишь ли слова любви, ободрения, сочувствия. Дом там, где тебя любят и ждут, там, где ты можешь расслабиться и отдохнуть не только телом, но и ДУШОЙ!

Но слишком расслабляться мне ещё рано. Дел и забот – полон рот. Выбравшись из объятий Пантелеймона, представил ему моих индейских спутников. Маркел повёл Лариту в мою палатку, а Такомае отправился осматривать лагерь. Тут в мой сапог довольно ощутимо что-то ткнулось. Киса решила напомнить о себе! Извини, красавица, едва не забыл на радостях. Представил и её с сыном. Последний лежал между передних лап Кисы, и вид имел весьма усталый и недовольный. И его вымотало длинное путешествие на небольшом по площади, но густонаселённом баркасе. Кошка подошла к Пантелеймону, обнюхала его руки, а возле Вито остановилась и пристально уставилась ему в глаза.

– Ки-са, – вдруг по слогам произнёс мальчишка. – Ки-са!

Охнули мы с дядькой одновременно. А Вито опустился перед кошкой на колени и поднял с земли пушистый комочек.

– Ко-тё-нок, – услышали мы ещё одно слово, произнесённое потерявшим от нервного потрясения дар речи ребёнком.

– Вито, – тихо произнёс я. – Покажи Кисе нашу палатку и пусть она выберет место, где будет жить с малышом. Расскажи ей о нас.

– Хо-ро-шо.

Вито погладил Кису по голове, на что та ответила довольным горловым урчанием, и сказал, обращаясь к ней:

– По-шли.

Чудеса! Дикая кошка, случайно встреченная в глухой индейской деревне и покорённая мной ради эксперимента по ментальному воздействию на животное, одним взглядом смогла сломать барьер, образовавшийся в мозгу потрясённого ужасной смертью родителей ребёнка! Мне это не удалось, а ей – запросто! Правду всё же говорили в покинутом мной времени, что кошки – телепаты и могут обладать возможностью псионического воздействия. А в этом времени говорят, что в кошек, особенно в чёрных, оборачиваются ведьмы. Но моя Киса совсем другого окраса и на перекинувшуюся ведьму не похожа. Однако Вито «расколдовала». За что я ей благодарен! А от пацана исходит такая мощная волна счастья и радости, что сквозь неё я не слышу ментальный фон окружающих. Нет, всё-таки из Вито выйдет очень сильный телепат!

Проводив взглядом удаляющуюся парочку и немного придя в себя, я стал озадачивать дядьку. Тот, тоже отойдя от ошеломительной новости, выслушал меня и, узнав, сколько людей я привёз, удивлённо присвистнул. Потом, глядя на хижины возле рощи, стал что-то прикидывать, шевеля губами. Придя к какому-то решению, произнёс «Всё исполню» и ушёл, громко созывая стрельцов и отдавая им распоряжения. Закипела работа. Хорошо, когда есть толковый помощник! Не все дела на своём горбу переть приходится.

Прибывшие со мной дети попали в руки обжившихся в лагере женщин и уже ели, рассевшись на земле вокруг кухни. Кашевар Фома, жалостливо глядя на толпящуюся возле печи мелюзгу, раздавал им кашу из котла. В ход пошла вся наличная посуда. Миски и чашки стрельцов и небольшие дощечки, которые на парусных судах этого времени используются матросами вместо столовой посуды. Только ложек им не дали: этот прибор строго индивидуален! Так что малышня ела так, как ей было привычней – руками. И стреляла глазёнками по сторонам, рассматривая незнакомое место, необычные предметы и людей. Мрачных, заплаканных или безучастных детей я не заметил. Им было очень интересно! Значит, я смогу найти к ним подход и осуществить задуманное. Это радует!

Стрельцы быстро разгрузили баркас. Фидель с Камило и приданными стрельцами выскочили в океан. Я увидел их парус, промелькнувший мимо островка. По времени до сумерек как раз ещё одну ходку сделают. Фоме приказал варить кашу снова, на подходе ещё дети, которых надо подкормить. Да и нам не мешало бы каши съесть для разнообразия, а то сушёная рыба и копчёные гуси за время плавания поднадоели. Всех женщин, что были в лагере, выгнал собирать траву, ветки, большие листья, в общем, всё, из чего можно сделать временные навесы. Много не насобирают, но и без дела шляться тут нечего. Чую, скоро этим ледям будет отставка. У меня в полоне идут очень даже симпатичные девчонки, молодые и фигуристые. Не этот третий сорт, что хитрый вождь мне при первой встрече впарил. Завтра пересортирую весь полон, отберу тех, кто мне и нам понадобятся, остальных испанцам на лошадей и коров попробую поменять, или продам. Если на постройке нашей крепости и городка не пригодятся. Лишние рты мне тоже ни к чему.

Ближе к вечеру появились первые группы пленных. Навстречу им послал Такомае с приказом разместить женщин, подростков и детей в хижинах, построенных дядькой специально для них, и накормить. Мужчин выгнать на песчаный пляж возле бухточки, где за ними эту ночь будет легче присмотреть. Накормить и напоить. Завтра с утра буду со всеми разбираться, а сегодня – маленький праздник – баня! Но остался ещё один нерешённый вопрос – гуси! Живыми до лагеря их донесли около сотни. Живучие пташки! Приказал подросткам гуарани собрать клетки с живыми птицами, принести к ручью и выпустить их на травку попастись, попить и искупаться. Тем, что взлететь попытаются – выдернуть маховые перья из крыльев. А самим следить, чтобы птички, взбодрившись, не разбежались.

– Воевода, баня готова! – Доложил подбежавший ко мне стрелец. Молодец, дядька! И об этом распорядился.

– Пусть сначала прибывшие стрельцы и разведчики мыться идут, – решил я. – А я после них. Мне надо будет кое-кому показать, как этим русским чудом пользоваться.

Стрелец, видевший, кого Маркел вёл в мою палатку, понимающе улыбнулся и пошёл собирать моих немытых два месяца товарищей. Я же отправился на кухню, взял две миски каши и отнёс их в свой парусиновый дом. Вручил одну Ларите и стал есть. Ложки у неё тоже небыло, да и у меня запасной не водилось. Упущение. А ведь приучать людей к цивилизации надо с малого: есть ложкой, а не руками, ходить в одежде, а не голышом, мыться в бане каждую неделю, а не только когда в реку упадёшь или за рыбой полезешь. Ходить в нужник, наконец, а не куда попало. И начинать надо с близких, чтобы дальние стали подтягиваться.

Утро начинается с рассвета. А рассвет – с первых солнечных лучиков, появившихся на востоке и подсветивших туман, скрывший от взгляда океанские просторы и берег с ночевавшими на пляже пленными мужчинами кайва-гуарани. Солнце поднималось выше, туман редел, быстро рассеиваясь. Я шёл по песку в сопровождении Такомае, Маркела, Жан-Поля и Дюльди, вновь надевшего блестящую броню и нёсшего на плече свой чудовищный бердыш. Подошёл к построенным в две шеренги пленным, прошёл вдоль, внимательно всматриваясь в хмурые усталые лица. Заметил несколько злобных взглядов в свою сторону. Всё правильно, так и должно быть. Пометил не смирившихся, повесив каждому пси-маячок. Пройдя вдоль шеренг туда и обратно, сел на скамеечку под уже установленным для меня навесом и приказал Такомае подводить пленных ко мне. Начал сортировку: имя, статус в племени, каким ремеслом владеет, имена жены и детей, если есть. Маркел, выполняя функцию секретаря, записывал ответы на листах бумаги. Дело это заняло около трёх часов, ведь опросить пришлось двести пятьдесят шесть человек – столько мужчин племени кайва-гуарани было доведено до этого пляжа живыми. По итогам опроса разделил пленных на две группы: первая – владеющих каким-либо ремеслом, мне полезным; вторая – охотники и воины. Ремесленники в основном занимались изготовлением орудий труда, оружия, долблёных из стволов деревьев лодок, резьбой по кости и дереву. Резчики, а их оказалось всего восемь человек, для меня были особенно ценны: есть хорошее дорогое дерево, дам стальные инструменты, нарисую, что мне надо – и будет у меня мебельное производство, изделия которого можно будет и в Европе продавать, за хорошие деньги. Потому их сразу отвели в сторону под навес, под присмотр пары воинов, дали воды и покормили мясом. Француз и Семён-лекарь провели беглый медицинский осмотр и оказали, кому понадобилась, помощь. Следующими по степени востребованности шли мастера-лодочники. Их нашлось двадцать три. Будут у меня корабелами. Немного подучить, поставить над ними нашего знающего мастера, и, по крайней мере, мелкими плавсредствами буду обеспечен. Далее шли оружейники, семнадцать человек, но не те, кто делал каменные наконечники, а изготовители древков для копий и стрел. Пригодятся, тем более, что стрел нам надо будет много. Всех отобранных мастеров накормили и разместили в стороне от остальных под быстро сооружёнными из парусины навесами. Работать они должны добровольно, не из-под палки, и работать творчески. Я поселю их отдельно ото всех пленных, верну им семьи и компенсирую утраченное имущество. Для меня это не сложно и не обременительно. Тех, кто трудился на лесоповале, я оставил в лагере ещё вчера. Они пришли добровольно, а не разбежались по пути в деревню Матаохо Семпе. Им это зачтётся и в будущем.

А вот с остальными придётся поступать жёстко. Мне не нужны восстания рабов, не нужны «спартаки» и прочие баламуты-революционеры. Вот я их сейчас и выявлю! Приказал вновь построить в две шеренги сбившихся в кучу пленных. Воины, действуя пинками, кулаками и лёгкими уколами копий, быстро выполнили приказ. Я вновь медленно прошёлся вдоль строя, улавливая общий настрой пленных, выхватывая из него злобные мысли и навешивая на обладателей этих мыслей пси-маячки. Потом остановился посередине строя и начал речь:

– Всем кайва-гуарани слушать меня внимательно! Ваше племя проиграло войну с соседями и разбито. Ваши жёны и дети сейчас принадлежат мне и в полной моей власти. Ваши жизни так же в моей власти. Вас всех должны были убить ещё там, где поймали. Вы трусливо сбежали с поля боя, предпочтя бросить своих близких на милость победителей, чтобы спасти свои никчёмные жизни. Но вас поймали. Я приказал вас не убивать, а привести на берег солёной воды. Я скоро уплыву отсюда на большой лодке и предлагаю тем из вас, кто последует за мной добровольно, жизнь, работу и возвращение семей. Те, кто не захотят плыть добровольно, семей не получат, но смогут уйти, куда захотят. Преследовать таких мои воины не будут. Но предупреждаю, что удалившись от меня, вы начнёте умирать. Без видимых причин. Просто шёл, упал – труп. Пока вы со мной – вы живёте. Так я решил. Теперь решайте вы. Жду, но не долго!

Я вышел из толпы пленных и уселся на скамеечку под навесом. Такомае подал чашку с матэ. Приятный напиток. Надо будет в обязательном порядке организовать сбор дикорастущих листьев или выращивание его кустов на плантациях. И монополизировать поставки в Европу, как конкурентный индийскому чаю, а то иезуиты перехватят. Разберусь с кощеями, как на Руси рабов раньше называли, составлю список того, что думаю предпринять в дальнейшем, какие производства открыть, что построить. Планов – громадье! И силы, чтобы их осуществить, в себе чувствую. А помощники будут, я уверен!

Пока я рассуждал сам с собой о будущем, настоящее напомнило о себе шумом громких голосов. Между пленными, как я понял, появились разногласия. Я встал со скамеечки. И увидел, что пленные разделились на две неровные части и ведут довольно бурную дискуссию. Прислушался. Большая часть была за моё предложение: они хотели быть со своими семьями. Другие, около полусотни, решили уйти, бросив жён и детей, но обретя свободу. Особенно среди ратующих за уход выделялись те, кого я пометил маячками, но не все. К моему удивлению, в среде остающихся были двое помеченных. Наивные индейские мальчики решили прикинуться лояльными и выкрасть свои семьи? Ну-ну!

Обсуждение моего предложения становилось всё более бурным. На меня с Маркелом и конвоиров спорящие не обращали внимания. Отлично! Две сотни добровольцев, которые будут работать самостоятельно и без погонял, и полсотни тех, кто однозначно станет рабом-кощеем. Это меня более чем устраивало. Между тем дискуссия стала переходить в свару и становиться всё более агрессивной. Полетели взаимные оскорбления и обвинения в трусости. Рукопашной допускать нельзя, товар попортят. Я громко протяжно свистнул. Скандалисты замолчали, оглянувшись на меня, и между ними, разделяя, встала цепочка индейцев Такомае с копьями в руках.

– Собрались уходить – уходите, – произнёс я грозным голосом. – Но знайте, что вы за своё предательство будете наказаны вашим же богом Ньямандý! Уходите!

Повернувшись спиной к смутьянам, я обратился уже к остающимся:

– Вы вернёте себе жён и детей, только если поклянётесь безоговорочно подчиняться моей воле. И выполнять всё, что я вам прикажу. Будет клятва искренней – я своё обещание выполню. Я могу отличить правду от вранья, и решивший меня обмануть лживой клятвой будет наказан немедленно. Если вы согласны на мои условия, на колени!

Команда выполнена. Каждый клялся своими словами, по своему разумению. Я не подсказывал. Настроившись на волну двоих, посчитавших себя самыми хитрыми, быстро просканировал их мозг. Моё предположение подтвердилось. Они молчали, думая, что я в общем хоре голосов не разберусь, кто клялся, а кто нет. Хорошо, для вас у меня будет особое задание и особая служба!

Пока одни клялись, другие, поминутно оглядываясь, медленно брели по песку в сторону далёкого леса. Дошли до возвышавшейся поперёк их пути песчаной дюны, и тут началось! Первыми, конечно же, шли самые «свободолюбивые» за счёт брошенных женщин и детей, те, кого я отметил пси-маячками. Они первыми достигли гребня дюны, но перейти через него не смогли. Один за другим с дикими воплями они падали под ноги идущим сзади и, сбивая их, скатываться вниз. Шедшие за ними остановились в замешательстве. А упавшие смутьяны, придя в себя у подножия, вновь, расталкивая остановившихся, устремились на вершину. Достигли, но вновь и уже без воплей покатились обратно. Я видел, как индейцы шарахались от упавших, рассмотрев, во что превратились их лица. Потом живые сбились в плотную толпу и, обойдя мёртвых, медленно пошли обратно, понурившись. Видя это, я улыбнулся и произнёс, обращаясь к бывшим пленным воинам, а теперь завербованным рабочим:

– Я принял вашу клятву! Поднимитесь и идите к навесу у меня за спиной. Там вода и еда для вас. Ты и ты! – указал пальцем на выявленных хитрованов. – Подойдите.

Те, вдруг сникнув, подбрели ко мне и упали на колени.

– Вы оба меня обманули. Хотели выкрасть семьи и убежать. Ваша любовь к близким похвальна. Только далеко уйти вы бы не успели. Но увидеть страшную смерть тех, ради которых решили меня обмануть, смогли бы. Сейчас я прикажу привести сюда и казнить ваших жён и детей. А ты, Маламуд, и ты, Луком, да, я знаю ваши имена, как и имена всех, кто здесь находится, будете на это смотреть. Долго-долго, потому что умирать они будут тоже долго-долго. По вашей вине. Я предупредил, что умею отличать правду ото лжи. Не поверили. А зря. Я свои обещания выполняю. Потому они умрут, а вы будете жить. Я вас даже отпущу. Зачем мне те, у кого нет мозгов, чтобы подумать о последствиях?

Запуганные таким образом, обманщики разразились воплями, умоляя наказать только их. Послушав, я произнёс:

– Хорошо, я отсрочу казнь. Но теперь вы будете мне служить и за страх, и за совесть. Сейчас возьмёте палки. Будете командовать вон той толпой рабов, что идут сюда. Теперь вы надсмотрщики и отвечаете за их поведение. Гоните их сюда, быстро!

Пока я воспитывал надсмотрщиков, Такомае со своими воинами отвёл рабочих в деревню, что образовалась у нашего лагеря. На пляже остались только я и Маркел с Дюльдей. Маламуд и Луком, схватив с песка по палке, помчались к медленно приближавшимся любителям свободы за счёт близких. Подбежав к ним, стали нещадно колотить своих соплеменников. Те дружно рухнули на колени, закрывая головы руками. Приведя таким образом к покорности, надсмотрщики построили своих подопечных в колонну по двое и рысцой подогнав ко мне, заставили вновь встать на колени с заведёнными за голову руками. Преданно глядя на меня, новообращённые инсургенты замерли с палками в руках.

– Мне надо верить, – смотря на трясущихся от страха рабов, произнёс я. – Потому что это я разгромил вашу орду в бою, это я призвал на ваши головы гром и молнии. Это мой воин, стоящий здесь, вы его видите, один убил сотню ваших воинов. Я могу отдать вас ему, но могу и помиловать. Вы будете делать всё, что я вам прикажу, а мои слова вам передадут ваши соплеменники, стоящие рядом с палками в руках. Палка – символ их власти над вами. Теперь они за вами последят. Неподчинение грозит смертью. Маламуд! Собрать здесь всё до последней щепки и принести в деревню. На её краю выкопать большую яму, в ней содержать этих рабов. Самим быть при них постоянно. Свои семьи привести ко мне. Поживут в моём лагере, там тоже дел полно. Выполнять!

Поднялся со скамейки и в сопровождении Дюльди и молчаливого Маркела двинулся в сторону нашей маленькой гавани. Недалеко от неё на песке лежало уже шесть плотов, а на волнах, подгоняемый приливом, качался седьмой. Баркаса видно не было, морячки умчались за следующим плотом. Рабочие шустро распускали плоты на брёвна. Затем, ухватившись человек по тридцать за каждое, относили их от полосы прилива и складывали в штабель с зазорами между лесинами для циркуляции ветра. Знают аборигены, как правильно лес сушить. Успеет он до нашего отбытия отсюда просохнуть или нет, но пусть так лежит, чем на берегу в прибое мокнет. Я посмотрел, лес хороший, нам он очень пригодится в безлесой бухте Монтевидео. Да и стволы ценных пород попадаются, которые можно будет на что-либо интересное пустить, на мебель, к примеру. Резчики по дереву у меня есть. Дам им стальные инструменты – будут кружева деревянные из красного дерева выстругивать. И для нас, и на продажу.

Мимо меня прорысили нагруженные жердями рабы. Нет, не нравится мне это слово. Назову-ка я их штрафниками. А рабами будут зваться негры. Их много в Южную Америку португальцы завезут. Работать на плантациях сахарного тростника, хлопка и какао. Да и в Буэнос-Айресе уже, возможно, появились в небольшом количестве. Решено, индейцы будут штрафниками. Тем более, что если правильно всё поймут, то дам им свободу и верну семьи, если они ещё сохранятся. В крайнем случае, дам какую-нибудь женщину. Из чарруа. Пусть породу улучшают.

Поднялся на берег и пошёл к изрядно разросшейся деревне. Праздных, ни чем не занятых людей не увидел. Все, включая детей, кроме самых маленьких, что-то делали: одни округлыми камнями лёгкими ударами разбивали на волокна стебли какого-то растения, другие плели циновки, из гибких прутьев плели корзины, в деревянных ступах толкли зерно. Каждый занят делом, и это мне нравится! Лица у женщин приветливые, хоть я ожидал прямо противоположных эмоций с их стороны. Я же разрушил их привычную жизнь, убил многих их соплеменников или родственников, много дней по моему приказу их гнали по лесу, потом везли на тесных плотах, их притесняли, они голодали. Но улыбаются своему поработителю! Или узнали, что я вернул им уцелевших мужчин? Возможно. Завтра надо организовать перепись населения деревни, посемейную. И всех детей от десяти лет, пока только мальчишек, внести в отдельный список. Уже сейчас надо начинать воспитывать будущих воинов, учить обращению с нашим оружием. Не зря же я троих стрельцов в сержанты-сотники произвёл. Пусть отрабатывают!

Стоя на краю деревушки полюбовался, как штрафники роют для себя место заточения – большую яму-зиндан. Рыли старательно, подавая обнаруженные в грунте камни наверх. Оба надсмотрщика были здесь же, с теми же палками в руках. Увидев меня, низко поклонились. Я грозно глянул на них и пошёл в лагерь. Время обеда, а я ускакал поутру, даже не позавтракав. Нельзя с собой так поступать, язву желудка здесь не лечат. Ещё успею его посадить в предстоящих путешествиях, питаясь как-нибудь и чем попало.

Но пообедать мне не удалось. Неожиданно с океана раздался пушечный выстрел. Индейцы обернулись на громкий звук, а я бросился бежать на мыс. Рядом топали сапогами Маркел с Дюльдей. Подбежали к тыну.

– К орудиям! – услышал голос дядьки.

– Пантелеймон! Что случилось? Корабль?

– Корабль, воевода. За островком он, только мачты с парусами и видать. Куда и зачем стрелял – пока непонятно.

– Почему раньше тревогу не объявил? Наблюдатель где? Проспал, что ли? Выпорю и повешу вниз головой!

Дядька промолчал, только засопел. В том, что не углядел караульный угрозу, с океана пришедшую, была и его вина как коменданта. Выстрел ясно говорил о немирных намерениях пришельца. Стреляет, значит, чувствует за собой силу. Одно нам может помочь, если вражина не заметит наши укрепления и подойдёт достаточно близко. Девять пристрелянных средних кулеврин доставят агрессору массу незабываемых ощущений. Если не заметит…

– Слушать всем! Снять парусиновые навесы! Бегом!

Народ кинулся сдёргивать с каркасов палаток и сворачивать парусину, демаскирующую нашу позицию своим, весьма заметным на фоне камней и песка серо-бело-зелёным цветом.

– Орудия заряжены, к стрельбе готовы! – доложил десятник Егор.

Вынув из тубуса подзорную трубу, я припал к окуляру. Наш баркас, часто меняя галсы, мчался к мысу. А из-за острова, зарифив фок и грот паруса, используя только марсели и косые паруса бизани, выплывал трёхмачтовый корабль. Больше бригантины размером, мачты высокие, составные. Идёт ходко и вскоре может догнать наше судёнышко, если мы не поможем. Флагов, определяющих принадлежность судна, не наблюдалось. Интересно, кто такой скромный к нам припёрся? В прошлый раз пираты не стеснялись и флаг вывесили. Опять выстрел! Палит только одна носовая, погонная, пушка. Ядро шлёпнулось в воду за кормой баркаса, подняв фонтан брызг. Ах вы ж гады! Маленьких обижать? Мои мореходы тут же после выстрела сменили галс, но общее направление их движения оставалось прежним – мимо мыса, в бухту. Агрессор увлёкся погоней и, пользуясь этим, Фидель с Камило выводили вражеский корабль под удар наших пушек. Рискуя собой, они крутились под самым носом у пиратов, подогревая азарт погони, но старались не попасть под их бортовой залп. Наши форты, обложенные дёрном и затянутые маскировочной сетью, те ещё не разглядели. И мы этим воспользовались.

Я, согнувшись, пробежался по позициям, проверил углы установки и подал команду:

– Накатывай! Первое орудие – пли!

Громко бахнула первая кулеврина. Шурша в воздухе, одиннадцатифунтовое ядро полетело в сторону пиратского судна и упало у него перед носом.

– Залпом – пли! – Заорал я, и слитный грохот восьми орудий потряс воздух. Дым от выстрелов благодаря ветерку с океана быстро развеялся, и мы увидели, что попали! Вот, что значит тренировка! Не зря я порох изводил с ядрами. Теперь любуюсь на результат: бушприт у пирата снесён напрочь, в носу и правом, обращённом к нам, борту образовались две дыры. Фальшборт разбит, а по палубе будто смерч прошёл. Наше громкое «Ура!» достигло, наверное, и ушей пиратов. Те попытались повернуть свой корабль от берега, встретившего их, таких могучих и отважных, столь коварно. Рулевой резко переложил руля, и тут рухнула стеньга фок-мачты. Видимо, одно из ядер порвало ванты, крепившие её к корпусу, а парус фок-марсель, наполненный ветром, довершил начатое пушкой. Везёт кому-то из моих канониров, или он так фок-мачты не любит? Второй корабль, нами обстрелянный, её теряет! Стеньга с распущенными парусами полетела за борт, превратившись в плавучий якорь. Мы опять заорали «Ура!».

С пиратского судна загремели пушечные выстрелы, но калибр их орудий был ещё меньше, чем наших. Ядра падали в воду, изрядно не долетая до мыса. Я подал команду, и новый залп сотряс воздух. Одно ядро упало левее стреноженного корабля, ещё два – правее. А шесть штук обрушились на головы пиратов, пытавшихся обрубить канаты и освободиться от сбитой стеньги. Я опять приник к окуляру. Было хорошо видно, что творилось на корабле: трупы, вывороченные доски палубы, перевёрнутые пушки, разбитый полубак. И никакого движения, будто все там уже и сразу умерли. Оставшийся на грот-мачте парус взял ветер, и подбитый корабль, тормозимый упавшей мачтой, бочком стал медленно приближаться к берегу. Движения команды на нём я так и не заметил. Попрятались пираты, видимо, затаились, чтобы неожиданным броском достичь берега и попытать счастья в десанте.

– Пушки заряжены, к стрельбе готовы! – доложил Егор.

– Наводчикам сменить угол прицеливания. Установить по второму пункту таблицы! Номерам семь, восемь и девять заряд – картечь! Ахмет!

– Здесь я, воевода!

– Видишь, куда вражину может отнести?

– Да, вижу, аккурат между галеоном и бухтой, где баркас прячем, но всё же ближе к галеону.

– Возьмёшь своих разведчиков, сержантов Потапа, Родиона и Павла. И Такомае, вон он у тына сидит, с его воинами. Нагрузишь на всех шесть берсо и по десять выстрелов на каждый ствол. Пищали не забудьте с пистолетами. И рысью, за дюнами к тому месту. Близко корабль не поднесёт, значит, будут высаживаться с баркаса. Когда зашевелятся, пальну из пушки. Специально с недолётом, чтобы пираты себя неуязвимыми для нас посчитали. Смелее полезут. А ты выжди и из берсо по ним! И держись! Я ещё бойцов пришлю, если врагов на тебя много навалится. Сержантов и два десятка индейцев пошлёшь на галеон. Пусть туда проникнут, пушки зарядят и будут готовы в севшего на мель пирата стрелять, если тот вдруг палить начнёт, свой десант поддерживая. Но залпа двух канонов и четырёх кулеврин почти в упор пиратам хватит, я думаю. И Пантелеймон с мыса поможет, хоть это и будет не просто – на пределе дальности стрелять ему придётся. А я на баркасе со стороны океана к ним в тыл зайду и на абордаж полезу. Думаю, ты всё понял. Выполняй, Ахмет, а я за тебя перед князем походатайствую. О чём – сам знаешь. Иди!

Татарин, обнажив в улыбке крупные зубы, сказал «Якши, бачка воевода!» и умчался. А я вновь стал смотреть в подзорную трубу. Подраненный корабль едва тащился к берегу, его палуба всё так же была пуста, а вот баркаса за кормой не наблюдалось. Что, уже к борту подтянули, или его вообще небыло? Ладно, будем ждать, что вражина предпримет.

Вражина дрейфовал до отмели почти до сумерек. И всё это время на палубу никто не совался. Потом начался отлив, и корабль, накренившись на левый борт, замер на мелководье, метрах в двухстах от берега. С наступлением темноты по палубе забегали тусклые огоньки масляных фонарей, а в тишине ночи раздались удары топора. Пираты освобождались от сбитой мачты вместо десантирования на берег под покровом ночи. Странное поведение! Они что, собираются вот так всё бросить, сняться с мели, завозя баркасом якорь на глубину и подтягиваясь с помощью кабестана, и удрать, оставив нам на память обломок своей мачты? Сил на десантную операцию нет? К чему тогда надо было огород городить, паля по нашему судёнышку? Ну уж хренушки! Удрать не дам и за наглость накажу. Да и кораблик этот интересный нам в хозяйстве пригодится, коли сам приплыл.

Переговорил с Пантелеймоном, на ходу поменяв кое-что из своего плана атаки. Из стрельцов выбрал тех, кто умеет плавать и не побоится войти в ночной океан. Хотя плыть-то придётся всего сотню метров. Таких нашлось полтора десятка. Собрал я свой отряд водоплавающих, вооружил ножами и кинжалами и повёл потихоньку по берегу. Дошли до нужного места, залегли на ещё не успевший остыть песок. Враги нас не слышали, а мы их очень даже хорошо: натужно кряхтя и пыхтя, несостоявшиеся морские разбойники пытались провернуть барабан кабестана. Но их корабль плотно лёг на грунт и по малой воде сползать с него не желал. Помучившись так ещё некоторое время и переругавшись, правда, в полголоса, враги затихли. Видимо, спать пошли. Я, включив ночное зрение и дальновидение, внимательно осмотрел доступную для обозрения часть палубы и надстроек. На квартердеке обнаружил две фигуры, ещё двоих на полубаке, возле разбитого бушприта. Бдят, засранцы! Опасаются. Не ожидали, видимо, отпора.

Я сполз с песчаного холмика. Ночной абордаж отменяется: число врагов неизвестно, да и на стороже они. Перевернулся на спину и начал размышлять, что пираты делать будут. Война – это не кто кого перестреляет, а кто кого передумает. Я должен предугадать действия их предводителя и выработать свои контрмеры. Сейчас у них два пути: дождаться утра и, стащив корабль с мелководья, попытаться удрать, игнорируя повреждения. Тем более дырки от ядер выше ватерлинии. Преследовать их мы не сможем, не на чем. Обстрел тоже мало что даст, быстро из-под него выйдут. Теперь они знают, где наши пушки стоят.

Второй путь – десант, захват нашего небольшого форта и грабёж. Что их может на это подвигнуть? Численный перевес в живой силе и жажда богатых трофеев. Галеон, судя по его растерзанному внешнему виду, лежит на берегу уже не один год. Значит, и мы тут сидим уже долго. И нас, потерпевших кораблекрушение, ещё никто не обнаружил. Количество стрелявших пушек они тоже посчитали и, возможно, решат, что нас осталось мало, мы ослаблены долгим здесь пребыванием, голодом и болезнями. На одной рыбе и дичи европейцу здоровье сохранить трудно. Возможно, решат, что и пороха у нас совсем мало. А галеон был большой и вёз полные трюмы ценного груза. И весь этот груз находится сейчас в небольшом укреплении под защитой слабого гарнизона. Заманчивая добыча!

Единственное, что не вписывалось в мои рассуждения, так это наличие у нас исправного морского баркаса, на котором можно добраться до обжитых мест. Может, решат, что мы здесь до сих пор потому, что не желаем груз оставлять без присмотра? Тогда его ценность в их глазах возрастает многократно. Что можно охранять, подвергая себя лишениям на диком берегу, имея возможность его покинуть? Золото!

Если пираты придут к тому же умозаключению, что и я, то пойдут по второму пути – десант! И мне надо принять меры. Корабль этот хочу! Он мой, и я его угнать у меня не дам! А каким образом я это могу сделать? Думай, башка, картуз куплю!

И башка придумала: нельзя позволить пиратам снять корабль с мели. Но сначала попыталась связаться с Вито. Что к моему удивлению и искренней радости удалось. Всё-таки больше двух километров между нами!

– Я слышу тебя, отец! – ясно и чётко прозвучало у меня в мозгу. – Говори, я слушаю!

А я ничего сказать и не мог. Только водопад эмоций – удивление, растерянность, радость, недоумение… Даже лоб вспотел от такой новости. Вито назвал меня ОТЦОМ! Бедный сирота-найдёныш поверил, что обрёл родного человека!

– Отец, что с тобой? Я не могу понять твои мысли! С тобой всё в порядке?

– Всё в порядке, сынок, – приглушив эмоции, ответил я. – Передай дядьке Пантелеймону, что он должен сделать…

Рано утром, когда на востоке только-только начала светлеть полоска неба, пираты зашевелились. По палубе началось движение, застучали молотки и топоры, завизжала пила. Не дождавшись ночного абордажа, они уверились в нашей слабости и воспрянули духом. Нам были слышны их громкие бодрые голоса, даже смех раздался. Правда, его тут же пресёк командирский рёв. Отдать должное: пираты работали дружно и умело, быстро навели порядок на избитой нашими ядрами палубе, выбросив обломки за борт. Несколько матросов залезли на мачты, разбираясь с порванным такелажем. Тут со стороны нашего редута раздался пушечный выстрел. Ядро шлёпнулось в воду, не долетев метров сорока. Пираты замерли, спрятавшись, кто за что успел, но увидев недолёт, повылазили. Раздались оскорбительные выкрики с соответствующими жестами, но рёв капитана опять придал нужное направление пиратской энергии.

– Вито, с какой отметки по таблице был произведён выстрел?

– С четвёртой, отец.

– Отлично! Установка по пятому пункту, заряд один с четвертью, ядра. Ждать команды. Баркас готов?

– Готов!

– После моей команды пусть немедленно уходит в океан. Со стороны восходящего солнца пираты его не заметят. Всё понятно?

– Так точно!

И этот туда же! Но как хорошо иметь дальнюю связь! Просто чудесно! Это какие ж перспективы открываются! Ну, ладно, хватит восторгов. У нас тут война, в некотором роде. Четвёртый пункт в таблице углов возвышения это последний, уже предельный для нашей артиллерии. Потому я навеску пороха и увеличил, но это не опасно. Пушки я испытывал и полуторной навеской, выдержали.

Пираты споро приводили мой корабль в порядок. Только они ещё не знали, что он мой. Было их на палубе и мачтах около пятидесяти. Умелые матросы и мне бы пригодились. Но об этом подумаю потом, когда всё закончится. Жаль только, что сейчас их суета – мартышкин труд. Мои сержанты в корме галеона уже подготовили к картечному выстрелу засадную артиллерию. Тоже ждут мою команду. Стрельба по неподвижной мишени из заранее нацеленной пушки – весьма приятное занятие. И очень результативное!

– Баркас – пошёл! – отдал я мысленную команду Вито. И увидел, как из бухточки не поднимая паруса, чтоб не раскрыть манёвра, на вёслах рвануло наше судёнышко. И через некоторое время потерялось в лучах встающего солнца. Теперь надо подождать хотя бы с полчаса, пока баркас преодолеет расстояние до пиратского судна, и Пантелеймон подаст сигнал. Ждём!

А денёк обещал быть хорошим! Не жарким, здешнее лето уже заканчивалось. И не холодным. Лето всё же ещё! Лёгкий бриз обдувал моё потное от нервного напряжения лицо, солнышко выкатывалось из-за горизонта, стучали молотки пиратов. Идиллия. Которую разрушил пушечный выстрел со стороны океана. Пантелеймон подавал сигнал!

– Редут, огонь! – подал я мысленную команду. Почти тут же раздался залп с мыса, и я услышал шелест подлетавших ядер. В цель попали четыре, два упали с небольшим недолётом, почти под борт пиратского судна, а три с перелётом. Я передал Вито корректировку, но приказал не стрелять.

Пираты метались по кораблю, не зная, что делать. Столь меткий огонь с мыса поверг их в шоковое состояние. Матросы, находившиеся на мачтах, попадали в воду, живые поплыли к берегу, мёртвые остались качаться на небольшой приливной волне. Вновь раздался рёв капитана – уцелел, везунчик! – и оставшиеся в живых пираты горохом посыпались в пришвартованный к правому борту баркас. Тот, осев по планширь, ходко пошёл к берегу. На что они надеялись, я не понял. Поступок отчаяния или отчаянной дерзости? Решили дать бой на берегу? Или удрать от боя? Время покажет!

Дал сигнал бойцам приготовиться. Застучали кремни, высекая огонь. Потянуло дымком горящих фитилей. Пиратский баркас быстро приблизился к берегу. Что там двести метров для сильных гребцов, подстёгнутых страхом смерти! На приличной скорости баркас врезался в берег, я гаркнул «Огонь!» и слитный залп моих шести берсо, подкреплённый пищалями, больно ударил по ушам. Нам – по ушам, а пиратам – по остальным частям их немытых тел. Океанский бриз быстро развеял пороховой дым, и я решил, что к баркасу не пойду. Не хочу смотреть на свежеприготовленный фарш из мяса, костей, обрывков одежды и оружия. Вот такой я эстет. Люблю смотреть на красивое, а не на отвратное. Хоть сам его и сотворил.

На берег высыпали стрельцы и индейцы. Я только и успел крикнуть, чтобы всех живых в плен брали. Поспрошать их надо, что за беспредел они тут учинить задумали. Со стороны корабля послышался зычный голос дядьки. Я глянул в ту сторону. На полубаке стоял Пантелеймон и махал шапкой. Абордаж увенчался успехом. Пиратское судно поменяло хозяина. От его борта отвалил наш баркас и через несколько минут уткнулся носом в берег. Стрельцы привезли пленных пиратов и стали выгружать их на песок, не слишком церемонясь. Почти все искатели удачи были ранены, но все – крепко связаны. Стрельцы выложили их в рядок. Восемнадцать штук. Туда же индейцы побросали ещё шестерых, что выплыли на берег самостоятельно. Двадцать четыре. Двадцать пятым с расстрелянного баркаса приволокли целого и невредимого мелкого мужичонку с огромной чёрной бородой. Вылитый Карл Маркс, только горбатый и ростом не вышел: мне ниже груди. И если бы не борода, то вполне сошёл бы за подростка.

– Ты кто, убогий?

На заданный мной вопрос карлик отреагировал бешеными проклятьями с богохульствами. На португальском языке. Так вот ты какой, северный олень! Ярость недомерка была так велика, что он умудрился вырваться из рук двух дюжих стрельцов и кинулся на меня, выхватив нож из рукава. Я не был настроен на поединок, потому ударом кулака свалил психа на песок, где бойцы его с превеликим трудом и скрутили. Я узнал этот голос. Странно, что капитан пиратского судна – человек с таким физическим недостатком. Странно и очень интересно! Поспрошаю, но потом. Сейчас – на корабль!

На борту трофея меня встретил широко улыбавшийся дядька.

– Рассказывай, Пантелеймон Иванович, как дело было.

– Чего рассказывать-то, Илья Георгиевич. Как ты задумал, так всё и получилось. Почти. Ты-то думал, что тати по трюмам поховаются, а они в баркас кинулись. Здесь только раненые и остались. Мы их быстро повязали. Потерь нет. Спрятавшихся, вроде, тоже нет. Но прикажу ещё раз всё перерыть. Вот так.

Я обнял дядьку, потом уже хозяйским глазом осмотрел трофей. Кораблик больше бригантины. Узкая, благодаря сильно заваленным внутрь бортам, палуба, длинный корпус. Был трёхмачтовым, пока наше ядро не словил. Сейчас – двух с половиной мачтовое. Бегло осмотрел повреждения, заглянул в набитый товарами доверху трюм. Хорошо затарились разбойнички морских дорог! Закончил шмоном капитанской каюты. Нашёл не много: бельё, одежда, шпага в простых ножнах, пара пистолетов, обязательный бочонок с каким-то алкоголем, серебра в монетах килограмма полтора, несколько женских украшений не великой стоимости, навигационные инструменты и тубус с картами. Это уже интересней!

К каждой карте привязана тяжёлая свинцовая печать. Для чего – я уже знаю. А карты действительно интересные! Восточное побережье Южной Америки, от северного побережья Бразилии до Магелланова пролива. И довольно подробная. Только, чем всегда грешат в этом времени картографы, плохо выдержан масштаб. Но это не помешает мне найти обозначенные на ней объекты. На второй была изображена Африка целиком. Включая Мадагаскар и Индию. Обе карты имели пометки в виде множества разных значков. Что они обозначают, надо будет на досуге разобраться. Или капитана поспрошать. У меня ведь ещё и карты с галеона есть, тоже не изученные! Глядишь, какие значки и совпадут.

Прихватив самое ценное – портуланы, инструменты и серебро, вышел на палубу. На ней – полный бардак, устроенный моими артиллеристами. Проломы в палубе, перевёрнутые пушки – шесть фальконетов калибра два с половиной фунта, у одного лафет разбит прямым попаданием. И везде – лужи уже застывшей, бурой крови. Мёртвые португальцы исчезли, зато появилась куча одежды, обуви, одеял, плащей и матросских сундучков. На мой вопрос, куда делись трупы, один из стрельцов сказал, что те в общей кучке лежат, со товарищи, уже на берегу. Что ж, не будем дерьмом пачкать чистую воду океана. Оно будет в земле лежать. Может, в том месте что-то хорошее вырастет.

На нижний дек спускаться не стал. Там ещё несколько пушек, их количество и калибр, как и ассортимент груза, мне Пантелеймон потом доложит. Сейчас главное кораблик на глубокую воду вывести и к мысу поближе на якорь поставить, под защиту береговой батареи. А то вдруг ещё любители халявы нарисуются! Оставив на кораблике стрельцов, обучавшихся на каракке матросским премудростям, и Фиделя с Камило наводить порядок, с парой гребцов на баркасе добрался до берега. Там меня уже ждали радостный Маркел и, с кислой миной, Ахмет. Не удалось ему отличиться в этот раз, а так хотелось! Но ничего, ещё отличится. Я ему так и сказал и отправил осмотреть берег за ручьём: вдруг кто из пиратов туда уплыл и затаился. Непорядок будет, грязь за собой убирать надо! Отправил на трофей три десятка индейцев, кабестан крутить, заодно и с большой лодкой белого человека познакомятся. Им ещё со мной до бухты Монтевидео плыть, пусть привыкают. А сам занялся допросом пиратов.

К этому времени морские налётчики были уже вполне подготовлены к откровенной беседе. Начал с самого, по виду, молодого и, переходя от одного к другому, добрался до капитана. Но матросы, они и есть матросы. В большинстве своём неграмотные, но хорошо знающие свои профессиональные обязанности исполнители команд. А команды отдаёт капитан. К его допросу я и приступил:

– Имя, откуда и куда шёл корабль, зачем напал на мой баркас?

В ответ – ожидаемый поток брани. Мигнул Такомае. Тот ткнул капитана остриём копья в филейную часть. Пират заткнулся и выпучил на индейца глаза. Такое впечатление, что он только сейчас увидел, что остатки его банды лежат в окружении голых, разрисованных татуировками индейцев, скалящих ослепительно белые зубы в зверских улыбках. Капитан громко икнул и уставился на меня. Хотел сказать что-то, но вновь громко икнул.

– Посадите его и дайте воды, – приказал я. Моментально моё приказание было исполнено. Капитан, выхлебав пол калебаса, начал рассказывать. И вот что я узнал: флейт «Санта Мария» (весьма оригинальное название) шёл из Лиссабона в Буэнос-Айрес с грузом тканей, вина, масла, железных изделий, пороха, небольшого количества оружия и ещё много чего по мелочам. Судно голландской постройки, со стапелей лишь год как спущено. Капитан, он же владелец судна Жуан Паулу Родригеш Алмейда, был в этих водах впервые. Увидев баркас, решил уточнить своё местоположение и спросить, долго ли ему ещё плыть. Для привлечения внимания экипажа баркаса, приказал выстрелить из пушки. Он и не думал нападать на баркас! Просто побеседовать, купить свежих продуктов, набрать воды – и всё! Тут кто-то начал стрелять, стеньга фок-мачты упала. Многие матросы погибли, корабль выбросило на мель. Уцелевшие матросы пытались стащить корабль на глубину, но сил не хватило. Решили с утра ещё раз попробовать, а тут опять обстрел! Пришлось спасаться на баркасе, подплыли к берегу – пушечный залп в упор! Потом его, высокородного кабальеро, хватают какие-то дикари и пытают! Это недопустимо, так обращаться с подданными испанского короля! Произвол и умаление его дворянской чести! Если бы он был не связан, то в честном поединке поставил бы меня, нахала и пирата, на место. Он будет жаловаться наместнику и всех нас сошлют на галеры.

Я был ошеломлён таким наглым враньём и наездом и стоял, удивлённый. Не слыша от меня каких либо слов, португалец совсем расхрабрился и стал орать, чтобы я его немедленно развязал и приказал своим бандитам освободить незаконно удерживаемых людей и захваченное судно. Где-то я уже нечто подобное слышал. Про аннексию и оккупацию с захватами. А-а-а! Вспомнил! Двадцать первый век, выступления пиндосов и их подлежащих с обвинениями в адрес России по любому поводу. Какие знакомые фразы и интонации, даже слова те же, хоть и на другом языке произнесённые! И в другое время! Глубоко вздохнув, я встал, посмотрел на продолжавшего разоряться горбатого карлика, поднял длинную острую щепку, отколотую ядром от палубы и вынесенную волной на берег. Сказал, посмотрев на лживого мерзавца:

– Ты врёшь! – и с силой воткнул белому и пушистому негоцианту в его поганый рот своё импровизированное оружие. Пачкать косарь или саблю не хотелось.

Индейцы разразились криками восторга, а пираты – ужаса. Дошло, наконец, что их ожидает, если будут молчать. И враньё с добавлением правды полилось, как вода с водопада. Мне даже пришлось крест вытащить из-за пазухи – он стал чуть ли не ледяным! Перебивая друг друга, дополняя и уточняя, стараясь показать, что они все вместе и каждый по отдельности очень хорошие ребята. Только эта сволочь, что сейчас на песке корчится, сбила их с пути истинного, заставив быть пиратами. И т. д., и т. п. в том же духе. Скучно, противно, безинформационно.

Рявкнув, чтоб прекратили галдёж, я приказал им встать.

– В общем, так, граждане бандиты! Правды вы мне говорить не желаете, потому я вас всех отдаю моим индейцам. Они проголодались, да и детишки ихние тоже мясца погрызть свеженького хотят.

Что тут началось! Ни пером описать, ни словом передать. Из кучи рухнувших на колени воющих пиратов вывалился один и, оря «Я всё скажу!» кинулся мне под ноги. Трясясь и глотая от торопливости слова, скороговоркой выложил:

– Капитан действительно был владельцем флейта и негоциантом, но и пиратством не брезговал. Когда это могло пройти безнаказанно. Свидетелей не оставлял, захваченные суда, после разграбления, жёг или взрывал. Я об этом у матросов, с ним долго плававших, узнал, когда уже поздно было с корабля сбегать. Этот рейс начался в порту Лиссабон, где я, Фернандо Гарсия, и нанялся плотником на флейт. До того ходил на Эспаньолу и в Мексику, натерпелся страха от пиратских налётов, едва жив остался. Решил наняться на рейс в Южную Америку. Тут, люди говорили, пиратов ещё нет. А вышло, что на пиратском судне оказался. Правда, в этот раз суда не захватывали, не было добычи по зубам. Тогда капитан приказал разграбить два поселения на берегу Бразилии. Там выращивали сахарный тростник и кофе. Поселения небольшие. Людей разогнали, частично перебив. Толком никто не сопротивлялся. Дома сожгли, предварительно ограбив. Пиратам в этом активно помогали негры, что на тамошних плантациях работали. В благодарность за это капитан их хотел тоже прибрать для продажи, но места свободного на корабле уже не осталось. Урожай забрали полностью, забив под крышки люков оба трюма. Даже жилые помещения загрузили. Капитан матросов на нижний дек повыгонял, но и там мешки с кофе между пушек навалены. Негров капитан всё же отблагодарил – картечным залпом. Я, как корабельный плотник, в налётах не участвовал, на мне крови нет. Про остальных не скажу, не знаю. Но, по словам матросов, капитан заставлял их всех пройти через это, особенно тех, кто первый раз к нему нанялся. Тут их слова – правда. Вязал кровью, чтоб после рейса не разбегались, замазанные. И не болтали. Я всё сказал, господин. Теперь решай мою судьбу. Только не отдавай живым дикарям на съедение! Как о милости прошу: подари смерть лёгкую.

Плотник Фернандо говорил правду. Крест на моей груди не уличил его во лжи. Я приказал индейцам развязать плотника и отвести в сторону от остальных пленных.

– Кто ещё желает покаяться в совершённых грехах? Только правда может облегчить вашу участь.

Протиснувшись сквозь толпу, вперёд вышел рослый одноглазый пират.

– Развяжи меня, я хочу умереть свободным от пут и стоя, – сказал он.

Просьбу выполнили.

– Моё имя тебе ничего не скажет, кабальеро. Я – боцман этого корабля и всех предшествующих, которыми владел капитан Жуан Алмейда. Мы вместе уже двадцать лет. И на мне очень много крови. Я убивал мужчин в бою, но не женщин и детей. Это капитан любил делать, а я ему не мешал. Я так же не вешал провинившихся матросов, не выполнивших приказ капитана. Это делал квартмейстер, его труп на флейте остался. Мои слова могут многие подтвердить. Я не сожалею о своей жизни, и просить лёгкой смерти не буду. Заслужил и приму любую кару. Я прожил свою жизнь так, а не иначе. И ответ дам Богу на Страшном Суде!

Одноглазый медленно перекрестился. А потом резко наклонился ко всё ещё не сдохшему карлику, выдернул у него изо рта щепку и вонзил её себе в грудь.

– Нет!

Одновременно с криком моя рука метнулась к стоявшему в нескольких шагах Одноглазому и тут же отдёрнулась. Зелёный луч сорвался с камня на кресте, сконцентрировался у груди боцмана в облачко, и оно медленно впиталось в рану, оставленную острой щепкой. А орудие самоубийства оказалось у меня в руке!

Тишина была оглушительной. Казалось, что даже океан затих и перестал гнать на берег свои волны. Я удивлённо смотрел на окровавленный кусок деревяшки в своей руке, а в голове – шорохи чужих мыслей: «Великий Шаман показал свою силу и милосердие!»

Я оторвался от созерцания щепки, перевёл взгляд на окаменевшего боцмана с выпученным единственным глазом и только тут обратил внимание, что все вокруг лежат ниц, упав на песок.

– Встаньте!

Команда моя была выполнена мгновенно и молча. Только чужие мысли и эмоции продолжали плескаться у меня в мозгу. Я быстро отгородился от них, выставив блок, и только после этого обрёл естественный слух. Оказывается, и ветер шелестел песком, и волны плескались о берег, и где-то орали попугаи. А неудавшийся самоубийца стоял передо мной на коленях, склонив голову.

– Ты, кабальеро, наверное, сам дьявол, пришедший за моей душой. Потому ты и не дал мне умереть так, как я пожелал. Вот и расплата за все мои грехи. Что ж, я готов ответить за всё. Я в твоей власти.

– Нет, Одноглазый, ты не прав. Не я тебя спас, а Бог наш Всемогущий моими руками. По Его велению я действовал. Значит, не время тебе ещё пред Ним предстать. Я так понимаю, что Он, отведя смерть моей рукой, тем самым показал тебе, что грехи свои ты здесь, на этом свете искупать и отмаливать должен. Теперь думай, как! Эй, кто ни будь! В кандалы злодея!

С остальными разобрался гораздо быстрее, просто сканируя их мозг. Ещё четверых, не успевших замазаться душегубством, освободил от пут и вместе с плотником отправил на флейт, работать. Остальные пока посидят в кандалах, благо их на трофейном корабле нашли штук восемьдесят. Бородатый карла и работорговлей активно промышлял. А карлу, так и не сдохшего за время моей разборки с его экипажем, я приказал посадить на кол. Жестоко? Ни сколько. По делам и кара.

Я стоял на стенке редута и обозревал окрестности в подзорную трубу. Смотрел на океан, но кроме волн и кружащих над ними птиц ничего не видел. Горизонт был пуст. Перевёл взгляд на флейт. Его уже стащили с мели и баркасом буксировали к мысу. Постоит на якоре на рейде. В бухту Тихую, пока я её не обследую, помятуя предупреждение разумного дельфина о скрытой там подводной скале, загонять корабль нельзя. Перевёл взгляд на прибрежную полосу. Индейцы, закончив хоронить пиратов, уже подходили к мысу. Метрах в трёхстах позади них, почти бегом, двигались разведчики Ахмета, неся на руках четверых. Быстро пересчитал стрельцов. Все в наличии. Значит, несут кого-то чужого, но не враждебного. Пиратов гнали бы пешком. Тревожное предчувствие чего-то весьма необычного, даже нереального защемило сердце.

Включил дальнозоркость, и от удивления едва не свалился с каменной стенки. Во избежание – спрыгнул сам. Не надевая кафтана, в шёлковой рубахе, но с саблей на поясе, в сопровождении своей тени – Маркела, быстрым шагом пошёл навстречу разведчикам. Попутно дал указание дежурному десятнику найти наших докторов и приготовить место для раненых. Не успел дойти до тына, как на территорию лагеря ввалились разведчики. Моё сердце, громко бухнув в груди, замерло. Я окаменел, глядя на уложенных передо мной на землю молодых парней. Форма песочного цвета залита успевшей превратиться в корку кровью. Лица безбородые. Обуви на ногах нет. У одного явно перерезано горло. Но главное, что я увидел под изорванной пулями формой – тельняшки в голубую полоску. Десантники ВДВ России!!!

Отметя все эмоции, прихлопнув сумбур в голове вместе с миллионом возникших вопросов, я склонился к десантникам, проверяя пульс. На удивление, все были ещё живы и дышали. Даже тот, что с раной во всё горло, через которую с каждым выдохом вырывались кровавые пузыри.

– Положить на столы под навес кухонный, раздеть, обтереть тёплой водой! Да где черти носят этих лекарей!

– Мы здесь, воевода! В деревне были, проверяли здоровье людишек, тобой привезённых. – Поклонился появившийся рядом Семён. За его спиной замерли Жан-Поль с Петрухой.

– Работайте!

Лекари умчались вслед за унесёнными десантниками, а я сел на откуда-то появившуюся табуретку. Вот это да!!! Вынул из-за ворота крест и посмотрел на него. Зелёное свечение в камне пульсировало, как бы подмигивая. Так вот о каком подарочке Он мне говорил! Уму непостижимо. Неисповедимы пути Господни!

– Дежурный! – Мой голос перекрыл все лагерные шумы. – Икону из моей палатки вынести на плац и весь личный состав на молебен об исцелении воинов, за Родину кровь проливших не щадя живота своего! – Я встал на колени, воздел очи к небу, широко перекрестился.

– Спасибо, Господи! – мысленно поблагодарил Отца Небесного.

– Да пожалуйста! – Услышал в ответ и едва не упал от неожиданности. – Я обещанное исполняю.

– Но как Ты это сделал?

– Тебе не всё равно? Сделал! Тебе помощники нужны. Прогрессоры, по-научному. Работу я на тебя взвалил огромную, так что цени заботу Мою! Ладно, некогда Мне.

Голос исчез, а я, ошеломлённый, побежал к раненым. Камень в моём кресте сиял ярким светом. И как только я приблизился к уже раздетым, лежащим на столах голова к голове, десантникам, с камня сорвались множество тонких лучиков, вонзившихся в их открытые раны. Возле каждой раны образовалось облачко, медленно впитавшееся в разорванную плоть. Стоявшие рядом с ранеными лекарь, хирург и его помощник вытаращили глаза, а десантники громко застонали.

– Работайте, что вытаращились! – рявкнул я на удивлённых медикусов.

А над лагерем, океаном и землёй Уругвая разносилась русская православная Молитва!

Content

Иван Басловяк
Морпех. Зеленая молния

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10